Посвящается
памяти выдающегося исследователя
русских причитаний,
замечательного филолога
и нашего дорогого учителя профессора
МАРКА КОНСТАНТИНОВИЧА
АЗАД0ВСК0Ю

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК.
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ

ПРИЧИТАНЬЯ
СЪВЁРНАГО КРАЯ
СОБРАННЫЯ
ЧАСТЬ I.
ПЛАЧА ПОХОРОННЫЕ, НАДГРОБНЫЕ И НАДМОГИЛЬНЫЕ,
ИЗДАНЫ
ПРИ СОДѢЙОТВІИ ОБЩЕСТВА ЛЮБИТЕЛЕЙ РОССІЙСЬ\ОЙ СЛОВЕСНОСТИ,
МОСКВА.
Тип. „Современ. Изв."с Знаменка, Ваганьк. пер. д. Игнатьевой.
189».

ПРИЧИТАНЬЯ
СЕВЕРНОГО
КРАЯ
СОБРАННЫЕ
Е.В. БАРСОВЫМ
ТОМ 1
ПОХОРОННЫЕ ПРИЧИТАНЬЯ
Издание подготовили
Б. Е. ЧИСТОВА, К. В. ЧИСТОВ
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
„НАУКА"
1997

ББК 82.3 (2 Poc-Pyc)
П 77
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ
«ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ»
Д. С. Лихачев (почетный председатель),
В. Е. Багно, Н. И. Балашов (заместитель председателя),
ß. Э. Ваиуро, М. Л. Гаспароѳ, А. Л. Гришу нин, Н. Я. Дьяконова,
Б. Ф. Егоров (председатель), А. В. Лавров, А. Д. Михайлов,
И. Г. Птушкина (ученый секретарь),
И. М. Стеблин-Каменский, С. О. Шмидт
Ответственный редактор
А. М. АСТАХОВА
Исследования проведены
при поддержке Российского гуманитарного научного фонда
(грант № 97-01-002 12)
ТП-96-ІІ-№ 194
ISBN 5-02-028360-6 (Т. 1)
ISBN 5-02-028303-7
© К. В. Чистов, статья, 1997
© Б. Е. Чистова, К. В. Чистов, составление,
комментарии, 1997
© Российская Академия наук и издательство
«Наука», серия «Литературные памятники»
(разработка, оформление), 1948 (год
основания), 1997

ВВЕДЕНИЕ Е. В. БАРСОВА К ПЕРВОМУ ТОМУ
«ПРИЧИТАНИЙ СЕВЕРНОГО КРАЯ»
Похоронные причитания суть непосредственные излияния тех дум и
ощущений, какие вызываются в человеке потерею родных и близких сердцу.
Уже одно то, что они суть отголоски сердечных движений, что они в
одно и то же время и творятся, и поются, что они сколько связаны с
состояниями духа, столько же опираются на внешней действительности,
ручается за их ценность для внутренней истории народов, для их верований
и быта, для их языка и искусства. Если в былинах, песнях, побывальщинах
и даже сказках вызнается душа народа, то в надгробных и надмогильных
плачах еще скорее может сказаться та правда, которой нет в деловых
актах, договорах и хрониках. Едва ли кто останется равнодушным к тому,
что сам народ в минуты горести поведает самому себе и для себя, что
рассказывает он о своем житье-бытье родному мертвецу, колоде белодубовой
и матушке сырой земле.
Развитие и характер погребальной причети, без сомнения, обусловливается
степенями развития религиозного сознания. Начало ее относится к тому
времени, когда человек вступил в формы семейной жизни и почувствовал
в себе нарождение нравственных привязанностей. Но в первых похоронных
плачах могло выражаться не столько сетования о потере родных и близких,
сколько священного уважения к ним. Простое и безотчетное чувство жизни
не допускало разрушения смерти и окружало мертвых благоговейным
почитанием как высших, невидимых существ, как стражей и покровителей
живой семьи и родного дома.
С расширением общественных отношений, с развитием обожания сил
и явлений природы и погребальная причеть принимает более широкое
развитие и естественную изобразительность. Последний долг умершему
отдает уже не семья только, но и род-племя любимое, и суседи спорядовые,
и народ да люди добрые. Мифы являются невольными формами мысли

6
Причитанья Северного края.
и налагают печать свою на поэтическое слово, вызываемое потерею родных
и близких.
Но по мере того как народ отрешается от младенческого отношения к
природе и приобретает новые понятия о смерти и посмертном существовании,
образы, отражавшие в себе живое мифическое созерцание, постепенно
помрачаются и забываются, а вместе с тем и причеть теряет свой изначальный
эпический характер, переполняется лирическими элементами, смешивается с
бытовыми явлениями позднейшего свойства и перестает быть общим
достоянием всего народа.
Но не вдруг может исчезнуть то, что в самом зарождении получило
священный характер и что в течение веков питалось религиозным
содержанием. Из среды народа выступают личности, которые долго еще являются
носителями древней погребальной причети, известные под именем плакальщиц
или воплениц; в данных случаях они пользуются едва ли не священным
уважением в народе; и долг в отношении умерших, и тяжелое чувство
дорогой потери, ищущее облегчения в ясносознанных думах и слововыра-
жении, долгое время поддерживают еще их существование. Благодаря своим
природным дарованиям вопленицы живо усвояют, сохраняют и преемственно
передают друг другу формы и отчасти содержание древней священной
причети. Время и история мало-помалу стирают содержание плачей, но они
долго еще не могут осилить присущей им свежести и силы живых явлений
природы и совсем уничтожить их воздействие на человеческую душу.
Вопленица по преимуществу является истолковательницей семейного горя; она
входит в положение осиротевших; она думает их думами и переживает их
сердечные движения; чем богаче ее запас готовых оборотов и древних
эпических образов, чем лучше обрисовывает она думы и чувства в
животрепещущих явлениях природы, тем умильнее и складнее ее причитанье, тем
большим пользуется она влиянием и уважением среди народа. Отдать
последний долг умершему собираются иногда целые селения, а потому мы не
вполне определим значение вопленицы, если будем представлять ее
истолковательницей чужого горя; влияние ее — шире: она объявляет во
всеуслышание нужды осиротевших и указывает окружающим на нравственный долг
поддержки, она поведает нравственные правила жизни, открыто высказывает
думы и чувства, симпатии и антипатии, вызываемые таким или другим
положеньем семейной и общественной жизни...
У всех народов древнего и нового мира были такого рода причитания.
Не говорим о еврейских «плачевницах».1 Рим и Эллада в самые цветущие
свои времена имели подобных воплениц.
1 Иеремия, IX, 17. Пример подобного плача см. в кн. 2 Царств 1, 17—22.
Список основной литературы, которой пользовался £. В. Барсов при написании вводной
статьи к первому тому, см. в «Примечаниях»« Проверка ссылок Е. В. Барсова к
настоящей статье привела к заключению, что некоторые цитаты приводились по памяти
(особенно, видимо, в той части статьи, которая писалась еще в Петрозаводске). (Примеч.
сост.).

Введение Е. В. Барсова к первому тому
7
У греков1 певцы, начинатели плача, стояли около гроба и песни плачевные
пели, а жены им вторили стоном.2 В Риме погребальные трубы и флейты
также сопровождались жалобными воплями и причетами подголосниц.3 Но
ни эллинские «стоны», ни римские вопли не сохранились для науки.
В Европе обычай голосить по умершим был также всеобщим, но и
здесь, к сожалению, он не сделался предметом надлежащего внимания
ученых. Несколько только причитаний записано у корсиканцев,4 новых
греков5 и сербов.6
У нас в России причитания, как и у всех других народов, всегда
составляли существенную часть погребального обряда: их можно слышать
и ныне по всей русской земле; но тогда как везде они приняли лирический
характер и удержались только в отрывках, в северных русских пределах
они сохранились в замечательной полноте, со многими чертами эпического
построения.
Первым источником для изучения этих плачей служат, без сомнения,
наши древние летописи. Из них мы видим, что погребальные плачи в их
1 Илиада. Песня XXIV.
2 У греков они известны были под именем Ѳртуѵсо5о)Ѵ уі)ѵаіх©ѵ.
3 У римлян они назывались «Praefica», а самый плач «Le&sum», или «пепіа». Их
осмеивал еще Луцилий; женщины, говорит он, по найму воют о покойниках, рвут на себе
волосы и оттого еще громче вопят (Satyr. XXII).
Некоторые из них так искусно умели голосить, что плач их легко было принять за действительное
излияние горести и оттого их называли еще плаксивыми притворщицами (Ѵаіто lib. VI). Император
Юстиниан заменил причеть погребальным гимном и вместо воплей повелел провожать умерших
с пением Псалмов Давыдовых.
4 Corsica von Ferdinand Gregorovius, I, 1852; Hommes et Dieu — Paul de Saint-Victor,
1868, 349; Lee voceratrices de la Corse. Stimmen der Völker in Liedern — Jobann Gotried
von Herder, 1846, 454; Italienisches Liederbuch von Paul Heyse, 1846, p.229—256.
В Корсике вопленицы представляют из себя фурий, которые производят страшное
впечатление, особенно когда плачут над убитыми. Рассказывают, что о,~:ін убийца, присутствуя
при похоронах своей жертвы в капуцинской мантии, так был тронут причитаниями, что
весь задрожал, как осиновый лист, и выронил из рук своих погребальную свечу. В
Сардинии некоторые из подобных воплениц так прославились в прошлом столетии, что
до сих пор с уважением произносятся их имена, как-то: Mariola delle Piazzole, Clorinda
Franceschi.
5 Chants populaires de la Grece Moderne, т. II, 1825. «Не было человека, — говорит
Форьель, — воспитанного в гористых странах Греции, который бы не имел случая хоть раз
в жизни слышать что-нибудь особенное и поразительное в этом роде; но никому и на мысль
не приходило, чтобы эти поэтические излияния горести могли быть занимательными от того
места и той минуты, где и когда они были произносимы. Этим, продолжает он, объясняются
напрасные мои попытки добыть несколько полных мериологов: все, что я мог собрать из
этого рода произведений, ограничивается двумя отрывками, по 4 стиха каждый; но, к
счастию, эти отрывки дают некоторое понятие об этом роде творчества, более народном из
всех родов импровизации».
6 Несколько «Нареканий и тужбалиц» напечатано у В. С. Караджича в его сборнике
«Живот и оби чаи» Montenegro Н. Срп. 154—159. Впрочем, не у одних сербов наблюдается
обычай причитать по умершим; он держится у всех славян. У черногорцев до сих пор
причитания соединяются с теми же дикими выражениями печали, как и в Корсике. Наемные
вопленицы водятся в Сербии, Герцеговине и Черногории (см. «О погребальных обычаях
языческих славян» А.Котляревского).

8
Причитанья Северного края
обрядовом значении проходят через всю русскую историю... Ими
сопровождались похороны; «умре Олег, — гласит Нестор, — и плакашася по нем
вси людие плачем великом и несоша и погребоша и на горе».1 Плачи
считались необходимою принадлежностию тризны. «Се уже иду к вам, —
говорила Ольга древлянам, — да пристроите меды многи во граде, идеже
убисте мужа моего, да поплачуся над гробом его и сотворю тризну мужу
моему».2 Плачи начинались тотчас же при умирании человека. Ослепленный
Василько с раздавленной грудью привезен был в село Воздвиженское и
«сволокоша с него сорочку кроваву сущу, и вдаша попадьи опрати и
плакатися нача попадья, аки мертву сущу оному».3
Эти исстаринные погребальные плачи не дошли до нас в их подлинном
и точном виде, но некоторые отрывки, сохранившиеся в древних письменных
памятниках, судя по сходству их с народными причитаниями, отчасти
указывают на черты и характер древней погребальной причети. В этом отношении
прежде всего обращает на себя внимание превосходный плач Ярославны,
внесенный в «Слово о полку Игореве». Плач этот, несомненно, отражает
в себе особенности исстаринной народной причети. Образ зегзицы, в коем
представляется плачущая Ярославна, обращение к ветрам, к реке, к солнцу —
это такие эпические приемы, которые встречаются и в современных народных
плачах.
Другой род памятников, в которых сохранились черты древнерусских
причитаний об умерших, представляют жития русских святых. Здесь
встречаются иногда отрывки подобных плачей; уже одно то, что эти плачи не
отвечают общему характеру житий святых, для которых смерть есть
приобретение, служит указанием, что они являются здесь единственно только
в силу народного обычая чествовать умерших причитаниями. Далее, несмотря
на то что все подобные плачи под пером писателей житий неизбежно
получили искусственную книжную форму, многие из них отразили в себе
несомненно черты народной погребальной причети. Таков, например, плач
князя Глеба о брате своем Борисе; недаром Карамзин называет этот плач
«нежным и красноречивым».
Выражая свое горе о разлуке с умершим, князь Глеб между прочим
взывает:
Где суть словеса твоя,
Яже глагола мне, брате мой любимый!
Ныне же не услышу тихого твоего наказания.4
Точно так же в плачах народных всегда высказывается сожаление, что
умерший уносит с собою «ласковый, прелестный словечушка». Ту же черту
1 Собрание русских летописей, л. 16.
2 Там же, л. 24.
3 Там же, л. 111.
4 Там же, л.59.

Введение Е. В. Барсова к первому тому
9
народной причети удерживает и плач, помещенный в житии Александра
Невского:!
Увы нам, дражайший господине наю!
Уже к тому не имамы видети
Лица твоего, ни сладких словес слышати!
Но особенно по сходству дум и образов с народными причитаниями
выдается плач по Димитрии Донском супруги его Евдокии. Обращаясь к
покойному мужу, она называет его «солнцем пресветлым», «месяцем
прекрасным», «звездой восточной, грядущей к западу»; «светом, скрывающимся
от очей» ее. «Что ради и на дети своя не взозриши, — взывает она, —
ни ответна слова не даси им? Звери земные на ложи свои идут и птицы
небесныя к гнездам летят, ты же, государю, от дому своего не красно
отходиши. Кому уподоблюся аз уединенная? Остало бо великаго Царя.
Старыя девы, утешьте меня! Младыя же вдовы, восплачите со мною. Вдовья
бо беда горчае всех людей».2
Не менее интересно в этом отношении и погребение великого князя
Владимира Васильковича, умершего в городе Любомли (1288). «Княгиня
его, — гласит летопись, — безпрестани плакашеся, предстоящи у гроба, слезы
от себе изливающи, аки воду... Наипаче же плакахуся по нем лепшия мужи
Володимирстии, рекуче:
Ныне, Господине, уже не можем тебе зрети:
Уже солнце наше эайде ны
И во обиде всем остахом.3
Не много требуется знакомства с народною причетью, чтобы видеть
совершенное сходство с нею этих княжных погребальных плачей.
Нет сомнения, что все эти искусственные образцы, отражая в себе
только некоторые черты народности, далеко не отвечают полному содержанию
и характеру исстаринных народных плачей. Чем дальше ко временам
древности, тем больше отражали они поэтических элементов и тем полнее и
прямее выражалось в них языческое миросозерцание. Вот почему, без
сомнения, древнерусская церковь вооружалась против подобных народных
плачей. Прежде всего мы видим, что против них восставали церковные
проповедники. В старинных сборниках (XV, XVI, XVII вв.) мы нередко
встречаем поучения «о еже не много плакати по умерших». Объясняя
надгробные и надмогильные вопли отсутствием веры в бессмертие души,
проповедники старались остановить их возбуждением упования в воскресенье
мертвых. «Мног в вас мятежь и плачь о оумерших, — взывал один из них
к своим слушателям, — и многажды вас молих о сем и еще глаголю
1 Ундолъского, № 275, л. 72.
2 В житии Евдокии. Рукопись XVII в., мне принадлежащая.
1 Ипатьевская летопись. Изд. Археологической комиссии, стр. 220.

10
Причитанья Северного края
спохвалением приимати чад ваших и сердоболь оумертвие (...). Не раздираем
риз своих, но паче душу смирим, не бьемся в перси, да не оуподобимся
Едином и не терзаем влас главы нашея, не многи дни плачем, да неверовати
начнем воскресению и языком не изречем хулы, да ни мертвым не сотворим
пакости, ни себе».1 Другой проповедник, говоря о том же, представил в
наглядной картине и тот самый вред, какой наносится умершим
продолжительными по них плачами. Одна женщина, говорил он, лишившись сына,
так долго оплакивала его, что «едва ума не изступи» — и вот, наконец,
после сильных рыданий она видит: идут два юноши, давно умершие и ей
знакомые, довольные собой и веселые, а сзади тащится покойный сын ее
«прискорбен и уныл». «Что, любезный сыне, прискорбен еси и един гряде-
ши», — воскликнула она, обращаясь к нему. Сын указал ей на свою тяжелую
одежду, которая вся была мокра и не позволяла идти. «Мати моя! — сказал
он при этом, — се тягость моя — слезы твои, их же без меры и не в
требу изливавши...».2
Но не в лице только частных проповедников церковь восставала против
обычных плачей и причитаний. Стоглавый собор (1551 г.) также не
упустил из виду, что «в Троицкую субботу по селам и по погостам
сходятся мужи и жены на жалниках и плачутся по гробом с великим
кричанием и, егда начнут играти скоморохи и гудцы и прегудницы, они
же, от плача преставше, начнут скакати и плясати и в долони бити и
пети песни сатанинские...». Обращая на это внимание, Собор предписал
всем священникам по всем градам и селам, чтобы они своими наставлениями
и поучениями отклоняли своих духовных детей от этих языческих обычаев
(гл. 4, вопр. 23).
Гораздо решительнее поступил в этом случае великий преобразователь
России Петр I. В 1715 году, по случаю кончины царицы Марии Матфеевны,
супруги царя Федора Алексеевича, он, «желая истребить непристойный и
суеверный обычай выть, приговаривать и рваться над умершими,
наистрожайше приказал, чтобы никто как над сею царицею, так и над всеми
прочими не издавал такого непристойного вопля».5 Указ этот произвел свое
действие на так называемый высший слой русского общества, устроявший
свой быт по образцам Запада, но он не имел ни малейшего влияния, как
и большая часть петровских указов, на массу русского народа — и даже
собственный гроб Петра оплакан был русскою народною причетью.4
Что касается записывания похоронных причитаний как самостоятельной
области народных произведений, то едва ли не впервые отрывки из них
встречаются у Менеция (1551) и относятся собственно к западнорусскому
населению.5 Далее образец подобных причитаний приводится в «Роксолании»,
1 Сборник XVI в., мне принадлежащий.
2 Сборник XVII в. 4-й, мне принадлежащий.
3 См. у Голикова, ч. V, стр. 105.
4 Песни Киреевского VI, стр. 276, 294.
5 См. в книге А.Котляревского «О погребальных обычаях языческих славян», стр.
146—150.

Введение Е. В. Барсова к первому тому
и
поэме Клоновича (умер в 1604 г.), относящейся собственно к Червонной
Руси,1 здесь сохранился уже не простой отрывок, а целая заплачка; но как
у того, так и у другого передается только содержание плачей, но отнюдь
не имеется в виду их поэтическая сторона.
Собирать и смотреть на них с научной точки зрения стали только в
позднейшее время. Первый обратил на них серьезное внимание и напечатал
образцы их В. А. Дашков.2 За ним издавали П. Н. Рыбников,3 П. А.
Бессонов,4 А. Метлинский,5 Н. С. Тихонравов,6 И. И. Срезневский,7 А.
Терещенко, 8 П. В. Шейн.9 В своих исследованиях касались погребальных плачей
Ф. И. Буслаев,ю О. Ф. Миллер,11 А. А. Котляревскийп и М. П. Погодин. ü
Но все эти ученые, преследуя свои определенные задачи, совершенно
случайно и, так сказать, мимоходом останавливали свое внимание на
похоронной причети; изданные до сих пор причитания справедливо называются
заплачками: они отрывочны и не дают надлежащего понятия о целом
построении этого рода народных произведений. Смеем думать, что в нашем
собрании погребальная причеть впервые является в такой полноте и
разнообразии, что дает возможность понять ее внутреннее значение для народной
истории и литературы.
При должном внимании к этим народным плачам нельзя не заметить, что
в них отражаются следы верований разных доисторических эпох относительно
духовного бытия, смерти и посмертного существования: в народном сознании
сталкивались и пересекались разные миросозерцания, образовались целые
религиозные наслоения, которые, в свою очередь, не совсем вытеснены
учением христианским, и вот, в собранных нами плачах еще виднеются обломки
этих доисторических созерцаний, которые, однако ж, относятся к простой
народной вере как непосредственные ее стихии.
Страх смерти, как известно, опутал жизнь русского человека
всевозможными суеверными предзнаменованиями; но в самых плачах таким зловещим,
предсмертным вестником является хищная птица: она прилетает и садится
на дом, как бы предчувствуя свою добычу; укает эта птица по-звериному,
1 См. там же, стр. 151 и 152.
2 Описание Олонецкой губернии в историческом, статистическом и этнографическом
отношениях, 1842 г.
3 Песни, собранные Рыбниковым, ч. III, стр. 410—424.
4 Песни Киреевского, изданные под редакцией Бессонова. Вып. VI, стр. 205—212;
Вып. VIII, стр. 276—294 и 335—338.
5 Народные южно-русские песни. 1854, стр. 292—293.
6 Летописи русской литературы, II, стр. 109.
7 Известия Академии наук за 1852 г. Приб., стр. 111.
1 Быт русского народа, ч. III, стр. 90, 91.
9 Русские народные песни, стр. 561—568. Надмогильные плачи невесты. См. в «Мос-
квнт». XIII, 38; Пермском сборнике и др. под.
ю Исторические очерки литературы и искусства, т. 1, стр. 51.
11 Опыт исторического обозрения русской словесности, стр. 92—94.
12 О погребальных обрядах языческих славян, стр. 212—215.
° Древняя русская история до нашествия монголов, т.II, стр. 58.

12
Причитанья Северного края
свищет эта птица по-змеиному. Верование в вещую силу птиц идет с
глубокой древности: такими зловещими птицами в народе считаются ворон,
ястреб, сова и филин.
Смерть изображается здесь не вестником покоя и радости, как рисует
ее христианство, а заклятым врагом человечества, называется «злодейской
смеретушкой», «злодийкой-душегубицей»: чем дороже и любимее пред
взорами живых жертва смерти, тем возмутительнее для них ее мертвящее,
губительное влияние; человек готов вступить с нею в борьбу, готов защищать
от нее любимое существо, но она всегда приходит внезапно, «крадучись»,
то залетает в дом птицей незнамой или черным вороном, или ясным соколом,
то является борзой калекой перехожей, то молодой женой, то красной
девицей и тайно, незаметно пресекает нить жизни. Но вот человек готов
вступить с нею в сделку: он величает ее ласковыми именами, предлагает
взамен любимого существа все, что ей угодно, — и гулярно цветно платьице,
и жемчужную подвесточку, и платочки левантеровы, со двора любимую
скотинушку, со стойлы коня доброго со всей сбруей золочёною, золотой
казны по надобью, но все напрасно; смерть неумолима; она отвечает: «не
за тым я у Бладыки света послана», — и, не внимая предложениям, поражает
свою жертву смертным ударом.
Мало того, представляется, что смерть или, что то же — судина, с
наслаждением встречает свою жертву и, прежде чем пожирает, радуется ее
страданиям; в «Плаче о потопших» мы видим, как «судина» по бережку
ходила, страшно-ужасно голосом водила, во длани судинушка плескала и
до суженых голов да добиралась. Такое представление смерти, общее
преданиям всего славянства,1 идущее от глубочайшей древности, продолжает
бытовать доныне и в некоторых обрядах нашего Севера.
Самое действие умирания в плачах рисуется под образом солнечного
заката, исчезновения звезды, таяния снега от огня, померзания дерева от
холода, погружения камня в воду и т. п. По представлению всех народов
в эпоху их младенчества, светлый день жизни кончается так же, как и в
природе; светильник ее погасает так же, как и на небе; действие смерти
разрушительно так же, как огня и холода. Всего чаще в наших причитаниях
повторяется, что человек умирает «вроде солнышко за облака теряется, как
светел месяц по утру закатается, как часта звезда стерялась поднебесная
или же вроде того, что красно солнышко укатается за горы толкучие, за
леса дремучие, в водушки глубокие»...
Минута умирания особенно священна; сидеть у трудной постелюшки и
тяжелого зголовьица, глядеть, как душа выходит со белых грудей и очи
ясные прощаются с белым светом, считается делом первой необходимости,
и плачущие всего более жалеют, если им не удалось быть свидетелями этой
минуты.
1 В области письменной литературы такое же отношение к смерти выражается в известной
повести XVI в. «Прение живота со смерти ю». На то же указывают чешско-моравские
ласкательные наименования: mila smrti, mila smrtnicko и т.п.

Введение Е. В. Барсова к первому тому
13
В воззрениях на существо души прежде всего заметны стихийные
представления: она как будто приносится ветрами и сама в себе есть ветер,
повышающий и понижающий человеческую грудь. В плачах не раз встречается
обращение к ветрам-ветерочкам и буре-падаре, чтобы они оживили мертвеца;
по местам при этом являются еще ангелы, архангелы, но, очевидно, это
вставка, обусловленная влиянием христианства. Что обращение к ветрам не
поэтический только образ, а действительное представление души в образе
ветра, на это указывают следующие поверья: когда слышится завывание
ветра, говорят — покойники воют; если буря срывает с домов крышу,
говорят — покойники не довольны и они то делают.
Но гораздо чаще в нашей причети душа, как и у других славянских
племен, рисуется под образами зооморфическими, то в виде малой птиченьки
(под которою разумеется бабочка), то в виде голубка, утушки, галочки, в
виде заюшка и горносталюшка. Бабочку в Олонецкой губернии положительно
называют «чьей-нибудь душенькой».1 Если женщина, удрученная потерею
кого-нибудь из близких, увидит в поле какую-нибудь птичку, или зайчика,
или горностая, то она по приходе в дом говорит, что видела душеньку
такого-то (недавно умершего родственника), рассказывает при этом свои
думы и чувства, возбужденные его появлением, и заключает, что покойный
просит себе поминовения.
Область, в которую вступает душа, разлучившись с телом, называется
«неизвестным живленьицем»:
Туды ветрышки не провевывают,
Лютое зверье не прорыскивае,
Малая птичка не пролётывае,
Не прохожиих туда, не проезжиих,
Хоть не дальняя сторонка — безызвестная,
Не колодист туды путь — бесповоротной.
Переход в эту область, как и в причитаниях других славян,2 представляется
обыкновенно «отправкой в путь-дорогу». Как скоро покойника оденут,
плачущие спрашивают, куда он снарядился и задумал отправиться — «во избу
ли земскую, аль к обидне богомольной, аль ко утрени воскресной»; само
собою оказывается, что он отправляется «на родительску на буевку, на
вечное житье — бесконечное».
Представления о формах загробного существования двоятся: с одной
стороны, представляется, что душа продолжает жить в устроенном для нее
«домовище», а с другой — как будто она совсем оставляет этот свет и
живет в надзвездном мире. Так, в причитаниях плачущие просят плотников,
работающих гроб, чтобы они «сделали хоромину по разуму, прорубили
1 Так же представляют душу н сербы. См. у Караджича «Живот и обычаи», стр. 211.
В преданиях чехов, по свидетельству Крольмуса, она принимает и вид голубка. См. у
Котляревского, стр. 190.
2 Сербов, словинцев и чехов. Словинцы, например, причитают: па dalek mi ti put ode
s'kog te necu aopogleaat. Чехи: na dalecu cestu se stroiti. См. у Котляревского, стр. 195.

и
Причитанья Северного края
косевчаты окошечка, врезали стекольчаты околенки, склали печеньку
муравленую, положили там утехи все с забавушкой». Что это опять не
поэтическая только картина, подтверждается погребальными обрядами,
доныне бытующими на севере России.
С другой стороны, в плачах встречаются такие обороты: «укатилося
сердечно наше дитятко ко зари оно, дитё, да ко восточной», «приубрался,
свет-надежная головушка, к красну солнышку на приберегушку, к светлу
месяцу на придрокушку». Мало этого; представляется, что души умерших
сходятся между собою в облаках: «стане облачко с облачком сходитися,
може, с ду-другом настрету постретаетесь». Заметим здесь, что солнце в
детских песнях величается «пеклуньком»: солнышко-пеклунько, выглянь-ко
на улку (Нов. губ.); таким образом представляется, что души умерших
витают в такой области, где царствует вечное тепло и свет и где они имеют
взаимное общение.
Далее в плачах выражается сильнейшая вера в явления умерших живым:
родственники, похоронив покойника, обыкновенно спрашивают, когда ждать
его в гости, в какое время года, в какой день недели, в полночь ли ждать
по светлому месяцу, али в полдень ждать по красному солнышку, по
утрышку ль ранешенько, аль по вечеру позднешенько. При этом всегда
высказывается живейшая готовность встретить и принять умершего с
полнейшею любовью. Превосходно в этом отношении приглашение, например,
матерью своего сына; она подробно рассказывает, как она примет его,
угостит, снарядит и отправит «на гульбище с бурлаками молодыма, на
гульбище с красныма со девушкам». Связанные с такими представлениями
обряды доныне продолжают бытовать на севере России.
Нельзя не обратить внимание и на то, что ходят оплакивать умершего
по всем хоромам, при этом обыкновенно причитывают:
Повзыщу-пойду надежную головушку,
Я по этому хоромному строеньицу,
Я на этом на сарае колесистом,
Я на этом на дворе да хоботистом;
Не сряжается ль надежная головушка,
Не залагат ли он ступистоей лошадушки,
Не поезжат ли во темны леса дремучий.
Эта причеть, соединенная с поисками умершего по дому, по двору, не
отражает ли в себе верований семейного культа? Если вы скажете: «Я видел
хозяина», то заонежанин поймет, что вы видели домового: то и другое
понятие для него тождественны.
Заметим здесь и то, что в причитаниях всегда возносится «спасибо с
благодарностию» попам-отцам духовным и служителям церковным, «что они
не погнушались бедностию, послушали, не зартачились, попели не ленилися,
церкви Божий отмыкали и честно-именно похоронили». Едва ли эту
благодарность можно объяснять только отношениями духовенства к народу:
смысл этого обрядового плача гораздо глубже. В старину, как известно,

Введение Е. В. Барсова к первому тому
15
людей убогих, бездомовых, странных, всех скоропостижно умерших, не внося
в церковь, отправляли в убогий дом и складывали в одну общую яму
где-нибудь на мертвой горке или в болоте. Из жития Даниила
Переяславского ) видно, как смущались благочестивые сердца, что эти бедные люди
погребены не у церкви, что на божедомском месте о тех бесчисленных
душах не слышалось ни пения, ни молитвы, ни поминовения. Движимый
таким именно смущением, Даниил Переяславский создал даже монастырь
на подобном скудельничьем месте. При том же на севере России было и
положительное верование, что погребенье именно у церкви благоприятствует
спасению души.2 Имея это в виду, нетрудно понять, почему попам-отцам
духовным возносится благодарность за то, что «церкви Божий отмыкали,
честно-именно отпевали» и хоронили покойного на Варварской славной
буяве, у Николы у Святителя или Пречистой Богородицы.
Смерть кого-нибудь из близких является не только горем семейным, а
иногда и общественным: в разных образах рисуется зло-великое бессчастьице
в наших плачах. В плаче вдовы, например, представляется, что «впереди
оно, злодейно, уродилося, впереди ее в купели окрестилося, впереди оно
летело ясным соколом, позади оно летело черным вороном; впереди оно,
бессчастье, не укатится, позади оно, злодийно, не останется».3 Но особенно
любопытно происхождение горя народного, общественного: «В окиян-море
ловцы пригодилися, изловили оны свежу рыбоньку, точно хвост да как у
рыбы лебединой, голова у ней вроде как козлиная; распололи как уловню
эту рыбоньку — много-множество песку у ей приглотано, были сглонуты
ключи да золочёный»; прилагали ключи ко Божиим церквам и ко лавочкам
торговым, но они приладились только к тюрьмам заключевныим.
Не поспели отпереть дверей дубовых, как
С подземелья злое горе разом бросилось,
Черным вороном в чисто поле слетело;
И само тут, злодийно, восхвалялося,
Што тоска буде крестьянам неудольная...
Подъедать стало удалых добрых молодцев,
Много прибрало семейныих головушек,
Овдовило честных, мужних молодыих жен,
Обсиротило сиротных малых детушек;
С того мор пошел на милую скотинушку,
С того зябель на сдовольны эты хлебушки.
Неприятности во добрых пошли людушках.
Встречается, наконец, в плачах любопытный пример народного
представления тучи и грозы в образе Ильи-пророка: здесь он является полным
1 Стр. 219, 1—10. Рукопись XVII в. в четвертушку. Принадлежит Н. С. Тихонравову.
2 Иные — говорится в одной из грамот царя Алексея Михайловича, — и до старости
дожили, а в покаянье еще не пришли, разве в болезни находящиеся просят погребсти их
у церкви, и их невольное покаяние мало приятно Богу. См. мою статью: Олонецкий
монастырь Клименцы, стр. 5.
3 Подобным же образом рисуется оно и в «Повести о Горе-Злочастии».

16
Причитанья Северного края
распорядителем грозных сил природы и прямо называется «громовным».
Знакомый с славяно-русской мифологией не может не видеть в этом образе
древнего перуна, и, очевидно, только христианское миросозерцание поставило
над ним «Бладыку милосердого», у которого Илья спрашивает дозволения
«дать тучу на чистое на полюшко, спустить стрелу огненную в белую грудь
крестьянина могучего».
Вот тот несложный круг верований и представлений, который сказывается
читателю в предлагаемых народных погребальных плачах. Само собою
разумеется, что с этой точки зрения в них не усматривается особенностей от
созерцаний, общих не только славянским, но и всем индоевропейским народам.
Но совсем иное представляется, когда смотрим на них со стороны
бытовой и народных нравов: наши плачи в этом отношении резко отличаются
не только от плачей корсиканских, но даже славянских. Не чувством мести
и негодования, как корсиканские, не духом воинственной храбрости, как
сербские, дышат наши погребальные вопли; в них видятся мирные, земские
люди, которые борются только с северной природой за свое существование:
и эта-то суровая, неблагодарная природа заставляет их оплакивать в умершем
прежде всего потерю рабочей силы, без которой так бедственно положение
оставшейся семьи.
Здесь вы постоянно встречаетесь с темными лесами дремучими, с
высокими горами толкучими, с дикими болотами и мхами дыбучими, с
Свирью-рекою свирепою, с малыми круглыми озерышками, с островами
незнакомыми и берегами небывалыми, с Онегушком великим и Ладожским
сердитым. Пред вами мелькают деревца шатучие, суховерхие, рощицы
еловые, горькие осинушки, курчавые березыньки, ракитовые кустики,
малиновые прутики; а в них витают змеи клевучие и звери съедучие; чаще
всего вы встречаете заюшка загнанного, горносталюшка упалого, серого
волка и звиря (медведя); много бывает здесь птиц незнаемых; изредка
залетает сюда соловей — птица свистучая, но чаще слышится кокоша го-
регорькая. Есть птицы приветливые и догадливые: соколочик златокры-
ленькой, орел-птица говорящая, косатая ластушка и белая лебедушка, но
больше здесь птиц хищных и жалких: черный ворон, гуси заблудящие,
сорока поскакучая, вороница полетучая и всякая упадь во темном лесу.
Буйные ветры господствуют здесь: подымается падара-погода непомерная:
огромные деревья вырывает с корнем, горы дают трещины, в море вода
мешается с песком; но вот еще подуют тороки с западом — кресты на
могилах сокидает, солому со хоромин посрывает, на море образуются
столшни — и лодкам и соймам грозит великая опасность.
Понятно, какую борьбу должен вести северный человек с такой угрюмой,
бурной и непостоянной природой: недаром рабочая пора в плачах называется
«страдой», или страдным временем; для того только, чтобы поддерживать
здесь свое существование, нужно иметь «силу звериную, потяги надо держать
лошадиные».
Подавленный этой борьбой, северный крестьянин часто не имеет
возможности восполнять свою внутреннюю жизнь даже общением со своими

Введение Е. В. Барсова к первому тому
17
родными; здесь повсюду «далеки устороеньица, темные залесьица и малые
безлюдьица». Недаром повенецкая корела в плачах называется корелушкой
проклятой. Нельзя туда проехать ни зимой, ни летом:
Серой заюшко туды не проскакивает,
Малая птица не эалетывает,
Извозчики туды не заезживают,
Перехожий калеки не захаживают.
Студеной зимой живет бездорожьице,
Как весной живет великое распутьице;
У озер нет перегребных малых лоточек,
Через реченьку дубовой нет мостиночки...
Естественно, при такой обстановке — тяжелой, однообразной — с одной
стороны, идеал крестьянского довольства сосредоточивается на довольных
этых хлебушках, а с другой — получают особенное значение гостйбища.
Далее плачи рисуют пред нами картину внутренней жизни народа и
знакомят нас с его занятиями, нравами и обычаями. Мы видим, что на
севере живут «пахари земли-матушки» и «ловцы-добры молодцы», стреляют
серых утушек и ловят свежую рыбоньку. Женщины здесь стряпеюшки,
ткиюшки, а нередко ведут и полное крестьянство и правят домом-жирушкой;
девицы же занимаются щепетеньицем: из котурна досужна рукодельица
вышивают всяки разны полотенечки; кладут трубы столокотние, запасают
дары тонкобранные.
Несмотря на всю бедность, во многих местах здесь любят чисто одеваться.
Щегольство в нарядах составляет одну из существеннейших особенностей,
например, заонежан.1
В плачах так описываются эти наряды: удалы добры молодцы носят
поддевочку дорогих сукон, на ноженьках — сапоженьки козловые, круг
сердечка — кушачики шелковые, на головушке — шляпоньки пуховые, на
белой груди — цепочки золочёные. Нарядившись, удалый добрый молодец
калёной гребеночкой учесывает свои жемчужные кудёрышки и завивает
их в колечка золочёные. Красные девушки носят цветное, басистое
платьице — сарафаны новомодные, рострубистые, на головушке «жемчужную под-
весточку», по подвесточке — розову косыночку; в завивную свою косу
русую вплетают дорогие, золотые ленточки; по русой косы кладут цветы
алые; во ушеньки — серёжки бриллиантовы; на бладую грудь — цепочку
золочёную; на плеченьки — шубу соболиную. Забавами и весельем для
молодых людей служат летние гульбищечка, вешние игрищечка и зимние
тихомерные беседушки.
Из обычаев домашней жизни укажем на два. При входе в дом здесь
творят обыкновенно Исусову молитовку, крест кладут по-писаному, поклон
ведут по-ученому; первой поклон — Пречистой Богородице, другой
поклон — большухам подомовым, третей поклон — суседям спорядовым. Мо-
1 Чтобы иметь к празднику новую покрутку, здесь продают иногда несколько пудов
муки из последнего куля.

18
Причитанья Северного края
литва Исусова играет здесь важное значение; ею обыкновенно прогоняют
нечистые помыслы и привидения.
Замечателен еще обычай — чтение книг начетчиками. Сестра, оплакивая
своего брата, между прочим, рассказывает, как покойный читал крестьянам
«Божью книгу», толковал им «про Божьи законы» и учил их, по Божью
писанию ду-друга любить.
Обычная жизнь народа наполняется большею частию переговорами и
пересудами насчет соседей: пустословье как река бежит, напраснина как
порог шумит.
Родственные отношения в наших плачах характеризуются как нельзя
лучше. Жена оплакивает в своем муже прежде всего державу — опору
семьи, правителя крестьянской жирушки; но это личное сожаление не
подавляет в ней чувств привязанности и бескорыстной любви; она величает
своего мужа надежной головушкой, любимой семеюшкой, милой ладушкой;
самую могилу называет любовной могилушкой:
Погляди-тко, моя ладушка,
На меня да на победную!
Не березынька шатается,
Не кудрявая свивается,
Как шатается, свивается.
Твоя да молода жена;
Я пришла, горюша горькая,
На любовную могилушку
Рассказать свою кручинушкуі
Еще сильнее и нагляднее сказывается здесь любовь родителей к детям.
Мать, оплакивая сына, не приищет слов, чтобы выразить свою нежную
привязанность; она ублажает его величаниями: яра моя свйчушка, красно
мое на золоте, тепла моя пазушка, вольный-белый светушко, скачёная
жемчужинка, яблонь кудреватая, верба золочёная, называет его болезным
дитятком, своим рожденьем, воспитаньем и всем таланом-участью.
Она падае, родима, о дубовой пол,
Слезы катятся у ей, как река бежит,
Воэрыдат она, победна, как порог шумит;
Ю великая кручина удоляе,
Зла дети пая тоска — неугасимая.
Оплакивая дочь, она говорит: «Голубонька моя теплая, налимная ягодка,
косатая ластушка, белая лебедушка».
Такою же любовию дышат и отношения детей к родителям.
Дочь называет отца родимым батюшком, человеком, што ни лучшим,
человеком самолучшим, кормильцем-батюшком, красным солнышком, мать
же свою величает сердечным великим желаньицем, родителью жалосливою,
возмольщичкой, оборонюшкой великой, мижонным днем.

Введение Е. В. Барсова к первому тому
19
Брат оплакивается как любимый повозничек на гульбища и беседушки,
как сберегатель ее красы-волюшки.
Смысл плача о сестре выражается в словах:
Потеряла я думу крепкую,
Словцо тайное, нелроносное
И великую заступушку.
Жалость по дяде вызывается попечениями о племяннице. Оплакивая его,
она говорит:
То не дядюшка был, второй батюшко:
Украшал да мою вольную он волюшку,
У ласкал он меня, белую лебедушку.
Плачи о свате также обусловлены добрыми родственными отношениями
сватовства.
Далее, в плачах превосходно изображается семейное положение вдовца,
вдовицы, мачехи, сирот — малых детушек и особенно красных девушек.
Вот, приуныв, сидит удалый добрый молодец, принаклонена-то буйная
головушка, утуплены очи во сыру землю; рутит слезушки он на дубовый
пол. Он думает думу крепкую, как воспитать сердечно-мало дитятко без
милой, любимой семеюшки. Обратиться ли за попечениями к своим сестрам,
но им сулить надо «любимые подарочки». Задумает ли снова жениться,
но красные девушки гнушаются им: скажут «удовщище-жених, посиделище».
Возьмет ли, наконец, молоду жену, но она будет «не ласкова, не упадчива
до малого сердечного дитятка».
Положение мачехи, как бы ни была она добра и умна, также бывает
безвыходно: тихо сказать детям — не послушают, сурово сказать детям —
обиждаются.
А тут еще теща попрекает:
Что же грозно, не спросясь, распоряжаешься
Ты над этыма обидным а детушкам?
Горе вдовы бездетной в плачах представляется тяжелым потому особенно,
что ей не предстоит в будущем ровно никаких утешений: при древней,
глубокой ее старости некому о ней позаботиться.
Еще тяжелей горе вдовы, окруженной целым стадом детей.
Мучительные труды и заботы предстоят ей для того, чтобы вырастить
их при тех скудных средствах и обстоятельствах, в каких она обыкновенно
остается:
Уж как ростить-то сиротных малых детушек,
Резвы ноженьки притопчутся,
Белы рученьки примахаются,
Сила могуча во плечушках придержится,
Без морозушку сердечко прирострескает.

20
Причитанья Северного края
Иногда по смерти мужа вдова остается в той же «богоданной семье»
и поднимает детей своих в кругу дядей, теток и тому подобных родственников.
Эта особенность ее положения не только не облегчает, а, напротив, часто
усиливает ее внутренние страдания. Несправедливое и жестокое отношение
семьи к ее детям возмущает ее до глубины души:
У ней совьется тоска неугасимая,
Она взмолится тут матушке-сырон земле:
Ты прими меня, матушка-сыра земля,
Схорони меня с сиротным, малым детушкам!
Сама она в семье, будто чужая; только поглядывает из-за дверей, как
другие угощаются. Невестки на нее злятся: «им не в честь ее крестьянская
работушка». По ночам, когда все спят, она сидит под окном да слезами
обливается. Идет ли на работу, встречает ли соседей, показывает вид, что
веселешенька, а у самой без огня сердце разгоряется, без смолы утроба
раскипляется, без воды резвы ножки подмывает.
Не легче положение вдовы, если ей одной с сиротами-малолетками
приходится поддерживать свой дом и вести крестьянство. Материнская
любовь к детям в ней борется с крайнею нуждою, которая заставляет ее
посылать их на работы трудные и им непосильные. Превосходно в плачах
описание этой нравственной борьбы. Мать хочет разбудить свое дитя, но
вот оно спит крепко:
Резвы ноженьки его пораскиданы,
Белы рученьки от сердца поразмахнуты.
Его желтые кудерки порастряхнуты.
Тихо подходит она к тесовой кроваточке, сотворит Исусову молитовку,
подрочит по бладой головушке. Жаль разбудить его; призакроет соболиным
одеяльицем и выдет в хоромное строеньице.
Но вот ее малы недоросточки на луговой поженьке. Она спешит наведаться
о них. Приходит и видит:
Спят ее сердечны малы детушки,
Как зайки под ракитовым под кустышком,
Горностали под малиновым под прутиком.
Она начинает браниться; дети плачут; она пеняет на свою судьбу
несчастную и тоже слезами обливается. Суседки ее утешают, и материнская
любовь снова начинает ласкать малых своих детушек.
Бывает, наконец, еще более жалкое положение вдовы-матери.
Представленная самой себе, окруженная стадом детей, она не в силах бывает доставить
им кусок хлеба для насущного пропитания. Единственное для них спасение
от голодной смерти — хождение по миру и собирание милостыни. Болит
за них материнское сердце: они страдают от непогоды, пугаются собак и
терпят всевозможные огорчения от людей. Отправляя их в мир крещеный,
она делает им такие наставления:

Введение Е. В. Барсова к первому тому
21
Вы ходите, малы детушки, умнёшенько,
Вы на уличке, дети, не балуйте-тко,
По крестьянским домам да не воруйте-тко,
У мня милости тогды вы не упросите,
Буду бить-бранить сердечных я вас детушек!
Но детям, испытавшим невзгоды хождения по миру, не хочется идти
на этот подвиг. Они отвечают ей:
Веют ветрышки на уличке буйнёшенько,
Как погодьнце теперь холоднёшенько;
Кабы знала ты, родитель, про то ведала,
Каково ходить-то в мире во крещеном:
Заболят да наши резвы эты ноженьки,
Со крылечка на крылечико ставаючи,
Не посмеем мы, победные головушки,
В дом зайти ко крестьянину богатому,
Постоим да у косевчата окошечка.
Положение молодой вдовы-матери представляет для нее новые испытания.
Кроме общего горя ей предстоит еще много соблазнов и искушений,
опасных для ее чести. Наставления, какие дает соседка молодой вдове
при гробе ее мужа, рисуют пред нами идеал нравственного и благородного
направления народной жизни.
Иными чувствами проникнут плач вдовы об опившемся муже. Как нельзя
правдивее изображена здесь жизнь ее «с упьянсливой головушкой». Вдова
не плачет о разлуке с ним: «хоть нет пахаря на чистом этом полюшке,
раззорителя в хоромном нет строеньице». Но она жалеет об одном, что
смерть пришла к нему без креста, без молитовки: никакому человеку я бы
злому, — говорит она, — не радела бы этого великого бессчастьица.
Сироты всегда бывают в жалком положении:
Как сову да знать по перьицам,
Совиных детей по крыльицам,
Так сиротку знать по платьицам,
Знать по буйной по головушке.
Но особенно тяжело положение дочери без матери. Ничто в мире не
может заменить для нее материнской любви и попеченья, а потому и плач
ее проникнут глубочайшим чувством и исполнен высокой поэзии.
Наконец, горюющим о потере родных и близких всегда кажется, что
весь дом принимает участие в их скорби:
Приуныв стоит любимая скотинушка,
У добрых коней головушки наклонены,
Лошадины в землю очи приутуплены.
Приуныв стоит палата грановитая,
Припечаливши косевчаты окошечка,
На слезах стоят стекольчаты околен кн.

22
Причитанья Северного края
Естественно, что при подобных ощущениях вдова или сирота часто
кланяется в ноги родным, соседям и просит их забыть, что была гордая
она, непоклонная, с суседями была несговорная. Не начаялась горя, не
надиялась.
Все намеченные нами черты семейной, народной жизни дороги для науки
особенно потому, что обрисовываются самим народом в его творческом
слове в самые священные минуты его жизни. Не менее драгоценны должны
быть и те народные воззрения, какие высказываются здесь относительно
общественных деятелей, с коими ближе всего сталкивается народная жизнь.
В плачах выражается мысль, что верховные лица и московские богачи, от
которых зависит облегчение их судьбы, не знают-не ведают «про бессчастную
их жизнь крестьянскую». Зато народ умеет ценить тех лиц, которые близко
стоят к нему и так или иначе влияют на его положение.
Прежде всего заметим, что народ имеет правильный взгляд на подати
казенные: «Мне не честь-хвала, родитель, молодецкая, — говорит сын своей
матери, — што ведь подати казенные не плачены; не к лицу тебе, родитель-
родна матушка, што таскаться по избам тебе по земскиим, у стола стоять,
родитель, у судебного, супротив стоять судей неправосудныих».
Но дело в том, что эти подати собираются иногда без всякого внимания
и снисхождения к временным нуждам и обстоятельствам крестьян; бедная
вдова рассказывает покойнику:
У судебных-то мест да настоялася,
Без креста-то ведь я Богу намолилася,
Без Исусовой молитовки накланялась,
Всем судьям, властям ведь я да накорилася.
Первые начальники, которые вводят крестьян в великий изъян и убыток,
по описанию плачей, это — староста с писаречком хотромудрым: они
называются здесь «мироедами голопузыми».
Но зато с любовью и благодарностью народ вспоминает «тех старост и
писарей», которые «болезнуют об обчестве собраном и стоят по нем стеной
городовой от этых мировых да злых посредников». Целые деревни бросают
свои работы и идут проводить на тот свет своих благодетелей. Здесь среди
воплей родственной любви раздается и голос любви народной; кроме личных
достоинств умершего оценивается и деятельность его общественная.
В «Плаче о старосте» в лице мирового посредника изображается тип
чиновных властей, наезжающих к народу с разными изысканиями и
поручениями. Почему этот тип очерчивается в образе именно посредника,
объясняется местными обстоятельствами. В Олонецкой губернии мировые
посредники — не местные туземцы, знакомые с условиями и жизнью народа,
не выборные люди, известные тому самому обществу, которому должны
служить, но те же чиновники, назначаемые управительным порядком, нередко
люди наезжие и без достаточного образования. Несмотря на свою недавность,
они успели соединить в себе и то неуважение к народу, и ту высокомерную
притязательность, коими отличались былые полицейские власти. Въезд по-

Введение Е. В. Барсова к первому тому
23
средника в деревню в плачах изображается подобным въезду богатырскому —
на конях добрых с подковами золочёными, с сияющей сбруей и седёлышком
черкасским. Деревенские ребята, испугавшись, разбегаются по своим домам.
Входя в земскую избу, он не хочет уважать народных обычаев и так над
крестьянством надрыгается, быдто вроде человек, как некрещеный. Описание
его требований, его поведения, его действий проникнуто злой народной
иронией и сопровождается проклятиями ему — злодею супостатому.
Поп-отец духовный также подобно старосте бывает предметом плача
общественного. Несложны и поверхностны те добрые черты, в которых
рисуется тип примерного попа-отца духовного. Что он «неупьянслива
головушка», что рачитель до участков деревенских был, что служил обедни
он по правилам, заутрени по Божиим по законам, что, требы отправляя,
не страшился ни погоды он, ни падары — вот все, из чего слагается
образ примерного священника. Но что особенно дорого для народа, так
это то, что при случаях «внезапной смерти» он избавлял народ «от
изъяну, от напасти от великой, от судей он сохранял неправосудныих».
В плачах вспоминаются еще «дохтура да славны лекари», принимающие
участие в следственных делах. Вдова, оплакивая опившегося мужа, после
похорон вопит:
Спаси Господи судью да правосудную!
Спаси Господи ведь лекарей умильныих!
Рассудили они дело по-хорошему:
Тело грешное оны да запнтущее
Порешили хоронить поскорёшеньку.
Русский народ не жалует докторов главным образом за то, что они
«патрушат и терзают на части мертвые телеса»; да притом в старые годы
они не прочь были запускать руку и в крестьянские карманы при следственных
делах.
Вообще под влиянием крепостного права и старых российских порядков
народ привык сильно бояться начальства и избегает всевозможных
столкновений с ним.
Наконец, погребальные плачи не лишены значения и в науке о языке:
в них мы встречаем слова и грамматические формы, представляющие весьма
серьезный интерес в этом отношении. Некоторые из них служат, например,
к объяснению подобных же выражений и оборотов в «Слове о полку
Игореве» и заимствованы, как видно, из одного с ними общего народного
источника. Как-то: ладушка, загозочка, безотний, незнамый.х В плачах:
черны вороны приограяли. В «Слове»: бусоѳы врани възграяху. В плачах:
от суда Божья, род, да мы не денемся, от смерётушки ведь нам да не
убегать. В «Слове»: ни хытру, ни горазду суда Божия не минути. В
плачах: со укладу сердце складено; со железа груди скованы. В «Слове»:
ваю храбрые сердца в жестоцем харалузе скована, а в буесте закалена.
1 В «Слове»: лада, эегзнца, отний, незнаем.

24
Причитанья Северного края
Как там, так и здесь встречаются еще слова, сходные или по образованию,
каковы, например, вороница (плач) и чайца («Слово») или по происхождению
от одного корня, каковы, например, могутушка (плач) и могуты («Слово»);
уедие («Слово») и уяданье (плач).
Кроме этих выражений и оборотов, в плачах встречается немало других
не менее древних слов, повсеместно вышедших из употребления в живом
языке, например, удолять,{ ретовать,2 зари спорыданье, огнище,
становище, буява, опальный, сесветный, а также церковнославянские:
настоятель, длани, потоп, завет, напасть, содом, демоны и т. п.
Дальнейшие особенности языка причитаний излагаются в особых о том
наших замечаниях, помещенных в конце книги.
Но есть и еще сторона в причитаниях, которую собиратель должен бы
иметь в виду, но которая, однако ж, оставлена им без всякого внимания:
это сторона музыкальная, именно те народные мотивы и мелодии, в которых
изливаются эти погребальные плачи. Изучение музыкальности народных
голосований имело бы значение не для одного искусства: оно необходимо
повело бы к разъяснению самого народного песнотворчества и стихосложения,
которые в своем течении всегда развиваются под непосредственным влиянием
музыкальных мотивов и мелодий. Но, сознавая всю важность этой стороны
собранных причитаний, мы должны сознаться, что по отсутствию музыкальной
подготовки сами по себе не могли уловить эти мелодии и переложить их
на ноты; с другой стороны, не могли воспользоваться и помощью окружающей
среды в этом отношении. Нельзя сказать, чтобы в Петрозаводске, где
записана большая часть причитаний, не было людей, которые бы занимались
музыкой: но это делается только в силу обычая и для практических целей:
мы не встретили там живой души, которая носила бы истинную преданность
этому искусству и стремилась стать выше той ступени развития, на которой
позволяет остановиться сила обычая. Поэтому наши замечания о музыкальной
стороне причитаний должны ограничиться немногими словами и общими,
неопределенными выражениями.
Напевы погребальных плачей, собранных в Олонецкой губернии, резко
отличаются как от свадебных голосований, так и от обычных в других
местах надмогильных всхлипываний и рыданий. Мотивы их очень просты,
тихи и заунывны; глубокая древность их дает чувствовать себя
непосредственно, особенно в плачах Ирины Федосовой. Пение ее вращается на
трех, четырех нотах, но оно поражает оригинальностию переходов.
В стихах, состоящих из 12 и 13 слогов, при пении последние два слога
отсекаются и, так сказать, замирают на устах.
В Остромировом Евангелии — врата адовы не удолеют. Изд. Востокова, стр. 281.
От корня — реть. См. в Требнике XV в. Московск. Епархиальной библиотеки.

Плач вдовы по муже
25
1. ПЛАЧ ВДОВЫ ПО МУЖЕ
Укатилося красное солнышко
За горы оно да за высокие,
За лесушка оно да за дремучий,
За облачка оно да за ходячий,
5 За часты звезды да подвосточные!
Покидат меня, победную головушку,
Со стадушком оно да со детиною,1
Оставлят меня, горюшу горегорькую,
Навеки-то меня да вековечный!
Ю Некак р6стить-то сиротных мне-ка детушек.
Будут по миру оны да ведь скитатися,
По подоконью оны да столыпатися,2
Будет уличка ходить да не широкая,
Путь-дороженька вот им да не торнёшенька
15 Без своего родителя, без батюшка!
Приизвиются-то буйны на них ветрушки,
И набаются-то добры про них людушки,
Што ведь вольный дети безунённыи,
Не храбры да сыновья ростут безотнии,
20 Не красны да слывут дочери у матушки!
Глупо сделали, сиротны малы детушки,
Мы проглупали родительско желаньицо,
Допустили эту скорую смерётушку!
Мы не заперли новых сеней решётчатых,
25 Не задвинули стекольчатых околенок,
У ворот да мы не ставили приворотцицьков,
У дубовыих дверей да сторожателей,
Не сидели мы у трудной у постелюшки,
У тяжела, крута-складнего зголовьица,
30 Не глядели про запас мы на родителя-на батюшка,
Как душа да с белых грудей выходила,
Оци ясный с белым светом прощалися!
Подходила тут скоряя смерётушка,
Она крадчи3 шла, злодейка-душегубица,
1 Детина употреблено здесь в смысле собирательном. (Здесь и далее примечания
£. В. Барсова).
2 Толпами бродить.
3 Крадучись.

26
Причитанья Северного края
35 По крылечку ли она да молодой женой,
По новым ли шла сеням да красной девушкой
Аль калекой она шла да перехожею,
Со синя ли моря шла да все голодная;
Со чиста ли поля шла да ведь холодная;
40 У дубовыих дверей да не стуцялася,
У окошечка ведь смерть да не давалася;1
Потихошеньку она да подходила,
И черным вороном в окошко залетела.
Мы проглупали, сиротны малы детушки,
45 Отпустили мы великое желаньице!
Кабы видели злодийную смеретушку,
Мы бы ставили столы да ей дубовый,
Мы бы слали скатерти да тонкобраные,2
Положили бы ей вилки золочёные,
50 Положили б востры пожички булатнии,
Нанесли бы всяких ествушек сахарниих,
Наливали бы ей питьица медвяного,
Мы садили бы тут скорую смеретушку
Как за этьіи столы да за дубовый,
Я Как на этыи на стульица кленовый,
Отходящи бы ей низко поклонялися,
И ласково бы ей тут говорили:
«Ай же, ведь скорая смерётушка,
От Господа Распятого, знать, создана,
60 От Бладыки3 на сыру, знать, землю послана
За бурлацкима удалыма головушкам?
Ты возьми, злодей-скорая смерётушка,
Не жалею я гулярна цветна платьица;
Ты жемчужную возьми мою подвесточку,
65 С сундука подам платочки левантеровы,4
Со двора возьми любимую скотинушку!
Я со стойлы-то даю да коня доброго, .
Со гвоздя даю те уздицу тесмяную,
Я седёлышко дарю тие черкасское,
70 Золотой казны даю тие по надобью!
Не бери столько надежноей головушки,
Не сироть столько сиротных малых детушек,
Не слези меня, победноей головушки!»
Отвечала злодей-скорая смерётушка:
1 Т. е. не просилась.
2 Вышивные, узорчатые.
3 Т. е. Владыки.
4 Вм(есто) левантнновы.

Плач вдовы по муже
27
75 «Я не ем, не пью в домах да ведь крестьянскиих!
Мне не надобно любимоей скотинушки,
Мне со стойлы-то не надо коня доброго,
Мне не надо злотой казны бессчётноей.
Не за тым я у Бладыки-Света послана!
80 Я беру, да злодей-скорая смерётушка,
Я удалые бурлацкие головушки;
Я не брезгую ведь, смерть да душегубица,
Я не нищиим ведь есть, да не прохожиим,
Я не бедныим не брезгую убогиим».
85 Тут спрогбворит вдова благочесливая:
«Видно нет того на свете да не водится,
Што ведь мертвый с погоста не воротятся;
Хоть не дальняя дорожка — безызвестная,
Не лесныи перелески—мутарсливыи».1
90 Глупо сделали, сиротны малы детушки,
Не сходили мы во улички рядовые,
Не дошли да мы до лавочки торговые,
Не купили лист бумаженьки гербовые,
Не взыскали Писарев да хитромудрыих,
95 Не списали мы родителя-то батюшка
На потрет да его бело это личушко,
На эту на гербовую бумаженьку,
Его желты бы завивныи кудёрышки,
Его ясно развеселое бы личушко,
Ю° Прелестны бы, учтивый словечушки,
Велико бы родительско желаньицо!
Как подрбстать станут сиротны малы детушки,
По сеням да станут детушки похаживать,
Из окошечка в окошечко поглядывать,
*05 На широкую на уличку посматривать,
Приходить стане разливня красна веснушка,
Повытают снежочки со чиста поля,
Повынесе ледочки со синя моря;
Как вода со льдом ведь есть да поразойдется,
"° Быстры риченьки с гор да поразольются,
Протекут да ведь мелки малы риченьки
Во это в океян-да сине морюшко!
Как пойдут наши суседи спорядовыи
На трудну на крестьянскую работушку.
115 Будут пахари на чистыих на полюшках,
Севчй да на распашистых полосушках.
1 Т. е. мытарственные.

28
Причитанья Северного края
Малы детушки на мать станут поглядывать,
Сироту да меня, вдовушку, выспрашивать:
«Ты послушай, сирота же вдова-матушка!
120 Уже где да есть родитель-то наш батюшка?»
Тут я 6 выняла гербовый лист-бумаженьку,
Показала бы сердечным малым детушкам!
Еще скажут-то сиротны малы детушки:
«Кто же пойде на распашисты полосушки?
125 Как у нас, да ведь родитель наша матушка,
Нету пахаря на чистыих полосушках,
Сенокосца на луговых нету поженках,
Рыболовушка на синем нет Онегушке!»
Тут я спахнуся,1 кручинна вся головушка,
130 За свою да за надежную сдержавушку,
Ушибать стане великая тоскичушка,
Унывать стане ретливое сердечушко:
«Да как ростить-то сиротных малых детушек?»
Обращаясь к соседям, вдова падает им в ноги
и продолжает:
Поклоню да свою буйную головушку,
Покорю свое печальное сердечушко
Я со этой вышины да до сырой земли
Своим милым спорядовыим суседушкам:
5 «Не откиньте-тко вдову вы бесприютную,
Со обидныма, сиротныма детушкам,
Да вы грубым словечком не обидьте-ткось,
Да вы больным ударом не ударьте-ткось!
Как пойдут мои сиротныи к вам детушки
1° По вашему крыльцу да по перёному,
Не заприте-тко новых сеней решётчатых,
Допустите в тепловито свое гнездышко,
Ко дверям да вы на дверную на лавочку,
Да вы милостину им тут сотворите-тко
15 Сиротам моим бессчастным малым детушкам,
Вы на добрый дела их научите-ткось!»
Как допреж сего,* до этой поры-времечка
Была в живности любимая семеюшка,
Маломощному суседу не корилася,
20 Была гордая ведь я да непоклонная,
Я с суседями была да несговорная.
Не начаяла я горя, не надиялась,
1 Спохвачусь.

Плач вдовы по муже
29
Што разлукушки с законной со державушкой,
Што останусь, сирота-вдова бессчастная,
25 Я со этой станицей неудольноей,1
Со малыма, сердечныма детушкам!
Как жила я с надежной головушкой,
Была счастлива ведь я да все таланная.
Вдруг, знать, счастье то суседы обзавйдали,
50 Добры людушки меня да приоббаяли,
Черны вороны талан, знать, приограяли,
Видно, участь ту собаки приоблаяли!
Как по моему великому несчастьицу
Тут проклятая злодийка бесталанница
35 Впереди меня, злодийка, уродилася,
Впереди меня в купели окрестилася!
Как жила я у желанных родителей
Во своем да я прекрасном девичестве,
Изнавешена была я цветным платьицом,
40 Изнасажена была я скатным жемчугом!
Мои милый, желанный родители
Тут повыбрали судимую сторонушку,
Мне по разуму блада сына отецьского;
Отпущали на судиму как сторонушку;
*5 Отдавали за блада сына отецьского —
Знать, не участью-таланом награждали,
Знать, великиим бессчастьем наделяли!
Уж как это* зло-великое бессчастьицо
Впереди меня, злодейно, снаряжалося,
50 На судимую сторонушку справлялося,
Во большом углу бессчастьицо садилося,
Впереди да шло бессчастье ясным соколом,
Позади оно летело черным вороном!
Впереди оно, бессчастье, не укатится,
55 Позади оно, злодийно, не останется,
Посторонь оно, злодийно, не отшатится!
Кругом-около бессчастье обстолпилося,
Всем беремечком, злодийно, ухватилося,
За могучий оно да мои плечушки...
При выносе покойника вдова вопит:
Не спешите-ткось, спорядныи суседушки,
Вы нести мою надежную семеюшку
Со этого хоромного строеньица!
1 Бессчастном.

30
Причитанья Северного края
Ты прощайся-ко, надежная головушка,
5 С этым добрым хоромным строеньицом,
Со малыма сердечныма детушкам;
Ты со этой-то деревней садовитою,
Ты со волостью этой красовитою,
Ты со этыма спорядныма суседушкам!
1° Вы простите, спорядовы вси суседушки,
Мою милую, надежную семеюшку,
Вы любимую законную сдержавушку
Во всех тяжкиих его да прегрешеньицах
Со светным его да все живленьицом.1
15 Вы не спомните, спорядныи суседушки,
Уж вы злом его не спомните-тко, лихостью!
Затем, обратившись ко вдове-соседке, если она
бывает при этом, продолжает:
Я гляжу-смотрю, печальная головушка,
На тебя смотрю, спорядную суседушку,
На тебя да я, вдову благочесливую,
Отдали ходишь, суседушка, туляешься,2
5 Со мной на речи, победнушка, не ставишься,
На сговор со мной, печальна, не сдаваешься.
Видно, в живности надежная головушка,
Ты в прохладноей живешь да, видно, жирушке!
А если есть дети — прибавляет:
Знать, не ростишь ты сиротных малых детушек,
1° Видно, нет в сердче великой кручинушки,
Нет обидушки в ретливом, знать, сердечушке!
Не попустишь ты, суседушка, зычен голос,
Ни умильного, складного причитаньица.
Знать, боишься ты Беликова бессчастьица,
15 Уж какого е злодейна бесталаньица!
Знаю-ведаю, кручинная головушка,
Про твое да горегорькое живленьице:
Ведь ты р6стишь-то сиротных также детушек,
Во маетной, во бобыльской ростишь жирушке!
20 Не одны родители хотя нас отродили,
Одным участью-таланом наделили.
1 Житьем-живленьицем.
2 Хоронишься.

Плач вдовы по муже
31
Да ты слушай же, бессчастная суседушка,
Хоть головушка твоя да безначальная,
Сердечушко твое да беспечальное!
25 Мы с тобой, да свет спорядная суседушка,
Во бессчастный день во пятницу засияны,
В бесталанный день во середу вспорожены;
Как во ту пору родитель спородила,
Когда кузнеци во кузницах стояли,
3° Часовыи на часы да прибиралися,
Как булат-это железо разжигали,
Как железны эты обруци ковали
На наши на бессчастные сердечушка,
На нашу на победную утробушку!
35 Да ты слушай же, горюша бесприютная,
Кабы знала ты, спорядная суседушка,
Про мою да про велику бы незгодушку,
Про эту бы несносную обидушку!
Как сегодняшним Господним Божьим денечком
40 Без воды да резвы ножки подмывает,
Без огня мое сердечко разгоряется,
Ум за разум у бессчастной забегает,
Буйна голова без ветрышка шатается!
Если станут унимать, адова вопит:
Дайте волюшку, спорядныи суседушки!
Не жалейте-тко печальноей горюшицы,
Не могу терпеть, победная головушка,
Как долит тоска-великая тоскичушка!
5 Со кручинушки смерётушка не придет,
Со кручинушки душа с грудей не выдет,
Мое личушко ведь есть да не бумажное!
День ко вечеру теперь да коротается,
Леса к зени-то х теперь да приклоняются,
1° Красно солнышко ко западу двигается,
В путь-дороженьку надёжа снаряжается,
Сирота-бедна вдова да оставляется
Со бессчётною * со станицей детиною.
Подойдите-тко, сиротны малы детушки,
15 Вы ко этоей колоде белодубовой,
Вы ко спацливу2 родителю ко батюшку,
Вы спросите про великое желаньицо,
1 К земле.
2 Ласковому, обходительному.

32
Причитанья Северного края
Вам ведь в ком искать великого желаньица
И ласковых прелестныих словечушек?
20 Уже так мне-ка, победноей, тошнёшинько:
Путь-дорожинька топерь да коротается,
Вси отцы-попы духовный сбираются,
Оны Божии-то церквы отпирают,
Оны Божии-то книги отмыкают,
25 Воску ярого свещи да затопляются,
Херувимский стихи тут запеваются.
Соседка отвопливает:
Ты послушай же, спорядная суседушка,
Што ведь я скажу, кручинная головушка!
Тебе времячко, суседушка, выспрашивать
Про мое да про победное живленьице;
5 Мне и в вешной день кручинушки не высказать,
Мне в осеннюю неделюшку не выпомнить
Этой злой, да все вдовиноей обидушки;
Мне на вешной лед досадушки не выписать,
Хитро-мудрым писарям да им не вычитать;
Ю Как другой живу учётной, долгой годышок,
Как я рощу-то сиротных малых детушек,
Накопилося кручинушки в головушку,
Все несносные тоскичушки в сердечушко;
У мня три поля кручинушки насйяно,
15 Три озерышка горючих слез наронено.
Во победноем, сиротскоем живленьице,
Во бобыльной, во сиротской живу жирушке,
За бобыльскиим столом да хлеба кушаю;
Я не знаю же, победная головушка,
20 Кое — день, кое — темная е ноченька,
Кое — Светлое Христово Воскресеньицо!
Мы с тобой, моя спорядная суседушка,
Перед Господом Владыкой согрешили, знать;
Видно, тяжкого греха да залучили!
25 Мы в воскресной день во церковь не ходили,
Мы молебенов, горюши, не служили!
Как Пречистой Пресвятой да Богородице,
Мы не ставили свещи да все рублёвые,
Мы не клали пелены да все шелковые,
3° От желаньица мы Богу не молилися,
От усердия Бладыку не просили мы
Про своих да про законныих сдержавушек,
Штобы Господи дал доброго здоровьица,

Плач вдовы по муже
33
Он наставил бы им долгого бы векушку!
35 Знать, за наше за велико прегрешеньицо
Дал им Господи тяжело неможеньицо,
Прислал Господи Сам скорую смерётушку!
Укоротал Господь долгой-то им векушко,
Обсиротил нас, победныих головушек,
40 Без своих жить без законныих сдержавушек!
Да как ростить-то сиротных малых детушек?
Надо поскаки держать да горносталевы,
Поворотушки держать да сера заюшка,
Надо полет-то держать да соловьиной;
45 Наб на лавочке горюшам не посеживать,
Наб за прялочкой сажёнки не дотягивать,
У дубовой надо грядки не постаивать!
Уж как ростить-то сиротных малых детушек?
Резвы ноженьки у нас да все притопчутся,
50 Белы рученьки у нас да примахаются,
Сила-могута* во плечушках придержится,
Без морозушку сердечко прирастрескает;
Как живуци без законноей сдержавушки;
Принакопится злодийской тут кручинушки —
55 Не высказывай во добрый во людушки!
Ты повыбери слободну пору-времячко,
Ты выдь-ко там ко быстроей ко риченьке,
Сядь, победнушка, на крутой этот бережок,
Прибери да неподвижной синей камешок;
60 Тут повыскажи обидную обидушку,
Рути х слезушки, горюша, в быстру реку;
Камышок от рички не откатится,
В добры люди кручина не расскажется,
Не узнают того добрыи-то людушки!
Затем, обратившись к покойнику, соседка-вдова
продолжает:
Мне-ка сесть было, печальноей головушке,
Мне ко этому спорядному суседушку!
Да ты слушай, спорядовой мой суседушко,
Да как сойдешь ты на иное живленьице
5 На второе, на Христово как пришествие,
Не увидишь ли надежноей головушки?
Ты пороскажи, спорядной мой суседушко,
'Лей.
2 Причитанья Северного края

34
Причитанья Северного края
Про мое да про несчастное живленьицо,
Про мое да сирот малых возрастаньицо;
10 Как во ѳвтых два учётных долгих годышка
Прискудалась вся сиротна моя жирушка,
Разрешетилось хоромное строеньицо,
На слезах стоят стекольчаты околенки,
Скрозь хоромишки воронишки летают,
15 Скрозь тынишка воробьишечки падают;
Большака нету по дому-настоятеля,
Ко крестьянской нашей жирушке правителя;
Задернили вси распашисты * полосушки,
Лесом заросли луговы наши поженки!
20 Ты порасскажи, спорядной мой суседушко,
Скажи низкое поклонно челобитьицо
От меня скажи, печальной от головушки,
От сиротного от малого от дитятка!
Глупо сделала, кручинная головушка,
25 Не писала скорописчатой я грамотки,
Я не клала-то по праву тие рученьку,
Ты бы снес ю на второе на пришествие!
Може, вольная была бы тебе волюшка
От эвтово Бладыки от Небесного,
30 Може, с ду-другом суседушки свидались бы,
Вы настретушку бы шли да ведь среталися,
Ты бы отдал скорописчатую грамотку.
На словах скажи ж, спорядной мой суседушко,
Ты про мое про бессчастное живленьицо,
35 Про бобыльную, сиротску мою жирушку!
У меня, да сироты нонь бесприютной,
Золотой казны на грех да не случилося;
Как по моему вдовиному несчастьицу
Были лавочки теперечко не отперты,
40 Нонь купцов да всё во лавках не сгодилося,
Лист-бумаженьки в продаже не явилося,
Писарев да по домам-то не случилося!
Все по моему несчастному живленьицу
Как у этых Писарев да хитромудрыих,
45 Отчего у их чернильнички скатилися,
Как чернила по столу да проливалися,
Лебединые пера да притупилися?
Как бессчётная была бы золота казна,
Писаря-то бы меня да не боялися,
50 Написали б скорописчатую грамотку!
Не утай, скажи, спорядной мой суседушко,
Моей милоей законноей сдержавушке:

Плач адовы по муже
35
Как поели своей надежноей головушки
Я по земским избам да находилася,
55 У судебных-то мест да настоялася,
Без креста-то ведь я Богу намолилася,
Без Исусовой молитовки накланялась,
Всем судьям, властям ведь я да накорилася!
После отпевания овдовевшая вопит:
Што стою, бедна горюшица, задумалась,
Чужих басенок, победнушка, ослухалась!
Дивовать да ведь будут мне-ка людушки;
Знать, на радости стою да на весельице,
5 Снаряжаю я законную сдержавушку
Как во жирную, бурлацку во работушку!
Не в бурлакушки спущаю того вольный,
Не по эту золоту казну довольную;
Я гляжу-смотрю, печальная головушка —
1° Перед Спасом-то свещи да догоряются,
Херувимский стихи да допеваются,
Божий книги теперь да запираются:
«Спасет Бог да вас, отцы-попы духовный,
Спаси Господи служителей церковныих,
15 Што послушали победную головушку,
Потрудились — шли во церковь во священную,
Што вы душеньку его да отпевали,
Телеса-то вы его да погребали!»
Накрывают эту бедную головушку
20 Уже этоей доской да белодубовой,
Опускают-то во матушку-сыру землю,
Во погреба его да во глубокий!
«Ой, тошным да мне, победнушке, тошнёшенько!
Нонь я дольщица Никольской славной улицы,
25 Половинщица Варварской славной буявы,1
Нонь я дольщица великоей кручинушки,
Половинщица злодийной я обидушки!
Мне куды с горя, горюше, подеватися?
Рассадить ли мне обиду по темным лесам?
30 Уже тут моей обидушке не местечко —
Как посохнут вси кудрявы деревиночки!
Мне рассеять ли обиду по чистым полям?
Уже тут моей обидушке не местечко —
Задернят да вси роспашисты полосушки!
1 Кладбища.
2*

36
Причитанья Северного края
35 Мне спустить ли-то обиду во быстру реку?
Загрузить ли мне обиду во озерышке?
Уже тут моей обидушке не местечко —
Заболотеет вода да в быстрой риченьке,
Заволочится травой мало озерышко!
40 Мне куды с горя, горюше, подеватися,
Мне куды, бедной, с обидой укрыватися?
Во сыру землю горюше наб вкопатися!
Сиротать будут сиротны малы детушки:
Будут детушки на улочке дурливыи,
45 Во избы-то сироты да хлопотливый,
За столом-то будут детушки едучии!
Станут по избы ведь дядюшки похаживать
И невесело на детушек поглядывать,
Оны грубо-то на их да поговаривать:
50 «Ох уж вольный вы дети самовольный!»
Станут детушек -победнушек подергивать,
В буйну голову сирот да поколачивать;
У меня ж тут, у бедной у головушки,
У мня совьется тоска неугасимая;
55 Я взмолюсь да тут ко матушке-сырой земле:
Ты прими да меня, матушка-сыра земля,
Схорони меня с сиротным малым детушкам!
Когда умершего зароют, вдова припадает
к земле и вопит:
Приукрылся нонь надежная головушка,
Во матушку ведь он да во сыру землю,
В погреба ведь он да во глубокий!
Призарыли там надежу с гор желтым песком,
5 Накатили тут катучи белы камешки!
Прозабыла я, кручинная головушка,
Доспроситься у надежной у державушки:
Когда ждать в гости любимое гостибище?
Во полночь ли ждать по светлому по мисяуу,
1° Али в полдень ждать по красному по солнышку?
Аль по утрышку да ждать тебя ранёшенько,
Аль по вечеру да ждать тебя поздёшенько?
Не утай, скажи, надежна мне головушка;
Ухожу своих сердечных малых детушек,
15 Я на эту на спокойну, малу ноченьку,
С горя сяду под косевчатым окошечком,
Со обиды — под туманное околенко,
Сожидать буду надежну, тя, головушку!

Плач вдовы по муже
37
Покажись-приди, надежная головушка,
20 Хоть с-под кустышка приди да серым заюшком,
Из-под камышка явись да горносталюшком —
Не убоюсь, бедна кручинная головушка,
Тебя стричу на крылечике перёноем,
Отворю да я новы сени решётчаты,
25 Запущу да в дом крестьянску тобя, жирушку!
Ты по-старому приди да по-досюльному —
Большаком ты в дом приди да настоятелем!
Видно, нет того на свете да не водится,
Што ведь мертвый с погоста не воротятся,
50 По своим домам оны да не расходятся,
Едина стоит могилушка умершая!
У меня, да у печальной бы головушки,
Кабы было золотой казны по надобью,
Я бы наняла ведь плотничков-работничков,
35 Я бы сделала кивоты белодубовы,
Я на эту на могилушку умершую,
Штобы белыим снежком не заносило бы,
Частым дождичком могилы не залило бы,
Мурава-трава на ней тут выростала бы,
40 Всяки-разныи цветочки расцветали бы!
Я бы почасту туда стала учащивать,
Я бы подолгу ведь там стала усеживать;
У меня, да как печальной бы головушки,
В полном возрасте сердечны были детушки;
45 Оны б ставили кресты животворящий
На этой бы могилушке умёршеей,
На родителя кормильца-света батюшка!
Возвратившись с погоста,
вдова останавливается у крыльца своего дома
и рыдает, причитая:
Я приехала, печальная головушка,
Я от этой церкви Божьей посвященной,
Я со этой могилушки умершей;
Там оставила любимую семеюшку,
5 Я во матушке оставила сырой земле!
Нонь гляжу-смотрю, печальна горепашица,
Я на это на хоромное строеньицо,
Повону стоит палата грановитая,
Понутру стоит тюрьма заключевная,
1° На слезах стоят стекольчаты околенки,
При обидушке косевцяты окошечка,

38
Причитанья Северного края
Отшатилося крылечко перёное,
От этого хоромного строеньица,
Разрешетились новы сени решётчаты;
15 Мне нельзя пройти, кручинной головушке,
Во это хоромное строеньицоі
Повзыщу пойду любимую семеюшку
Я по этому хоромному строеньицу,
На атом ли сарае колесистом,
20 Во этом ли дворе я хоботистоем:
Не залагат ли он ступистой лошадушки,
Не поезжат ли во темны леса дремучий?
Не могу найти, печальная головушка!
Вы сжалуйтесь-ко, спорядныи суседушки,
25 Засмотрите-тко печальную головушку,
Не покиньте сироту вы горегорькую
Со сердечныма малыма детушкам!
Сирота ведь я, горюша бесприютная;
Нонь позябну я холодной, студёной зимой,
30 Нонь помучусь я голодной смерётушкой;
Нигде нету-то талой талиночки,
Ни в ком нету мне великого желаньица:
Как-то жить буде печальной мне головушке?
Если молода:
Не порой да моя молодость прокатится,
33 Голова моя не вовремя состарится!
Надо жить бедной горюшице умиюци,
По уличке ходить надо тихошенько,
Буйну голову носить надо низёшенько,
Наб сердечушко держать мне-ка покорное
40 Ко тыим суседам спорядовыим,
Не обидели б сиротной, молодой вдовы!
Суседка к молодой вдове:
Не неси гневу, кручинная суседушко,
На меня ты, на приближну свою подружку,
Што придам тие духовна ума-разума
В бесталанную твою да я головушку!
5 Ты послушай, хотя ж причеть нехорошая,
Ты воспомни, хоть наказы нелюбимый:
Как поели своей любимой семеюшки,
Затюремничкой ведь ты да не насидишься,
Прозабудешь всю великую кручинушку,

Плач адовы по муже
39
Ю Пооставишь всю злодийную обидушку!
Не носи да свое цветное ты платьицо,
Не держи да ты любимой покрутушки,
Ты не крась да свое бело это личушкоі
Будут зариться х ведь многи столько людушки,
15 Приласкаться-то удалы станут молодцы,
Будут ласково тебя да уговаривать,
Што возрбстим мы сердечных твоих детушек,
Воспитать тебя мы будем, мать безмужнюю.
Не окинься, бедна вдовушка молодая,
20 Ты на этых на удалых добрых молодцев,
На баску их молодецкую походочку,
На их цветно ты гулярное на платьицо!
Не окинься на красу-басу с угожеством,*
Не на желтый, завивныи кудёрышки,
25 На учливу, чваковиту2 поговорюшку,
Не прикинься к ихным ласковым слове чушкам!
Живут ласковы словечушки обманчивы
И прелестной разговор их да надсмечливой;
С уму с разуму оны тебя повыведут,
3° Ты терпеть будешь, печальна, худу славушкуі
Не честь-хвала тебе буде вдовиная
Красоту сменять, победна, на бесчестьицо,
Свой-тот разум — на великое безумьицо!
Тут не хлебушки тебе, да не надиюшка,
35 Твоим детушкам ведь тут не приберёгушка!
Еще слухай-ко, кручинная головушка:
Как пройдет худа слава нехорошая,
Тут отрёкнется порода именитая,
Не потужат по победной твоей бедности;
40 Говорить да станут сродчи-милы сроднички:
«Эка вольная вдова, да самовольная,
За шальством пошла она да за безумьицом,
Много суровьства стало — больше удали
Без своей да без надежной головушки!
45 Стала хорошо ходить да одеватися,
Стала добела она да намыватися,
Уж как речь стала у ей не постатейная,3
Разговорушки у ей да нехороший!»
Ты послушай-ко, кручинная головушка,
1 Засматриваться, жадно глядеть на кого.
2 Нежну.
3 Неприличная.

40
Причитанья Северного края
50 Хоть хорошо да скажуть люди — не дарить их стать,
Буде грубо тебе скажут — не бранить их стать!
Все за благо ты, горюша, принимать будешь,
Небылицу ты, горюша, да напрасницу.
Как о Светлом Христове Воскресеньице,
55 О Владычном ли Господнем Божьем праздничке,
Хоть пойдешь ты во церковь посвященную,
Пустословье про тебя, как река, бежит,
Напрасничка ведь е, как порог, шумит!
Говорят да бают люди потихошеньку,
60 Што не Господу пошла Богу молитися,
За гульбой пошла она да за гуляньицем,
По подруженькам пошла да нехорошиим!
Во глаза да недоростки посрекаются,
Што гулять да от сердечных ходит детушек.
65 Ты послушай-ко, кручинная головушка,
Ты оставь да свои прежние гуляньица,
Забывай да свое прежне доброумьицо,
Не смеши да многих добрых столько людушек,
Не бесчести свое род-племя любимое!
70 Худой славы на тебя бы не наздынули,
В чистом поле бы вороны не награялись!
Ими! совесть ты во белом своем личушке,
Стыд-бесчестьице во ясных держи очюшках,
Весела ходи, горюшица, — не смейся-тко,
75 При тоскичушке ты будь — слезно не плачь, бедна.
Еще слухай-ко, кручинная головушка,
Будешь жить да без надежной как семеюшки
Во сколотной,2 во маетной этой жирушке,
Не клони да в сон ты буйноей головушки.
80 Ты поутрышку ставай, не засыпайся-тко,
Не велико хоть крестьянство — управлять надо!
Ходи к добрым ты людям на беседушку,
Посоветуй о крестьянской о работушке.
Тут крушить будет ретдивое сердечушко,
85 Хоть ты выйдешь ко спорядным суседушкам,
Не роздий да ты великой кручинушки,
Спамятуешь меня, бедную-победную,
Ты воспомнишь мою причеть нехорошую,
Тебе слюбятся наказы нелюбимый.
1 Имей.
2 Суетливой.

Плач вдовы по муже
41
На другой день, приближаясь к погосту,
вдова вопит:
Слава Богу, теперь да слава Господу!
Путь-дороженька теперь скороталася,
Друг-могилушка в глаза да показалася!
Постою, бедна горюша, нонь подумаю,
5 Умом-разумом, горюша, посмекаюся;
Пришло три пути широких — три дороженьки:
Уж как первый путь-широкая дороженька
Во улички она да во рядовые,
Во лавочки она да во торговые,
10 Как другая путь-широкая дороженька —
Во церковь эту Божью посвященную;
И как третья путь-широкая дороженька
На »ту на могилушку умершую —
Ко моей она надежной головушке!
15 Мне во улички ль пройти да во рядовые,
Аль во лавочки пройти мне во торговые?
Я вдова теперь е да молодёшенька,
Ум-тот разум во головушке глупёшенек;
Как во лавочках купцы стоят молодыи,
20 На словах оны, купцы, да ведь ученый,
На лицо оны ведь е да все ласковый;
Как на двух оны словах да приоббают,
На учливыих речах да приласкают;
На сговоры тут, горюша, приокинуся,
25 На молодыих купцов как приобзарюся,
Позабуду тут любимое гостибищо!
Подивуют мне-ка добрый молодушки:
«Позабыла нонь сердечную головушку,
Видно, нет в сердче великой кручинушки»;
30 Я пройду лучше во церковь посвященную,
Я поставлю там свещу да всё рублёвую,
Попрошу да там попов-отцов духовных:
Сослужили бы обидню полуденную,
За обидинкой молебенок пропели бы,
35 Оны Господу-то Богу помолились бы,
Возврачусь да с Божьей церкви посвященной,
Я на эту на могилушку умершую;
Край пути нашла, горюша, перепутьицо,
Край дороженьки любимое гостибищо.
40 Нонь раздумалась печальная головушка:
Я вночесь да спала темной этой ноченькой,

42
Причитанья Северного края
Прилетали перелётны малы птиченьки,
Малы птиченьки летели-то, незнамые,
Прилетал да этот мелкой соловеюшко,
45 Друга птиченька — орел да говорючей!
Соловеюшко садился под окошечко,
Как орел да эта птича на окошечко;
Соловей стал потихошеньку посвистывать,
Как орел да жалобненько выговаривать.
50 Оны тоненьким носочком колотили,
Человицьим оны гласом прогласили,
От крепка сна меня тут разбудили
И впотай мне-ка, победной, говорили:
«Ай же, стань-ко ты, вдова, да пробудися,
55 От крепка сна, бессчастна, прохватися!
Ты спахнись 1 да за надежную головушку,
Ты справляйся во любимое гостибищеі
На сегодняшний Господень Божий денечек
Тебя ждет в гости любимое гостибище,
60 Твоя милая надежная головушка.
Там построено хоромное строеньицо,
Прорублены решётчаты окошечка,
Врезаны стекольчаты околенка,
Складены кирпичны теплы печеньки.
65 Насланы полы да там дубовый,
Перекладинки положены кленовые,
Штобы шла да ты, горюша, не качалася,
Штоб дубовая мостинка2 не сгибалася;
Порасставлены там столики точеный,
70 Поразостланы там скатерти всё браные
И положены там кушанья сахарные,
И поставлены там питьица медвяные.
Круг стола да всё стульицо кленовое,
У хором стоит крылечко с переходами;
75 Сожидат тебя надежная головушка!»
От крепка сна, горюша, пробудилася,
Я за мелких этых птиченек хватилася,
Я вдовиным своим разумом сдивилась:
Што за чудушко-то мне да причудилося,
64) Што за дивушко-то мне-ко предъявилося?
Мне во снях ли то, горюше, показалося?
На яву ли то горюше объявилося?
Тут скоренько я с кроваточки ставала,
1 Спохватись.
2 Мостинка — половица в сенях.

Плач вдовы по муже
43
Тут со радости слезами обливалась,
85 Со досадушки кручиной вытиралась.
Тут издула огонёчки муравейныи,
Затопляла я кирпичну свою печеньку,
Скоро стряпала стряпню я суетливую,
Скоро ладила обеды полуденный,
90 Я справлялась во любимое гостйбище.
Шла путем да как широкой дороженькой,
Все колоденки в обиды припинала,
Со кручины башмачонки притоптала;
Приходила тут к могилушке умершей.
9$ Обманул да меня малой соловеюшко,
Облукавил ведь орел да говорючей:
Не поставлено хоромное строеньице,
Един крест стоит ведь тут животворящий,
Едины лежат катучи сини камешки!
100 Мне-ка систь, бедной горюше, пригорюниться,
Мне припасть да ко могилы, приголубиться,
Воскликать-да мне надежу — не докликаться!
Я просить буду, победная головушка,
Я Пречисту, Пресвятую Богородицу,
105 Я этого Бладыку-Света Истинного,
Штобы буйны дал он ветры, неспособный.
Вийте буйны, вийте ветры, столько ветрушки,
Со Божиих церквей вы глав да не роните-тко,
Со домов да желобов вы не снимайте-тко,
М° На синем море волны да не давайте-ткось,
Кораблей больших ведь вы не разбивайте-ткось,
Вы удалыих голов не потопляйте-тко!
Столько вийте-тко вы, буйны ветероченьки,
На эту на могилу на умершую!
115 Раскатите-тко катучи белы камешки,
Разнесите-тко с могилушки желты пески!
Мать-сыра земля теперь да расступилась бы,
Показалась бы колода белодубова!
Распахнитесь, тонки белы саватиночки!
120 Покажитесь, телеса мне-ка бездушный!
Пришли Господи ты Ангелов-Архангелов,
Протрубили бы во трубы золочёные,
Оны вздернули бы воздухи спасёныи!
Вложи Господи ведь душу во белы груди,
125 Ему зреньицо во ясный во очушки,
Ум-тот разум-от во буйную головушку,
Как речист язык в уста да во сахарнии!
Ему силушку во резвый во ноженьки,

44
Причитанья Северного края
Как могутушку в могучи его плечушки,
130 Как маханьицо во белы его ручушки!
Да ты стань-востань, надежная головушка,
На свои да стань могучи резвы ноженьки,
Сотвори да ты Исусову молитовку,
Да ты крест клади, надежа, по-ученому,
135 Да ты сдей со мной доброе здоровьицо,
Воспрогбвори единое словечушко!
Ты спроси да у победной у головушки
Про мое да ты вдовиное живленьицо!
Не дай Господи на сём да на белом свете
140 Без тебя жить, без надежноей головушки,
Мне со этыма со братьям богоданныма!
Не по силушкам крестьянска мне роботушка!
Все нетрудницей у них я, не роботницей.
Как сегоднишним Господним Божьим денечком
145 Знать, разгневалась надежная головушка.
Я не почасту к тебе да ведь ухаживаю,
Я не подолгу, горюшица, усеживаю!
Видно, долго я к тебе да собиралася?
Я у братьицов еще утрось подавалася,
15° У ветляныих1 нешуток 2 домогалася.
Как гордливые ветляные нешутушки
Мне-ка с грубости, горюшице, сказали,
Не с веселья светы-братцы отвечали:
«Недосуг итти в любимо во гостибище —
155 Постановится крестьянская роботушка».
Я того, бедна вдова, да не пытаютца,
Я с горючима слезами придвигалася,
Понизешеньку я братцам поклонялася,
Не надолго поры-времечка давалася,
160 На един столько Господен Божий денечек.
Светы-братьица мои да сжаловалися,
Оны ласково меня да приласкали,
Тут спустили во любимо во гостибище.
Хоть в гостях, бедна горюша, побывала,
165 Не убавила кручинушки — прибавила.
Как сегоднишним Господним Божьим денечком,
Как я шла да путем-шйрокой дороженькой,
Все я думала победным буйным разумом,
Угощусь да у любимой у семеюшки,
I70 Я подумаю-то крепкой с ним ведь думушки,
1 Развязных, расторопных.
2 Невесток — братниных жен.

Плач вдовы по муже
45
Пороздию тут великую кручинушку!
На глаза ко мне, мой свет, да ты не явишься,
На сговоры мне, победной, не сдаваешься,
Видно, нет тебе там вольной этой волюшки,
175 Знать, за тридевять за крепкима замками,
Сторожа стоят ведь там, да все не стариют,
Как булатный замки да все не ржавиют.
Видно, век мне-ка, горюше, не видать буде,
Видно, на слыхе, победной, не слыхать буде
180 Про свою да про надежную головушку!
Мне пойти было, кручинноей головушке,
Мне спросить еще, победноей горюшице,
У своей-то у законной у сдержавушки:
«Где работушка, победной, работать мне-ка?
Iе5 Где век-от, горюше, коротать буде?
У твоих ли мне у братцов у родимыих,
Али вытти на родиму взад на родину?»
Пораздумаюсь, победная головушка:
Мне не гостьицей на родинке гостить буде.
190 Я от бережка, горюша, откачнулася;
Я ко другому, победна, не прикачнулась!
Как поели тебя, надежная головушка,
Я не знаю-то, победна горепашица,
Кое — день, кое — темная е ноченька,
195 Кое — Светлое Христово Воскресеньицо,
Аль Владычной е Господень Божий праздничек!
По приходе домой — около дверей вопит:
Вы послушайте-тко, братцы богоданный!
Не заприте-тко новых сеней решётчатых,
Не задвиньте-тко стекольчатых околенок,
Допустите до хоромного строеньица!
5 Вы возьмите-тко победную головушку,
Вы во двор меня, горюшицу, коровницей,
Вы во зимное гумно да в замолотцики,
Вы во летный меня да во работники;
Золотой казны вы мне да не платите-ко,
Ю Только грубыим словечком не грубите-тко,
К дубову столу меня да припустите-ко,
Не обидьте вы печальную головушку!
Не прошу да я, победна горепашица,
Со полосыньки у вас да я долиночки,
15 Не со поженки у вас да я третиночки,
Половины со хоромного строеньица

46
Причитанья Северного края
И не паю 1 со любимоей скотинушки.
Я о том прошу, победная головушка:
Вы обуйте столько резвы мои ноженьки,
20 Вы оденьте столько белы мои плечушки,
Вы подобрите победную головушку!
Обращаясь к детям, продолжает: *
Стань-послушай, мое стадушко детиное,
Кругом-наокол желанной своей матушки!
Я в гостях была, победная головушка,
25 Во гостибище у вашего у батюшки,
Я челом била ему да низко кланялась,
Перепалась2 я, победна, в горючих слезах,
Зовуци да в дом-крестьянску его жирушку.
Оттошна долит великая обидушка,
3° Порастрескалась бессчастная утробушка!
Он не сдиял со мной доброго здоровьица,
Не спроговорил единого словечушка,
Не спахнулся за сердечных своих детушек!
Не надия на родителя-на батюшку!
35 Приубрался свет-надежная головушка
К красну солнышку — на приберёгушку,
К светлу месяцу — на придрокушку!
Хоть обкладена могилушка сырой землей,
Заросла эта могила муравой-травой;
40 Из живого мертвой станется,
Из мертва живой не сбудется!
Уж вы подьте ко кокоши горегорькоей,**
Я прижму вас ко ретливому сердечушку,
Пораздию тут великую кручинушку;
43 Дал бы Господи талану вам бы участи,
Не покинули б сиротной вашей матушки
Всё при древней при глубокой меня старости!
Буде жизнь да долговека моя продлится,
Душа грешная моя да проволочится.
50 Еще слушай, мое стадушко детиное!
Да как шла я путем-широкой дороженькой,
Всё горючима слезамы уливалася,
Злой великоей кручиной утиралася,
Я на стретушке людей не узнавала;
55 Приходить стала к крылечику перёному,
1 Жеребей, часть.
2 Изнемогла.

Плач вдовы по муже
47
На доспрос взяли суседи спорядовыи:
«Да ты где была вдова благочесливая?
Што томным идешь, суседушка, томнёшенька?
Што заплаканы победны твои очушки?
60 У породушки была, знать, именитой?
Знать, за гостьицу тебя не почитали?
Знать, обидушки твоей да убоялись?»
Унимать стали победну, уговаривать,
Мне про вас, да милых детушек, рассказывать:
65 «Как сегодняшним Господним Божиим денечком
Прискучали вси сиротны твои детушки,
Сожидаюци родитель, тебя, матушку!
Выходили на крылечико переное,
Выбегали на прогульную на уличку,
70 Все глядели во раздолье-во чисто поле,
На широку путь-дорожку колесистую.
Все приплакались сердечны твои детушки:
„Уже где-то есть родитель наша матушка,
Да куды она, родитель, подевалася?"»
75 Без ума ответ держала
Тут спорядным я суседушкам:
«Спасет Бог вам, спорядовыи суседушки,
Што спахнулись за сердечных моих детушек,
Сжаловались до обидноей головушки!
00 Я у синего была славна Онегушка,
Я у пристаней была да корабельныих,
Я глядела всё, обидная головушка,
Я во летную во теплую сторонушку —
Виют витрышки сегодня полегошеньку,
85 Корабли идут по морю потихошеньку,
Пеке солнышко теперь да жалобнёшенько.
Всё я думала победным своим разумом,
Как не едет ли любимая семеюшка
Корабельщичком на синем на Онегушке
90 Он со 9ТЫИМ товаром заграничныим?»
Уже тут у мня, у бедной у головушки,
Расходилася обида в ретливом сердче,
Разгорелася бессчастная утробушка!
Тут я грохнулась, горюша, о сыру землю,
95 Быв как дерево свалило от буйна ветра!

48
Причитанья Северного края
Если дети находятся в заработках или в военной
службе и вообще где бы то ни было на чужой стороне,
то вдова так причитает на могиле своего мужа:
Я путем иду широкоей дороженькой.
Не ручей да бежит, быстра эта риченька,
Это я, бедна, слезами обливаюся;
И не горькая осина расстонулася,
5 Это зла моя кручина расходилася!
Тут зайду да я, горюшица победная,
По дорожке на искат-гору высокую
Край пути да на могилушку умершую;
Припаду да я ко матушке-сырой земле,
10 Я ко этой, победна, к муравой траве,
Воскликать стану, горюша, умильнёшенько:
Ой, развейся буря-падара!
Разнеси ты пески жёлтый!
Расступись-ко, мать-сыра земля!
15 Расколись-ко, гробова доска!
Размахнитесь, белы саваны!
Отворитесь, оци ясный!
Погляди-тко, моя ладушка,
На меня да на победную!
20 Не березынька шатается,
Не кудрявая свивается,
Как шатается-свивается
Твоя да молода жена!
Я пришла горюша-горькая
25 На любовную могилушку
Рассказать свою кручинушку.
Ой, не дай же Боже-Господи
Жить обидной во сирочестве,
В горегорькоем вдовйчестве!
30 Приовиют тонки ветерки,
Обдождят да мелки дождички,
Осмиют да все крещеный
Все суседи порядовыи,
Все суседки, малы детушки.
55 Ой, не дай же Боже-Господи
Как синя моря без камышка,
Как чиста поля без кустышка,
Также жить бедной горюшице
Без тебя, да мила ладушка!
40 Как листочик в непогодушку
Я шатаюсь на белом свете,

Плач вдовы по муже
49
Как зеленая травиночка,
Сохну-вяну я кажинной день.
По чужим дальним сторонушкам
45 Разлетелись мои ластушки,
Все разбросаны-раскиданы
Да мои бессчастны детушки.
Хоть стоснется им-сгорюнится
На чужой дальней сторонушке;
50 Не с кем горя пораздияти,
Не с кем горя поубавити.
Нет ни роду, нет ни племени
Ни тебя, родитель-батюшка,
Ни меня — желанной матушки!
55 Охти мне, да мне тошнёшенько!
Невмоготу* пришло горюшко,
Надломило мою силушку!
Ой вы люди, люди добрый,
Вы возмите саблю вострую,
60 Вы разрежьте груди белый,
Посмотрите на ретливое,
Как ретливое сердечушко
Позаныло-позаржавело
У меня, бедной горюшицы,
65 Живуци без своей ладушки!
Охти мне да мне тошнёшенько!
Невмоготу пришло горюшко,
Надломило мою силушку.
Наедине, когда стоскуется, рыдая,
приговаривает:
Мне пойти было, кручинноей головушке,
Мне во эты мелкорубленые клеточки,
Мне-ка взять было ключи да золочёный,
Отомкнуть было ларцы да окованыи,
5 Мне-ка вынять там жилеточки шелковые,
Мне-ка взять да столько цветно его платьицо
На свои мне-ка на белы эты рученьки!
Приложить было ко блеклому ко личушку,
Мне прижать было к ретливому сердечушку;
Ю Тут присесть было к стекольчату окошечку,
Во руках держать да цветно его платьицо,
Поглядить да на восточную сторонушку,
Мне ко этой Божьей церкви посвященной;
Поглядить да на путь-широку дороженьку,

50 Причитанья Северного края
15 Тут не идет ли-то надежная головушка,
Не оденется ль во цветно он во платьицо,
Не пойдет ли ко Владычному ко праздничку?
Не возрадуется ль ретливое сердечушко
У меня, да у победной у головушки?
20 Ты приди теперь, надежная головушка,
Единым теперь ведь я да единёшенька
На сегоднишний Господний Божий праздничек;
Я приму тебя за гостюшка любимого,
Угощу тебя, желанную семеюшку!
25 Не могу дождать, кручинная головушка;
Кладу платьица на стопочки * точеные,
Кругом-около, горюшица, похаживаю,
Я во цветному по платьицу подрациваю.2
Снаряжусь-пойду, кручинная головушка,
30 Ко этому Владычному ко праздничку,
Повзыскать пойду надежную семеюшку
Я во этыих толпах да молодецких;
Прибирать стану, постылая головушка,
Я по белому его да всё по личушку,
35 Я по ясным его да ведь по очушкам,
Я по желтым, по завивныим кудёрышкам,
Я по возрасту, надёжу, да по волосу,
По походочке его да по щепливой,3
Поговорюшке его да по уцливой.4
40 Не могу прибрать, кручинная головушка,
Не изо ста ведь я, да не из тысящи
Сопротив своей любимоей семеюшки!
Как пойтить мне ко Владычному ко праздничку,
Подивуют мне-ка добрый ведь людушки,
45 Што забыла, знать, любимую семеюшку,
Все гулят да у Бладычныих у праздничков
Во любимой во снарядноей* покрутушке;
Знать, приманиват удалых добрых молодцов,
Знать, на радости она да на весельице!
50 Нонько годушки пошли да все бедовый,
Как бессовестной народ пошел, мудреной!
Пораздумаюсь, победная головушка,
Отложу да я, горюша, Божьи празднички;
Буду Господа-Владыку ведь я знать,
1 Стопа — вешалка.
2 Рукой поглаживаю.
3 Щегольском.
4 Вежливый, учтивый.

Плач вдовы по муже
51
5$ Поминать стану любимую семеюшку;
Потоскую над косевчатым окошечком,
Я поплачу на брусовой лучше лавочке!
Знать, судьба моя, горюшицы, несчастная,
Горька участь-то моя, знать, бесталанная;
60 Видно, жить мне без надежной век семеюшки,
Знать, коротать мне, горюше, свою молодость!
Мне не дать спеси во бладу во головушку,
Суровьства 1 да во ретливое сердечушко;
Мне в веселый час, горюше, не смеятися,
65 Мне кручинной быть, горюшице, — не плакать;
Светов-братцев не гневить надо,
Богоданныих сестриц да не сердить надо!
Я без ветрышка, горюша, нынь шатаюся,
На работушке, победна, призамаюся;
70 Надо силушка держать да мне звериная,
Потяги надо держать да лошадиный,
Столько живуци без милоей семеюшки!
Я со этой со великой со кручинушки,
Я бы выстала на гору на высокую,
75 Со обиды пала в водушку глубоку бы!
Лучше матушка-земля да расступилась бы,
Туды я, бедна горюша, приукрылась бы!
Тут не ржавело б ретливое сердечушко,
Тут не ныла бы бессчастная утробушка.
80 Получила я, победная головушка,
Нелюбимое словечико — вдовиное;
Как несчастноей вдовой да называют,
Быв холодноей водой да поливают.
Не радела бы, победная головушка,
05 Я народу бы, горюша, некрещеному
Во победном жить сиротском во вдовичестве!
Как поели своей любимоей семеюшки
Уже шесть прошло учётныих неделюшек —
Мне-ка за шесть-то учётных кажет годиков!
90 Протрудилась на крестьянской я роботушке,
У мня силушка теперь да придержалася;
С горя рученьки мои да примахалися,
Во слезах да ясны оци примутилися,
Добры людушки того да надивились!
95 День и ночь хожу на трудной на роботушке,
Не в спокою тут ретливое сердечушко,
Не во радостях кручинная головушка,
Суровьство — рьяность, горячность.

52
Причитанья Северного края
Я во этой во великой во досадушке!
Я приду да со крестьянской как роботушки,
100 Я по вечеру приду, бедна, поздёшенько;
Вся в собраньице любимая семеюшка —
Светушки да тут все братцы богоданный
Со своима со любимыма семеюшкам,
Со сердечныма рожёныма со детушкам;
1°5 Как во светлую собрались оны светлицу —
Во столовую во нову оны горенку,
Круг стола сидят оны да круг дубового,
Оны пьют сидят теперь да угощаются.
Уж как я, бедна кручинная головушка,
110 Опришённа х от любимой от семеюшки,
Отряхнулась я от светлой новой светлицы,
Отрешилась самоваров я шумячиих;
Не за цяем-то ведь я да угощаюся —
Я горючима слезама обливаюся,
ИЗ Я крестьянскоей работой забавляюся!
Закреплю свое ретливое сердечушко,
Тут я ставлю им столы да все дубовый,
Да я слажу им тут ужины вечерныя,
Потихошеньку к дверям да подходить стану,
120 Я с~за тульица, с-за липинки поглядываю,
Из-за дверей да разговорушки держу;
Сговорю да светам-братцам богоданныим:
«Скоро ль идете за стол да хлеба кушать?»
Засвирипятся ветляны тут нешутушки
125 На меня, да на кручинную головушку:
«Што торопишься за ужину вечернюю?
Знать, спешишься на спокойну темну ноченьку?»
Оны искоса ведь вси тут запоглядывают,
Со всей лихостью оны да разговор держат:
130 «Не устали твои белые там рученьки;
Не работушку сегодня работала ё,
За кудрявой деревиночкой стояла всё,
На красное на солнышко поглядывала:
Скоро ль солнышко ко западу двигается,
135 Скоро ль красное за облако закатится,
Со работушки вдова да в дом пришатится!»
Им не в честь моя крестьянская работушка;
Потихошеньку, горюшица, похаживаю,
Все по этому хоромному строеньицу.
Отрешённа.

Плач вдовы по муже
53
140 Вся усадится любима тут семеюшка
Как за стол да хлеба кушать,
Круг стола стану, горюшица, похаживать,
Приносить да стану ествушка сахарнии,
Словно белка* на нешутушек поглядывать;
145 Один умной да мой братец богоданной,
Он спрогбворит единое словечушко:
«Ты, вдова, наша невестушка родимая,
Што похаживать, сноха наша любимая,
Ты садись-ко ведь за стол да хлеба кушать!
150 Тоже дольщичка ведь ты да не подворница,
Ты участница участку деревенскому,
Ты ведь пайщица любимоей скотинушки,
Половинщица хоромному строеньицу;
Ты садись, бедна, за стол да хлеба кушать!»
155 Туг возрадуюсь, победная головушка,
Благодарствую я братцу богоданному:
«Спасет Бог да светушка братца любимого,
На твоем да на великом на желаньице,
На прелестных, на ласковыих словечушках!»
160 Туг за стол сяду, горюшица, смелёшенько,
Я поем да тут, обидна, веселёшенько,
Устелю да тут пуховы им перинушки,
Уберу я со стола да со дубового;
Тут я сяду под косевчато окошечко;
165 Успокоится любима вся семеюшка;
Быв великая вода тут разливается,
Под окном сижу — слезами обливаюся!
Тут не сном да коротаю темну ноченьку,
Я победным своим разумом смекаю всё:
170 Как изутра буде по ранному заутрышку,
Разрядят ли на крестьянску хоть работушку?
В доброумьи ли ветляные нешутушки,
Со спокойной станут темной оны ноченьки?
Уж я, бедна кручинная головушка,
т Быв упалой,1 как загнаной серой заюшко,
По мостиночке с утра стану похаживать,
Я на светушков-на братьицов поглядывать.
Стану спрашивать, кручинная головушка:
«Мне куда пойти на крестьянску на работушку?
180 На луга ли мне пойти ль да сенокосные?
На поля ли мне пойти да хлебородные?»
Разрядят да светы-братцы богоданный.
1 Испугавшийся, упавший духом.

54
Причитанья Северного края
Как пойду, бедна кручинная головушка,
Я на трудну на крестьянскую работушку,
185 Проливаю тут я слезы на сыру землю;
Я правой ногой горюци заступаю,
Штоб не видели суседи спорядовыи,
Што заплаканы ведь ясны мои очюшки,
Што утерто мое бело это личушко;
190 Не сказали бы тут братцам богоданныим,
Не шепнули бы ветляныим нешутушкам,
Всё остудушки в семье не заводили бы,
Оны в грех бедну вдову да не вводили быі
Встричу стритятся суседи спорядовыи,
195 Я поклон воздам, обидна, понизёшеньку;
Говорю, бедна горюша, веселёшенько.
Не подам виду во добрый во людушки,
Што иду, бедна горюша, при обидушке:
Веселым иду, горюша, веселёшенька;
200 Не в укор да буде братцам богоданныим
От этых от спорядныих суседушок;
Я путем иду с суседмы взвеселяюся,
Светов-братьицов ведь я да одобряю,
Злых нешутушок ведь я да восхваляю!
205 А што диется в ретливоем сердечушке —
Кабы знали про то людушки да ведали!
Хоть иду, бедна горюша, веселёшенька,
Без огня мое сердечко разгоряется,
Без смолы моя утроба раскипляется
210 Без воды да резвы ножки подмывает!

Плач дочери по отце
55
2. ПЛАЧ ДОЧЕРИ ПО ОТЦЕ
Когда умершего оденут, дочь заводит:
Ты скажи, родитель -батюшко,
Мне изведай, красно солнышко,
Уж ты куды да снаряжаешься,
Уж ты куды да сокручаешься:
5 Во избу ли ты во земскую,
Аль к обидни богомольной,
Аль ко утрени воскресной?
У тя платьица не здешний,
И обуточка не прежняя;
10 Сама знаю, сама ведаю,
Што ты есь да снаряжаешься
Как во ату во дороженьку
На родительску на буевку
Ко сердечным ко родителям;
15 Оставляешь нас, бедныих,
Покидаешь нас, бесчастныих!
Во эту как во порушку
Пришла смерть да бесподсудная,
Голова да безроссудная:
20 Как не видла взять смеретушка
Ведь не нищого, не бедного
Человека волокидного;
Она взяла у нас, прибрала
Человека што ни лучшего,
25 Человека самолучшего,
Большака в доме, начальника!
Попытала было, беднушка,
Я сидеть, бедна горюшица,
У больной трудной постелюшки,
30 Не пущать да я смерётушки;
Как злодийная смеретушка
Не берет у мня, у беднушки,
Ни бессчётной золотой казны,
Ни покруты моей цветной;
35 Как берет злодий-смерётушка
Моего кормильца-батюшка!
Уж скажи-тко, красно солнышко,

56
Причитанья Северного края
Ты, родитель да мой батюшка,
Мне-ка в ком искать желаньица?
40 Как у мня, бедной горюшицы,
Под углом да нету тетушки,
Во суседах нету дядюшки:
Мне желаньица не выискать!
Как во нашем роду-племени
45 Не цветы да расцветаются —
Сироты да оставляются,
Сироты да малы детушки!
Без родителей сердечныих
Знать сиротных малых детушек
50 Как сову да знать по перьицам,
Совиных детей — по крыльицам,
Так сиротку знать по платьицям,
Знать по буйной по головушке!
У сиротных малых детушек
55 Волос к волосу не ладится
И головушка не гладится,
Как сиротны малы детушки
Носят платьица-обдержечки
И обуточку-обтопочки,
60 Едят щеечки-охлёбочки
И кусочики-объедочки;
Как сиротны малы детушки
И на улушке игривые,
И о празднички гульливые,
65 За столом да болыііевытные,
Во избушке — хлопотливые.
А когда понесут умершею из дому
в церковь, дочь причитает:
Не спущу я, дочь обидная,
Своего кормильца-батюшка
Со высокой новой горенки:
Пусть-ко мой кормилец-батюшко
5 Как во горенке на лавочке;
Сама знаю, сама ведаю,
Toe век в свете не водится,
Што из мёртвых живы родятся:
Теперь час часу минуется,
1° Часу время коротается,
Расставанье приближается
Со кормильцом-светом батюшком!

Плач дочери по отце
57
Затем продолжает от лица умершего:
Вы простите-тко, пожалуйста,
Все суседи спорядовые,
Все соседки подугольные
Моего кормильца-батюшка!
5 Может, занято — не отдано
С кем бранились — не простилися;
Вы прощайте-ко, пожалуйста,
Все поля да со насевами,
Все луга да со покосами!
Когда поднесут к буеву, дочь причитает:
Как не радуйся-ко, Господи,
Пресвятая Богородица —
Не свечу несу рублёвую,
Не пелену да я шелковую —
5 Я несу ведь тело мёртвое,
Да то личушко ведь блеклое
Своего кормильца-батюшка!
Заносят покойника в церковь
и начинается чин погребения,
по окончании которого причитают:
Спасет Бог да благодарствуем
Вам, отцы-попы духовные
И служители церковные,
На умильном отпеваньице,
5 На учтивом причитаньице,
Што попели, потрудилися,
Как читали — не ленилися,
Вы отпели тело мёртвое,
Это личушко то блёклое!
Когда выносят на буеву:
Вы встречайте-ко, родители,
Моего кормильця-батюшка!
Укатилось красно солнышко
Как за лесушки за темные,
5 Как за горы за высокие!
Не видать да столько, беднушке,
Век-то красного мне солнышка!

58
Причитанья Северного края
Отпущала как, обидная,
Со высокой новой горенки,
1° Со палаты грановитые,
Со усадьбы красовитые,
Уж я тое умом думала:
Уж я стану искать, беднушка,
Как желаньица во дядюшке!
15 У желанного у дядюшки
Поверх платьиця желаньице;
Как шинь платьице прискинули,
Всё желаньице откинули!
Я ходила применялася
20 Ночью к светлому я мисяцу,
Днем ко красному ко солнышку.
Как умом-то я подумала:
Пеке мисяц-то светлёшенько,
Да не тонь есте теплёшенько,
25 Как от красного от солнышка!
Не тако есте желаньице,
Как у сердечных у родителей:
Половинное желаньце,
С половиночки — третиночка,
3° Со трети — сема частиночка;
Как чужие-то родители
Во глаза ведь прилещаются,
Позаочь-то надсмехаются!
Как сегоднешниим денечком
35 Мой родной желанной дядюшка
Он будил меня, победную:
Ты вставай, моя голубушка,
Свет-любезна моя племничка,
Ведь сегоднешнего денечку
40 На родительской на буевке,
У кормильца-света батюшка
Годовой Владычной праздничек;
Дожидат меня, обидную,
Он во гости во бажёные,
45 Во гостибище любимое;
Я не знать да перепалася
Я не знать да срадовалася
Из окна в окно кидалася,
На крылечушку бросалася,
50 Поскорёшенько справлялася
На родительску на буевку
Ко кормильцю-свету батюшку!

Плач дочери по omufi
59
Как во великой во обидушке
Очи ясны помутилися,
55 Ноги резвы подломилися!
Уж я шла да умом думала,
Што сегодняшнего денечку
У кормильца-света батюшка
Для годового для праздничка
60 Я сама в гостях повыгощу
И к себе в гости повызову.
Ан по-моему не сталося:
Как сегоднешнего денечку
У кормильця-света батюшка
65 Стала к горенке трогатися,
Стала горенка терятися
И окошко запиратися,
И ворота заложатися;
У кормильца-света батюшка
70 Сторожа, видно, не стареют,
Знать, замочики не ржавеют,
Видно, плотно поразгневался
На меня, бедну горюшицу:
Не могу, дочи обидная,
75 Порозбаять, порозговорить
Своего кормильця-батюшка;
Знать, у батюшка желанного
Со укладу сердце складено,
Со железа груди скованы;
00 Как сегоднешнего денечку
Я пошла с дому, похвастала:
Погоди, родитель-матушка,
Я пойду, дочерь обидная,
На Петровскую на улушку
в5 Ко кормильцю-свету батюшку;
Што пойду да я, повызову
Как к тебе мужа законного,
А к себе — кормильця-батюшка!
Ан по моему не сталося;
90 Как приду я нонь, горюшиця,
Ко родитель-своей матушке?
Чем я буду нонько хвастати?
Видно, тым да я похвастаю,
Што сегоднешнего денечку
95 На родительской на буевке
Не столь горя поубавила,
Вдвое-втрое поприбавила;

60
Причитанья Северного края
Не могла, бедна, повызвати
Своего кормильця-батюшка!
На могиле:
Не доли-ко меня, беднушку,
Всё злодийная обидушка!
Хоть сегоднешнего денечку
Допусти-тко сиротинушку
5 До буевки родительской,
До могилы человеческой,
До кормильця-света батюшка!
Как сегоднешнего денечку
Не убойтесь-ко, родители,
10 Не убойтесь-ко, сердечные:
Не огонь иду — не обожгу,
Не змея плыву — не оклюю:
Я иду, бедна горюшиця,
Сам-друг иду с обидушкой,
15 Сам-третей да со кручинушкой,
Я не ради отъеданьица,
Иду ради повиданьица.
Ты на што да приразгневался,
Свет-родитель ты мой батюшко,
20 На меня, сиротну девушку?
Не пробаешь, не проговоришь
Одного слова единого?
Видно, плотно приразгневался
На меня, бедну горюшицю?
25 У тебя, кормилец-батюшко,
Знать, с укладу сердце складено,
Со железа груди скованы;
Знать, на то ты приразгневался
На меня, бедну горюшицю,
30 Што сходила — ошибилася
Я ко двум годовым праздничкам;
Буде на то ты приразгневался,
Для того сходила, беднушка,
Што ко этыим ко праздничкам!
35 Как я то умом подумала,
Из-за морь птички слетаются,
С городов купци съезжаются,
С деревень народ сбирается;
Как я то умом подумала,
40 Как схожу, дочерь обидная,

Плач дочери по отце
61
Ко годовому ко праздничку,
Быват, я ведь да повыхожу
Во толпах да в добрых молодцах,
Быват, я да ведь повыберу
45 Своего кормильця-батюшка
Я по возрасту, по волосу,
По его да звучну голосу:
Поубавлю тут обидушки!
Ан сходила — сволочилася
50 Ко годовыим ко праздничкам;
Как не столько приубавила
Я великоей обидушки,
Я не столько приубавила,
Вдвое-втрое поприбавила
55 На ретиво на сердечушко;
Как злодийная обидушка
Не помношечку скопилася,
Крепко на сердце садилася;
Кабы в эту пору-времечко
60 Кабы были люди смелые,
Распороли груди белые,
Поглядили на сердечушко:
Каково есте обидушки?
Про злодийну про обидушку
65 Больше рот да не отворится,
Мой язык да не воротится;
Не дай, свет да Богородица,
Жить во раннем сиротаньице!
Не радию, дочь обидная,
70 Я ни другу ведь, ни недругу
Жить во раннем сиротаньице!
Без морозу сердце вызябло,
Без дождя личко повымоклоі
Не дай, свет да Богородица,
75 Жить церкви без священника,
Часовне жить без старосты,
Деревне без десятника,
Стоять дому без хозяина,
Угоды без крестьянина!
То же на могиле:
Приклонись, буйна головушка,
Ко любимоей могилушке —
Ко кормильцу свету-батюшке!

62
Причитанья Северного края
Вы сповейте, ветры буйные,
5 Со низовой со сторонушки!
Разнесите, ветры буйные,
Все пески да ведь сыпучие
И все камешки катучиеі
Расступись-ко, мать-сыра земля!
1° Расколись-ко, гробова доска!
Размахнитесь, белы саваны!
Уж вы Ангелы-Архангелы,
Опуститесь с неба на землю!
Вы кладите свету-батюшку
15 Во белы груди — здыханьице,
Во ясны очи — гляденьицо!
Погляди, родитель-батюшко:
Не березынька мотается,
Не осина нагибается,
20 Как сгибается-мотается
Твое мило горе-дитятко!
Я пришла, горюша горькая,
Пораздиять злой кручинушки:
Без тебя, кормилец-батюшко,
25 Приовеют ветры буйные,
Приосудят люди добрые;
Ты оставил меня, батюшко,
Не вопору, не вовремя —
Середи веку молодого;
30 Ты оставил, кормилец-батюшко,
Не по силушке работушку,
Не по сметушке заботушку!
Уж как пойду я-то, бедная,
На крестьянскую работушку
35 Одна да единёшенька,
Зажулят косаты ластушки
На кудрявыих березоньках!
Подойду тогда я, бедная,
Ко косатым своим ластушкам
40 Поразвиять своей кручинушки;
Сяду под кудрявую березоньку,
Пораздию тут великую заботушку!
Как пойдут то люди добрые,
Все крещёны, православные
45 На любовную работушку
Со кормильцям светам-батюшкам,
Со желанныма родителям!
А уж я-то пойду, бедная,

Плач дочери по отир
63
Одна да единёшенька,
50 Без кормильця света-батюшка,
Без желанного родителя!
Обомре у мня сердеченько:
Нет у мня надеженьки,
Ни великой оборонушки!
55 Уж пойду-то я, бессчастная,
По годовым частым праздничкам:
Не учёсана головушка,
Не укатана рубашечка,
Не обуты резвы ноженьки,
60 Не одеты узки плеченьки!
Без тебя, родитель-батюшко,
И учёсана головушка,
Да не тонь есте гладёшенько;
Хоть уплетена руса коса,
65 Да не тонь есте красёшенько!
Не дай же Боже-Господи,
Чиста поля без кустышка,
Синя моря без камешка,
Красной девушки — без батюшка,
70 Без желанного родителя!
Приосудя люди добрые,
Все суседи спорядовые,
Все суседки, малы детушки
Беспоранну сиротинушку.

64
Причитанья Северного края
3. ПЛАЧ ДОЧЕРИ ПО ОТЦЕ
Приходила, молодёхонька,
Я к обиденке заздравной,
Соглядела, досмотрела
Своего кормильця-батюшка;
5 Не могла я, бедна сирота,
Оглядети, осмотрети;
Уж я вышла, бедна сирота,
На площадочку на красную,
На округу государеву;
10 Поискать да, бедной сироте,
Мне-ка мистечка приметного —
Батюшкова домовищечка!
Пасти грудью на сыру землю,
Мне подать да свой взышон голос
15 Под матушку да под сыру землю,
Под гробницу сыродубную,
Под тонкие да белы саваны
К своему кормильцу-батюшку:
«Солетайте с небес, Ангелы,
20 Вложите душеньку в бело тело,
Вложите свет да во ясны оци,
Жаленьице да в ретиво сердче,
Говореньице да в сахарны уста!
Стань, пробудись, мой родимой батюшко,
25 От сна от крепкого,
От крепкого сна, от мёртвогоі
Хоть промолви ты едино слово
Со мной, горюхой-сиротой!
Я пришла, бедна горюшица,
30 Тебя звать да в дороги гости,
Я во свой да благодатной дом!
Приди думушки подумати
И словечушко перемолвити,
Как мне жить, бедной горюшице!
35 Так скажи ж, родимый батюшко,
Ты когда придешь в дороги гости,
В кою пору, в кое времечко —
Середи ли ты белого дня
Или в полночь-ночку темную,

Плач дочери по отце
65
40 Как добры люди улягутся,
Вси суседи успокоятся?
Мы с своей да горюхой матушкой
Будм ждать да дожидатися!
Мы бы вышли тебя стритити
45 Далеко да во чистом поле;
Приди думушки подумати
И словечушко перемолвити,
Как нам жить будет, горюшицам,
Во сирочстве да во бедности!»
50 Мы слывем, дети сиротские, —
Вольница да безугрозница;
Хоть говорю я, бедна сирота,
Свою мысель потешаюци;
Хоть и плачу, бедна сирота,
55 Свое сердчё надсажаюци;
Можно знать, да можно ведати:
Не бивать да ключу на воде!
Не сплывать камню поверх воды!
Не бывать кормильцу-батюшку
60 В своем доме благодатноем!
Из орды есть выхожатели,
От неволи откупаются;
Из-под матушки-сырой земли
Нету выходу и выезду,
65 Нету пешего и конного,
Ни дверей нет, ни лазеечки,
Ни косещаго окошечка,
Никакого проповещичка!
Не придет родимый батюшко
70 Во свой да благодатной дом
Ко своим горюхам бедным!
Ъ Причитанья Северного края

66
Причитанья Северного края
4. ПЛАЧ ДОЧЕРИ ПО МАТЕРИ
Я сидела нонь, печальна, призадумалась;
В эвтот час, бедна горюша, во минуточку,
Допустила злодий-скорую смерётушку
До родителя-желанной своей матушки!
5 Я бы видела злодийку-душегубицу,
Со оружья* лиходейку застрелила бы,
С пистолета я злодийку запалила бы!
Она крадчи шла, злодийка-лиходеица,
Ко крылечку ведь она не подходила,
10 За вито она колечко не гремела;
Малой пташечкой в окошко залетела
И впотай она родитель уносила!
Укатилося великое желаньице,
Оно в во душки, желанье, во глубокий,
15 В дики-темныи леса да во дремучий,
За горы оно, желанье, за толкучий!
Быдто рыбинку спустила я в синё море,
Жар как-птицю опустила я со клеточки,
Как соловьюшка спустила с тепла гнездышка!
20 Тут ужахнулось ретливое сердечушко,
Подломились с горя резвы мои ноженьки,
Задрожали тут девоцьи мои рученьки;
Я не видла-то, победна, свету белого!
Поосталась, сирота горька-бессчастная,
25 В темном лисе как едина деревиночка,
В синем море водоплавна една утушка,
Быдто деревцо в лесу да я шатучее,
Быдто летняя трава да подкошенная!
Я проглупала родитель-свою матушку:
3° Мне держать бы-то родитель во белых руках,
Прижимать бы мне родитель ко белым грудям,
Не давать бы мне злодийке-душегубице!
Знать што Господом Бладыкой обзаконено
Приобидеть меня, горьку сиротинушку!
Обращается к матери-покойнице:
35 Не утай, скажи, родитель жалосливая,
Где оставила, сердечное желаньице,

Плач дочери по матери
67
Свои ласковы-прелестныи словечушка?
Знаю-ведаю, кокоша горегорькая,
В ветре в сивере — великое желаньице,
40 В синем камышке — прелестный словечушки!
Надоволюшка * победной мне — спрошёная,
Буду, горька сирота, я застрочёная!
Не по плечушкам крестьянска мне работушка,
Не по возрасту великая заботушка!
45 Поровечницы теперь да мне — не подружки,
Молоды жены — не крепка мне-ка думушка!
В перелом пришло великое бессчастьицо,
Зла-несносная тоска неугасимая
Все долит мою бессчастную утробушку,
50 Ноет-ржавеет ретливое сердечушко!
В нестатейном, знать, дворишке, где родилася,
Зло-бессчастье тут велико устоялося,
Впереди оно, злодийно, дожидалося;
Скрозь неражи пеленчёнки розномокрые
55 Зло-бессчастье тут ко мне да прибиралося,
Кругом-наокол ремней да обвивалося,
Во дырявоей люльчонке, знать, со мной оно качалося,
Вдвое-втрое тут, злодийно, накачалося!
Впереди оно, бессчастье, не укатится,
60 Позади оно, злодийно, не останется!
Ой, тошным да мне тошнёшенько!
Я не вижу — кое день, кое — темная е ** ноченька;
Быв сине море разливается,
Как леса к зени приклоняются,
65 Мать-сыра земля колыбается!
Ай же море, море синее,
Ты розлей мою кручинушку!
Ой леса, леса дремучий,
Вы сдавите злу обидушку!
70 Ай же, матушка-сыра земля,
Ты прими меня, сиротинушку!
Суседки унимают:
Ты не плачь, бедна душа да красна девица,
Не рути, дочи обидна, горюци слезы,
Ты не порти свое бело это личушко,
Ты не трать столько девоцьи ясны очушки!

68
Причитанья Северного края
Сирота отвечает:
Дайволюйте-тко,1 народ да люди добрый!
Не жалийте сироты вы горегорькоей;
Со кручины буйна голова мотается,
Со досады руса коса росплетается,
5 Оттошна мои перстни да роспаялися,
Со обиды жемчуги да роскатилися,
Со досады цветно платье росшивается!
Со кручинушки смерётушка не придет,
Со тоскичушки душа с грудей не выйдет,
10 Хотя портится лицо — да не бумажное,
Текут слезы у горюши — не скачен жемчуг;
Без огня ж мое сердечко разгоряется,
Без смолы моя утроба роскипляется!
Дайволюйте-тко, народ да люди добрый,
15 Я о том прошу вас, дочи нонь обидная,
Спомяните-тко родитель-мою матушку
Запишите-тко во вично поминаньицо!
Не оскудае * дом-крестьянска ваша жирушка,
Што попросите попа-отца духовного
20 Помянуть да вы родитель-мою матушку!
К матери:
День ко вечеру теперь да коротается,
В путь-дороженьку родитель снаряжается,
Далеко мое желанье удаляется!
Наглядитесь, бедны ясны мои очюшки,
5 Про запас да на родитель свою-матушку,
Во своем пока хоромноем строеньице,
На своей пока брусовой она лавочке!
Не деревьиця от ветра нагибаются,
Не листочики по зени расстилаются,
1° Это я прошу родитель-свою матушку:
«Если будет тебе вольная там волюшка
От этого Бладыки от Небесного,
Ты приди, моя родитель жалосливая,
Засмотри меня, бесчастну сиротиночку!
15 Хоть по утрышку приди да ты ранёшенько,
Хоть по вечеру, родитель ты, познёшенько,
Как повыду на крестьянску на работушку,
Я раздольицем пойду да чистым полюшком;
Дайте-тко волю.

Плач дочери по матери
69
Хоть с погоста прилети да черной галочкой,
20 Перелетной покажись да малой пташечкой,
Хоть с-под кустышка явись да серым заюшком!
Я на срету сдию доброе здоровьицо
И мы сойдем с тобой в мало устороньицо;
Тут подумаем мы крепкой с тобой думушки!
25 Я пороскажу тебе, дочй обидная,
Про свое да горегорькое живленьицо,
Про свое да я сиротско возрастаньицо!»
Не дай Господи на сём да на белом свету
Поостаться от родителя-от матушки:
50 Надо ластушкой летать да кругом людушек,
Надо плёточкой круг их да обвиватися,
Точно белочке в глаза да им посматривать!
При выносе:
Не спешитесь-ко, народ да люди добрый,
Вы нести мою родитель жалосливую,
Разорять да тепловито наше гнездышко!
Дайволюйте-тко, суседушки крещеный,
5 Распроститься мне с сердечным со желаньицем,
Мне под крылышко припасть да родной матушки!
Ой, прости, моя родитель-красно солнышко,
Не покрутушки прошу я разноцветной,
Не бессчётной я, горюша, золотой казны,
10 Дай прощеньицо ты мне с благословленьицем!
К соседям:
Дайволюте-тко, народ да люди добрый,
Вы простите-тко родитель мою матушку,
Вы не помните-тко зла да ейной лихости!
Ты прости, бедно хоромное строеньицо,
5 Да ты, славная широка, прости, улица!
Вы простите-тко, лужки да все зеленый,
Вы простите, все поля да хлебородный!
Не несут да меня резвы теперь ноженьки
Ко этой Пресвятой да Богородице;
w Мне дороженька ведь нонь да не по разуму,
Мне сторонушка теперь да все не по уму;
Как долит тоска-великая кручинушка!
Впереди идут попы-отцы духовный,
Позади несут родитель мою матушку;

70
Причитанья Северного края
15 Впереди поют стихи да херувимский,
Позади вопит бессчастна сиротинушка.
В конце отпеванья:
Воску ярова свещи да догоряются,
Херувимский стихи да допеваются;
Спаси Господи попов-отцов духовныих,
Спаси Господи служителей церковныих,
5 Што Божий оны церквы отмыкали
И Господни оны книги-то читали!
Порастроньтесь-ко, народ да люди добрый,
Мне — придвинуться к колоде белодубовой,
Мне — припасть было к родитель-своей матушке;
10 Поглядить да мне во блеклое во личушко
Не в первых мне, обидноей, — в последниих!
Не держите-тко за белы меня рученьки;
Я во век с своим желаньем не росстануся,
Я жива лягу в колоду белодубову,
15 Я вкопаюсь с ей, горюша, во сыру землю;
Невмоготу мне сесветное живленьицо,
Жаль-тошнёшенько родителя мне матушки!
На могиле:
Порастроньтесь, люди добрый!
Припаду я ко могилушке,
Я послушаю, бессчастная,
Нонь не стонет ли сыра земля,
5 Не вопит ли моя матушка,
Не жалиет ли обиднушки?
Ой, не стонет мать-сыра земля,
Не вопит моя родитель жалосливая!
С гор катитесь, ручьи вёшныи,
10 Вы розмойте пески желтый,
Поднимите гробову доску,
Вы откройте полотенечка,
Дайте раз зглянуть, горюшице,
На родитель-мою матушку!
15 Ой, не льются ручьи вешныи,
Не размоют песков желтыих,
Не покажут моей матушки!
Возбушуйте, ветры буйный,
Со всех ли четырех сторон,

Плач дочери по матери
71
20 Понеситесь вы к Божьей церквы,
Размечите вы сыру землю,
Вы ударьте в большой колокол,
Разбудите мою матушкуі
Не бушуют-то ветры с четырех сторон,
25 Не ударят оны в большой колокол,
Не разбудят моей матушки!
Налетите с небес Ангелы-Архангелы,
Вовложите вы душу в грудь умершую,
В белы рученьки маханьицо,
3° В быстры ноженьки ходаньицо!
Не летят да с неба Ангелы-Архангелы,
Не влагают души в грудь умершую!
Знать, не выстать синю камешку с синя моря,
Не бывать в живых родитель-моей матушке!
35 Ох, тошным да мне тошнёшенько!
Пройдет зимушка холодная,
Вот наступит весна красная;
Потекут да речки быстрые,
Зацветут в рощах деревьица,
40 Запогуркивают голуби,
Запосвистыват соловьюшко;
У меня ж, бедной горюшицы,
Не сойдет с сердча кручинушка,
Не убавится обидушка!
45 Распекё да красно солнышко
Середи да лета теплого —
Не согреет сиротинушки,
Лишь притеплит меня, беднушку,
Зеленая дубравушка
50 На могиле моей матушки!
Если отец молод и может снова жениться,
то сирота в праздничный день горюет на могиле
матери в таких словах:
Пришло три пути-дороженьки
Мне, победной сиротинушке:
Как первая дороженька —
На славное-то буево,
5 Другая-то дороженька —
К Миколе ко угоднику,
А третья тропиночка —
К муравчатой могилушке.
Мне пойти было, обиднушке,

72
Причитанья Северного края
1° Ко могилушке муравчатой,
Мне припасть было, победнушке,
Тут ко матушке-сырой земле,
Побудить да все покликати
Мне родительско желаньицо!
15 Уж повийте, ветры буйные,
Раскатите белы камешки,
Расступись-ко, мать-сыра земля,
Покажись, бела колодушка,
Порасшейтесь, белы саваны!
20 Налетите с небес Ангелы-Архангелы,
Вы смахните туман со ясных оцей,
Вовложите душу в белую грудь,
В резвы ноженьки — хоженьицо,
В белы рученьки — маханьицо,
25 Во язычек — говореньицо,
Во сердечушко — здыханьицо!
Да ты стань-востань, красно солнышко,
Воспромолви хоть единое слозечушко,
Словцо тайное — непроносное
30 Со мной да сиротиночкой!
Ты на кого да нас покинула,
На кого нас пооставила?
Ты оставила-спокинула
На желанного на батюшка.
33 Уж как наш желанной батюшко
Молодым да молодешенек,
Уж он ходит по беседушкам,
Да по тихим вечериночкам;
Приберет себе молоду жену,
40 Молоду жену — люту мачеху!
Богоданна буде матушка
Не желанна, не ласкова,
Не ласкова, не упадчива t
До победной сиротиночки,
45 До позяблой семяниночки!
Как на сем да на белом свету
Одно красно пеке солнышко,
Едино живет желаньицо!
Ой, не дай да Боже-Господи
50 Земли-матушки без пахаря,
Рости девушке без матушки!
Ветры виют потихошеньку,
1 Не падка, не заботлива.

Плач дочери по матери
73
Ан приходит холоднёшенько
Сиротинкам-красным девушкам!
55 Ты пожалуй, моя матушка,
К горегорькои сиротиночке,
Ко позяблой семяниночке
Во любимое гостибище;
У дверей стоят придвернички,
60 У ворот да приворотнички,
По дорожке — стережатыи,
По пути да бережатыи;
Дубовы столы поставлены,
Яства сахарны наношены,
65 Хоть не сахарнии — сиротский!
Ты когда придешь-посулишься?
По весне-то ли по красной,
Аль по летушку по теплому,
Аль по осени протяжной,
70 Аль по зимушке холодной?
Не могу, бедна горюшица,
Пораскликать, поразгбворить
Я родитель свою матушку;
Знать, убралось-упокоилось
75 Тепловито мое солнышко
Во погреба да во глубокий,
За лесушка за темный,
За горы за высокие!
Заросла да заколодила
80 Путь-дороженька широкая
К тепловиту красну солнышку!
Вот пройдет зима холодная
И настанет весна красная,
Разольются быстры риченьки,
в5 Налетят да птички-ласіушки,
Серы малые загозочки;
Запашут пахарькй в чистых полях,
Затрубят пастушки в зеленых лугах,
Засекут секарки во темных лесах;
90 От тебя же, красно солнышко,
Не придет вестка-грамотка
К горегорькои красной девушке!
Не сплывать, знать, синю камышку поверх воды,
Не вырастывать на камешке муравой траве,
95 Не бывать в живых родимой моей матушке!
Как во эту пору-времечко
Без тебя, да красно солнышко,

74
Причитанья Северного края
Развилбся, разорилося
Наше вито тепло гнездышко;
100 Все столбы да пошатилися,
Все тынишки роскатилися!
Нонь не знаю я, не ведаю —
Мне куды да прикачнутися,
Сиротинке горегорькоей!

Плач невесты на могиле матери
75
5. ПЛАЧ НЕВЕСТЫ НА МОГИЛЕ МАТЕРИ
Выйду я на широкую долину,
Зайду на высокую могилу,
Попрошу благословеньица
У желанной своей матушки!
5 Со которой зайти да со сторонушки?
Со левую сторонушку?
Меня осудят народ да люди добрые —
Неученая, скажут, нетореная!
Зайти со правою сторонушку?
1° Так там стоят стережатые да бережатые,
Тут хранят ю да и милуют;
Мне зайти, бедной сиротинушке,
Супротив бела лица
Да супротив ретива сердча!
15 Вы развийтись, ветры буйные,
Раскатитесь, белы камешки!
Раскуйтесь, гвоздики шеломчатые!
Покажись-ко, гробова доска,
Развернись-ко, белый саван!
20 Откройтесь, очи ясные,
Сговорите, золоты уста!
Благословите меня, сироту,
Счастьем-таланом наделите!
Погляди, родима матушка:
25 Налетело лебедей стадо!
Все стоят да ведь лебедушки
Белёхоньки да веселёхоньки,
Одное то белой лебедушки
Подрезано да ретиво сердче,
30 Подшиблено да право крылышко!
Так узнавай, родима матушка:
Твоя пришла да дочка милая
Со голубушкам милым сестрам,
Со подруженькам задумныим!
35 Ты скажи, родима матушка,
Мне, горюхе-бедной сироте,
Приходил ли к тебе батюшко,
Спросился ли он, доложился ли
Меня верстать во чужи люди

76
Причитанья Северного края
40 На чужу-дальну сторонушку?
Так приди, родима матушка,
Ты во свой да благодатный дом
На мою на свадьбу горькую,
На горькую да на сиротскую!
45 Уж ты скрась-ко свадьбу горькую,
Взвесели свадьбу сиротскую
Со честным благословленьицем,
Со сердечным наделеньицем!
Да ты выкупи меня, выручи
50 Из неволюшки великие!
Мне бы оцень не хотелося
Нонь идти да во чужи люди!
Охти мне да мне тошнёшенько,
Как не слышит меня матушка!
55 Знать, прогневалась на горькую
На мою участь несчастную!
Хоть говорю я, бедна сирота,
Свою мысель потешаючци,
Хоть и плачу, бедна сирота,
60 Свое сердче надрываюци! *
Можно знать да можно ведати,
Не бивать да ключу на воде,
Не сплывать камню поверх воды!
Не бывать родимой матушке
65 В своем доме благодатноем!
Из орды есть выхожатели,
От неволи откупаются;
Из-под матушки-сырой земли
Нету выходу и выезду,
70 Нету пешего и конного,
Ни дверей нет, ни лазеечки,
Ни косещаго окошечка,
Никакого проповещичка!
Не придет родима матушка
75 Во свой да благодатной дом,
Ко своим горюхам бедным!
По возвращении с погоста домой
обращается к девицам и вопит:
Перестаньте, люди добрые,
Хоть на час да призатихните!
Што мине-то, бедной сироте,
Причулось да прислышалось:

Плач невесты на могиле матери
77
5 Как на улице широкой
Вдруг добры кони затопали,
Тосмены узды забрякали
Шёлковы плети защелкали,
Новы сани раскатилися,
10 У ворот кольцо забрякало,
И ворота растворилися,
К нам на двор гости приехали!
Где-то есть у бедной сироты,
Сироты у горегорькие,
15 Родимой мой батюшко,
Родимой да жалосливой!
Затем, обращаясь к отцу, продолжает:
Отходи, родимой батюшко,
Прочь от печеньки кирпичные,
От шесточка от муравлена;
Выходи, родимой батюшко,
5 На мосты да на калиновы;
Ты стричай да дорогу гостью,
Свет-родиму мою матушку!
Не от ветру, не от вихоря
Светла светлица растворилася,
10 На пяту да становилася:
Зрадуйся-тко, да ретиво сердче!
Взвеселись да буйна голова!
Бог дает да дорогу гостью,
Дорогу гостью сердечную
15 Из-под матушки-сырой земли,
С-под гробницы сыродубовой
Со честныим благословленьицем,
Со сердечным наделеньицем!
Так благослови, родима матушка,
20 Меня, горюху-бедну сироту,
Хоть не вьявь да людям добрыим,
Таюци да от добрых людей,
Меня Богом, Божьей милостью,
Пресвятой да Богородицей!
Выходя на середину избы,
благодарит невидимую гостью:
Тебе спасибо, мила матушка,
На честном благословленьице,

78
Причитанья Северного края
На сердечном наделеньице!
Как твое-то благословленьице
5 На огне оно не горело,
На воде да не тонуло,
В чужих людях оборонило —
Оборонюшка великая!
Так подари-тко мне, моя матушка,
1° Подари мне золотой казны;
Выкупи меня да и выручи
Из неволюшки великой,
Из места из невольного,
Из невольного, почётного!
15 Я б осталась, бедна сирота,
Жить в душах я-красных девицах!
Бог суди родиму батюшку,
Што поспешился, поторопился
Со мной, горюхой, во чужи люди!
20 На што кинулся он, бросился:
На именье ли, богачество,
На хоромы ли высокие,
Аль на ихну золоту казну?
Сама знаю, молодёхонька,
25 И слыхала, бедна сирота,
Со стороны да от добрых людей
Про чужу-дальну сторонушку,
Про злодиев-то чужих людей,
Што на них нету славы добрые,
50 У их богатство — небогатое,
У их именье — середовое,
Золота казна ведь счётная,
У их земля — нехлебородная,
Поля — гористые да каменистые!
35 Повыбрал мне судьбину Божью
Не под лицо мне, красной девушке,
Не под плечо мне, молодёхоньке!
Обращается к отцу:
Родимой мой батюшко!
Ты сади-тко дорогу гостью
Под переднее окошечко,
Под Святые под Апостолы,
Почести гостью, попотчивай!

Плач невесты на могиле матери
79
Подают пиво и водку; взявши стакан
или чашку в руки, сирота вопит
к невидимой гостье:
Родима моя матушка
Наталья свет Ивановна!
Тебе добро принять, пожаловать
Стакан да пива пьяного,
5 Чарочку да зелена вина
От меня, от бедной сироты!
На здоровье тебе выкушать!
С нашего да пива пьяного
Не болит да буйна голова,
10 Не щемит да ретиво сердце,
. Весело да напиватися
И легко да просыпатися!
Хоть говорю я, бедна сирота,
Свою мысель потешаюци,
15 Хоть и плачу, бедна сирота,
Свое сердце надрываюци, *
Можно знать да можно ведати:
Не бивать да ключу на воде,
Не сплывать камню поверх воды!
20 Не бывать родимой матушке
В своем доме благодатноем!
Из орды есть выхожатели,
От неволи откупаются;
Из-под матушки-сырой земли
25 Нету выходу и выезду,
Нету пешего и конного,
Ни дверей нет, ни лазеечки,
Ни косещаго окошечка,
Никакого проповещичка!
30 Не придет родима матушка
Во свой да благодатной дом
Ко своим горюхам бедным!

80
Причитанья Северного края
6. ПЛАЧ ПО ПЛЕМЯННИЦЕ,
ПОСЛЕ КОТОРОЙ ОСТАЛИСЬ МАЛЫЕ ДЕТИ*
Как скоро «ведом» пошлют,
то тетка покойной, пришедшая на похороны,
у дверей вопит:
Отворись-ко, дверь да ты дубовая,
Ты по пятничкам теперь да по железныим,
Ты по петелкам теперь да по булатныим,
Ты по этому порогу грановитому!
5 Не от ветрышка теперь да не от сивера
Потихоньку на пяту дверь отворялася,
Только мне моя сестрица не стречается!
Порастроньтесь-ко, народ да люди добрый,
Дайте мистечка теперь мне несомножечко,
Ю Не конем пройти горюшице проехать,
Не орлом-птичей мне-ка пролететь;
Единой пройти печальной мне головушке,
Со одну дайте дубовую мостиночку!
Вы не гнитесь-ко, мостиночки дубовые,
15 Не ломитесь, перекладинки кленовые,
Я тонка иду, горюша, как тесемочка,
Зелена иду, победна, как травиночка.
Мне пройти, бедной горюше, во большой угол,
Мне крест да класть, горюше, по-писаному,
20 Мне поклон вести, горюше, по-учёному,
На все на три-четыре на сторонушки,
Всем спорядныим суседушкам;
Всобину воздать любимой, милой сватьюшке;
Мне-ка стать, бедной горюше, доложитися,
25 Не возбранно ли, любима моя сватьюшка,
Попустить мне невзычен голос?
Хоть нескладно у горюши причитаньице,
Не гля чести у меня, не гля похвалы —
Со великой со обидушки,
30 По своей милой племянничке,
Што на резвы она ножки не ставае,
На пути да на дорожке не стретае,
Со мной тайного словечка не забаеі

Плач по племяннице
81
К мужу покойной: *
Я гляжу, смотрю, печальная головушка,
Я на своего любимого племянничка;
Приуныв, сидит удалый добрый молодец!
Что задумался, крылатый ты ясен сокол?
5 Принаклонена-то буйная головушка,
Утуплёны оци во сыру землю,
Рутнт слезушки он на дубовый пол.
Разлучил Господь с семеюшкой любимой;
Поосталося сердечно это дитятко
Ю На великую ему да на заботушку!
Дума думушку бурлака пошибае,
Ум за разум у дородня забегае,
Как-то жить да без любимоей семеюшки;
Надо ростить-то сердечно мало дитятко!
15 Кто носить буде на белых его рученьках?
Кто истопит теплы парны эты баенки?
Кто умоет его бело это личушко?
Кто учешет его бладую головушку?
Кто справлять да тонки белые рубашечки,
20 Устилать буде пухову кто перинушку?
Без своей да ты семеюшки любимой,
С кем-то думать будешь крепку эту думушку?
Кто сжалуется до бедного до дитятка?
Буде спацлива желанна эта бабушка?
25 Аль сжалуются спацливы родны дядюшки?
Да ты слушай же, родимый наш племянничек:
Была умная семья твоя любимая,
Обходимая со добрыма со людушкам,
Как уцлива со породой именитой;
30 Была на слово она да не спесивая,
На ричах была она да не бросливая;
Остудушки в семье не возводила,
Безответна была белая лебедушка,
Почитала богоданныих родителей,
35 Воскликала богоданну свою матушкуі
Пройде бранное словечко несговорное
Хоть у вас там во семеюшке любимой
Со милыма ветляныма нешуточкам,
Стане по избы голубушка похаживать,
40 Всем тут ласковы словечка проговаривать:
«Не грубите, светы-братцы богоданный,
Не спесивься, богоданна моя матушка,
Вы меж ду-другом, желанны, не сердитесь-ко,

82
Причитанья Северного края
Не узнали того добрый бы людушки,
45 Што содом есть во любимоей семеюшке!»
Как на уличке ходила хорошёхонько,
Говорила тут с суседмы веселешенько,
Не в пронос было суседам спорядовыим,
Не в рассказ да было сродчам-милым сродникам,
50 Што ведь здор живет в семеюшке любимой!
Еще слушай же, родимой наш племянничек!
После милой-то жены-семьи,
Много ума надо разума в головушке,
Да как ростить-то сердечно мало дитятко;
55 Спотешать надо на белых его рученьках,
Наб воспитывать его да во белой груди!
Тут сгруснешься ты, удалая головушка,
Спомянуешь ты жену-семью любимую,
Принесешь покор родителям желанным,
60 Своим милым сестричушкам родимым,
Спотешали бы сердечно мало дитятко,
Беспокоились по темным бы по ноченькам,
За этыма качелям за маётныма,
За этыим дитём да беспокойныим!
65 Уважать надо сестрицам-то родимым,
Наб сулить да им любимый подарочки,
Покупать да наб жемчужный подвесточки,
Ко белой груди — платочки левантеровы,
На белу руку — колечка бриллиантовы,
70 По стану да сарафаны раструбистыи,
Им по плечушкам — собольи-куньи шубоньки,
На резвы ноги — башмачики козловый,
По башмачикам — чулочики бумажный,
По белу лицу — мылья вытегорские,
75 Штоб спахнулися сестричушки родимые,
Ублажали бы болезно-мало дитятко!
Хоть не долго-то пройдет да поры-времячка,
Пройдет шесть этых неделюшек учётных,
Поели милой семеюшки любимой,
00 Ты просить будешь прощенье с благословеньицом
У своих светов-родителей:
«Благословите-тко, желанный родители,
В другой раз да мне в закон-то поступитися,
Хоть великого греха да залучить;
85 Мне нельзя жить без жены-семьи любимые;
Буду ровнюшку-жену да прибирать себе,
Я из красных, жену да себе, девушек!»
Станут девушки тобой да все гнушатися,

Плач по племяннице
83
Говорить станут белые лебедушки
90 Своим оны родителям:
«Не невольте нас, желанный родители,
Во неволюшку, на чужу на сторонушку,
Во заботу за блада сына отецьского!
Нам не по уму остуда-чужа сторона,
95 Не по совести остудней блад-отецьской сын,
Удовщищо1 ведь жених да посиделищо,2
Е сердечное рожёно у их дитятко;
Я не матушкой буду — лихой мачехой!»
Ты послушай же, любимой наш племянничек:
100 Приберешь * хотя любимую семеюшку,
Ты денну себе крепку эту думушку,
Темной ноченькой себе да разговорщичку,
Хотя ж будет тут великое желаньицо
До жены да до семьи своей любимой,
105 Позабудешь ты сердечно это дитятко!
Сурово стане ведь мачиха похаживать,
Она грубо стане на дитя поглядывать,
Все неласково она да разговаривать;
Не зачешет она буйноей головушки,
НО Не возмет его на белы к себе рученьки,
Не прижмет его ко ретливому сердечушку!
Она дитятко в утробе не носила,
Трудно-тяжело его не спородила,
Белой грудью дите да не кормила:
115 Каково тепло от буйного от сивера,
Таково добро от лихой живе мачехи!
Возростет да как сердечно мало дитятко
Без родителя оно да ведь без матушки,
Не спацливых стане дяденек поглядывать,
120 Словно белочка в ясны оци посматривать,
Скрозь обидушку да их стане выспрашивать:
«Ой, скажите вы, спацливы родны дяденки,
Ужо где мое великое желаньицо,
Уже где да е спацлива моя матушка?
125 Как от бладости во радости не бывано,
От рожденьица веселых дней не видано!
Красно солнышко меня не пропекае,
Я неубрано, позябло хожу детятко,
Я Исусовой молитвы не слыхаю!
130 Отрекнулся мой родитель-родной батюшка,
1 Вдовец.
2 Очень старый — седой.

84
Причитанья Северною края
Как прибрал себе любимую семеюшку,
Все туды пошло великое желаньицо,
Навязалася злодийка-лиха мачеха;
Ейны дети быдто сыр в масле катаются,
135 Опришённои 1 я как варом обливаюся;
Ейны детушки гостинцам уласкаются,
Я ж, обидной, колотушкам угощаюся;
Как играют ейны детушки, кидаются,
Я быв птиченька в темном лесе пугаюся;
14° Ейны детушки на уличке смиренный,
Я ж — дитё всегды непостатейное!»
К невесткам покойной: *
Как поели своей любимоей невестушки
Мы ходить станем, победны, к вам головушки,
Не заприте-ко новых сеней решётчатых,
Не задвиньте-тко стекольчатых околенок!
5 Нам захочется, победнушкам, тошнёшенько
Засмотрить ото позябло мало детятко
И заведать нам любима вся покрутушка,
Ю не носит ли названа лиха мачиха?
Вы послушайте, любимые невестушки,
Ю Вы возьмите-тко ключи да золочёный,
Приберите сундуки вы окованыи,
Берегите-тко любимую покрутушку!
К мужу покойной: **
Ты послушай-ко, любимой наш племянничек,
Как уедешь ты, родитель-родной батюшка,
Со своей да ты семьей-женой любимой,
Ко этому Владычному ко праздничку,
5 Как ко вечеру день буде коротатися,
Стане детятко на уличке похаживать,
Сожидать стане желанного тут батюшка
И названную родитель еще матушку;
Стритит дитятко на широкой на уличке,
Ю Глупым разумом просить стане гостинечек,
Вы не сгрустнитесь, желанный родители,
На позябло это глупо мало дитятко;
Хоть гостинечек ему не привозите-тко,
Столько грубыим словечком не грубите-тко,
1 Отрешённый.

Плач по племяннице
85
15 Вы обидушки к сердцю не придавайте-тко,
Ужо так да это дите обиднёшенько!
Соседка, у которой есть неродные дети: *
Не дай Боже ведь того, да не дай Господи
Дитей рбстить без желанныих родителей,
Их воспитывать названой лихой мачехе!
Тихо сказать дитям — не послушают,
5 Сурово да сказать дитям — обиждаются,
Столько злится богоданна эта матушка
На эту все обидную невестушку,
По дитях стоит стеной да городовой,
По внучаткаМ'Желаньицем великим,
1° Все бранит-журит ветляную нешутушку:
«Што же грозно, не спросясь, распоряжаешься
Ты над ѳтыма обидныма детушкам?»
Не дай Господи на сем да на белом свете
Столько слыть да названой лихой мачехой;
15 Много ума надо разума в головушку,
Как воспитывать сердечных чужих детушек!

86
Причитанья Северного края
7. ПЛАЧ СЕСТРЫ ПО БРАТЕ
И МАТЕРИ ПО СЫНЕ *
Замужняя сестра приходит из своей деревни
на похороны брата и, подойдя
к родительскому дому, вопит:
Уже стать на этой горе на дороженьке,
Мне-ка стать, бедной горюше, приодуматься,
Доспроситься у соседей, удоведаться:
«Вы скажите, спорядовыи суседушки,
5 Што диется на родимой моей родине,
У моих да у пристарших у родителей?
Вси во добром ли оны да во здоровьице,
Во великом ли оны благополучьи;
Есь ли в живности сердечно у их дитятко,
Ю Моя милая скачёная жемчужинка,
Светушко-братец родимой?»
Подходить стала к крылечику переному,
Подломились у мня резвый тут ноженьки,
Приуряхнулось ретливое сердечушко!
15 Я зглянула на хоромное строеньицо —
Приуныв, стоит строеньице пустылое;
Отдали * стоит палата белокаменна,
Облиз2 стоит тюрма да заключевная,
Заключевная тюрма да подземельная!
20 Как допреж сего, ** до этой поры-времечка,
Я ходила на родину свою родинку
Ко желанным ли родителям,
Ко светушку ли-братцу я родимому!
На крылечушке светик-братик стретает,
25 Он уж доброго коня да расседлает,
На конюшну он во стойлу убирает,
И белояровой пшены он насыпает;
А сегоднишным Господним Божьим денечком
Ко крылечку я приехала переному,
30 Не стретает меня братец-красно солнышко!
Уж пройти мне во хоромное строеньицо
Мне крест да класть, горюше, по-писаному,
1 Издали.
2 Вблизи.

Плач сестры по брате и матери по сыне
87
Мне поклон вести, победной, по-учёному!
Поклон первой — Пресвятой да Богородице,
35 Другой поклон — суседям спорядовым,
Всобину поклон братцу-красну солнышку!
Воскликать да тут братца мне родимого,
Взвеличать да соколочка златокрылого,
Супротив сердца ретливого!
40 Може я, бедна горюша, поталаннее,
Може, братец до меня да пожеланнее:
«Уж ты стань-востань, скачёная жемчужинка,
Со этой со брусовой белой лавочки,
Стань на резвы свои да на ноженьки,
45 Отшиби от сердца белы свои рученьки,
Уж ты сдий со мной доброе здоровьицо,
Ты по-старому, мой светушко, по-прежнему!
Как допреж сего*,до этой поры-времечка,
Было вложено великое желаньицо
50 До моей бедной головушки,
Восретал ты на крылечике перёном,
Провожал меня во светлу нову горенку,
Ты садил меня на стульицо кленовое,
Почитал меня за гостьицу любимую!
55 Как сегоднишним Господним Божьим денечком
Не встаешь ты со брусовой белой лавочки,
Не сшибаешь ты от сердча Божьи рученьки,
Ты не здиешь со мной доброго здоровьица,
Не спрогбворишь единого словечушка!
60 Чем разгневала я светушка родимого?
Што я почасту к тебе, знать, не ходила,
Што при трудной я постеле не смотрела?
Не началась я, победна, не надиялась,
Што разлучит Господь с братцом со родимым!
65 Можешь знать да ведать, вольной белой светушко,
Ты про мое про несчастное живленьицо:
Мне-ка не своя вольна столько волюшка;
Как на этой судимой 1 на сторонушке
Строги-грозны богоданный родители!
70 Мне день прошел, у беднушки, даваюца,2
Другой день прошел да слова дожидаюца,
Третий день прошел — на родину справляюца.
Можешь знать да ведать, вольной белой светушко,
Што ведь дальная судимая сторонушка,
1 Где суждено быть в замужестве.
2 Дееприч(астие) Заонежск(ого) подречия.

88
Причитанья Северного края
75 Удалила как родима моя родинка:
Я за горамы ведь е да за толкучима,
Я за темныма лесама за дремучима,
Я за этыма быстрыма за речинькам,
За крутыма малыма озерышкам,
80 За славным синим за Онегушком!
С того не почасту на родинку учащивай!
Студеной зимой — живет бездорожьицо,
Занесет путь-широкую дороженьку,
Снежочкама ее да ведь перистыма;1
85 Не заходят к нам добры людушки,
Серой заюшко туды не проскакиват,
Малая птича не залетыват,
Извозчички к нам не заизживают,
Перехожий калеки не прохаживают,
90 От вас грамотки к нам не принашивали!
Как весной живет великое распутьицо,
Разольются круглы, малый озерышки,
Из-за гор да пройдут быстры вты риченьки.
Мне нельзя, бедной горюшице, пронятися,2
95 На родимую сторонку передатися!
У озер нет перегребных малых лоточек,
Через реченьку дубовой нет мостиночки;3
Хоть росполится сине славное Онегушко,
Хоть во ту пору есть вольна мне-ка волюшка,
100 Через морюшко мне нет тогды попутчиков,
Чрез Онегушко нет легких перевозчиков!
Приберу хоть я, победная, попутчиков
Чрез Онегушко уж я да перевозчиков,
Тут поеду на родиму свою родинку.
105 Хоть повыедем на синее Онегушко,
Призавиют столько буйны эты ветрушки,
Стане буря на море подниматися,
Малогребна стане лоточка шататися,
От ветра паруса да обрываются,
110 Дубовый веселышки ломаются!
Тут нас бросит в острова да незнакомый,
Во вты берега да не в бывалый;
Во пути пройде уречна вся неделюшка,
От желаньица мы Господу намолимся,
115 От сердечушка Николу принапросимся:
1 Снегом, крупным, как перья.
2 Выйти из затруднения.
3 Перекладины, мостовины.

Плач сестры по брате и матери по сыне
89
«Дай-ко Господи-Бладыко Свет ты милосливой
Тиху тишинку на широкой на уличке,
Благодать да ты на славном »том морюшке,
Переехать через синее Онегушко,
120 Передаться на родиму мне на родину!»
С того подолгу, горюшица, справляюся;
Нуньку 1 выбрала досужу пору-времечко,
Я слободную гостиную неделюшку,
На свою да на родиму я на родинку —
125 Меня родинка теперь да не сжидает,
Светушко-братец меня да не сретает!
Ой, скажи мне-ка, братец-красно солнышко,
Не убойся многих добрых столько людушек:
Ты куды, мой белой светушко, сряжаешься,
^О Ты в котору путь-дорожку отправляешься?
Ты во славной ли во город Петербургской,
Аль в охотну во бурлацкую работушку,
Аль к купцам да ты во лавочку приказчичком?
Во чужую да ты сторону бросаешься,
135 Што не по уму тебе да не по разуму?
Про тебя было, сердечно мило дитятко,
Кажись, ествушка по разуму составлены,
У[ветно платье по уму было покуплено,
опрягу была2 ступистая лошадушка,
14° Тибе издить ко Владычным Божьим праздничкам,
И дана была слободна пора-времечко —
По тихиим смиренным по беседушкам!
Тебя знали многи добры столько людушки,
Приглашали во бурлаки во молодыи,
145 Не гнушались тобой красные ведь девушки,
Тебя брали во кружки да хоботистыи!3
Не утай, скажи, желанно наше дитятко,
Для чего же ты от нас да удаляешься,
Покидать да ты родителей желанных
150 Середи грозы, бессчастных, на погибель?
Ты на луды4 покидаешь на подводной!
Ой, тошным да мне тошнёшенько,
Мою зяблую утробу разрывает!
Как не слышит меня братец-красно солнышко,
155 Не спрогбворит единого словечушка!
1 Ныне.
2 Была в упряже, наготове.
3 Хороводы, извивающиеся при движении, подобно хвосту,
каменистой отмели.
4 На

90
Причитанья Северною края
Как булат этым железом груди скованы,
Вроде оловом уста его призалитыі
Знаю-ведаю, печальная головушка,
Укрывается мижённо мое солнышко
160 За горушки, мой светушко, толкучий,
За облачка, мой свет, да за ходячий,
За часты звезды да подвосточные!
Укатается скачёная жемчужинка
На иное безвестное живленьицо,
165 Во матушку, мой свет, во сыру землю!
К матери обращается:
На допрос возьму родитель свою-матушку!
Ты сидела ли, печальная головушка,
У рожёного, сердечного у дитятка,
У трудной, у болезной у постелюшки?
5 Ты смотрела ли, горюшица победная,
Как душа да с белым телом ликовалася,1
В другосветно как живленьице справлялася?
Могу знать-ведать, печальная головушка,
Второпях да ты ведь время торопила,
10 Во обидушке смотреть, знать, позабыла!
Еще слушай же, родима моя матушка:
Ты спросила ли рожёно свое дитятко,
Вам с кого глядеть довольны эты хлебушки,
От кого да ждать вам легкой переменушки?
15 У вас силушка придержалася,
Резвы ноженьки притопталися,
Белы рученьки примахалися;
Нет надежных у вас да тыих детушек,
Не насияно пшеницы у вас полюшко,
20 Не нарощена лядина ясных соколов!
Едино было сердечно у вас дитятко,
Едина была скачёная жемчужинка,
Столько изо ста был светушко — из тысящи!
Как-то жить будет желанным вам родителям?
25 Жаль тошнёхонько печальной мне головушке;
Изобьетесь вы на летноей работушке,
Вы назябнитесь студёной, холодной зимой,
От любимоей отстанете скотинушки,
От удалыих ступистыих лошадушек!
3° Ой, бессчастное хоромное строеньицо!
1 С предсмертными мучениями боролась.

Плач сестры по брате и матери по сыне
91
Неталанна, видно, светлая ты сэетлушка!
Знать, на мшишечках1 бревнишка были смичены,2
Знать, худыма топоренками иэсичены,
Под дождевоей водой да бревна плавлены,
35 На угрюмо место дом да видно ставлен!
Тридцать сажен-то его да в землю вкопано,
Три сажени-то его да вверх подынуто,
Как сверлом окна просверлены,
Решетом свету наношено!
40 Супротив нашей страдомой хороминки
Пеке солнышко теперь да не по-прежнему,
Как светел месяц светит не по-старому!
К матери — продолжает:
Глупо сделали, сиротны вы родители,
Попытаться к знахарям вы не ходили,
45 Не лечили вы сердечно свое дитятко,
Не избыли от злодийной вы смерётушки!
Могу знать-ведать, горюша я победная,
Как от этой злодийки-душегубицы
И богатый купцы не откупаются,
50 И цари столько от ней не попираются!
Так ведь Господом-Бладыкой обзаконено,
Сколько на роду-то векушки3 уписано!
Мы подумаем, родитель с тобой матушка,
Поставим-ко столы да мы дубовый,
55 Сготовим-ко мы питьица медвяный,
Закупим всяки ествица сахарные,
Зазовем да мы молодых красных девушек,
Запоют как звон-унылы4 оны писенки.5
Може, стане тут удалой доброй молодец,
60 Тут спорхнет наш соколочик златокрыленький?
Ой, не ладно я, горюшица, удумала,
Я не хорошо, победная, уладила:
Вдруг дубовый столы да пошаталися,
Золотые яндовы 6 да роспаялися,
65 Вся конфорова7 посуда приломалася,
1 На мхах — уменьш(ительная) ф(орма).
2 Намечены.
3 Веку, жизни — умен(ышггелыіая) форма.
4 Умильные, трогающие.
5 Песни — уменьш(нтелъная) форма.
6 Медный сосуд для разливания пива.
7 Вм(есто) фарфоровая.

92
Причитанья Северного края
Тут медвяное питье да лроливалося;
Красны девушки того да испугалися!
Чего нет, да того на свете не водится,
Мертвой-то живому не товарищ!
70 Лучше сходим-ко, родитель-родна матушка,
Во эту с тобой светлую светёлочку,
Мы возьмем да его цветно это платьицо,
Со гвоздя возьмем фуражки новомодные,
Со полу возьмем сапоженьки козловый,
75 Говорить станем скачёной мы жемчужинке:
«Ты оденься-тко во цветно свое платьицо,
Поезжай в гости-любимое гостибище,
Взвесели там свою волюшку,
Поиграй во кружочках хоботистых,
00 Ты бери себе там ровню-милу парочку,1
Выбирай себе любимую семеюшку!» 2
Знать, не гостюшко будет нежеланной,
Быв убит лежит удалой доброй молодец,
Наш подшйбен соколочик злотокрыленькой;
85 Отрекнуться от скачёной наб жемчужинки!
Я схожу лучше во лавочки торговые,
Закуплю лучше бумаженьки гербовой,
Тут попросим мы, родитель с тобой матушка,
Да гы — милое сердечно свое дитятко,
90 Я — братца, светушка мне-ка родимого,
Написать нам словечушка прелестный,
Письмо-грамотку, победныим, заветную;
Мы положим ю во светлую светёлочку,
Мы запрем писмо в ларцы да окованыи!
95 После нашей скачёной жемчужинки,
Как на нашей на родимой родинке,
На прогульной славной уличке,
Во этом селе да деревенском —
Как краса-баса в деревне со угожеством, *
100 Ко Москвы эта деревня применитая3 —
Приходить стане Владычной Божий праздничек,
Соезжаться будут добры эты людушки,
Прибираться буде род-племя любимое,
Мы сберемся на родиму свою родинку!
105 Не для хлеба приду-соли наедатися,
Не для славного любима угощенья
1 Т. е. подругу.
2 Жену.
3 На Москву похожая.

Плач сестры по брате и матери по сыне
93
Засмотрить приду родителей желанных!
Ты послушай же, родима моя матушка,
Не впадись в тоску-великую кручинушку,
М° По сердечном рожёном своем дитятке!
Тут мы сходим в мелкорубленые клеточки,
Мы во эту во столову пройдем горенку,
Отопрем да мы ларцы тут окованыи,
Прочитаем мы писёмко заблудящее,
115 Обольемся мы слезами горегорькими,
Пороздием 1 тут великую кручинушку!
Ой, несчастны мои думы бесталанные!
Не по думушкам то дело становилося:
Без писёмка мы с рожёным пороссталися!
К соседям, указывая на мать:
Уж вы, облачки ходячий, туляйтесь-ко,
По поднебесью вы, тучи, разбирайтесь-ко,
Красно солнышко на уличко повыстань-ко!
Белой светушко в околенку повыглянь-ко!
5 Ой, смотрите-тко, народ вы люди добрый!
Не от корню старо дерево срывае,
Не от туци сыру землю поливае,
Не от ветра сине море расстонулося,
Не от сивера волна да расшумелася!
10 Как тоскуе сирота да горегорькая,
Горекуе-2 по сердечном она дитятке:
Она падае, родима, о дубовой пол,
Слезы катятся у ей, да как река бежит,
ВозрЫдат она, победна, как порог шумит,
15 Ю великая кручина удоляе5 —
Зла детиная тоска неугасимая!
Ой, держите-тко родитель-мою матушку,
Вы под правую держите ю под рученьку!
Да ты слушай-ко, сиротна бедна матушка:
20 Не впадись в тоску великую-кручинушку,
Ты не трать да, бедна, ясны свои очушки,
Не скорби да, бедна, бело свое личушко,
Не круши свое ретливое сердечушко!
Всё жива, бедна, в могилу не вкопаешься,
25 Со тоски да во сыру землю не скроешься!
1 Порассеем.
2 Горюет.
3 Угнетает.

94
Причитанья Северного края
Не видать больше дитятка сердечного
Не на полюшке тебе да не на морюшке!
Ты бы всячески, победнушка, годилася,
Родной матушкой, бессчастна, не родилася;
30 Толь таланна ты, родитель моя-матушка!
Мать — к соседям:
Дайволюте-тко, народ вы люди добрый,
Вси приближние, спорядные суседушки,
Мои милые вы сродчи-столько сроднички!
Не держите-тко под белы меня рученьки,
5 Не жалейте вы победную головушку!
У мня личушко пристаршее — сиротское
Текут слезы у горюши — холодна вода;
Хоть волосушки падают — седыи, надломленный!
Кабы знали про то, светушки, бы ведали,
1° Про мою жалость велику бы утробную!
Жаль тошнёшенько сердечного мне дитятка,
Во* сыру землю рожденье укрывается!
Во глубок погреб рожденье опущается!
За горы нонь воспитанье отлетает!
15 Потеряла нон талан да всю я участь!
Выходит на крыльцо:
Нон повыду на крылечико перёное,
Где делают колоду белодубову,
Где ладят кресты животворящий;
На доспрос возьму я плотничков-работничков:
5 «Ай же, плотнички-работнички!
Хто задал1 вам золоту казну бессчётную,
Што вы деете холодную хоромину — не мшёную;
Не обнесены брусовы белы лавочки,
Не прорублены косевчаты окошечка,
1° Не врезаны стекольчаты околенки,
Не складёна печенька муравленая,
Не услана перинушка пуховая,
Не собраны утехи вси с забавушкой!
Ой, вы добрый суседи спорядовыи!
15 Не зорите тепловито наше гнездышко,
Не тешите вы колоды белодубовой,
Не пугайте вы бессчастных нас, родителей!
Заплатил.

Плач сестры по брате и матери по сыне
95
Уж мы клубышком, победный, катаемся,
Уж мы червышком, бессчастный, свиваемся,
20 С одиноким дитем да расставаемся!»
Мать покойнику:
Я состряпала стряпню да суетливую,
Уж я сладила обеды полуденный...
Рассветись да ты, яра моя свинушка,1
Да ты стань-востань, болезно мое дитятко,
5 По-старому, кормилец мой, по-прежнему,
За дубовой стол садись да хлеба кушать!
Ты возрадуй нас, родителей желанных,
Взвесели своих любимых сродчев-сродников,
Как до этой поры да было времянка,
10 До сегоднишня Господня Божья денечка!
К родственникам:
Не прогневайте-ткось, род-племя любимое,
На пристаршую, победную головушку!
У мня ествушки теперь да не по-старому,
Угощенье у меня да не по-прежнему!
5 Со этой обидушки злодийной
Без ума хожу, победна, нонь без разуму!
Пожалийте-тко, род-племя любимое,
Пожалийте-тко вы мать да бездетную!
К соседям:
После моего кормильца-мила дитятка
Как приходить стане разливая красна веснушка,
Как пойдут его любимы поровечники,3
По гульбищечкам пойдут, по прокладбищам,
5 Красны девушки пойдут да по гуляньицам,
Добры молодцы в снарядной во покрутушке,
Приоседланы ступистые лошадушки
Во седёлышка у их да во черкасский;
На добрых конях оны да разъезжают,
10 Жалки песенки оны да воспевают.
Уж как я, бедна кручинная головушка,
1 Свича — умен(ьшнтельное) свинушка.
2 Весна — умень(шительное) веснушка.
3 Ровесники, одногодки.

96
Причитанья Северною края
Тосковать да под косевчатым окошечком,
Коковать буду, горюша, под околенкой;
Как несчастная кокоша во сыром бору
15 На подсушней сижу да деревиночке,
Я на горькой сижу да на осиночке!
Стану по избы, горюшица, похаживать,
На широкую на уличку поглядывать,
На любимых поровечников посматривать!
20 Туг ведь сходится тоска неугасимая,
Удолять стане кручинушка великая!
Уж я глядуци на добрых на людушек
С горя возьму его светло это платьице,
С тоски пойду на крылечико перёное,
25 Говорить буду любимым поровечникам:
«Уж вы подьте ко крылечику переному,
Вы спуститесь со коней да однокариих,
Вы оденьте его светло это платьицо,
Вы пройдите-тко по широкой по уличке!»
3° Погляжу* бедна кручинная головушка,
На свое быдто сердечное я дитятко;
Покормлю да свои ясный тут очушки,
Взвеселю свою бессчастную утробушку!
К покойнику:
Ты послушай-ко, рожёно еще дитятко,
Ты приди в гости к кручинноей головушке;
Не утаи, скажи, красно мое на золоте:
Мне с которой ждать тебя сторонушки?
5 На кою глядеть путь-широку дороженьку?
По утрышку ль — во роздолье во чисто поле,
Аль в полдень мне глядеть на сине море?
Аль по вечеру, победной, на зеленой луг?
Аль по закат глядеть красного мне солнышка
Ю В под эту подвосточную сторонушку?
Аль ко этой Божьей церкви посвященной?
Приди-появись, сердечно мило дитятко,
Хоть к крылечику приди добрым молодцом,
Хоть незнамой калекой перехожей,
15 Хоть купцом приди московским!
Не убоюсь -выду, тепла моя пазушка,
Отопру, бедна горюша, дверь дубовую,
Тебя стричу на прогульной славной улице,
Подхвачу тия под правую под рученьку,
20 Проведу тебя в хоромное строеньицо,

Плач сестры по брате и матери по сыне
97
С тобой сдию тут доброе здоровьицо,
Прижимать буду к ретливому сердечушку,
Глядеть впрямь буду во бело твое личушко,
Глядеть вточь буду во ясны твои очушкиі
25 Посажу тебя во честной во большой угол,
Я поддерну тебе столики дубовый,
Положу тебе тарелочки камфоровы,1
Тебе вилочки кладу я золочёные,
Угощу тебя, сердечно мило дитяткоі
3° Принесу да тут бурлацко еще платьицо,
Я по ноженькам сапоженьки козловый,
Сокручу тия, рожёно мило дитятко,
Словно славного купца да как московского!
По дубовому полу станешь похаживать,
35 Козловы сапоги станут поскрипывать,
Стане матушка на дитятко поглядывать!
Принесу да тут гребеночку калёную,2
Учешу твои жемчужный кудёрышки,
Я завью их во колечка золочёный,
40 Принесу еще бурлацкую покрутушку,
Поддёвочку тебе да дорогих сукон,
Круг сердечушка кушачики шелковый,
На головушку те шляпоньку пуховую,
На белую грудь цепочку золочёную!
45 Тут заложим мы ступистую лошадушку
Во этыи во санки самокатный,
Уберем да мы во сбрую золочёную,
Мы ковер-то е кладем да тут персидской;
Снаряжу тебя, рожёно мило дитятко,
50 Я по-старому тия да по-досюльному3
Ко Владычному ко праздничку,
На гульбищечко с бурлаками молодыма,
На гуляньицо со красныма со девушкам.
Погляжу да я в раздолье во чисто поле,
55 Как разъезживат сердечно мило дитятко
На этой на удалой он лошадушке.
Ой, бессчастны мои мысли неталанные!
Все тут ествушка сахарны рассыпалися,
Разом питьица медвяны проливалися,
1 Фарфоровы.
2 Стальную.
3 Как бывало до сих пор.
4 Причитанье Северного края

98
Причитанья Северного края
60 Вдруг сотлела молодецкая покрутушка,
Как на стойлы доброй конь да не имается!
Знать што тяжкого греха я залучила;
Поразгневалась Пречиста Богородица
На меня, знать, на печальную головушку,
65 Разлучила со сердечным меня дитятком,
Обсиротила победну мать детиную!
К соседям:
Ой, вы слушайте-тко, добры столько людушки!
Неумильно хоть, нескладно причитаньице,
Не унылой у мня жалкой этот голосок!
После своего сердечного нонь дитятка
5 Мне в опорченках, победной, находится
Буде по миру горюше набродитися,
Мне почанчанкам нужёнкой наскрипитися,
По подоконью победной настоятися,
Меж дворами мне, обидной, столыпатися,
1° Мне ходить буде калекой перехожей!..
Ой, тошным да мне, победнушке, тошнёшенько!
Буде совестно мне этых людей добрыих!
Вы не сгруснитесь, спорядныи суседушки,
На победную старушку стародревнюю,
15 Не огрубьте меня грубыим слове чушкомі
Не началась я, горюша, не надиялась,
Што возрощу себе мило это дитятко;
Тут возростила, победна взрадовалася!
Был старатель-то крестьянской он ведь жирушки,
20 Он заботной на крестьянскую работушку,
Он спацливой до сердечных был родителей,
Нарекал всегды великиим желаньицем;
Как ходили по крестьянской по работушке —
Мы за шуточки работу работали,
25 За веселье день по вечер коротали;
Пройдет день да тут у нас невидаюци,
Поскорёшеньку работа сработается!
Он спевал да звон-унылы жалки писенки,
Спотешал да молодецку свою молодость!
30 Доброумились победны мы головушки,
Как орел да быдто в саде воспевает,
Как соловьюшко в зеленом возжупляет!
Дивовались все ведь добры эты людушки...
Ой, тошным да мне, победноей, тошнёшенько!

Плач сестры по брате и матери по сыне
99
35 Уж как этым нонько малыим обношьицем
Не могла-то я, горюшица, докликаться,
Я по утрышку словечка допытатися
У своего да у роженого у дитяткаі
Не дай Господи на сем да на белом свету
40 Столько не в пору расстаться, не во времечко!
Лучше мне пришла бы скорая смерегушка!
Все мы думали, печальный головушки:
Приобженим по студёной,холодной зиме,
Приберем ему любимую семеюшку,
45 Мы по разуму супругу — молоду жену,
Ему р6вню-то* из красныих из девушек;
Видно, думушки теперечко несчастные,
Мои мысли у горюши не таланные!
Кабы знала я, горюша, про то ведала,
50 Што недолгой-то уписан ему векушко,
Я бы малого ведь в люльке закачала бы,
В парной баенке бладенца захвостала бы!
Уж так-то мне, победноей, тошнёшенько —
Расставаться с возрощёным, милым дитятком!
Как скоро гроб внесут в дом, мать вопит:
Мне-ка сесь было, бедной горегорькой матери,
На хорошую брусчатую лавочку —
К тебе, мое рожденье сердечное!
Наглядитесь мои бессчастный,
5 Слезливый очи ясный!
Да списать было мне персонь молодецкая,
Списать скорые резвые ноженьки,
Белые бумажные рученьки,
Твое бело-румяное личико —
1° У хорошей у яблони кудреватые!
Как у яблони коренье булатное —
Так твои-то скорые ноженьки;
Как у яблони сучки-ветки до сырой земли —
Так твои белые бумажные рученьки;
15 На яблони листочки камчатый,
Как твое хорошо скрутно** платье цветное;
На яблони цветики лазуревы,
Как твое бело румяное личико;
Вершинки на яблони сухо-красного золота,
20 Как твои-то молодецкий волосы!
Не много этой поры-времечка —

100
Причитанья Северного края
Все прошло у тебя-миновалося,
Вся гульба, красота молодецкая! *
Как у тебя, яблунь-верба кудреватая,
25 Нынь посохло коренье булатнее —
Подломились твои скорые резвые ноженьки!
У тебя, яблунь-верба кудреватая,
Повисли пруточики висучии —
Опали твои белые, бумажные рученьки!
30 На тебе, яблунь-верба кудреватая,
Повяли цветочики лазуревы —
Твое бело румяное личико!
С тебя, яблунь-верба кудреватая,
Сопали листочки камчатый —
35 Скинут с тебя дорого платье цветное
Со твоих со могучих со плечиков!
С тебя, яблунь-верба кудреватая,
Посыпалось сухо-красное золото —
Опали молодецкий волосы
40 Со твоей бладой, буйной головушки!
Когда покойника станут класть **
в гроб, продолжает:
Ты послушай-ко, сердечно мое дитятко,
Не сдавайся со брусовой белой лавочки!
Не спешите-тко, спорядныи суседушки,
Положить его во темную хороминку,
5 Укрывать его вы тонким полотенечном,
Укреплять его гробовой доской!
Дайволюте-тко, люди добрый,
Поглядеть мне на вербу золочёную!
Я о том прошу, верба золочёная,
10 Сговори со мной хоть малое словечушко,
На память мне, победной головушке;
Вопотай скажи сестрице ты родимой,
Памятить будем, позяблые обиднушки!..
Не забыть буде горюшам веки-по-веке!
К попу:
Я клоню да свою буйную головушку,
Я корю свое печальное сердечушко
Со этой вышины да до сырой земли;
Я поклон попу-отцу духовному
5 Во эты во резвы ему ноженьки!

Плач сестры ло брате и матери по сыне
101
Вы послушайте, попы-отцы духовный,
Да вы верный служители церковный!
Вы со выносом дитё дд хороните-тко,
Честно-именно его да вы отпойте-тко,
10 Штоб шли да многи добры эты людушки,
Проводили бы спорядные суседушки!
Заплачу да вам, попам-отцам духовным,
Што сапожёнков своих вы не жалили,
Што дороженькой ведь вы да притрудились;
15 Рассчитаюсь за труды ваши за праведны;
Золотой казны я дам да вам по надобью,
Со двора я дам удоисту коровушку,
Со конюшни-то я дам да коня доброго,
Я из цветного вам дам да ведь из платьицаі
20 ГТотрудитесь-ко, попы-отцы духовный,
Записать да его в вично поминаньицо,
Вы демьян да этот ладон разжигайте-тко,
Панихиды вы по нем да отпевайте-тко!
Когда воротится с погоста, встречает
попов словами:
Благодарю да вас, отцов-попов духовных,
Я за ваше за велико послушание,
Што шли ко мне вы — не ломалися,
Кручинушки моей не убоялися,
5 Обидушки моей не устрашилися!
Кручина от меня да не отшатнется,
Обидушка к вам да не привяжется!
Уж как шесть пройдет учётныих неделюшек
Я еще прошу отцов-попов духовных
1° Помянуть мое сердечно мило дитятко:
Заплачу да вам горюша со вторицею,
За ваше за велико беспокойство;
Сапожёнков своих вы не жалили,
Дороженькой, бажёны, притрудились
13 Вы идуци к победной мне головушке!
Унылы черны ризы одевали,
Мое дитё по-честному отпевали!
Затем идет на сарай и вопит:
Повзыскать пойду сердечно свое дитятко,
По всему пойду хоромному строеньицу,
Обойду да по селу я деревенскому,

102
Причитанья Северного края
Поспрошу я у любимых поровечников:
5 Дите да не сидит ли на беседушке,
Он у точеных у пялушек
Подле красных тыих девушек,
Он не шутит ли, с ними сидя, шуточек?
Не могу найти, печальная головушка!
Ю Пойду с горюшка во чистое во полюшко:
Он не ходит ли в раздолье во чистом поле,
Не гулят ли он, свет, в зеленом саду?
Не могу прибрать, печальная головушка!
Я с тоски пойду ко быстрой этой ричиньке:
15 Он не ходит ли по крутому по бережку,
Не стрилят ли водоплавных серых утушек
Со этова оружия зарукавнего?
Не могу найти, печальная головушка!
С горя кинуся ко синему Онегушку,
20 Ко пристаням кинусь корабельным,
Обойду да я по крутому по бережку:
Как не ездит ли рожёно мое дитятко
На славном синем морюшке,
Не ловит ли уловной свежей рыбоньки
25 Этым неводком шелковыим?
Ловцы ездят на Онеге незнакомый,
Молодцы да столько ездят с другой волости, —
Не могла найти, печальная головушка,
Не у быстрой найти да его рйченьки,
30 Не на славном синем на Онегушке!
Кабы крылышки, горюше, мне гусиный,
Да другим горюше — лебединый,
Я бы поднялась, горюша, на сизо крыло
Выше горушек горюша бы высокиих,
35 Выше темныих бы лесушек дремучиих,
Вровень с облачком горюша бы ходячиим,
Облетела бы горюша подселенну всю!
Я во первое бы поле во Лодейное,
Во другой славной город Петербургской бы,
40 Я во матушку слетела бы в большу Москву,
Повзыскала бы сердечно свое дитятко!
Во лакеях повзыскала у господ бы я,
Иль во кучерах его да у священников;
Не нашла бы тут сердечного я дитятка!
45 Обошла бы по казармам я казенным,
Повзыскала б по солдатам новобранным,
По мастерским бы я искала по столярным;
Куды хоть брошусь, победная головушка, —

Плач сестры по брате и матери по сыне
103
Не найти столько рожёного мне дитятка!
50 Мне-ка во веки, победной, не видать буде,
Мне-ка на слыхе, победной, не слыхать буде!
Хоть отпущено рожёно у мня дитятко,
Хоть не в дальную дорожку безызвестную,
Не в лесныи перелески мутарсливыи,
55 Ко этой Пресвятой да Богородице,
Во матушку да во сыру землю,
Во погреба он да во глубокий!
Теперь все прошло-миновалося,
Я навеки с дитём да порасталась;
60 Не к кому горюше приютитися,
Не к кому победной пришатитися!
К роду мне, горюшице, ко племени?
Аль к сердечным-любимым племянничкам?
От чужих людей не довольны эты хлебушки,
65 От племнят невелика приберёгушка,
Только на сердче великая зазнобушка;
Лучше жить буду, победная головушка,
Во своем я во строеньице унылом,
На печальной кирпичной своей печеньке!
70 Може, сдобрится род-племя любимое,
Сжалуются сродни мои-сроднички
До меня, горюши бесприютной;
Може, засмотрят победную головушку
О Светлом Христове Воскресеньице,
75 Аль Владычном Божьем праздничке!
Хоть вы цветно его платье разберите-тко-сь,
Меж ду-другом, порода, разделите-тко,
Сироту, меня, посменно засмотрите-тко!

104
Причитанья Северного края
8. ПЛАЧ ПО ДОЧЕРИ
Как сегодным долгим годышком
Перед этой злой обидушкой
Унывало все ретливое сердечушко
У меня да у позяблой бедной матушки!
5 Говорила мне-ка белая лебедушка:
«Я не знаю же, родитель-мой мижённой день,
Што болят да крепко резвы мои ноженьки,
Што устали нонь девоцьи мои рученьки,
Изменился белой свет да со ясных оцей?
1° Хоть дождусь-то я темной этой ноченьки,
Хоть я лягу на тесовую кроваточку,
Все болит да моя буйная головушка!
Ты будить придешь, родитель жалосливая,
Кое-как да на постеле я розмаюся,
15 Погляжу тут во косевчато окошечко:
Виют витрышки на широкой на уличке,
Погодушка стоит во чистом поле!»
Я не знала, бедна мать горька-детиная,
Што разлукушка с сердечным буде дитятком!
20 Было совестно сказать да во добры люди,
Што грузна, больна белая лебедушка!
Тут по моему великому бессчастьицу
Вдруг склонило ю тяжело неможеньице,
Сустигала элодий-скоряя смерётушка!
25 Я сидела тут по темным у ей ноченькам,
Провожала с ей Господни белы денечки,
Я забросила крестьянскую работушку,
Прозабыла всю любимую скотинушку!
Поднимала от пуховой ю перинушки,
30 Я держала ю на белых своих рученьках;
Говорить да стала белая лебедушка:
«Не могу сидеть, родитель жалосливая,
Не глядят да ясны очушки на белой свет,
Я трудным да нонь, лебедушка, труднёшенька!»
35 Приносить стану тут ествушки сахарнии,
Стану подчивать сердечно свое дитятко:
«Цего хочешь, моя белая лебедушка?
По уму сложу те пйтьица медвяный!»
Говорить стане сердечно мило дитятко:

Плач по дочери
105
40 «Не спешись, моя родитель жалосливая,
Не ходи да ты во лавочки торговый,
Не бери ты мне-ка сладкого яденьица,
Ты не трать, мое желанье, золотой казны,
Не тревожь ты добрых многих этых людушек,
*5 Не труди меня при трудноей постелюшке;
Простит Господи в великом согрешеньице,
Може, даст Господь доброго здоровьица,
И наставит мне-ка долгого он векушку!»
Уже день за день как река течет;
50 Приходить стала разливня красна веснушка,
Стало синее Онего разливатися,
Мое дитятко от нас да удалятися;
Быв как дождички уходят во сыру землю,
Как снежёчки быдто тают кругом-наокол огней,
55 Вроде солнышко за облачка теряется,
Также дитятко от нас да укрывается!
Как светел месяц по утру закатается,
Как часта звезда стерялась поднебесная,
Улетела моя белая лебедушка
60 На иное безвестное живленьице!
Когда оденут:
Ой, долит меня детиная тоска неугасимая:
Нонь крутят мою косату милу ластушку,
Во умершее крутят да ю во платьице!
Я пойду с горя во светлую светелочку,
5 Со обиды по ларцам я окованыим,
Я повыну ейно цветно это платьице,
Приложу да ей на белый на грудюшки;
Уж я эту жемчужную подвесточку
Положу да я на бладу ей головушку;
Ю По подвесточке розову косыночку;
Я заглажу ейны русый волосушки,
Уберу да я завивну ейну косыньку
В дорогой золотыи ѳты ленточки;
По русой косы кладу цветы алый;
15 Я накину тут соболью эту шубоньку
На девоцьи ей на белый на плеченьки!
Полюбуйтесь-ко, род-племя любимое,
Покрасуитесь-ко, советны дружны подружки, *
Со сторон глядя суседи спорядовыи!
20 Ой, тошным да мне, победной, тошнёшенько!
Не цветно ноньку басисто на ей платьице,

106
Причитанья Северного края
Не приляже к ей жемчужная подвесточка,
Ю не греет-то соболья ноньку шубонька!
Убирают мою белую лебедушку
25 Во эту нонь колоду белодубову;
Не жалею я, победная головушка,
Не этой пуховой я перинушки,
Не эта соболина одеяльица;
Устелите-тко перину хорошохонько,
30 Вы оденьте-тко лебедушку теплёшенько,
Отрядите мое дитятко любешенько!
Распороли бы нонь грудь да мою белую,
Посмотрели бы во матерну утробушку,
Быв огнем мое сердечко раэгоряется,
35 Как смола кипит в бессчастноей утробушке,
Ушибат столько злодийная обидушка!
К покойнице:
На полете лебедь белая!
Ой, куда летишь, косатушка?
Не утай, скажи, сугрева моя теплая!
Как пчела в меду, добротинка, купалася,
5 Как скачен жемчуг по блюду рассыпалася!
У стола была любимая стряпеюшка,
За ставом * да дорогая была ткиюшка;
Из котурна** досужа рукодельница,
Вышивала всяки разны полотенечки;
10 Столько зарилися многи добры людушки,
Все ласкалися удалы-добры молодцы;
Ведь наряжена, кажись, была покрутушка,
Ослобожена гостиная неделюшка.
Говорили вси советны милы подружки:
15 «Счастливая ты девушка, таланная,
Цветныим ты платьем изнавешена,
Тяжелой ты работой не огружена,
Бранным ты словечком не огрублена;
Вопрягу тебе ступистая лошадушка —
20 Днем ездить по унылыим по свадебкам,
Ввечеру да по смиренныим беседушкам!»
Не началась я, горюша, не надиялась!
Хоть повыстану по ранному я утрышку,
Потиху приду во светлую светелочку,
25 Тихомолком ко тесовой я кроваточке,
Сотворю да тут Исусову молитовку,
Принакрою соболиным одеялышком,

Плач по дочери
107
Я поглажу ю по бладой по головушке:
«Сыто идется дитя, да долго выспится». *
30 Дд ты спи же, моя белая лебедушка,
Во своем пока прекрасном ты девичестве,
На этой на пуховой ты перинушке!
Знать, што ведало ретливое сердечушко,
Што недолго буде ейного живленьица:
35 Как сегодным долгим годышком
Было раннее у ней да пробужденьице;
Не охотило сердечно мило дитятко
Ходить-издить по унылыим по свадебкам,
По летныим ходить да по игрищечкам,
40 По зимным, тихомерныим беседушкам,
Тосковало за девоцьим рукодельицем,
Быв в гостях да у породы именитой!
Не поспела бедна мать полюбоватися,
На дитятко свое да насмотритися,
45 Воспокинула ю белая лебедушка!
Не утай, скажи, косата моя ластушка,
Ты на чье нас покидаешь доброумьице?
К родственникам:
Спасет Бог вас, порода родовитая,
На вашем великом желаньице!
Вы любили налимную мою ягодку,
Почитали мою белую лебедушку,
5 Почасту брали в любимое гостибище!
По этой студёной холодной зиме
Да вы пошлете крылата ясна сокола,
На этой ступистой вы лошадушке,
На дубовых вы санках самокатныих.
Ю Она гостьицей бывала двунедельной,
Почасту была беседницей воскресной;
Как приидет со любимого гостибища,
Всё хвалилося сердечно мое дитятко:
Было мистичко во светлой, скаже, светлице,
15 Мне почёт-то был, скаже, во большом углу!
Вы на улице голубоньку стретали,
Через два поля вы гостью провожали;
По уму ей были кушанья снаряжены,
По устам ей были питьица составлены,
20 По рукам ей красна ложечка положена!
Теперь все прошло-миновалося,
С родом-с племенем она пороссталася,

108
Причитанья Северного края
С отцем с матушкой распростилася,
Нонь далече от породы отшатилась!
25 Не прииде к вам белая лебедушка
На гостиную уречную неделюшкуі
Еще слушай же, порода именитая!
Попеняю вам, любимы милы сроднички!
Столько гневалось сердечно мое дитятко,
30 Как лежало при болезноей постелюшке:
Не пришли вы к ей, белоей лебедушке,
Засмотрить да вы при крутом ю зголовьице!
Знать, боялись вы тяжела неможеньица,
Устрашились, видно, скорой вы смеретушки?
35 От суда Божия, род, да мы не денемся,
От смеретушки ведь нам да не убегать;
Знать што невесто вам было невестимо
Про ейно тяжело неможеньицо?
Памятила моя белая лебедушка,
40 Сожидала крепко милых она дяденек!
Хоть я писемок, горюша, не писала,
Пословечно да я людям наказала,
Што трудна очень белая лебедушка,
Тяжела она при скорой смеретушке!
45 Не посмили вы спацливы притти дяденьки
Подоброумить мою белую лебедушку!
Што вы подолгу теперь снаряжаетесь,
Што вы потиху ко мне сподобляетесь?
Не досужна, знать, пора было-времечко?
50 Аль умножила крестьянска вас работушка?
Кажись, порушка теперь не рабочая,
Времечко, кажись, не сенокосное!
Аль умножила станица малых детушек,
Што вам не было слободной поры-времечка
55 К нам притти о Владычном Божьем праздничке,
Ни* о Светлом Христове Воскресеньице?
Чем розгневала вас белая лебедушка?
Знать, дубовый полы да притоптала?
Скамеечки кленовы присидела?
60 Хрустальны она стекла приглядела?
Знать, добрых она коней притомила?
Ваших детушек она ли притрудила?
Знать, дубовы ваши санки прикатала?
Цветно платьицо у вас да приносила?
65 Порозгневалась белая лебедушка
На вас она, спацливых своих дяденек,
Сожидаюца родима засмотреньица;

Плач по дочери
109
Была в живности белая лебедушка,
Говорила мне, печальной головушке:
70 «Засмотрили б как спацливы меня дяденьки,
Принесли бы оны доброго здоровьица,
Я поправилась с болезной бы постелюшки,
Я бы стала со тяжела неможеньица,
От этого я складнего зголовьица!»
75 Да вы слушайте-тко, род-племя любимое!
После моего сердечного как дитятка
На вашей прогульной славной уличке,
Владычной Господень буде праздничек,
Там гульбищечко буде со прокладбищем
30 Гуляньице буде со весельицем!
Приберутся души-красны девицы,
Ейны милые сестрицы сдвуродимые,
Тайны милые советны дружны подружки,
Оны к вам во любимое гостибищо;
в5 Станут шуточки лебедушки шутить,
Всяки разны будут игры приставлять;
Тут воспомните сердечно мое дитятко
Вы при милых советных ейных подружках!
Была первая любимая затейщица
90 На все разные игры на забавные,
Взвеселяла вас спацливых родных дяденек,
Спотешала всё сердечных ваших детушек!
При выносе:
Ты прощайся-ко, рожёно мое дитятко,
С добрым хоромным построеньицем,
Ты со новой, любимой своей горенкой,
Со ѳтыма милыма подруженькам,
5 Со втыма удалыма ты молодцам!
Вы простите, жалосливы милы сроднички,
Ты прости-прощай, порода родовитая!
Ко белому лицю прикладайтесь-ко,
Ко сахарним устам прилагайтесь-ко!
1° Вы простите-тко, поля хлебородный,
Вы роскосисты луга сенокосный!
День ко вечеру последний коротается,
Красно солнышко ко западу двигается,
Всё за облачку ходячую теряется,

110
Причитанья Северного края
15 Мое дите в путь-дорожку отправляется!
Вы идите-тко, попы-отцы духовный,
Отомните Божьи церквы посвященные!
После отпевания:
Наглядитесь-ко, победны мои очушки,
Хоть во этой Божьей церкви посвященной,
Про запас вы на сердечно, мило дитятко,
Во умершее во бело это личушко!
5 Все попы-отцы духовны сдивовались,
Пономарь звонит во колокол — мешается,
Попы-отцы книги зачитаюца!
Херувимский оны стих уж допевают,
Умерший венец уж прилагают,
Ю Под праву руку бумагу кладавают,
На вековое живленье отправляют!
Спаси Господи попов-отцов духовных,
Што священные вы церкви отмыкали,
На престоле Божью книгу отворяли,
15 Не жалили вы свещи да воску ярого,
Вы подсвичники на церковь выносили,
Честно-именно лебедушку отпили!
Как берут да мою белую лебедушку
Со этой дубовой со скамеечки
20 На право плечо удалы добры молодцы,
По лево плечо советны дружны подружки;
Тут несут оны колоду белодубову
Со этой Божьей церкви посвященной
На крещенскую на славну оны уличку,
25 На эту на Микольску славну буяву;
Опускают мою белую лебедушку
По этым оны браным полотенечкам
Во могилушку, мой свет, во сыру землю!
Я прошу еще попов-отцов духовных:
30 «Вы глубоки погреба покадите-тко
Не жалийте демьяна да вы ладонуі»
Ты прости, моя белая лебедушка,
Во сем меня веку да веку будущем,

Плач по дочери
Ш
Ты во тяжком великом согрешеньице,
И Буде словечком тебя да приогрубила!
Прозабыла я, печальная головушка,
Поспросить еще сердечно свое дитятко,
Как роздать куды любимая покрутушка.
Сотлиет нонь в ларцах цветно платьице,
40 Забусиют жемчуги нонь перебраныи!
Я кладу ейну жемчужную подвесточку
Во эту Божью церковь посвященную,
Ко этой Пресвятой да Богородице,
Я своей души кладу да на спасенье,
45 Я по дитятке на вечно поминание!
Вси шелковый платочки заграничный
Я роздам да по удалым добрым молодцам
Пусть-ко держат о Владычных Божьих праздничках,
Пусть-ко носят кругом шеи молодецькой!
50 Я вси алый девоцьи ейны ленточки
По душам роздам по красныим по девушкам:
Пусть спасают оны белую лебедушку,
Взвеселяются на тихиих беседушках!
Роздарю да я колечка золочёный
55 По милыим сердечным ейным подружкам:
Пускай носят-то на белых оны рученьках,
Поминают свою дружну разговорщичку!
Я подобрю всю породу родовитую,
Я полажу всех сердечных, милых сродничков,
60 Сарафаны я роздам им мелкоскладныи!
Вы придите, сироты да бесприютный,
Вы, обидные вси дочери безотние!
Я дарю да вас по розовой косыночке,
Я за то дарю обидных вас головушек,
65 Што сиротки вы победны-бесприютныи,
Вам не от кого ждать себе покрутушки!
Я еще дарю вас, белыих лебедушек,
За ваше за великое желаньице,
Привитали вы к косатой моей ластушке,
70 Засмотрили во болезной ю постелюшке,
Взвеселяли во тяжелом неможеньице,
Проводили вы косату мою ластушку
До этой Божьей церкви посвященной;
Вы несли да ю на белых своих рученьках,
75 На своих несли вы бладыих* головушкахі
Уж вы слушайте, сиротны малы детушки!

112 Причитанья Северного края
Вы ходите~тко к победной мне скорёшенько,
Засмотрите-тко, позяблую, частешенько,
Во обидушке меня разговоркте-тко;
80 Погляжу на вас, победная головушка,
На свою да как я белую лебедушку!

Плач по крестнице
из
9. ПЛАЧ ПО КРЕСТНИЦЕ
Как сегодняшним Божьим денечком,
Из-по ранному было по утрышку,
До раннего петунья воспеваньица,
До уныла соловьиного жупляньица,
5 До ранней зори спорыданьица,
До белого свету расставаньица,
До красна солнца выставаньицаі
Я сидела всё, победная головушка,
У своей белой лебедушки,
1° У милого крестового у дитятка!
Беспокоилась нонь темну всю я ноченьку —
Трудно-тяжело в постелюшке лежала,
Она белы свои рученьки сгибала,
На белую грудь ко мне она бросала,
15 Сама ласковы слова да говорила:
«Благодарствую, крестова моя матушка,
На всем твоем сердечном я желаньице;
С малых лет взяла на белы меня рученьки,
Ты возростила обидну красну девушку,
20 Наложила мне-ка цветно это платьице,
Дорогии сарафаны новомодный,
Кашемировы платочки заграничный,
На головушку косыночки мне розовы,
Во русу косу мне алые все ленточки,
25 Во ушеньки сережки бриллиантовы,
На белую грудь цепочку золочёную;
Меня гладила по бладой по головушке,
Учесала всегды желту мою косыньку!
Походить стану хоть, белая лебедушка,
3° На гульбищо я на прокладбищо*
Со этыма красныма девушкам,
Все наказывать, крестова моя матушка:
„Ты дороженькой ходи потихошеньку,
На походочку будь все крепливая,
33 На ричну будь поговорку чваковитая, **
Ты головушку носи-держи поклонную,
Ты поклон держи от старого до малого;
Ты старому держи да ради старости,
Ты малому держи да ради глупости,

114
Причитанья Северного края
40 Ополувеку поклон да ради похвал!
Да ты так води, белая лебедушка,
ІІІтобы ветрышки про нас не навиялись,
Понапрасну добры люди не набаялись,
Худой славы про тебя не насказали бы,
45 На мое сердце тоски бы не наздынулиГ»
Говорила еще белая лебедушка
При последи она поры-времечка,
Наказала мне на память едино слово:
«Как поели меня, крестова моя матушка,
50 Тосковать будешь по милом своем дитятке,
Ты гляди да на спорядныих суседушек,
На моих гляди советных милых подружек;
Привитай к сибе на тиху на беседушку!
У меня нонь, у белоей лебедушки,
55 Видно, все прошло-миновалося,
Видно, век мой девоций коротается.
Целых три этых учётных неделюшки
Я лежу да во тяжелой во постелюшке!
Ты не сгруснулась, крестова моя матушка,
60 Хоть день живешь на трудной на работушке,
Ты осенну, темну ночь да у постелюшкиі
Ты выспрашивать, крестова у мня матушка:
„Трудно-тяжело, крестово мое дитятко?
Не радию тебе скороей смерётушки,
65 Я спрошу, бедна победная головушка,
Куды класть эта любимая покрутушка,
Как што сдиется над белоей лебедушкой?
По любви скажи, крестово мне-ка дитятко!"
Не могу сказать, крестова тебе матушка,
70 Темна ноченька теперь да на исходе ведь,
Ко крылечушку смерётушка подходит!
Ты буди да нонь * любимую семеюшку,
Воскликай светов-братцев ты родимых,
Возбуждай моих ветляных ты нешутушок,
75 Уж ты вынь с моей руки да злачён перстень,
Нонька нелюба любима мне покрутушка!
Вы простите, вся любимая семеюшка,
Во тяжком меня вы согрешеньице,
Во великом меня непослушаньице,
80 Ты прости меня, крестова моя матушка;
Со правой руки дарю тие злачён перстень,
Ты держи да по годовым его праздничкам!»
Обстолпилася любима вся семеюшка,
Мы глядили во ясны ей очушки,

Плач по крестнице
115
85 Тут смахнула она белы свои ручушки,
Крест положила по-писаному;
Подошла да злодей-скоряя смерётушка,
Она крадци подошла к милу дитятку!
Опустили вдруг мы белую лебедушку,
90 Ясны очушки у ей да закатились,
Вдруг поблекло ейно белое это личушко,
Кровь-румянец со бела лица сменилась,
Красота со бела лица стерялась,
Улетела наша белая лебедушка,
95 На иное, вековое живленьицо!
Кабы знала, победна, про то ведала,
У крыльца да стоит скоряя смерётушка,
Я любимоей семейки не будила бы,
С простоты дверей я не отворила бы,
Ю° Низашто этой злодийки не пустила бы!
Все я думала, победная головушка:
Как востанет вся любимая семеюшка,
Обстолпимся круг тесовой мы кроваточки,
Не допустим этой скорой мы смеретушки.
105 Хоть я рбстила родимо это дитятко,
Я с трех год без желанных родителей
Ублаждала ейну буйную головушку!
Хоть остуду от семьи я принимала,
Тихомолком ей покрутушку справляла:
"° Уж я ладила ларцы ей окованыи,
Уж я клала ей трубы столокотние,1
Запасала ей дары тонкобелыи,
Я справляла ей пуховую перинушку,
Весь убор да на тесовую кроваточку!
N5 Во почете была белая лебедушка
Все у этой холостьбы да неженатой;
Дивовали все спорядныи суседушки,
Што в почете ходит дочь да все безотняя,
Не обносят ю крестьяна полномочный,
120 Хитро-спацлива крестова у ей матушка,
Знать, не спроста ведь покруту покупает,
Видно, с хитростью в гульбища отправляет!
Все я думала печальным своим разумом:
Продержу да я до полного до возраста,
125 До урёчных девоцьих двадцать годышек —
Пусть покрутушкой она да покрасуется,
Поглядит, * бедна горюша, налюбуется,
Куски полотна во сто локтей.

ш
Причитанья Северною края
Тут повыберу судиму ей сторонушку,
Я крестьянина в селеньи полномочного;
#0 Не в укор было б любимоей семеюшке,
Не в присловье от блада сына отецьского,
Што им взята у меня дочь безотняя,
Не наполнены ларцы окованыи!
Верно, думушки мои все несчастные,
135 Бесталанна, знать, пуховая перинушка.
Я сберу да на ступисту всё лошадушку,
Я повывезу на чистое на полюшко,
Я придам к огню тесовую кроваточку;
Пусть не ржавие ретливое сердечушко!
140 КдК во нашем во девоцьем зеленом саду
Все посохли нонь сахарны деревиночки,
Все поблёкли эты розовы цветочики;
Вроде деревца стоят как подсйченки,
Быв шелковая трава кем подкошенная;
145 Изменилася рощица зеленая,
Приклонилася травонька шелковая!
Не поспела моя белая лебедушка
С ростом-возрастом сравнятися,
С родом-с племенем нагулятисяі
15° Сколько розной* травы да побывало,
Столько в живности дитё да постывало;
Воспокинуло крестову свою матушку!
Удалилась моя белая лебедушка
За горушки она за высокие,
155 За облачка она за ходячий,
К красну солнышку девица во беседушку,
К светлу месяцу она — в приберёгушку!
Когда сокрутят покойницу, крестная мать вопит:
Не утаи, скажи, косата моя ластушка,
Ты чего, моя косатушка, спугалася,
Вдруг отстала от крестовой ты от матушки?
Знать, того да ты спуталась, моя ластушка,
5 Што ведь годышки идут нонечь бедовый,
Молоды да пошли людушки мудрёный,
Холосты пошли ребята нонь бессовестны!
Наб по уличке ходить да все умнёшенько!
Возгорчилась, знать, косата моя ластушка,
10 Што нет зимнего тебе да все извозчичка,
Нету летнего тебе да провожателя,
Сберегателей нет вольной твоей волюшки!

Плач по крестнице
117
Приходить стане Христово Воскресеньице,
Говорить станешь, косата моя ластушка:
15 «Ты послушай же, крестова моя матушка,
Ты спусти меня, обидну красну девушку,
Ты на тиху на смиренну на беседушку!
Все в собраньице советны мои подружки!»
Тут я сгруснусь на косату тебя ластушку:
20 «Баловать потти с удалыма со молодцам?
Лучше сядь да под косевчато окошечко,
Ты возьми свое девочье щепетеньице,1
Отвори да край косевчата окошечка,
Воспевай да звон-унылы жалки писенки,
25 Ты жупи да словно пташка в зеленом саду!»
Как ходить часто по тихим беседушкам
Бездомовым дочерям да не приходится,
Подивуют того добры людушки:
Видно, девушка она самовольная,
3° Без грозы растет, желанного без батюшка,
Нет начала-то желанной у ей матушки!
Буйны ветрышки на нас принавиются,
Понапрасну черны вороны награются!
Знать, того ты возгорчилась, моя ластушка,
35 Што гуляньице было со обидушкой,
Возрастаньице твое — с унываньицем!
Я спесивая крестова была матушка,
На словах была обидная-бросливая,
Обиждала тя обидныма словечушкам!
К суседям:
Я гляжу-смотрю, печальная головушка:
Полна уличка народу-людей добрыих,
ело сборище удалых добрых молодцев,
ела стая стоит красныих там девушек!
5 Я не знаю же, горюшица, не ведаю,
Во обиды этот день весь коротаю,
Што гульбишечко ль у нас да е прокладбище,
Аль унылая слезлива в доме свадебка,
Красной девушки замужне выдаваньице?
10 Не дары у нас идут тонкобелыи
И не поезд-то нонь едет молодецкой;
Не расставлены столы да княжецкии!
Нонь дубовый мостинки подгибаются,
и
Вьшшванье на пяльцах.

m
Причитанья Северного края
Дубовый столы, стоя, шатаются,
15 На них питьица медвяны проливаются,
Крестова мать с дитём нонь расставается!
Она горькими слезами обливается,
На полу она, горюшица, валяется,
Ю не держат, бедну, резвы теперь ноженьки!
20 Поглядите-тко, советны милы подружки,
Посмотрите вы, удалы добры молодцы!
Тут положена любима ваша подружка,
Ейна бладая головушка не убрана,
Не излажены ей розовы цветочики,
25 Не в любимую покрутушку сокручена!
Далеко красна девица удаляется,
Тонким белым полотном да накрывается,
Белодубовой доской да укрепляется!
Вы воспомните, советны добры подружки,
30 Хоть весной вы спомяните о Христове дни,
Вы во лето спомяните о Петрове дни,
Как пойдете вы во лесушки дремучий,
По славный Ивански парны винички:
Еще спомните, советны милы подружки,
35 Как пойдете во Петровски красны ягодки,
Где ходили во темных лесах дремучих,
Где вы шуточки, лебедушка, шутили,
Меж ду-другом себя да взвеселяли!
Столько слушайте, удалы добры молодцы!
40 Как свещи нонь у гроба догоряются,
Впереди попы-отцы да отправляются,
Вы возьмите-тко, любимы поровечники,
На белы руки крестово мое дитятко,
Вы несите по прогульной этой улочке,
45 По пути этой широкой дороженьке, *
Вы ко этой Божьей церкви посвященной!
Опускайте-тко во матушку-сыру землю,
Вы на этом тонкобелом полотенечке!
Укатается скачёная жемчужинка,
50 От меня нонь победной головушки!
Оттошна мне, горюшице, тошнёшенько!
Не на смерть да было дитятко ведь рожено,
Не на то была покрутушка ей строена!
Кабы знала я про скорую смерётушку,
55 Я бы тяжкого греха на залучала,
На гульбищечко ю не отправляла,
На бесовский беседы не спущала!
Мы ходили бы во церковь посвященную, **

Плач по крестнице
119
Мы бы ставили свещи да всё рублёвые,
60 Полагали бы пелены да мы шелковые,
Мы на исповедь в субботу бы ходили
И священное причастье принимали,
Хоть бы добры того люди дивовались,
Што ведь матушка со дитятком спасается,
65 Знать, во тяжкиих грехах она прощается!
Соберитесь, вся порода родовитая,
Становитесь вы ко гробу ко дубовомуі
Приоткроют как ведь бело это личушко,
Накуплю я тут свещей да воску ярого,
70 По рукам роздам народу-людям добрыим.
Хоть по едному поклону положите-тко,
Вы крестово мое дитё помяните*тко!
Тайны милый советны разговорщички!
Становитесь вы к колоде белодубовой,
75 Во праву руку свещи да воску ярого,
Во леву руку по алой вам ведь ленточке,
Я дарю от советной вашей подружки,
Я еще дарю по розовой косыночке;
Понизёшеньку девицы поклоняйтесь-ко,
80 Умильнёшинько подружку поминайте-тко!
Вы прийдите-тко нищий, убогий,
Придите, сироты вы бесприютный,
Хоть нагии придите, не одетый,
Я по тонкой дам по рубашечке,
в5 По чулочкам дарю по вязаныим,
По сапоженькам дарю запростейшиим;
Памятуйте-тко крестово мое дитятко!
К попам:
Спаси Господи попов-отцов духовных!
Беспокоились вы шйроку дороженьку;
Мне любым теперь, горюшице, любёшенько:
Я по разуму дитё да хоронила,
5 По обычаю дитё я спомянула!
Я богатому суседу не корилася,
У маломощного я не доложилася,
Я исправила честное похороньице;
Я вперед прошу попов-отцев духовных,
10 Поминайте шесть неделюшек урёчныих,
Не пожалию золотой казны бессчётной!
Тут ведь всё ей виковично поминаньице,
Тут не спросит больше белая лебедушка

120
Причитанья Северного края
Ни еденьица она, ни питеньица,
15 Ни по ноженькам башмачиков козловых,
На белы руки вязаночек шелковых,
Не спросит в косу алых она ленточек!
Тут не спросит-то девочья рукодельица,
Не спросит ведь трубы 1 да столокотней2
20 Расшивной белой бумаги сто пасомок!
Нонь не наб итти во улички рядовыи,
Заходить да всё во лавочки торговые,
Закупать там товаров разноличних!
Единым разом лебедушка сокручена,
25 В трои суточки лебедушка отправлена
На вековое она да на живленьицо;
Не видать буде крестовой больше матушке
Милое крестово свое дитятко,
Не на уличке гуляюци широкой,
30 Не на трудной-то ее на работушкеі
1 Куска полотна.
2 Во сто локтей.

Плач по родном брате
121
10. ПЛАЧ ПО РОДНОМ БРАТЕ
Жена покойного встречает золовку:
Мне-ка стать было на резвы свои ноженьки,
Мне повытти на новы сени решётчаты!
Просказали мне-ка добры эты людушки,
Как у моего крылечика переного
5 Не ручей-быстра ричка разливается,
На три стороны ручьями растекается;
Моя милая сестрица свет родимая,
Она горькими слезамы обливается,
До переного крылечка добирается!
10 Расступитесь-ко, народ вы люди добрый,
Раздайтесь-ко, суседи спорядовыи!
Я сретать буду, горюшица, высказывать,
Я пенять буду сестрице да причитывать!
Не несут нынь-ко бессчастны меня ноженьки,
15 Не дае это ретливое сердечушко
Тебя стритить, свет-голубко моя милая,
Не здымаются бессчастны белы рученьки
На твои плеча, сестрица, на могучий
Сдиять доброе здоровьице!
20 Што же подолгу, сестрица, снаряжалася,
Да ты спотиху, желанна, сподоблялася?
Аль не знала ты про братца про родимого,
Што он был во тяжелой во постелюшке
Цело две этых урёчныих неделюшки?
25 Аль боялась ты, сестрица, неможеньицаР
Аль страшилась ты злодийноей смеретушки?
Как во добром был он во здоровьице,
Почитали вы нас, белые лебедушки,
Нонь, как сдиялась великая незгодушка,
30 Как сустигла нас злодийская кручинушка,
Отрекнулися вы, род-племя любимое,
Отлишилися сестричушки родимой!
С чего ж подолгу, голубко, снаряжалася?
Таки ль невесто было невестимо? х
35 К вам записочки были да ведь писаны,
Или вам было неизвестно?

m
Причитанья Северного края
Пешеходы вестовы были посыланы,
Штоб пришла ты на родиму свою родинку
О Светлом Христове ВоскресеньицеІ
Аль воскресный день ты в церкви простояла?
40 До полудня, знать, молебенки служила?
На недели на работы продолжалась?
Как же сдумала, косата моя ластушка,
Ты сегодня-сего денечка Господнего
Поутрышку стать да ты ранешенько?
45 Али Господа Бога побоялась,
Таки ль добрыих людей да постыдилась,
Ты осмилилась притти к нам поскорёшеньку?
Добры людушки того да сдивовалися,
Што до нас ты, сестрица, сжаловалася,
30 Што повыбрала слободну пору-времячко,
Што забросила крестьянску свою жирушку!
Ты не спацлива до братца была милого,
Не желанна до сердечных была племняток!1
Я на этой на урёчной всей неделюшке
55 Сожидала тебя, белую лебедушку,
Целой день я до познего до вечерка,
Я глядела во косевчато окошечко,
Я смотрела на дороженьку широкую!
Подойду тут ко тяжелой я постелюшке
60 Ко своей милой любимоей семеюшке,
Стане спрашивать любимая семеюшка:
«Не видать, видно, сестричушки родимой,
Знать, не идет она по чистому по полюшку,
Путем-широкой дороженькой?»
65 Говорить стану надежной я головушке:
«Не видать да все сестричушки родимой,
Знать, боится зла великого несчастьица —
Верно, твоего тяжела положеньица!»
Тут ответ держал надежная головушка,
70 Скрозь обидушку держал он таково слово:
«Как я был в добром здоровьице,
Почастёшеньку сестрица к нам ходила,
Она подолгу, родимая, гостила;
На переном крылечке была стричена,
75 Была гостьица она да все улажена,
Ейна шубонька была у нас скидывана,
В нову горенку была она проведена,
На кленовы была стульица посажена!»
1 Племянников.

Плач по родном брате
123
Говорил да еще братец, красно солнышко,
80 При смеретушке он едино слово:
«После схватится сестрица, да накается,
Как пустылая* родима буде родинка,
Ю не стритит светушко-братец желанной
На атом крылечике перёном
85 Со своею надежной головушкой,
Со сердечныма рожёныма деточкам!
Гостибище ей буде не по-прежнему,
Угощеньице ей буде не по-старому!
Извини того, сестрица-свет желанная,
90 ЦІто пеняла я при добрых тебе людушках,
При всех милых суседях спорядовых,
Не могла стерпеть, сестричушка родимая,
Содержать да я обиды в ретливом сердче!
Раэгорелася бессчастная утробушка,
95 Поразгневалась горюша горегорькая
На тебя, милу сестрицу я желанную!
Нонь прошу тебя, голубонько сердешняя,
Ты пожалуй во хоромное строеньицо,
Ты пройди да нонь во светлую светелочку,
100 В розореную столову пройди горенку!
Не убойся-тко великого бессчастьица,
Злой этой великой ты кручинушки!
Наздыну теперь бессчастны белы рученьки
На твои плеча, сестрица, на могучий,
105 Ноньку сдаем с тобой доброе здоровьице
Мы по-прежнему, сестрица, по-досюльному!
Мы плотнешенько к сердечку прижиматися,
Ко устам сдаем, сестрица, прилагатися!
Подойти-тко ты ко братцу ко родимому,
110 Воскликай да соколочка златокрылого!
Ты, голубушко сестрица, поталаннее,
Може, братец до тебя да пожеланнее,
Може, сдает с тобой доброе здоровье,
Он спроговорит единое словечушко!
К детям:
Да вы слушайте, сиротны мои детушки!
Вы коритесь-ко желанной своей тетушке,
Вы клонитесь-ко во резвы ей во ноженьки:
Вовложила бы великое желаньицо
5 До вас, моих сиротных малых детушек!
Как о Владычном Божьем праздничке

124
Причитанья Северного края
Да вы пойдете, позяблы семяниночки,
Во любимое сердечно к ей гостибище,
Принимала бы за гостюшек любимых,
10 За бажёных сердечных своих племняток,
Вас садила бы за стол да за дубовый
Она с прочиим народом людей добрыих,
Она кушаньем бы вас не обносила,
Цяем-кофеем она не обходила бы!
Сестра умершею к суседям: *
Уж вы слушайте, народ да люди добрый,
Мои милы спорядовые суседушки!
Не сдивуйте-тко печальной мне головушке,
У переного крыльца што устоялася,
5 Огляделась на людей да приобдумалась,
От невестушки ричей да приуслухаласьі
Скрозь обидушку она да мне высказыват,
Во слезах она, горюша, выговариват!
Не бессудьте мою бедную головушку,
10 Как я шла да путем-широкой дороженькой
Мимо эту Божью церковь посвященную.
Приуныв стоит церковь посвященная,
Ко сырой земли глава приклонилася,
Животворящий этот крест да пошатнулся!
15 Подошла я к крылечику переному,
Тут раздумалась победным своим разумом:
Это што да над главой-то сочинилось,
Над крестом животворящим сочудилось?
В том прощаюся, победна, извиняюся!
Обращаясь к невестке, продолжает:
Лучилось слышать печальной мне головушке
Про твою мне-ка великую незгодушку!
Получила ты, желанная голубонько,
Нелюбимое словечушко — вдовиное!
5 Хоть я подолгу, горюша, снаряжалася,
Хоть я спотиху, победна, сподоблялася,
Можешь знать-ведать, родимая сестрица:
Моя дальняя судимая сторонушка
Отдалена от родимой я от родинки,
1° Далеко да во Корелы во проклятой,
Подалие я от сродичев-милых сродничков,
Я за мхамы, сестрица, за дыбучима,

Плач по родном брате
125
Я за темныма лесамы за дремучимаі
Как во эту во победную сторонушку
15 Буйный ветры не провевают,
Птиченька к нам не прилетает,
Нет проезду на ступистыих лошадушках,
Нет проходу во темных лесах дремучих,
Почтовой ямской широкой нет дороженьки,
20 Столько малая единая тропиночка,
Столько пройдено у малой у скотинушки!
К нам добрый люди не забродят,
Оны весточек к нам не приносят,
Письма-грамотки к победным не доходят,
25 С передачей по людях все неверныих:
По пути оны в дорожке замешалися,
Письма-грамотки оны да ростеряли!
Я сидела хоть во светлой своей светлице,
Под этым под косевчатым окошечком,
3° Взвещевало зло ретливое сердечушко,
Насказало* про великую невзгодушку.
Под окошечком сидела — пораздумалась,
На дороженьку глядела — порасплакалась;
Себе думаю, победна, думу крепкую,
35 Не болит да, кажись, буйная головушка,
Уныват столько ретливое сердечушко!
Я раздумалась печальным умом-разумом:
Как отпущена надежная головушка
На это кругло-малое озерышко
40 Удить там уловной свежой рыбоньки.
На малом он, надеженька, на яличке,
Небольша да малогребна эта лоточка!
Тут повыброшусь на шйроку на уличку:
Буйны ветры в чистом поле не развеются ль
45 Буря-падара на озерке не здымается ль,
Мала лоточка там не шатается ль?
Не утонула бы надежная головушка
Во это кругло мало бы озерышко!
Я глядела на четыре все сторонушки —
50 Тиха тишинка на широкой на уличке,
Благодать да все на круглом на озерышке!
Ужо так да у крылечка ушаталася,
Едва в теплый покои воротилася;
Я садилась на тесовую кроваточку,
55 Привалилася на крутое зголовьице:
Зла тоска бедну горюшу ушибае,
Ретливо сердче мое все унывае,

126
Причитанья Северного края
Горьки слезы из оцей да протекают!
Тут раздумалась печальным своим разумом:
60 За семеюшкой мне жирушка господская,
От законной я сдержавы не обижена,
Што головушка моя да разболелася?
Што обидушка в сердечке расходилася?
Тут скорешенько с кроватки я ставала,
65 Во косевчато окошечко глядела,
Во чисто поле, победнушка, смотрела:
Из-за горушек теперь было высоких,
Из-за темных из-за лесушек дремучих,
Эта малая тропинка устилается,
70 Знаменует1 человек да поспешается!
Тут раздумалась печальным умом-разумом,
Я дождусь да человека-то незнамого:
Не с моей ли со родимой идё родинки,
Не ко мни ль идут милы мои гостюшки,
75 Не сердечной ли любимой иде племничек,
Из роду ль идет тетушка-добротушка,
Аль из племени спацлива, може, дяденька?
Сожидаю я, победнушка, раздумалась:
Не гостинная пора нонько времячко,
8° Теперь порушка пришла всем рабочая,
У крестьян теперь время сенокосное,
Все призаняты старушки стародревние,
Со дитямы по домам оны расставлены!
Себе думаю победным своим разумом:
85 Подходить да человек стал незнакомой
Поблизёхоньку к селу он деревенскому,
Поскорёшенько к крылечику переному;
Не могла признать, победная головушка,
Уже так да будто разумом смекнула я,
90 Уже быть да как суседке спорядовой?
Тут я вышла на новы сени решётчаты,
Доспрошусь да человека я, доведаюсь!
Отворяла как дверь да тут дубовую,
Увидела суседку спорядовую;
95 Уж я так вдруг испугалася,
В лице кровь вся помешалася,
Пораздумалась печальным своим разумом:
Што не2 сбылось на родимой моей родинке!
Тут я сдияла с ей доброе здоровьице.
1 Виднеется.
2 Што не — что-нибудь.

Плач по родном брате
127
100 Не знаю печальная головушка
Зрадовалась ли, победна, испугалася —
Не могла да с ей словечка сговорить.
Проводила ю во светлую светелочку,
Посадила я на стул да на кленовой,
Ю5 Супротив села, победна я головушка;
Тут спросила спорядовую суседушку:
«Ай, куды ж идешь, спорядная суседушка?
По завету ли идешь Богу молитися,
К Богородице ль идешь прилагатися.
110 О своих ли ты грехах идешь прощатися?
Чего нет да досюду ль не водилося,
Вы, приближнии суседы спорядовыи,
Не торили к нам малоей тропиночки,
Вы не знали судимой моей стороны!
И* Уж ты как шла путем-широкой дороженькой?
Ты по малым шла тропинкам не мешалась ли?
Темным лесушком ты шла да не блудила ли?
Ты скажи мне, спорядовая суседушка,
Со какой ли пришла весточкой ты с радостной?»
120 Отвечала тут спорядная суседушка:
«Хоть я ближняя, голубушка родимая,
Уж я гостьицей буду нелюбимой!
Рассказать теби, подруженька, не смию,
Огрубить тобя мне бы не хотелосяі
125 Светушко-братец родимой твой
Приказал долго жить, много кланяться!»
По покоям стала бедна я похаживать,
Тосковать стала горюша, слёзно плакать,
Сожидать стала надежную головушку
13° Со эта кругла малого озерышка,
Со этой со уловной свежей рыбонькой.
Со скуки едва день прокоротала,
Со обиды два часа бедна промешкала!
Я схватилась за любиму эту гостьицу:
135 Как усталая любима моя гостьица
Шла дальную путь-шйроку дороженьку;
Самовары становила я шумячии,
Заварила цяи-кофей горячий,
Угощала тут я прежню свою подружку:
140 «Ты за стол садись теперь да хлеба кушать,
На спокой ляг на тесовую кроваточку,
Отдыхай да с пути-дальноей дороженьки!»
Сама села на тесовую кроваточку,
Потихошеньку тут стала разговаривать,

128
Причитанья Северного края
145 Вопотай стала горюшица выспрашивать:
«Он был долго ли в тяжелом неможеньице,
При трудной болезной постелюшке?
В кое время пришла скоряя смерётушка:
По утрушку ль она ранёшенько,
150 По вечеру ль она позднёшенько,
Аль в полдень красна солнышка?»
Воспроговорит спорядная суседушка:
«Он лежал да во постеле две неделюшки,
Пришла скоряя смерётка во полуночи».
155 Буди проклята судьба моя несчастная,
Эта дальняя судимая сторонушка!
Говорила я, печальная головушка:
«За крестьянином была бы лучше бедным,
У родимой я жила бы столько родинки,
160 Во глазах были б сродчи мои сроднички;
Засмотрела бы я братца-света белого,
Я сердечных своих плёмняток!»
Тут я дождалась надежную головушку,
Вышла-стритила на широкой на уличке,
165 Как томным стою, победнушка, томнёшенька,
Разговор веду с надёжей унылёшенек;
Говорит да мне надёжа таково слово:
«Што заплаканы, голубко, у тя очушки?
Вроди разума ты сменилася,
I70 Приутерто твое бело это личушко;
Знать, тоскуешь по родимой ты сторонушке,
Знать, скучаешь по любезным сродчам-сродничкам?
Ты живешь, кажись, во всем да удовольствии;
Я слоеечушком тебя не обиждаю,
I75 На работушке тебя не истомляю!»
Говорила тут печальна я головушка:
«Ты не знаешь-то, надёженька, не ведаешь,
Отчего ж мое сердечко заобидилось,
Што головушка моя да закручинилась!
180 Как сегодня, сего денечка Господнего,
Пришла весточка с родимой мне сторонушки,
Пришла в гости к нам спорядная суседушка!»
Говорит да мне надежная головушка:
«Што ты врешь-несешь, голубко, пустословушку,
185 С коей стороны суседка объявилася?»
Отвечала я, печальная головушка:
«Ты иди скоряй во светлую светёлочку,
Нету в живности довольна бела светушка —
Света-милого братца мне родимого!

Плач по родном брате
129
190 Ты пойдем-ко, свет-любимая семеюшка,
На родиму мою родинку,
Ты ко милой ветляной нешутушке,
Я ко светушку-братцу ко родимому!»
Тут спроговорит надежная головушка:
195 «Да ты слушай же, жена-семья любимая!
Нам нельзя вдруг обыим удалятся,
Пооставить так хоромное строеньицо,
Воспокинуть вся крестьянска наша жирушка,
Стала дальняя путь-широка дороженька!»
200 Тут давалась я, победная головушка:
«Ты спусти хотя ж меня одну!»
Говорит да мне надежная головушка:
«С кем ты дальну пойдешь широку дороженьку?»
Говорю да я, печальная головушка:
205 «Я пойду туды с спорядноей суседушкой,
Я оттуль найму любима провожателя».
Говорит еще надежная головушка:
«Отпущу я не надолго поры-времечки,
Я с ходама на одну столько неделюшку!»
210 Взрадовалась я, печальная головушка;
Тут сготовили цяи да мы горячий,
Садилися к столу мы ко дубовому,
С старопрежней советной милой подружкой.
Стала спрашивать, печальная головушка,
215 Я про всих христиан тут православных,
Старопрежних сусед да спорядовых:
Вси ль во добром оны во здоровьице,
Вси в живности ль старушки стародревние?
За столом да тут сидели ровно два часа,
220 Разговор да тот имели ровно три часа.
Тут накрыли мы столы эты дубовый,
И садилися за ужины вечерные;
Я не ела, обиднушка, не кушала,
Я горючима слезамы уливалася,
225 Великой обидой забавлялася!
Тут ложились на спокойну мы на ноченьку;
Я не сном да темну ночку коротала,
Со кручины по покоям проходила,
Со обиды столько думушку продумала:
250 Пронесет да как путь-шйроку дороженьку,
Поспешу да на родиму свою родинку!
Тут повыстала по утрышку ранёшенько,
Я умылася, победнушка, скорешенько,
Я оделася, победна, суровешенько:
5 Причитаю* Северного края

130
Причитанья Северною края
235 Сапожёнки, победна, на резвы ноги,
Вязаночки * одела на белы руки,
Кашемировой платочик круг головушки;
Я одела-то дорожно свое платьице;
Не топила я кирпичной этой печеньки,
240 Снарядилися в путь-шйроку дороженьку!
Не страшилася лесов да я дремучих,
Не боялася я мхов да там дыбучих,
Не ужахнулась я гор да все высоких;
Во темных лесах зверей я не страшилася,
245 В путь-дороженьку, победна, снарядилася.
Кабы знали вы, суседы, про то ведали,
Про мою да про велику бы незгодушку —
Я бы летяци дорожку пролетела бы,
Я прядуци путь-шйроку припрядала! *
230 Кабы крылышки, горюше, мне гусиный,
Да другим мне, горюше, лебединый,
Подымалась бы горюша выше лесушку,
Выше горушек, победна я, толкучих,
В две минутушки дорогу пролетела бы,
255 В один час да я на родинку поспела бы!
Хоть я шла да путем-широкой дороженькой,
Во слезах пути-дорожки не видала,
Во горях я широку скоротала!
Приходить стала к селу я деревенскому,
260 Ко своей родимой родинке,
Я ко этому дому крестьянскому,
Как зглянула на хоромное строеньице,
Што строенье приклонилось ко сырой земли,
Приуныв стоит палата грановитая,
265 Припечаливши косевчаты окошечка,
На слезах стоят стекольчаты околенки!
Как пошла — стоит сестрица тут родимая,
На крылечушке она да на перёном,
Все сшибат она белы эты рученьки,
270 Поджимат она, несчастна, ретливо сердче!
При слезах стоят любимы мои плёмнятка,
У их буйный головки не заглажены,
У их русы волоса да все не завиты!
Тут смекнула я победным своим разумом:
275 Со злодийной со великой, знать, кручинушки
Буйна голова у детушек не гладится,
Волос к волосу у их да не приляжет!
1 Шерстяные рукавицы.

Плач по родном брате
131
Мне тошным, бедной горюшице, тошнёхонько,
Вся любимая семья при кручинушке,
260 Всё род-племя любимо припечалившиі
Я раздумаюсь победным своим разумом:
Как пройти мне, обидноей головушке,
Без спросу на крылечико перёное,
Без докладу на новы сени решётчаты,
265 Без дозволенья во хоромное строеньицо?
Доложусь я у сестрицы у родимой,
Войду я во строеньицо хоромное,
Уж я крест кладу, горюша, по-писаному,
Я поклон веду, горюша, по-учёному!
290 Мне-ка стать было, горюше, приодуматься:
Доспрошусь, бедна горюша, удоведаюсь,
Доложусь, бедна кручинная головушка,
Не возбранно ли, сестрица-свет родимая,
Попустить мне-ка, горюше, невзычен голос,
295 Неумильное, нескладно причитаньицо?
Не для чести, горюше, не для похвалы,
Не ради удивленья людей добрыих!
Как долит тоска-великая обидушка,
Обшибат меня кручинушка!
300 Жаль тошнёшенько братца мне родимого,
Пожальчие соколочка златокрылого!
Того жаль бедной горюше горегорькой,
Не была да што при скорой я смерётушке,
Не сидела у болезной я постелюшки,
305 Не глядела я во ясны его очушки,
Не смотрела я во бело его личушко!
Как допреж сего, * до этой поры-времячка,
Хоть не почасту на родинку ходила,
Не по мисяцу на родинке гостила —
31° Меня родинка, победнушку, сжидала,
Меня братец на крылечушке сретаеті
Как сегодняшним Господним Божьим денечком
Изменилася родима моя родинка —
У крылечушка земля да подгибается,
315 Вся семья стоит в кручинушке — шатается!
Поразгневался сдовольной, белой светушко,
Рассердился братец-красно мое солнышко,
Не стават да он на резвы свои ноженьки,
Он не сдиет со мной доброго здоровьица,
320 Он не спросит у печальной у головушки:
«Как дороженьку, сестрица, пронималась,

132
Причитанья Северного края
На ступистой ли ты да на лошадушке,
Аль пешеходная, любима мила гостьица?»
Снова к невестке: *
Ты послушай-ко, сестрица-свет родимая,
Ты скажи мне-ка, горюшице, пожалуста,
Про свою скажи надежную головушку,
Мне про светушка ты братца про родимого:
5 Как лежал он во тяжелом неможеньице,
Ты сидела ли, победная, близёшенько,
Припадала ль к ретливому сердечушку,
Приласкалась ли ко белу его личушку,
Ты ко этыим устам ко сахарниимР
10 Ты спросила ли любимую семеюшку,
Тебе как жить, горюше, воспитатися,
Сирот-малых детей да возростить буде,
Да им в ком искать великое желаньице,
В ком прелестный им ласковы словечушка?
15 Аль во ту пору, сестрица, в это времечко
Деламы ты, печальна, занималась,
Со крестьянамы, обидна, угощалась?..
Попеняю скрозь обиду уныльнёшенько
Я тоби, да свет-сестрица моя милая,
20 При прежних спорядовыих суседушках,
Я при всем роду, горюша, при всем племени:
Когда был он при болезной постелюшке,
Ко мне ведому, сестрица, не послала,
Письма-грамотки, родима, не писала!
25 Кабы знала я, горюша, про то ведала
Про велико его бы неможеньице,
Я бы наняла спорядную суседушку,
На эту на урёчную неделюшку,
Ю оставила б болыиухой подомовой,
30 Единёшенька сама бы приотправилась,
На свою да на родиму я сторонушку!
Во темных лесах звирёв я не боялась бы,
В темной роще волков серых не страшилась бы,
Тут скорёшенько б в дорожку сторопилася;
35 Мне застать бы светушка-братца родимого,
Пока в живности скачёная жемчужинка!
При смертной, злодийной смерётушке
Поглядела бы во бело его личушко,
Посмотрела бы во ясны ему очюшки,
40 Сговорила бы хоть малое словечушко

Плач по родном брате
133
Я на память-то со братцем со родимым!
Хоть сходилась бы тоска неугасимая,
Я бы в том, бедна горюша, не терзалась,
Што я светушка- братца не видала;
45 Я списала бы пером да лице белое,
Я списала бы буйную головушку,
Столько на эту гербову на бумаженьку!
Я бы взяла тот потрет — эту бумаженьку,
К себи клала бы под правую под пазушку,
50 Прижимала бы к ретливому сердечушку,
Прилагала бы ко блеклому ко личушку,
Я снесла бы на судимую сторонушку,
Положила бы во светлой я во светлице,
Я на стенушку, победна, на лицовую,
55 Я на стопочку, победнушка, точёную!
Я ходила бы, победна, любовалася,
Я смотрела бы, несчастна, красовалася
Как на светушка на братца бы родимого!
К племянникам:
Уж вы слушайте, болезны малы племнятки,
Не видать буде родителя вам батюшка,
Не слыхать буде спацливого желаньица!
Далеко ваше желанье удаляется,
5 Гробовой доской родитель укрывается!
После схватитесь, несчастный, наплачетесь!
Мне-ка жаль, бедной горюше, нонь тошнешенько
Вас сердечных, любимых племянничков!
О Владычном Господнем Божьем праздничке
1° Аль о Светлом Христове Воскресеньице,
Как придут эты бессчастны сиротиночки
От обиден оны этых полуденных —
В разорённо тепловито свое гнёздышко
Ко своей родителе-ко матушке,
15 Станет спрашивать родитель-бедна матушка:
«Как вы были, сердечны мои детушки,
У этой Пресвятой вы Богородицы,
Там замитили ль родителя вы-батюшку?
Столько видели ли ясны его очушки,
20 Столько слышали ли жалкой его голосок?»
Тут детушки у ей порасплачутся,
Родна матушка с дитямы ростоскуется,
Уже так бедна горюша розгорюется!
Станут дити на брусовую на лавочку,

134
Причитанья Северного края
25 Принаклонят свои буйный головушки,
Приутупят ясны оци во дубовой пол,
Говорить станут родителю-матушке:
«Хоть были мы в церкви Божьей посвященной,
Мы стояли-то, сиротны малы детушки,
30 Посторонь да мы стояли людей добрыих;
Мы родителя в глаза да не видали,
Жалка голоса его мы не слыхали!»
Видно, нет того на свете, да не водится,
Видно, мертвый с живыми не становятся,
35 По разным церквам не расходятся!
Вы послушайте, болезны милы племнятка!
Не видать буде родителя вам батюшка,
Не слыхать буде родительска желаньица;
Далеко ваше желанье удаляется,
40 Гробовой доской родитель укрывается!..
К суседям:
Нонь корюсь хлебосолам вековечным,
Я крестьян прошу с слезамы со горючима:
Как обсиротится победна эта жирушка,
Сиротать пойдут бессчастны малы детушки,
5 Пойдут по миру оны да по крещеному,
Меж дворамы станут детушки толкатися,
По подоконьям победный шататися,
Не обуты будут дети, не одетый,
Как голодный придут оны-холодныи,
1° Вы не сгруснитесь, суседы спорядовыи,
На этых сердечных малых детушек,
Вы от темной их ночи сохраните-тко,
Вы от частого дождя приберегите-тко,
Вы студёной этой зимушкой согрейте-тко,
15 Вы сжалуйтесь-ко, народ люди добрый,
Хоть какии сапожёнки подарите-тко,
Вы оденьте-тко тело да их грешное,
Хоть не убыточно вы дайте, не корыстное,
Кафтанишечко вы дайте немудрящее,
20 Да вы призрите сиротных малых детушек!
Я поблизку бы родимой жила родинки,
Край бы волости жила я красовитой,
Кабы вольная была мне-ка волюшка
От надежной любимой семеюшки,
25 Я прибрала бы сиротных малых племняток
На свою да я, победна, приберёгушку!

Плач по родном брате
135
Я обула 9тых детушек, одела бы,
Не спустила бы я по миру крещеному!
Сиротать будут победны малы племнятка:
30 Летней порушкой замочит частым дождиком,
Западут зимой снежком оны перистым,
Позябнут у их резвы эты ноженьки,
Морозом-то прищолне ручки белые,
Буйным ветрышком повие личко милое;
35 Тут дрожать буде ретливое сердечушко
Об этой о студёной, холодной зимой:
Стоят детушки к селу да подбераются,
У крестьян да к темной ноченьке даваются,
У крылечушка собак да устрашаются:
40 Деревенский собаки-то съедучие!
Как повырастут до полного до возраста,
Да как вёшняи вода со льдом разольется,
Малы детушки оны с ду-другом разойдутся!
У вдовы тут у родителя у матушки
45 Перетрескае ретливое сердечушко,
Столько ростяци сердечных малых детушек!
Тут горючима слезами приобольется,
Сговорит она, родитель, таково слово:
«За мое, знать, за велико согрешеньице
50 Наделил Господь станицу малых детушек;
На грехи мне-ка, победной, на заботушку,
На великую, победной, на тоскичушку!
Как пойдут оны по миру по крещеному,
С ума-разума детей я тут не выложу
55 Я не в день-то их, не в темную ведь ноченьку:
Оны как ходят, сердечны малы детушки,
Не балуют ли на широкой на уличке,
Не дерутся ли с малыма ребятама?»
Как походить станут сердечны мои детушки,
60 Оны горькима слезамы порасплачутся;
Бедна матушка глядит да растоскует,
Снаряжать стане родитель да наказывать:
«Вы ходите, малы детушки, умнёшенько,
Вы на уличке-то, дити, не балуйте-тко,
65 По крестьянским домам да не воруйте -тко,
Не обижайте-тко детей да христианских!
У мня милости тогды вы не упросите:
Буду бить, бранить сердечных я вас детушек,
Обиждать буду словечушком обидным!»
70 Говорить буде горюша уговаривать,
Малых детушек она буде упрашивать;

136
Причитанья Северною края
По избы да станут детушки похаживать,
На родитель станут матушку посматривать,
Во косевчаты окошечка поглядывать,
75 Говорить станут родителю тут матушке:
«Виют ветрышки на уличке буйнёшенько,
Как погодьице теперь холоднёшенько,
Заносит все малые тропиночки,
Уж как ѳтыма снежёчкамы перистыма
80 На уличке погода поднимается;
Не видать нонько суседей спорядовых,
Нам нельзя пойти, родитель-родна матушка,
Мы позябнем ведь на широкой на уличке,
На этой пути-широкой дороженьке!
85 Лучше день лежим, родитель, не едаюца,
Да мы суточки, родитель, не пиваюца,
Не пойдем мы, рожёны твои детушки,
Да мы по миру не идем по крещеному!
Кабы знала то, родитель, про то ведала,
90 Каково ходить-то в мире во крещеном!
Заболят да наши резвы эты ноженьки,
Столько по миру, победнушка, шатаюца
Со крылечка на крылечико ставаюца;
Не посмием мы, победный головушки,
95 В дом зайти ко крестьянину богатому,
Постоим да у косевчата окошечка;
Как зайти да во хоромное строеньицо,
Може, огрубя нас грубыим словечушком,
Обидным буде, победным, обиднешенько!
100 Постоскуемся, сердечны мы тут детушки,
С горя сходим на могилушку умершую
Ко своему родителю ко батюшку,
Тут поищем мы совету, уму-разуму!
Прощенья мы там с благословеньицем!»
105 Тут спроговорим желанной родной матушке:
«Не дай Боже того, да не дай Господи,
Сколько горюшка, победны, привидаем,
Мы в обидушке, победны, возрастаем!
Лучше б матушка на свет да не родила!
110 Нам наскучило, победным, сиротаньицо,
Столько ходяци ведь по миру крещеному!
Столько водушки ведь мы не испиваюца,
Што горючих, горьких слез да проливаюца!
Сапожёнки у нас да притопталися,
1 Деелр(ичастне) Олон(ецкого) Подреч(ня).

Плач по родном брате
137
Н5 Балуюци шубенки придержалися;
Мы находимся, победны-то, босёшеньки,
Буйна голова у нас да нашатается,
Добры людушки того да насрекаютсяі
Мы не знаем тут, победный головушки,
120 Куды нам, несчастным, подеватися,
В коей стороны, победным, воспитатися,
Как без своего великого желаньица!
Хоть по утрышку пойдем, бедны, ранёшенько,
Хоть снарядит нас родитель суровёшенько —
125 Не проехана у добрых у людушек
Эта путь-широкая дороженька,
Не пройдена у спорядных у суседушек
Небольша эта тропиночка,
Нету малой единой следовиночки
130 От нашего крылечика перёного!
Удалимся от родимой лучше родинки,
Отшатнемся от хоромного строеньица,
Мы от своего витого гнездышка!
Во чужой да во подальноей сторонушке
135 Мы пойдем, бедны-победны, воспитатися,
Не в глазах бы у родителя у матушки!»
Часто плачет же родитель, все тоскуе,
Каждый день наша кокоша горекуе!
К невестке:
Да ты слушай же, сестрица-свет родимая,
Вознесу тебе спасибо с благодарностью,
Што не жалела золотой казны бессчётной,
Хоронила ты надёжу умильнёшенько,
5 Ты ведь собрала породу родовитую.
Спасет Бог тебя на том с благодарностью;
Хоть дала ты мне весточку нерадостну,
Снарядила ты спорядную суседушку,
Призвала меня, печальную головушку,
1° На последнее прощаньицо,
На вековое ко брату расставаньицо!
Про запас, бедна горюша, посмотрела
На свою милу скачёну я жемчужинку.
Унывало хоть ретливое сердечушко,
15 Обмирала моя зяблая утробушка!
Я не знала всё, горюша горегорькая,
Отчего меня кручина ушибае?
Не могла умом победна применитися,

138
Причитанья Северного края
Ни к кому бедна горюша приютитися!
20 Далеко живу горюша в устороньице,
Я во малом, горюша, во безлюдьице,
Я во темном, горюша, во залесьице.
Наб с корелушкой победной мне знакомиться,
Наб корельским языкам приучатися,
25 Оставлять наб чваковито нареченьицо
Мне * учливая-умильна поговорюшка;
Оцень скучно мне, победной, обживатися,
На этой судимой на сторонушке,
Хоть близко-поблизку кругло малое озерышко,
30 По подоконью бежит да речка быстрая,
Мне не любится, победной головушке,
Во этой во корелушке во дикой!
Как допреж сего, ** до этой поры-времячка,
Как был в живности сдовольной белой светушко,
35 Как приду я на родиму свою родинку
О Бладычниих о праздничках,
Все во собраньице крестьяна православный,
На беседушке суседи спорядовыи,
Кругом столика крестьяна приобсажены
40 На столе да Божья книга прираскинута,
Сидит светушко братец читает,
Христиана-то сидят да книгу слушают;
Хорошо он пословечно им высказыват,
Он про Божий законы выговариват,
45 Сговорит да им, суседям, таково слово:
«Вы, суседушки, живите во согласьице!
Уж вы ду-друга, крестьяна, не обидьте-тко,
Да вы Господа Бладыку не гневите-тко,
Я скажу да вам по Божьему писанию,
50 Как у Господа Бладыки обзаконено:
Жить на сем свете — ду-друга любить!
Вы сполна этот закон исполняйте-тко,
Всего даст вам Бладыка многомилосливой
На поли он вам даст без изменушки,
55 На гумны вам даст без мерушки!»
Я гляжу-смотрю, печальная головушка:
Куды все у нас подевалося?
Куды Божий книги потерялися?
Пустым да по покоям все-пустешенько!
60 Кленовы стоят стульица простёшеныш,
На столах да вси доски расклейлися,
Православный крестьяна отступилися
От моей да от родимой нонь от родинки!

Плач по родном брате
139
К попам:
Вы пройдите-тко, попы-отцы духовный,
Проходите-тко, служители церковный,
Во нашу во победну эту жирушку,
Во унылое хоромное строеньице,
5 Во печальную, во светлу эту светлицу!
Вы садитесь-ко по стульицам кленовым,
Вокруг столиков садитесь-ко дубовых.
Ты послушай-ко, невестушка голубушка,
Попроси да хоть суседей спорядовыих,
10 Подсобили бы гостей да оны чествовать,
Уж как этыих попов-отцов духовныих,
Уж как этыих служителей церковныих!
Мы по чары поднесем да зелена вина,
По другой мы нальем сладкой водочки,
15 На тарелочке несем разны закусочки!
Говорить стану, печальная головушка,
Я вобче да всим попам-отцам духовныим:
«В золоту казну, попы, не забирайтесь-ко,
Столько светушка вы братца споминайте-ко
20 В шесть этых учётныих неделюшек,
За обедней панахиды-то служите-ко,
Хоть не вкруте — помаленчку рассчитаемся!»
Спасет Бог да вас, попов-отцов духовных,
Што приехали — не зартачились,
25 Поры времени не жалели,
Коней добрых притрудили,
Не гнушалися, попы-отцы духовный,
Сироты вы горегорькой бесприютной!
Уж вы слушайте, попы-отцы духовный,
3° Когда случится, служители церковный,
Итти мимо по селу вам деревенскому,
Вы зайдите на родиму мою родинку,
Разговорите вы кокошицу тоскливую
При этой при злодийноей кручинушке!
35 Хоть зайдите о Владычных Божьих праздничках,
От тала сердча победна принимать будет,
Припасет для вас любимо угощеньицо,
Для всей братьи причётен-то священскиих!

140
Причитанья Северного края
И. ПЛАЧ ПО СЕСТРЕ
Голубушка мила сестрица!
Уж куды ты сурядилася,
Уж куды ты да сподобилась?
В котору путь-дороженьку,
5 В каки гости незнакомый,
Незнакомый да нежеланный?
Сурядилась ты, сподобилась
На вечное житье бесконечное!
Без тия, да мила сестрица,
Ю Нонь пустым у нас-пустёшенько!
Опустал широк терем
Во широкое подворье;
Без тия, да мила сестрица,
Не работница я, не трудница;
15 Напринимаюсь всякой всячины —
И холоду, и голоду,
И осудушки великие,
Голубушка мила сестрица!
Не окрикнешь меня, не оговоришь,
20 Ты во сне нонь не покажешься,
Наяву мне не привидишься;
Потеряла я думу крепкую
Словцо тайное — непроносное
И великую заступушку!
25 Подыми-тко-тесь, ветры буйный
Со тонким-те вихорёчками!
Разнеси-тко-тесь, желты пески,
Желты пески-мелки камышки!
Расступи-тко-сь ты, матушка-сыра земля!
30 Раскрой-ко-ся, гробова доска,
Размахни-тко-ся, тонкой бел саван!
Воскинь ты, мила сестрица,
Свои очи ясный,
Стань-ко ты, мила сестрица,
35 На свои скоры ноженьки!
Возвей-ко-ся мелкой пташечкой
Во свое-то ли тепло гнездо!

Плач по сестре
141
Сойдем-ко-ся близко-наблизко,
Поклоним-ко-ся низко-нанизко,
40 Подумаем мы, посоветуем,
Как коротать мне девочий век!
Не давай-ко мне долго маятся!

142
Причитанья Северного края
12. ПЛАЧ ПЛЕМЯННИЦЫ ПО ДЯДЕ РОДНОМ
И ВДОВЫ ПО МУЖЕ *
Когда оденут покойника, племянница вопит:
Мне-ка сись было, белой лебедушке,
Либо на эту брусову белу лавочку,
Либо подле на дубовую скамеечку,
Супротив лица на кленовой стул,
5 Мне подпасть было под правое ушинько,
На допрос взять желанного мне дядюшку!
По роду мне-ка желанной родной дядюшка,
По кресту мне-ка крестовой этот батюшка!
Ты куды, мой восприемной, снаряжаешься?
10 Ты в котору путь, родимой, поспешаешься?
Ой, тошным мне, горюшице, тошнёшенько!
Пооставил, свет, печальных нас головушек,
Сложил рученьки ко белой груди,
Телеса придал ко матушке-сырой земли!
15 Пошла на убыль любимая семеюшка,
В раззореньицо крестьянска пошла жирушка;
Нонь торговы эты лавки запираются,
Про московскиих купцов да запасаются;
По великому злодийному несчастьицу,
20 По девоцьему моему бесталаньицу,
Нонь при доме я, печальна, не случилася!
Как во эту пору было в тое времечко,
В полдень красного было да то солнышка,
Приходила к нему скоряя смерётушка,
25 Отлишила нас великого желаньица!
Кабы знала я, горюша, про то ведала,
От постелюшки бы прочь не отходила,
Я сидела бы, душа-красна девица,
У болезна круто-складнего сголовьица,
30 Говорила бы с спацливым моим дядюшкой;
Я держала б его буйную головушку,
Я на белых держала бы на рученьках,
Прибирала бы русы его волосушки,
На бумаженьку седу его бородушку,
35 На патрет бы колесисты его бровушки
Я завивны бы кудёрки-золоту дугу!

Плач племянницы по дяде родном
из
Все я думала, бессчастна красна девица:
«С тяжела да добры люди поправляются;
С легка молодцы удалы помирают».
Обращаясь к тетке-вдове, продолжает: *
40 Ты скажи мне, жалослива родна дяденька,
Расставалась как с надежной ты головушкой?
Сговорил ли хоть единое словечушко,
При послиди при злодийной смерётушке?
Буду гнев держать, обидна красна девиця,
45 Я на светушка-братца на родимого,
Што не дал мне слободна Божья денечка
Посидеть у крестового у батюшка:
Снарядил он на крестьянскую работушкуі
Как была бы я, белая лебедушка,
50 В своем доме, в светлой светлице,
Я сидела б под косевчатым окошечком,
Я глядела б на шйроку на уличку,
По пути я к Божьей церкви посвященной;
Усмотрела б, може, идуци я скорую смерётушку,
55 Тут задвинула б стекольчаты околенки,
Заперла бы вдруг широкий воротечки,
Заложила бы новы двери дубовые,
Сама вышла б на крылечико перёное,
Говорить стала б я скороей смерётушке:
60 «Ай же борзая калека перехожая!
Ты откуль гредешь, куды путь держишь?»
Я бы стала тут калеку уговаривать:
«Ты под подружку возьми стару бабушку!
На сине море иди да ты, холодная,
65 Во чисто поле иди да ты, голодная!»
Нонько крадци пришла скоряя смерётушка,
Пробралась в наше хоромное строеньице,
По пути она летела черным вороном,
Ко крылечку прилетала малой пташечкой,
70 Во окошечко влетела сизым голубком,
Разлучила с восприемным меня батюшком:
Его ясный тут очи запиралися,
Сахарный уста да загражалися,
Душа с белых грудей вынималася!
75 Как я шла со крестьянской работушки,
Едина шла путем-широкой дороженькой,
В разны стороны металась умом-разумом!
Приходить стала к крылечику переному,

144
Причитанья Северною края
Как сглянула на хоромное строеньице —
80 Припечаливши хоромное строеньице!
Повону стоит горница,
Понутру стоит морозница»
Скрозь околенко виднеевит кручинушка,
Скрозь другое выглядает зла обидушка!
85 Тут свилося-задрожало сердце девоцье,
Я не видла-то, победна, свету белого!
Я зглянула на крылечико перёное,
Как стоит столько спацлива моя дяденька;
Не со радости она меня стретае,
90 Она белыма-то ручками мавае,
И горьки сама слезы проливав!
Тут спросила у спацливои я у дяденьки:
«Што в кручинушке стоишь пригорюнивши?
Аль труден-болен крестовой, видно, батюшко?»
95 Тут в слезах мне родна дяденька сказала,
На переноем крылечке отвечала:
«Как у нас, да моя теплая сугревушка,
Во дому у нас великая незгодушка,
В светлой светлице великая кручинушка,
10° Талан-счастье от нас да удаляется
К нам великое бессчастье забирается!»
Тут прошла я по крылечку переному
И взошла да я во светлу нову горенку;
Как зглянула на тесовую кроваточку,
105 Почивал да где крестовой мой батюшко —
Начасу тут кровать расклейлася,
Она надвое кровать раскатилася!
Я зглянула как на столики дубовый —
Тут положен же спацливои милой дядюшка,
110 Он сокручен во умершее во платьице!
Я с досадушки, победная, зглянула,
На эту Пресвяту Мать Богородицу...
Што ведь топится свеча да воску ярого?
Я-то думала девоцьим своим разумом:
II5 «Для того, видно, свеця у них затоплена,
Как по-старому было, по-досюльному —
Поезжать стане крестовой милой батюшко,
За товаром он, бывало, заграничным,
Стане Господу молиться от желаньица:
120 „Дай-ко Господи мне путь доброй-дороженьку,
Дай-ко счастия Господь, благополучия,
Мне бы съездить за товаром разноличныимГ»
Нонь раздумаюсь я, белая лебедушка:

Плач племянницы по дяде родном
145
«В светлой светлице попы стоят духовный;
125 Не молебенки оны нонь воспевают —
Восприемного попы нонь поминают!»
Подойти да ко столу мне ко дубовому,
Приоткинуть тонко бело это полотно!
Дайволюте-тко, спорядны мне суседушки,
130 Стану спрашивать, обидна красна девушка:
«Ты куды, родной дядюшка, справляешься?
В беэызвестну, знать, дорожку поспешаешься
Ко этой Пресвятой ты Богородице?
Как нам жить буде, печальным головушкам?
135 Вси отрекнутся нонь сродни милы сроднички,
Вси отступятся купцы-твои приятели,
Вси отшатнутся попы-отцы духовный!»
Mimo пройдут оны нову эту горенку
И межу собой спроговорят:
140 «Теперь все прошло ведь здесь да угощенье!»
Тут не зглянут на косевчаты окошечка;
Бедное тут, скажут, состояние,
По дому нет большака у их, начальника!
Нонь поели тебя, крестовой милой батюшко,
145 Унывать стане ретливое сердечушко,
Умирать буде зяблая утробушка,
Ушибать стане великая тоскичушка!
По дорожке хоть нам встречу постречаются,
Нонь не сдиют с нама доброго здоровьиця»
150 Не спроговорят единого словечушка,
Погнушаются победныма головушкам!
При выносе:
Я гляжу-смотрю, обидна красна девиця:
На пяту да новы двйри отворяются,
С дубовым гробом суседи пробираются,
Полагают же великое желаньице
5 Во эту колоду белодубову;
Вдруг поносят со хоромного строеньица
И повозят на сіупистыих лошадушкахі
Впереди идут попы-отцы духовный,
Во правой руке несут да книги Божий,
1° Во левой несут оны да свещи ярые,
Тут поют оны вечно поминаньице!
Не спешитесь-ко вы, добры мои людушки,
Взять-поднять колоду белодубову,
Вы нести со хоромного строеньица,

146
Причитанья Северного края
15 Со столовой нести новой горенки!
Не сиротьте-ко, победных нас головушек!
Да ты слушай же, крестовой милой батюшко!
Не сдавайся со брусовой белой лавочки,
Ты не иди со столовой новой горенки!
20 Видно, нет того на свете да не водится
У мертвого с живым дело не ладится!
К попам:
Я поклон воздам попам-отцам духовным,
Благодарность я служителям церковным!
Спаси Господи попов-отцов духовных,
Што послушали победных нас головушек,
5 Беспокоились путь-широку дороженьку,
Со пением несли его церковным,
С поминанием несли его духовным!
Я во светлую прошу вас нонь во светлицу,
Я учестую служителей церковных;
10 Вы садитесь-ко на стульица кленовый,
Ко столикам садитесь ко дубовым —
По-прежнему садитесь, по-досюльному!
Я прошу да вас, попов-отцов духовных,
Вы впишите-тко во книги херувимские,
15 Во вечное его да поминаньице!
Вам злата за то надо или серебра?
Али красного вам надо да ведь золота?
Али скатным возьмете да вы жемчугом?
Рассчитаюсь за труды ваши за праведны!
К тетке:
Ты послушай же, бажена моя дяденька:
Ты проси да нонь попов-отцов духовных,
О своей проси любимой о семеюшке,
Поминали бы в учётных шесть неделюшек —
5 Их молитовки ко Господу доходные!
У нас все прошло теперь, миновалося,
Скрозь туман пеке красно теперь солнышко,
Скрозь облако светит блад светел месяц!
Приминймся, спацлива родна дяденька:
1° Не высоки терема живут вдовиныи,
Не красны слывут дочери безматерни,
Не славны сыновья живут безотнии!
Пооставили сердечно мы желаньице

Плач племянницы по дяде родном
147
У этой Пресвятой мы Богородицы,
15 Отпустили свои ласковы словечушка
Во погреба с тобой мы во глубокий —
Во матушку с тобой мы во сыру аемлюі
Нонь пустым у победнушек пустёшенько,
По хоромному строенью уныльнёшенько;
20 Отложить надо нам сладко уяданьице,
Отменить надо любимо угощеньице,
Мы горючима слезамы угощаемся,
Мы великой кручиной забавляемся!
Вдова к суседям:
Да вы слушайте, спорядные соседушки!
Не убойтесь зла великого бессчастьица,
Не страшитесь-ко злодийной вы кручинушки!
Талан-участь от вас не отшатнется,
5 Зло-великое бессчастье не привяжется!
После милой любимой вы сдержавушки,
Не гнушайтесь-ко победныма головушкам,
С нама сдийте-тко вы доброе здоровьице,
Проговорите едино хоть словечушко,
10 Взвеселите вы победных нас головушек!
Вместе пойдем на крестьянску как работушку,
Единой путем-шйрокой дороженькой,
По единым чистым полюшкам,
По единым лугам сенокосным,
15 Разрядите-тко победных нас головушек,
Укажите нам крестьянскую работушку;
После милой сдержавушки любимой
Без ветрышка победный шатаемся,
Без угару болит буйная головушка,
20 На все стороны наш ум-разум кидается!
Нет разрядника победным нам головушкам,
Распорядчика крестьянскоей работушки;
Точно заюшки под кустышком загнаныи,
В чистом поле словно гусья заблудящий,
25 Мы повыстанем по утрышку ранёшенько,
Да мы сядем под косевчато окошечко,
Как кокоша в сыром бору коковать стане,
Также мы, бедны-победны, тосковать будем;
Мы не знаем-то, обидные крестьяночки,
30 На каку потти крестьянскую работушку!
Мы посмотрим на спорядныих суседушек:
На чисто поле как парни уж справляются,

148
Причитанья Северного края
На полосушки севчй да снаряжаются;
Тут пойду, бедна кручинная головушка,
35 Возбуждать пойду сердечно свое дитятко:
«Да ты стань-востань, сердечно мило дитятко!
От крепка сна, дитё, ты пробудися,
На крестьянскую работушку спахнися!
Все повыстали суседи спорядовыи,
40 Уж справляются на трудную работушку!»
Тут повыстане рожёно мое дитятко,
Недорослая кудрявая рябинушка,
Недозревша в сыром бору ягодиночка:
Его плечушки у светушка — уэёшеньки,
45 В росту рученьки его да ведь тонёшеньки,
Во годах еще дитя молодёшенько,
Умом-разумом, сердечное, глупёшенько!
Тут отправлю на крестьянскую работушку,
Повыду вслед на шйроку на уличку,
50 Покорюсь спорядовым я суседушкам:
«На работушку его нарядите-тко,
На поле работу укажите-тко!»
Возвращусь сама в хоромное строеньицо,
Затоплю да я печеньку муравлевную,
55 Возбуждать стану любимую племянничку:
«Ай же, стань, моя белая лебедушка,
Пробудись, наша любимая племянничка!
Да ты стряпай-ко стряпню домовитую,
Ладь-ко нам обеды полуденный!»
60 Я пойду да на крестьянскую работушку,
Обойду все луговы эты поженьки,
Засмотрю да все луга я сенокосный,
Не вломилась ли любимая скотинушка,
Не истратила ль траву нашу шелковую?
65 Тут пройду я на распашисты полосушки,
Сосмотрю свое сердечно это дитятко;
Сама я сяду на катучий белый камышек,
Растоскуюсь, горегорькая обиднушка!
Воскликать стану надежную головушку
70 На эты на роспашисты полосушки:
«Появись-приди, надежная головушка,
Хоть с чиста поля явись ясным соколом,
Со темных лесов явись сизым голубем,
Хоть с глубоких озер серой утушкой!
75 Не убойся ты, надежная головушка,
Засмотреть приди сердечно это дитятко
На трудной крестьянской ты работушке!

Плач племянницы по дяде родном
149
Видно, век тое в свете не сбывается,
Што мертвый с могилы ворочается!»
80 Как притрудится сердечно мое дитятко,
Приустане на крестьянской он работушке,
Как придет, свет, по позднему по вечеру,
По закату придет красного солнышка,
Уберет да он ступистую лошадушку,
85 Приде — сяде на брусовую на лавочку,
Сшибет белы молодецки свои рученьки,
Выше плеч он на бладую головушку:
«Да ты слушай же, родитель моя матушка,
Што болят да мои резвы эты ноженьки,
90 Примахалися бурлацки мои рученьки,
Приустал я на крестьянской на работушке!»
Подойду тут к рожёному я дитятку,
Я поглажу-то по буйной по головушке,
Я подрочу по могуцим белым плеченькам:
95 «Знать, толь счастливо ты, дитятко таланное,
Отлучил Господь родителя ведь батюшка!»
Как болит-щемит ретливое сердечушко
У меня, да у победной у головушки,
Што трудна тебе крестьянская работушка!
100 Был в живности родитель пока батюшко,
Моя милая любимая семеюшка,
Видна ж была крестьянска у нас жирушка,
Довольна золота казна бессчётная;
Мы по утрышку тебя не возбуждали,
105 От тала сердча тебя мы сберегали!
Как пошиты были ситцевы рубашечки,
Казинетовы налажены поддевочки,
Круг сердечка опоясочка шелковая,
На резвы ножки — сапоженьки козловый!
ПО Мы зачешем твою бладую головушку,
Уберем кудри во шляпоньку пуховую,
Мы повыпустим на шйроку на уличку;
Хоть не в дорости сердечно было дитятко,
Поглядим да мы в косевчато окошечко:
ИЗ* Не ясен сокол в чистом поле полетыват,
Наше дитятко по уличке погуливат.
Со сторон смотреть любо было дорого!
Дивовали вси добры того людушки,
Срекалися талану твоей-участи;
120 Знать, собаки твою участь приоблаяли,
Твое счастье суседы приоббаяли!
Сустигало тут злодийно бесталаньице,

150
Причитанья Северного края
Отлишил Господь великое желаньице;
Были лавочки у нас хотя ж торговые,
125 Приоткрыты товары раэноличныи,
Золота казна туды у нас положена,
В долг товары у родителя распущены;
Пошли людушки теперь да все бессовестны,
Платить долг этот народ не имается;
130 По судам ходить победной мне головушке,
Задарить надо судей неправосудных;
На горюци оны слезы не окинутся,
Должники ж в долгах ведь е да попираются!
Разорилась вдруг крестьянска наша жирушка!
135 Поступил ты во злодийную заботушку,
В перелом пришла великая кручинушка,
Не по силушкам крестьянская работушка!
Уговаривать сердечно стану дитятко:
«Ты заботься на крестьянской на работушке,
140 Проработаешь урёчную неделюшку —
Я во крайней, во субботней этот денечек,
Я повытоплю тут парну тебе баенку,
Постелю тебе пуховую перинушку,
Приотдохнешь тут, сердечно мое дитяткоі
145 О Светлом Христовом Воскресеньице
Не возбужду тебя по раннему по утрышку!»
Я приду ко тесовой хоть кроваточке,
Погляжу, бедна кручинная головушка:
Крепко спит мое рожёно мило дитятко!
15° Резвы ноженьки его пораскиданы,
Белы рученьки от сердца поразмахнуты,
Его желты кудёрки порастряхнуты!
Потиху приду к тесовой кроваточке,
Сотворю да я Исусову молитовку,
155 Подрочу его по бладой по головушке,
По обидной, молодецкой по белой груди!
Тут горюци, бедна, слезы проливать буду,
Мне-ка жаль-тошно мила дитятка!
Призакрою соболиным одеяльицем,
160 Туг повыду во хоромное строеньице
Состряпаю стряпню домовитую,
Исправлю обеды полуденный:
Во часу 8ТЫ обеды во двенадцатом.
Тут приду да я к сердечному ко дитятку,
165 Возбуждать стану, обидная головушка:
«Да ты стань-востань, сердечно мило дитятко,
Ты умой свое обидно бело личушко,

Плач племянницы по дяде родном
151
Ты утрись этым браным полотенечном,
Да ты крест клади, мои свет, по-писаному,
170 Ты начало положи по-священному,
Ты молись да теперь Богу от желаньица,
Штобы Господи тебя да все помиловал
От злого человека от опасного,
От бранного словечка от напрасного!»
175 Спаси Господи сердечно тебя дитятко,
На сегодняшний Господень Божий денечек,
На это на Христово Воскресеньице!
Я радела бы сердечно тебе, дитятко,
Всей великой бы Господней Божьей милости!
13° Помоги, мать Пресвятая Богородица,
Возростить мне желанно мое дитятко
До полна молодецка его возраста,
Не в укор было б победной мне горюшице,
Не в присловье от спорядныих суседушек;
№5 Ума-разуму набрался бы в головушку,
Чести-совести в ретливое сердечушко!
Нонь народишко пошел такой бессовестной,
Холостым мужики пошли балованы,
Безотнии сыны да самовольный,
190 Вдовйны дити пошли неунёмныи.
Лучше заперлись бы ясны мои очушки,
Приукрыться бы во матушку-сыру землю!
Сердечушко мое не унывало бы,
Утробушка моя не обмирала бы/
195 Глядяци на сердечно мое дитятко,
Во маэтной, во сколбтной этой жирушке!
Не порой моя головушка старится,
Не времечком век мой коротается!
Божий денечки в обиды провожаются!
200 Не радию того другу я, ни недругу!
Тут по ранному петунью воспеваньицу,
С зауныла соловьиного жупляньица
Большаки как подомовыи ставать станут,
Мужевья да жен возбуждать будут!
205 Я проснусь, бедна, со поздняго со вечера,
Я с полуноци, горюша, думу думаю,
Я под утреню зарю сильно росплакаюсь!
Тут повыстану, победная головушка,
Со этой тесовой я кроваточки,
210 Умоюся, печальна, ключевой водой,
Я утрусь, бедна горюша, шитым полотном;

152
Причитанья Северного края
Помолюсь Пресвятой я Богородице,
Благословлюсь у Бладыки-Света Истинного,
На сей я Господен Божий денечек!
215 Тут сгляну я во косевчато окошечко,
Как справляются спорядныи суседушки
Во эты темны леса дремучий,
На эты луга сенокосный
Косить оны травоньки шелковые!
220 Тут скажу да я, печальная головушка:
«Вы ставайте-тко, сердечны милы детушки,
Вы пойдемте на крестьянскую работушку,
В сон головушки, родимы, не клоните-тко,
Вы идите путь-дороженьку скорешенько,
225 Вы работайте работу веселёшенько,
Наряду да с суседямы спорядныма!»
Отпущу хоть печальна их головушка —
Мои детушки в годах молодёшеньки!
Хоть придут на лугову оны поженку,
230 Устанут путем-шйрокой дороженькой,
Оны сядут под ракитовой под кустышек.
Жалобно пеке красное солнышко,
Обогрие их ретливое сердечушко;
Тут ведь лягут под малиновый под кустышек,
235 Позабудут всю крестьянскую работушку!
Как нет старого у их да повелителя,
Большака нету у их да распорядчика!
Скоро стряпаю стряпню тут суетливую,
Я спешусь на крестьянскую работушку,
240 Я на эты на луговыи на поженки,
На раскосисты луга сенокосный,
Я спешусь путем-дорожкой широконькой!
Я летуци дорожку пролетела бы,
Я скоренько путь широку припрядала,*
245 Я настретушку суседям не стреталась бы,
Я с суседкой разговор бы не закинула,
Да я так спешусь широкой дороженькой!
Уж приду как ко луговой этой поженке,
Там не вижу сенокосцев трав шелковых;
250 Я ко прежнему приду ко огнищечку,
Я ко старому приду становищечку,
Да там спят мои сердечны милы детушки,
Быв как зайки под ракитовым под кустышком,
Горностали под малиновым под прутиком!
255 Тут я сгруснуся, печальная головушка,
Разобидуюсь на милых своих детушек,

Плач племянницы по дяде родном
153
Возбуждать стану, победна их головушка,
Я не ласковым словечком, не прелестныим:
«Беззаботны вы, сердечны милы дитятки,
260 На кого да, бедны детушки, надиитесь?»
Мои детушки того да растоскуются,
На работушке оны сильно расплачутся;
Уже я, бедна кручинна тут головушка,
Распеняюсь на судьбу свою бессчастную,
265 Разругаюсь я на жизнь да бесталанную!
Хоть работушку, победны мы, работаем,
Все горючима слезамы обливаемся
И великой мы кручиной утираемся!
Тут придут спорядбвые суседушки,
270 Уговаривать меня станут, победную:
«Ты не плачь, бедна вдовушка бессчастная,
Не тужи, да бедна мать ты горегорькая,
Не обидь своих сердечных этых детушек!
Не одна ты е на свете бесталанная,
275 Много вдовушек победных на белу свету,
Без отцов растут детушки, без матерей!»
Тут раздумаюсь, печальная головушка:
Знать у Господа-Бладыки узаконено,
В кую пору наб жене с мужем расстатися!
280 Некуды с горя горюше подеватися,
Мне живой, бедной, в могилу не вкопатися!
Отложить надо тоску мне-ка великую,
Надо дом вести-крестьянска эта жирушка,
На работы большаком слыть настоятелем,
205 Во домы да наб большухой подомовой,
Распорядок на крестьянской надо жирушке,
Наб разряд да ведь сердечным малым детушкам!
Говорить буду тихонько с уговорочкой:
«Ай же, милый сердечны мои детушки,
290 Вы работайте крестьянскую работушку;
Да как съезжу я к Владычному ко праздничку,
Привезу я вам любимый подарочки,
По сердечной привезу вам по обновочке!»
Тут ведь детушки мои да веселешеньки,
295 Наряду иде крестьянская работушка,
У артельных мужиков словно семейныих.
Одним днем да я, победна, не остануся,
Наряду с има, победная, мотаюся!
Ой тошным да мне, победноей, тошнёшенько!
3°° После милой надежноей сдержавушки,
Недород да всё довольным этым хлебушкам,

154
Причитанья Северного края
Недорос да на лугах-травах шелковыих;
Не дом теперь-житье не разживается,
Жирушка победная скудается!
305 Кабы знала про бессчастное живленьице,
Я в закон-то, горюша, не вступала бы,
Я замужьица себе не залучала,
Не плодила бы сердечных себе детушек,
Я сошла бы во пустыню богомольную,
310 Где ведь девушки спасаются,
Где старушки постригаются!
Тут мне скажут еще власти поставленыи:
«Припасай золоту казну бессчётную,
Ты отдай нам все тягости казенный!»
315 Я раздумаюсь победным своим разумом:
«Мне где взять золота казна бессчётная,
Мне отдать да все ведь подати казенный?»
Как приду я от спорядных от суседушек,
Посоветую с сердечным своим дитятком.
320 Говорить стане сердечно мило дитятко:
«Да ты слушай же, родитель моя матушка!
Со двора продать любиму наб скотиночку,
Со конюшенки продать да коня доброго!
Еще слушай-ко, родитель моя матушка!
325 Жаль расстаться со любимой мне скотинушкой; *
Ты пойди да в мелкорубленые клеточки,
Ты бери столько ключи да золочёный,
Отмыкай да ты ларцы там окованыи,
Да ты вынь оттоль цвётно это платьицо,
330 Заложи да ты суседу спорядовому!»
Тут скажу да я сердечному-то дитятку:
«Жаль нести да мне-ка цветно это платьице!
Как выростешь до полного ты возраста,
Станешь ездить по гульбищам в нем, прокладбищам,
335 По этым по Владычным Божьим праздничкам».
Как ответ держит сердечно мило дитятко:
«Мне не честь-хвала, родитель, молодецкая,
Што ведь подати казенные не плачены;
Не к лицу тебе, родитель-родна матушка,
340 Што таскаться по избам тебе по земскиим,
У стола стоять, родитель, у судебного,
Супротив стоять судей неправосудныих!»

Плач племянницы по дяде родном
155
На могиле:
Ой же, стань-востань, любимая семеюшка,
Не убойся-тко печалыюей головушки!
Я не холодна пришла к тебе, не голодна,
Не для хлеба пришла-соли наеданьица,
5 Не для сладкого медова упиваньица!
На совет пришла на крепку к тебе думушку,
Пораздиять злу великую кручинушку
Я с тобой да со любимоей семеюшкой!
Ты чего гневен, любимая семеюшка,
10 На меня да на победную горюшицу,
На своих да сердечных милых детушек?
Што не почасту горюшица учащиваю,
Што не подолгу горюшица угащиваю,
У тебя да у надежной у головушки?
15 Как поели тебя, любимая семеюшка,
Все решились у нас улички рядовые,
Разорились наши лавочки торговые,
Придержалась золота казна бессчётная,
Прискудалася крестьянска наша жирушка!
20 Задернили все распашисты полосушки,
Лесом заросли луговы наши поженки!
Как ко * нашему крылечику переному,
Заколодила путь-широка дороженька,
Отрекнулась вся порода именитая!
25 Тут раздумаюсь печальным своим разумом:
Просижу, бедна, хоть день да я до вечера
У этой могилушки умершей;
Прискучаются сердечны в доме детушки:
«Куды матушка у нас приукрылася,
3° Со кручинушкой куды она девалася?»
Возвращусь еще к могилушке умершей,
Позабыла я, печальная головушка,
Позвать в гости я любимую семеюшку:
«Ко сердечным рожёным пойдем детушкам,
35 Большаком пойдем, ты свет, да настоятелем,
Распорядчиком к крестьянской пойдем жирушке!
Не убойся-тко, надежная головушка,
Не заставим мы работы работать тебя;
Стритят детушки гостюшка родимого
40 На этом крылечике перёном!»
Порасхвастаюсь победная головушка,

156
Причитанья Северного края
На обман возьму любимую семеюшку:
«Ты пойди к нам в любимое гостибище,
Не разорилась ведь крестьянска наша жирушка,
45 Все по-старому у нас, по-досюльному,
Не заперты ведь лавочки торговые,
У нас в целости товары разноличные!»
Ни на што моя надёжа не окинется,
Ни на ласковы прелестный словечушка,
50 Ни на эты он мои да горюци слезы!
Как поели тебя, любимоей семеюшки,
Каждой день да так кручинушка скопилася,
Словно камышком з сердечушко садилася!
Стать высказывать велику всю обидушку,
55 Сесть на летний Господен Божий денечек —
Мне во зимну ночь, победнушке, не выпомнить,
Этой злой кручинушки великой!
Не дай Господи на сём да не белом свете
Жить ведь, ростить-то сиротных малых детушек,
60 Управлять да вся крестьянска эта жирушка!
Во двори зазнать любима наб скотинушка,
Тут заведать наб ступистыих лошадушек,
Засмотрить надо луговы эты поженки,
Заповедать все распашисты полосушки —
65 Не заходит ли любимая скотинушка,
Не бранятся ли суседи спорядовыи?
Я того страшусь, кручинная головушка,
Всегда имячко мне было со изотчиной
Краснословьицо было мне-ка отчимое;
70 За тобой жила, надежной как головушкой,
Почитали спорядовы вси соседушки,
Поклон воздали жены мне-ка мужний;
Теперь-нонь живу, кручинная головушка,
Бояци хожу по широкой по уличке,
75 Торопясь я ко спорядныим суседушкам,
На среканьице все добрым-то молодушкам!
Куды спесь да моя гордость подевалась?
Што головушка моя да приклонилася?
Ты прости, моя любимая семеюшка!
80 Нагостилась я, победная головушка,
Насиделась на катучем синем камышке,
Наругалась горьких слез да на сыру землю,
Я наплакалась, горюша, до своей люби,
Я натешилась, горюша, как хотелося,
85 На этом домовище упокойноем;
Объявила всю великую кручинушку

Плач племянницы по дяде родном
157
На ѳтой на могилушке умершей!
Ты рости, моя тоска, травой незнамой,
Процветай да всяким разныма цветочкам!
90 Мимо людушки бы шли да дивовалися,
Шли бы малы недоростки — любовалися,
Шли бы старые старушки — поросплакались,
Стогодовы старики да поужахнулись!
Мне-ка стать да со катуча синя камышка,
95 На свои да стать на томный на ноженьки,
Мне пойти было к печальным малым детушкам,
Порасхвастаться, печальной мне головушке,
Што в гостях была у вашего у батюшки,
Низко кланялась ему до сырой земли,
100 Я до этой дубравушки зеленой,
До этой я травоньки шелковой;
Я звала да к вам, сердечны милы детушки,
Не могла, бедна горюшица, дозватися,
Я единого словечка допытатися!
105 Глупо сделала, печальна я головушка,
Не зашла я в Божью церковь посвященную,
Не молилась я ведь Богу от желаньица!
Как по моему великому несчастьицу,
Божьи церкви то ведь были все призамкнуты,
И° Служители церковный приубрались
По своим оны хоромныим строеньицам!

158
Причитанья Северного края
13. ПЛАЧ О БРАТЕ ДВОЮРОДНОМ
Как сегодняшнего денечка Господнего
Пришла весточка победной мне нерадостна,
Письмо-грамотка пришла да невеселая
Под этиим орлом под печальныим,
5 Под этою печатью под черною!
В руку брала эту грамотку — спугалася,
Роспечатала победна — изнывала вся,
Я читать стала — слезамы обливалася!
Не пером да это писемко уписано,
10 Не черныма черниламы составлено;
Как горючима слезамы оно писано,
Великоей обидушкой составлено,
Злой этой кручиной запечатано!
Уж я так, бедна победная головушка,
15 Не могла читать обидной этой грамотки;
К себе призвала любимую семеюшку
Во эту во столову нову горенку;
Я левой рукой писемко подавала,
Правой рученькой я слезы утирала;
20 «Ты читай письмо, надёжа, умильнёшенько!
Роскажи мне пословечно хорошохонько,
Да што диется на родимой моей родине
У желанного родителя у дядюшки?
Отлучил Господь сердешно, знать, их дитятко!»
25 Тут спроговорит любимая семеюшка:
«Снарядись да ты, голубко, в путь-дороженьку,
Поспешайся на родиму свою родинку,
Ты спросись у богоданной в доме матушки,
Доложись да у невестушек-голубушек:
30 Поостались бы с сердечным твоим дитятком!»
Подходила к богоданной тихо матушке,
Я давалася, победна, с горючмы слезмы,
Доложилася с великой я кручинушкой:
«Ты спусти да, богоданна мила матушка,
35 Во тоски, скажут, в великой во обидушке
Мой спацливый, жалосливой родной дядюшка,
Ты спусти да на родиму меня родину
Ко добротушке желанной родной тетушке!»
Отпустили на родиму меня родину!

Плач о брате двоюродном
159
40 Я спешилась путем-широкой дороженькой,
Приходить стала ко селу я деревенскому,
Я зглянула как на рощицы зеленые,
Што уныла стоит рощица зеленая,
Вси пруточки на деревьях приломалися,
45 По сырой земле листочки росстилаются,
Шелкова трава во саде розвевается,
Вси поблекли эты розовы цветочики?
Как жупят да теперь птицьки не по-прежнему,
Приуныли эты жалки соловеюшки!
50 Как пустылое хоромное строеньице:
На слезах стоят стекольчаты околенки,
Подшиблося крылечико перёное,
Верно е в доме великая незгодушка!
Доспрошусь я у соседок, удоведаюсь:
55 «Вы скажите, спорядовы мне суседушки,
Отчего бы в саду деревца посохнули,
Отчего да вси цветочики поблекнули
Во этой во рощице зеленой?
Али жалобно пекло да красно солнышко
60 На эты сахарны деревиночки?
От холодной ли зари цветы поблекнули,
Аль от сивера трава к зени склонилася?
Не утайте-тко, спорядные суседушки,
Вы по правды мне, горюше, расскажите-тко,
65 Отчего да светла светлица кручинится,
Для чего в слезах стекольчаты околенки?»
Воротилась я к крылечику переному;
Тут гляжу-смотрю желанной стоит дядюшка,
Bo-других стоит родитель-родна тетушка;
70 Как томным стоят, победный, томнёшеньки;
Востретают на крылечике перёном!
Мне пройти было, кручинной головушке,
Наднести да свои белы эты рученьки
На желанного родителя на дядюшку,
75 Мне-ка сдиять в пути доброе здоровьице,
Bo-других да со родителью со тетушкой.
Вы скажите, теплы красны мои солнышки,
Отчего да вы, желанны, закручинились,
Со обидушкой меня ноне стретаете,
80 Со горючима слезамы принимаете?
Уже где да е сердешно ваше дитятко?
Уже где ваш соколочик златокрыленькой?
Не стретает меня верба золочёная;
Видно, при доме его да не случилося,

160
Причитанья Северного края
&5 В чисто поле, знать, свет он удалился,
В белополотняны шатры он ушатрился?
Лучилось слышать кручинной мне головушке
Про ваше ало-великое несчастьице,
Што оброночку победны обронили,
90 Потеряшечку обидны потеряли;
Вы оброночку безнайду в целу тысячу
Потеряшечку безнайду — цены нет!
Уж моя ли как жадобна родна дяденька,
Ты злачён перстень стеряла со правой руки,
95 Самоцвет-камень, родитель, со белой груди,
Белой свет, да ты родитель, со ясных оцей,
Красоту, да ты родитель, со бела лица!
Уж как мой желанной дядюшка
Со головушки стерял он пухову шляпу,
10° Со правой руки он трость да золочёную
Ум-тот разум он стерял да со головушки!
Изменилося мижённо красно солнышко,
Отлетел ваш соколочик златокрыленькой,
Быв как птиченька он сгинул подшибёная,
105 Вроди травоньку морозом приударило,
Быдто камышек нырнул он во синё море!
Удалилося рожёно ваше дитятко
За темный леса, за дремучий,
За высокий горы, за толкучие,
110 Ко зари оно, дитё, да ко восточной!
Туды ветрышки ведь е не провевывают,
Лютое звирье не прорыскивае,
Малая птиця не пролетывае,
Ни прохожиих туды, ни проезжиих!
115 Хоть не дальная сторонка — безызвестная,
Не колодист туды путь — бесповоротной!
Нонь пройду да я во светлу нову горенку,
Проберусь, бедна, в поместной во большой угол,
Сотворю да я Исусову молитовку;
120 Туг я крест кладу, горюша, по-писаному,
Я поклон веду, горюша, по-учёному
На все на три-четыре на сторонушки;
Я челом воздам народу-людям добрыим,
Всобину я свету-братцу поклоняюся,
I25 Я первой поклон — во резвы ему ноженьки,
Я другой — супротив его белых грудей,
Я третей поклон — кудрявоей головушке!
Воскликать стану тут братца сдвуродимого:
«Да ты слушай-ко, сдовольной белой светушко,

Плач о брате двоюродном
161
130 Ненаглядная ты яра моя свичушка!
Буде крепко спишь ты, свет, да пробудися,
За любимых своих гостюшек схватися;
Да ты стань-востань на резвы свои ноженьки,
Отложи от сердча белы свои рученьки,
135 Размахни да свои оци ясный,
У ласкай да ты крестовых своих детушек
По-прежнему, мой свет, да по-досюльному!
Как допреж сего *, до этой поры-времечка
Ты стретал нас на крылечике перёном,
140 Угощались за столом мы за дубовым,
Разгулялися во садике зеленом,
Веселилися как цветики лазуревыі
Нонь сегодняшним Господним Божиим денечком
Знать, розгневался, сердешной доброхотинка,
145 На сестрицу ты свою сдвуродимую!»
Воскликать да стать горюше не докликаться,
Хоть испытывать, победной, не доведаться
Мне ласкова прелестна нареченьица!
Ай, изведай, тепло красно мое солнышко,
150 Што не выстанешь на резвы свои ноженьки,
От тала сердча словечка не забаешь?
Чем разгневала я, красно мое на золоте?
Не ходила на родиму што на родинку,
Не пришла я при смерётушке скорешенько,
155 Не смотрела я в тяжелом неможеньице?
Того жаль мне-ка, победнушке, тошнёшенько!
Кабы знала я, горюша, про то ведала,
Я давалась у надежной бы головушки
На гостиную урёчную неделюшку
160 Посидеть да к тие, красному бы солнышку!
Вы послушайте, народ да люди добрый!
Можно знать-ведать спорядным вам суседушкам,
Што во доброй, во крестьянской живу жирушке,
Што разумны богоданный родители
I65 Мне-ка дали бы слободну пору-времечко,
Постановили бы крестьянскую работушку!
Посудьячу на желанного я дядюшку,
Попеняю на родитель свою дяденьку;
Мне-ка не дали, победноей, известьица
і70 Про болезную, обидную постелюшку!
Во кручине, знать, ума да не хватило,
Во обиды в добрых людях не спросили!
Ой, раздумаюсь победным своим разумом,
Што из мертвыих в живых да не становятся;
6 Причитанья Северного края

162
Причитанья Северного края
175 Не притеплит ноньку белу мою пазушку
Тепло красное умёрше ноньку солнышко!
К дяде и тетке:
Прозабыла я, кручинная головушка,
Доспроситься я, горюша, удоведаться,
Долговеко ль его было неможеньице?
Он лежал ли то урёчную неделюшку,
5 Не наскучил ли в болезноей постелюшке?
Столько видели ль бессчастный родители,
Как душа да с белым телом росставалася,
Красота да со бела лица стерялася,
Его желтый волоски розвевалися,
10 По сголовьицу кудёрки россыпалися!
Аль того да вы, бессчастны, убоялися?
Удолять стала великая обидушка,
Приужахнулось ретливое сердечушко,
Знать што дядюшка кручиной забавлялся,
15 На белых грудях ты, дяденька, свивалася!
Хоть прижала ты, обидна, к ретливу сердчу
Сердобольна доброхотушка,
Хоть ты думала, победная головушка;
«Содержу свое сердешно крепко дитятко
20 У своей я у позяблой у белой груди,
Не допущу да этой борзой я смерётушки
До своей теплой, сердешной сугревушки!»
Подошла да тут злодийка-лиходеица,
Тихо крадци подходила тут смерётушка,
25 Тихомолком взяла красно ваше солнышко;
Вкруте с дитятком, бессчастны, вы рассталися
Во горях да вы, бессчастны, во обидушке!
Вдруг проглупали талан да свою участь,
Вы не видли тут, бессчастный родители,
30 Как душа да с белых грудей выходила,
Ясны очушки с белым светом россталися!
К суседям:
Не дивуйтесь-ко, суседи спорядовыи,
Не дивуйте-тко победной мне головушке,
Не гля чести причитаю, ради похвал,
Жаль-тошнёшенько мне братца* сдвуродимого,
5 Потошние — соколочка златокрылого!
Все я думаю печальным моим разумом:

Плач о брате двоюродном
163
Не постыла мне родима была родинка!
Хотя ж нету там желанныих родителей,
Не возрощены там братцы-теплы солнышки,
10 На стретаньице был милый доброхотинка,
На привете да был братец сдвуродимой!
Мне жаль, бедной горюшице, тошнёшенько,
За его жаль за великое желаньице!
Засмотрел мою отданную головушку,
15 Он на этой судимой на сторонушке;
Без пути держал он, свет, да перепутьице;
Он без празднику держал, да свет, гостибище,
Ходил-ездил ко отданноей головушке,
Вроде светушка как братца он родимого!
20 По кресту да был крестовой мне-ка кумушко:
Он крестил да всех сердешных моих детушек,
Принимал он от купеля от священного,
Со белых рук от попа-отца духовного!
Он дарил да всех сердешных моих детушек,
25 Он по крестику дарил да золочёному,
Он меня дарил, печальную головушку,
Дороги дарил покупки заграничные!
Нонь пришла, бедна кручинна я лебедушка,
На родимую, победна, свою родинку,
30 Я ко свету пришла братцу на прощаньице,
На последнее веково расставаньице,
На с горючима слезамы обливаньице!
Уж как братец сдвуродимой, мое солнышко,
Не похаживав по светлым он по светлицам,
35 Как на ноженьках сапожки не поскрыпывают,
Уж белыма-то ручкама не смахивав,
Да он буйной головкой не покацивае,
Да он желтыма кудёркама не стряхивав,
Уж он ласкова словечка не проговариват;
40 Он не честуе во светлу нову горенку,
Он не жалуе за стол сесь за дубовой,
Он со шкапу не берет да чашек чайныих,
Со комоду он подносу золочёного,
Он не подчиват породы именитой!
45 Хоть мы шли путем-дорогой, не то думали,
Я не верила печальной этой весточке,
Говорила всё, кручинная головушка:
«Небылица теперь, може, напрасница,
Што нет в живности скачёной жемчужинки!»
50 Хоть я шла путем-дороженькой — обидилась,
Под ногама мать-сыра земля подгибалася,

164
Причитанья Северного края
От горюцих слез следочки заплывалися,
Добры людушки того да дивовалися:
Не ручей да текё быстра эта рнченька,
55 Катит-жалует сестрица сдвуродимая,
Проливат она путем да горюци слезы,
На руках несе бладенця тринедельного,
Во руках веде дитё да трехгодовое
К своему куму, крестовому их батюшку!
К тетке:
Ой, послушай-ко, родитель моя дяденька!
Ты сходи да в мелкорубленую клеточку,
Отомни ты окованы коробеечки,
Уж ты вынь оттуля цветно его платьице!
5 Мы попросим тут спорядныих суседушек,
Мы поставим-ко на резвы его ноженьки,
Мы обуем-ко сапоженьки козловый,
Мы одинем-ко рубашки заграничные,
Мы сокрутим света-братца хорошёхонько,
1° Мы зачешем-ко кудёрышки гладёшенько,
Проведем да по хоромному строеньицу,
Мы тут сводим его в светлую светёлочку!
Ой, неладно я, горюшица, удумала,
Я нехорошо, победная, уладила!
15 Уже с лавочки нонь свет да не сдвигается,
Не до цветна, видно, нонь ему до платьица,
Столько даром молодецька вся покрутушка!
Едина да, видно, думушка ведь сдумана,
Во едину путь-дороженьку отправленось,
20 С отцом с матушкой * на свете росставается!
Ты послушай же, родитель моя дяденька!
Лучше возьмем золотой казны по надобью,
Мы закупим-ко гербовой лист бумаженьки,
Писарёчков наймем да хитромудрыих;
25 Уж мы спишем-ко персонь да лицо белое,
На патрет да его ясны эты очушки,
Колесисты эты черны его бровушки,
Молодецкий завивныи кудёрышки,
Мы злачёнь перстень его да на правой руке,
30 Золотую мы цепочку на белой груди,
Мы на память то его, на пожеланьице,
Ясным очушкам нашим на смотреньице!
После этой сахарной деревиночки,

Плач о брате двоюродном
165
Налимной этой красной ягодиночки,
35 Как стоснется мне, победной, сгорекуется!
Я ходить да на родиму буду родинку,
Я глядеть буду на этот лист-бумаженьку,
Я смотреть да на персонь-то человеческую...
Если у особы, оплакивающей двоюродного брата,
родители уже умерли, то она,
обращаясь к покойнику, наказывает:
Это мне-кова, печальной головушке,
Написать да скорописчатая грамотка
Ко своим светам-желанным родителям;
Мне послать бы по тебе, мило дитятко,
5 На иное второе живленьиуе;
Стане облачко со облачком сходитися,
Може, с ду-другом настрету постретаетесь!
Ой, раздумаюсь печальным своим разумом:
Письма-грамотки писать я не умию,
10 Писарёчика нанять, бедна, не смию,
Бесспросясь я у законной у сдержавушки!
Лучше сяду нонь, горюшица, близешенько,
Вопотай скажу от добрых тоби людушек:
«Ты послушай, тепло красно мое солнышко!
13 Ты изведай всё бажёныим родителям,
Скажи низкое поклонно челобитьице,
От меня ты, от печальноей головушки,
Всобину да от сердечных моих детушек,
Ты подрббну от любимоей семеюшки!
20 Пусть не гневаются жадобныи родители,
Што не почасту на могилушку учащиваю,
Што по вешнему дни не усеживаю,
Не беру да я попов-отцов духовных,
Не служу я панихиды с поминаньицем!
25 Можно знать-ведать желанныим родителям,
Хоть за умной я живу за головушкой,
Не моя да столько вольна эта волюшка,
Власть имиют богоданный родители,
Под началом у блада сына отецького;
3° Не посмию звать попов-отцов духовных
Уж я в дом к себе служителей церковных!
На родильску субботу не корилася,
На воскресной день, горюша, не молилася!
Ты порбскажи, скачёная жемчужинка,

166
Причитанья Северного края
35 Я довольна тобой, братцем сдвуродимым,
Я вполне да угощеньицем любимым!»
К родной сестре покойного: *
Я гляжу-смотрю, победная головушка,
На тебя гляжу, сестрицу сдвуродимую,
На тебя я, на косату летну ластушку;
Отдали ходишь, косатушка, туляешься,
5 Вопотай, рутишь, голубко, горюци слезы!
Што же на речи, лебедушка, не ставишься,
На сговор да ты, сестрица, не сдаваешься?
Как дивуют тебя многи добры людушки!
Про кручинушку ты, верно, не слыхала?
1° Знать, сросла ты за желанныма родителям,
Знать, девйцила за братцем за родимым;
Видно, нет в сердче великоей обидушки,
Во утробушке да нет у тя зазнобушки!
Подойди да того, белая лебедушка,
15 Не стыдись ты спорядовыих суседушек,
Ты не совестись удалых добрых мблодцев;
Попусти да ты, обиднушка, жалкой голос,
Хоть неумильное-складное причитаньице
По своем ты соколочке златокрылом,
20 Ты по светушке-братце по родимом!
Молча схватишься, голубонько, наплачешься;
Спамятуешь света-братца, натоскуешься!
Приходить да станут летный гульбищечка,
Будут вешныи, голубонько, игрищечка;
25 Походить да станут милы твои подружки
На игрищечка оны да на прокладбища,
Со повозничкам оны да со любимыма!
Хоть доложишься ты, белая лебедушка,
У своих милых, желанныих родителей;
30 Тут нальешь ты рукомойник ключевой воды,
Ты умоешь свое бело это личушко,
Ты утрешься в тонко бело полотенышко;
Тут ты сходишь в свою светлую светелочку,
Со стола возьмешь ключи да золочёный,
35 Отомнешь свою ковану коробеечку,
Уж ты вынешь тут любимую покрутушку,
Все снарядное девоцье цветно платьице;
Тут возьмешь свою жемчужную подвесточку,
40 Круг сердечка опоясочку шелковую,

Плач о брате двоюродном
167
Ты обуешься в башмачики козловый,
Наденешь сарафаны рострубистыи,
Тут возьмешь да часто рыбий мелкий гребешек,
Ты учешешь свою бладую головушку,
45 Уплетешь да мелкопрядну косу русую!
Ты нарядишься, косатка, хорошохонько,
До бела лица, голубко, принабйлишься,
До ала да ты румяны нарумянишься,
Запоходишь по хоромному строеньицу;
50 Тут схватишься за братца за родимого,
Ростоскуешься, голубко, разобидишься,
По повозничке росплачешься любимом!
Как допреж сего* до этой поры-времечка
Приходить буде Владычной Божий праздничек,
55 Стане по избы ведь светушко похаживать,
Потихошеньку с сестрицей разговаривать;
Говорить стане скачёная жемчужинка:
«Ты послушай свет-сестричушко родимая,
Ты давайся у желанныих родителей,
60 Ты проси у их ступистоей лошадушки,
Уберемся мы, сестрица, хорошохонько,
Да мы сьиздим на гульбище на прокладбище».
Снаряжались вы, голубонько, скорешенько,
Поезжали вы со братцем веселёшенько;
65 Впереди он был тоби да передовщичек,
Позади он был любимой ведь повозничек.
Нонь как схватишься за братца за родимого —
Нет повозничка тебе да провожателя,
Твоей волюшки да нету сберегателя!
70 Он отпущен ведь к Миколе ко Святителю,
Он во матушку отпущен во сыру землю,
Он во погреба отпущен во глубокий;
С горя бросишься во светлу нову светлицу,
Со тоски ты ко ларчам да окованыим;
75 Тут повынешь ты гулярно его платьице,
Прилагать будешь ко белому ко личушку,
Прижимать станешь к ретливому сердечушку
Горько выть будешь, горюша, коковать!
Вдруг прознаешь про великую кручинушку,
80 Сожалить будешь ты братца-света белого;
Ты отложишь все любимый гульбищечка!
Как крутилася, лебедка, суровёшенько,
Так разрядишься, голубко, поскорёшенько;
Ты покрутушку отложишь со обидушкой,
85 Бросишь платьицо на стопочку точёную,

168
Причитанья Северного края
Алу ленточку с русой косы на стол ты на дубовой;
Сама сядешь тут на стульицо кленовое,
Разотворишь ты косевчато окошечко,
Станешь уныло, сестрица, причитать,
90 Коковать станешь, сестрица, выговаривать:
«Я несчастная душа да красна девиця,
Бесталанна вся любимая покрутушка
И обидна эта руса моя косынька!»
Как у твоего у братца у родимого
95 Красота была в личе да красна солнышка,
Белота была у света снегу белого,
Походочка была его щепливая,
Нариченье его было чваковитое,
Разговорушки его были уцливыи;
100 Много ума было разума в головушке,
Много розмыслу в ретливоем сердечушке!
Он не гордой был, свет, да разговорной,
В сердчи было великое желаньице,
Не прилестное желаньице — сердешное;
105 Столько изо ста был, свет, да с целой тысящи!
Как пойдешь да ты, обидна, единешенька
По этым гульбищам-прокладбищам,
Прибирать станешь скачёную жемчужинку
По этыим толпам молодецкиим,
110 По этыим бурлакам молодыим.
Супротив да светушка братца родимого
Не прибрать тебе, голубко моя белая,
Ни по возрасту тебе, ни по голосу,
Ни по желтыим завивныим кудёрышкам,
113 Ни по белому румяну его личушку,
Ни баской его щепливоей походочкой,
Ни уцливой молодецкой поговорюшкой,
Ни по ясным молодецким его очушкам,
Ни по резвым, голубонько, по ноженькам,
120 Ни по этым сапоженькам козловым!
Красным девушкам был он не насмешничек,
Мужниим женам не срамитель был,
Молодым вдовам — не похабничок,
Он солдаточкам был не проказничок,
125 Не грубитель со желанныма родительмы;
Не капризной был породы — именитой;
Он ведь с бедныма людямы угощался,
Бездомовым он суседям поклонялся;
Был заступушкой тоби, был заборонушкой!
^0 Про тебя, да ведь про белую лебедушку,

Плач о брате двоюродном
169
Ветры в поле не навиялись,
Пустословья добры люди не набаялись!
После братца ноньку-красного солнышка
Не звеселят тебя, обидну красну девушку,
!35 Разны игры со забавами
И кружечки хоботистыи;
Не розцветет на те цветно это платьицо,
Не украсит тя любимая покрутушка,
Нет от ветрышка тебе заборонушки,
140 Нет от добрых людей тебе заступушки!
Погнушаются советны дружны подружки
Тобой да столько, белая лебедушка!
Не станут все под праву с тобой рученьку,
Не подумают ведь крепкой с тобой думушки;
145 Скажут, девушка она да все кручинная,
Бело личушко у ей да все обидное!
Как ходить да станешь, белая лебедушка,
Памятить станешь скачёную жемчужинку;
На гульбищечка пойдешь невеселёшенька,
150 С игрищечка придешь да ты печальная,
Сговоришь ты желанным родителям:
«Ужо слушай-ко, пристаршой родной батюшка,
Ты, возмольщичка печальна родна матушка,
Не дай Господи на сем да на белом свете
160 Как ходить-гулять без братца без родимого,
Без сердечного повозничка любимого!
Попусту да в поле ветры принавиются,
Понапрасну в поле травка нашатается,
Пустословья добры людушки набаются!
165 Виют витры в чистом поле со западочкой,
Бают людушки теперь со прибавочкой,
Приобидят меня, белую лебедушку!»
Вот пройдет да это тепло красно летушко,
Все гульбищечка пройдут —• эты игрищечка,
170 Все весельица-забавы молодецкие,
Приходить стане холодна, студена зима,
Тихомерны наступают тут беседушки,
И унылый приходят эты свадебки;
У тебя нонь, печальной у головушки,
175 На санках нет зимного извозчичка,
Нет правителя ступистой лошадушки,
Не с кем йздить по слезливым буде свадебкам,
Не по этыим беседам тихомерныим!
Ты пойдешь тут по суседям спорядовым,
180 Будешь звать да во сердечны провожатели.

170
Причитанья Северного края
Ты послушай, моя белая лебедушка!
Нонь гулять будешь, голубко, не по-прежнему,
Взвеселяться да ты будешь не по-старому!
Приукрылось ноньку все твое весельицо,
185 Во матушку укрылось во сыру землю,
Во погреба укрылось во глубокий!
Не с кем ездить по искат-горам высоким,
Ни по этым смиренныим беседушкам,
Ни по свадебкам унылыим, слезливым!
К родственникам и суседям:
Вы послушайте-тко, род-племя любимое,
Вси собраныи суседи спорядовыи,
Да вы нищий тепереча, убогий!
Попрошу да вас, победна, от усердия,
5 Сотворю да я по милостыньке денежной,
Во-первых, да ради имени Христова,
Bo-других, да ради братца поминального!
Хоть Исусову молитву сотворите-тко,
Перед Господом глаза вы закрестите-тко,
10 По единому поклону поклоните-ткось,
Света-братца сдвуродима помяните-ткось!
Как судил-привел скачёную жемчужинку,
Его душеньку Господь да к покаянию;
Хотя дал ему скорую смерётушку,
15 Не на славном синем на Онегушке,
Не в темных лесах дремучих,
Во своем доме-хоромном во строеньице,
На своей ему брусовой белой лавочке!
Хотя видели желанный родители,
20 Как душа да с белым телом ликовалася,
Быв как облако она да подымалася!
К попам:
Я гляжу-смотрю, печальна нонь головушка,
На попов-отцов гляжу теперь духовных,
На служителей гляжу да на церковных!
Во руках у их свещи да догоряются,
5 На налоях эты книги дочитаются,
Хирувимскии стихи да допеваются;
Ноньку свет наш полотном уж закрывается,
Во далекую дорожку отправляется!

Плач о брате двоюродном
171
Вы подите-тко, попы-отцы духовный,
10 Вперед да на могилушку умершую,
Накадите-тко вы погреба глубокий;
Впереди себя несите-тко, пожалуста,
Вы подсвечники несите золочёный,
Честно-именно его да провожайте-тко!
15 Спаси Господи попов-отцов духовных,
Спаси Господи причетен-то церковных!
К дяде:
Я гляжу-смотрю, победная головушка,
На бажёного родителя на дядюшку!
Как пристаршее лицо его сменилось,
Цвётно платьицо на нем все обносилось;
5 Он без ветрышка, желанной мой, качается,
Рутит слезушки, обидной, на дубовой пол!
Он не може примениться ума-разума,
Со кручины он не знае куды броситься;
Во неражи сапожёнки обувается,
Ю Кафтанишко одеват да стозаплатное,
Подпоясался верёвченком немудрым!
Снаряжается с сердечным он со дитятком
Не на трудну на крестьянскую работушку,
Не во темный леса да во дремучий,
15 Не к Владычному Господню Божью праздничку;
Понести хочут скачёную жемчужинку
Во матушку его да во сыру землю,
Во погребы его да во глубокий!
Ты гляди-смотри, пристаршой родной дядюшка,
20 Ужо тут да ваша легка переменушка,
Ужо тут ваша великая надиюшка!
Земли-матери теперь да он не пахарь,
Не кормитель вам, желанныим родителям!
От обидни станут люди расходитися,
25 От вечерень-то народ да разъезжатися,
Уже вам свое дате не дождатися!
Да ты слушай-ко, желанной родной дядюшка!
Не жалий да золотой казны бессчётной,
Ты найми-тко столяров да добрых молодцев,
3° Да ты сделай-ко крест животворящий;
Клади надпись ты попам-отцам духовным!
Как пойду да на родиму я на родинку,
Мимо эту Божью церковь посвященную,
На пути найду, горюша, перепутьице,

172
Причитанья Северного края
35 Край дороженьки — любимое гостибище,
Забегу да к свету-братцу сдвуродимому,
Признавать буду могилушку умершую,
Примечать да по кресту животворящему!
Да ты послушай-ко, желанной родной дядюшка,
40 Ты дари честных попов-отцев духовных,
Рассчитайся за велико погребение;
Ты зови да их в крестьянскую во жирушку,
Ты к себе проси их в дом на угощение,
Нанимай да шестьнедельно поминаньице!
К тетке:
Ты смотреть будешь, печальна родна дяденька,
Во это во косевчато окошечко,
Скрозь унылую стекольчату околенку,
Сожидать будешь сердечно мило дитятко;
5 Ты увидишь, как по чистому там полюшку
Пойдут да многи добры эты людушки
От этыих обиден полуденныих!
Сожидать станешь сердечно свое дитятко,
Не подойдет ли со добрыма людушкам,
10 Не подкатит ли с спорядныма суседушкам,
Со своей роднёй — со братьицом, приятелем;
С горя кинешься, спацлива родна дяденька,
Ты на эты новы сени решётчаты,
Со досады на крылечико перёное,
15 Со обиды на прогульную на уличку,
Со печали на путь-широку дороженьку!
Хоть станешь край пути да ты дороженьки,
Станешь спрашивать спорядныих суседушек,
Выведывать у добрых будешь людушек:
20 «Ай же вы суседы спорядовыи!
Вы откуль держите путь эту-дороженьку?»
Отвечать станут тут добры тебе людушки:
«Мы были в Божьей церквы посвященной,
У обиден мы были полуденных».
25 Станешь спрашивать, печальна ты головушка:
«Не видали ль сердечного там дитятка?»
Отвечать да будут добры тебе людушки:
«Подожди его любимых поровечников,
Може стрету оны да не стретались ли,
3° На попутье-то они да не видались ли?»
Ты на стретушку пойдешь к ним поскорёшенько,
Ты закинешь речь, горюша, умильнёшеньку,

Плач о брате двоюродном
173
Ты челом да бьешь, горюша, низко кланяешься:
«Да вы здраствуйте, удалы добры молодцы,
35 Челобитьице любимым поровечникам!
Хотя жь идете, удалы добры молодцы,
Вы от этой Божьей церкви посвященной,
Вы не видели ль сердечно мило дитятко,
Богу молячись во этой во Божьей церкви,
40 Аль в пути на широкой дороженьке?
Нет ли радостна по вас да всё известьицаР
Нет ли грамотки ко мне да скорописчатой,
Нет ли низкого поклона-челобитьица?»
Отвечать станут суседи спорядовыи:
45 «Уж мы, молодцы, того не сдогадалися,
Мы по платьицу его не примечали,
Не смотрели по народу-людям добрыим,
Мы на стретушку с ним да не стреталися,
В обнесенной мы ограды не видалися!
50 Извини, да спорядовая суседушка,
Што горюшу мы тебя не взвеселили,
Мы от дитятка письма не получили,
Мы, собраныи суседы спорядовыи,
Разговорамы в ограды занималися,
55 Столько видели могилу положеную,
Един крест стоит ведь е да поставленой!»
Тут росплачешься, горюша, ростоскуешься,
Ты со причетью ведь в дом да свой воротишься.
На пути бедна горюша постояла,
60 Только дитятка в глаза да не видала,
Видно, нет того на свете да не водится,
Знать, от мертвых письма-грамотки не родятся.

174
Причитанья Северного края
14. ПЛАЧ О ДЯДЕ ДВОЮРОДНОМ
Племянница вопит:
Я сижу да нонь-ко, белая лебедушка,
Уж я долгую, осенну сижу ноченьку;
Уж я жгу эту лучинушку сосновую,
Я топлю эту свещу да воску ярого
5 Супротив нонь сдвуродимого я дядюшки!
Я гляжу-сижу во ясны его очушки,
Я творю да все Исусову молитовку,
Прошу Господа-Бладыку со слезамы,
Пресвятую Богородицу с горючима,
10 Штобы дал ему Господи здоровьица
И наставил бы долга ему векушка!
Я не знаю же, лебедушка, не ведаю:
Што горит свеща ярая — туманится,
Пресвятая Богородица печалится?
15 Буйна голова моя да все кручинится,
Уныват столько победно ретливо сёрдче!
Я не знаю нонь, обидна красна девиця,
Откуль напасть велика буде кручинушка?
Посмекаю я девоцьим умом-разумом,
20 С океян-моря напасть ли, моря синего,
Аль с холодной, с подсиверной сторонушки,
Аль с темных лесов, незгодушка, дремучих?
Я в обидушке ведь е да не живала,
Про злодийную кручину не слыхала!
25 Нонь роздумаюсь печальным умом-разумом,
Наступат теперь великая незгодушка,
Как у нас да во унылом, во большом углу
Над желанным, спацливым моим дядюшкой;
Он при трудной, болезной при постелюшке;
30 Час к часочику теперь да придвигается,
Заря утреня теперь да спорыдается;
Он не чувствуе породы именитой,
Он не знае нас, любимых столько плёмняток!
Уже так да он, желанной наш, труднёшенек,
35 Он при смертной теперь да при смерётушке!
Петухи уж по сараям возжупляют:
«Вы ставайте-тко, любима вся семеюшка!

Плач о дяде двоюродном
175
Вы на резвый на ножки подымитесь-ко,
Подойдите ко тяжелой вы постелюшке!»
40 Уж сосновая лучина пригорелась,
Воску ярого свеща да притопелась;
Едина сижу, победна, прискучалася;
Удаляется желанной ноньку дядюшка,
Он во дальную дорожку, безызвестную!
45 Вы простите, вся любимая семеюшка,
Прилагайтесь ко устам да ко сахарныим!
От крепку сну оны тут пробуждаются,
Круг постелюшки оны да тут становятся!
Красно солнышко в завор да выкатается,
50 Как светел месец за облаку туляется,
Часты звездочки теперь да потухают,
Ясны очушки с белым светом прощаются,
Как душа да с белым телом росставается!
Приукрылся наш желанной, родной дядюшка,
55 Он за темный леса за дремучий,
За высокие горы за толкучие,
За синий моря да за глубокий,
Вровень с облачкамы он да со ходячима,
Ко луны он наш свет да подвосточной!
60 Вы послушайте, желанный родители!
Посудьячу я, победная, поретую,
Што вы проспали нонь братца сдвуродимого,
Не сидели со мной темной этой ноченьки,
Не глядели вы во ясны его очушки,
65 Не смотрели вы во бело ему личушко,
Не спросили его тайного словечушка!
Я сама того, победна, сдивовалася!
Знать, на радости стали, на весельице;
Уж вы долгую осенню темну ноченьку
70 На пуховоей перине прохлаждалися,
Крепким сном да вы, желанны, забавлялися!
Все приближнии суседы посрекалися,
Што спокинули болезну вы постелюшку;
Едина сидела темну эту ноченьку!
75 Я сидела темну ночь, да не боялася,
На больного я глядела, не страшнлася,
Я злодийной смерётки не торопилась!
Глупо сделала печальная головушка!
Под ранную зорю да во под утренну
80 Я повышла на новы сени решётчаты,
Отворила я крылечико перёное,
Отодвинула я дверь да тут дубовую;

176
Причитанья Северного края
Откуль возьмись перелётна эта птиченька,
Заблудяща, може, птиченька заморская;
85 Посмотрела я, победная головушка,
Аль сорока эта птиця поскакучая,
Аль ворониця она да полетучая?
Ан злодей эта — скоряя смерётушка!
Невзначай она в дом наш залетела,
90 Она тихо ко постели подходила,
Она крадци с грудей душу вынимала;
Укатилося великое желаньице!
Не поспела я, бедна-горегорькая,
Во минуту к белу лицю приклонитися,
95 С двуродимым милым дядюшкой проститися!
Кабы знала я, горюша, про то ведала,
Я сегодняшнего денечка Господнего
На пяту да новых дверей не откинула б,
Я железны бы заложечки задвинула,
100 Не пустила б этой птиченьки незнамой,
Уж я этой злодей-скороей смерётушки
Ко сердечному, желанному я дядюшке!
Да вы слушайте, любима вся семеюшка!
Надо звать теперь людей да престарелыих,
105 Как умыть да телеса его белёшенько
И одить его на тот свет хорошохонько;
Да ты слушай же, спацлива родна дяденька,
Как сидела да ты темным этым вечерком,
Он сгибал свои бессчастны белы рученьки,
110 Да он смахивал победны ясны очушки,
На нас, да на печальныих головушек;
Он глядел да всё, надеженька, прямёшенько,
На тебя глядел, обидную, вострёшенько;
Испугалася желанна родна дяденька,
115 Што не весело наш светушко поглядыват,
Не от разуму наш свет да споговариват;
Ты отдвинулась, желанна родна дяденька,
Убоялася надежной туг головушки!
Я хоть возрастом ведь е да не малёшенька,
I20 Я в годах еще дивиця молодёшенька,
Я невидного ведь згляду не боялася,
Неумильных его слов да не страшилася;
Я по старости лет ваших дивовалася!
Уж как я, да столько белая лебедушка,
1^5 В сон головушки ведь ноцью не клонила,
На пуховую перину не ложилась,
Ко белу его лицю тут приклонялась,

Плач о дяде двоюродном
177
На белых грудях, победная, свивалась,
Я плотнёшенько к сердечку прижималась!
130 Все я думала, печальная головушка:
«Сберегу да я от скороей смерётушки
Сдвуродимого желанного я дядюшку!»
Как по моему великому несчастьицу,
По закону ли теперь да судьбы Божьей,
135 Вдруг головушка моя да разболелась,
Бело личенько мое да разгорелось,
Тело нежное мое да роспотелось;
Я повышла на крылечико переное,
Я повышла на новы сени решётчаты,
140 Допустила тут злодийку-душегубицу!
Да ты слушай же, спацлива наша дяденька!
Уже нету золотой казны бессчётной,
Сходить в улички с тобой да во рядовые,
Сбегать в лавочки с тобой да во торговые,
145 Закупить да коленкоров ѳтых черныих,
Штобы сшить ему умёрше это платьице;
Мы подумаем, желанна, с тобой, дяденька:
Нам не для цево с тобой да прославлятися,
Перед добрыма людмы да выставлятися;
150 Лучше сходим в мелкорубленыи клеточки,
Отомнем-ко мы ларчи да окованыи,
Оттуль вынем-ко трубу да столокотную,
Мы раздёрнем по столу да по дубовому,
Мы возьмем-ко с тобой швей да стародревниих,
155 Мы сошьем-ко по умершему то платьице
На веки то ему да нерушимый!
Мы сокрутим-ко на иное живленьице
Моего ли света-дядю* сдвуродимого.
Племянница, обращаясь к тетке,
продолжает: **
Да ты слушай-ко, спацлива родна дяденька,
Погляди-тко ты на шйроку на уличку:
Как у нашего крылечика переного,
Што ведь плотнички-работнички постукивают;
5 Али дом оны у нас да перестраивают,
Светлу светлицу ль оны да перерубливают,
Аль переное крылечко переделывают?
Не того да оны плотнички постукивают!
Поразмыслим-ко победным умом-разумом:

178
Причитанья Северного края
10 Разбирают ведь оны да дубовы доски,
Оны делают немшёную хороминку
Про твою милу надежную головушку,
Про моего спацливого про дядюшку!
Уж вы слушайте-тко, плотники-работники!
15 Вы берите золотой казны по надобью,
Вы устройте нам хоромину по разуму,
Прорубите-тко косевчаты окошечка,
Вы поставьте-тко стекольчаты околенки,
Обнесите-тко брусовы белы лавочки,
20 Вы складите-тко кирпичну теплу печеньку!
Как отпустим мы надежную головушку
Да на эту на Иванску славну уличку,
Мы на эту на Варварьску славну буяву,
Как на стбенется, победнушкам, стоскуется!
25 Тут мы сходим ко надежной ко головушке —
По крылечику пройдем мы по переному,
Угостимся в тепловитом домовищечке!
Мы не ладно-то, лебедушки, удумали,
Мы не хорошо, победнушки, уладили,
30 Што истратить попусту да золоту казну;
Лучше роздаим по нищей, меньшей братии,
Мы найдем лучше попов-отцов духовныих
На урёчныих, шесть долгиих неделюшек,
Мы запишем его в вечно поминание!
Она же при выносе: *
Я гляжу-смотрю, обидна красна девиця,
Как у нас, у победных головушек,
Все сменилось нонь в хоромном строеньице:
Приуныв стоит любимая скотинушка,
5 У добрых коней головушки наклонены,
Лошадины оци в землю приутуплены,
Што ведь нет да большака в доме начальника,
На кониной нету стойлы управителя!
Хоть запряжены ступистые лошадушки
10 Во сбрую золочёную, во санки самокатный,
Дубовое полозье порастрескалось,
Красовитая дуга вдруг разогнулася,
Золота сбруя помидила,
Серебряны подковы пожелезили!
15 На улете наш желанной родной дядюшка,
Уезжает да он, великое желаньице!

Плач о дяде двоюродном
179
Она же к суседям: *
Я в слезах прошу спорядных вас суседушек:
Не несут да столько резвы меня ноженьки!
Вы берите-тко под белы меня рученьки,
Проводите-тко к крылечику переному,
5 Мне поклон воздать суседям с благодарностью,
Не жалили што рабочей поры-времечка,
Постановили крестьянскую работушку,
Проводить пришли желанны оны дядюшку
До этой Божьей церквы посвященной!
1° Вы простите, все суседы спорядовыи,
Во всем тяжкоем его да согрешеньице;
Буде грубыим словечком огрубил кого,
Прибранил буде вас да пристыдил,
Вы не вспомните-тко злом его да лихостью!
15 Впереди пошли попы-отцы духовный,
Вослед несут желанного там дядюшку,
Позади идем печальны мы головушки;
У Божьей церквы роставатися
Будем на веки с им, да мы прощатися!
Она же около церкви: **
Дня субботы солнце к западу двигается,
Час к часочику теперь да коротается,
От минуты ко минуты придвигается;
Добры кони путь-дорожку поспешают;
5 У Божьей церквы кони становилися,
Кругом добры эты люди обстолпилися;
Как народ да того люди сдвивовалися,
Обо мне бают спорядныи суседушки,
Што тоскуе по желанном она дядюшке,
1° Кажись, в живности бажёныи родители!
Не дивуйте того, добры многи людушки;
То не дядюшка ведь был, да второй батюшко!
Всем известно вам, суседям спорядовым,
Про мое было девоцье возрастаньице:
15 Украшал да ведь он вольну мою волюшку,
Уласкал он меня, белую лебедушку,
Говорил всегда желанной милой дядюшка:
«Ты послушай столько, белая лебедушка,
Буде даст да Господь доброго здоровьица,

180
Причитанья Северного края
20 Улажу тебя, белую лебедушку,
Изукрашу твою вольну эту волюшку;
От родителей придрокушки не видано,
От их ласкова словечушка не слыхано».
С того жаль мне сдвуродимого ведь дядюшки,
25 За его жаль за великое желаньице!
Нонь сердечушко мое да разгоряется,
Ушибат столько злодийная тоскичушка!
Она же на могиле:*
Ворочусь еще, обидна красна девушка,
Я ко этой могиле обложёной!
Прозабыли мы, желанна с тобой дяденька,
Во-первых звать во любимое гостибише!
5 Да ты слушай, свет-желанной милой дядюшка,
Побывать когда к победным нам головушкам
Ты во свой дом, во крестьянску нашу жирушку?
Сожидать буду, душа я красна девушка,
Я сидеть буду, победна, под окошечком,
10 Ясны очушки держать да во чистом поле,
Я глядеть-смотреть на широку дороженьку!
Ты скажи да нам, светушко, пожалуйста,
Когда ждать тебя в любимое гостибише,
О Владычном ли Господнем Божьем праздничке,
15 Аль о Светлом о Христовом Воскресеньице?
В рабочую ли ждать пору-во времечко,
Аль в начатии урёчной неделюшки?
В понедельничёк по утрышку ранёшенько,
Аль во вторник по вечеру позднёшенько,
20 Аль в полдень во середу красного ждать солнышка?
Хоть чистым полюшком лети да черным вороном,
Ко селу лети ведь ты да ясным соколом,
Ко крылечушку скачи да серым заюшком,
По крылечику беги да горносталюшком —
25 Не убоюсь того, белая лебедушка,
Выду, стричу на крылечике перёном,
С тобой сдию тут я доброе здоровьице!
По новым сеням поди да добрым молодцем —
Тут возрадую любиму всю семеюшку!
30 Буде спят мои желанны там родители,
Подойду да ко кроватушке скорёшенько,
Розбужу светов-родителей смелёшенько:
«Вы ставайте, мои милый родители!
Как у нас да во хоромноем строеньице

Плач о дяде двоюродном
181
35 Белой светушко теперь да вдруг россветился,
Вроде красно у нас солнышко пороспекло;
Объявился вдруг любимой у нас гостюшко,
Засмотреть пришел желанной ведь наш дядюшка!»
Тут родители мои да испугаются,
40 На меня тут на девичу разругаются:
«Што ты врешь-манишь, белая лебедушка!
Ты тоскуешь по желанном милом дядюшке!
Столько нет да того на свете не водится,
Штобы мертвый с могилы ворочался;
45 Аль во снях тебе, горюше, приявйлось,
С крепку сну да ты скоренько пробудилась?
Сотвори да ты Исусову молитовку,
Да ты ляг-ко на пуховую перинушку,
Да ты крест клади, голубко, по-писаному,
50 На спокойну ляг на темную на ноченьку!»
Нонь раздумаюсь печальным своим разумом:
Не выращивать дерева суховерхого,
Не дождаться век любимого мне гостюшка!
Нонь бы не несли резвы меня ноженьки,
55 Не даё итти ретливое сердечушко,
Мне со этой могилушки умершей!
По приходе домой, у крыльца продолжает:
Нонь пойдем-ко, свет-желанна мила дяденька,
Мы во свой дом, во хоромное строеньице,
Там повзыщем свет-желанного мы дядюшку,
По светлой повзыщем его светлице,
5 По двору мы повзыщем колесистому,
По сараю ли повзыщем хоботистому,
Во дворе да у любимой мы скотинушки,
И на стойлы у любимых мы лошадушек!
Не могу найти, победная головушка!
10 Не шел ли-то к спорядным он суседушкам,
На совет да он на крепкую на думушку,
Приложить совет о бедной своей жирушке,
О своей ли-то крестьянской о работушке?
Знать, все думушки его да е обдуманы,
15 Всесесветно попеченьице отложено,
Во едину путь-дороженьку отправленось!
Пооставил нас, победныих головушек,
Словно гусей в темном лесе заблудящиих,
Водоплавных быдто утушек подшибенных!

182
Причитанья Северного края
Обращаясь к тетке, утешает:
Ты послушай-ко, спацлива родна дяденька,
Сирота-вдова, горюша безнадежная:
Без своей да без любимоей семеюшки
Ты не дольщичка крестьянской будешь жирушки,
5 Не участница участку деревенскому,
Не пристройщица хоромному строеньицу,
Ты не пайщичка любимоей скотинушки!
Спростовалась ты, победна моя дяденька!
Была в живности любима как семеюшка,
10 Ты завету у него да испросила бы,
Хоть третиночки во малых бы во поженках,
Хоть бы треть да во любимоей скотинушке;
Почитали б тебя сродчи-милы сроднички,
Не обидили б, победную головушку!
15 Ты сама того, горюша, сплоховалася!
Теперь все прошло ведь е да миновалося,
Все укрылися луговые долиночки,
Отдалилися дворовые третиночки!
20 Уже слушай-ко, спацлива родна дяденька!
Как спесив больно родитель у мня батюшко,
Да ведь здорная желанна моя матушка!
Приобидят хоть спацливу тебя дяденьку,
Пройде бранное словечко несговорное —
25 Надо грубость-то за благость принимать!
Тут головушка твоя да закручинится,
Сердечушко твое да заобидится;
Тут ты схватишься, желанна моя дяденька,
За прежню свою жизнь да за хорошую!
30 Как жила да за надежной ты головушкой,
Не корилася братцу сдвуродимому,
Ты не кланялась сестрице богоданной;
Топерь-нонечки, желанна моя дяденька,
Много-множество кручины принакопится!
35 Содержи да на ретливом ты сердечушке,
Бедна, почасту к суседям не похаживай,
Про кручинушку суседям не россказывай,
Ты не жалуйся на братца сдвуродимого,
Не жалуйся на свирепу мою матушку!
40 Нонь суседушки по мне да не смолчливые,
Донесут моим желанным родителям;
Тут свирипиться желанной буде батюшка,

Плач о дяде двоюродном
183
Пойде гордость у родителя-у матушки,
Неприятность у любимой у семеюшкиі
45 Стане по избы родитель моя смахивать,
Тут правой ногой она стане прищалкивать,
Наговорамы она да наговаривать,
Надавать буде обиды к ретливу сердчу:
«Што же ходишь ко суседям ты поздёхонько,
50 Творишь жалобы на нас да обиднёхонько!
От хоромины, кажись, ты не отказана,
От дубового стола да не отведена?»
Тут раздумаюсь, обидна красна девушка,
По закону бы теперь да все по Божьему
55 Мне-к а стать бы по бажёной родной матушке,
Как по твоему великому желаньицу
Быть заступой по бажёной мне по дяденьке;
Уговаривать родитель буду матушку,
Буду совестить родителя я батюшку:
60 «Унимай да ты любимую семеюшку,
Не давай воли родителю всё матушке!
Не обидьте-тко спацливу мою дяденьку,
Вы не слушайте суседей спорядовых,
Попусту да злыи людушки набаются,
65 Принаскажут на желанную на дяденьку,
Штобы здор пошел в любимоей семеюшке!
Да вы Господа-то Бога хоть побойтесь-ко,
Постыдитесь хотя ж добрыих~то людушек!
Был как в живности желанной мой ведь дядюшка
70 Оны ростили сердечных ваших детушек,
Все крутили нас, победныих головушек!
Не забудьте-тко, желанный родители:
Не вековая желанна у нас дяденька;
Ужо день за день теперечко минуется,
75 И неделя за неделей коротается,
Идут годышки, как птича пролетает,
Также ейной-то век да умаляется!
Не поскучьтесь-ко, желанный родители,
Не обидьте-тко спацливу мою дяденьку,
80 Вы держите-тко победную по-старому,
Почитайте-тко печальную по-прежнему;
Студеной зимой вы ю да не знабите-тко,
В летну пору со двора вы не гоните-тко,
Вы голодноей смерёткой не морите-тко!»
85 Да ты слушай-ко, желанна моя дяденька!
Как во светлой ли Господень Божий праздничек

184
Причитанья Северного края
Вся усядется любимая семеюшка
За дубовой стол оны да хлеба кушать,
Как мои светы-желанныи родители
90 Соберутся со сердечныма со детушкам,
По скамеечкам рассядутся кленовыим,
Я згляну да тут вокруг стола дубового,
Сдогодаюсь того, белая лебедушка,
Где же ходит жалослива моя дяденька?
95 Во домы она теперь не объявляется,
К дубову столу она не придвигается;
Ворочусь да тут, горюша, поскорёшенько,
По новым сеням пройду да суровёшенько,
Я ко светлоей пройду скоро ко светлице!
100 У дубовыих дверей да я подумаю,
У порога постою да я послушаю,
Я заведаю спацливу родну дяденьку:
Не кокоша во сыром бору кокуе,
Родна дяденька во горенке тоскуе!
105 Подойду, бедна горюшица, тихошенько,
Воспроговорю, девиця, жалобнёшенько:
«Не тоскуй, моя спацлива родна дяденька,
Не давай тоски в ретливое сердечушко,
Ты назолушки во зяблую утробушку!
№ Нонь пойдем, моя спацлива родна дяденька,
За дубовой стол пойдем да хлеба кушать!
Не придайся во злодийную кручинушку,
Я зову тебя, желанну, со усердием
За 9ТЫИ обеды за воскресный;
115 Вся собралася любимая семеюшка,
За столом сидят оны да хлеба кушают;
Я схватилась за желанну тебя дяденьку:
Верно, плачет она в светлой новой светлице,
Лежит грудью на косевчатом окошечке;
120 Подойду да ю под правую тут рученьку,
Кого нет да ведь, родитель, того негде взять!
Не оставлю тебя в светлой я во светлице
Слёзно плакать у косевчата окошечка;
Мы пойдем да по новым сеням решётчатым,
125 Мы менять будем кручину на весельице!
. Ты пойди-иди к столу да ко дубовому,
Ты садись там на скамеечку кленовую,
По рукам да у меня кладена ведь ложечка,
Все по разуму да* ествушки сахарнии,
!3° По устам да тебе питьице медвяное!
Уж ты досыта, родитель, наедайся-тко,

Плач о дяде двоюродном
185
Уж ты долюби, родитель, напивайся-тко!»
Да ты слушай-ко, спацлива родна дяденька!
!35 Не впадись в тоску-великую кручинушку,
Не склонись да во тяжелую постелюшку,
Ты со этой со страсти-с переполоху!
Могу знать-ведать, душа я красна девушка,
Про тебя я про желанную про дяденьку:
140 Без угару болит буйная головушка,
Без ветра крушит ретливое сердечушко,
Со тоски твоя утроба перетрескалась!
Нет надиюшки тебе да приберегушки,
Нет сердечныих рожёных у тя детушек.
145 На сдовольныи, заботныи на хлебушки!
На. роздий нету великоей кручинушки!
Уласкаю тебя, белая лебедушка,
Я прелестныма, ласковыма словечикам;
Устелю тебе пуховую перинушку,
150 Подле лягу с тобой, белая лебедушка,
Потихошеньку тебя буду упрашивать,
Со кручинушки тебя я разговаривать:
«Не тоскуй, моя желанна родна дяденька!
Не покину тебя, белая лебедушка,
15 5 Хоть при старой тебя древней я при старости!
Утоплю да теплы парны тебе баенки,
Я умою тебя, дяденьку, белёшенько,
Я упарю тебя, милу, хорошохонько!
Я схожу да в лес за красныма ягодкам,
160 Угощу тебя, сердечное желаньице!
Еще слушай-ко, спацлива моя дяденька:
Хоть пойдем мы на крестьянскую работушку,
Нас отрядят хоть желанный родители,
Говорить да стану белая лебедушка:
165 «Не трудись, да моя дяденька, труднёшенько,
Лучше сядь да под ракитовой под кусточек,
Посдохни да на катучем синем камышке!
Место тя да я работой поработаю;
Не пороскажу желанныим родителям,
170 Сберегать буду желанну тебя, дяденьку,
Во своей пока девоцьей я во волюшке».
Еще слушай-ко, спацлива родна дяденька:
Теперь времечко у нас да приобойдется,
175 Спорядовыи суседи пораэойдутся,
Сродчи-сроднички у нас да поразъедутся;

186
Причитанья Северного края
Тут повыборем слободну пору-времечко.
Мы о Светлом о Христове Воскресеньице
Да мы пойдем в Божью церковь посвященную.
100 Поминать будем великое желаньице!
Тут повыйдем на могилушку умершую,
Посидим да мы, бессчастны, докуль хочется,
Угостимся мы, победны, с тобой долюби,
Мы у этого креста животворящего!
185 Припадем мы ко сырой земле плотнёшенько,
Причитать будем с тобой мы умильнёшенько;
Тут повыскажешь великую обидушку!
Ты росскажешь про злодийную кручинушку,
Посоветуешь о бедной своей жирушке,
190 Позовешь да на крестьянскую работушку!
Не прознают того добрый людушки!
Не проведают спорядныи суседушки!
Тетка отвечает:
Возношу тебе спасибо с благодарностью,
Моя теплая, сердешная сугревушка,
За твое я за великое желаньице,
За твое да за велико доброумьице!
5 Ты придай мне ума-разума в головушку,
Еще розмыслу в ретливое сердечушко:
Где работушка, победной, работать буде,
Горька молодость, победной, провожать мне-ка?
Аль даваться на родиму мне на родинку,
10 Аль кориться к светушкам-братцам родимыим?
Согреваться у кирпичной твоей печеньки?
Мне с кого глядеть довольных втых хлебушков?
Знаю-ведаю, кручинная головушка,
Хоть зовут да светушки-братцы родимый
15 Хотя ж манят-лестят сестрицы сдвуродимые,
Меня жить да на родиму свою родинку,
Там не гостьицей буду я — подворницей,
Не судьей буду, победная, — остудницей!
Пораздумаю бессчастным своим разумом:
20 Какой нрав-то у братцев у родимыих,
Какой разум у сестриц да богоданныих!
Светы-братцы мои да горделивый,
Как сестрицы богоданные — спесивые!
Не житье да на родимой буде родине —

Плач о дяде двоюродном
187
25 В переездах я, победна, намотаюся,
С переходами, победна, ростеряюся,
Роздержу да золоту казну бессчётную,
Я истрачу всю любимую покрутушку!
Отвечать да буду братцам я родимыим,
30 Разговаривать сестрицам богоданныим:
«Не зовите на родиму меня родину;
Да вы будете обидну обижать,
Во дворе держать горюшицу коровницей,
Во избы держать победную подворницей!»
35 Не радию я, печальная головушка,
По шаткам пойти победнушке, по позорам,
По чужим пойти обидноей подворьицамі
Знаю-ведаю, печальная головушка,
Уж как это чужое зло подворьице,
40 Быдто зимнее холоднее погодьицеі
Каково тепло от буйного от сивера,
Таково добро сестриц да богоданныих!
Пораздумаюсь бессчастным своим разумом:
Не поеду я со мужьего поместьица,
45 Я со эта тепловитого со гнездышка!
Не надиюшка на братцев на родимых,
Не желанье от сестриц да богоданных!
Поживу в своем хоромноем строеньице,
В послушаньице у братца сдвуродимого;
50 Воскормит он до древней меня старости,
Обует мои резвый он ноженьки,
Не наскучат им сердечны мои детушки!
Единым бедна горюша единешенькаі
Да я греться у кирпичной буду печеньки,
55 Об этой я студеной, холодной зимой,
Когда ж сгруснется свет-братец сдвуродимой,
Как слихуется сестрица богоданная
На меня, да на победную головушку,
Што не трудница у нас да не работница,
60 Разорят она крестьянску нашу жирушку —
Закреплю свое ретливое сердечушко,
Наклоню свою печальную головушку,
Тут повыду с тепловитого со гнездышка,
Я ответу им не отдаваю,
65 Я назолушки к сердцу не прибавляю;
Лучше выду на крестьянскую работушку,
Скоротаю день до позднего до вечера!
Не узнают того добрыи-то людушки,
Уж я сыта ли сегодня, голоднёшенька,

188
Причитанья Северного края
70 При кручинушке ли я, да веселёшенька?
Не проведают спорядные суседушки,
Што обидныма словечкама обижена,
Што я грубныма, победная, огрублена!
Россказать ли мне во добрый во людушки
75 Про свою да всю великую кручинушку?
Не помогут того добры мне-ка людушки,
Приосудят тут печальную головушку!
Содержу тоску-великую кручинушку
На своем лучше победноем сердечушке,
80 На бессчастноей печальной я утробушке;
Я приду да со крестьянской как работушки,
Я во свой дом во крестьянску приду жирушку,
Я згляну тут на сетрицю богоданную,
Она с весела ль, голубушка, поглядыват,
35 Она ласково ль со мной да разговариват?
Весела буде сестрица богоданная,
Подойду, бедна горюша, потихошеньку,
Я спрошу, бедна-победна, помалёшеньку:
«Состряпана ль стряпня да ведь вечёрная,
90 Скоро ль накрывать столы да всё дубовый?»
Как ответит мне ветляная нешутушка:
«Прибирается любимая семеюшка;
Да вы ставьте-тко столы да всё дубовый,
Уж вы ладьте-тко ужины вечерные,
95 Садитесь-ко за стол да хлеба кушать!
Вы ложитесь на спокойну темну ноченькуt
Приустали вы сегодня-сего денечка,
Протрудились на крестьянскоей работушке!»
Я возрадуюсь, печальна горепашица,
100 ЦІто невестка до меня да сжаловалась,
Всё подобрила победную головушку!
Хоть и ласковы словечушка — прелестные
Желаньице у ей да не сердечное!
Тут я лягу на спокойну темну ноченьку
105 На унылую тесовую кроваточку,
На печальную пуховую перинушку,
На слезливо круто складнее сголовьице!
В добры люди я виду не даваю,
Темну ноченьку слезамы обливаюсь!
ПО Тут роздумаюсь, победная головушка!
Прозабыла сказать ветляной я нешутушке,
Што будите-тко по ранному по утрышку,
Розрядите на крестьянскую работушку;
Не проспать бы нонь, победной мне, долгошенько,

Плач о дяде двоюродном
189
115 Наб повыстать-то по утрышку ранёшенько!
Я смахну свои белы эты рученьки,
За обидную, за бладую головушку;
С горя на бессчастну грудь на белую,
Подожму свое ретливое сердечушкоі
12° Пройде вешня эта ночь да не видаюца,
Я не сном да темну ночку коротаюца,
Я горючима слезамы обливаюца,
Так ведь Бог судил победной жить головушке!
На делу, видно, несчастье доставалося,
125 На роду я уродилася бессчастная!
Тут роздумаюсь победным умом-разумом:
Мне куды с горя пойти да угоститися?
Опришённа от спорядных я суседушек,
Не посмию подойти к женам ко мужниим;
130 Отдали буду, обидная, постаивать,
На счастливых на замужних жен поглядывать!
Стоят жёны со мужевьями, ликуются,
Со сторон да смотря, людушки дивуются!
Тут раздумаюсь бессчастным своим разумом:
135 Со кручинушки куды да мне броситься?
Приберу себе такую же попайщицу;
Мы отойдем от народу-людей добрыих,
Да мы сядем от людей тут в устороньице,
Станем думать эту крепкую мы думушку,
140 Памятить станем надежныих головушек!
Тут росплачемся мы, вдовушки победные,
Тут мы ду-другу обидушку повыскажем,
Про обидушку у ду-друга повыспросим,
Штобы добрый нас людушки не видели,
145 Сдвуродимыи-то братья не замигали!
Хоть пойдем да мы, победный головушки,
По одной пути-широкой дороженьке,
Мы призаймемся великим розговорушком;
Тут дороженьку пройдем да не видаюца,
150 Про несчастну свою жизнь да рассуждаюца:
«Не высоки терема живут вдовиныи,
Не красны дни без красного солнышка,
Невесело нам жить без семеюшек!
155 Напрасничка про нас, как порог, шумит,
Пустословьице про нас, быдто гром, гремит,
С небылицы буйна голова шатается!»
Тут мы крест кладем, горюши, по-писаному,
Мы поклон ведем, горюши, по-учёному,

190
Причитанья Северного края
160 Сотворим да мы славу Царю Истинному:
Пособи да нам Бладыко Царь небесный
Повытерпеть злодийную напрасничку,
Да нам изнести велико пустословьице!

Плач о свате
191
15. ПЛАЧ О СВАТЕ
Невесткина свекровь отправляется на похороны свата —
отца невестки. «„Сказали: Сватушка живого нет: вот тебе
сватушкоі Бог убрал — конец бревна урвал!" Большак,
спусти на похороны — сватушка похоронить, в послидний
уж проводить да Церкви Божьей: доброй был!»
Снарядилась, пошла путем-дорогой, горой-водой, лесом-парусом.
На крыльце встречает ее сватья — невесткина мать:
Мне повытти на крылечико переное,
Мне-ка на ѳты новы сени решётчаты!
Как сказали многи добры эты людушки,
Мне пробаяли суседы спорядовыи,
5 Што со этого раздолья — со чиста поля,
По этому лугу да по зеленому
Ко нашему крылечику переному
Катит-жалуе любима мила сватьюшка!
Видно, из роду сыскалася из племени,
10 Как идет она в хоромное строеньице
На последнее ко сватушку прощеньице!
Ты послушай-ко, любима мила сватьюшка!
Да как шла путем-широкой дороженькой,
Ты не стретила ль надежной там головушки
15 Во темном лесу дремучем
Аль на чистом его полюшке?
Кругом шла да как ты малого озерышка,
По крутому ты шла да как по бережку,
Там не видла ль любима мила сватушка?
20 Он охоч ведь был, надежная головушка,
Ходить-йздить к быстрым риченькам,
На риченьках стрилять серых утушек,
На озерышках ловить свежих рыбонек!
Постою, бедна горюшица, подумаю,
25 Поспрошу, бедна горюша я, доведаюсь,
Он не съехал ли в любимо к вам гостибище
Ко своей белой, надёженько, лебедушке,
Засмотреть он бажёных своих внучаток?
Подожду, бедна горюшица, подумаю,

192
Причитанья Северного края
30 Не расскажет ли любима мила сватьюшка
О моей милой семеюшке,
Не поведат ли доброго известьица?
Сватъя-сѳекровъ с дороги отвечает:
Ты послушай-ко, любима моя сватьюшка,
На крылечушке меня не останавливай;
На прогулочке-на уличке не спрашивай;
Можешь знать-ведать, любима моя сватьюшка,
5 Што, пристаршая победная головушка,
Я дороженькой ведь шла да приустала,
У крылечушка едва я отсдыхаласьі
У холодного вестей ты не выспрашивай,
На переднем крылечке не выведывай;
10 Допусти хоть до хоромного строеньица,
До своей ты брусовой белой лавочки)
Вы послушайте, народ да люди добрый,
Приложите-тко совет-думу крепкую,
Да мне как назвать победную головушку?
15 По-прежнему назвать ли милой сватьюшкой,
Аль назвать было победной этой вдовушкой?
Нелюбимое словечико — вдовиноеі
Хоть я шла путем-широкой дороженькой,
Мимо это кругло малое озерышко,
20 Я по крутому шла там по бережку,
Я по тихиим шла да все по заводям;
Столько видела победная головушка
На той стороны малого озерышка,
Што незнамый человек там шатается;
25 Невдомёк пришло победной головушке
Посмотреть мне во бело его личушко,
Поглядеть да мне во ясны его очушки,
Запримитеть по желтыим кудёрышкам!
Нонь сказала бы победным вам головушкам:
30 Да я шла как, кручинная головушка,
Через быстру я шла да эту рйченьку
По этой дубовой по мостиночке,
По этой кленовой перекладинке,
За кустышком вдруг што-то схробысталося1
35 Уловня вроде рыбонька там свежая!
Уж я так, бедна-победна, испугалася,
От риченьки бежала поскорёшенько,
1 Булькнуло.

Плач о свате
193
В путь-дорожку, горюша, поспешалась,
С переполоху я шла, взад не ворочалась!
40 Не глядела под ракитовой под кусточек,
Не смотрела под малиновой под листочек:
Аль под кустычком птиця перелётная,
Под листочком человек ли е прохожой?
Извини в том, любима мила сватьюшка,
45 Он не ехал на ступистой к нам лошадушке,
Во любимое желанное гостибище!
Поджидала я, кручинная головушка,
Не подъедет ли любимой милой сватушко!
Тут роздумалась победным своим разумом:
50 У нас спущена ветляная нешутушка,
Она на свою родиму эту родинку!
К невестке:
Ворочусь-пойду, печальная головушка,
Ко своей я ветляной нешутушке:
Ты застала ли в живности родителя,
Сердешное великое желаньице?
5 Как вечер ты по поздому по вечеру
Спросилась у победных нас головушек,
Доложилась у богданного у батюшка:
«Вы пустите на родиму меня родинку,
Оцень тяжёл мой желанной родной батюшко!»
1° Говорила я, кручинная головушка,
Большаку да я во доме настоятелю:
«Отпустить надо ветляная нешутушка
На свою да на родимую на родинку,
На послиднее к родителю прошеньице!»
15 Ты просила тут, ветляная нешутушка,
Во собой да ты сердечных своих детушек;
Отвечала я, печальная головушка:
«Долго путь пройде дальняя дороженька
Со малыма сердечныма детушкам!
20 Малы детушки пойдут потихошеньку,
Приустанут путем-широкой дороженькой;
Ты пройдешь с има темну эту ноченьку,
Не застанешь ты родителя ведь в живности!»
Говорила я, печальная головушка:
25 «Будут деточки твои не обижены,
Им устлана пуховая перинушка,
Будет убрано складнее зголовьицо,
Уложены сердечны будут детушки,
7 Прнчитаныі Северного края

194
Причитанья Северного края
Усыплены малы мои внучатки!»
30 Говорила я, кручинная головушка:
«Снаряжайся, знай, поскорёшенько,
Ты путем иди дорожкой суровёшенько,
Заставай ты родителя-батюшка,
Пока в живности великое желаньице,
35 Ты проси собе прощенья с благословленьицем,
Да ты на веки проси нерушимый!»
Сватья-вдова, мать невестки,
обращаясь к сватье-свекрови: *
Спасет Бог, моя желанна мила сватьюшка,
На вашем великом желаньице!
Да вы умны, богоданный родители,
Разумна любимая семеюшка,
5 Почитат да он жену-семью любимую!
У вас вложено великое желаньице
До моей этой белоей лебедушки,
До сердечных бажёных моих внучаток!
Почасту держишь на белых своих рученьках,
10 Да ты топишь теплы-парны про их баенки;
Почитаете сердечно мое дитятко!
У вас вольная дана ей была волюшка
Почасту да на родиму ходить родинку;
Все хвалится моя белая лебедушка
15 Она этой сторонушкой судимой,
Удобрят да богоданну тебя матушку;
Лучше-краше мне девоцьяго живленьица
На судимой, скаже, этой мне сторонушке!
Да ты слушай-ко, любима моя сватьюшка!
20 Мы довольны тобой, бедные головушки;
Как мы издали с покойной головушкой
Ко своему сердечному дитятке,
Не сгруснулась любима мила сватьюшка
На свою да ты ветляную нешутушку;
25 Не грубила нас, печальных головушек;
Не надиялась любима мила сватьюшка
Да нас досыта, победных, накормитися,
Свесела да в ясны оци наглядитися!
Как мы издали с покойной головушкой,
30 Он хвалился все любимым угощеньицем,
Удобрял да он житье ваше богатое,
Восхвалял да он во добрый во людушки:

Плач о свате
195
«Наша счастлива ведь белая лебедушка,
Как таланное сердечно наше дитятко
35 В похвалы у богоданныих родителей!»
Сватья-свекровь отвечает:
Ты послушай-ко, любима моя сватьюшкаі
Я вперед прошу, кручинная головушка,
Ты гости, бедна любима мила сватьюшка,
Без своей хоть ты надежной головушки,
5 Принимать будем горюшицу по-старому,
Будут ествушки тебе да по-досюльному,
Спасет Бог да вам, любима мила сватьюшка,
Што ходили ко своей белой лебедушке,
Не гневались вы нашим угощеньицем,
10 Не гнушались вы ествамы сахарныма!
Сватья — мать невестки,
обращаясь к сватье-свекрови: *
Еще слушай же, любима моя сватьюшка!
После своего родитель-батюшки,
Вы спустите во любимое гостибище —
Мою белую кручинную лебедушку,
5 Засмотреть меня, победную головушку,
Хоть о Светлом Христове Воскресеньице,
О Владычном ли Господнем Божьем праздничке!
Я сжидать буду, печальная головушка,
Я стречать да на крылечке ю переном
10 Со сердечныма желанныма внучаткам;
Стану по избы, горюшица, похаживать,
У окошечка я буду все послушивать,
Не скрыпят ли ігутем саночки дубовый,
Не едут ли гостюшки любимый,
15 Ко мне, бедной головушке,
Сердечный, желанны мои детушки!
Я составлю ведь ествушка сахарнии,
Я по разуму им питьица медвяный,
Закуплю да им сладкий закусочки!
20 Я тебя прошу, любима мила сватьюшка,
С сердечныма я вкупе прошу детушкам,
Тебя вмисте со ветляной нешутушкой,
За сестру тебя прошу да за бажёную,
Я за гостью почитаю за любимую!

196
Причитанья Северного края
Сватья-свекровь отвечает: *
Спасет Бог тебя» любима мила сватьюшка,
На твоем да на великом желаньице;
При суседушках меня не острамила,
Перед добрыма людямы ты не выдала!
5 Хоть не спацлива ведь я да нежеланная,
Хоть я на слово, победнушка, спесивая,
На ричную поговорочку бросливая,
Горяча больно, победная головушка,
Приобижу когда белую лебедушку,
10 Свою милую ветляную нешутушку,
Невпронос да буде в добрый во людушки,
Невдомёк да вам, желанныим родителям!
Благоразумная ветляная нешутушка —
У мня умное сердечно это дитятко!
15 Не дават да воли семье своей любимой,
Почитат меня задорну богоданную,
Она матушкой меня да взвеличает
И родителью меня да воскликает;
Запоходит на родиму когда родину,
20 Доложится у победной головушки,
Она спросится в любимое гостибище,
Меня звать стане, печальную головушку:
«Ты пойдем да, богоданна, с нама, матушка,
Ты во это во любимое гостибище,
25 На мою да ты родиму пойдем родинку
Ко моим светам желанныим родителям!»
Да я разумом, горюшица, простешенька,
На словах поднять, горюшица любимая,
На подъем да я, горюшица, легошенька;
3° Снаряжусь вкруте с сердечныма я детушкам;
Мы пойдем да туг с има поскорёшенько,
Разговор держим ведь с има веселёшенько,
На среканьицо суседям спорядовым:
«Будто с родной она дочерью похаживат!»
35 Я ходила ко любезному сватушку
Почасту во любимое гостибище,
Почитал он за сердечну милу гостьицу,
Всегда сдиял со мной доброе здоровьице,
Кругом-наокол обхаживат тихошенько,
40 Говорить стане победной мне головушке:
«Ты садись да всё на стульицо кленовое,
Ты устала путем-шйрокой дороженькой!»
Говорить стане любимой он семеюшке:

Плач о свате
197
«Да ты слушай-ко, жена-семья любимая!»
45 Стане шуточную речь он разговаривать,
Он жену свою ведь стане поднаряживать;
«Ты ходи да по хоромам-то скорешенько,
Ты готовь-ко да им ества суровёшенько,
Да ты ставь-ко самовары им шумячии,
50 Ты вари да крепки кофеи горячий —
У нас гостюшки теперечко любимый:
Во-первых у нас сердечны эты детушки,
Во-других да дорогая мила сватьюшка!»
Принимал всегды сват мой от усердия,
55 Меня подчивал с великого желаньица.
Говорить да станут добры мне-ка людушки,
Как сбивать станут победну с ума-с разума:
«Да ты ходишь с сердечныма детушкам,
Не к лицю ходишь в любимое гостибище,
60 Во глаза лестит любимой тебя сватушко,
Обсуждат тебя любима мила сватьюшка,
Што ведь ходишь со сердечныма со детушкам
Во любимое ты к им да все гостибище!»
Я не слушала ведь добрых этых людушек,
65 Никаких я пустыих разговорушек!
Да нам по уму ветляная нешутушка,
Нам по разуму любима ей породушка!
Ты послушай-ко, родима моя сватьюшка!
После твоей-то надежноей головушки
70 Мы отложим всё любимое гостибище;
Как моей милой ветляной нонь нешутушке
Хоть захочется на родинку тошнёхонько,
Отхочется от родинки скорёшенько!
Столько слушайте, народ-да люди добрый!
75 На катучем посидеть да хоть на камышке,
На родимой побывать бы столько родинке!
Все не голодна придё она, не холодна,
Не для хлеба придё-соли наеданьица,
Не для сладкого медвяна напиваньица;
80 Повидать да свет-любиму свою матушку,
Посмотрить да светов-братьицов родимых!
Да ты слушай-ко, родима моя сватьюшка!
Как сегоднишним Господним Божьим денечком
Да я шла путем-широкой дороженькой,
05 Я по вашим лугам сенокосныим,
Тут посохла на лугах трава зеленая,
Тут поблекли всяки розовы цветочики,
Из погибели-то деревця шатаются,

198
Причитанья Северного края
На все стороны пруточки розвеваются,
90 По сырой земле листочки свиваются!
Устоялась тут победна, призадумалась,
Огляделася победна, устрашилася,
Ума-разума победна изменилася!
Как до сегоднишня Господня Божья денечка,
95 Как на вашей на луговой этой поженке
Оцень длинная трава да выростала,
Всяки разный цветочки розцветали,
Уж как деревця росли — не погибали,
Кругом-наокол плуточки завивались,
100 И зеленый листочики шумели!
Тут раздумаюсь победным своим разумом:
Перемена на лугах да сенокосных,
Изменушка в хоромном во строеньице,
Изменились поля да хлебородный!
105 Тут подумала победным своим разумом:
Нету в живности любимого, знать, сватушка!
У моей да, знать, родимой у сватьюшки
Во доми, видно, великая кручинушка,
На окошечке злодийная тоскичушка;
Порассталася с надежной, знать, головушкой!
Она же к свату-покойнику:*
Ворочусь да я, печальная головушка,
Я во этот во почестной, во большой угол,
Я ко этому, любимому, ко сватушку;
Воскликать стану, победна, жалобнёшенько,
5 Разговаривать по-прежнему тихошенько:
«Да ты стань-востань, любимой милой сватушко!
Да ты един со мной доброе здоровьицо,
Сговори со мной хоть малое словечушко!
Как допреж сего,** до этой поры-времечка,
10 До сегоднишня Господня Божья денечка,
Как сретал да нас на широкой на улице,
Убирал наших ступистых лошадушек!
Были гостюшки у сватушка униманы,
Соболины, куньи шубоньки скидываны,
15 Как по стопочкам ведь платьица розвешаны,
По гостям да были стульица росставлены!
Как сегодняшним Господним Божьим денечком
Не станешь да ты на резвый на ноженьки,
Не розманешь свои ясны эты очушки!
20 От сердечка белых рук не отшибаешь,

Плач о свате
199
От белой груди ты их не подымаешь!
Што же гнев несешь, любимой милой сватушко?
Знать, напрасно добры люди насказали што,
Аль голубушка-невестушка пожалилась
25 На меня да богоданную на матушку,
Как на этую свекрову-змию лютую?
Ты послушай же любимой, милой сватушко!
Кажись, дитятко твое да не обижено,
Всё невестушка словамы не огрублена;
30 Я стеной стою по ей до городовою,
Заменяю на работушке тяжелой!
Сговори да хоть единое словечушко
Ты при милых спорядовыих суседушках,
При всех сродчах сговори да ты при сродничках!
35 Знаю-ведаю, печальная головушка,
Порозгневался родимой милой сватушко,
Што не спущала любимой невестушки
Засмотреть тебя в тяжелом сголовьице,
При злодийном твоем я неможеньице!
40 Можешь знать-ведать, родимой милой сватушко,
Нынь стрядня да пора-времечко рабочее,
Пришло времечко теперь да сенокосное!
Не одна живу ведь я да единешенька,
Е великая любимая семеюшка,
45 Есть ведь братья у меня да сдвуродимыи,
Е племяннички у нас да все любимый;
Как спущать да ю на родинку частёшенько,
Буде не любо братцам сдвуродимым,
Буде не любо племянничкам любимым;
50 Буде здор да во любимой во семеюшке,
Неприятности в крестьянской нашей жирушке;
Будут грубно светы-братцы разговаривать,
Не к лицу будет любимой невестушке!
Ты послушай, родимой милой сватушко!
55 Ты прости меня, печальную головушку,
Ты во всем веку прости да меня в будущем!»
При отпевании:
День ко вечеру теперь коротается,
Ко горам красно солнышко двигается,
Как народ-добры люди собираются,
Староверы со пустыней-то съезжаются,
5 Во монашеское платье одеваются;
Воску ярого свещи да затопляют,

200
Причитанья Северного края
Одноручное кадило зажигают,
Староверчески* стихи да запевают!
Оны голосом ведут потихошеньку,
10 Оны словечко-то скажут полегошеньку;
Крест кладут оны ведь по-писаному,
Как начало полагают староверское;
Отпевают любимого нонь сватушка!
Ты послушай-ко, родимая невестушка!
15 Да ты стань подле надежноей головушки,
Да ты вточь гляди во темный во очюшки,
Не пугайся-тко великого желаньица!
Как призаперты нонь очушки плотнёшенько,
Почернело его бело это личушко,
20 Поблёкли его белы эты рученьки,
Придались ко гробу резвы эты ноженьки!
В конце отпеванья:
Я гляжу-смотрю, печальная головушка!
Нонь скорешенько свещи да догоряются,
Староверский стихи да допеваются;
Вси ведь добрыи-то людушки прощаются,
5 Оны к мертвыим устам да прилагаются!
Наглядитесь-ко вы, род-племя любимое,
Насмотритесь-ко, сердечны малы детушки,
Приклонитесь-ко во резвый во ноженьки,
Прилагайтесь-ко к родителю ко батюшку!
10 Укрывается великое желаньице,
Удаляется желанной родной батюшко!
Ты прости, да наш любимой милой сватушко,
Ты сердечныих прости да милых детушек!
К детям покойного:
Вы послушайте, любимы милы сватушки,
Недорослы боровые ягодиночки!
Хоть вы возростом, свёты, не малёшеньки,
Во годах еще вы дети молодёшеньки,
5 Умом-разумом головушки простёшеньки!
Как вам жить да без родителя без батюшки,
Управлять да дом крестьянска буде жирушка?
Прежде добрых людей вы не кидайтесь-ко,
Позади да вы от их не отставайте-тко
1° Вы на трудной, крестьянской на работушке!
Много ума надо-разума в головушку,

Плач о свате
201
Надо розмыслу в ретливое сердечушко
Уже вам да златокрылым ясным соколам!
Глупы-молоды скачёные жемчужинки,
15 Да вы слушайте родитель вашу матушку,
Почитайте вы наказы света-батюшка!

202
Причитанья Северного кроя
16. ПЛАЧ ОБ УБИТОМ ГРОМОМ-МОЛВИЕЙ
Суседка к суседям:
Как о светлом Владычном Божьем празднике,
На ранной на заутрены воскресной,
Пресвятой Илья-Пророк свет преподобной,
Пролетал он ко Престолу ко Господнему.
5 И проречет Илья Бладыке многомилосливу:
«Уж я дам да эту тучу неспособную,
Уж я на это на чистое на полюшко,
Я стрелу спущу в крестьянина могучего,
Заражу да я грудь то его белую!
10 Не могу терпеть велика беззаконья:
Он не ходит-то крестьянин во Божью церковь,
Он не молится-то Богу от желаньица,
О души своей крестьянин не спахается,
Да он в тяжкиих грехах попу не кается!»
15 И спрогбворит Бладыко свет тут милосливой,
Преподобному Илье да он громовному:
«Што ты хочешь Илья — в волюшку всё творишь!»
Как по этой по разливной красной веснушке,
На Троицкой то было на неделюшке,
20 Накрывать стала крестьянская работушка,
Стали пахари на поле объявлятися;
Тут повыехал спорядной наш суседушко,
Он в раздольице повыехал в чисто поле,
На эты на роспашисты полосушки.
25 С утра жалобно ведь солнце воспекало,
Была тйшинка на широкой на уличке;
На часу вдруг тут е да объявилося,
Стало солнышко за облака тулятися,
Наставала туча темна неспособная,
30 Со громом да эта туча со толкучиим,
Вдруг со молвией-то тученька свистучей,
Со этыим огнем да она плящиим;
На горы шла туча на высокие —
Горы с этой тучи порастрескались,
35 Мелки камешки со страсти покатилися;
Уже шла да грозна туча эта темная,
По лесам шла она по дремучиим —

Плач об убитом громом-молвией
203
Леса к эени с этой тучи приклонилися,
По корешку они все приломалися!
40 Уже так да шла грозна эта тученька:
В темном лесе дики звери убоялися,
По своим местам звери убиралися;
Становилась туча темна на сине море,
Сине море со дна все расходилося,
45 Страшно-ужасно тут море расшумелося,
С луды камни оно тут вырывало,
Волной на берег оно да их бросало;
В синем море белы рыбы убоялися,
По своим станам рыбы разметалися!
50 По селам пошла туча деревенскиим,
Знать, деревнями-то туча разгремелася,
Мать-сыра земля со грому надрожалася,
С тучи добрые дома да пошатились,
Со чиста поля крестьяна убирались,
55 Во своих домах оны да сохранялись.
С этой страсти крестьяна, с переполоху
Затопляли свещи да воску ярого,
Тут молили оны Бога от желаньица,
Оны кланялись во матушку-сыру землю:
60 «Спаси Господи ведь душ да наших грешных,
От стрелы ты сохрани да нас, от молвии,
Пронеси Господи тучу на чисто поле,
На чисто поле тучу, за сине море!»
На чисто поле тут туча своротилася,
65 Страшно-ужасно тут туча разгромелася,
Очень плящии огни да разгорелися!
Всё ведь думал-то спорядной наш суседушко,
Тороком да пройде темна эта тученька,
Становился под кудряву деревиночку...
70 Стрела Божья тут вдруг да разлетелася,
Не на воду ведь стрелушка, не на землю,
Не на звйря в темном лесушке съедучего,
Она пала на суседа спорядового —
Изорвала все ретливое сердечушко!
75 Заразил-побил Илья свет Преподобной
Да он славного крестьянина могучего!
Туча темная зараз же уходилася,
Стрела-молвия зараз же приукрылася,
Вдруг пороспекло тут красно это солнышко...
80 Как схватилася спорядная суседушка
За свою она надежную головушку:
Где от тучи — от молвии сохраняется.

204
Причитанья Северного края
Под какой да деревиночкой спасается?
Под малым ли ракитовым под кустышком,
85 Аль сидит он на катучем белом камышке?
Тут ведь бросилась спорядная суседушка,
По селу она пошла да деревенскому,
Тут в раздольице бросилась во чисто поле,
Скоро шла да по распашистым полосушкам;
90 Вдруг увидела ступистую лошадушку,
Доброй конь стоит — головушка наклонена;
Тут ужахнулось ретливое сердечушко,
Не видать да всё надежноей головушки!
Тут глядеть стала по чистому по полюшку,
95 Как сглянула на курчаву деревиночку,
Стоит деревце теперь — в щепу разломано,
Ко сырой земле ведь деревце приклонено;
Тут бросйлася к кудрявой деревиночке,
Как лежит ейна надежная головушка,
100 На матушке лежит да на сырой земле,
Бела грудь его стрелой этой прострелена,
Ретливо сердце всё молвией разорвано,
Белы рученьки его да пораскинуты!
Задрожала тут победная семеюшка,
105 Испугалася надежноей головушки:
Нету душеньки его да во белой груди,
Нету зренья у его да во ясных очах,
Во устах его язык да не воротится,
Как убит лежит, надёженька, подстреленой
НО От страсти он, надёжа, тучи темной!..
Воротилася победная соседушка
Она взад да во село тут деревенское
Со роздольица, победна, со чиста поля,
Объявила тут суседям спорядовым,
115 Как наделала тревоги всему обчеству,
Беспокойства-то крестьянам православным!
Караул да к телу мертву полагали,
К становому тут нарочных отправляли.
Ко вдове — жене убитого:
Ты послушай, спорядовая суседушка:
По суду ли то теперечко по Божьему,
По веленью ли то нунько по Господнему,
Было множество народу на чистом поле;
5 Как увидли темну тучу неспособную,
По своим домам тут все ведь убиралися;

Плач об убитом громом-молвисй
205
Твоя милая надежная головушка
Супротивник знать Бладыке многомилосливу —
Он с бахвальства во чистом поле остался,
10 Со белым светом ведь он да порасстался,
Как убиту эту смерть он получил!
Душа грешная пошла без покаянья,
Телеса его лежат без поминанья,
Не придают да их ко матушке-сырой земле!
15 Приедут как судьи неправосудный,
Будут патрошить надежную головушку,
По частям резать, по мелкиим кусочикам;
Как распорют его грудь да ату белую,
Как повынут то сердечушко ретливое;
20 У тебя тут, у печальной у головушки.
Обмирать да стане зяблая утробушка,
Буде жаль-тошно надежной головушки!
Ты послушай же, спорядная суседушка,
Не жалий, бедна, любимоей покрутушки,
25 Заложи-снеси крестьянину богатому,
Ты проси да золотой казны по надобью;
Запродай свою любимую скотинушку,
Набери да золотой казны бессчётной!
Как приедут дохтура да славны лекари,
3° Как со этого со города Петровского,
Попроси, да бедна, добрыих ты людушек,
Своих сельскиих проси, бедна, начальничков,
Писарев проси, победна, хитромудрыих,
Штоб вступились по победной головушке,
35 Уговорили б дохтуров да оны лекарей,
Задарили б золотой казной бессчетной,
Штоб надёженьку твою не патрушйли,
Штобы белой его груди не пороли,
Штоб сердечушка его не вынимали,
40 Штоб назолушки тебе не надавали,
Штобы придали ко матушке-сырой земле
Телеса-то бы его да без терзанья!
Не убойся ты, спорядная суседушка,
Говори, бедна горюшица, смелёшенько,
45 Ты корись, бедна, с великоей обидушкой,
Ты упрашивай, победна, с горючмы слезмы;
Може, сдобрятся судьи неправосудный?
Ты сули им золотой казны по надобью,
Вопотай сули, без добрых ты без людушек,
50 Тут озарятся оны на золоту казну!
Как дают оны ведь, може, приказанье

206
Причитанья Северного края
Сколотить эту колоду белодубову,
Приубрать твою надежную головушку
И покрыть да этой матушкой-сырой землей!
55 Тут зови, бедна огородная суседушка,
Как попов-отцов зови, бедна, духовныих,
Зазови, бедна, служителей церковных!
Вы возьмите-тко со чистого со полюшка,
Вы во свой дом тело мертвое-убитое,
60 Сокрутите в тонко бело полотёнышко
На сдивленьице ведь добрым столько людушкам,
На среканьице спорядныим суседушкам!
Он не вор, кажись, был, не мошенничек,
Он не плут, кажись, был, не разбойничек,
65 Не хлопотной был в суседях спорядовых;
Уж какой да тяжкой грех вы сочинили,
Што разгневался Бладыко многомилостивой,
Он не спас его от грому да от молвии,
Не помиловал от тученьки от грозной!
70 Еще слушай-ко, спорядная суседушка:
Ты схоронишь как надежную головушку,
Ты во матушку схоронишь во сыру землю,
Ты во погреба опустишь во глубокий,
Постановится крестьянска вся работушка;
75 У тебя, да у печальной тут головушки,
Разорится дом-крестьянска вся ведь жирушка!*
Будешь слыть, бедна кручинная головушка
Ты бобылочкой, победна, сиротиночкой;
Вдруг отстанешь от участков деревенскиих,
80 Отлишишься от луговыих от поженок!
Ты воспомнишь свет-надежную головушку,
Ты поплачешь на раздолье на чистом поле,
Потоскуешь ты, победна, в зеленых лугах!
Ты послушай, спорядовая суседушка:
85 Не впадись в тоску-великую кручинушку,
Не забыдь 1 своей надежноей головушки,
Ты зови, бедна, попов-отцов духовных,
Поминай часто любимую семеюшку!
Знаем-ведаем спорядны мы суседушки:
90 Была в живности твоя да как надёженька,
Вы не знали, спорядовыи суседушки,
Вы ни Светлого Христова Воскресеньица,
Ни Бладычного Господня Божья праздничка;
Да вы в Божью ведь церковь не ходили,
1 Не забыдь — вместо не забудь.

Плач об убитом громом-молвией 207
95 Да вы Господу Бладыке не молились,
Всё ведь гнались за крестьянскоей работушкой;
Удивлялись многи добрый вам людушки,
И срекались спорядовыи суседушки,
Уже вам, да всё победным головушкам!

208
Причитанья Северного края
17. ПЛАЧ О ПОТОПШИХ
Дочь вопит:
Снарядились мы за славное Онегушко
Во утлой малогребной этой лоточке,
С суседямы бессчастны не простилися,
Милосердому Бладыке не молилися,
5 Воску ярого свещей не затопляли!
Знать, Судинушка по бережку ходила,
Страшно-ужасно голосом водила,
Во длани Судинушка плескала,
До суженых голов да добиралась.
10 Тут от бережка победны откачнулися,
От крутого мы, бессчастны, отпехнулися,
В руки брали мы веселышка дубовый,
Отправлялися за сине это морюшкоі
Выезжали как на славное Онегушко,
15 Повевать стали ветрышки способный
И мы мачты тут дубовы становили,
Тонки белы паруса мы распустили;
Вдруг по нашему великому несчастьицу,
По судьбы, видно, нашей бессталанной
20 За тяжкое велико согрешенье
По Божьему Господню повеленью
С подхолодной с подсиверной сторонушки
Вдруг облака скорешенько сходилися,
Наставала туча темна неспособная,
25 Без дождя туча темная, без молвии,
Подымалася погода непомерная!
Вкруте буйны эты ветрышки завияли,
С торокамы эты ветры да ведь с западом;
Со хоромышков соломы посрывало,
3° Со могилушек кресты все сокидало;
На синем море вода вдруг сколыбалася,
Очень страсть как волна-то расходилася;
Пошла россыпь на синем море великая!
Тут дубова эта мачта приломалась,
35 Мала лоточка у нас да сколыбалась,
И склянёшенька воды тут наливалася;
Добры людушки во лоточке спутались,

Плач о потопших
209
Дубовый веселки с рук повыпали!
С этой страсти великой, с переполоху
40 Мы с ду-другом, народ, ведь не простилися
И ясных своих очь да не крестили!
Мы не знали того сами, добры людушки,
Как смахнуло середи эта Онегушка
Во этую воду во глубокую:
45 Утонул отец с дитем да со родимым,
Он со малым своим да недоросточком!
Едина, бедна дочй, я оставалася,
На синем море, девиця, я шаталась!
Трои суточки победна колыбалась,
50 Со слезамы тут молитовку творила,
Со горючима Пречистой Богородице:
«Ты спаси меня, Царица свет Небесная!
Сохрани меня, Микола многомилосливой!»
Буйны ветры в чистом поле укротились бы,
55 На синем море волна да уходилась бы!
Да ты дай-ко теперь Боже, дай-ко Господи
Тиху тишинку на синем на Онегушке,
Благодать да ты на круглом этом морюшке!
Мала лоточка теперь бы не шаталася,
60 Уже я, бедна девиця, не пугалась бы;
Хоть прибило бы малу эту лоточку,
В острова хоть прибило не в бывалый,
В берега бы стащило незнакомый!
С этой страсти у меня, с переполоху
65 Обмирае моя зяблая утробушка,
Изменилось у победной бело личушко,
Красота с лица девочья потерялася
У меня стояци во малой утлой лоточке!
Об эту о* дубовую оклочинку,
70 Перетерло у мня тонки белы перески,
Приотерпли тут девоцьи белы рученьки,
Приозябли у мня резвы эты ноженьки,
Задрожалося ретливое сердечушко!
От тошна горя горюша стала плакать,
75 Стала думать я, бессчастна, своим разумом,
Поклонюсь на все четыре на сторонушки:
«Ты прости, прости теперь, да белой светушко!
Ой, ты красное прости да ноньку солнышко!
Ты прости меня, родимая сторонушка!
80 Отдали прости, родитель моя матушка!
Вы простите, спорядовыи суседушки!
Тайны милый простите поровечники!

210
Причитанья Северного края
Друг-советные простите мои подружки!
Ты прости, да на белом свете живленьице!
85 Прости Господи во тяжком согрешенье!
Знать, судьба меня, девицю, повзыскала,
Гля меня, видно, погода подымалась,
На синем море волна да скалывалась,
Едина я в малой лоточке осталась!»*
90 Сговорю еще единое словечушко,
Сотворю да я Исусову молитовку,
Да я крест кладу, победна, по-писаному:
«Ты повыручи, Бладыко многомилосливой,
Ты повыздынь-ко победну со синя моря,
95 Не придай мне-ка смерти ты напрасной!
Буде Господи Бладыко свет помилуешь,
Я ходить стану во церковь посвященную,
Я к заутреням ходить да ко воскресным,
Я к обиденькам ходить да ко Христовьским,
100 По вечеренькам ходить буду по Троицким
По измоге я свещи да ставить ярые!
Запродам да я любимую покрутушку,
Я придамся ко крестьянину богатому,
Я во летный ему во работнички,
105 Я во зимныи ему во коровнички,
Я возьму да золотой казны бессчётной,
Попрошу да я попов-отцев духовных,
Я служителей, победнушка, церковных,
Прослужу да я молебен Богородице,
"° Я другой да тут Бладыке многомилосливу,
Отложу да я гульбища со весельицем,
Отменю да тихомерны все беседушки,
Я заброшу все унылы эты песенки!»
Как на синем море победнушка шаталась,
115 Много страсти я, победна, привидала,
Много страньства я, победна, притерпела!
Не радию я, победна, во добры люди
Этой страсти я великой на синем море,
День и ночь да в малой лоточке шатаюца.
120 Знать молитовки ко Господу доходные —
Сожалела Пресвята мать Богородица!
Стала тишинька на синем на Онегушке,
Белой свет да стал на широкой на уличке;
Мала лоточка ведь вдруг да становилася,
125 К кругу бережку она да пришатилася!
Я никак да не могу тут образумиться,
Взять я ум-разум во буйную головушку,

Плач о потопших 211
Уже так бедной горюше мне все кажется,
Быв на синем я на славном этой морюшке!
130 Тут Исусову молитву сотворила,
Я на крутой, красной берег выходила,
Я сама того, победна, раздивилася:
Знать, по моему девочьему моленьицу,
По Владыкину, знать, нонь благословленьицу
#5 Вдруг прибило тут ко крутому ко бережку!
Я гляжу, бедна горюша, приодумалась,
За како ж да это место незнакомое?
Уж я во веки ведь здесь не бываюца!
Тут я села на катучий белой камышек,
140 Я под этот под ракитовый под кустышек,
Я схватилась за родителя за батюшка,
Я за светушка-братца за родимого,
Во синем море оны, може, шатаются!
Пораздумаюсь победным своим разумом:
145 Я пойду да по дубравушке зеленой,
Я по темной этой роще по еловой,
Я вокруг пойду по крутому по бережку,
Я глядеть стану на все на три-четыре на сторонушки;
Примечать стану, печальная головушка,
150 Я по буйному глядеть стану по ветрышку,
Я по облачкам глядеть стану ходячиим,
В день по красному смотреть буду по солнышку,
С какой стороны ведь ветры развеваются,
Куды темный леса да нагибаются,
155 В кою сторону идет да красно солнышко,
От востока ли оно идет ко западу,
Далеко ль моя родимая сторонушка?
Вокруг острова пойду я красным бережком,
Призагрию эты резвы свои ноженьки,
160 Разману да я бессчастны свои рученьки.
Роспеки да теплое красное ты солнышко,
Обогрей мое бессчастно ретливо сердче,
Ты девоцьи победны мои плечушки!
Обумйсь, моя бессчастна буйна голова!
165 Оглядитесь на свет, ясны мои очушки!
Повзыскать пойду родителя я батюшка,
Во-вторых, да светушка-братца родимого,
Я сердечного повозничка любимого:
Не прибило ли ко кругу красну бережку?
170 Погляжу, бедна кручинная головушка,
Межу этыма катучима я камышкам,
На камышке ль оны да не терзаются?

212
Причитанья Северного края
У бережка оны да не качаются ли?
Черны вороны телесов их не таскают ли?
175 Собаки ихны костья не волочат ли?
Во тяжкиих грехах — без покаяния —
Оны приняли смеретушку напрасную;
Телеса у их пойдут без погребения,
Не приданы ко матушке-сырой земле!
180 Призавие буйным ветрышком,
Призагрие красным солнышком,
Западёт тело снежечиком перистым!
Не знаем мы, победные головушки,
Неумёршей мы ихной там могилушки!
185 Лучше дал бы Господь скорую смеретушку
На своей белой, брусовой им на лавочке,
Во своем доме-крестьянской бы во жирушке!
Мы попов-отцов ведь тут да попросили бы,
В Божью церковь посвященну мы сносили бы,
190 Честно-именно ведь их похоронили бы!
Мы бы знали, где могилушка умершая,
На Владычной Божий праздничек сходили бы!
Спомянули тут мы их да попахали бы!
195 Я пойду еще, печальная головушка,
Я по славному по крутому по бережку,
Я глядеть стану, сиротна красна девиця,
Малых лоточек на синем на Онегушке,
Я ловцов глядеть на луды на подводной;
200 Я кричать буду, горюша, тухлым голоском:
«Не убойтесь-ко, народ, не устрашитесь-ко,
Вы возьмите сироту да переймите-тко,
Души спасенье своей да залучите -тко!»
Знать, по моему талану по великому,
205 Вдруг захлопали весёлышка дубовый,
Показалась малогребна эта лоточка;
Вдруг наехали ловцы да добры молодцы.
Хоть по бережку оны да становилися,
Оны в лоточке строят, да устрашилися,
210 На меня, бедну горюшу, оглядилися!
Сговорят да тут ловцы да добры молодцы:
«Уже што это за чудо обчудилося,
Человек стоит на крутом этом бережку,
Што ведь горькима слезама уливается,
2\Ь Што великой кручиной утирается?»
Тут повышли-то ловцы да добры молодцы,
Со этой малогребной оны лоточки,

Плач о потопших
213
На этот на крутой красной бережек.
Тут я пала, горюша, о сыру землю,
220 Приклонилася победна во резвы ноги,
Стала клубышком во ноженьках кататися,
Стала червышком победнушка свиватися,
Горючима слезмы да их ножки обливать:
«Не убойтесь-ко, народ, да не страшитесь-ко,
225 Вы возьмите сироту да переймите-ткось,
Вы свезите-тко в какое е селенье!»
Оны подняли победну от сырой земли,
Стали спрашивать, победнушку, выведывать:
«Ты откуль взялась теперь, да с кем ты ездила?
23° Вы за красныма ль поехали за ягодмы?»
Отвечала я, победна, слёзно плакала!
Говорят еще ловцы да добры молодцы:
«Ты давно ль взялась на крутой здесь на бережок?»
«Уже слушайте, народ да люди добрый!
2^5 Вы повирьте-тко победной мне головушке:
Я не знаю то, победная, не ведаю,
От толку сказать, победна, по-хорошему!
Не за красныма поехали за ягодмы,
Мы отправились за сине за Онегушко —
240 Со родителем своим я со батюшком,
Во-вторых, да я со братцем со родимым,
Как в-третьйх, да я с суседом спорядовым!
Вдруг по нашему великому несчастьицу,
Как по этому злодийну бесталаньицу,
245 Вдруг поднялася погода непомерная.
Призавияли тут буйны столько ветрышки —
Потопило всех победных головушек:
Милого спорядного суседушка,
Желанного родителя-батюшка,
250 Сердешного света-братца родимого!
Я не знаю то, бессчастная головушка,
Уж я как спаслась, победна, сохранилась!
Трои суточки шаталась во Онегушке!
Знать, не сужено победной мне головушке
255 Потонуть да мне на синем на Онегушке!
Малу лоточку теперь да пришатало,
К кругу бережку ведь ю да прибивало;
Сохранил меня Господи, помиловал
От беды-смерти, победнушку, напрасной,
260 От воды меня, горюшу, от глубокой!
Кабы знали про то светушки бы, ведали,
Сколько страсти приняла я, сколько ужасти!

214
Причитанья Северного края
Вы возьмите-тко скорее, люди добрый,
Переймите-тко, ловцы да добры молодцы,
265 Вы во эту малогребну меня лоточку:
Холоднёшенька, победна, голоднёшенька!»
Меня взяли тут ловцы да добры молодцы
Во эту малогребную во лоточку,
270 Отвезли меня за синее Онегушко,
На милую родимую сторонушку.
Удивилися народ да люди добрый,
Устрашилися суседи спорядовыи:
«Это што теперь за чудо причудилося,
275 Со синя моря ведь диво объявилося:
Как со мертвых она да воставала,
На родимую сторонку доставалася!»
Все собралися суседи спорядовыи,
Объявили тут властям да оны сельскиим;
280 Приходили писарёчки хитромудрыи,
Садилися к столу да ко дубовому,
Вынимали лист бумаженьки гербовой,
Меня спрашивать тут стали да выведывать:
«Где тонули ведь вы е да во синем море?
205 Да ты как красна девиця оставалася,
На синем море ты в лодке сохранялася?»
Допросушки от бедной отбирали,
На гербовой лист-бумагу обчинили
И становому то начальству доносили.
290 Туг боялася, победнушка, полохалась:
Как приеде становой да всё начальничек,
Он куды кладет победную головушку?
Меня сошлют со родимой, може, родинки,
Буду страньствовать, победна, слезно плакать.
295 Уж как я, бедна кручинная головушка,
По горям теперь, победнушка, по позорам,
По допросам-то пошла да по великиим!
Умом-разумом ведь наб да применитися,
Наб стоять да пред начальством не шататися,
300 Говорить надо победной, не мешатися!
Отвечать буду победна таково слово:
«Я не знаю ведь, горюшица, не ведаю,
Уже што да ведь над нама сочинилось;
Буйны ветрышки ведь е да поразвиялись,
505 Уже вкруте тут волна да расходилася,
Пал ведь тброк* теперь да неудольной,
Сильной сивер то завиял тут свирепой,

Плач о потопших
215
Мала лоточка у нас да сколыбалася,
Дубова мачта на ней да приломалася,
31° Тонки белы паруса вдруг обрывалися!
Утонул да тут родитель-милой батюшко,
Света-братца тут смахнуло буйным ветрышком
Середи да синя славного Онегушка,
Тут же бросило спорядного суседушка;
315 Их смахнуло разом в водушку глубокую!
Я сама себя, победнушка, не знала,
Уж я как да на синем море спасалась?
Трои сутчки я без вести качалась!
Тут прибило ко крутому ко бережку,
320 К темну острову меня да не к бывалому;
Тут повышла я на матушку-сыру землю,
Я на этот на крутой красной бережок!
Тут приехали ловцы да добры молодцы,
Отвезли меня, сиротну бедну девушку,
325 На родимую меня да на сторонушку;
Спорядовыи суседи собиралися,
Дива дивного оны тут дивовалися,
Сожалили всё печальную головушку!
Ты помилуй-ко, судья да правосудная!
330 Ты спаси меня, власть да милосердая!
Не молила я родителю погибели,
Не топила света-братца я в синем море,
Не спустила я суседа в глубоку воду;
Знать, судьба да их такая сустигала,
335 Их судинушка голов да повзыскала!
По Владыкину Господню повеленью,
Знать, им сужено ведь смерть принять потопная,
Потонуть да знать им сужено в синем море!
Я не знаю же, победнушка, не ведаю,
340 Може, прибило где к крутому ко бережку,
Телеса, може, на камышках терзаются,
Може, птиченька ведь их да натаскается!
Смилосердуйся, судья да правосудная!
Не изъянь-ко ты победную головушку,
345 Не зори меня, сиротну красну девушку!
У мня нет да золотой казны бессчётной,
Нету скатных перебраных отдать жемчужков,
Задарить тебя, судью неправосудную!»
Не острастил-то начальник, не сполохал,
350 Потихошеньку подпал он к красной девушке,
Не свирепо он со мной да разговаривал,
Он погладил-то по бладой по головушке,

216
Причитанья Северного края
Умильнёшенько меня да он выспрашивал:
«Ты по своему скажи да по девичеству,
355 По души скажи теперь, да ты по правдушке.
Ты о страсти своей да скажи ужасти,
Што случилося у вас да сочинилося?»
Удивился он судьбы моей несчастной,
Сговорил он мне, победной, таково слово:
360 «Верно, Господу молилась от желаньица,
Богородице молилась с горючмы слезмы,
Не соробела печальна, не сполохалась,
Ты шатаюца на синем на Онегушке!
Уж как ѳтыма темныма-то ноченькам,
365 Торок-буйны очень ветры развеваются,
Страшно-ужасно вода да колыбается,
Шибко лоточка теперь да расшатается.
Ты держалась за дубовую оклочинку,
Перетерло твои белы эты рученьки!»
370 Сговорил да становой еще начальничек,
Он народу сговорил да людям добрыим:
«Да вы съиздите за сине за Онегушко,
Поищите телеса да там бездушный.
Буде найдете потопных — схороните-тко,
Телеса да ко сырой земле придайте-тко».
К суседям:
Вы послушайте, спорядные суседушки:
Как сегодным учётным долгим годышком
На наше на хоромное строеньице
Прилетала лесова птича незнамая!
5 Как садилась на хоромное строеньице,.
Она укала-то, птича, по-звериному,
Как свистала эта птича по-змеиному!
Уж мы тут, бедны горюши, устрашилися,
Темной ночью от., крепка сна прохватилися:
10 «Это што у нас за зверь да сидит-укает
И стращат да нас, победныих, полохает?»
Все я думала победным своим разумом,
Знать, беда приде победным нам напрасная:
Пожар там на хоромное строеньице,
15 Либо мор да на любимую скотинушку!
Не начаялась, победна, не надиялась
Я над милым родителем над батюшком;
Я не думала про братца про родимого,

Плач о потопших
217
Што потоп буде на синем на Онегушке!
20 Нонь у нас, да у печальныих головушек,
Така да е обидушка несносная!
Не радела бы, обидна красна девиця,
Я бы ворогу,* победна, во темных лесах,
Не радела бы суседам спорядовым
25 Я потопу бы на синем на Онегушке!
Я привидела, победна, много горести,
Натерзалася, победна, нашаталась,
Со белым светом, победна, напрощалася!
Я не думала, бессчастна красна девушка,
30 Што быть да мне, победной, на святой Руси,
Што ходить бедной горюше по сырой земле!
Нонь судил да Боже Господи
Мне-ка быть да на родимой на сторонушке,
Во победном во сиротском теплом гнездышке,
35 На своей мне-ка брусовой белой лавочке!
Знать, подружки обо мне да помолилися,
Видно, девушку меня да пожалили...
Вы послушайте, народ да люди добрый,
Подойдите-тко, души да красны девушки,
40 Да вы ставьтесь-ко под праву ко мне рученьку!
С этой страсти у меня да с переполоху,
Буйна голова у беднушки не гладится,
Прядка с прядкой в русой косы не сплетается,
Побусили жемчуги да перебраныи,
45 Изоржавели колечка золочёный!
Быв с того свету горюша объявилась,
Со синя моря горюша выставала!
Не дай Господи того да на белом свете
Уже быть да ведь на страсти-такой ужасти!
К матери:
Ты послушай же, родитель моя матушка!
Хоть меня да ты, родитель, спородила,
Во бессчастной день победнушку засияла,
Ты не участью-таланом наделяла!
5 Приносила хоть в хоромное строеньице,
Не в большой угол меня да полагала!
На кирпичную, знать, печеньку дожила
И сосновую лучину подстилала,
Тут великиим бессчастьем награждала!
1° Столько жаль бедной горюше мне, тошнёшенько,
Великого родительска желаньица —

218
Причитанья Северного края
Светушка-братца родимого,
И милого спорядного суседушкаі
Как могучий я был бы богатырь,
15 Кабы силушка была у мня звериная,
Потяги да у мня были лошадиные,
Накатала бы катучих белых камышков,
Загрузила бы я славное Онегушко!
На синем море волна бы не сходилася,
20 Со желтым песком вода бы не мутилася,
Малогребных этых лоток не шатало бы,
Тонких белых парусов не обрывало бы,
Бесповинныих голов да не топило бы,
Уж как мужниих бы жен да не слезило бы,
25 Сирот-малыих детей не оставляло бы!
Теперь все прошло у нас да миновалося,
Со тоской, горькой кручиной я позналася!
Талан-участь на синем море оставила,
Мое счастье в синем море утонуло все!
30 Нонь решилося великое весельице,
Миновалося любимо доброумьице;
Надо слыть да бедной дочери безотней,
Как печальной сестры да мне — безбратней!
Нонь не красит-то любимая покрутушка,
35 Не цветет да на мне цветно это платьице!
Как не жемчужном головка изнасияна —
Великоей кручинушкой наделена!
Ясны очушки не сахаром насыпаны —
Горючима слезамы принаполнены!
40 Не несут меня, печальной, ножки резвые
Уж как на этот на крутой красной бережек,
Не глядят мои бессчастны очи ясный
На синее на славное Онегушко!
Не радию я, победная головушка,
45 Уж я добрым, горюша, столько людушкам
Ходить-ездить-то теперь да по синю морю,
Во этых малогребныих во лоточках!..

Плач о двух братьях
219
18. ПЛАЧ О ДВУХ БРАТЬЯХ,
УТОНУВШИХ В ОНЕГЕ-ОЗЕРЕ
Вопит сестра:
Когда мы были глупёшеньки и малёшеньки
У своих-то светов у родителей,
Много нас было, бажёных детушек:
Все были малый да глупый!
5 Когда стали в полном уме-разуме,
Стали в полном молодецком возрасте,
Тут разошлись да и разъехались
Наши милый перелётны соколы
По чужой-то дальной ознобной сторонушке,
10 Под строго начальство великое!
Посылали-то скорописчаты грамотки
Нашим-то бедным светам-родителям
И приезжали-то к нам в редкую любимую гозебку
По хорошёму-то лету красному!
*5 Мы ходили да погуливали
По честным господским праздничкам,
По честным хорошим гозебкам!
Как уезжали-то наши милый братьица
Из редкой любимой гозебки,
20 От своих-то светов-родителей
В путь-дорожку великую
Что по богатой по осени;
Как поехали по темному Онегу свирепому
На гнилой да улыбчатой соемке,
25 Тут расходилася погодушка великая,
Тут разбило-то улыбчату соемку,
Тут постигла-то их скорая смерётушка!
Они не видели да и не слышали,
Как рассталась душа с белым телом,
3° Очи ясные да со белым светом!
Ихны плавали тела да молодецкие
По темному-то Онегу злодийскому!
Их прибило-то к крутым мелким бережкам,
Их выкинуло-то на мелкие пески да на рассыпчаты!
35 Расклевали ихны тела да молодецкие
Мелки птички-пташечки;

220
Причитанья Северного края
Еще обжорные да черны вороны
Разносили ихны косточки
По темным-то лесам да по дремучиимі
40 Уж как наши-то бедные родители,
Уж как мы-то, сестры бессчастные,
Уж мы не знали да и не ведали,
Что получим весточку нерадостную
Вместо благодарной скорописчатой грамотки!
45 Уж мы не думали умом да и разумом,
Что мы потеряем потеряшечку,
Потеряшечку да мы бесценную —
Как своих-то дорогих братцев,
Своих младых перелётных соколов!
50 Уж нам не видать их да и по веку!
Хотя много мы видим перелётных соколов,
Хотя к нам много ездит добрых молодцев,
Уж мы не можем прибрать умом да и разумом
Милых ясных соколов-своих братьцев!
55 Видно все прошло да миновалося!
Уж не впору да и не вовремя
Нам пришла тоска-горе великое:
Что по той-то по богатой по осени
Пройдет холодная зима да студеная,
60 Пройдет теплая весна да унывная,
Придет хорошее да лето красное!
Все слетятся да птички-пташечки,
Все мелкий да пташечки заморские,
И станут слетаться заморски соколы,
65 Младые соколы перелётные
Станут вить тепловитыи гнездышка!
У нас-то, у бедных, у бессчастных родителей,
Как разошлись да и разъехались
Милыи-то бажёныи детушки —
70 Наши младыи ясны соколы —
По чужой-то дальней ознобной сторонушке,
И одни уехали в путь-дороженьку невозвратную!
Как придет та пора да времячко,
Как честной-то годовой праздничек
75 Илье-то пророку да многомилосливому,
Когда приезжали-то к нам дороги гостиньки —
Наши милый родимый братьица —
На родную-то любимую гозебку,
Теперь кого станем ждать да дожидатися?
80 Еще пуще станем дожидатися,
Когда сойдем на трудную работку крестьянскую

Плач о двух братьях
221
Еще в чистыи-то поля да широкие!
Мы прироскинем свои-то очи ясные
Далеким-далёкошенько на все четыре стороны!
85 Уж мы станем глядеть да углядывать
Своих-то милых братьицев!
Что не придут ли наши ясный соколы,
Они — яблони да кудреватые —
По прежней поре да по времячку
90 На трудную работку на крестьянскую?
Они ходили к нам в чисты поля да широкие,
Помогали нам работать трудную работку крестьянскую!
Уж мы ждали, да не дождалися, —-
Видно, век не дождаться, да и по веку!
95 Уж мы сестры, горюши горегорькие,
Уж мы сядем на серый камешки,
Уж мы станем коковать,
Как бессчастные кокушечки!
Уж мы станем коковать,
100 Как кокушки во сыром бору!
Уж, видно, век коковать, да и по веку,
Видно, век не видать милых братьицев!
Хотя много идет протяжных годичков,
Мы не можем забыть тоски-обиды великие!
105 Пуще долит эта тоска горегорькая,
Когда придут честны годовы празднички,
Либо их-то дни ангельски Господний!
Мы не думали умом да и разумом,
Уж мы не думали поминать так скоро
110 Своих братьицев родимыих!
Уж мы думали своим глупым умом да разумом,
Мы думали играть хорошие веселые свадебки!
Видно на век тоска пришла, да и по веку!

222
Причитанья Северного края
19. ПЛАЧ ОБ УПЬЯНСЛИВОЙ
ГОЛОВУШКЕ
Жена покойного вопит:
Как вчерашним то Господним Божьим денечком
У этой Божьей церквы посвященной,
У матушки Пречистой Богородицы
Был Бладычной-то Господень Божий праздничек!
5 Собиралися народ да люди добрый,
Соезжалися вси сродчи-милы сроднички!
Мы повыстали поутрышку ранёшенько,
Уж я стряпала стряпню тут суэтливую,
Да я ладилась к Владычному ко праздничку!
10 Я спросилась у любимоей семеюшки,
У пристаршей богоданной в доме матушки,
Тут давалась я, печальная головушка,
У упьянсливой надежноей сдержавушки *
Ко моей милой сестричушке родимой:
15 «Ты возьми меня, печальную головушку!»
Говорила мне упьянслива головушка:
«Рано ладишься к Владычному ко праздничку,
На брусовой поостанешься на лавочке!»
Уж он впряг скоро ступистую лошадушку
20 Он во этыи во санки самокатный,
Он не взял меня, печальноей головушки,
Погостить да ко сестричушке родимой,
Повидаться мне, лобедной, с родом-племенем!
Поосталась во хоромном я строеньице,
25 Шла я заперла воротичка дубовый,
Да я села на брусовую на лавочку,
Тут под малое косевчато окошечко;
Я глядеть стала на широку на уличку,
Я смотреть да на спорядныих суседушек:
30 Поезжают как в снарядноей покрутушке,
Уж как добрые жены со мужевьями;
Я раздумалась, победна, порасплакалась,
Под косевчатым я сидяци окошечком,
Под туманноей стекольчатой околенкой!
35 Тут я тяжкого греха-то залучила —
Мужу скорую смеретушку молила!

Плач об упьянсливой головушке
223
Не сдивуйте-тко народ да люди добрый,
Помолила што я скороей смерётушки;
Удолила всё тоска меня великая,
40 Ушибать стала злойдийная кручинушка;
Хотя ж не взял ко Владычному ко праздничку,
Не гля праздничка, горюша, заобиделась,
Не гля гостьица, горюша, закручинилась!
Вы подумайте, народ да люди добрый,
45 Вы поверьте-тко победной мне головушке,
Я с досадушки словечко сговорила!
Не дай Боже ведь того, да Боже Господи,
Не радию многим добрыим я людушкам
Столько жить да ведь за горькима за пьяницам!
50 Уж как я жила, печальная головушка,
За безумной за надежноей державушкой:
По царевым кабакам да находилася,
У питейных я домов да настоялася,
Я за выручку * глядела — надрожалася,
55 Назвалась свою надёжицу, накланялась,
Я бесчестьица, победнушка, наслухалась,
Уж я смертныих побоев натерпелася!
Он стыдил меня, бесчестил при добрых людях!
Кажись, дому я житья да не последнего,
60 Отца-матушки я дочь была разумныих;
Век судьячила, победна я головушка,
На своих я на желанныих родителей,
Што повыдали на чужу на сторонушку
За упьянслива блада сына отечьского!
65 Кажись, знаком был остудник блад отечьской сын!
Да я шесть жила учётных за ним годышков,
Он ведь темные-то ноченьки прохаживал,
До полуноци он вечера просиживал
По этым по царёвым большим кабакам,
70 Испивал да он хмельны эты напиточки,
Разорял да он крестьянску нашу жирушку!
Уж он пропил-то снарядно мое платьицо,
Произвел мою жемчужную подвесточку,
Он на винны пропивал да всё на чарочки!
75 Сожидала я, победна, до полуноци,
Я сидела под косевчатым окошечком,
Резвы ноженьки держала на дороженьке,
Белы рученьки держала на заложечке,
Буйну голову горюша — во окошечке,
80 Ясны очушки держала во чистом поле —
Так сжидала горьку пьяницу-пропойцу!

224
Причитанья Северного края
Уж он пьян не пьян иде — да всё шатается,
Надо мной, бедной горюшой, надсмехается!
Я навиделась, победна, неприятностей,
85 Я намыкалась, победна, много горести!
Со двора пропил любимую скотинушку,
Со конюшенки сменял да коня доброго,
Заложил да он участки деревенский,
Запродал да он луговы эты поженки,
90 Всю он пропил золоту казну бессчётную!
Хоть он съехал ко Владычному ко праздничку,
Я ждала, бедна горюша, день до вечера,
Не спала да я всю темну эту ноченьку,
Просидела под косевчатым окошечком,
95 Проглядела на путь-шйроку дороженьку!
Приезжали многи добры эты людушки
От Владычного Господнего от праздничка,
Я спросила у спорядныих суседушек:
«Вы скажите мне, суседушки-голубушки,
100 Не видали ли надежной там головушки?»
Говорили мне спорядные суседушки:
«Ты не спрашивай, горюша, не выведывай
Про упьянсливу надежную головушку,
Уж он пьян ходит у Божьего у праздничка,
105 Тут поставлена ступистая лошадушка».
Возгорчилась я, победна, порасплакалась:
«Буди проклята судьба моя несчастная,
Горька участь-то моя да неталанная!
Лучше матушка меня не спородила бы,
110 Иль замужьицем меня не наделила бы!»
Как сегодня, сего денечка Господнего
Я ставала хоть по утрышку ранёшенько,
Не ключовой водой да умывалася,
Я не в тонко полотно да утиралася,
115 Я не сном да темну ночку коротала ведь,
Дума думушку победной пошибала,
В сон головушка была да не приклонена,
Все я думала победным своим разумом,
Што зальется ведь законная державушка!
120 Так повышла я на широку на уличку,
Белой свет да вдруг рассветился;
Я сглянула на путь-широку дороженьку,
Как идет да там ступистая лошадушка,
Человек сидит на санках незнакомой!
125 Тут ужахнулось ретливое сердечушко,
Обмирать да стала зяблая утробушка;

Плач об упьянслиѳой головушке
225
Пораздумалась победным своим разумом:
«Я дожду эту ступистую лошадушку,
Я спрошу у этых добрыих у людушек,
130 Про свою спрошу надежную головушку!»
Подходить стала ступистая лошадушка,
Ко моему крылечику переному,
Ко моему теперь да широку двору;
Пятисоцкии сидят да со рассыльными
135 Как на этыих на санках самокатныих;
Сговорят мне-ка, победной, таково слово:
«Нету в живности твоей милой державушки!»
Тут задумалась печальна я головушка:
Уж где да пришла скоряя смерётушка?
140 Потихошеньку победнушке скажите-тко,
Не во все люди горюше объясните-тко:
Во царевом ли пришла да ему кабаке,
Аль застынул он на широкой на уличке?
Говорили мне, победноей головушке:
145 «Сустигала его скоряя смерётушка
Как во втом во царевом большом кабаке,
За винной сустигала его рюмочкой,
Запивался то ведь он да в зелено вино,
Очень солож был до сладкой он до водочки!»
150 Вы послушайте, народ да люди добрый!
Проливаю хоть, бессчастна, горюци слезы,
Не сдивуйте мне-ка, добры того людушки,
Не жалию я надежноей головушки!
Разорил да он крестьянску нашу жирушку,
155 Он повыносил довольны эты хлебушки;
Поостались мы, победный головушки,
Середи грязи, горюши, на погибель!
Не видали-то сердечны мои детушки
Век желанья от родителя от батюшка,
160 Не пошиты по резвым ногам сапоженьки,
Не положены по плечам теплы шубоньки;
Оны ласкова словечка не слыхали,
Не спахнулся-то родитель до их батюшко,
Не приголубил их ко белыим ко рученькам,
165 Не гладил их по бладой по головушке;
Обиждал да всё сердечных малых детушек,
Изгонял их из хоромного строеньица,
Не давал да им довольных этых хлебушков!
Не несли бы теперь резвы меня ноженьки
170 Во злодейной бы теперь да во царёв кабак!
Меня отдали на чужу как сторонушку,
8 Причитанья Северного крля

226
Причитанья Северного края
Знать, не участью-таланом наделили,
Злым великиим бессчастьем наградили!
Уж как ѳтое злодийное бессчастьице
175 Впереди да в Божью церковь приходило,
Впереди да райских дверей становилось,
Под златым оно венцом да принасело,
На буйную мою оно головушку!
Уж как этое злодийное бессчастьице
180 Круг налоя впереди да обскочило,
Впереди да в путь-дорожку снаряжалось,
На судимую сторонушку скатилося,
За дубовой стол бессчастье собиралося,
Во почестной во большой угол садилося,
185 За праву руку бессчастье ухватилося!
После этого венца вскоре злачёного,
После этого стола да княженецкого,
Ко моей милой надежной тут головушке,
Вдруг пришло да ведь великое безумьице:
190 Знать, по моему злодийну бесталаньицу,
Наступили злыи люди нехороший,
Погубили тут надежную головушку!
Со той порушки ведь он да с того времечка,
Почасту стал во царев кабак захаживать;
195 Набоялася победна, наполохалась,
Настоялась у дверей я у дубовыих,
Сожидаюци надежную головушку!
Тут я Господа Бладыку попросила,
За лихих людей я Бога помолила:
200 «Спаси Господи людей да нехороших,
Отлей Господи да людям этым злым,
Стрйть их Господи на втором на пришествии,
Хто сгубил мою надежную головушку,
Разорил нашу крестьянску эту жирушку!»
205 Приходить стане Владычной Божий праздничек
Да как Светлое Христово Воскресеньицо,
Говорить стану, печальная головушка,
Я упьянсливой надежноей сдержавушке,
Стану плакать я, горюша, уговаривать:
210 «Обратись, моя любимая семеюшка,
Ты отстань да всё от сладкой этой водочки,
Ты от этыих от винныих от рюмочек,
Ты спахнись да о души своей о грешной,
Ты иди да в Божью церковь посвященную,
215 Помолись да ты Богу от желаньица,
Ты покайся-тко попу-отцу духовному,

Плач об упьянслиѳой головушке
227
Може, вбзратит Бладыко многомилосливой
Да на доброй тебя путь он на хорошой;
Може, даст Господь духовна ума-разума,
220 Ты забросишь все хмельны эты напиточки!»
Возгорчится свет-надежна тут головушка,
Испромолвит мне единое словечушко:
«Ты несчастная пришла да неталанная,
Хоть я брал тебя, жену, себе по разуму,
225 По уму да брал семью себе, по совести,
Уж как не зашло талану мне-ка участи!»
Тут сустигло вдруг великое бессчастьице,
Он не слушал-то ведь добрых столько людушек,
Уж он Господа -Бладыки не боялся,
230 Роду-племени ведь он да не стыдился,
Родной матушки своей он не страшился!
За его, знать, за велико беззаконье,
Пошла душенька его без покаянья!
Как свели его смутили эты демоны
255 Во этот злодийной во царев кабак,
Запивался да он там зелена вина, —
Не радела бы, победна я головушка,
Никакому человеку я бы злому,
Уж я этого великого бессчастьица!
240 Кабы знала я, горюша, про то ведала,
Призапьется што надежная сдержавушка,
Я спорядным бы суседям покорилася,
Уж я добрыих людей да попросила бы
Не спускали бы его да во царев кабак!
245 Я о праздничке бы в доме не осталася,
Я давалась до надежной бы головушки,
Я держала бы, победна, под праву руку,
Уласкала бы, победна, потихошеньку.
Знать, судил Господь законноей державушке,
250 Принять смерть ему, надеже, с зелена вина!
Удивились все спорядныи суседушки,
Што незгода сочинилась вдруг великая;
Проклинают его добры эты людушки,
Што наделал суматохи он всему миру;
255 Беспокоиться по темным наб по ноченькам,
Наб сидеть им тут у тела запитущего,
Наб отправить объявленье во Петров город,
Наб преложить то ведь лекаря умильного,
Ко этому телу его мертвому!

228 Причитанья Северного края
К суседям:
Спаси Господи крестьян да православных,
Што послушали победную головушку,
Да вы сделали колоду белодубову,
Ископали да вы погреба глубокий
5 Про упьянслива суседа спорядового!
Ай же, слушайте, суседи спорядовыи,
Я корюсь да вам бессчастная головушка:
Не спокиньте-тко победных моих детушек,
Мне придайте ума-разуму в головушку,
1° Дом вести да как крестьянска мне-ка жирушка?
Нонь раздумаюсь печальным умом-разумом:
Хоть нет пахаря на чистом этом полюшке,
Разорителя в хоромном нет строеньице,
У меня, да у бессчастной у победнушки,
15 Нонь не ржавее ретливое сердечушко
О упьянсливой надежной о головушке!
Уж я в сытость горьких слез напроливала,
Наболелася ведь буйная головушка,
Намутилися бессчастны мои очюшки!
20 Нонь одна у мня великая заботушка:
Не уронить бы мне крестьянской этой жирушки,
Воспитать да мне сиротных малых детушек!
Не дай Господи на сем да на белом свете,
Век коротать мне за горькоей за пьяницей:
25 Не порой бедна головушка состарилась,
Не во время красота с лица стерялася,
Куды спись да Мое суровьство девалося!
На делах была, победна, штуковатая,
На словах была, победна, смысловатая,
30 Разговорная с народом-людмы добрыма;
Как попала я за горькую за пьяницу,
Я сама того, победна, сдивовалася,
Шутки шмоночки куды мои девалися,
Чваковита поговорюшка сменилася!
35 Спамятуйте-тко вы, горьки эты пьяницы,
Во проклятом во царевом его кабаке,
Вы за винной помяните-тко за чарочкой,
Где вы сборищем все пьяницы сбиралися,
В коем кабаке вина да напивалися!
40 Попрошу теперь попов к себе духовных,
Я во свой дом крестьянску прошу жирушку:
«Вы Господний-то молебен прослужите-тко,

Плач об упьянсливой головушке
229
Уж вы дом-мое житье нонь освятите-тко!»
После похорон:
Спаси Господи судью да правосудную!
Спаси Господи ведь лекарей умильных!
Рассудили оны дело по-хорошему:
Тело грешное оны да запитущее
5 Порешили хоронить да поскорешеньку!
Очень умной-то исправничек допрашивал,
Не стращал меня, победну, не полохал:
«Ты скажи-тко, сирота, да мне поведай-ко,
По совету ли у вас да по согласьицу,
10 По-хорошему ли было у вас с ду-другом?»
По своей душе победна отвечала,
Я на всей воле, горюша, открывалась:
У нас не было словечушка нонь бранного;
Он повыстал по утрышку ранёшенько,
15 Снарядился мой надёжа поскорешеньку,
Говорил да мне, печальноей головушке:
«Я поеду ко Владычному ко праздничку»,
Залатал да он ступистую лошадушку,
Во этыи во санки самокатный;
20 Тур отправился в путь-шйроку дороженьку!
Знать, судинушка его да повзыскала,
Во царёв кабак судьба да зазывала!
Тут пришла да ему скоряя смерётушка,
Без креста ему пришла да без молитовки;
15 Уж Богу-то надёжа не молился,
Со любимоей семьей да не простился!
Как поехал путем-широкой дороженькой,
Я глядела во косевчато окошечко,
Скрозь туманную стекольчату околенку,
30 Летит ископыть в поле лошадиная,
Бежит конь — иде дорожкой, подтыкается,
Как в саночках надёженька шатается.
Тут раздумалась победным умом-разумом:
Не дождаться мне, победной, по-хорошему,
35 Мне не стретить его трезвого на уличке;
Как заехал то надёжа во царёв кабак,
Он до ранного обеда напивался ведь,
Целой день сидел до поздого до вечерка;

230 Причитанья Северного края
Его у праздничка суседы не видали,
40 У Бладычна сродчи-сроднички не знали;
Тут с надёженькой, победна, порассталася,
Я со малыма дитямы оставалася...

Плач о старосте
231
20. ПЛАЧ О СТАРОСТЕ
Вопит старостиха;
Спаси Господи спрядныих суседушек!
Благодарствую крестьянам православным,
Не жалели што рабочей поры-времени,
Хоронить пришли надежную головушку,
5 Уж вы старосту-судью да поставленую!
Он не плут был до вас, не лиходейничек,
Соболезновал об обчестве собраном,
Он стоял по вам стеной да городовой
От этых мировых да злых посредников.
10 Теперь все прошло у вас, миновалося!
Нет заступушки у вас, нет заборонушкиі
Как найдет 1 мировой когда посредничек,
Как заглянет во избу да он во земскую,
Не творит да тут Исусовой молитовки,
15 Не кладет да он креста-то по-писаному;
Не до того это начальство добирается,
До судов этот посредник доступает,
Вопотай у недоростков он выведыват,
Уже нет ли где корыстного делишечка?
20 Да он так же над крестьянством надрыгается,
Быдто вроде человек как некрещеной)
Он затопае ногама во дубовой пол,
Он захлопав рукама о кленовой стул,
Он в походню по покоям запохаживае
25 Точно вехорь во чистом поле полётывае,
Быдто зверь да во темном лесу порикивае!
Тут на старосту скрозь зубы он срыгается,
Он без разуму рукой ему приграживае,
Сговорит ему посредник таково слово:
30 «Што на ям да вы теперь не собираетесь?
Неподсудны мировому, знать, посреднику?
Непокорны вы властям да поставленым?
Штобы все были сейчас же на ям согнаны!»
Как у этых мировых да у посредников
Найдет — вм (есто) наедет.

232
Причитанья Северного края
35 Нету душеньки у их да во белых грудях,
Нету совести у их да во ясных очах,
Нет креста-то ведь у их да на белой груди!
Уж не бросить же участков деревенскиих,
Не покинуть же крестьянской этой жирушки
40 Все для 9ТЫИХ властей да страховитыих!
Назад староста бежит да не оглядывает,
Под окошечко скоренько постучается
Он у этых суседей спорядовых,
Штобы справились на ям да суровёшенько:
45 Как наехала судья неправосудная,
Мировой да на яму стоит посредничек,
Горячится он теперь да такову беду;
Сами сходите, крестьяна, приузнаете,
Со каким да он приехал со известьицем:
50 Он для податей приехал ли казенных,
Аль казна его бессчётна придержалася,
Али цветно его платье притаскалося,
Аль Козловы сапоги да притопталися?
Тут на скоп да все крестьяна собираются,
55 При кручинушке идут да при великой;
Тут посреднику в глаза да поклоняются,
Позаочь его бранят да проклинают!
Возгорчится как судья ведь страховитая,
В темном лесе быдто бор да разгоряется,
60 Во все стороны быв пламень как кидается,
Быдто Свирь-река посредничек свирепой,
Быдто Ладожско великое, сердитое!
Тут он скочит из-за этого стола из-за дубового,
Да он сглянет тут на старосту немилым зглядом,
65 Тут спроговорит ему да таково слово:
«Вы даете все повольку мужикам-глупцам,
Как бездельникам ведь вы да потакаете!
Хоть своей казной теперь да долагайте-тко,
Да вы подати казенные сполняйте-тко!»
70 Мужичёночки дробят да всё поглядают:
Ужель морюшко синё да приутихнет,
Мировой скоро ль посредничек уходится,
За дубовыим столом да приусядется?
Буде взыщется один мужик смелугище,
75 О делах сказать ведь он да все о праведных,
Уже так на мужика стане срыгатися,
Быдто зверь да во темном лесе кидается;
Да он резвыма ногама призатопае,
Как на стойлы конь копытом призастукае!

Плач о старосте
233
80 Стане староста судью тут уговаривать:
«Не давай спеси во бладую головушку,
Суровьства ты во ретливое сердечушко,
Да ты чином то своим не возвышайся-тко —
Едины да все у Бога люди созданы:
85 На крестьян ты с кулакама не наскакивай,
Знай сиди да ты за столиком дубовым,
Удержи да свои белы эты рученьки,
Не ломай-ко ты перстни свои злачёный!
Не честь-хвала тебе да молодецкая
90 Наступать да на крестьян ведь православных!
Не на то да ведь вы, судьи, выбираетесь!
Хотя ж рьян да ты, посредничек, — уходишься,
Хоть спесив да ты, начальник, — приусядешься!
Окол ноци мужики да поисправятся,
95 Наживут да золоту казну бессчётную».
Сговорит да тут посредник таково слово:
«Да вы счастливы, крестьяна деревенский,
Што ведь староста у вас да преразумной!»
Как уедет тут судья да страховитая,
100 Сговорят да тут крестьяна таково слово:
«Мироеды мировы эты посредники,
Разорители крестьянам православным,
В темном лесе быдто звери-то съедучии,
В чистом поле быдто змеи-то клевучии!
105 Как наедут ведь холодный-голодный,
Оны рады мужичёнка во котле варить,
Оны рады ведь живого во землю вкопать,
Оны так-то ведь над има изъезжаются,
До подошвы оны всех да разоряют!
110 Слава Богу-то теперь да слава Господу!
Буря-падара теперь да уходилася,
Сине морюшко теперь да приутихло —
Нонь уехала судья неправосудная,
Укатилася съедуба мироедная!
И5 Мы пойдемте, мужики, да разгуляемтесь,
Ноньку с радости теперь да со весельица;
Настоялися ведь мы да надрожалися,
Без креста-то мы ему да все накланялись,
Без Исусовой молитвы намолилися!..»
120 Как сберутся в Божью церковь посвященную,
О Владычном оны да этом праздничке,
И прослужат там обиденку воскресную,
И как выйдут на крылечико церковное,
И как сглянут во подлётную сторонушку,

234
Причитанья Северного края
125 Тут защемит их ретливое сердечушко,
Сговорят оны ведь есть да таково слово:
«Где ведь жалобно-то солнце пропекае,
Там ведь прежняя, родима наша сторона,
Наша славна сторона Новогородская!
130 Когда Новгород ведь был не разореной
И ко суду были крестьяне не приведены,
Были людушки тогды да не штукавыи,
Не штукавы оны были — запростейшии;
Как судьи да в тую пору не молодым,
135 Пожиты да мужики были почётный,
Настойсливы оны да правосудивы.
Были добры у их кони иноходныи,
Были славны корабли да мореходный.
Буде што да в прежни времена случалося,*
140 Соберется три крестьянина хоть стоющих —
Промеж ду-другом оны да рассоветуют,
Как спасти да человека-то помиловать,
По суду ли-то теперечко по Божьему,
По этым ли законам праведливыим...
145 Тыи времечка прошли да не видаютца,
Тыи годы скоротались, не слыхаютца!..
Наступили бусурманы превеликий,
Разорили оны славный Новгород!
Вси тут прйдались в подсиверну сторонушку
150 На званы острова эты Кижскии
Во славное во обчество во Толвую...
Послыхайте словеса наши старинный,
Заприметьте того, малы недоросточки!
Уж как это сине морюшко сбушуется,
155 На синем море волна да порасходится,
Будут земский вси избы испражнятися,
Скрозекозныи судьи да присылатися;
Вси изменятся пустыни богомольный,
Разорятся вси часовенки спасены и!»
I60 Кругом-около робята обстолпилися,
Как на этых стариков да оглядилися,
Ихних рйчей недоростки приослухались;
Кои умны недоросточки, приметный,
Оны этыи слова тут принимали
165 Об досюльныих законах постоятельных,**
Об досюльноем житье новогородскоем.
Сволновалось сине славное Онегушко,
Как вода с песком помутилася.
Тут воспомнят-то ведь малы недоросточки:

Плач о старосте
235
170 «Теперь-нонь да времена-то те сбываются,
Как у старых стариков было рассказано!»
Тут мы думали с надежноей головушкой:
«Как пропитывать сердечных малых детушек?
Накопилася станичушка детиная!»
175 Говорила я надежноей головушке:
«Да ты съезди-ко на малой этой лоточке,
Хоть во город да ты съезди Повенецкой,
Наживи да ты, надёжа, золотой казны.
Да мы купим-то довольных этых хлебушков,
180 Мы прокормим-то сердечных малых детушек!»
Как во ту пору теперь да в тое времечко,
Как по этой почтовой ямской дороженке
Застучало вдруг копыто лошадиное,
Зазвонили туг подковы золочёный,
185 Зазвенчала тут сбруя да коня доброго,
Засияло тут седёлышко черкасское;
С копыт пыль стоит во чистом поле,
Точно черной быдто ворон приналётыват, —
Мировой этот посредник так наезживал!
190 Деревенский робята испугалися,
По своим домам оны да разбежалися!
Он напал да на любимую сдержавушку,
Быдто зверь точно на упадь во темном лесу!
Я с работушки, победна, убиралася,
195 Из окошечка в окошечко кидалася:
Да куда ж мою надёжу подевают?
Я спросила у спорядовых суседушек...
Как суседушки ведь мне не объяснили,
Штобы я, бедна горюша, не спугалася!
200 На спокой да легли добры эты людушки,
Ужо я, бедна, в путь-дорожку отправлялася,
Штоб проведать про надежную головушку!
Уж как этот мировой да злой посредничек,
Как во страдную, в рабочу пору-времечко,
205 Он схватил его с луговой этой поженки,
Посадил да он во крепость во великую,
Он на три садил Господних Божьи денечка,
На четыре он на летных эты ноченьки,
Отлучился што без спросу на неделюшку!
210 Тошно плакали сердешны мои детушки,
Не могла стерпеть победная головушка
Я глядеть да на детины горюш* слезы —
Я склонилася в тяжелую постелюшку
С-за этого злодия супостатого,

236
Причитанья Северного края
215 Што обидел нас, победныих головушек,
Присрамил да он при обчестве собраном;
Со бесчестья в лице кровь да рааыгралася,
Со стыда буйна головка зашаталася!..
Ворочался как надеженька со крепости,
220 В чистом поле неможенье сустигало,
На пути злодий-смерётушка стретала.
Вы падите-тко, горюци мои слезушки,
Вы не на воду падите-тко, не на землю,
Не на Божью вы церковь-на строеньице,
225 Вы падите-тко, горюци мои слезушки,
Вы на этого злодия супостатого,
Да вы прямо ко ретливому сердечушку!
Да ты дай же Боже Господи,
Штобы тлен пришел на цветно его платьице,
250 Как безумьице во буйну бы головушку!
Еще дай да Боже Господи
Ему в дом жену неумную,
Плодить детей неразумныих!
Слыши Господи молитвы мои грешные!
2^5 Прими Господи ты слезы детей малыих!

Из плача о писаре
237
21. ИЗ ПЛАЧА О ПИСАРЕ
Вопит кума:
Отлишилися заступы-заборонушки!
Как не стало нонь стены да городовой,
Приукрылся писаречик хитромудрой,
Он во матушку-сыру землю!
5 Вкупе все да мы, крестьяна, сухотуем —
Буди проклято велико это горюшко,
Буди проклята злодийная незгодушкаі
Как по нынешним годам да по бедовым
Лучше на свет человеку не родитися —
1° Много страсти-то теперь да много ужасти,
Как больши того, великиих пригрозушек!
Наезжают-то судьи да страховитые,
Раззоряют.-то крестьянски оны жирушки
До последней-то оны да лопотиночки!
15 Не дай Господи на сем да на белом свете
Со досадой-этым горюшком возитися!
Впереди злое горе уродилося,
Впереди оно на свете расселилося.
Вы послушайте, народ-люди добрый,
20 Как, отколь в мире горе объявилося:
Во досюльны времена было годышки,
Жили люди во всем мире постатейный,
Оны ду-друга люди не терзали!
Горе людушек во ты поры боялося,
25 Во темны леса от них горе кидалося,
Но тут было горюшку не местечко —
Во осине горькой листье расшумелося,
Того злое это горе устрашилося!
На высоки эты щельи* горе бросилось,
30 Но и тут было горюшку не местечко —
С того щелье кременисто порастрескалось,
Огонь-пламя изо гор да объявилося!
Уже тут злое горюшко кидалося
В окиян-сине славно оно морюшко,
35 Под колодинку оно там запихалося —
Окиян-море с того не сволновалось,
Вода с песком на дне не помутилася!

238 Причитанья Северного края
Прошло времечка с того да не со много.
В океан-море ловцы вдруг пригодилися,*
40 Чего на слыхе-то было не слыхано,
Чего на виду-то век было не видано:
Как в досюльны времена, да в прежни годышки
В океан-море ловцы да не бывали!
Пошили оны маленьки кораблики,
45 Повязали оны неводы шелковый,
Проволоки оны клали-то пеньковый
Оны плутивца тут клали все дубовый,
Изловили тут свежу оны рыбоньку,
Подняли во малой во корабличек.
50 Точно хвост да как у рыбы лебединой,
Голова у ей вроде как козлиная;
Сдивовалися ловцы рыбы незнамой,
Пораздумались ловцы да добры молодцы:
По приметам эта рыба да как щучина!
55 Поскорёшеньку ко бережку кидалися,
На дубовоей доске рыбу пластали;
Распололи как уловну свежу рыбоньку;
Много множество песку у ей приглотано,
Были сглонуты ключи да золочёный!
60 Тут пошли эты ловцы да добры молодцы
Во деревеньку свою да во селение;
Всем суседям рассказалися,
Показали им ключи да золочёный.
Тут ключи стали ловцы да применять:
65 Прилагали ключи ко Божиим церквам,
По церковным замкам ключи не ладятся.
По уличкам пошли оны рядовым,
По купцам пошли оны торговым,
И по лавочкам ключи не пригодилися!
70 Тут пошли эты ловцы да добры молодцы,
По тюрьмам пошли заключевныим:
В подземельные норы ключ поладился,
Где сидело это горюшко великое; **
Потихошеньку замок хоть отмыкали,
75 Без молитовки, знать, двери отворяли;
Не поспели тут ловцы-добры молодцы
Отпереть двери дубовые,
С подземелья злое горе разом бросилось,
Черным вороном в чисто поле слетело!
80 На чистом поле горюшко садилося
И само тут злодийно восхвалялося,
Што тоска буде крестьянам неудольная!

Из плача о писаре
239
Подъедать стало удалых добрых молодцев,
Много прибрало семейныих головушек,
85 Овдовило честных мужних молодыих жен,
Обсиротило сиротных малых детушек!
Уже так да это горе расплодилося,
По чисту полю горюшко катилося,
Стужей-инеем оно да там садилося,
90 Над зеленыим лугом становилося,
Частым дождиком оно да рассыпалося,
С того мор пошел на милую скотинушку,
С того зябель на сдовольны эты хлебушки,
Неприятности во добрых пошли людушках!
К писарю:
Ты послушай же, крестовой милой кумушко!
Буде Бог судит на втором быть пришествии, —
По делам-судам душа да будет праведна —
Може, станешь у Престола у Господнего,
5 Ты пороскажи Бладыке-Свету Истинному,
Ты про обчество крестьян да православных!
Много множество е в мире согрешения,
Как больши того е в мире огорчения;
Хоть повыстанем по утрышку ранёшенько,
10 Не о добрых делах мы думу думаем,
Мы на сонмище бесовско собираемся,
Мы во тяжкиих грехах да не прощаемся!
Знать, за наше за велико беззаконье
Допустил Господь ловцов да на киян-море;
15 Изловили оны рыбоньку незнамую,
Повыняли ключи да подземельный,
Повыпустили горюшко великое!
Зло-несносное велико это горюшко
По Россиюшке летает ясным соколом,
20 Над крестьянамы, злодийно, черным вороном;
Возлетат оно, злодийно, само радуется:
«На белом свете я роспоселилося,
До этыих крестьян я доступило,
Не начаются обиды, накачаются,
25 Не надиются досады, принавидятся!»
Как со этого горя со великого
Бедны людушки, как море, колыбаются,
Быдто деревья стоят да подсушеныи!
Вся досюльщина куды да подевалася,
30 Вся отчевщина у их нонь придержалася;

240
Причитанья Северного края
Не стоят теперь стоги перегодныи,
Не насыпаны анбары хлеба Божьего;
Нет на стойлы-то у их да коней добрыих,
Нету зимных у их санок самокатныих,
35 Нет довольных-беззаботных у их хлебушков!
Ты пороскажи, крестовой-милой кумушко,
Ты пороскажи Бладыке многомилосливу,
Што неправедные судьи расселяются,
Свысока глядят оны да выше лесушку,
40 Злокоманно их ретливое сердечушко,
Точно лед как во синем море;
Некуды от их, злодиев, не укроешься,
Во темных лесах найдут оны дремучих,
Все доищутся в горах оны высоких,
45 Доберутся ведь во матушке-сырой земле;
Во конец оны крестьян всех разоряют!
Кабы ведали цари да со царицами,
Кабы знали все купцы да ведь московский
Про бессчастную бы жизнь нашу крестьянскую!

Из плача о попе-отце духовном
241
22. ИЗ ПЛАЧА О ПОПЕ-ОТЦЕ ДУХОВНОМ
Вопит суседка:
Как сегодня, сего денечка,
Сего денечка Господнего
Што за чудо причудилося,
В мире диво предъявилося:
5 Уж как звон теперь мешается,
Церковь Божья-то шатается;
Наш священник трудным трудится,
С белым светом расставается.
Во обиды тут крестьяна собираются,
1° Межу собой оны да думу думают:
Уже нет, да такова попа не видано,
Больше не видать священника хорошего:
Не упьянслива он был, да поп, головушка,
Примерная душа, благочесливая;
15 Он рачитель до участков деревенских был
Всегда кехтал1 на крестьянскую работушку!
Как на чистых он полюшках похаживае,*
Так подрясничек от ветрышка подмахивав!
Он старатель был до церквы богомольной,
20 Он служил всегда обидни-то по правилу,
Он заутрены по Божьим по законам;
Начало полагал он по-писаному,
Божью книгу читал да умильнёшенько,
Сдымал рученьки он выше головы,
25 Все молился о нас да он о грешных!
Как головушка его да посвященная,
Права рученька его благословленная!
Он предоброй был отец да поп духовной:
Што случится ли при трудноей постелюшке,
30 Аль тяжелая родимица объявится,
Хоть там пошлют недоростка невеликого,
Среди да этой темной пошлют ноченьки,
Беспокоят хоть попа-отца духовного;
Поскореньку от крепку сну пробужается,
35 Суровёшенько в одёжу одевается,
1 Охотил.

242
Причитанья Северного края
По закону-то берет ризу священскую,
По читанью-то берет да книгу Божью;
Приезжает он, священник, середи ноци,
Говорит этот священник потихошеньку,
40 Отпирает он книгу полегошеньку;
Буде малой тут благоденец тяжелёшенек,
Проведет да он в веру во крещенскую,
Во крещенскую он веру — христианскую.
Говорят да тут крестьяна православный:
45 «Спаси Господи попа-отца духовного,
Што трудился он во темной этой ноченьке,
Не страшился ни погоды он, ни падары!»
Заносило хоть путь-шйроку дороженьку,
Хоть проезду нет во санках самокатныих,
50 Он закону-то отец не поступав,
Середи ноци крестьян да он ведь слушае;
Буде што да у крестьянина случилося,
Хоть беда ему на грех да сочинилася,
Он к духовному, отцу тут приезжает;
55 Сговорит ему крестьянин таковую речь:
«Куды хошь клади, отец да поп духовный,
У нас теперь незгодушка случилась,
Мало дитятко на лавочке убилось!»
Стане по избы священничек похаживать,
60 Он не грубно-то, священник, выговаривать
И с простым-то мужичком да разговаривать:
«Вы как это дитё не досмотрили,
Со белых ли вы рук да уронили?
Говори да ты, крестьянин, не мешайся-тко,
65 Ты попа-отца, меня, да не пугайся-тко!
Ты скажи да мне по правде все-по истине,
По закону ты скажи да всё по Божьему,
Ты отцу, да мне, не скройся-тко духовному!»
Говорит да тут крестьянин православной:
70 «На работе в то я время прилунился,
Ко мне детушки во поле прибежали,
Потихошеньку про горе рассказали;
Я пришел как во хоромное строеньице:
Стоит мать да над дитем тут погибае,
75 Сама горьки она слезы проливав!»
Воспроговорит же поп-отец духовной:
«Што поделаем, крестьянин православной?
Мне-ка жаль тебя, дите мое духовное,
Ужо как тебя будет сохранити,
80 От великой беды мне оградити?

Из плача о попе-отце духовном
243
Не проведали 6 судьи неправосудные,
Про твою беду-незгоду про великую!»
Тут крестьянин ему в ноги поклоняется,
Испроговорит ему да таково слово:
85 «Сохрани да нас, батюшка, помилуй,
От изъяну, от напасти от великой,
От судей нас сохрани неправосудныих!»
Говорит да тут поп-отец духовной:
«Снаряжусь к вам во хоромное строеньице,
90 Возьму книгу я под правую под пазушку,
Во леву руку я тросточку Камышеву».
И скоренько сам подрясник накидае,
Он поповску черну шляпу надевае,
На добра коня священничек садится,
95 И попрежде в путь-дорожку поспешает,
Вперед-то едет крестьянина он бедного.
Приезжает ко крылечику скорешенько,
Проходит во хоромное строеньице;
Уж он крест кладе, священник, по-писаному,
100 Он поклон веде, священник, по-учёному:
Поклон первой Пресвятой да Богородице,
Он еще поклон болыігухам подомовым;
И сговорит да тут священник таково слово:
«Вы заприте-тко двери поскорёшенько,
105 Вы издуйте огонька да суровёшенько,
Затопите-тко свещу да воску ярого,
Быдто дитятко буде исповедано».
Говорить стане священник, всё наказывать,
Потихошеньку ведь нас да уговаривать:
110 «Вы не бойтесь-ко, крестьяна, не полохайтесь,
Уж дам вам свое рукописание;
Я избавлю от напасти страховитой,
От убытку, от изъяну от великого!»
Тут прознали то судьи неправосудные,
115 Пришел староста теперь да со рассыльныим,
С писарёчком пришел он с хитромудрыим,
Стали спрашивать оны, с ума выведывать:
«Што сдиялось у вас да сочинилось?
Не болело у вас дитё, не хворало,
12° Ужо как да у вас вскоре оно померло?
Говорите-тко вы нам да не маните-тко!»
Тут стращать стали крестьянина, полохать:
«Донесем да мы начальству про то высшему!»
Задумался крестьянин православной,
125 На священского попа он опирается,

244
Причитанья Северного края
Уже этой он бумагой оправдается.
Сговорит еще власть немилосердая:
«Ты купи нам полуштоф да сладкой водочки,
Уже дай да золотой казны по надобью;
130 Тут повирим мы попу-отцу духовному,
Мы забросим все дела да уголовный!»
Тут поит их крестьянин сладкой водочкой,
Он дарит их золотой казной по надобью;
Запоходят мироеды голопузый
135 Со этого хоромного строеньица.
Сговорит да тут крестьянин со болыігухами:
«Спаси Господи попа-отца духовного,
Што сохранил да от беды он нас помиловал.
Што придал он ума-разума в головушку!»
В конце, отпевания:
Я гляжу-смотрю, печальная головушка,
Много-множество попов стоит духовных,
Еще больше е причётен-то церковных;
Все сокручены во ризах во опальныих,
5 Погребеньице поют да уныльнёшенько.
На гробу да эта риза золочёная,
На белых грудях книга эта Божья;
Кругом-наокол — подсвечники злачёный,
Все зажганы свечи да там наместныи,
10 Много-множество народу-людей добрыих;
Сожалиют-то попа-отца духовного,
Все забросили крестьянскую работушку,
Проводить пришли служителя церковного.
Вы простите-тко, мир да всё вы обчество,
15 Вы простите-тко попа-отца духовного!
Во подсвещниках свещи уж потухают,
Херувимский стихи уж допевают;
Все попы-отцы теперечко прощаются,
К телесам оны его да прилагаются...

Е. В. БАРСОВ. ПОГРЕБАЛЬНЫЕ ОБЫЧАИ
НА СЕВЕРЕ РОССИИ
Так как настоящие плачи суть явления, существенным образом входящие
в состав погребального обряда, то мы находим уместным приложить здесь
сведения о прочих похоронных обычаях, собранные нами по преимуществу
в тех местах, где записаны издаваемые причитания. С одной стороны, эти
обычаи во многом объясняют смысл самих причитаний и указывают
бытующую действительность в таких словах и оборотах, которые легко принять
лишь за поэтические образы; с другой, восполняя причитания, они могут
способствовать более отчетливому и точному воспроизведению народных
доисторических воззрений на смерть и загробную судьбу человека.
Потребность человека предузнавать свое будущее и страх его за свое
настоящее существование, особенно в период детского отношения к природе,
послужили широкой основой для суеверных примет и догадок относительно
приближения смерти; наблюдая обстоятельства, при которых повторялись
смертные случаи, младенческая мудрость народная под влиянием страха
спешила возвести эти обстоятельства в недобрые предзнаменования; впрочем,
нет причин отвергать и того, что некоторые из подобных примет имеют и
действительное для себя основание или в естественном соотношении
органических явлений, или в инстинкте хищных животных, которые, как бы
предчувствуя свою добычу, могут приближаться к заживо начинающему
разлагаться организму.
Кроме ворона, который в самих причитаниях является предвестником
смерти, подобные приметы относятся к разным вещам и явлениям, особенно
в области животного и растительного царства. Падает звезда, виднеется
огонь на кладбище, буря воет и срывает с домов крышу, свечка горит
в лесу,1 стол трещит,2 балка скрипит, кузнечики куют, филин или сова-птица
В Заонсжье.
В Вытегорском усадс

246
Причитанья Северного края
садится на церковь или избу, ласточка влетит в дом,1 петух поет после
полудня с поникшей головой, курица поет петухом, собака воет перед
домом или яму роет под большим углом,2 от больного кошка не отходит
или лежит под столом кверху ногами,3 мышь по человеку пробежит/ гнус
в одеже дыру проест,5 свинья солому со двора выносит, дерево падет и
переломится,6 на полосе или недоростки — пустые места, или хлеб
небывалый,7 печется каравай и внутри его образуется трещина, в масле образуется
ямка или ложка застывает горбом — все это предвестники того, что
«жалимой в роду помрет»; если петух запоет на вечерней зари, говорят:
«Пой над своей головой», и при этом щупают его ноги: когда они
холодны — непременно будет покойник; тоже, когда дети во время похорон
копают ямку; если на новом мху, т. е. в новом доме, один помрет скоро,
то и все; при переходе на новый мох полагают мякушку в передний
угол и приносят петуха: если он запоет при этом или уронит мякушку
и она покатится к дверям, то это значит, кто-нибудь скоро должен
умереть; как скоро курица начинает петь петухом, стараются тотчас же
отрубить ей голову; если слышится на сарае стук или движение8 или
является дворовик 9 — не перед добром: умрет или скотина, или человек.
Домовик или, как называют здесь, «хозяин» также иногда дает знать о
подобном несчастии: он тогда или наваливается на кого-нибудь из домашних
ночью, или же показывается кому-нибудь днем. Если кто спит и глаза
полы или у кого во снях зуб выпадает,10 волосы с головы съехали,11 или
кто спит — голова за подушкуп — все это к смертным случаям; если
умирающий по имени зовет кого-нибудь к себе или в минуту смерти
обращается лицом на комнату; когда тешут доски для гроба и одна из
них расколется, — все это знак, что будет еще покойник; если у жениха
и невесты во время венчания свечи горят неровно и одна свеча остается
короче другой, это значит, что скоро умрет жених или невеста; tt тоже —
если чья-нибудь свеча вдруг загаснет во время венца.14 Указав на
предзнаменования смерти, перейдем к описанию самих обрядов.
Как скоро замечают, что человек умирает, тотчас же ставят на окне
чашку с водой; если вода колышется, говорят: «Душенька моется».
1 В Заонежье
В Важинах.
В Важинах.
В Анд оме Вытегорского уеэда.
В Заонежье.
В Заонежье.
В Якшоморецком погосте.
В Якшоморецком погосте.
В Заонежье.
1 В Пиркинском погосте.
В Заонежье.
В Каргопольском уезде.
13 В Шуезерс.
1 В Заонежье.

Е. В. Барсов. Погребальные обычаи
247
Между тем дают знать о том всем родственникам, пишут письма или
посылают нарочных «вестовых пешеходов», которые и заявляют о
случившемся в обычных оборотах: «такого-то в живых нет», «такого-то Бог
убрал»; «такой-то жить приказал.— много кланяться»; вместе с тем
приглашают «на последнее прощеньице и на помин души».
В доме покойника тотчас же по его смерти начинается «обряжение».
Для омывания мертвого тела приглашаются «старушки стародревние» и для
делания гроба — «плотнички-работнички».
Гроб у суисар и заонежан называется «домовищем»; устроивается он из
сухих досок — обыкновенно в виде продолговатого ящика; в некоторых
приходах, как-то: Сямозерском, Бадогах и др., по сторонам этого ящика
устраивают отверстия, и в них вставляют стекла так, чтобы эти оконца
приходились против плеч покойника; в иных местах стекла кладут в самый гроб,
не делая по сторонам его отверстий. В некоторых приходах уездов Лодей-
нопольского, Повенецкого и Каргопольского (например, Локшморецком)
гробы имеют другую форму; здесь делают их в виде колоды и выдалбливают
из большой осины или сосны и также полагают сюда небольшой кусочек
стекла. Щепки и стружки от гроба бросают в озеро или отвозят в лес.
Моют покойника обыкновенно теплой водой на соломе, против трубы,
из глиняной посуды, натирая его мылом два раза; во время мытья в
некоторых местах (например, в Кондушах) у покойниц стригут волосы и
кладут их в гроб.
Мыло затем бросают в реку и туда же выливают воду; иногда, впрочем,
оставляют их для особых целей: водой, например, пользуются колдуны для
порчи новобрачных; говорят, если напоить человека этой водой, то он будет
чахнуть; мыло же употребляют против лихорадки.
По омовении покойника одевают. Есть обычай еще перед смертию
спрашивать умирающего, во что он прикажет одеть себя; в разных местах
готовят разную покруту для покойников: в Петрозаводском, Олонецком и
Повенецком уездах надевают белые сапоги или башмаки, шитые одной
дратвой, рубаху с поясом и костяным гребешком; сверху — белый балахон
с кушаком; покрывалом служит холст; в Каргопольском же уезде во многих
приходах сверх холщовой рубашки одевают саван; сверх того надевается
всегда крест на шерстяной нитке, а на раскольника — сверх того — четки.
Когда готовят покруту для мертвеца, тогда шьют наизнанку, то есть не к
себе направляясь острием иглы, а от себя.
Затем на лавку в переднем углу стелят солому и полагают сюда умершего,
головой к иконам; глаза закрывают медными деньгами; пока он остается в
избе, соблюдается тишина и сдержанность; избы в это время не метут или
метут, направляя сор к покойнику, чтобы другие не умерли; часто курят
избу ладаном. По переложении в гроб, где есть часовня, выносят умершего
туда, а где нет часовни, например в Андоме, выносят в другую избу.
В Кореле покойника берут при этом не голыми руками, а в рукавицах;
вместо постели полагают листья, набруснутые с веников; ими же набивается
подушка; по переложении в гроб, на то место, где лежал покойник, в

248
Причитанья Северного края
Сямозере полагают квашню, в Верховье — полено, у Суисар — камень, в
Кузаранде — ухват и квашню.
Замечательно, что в Индии до сих пор соблюдается также обряд
«положения камня близ мертвого тела»; смысл этого обряда виден из тех слов,
которые читает при этом брамин:
Живых ради кладу я эту преграду,
Да никто не преступит ее;
Сто лет проживете вы,
Камнем ограждая себя от смерти.
(Стих. Веды X, 18. 4) 1
В самый гроб кладут разные предметы; например, в Каргопольском
уезде, в Нименском приходе кладут хлеб; в Брусном Петрозаводского
уезда — пироги,2 в Верховье Олонецкого уезда в гробы женщин кладут
иголку, для того, говорят, чтобы могла она починить на том свете, что
оборвется; если кто умрет на Пасхе, в руку покойника кладут яйцо. В
некоторых местах туда же вливают масло. В Свирском монастыре при
переделке старой церкви рабочие между прочим откопали гроб, в котором
нашли скляницу водки; сейчас же распили ее; водка оказалась так крепка,
что они тут же растянулись и проснулись только на другой день. Кладут
также в гроб обрезанные ногти, если покойный собирал их: это делается
обыкновенно в убеждении, что придется на том свете подниматься на
стеклянную гору.
При выносе в Замошье Вытегорского уезда родные подходят под гроб;
затем все кланяются, прощаются у покойника. На вынос собирается
обыкновенно вся деревня. При этом хозяйка дома берет «версливый» 3 камень,
который лежал на лавке или даже в изголовье у покойника, и, обошедши
с ним вокруг гроба, полагает его в большой угол под образа.4 В других
местах Петрозаводского уезда этот камень кидают на улицу вслед за
покойником, чтобы, как выражаются, «достальные живы были». С этой же
целью при выносе плещут водой по тем местам, где несли покойника;
стараются таким образом смыть следы смерти, запахать дорогу мертвеца и
навсегда воспрепятствовать ей вход в живую семью.
Вынос бывает обыкновенно из дверей избы, по лестнице, но бывают
случаи, когда выносят мертвеца прямо чрез окно; так, например, было в
Чимкиничах. Ученик мой Гедевский, передавший мне это известие, сам
видел, как вымяли раму из окна и одни из бывших в избе подняли
покойника, а другие, бывшие на улице, приняли его и затем повезли на
погост; окна дома остались открытыми. В Малороссии же, неизвестно
См. статью Макса Мюллера Die Totenbestattung bei den Brahmanen, помещенную в издании:
Zeitschrift der Deutschen morgenländischen Gesellschaft. 1855. 4. IX.
Один из моих учеников, Павел Сперанцев, бывши в гостях у своего дедушки — священника
Архангельского, видел* как однажды дурно сколоченный гроб развалился и вместе с покойником из
него вывалились пироги.
Круглый.
4 Сообщил Михайловский.

Е. В. Барсов. Погребальные обычаи
249
почему, когда выносят покойника из избы, стараются, напротив, как можно
скорее затворять дверь, пока не отнесут его подальше.
Если дорогой лошадь останавливается, заключают, что покойник не едет
на погост; при этом смотрят, не в спячке ли он. Везут обыкновенно той
дорогой, которая ближе к кладбищу; по дороге останавливаются на местах,
знакомых покойнику, заносят его даже в сторону и оплакивают разлуку его
с этими местами. Замечательно, что в некоторых селениях Пермской и
Тверской губерний при похоронах взрослых девиц подруги ее, провожая,
поют свадебные и подвенечные песни.1
По приезде к кладбищу лошадь распрягается; оглобли отвертываются.
При возвращении назад (в Кондушах, например) извозчик садится верхом;
тотчас по приезде домой (в Андоме Вытегорского уезда) дровни опускают
в воду и оглобли точно так же отвертываются. Погребают непременно до
захода солнца...
При этом бросают в могилу деньги, чтобы окупить место; если в могиле
окажется рядом другой покойник, то и ему кидают грош, чтобы уступил
место; есть и другое объяснение этого обычая; говорят, что деньги нужны
покойнику на перевоз чрез огненную реку, которую придется ему переезжать,
или же на свободный проход по мытарствам.
На могиле делается холм; ставится крест или садится какое-нибудь
дерево; а если покойного считали колдуном, то могилу его забивают клиньями.
У суисар, например, все кладбище обросло дубравой: травой и лесом. На
некоторых могилах устраивают домики с кровлей и окнами: такие домики
я видел в детстве и в Новгородской губернии, именно в Череповском уезде,
например у Пречистой в Андоге. По возвращении с погоста, при входе в
дом все, участвовавшие в обряде, касаются рукою печки; обычай, доныне
наблюдаемый также в Индии.
День похорон сопровождается обедом; у корелов этот день называется
черным днем (Мустейзет). Почетные гости — церковники; во время обеда
в Лодейнопольском уезде оставляют праздное место за столом в большом
углу; ложку кладут под скатерть, а хлеб поверх скатерти. В других местах
выливают на стол ложку всякого кушанья. В Пиркинском погосте умирающие
сами завещают, чем их поминать; в Андоме пекут небольшие крестики из
теста;2 в Сямозере поминают квасом; в Андоме — суслом из репы; в
Каргополе — горохом и яйцами; в Бадогах — мед льют на могилу,3 в Куз-
ринском — оладьями, хлебом; в Кореле — рыбой, репой и т. п. В
Петрозаводске при посещении кладбища оставляют там скорлупу, в
Лодейнопольском уезде — часть самого яйца.
В Череповском уезде, в Андоге, поминают яичными блинами; в
Логинове — пряженниками. Особенно замечательны бывают поминки в 40-й
день; в этот срок состоятельные люди большею частью заказывают обедню
Сообщила Марья Савельевна Сковронская.
Сообщил Иконников.
Сообщил Анатолий Казанский.

250
Причитанья Северного края
и приглашают церковников на помин души; иногда дело обходится без
обедни; все родственники выходят из избы навстречу священнику с полною
верою, что вместе с ним едет и покойник; если священник приезжает
накануне поминок, то рядом с его постелью стелется постель и для
незримого гостя-покойника (в Брусном Петрозаводского уезда). Во время
обеда оставляется для него особое пустое место за столом в переднем
углу — с особым прибором; при этом заявляют, какое было любимое
кушанье покойника. Пред киселем обыкновенно поется малая лития, но
еще прежде все обедавшие, за исключением причта, берут кисель и выходят
из дому за деревню на ту дорогу, по которой несен был на погост
покойный; обряд этот называется «проводины покойника» (в Лодейно-
польском уезде), вся процессия за деревней останавливается и кланяется
на погост; затем возвращается домой, где отправляется лития и обед
кончается. В Видлицком погосте (Олонецкого уезда) к поминальному дню
приготовляются особые хлебцы на каждого из поминаемых при этом
родственников, и над каждым хлебцем поется отдельная панихида. В Кореле
лишь только завидят, что священник приближается к дому, вынимают из
окна раму и вывешивают полотенце с узорами — в силу верованья, что
мертвые входят в дом не дверьми, а чрез окно; обычай вывешивать
кусок полотна за окно — или к наружному, переднему углу — на 40 дней
по смерти кого-нибудь в доме повсеместен и в Новгородской губернии.
Как скоро священник приближается к крыльцу — в Кореле вместе с
родственниками умершего его встречают плакальщицы, которых собирается
очень много: все они бросаются священнику в ноги и просят его войти
в дом; начинается обед; для умершего стол с прибором и кушаньями
ставится на печке; говорят, что покойник в продолжение сорока дней,
находясь в холодной стране, успел уже позастыть, и потому приготовляется
ему стол на печке, чтобы он хотя несколько успел пообогреться (в
Лодейнопольском уезде); как скоро подается первое блюдо, вопленицы
начинают плакать; сначала причитывают священнику и церковникам, потом
родственникам, суседям и посторонним присутствующим; ходят по избе,
кланяются во все четыре угла и причитывают во всех местах, где сидел,
лежал и ходил покойник; затем выходят на сарай, двор, идут на поля,
если они близко, и также кланяются и приплакивают. То же повторяется
после второго и третьего кушанья; после каждого — вопленицы меняются;
провожают священника со слезами и приплачками: веруют, что вместе с
ним и покойник возвращается на кладбище.
Вспомним здесь обычай сопровождать покойника калачом, наблюдаемый,
как известно, в Кишиневе; калач этот после похорон съедается церковным
причтом; гости, приглашенные на похоронный обед, находят у своих приборов
также по калачу, который они обязаны съесть за обедом или взять домой;
оставить калач значит обидеть родственников умершего, так как это
принимается за нежелание помянуть покойного; в 3-й, 9-й и 40-й день
повторяется та же история с калачами; иногда вместо одного огромного калача
в похоронной процессии несут корыто, наполненное маленькими калачами;

Е. В. Барсов. Погребальные обычаи
251
в один из них втыкается ветка с привязанными к ней плодами или ягодами
(Современные известия. 1870. № 335).
Интересны приметы относительно того, присутствовал ли умерший на
поминках, или нет. В Сямозерском приходе, где ставят стол с кушаньями
на печку, смотрят потом, мокрая осталась ложка или сухая. В некоторых
местах Лодейнопольского уезда, чтобы увидеть умершего за столом в 40-й
день, заранее забираются на печку и оттуда смотрят за стол через хомут.1
В Ежесельге в это время носят маленьких детей около стола и спрашивают,
видят ли они тату, дядю, тетю и т. п. Если дети повторяют последние
слова, то значит, они видят незримого гостя. Если для покойника постлана
была накануне постель, то смотрят на другой день, измята она или нет.
Не можем не записать здесь, для сравнения, обряд, соблюдаемый на
поминках у мордвы в Городищенском и Краснослободском уездах Пензенской
губернии. Перед днем, назначенным для поминок, главою семейства
созывается в дом все родство — и ближнее, и дальнее; приходящие приносят
с собою — кто пироги, кто — кашу, кто — брагу, кто — водку. За столом
между тем в переднем углу раскидывается перина — и на ней любимое
платье покойника. Все собравшиеся молятся и ждут умершего на
приготовленный пир — но он не является. «Что же делать?» — говорят одни. —
«Да надо ехать за ним, — отвечают другие, — а то ведь осердится!» Как
скоро занимается заря, один из любимцев покойника отправляется на могилу
и зовет мертвеца в гости. По возвращении он принимает на себя вид
покойника, входит в избу, кланяется на все стороны и садится на перину,
за столом; с этой минуты он делается предметом глубокого уважения со
стороны всех присутствующих; старухи подходят к нему с земными поклонами
и спрашивают: хорошо ли жить на том свете, не видал ли он таких-то и
таких-то родственников, как они живут... на все подобные вопросы мнимый
покойник отвечает утвердительно или отрицательно.2
Поминовенье умерших повторяется накануне мясного заговенья перед
масляницей, но особенные обычаи наблюдаются только около Троицына и
Ильина дня.
В Олонецкой губернии около этих праздников совершается обряд заклания
«завиченных» животных: быка3 или белого барашка.4 По окончании общего
столованья, за которым съедается жертва, начинается столованье частное;
расстилают скатерти на могилах и при этом поминают умерших кто чем
может.5 Подобный же обычай заклания жертвы и поминовения наблюдается
1 Г. Михайловский сообщил мне, что у них в приходе для этой цели один из близких
родственников покойного забирается на печку и, одевшись в шубу левой стороной вверх, смотрит оттуда
сквозь решето на место, приготовленное для покойника, впрочем, так, чтобы ѵго было незаметно
для присутствующих за столом. Если увидит покойника, его хороший знак; значит, родственники
хорошо молились за него.
2 См.: Дело Пензенской консистории об идолопоклонстве жителей деревни Вязовки, 1826 г.;
Также: Пензенские Епархиальные ведомости. 1870. № 16.
В Канакшавском приходе.
У суисар.
См. мою статью в Памятной книжке Олонецкой губернии за 1867 г.

252
Причитанья Северного края
у мордвы — в Пензенской губернии, Городищенском уезде, и он-то именно
подал повод Пензенской консистории обвинять в идолопоклонстве жителей
деревни Вязовки в 1826 году.
Чтобы не бояться покойников, для этого наблюдают также известные
обычаи: щупают, например, пятки у покойника, при прощании целуют его
покрепче; когда везут на кладбище, смотрят из-под дровень на ноги лошади,
везущей мертвеца; по возвращении же с кладбища — касаются пальцами
домашней печки. Если он все-таки начинает беспокоить привидениями, то
на Свири прогоняют его уздой.
Когда человек умирает без покаяния, родственники умершего кланяются
в ноги всякому, приходящему в церковь, а иногда и всякому, с кем только
придется встретиться в течение 2-х или 3-х недель и при этом просят
прощения грехов умершего; это делается под влиянием верованья, что грехи
умершего переносятся на живых, именно на тех, кои участвуют при отпевании
или которым вообще будут кланяться его родственники.
Замечательно, что в некоторых приходах Каргопольского уезда совсем
нет обычая поминовения; сложилась даже пословица: «Мертвой костью не
шевели». У суисар также кутьи не бывает, поминают редко и в церковь
приносят одну мякушку.
Об умерших детях обыкновенно говорят: «Погибла невинная душенька».
Выкидышей, некрещенных хоронят за оградой — в болоте; но бывали случаи,
что их зарывали в подизбище. Самоубийц в Воезерском погосте
Каргопольского уезда зарывали в 5-ти верстах от церкви; проходящие обыкновенно
кладут здесь камни или палки; когда последних наберется много, их сожигают.1
Удавившихся в Андоме зарывают на горе между елями, поворачивая их
лицом в землю.
Сообщил Лев Малиновский.

Е. В. БАРСОВ. СВЕДЕНИЯ О ВОПЛЕНИЦАХ,
ОТ КОТОРЫХ ЗАПИСАНЫ ПРИЧИТАНЬЯ
1. ИРИНА ФЕДОСОВА
Крестьянин Матвей Савельевич Фролов, у которого я стоял на квартире,
когда служил в Петрозаводске, в разговорах со мной о разных олонецких
старинах как-то сообщил мне, что у них в Заонежье очень жалобно причитают
на свадьбах и похоронах, что там есть вопленицы на славу и слушать их
собираются целые деревни; что он лично знает одну из таких воплениц
Ирину Андрееву, в деревне Кузаранде, за Яковом Федосовым. Я попросил
во что бы то ни стало вызвать ее в Петрозаводск; оказалось между тем,
что она уже несколько лет тому назад перестала ходить по свадьбам и
похоронам и живет в самом Петрозаводске. Я разыскал ее и расспрашивал
о причитаниях, но она решительно объявила, что ничего не знает и сказывать
не умеет и с господами никогда не зналась. Однако ж, благодаря
посредничеству моего хозяина, который по старому знакомству уверил ее, что я
человек неопасный, она откровенно призналась, что знает очень многое, что
с младости ей честь и место в большом углу, что на свадьбах ли песни
запоет — старики запляшут, на похоронах ли завопит — каменный заплачет:
голос был такой вольный и нежный.
Я познакомился с ней в Великом посту 1867 года и тотчас же начал
записывать от нее духовные стихи и старины; диктовать что-нибудь другое
в это время она считала грехом. После Пасхи принялся я за причитания;
сначала она ходила ко мне на квартиру, и дело шло успешно; но потом она
нашла это неудобным, и я сам ежедневно путешествовал к ней. Записывание
в ее квартире велось в самых неблагоприятных условиях: муж ее плотник и
содержит мастерскую. Ирина диктовала мне свои плачи при шуме и стуке
рабочих, и сама то и дело развлекалась хозяйственными хлопотами; диктовала
она несколько протяжно, и нужно было тотчас же ловить каждое ее слово;

254
Причитанья Северного края
переспрашивать было нельзя: она вдавалась в толкования и начинала путать.
Больше года продолжал я записывать народные олонецкие причитания.
Ирина — женщина около 50 лет, крайне невзрачная, небольшого роста,
седая и хромая, но с богатыми силами души и в высшей степени поэтическим
настроением; речь у нее живая и бойкая; то и дело льются с языка
пословицы и поговорки; тринадцати лет она была уже вопленицей, известной
по всему Заонежью. Вот ее рассказ о самой себе:
Родители мои — Андрей Ефимович да Елена Петровна — были
прожиточные и степенные; мать — бойкая на 22 души пекла и варила и везде
поспела, не рыкнула, не зыкнула; отец рьяной — буде прокричал, а сердцов
не было; был еще брат, да две сестры, а в них толку мало; я ж была
сурова; по крестьянству — куды какая: колотила, молотила, веяла и убирала;
севца не наймуют, а класца наймуют; 8-ми год знала, на каку полосу
сколько сиять; 6-ти год на ухож лошадь гоняла и с ухожа домой пригоняла;
раз лошадь сплеснулась, я пала; с тех пор до теперь хрома. Я грамотой
не грамотна, зато памятью я памятна; где што слышала, пришла домой,
все рассказала, быдто в книге затвердила, песню ли, сказку ли, старину
ли какую. На гулянку не кехтала, не охотила; на прядиму беседу отец не
спущал, а раз в неделю — молча уходила; приду — место сделают у свитца;
шутить была мастерица, шутками да дурками всех расшевелю; имя мне
было со изотчиной; грубного слова не слыхала: бедный сказать не смел,
богатого сама обожгу... Стали люди знать и к себе приглашать — свадьбы
играть и мертвым честь отдавать.
С малолетства любила я слушать причитанья; сама стала ходить с
причетью по следующему случаю: суседку выдавали замуж — а вопленицы
не было. Кого позвать? Думали-гадали, а все-таки сказали: «Кроме Иришки
некому». На беседах дала себя знать; бывало там свадьбой играли, и я
занарбк причитывала. Ну и пригласили; мать отпустить не смиет. Писарь
волостной был сродник невесте; пристал ко мне и говорит: «Согласись, мы
уговорим отца, — не выдаем тебя в брань да в ругательство». Согласилась,
произвела свадьбу. До весны дело дошло; стали звать на другую свадьбу;
отец и говорит: «Не для чего ее приглашать, ведь не знает она ничего!»
«Как не знает? По зиме у суседки причитала». Отец возгорчился: «Кто, —
скаже, — позволил?» — «Писарь Петр Кондратьевич, — отвечала мать, —
да голова Алексей Андреевич!» — «Ну, когда этакий лица просят, так
пусть; для меня — как хочет, дело ейное!»
Замуж вышла 19-ти лет; женихи все боялись, што не пойду, да и я
того не думала и в уме не держала, чтобы замуж итти — сама казну
наживу, да голову свою кормлю. Перво — сватали за холостого, парня
молодого; родители не отдали. После многие позывали, да сама не хотела:
будь хоть позолочёной, не пойду! Тут люди стали дивоваться, а я замуж
собираться; пал на сердце немолодой вдовец — знать, судьбина пришла!
Дело было так: приехал сусед с дочерью в гости; у нас в деревне была
«беседа игримая»; старик-гость сидит да толкует с отцом, а я говорю отцу:
«Спусти на беседу!»

Е. В. Барсов. Сведения о вопленицах
255
— «Куды? — говорит, — можно и дома; греха-то тут на душу».
Гость упрашивает, чтобы отпустил: «Она, — скаже, — такая разумная,
да к людям подходительная — отпустить можно!» «Не спущу, — отвечал
отец, — лучше не говорите!»
Замолчала я, села прясть и в уме взяла: «Не поеду за сеном, не
пошлешь ни за што».
Смотрел, смотрел отец: «Што, — скаже, — груба сидишь? Ступай на
беседу, коли охота такая привязалась!»
Я просто-запросто, в сарафане-костыч, в фартучке, прялицу в руки —
и на беседу. Место сделали; приехавшая гостья и подзывает:
— Сядь-ко ты подли меня, есть поговорить. Девко! думаешь ли замуж?
— Нет жениха, — говорю я.
— Жених есть, да не смиет звать — не пойдешь.
— Для чего, — отвечаю, — завету нету; прилюбится и ум отступится;
судьба есть, так пойду. Какой такой?
— Удовец, ужели не запомнишь? Петр Трифонович!
— Какой такой пестрый воскрес, какое у его семейство?
— Сын да дочка, сын женатой, да у сына двое детей.
— Фатеру знаю, а жениха не знаю.
— Девко, можно итти; участочек хорошой, а ты бойкая; сам он год
шестидесяти.
— Ну, это дело терпящее, ночью с Ангелом подумаю, а утром скажу;
отцу не докладайте.
С беседы пришла до первых петухов; не ем, не пью; мать заметила:
— Што ты, — скаже, — сдияла? Сурова ты! Што ты, голубонько,
кручинишься?
Легла спать; не спится, а думается: в девушках сидеть, али замуж итти.
— Ну-ко, беседница, — утром рано подымал отец, — на ригач ставай —
молотить!
Встала; дело делаю, а сама не своя. Поведала думу невестке, хозяйке
братовой.
— Баба, — скажу, — замуж зовут!
— Ну што, — говорит, — ведь ты не пойдешь!
— Нет, — отвечаю, — можно. Как сваты приедут, Ермиловна, ты скажи
им, где я; там я посмотрю жениха.
С овина отпорядничалась, случились повозники в Толвую — на Горки.
Я подавалась родителям; спустили, и я в гости съехала; отсюда на
свадьбу позвали в Заозеро к Мустовым. Женихи приехали к отцу, их
повестили, куды я отправилась; приехали оны на Горки, где я в гостях,
и здесь не застали, вслед за мной в Заозеро. Сижу я там и пою со
слезами, обидуюсь, как слышу, вдруг в горнице самовары готовят, болыігухи
уху варят; к крыльцу три мужика на двух лошадях подъехали; гляжу,
один знакомой, другаго не узнала даже; в умах нету, что женихи наехали.
Богу помолились, по фатеры похаживают. Один из них, Петр Андреевич,
и говорит:

256
Причитанья Северного края
— В тебе нуждаются, ты далеко заехала, мы за делом были у вас —
сватать; ну, как слышно, есть в Кузаранде свадебка? Ведь дело заговельное.
— Бог ли понесет с воли да в подневолье, — ответила я.
— Нет уж, как хошь, надо итти, мы такую даль ехали!
— А где же жених? — спросила я.
— А вот он по фатеры похаживает, — сказал Петр Андреевич.
— Я не волк, не лисица; не объем, не обцарапаю; * пусть сам заговорит,
не 17 лет.
Жених сел подле меня и говорит:
— Идешь ли замуж?
— Не знаю, иттИ'ТЬ ли.
— Иди, — говорит, — не обижу; стал подбивать и подговаривать.
— Век так ласкает ваш брат!
Со свадьбы отправилась я в Толвую, где в гостях; скоренько разделась,
поужинала. Приехал и жених: сижу я за прялкой; он подсел и говорит:
— Умиешь бойко прясть!
— Еще бы, — говорю, — не в лисях родилась, не пням Богу молилась!
Ну, што ты, — говорю, — берешь меня? Я человек молодой, ты — матерой;
мне поважено по свадьбам ходить да игры водить; вы, люди матеры,
варить не будете: какое будет житье; биси в лисе насмиются. Да и мне
не охота выходить; выйдешь, замужье — не хомут, не спехнешь; не мило,
да взглядывай, не люба свекровка, звать ю матушкой; худо мое мужишко —
веди его чином!
Жених на это замитил: — Не крепка жена умом, не закрепишь тыном.
— Ну, когда так, — порешила я, — пойду; што будет, хоть худо, хоть
хорошо, а ты помни, дом вести — не бородой трясти, жену, детей кормить —
не розиней ходить. Теперь поезжайте на родину скоряе, а то, смотрите,
мужики за бревнами уедут; дело затянется — долго ждать!
Оны отправились, а мы легли спать; не спится мне: к худу ли, али к
добру тянет; сон на глаза нейдет. На улице стало на свет похоже; сестра
печку затопила; гляжу — брат приехал за мной, я сплю-не сплю; сестрия
будит: — Ставай, брат приехал! Стала, поздоровалась. — Тебя, —
говорит, — сватают!
— За кого? — спрашиваю, будто сейчас и слышу, не знаю жениха.
— Не пойду, — говорю, — здесь останусь; Бог с ним, кто такой там
приехал!
— Поедем, — говорит, — не велено оставить!
Оделась, поехала. Дома народу много, женихи в большом углу; я
глаза перекрестила, поклонилась, была ветреная мельница, там отец с има
займуется, а я и не гляжу на женихов. В печке все стопелось, я колыбы
расклепала: гляди жених — я знаю шить и кроить, и коровушек доить,
и порядню водить; тут наладила пойво, и в умах нету, што в избе
женихи, порядничаю. Оны позвали родителя в сени: пойдем, дескать,
есть поговорить. Сошли — поговорили. Отец с матушкой меня — в особой
покой.

Е. В. Барсов. Сведения о вопленицах
257
— Што, дочь, — говорят, — женихов приказала? Идешь ли замуж?
— Как хотите, — отвечала я, — на воли вашей; вы кормили-поили, дочь
я ваша и воля ваша!
Отец порозмыслил и объявил женихам:
— На хлеб на соль — милости просим, а по это дело не по што!
Народу в избе множество — деревнище большое; сродники стали
подговаривать, тут и я говорю:
— Што ж родители, куда воды полилась, туды и лейся! Пойду, што
Господь даст; худо ли, хорошо ли будет, ни на кого не посудьячу!
Мать завыла и говорит:
— Што ты, дитятко, што ты оставляешь, покидаешь нас, на тебя вся
надежда!
— На меня, — отвечаю, — надия какая? От девок не велики города
стоят; остается у вас сын, еще дочь, невестка; мы девушки — зяблые
семена — ненадежный детушки!
Родитель-отец взял свещу затопил, по рукам ударили, я заплакала, пошло
угощенье: зазвала я девушек; в гости поехали — со звоном, с колокольчиками,
а там песни, игры, танцы. Матушка ужасно жалила, суседи срекались:
«Што ходила по свадьбам, да находила: двадцатилетняя девушка да идет
за шестидесятилетнего старика; не стане жить, любить старичонка, удовщище
ведь он да посиделище!»
Тринадцать лет жила я за ним, и хорошо было жить; он меня любил,
да и я его уважала; моего слова не изменил, была воля итти, куды
хочешь. Помер он в самое Рожество. Все жалел меня, покойная головушка:
«Не пожить тебе так, выйдешь замуж, говорил он, набьешься ты
нашатаешься».
Вдовой жила от Рожества до Филипова заговенья. Была копейчёнка
моя и его — в одно место клали... Сначала жила, и в умах не было закон
переступать. Тут стали звать за Якова Ивановича с Кузаранды. «Пойду
ли? — говорила. — Што вы? Жених ли Федосов?»
Пришел его брат сватать, отпёрлась. За тым старушка дядина ко
мне-кова по вечеру, стали беседовать. «Поди, — говорит, — за Якова!»
Подумала-подумала и согласилась. В тот же вечер жених с братом ко
мне: кофеем напоила, посоветовала, слово дала; на другой день я состаю
с постели, а он с зятем уж тут; на стол закуску, водку, самовар поставила,
по рукам ударила, жениху подарила рубашку, зятю — полотенце, животы
прибрала, а потом и к венцу. Не много причитала. От венцу стретили
родныи, провели в горницу, отстоловали порядком. Дядина да диверь —
бранить стали, всю зиму бранили, привидла всего; Яков мой такой не
хлопотной, а оны базыковаты,1 обижали меня всячески. По весны Яков
отправился к Соловкам, а я все плакала да тосковала; все крестьянство
у их ве^а; весной скотину пасти отпущали, и я сойду, бывало, сяду в
лисе на деревинку или на камышок и начну плакать:
Бранчивы, сварливы.
9 Причитанья Северного края

258
Причитанья Северного края
Не кокошица в сыром бору кокуе,
Это я, бедна кручинная, тоскую;
На катучем да сижу я синем камышке,
Проливаю горьки слезы во быстру реку...
Плачу, плачу, за тым и песню спою с горя:
*
Во тумани красно солнышко,
Оно во тумани;
Во печали красна девушка,
Во большой заботы!
Вэвещевало мое сердче,
Вэвещевало эло-ретлнво,
Мне-ка не сказало:
Сердче слышало велику над собой незгоду,
Што в конец моя головушка,
Верно, погибает...
В настоящее время эта вопленица, как упомянуто выше, живет в Пет-
розаводске. К городской жизни не может привыкнуть и постоянно собирается
в Кузаранду: «Свой дом, — говорит, — не коза, рогама не будет; кто где
родился, тому тут Иерусалим; на камышке посидеть, да на родинке побывать;
чужая сторона не медом налита, не сахаром посыпана; хорошо жить в
людях, да тяжело в грудях; чужая сторона — старит, а своя печка гладит».
Интересно, когда она ласкает своего мужа, но еще интереснее когда она
начинает бранить его: благоверный ее любит выпить. «Волыглаз 1 ты эдакой!
Спородила меня мама, да не приняла яма. И черт меня понес за тебя.
Почет ли в тебе, прибыль ли в тебе, разум ли в тебе? Живешь доле, греха
боле. Яков! помни, каков ты! Умрет пьяница, тридцать лет дух не выходит.
Ни тихомерная2 милостыня, ни нощное моленье, ни земные поклоны, ничто
ему не помогает; пьянство — души потопление, семейству разорение. Смотри,
Яков: что гренешь, то и хленешь. Полно шавить:3 на огонь, да на пропой
казны не наполнишь. Нет уж, видно, с пьяным, с упрямым пива не сваришь,
а и сваришь, так не выпьешь; лапой гладит, а другой — в щеку ладит; нет
разума под кожей, не будет на коже. Вот уж торговала я в лавочке, да
вышла с палочкой; за добрым мужем, как за городом, за худым мужем и
огородбища нет; есть за кем река брести да мешок нести. Из чину в чин,
а домой ни с чим!»
Приведем здесь, кстати, несколько других эпических оборотов, пословиц и
поговорок, которые часто льются на ее языке и которые удалось записать нам:
Егорей, Егорей! Скуй своих собак на медные чепи, на железные крюки.
Кириллу Ребольского долгаго смерть не любит.
В сорок год всяко наживешься, на коне и под конем, на горе и под
горой: Афанасья батюшком назовешься.
Большеглазой.
Тайная.
Баловать.

Е. В. Барсов. Сведения о вопленицах
259
Приводит нужа к поганой луже.
Бывает дотычка и до худого лычка.
Тоски воли не давай; не тужи горе, хвали горе, чтобы горе не плакало.
Терпи голова, с кости скована.
Горе на калику волокида, а в мире калика не погине.
В мире не одны двери.
Захоче есть брюхо, ест/ и сухо.
О хлебе человек-от твёрд.
Наказанным разумом да надутым ветром недолго живешь.
Молодость горами шатае, а не то што нашима умама.
Солдата не зови братом: с солдатом дружись, а топор за кушаком
держись.
Русский Бог не любит хвастать; не глядит Бог, да возмет, не сулит
Бог, да пошлёт.
Народ мудренее, а земля пустее.
Стали крестьяна разживаться, а от семян земли оставаться.
Изо ста муж, из тысящи жена: у черта голову сорвала, да другому
подклала.
Каргополы — долгополы! Подьте к нам ночевать — у нас сено зелено,
да просьба солена; тётки молоды, да толсты.
От Ирины Федосовой записаны причитанья 1, 4, 6, 7, 8, 9, 10, 12,
13, 14, 15, 16, 17, 19, 20, 21, 22.
2. АННА ПЕРВЕНЦЕВА
Живет она на своей родине в Кулгальском приходе Пудожского уезда.
Отец ее Михаил Федоров служил здесь священником и умер три года тому
назад; мать Степанида Васильевна жива и до сих пор; в семействе у них
было семь дочерей и шесть сыновей; Анна Первенцева — росту среднего,
хлопотливая, деятельная и рьяная, с четырнадцати лет стала заниматься
хозяйством. Как старшей из сестер ей поручали обыкновенно наблюдать за
прочими рабочими и в случае надобности приучать их к труду; поэтому она
привыкла властвовать, требует, чтобы всё делалось на ее лад и гордится,
когда домогается исполнения желаний; в противном случае раздражается и
всегда готова прочитать «сердитую мораль» тем, кто ее не хочет слушать.
Причитать научилась она на погосте, где каждый воскресный и
праздничный день слышатся причеты родных над умершими. От нее записан
плач 2.
3. МАРЬЯ ФЕДОРОВА
Родом эта вопленица из Каргополя, дочь дьякона, с десяти лет занималась
рукодельем и заработанные деньги употребляла большей частию на
содержание братьев в училище и семинарии. Шьет она ризы, стихари, духовное

260
Причитанья Северного края
и крестьянское платье. Крута она, но не злопамятна. Замуж вышла тридцати
трех лет, в 1864 году, за архангельского станционного смотрителя Якова
Федорова, который в настоящее время состоит приемщиком в повенецкой
почтовой конторе. Причитать научилась она от одной старой вопленицы,
которая по бедности имела приют в доме ее родителей. От нее записан
плач 18.
4. АННА ЛАЗОРИХА
В минувшем 1870 году я был на родине в Новгородской губернии, в
Череповском уезде; оказывается, что и здесь есть еще плакальщицы,
известные целым волостям своими умильными причитаниями. К сожалению, по
причине своего нездоровья я не мог видеться с ними и ограничился
записыванием плачей от одной малоизвестной плакальщицы, которая живет на самом
месте моей родины — в селе Логинове, именно от Анны Лазорихи. Она —
женщина росту среднего, шестидесяти лет; отец ее — крестьянин Егор Петров
из Еляхина, за Новинками; мать — Авдотья Петровна; в семье было еще
три сестры и семь братьев. Но пусть далее рассказывает сама:
Молодая была я — ой, какая весёлая; думала, что и не отстать от
писен, али и бус не скинуть с шеи; писен знала больше ста, и теперь
которые-тко знаю. Была я в браковках — меньшую сестру замуж отдали;
в Логиново просватали нехотя — барин Андриян Хлебников силой сюда
отдал, жених нелюбой; в семье, куда отдали, была ватага — двадцать
человек.
Всё в горе живу: с тринадцати лет ходила на барщину — больше
двадцати пяти годов; помаялась в сытость; бывало, на неделю себе хлеба
неси, а на белой двор придёшь — стоит розга; одинова стегали — пришла
на обед; зимой тоже все на барина работали; угольные ямы делали, все
в нужде жили; в полночь стану перед божницей и всё молюсь да молюсь:
«Отнеси нас, Господи, от этого житья». Четырнадцать годов, как умер
хозяин; три сына осталось, Федор — в Питере теперь, в три года посылал
деньги, а тут — ни письма, ни грамотки; Еканор да Роман; первой уж
оцень проворной, самоучкой всему выучился — и читать, и писать, мастер
на всё; а теперь я живу кое-как, всё о нем сухочуся; только когда усну,
забуду; сказали мне добрые люди: свечку поставь, говорят, на вынос, —
сжалохнётся сын, или в трех церквах подай за упокой. Не мучит работа,
а сушит забота. Всё в беде живу, на том свете што будет? Хоть бы
на том свете какую-либо радость Бог далі Живу, бьюсь, иное и развоюся
да думаю, хоть смерть то бы скорее по меня шла; обо всём печалюся,
зимой и дрова-то сама возила на дровеньках; молюсь за царя и всё
священство, сколько есть на свете, за любящих, за нищих и бедных и
за всё страдное крестьянство.
От нее записаны плачи 3 и 5.

Е. В. Барсов. О записях и изданиях «Причитаний...»
261
5. КЛАВДИЯ МАМОНОВА
Крестьянка села Твердилова Калязинского уезда Тверской губернии.
По рассказам ее, она с девяти лет пошла в поле, жала, косила, молотила;
дома пряла, и ткала, и с ребятами нянчилась, любила на беседы ходить
и песни петь. Девятнадцати лет замуж вышла не за чаянного жениха
он уж, говорит, был с женой, как я в девках сидела; вышла за вдовца,
так себе не за любова, жила с ним двенадцать лет «не из избы, не в
избу», пил он очень — ни днем, ни ночью покою не было; вот уж шесть
лет, как овдовела; четырех дочерей принесла, а живая одна. Причитать
выучилась в своей деревне — еще в девках. «Указная дорога, — говорила
она, — о ком как плакать; плаканье плаканью разнога и не на тот голос;
словами причетов не скажешь, а в голосе — где што берется: и складнее,
и жалобнее; сколько, бывало, не плачешь, а все останется». Теперь эта
женщина живет в .Москве.
От нее записан плач 11.

ДОПОЛНЕНИЯ
Е. В. БАРСОВ. О ЗАПИСЯХ И ИЗДАНИЯХ
«ПРИЧИТАНИЙ СЕВЕРНОГО КРАЯ»,
О ЛИЧНОМ ТВОРЧЕСТВЕ ИРИНЫ ФЕДОСОВОЙ
И ХОРЕ ЕЕ ПОДГОЛОСНИЦ
Я считаю небесполезным ознакомить ученый мир с тем
1) как и при каких условиях были записываемы мною «Причитанья
Северного края»; 2) как и при каких условиях происходило издание
записанных «Причитаний»; 3) как, наконец, относились к изданным сборникам
в Европе и в нашем Отечестве. Затем присоединяю свои замечания о тех
особенностях и характерных чертах изданной причети, кои выделяют Ирину
Андреевну как исключительное дарование в ряду всех других воплениц и
причитальниц; небезынтересны также сведения и о хоре ее подголосниц.
Первым возбудителем для меня — заняться именно этого рода народною
поэзией — было внутреннее движение совершенно личного характера. В
самом раннем детстве лет 8—9-ти в селе Андоге (Череповского уезда),
где я рос и воспитывался, я любил присоединяться к сборищам на могилах,
где каждый праздник после обедни происходили народные плачи о своих
близких и родных. Мало понимая, что совершается вокруг меня, под
воздействием общего горя плакал и я вместе с плакавшими. Иногда старшие
насильно уводили меня с погоста и с горем приводили домой.
В школах, где я учился, не было упоминаний о народной поэзии. В
духовных академиях русская литература под воздействием эстетики Гегеля
тогда признавалась только с Ломоносова. Вся древнерусская письменность,
равно как и творческое народное слово, считались тогда недостойными
академической кафедры.
По окончании академического курса поступив на службу в Олонецкую
семинарию, я располагал очень много свободным временем: всего обязательных
служебных часов было только 6 в неделю. При отсутствии всяких обще-

Е. В. Барсов. О записях и изданиях «Причитаний...» 263
ственных развлечений в таком губернском городе, как Петрозаводск, мысль
моя, естественно, стремилась остановиться на каком-нибудь ученом личном
интересе.
Совершенно случайно я встретил в «Описании Олонецкой губернии»
В. А. Дашкова несколько небольших заплачек, которые мгновенно
воскресили во мне детские впечатления, пережитые мною на плакавших могилах,
и породили желание собрать это поэтическое богатство Севера.
Совершенно также случайно, от крестьянина Фролова, у которого стоял
на квартире, узнал я о существовании Ирины Андреевны, которая как
вопленица пользовалась славой во всем Заонежье, которую слушать
собирались целые деревни, которая жила в Кузаранде, но приглашалась в
отдаленные места на свадьбы и похороны. По наведенным справкам оказалось,
что она вышла замуж за крестьянина Якова Федосова и живет в самом
Петрозаводске, где муж ее как плотник содержит мастерскую.
Отыскав ее, я стал расспрашивать о причетах, но она встретила меня
недружелюбно: «Чего вам, говорит, от меня надо? Знать я ничего не знаю
и ведать не ведаю: какие такие причеты... да и с господами я никогда не
зналась; всяк сверчок знай шесток, и сказывать ничего и не умею».
Но благодаря тому же хозяину, который уверил ее, что я человек не
опасный, она вдруг сделалась со мною откровеннее и заявила, что «супротив
ее песеннице не быть, — будет отвечать Господу Богу, — что на свадьбах
ли запоет — старики запляшут, на похоронах ли завопит — каменный
заплачет. Голос был — такой вольный, нежный».*
В Великом посту 1867 года я начал записывать от ней духовные стихи
и былины; диктовать что-либо другое в это время она сама считала грехом,
но я начал с богатырского эпоса еще и потому, что к этому прежде всего
направлен был известным собирателем былин П. Н. Рыбниковым.
Сосланный в Петрозаводск, Рыбников в это время был секретарем
Олонецкого губернского Статистического комитета и пользовался большим
уважением как знаток народной поэзии.
Обратившись к нему за советом по поводу излюбленной мною задачи,
он сказал, что бытовая поэзия не так важна, как богатырский эпос и что
я поступил бы гораздо полезнее, если бы направил свои интересы к
продолжению сделанного им в этой области. Но, как впоследствии оказалось,
он дал такой совет ввиду особых личных к тому побуждений.
Нужно еще заметить, что в то время в Петрозаводске губернатором
был Ю. К. Арсеньев, сын известного географа и воспитателя покойного
государя Александра И. Как человек просвещенный, он охотно открыл
страницы как «Памятных книжек», так и «Олонецких Ведомостей» для
моих этнографических работ.
Все, записанное мною в Великом посту, было издаваемо в «Олонецких
Ведомостях». Так были записаны от Ирины Андреевны и тотчас же
напечатаны былины о Чуриле Пленковиче и жене Берьмаса; о девяти братьях-
Курсив Е. В. Барсова.

264
Дополнения
разбойниках и обесчещенной ими сестре; а также былина — из разряда
сказаний о злых матерях, губительницах зазнобушки сыновей своих, под
заглавием «Софья». Все эти старины были разобраны и оценены О. Ф.
Миллером в Журнале Министерства народного просвещения за 1868 год.
Для П. Н. Рыбникова издание мною былин имело в то время особенное
значение. Ему были известны подозрения, распространявшиеся в Петербурге
из среды людей, обладавших высоким научным авторитетом, в подлинности
сделанных им открытий в области богатырского эпоса. Намеки на то, что
былины сочинены им самим, стали проскальзывать и в печати со ссылкой
на авторитетность подобных подразделений.
Если подозрения не подкреплялись доказательствами, то, с другой
стороны, и сам П. Н. Рыбников, сидя в Петрозаводске, чувствовал себя
беспомощным и беззащитным. Изданные мною былины послужили ему
данными для отражения петроградских ученых подозрений.
В IV томе «Песен» П. Н. Рыбникова, вышедших в свет в том же
1867 г., напечатано его письмо, в коем он указывает на меня, как
продолжателя своего дела, после чего всякое сомнение в подлинности былевого
народного творчества становится уже невозможным и должно исчезнуть.
После Пасхи я обратился к излюбленному своему предмету — к
записыванию от Ирины Андреевны народных плачей. Сначала она ходила ко
мне на квартиру, но это оказалось для ней неудобным, так как она должна
была в течение дня продовольствовать своих рабочих. Поэтому я стал
ходить сам на ее квартиру, что продолжалось ежедневно более года. Запись
происходила при весьма неблагоприятных обстоятельствах: мы сидели с нею
в маленькой каморочке рядом с мастерской, она диктовала при шуме и
стуке рабочих, и то и дело развлекалась хозяйственными хлопотами.
В то время она была бойкая, подвижная, веселая, в полном расцвете
телесных и нравственных сил, душа ее быстро могла повышаться под
воспоминанием пережитых явлений народной жизни и непосредственно
создавать соответствующие художественные образы.
Но было и еще одно обстоятельство, которое действовало на нее
угнетающим образом: покойный муж ее, хоть и редко, но подвержен был
«запойной слабости». В этих случаях Ирина Андреевна была сама не своя,
вздыхала, горевала, унывала.
Во все те минуты, в кои замечал я подобное угнетение или просто
утомление, я тотчас же прекращал записывание плачей и начинал разговор
о чем-нибудь стороннем.
В рассказах речь ее всегда была так же живописна и образна, часто
перемешивалась или обычными присловьями или ей самой принадлежащими
художественными оборотами. Я спешил записывать и эти эпические
выражения; их немало напечатано мною в 1 и 2 томах «Причитаний Северного
края». Для образца приведу здесь еще несколько не изданных подобных
оборотов: «Деревцо не обростет, и человек не разбогатеет». «На друга
калач купи, а не люб — так сам съешь». «Битому псу лишь кнут покажи,
хвост поджал, на погост подрал». «Леса ушасты, а поле глазасто». «Чего

Е. В. Барсов. О записях и изданиях «Причитаний...» 265
душа бажит, то навстречу бежит». «Голодному Федоту и репа в охоту».
«Без слова Иван, а со словам — болван». «Живет на кучке, а чвакает
по-горничному ».
Иногда же в подобных случаях я обращался к ней и говорил: «Ну,
Иринушка, ты утомилась, и моя рука устала; отдохнем — перестанем писать.
Вот расскажи-ко мне лучше какие-нибудь хитрые загадки», и она тотчас
же начинала диктовать. Вот, например), несколько таких еще неизданных
загадок:
1) Стоит стог, золотой вершок, около кичюги серебряные? (Церковь).
2) На море дощечка колыблется, с берега диверья дивуются; стать
колотить — рукава мочить? (Полосканье белья).
3) Летят три птицы; одна птича говорит: «Мне зимой хорошо»; друга
птича говорит: «Мне летом хорошо»; третья говорит: «Мне все равно»?
(Телега, сани и дровни).
4) Мать толста, отец горбат, дочь красна, сын кудреват под небеса
стават? (Печка, крюк, огонь, чад).
5) Полосы хрустальные, а межи деревянные? (Оконницы).
6) Дарья да Марья видясь не обоймутся? (Потолок да пол).
7) Стоит кабак на 4-х ногах, в красных сапогах? (Стол, уставленный
винами).
8) Берега крутые, вода дорогая, рыбка без перьев хробыщется?
(Сковорода, масло и пряженый пирог).
9) Летит птича орел, несет в зубах огонь; по конец хвоста — человечья
смерть? (Оружье).
10) Щука белуга хвостом махнула, леса спали, а горы стали? (Коса,
скошеная трава и копны).
Когда я замечал, что она успокоилась, окончив свои хозяйственные
хлопоты, или же после нравственного угнетения приходила в равновесие духа и
становилась более или менее веселою, я вновь приглашал ее продолжать причеть.
— Ну-ко, прочитай, что написано, — замечала она; когда я прочитывал
то, на чем остановились, она опять, видимо, входила в роль вопленицы;
творческая мысль ее подымалась и слово становилось более выразительным.
Так происходила запись изданных мною плачей Ирины Андреевны,
погребальных, завоенных и свадебных.
Как я уже сказал, более года продолжалась эта работа, почти ежедневно,
за исключением больших праздников.
Как ни доверчиво относилась ко мне Ирина Андреевна, но она, конечно,
не могла понимать, зачем это делается, и потому подчас выражала опасение,
не вышло бы какого «худа» из подобных занятий. Вдруг иногда среди
работы, она жалобно начинала говорить мне: «Не сошли ты меня, Христа
ради, в чужую дальную сторонушку; не запри ты меня в тюрьму заключевную;
не лиши ты меня родимой сторонушки!» Но каждый раз мне удавалось ее
успокоивать и восстановить к себе доверие.
Не более чем Ирина Андреевна понимала значение нашей работы и вся
петрозаводская окружающая среда: надсмешливые улыбки, ребяческие пере-

266
Дополнения
дразнивания или же надутое презрение к подобным занятиям, недостойным
порядочного человека, — вот обычные явления, окружавшие нашу усиленную
и напряженную работу.
Но что всего замечательнее — ив Петербурге на первый раз совершенно
неожиданно окатили мою энергию холодною ключевой водой.
Сюда прибыл я нарочно в 1868 году, чтобы поделиться с ученым миром
впечатлениями открытого мною сокровища бытовой народной поэзии.
Прежде других, я представился к знаменитому исследователю
древнерусского письма и языка И. И. Срезневскому. Когда я сообщил ему о
богатстве записанных мною народных плачей, он вдруг неожиданно замечает:
«Не увлекайтесь, молодой человек; вы слишком много придаете значения
вашим записям; не угодно ли, моя прислуга наскажет вам разных
разностей — и вы, пожалуй, записывайте, но не думайте, что это будет
иметь важное значение в науке. Вот у нас даже в университете есть
такой же увлекающийся человек, который написал целую библию об Илье
Муромце. Нет ничего опаснее, как спешить с преждевременными выводами».
Предостерегая против увлечения, Измаил Иванович был вместе с тем
настолько любезен, что ввел меня в круг своей семьи и пригласил меня
на ближайший вечер.
Слова его о собранной мною причети, однако, подействовали на меня
самым угнетающим образом и тем сильнее, чем больше носил я в душе
своей благоговения к его ученому авторитету. Если бы, кажется, в эти
минуты случились под рукою мои записи, то я, ничтоже сумняся, не пожалел
бы бросить их в камин и сжечь как материал, мало ценный для науки.
Но затем явился я к восторженному человеку, глубоко понимавшему и
любившему народное песнотворчество, к Оресту Федоровичу) Миллеру.
Он раскрыл мне впервые, что в настоящее время Измаил Иванович
занимается «юсовыми» памятниками и что «юс малый» и «юс большой» так
увлекли его самого, что он стал равнодушным к живому творческому
народному слову, и я не мог встретить с его стороны иного отношения к
своей работе, какое встретил.
Когда я прочел наизусть Оресту Федоровичу несколько отрывков из
плачей, он пришел от них в неописанный восторг и заявил, что это будет
драгоценный вклад в науку. «Верьте мне, что это будет так, и сам Измаил
Иванович потом убедится в этом!»
На вечере у Измаила Ивановича я встретился с Владимиром Ивановичем
Ламанским, который также выразил горячее сочувствие моей работе.
Окрыленный этим сочувствием, я вернулся в Петрозаводск и записал
от Ирины Андреевны еще несколько плачей.
В 1870 г. я был вызван на службу в Москву, и здесь начались уже
новые хлопоты, именно об издании собранных причитаний.
Слух об имеющемся у меня материале народного песнотворчества скоро
дошел до славянофильского кружка. В доме Александра Ивановича Кошелева
назначен был особый вечер, на который я был приглашен, чтобы ознакомить
собрание с причетью Ирины Федосовой.

Е. В, Барсов. О записях и изданиях «Причитаний...» 267
В этом домашнем собрании со множеством гостей я прочел два
погребальных плача: «Плач вдовы по муже» и «Плач дочери по матери».
Чтение мое произвело сильное впечатление и тут же решено было 1) в
первом же обыкновенном заседании Общества любителей российской
словесности избрать меня в свои действительные члены; 2) в ближайшем
публичном заседании прочесть «Плач вдовы по муже» с краткою биографиею
Ирины Федосовой и 3) обсудить вопрос об издании погребальных плачей.
Насколько я помню, особенно заинтересовался личностью вопленицы
Ю. Ф. Самарин.
Публичное заседание, в котором читал я указанный плач, было весьма
торжественно и по количеству собравшихся членов и по множеству избранной
публики. Чтение было принято восторженно и вызвало продолжительные и
единодушные рукоплескания.
Что касается самого издания, то председатель общества А. И. Кошелев,
пожертвовавший обществу 3000 рублей, изъявил согласие выделить мне из
этой суммы 500 руб. для напечатания первого тома заимообразно, с тем,
чтобы на деньги, вырученные от продажи, приступить к печатанию
следующего тома.
Для обсуждения вопроса о самом характере издания составлена была
особая комиссия из действительных членов Н. А. Чаева, И. Д Беляева,
П. А. Бессонова, которая и выработала инструкцию для издания. Так как
инструкция эта напечатана не была, то я считаю своевременным ознакомить
с нею ваше внимание.
«В Общество Любителей российской словесности.
Комиссия, избранная Обществом для предварительного рассмотрения
собранных Д. Ч.1 Е. В. Барсовым и предназначенных к изданию «Олонецких
причитаний», по рассмотрении их находит, что
1) Собранные г. Барсовым народные памятники, в высшей степени
замечательные и до сих пор неизвестные еще печати нашей в таком обилии,
совершенно заслуживают издания при содействии Общества, издержки
же на это должны простираться до 500 руб. сереб.
При этом, так как означенные памятники представляют собою один
материал, еще не приготовленный, как следует, к изданию, то комиссия
находит уместным выразить некоторые желания о тех приемах, способах и
вообще подготовке или обстановке текста, которые, по ее мнению, должны
бы сопровождать издание, одобренное Обществом, ввиду уже прежних
многих образцов сего рода и требований современной науки. А именно,
желательно:
2) Чтобы напечатаны были при этом объяснения самой певицы, сколько
их помнит г. Барсов, в собственных выражениях ее языка, об ее профессии,
применении причитаний, употреблении и распространении между народом,
об ее предшественниках или современниках — товарищах по занятию и т. п.,
вроде как сообщил о том г. Барсов на публичном чтении Общества.
Т. е. действительным членом. (Примеч. сост.).

268
Дополнения
3) На основании ее же показаний или собственных сведений собирателя
чтобы изложено было несколько более, чем теперь есть у него, подробностей
самого обряда, весьма разнородного, сопровождаемого причитаниями, вообще
все, что известно г. Барсову или может быть еще дополнено в существенных
чертах из других русских источников о сем деле.
4) Чтобы сличить плачи «обрядные» с теми «эпическими», кои относятся
к разным нашим историческим лицам и уже отпечатаны частью в изданиях
Общества.
5) Текст дополнить по возможности главнейшими вариантами из прежде
изданных русских памятников того же рода, в особенности из сборника
Рыбникова, описания Дашкова (1832 г.), Терещенки, Пермского сборника,
Записок о Сибири (в «Библиотеке) аля чтения»), «Сельской свадьбы
Архангельской) губ(ернии)», «Москвитянина» 1853 г. XIII, 38 в статье
Жаравова и всего старше — «Веселой Эрато» 1800 года.
6) Прибавить для лучшего сравнения в столь важном отделе, который
на Руси является впервые в такой полноте и должен обратить внимание
славян, особенно южных, соответственные у сих последних, хотя в нескольких
образцах, так называемые «нарицаня», с переводом по-русски, равно как
указать на существующие такие же памятники у новых греков и албанцев,
в чем г. собирателю изъявляет желание содействовать г. Бессонов.
7) Так как в тексте, вероятно при переписке, вкрались, по-видимому,
недосмотры, напр(имер) безунённые вм(есто) безъуёмные?, привородчиков
вм(есто) приворотщиков, кратчи (короче) вм(есто) крадчи (крадучись),
слали вм(есто) стлали, злотой вм(есто) золотой, вокеяне вм(есто) в
океяне и т. п., и так как теперь оказываются в тексте некоторые поправки
например) «из окошечка в окошечко» вм(есто) «из окошка в окошко»,
прибавленные, кажется, для стиха, то комиссия видит необходимым
собирателю еще раз точнее проверить беловой текст с черновыми записками и
предполагает, что при исполнении сего во многих случаях изменится стих,
обычно теперь растянутый на 13 слогов, устранятся иногда однообразные
утомительные окончания уменьшительных слов, вроде употребляемых
Сахаровым, напр(имер) головушку, ветрушки, молодушки, смерётушка, ест-
вушек, рыболовушкам, Онегушки, желаньице и т. п., равно как выпадут
из иных мест удлиняющие стих вставки ведь, вот, знать и т. п., чаще
встречаемые не у народа, а в подправках издателей для стиха. Также
необходимо во многих словах выставить ударения.
8) Желателен в конце особый Словарь областных олонецких речений
с грамматическими формами и указатель главнейших имен, терминов,
типических выражений при обряде, вообще отличительных признаков творчества
сего рода. Слова, требующие объяснения, большею частию подчеркнуты,
и те, при коих следует указать просто перевод и при коих прибавить
обстоятельное объяснение происхождению смысла.
9) Нелишне, кажется, будет издателю, для соответствия с прочими,
теперь уж довольно значительными изданиями самого Общества или ему
посвященными трудами, наблюсти подобие в самом наружном виде новой

Е. В. Барсов. О записях и изданиях «Причитаний...» 269
книги, в формате и шрифте, сколько это возможно, например), особенно
чтобы шрифт текста был не французский и плотный, а четкий круглый».
Приступив к печатанию, я решился, однако, вести дело без всякого
постороннего вмешательства и затем, приняв в руководство большую часть
правил этой комиссии, я никак не мог согласиться ни на уменьшение слогов
в стихах, ни на превращение уменьшительных форм в положительные в
именах существительных, так как это весьма существенные и характерные
особенности поэтического языка Ирины Федосовой. Текст напечатан мною
так, как он был записан.
Я предполагал дать заглавие сборнику «Олонецкая причеть» и
посоветоваться о том с А. Н. Пыпиным, бывшим в то время в Москве для
занятий, кажется, масонскими рукописями. Он окрестил мои сборники
«Причитаньями Северного края».
Составив свои замечания об языке причитаний и не считая себя филологом,
я сообщил их Ф. И. Буслаеву, который вполне их одобрил и восполнил
некоторыми существенными указаниями.
Так совершилось издание первого тома, содержащего в себе погребальные
плачи. Но это издание стоило мне впоследствии больших неприятностей.
Часть экземпляров поступила в Общество, часть была разослана мною в
дар разным ученым; словом, книги у меня незаметно разошлись, а денег
получено за них было очень мало. Между тем А. И. Кошелев, уже не
будучи председателем Общества, стал требовать их возвращения; писал
письма и посылал ко мне секретаря — в то время Н. П. Аксакова — с
объявлением, чтобы деньги непременно были возвращены.
Мне удалось возвратить их уже в председательство Ник(олая) Саввича
Тихонравова, который в письмах ко мне указал на критические
обстоятельства Общества, хотя мои собственные обстоятельства были тогда еще
критичнее.
Гораздо благоприятнее сложилось издание 2-го тома «Причитаний».
Бывший городской голова Ярославля, И. А. Вахрамеев, истинно русский
человек с душою отзывчивою на всякое благое дело, горячо сочувствующий
народному песнотворчеству, не только охотно принял на себя все издержки
по изданию, но любезно обратил все экземпляры в мою собственность; и
я пользуюсь случаем, чтобы здесь публично «вознести ему русское спасибо
с благодарностию».
3-й том, в состав коего входят «Причитанья свадебные», издан в «Чтениях
Императорского) Общества истории и древностей российских»; но так как
он еще научно не обработан, то и не выпущен в свет в отдельных оттисках.
Достойно особого внимания, что г. Агренёва-Славянская записала те же
свадебные песни и от той же Ирины Андреевны и издала их в двух
выпусках.
Издание это доказывает, как опасно браться не за свое дело. Для строго
научной записи народного песнотворчества безусловно требуется напряженное
внимание, большое знакомство с лексисом народного языка, с звуковыми
и формальными его особенностями.

270
Дополнения
Отсутствие этих условий повело к таким грубым ошибкам, которые
делают издание г-жи Славянской лишенным всякого научного значения.
Так, у ней встречаем вм(есто) «чистого полюшка» — «частое полюшко»
(II, 94); вм(есто) «у столба у точеного» — «у столба печеного» (I, 8);
вм(есто) «жарочки (печки) муравленые» — «зарадки муравейные» (ib., И);
вм(есто) «замочка щелкотурного», т. е. щелкающего, — «замочик щеко-
турный», т. е. штукатуренный (II, 54, 90); вм(есто) «сладко уяданьице»,
т. е. лакомое угощение, — «сладко увяданьице» (ib., 86). Вместо «скуп
взяла — меду сладкого», т. е. покупную договорную цену, напечатано «с
куб взяла» (ib.); вм(есто) «по гульбищам-прокладбищам» напечатано «по
кладбищам». Вместо «когда стоснется», т. е. стоскуется по родимой своей
родинке, напечатано «когда стошнится» (98); вм(есто) «под тученькой
громовитой» — под «рученькой громовитой» (ib., 12); вм(есто) «спасет
Бог» — «спасен Бог (И, 47); вм(есто) «падет печаль» — «падет печень на
ретивое сердечушко» (ib., 12); вм(есто) «преж сего» — «превсего»; вм(есто)
«холостьба» — холостые ребята напечатано «холодьба» (ib., 29). Вм(есто)
«из утра буде с поранного-то утрышка» записано и напечатано «с парадного-
то утрышка» (ib., 34); вм(есто) «на болоти ходя моются» напечатано
«маются». Вм(есто) «приложу волю ко белому ко личушку» записано и
напечатано «ко белому колечушку». Слово «дочи», т. е. дочь, превращено
в два союза «да» и «чи» (53). Выражение: «мне как будет» превращено
в «неки будет» (94).
В языке Ирины Андреевны б часто заменяет м, как скоро стоит оно
перед л: «младый» (молодой) она выговаривает «бладый». Очень часто
затрудняло это слово г-жу Славянскую. Она сначала записывала вм(есто)
блад отецкой сын — благ отецкой сын, т. е. добрый (ч. I, с. 10, 13); или
же брад отецкий сын, т. е. бородатый (ib., 40), наконец, должна была
допустить непонятное слово «блад», но сделала еще более курьезное к нему
замечание: «Блад это значит-де шалун, что-де у нас называется Дон-Жуан».
В записях множество мест, лишенных всякого здравого смысла, так что
если бы «Причеть» Ирины Андреевны впервые явилась под пером г-жи
Славянской, то она была бы искажена до неузнаваемости и не обратила
бы на себя ни малейшего внимания людей науки.
Теперь же ясно, что изданием своих записей она доказала лишь
необдуманную отвагу и полнейшее незнакомство ни с звуковыми, ни с
формальными особенностями народного творческого языка — и взялась не за
свое дело.
Затем, согласно сделанному заявлению, следует сказать о том, как
отнеслись у нас и за границей к изданным мною «Причитаньям Северного
края».
Как только я послал первый том Измаилу Ивановичу Срезневскому,
который, как выше сказано, так недоверчиво и недружелюбно встретил их
с первого раза, теперь ответил мне письмом, в коем признает их драгоценным
вкладом в науку и дружески приветствует меня с появлением в свет такого
капитального труда.

Е. В. Барсов. О записях и изданиях «Причитаний...»
271
Александр Александрович Котляревский присылает мне свою книгу «О
погребальных обычаях языческих славян», с надписью: «знаменитому при-
читалънику», и при этом письмо, в коем замечает, что погребальная причеть
Федосовой — явление изумительное, выходящее из ряда подобных народных
произведений, что она подтверждает все, до чего доходил он долгим путем
утомительных разысканий, и разрешает многое такое, что оставалось еще
под знаком вопроса.
Академия наук почтила этот том с своей стороны присуждением Ува-
ровской премии.
Но что касается журналов и газет, то о нем больше говорили за границей,
чем у нас.
К. П. Победоносцев, следивший тогда за иностранной литературой,
приветствуя меня с этим изданием, указал на те европейские журналы, в коих
появились отзывы о «Причитаньях Северного края». Особенно сочувственные
статьи в английских научных органах «Academy» и «Athaeneum».
Так как статьи эти остаются в России неизвестными, то я позволяю
себе ознакомить вас с одною из них, именно со статьею г. Рольстона,
напечатанною в «Academy», под заглавием: «Русская погребальная
литература».
«На северо-востоке России, — говорит он, — в особенности на
прибрежьях Онежского озера — собиратели народных былин и песен имели в
последнее время большой успех. Оттуда именно и в таком богатстве
почерпнуты были те эпические сказания, которыми увенчались терпеливые
изыскания Рыбникова и Киреевского. По несчастию, с именем третьего
труженика на этом поле связывается печальное воспоминание. А. Гильфер-
динг, председатель этнографического отделения Географического общества,
намеревался издать массу подобных сказаний, собранных им в этом же
уголке России. Несколько месяцев тому назад он вновь отправился туда
для своих изысканий, но вот в отдаленном Каргополе свалила его „огневица",
и он сокрыт там в преждевременной могиле.
Из поэм, живущих в среде малограмотного крестьянства этого края, без
сомнения, представляют самый живой интерес мирологи, или те народные
плачи, которые рождаются при гробах и могилах на поминках и похоронах.
Образчики подобных плачей были уже отчасти представлены Рыбниковым
в его больших сборниках и встречаются там под именем заплачек. Много
здесь драматических данных, дышащих оригинальною силою и пафосом. Но
никакого не может быть и сравнения между прежними образцами и теми
высокими поэмами, которыми мы обязаны г. Барсову.
Труд его впервые всецело посвящен был этой отрасли русского народного
песнотворчества, значение которой в науке он доказал вполне основательно.
Требуется значительное время, чтобы дать надлежащее понятие о
достоинстве поэм, которые наполняют первый том труда г. Барсова. Но теперь
воспользуемся по крайней мере теми замечаниями, которые делает он в
своем прекрасном вступлении и чрезвычайно любопытном описании
погребальных обрядов Северного края.

212
Дополнения
Упомянув о вопленицах и их значении в народной жизни, г. Барсов
говорит, что первое упоминание о существовании их в России встречается
в летописи Нестора и что плачи еще во времена Ольги составляли
необходимую принадлежность тризны или погребального пира: когда умер Олег,
тогда „весь народ плакал по нем плачем великим"; прекрасный плач
Ярославны уцелел в знаменитой поэме „Слово о полку Игореве"; образцы
подобных плачей сохранились даже в житиях древнерусских святых; эти
образцы отражают в себе многие черты тех надгробных плачей, в которых
до днесь изъявляют свои чувства жители Обонежского края над гробами
и могилами своих покойников.
Церковь со своей стороны старалась остановить обычай погребальных
причитаний, обращая внимание на те языческие чувства, коими они дышали,
клеймя их именем „сатанинских песен", осуждая их в проповедях и
торжественно голосом Собора 1551 г. Но ни влияние церкви, ни могущество
Петра Великого не могли поколебать волю народную. Над телами друзей
и родных, над их гробами и могилами крестьяне доныне по всей России
продолжают выражать свою печаль по-прежнему. Впрочем, в последнее
время причеть значительно утратила свои прежние достоинства и для того,
чтобы услыхать ее в совершенстве, нужно посетить тот отдаленный край,
где г. Барсов собрал материал для своего труда.
Много можно узнать из этих старинных поэм о воззрениях древних
славян на посмертную судьбу и загробное существование. Смерть (mors)
рисуется здесь как заклятый враг человечества, который является в разных
видах; напрасно человек усиливается бороться с нею и отнять из ее когтей
любезную жертву. То как ворон или сокол, то как прекрасная девица или
согбенный нищий крадется она в суженый дом и тайно, незаметно прерывает
нить жизни. Напрасны тут моления и обещания; она неумолима; она поражает
свою жертву решительным ударом и иногда как бы наслаждается ею. Акт
умирания во всех этих поэмах сравнивается с захождением солнца, с падением
звезды, с таянием снега и т. п. В смертный час считают священным долгом
друзья и родные присутствовать при умирающем и глядеть: „как выходит
душа из белого тела и как очи ясные прощаются с белым светом". Скорбь
их бывает сильнее, если не удалось им быть в эту минуту близ смертного
одра. Душа, выходящая из тела, по описанию плачей, то уносится ветром,
то улетает как птица или бабочка, то приемлется одним из ангелов-архангелов.
Точно так же различны воззрения относительно посмертного существования
душ; с одной стороны, выражается верование, что души предков обитают
внутри могилы; поэтому плотники, работающие гроб, умоляются, чтобы они
сделали это домовище отрадным ß/л обитания. С другой стороны,
представляется, что они витают в облаках и носятся вместе с ними. Но где бы
ни жили души умерших, они всегда приглашаются в гости живыми людьми.
Г. Барсов приводит даже пример, как ищут покойников на дворе, на сенях,
в избах, и думает видеть здесь следы семейного культа. Идея домашнего
духа так близка к идее домовладельца, что если вы скажете: „я видел
хозяина", то заонежанин поймет, что вы видели домового.

Е. В. Барсов. О записях и изданиях «Причитаний...» 273
Интересная картина страдной жизни северного крестьянства рисуется в
этих поэмах. В них, как в зеркале, можно видеть однообразный ландшафт,
мрачный лес, печальную тундру, жалкую растительность и т. п. Они рисуют
пред нами и этот простой люд, который должен вести постоянную борьбу
с природой, его живописную одежду, его склад жизни, его нравы, особенно
любопытны те места, которые относятся к семейному родству и его
патриархальному быту, доныне мало изменившемуся. Всякая степень родства
требует особенного плача; поэтому мы встречаем особые формы плачей не
только для родителей и детей, братьев и сестер, но также для дядей, тетей,
племянников, сватовей и т. п.
Очень интересны также поэмы, бросающие свет на отношения крестьян
к их волостным властям и к высшим классам общества — к духовенству,
мировым посредникам, судьям, докторам и т. п. Не менее любопытны также
плачи разного рода, посвященные лицам утонувшим, или убитым громом,
или совершившим самоубийство.
Мы должны также поспешно коснуться описания погребальных обрядов.
Многие из них чрезвычайно замечательны. Таков, например, обычай вставлять
стекла в гроб, класть туда волосы, ногти, хлеб и т. п.; обычай употреблять
против лихорадки мыло, которым обмывали покойника, обычай петь
обручальные песни при гробах молодых девушек и мн(огое) др(угое).
Описание г. Барсовым погребального пира или поминок драгоценно, тем
более что он делает сравнение между обычаями олонецких славян и подобными
же поминками мордвы.
Чрезвычайно забавным описанием воплениц или плакальщиц, от которых
записана большая часть драгоценного материала, вместе с севернорусским
словарем и общими замечаниями о языке причитаний заканчивается первый
том труда г. Барсова. За исполнение его г. Барсов вполне достоин
благодарности от всех, занимающихся изучением народной жизни.
В. Р. с. Рольстон».
Академик Александр Николаевич Веселовский напечатал свой отзыв в
одном немецком журнале, в коем придает строго научную ценность
погребальным причитаниям и в ряду других вопросов отмечает значение «судьбы»,
как выражена она в этих плачах.
Что касается 2-го тома, то он, по-видимому, не проник за границу; по
крайней мере, нам не известно ни одной статьи в европейских журналах,
относящейся к плачам завоенным. Но зато в русской литературе том этот
был принят с редким сочувствием и единодушием; все серьезные органы
повременной печати почтили его своими лестными отзывами, без различия
направлений. Из газет особенно остановились на нем «Петербургские
новости». Даже некоторые провинциальные газеты обратили на него свое
внимание и сказали со своей стороны доброе слово.
Императорская) Академия наук, как и первый том, удостоила Уваровской
награды, а Импер(аторское) русское Археологическое об(щест)во — большой
золотой медали.

274
Дополнения
Само собою разумеется, что научная ценность изданных мною сборников
обусловлена внутренним содержанием и значением причети Ирины Андреевны
Федосовой, и потому считаю долгом остановить ваше внимание на тех
характерных чертах этой причети, кои выделяют ее из ряда подобных
произведений и заставляют удивляться творческой силе, ее создавшей.
Из подголосного хора, который всегда участвовал в причети, выделяются
даровитые личности, обладающие твердою памятью и творческим
воображением; из среды их и появляется вопленица, умевшая усвоить эпическое
миросозерцание и художественные приемы причети. Она становится запе-
валом, руководительницей хора и вместе главной распорядительницей того
или другого обычного ритуала.
Достоинство вопленицы в зависимости от ее дарований состоит:
1) в умении усвоить как можно больше старых словес, старых образов,
выражений и оборотов;
2) в умении понять окружающую обстановку и область действительной
жизни;
3) в умении овладеть хором и слушателями, а послушать вопленицу
собираются иногда целые деревни;
4) и, наконец, в построении стихов более или менее правильных.
Известные вопленицы были «на славе», и слава эта стояла в зависимости
от их личных дарований.
Заступая во времени одна другую, эти даровитые женщины и являются,
таким образом, носителями и хранителями священной причети, переходящей
от поколения к поколению.
На похоронах вопленица — жрица смерти, а на свадьбах — жрица судьбы.
Моменты эпического миросозерцания, связанные с тем или другим
ритуалом, в причети всегда остаются неизменными.
Смерть всегда представляется как злая сила, действующая в разных
видах.
С момента умирания предносится сознанию образ солнечного заката или
другие подобные явления.
С одеванием покойника всегда связано представление об отправлении
его в путь-дорогу в сторону дальную, неизвестную; с устройством гроба —
строение его загробного домовища.
Когда везут его на кладбище — с ним идет и горе.
Когда опускают в могилу, всегда следует воззвание к ветрам, чтобы они
оживили мертвеца.
То же сказывается и в свадебном ритуале, в коем к известным моментам
также прикреплены известные эпические представления.
При рукобитье — всегда оплакивается неволя; при омовении в бане —
рисуется чистая и очищающая вода; в предвенчальную ночь всегда снится
невесте зловещий сон; невеста-сирота всегда вызывает из могилы ради
благословения покойного отца.
Но если эти эпические представления, связанные с теми или другими
моментами ритуала, остаются неизменными, то во внешней форме их вы-

Е. В. Барсов. О записях и изданиях «Причитаний...» 275
ражения всегда сказывается личное творчество вопленицы, которая при
каждом новом случае свободно и художественно изменяется.
Причеть не песня, застывшая в своей форме и повторяемая почти без
перемен в разных краях и разных деревнях. Причеть всегда обусловлена
живой разнообразной обстановкой, новыми лицами и характерами и потому
неизбежно связана с личной творческой импровизацией. Вот почему, даже
при каждодневной записи, одна и та же вопленица диктует, можно сказать,
новую причеть.
С ранних пор, когда Ирине Федосовой не было еще и двадцати лет,
выступила она в роли вопленицы и скоро стяжала себе громкую славу: я
записал от ней до 30 000 стихов; но она легко могла бы продиктовать и
сто тысяч, так как творческая импровизация ее неистощима.
Много издано причитаний разных плакальщиц, но все они большею
частью отрывочны, а потому и справедливо называются заплачками.
Причеть Ирины Федосовой охватывает все моменты ритуала и потому
отличается необыкновенною полнотою и законченностью. Эпические
представления в ней выражаются в таких ярких очертаниях, как ни в одной из
известных заплачек.
Другая отличительная черта ее причетей состоит в том, что она не
ограничивается ритуальным содержанием, но захватывает народную
действительную жизнь в самых широких размерах и ярко рисует ее пред нами
во всех отрадных и безотрадных ее проявлениях. На похоронах она была
истолковательницей семейного горя; в своих плачах она входила в положение
осиротевших; думала их думами и переживала их сердечные движения; но
не только она выплакивала чужое горе; она объявляла во всеуслышание
нужды осиротевших и указывала окружающим на нравственный долг
поддержки; она поведала нравственные начала жизни и открыто высказывает
думы и чувства, вызываемые таким или другим положением семейной и
общественной жизни. На свадьбах, где преобладал лишь ритуальный характер
плачей, в живых очертаниях она давала понять и почувствовать волю —
житье в доме родительском и неволю — житье на чужой стороне, под игом
злой судьбы, среди скрозекозной семьи; но вместе с тем она внушала
невесте совет, как должна она вести себя, жить и работать у богоданных
родителей, чтобы жилось ей сносно и быть в чести у них.
Мало того, причеть Ирины Федосовой касалась иногда разных сторон
других общественных классов и характеризует их очень метко. При чрезвычайном
нравственном подъеме творческая мысль ее возвышалась иногда до
государственной идеи и указывала на глубочайшее значение ее в народной жизни.
Наконец, язык Ирины Федосовой и самое построение стихов таково,
что резко выделяют ее из ряда всех других известных вытий или плакальщиц.
Язык вытий ее, скажем ее словами, вольный, размашистый. Оригинальность
его поразительна.
На древность языка, кроме множества отдельных слов и выражений,
указывают и многие звуковые, формальные и синтаксические особенности,
отмеченные мною в «Замечаниях о языке», приложенных к каждому тому.

276
Дополнения
Такою же древностию объясняется и то, что в плачах почти все имена
существительные, прилагательные, числительные и даже наречия являются
в уменьшительной форме, что указывает на непосредственное живое,
первобытное отношение к природе и на теплоту родственных и приязненных
отношений в семье и обществе.
Вольность языка обусловлена свободным переносом ударений с одного
слога на другой. Когда с словами соединяются уже понятия, ударение в
них получает устойчивость, но когда слова более образы, чем понятия, они
в слогах своих легко поддаются гибкости, и ударение, переходя с одного
слога на другой, не только не ослабляет образности выражения, но, напротив,
еще более выделяет его в ряду других слоев и тем больше оттеняет его
значение. Язык первобытный есть язык певучий, и ударения в нем легко
подчиняются закону музыкальности и поэтическому размеру стиха.
Размашистость языка Ирины Федосовой выражается в том, что она
не только свободно пользуется богатым запасом готовых слов и выражений,
но под влиянием известного образа, для точного единобытного его очертания
легко создает новые слова и выражения или словам издерж(ан)ным
придает новую форму. Много таких слов и выражений, отмеченных нами
в «Замечаниях о языке» в первых двух томах «Причитаний», уже
внесено в Академический словарь русского живого языка. В плачах
свадебных их также немало.
Наконец, нельзя не заметить, что в причети Ирины Федосовой за
известными подлежащими всегда следуют известные сказуемые, и наоборот —
сказуемые всегда соединяются с известными подлежащими. Особенно часто
имена нарицательные связываются с одними и теми же предикатами. Таковы,
например, горы высокие, леса дремучие, звезды подвосточные, петелки
булатные, дверь дубовая, порог грановитый, тяга луженая, крылечико
пер'ёное, сени решётчаты, перекладинки кленовые; ошесточек окладний,
светлая светлица, брусова лавочка, скатерть однозубная или новобраная,
ествушка сахарнии, питьица медвяные, пшена белоярого, народ да люди
добрые, суседи стародавни, холостьба неженатая, советны подружки,
мелкопрядна косынька, семицветные ленточки, пялышка точеный, иголочки
тамбурные, лошадушки ступистыи, кони борзый, сбруя чесмяная, облако
ходячее, буря-падара, молвия свисту чая, гром трескучий, корабли черные,
зимушка студёная.
Упомянем обычные имена ласкательные по отношению к родителям:
матушка желанная, жалостливой родной батюшко; по отношению к дочери:
ненаглядно мило дитятко, белая лебедушка, косата мила ластушка, свеча
воску ярого; по отношению к сыну и брату: белой светушко, ясен сокол,
тепло-красно солнышко, породушка именитая, имя со изотчиной, красно-
словьице отчимое и т. п.
При Ирине Федосовой всегда состоял хор подголосниц. Девушки-
подростки лет 10-ти уже начинали прислушиваться к ее плачам и затем
лет в 15—16-ть поступали в хор и становились подголосницами. Быть в
ее хоре считалось в округе делом почетным и неубыточным. Оплачивался

Е. В. Барсов. О записях и изданиях «Причитаний...» 277
не только труд вопленицы, но вознаграждался и труд подголосниц такими
или иными подарками.
Хор Ирины Федосовой в совершенстве усвоил ее поэтический язык и
построение стихов. Стоило ей произнести первые три слога, и хор уже
знал все дальнейшие слова и пел их вместе с нею. Так напр(имер), она
запоет: «Укати...», и хор продолжал вместе с нею: «Укатилось красное
солнышко».
Она: За гору.,.
Хор: За горушки оно да за высокие.
Она: За лесу...
Хор: За лесушки оно за дремучий.
Она: За частые...
Хор: За частые звезды да подвосточные.
Или напр(имер), в плачах свадебных:
Она: Вы не скрынь...
Хор: Вы не скрыньтесъ-ко, пожалуйста
Она: Да вы пе...
Хор: Да вы петелки булатные,
О на: И ты не хлом...
X о р: И ты не хломкай дверь дубовая,
Она: По поро,..
Хор: По порогу грановитому.
Последние два слога в каждом стихе как бы замирали на ее устах, но
хор сполна выпевал и эти последние слоги.

278
Дополнения
ПИСЬМО И. А. ФЕДОСОВОЙ
Е. В. БАРСОВУ
Милому моему приятелю Елпидифору Васильевичу Барсову шлю
нижайшее мое почтение и поздравляю с Новым Годом, с новым счастьем,
со всяким благополучием, с душевным спасением, с телесным здравием;
желаю Вам много лет здравствовать, в делах Ваших скорого успеха, целую
Вашу руку и припадаю к стопам Вашим.
Прошу извинить меня, что я пишу Вам, но сирота я круглая. Желательно
было бы Вас увидать или про Вас услышать, как Вы живете, что делаете.
Я проживаю теперь у Дмитрия Александровича Славянского, распеваю им
свои песни.
Еще раз низко кланяюсь.
Ирина Андреевна Федосова.
4 января.

Записи О. X. Агреневой-Слаѳянской
279
ПОХОРОННЫЕ ПРИЧИТАНИЯ И. А. ФЕДОСОВОЙ
В ЗАПИСИ О. X. АГРЕНЁВОЙ-СЛАВЯНСКОЙ
1. ПЛАЧ ПО МУЖЕ ИЛИ ПО ОТЦЕ
Голосит вдова или дочь умершего у тела покойника,
в правом углу избы под образами:
Я прощупала-то великое родительско жаланьице
За горушки-то высокий, за лесушки за темный,
За облачки-то ходячий, за водушки стоячий!
Хошь и сидела я, да белая лебедушка,
5 У трудной у болезной у постелюшки
Как у свово ли у родителя у батюшки (дочь),
Как у свово ли у желанного сожителя (жена),
Да не заперла-то я сенечек решётчатых
И не задвинула околенок стекольчатых
10 И допустила злодей-скорую смеретушку
Во ту стекольчату ли что околенку!
И как она-то шла, злодейка-душегубица,
Со синя моря-то она ведь шла холодная,
Со чиста-гола полюшка она-то шла голодная!
15 А кабы видели мы скорую смеретушку,
Да кабы знали-ведали мы про незвану-ждану гостьюшку,
Протопили б скоро-наскоро мы печушку,
Обогрели бы мы незваной гостье горенку;
Накормили бы смеретушку мы досыта,
20 Напоили бы незваную мы допьяна,
Коли б только не взяла б родимого желаньица,
Не наслала бы укромной жирушке да увяданьица!
А она ведь нас, смерётушка, да подманула,
Наши все крестьянские жаланьица она затула:
25 Как крылечушком она ведь шла да молодой женой,
По новым сеням-то шла ведь красной девушкой;
Она в дом зашла-то к нам каликой перехожеей,
Обольстила нас всех речью ласковой, пригожеей,

280
Дополнения
И я не взвидела, не чаяла, кручинная головушка,
30 Что подходила-то злодейка что нечаяна-незывана смерётушка!
И у перёного крылечушка она ведь не давалася,
А под косевчатым окошком не стучалася
И в окошечко-то залетала черным вороном,
И на уличке что прокричала быдто коршуном!
35 Хошь и я видела, я чуяла, кручинная головушка,
Как душа да с белым телом разлеталася,
Ясны оченьки со белым светом расставалися,
Я родителя ли батюшку да не гневила (дочь),
Я свово жаланного кормильца не гневила (жена),
40 Про жаланьице его великое родительско да не спросила!
Мне-ко в ком искать великого родительска жаланьица,
Мне-ко в ком желать теперь да ласкова словечушка?
Во жаланном ли родимом моем братушке,
Аль в своем милой скачёной ли жемчужинке?..
45 Так не знаю я, не ведаю, кручинная головушка,
Ты за что покинул ли крестьянска наша жирушка?
Ты куды ж, куды же, мой родителько
(жена: мой сердечушко), справляешься,
Ты куды ж, куды, жаланный, снаряжаешься?
Не во светлое ты платьице что наряжаешься?
50 Во опально-черно кафтанишечко ты одеваешься!
И на ноженьки-то — не сапоженьки козловые,
А домашние башмачики ли что холщовые...
И не к владычному ко Божьему ко праздничку,
И не на трудну на крестьянскую работушку,
55 А покидаешь нас ты, бедныих головушек,
Одних ли что на белом свете одинёшенек!
Среди грязи покидаешь нас ты на погибель!
Где, жаланный наш, твоя былая удаль?
Среди грязи нас тогда не покидал бы,
60 На камнях подводных нас не оставлял бы!
На катучем синем камушке ведь мы сидим,
Хлеба-соли, батюшко (светушко), теперь мы не едим!
В лужах-подводьях-то станем мы валяться,
Горючьмй слезьми весь век свой заливаться!
65 Глупо сделала я, буйная головушка:
Не сходила я во улички рядовыи,
Не обегала я лавочки торговый,
Не купила лист бумаженьки гербовой,
Извела я денежки на гробик что сосновый!
70 Я списала бы с лица, со личка белого,
Я со батюшки (светушки) списала бы родимого,
Я на гербовой бы лист бумаженьки списала,

Записи О. X. Агренёвой-Славянской
281
У сердечушка бы я его всегда держала!
И как стошнится горюшам нам, победнется
75 По своем да по родителе по батюшке (дочь),
По своем да по сердешным по муженьке (жена).
Поглядели б в тот час на бумаженьку,
Осветило б быдто солнышко что нашу душеньку!
Быдто народила снова свово батюшка (муженька)!
80 Да в ту пору, в тое времячко Господнее
Уму-разуму в головушке мне не хватило,
Вишь сердечушко-то грусть-тоска сдавила,
Золота казна кармашка не груздила!..
А в торгах листа бумажки не случилось,
85 Писарёчков во домах да не добилась!
И по моему великому ли что несчастьицу,
По. несчастьицу и по злодейску бесталаньицу
Как-то жить мне быть без родного ли батюшка,
(без родного ли муженька),
Как смотреть-глядеть на белый свет в окошечко?..
90 Без великого родительска жаланьица
Нашей жирушке ведь будет увяданьице!
В поле вйтрушки на нас да принавеят,
Про нас добрый-то люди принабаят!
И покинуты в своей крестьянской жирушке
95 Без свово оны родителя, без батюшки
Самовольный-то дети, безимённыи,
А и все мы вместе-то ведь бесталанный!
И не хоробры сыны ростут без батюшки,
И не красны дочери-то без родимого!
Обращение дочери умершего к брату:
100 Ты послушай, светушко-братец родимыей,
Ты послушай моей речи-то немудрыей:
Недорбсла что кудрявая рябиночка,
Недозрела боровая ягодиночка,
И ты, свётушко родимый братец мой,
105 Ты глупёшенек еще и молодёшенек!
Много надо ума-разума тебе в головушке,
Много розмыслу в ретливоем сердечушке,
Как ведь дом вести, кресьянскую работушку,
Управлять тебе кресьянску нашу жирушку,
110 Содержать любимую свою семеюшку!
Я гляжу-смотрю, кручинная головушка,
Смотрю-вижу, горькая я горюшка,
Что не белая береза к зёми наклоняется,

282
Дополнения
Родный братец мой слезьми что обливается!
115 Дума-думушка бурлака пошибает,
Ум за разум до того ли забегает
Что у братика ли у мово да у родимого!
Как по этому с пораннему по утрышку
Кто побудит нас да на работушку?
12° Кто разделит ли крестьянску нашу жирушку?
Как опосля-то свово родителя мы батюшки
Мы глупешеньки осталися, малёшеньки!
Лесом заростут лугбвы наши поженки,*
И задернеют распашисты полосушки
125 Как без нашего родителя-то-батюшки!...
Поворачиваясь к людям, которые вносят
в избу гроб:
Я гляжу-смотрю, кручинна-то головушка,
Смотрю-вижу, горькая ли горюшка:
Как у нашего крылечка у перёного
Стоят плотнички у нас да всё работнички!
130 Про кого же строят то немшоное строеньице?
Про кого долбят колоду дуба белого?
Не прорублены косевчаты окошечки
И не складен-то кирпич для теплой печенки,
И не расставлены столы, столы дубовый
135 И не срублены крылечушки перёныи!
То про нашего родителя-то-батюшку
Издолбили вековешную постелюшку!
Сорудили новое хоромное ** строеньице
В нову жирушку ему что на живленьице.
140 Кто раздал казну ли вам бессчётную?
Кто нанял работничков вас, плотничков?
Не по разуму строеньице состроили
И не ладно-то сиденьице наладили!
Ох, как после нашего медового живленьица ***
145 Будет нам ли вдруг сердешно огорченьице!
Так уж пойдем в любимое в гостибище
Ко светушку родимому ли батюшке,
Ко этому к его жилищу ко могильному,
К его ли ко кресту да ко надгробному!
150 И не сделано еще крылечушко перёное
И новы сенюшки еще решётчаты,
И не пройти никак туды кручинныим головушкам,
Горегорькиим нам горюшкам!
Мне-ко стать на резвый на ноженьки

Записи О. X. Агренёвой-Слаѳянской
283
155 И пройти бы по хоромному строеньицу
Розыскать родителя-то-батюшку!
Его нет ли-то у добрыих коней в конюшенке,
Али у коровушки молошноей во стойлышке?
На дворе ли нет на хоботистоем,
160 Во сараюшке ли нет во колесистоем?
Я пройду, бедна кручинная головушка,*
Я во светлую ли что во светличку,
Во столову нову горничку,
Я возьму его цветное платьице
165 А и всё его другое одеваньице,
Я прижму его к ретливому сердечушку,
Приложу его к бессчастному белу телушку!
Ох, батюшко уж тут не одевается,
По праздничкам, желанный, не справляется!
170 И не впрягат ** себе коня-то доброго
Он во саночки себе да в самокатный!
Ох, что за бессчастья солучилися ужасный:
Я не могла найти, кручинная головушка,
Что свово родного ли я батюшки,
175 Что свово отца-родителя,
Малых детушек хранителя!
Поворачиваясь к покойнику:
Во почёстном он лежит да во большом углу,
Что на этой на брусовой он лежит на лавочке,
К сердцу сложены его-то белы ручечки,
180 Принакрыты тонким белым полотенечком!
Ох, молци, молци, ретливое сердечушко!
Приужахнулось оно, как быдто ластушка,
С малым детворьем что расставается...
Так ли и мое ли сердечко упадается!
К дяде, вошедшему в избу:
185 И покорю свое ретливо я сердечушко
Что желанному родителю я-дядюшке;
Покорю свое сердечушко покорное,
Я умишечко ль свое незлобное!
Ты послушай-ко, родитель-дядюшко,
190 Tbl теперь нам будь не дядюшкой,
Будь теперь родным нам батюшкой!
Будь защитником от злых-то людюшек,

284
Дополнения
Оборонушкой от буйных ветрушек!
И работушкой вы нас да хош грузите,
195 Только грубныим словечком не сгрубите!
Больныим еще ударом не ударьте
Нас, обидных бедных детушек!
Опять обращаясь к телу отца:
И ты послушай-ко, родитель наш ты батюшко!
И на кого да нас, сирот, ты покидаешь?
200 Как сегодняшним Господниим Божьим денечком
Я оброночку, горюша, обронила,
Потеряшечку, победна, потеряла:
Я оброночку, горюша, во пятьсот рублей,
Потерялочку, победна, в целу тысящу!
205 Обороночка-то — батюшки великое жаланьице;
Потерялочка-то — наше горько увяданьице!
И как опосля моего родителя-то батюшки
Я одна пойду в крестьянски-то в работушки?
И допереж сёго,* до этой поры-времячка
210 Со родителем со батюшкой да мы ходили
И уму-разуму мы от родителя учили!
А он словечушком ведь нам да не сгрубил
И работушкой он николи нас не трудил!
Пораздумаешь, кручинная головушка:
215 После своего родителя-то батюшки
Не к кому горюше бедной приютиться,
Нет и у кого горюше поучиться,
И некому теперь и приголубить,
Словечушко ли ласково промолвить!
220 Не я от берега, горюша, отшатилася,
Не я к другому-то, горюша, прикатилася,
А ты покинул нас, сирот ли безучастных,
Своих малых деток горемышных!
Обращаясь к матери:
И ты послушай-ко, родитель моя матушка,
225 Как сегодняшним Господним Божьим денечком
Получила** ты словечико немилое,
Ты немилое словечико-вдовиное!
Да ты сядем-ко, родитель моя матушка,
Мы на эту на дубовую скамеечку
2^° Подле своего родителя-то батюшки;
Ты воскликай-ко, родительско жаланьице,***

Записи О. X. Агренёѳой-Славянской
285
Да свою что милую надежную головушку;
Уж ты выспрашивай, родитель наша матушка,
Как ростить-то нас, сердешных малых детушек,
235 Нас, станицу-то детинную,
Нас, сиротину болезную?
И станем жить как без родителя без батюшка?
Спеси не давай ретливому сердечушку,*
Суровства ты да буйноей головушке!
240 А нам головушку держать да все поклонною,
А и сердечушко держать да все покорное
Пред милыим спорядныим суседушкам
И светушком-братцом да сдвуродимыим,
И нашим родителем-то дадюшком!
Приезжает тетка, родная сестра покойника,
и у крыльца начинает голосить:
245 Уж я шла путем-широкою дороженькой,
Во слезах дорожки не видала,
Все колоденки, горюша, притоптала,
Все я камушки, горюша, прищелкала —
Во слезах ништо не различала!
250 И пришла-то весточка ко мне да невесела,
Пришла весточка ко мне да что нерадостна:
Нет во живности что светушкй-братца родимого!
И подломились резвы мои ноженьки,
И приужахнулось ретливое сердечушко,
255 И обмирать да стала зяблая утробушка,
И одолять стала великая кручинушка,
И омрачать стала злодейная обидушка!
И кабы у меня, кручинныя головушки,
Были крылья-то, что крыльюшки гусиные,
260 Я бы к вам скорешенько да прилетала,
Я бы летучи дороженьку да скоротала,
И светушка-братца родного б я застала,
А всех суседушек бы вопрошала:
«Вы скажите-тко, спорядные суседушки,
265 И вы, племяннички-родные детушки,
Что деется зде на родимой моей родинке?
Все во добром ли они да во здоровьице,
Во живности ли светушкй-братцы родимые?»
И я гляжу ли на хоромное строеньице:
270 Приуныв стоит хоромное строеньице,
На слезах стоят стекольчаты околенки,
При обидушке стоят косёвчаты окошечки!

286
Дополнения
Повону* что стоит палата грановитая,
Быдто туча на нее нашла да страховитая,
275 Понутру — тюрьма да заключевная!
И отшатилось крылечико перёное
От этого хоромного строеньица,
Подогнулись перекладинки кленовые,
Подломилися мостиночки дубовые:
280 Не по-старому все на родимой моей родинке,
Не по-старому на родинке, да не по-прежнему!
Сестра покойного отворяет дверь в избу,
дочь его идет навстречу тетке и голосит:
Я гляжу-смотрю, кручинная головушка,
Катит-жалует родима наша тетушка!
Что же подолгу, родитель, снаряжалася,
285 Что же потиху, родитель, сподоблялася
На свою на да родиму на сторонушку?
И, знать, великого бессчастья убоялася,
Знать, и бесталаньица ты устрашилася?
Приукрылся-то родитель наш что батюшко;
290 Он лежит да на брусовой, вишь, на лавочке!
И может, тётушка, хошь ты да поталаннее,
И может, до тебя он будет пожаланнее,
Спроговорйт, быть может, он единое словечушко
И сдиет он с тобою доброе здоровьице,
295 Что со тобой, родитель наша тетушка!
Тетка входит в избу и причитает:
Мне-ко крест класти, горюше, по-писаному,
Мне поклон вести, горюше, по-учёному,
Мне воздать поклон по все четыре по сторонушки:
Во-первой, я — милыим спорядныим суседушкам,
300 А вособину поклон что светушку братцу родимому!
Первой-то поклон — во резвы ему ноженьки,
А второй — что супротив ретливаго сердечушка,
Третий ли — во буйную ему головушку,
Против белого его да личушка!
305 Мне-ко сесть-то на брусовую ли лавочку
Подле светушка-братца родимого!
Мне-ко сесть да пригорюниться,
Мне припасть да приголубиться
И воскликать братушка родимого:

Записи О. X. Агренёѳой-Славянской
287
310 «Уж ты стань-востань ли, светушко,
На свои на резвы-скоры ноженьки!
Отшиби от сердца белые-то рученьки,
Сдий-ко ты со мною доброе здоровьице,
И спроговори единое словечушко!»
315 И, знать, разгневался ты, светушко-братец родимыей,
На меня да на кручинную головушку,
Что я почасту к нему да не учащивала,
Что я подолгу в родной сторонке не угащивала,
У болезные постели не сидела,
320 у тяжела изголовья не стояла!
Тебе скорые смерётушки ведь я не чаяла,
О злодей-кручине я о той не ведала!
Кабы знала я, горюша, про то ведала,
Постановила бы крестьянску я работушку
325 И пришла б сюда я в темную-то ноченьку:
Посидела у болезной бы постелюшки,
Поглядела бы во ясны ему оченьки,
Насмотрелась бы на белое на личушко
Про запас бы я на братца-то родимого!
330 Ты послушай, светушко-братец родимый,
Как что у твоей семьи да у любимой
Понаставлены столы да всё дубовые,
Разогреты самовары то шумячие,
Яства, пития наставлены горячие!
335 Ты по-старому-то встань да и по-прежнему,
Ты во светлую пойди во светличку,
Во столовую войди во горничку!
За столы садись ты за дубовые
Распивать чаи и кофеи горячие;
340 На тарелочках закусочки сахарные
Про тебя, про братца-то родимого!
Сестра подходит к покойнику и прислушивается:
Крепко спит наш светушко-отец родимый,
Спит кормилец наш жаланный!
На речи-то* он не ставится,
345 На сговор да не давается!
Порасставлены столы дубовые,
Понастряпаны закусочки сахарные
Про тебя, про братца-то родимого!
Уж на что же он-то не сдавается,
350 И на естушки он не кидается?

288
Дополнения
Затем покойного кладут в гроб, а вдова его,
или дочь, или причатальница вопят:
Принесли домовище ли что дубовое,
То немшоное хоромное * строеньице...
Не давайся ты, любимый-то родителько,
Ты со этой со брусовой-то со лавочки
355 Что во это во хоромное строеньице!
Ты куды-то, наш родитель, отправляешься
Ты во этой во колоде белодубовой?
Как закроют-то тебя что гробовой доской,
Больше всем тебя горюшам не видати,
36° Никогда словечика твово нам не слыхати!
Плач в то время, как везут в церковь:
Как попряжены ступисты-то лошадушки
В эти-то во дровни во дубовые,
Повезут они родителя жаланного
Далеко-то что от домушка родимого!
365 Не везите-тко, ступисты вы лошадушки,
Оступитесь-ко вы на дорожке на широкой,
На широкоей дорожке в путь далекой,
Привезите-тко родителя назад сюда!
Большаком он был в дому да настоятелем,
^70 По крестьянской нашей жирушке-то управителем,
Нам поутрушку ранным-то побудителем,
На крестьянскую работу разрядителем,
Нам во всяком-то во деле указателем!
У церкви:
Добры конюшки опять остановились,
375 Знать они везти-то утомились!
Путь-дороженька теперь да миновалася,
Добры денечки навек что скороталися!
Привезли-ко ведь родителя-то батюшку
Как ко этой Божьей церкви посвященной,
33° Ко ее Святой ограде позлачённой!
ß церкви после отпевания дочь голосит,
припав на гроб отца:
Воску ярого свещи да догорают,
Херувимские стихи-то допевают,

Записи О. X. Агренёѳой-Слаѳянской
289
И батюшкино белое лицо что укрывают,
А наше горе горькое ли умножают!
Обращаясь к священникам,
она продолжает:
385 Спаси вас Бог, попы-отцы духовные,*
Вы, служители церковные,
Вы священны церкови да отмыкали,
Уж вы черные ли ризы надевали,
Божьи книги вы да открывали,
390 Херувимские стихи что воспевали,
Воску ярого свещи да сожигали!..
На могиле:
Я гляжу-смотрю, кручинная головушка,
Опущают что родителя-то-батюшку
В могилушку да во сыру землю
395 И в погреба его да во глубокие!
Призасыпали родителя желтым песком,
Прикатили на могилу катучи белы камешки,
На могилушку да на умершую,
На тою ли душеньку отшедшую!
400 И поставили что крест животворящий,
Наше горе горегорькое ли надрыващий!
Ты послушай-ко, родитель-свет наш батюшко,
Когда ждать тебя в любимо во гостибище?
Поутрышку ли тебя ждать ранёшенько,
405 Али повечеру тебя да вот позднёшенько,
Али во полночь ждать по светлому по месяцу?
Хошь ты поутрышку приди да горностаюшком,
Али повечеру да серым заюшком,
Ай во полночь да перелётной птицынькой!
410 И буду я сидеть, кручинная головушка,
У этого косевчата окошечка!
И сожидать-то буду я великое жаланьице
Что по темной этой ноченьке!..
Не боюся я, горюшка, и не сполохаюся.
415 И я, свет мой батюшко, тебя не испужаюся:
Отопру тебе широкие воротечка,
Отомкну что двери я кленовые,
Посажу тебя за столики дубовые!..
10 Причитанья Северного края

290
Дополнения
Ее все унимают: «И, полно, бедна, плакать!
Слезъми не воротишь ведь; всем там быть,
да не всем вдруг: по всех у Господа порука взята!
Эх ты, кручинная ли головушка!..»
Сдайволюйте мне, спорядные суседушки!
420 Уж долит меня великая кручинушка,
Ушибат меня великая обидушка!
Не жалейте-тко кручинныя головушки!
И со кручинушки смеретушка не прйде,
Со обидушки душа с грудей не выйде,
425 И мое личушко ведь е да не бумажное,
Не размочит его что горе — горе страшное,
Горе страшное да и ужасное!
Текут слезы у меня, да не скачен жемчуг,
У меня, у белой у лебедушки!
4^° И на нас, да на победных на головушек,
Не по-старому печи что красно буде солнышко,
Не по-старому оно да не по-прежнему;
Не обогреет и ретливого сердечушка!
Одно пече что красное-то солнышко
4^5 На всею ли Россию посвященную,
Одны живут желанные родители,
Одно живет родительско жаланьице!
А на нас нашло ли горько увяданьице:
То великое жаланье миновало,
440 Грозна туча выставала,
От нас солнышко она заволокала!
В 9-й день дочь приходит на могилу поминать
отца и голосит:
Мне зайти было, кручинноей головушке,
Мне в любимо бы сердешно во гостибище
Ко своему родителю ко батюшке!
445 На пути нашла, горюша, перепутьице,
Край дороженьки сердешное гостибище!
И как ночесь было да темной ноченькой
В сон головушка моя да приклонилася,
Чудо чудное у нас да объявилося!
450 И чудно видела во снях да темной ноченькой:
И прилетала мала певчата да будто птичечка
И садилась на косевчато* окошечко;
Она тоненьким носочком колотила,
Она жалким голосочком возводила,

Записи О. X. Агренёвой-Славянской
291
455 Человечьим она гласом возглашала,
От крепка да сна горюшу возбуждала:
«Да ты стань-востань-ко, белая лебедушка,
От крепка да сна ты пробудися,
За родителя ли ты да ухватися!»
460 Говорила перелётна мала птиченька:
«Ты пойди-ко, белая лебедушка,
Ты ко своему любимому ко батюшке
На сегодний Господний Божий денечек!
Я от крепкого-то сна, горюша, пробудилася,
465 Я за жалка соловеюшка да ухватилася!
Пораздумала, кручинная головушка:
Не во снях ли то горюше показалося,
Наяву ли то горюше объявилося?
Говорила перелётная-то птиченька:
470 «Тебя в гости ждет родитель- батюшко
На сегоднишний Господень Божий денечек!
Как у твоего родителя у батюшки
Что поставлено хоромное строеньице,
И положено крылечко с передильцами,
475 И прорублены косевчаты окошечки,
А и складена кирпишна там ведь печенька;
Позуставлены столы там все дубовый,
Круг ведь столиков е стульицы кленовый;
И положены е кушанья сахарные,
450 И поставлены е питвица медвяные,
И по рукам все красны ложечки!»
Снарядилась я в любимо во гостибище:
Уж я шла ли путь-широкою дороженькой,
Поспешала к Божьей церкви посвященной,
405 Ко тоби, родитель-родный батюшко!
Омманула перелётна мала птиченька,
Оболгал да малый жалкий соловеюшко:
Единая там е могилушка умершая,
Един там крест животворящий!
490 Мне-ко крест бы класть, горюше, по-писаному,
Мне поклон бы класть, горюше, по-учёному
И ведь этой пресвятой да Богородице!
Вы повейте-тко, да буйны ветры-ветрушки,
Вы со этого теперь да со чиста поля!
495 И вы не на поле-то вейте-тко, не на моря,
Вы на море кораблей не разбивайте-ткось,
Безповинныих голов не потоняйте-ткось,
Уж и мужниих вы жен да не слезите-ткось,
Уж вы малых детушек да не сиротьте-ткось,

292
Дополнения
500 Со домов вы шеломов да не валите-ткось,
У крестьян да вы домов да не раскрывайте-ткось,
Со Божьих церковёй крестов да не срывайте-ткось!
Только вейте, буйны ветры-ветрушки,
Вы на эту на могилушку умершую:
505 Мурава-трава теперь бы размуравилась,
Катучи белы камешки тогда б раскатились,
И желтые б пески вокруг поразнесло,
И горе горькое мое бы унесло!..
Ты звезда, звезда ли подвосточная,
510 Ты пади что на могилушку умершую!
Мать-земля бы расступилася
И белодубова колода приоткрылася!..
И тонки белы саватинки б размахнулися,
И показались телеса бы то бездушные!
515 Я Исусову молитву сотворила бы,
Я бы Господа Владыку попросила бы:
«Пришли Господи ли с нёбеси Ты ангелов, архангелов,
Протрубили бы во трубы золочёные,
Воздохнули б воз духи спасёныеі
520 Развяжи Ты Господи на сердце белы руки,
Вложи Господи Ты душу в белы груди,
Разреши ли узы замогильные
Моему родителю ты батюшку родимому!
Ему зреньице верни во ясные-то очушки
525 И речист язык в уста да во сахарные,
И ум-разум что во буйну ли в головушку!
Ему силушку во резвые во ноженьки,
И могутушку в могучие во плечушки,
И маханьице во белые во рученьки!
53° Уж ты стань-востань, родитель свет-мой батюшко,
На свои на резвые на ноженьки,
И ты сдий со мною доброе здоровьице,
Воспроговори единое словечушкоі
Как посля тебя, родитель свет-мой батюшко,
525 Во эти две урочные неделюшки
Сытой сыточки горюши не едали,
Крепка сна да мы, горюши, не сыпали!..
Всё тоскуем по родителю по батюшке!
Видно, нет того на свете и не водится,
540 Видно, мертвые с погоста не воротятся!..
У родителя в гостях да побывала,
Я родителя в глаза да не видала;
Я и думушки, горюша, чай не думала,
Уж я тайныих речей не говорила,

Записи О. X. Агренёвой-Славянской 293
545 Уж и жалобных я слов не находила!..
Хлеба-соли у родителя да не едала,
Кваса-воды у него да не пивала!...
И далеко-то родительско желаньице:
Что за тридевять оно за сторожами
550 И за тысящу оно да за замками;
Сторожа стоят там все на стареют,
Щекутурные замочки там не ржавеют.
И ему там не своя ведь вольная-то волюшка,
Нашему родителю-то батюшке!..
555 И приметна лишь могилушка умершая,
А для памяти-то крест животворящий!
В 20-й и 40-й день после смерти голосят
тот же вопль, что и в 9-й день, иногда
с маленькими произвольными изменениями.

294
Дополнения
2. ПЛАЧ ПО УМЕРШЕМ ДЕРЕВЕНСКОМ ПИСАРЕ
В избу покойника, если его в деревне любили, набираются
обыкновенно крестьяне со всех деревень, а вокруг избы стоит
толпою народ. Если мать у него есть, и не очень старая,
и жена молодая, то голосит сначала последняя; если же
жены нет, то кума или наемная вопленица.
Как этот писарек ведь хитромудрый,
Крестовый-то ведь он мой кумушко,
По сватосьву-ко он мне роднюшко;
Он во светлые ходил во своей шляпье,
5 Он в немецкием сидел да в одеянье,
За столом сидел да за дубовыим,
За бумагама сидел да за гербовыим;
Он перо в руках держал да лебединое,
На столе была чернильница с чернилами,
10 Со нарядом * он да управлялся ли,
И всем обчеством ему да поклонялись ли!
Ему честь да была — место в большом углу,
Почитали его многи добры людушки,
И поклонялися крестьяне православный!
15 И проторена была широка-то дороженька
Ко этому крыльцу да ко переному,
Ко этому строеньицу хоромному;
И подогнаны были ступистые ямски лошадушки!
Уж он ездил что в управу ко исправничку,
20 И в отъезд он ездил ко начальничку!
Как приедет, сретят его добры люди:
Скинут шубушку его что соболиную,
Поудернут стульчик-то ему кленовый
И широко ли раскроют стол ему дубовый,
25 Бьют челом ему да низко кланяются,
Ко его ль ко нраву-обычью подлаживаются!
Ему имечко было да со изотчиной,
Со изотчиной оно ли, со добавчиной
От добрых ему было людюшек!
30 Как сегодня, сего денёчка Господня,
Его жизнь теперь переменилася,
Ему скорая смеретушка случилася
На удивленьице ведь добрыим всем людушкам,
На среканьице спорядныим суседушкам!
35 Что случилося-то над удалою головушкой,

Записи О. X. Агренёѳой-Славянской
295
Что случилось над крестовым моим кумушком?
Пришла скорая злодейная смерётушка,
Разоряется домашня его жирушка!
Солучилася великая невзгодушка
40 После этого крестового что кумушка!
Приезжать стали злодейныи-то людюшки,
Разорять стали казну его нажитую,
Продавать стали скотинушку любимую
И ступистыих удалыих лошадушек!
45 Как у моего что у крестова батюшки
Пристарейшая родитель его матушка,
Край кирпичной-то сидит она у печеньки,
Уныват ее ретливое сердечушко,
Разрыват ее * тоска-великая кручинушка!
50 Она горькима слезьми что обмьюается
И сиротсвием своим да убивается!
Мать принимается голосить:
Как порассталася с сердешным моим дитюшком,
Разорилася домашня моя жирушка
После моего рожёного-то дитятка!
55 Приходить станет Владычный Божий праздничек,
Поезжать станут к Владычному ко праздничку
Его милый любимы споровечники,
Что хоробрые удалы добры молодцы!
Уж я, бедная кручинная головушка,
60 Как похаживать я стану-то по сеничкам
И поглядывать я стану во косевчато окошечко
На прогулочку да на широку уличку,
На этих на спорядныих суседушек,
На красных девушек-лебедушек,
65 На этих на удалых добрых молодцев?
Разупряжены ступистыи лошадушки,
Разукрашены златистыи их сбруюшки,
Понадёваны все цветныи-то платъюшки
На могучий бурлацкий на плечушки!
70 У меня ж, кручинной у головушки,
Уныват мое ретливое сердечушко,
Одолят великая тоскачушка!
Брошусь со горя в новы сени решётчаты,
Со обидушки во светлу я во светличку,
75 В росписну мою ли в горничку!
Как во светлой моей светличке
Нету цветного-то платьюшка,

296
Дополнения
Что сердечного рожёна мово дитятка!
Что и брошусь я во нову-то в конюшеньку —
80 Во конюшеньке ведь нет-то коня доброго,
Во избе нет дитятка рожёного!
Было в живности сердешно мое дитятко,
Я при всем жила, горюша, во довольствии,
Было полно мне, как чаша, продовольствие;
85 Я не ведала, сердешная, заботушки:
Все мы досыта ли ели хлебушка,
Бессчётно * велика была злата казна
И бладычная была своя рука!
При своем сердечныим-то дитятке
90 Я богатого суседа не боялася,
Маловажному суседу да не покорялася!
Я не чаяла, не ведала вот, беззаботная,
Что придет во избу скорая смерётушка,
И унесет довольствие мое кручинушка!
95 И не чалась я-то горя, не началась,
И рвалось сердечушко — не разрывалось.
И не снилася така-то мне кручинушка:
Разорится как крестьянска худа жирушка,
Сиротеть пойду-то, бедная головушка,**
100 Буду жалиться своей я горькой долюшкой!
Буде по миру горюше находиться,
Буде по двору горюше нашататься,
По подоконью горюше настояться,
Мне-ко милостынечки, горюше,*** напроситься!
105 Не носили б меня резвы мои ноженьки,
Не глядели б ясны мои оченьки
Как на белое на светло личушко,
И на красное на солнышко!
Как посли-то бедна мово дитюшки
"° Мне пойти-то, горемышной, сиротинствовать?
Унимать мое горючее сердечушко,
Перетлескает ретливое сердечушко,
Перезябла моя бедная утробушка
После своего сердешного-то детушки!
115 И пустым в дому все стало ведь пустёшенько,
Унылым стало все унылёшенько,
Со сердечныим как дитятком рассталася,
Как я с горем -горькиим позналася!
Дом-житье мое теперь все разорилося
120 У меня, да у бессчастной у головушки!
Как эта-то злодей что скорая смерётушка,
Она стретила рожёно мое дитятко

Записи О. X. Агренёвой-Славянской
297
На пути да на широкой на дороженьке!
Как приехал-то сердешный* мой, рожёно дитятко,
125 Ко крылечику да ко переному,
Как я вышла-то, кручинная головушка,
Как на это на перёное крылечико
И зглянула на рожёное-то дитятко —
В перемене его белое-то личушко,
13° Под томаном его ясный-то очушки,
И поразвились-то светлы его кудерки
На бурлацкой молодецкой на головушке!
Тут ужахнулось ретливое сердечушко
У меня, да у ретливой у головушки;
135 Возгорчилась я, победная головушка,
На сердешно на рожёно свое дитятко,
Думала победным своим разумом:
Видно, допьяна рожёный напивался,
С того в личике-то он переменялся;
140 Ясны очушки его так помутились
И под лобик ясные что подкатились!
Я взгруснула на сердешно свое дитятко:
«Аль ты допьяна ли напивался,
Али до отвала где ты наедался?»
145 Он ответ держал мне в тихости,
Он не с грубости-ко, аль не с лихости
Отвечал-то мне он ласковым словечушком:
«У меня и рюмочки ** в руках да не бывалось.
Сладкой водочки в глаза и не видалось.
150 Уж как ехал я путем-широкою дороженькой,
Помутилась буйная головушка-то молодецкая,
И подрезало ретливо-то сердечушко!
Уж не знал-не ведал я, родитель моя матушка,
Что и деялось со добрым со мной молодцем!»
155 Как прошелся он хоромныим строеньицем
В тепловитое во гнездышко,
Он роздел свое цветное да платьице,
Он и выстал-то на печеньку кирпишную; ***
Приукрыла соболиным я его да одеялышком,
160 И задумалась сердешная головушка,
Что простуда охватила бедное-то дитятко!
Унывало вот ретливое сердечушко!
Как во всю эту урочную неделюшку
Я по дохтурам, горюшица, ходила,
165 И по колдунам-то я, горюшица, бродила,
Думала, что взыщу доброе здоровьице,
Сохраню от злого недуга то бедна мово дитятка,

298
Дополнения
От лихой спасу его смерётушки!
Видно, много тяжкого греха я согрешила,
170 Уж я Господа Владыку разгневила:
Пять годов я в церкви не бывала,
И воскресныих обеден не служила,
Воску ярого свещей я не топила
И не ставила-то пресвятой их Богородице,
175 И молебенку-то на яво я не служила,
Тем я Господа Владыку разгневила!
За то отнял он сердешно мое дитятко,
Разлучил меня с скачёноей жемчужинкой,
Со единым со сердешным моим дитяткой!
ISO Осиротил сироту меня победную
И несчастну меня, матерь горегорькую,
Пристарую горюшу, меня, к старости,
К придревней моей древности! *
Позябу я на кирпишной-то на печушке,
185 Да и по миру-то я голодной нахожуся!
Не видна ли моя скорая смеретушка?
Ведь не нищего его, не волокидного
И не бедного она да не убогого,
И не горького-то пьяницу шатучего,
190 Она взяла мое красное-то солнышко,
Разлучила со сердешно мое дитятко!
Вы послушайте, спорядные суседушки:
Буду жить поели свово сердешна дитятка
Как я во сиротской, во бобыльской своей жирушке,
195 После этого велика удовольствия?
Не покиньте-тко, спорядныи суседушки,
Вы ** душевное спасенье залучите-тко ль,
Мне-ко мйлостынечку, горюше, сотворите-тко ль?
Можно знать да сведать вам, спорядныи суседушки:
200 Я при староей, горюша-то, при старости!
Мои ноженьки, горюши, притопталися,
Белы рученьки мои да примахалися,
Ясны оченьки мои да помутилися,
Ум-тот разум во головушке да помешался,
205 Сила мощна что моя да придержалася
К неспособной ко крестьянской ко работушке!
Дума-думушка меня да пошибает,
Ум за разум у горюше забегает!
Как-то при сердешноем при дитюшке
210 Как шумели самовары-то шумячии,
Распивали чаи-кофеи горячий!
А поели мово сердешного-то дитятка

Записи О. X. Агренёѳой-Слаѳянской
299
Дубовы столы да пошатилися,
Самовары со столов да покатилися,
215 Вся ведь чайная посуда поразбилася!
Не до чаю мне теперь да не до кофею,
Не до сладких до медовыих закусочек:
Я-те думаю теперя одну думушку —
Пропитаться мне до скорой до смерётушки!
Когда покойника кладут в гроб, кума вопит:
220 Во уж съехалися людушки незванныи,
Люди странный ли всё, нежданный!
И несут они колодью что дубовую,
И кладут в нее кручинную ли голову!
Отстраните вы народ тот, люди добрые,
225 То ведь людюшки чужи, неродные,
Им лишь денежки бы получити,
Родных роднюшек что сокрушити!..
Дорогой в церковь кума или
родня покойника голосит:
Оступитесь-ко, ступистыи лошадушки,
Распадитесь-ко вы, сани-самокаточки,
230 Отпустите вольну душеньку на волюшку
Во привольную вы взад во жирушку!
Не студите-тко его вы личка белого,
Вы и ветрушки ли буйные,
Непогодушки вы шумные!
При въезде в церковную ограду:
235 Приступилась лошадушка ступистая,
Распахнулась дверочка ли распашйстая,
Привезли любимого мы писаречика
Что не на перёное его крылёчико,
Привезли его мы в Божью церковку
240 В вековешную его зде жирушку!..
В церкви мать голосит:
Ой, дите мое, дате родимое,
Дитё бедное мое, рожёное,
Ты куды ль от нас да сокрываесься,
Ты пошто, пошто не поднимаесься!

300
Дополнения
245 Встань, родимыей, на ноженьки,
На козловый сапоженьки;
Ты откинь свои ли ручки белые
Что от груди-грудушки болезные!
После отпевания, когда выносят покойника
на кладбище:
Вы куды мово рожёного несёте-тко,
250 Вы куды его в колоде волокёте-тко?
Уж верните-ткось назад в хоромьице,
Во родимое его ли что строеньице,
Во нову избу его что йзобку сосновую,
На постелечку положьте-ко пуховуюі
Глядя на могилу:
255 И пошто вы эту землюшку изрыли,
Радости моей вы жирушки туды спустили!
Не заступится ль народ зде православный,
Не отымет ли рожёно мое детушко
Он от ямушки ли — скорыя смерётушки!
На зарытой могиле:
260 Что сокрылся-то белый денный свет,
Помутилися очи слезные,
Не несут меня ножки резвые!
Горе мыкать мне век одинокоей,
А и скорбью скорбеть что глубокоей!
265 Уж не буде горюшу сынок утешать,
И нет моченьки мне горе то изживать:
Я рассталась навек с ненаглядныим!
Кто ж поможет теперь времем страдныим?
Развалится мое ли домишечко,
270 Обрушится перёно крылечико?
Приняла ли его мать-сыра земля
Во широки объятья, рожёно дитя!..
Я осталась одным-одинёшенька
Что со горем своим ли, старёшенька!...
Кума и родня берут старуху-мать покойника
под руки и уводят ее силою.

Записи О. X. Агренёвой'Славянской
301
3. ПЛАЧ ПО СЕСТРЕ
В большом углу под образами около тела покойницы
воет сестра родная:
Мне ступить ли-то, горюше бедноей,
Что на этое крылечко на перёное;
Мне услышать ли ужахну весть,
Да и как сердечушку ее изнесть?
5 Я по петличкам-то дверь приотпехнула,*
Я по пятничкам ее приотпахнула;
Я тихохонько во горенку ступала,
Я дубовую-то дверь призатворяла:
Не збудить бы мне сестрицы найродимые,
10 Не встрашить бы мне ее желанные!
Я легохонько к сестрице подходила,
Как бы я ее да не приобудила,
Одеяльце ей на плечи надвигала,
Тёпло-натепло ее приукрывала,
V От простудьица ее оберегала!
Что же сдиялось с жаланною сестрицей?
Отчего же хворотьба ей солучилася?
И разлучилась с семеюшкой родимой,
Со сестрицынькой своей любимой?
20 Знала б ведала я ту невзгодушку,
Горегорькую ли ту обидушку,
Я бы к горюше раненько поспешала,
От смерётушки б ее приохраняла;
Супротив лица ее сажалась бы,
25 Под право ушенько ее держала бы;
Злу напастюшку ту отгоняла бы!
Темной ноченькой она бы не втомилась,
Нонь при доми бедушка б не солучилась!
Ой, тошным горюше мне тошнёшенько,
3° Горьким горюшком горчёшенько!
Пооставила печальных нас головушек,
Поприкинула своих любимых лапушек!
И на убыль-то пошла семеюшка,
Айв ужас-то клонит головушка!
35 А как было во ту пору-времечко,
Как поутрышку ты-то раным вставала,
Чисто-начисто избу ты припахала,
Хлеба пышные сама ты испекала,

302
Дополнения
Резвы ноженьки свои приутомляла!
40 Ты во доми-то была что солнышком,
Во дворй-то ты была да вот работничком,
Малым детушкам была заступница,
Добрым молодцам была радельница,
А семеюшке была заботница,
45 Роду-племени что вековешная печальница!
Ноне солнышко-то наше закатилося,
За дремучий лес оно сокрылося
Ко великому злодийску печальицу,
К рода-племени-то вот бессчастьицу!
К детям, если они остались
после покойницы:
50 Малы детушки вы, несмыслёшеньки,
Остались-то вы, малы-малёшеньки,
Вы без матушки родимоей
В беде-бедушке великоей!
Вы, скачёные жемчужинки,
55 Ваше телушко ли изнежёное,
Ваша волюшка да кубалёная:
Вы что веточки сухи без яблоньки,
Что утятушки малы без уточки!
Ваши рученьки бумажные,
60 Ваши ноженьки вертляжные,
Тело-телушко слабенько,
Детски речушки глупеньки;
Вы втеряли матушку да не во времечко!
Что сомкнуты ее ясны оченьки,
65 Что призамерли-то быстры ноженьки,
Отлетела-то ее что душенька
Из болезна слаба телушка!
А вы плачете, горюши, убиваетесь,
С горьким горюшком вы не свыкаетесь!
70 Воздымают воплюшки что ваши плечушки
От великоей-то злой кручинушки!
Обращение к покойнице, когда ее кладут в гроб:
Ой, злодеи-то оны, злодеи супостатные,
И пошто внесли они колодушку дубовую,*
И пошто кластй тия в нее, жаланная?

Записи О. X. Агренёвой-Славянской
303
75 Ты пошто нас покидавши,
Пошто горькиих нас убивавши?
Догорела-то свеща топлёная *
Что у образа у Спаса милосливого,
То дотеплилась-то жизнь земна —
00 Переставилась-ко ты до Господа!
Знала б ведала бы я писати,
Я б персонь твою могла снимати;
Да на медные гроши я не училаси
И таланьицем-то я не наделиласи!
85 Невдогад мне писаря бы докликатися,
Ай бумаженьки у ёво допытатися!
К детям:
Наглядитесь-ко-то вы, бессчастные,
Подымите оченьки вы ясные
Вы на матушку свою родимую
90 Про запас ли на разлуку долгую!
Кто без матушки теперь родимоей
Вам волосики-то буде расчесати,
Айв косыньку ню заплетати?
Кто обует ваши ножки резвый
95 Во чулочики вязёныи?
Сжалуются ли что сродичи-то сродчи
Над вашим ли что горем безысходным,
Над вашим ли сиротством бесприютным?
Ай дождетесь темной ноченьки,
100 Кто положит** на тесовую кроватушку,
Кто збудить придё с-по раннему по утрышку,
Опосли смерётушки родитель-вашей матушки?
К родным и суседям:
Сжалосливьтесь-ко, суседи спорядовыи,
Смотрючй что на сиротски горьки слезыньки!
105 Соберитесь-ко, порода родовитая,
Что на вынос мертва телушка на волю!
Уж вы сдыньте-тко свои ли ручки белые
Что на двери-дверюшки сосновые;
Становитесь вы к колоде белодубовой,***
110 Вы здымите-тко ее со лавочки брусовой,
Вы несите-тко ко саночкам ли новым!

304
Дополнения
Гроб выносят и ставят на сани.
Вопленица голосит дорогой:
Ты пошто зияешь, солнце красное!
Не утишишь что мово ты горюшка бессчастного!
Лучше б бурю-бурюшку ты насылало,
115 Да сестрицы б родноей не отымало!
Лучше б разразилось тучей громовитой,
А и непогодушкой бы страховитой;
Може так сестрицу ты б приобудило,
Може тем смерётушку ейну устрашило! *
Подъезжая к церкви:
120 Вот ** и церковки ужо видны маковочки,
Золочёны ясные головочки;
Вот ** воротушки уж настеж растворилися,
Чтобы санушки не приостановилися!
В церкви до отпевания:
Вы, попы-отцы духовные,
125 Вы служаки ли, служители церковные!
Не жалейте-тко свещей вы воску ярого,
Не жалейте-тко тимьяна *** вы кадельного!
Не жалеем-то мы золотой казны,
Не жалеем сребра мы и золота!
*3° Уж вы справьте-тко честно что похороньице,
А напредь что виковично **** поминаньице!
ß церкви после отпевания:
Припотухли уж свещи-то воску ярого,
Призамолкли-то молитовки надгробные,
Упокоилася душенька что вольная!
135 Отлишилися сестрички мы родимоей!..
Как сустигла нас великая кручинушка,
Ранняя скорая горюшина смерётушка!
Малы детушки над гробом возрыдают,
Ко родимому лицу в последях припадают!..
140 Отрекнулася от роду-то от племени,
Ноне жителька она небесна,
Ее душенька что бестелесна!

Записи О. X. Агреневой-Славянской
305
На могиле:
На твоей что на горюшиной могилушке
Всей не йзженить тоски моей-кручинушки!
145 Как без тия в дом нам ворочатися,
Без твоей заботушки как изживатися?
В разорённую столову как пройти мне горенку,
Отомкнуть мне как дубову дверюшку?
Как ступить в хоромное строеньице,
150 Без твово, горюши, там живленьица?
Содержать ли нам то горюшко во сердце,
Как изнять его, горюшица, из мысли?
Разгорелася моя бессчастная утробушка,
Распалилося ретливое сердечушко
155 По. тебе ли, по любимоей сестричушке!
Нонь молю тебя, моя жаланная,
Ты сестриченька, голубонька сердешная,
Твою душеньку молю я слобожденную,
Твою душеньку молю спасённую:
160 Обернись-кось ты что певчей птиченькой,
На окошечко ко мне ты прилетай-ко-си,
Тонким голосом ты возжупляй-ко-си,
Меня, горюшку, ты звеселяй-ко-си!
Ты повызови меня раненько,
165 На околенке запой ты жалобненько!
А как здыну я что белы рученьки,
Ты взмахни ко мне ли во светёлочку,
На мои могучи плечушки ты подкутися,
У сердечика моёво приютися!
170 Сожидать тебя, надежную головушку,
Буду долгую я, долгу ноченьку!
Али взвейся-тко ты малой пташечкой
Над своей что малой детворой!
Наяву коли, сестрица, не привидишься,
I75 Не во снях ли мне объявишься?
Ты скажи словцо мне тайное,
Что и тайное да непроносное
Про твое ли сокровенно про жаланъице,
Про твое ли да ко нам ли провиденьице!
I80 Аль востань ли-востань с гроба дубова,
Ты промолви-скажи словцо ласково;
Растряси-разорви белы саваны,
Отвали-откати белы камени;
Ты откинь-подыми гробову доску,
I85 Ты расправь-протяни ручки белые,

306
Дополнения
Ты воскинь ли на нас ясны очушки,
Ты ступи-размахни резвы ноженьки!
Ты вернись-ко, вернись в стару жирушку,
Во любиму свою светлу светличку!
190 Не убойся ты что, победная головушка,
Сренем мы тебя во радостнёшенько,
Отчиним ли дверечки скорешенько,
Чтоб с-по раннему петушью воспеваньицу,
Чтобы с птичьему-то клокотаньицу
195 Твоя душенька не отлетала бы,
В мёртвы саваны вновь не спешала бы!
Я б воротечки широки заложила,
Я б окошечки косевчаты закрыла —
Не пустила бы сестриценьку я взад уйти
200 От крестьянской вновь от жирушки!
Ты пошто молчишь, родимая горюша?
Ты не баешь ни словечика утешна?
Знать что, мертвые не воставаются,
Со погостушка не ворочаются!..

Записи О. X. Агренёвой-Слаѳянской
307
4. ГОЛОШЕНИЕ ЗАМУЖНЕЙ СЕСТРЫ
ПО РОДНОМ БРАТЕ
Родная сестра покойного, извещенная о смерти
брата, приходит в дом его вдовы и, видя последнюю
плачущей у тела мужа, утешает ее:
Солучилось слышать ли печальной мне головушке
Про твою ли что великую невзгодушку,
Про твое ли что велико сокрушеньице,
Про твое ли что сердешно огорченьице!
5 Написано ноне в Книге Голубиныя
Про твое ли про несчастьице вдовиное!
Я не потиху, горюша, снаряжалася,
Скоро-наскоро я в доми-ти справлялася,
Я и теплой шубоньки в страстях не одевала,
1° Босичком к тебе, сестриценька, бежала!
Через горышки высокие перешагала,
Через камешки колючи преступала,
Я во желтоем песочке ножки потопила,
Я по бережку онежску вброд* переходила!
15 Подошла к твому к переному крылечку,
И ужахнулось мое ли тут сердечко:
Быстрой реченькой крылечко подмывается,
И перёное крылечико шатается;
А по реченьке плывут что малы утушки,
20 Они хободы дают по чистой водушке;
А вода ли что с песком смущается,
Бережок от утушек все удаляется!
Становилась я, горюша, призадумалась:
А и что така за реченька ту разлилась,
25 Да отколя эде-ко быстрая взялась?
На ней малы утушки одни-то одинёшеньки...
То не реченька, сестрица, — твои слёзыньки!
И плывут по ней, родная, то не утушки,
То твои, сестрица, малые что детушки!
3° Знать твое, горюшенька, великое бессчастье
И тяжело горегорькое твое ли положенье,
Что не сдияла со мной добра здоровьица,
Не наставила на стол мне угощеньица!
За дубовый стол меня не усадила-то,
35 Словом ласковым меня не наградила-то!
А надысь, как я к тебе в гостибище бывала,

308
Дополнения
Сладки кушанья у братца я едала
И пила я питвица сластивые,
И словечки слушала я льстивые!
40 Ты теперь сидишь, горюша, сокрушаешься,
Горем горькиим ты убиваешься;
Бела грудь твоя что надрывается,
А и плечи лебединые здымаются:
Ты оплачивать любимого хозяюшка,
45 Моего родимого что братьюшка!
И кака работушка его да надломила,
И како бессчастьице его да сокрушило?
И пошто, сестрицынька, ты мне не отписала,
Я бы ночи долгий с ним все покоротала!
50 Я бы заложила окна все-окошечки
И не допустила бы я в избу-то смерётушки!
Поразгневалась за то я на тебя, жаланная
Ты невестушка моя, вдовица бесталанная!
Чем же братец мой родимый изнемогся?
55 Ты скажи-ко мне, невестушка, не бойся;
Ты сидела ли к ему, к ему, победному, близёшенько,
Ты ходила ли за ним да хорошошенько?
К детям покойника:
Спаси Бог вас,* бессчастны сиротиночки,
Вы покинуты что малые древиночки!
60 Ноют малые сердечушки больнёшенько,
Будет жить без батюшки тошнёшенько!
Кто вам купит платье, платье цветное,
Аль в сапоженьки обует вас козловый?
Разорилось ваше теплое ли гнездышко
65 И нетоплена стоит кирпишна печечка;
Придет с нуждушкой вам познаватися,
Перед тетушкой в ногах валятися!

Записи О. X. Агренёвой-Славянской
309
5. ГОЛОШЕНИЕ ПЛЕМЯННИЦЫ ПО ДЯДЕ
Если братья живут не разделенные в одном доме и при
этом один из них — бездетный вдовец, или вдовец при малых
детях, или, наконец, если он холост, то тотчас после его
смерти начинает голосить по нем племянница, дочь одного
из братьев:
Я наплачусь-нарыдаюсь, красна девица,
Я у дядюшки родима изголовьица!
Упустила я великое его жаланьице,
Я попустила его что ранне увяданьице!
5 Аль я плохо, дядюшка, тебе служила,
Аль постелюшку неладно я стелила,
Что к родимому вдруг хворотьба пристала,
К груди белоей она что припадала?
Над тобой, сердешным, долгу ночь сидела,
10 А смыкать-то глазоньки — и думать не посмела;
Горячо молилась Спасу милосливому,
Чтоб послал здоровьица дядюшке родимому!
С сиверной сторонки горюшко навияло,
Со лесов дремучих тученьку что пригнало,
15 Наступила-то велика непогодушка,
Принеслась во дом к нам скорая смерётушка!
Знала бы я — сенюшку призатворила,
Скорую смеретушку в дом бы не пустила!
Я б ее по витру, витру развияла,
20 Со своей деревни прочь ее прогнала;
Я своей лучинки рано б не тушила,
Все бы я смеретушку ночью сторожила!
Не глядели бы на свет мои оченьки,
Не ходили б быстры мои ноженьки,
25 Лучше б приняла я лют недуг,
Лют недуг да чем злодей-испуг!
Все спорядныи суседки посрекалися,
Род и племюшко всё испужалося;
А мое ретливое сердечушко —
3° Оно кровью алою ли обливалося,
А головушка победная что притомилась!
На отлёте была что как душенька,*
Я, горюша-то, и не приметила;
Я великое родимое желаньице,
35 Горегорькая, не восприяла,

310
Дополнения
Когда телушко-то душу отпускало!
Глупо сделала-то я, глупёшенька,
Что спокинула болезную постелюшку скорёшенько:
Я бы дядюшку за ручку потрясала
40 И его благословеньица бы испрошала!
Красно солнышко для нас что закатается,
Ярки звездочки за облачка туляются!
Вся семеюшка слезьми-то обливается,
Со жаланным дядюшком прощается,
45 Ко сахарныим устам да прилагаются!
Для полного же голошения по одиноком приглашается
или вопленица, или ближайшая родственница-старушка.

Записи О. X. Агренёвой-Славянской
311
6. ПЛАЧ ПО ХОЛОСТОМ
НЕ СТАРОМ ДАЛЬНЕМ РОДСТВЕННИКЕ
ИЛИ ПО СПОРОВЕЧНИЧКЕ
Над телом умершею вопит двоюродная сестра,
или дальняя родственница, или вопленица:
Уж не знала я кручинушки, не ведала,
Что нежданная ко мне вдруг проявилася,
Что на белый свет ли объявилася!
Собиралася на праздничек Господень
5 Я к суседушкам в гостибище,
К разлюбимым на весельице,
Тут печальная ли вестушка сустигла,
Свинцом тяжкиим мне к груди привалила,
Что немогнется-то братцу сдвуродимому,
или: (Что немогнется мому ли споровечничку)
Ю Тяжко дышется ль мому любимому!
Я свое ли цветно платьице скидала,
Скоро-наскоро костыльчик одевала,
Скоро-наскоро я к братцу прибегала —
или: (К споровечничку я скоро прибегала).
Во живых его уж не застала!
15 Не дивуйтеся вы, люди добрый,
Не дивуйтеся, суседи спорядовыи,
Не дивуйтеся вы, чужи людюшки,
Его ближние родёнушки,
Что, горюша, горько я рыдаю,
20 Я о сродиче родимом причитаю!
или: (О любимом споровечничке я причитаю!)
Мне тошнёхонько ли жаль его, любимого,
Моего ли братика что сдвуродимого!
или: (Моего ли споровечничка родимого!)
Я ведь с ним в беседушках играла,
Игры детские я с ним что разделяла;
25 Были с ним ведь мы что споровечнички,
На гуляньях — первые забавнички!
А теперь красота его с лица стерялася,
Желты кудерки его что распускалися,
Резвы ноженьки его сковалися,
30 Умны речушки его стихалися!
Крадучись пришла лихая ли смерётушка,
Подошла к его пуховой что постелюшке,

312
Дополнения
Обняла мово ли братца сдвуродимого,
или: (Обняла мово любима споровечничка)
Придавила ему белую что грудушку;
35 Она дыхнула дыханьем леденелыим,
Она выняла из тела его душеньку!
А я, горькая горюша, и не знала-ведала,
Братца в болести я не проведала!
или: (Дружка в болести я не проведала!)
Я схватила б лиходейку-то за плечушко
40 Да закинула б ее я в речушку,
Чтобы с братцем сдвуродимыим мне не расстатися,
или: (Чтобы с споровечничком мне не расстатися)
Горючьми слезьми по нем не обливатися!

Записи О. X. Агренёвой-Славянской
313
7. ПЛАЧ ПО ВОСПИТАННИКЕ, ИЛИ ВОСПИТАННИЦЕ,
ИЛИ ПРИЁМЫШЕ
Над телом умершего в большом углу под образами:
Как со озера да со Онегушка,
Со того ли бурна ли что бережка
Нашла тученька ли страховитая,
А и облачко ли гряновитое!
5 Пробралась ли эта туча-тученька
Во мою ль столову нову горенку,
Разрядилась туча грозным облачком,
Грозным облачком ли что туманныим,
Принесла та туча во дом горести,
10 Во дом горести, в сердце — ужасти!
Не одна я жила, горемышная,
Был питомец, дитё ли сердешное.
Он меня взвеселял рано утрышком,
Летом он помогал мне работушкой.
15 Я взростила его с малых летушек,
Чтоб не жить одинокой без детушек I
Я любила его и ласкала,
На руках ли своих усыпляла;
Он забавой мне был-утешеньицем,
20 На него работала с раденьицем;
Покупала ему сладки прянички,
Одевала его в цветны платьицы.
Белой рученькой мне шею он обвивал,
Зимни долгие дни он со мной коротал!
25 Я чесала ему жёлты кудерки,
Омывала его резвы ноженьки,
Обувала я их во сапоженьки
И не чаяла в нем душй-душеньки!
Я на торг ли пойду — все сторонются,
30 На названа сынка все любуются:
И разумен, пригож и забавлив-ко,
А коли запоет — соловеюшко!
И подрос ведь дитя на подмогушку мне,
На работе крутой во поли, во гумне.
35 Дивовались все суседи уму-разуму
И его ли что ретливому сердечушку,
И его ли что головушке поклонной,
И его ли воле-волюшке покорной!

314
Дополнения
Николи он мне словечком не сгрубил,
40 Моей волюшке ничем он не претилі
Да злодийско облачко вдруг набежало,
И крестово дитятко-то захворалоі
Знала б ведала про то, горюша, я,
Я бы дверечки покрегшіе заперла,
45 Я бы облачко отогнала,
Я б окошечко косевчато закрыла,
Чтобы облачком его не ознобило!
Долги ночи у постелюшки сидела,
Все я глазоньки на личко проглядела!..
50 Как мое ли ненаглядно детушко —
Все хирело и худело его личушко!
Когда личушко его пылало,
Я молитовку Исусову шептала!
Когда личушко его белело —
55 Моя душенька по нем болела!
Говорила я мому сердешну:
«Уж ты сядь ли, сядь к косевчату окошку;
Ты надень свое цветное платьице,
Ты верни свое ли щепетаньице *
60 Аль ты с девушкам пойди гулять,
Песней их удалой звеселять!
Може хворотьба от игр пройдет,
Може тучу черную мимо пронесет?»
Говорило мне дитя-то хворое:
65 «Благодарствуй, матушка крестовая,
Ты меня, жаланная, вскормила,
Уму-разуму меня ты научила,
На руках ведь ты меня носила,
Николи мне словом грубным не сгрубила;
70 С малых летушек меня ласкала,
Матушку родную ты мне заменяла!
Наградит тебя Господь да милосливый,**
Он сиротушек отец ли жалосливый:
За твои заботы, ласки и уход
75 Снизошлет тебе он счастье с рода в род!
Не тужи же ты, родима матушка,
Знать, такая моя доля-долюшка!
Как опреж сего меня крестила,
Как Исусову молитовку творила,
80 Ты теперь меня перекрести-тко,
Да Исусову молитву сотвори-тко!»
Я Исусову молитовку творила,
Я крестового мово крестила,

Записи О. X. Агренёѳой-Славянской
315
Его плечушки я приукрыла,
85 Свое горюшко я призабыла!
А оно ли, горе, тут как тут нежданное,
Что нежданное да нежеланное,
Ко постелюшке оно да пробиралось,
Надо мной ли, над горюшей, надсмехалось!
90 Я смотрю-гляжу, печальна голова,
Помутились оченьки крестового дитя;
На постелюшке оно да заметалось,
А смерётушка к нему все приближалась!
Ноне спит* что мой крестовый детушко
95 Во большом углу на лавушке,
И уж я его не добужуся!
Уста сахарны не разомкнутся,
Ввек не станут ноги, ножки резвый
На сапоженьки ли что козловый!
1°° Порасстроньтесь-ко вы, люди добрый,
Вы суседи спорядовыи,
Вы любимы споровечнички!
Вы припадьте-тко ко белу личку,
Вы отриньте-тко гробову доску!
105 Вы, породушка ли родовитая,
Родовитая ли, именитая,
Оторвите-тко вы мово дитятка
От злодейскоей смерётушки!
Уберите-тко дубовый гроб,
11° Утолите-тко мой слёзный воп!
Красны девицы, вы поклонитесь-ко,
Умильнёшенько вот умоляйте-тко!
Уж ты стань-востань, да ненаглядный мой,
Мой крестовый сын, мой дитё родной!
или: (Мой названный сын, мой дитё родной!)
115 Нет, не слышит меня, горегорькую,
Одиноку покинул меня он, убогую!
Упокой же Господь твою душеньку,
Свет-крестово дитя мое лапушку!

316
Дополнения
8. ГОЛОШЕНИЕ МАТЕРИ НАД ТЕЛОМ
УТОПЛЕННИКА-СЫНА НА БЕРЕГУ ОЗЕРА
На Ладожское и Онежское озеро отправляются целой
толпой крестьяне ловить рыбу. Сильная буря (особенно
на Ладожском озере) опрокидывает иногда утлый челн,
и редко обходится без несчастья. Часто утопленника
уносит волнами; когда же его тело выплывает из воды
на берег, оповещают родню. Прибегает мать или
родственница и голосит:
При печальноей, кручинной что известочке
Я пустилась ли, горюша, сыпучим песком,
Сыпучим песком, Онегушкиным бережком;
Я вопила ли что зычным голоском.
3 Я скликала добры люди на подмогочку
К тому топкому что бережку!
Быстры ноженьки-то я ведь окровавила,
Белы рученьки-то я примахала,
Ясны оченьки дороженькой приплакала!
10 К топку бережку я подбегала,
Свово резвого дитю я увидала:
На песочке он, рожёное, растянуто,
А головушка что взад ли опрокинута,
Его наги ноженьки что не покрываны,
15 Со волосушек ручьи текут,
А со личушка струи бегут!..
С этой страсти-то да с перепалушки
У меня ли то головушка * не гладится,
Вон из рук ли-то все валится!
20 Я не знаю-ведаю с чего зачать,
Как рожёного-то в чувствь призвать!
И лежит** оно бессчастно, беспомочно,
Остудились его резвые что ножки,
Приразбухло его личко, личко белое,
25 Поразвйлись кудерки ли желтые,
Призамолкли его уста сахарны!
Мать падает на труп, ее поднимают и уговаривают,
она продолжает:
Ой народ вы, люди добрый,
Вы, суседушки что спорядовыи,

Записи О. X. Лгреневой'Славянской
317
Наказал Господь меня, горюшеньку,
30 Что на тяжкоем на бесталаньице,
На великоем ли согрешеньице:
Я во церковку не почасту ходила,
Свещи воску ярого я не теплила,
Я обеденок не отстояла
35 И родителев невдосталь поминала!
И наслал Господь Бог тущу темную,
Тущу темную, что неспособную,
Со громом да с толокучиим,
С молвией да со трескучией
40 И со бурюшкой ли клокотучией!
Как та бурюшка-то зашумляла,
Мое нутрышко всё защемляло
И сердечушко ли упадало!
И под душеньку мне подкатилося,
45 И лицо слезьми что оросилося!
А волна на морюшке страсть расходилася,
Тут и лодочка их приломилася,
И мое дитё тут потопилося!
Пока она причитала, крестьяне пробовали,
по обыкновению, откачать покойника, но, видя
бесполезность общих усилий, они положили
его обратно на землю. В толпе рыбаков идут толки
о том, как быть с утопленником: оставить ли его
и оповестить начальство, или отвезти в деревню.
Мать, поняв, что все кончено, снова бросается
на труп и голосит:
Ты прости, мое рожёно дитятко,
50 Ты прости, прости, да бесталанное,
Что и я тебя в бессчастьице родила,
Что без радостей тебя на свет пустила!
Ты утоп да без причастьица,
Без родительска благословеньица!
55 И как будешь ты ответ держать,
К Спасу милосливому престати?
За твою утопшую ли душеньку,
Отслужу полночную обеденку,
Може Господи тия да помилуе,
60 И прощеньице тее да подаруе!

318
Дополнения
9. ПРИЧИТАНИЕ КУМЫ НА ПОМИНКАХ
ПО УМЕРШЕМ ОТ ОПОЯ
Кума утешает вдову, горюющую о том, что муж ее умер без покаяния:
Уж ты, кумушка, пошто нонь притоманилась,
Ты, как курочка, нонь в воду приоканилась?
Аль кручинишься по пьянсливой утробушке,
По евовоей бессчастноей головушке,
5 Что преставилась ли душенька без покаяния
За велико безотстанно беззаконие?
Уж не дано-то было ему от Господа
Ни талану-то ему, ни участи!
Ты ли пьянсливой давалася* державушке,
10 Что бессчастноей его головушке?
Ты суседушкам топеря покорися,
Роду-племени свому ты поклонися,
Чтоб в бессчастьице тебя не покидали,
Малых детушек бы поднимали!
Вдова по очереди падает в ноги перед старшими сродниками и вопит:
15 Спаси Господь вас,** племя-род любимое,
Вы горюшеньку бездольную не спокидайте-тко,***
Вы робятушек-сирот не оставляйте-тко!
Нонь-ко ржавее болезное сердечушко
Что по пьянсливой своей головушке,
20 По бессчастноей его утробушке!
Ничего-то у меня, горюши, не припасено,
Ничего в сарай не нанесено! ****
Ни зерна нет хлебушка в амбарушке,
Нет ни пахаря во чистоем во полюшке;
25 И в доми печечка не истоплена,
И коровушка и та не накормлена!..
Воют малы детушки-сиротушки
Что за дверцой ли в уголушке!
Возгорчилася моя печальная головушка,
3° Надорвалася моя бессчастная утробушка!
Нонь раздумаюсь своим умом я-разумом:
Что мне с крохотными дияти?
Что и в полюшке-то сияти?
*А его ли что пьянсливую утробушку
35 И пропавшую ли что его головушку
С чем мне в церкови-то поминати?
Всё хоть выверни, где гроши собирати,
С вещи воску ярого чтоб распаляти?!

ПРИЛОЖЕНИЯ

ТЕКСТОЛОГИЧЕСКИЙ КОММЕНТАРИЙ
В статье «„Причитанья Северного края, собранные Е. В. Барсовым", в истории
русской культуры» содержится наложение внешней истории сборника и сообщены
некоторые общие сведения по истории составляющих его текстов, в частности, об инструкции
Общества любителей российской словесности, предписывавшей Е. В. Барсову
определенные правила издания записанных им причитаний. Известно, что Барсов согласился
не со всеми из них и настаивал на доверии к его записям. В частности, его подозревали
в нагнетании уменьшительных форм, требовали «исправления)» некоторых явных
особенностей заонежского диалекта и т. п.
Рецензенты 70—80-х гг. XIX в., откликнувшиеся на выход в свет одного за другим
трех томов сборника, воспринимали тексты, изданные Барсовым, как адекватные, не
подвергшиеся никакой обработке. Только через 25 лет после выхода в свет третьего тома
известный олонецкий краевед Н. С. Шайжин поставил под сомнение язык «Причитаний»,
каким его зафиксировал Барсов.1 При этом сомнения его вызвали не фонетические,
морфологические или синтаксические особенности, а преимущественно лексика, что
внушало мысль о редакторском произволе составителя сборника. Но при внимательном
рассмотрении этих замечаний обнаруживается их несостоятельность. Большинство слов,
сочтенных Н. С. Шайжиным несвойственными олонецким наречиям или даже прямо
заимствованными из «Слова о полку Игореве», отыскиваются в более поздних записях
русского фольклора Карелии, в словаре В. И. Даля и тем более в выходящем сейчас
фундаментальном «Словаре русских народных говоров» (М.; Л.; СПб., 1965—1995.
Вып. 1—29). Есть основания даже подозревать, что Н. С. Шайжину остался неизвестен
словарь Г. И. Куликовского.2
Критика Н. С. Шайжина, состоящая из отдельных замечаний, многие из которых
к тому же несправедливы, не может поколебать общего представления о текстологической
надежности сборника Барсова. Иное дело, что его «Причитанья...» нуждаются в
критическом анализе всех содержащихся в нем текстов и обобщении этого анализа.
В отличие от других классических сборников русского фольклора (А. Н. Афанасьева,
П. Н. Рыбникова, А. Ф. Гильфердинга, П. В. Киреевского и др.) «Причитанья Северного
края» не переиздавались, несмотря на то, что единственное их издание увидело свет
более ста лет тому назад. Более того, третий том сборника до сих пор не выходил
отдельным изданием. Его публикация в журнале «Чтения в Обществе истории и
древностей российских при Московском университете» (1885. Вып. 3, 4) не была
завершена. Несколько наиболее известных текстов («Плач о старосте», «Плач о писаре»
1 Шайжин И. С. Похоронные причитания Олонецкого края (новые записи)//Памятная
книжка Олонецкой губернии за 1910. Петрозаводск, 1910. С. 194—199.
2 Куликовский Г. И. Словарь областного олонецкого наречия в его бытовом и этнографическом
применении. СПб., 1898.
11 Причитанья Северного края

322
Приложения
и некоторые другие) постоянно перепечатывались в школьных книгах для чтения, в
хрестоматиях р^я студентов, в антологиях и т. п. Однако и они перепечатывались со
всеми погрешностями, даже теми, которые признавал сам Барсов. На листке «Дополнения
и погрешности», вклеенном в первый том, он писал: «По неопытности издателя в
корректурном деле в книгу вкралось немало погрешностей», далее следовало 32
исправления и еще одно признание: «Немало также ошибок оказалось в расстановке знаков
препинания». Но проблема заключается не в простом исправлении опечаток. Е. В.
Барсов, работавший весьма тщательно, не знал некоторых особенностей заонежского диалекта,
не существовало тогда еще и соответствующих исследований диалектологов. Это заставляет
вносить в текст конъектуры в случаях, когда ошибка может считаться несомненной, а
устранение ее помогает восстановить истинный смысл текста причитывающей; примеры
тому читатель найдет ниже.
Предварительная текстологическая работа была осуществлена при подготовке
некоторых текстов, записанных от И. А. Федосовой для тома «Причитаний...» Большой
серии «Библиотеки поэта» и тех же текстов для сборника «И. А. Федосова. Избранное»
(Петрозаводск, 1981), в котором были представлены не только причитания знаменитой
вопленицы, но и записанные от нее Барсовым и Агренёвой- Славянской былины,
баллады, песни и пр. Но так как эти издания имели научно-популярный характер,
они, несмотря на ряд существенных поправок, содержали и исправления, касающиеся
преимущественно фонетических особенностей заонежского диалекта, трудных для
неподготовленного читателя.
В настоящем издании составители стремились с возможной точностью
воспроизвести тексты, записанные от Федосовой и других исполнительниц. Для этого надо
было устранить хотя бы явные искажения. Вместе с тем не менее важно было
удержаться от гиперкритики текстов и опасности заменить невольные ошибки Барсова
новыми ошибками. Поэтому исправления были внесены лишь в тех случаях, когда
их правомерность могла быть доказана с помощью современных диалектологических
словарей.
Структура причитаний характеризуется сочетанием формульных и неформульных
фрагментов текста. Первые из них образуют словесные стереотипы, совпадающие, как
правило, с узловыми моментами текста. Они обычно повторяются, слегка варьируя, в
различных текстах, а иногда — ив одном и том же. Это дает возможность, сопоставляя
их друг с другом, иной раз исправлять опечатки или ошибки при записи текста, а
может быть, даже и обмолвки испольнительницы. Фрагменты текста или цитаты из
них встречаются довольно обильно в вводных статьях Барсова к первому и второму
томам. В иных затруднительных случаях составители обращались и к ним.
Читателю предоставляется возможность принять или отвергнуть предлагаемые нами
поправки; для этого ниже воспроизводятся соответствующие строки в том виде, в каком
они были напечатаны Е. В. Барсовым (далее Б.) с объяснением причин исправления.
Для облегчения возможности подобных сопоставлений всякий раз указаны номера страниц
и строк (последние с сохранением нумерации Барсова, обычно для каждого фрагмента
в отдельности. Ошибки Барсова в нумерации исправлены).3 Чтобы обратить внимание
читателя на слова, в которые были внесены поправки, они помечены звездочкой. Если
на одной странице встречаются две или три поправки, то они обозначаются соответственно
двумя или тремя звездочками.
Текстологическое редактирование сборника выразилось не только в отдельных
поправках, но и в замене устаревших современными нормами орфографии и пунктуации.
3 В текстах, записанных и изданных О. X. Агренёвой-Славянской, публикуемых в
«Дополнениях», строки не пронумерованы; для удобства читателей составители ввели свою нумерацию.

Текстологический комментарий
323
Последовательно проведено устранение і, ѣ, ъ; введено современное написание приставок,
окончаний множественного числа женского рода (-ые, -ие вместо -ыя, -ия при сохранении
диалектного иканья и оканья), изменены окончания существительных и прилагательных
мужского рода (-ого, -его вместо -ого/его). Ударения, обозначенные Барсовым, сохранены
даже в тех случаях, когда они вызывают сомнение. В отдельных случаях для облегчения
правильного прочтения текста и сохранения правильной ритмики проставлены
дополнительные ударения.
Фонетические особенности заонежского диалекта, например так называемые цоканье,
чоканье, иканье (типа «звирь», «двирь» и пр.), а также оканье (например, «роскажи»,
«крестовой»), безусловно сохраняются, за исключением тех случаев, когда и в диалекте,
и в литературном языке на месте редуцированных гласных оказываются неясные звуки,
которые могут быть переданы средствами литературной орфографии. Большую сложность
представляют собой далеко не всегда ясный дифференцирующий смысл колебаний в
написании одних и тех же слов или сочетаний звуков в сходных позициях («кузнецы»
и «кузнеци», «горюше» и «горюши»), варьирование написания окончаний возвратных
глаголов (-тца, -ца, -тся, -тса) и другие сходные явления. В случае, когда разночтение
передает одинаковое звучание, была избрана наиболее привычная форма: «очушки» (а
не «очюшки»), -ца (а не «тца»), и т. п.
Можно, конечно, объяснить эти колебания непоследовательностью Барсова. Но нельзя
исключить полностью и других факторов, например возможного колебания самих норм
заонежского диалекта, претерпевавшего в середине XIX в. кое-какие изменения. Следует
также учесть, что к началу записей Барсова от Федосовой, которой принадлежит
подавляющее большинство текстов, составивших сборник, она прожила уже 2—3 года в
Петрозаводске и общалась со средой, видимо, далеко не однородной в диалектном отношении.
И в Заонежье, где И. А. Федосова провела свое детство и молодость (до 38 лет), а
особенно позже в Петрозаводске она подвергалась разнообразным воздействиям устной
речи отходников (плотников, каменотесов, бурлаков на Мариинском канале, строительных
рабочих, торговцев рыбой, охотничьей добычей, побывавших в Петербурге), встречных
на ярмарках в Повенце, Вытегре и пр. И наконец, необходимо иметь в виду, что
£. В. Барсов, не имевший специальной филологической подготовки, работал с большим
напряжением. За сравнительно короткий срок ему удалось, к тому же в достаточно
сложных условиях, создать одно из крупнейших в мировой науке собраний фольклорных
текстов. В 1867—1869 гг. он продолжал непрерывно свою педагогическую деятельность,
интенсивно изучал олонецкие архивы, а Федосова, работая с ним ежедневно, вела свое
хозяйство, должна была обслуживать не только мужа (который попивал) и взятого на
воспитание маленького племянника, но и «продовольствовать своих рабочих» в течение
дня. Стремительно разраставшийся объем записанного делал образовавшееся собрание
трудно обозримым. Становились возможными разночтения слов.
В некоторых случаях пришлось изменить названия текстов, данные им Барсовым
(вероятнее всего, не Федосовой), когда обнаруживалось, что они не вполне соответствуют
содержанию (например, «Плач по жене, если дитя останется ребенком», который
пришлось по содержанию назвать «Плач по племяннице, после которой остались малые
дети», и некоторые другие); все подобные изменения ниже мотивируются. То же самое
можно сказать и о ремарках, членящих тексты причитаний.
Примечания исторического, фольклористического и этнографического характера, а
также уточнение смысла наиболее трудных для понимания пассажей, требующих не
словарного, а контекстуального объяснения отдельных слов и словосочетаний, даются в
разделе «Примечания» вслед за «Текстологическим комментарием».
В отличие от словарей Барсова к первому и второму томам Словарь настоящего
издания содержит только диалектные или устаревшие слова, встречающиеся в текстах

324
Приложения
и статьях сборника. Характеристика языка «Причитаний Северного края» и современная
оценка статей Барсова о языке из первого и второго томов содержится в статье
А. С. Герда «Язык „Причитаний Северного края"» во втором томе настоящего издания.
И наконец, последнее. Общая оценка состояния текстов сборника, изданного
Барсовым, и необходимость определенного типа поправок, о которых говорилось выше,
была предложена еще в 1973 г. в статье К. В. Чистова «Текстологические проблемы
поэтического наследия И. А. Федосовой» в сборнике «Фольклор и этнография русского
Севера» (Л., 1973. С. 150—172). Положения, высказанные в этой статье, остаются
в силе, и именно ими руководствовались составители настоящего издания. Следует
только иметь в виду, что в этой статье несколько преувеличена обязательность
дактилической клаузулы (двух безударных слогов после последнего в строке ударения). При
исполнении причитания в естественных условиях последние два слога, как правило, не
произносятся, они обычно покрываются всхлипыванием. Понимая, однако, что читатели
будут испытывать определенное неудобство при чтении подобных «деформированных»
в ритмическом отношении строк, составители пришли к выводу, что нарочитая их
«нормализация» была бы все-таки насилием над текстами, которые Барсов слышал из
уст И. А. Федосовой и других исполнительниц. Последние два непронзносившихся слога
ритмически домысливались, как бы тоже существовали, как того требовала ритмическая
константа. Так могло происходить и со строками с мужской клаузулой. Такая возможность
ошибочно исключалась в статье 1973 г. Казалось, что надо обязательно добавить
«отсутствующие» слоги. Вернее же считать, что строки, оканчивающиеся на ударный слог,
тоже вполне нормальное явление, особенно в условиях исполнения для записи.
Отсутствующие заударные слоги в таком случае исполнительница как бы мысленно восполняла
равноценной двусложной паузой, тоже заполненной всхлипом.
1. Плач вдовы по муже
28 [17] Когда преж сего — неверно понятое на слух разделение слов, игнорирующее
привычное в фольклоре выражение временных связей; допреж — прежде.
29 [48] Уж какое-то зло-великое бессчастъиир — ошибка, ведущая к нарушению
ритма и традиционного смысла. Речь идет здесь о совершенно конкретном, определенном
«этом бессчастьице», даже с элементами персонификации.
31 [13] Со безсчаствою со станицей детиной — исправлено предположительно
на часто встречающуюся у Федосовой формулу «бессчётною»..
33 [51] Сила могуча во плечушках придержится — явная ошибка. Могута —
сила, мощность, здоровье.
34 [18] Задернили ecu распашеапвы полосушки — опечатка.
39 [23] Не окинься на красу'басу с убожеством—противоречит смыслу всей
этой и предыдущей строки. Вдова-соседка, поучая молодую вдову, советует ей не
соблазняться ласковыми речами и посулами «добрых молодцев» их «баской походочкой»,
«гулярным платьицем», «желтыми завивными кудёрышками» и т. д. В этом ряду
совершенно непонятно «убожество», которым тоже предлагается не соблазняться. Здесь,
конечно, на месте угожество — красота (Даль, 4, с. 467), а также — полезность
человека, умение угодить. Ср. в былине «Про царя Калина и князя Владимира» в
записи от Е. Б. Сурикова из Заонежья: «Не ради красы-басы-угожества» (Астахова
А. М. Былины Севера. М.; Л., 1951. Т. 2, № 1).
46 [ремарка] «Обращаясь к детям, продолжает» — после этой ремарки у Б.
продолжается прежняя нумерация, что нами сохранено.

Текстологический комментарий
325
46 [42] Уж вы подьте-тко мсокоаш горегорысия — дети вдовы никогда ни в
причитаниях, ни в песнях не называются кукушками. «Кукушка горегорькая» — довольно
обычный эпитет вдовы. Этому соответствует исправление.
50 [47] Во любимой во аюрідноен покрутушке — явная описка или опечатка.
Постоянный эпитет к «соседушке» спутан со «снарядной покрутушкой» — нарядной
одеждой.
53 [144] Словно белочка на нешутушек поглядывать — нарушение ритма снято
ликвидацией уменьшительной формы.
4. Плач дочери по матери
66 [6] Со оружия лиходейку застрелила бы — чтобы снять нарушение ритма,
изменяем на «со оружья».
67 [41] Надо волюшка победной мне спрошеная — неправильная запись делает
эту строку непонятной. Исправлено на «надоволюшка» (т. е. удовлетворение
потребностей, см. «Примечания»).
[62] Я не вижу — кое день, кое темная-де ноченька — исправлено на обычное:
«...кое темная е (т. е. «есть») ноченька».
68 [18] Не оскудяе... — исправлено ошибочное ударение.
5. Плач невесты на могиле матери
76 [60] и 79 [16] — у Б. после этих строк значится: «и т. д....», и сноска: «См.
выше пл. III, стих 52—71». Указанный текст восстановлен.
6. Плач по племяннице, после которой остались малые дети
Название, данное этому тексту Б.,— «Плач по жене, если дитя останется ребенком»,
не соответствует его содержанию, так как текст причитания вложен в уста тетки
покойной. Только последний фрагмент в соответствии с традицией «отвапливания»
произносится от имени соседки-мачехи. Соответственно произведены и изменения в
ремарках.
83 [100] Приберешь-ж хотя любимую семеюшку — снято ж, так как звук «ж»
после конечного «шь» ни произноситься, ни быть услышанным не мог.
84 [1-я ремарка] «/С невесткам» — уточнена, так как не ясно, о чьих невестках
идет речь.
[2-я ремарка] — у Б. «/С отцу» — имелся же в виду, очевидно, отец ребенка,
т. е. муж покойной.
85 [ремарка] — У Б. «Мачеха-соседка» — исправленоо по смыслу.
7. Плач сестры по брате и матери по сыне
У Б. ошибочное название, которое соответствует только второй части текста, начиная
от ремарки «Мать — к соседям». Первая же часть (86—94) — плач сестры по
брате.
86 [20] и 87 [48] Когда преж сет—см. 28 [17].

326
Приложения
92 [99] Как краса-баса в деревне со убожеством—см. 39 [23].
94 [12] О сыру землю рожденье укрывается — исправлено по смыслу.
99 [46] Ему ровна-то из красных из девушек — исправлено по смыслу.
[16] Как твоё хорошо скруто—платье цветное—опечатка.
100 [23] красота поладецкая — явная опечатка.
[ремарка] — у Б. «Когда покойника станут полагать во гроб,
продолжает».
8. Плач по дочери
105 [18] советны-дружны воружкв — явная опечатка.
106 [6—7] У стола была любимая стряпеюшка. За столом да дорогая
была ткиюшка — Б. было неизвестно слово «став», что явствует из того, что в
«Севернорусском словаре» к первому тому он дает ошибочное его значение: «став —
пряжа». Поэтому легко предположить, что он не расслышал этого слова в исполнении
Федосовой и не обратил внимания на характерный в такой позиции параллелизм: «У
стола... За ставом...» (став — ткацкий стан, кроены).
[8] Из котурна досужа рукодельниц — строка, по-видимому, дефектна.
Слово «котурн» осталось без объяснений в СНРГ (Вып. 15. С. 114).
106—107 [с 23 на 29] — у Б. строка 23 явно не на месте и заключена в кавычки
без предшествующего ей двоеточия. Возможно, порядок строк спутан при наборе.
Руководствуясь логическими соображениями, помещаем ее предположительно после строки
28.
108 [56] Не о Светлом Христове Воскресеньиие — отрицание в этой
строке — очевидная ошибка.
9. Плач по крестнице
113 [30] На гульбищо я на кладбвщр — так как кладбищо противоречит
здесь смыслу контекста, исправлено по аналогии с обычной формулой. См. 109 [79] и др.
[35] На рвчку будь погЬворючь чвавоввтая — у Б. здесь серия опечаток
(или совершенно не понятая строка). Исправлено по аналогии с обычной формулой,
см., например, 39 [25].
114 [72] Ты буди давно любимую семеюшку — явно неверно понятая строка.
Предположительно исправляем по созвучию на «да нонъ», чтобы восстановить смысл.
115 [127] Погляжу, бедна горюша — налюбуется — Б., видимо, понял
«бедна горюша» как слова, обращенные причитывающей к себе, о чем свидетельствует и
пунктуация, и, возможно, изменил форму глагола, нарушив ряд однородных глаголов в
3-м лице: покрасуется—поглядит—налюбуется. Исправлено, и соответственно изменена
пунктуация.
116 [150] Сколько рпялнл травы да побывало — с целью восстановления
смысла и параллелизма исправлено на очевидно не понятое Б. слово «розной», т. е.
вялой, погибшей (см. Даль, 4, с. 101—102; Куликовский, с. 101).
118 [44—45] — у Б. эти строки дефектны, последние слова их недопечатаны
до конца, окончания восстановлены в соответствии со смыслом.
118 [58] Мы ходили бы во церковь во священную—исправлено в
соответствии с устойчивой формулой.

Текстологический комментарий
327
10. Плач по родном брате
123 [82] Как постылая родима буде родинка — эпитет «постылая» противоречил
бы всему, что от имени сестры покойного говорится здесь о родине и родной деревне.
Очевидно, здесь было: «пустылая», т. е. пустая, опустевшая. Ср. 138 [59].
124 [ремарка] — у Б. просто «К суседям» — это не значит, что причитание
произносится уже не от имени жены, а от имени сестры покойного, что следует из
самого плача.
125 [31] fie сказало про великую невзгодушку — так сказано о сердце, что
противоречит смыслу предыдущей и последующих строк.
130 [249] Я прядуиц путь-широку припрятала — эту строку Б. записал по
слуху ошибочно и не заметил, насколько глагол обессмысливает весь пассаж и разрушает
параллелизм этой строки с предыдущей. Исправлено на «припрядала» (бежала
вприпрыжку, проскочила).
131 [307] и 138 [33] Когда, преж сего — см. коммент. к 28 [17].
132 [ремарка] — ремарка Б. уточнена, так как это — второе обращение к невестке.
138 [26] — во многих экземплярах первого тома — полиграфический дефект —
выпадение первого слова строки. Восстанавливаем.
12. Плач племянницы по дяде родном и вдовы по муже
У Б. заглавие «Плач о дяде родном». Между тем заплачка вдовы здесь имеет
самостоятельный характер, а начало текста — плач по дяде.
143 [ремарка] «Обращаясь к тетке, продолжает» — после этой ремарки у Б.
продолжается прежняя нумерация, что нами сохранено. Ремарка уточнена по содержанию.
149 [115] — у этой строки отсутствует надлежащий ей номер 115 и общую нумерацию
пришлось исправить. Теперь до конца этого отрывка она не совпадает с барсовской.
После строки 225 нумерация сбивается еще раз. Таким образом, в этой заплачке
оказывается вместо 349 строк, как это значится у Б., — 340.
151 [194] Утробушка моя ве умирала бы— исправлено на традиционную формулу.
152 [244] Я скоренько путь шйроку припрітала — строка потеряла смысл из-за
незнания диалектного слова и невнимания к параллели в предыдущей строке: «Я летуци
дорожку пролетела бы». См. аналогичную ошибку 130 [249].
154 [325—326] — вероятно, спутан порядок следования строк. Меняем их местами,
восстанавливая смысл отрывка.
155 [22] Как по нашему крылечику пареному — очевидно, опечатка.
13. Плач о брате двоюродном
161 [138] Когда прежь сего—см. коммент. к 28 [17].
162 [4] Жалъ-тошнёшенько мне брадца сдѳуродимого — вряд ли это передача
особенности произношения или следствие ассимиляции, скорее всего, опечатка.
164 [20] С отцем с матушком на сеете розставается — очевидно, опечатка
или оговорка.
166 [ремарка] — у Б. «К золовке», противоречит содержанию отрывка. Из текста
следует, что причитывающая обращается к сестре покойного.

328
Приложения
14. Плач о дяде двоюродном
177 [138] Моего ли света — братца сдвураднмого — строка, несомненно,
ошибочна, так как и из названия плача, и из ремарки в начале этого отрывка следует,
что причитает племянница по двоюродном дяде.
[ремарка] «К тетке, продолжает» — здесь и далее ремарки уточняют
адресованность отрывка.
178 [ремарка] — у Б. «При выносе».
179 [1-я ремарка] — у Б. «К суседям».
[2-я ремарка] — у Б. «Около церкви».
180 [ремарка] — у Б. «На могиле».
184 [129] — Все по разным у мня ествушки сахорнии — исправлено в
соответствии с обычной у Федосовой формулой.
15. Плач о свате
194 [ремарка] «Сватья-вдова, мать невестки» — уточнена.
195 [2-я ремарка] «Сватья — мать невестки» — дополнена.
196 [ремарка] «Сватья-свекровь» — дополнена.
198 [ремарка] — у Б. «к свату-покойнику».
198 [9] Когда прежь сего—см. коммент. к 28 [17].
200 [8] Ставерчесхи — явная опечатка.
16. Плач об убитом громом-молвией
206 [76] Разорится дом-крестьянская вся ведь жирушка — в этой строке —
явное нарушение ритма.
17. Плач о потопших
209 [69] За эту за дубовую оклочинку — изменение предлогов на «об»
и «о» проясняет смысл строки и соотносит ее со стоящим за ней глаголом «перетерло».
210 [86—89] — У Б. эти строки — прощание героини с родными и «белым
светом» — не включены в прямую речь.
214 [306] Пал ведь /порог теперь да неудольной — исправляем на
торок — порью ветра, шквал (Даль, 4, 420).
217 [23] — У Б. причитывающая «ворону... не радела бы... потопу... на
Онегушке», что явная ошибка. Речь, очевидно, идет о вороге (недруг, неприятель,
нечистая сила). Ср. поговорку «Не пожелаю и врагу...».
19. Плач об упьянсливой головушке
222 [13] Я у тяиелнвои надежноей сдержавушки — в произношении
Федосовой была вполне возможна ассимиляция предлога с начальной гласной, но ради
верного прочтения строки восстанавливаем привычную форму «У упьянсливой», поместив
«я» в предыдущую строку, где было: Тут давллася, печальная головушка.
223 [54] Я завыручху глядела — слитное написание — очевидно, опечатка.

Текстологический комментарий
329
20. Плач о старосте
Текст этого причитания был опубликован Б. еще до выхода в свет первого тома в
СИ (1870. № 112. 4 авг.). Ниже приведен перечень разночтений по сравнению с первым
томом, по которому дана нумерация строк. Курсивом выделены слова, отличающиеся от
редакции первого тома. Так как газетный вариант мог подвергнуться литературной правке,
в настоящем издании этот текст вопроизводится по первому тому издания 1872 г.
Публикация в СИ была полностью повторена в ОГВ (1870. № 62). Незначительные
разночтения нами не учитываются.
В нижеследующем перечне разночтений указаны страницы первого тома «Причитаний...»
издания 1872 г., вслед за ними в круглых скобках — страницы настоящего издания, в
квадратных — номера строк по изданию 1872 г., не всегда совпадающие с нумерацией строк
настоящего издания, вследствие того что в нем проведено восстановление выпущенных Б. строк.
282 (231) [6] Уж не плут он был до вас, не лиходейничек.
[7] Соболезновал об обчестве собраноем.
[8] Он стоял по вам стеной да городовоей
283 (231) [16] Не до того это начальство добирается
(231) [18] Во потай у недоростков он выведывает
(231) [20] Да он тако же над крестьянством надрыгается
(231) [
285 (233)
(233)
(233)
(233)
(233)
(233)
(233)
286 (234)
(234)
287 (234)
(234)
(234)
(234)
(234)
(234)
(236)
(236)
(236)
33] Штобы все были сейчас да на ям согнаны
81] Не давая спеси во младую головушку
[85] На крестьян ты с кулаками не наскакивай
[86] Знай-сиди да ты за столиком дубовыим
[94] Окол ночи мужики да поисправятся
[97] Да вы счастливы, крестьяне деревенские,
102] Раззорители крестьянам православныим
108] Оны так-то ведь над има объезжаются
135] С копыт пыль стоит во чистом во полюшке
141] Быдто зверь точно на упадь в темном лесу
[145] Я спросила у спорядочных суседушек
[148] На спокой да налегли добры эты людушки
[152] Как во страдную во рабочу пору времечко
[154] Посадил да он в крепость во великую
[160] Я глядеть да на детины горючи слезы
[162] За этого злодия супостатного
[164] Присрамил да он при обчестве собраноем
[170] Вы падите-тко, горючи мои слёзушки,
[171] Вы не на воду падитко, не на землю
288 (236) [178] Как безумьице во буйную бы головушку
В вводной статье ко второму тому, вышедшему в 1882 г. (с. XII—XIV), Б.
опубликовал фрагменты из причитания, которое он называет «новгородским», заявляя,
будто бы оно существовало в качестве самостоятельного произведения. Однако за девять
лет до этого, в 1873 г. те же самые строки были опубликованы им в статье «Об
олонецком песнотворчестве» (ЗРГО. Т. 3. С. 516—518), причем здесь он трижды
указывал, что это не фрагменты самостоятельного плача, а строки из «Плача о старосте»
(с. 517 и 518). Оставалось только неясным место этих строк в составе причитания,
но появилась возможность предположить, что это — строки, выпущенные Б. по
цензурным соображениям.
В связи с тем что текст в «Плаче о старосте» у Б. дважды рассекается строчками
отточий (между строками 119—120 и 169—170), можно предположить, что выпущенные

330
Приложения
строки находились между строками 119—120, так как после отъезда мирового посредника
мужикам было естественно вспомнить о временах новгородских, когда, по преданию,
жилось иначе. Последовательное завершение в таком случае получает и тема «бушующего
морюшка». Предлагаемое восстановление пропущенных строк гипотетично. Во
вступительной статье ко второму тому и в статье в ЗРГО «новгородские строки» вмонтированы
в прозаический текст и перемежаются прозаическими фразами, которые их комментируют,
и фразами, о которых нельзя сказать с полной уверенностью, цитаты ли это из тех же
строк, или стилизация Б. Проблеме восстановления «новгородских строк» в «Плаче о
старосте» посвящена статья К. В. Чистова «К истории публикации „Плача о старосте"»
(Сов. этнография. 1962. № 2. С. 395—397). Предложенная реконструкция была
положительно оценена в обзоре фольклорных томов «Библиотеки поэта» (издание
классической литературы : Из опыта «Библиотека поэта». М., 1963. С. 28 и далее). В ЗРГО
по сравнению с текстом второго тома есть незначительные расхождения.
234 [139] — ЗРГО: Буде... случилось, Б. 2: Буде... случалося. Выбирается вариант
Б. 2, так как «буде» значит «когда, в случае», и после него логично употребление
многократной формы.
234 [165] — ЗРГО: Об досюльных законах мюстоятельныг, Б. 2:
...обстоятельных. Выбирается вариант ЗРГО, так как он сохранил обычную диалектную форму
метафоры к слову «законы».
21. Из плача о писаре
Как следует из заголовка, плач опубликован не полностью. Можно предположить,
что по цензурным соображениям была выпущена первая часть плача, содержавшая
рассказ об обстоятельствах гибели писаря. Так как известная нам часть плача произносится
от имени кумы, то вероятно, что выпущенная его часть могла быть вложена в уста
вдовы писаря.
В настоящем издании исправлены ошибки Б. в нумерации строк комментируемого
плача (после 45-й строки и до конца первой заплачки).
237 [29] На высоки эты щели горе, бросилось — явная ошибка, тем более что
через строку (см. [31]) — верная собирательная форма этого же слова «щелье» —
каменистые холмы, скалы.
238 [38—49] — в этом отрывке явно перепутаны строки, что создает алогичность
всего пассажа. О том, что строки спутаны, свидетельствует, очевидно, и сбой в
нумерации. Предлагаем следующий новый порядок строк: 44—47, 38—43, 48—49,
восстанавливающий логическую последовательность действий.
[73] Где сидело это горюшко велико— наверное, опечатка, так как кавычка
после этого слова стоит на двойном расстоянии от последней буквы, возможно, именно
поэтому выпало конечное е.
22. Из плача о попе-отце духовном
241 [17—18] Как подрясничек от ветрышка подмахивав, Так на чистых он
полюшках похаживав — трудно предположить, что здесь должно содержаться сравнение:
«как.... подмахивае, так.... похаживае». Логичнее традиционная временная связь: «Как
(в значении «когда») похаживае, так (т. е. тогда)... подмахивае».

Текстологический комментарий
331
Е. В. БАРСОВ. СВЕДЕНИЯ О ВОПЛЕНИЦАХ,
ОТ КОТОРЫХ ЗАПИСАНЫ ПРИЧИТАНЬЯ
256 Я неволи не лисица; не объем, не обцарапаю — исправлено предположительно
(предположение А. А. Горелова).
258 Вот у Мани — исправлено как явно ошибочное.
ДОПОЛНЕНИЯ
Е. В. БАРСОВ. О ЗАПИСЯХ И ИЗДАНИЯХ «ПРИЧИТАНИЙ
СЕВЕРНОГО КРАЯ», О ЛИЧНОМ ТВОРЧЕСТВЕ
ИРИНЫ ФЕДОСОВОЙ И ХОРЕ ЕЕ ПОДГОЛОСНИЦ
Печатается по тексту рукописи, обнаруженной в 1948 г. в архиве Б. и хранящейся
в Отделе письменных источников Государственного Исторического музея (ф. 450, ед.
хр. 46, л. 246—271). Полностью была опубликована О. Б. Алексеевой (Русская
литература. 1975. № 3. С. 129—139). Скопирована для настоящего издания Н. С. Поли-
щук и заново выверена в 1996 г. издателями тома. Ниже отмечаются наиболее
существенные ошибки в публикации О. Б. Алексеевой.
А. Б.
...в селе Лндосе ...в селе Андоге
...начал с богатырской эпохи ...начал с богатырского эпоса
...настроен был... Рыбниковым ...направлен был... Рыбниковым
... в полном развитии... сил ...в полном расцвете... сил
После слов «Во все те минуты, в кои замечал я подобное угнетение», у Б. следует
выпущенное А.: или просто утомление.
У А. пословица (по Б.— «эпическое выражение») выглядит так: «Чего душа бежит,
то навстречу „бежит"». У Б.: «Чего душа бажит, то навстречу бежит», где «бажить» —
желать, жаждать.
У А. народная загадка: «Стоит стол, золотой вершок, около пичуги серебряные» (?)
выглядит утратившей всякий смысл. На самом же деле у Б. так: «Стоит стог, золотой
вершок, кичуги — серебряные» (церковь). Кичуги — соломенные жгуты, обернутые
веревкой и прибитые к дверям для утепления, а также — связка, охапка коры (см.:
СРГК. Т. 2. С. 355). Загадка передает облик церковной постройки, сужающегося
кверху строения, купола, колонок или наличников.
А. Б.
народное песнетворчеапво народное песнотворчество
мидиологи мирологи
...плачи еще со времен Ольги... ...плачи еще во времена Ольги...

332
Приложения
У А.: ...поэмы, бросающие свет на отношения крестьян к их волостным властям и
к высшим классам общества (пропущено: к духовенству), мировым посредникам, судьям,
докторам и т. п.
А. Б.
...общественного ритуала... ...обычного ритуала...
скрозокозной скрозекозной
...не хломкай, дверь дубовая ...не хломни, дверь дубовая
ПИСЬМО И. А. ФЕДОСОВОЙ Е. В. БАРСОВУ
Печатается по тексту, хранящемуся в Отделе письменных источников
Государственного Исторического музея (ф. 450, ед. хр. 46, л. 51): Милому моему приятелю
Христофору Васильевичу...— исправлено как явная описка.
ПОХОРОННЫЕ ПРИЧИТАНИЯ И. А. ФЕДОСОВОЙ
В ЗАПИСЯХ О. X. АГРЕНЁВОЙ-СЛАВЯНСКОЙ
1. Плач по муже или по отце
282 [123] Лесом заростут луговы наши шшевмаг — явная ошибка записи. Пашенки
не могут быть на лугах. Здесь, очевидно, было поженки — луг, покос.
[138] новое хоронное строеньице — исправлено в соответствии с традиционным
словосочетанием, означающим дом — метафора гроба; ср., например, здесь же [155].
См. также 288 [352].
[144] Ох, как после ваша то медова ожнвлеяница — исправлено на: «нашего
медового живленъица» (т. е. жизни). См.: СРНГ. Вып. 9. С. 151—152.
283 [161] Я пройду, бела кручинная головушка — исправлено в соответствии с
традиционным словосочетанием.
283 [170] И ие впригать себе коня то доброго — исправлено на стяженную
форму от не впрягает. У А.-С. ошибочно «ь» вместо «ъ».
284 [209] И опрежъ сет— исправлено в соответствии с традиционной формулой.
[226] О матери говорится: Получало ты словечико не милое — ошибка
исправлена.
[231] — смысл этих строк прояснен выделением в качестве обращения слов «роди-
тельско жаланъице» — т. е. «жена, любимая отцом», и исправлением «на» на «да» в [232].
285 [238] ..ретливому серцечушмсе—исправлено по смыслу.
286 [273] По нову что стоит палата грановитая — здесь должно быть «по-
вону», противопоставленное «понутру» [275], т. е. снаружи — изнутри.
287 [344] На речисты он не ставится — следует: «На речи-то он не
ставится», т. е. не отзывается, не откликается на обращения к нему.

Текстологический комментарий
333
289 [385] Спасён Вам Бог — исправлено в соответствии с традиционной формулой.
У А-С. опечатка: «отцы доховные».
290 [452] На кочевчато окошечко — явная опечатка.
2. Плач по умершем деревенском писаре
294 [10] Со парадом он да управлялся ли — возможно, тут произошла ошибка
при переписывании; предположительно здесь могло быть «Со нарядом» при значении
этого слова: совокупность инструментов, нужных в каком-либо ремесле, т. е. всего, что
нужно для письма, и пр.
295 [49] Разрывает себя тоска-великая кручинушка — исправлено по смыслу.
296 [87] Безотчетно велика была злата казна — наречие «безотчетно»
совершенно чуждо народному языку, заменяем его привычным эпитетом.
[99] Сиротеть пойду-то бедноеи головушкой—исправлено в соответствии
с привычным употреблением, в том числе в этом же тексте (см. [59, 70, 120, 134 и
др.] — обращение к себе в 1-м лице).
[104] Мне-ко милостынечки, горюша, напроситься — ошибка, аналогичная
предыдущей, непонимание обращения к себе.
297 [124] ...сердешно мой рожёно дитятко — исправлено по смыслу.
[148] У меня и рюмочка в руках да не бывалось — исправлено по аналогии
со следующей строкой.
[157—158] Он раздал свое увешное да платыіце,/Он и выслал-то что
печеньку кирпишную — строки, не понятые составительницей и потерявшие всякий
смысл. Исправленное выстал — залез, поднялся на печку.
298 [182—183] И нстарую горюшу меня к старости!/При и древней моей
древности — в этих строках оба и на самом деле — может быть, отражение протяжного
всхлипа в начале и конце слова.
[197] Во душевное спасенье залучитетко-ль — строка, очевидно не понятая
А.-С. Речь идет не о том, чтобы соседи спасали душу вдове, а о том, что, помогая
вдове, они «залучают душевное спасенье» себе.
3. Плач по сестре
301 [5—6] — у А.-С. обе эти строки завершаются глаголом«приотпахнула». Так
как у Федосовой не встречается прямых повторов глагола в парных строках, исправляем
предположительно в 5-й строке,
302 [73] колодушку добовую— очевидно, опечатка.
303 [77] свеша теалёвая — также явная опечатка.
[100] Кто положи на тесовую кроватушку — явная опечатка.
[109] Становитесь вы к колоде бел-дубовой—исправлено в соответствии
с обычным.
304 [114—115 и 118—119] — здесь отсутствует согласование подлежащего «солнце
красное» с четырьмя сказуемыми: насылала, отымала, приобудила, устрашила. Исправлено
в соответствии с нормой.
[120 и 122] — в этих строках исправлено по смыслу начальное во, так как
синкопированная форма могла быть результатом всхлипа.
[127] Не жалейте-тко фильява вы кодельного — слово «фильян» не
подтверждено словарями и справочниками, исправлено на обычное в таких случаях слово.

334
Приложения
[131] А на прадь что пнковично поминаншце — исправлено по аналогии с
традиционным.
4. Голошение замужней сестры по родном брате
307 [14] Я по бережку Овежка в брод переходила — исправлено предположительно.
308 [58] — см. коммент. к 289 [385].
5. Голошение племянницы по дяде
309 [32] На отлёте было что как с душенькой—исправлено в соответствии
со смыслом фразы.
7. Плач по воспитаннике, или воспитаннице, или приёмыше
314 [59] Ты верни свое ли щебетаньнпе— исправлено на диалектное слово,
означающее — щегольство.
[72, 74—75] Наградить тебя Господь да милосливый — исправлено в
соответствии со смыслом фразы. Последующие строки производят впечатление
фальсификации своим несходством с общим стилем плача.
8. Голошение матери над телом утопленннка-сына на берегу озера
316 [18] У меня ли что в головушке не гладится — причина ошибки — незнание
традиционной формулы и народной приметы.
[22] И лежи оно — у А.-С, очевидно, опечатка.
9. Причитание кумы на поминках по умершем от опоя
318 [9] Ты ли пьянсливой сдаваласн державушке — ошибка из-за незнания
диалектного слова, исправлено на означающее здесь — подчинялась, обо всем спрашивала.
[15] Спасен Господь вам, племя-род любимое — исправлено по аналогии с
обычным словосочетанием.
[16] Вы горюшеньку бездельную неспокидантетко — явная опечатка.
[22] Ничего в сарай н невасено — явно дефектная строка. Исправлено с
учетом ритмики предыдущей строки.

ПРИМЕЧАНИЯ
ВВЕДЕНИЕ Е. В. БАРСОВА К ПЕРВОМУ ТОМУ
«ПРИЧИТАНИЙ СЕВЕРНОГО КРАЯ»
Статья Е. В. Барсова и до сих пор сохраняет свое значение как первое обстоятельное
и весьма содержательное исследование русских причитаний, хотя в ней есть вполне
понятная для конца 60-х — начала 70-х гг. наивность в истолковании некоторых вопросов
истории, этнографии, проблем развития народного мировоззрения, представлений о
сверхъестественном, о смерти и т. д. и отдельные неточности (например, указание на
существование на русском Севере профессиональных воплениц — см.: Шайжин Н. С.
Похоронные причитания Олонецкого края: (Новая запись)//Памятная книжка Олонецкой
губернии на 1910 г. Петрозаводск, 1910; анонимная статья: Ирина Федосова//Всемирная
иллюстрация. 1895. № 1356. С. 79; также: Чистов К. В. Народная поэтесса И. А.
Федосова: Очерк жизни и творчества. Петрозаводск, 1955. С. 59—91).
Современный читатель без особенного труда обнаружит в статье Барсова тенденцию
к сглаживанию социальной остроты текстов, опубликованных им в сборнике; он стремится
подчеркнуть смирение и набожность крестьянства, а его столкновения с «начальством»
изобразить как нечто случайное и временное.
Исследователи русских причитаний (см.: Азадовский М. К. Ленские причитания.
Чита, 1922. С. 10—14 и др.) отмечали, что Барсов, а вслед за ним и многие другие
фольклористы считали индивидуальные особенности причитаний Федосовой и «областные»
особенности севернорусских причитаний общими свойствами русских причитаний вообще,
что в дальнейшем с накоплением записей из разных областей России не подтвердилось.
Подробнее о вступительной статье Барсова см. статью «„Причитанья Северного края,
собранные Е. В. Барсовым", в истории русской культуры» (с. 400—495, т. 1 наст. изд.).
Постраничные сноски к статье Барсова оставлены здесь в том же виде, как они
напечатаны первоначально в первом томе «Причитаний Северного края». Ниже
прилагается список изданий, на которые ссылался Барсов, оформленный в соответствии с
современными библиографическими правилами.
Все ссылки Барсова на номера страниц первого тома даны для удобства читателей
по настоящему изданию. Нумерация строк, за исключением редких случаев, которые
оговорены в примечаниях к отдельным текстам, сохранена.
Барсов Е. В. Клименцы с царскими и патриаршими грамотами//ЧОИДР. 1870. Кн. 4.
Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и искусства.
СПб., 1861. Т. 1—2.
Голиков И. И. Деяния Петра Великого, мудрого преобраэителя России, собранные
из достоверных источников и расположенные по годам. 1788—1789. Т. 1—12.
Дашков В. А. Описание Олонецкой губернии в историческом, статистическом и
этнографическом отношении. СПб., 1842.
Известия Академии наук. СПб., 1852. Прибавл. С. III.
КараджиТі В. Живот и обичаіи народа српскога. У Бечу, 1867.
Котпляревский А. А. О погребальных обычаях языческих славян. М., 1868.
Мсталинский А. А. Народные южнорусские песни. Киев, 1854.

336
Приложения
Миллер О. Ф. Опыт исторического обозрения русской словесности. М., 1863.
Остромирово Евангелие /Изд. А. Востоковым. СПб., 1843.
Пермский сборник. Пермь, 1866.
Песни, собранные П. В. Киреевским. М., 1860—1874. Вып. 1—10.
Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. М.; Петрозаводск, 1861—1867. Ч. 1—4.
Погодин М. Н. Древняя русская история до монгольского ига. М., 1871. Т. 1—3.
Полное собрание русских летописей. СПб.; М.; Л., 1841—1965.
Русские народные песни, собранные П. В. Шейном. М., 1870. Ч. 1.
Тихонравов Н. С. Повести о прении живота со смертью: Текст и
историко-литературные сличения//Летописи русской литературы и древностей, издаваемые Н. Тихо-
нравовым. М, 1859—1863. Т. 1—5.
Les chants populaires de la Grece modern recueillis et publies par С. Fauriel. Paris,
1824—1825. Vol. 1—2.
1. ПЛАЧ ВДОВЫ ПО МУЖЕ
Плач, по-видимому, не связан с каким-либо конкретным событием, которое могло
бы вспомниться Федосовой во время исполнения для записи, и имеет типовой характер
(см. ремарки: «Затем, обратившись к вдове-соседке, если она оказывается при этом,
продолжает»; «А если есть дети — прибавляет»; «Если станут унимать, вдова вопит»;
«Если дети находятся на заработках», и т. д.). Текст делится на фрагменты, в основном
соответствующие обычному порядку похоронного обряда, он насыщен традиционными
мотивами похоронной причети и является блестящим образцом их творческой адаптации,
варьирования, развития, истолкования и т. д. Комментируемый текст — характерный
пример превращения типичного вдовьего плача в плач-поэму, рисующую широкую картину
крестьянской жизни той поры. Особенно выразительны описания положения вдовы и
ее детей в патриархальной большой семье после смерти мужа, потери ею всех прав и
даже возможности ухода с детьми из семьи покойного мужа в семью своих родителей
(или братьев) и наконец, процесса превращения ее во внутрисемейную батрачку.
Плач привлек особое внимание Н. А. Некрасова, активно использовавшего многие
его мотивы в поэме «Кому на Руси жить хорошо» для описания жизни Матрены
Тимофеевны после ухода мужа на заработки, а потом в солдаты (сопоставление отдельных
мест см. ниже). В «Примечаниях» приведены также некоторые параллели из других
текстов Федосовой и из записей других исполнительниц XIX—XX вв. Обзор общих
мотивов вдовьих плачей см.: Mahler, S. 609—642 («Gattinnenklagen»).
25 [1—9J — первая часть текста представляет собой «плач-оповещение», он
произносился обычно вдовой после смерти мужа с приходом родственников в избу; «смерть —
закат солнца» — традиционный мотив причитаний. У Федосовой он использован и в
«Плаче по дочери», «Плаче дочери по матери», «Плаче по сыне», «Плаче по сестре»;
в записи О. X. Агренёвой-Славянской в «Плаче по муже или по отце» и др. Ср.:
Материалы, собранные в Архангельской губернии летом 1901 г. А. В. Марковым,
А. Л. Масловым и В. Д. Богословским. М., 1906. С. 145—146 (Сер. «Тр. музыкально-
этнографической комиссии». Т. 1); Истомин-Ляпунов, с. 83 и др., а также: МаЫег,
S. 348—352 («Das Sterben — Versinken der Sonne»). [7] Co стпадушком... да со
детиною — со множеством детей.
25 [10—20] — традиционный мотив похоронных и рекрутских причитаний: «дети
будут бедствовать и нищенствовать». Ср.: «Плач по рекруте женатом» (т. 2 наст, изд.);
а также: Михайлов, с. 100 [65—74] и 12 [15—30] и др.; Mahler, S. 611—616.
[19—20] — детям, растущим без родителя, никогда не воздадут должного, как бы
храбры и красивы они ни были.

Примечания
337
[21—32] — в крестьянской среде считалось исключительно важным «ска-
раулить смереточку», т. е. принять последний вздох умирающего. Здесь использован
также традиционный мотив: «защита от смерти». Ср.: Михайлов, с. 57 [20—29] и
др.; Mahler, S. 251—263 («Abwehr des Todes»).
25—26 [33—43] — традиционные мотивы: «приход смерти в образе девушки,
нищего». Ср.: Михайлов, с. 141—142 [32—37] и др.; «смерть в виде птицы, крадущей
душу заболевшего». Ср.: Рыбников, с. НО [4—8] и др.
26 [46—73] — традиционный мотіш: «попытка откупиться от смерти»,
чрезвычайно архаичный по своему происхождению, распространенный у многих народов и
связанный с обрядами, сопровождавшимися жертвоприношениями (например, шаманские
обряды сибирских народов). В середине XIX в. этот мотив в русских причитаниях имел
уже бесспорно поэтический и риторический характер. См.: Михайлов, с. 190—191
[20—33], 1 [42—52] и др. Ср. пословицу: «От смерти не откупишься» (Даль.
Пословицы, с. 283); Mahler, S. 265—266. [48] скатерти тонкобраные — вытканные
традиционной техникой «бранья», при которой отдельные нити основы «выбирают»,
т. е. прокладывают прутиком или подвязывают петлями из ниток для создания узора
(см.: ВЭС, гл. «Вранье», с. 527—529). [61] За бурлаикима... головушкам —
бурлак — здесь отходник: мужчина или парень, ушедший из деревни на заработки. [69]
Седёлышко... черкасское — самое лучшее седло — отзвук былинной формулы, ср.,
например, седлание богатырем коня:
На подпотничек седёлко клал черкасское,
А черкасское седёлышко недержано...
Гильфердинг, т. 2, 75 [172—173]
27 [79] Бладыка (Владыка) Света — здесь Бог.
[80] — эта строка — ремарка, включенная в текст, она еще раз
подчеркивает, что диалог со смертью ведется самой вдовой.
[86—87] — традиционное «общее место» похоронных причитаний; обычно
приурочивается к «надмогильному плачу». Ср.: «Плач о дяде двоюродном» 181 [43—44],
а также пословицу: «Мертвые с погоста не ходят» (Даль. Пословицы, с. 288). Этим
мотивом обычно завершается так называемое бужение покойника или «приглашение
покойника в гости» (см.: Чистов К. К вопросу о магической функции похоронных
причитаний//Историко-этнографические исследования по фольклору: Памяти С. А. То-
карева. М., 1994. С. 267—274).
[88—89] — традиционный мотив: «смерть — дальняя дорога». См.: Шейн.
Материалы, с. 693, № 83; Малинка, с. 106. Ср. своеобразную обработку этого мотива
в «Плаче сестры по брате и матери по сыне» 89 [130—134].
27—28 [90—122] — традиционный мотив похоронных и рекрутских причитаний:
«портрет». Ср.: Рыбников, с. 413, 421; Свенцицкий, с. 98, № 199 и др. [93]
бумаженька гербовая — здесь самая дорогая, лучшая бумага. Вообще же гербовой
бумагой называлась бумага с водяными знаками государственного герба России;
употреблялась только для составления официальных бумаг. [94] Писаря хитромудрые —
опытные, умелые. [106—120] — традиционный мотив похоронных и рекрутских
причитаний: «придет веснушка». Ср.: «Плач дочери по матери» 71 [36—50]; Азадовский,
№ 266, с. 92; Пермский сб., с. 128 и др.; Mahler, S. 563—564.
28 [1—16] — традиционный мотив: «обращение к другим вдовам с просьбой
научить, как ей дальше жить». Ср. у Некрасова в поэме «Кому на Руси жить хорошо»,
гл. 3 «Крестьянка» (далее — ср. у Некрасова):
Теперь, как виноватая,
Стою перед соседями:

338
Приложения
Простите, я была
Спесива, непоклончива,
Не чаяла я, глупая,
Остаться сиротой...
Простите, люди добрые,
Учите уму-разуму,
Как жить самой? Как деточек
Поить, кормить, растить?
С. 291 *
[13] дверная лавочка — ставилась в углу, слева от дверей и предназначалась
для нищих, прохожих, батраков и т. д. (ВЭС, с. 213—220).
[18] любимая семеюшка — здесь муж.
[19] маломошный — здесь бедный. Уже к концу первой четверти XIX в.
имущественное неравенство олонецких приписных крестьян было весьма значительным.
На долю зажиточных, составлявших 1/5 часть всех крестьян, приходилось около 1/3
пахотных и сенокосных земель и более 1/3 рогатого и тяглового скота. Считались
бедными 46 /о крестьянских семейств, они запахивали в среднем 1.8 десятины и на
них приходилось в среднем 0.9 лошади (см.: Балагуров Я. А. Положение олонецких
приписных крестьян в первой четверти XIX столетия // Изв. Карело-Финской науч.
исслед. базы АН СССР. 1948. № 1. С. 119).
29 [31—32] — традиционное «общее место» лирических песен, похоронных и
рекрутских причитаний. Талан — счастье, удача; участь — здесь судьба, рок, жребий,
доля, то, что на роду написано.
[34] бесталанниид — здесь синоним горя, несчастья, невезения.
[39—40] — смысл этих строк: всего было вдоволь — праздничной одежды,
жемчужных украшений и т. д.
[42—43] — т. е. родители выбрали жениха и его дом и родню толково,
удачно, так, как и мне этого хотелось.
[51] «большой», или «красный», угол — место под иконами, на которое
сажали почетных гостей или «большака».
[52—59] — смысл этих строк: несчастье уже не оставит меня, не отстанет
и не отступит в сторону, оно всей силой навалилось на меня. Ср. у Некрасова:
Подкралось горе лютое —
К кому оно привяжется,
До смерти не избыть!
Впереди летит — ясным соколом,
Позади летит — черным вороном,
Впереди летит — не укатится,
Позади летит — не останется...
С. 281—282
29—30 [1—16] — традиционный мотив причитаний, связанный с ритуальным
«прощанием покойного» с домом, деревней, соседями, родными, детьми перед выносом. Ср.:
Рыбников, с. 112; Михаилов, с. 61 [195—208] и с. 72 [402—406]; Азадовский, № 50,
с. 109 и др.; в рекрутских причитаниях Федосовой (см. т. 2 наст, изд.); Mahler, S. 592—
593 («Des Toten Abschiedsgruss»). Садовитая — здесь идеализирующий эпитет, так как
Карелия не знала садоводства и садов. Волость — здесь группа деревень, расположенных
близко друг к другу, гнездом (ср. выражение: «У нас деревни волостью стоят»). Такой
Здесь и далее все цитаты из Некрасова даются по 3-му тому Собр. соч. (см. Список
сокращении) с указанием номера страницы.

Примечания
339
волостью была Кузаранда, в которой жила Федосова, она насчитывала более десятка
небольших деревень, примыкавших друг к другу.
30—31 [1—43] — в состав похоронного ритуала входило обращение молодой вдовы
к соседкам-вдовам за сочувствием. В комментируемом тексте это обращение дается в
двух вариантах: Для бездетной вдовы-соседки и для вдовы с детьми. 30 [4—8] —
она попрекает соседку-вдову в том, что та прячется от нее, не хочет подойти и
поговорить с ней, ведет себя так, как будто муж ее еще жив и она не знает горя
(Видно, в живности надежная головушка). 30—31 [9—43] — вариант к плачу на
случай, если у вдовы-соседки есть дети, он тоже начинается с упрека, что она ведет
себя так, как будто у нее нет детей, не признается в своем горе и не присоединяется
к оплакиванию соседа; на самом же деле горе причитывающей вдовы равносильно ее
горю. 31 [26—27] — традиционное «общее место» причитаний. В еженедельные постные
дни (среду и пятницу) запрещались брачные отношения супругов. Быть зачатым в
пятницу и рожденным в среду означало родительский грех, за который приходится
расплачиваться детям (Иванова Г. Приметы и поверья, относящиеся к беременности и
рождению детей//Этнографическое обозрение. 1897. № 1. С. 23 и далее). [28—34] —
мотив, перенесенный из рекрутских причитаний. В основе его лежит поверье, согласно
которому судьба ребенка определяется тем, что делал его отец во время его рождения.
Здесь этот мотив предстает в преображенном виде — кузнецы ковали железные обручи
«на... бессчастные сердечушка» вдов. [39—43] — традиционный мотив причитаний:
«Без огня... сердечко разгоряется». См. в «Плаче дочери по матери» 68 [3—13]. Ср.:
Рыбников, с. 108.
31 [5—7] — традиционное «общее место» похоронных и рекрутских
причитаний. Обычно оно вкладывается в уста молодой вдовы, которую «унимают». Ср. пословицы:
«Печаль с ног собьет»; «С печали не мрут, а сохнут» (Даль. Пословицы, с. 140).
[7] Личушко... не бумажное — т. е. лицо не размокнет от слез.
31 [11] надёжа — здесь муж.
32 [18] Вам ведь в ком искать великого желаньиид — т. е. кто будет о вас
заботиться, любить вас?
[21] Путь-дорожинька... коротается — т. е. кончается: процессия подош».а
к церкви, где будут отпевать покойника.
32 [5] ...и в вёшной день кручинушки не высказать — вёшной — весенний,
т. е. долгий день.
[14—15] — традиционное «общее место» похоронных причитаний, часто
вкладывается в уста вдовы-соседки. Ср.: Михайлов, с. 100 [40—57]. Ср. у Некрасова:
Теперь одно богачество:
Три озера наплакано
Горючих слез, засеяно
Три полосы бедой!
С. 291
[20—21] — т. е. для вдовы одинаково печальны и день, и ночь, и будни,
и праздники, даже Светлое Христово Воскресеньице — праздник Пасхи.
32—33 [22—39] — о традиционном мотиве «грех как причина смерти» см. примеч.
к 208 [3—5]. 32 [29] Пелены.,, шелковые — здесь полотенца, покрывала, скатерти
и тому подобные дары, которые крестьянские женщины вышивали по обету для церкви.
[30—34] — смысл этих строк: мы не молились Богу усердно и постоянно, испрашивая
у него здоровья и долгой жизни нашим мужьям, от того-то они и умерли.
33 [42—43] — т. е. надо выучиться скакать, как горностаи, уметь
увертываться, как заяц.

340
Приложения
[46] сажёнка — нитка от кудели до веретена. Наб... сажёнки не
дотягивать — т. е. некогда сидеть за прялкой и спокойно ткать. См.: Зеленин, с. 185.
[47] дубовая грядка — здесь жердь или брус, подвешенный от печи до
стенки, служащий для просушивания одежды, подвешивания люльки и пр. (СРНГ.
Вып. 7. С. 184). Смысл строки альтернативен, либо: не качать более младенцев, либо:
некогда уже будет греться у печи.
[56—64 J — в тексте похоронного причитания говорится о бытовом, не
публичном, поминальном причитывании, которое придется совершать одинокой вдове.
Ср. у Некрасова:
Я пошла на речку быструю,
Избрала я место тихое
У ракитова куста.
Села я на серый камушек,
Подперла рукой головушку,
Зарыдала сирота!
С. 287—288
[59] Прибери да неподвижной синей камешок — прибери — здесь выбери.
33—35 [1—58] — традиционное обращение соседки-вдовы к покойнику с
просьбой рассказать ее мужу на том свете о ее бедствиях. Ср. «Плач о писаре» 239—240
[1—49], а также: Михайлов, с. 152—153 [26—67] и др.; Mahler, S. 343—344.
Параллель к этому в рекрутских причитаниях — обращение к рекруту соседки, у
которой брат в солдатах («Плач по рекруте холостом» и др.). [4] иное живленъице —
тот свет, загробная жизнь. [5] второе Христово пришествие — теряет здесь свой
обычный смысл и становится синонимом суда на том свете. [9] Мое да сирот малых
возрастаньицо — т. е. то, как я рощу детей; возрастаньицо — здесь рощение, от
«растить». [12—15] — традиционный мотив: «дом и двор опустели без кормильца
(кормилицы)». Ср.: «Плач племянницы по дяде родном» 144 [80—84], «Плач дочери
по матери» 73—74 [96—101]; Mahler, S. 574—581 («Haus und Hof sind verödet»).
[16] Большак-настоятель — старший в патриархальной большой семье, обычно
отец, старший дядя или старший брат, управитель, распорядитель всех работ. [19]
Лесом заросли луговы наши поженки — т. е. покосы заросли лесом — типичный для
северных областей символ запустения: лес постоянно наступал на расчищенные луга
и пашни. [24—26]-передача письма покойному мужу на тот свет имеет и «реальную»
основу. В руки умершим вкладывали «пропуск» — молитву, написанную на куске
бумаги; на лоб возлагали «венчик» — бумажную ленту с написанной на ней молитвой
(Mahler, S. 657). [40] Купцов... не сгодилося — не случилось, не нашлось в лавках
купцов. [53—58] — см. примеч. к 251 [117—119]. Некрасов мог использовать один
из этих текстов.
35 [2] чужих басенок... ослухалась — заслушалась чужих разговоров.
[4—8] — т. е. могут подумать, что я снаряжаю мужа на доходную, выгодную
работу (в отхожий промысел).
[24—25] — т. е. теперь я не имею права на долю в крестьянском хозяйстве,
мои теперь — только кладбище на «Никольской» улице и могила на нем. Здесь имеется
в виду обычай нищих в начале зимы — на Николин день, 5 декабря, собирать подаяние
на кладбище, на «Варварской буяве». День св. Варвары — накануне дня св. Николая,
4 декабря, т. е. тоже в начале зимы, когда положение нищих становится катастрофичным.
Ср. пословицы: «Трещит Варюха, береги нос и ухо», «На Варвару зима дорогу
заварварит» (см.: Некрылова А. И. Круглый год: Русский земледельческий календарь.
М., 1989. С. 43; Даль, 1, с. 164). Буява — могила, кладбище.

Примечания
341
35—36 [28—42] — традиционный мотив похоронной причета: «куда сбыть обиду?».
Обыденная обида здесь превращается в некое мифологическое существо, преследующее
человека и аналогичное горю-доле (см. примеч. к «Плачу о писаре»). Ср.: Рыбников,
с. 108. В рекрутских и свадебных причитаниях см.: т. 2 наст. изд. «Плачи сговорные»
и др. В балладах аналогичный мотив см.: «Василий-князь» (Киреевский, 5, с. 66—67).
Ср. у Некрасова:
С кем думушку подумати?
С кем словом перемолвиться?
Как справиться с убожеством?
Куда обиду сбыть?
В леса — леса повяли бы,
В луга — луга сгорели бы!
Во быструю реку?
Вода бы остоялася!
Носи, солдатка бедная,
С собой ее по гроб!
С. 292
36 [43—52J — вдова предчувствует, что и домашние, и соседи станут обижать
ее детей, без основания считать их избалованными, обжорами и т. д. Ср. у Некрасова:
...Голодные
Стоят сиротки-деточки
Передо мной... Неласково
Глядит на них семья.
Они в дому шумливые,
На улице драчливые,
Обжоры за столом...
И стали их пощипывать,
В головку поколачивать-
Молчи, солдатка-мать!
С. 290—291
36—37 [1—47] — надмогильное причитание, произносившееся после похорон.
36 [8—12] — традиционные для поминальной причети риторические вопросы,
обращенные к покойнику. Ср., например, «Плач дочери по матери» 73 [66—70]; Шейн.
Великорус, № 2536, 2513; Соболев, с. 194 и др. По существовавшему обычаю, на
поминках в день похорон и в поминальные дни за столом обязательно оставляли место
для покойника, при этом существовала целая система примет, помогавших установить,
приходил ли покойник на поминки, или нет. См. статью Барсова «Погребальные обычаи
на Севере России» (с. 245—252, т. 1 наст, изд.); МаЫег, S. 480—528 («Die Erwartung
zu Gaste»); Зеленин, с. 336. [14] Ухожу детушек на молу ноченьку —уложу детей
хоть ненадолго поспать. 37 [19—27] — традиционный мотив похоронной причети
(обычно — поминальной): «Приходи в любом образе, я не устрашусь тебя». Ср.: «Плач
племянницы по дяде родном» 148 [69—74], а также: Соболев, с. 193, 198;
Добровольский, 4 и др. [31] Едина стоит могилушка умершая — т. е. осталась одинокая
могила покойного. [35] Кивоты белодубовы — здесь крест на могиле с крытым срубцем
для иконы, очень распространенный в севернорусских областях. [43—44] — у меня
бы выросли взрослые дети.
37 [8—9] — т. е. если посмотреть снаружи — великолепное жилище из
красиво рубленых бревен, внутри же в ней — как в тюрьме.
37—38 [10—14] — традиционный мотив похоронной и рекрутской причети: «припе-
чалилось хоромное строеньице», обычно звучит после возвращения вдовы с кладбища в день
похорон, либо в другой поминальный день. Ср. «Плач племянницы по дяде родном»

342
Приложения
144 [80—84], «Плач о дяде двоюродном» 177—178 [1—14]; Шейн. Великорус,
№ 2535, 2519; Истомин-Ляпунов, с. 18; Mahler, S. 574—581 («Haus und Hof sind verödet»).
38 [17—23] — традиционный мотив, связанный с ритуальными «поисками
умершего» после возвращения с кладбища. Ср. «Плач о дяде двоюродном» 181 [1—13];
Михайлов, с. 161 [81—85]. [19] сарае колесистам — сарай для хранения телег, колес.
[20] дворе... хоботистоем — двор с изгибами, закоулками, извилистыми ходами.
38 [36—42] — ср. у Некрасова:
Ходи улицей потише,
Носи голову пониже.
С. 292
39 [34—35] — т. е. не надейся на соблазнителей, о них не дождешься ни
пропитания, ни защиты — ни себе, ни детям.
39—40 [36—71] — по обычному крестьянскому праву XIX в., выдел имущества
снохе-вдове после смерти мужа зависел не только от наличия детей, продолжительности
брака и т. п., но и от ее поведения. Родственники мужа могли оговорить ее, ославить
как беспутную и тем самым лишить права на долю в наследстве. Это обстоятельство
усугубляло и так тяжелое положение вдовы и отразилось в причитаниях мотивом
трагического ожидания «нарекания», «славы» и т. п. См.: Пахман, с. 262 [45—48];
ср. у Некрасова:
Хорошо не одевайся,
До бела не умывайся,
У соседок очи зорки,
Востры языки!
С. 292
Ср. также пословицу: «Шей, вдова, широки рукава: было бы куда класть небылые
слова» (Даль. Пословицы, с. 187). 40 [56—62] — ср. у Некрасова:
Получше нарядилась я,
Пошла я в церковь Божию,
Смех слышу за собой!
С. 292
40 [74—75] — ср. у Некрасова:
Коли весело — не смейся,
Не поплачь с тоски!
С. 292
41 [5—14] — мотив «трех дорог», особенно распространенный в былинах
(«Три поездки Ильи Муромца» и др.) и в сказках («Молодильные яблоки» — СУС,
№ 551, «Пойди туда, не знаю куда» — СУС, № 465А и др.)-
[26] ...позабуду.., любимое гостибище — т. е. позабудет, что собиралась
к мужу на кладбище.
41—42 [40—60] — традиционный мотив поминального плача: «во сне птица
зовет на могилу умершего». Ср., например, Михайлов, с. 89 [46—62], с. 144 [9—25]
и др.; Mahler, S. 272 («Vögelsymbolik»).
42 [61—75] — традиционный мотив: «могила (гроб) — новое жилище»,
включаемые обычно в плач при вносе в избу гроба, либо в надмогильный плач. См.:
Соколовы, № 331; Азадовский, № 44, 48; Шейн. Великорус, № 2510 и др. Этот
мотив возник на почве веры в то, что умерший продолжает жить на том свете и
поэтому нуждается во всем, что принадлежало ему на земле. По сообщению Зеленина,
«прежде гроб... делали из цельного древесного ствола, с маленьким окошком...» (Зеленин,
с. 348). Mahler, с. 408—412 (Der Sarg — ein Hüttchen). Ср. у Некрасова:

Примечания
343
Ой, плотнички-работнички!
Какой вы дом построили
Сыночку моему?
Окошки не прорублены,
Стеколышки не вставлены.
Ни печи, ни скамьи!
Пуховой нет перинушки...
Ой, жёстко будет Дёмушке,
Ой, страшно будет спать!
С. 277
[74] крылечко с переходами — здесь помост в сенях или на галерее
(гульбище) от наружной двери до жилой части дома.
43 [86] ...издула огонёчки муравейные — т. е. затопила печь, покрытую
глазурью или плитками, муравлёную, что, вернее всего, является идеализирующим эпитетом.
43—44 [100—130] — традиционное в похоронных причитаниях заклинание
стихий (ветра, солнца и т. д.) с просьбой раскрыть могилу и оживить покойного. Ср.
«Плач дочери по отце» 64 [4—32], «Плач невесты на могиле матери» 75 [15—23];
Соколовы, № 338, 340, 342 и др.; Mahler, S. 446—490 («Weckruf-Beschwörung»).
В комментируемом тексте этот мотив переплетается с молитвенным обращением к Богу
и Богородице и реминисценциями из заговоров против бури, молнии и т. д. [109]
жёлоба — здесь конек на крыше, бревно с выдолбленным в нем желобом, охватывающим
верхний край крыши с концами досок, уложенных на скатах. [123] воздухи спасёныи —
обычно богато вышитые покрывала на сосуды со святыми дарами, здесь же — те,
которыми был покрыт покойник по православному обряду, поэтому они спасёныи —
т. е. служащие спасению покойного.
44 [131—136] — традиционный мотив: «бужение покойника». См. также:
Азадовский, № 21, 30; Шейн. Великорус, № 2532 и др.; ср. в исторических песнях:
Киреевский, 9, с. 265; 8, с. 278, 181 и др.
[146] почасту ухаживать — здесь часто ходить, навещать.
[156] не пытаютиа — причастие со значением «не пытаясь», «не пытаючись».
[169] угощусь у любимой... семеюшки — погощу, побываю на могиле
любимого мужа.
45 [175—177] — традиционное «общее место» похоронных причитаний, чаще
всего — надмогильных.
[185—191] — по крестьянскому обычному праву XIX в., женщина, выходя
замуж, теряла долю в родной семье. Если умирал ее муж и ей приходилось по
каким-либо причинам покидать его семью, то и в родной семье она могла занять только
положение, близкое к внутрисемейной батрачке, т. е. работать за свой прокорм и прокорм
детей. См.: Ефименко, с. 78 и далее.
45—46 [1—21] — по сути, эти строки — поэтический пересказ бытового устного
договора, который, согласно обычному праву, молодая вдова вынуждена была заключить
с семьей покойного мужа. Она публично отказывается от равной доли в хозяйстве и
с точностью оговаривает то, чего она ожидает от родственников. Она готова выполнять
любую работу (коровницей, замолотчицей, летней работницей), отказываясь при этом
от всякой оплаты. Весь этот монолог — исключительная по своей ценности документальная
иллюстрация к обычному крестьянскому праву XIX в., вложенная в уста крестьянки-
вдовы, ясно представляющей себе свое будущее. Исследователи обычного права
подтверждают, что вместе с потерей права на долю в хозяйстве вдова теряла и всякие
другие права в семье. Как пишет С. В. Пахман: «Сноха (имеется в виду сноха
овдовевшая. — К.Ч.) обязана повиноваться свекру и свекрови и оказывать им почтение, но

344
Приложения
кроме родителей мужа она обязана подчиняться также другим старшим членам семьи.
За неповиновение и непочтение к родителям мужа и старшим в семействе сноха
подвергается волостными судами выговору, либо внушению или аресту, или же
«общественным работам» (с. 161). Свекор же, подчиняясь обычаю, обязан был содержать
овдовевшую сноху и ее детей, но стремился компенсировать это максимальной
эксплуатацией снохи и минимальным удовлетворением ее нужд и нужд ее детей. Вдова
фактически вынуждена была отказываться не только от своей доли, но и от доли своих
детей (см.: Пахман, с. 262—264). Ср. у Некрасова:
Теперь уж я не дольщица
Участку деревенскому,
Хоромному строеньицу,
Одёже и скоту.
С. 291
46 [40—41] — традиционное «общее место» похоронных причитаний,
превратившееся в пословицу.
[42] — вдова, согласно традиции, называет себя кокошей горегорькой. По
народным легендам, кукушка первоначально была женщиной, оплакивавшей умершего или
потерявшей своих детей,— ее монотонное кукование, очевидно, ассоциировалось с
причитанием (см.: Сумирв Н. Ф. Культурные переживания. Киев, 1889—1890. С. 312—314).
[45—47] — ср. примеч. к 45—46 [1—21]. Вдовствующая сноха может
надеяться в будущем только на детей; когда они станут взрослыми и обретут право
на самостоятельное тягло, ее положение может улучшиться. По обычному крестьянскому
праву того времени, в таком случае сыновья (дочери доли не получают) обязаны
содержать мать-вдову (см.: Пахман, с. 256 и след.).
47 [60] породушка именитая — родители (семья вдовы).
[77—78] — т. е. спасибо вам, соседи, что позаботились о моих детях.
[85] море — здесь Онежское озеро. Ср. примеч. к 208 [13].
[90] со... товаром заграничныим — онежские рыбаки в отличие от
беломорских поморов заграничных плаваний не предпринимали, так что, скорее всего,
эпитет заіраничный следует понимать здесь как идеализирующий.
48 [7] Искат-гора — крутая гора. Куэарандское кладбище расположено на
высоком берегу Онежского озера у деревни Юсова Гора.
49 [ремарка] — вся последующая часть причитания представляет собой
поминальный плач, не имеющий прямой связи с обрядом: со времени смерти мужа прошло
шесть недель, теперь, после сороковин или, вернее всего, в день сороковин, вдова
говорит уже не о том, что ее ожидает, а о своем действительном положении.
49—50 [1—28] — традиционный мотив: «причитание над одеждой умершего»,
имеет кроме чисто психологического значения (вещи умершего не могли не напоминать
о нем самом) вполне реальную основу: по крестьянскому обычному праву, единственным
бесспорным имуществом овдовевшей снохи (особенно бездетной) была одежда покойного
мужа. По Пахману, «вдова, независимо от содержания, получает одежду мужа» (с.
269). [2] мелкорубленые клеточки — клеть, чулан, либо иногда — пристройка для не
отделившегося сына с семьей. Причитывающая, очевидно, хранит свой ларец в помещении,
отведенном для имущества мужа и детей. [4] ларцы окованые — ларец — деревенский
сундучок, обитый обычно прорезным железом, с пирамидообразной крышкой, в котором
женщины из зажиточных семей хранили различную одежду, украшения и т. д. Иногда
их называли «теремками». [5] жилеточки шёлковые — жилеты стали носить в
севернорусских деревнях во второй половине XIX в. под влиянием городской моды. Поэтому
«жилеточки шёлковые» воспринимались здесь как нечто идеальное, признак наилучшей

Примечания
345
одежды (ср. здесь же ключи золочёный, ларцы окованые — все это было доступно
лишь относительно зажиточным крестьянам и является здесь метафорами того же
идеализирующего плана). См.: ВЭС, с. 561—563. [10] стекольчатому окошечку —
оконное стекло стало входить в употребление в русских деревнях только с начала XIX
в., однако в Карелии еще долгое время сохранялись слюдяные окошки. По традиции,
«стекольчатое окошко» — признак благосостояния, объект идеализации. 50 [20—24] —
традиционный мотив: «приглашение покойного в гости», обычно в составе надмогильного
или поминального плача. См.: Истомин-Дютш, с. 141; Милорадович, № 69, 85; МаЫег,
S. 490 («Die Erwartung zu Gaste»),
50 [29—42] — традиционный для похоронной и рекрутской причети мотив: «поиски
покойного в толпе гуляющих в праздник». Ср.: Шейн. Великорус, № 2522, 2536;
Воскресенский, с. 258; Пермский сб., с. 128; МаЫег, S. 490. [33] Прибирать — здесь
выбирать из похожего. Постылая головушка — обращение причитывающей к самой
себе, от «стылая» — тоскующая, лишенная тепла. [37] возраст — здесь рост, стать.
51 [68] — традиционное «общее место» всех видов причети, чрезвычайно
распространенное (поэтому не даются параллели).
51 [88—89] — т. е. шесть недель (собственно, очевидно, 40 ритуальных дней)
кажутся вдове уже шестью годами.
52 [102—103] — т. е. братья покойного со своими женами.
[105] светлица — первоначально — горница с красными (т. е. не волоковыми)
окнами (в противоположность «черной», «курной» избе), то же, что «белая» изба,
которая соединялась с «черной» обычно сенями либо пристраивалась сверху, между
основным жилым помещением и крышей. С середины XIX в. «курные» избы стали
постепенно вытесняться «белыми», которые еще до конца века были в Заонежье, как
правило, доступны только зажиточной части крестьянства. И. А. Федосова не только
родилась в «курной» избе, но и прожила в ней значительную часть жизни. «Чистые»
избы стали строиться в Кузаранде лишь в 90-е гг. По свидетельству младших
современников Федосовой, в кузарандской деревне Загорье в 1890—1895 гг. была только
одна изба, построенная «по-белому»; она принадлежала купцу Аристову. Поэтому
следует считать, что слово «светлица» в употреблении Федосовой отражало
идеализированное представление о наилучшем жилом помещении крестьянской избы.
[111] — смысл этой строки: Я лишилась равного права быть со всеми в светлице.
Ср. у Ефименко: «Нет ничего унизительнее той роли, которую играет вдова-женщина
в родовой семье» (Ефименко, с. 96).
[116—136] — ср. у Некрасова:
Собрали ужин: матушку
Зову, золовок, деверя,
Сама стою голодная
У двери как раба.
Свекровь кричит: «Лукавая!
В постель скорей торопишься?»
А деверь говорит:
«Немного ты работала!
Весь день за деревиночкой
Стояла: дожидалася,
Как солнышко зайдет!»
С. 291—292
[120—121] — смысл этих строк: Я говорю, спрятавшись за дверной косяк.
Тула — укрытие, место в котором прячутся; туляться — прятаться. Лйпина — дверной
или оконный косяк.

346
Приложения
ЪЪ [146] единое словечушко — здесь единственное в своем роде, не похожее на
то, что говорят другие.
[150—153] — см. примеч. к 45—46 [1—21].
[164] косевчато окошечко, или косящато — в отличие от волокового,
выводившего дым из «черной» избы и прорубавшегося в двух соседних бревнах, а изнутри
задвигавшегося щитком («волоком»), считалось украшением избы и прорубалось как
смотровое и световое отверстие, обрамленное массивной колодой (косяками). В областях
Русского Севера в сохранявшихся «курных» избах в фасаде избы обычно прорубали
два боковых волоковых оконца и одно «косевчато» (ВЭС, с. 119—120).
[176] мостиночка — здесь пол сеней и крыльца в избе.
54 [186] Я правой ногой горюии заступаю — горюии — эпитет к слезам. Наступить
на что-то правой ногой (положить под пятку) означало стремление что-то забыть. Ср.
употребление этого приема в магических обрядах лечебного, вредоносного или любовного
назначения (см.: Токарев, с. 122—146).
[208—210] — традиционный мотив всех видов причитаний: «без огня горю,
без мороза мерзну, без ветра шатаюсь» и т. д. Ср. «Плач племянницы по дяде родном»
147 [18—19] и др.
2. ПЛАЧ ДОЧЕРИ ПО ОТЦЕ
Записан от Анны Первенцевой из Кульгальского прихода Пудожского уезда
Олонецкой губернии, дочери местного священника в 1867—1869 гг. Сведения об А.
Первенцевой см. в статье Барсова «Сведения о вопленицах, от которых записаны причитанья»
(с. 253—260, т. 1 наст. изд.). Принадлежит ли запись Барсову или кому-нибудь из
его учеников или корреспондентов — неизвестно. Сведений о поездках Барсова по
Олонецкой губернии за пределы Петрозаводска в «Олонецких губернских ведомостях»,
регулярно отмечавших выезды и возвращение чиновников, не обнаружено. В № 6—7
этой газеты за 1867 г. Барсов опубликовал свадебные причитания из Пудожского уезда.
Кем они были записаны, остается также неизвестным. Судя по типичной ритмике (7—9
слогов, тогда как в стихе заонежских причитаний обычно 11—13 слогов), текст
Первенцевой безусловно примыкает к пудожской традиции. Об этом же свидетельствуют
и характерные словесные формулы. (Обзор пудожских формул см.: Виноградов Г. С.
Карельская причеть в новых записях // Михайлов М. М. Русские плачи Карелии.
Петрозаводск, 1940. С. 9—20; в этом же издании опубликовано наибольшее число
пудожских причитаний, включая тексты, записанные от одной из лучших исполнительниц
русских причитаний — А. М. Пашковой, с. 54—97). В подстрочных примечаниях
Барсов приводит параллели из сборников Рыбникова (т. 3) и Шейна (РНП).
55 [5] Во избу... земскую — изба, в которой помещалось волостное управление
или официальное общинное помещение.
[8—9] — т. е. покойник одет не в свою обычную, а в похоронную одежду.
[20—26] — т. е. смерть не увидела ни нищего, ни бездомного, а нашла и взяла
самого лучшего, самого нужного в доме человека.
56 [48—56] — детей-сирот можно сразу же узнать, как сову — по перьям, по
бедному поношенному платью, по непричесанной голове. Поговорка: «Волос к волосу
не ладится, головушка не гладится» — фиксирует примету случившегося с человеком
несчастья.
[65—66] — дети болъшевытные (от «выть») — т. е. прожорливые, много
едящие за столом. Во избушке хлопотливые — т. е. в избе с детьми много хлопот.
57 [6] не простилися — здесь не испросили прощения.

Примечания
347
38 [15—18] — т. е. любовь дядюшки не искренняя, показная, на людях (поверх
платьица), как только он скинет платьице, так и исчезает его любовь.
[19] применялася — здесь приглядывалась, сравнивала.
58 [22—25] — т. е. как ни светел месяц, но не так тепло от него, как от
солнышка.
[28] половинное желаньице — неполная, не подлинная любовь.
58—60 [34—99] — эта часть плача — поминальное причитание, исполнявшееся
в годовщину со дня смерти оплакиваемого, в родительский день, либо в один из
годичных христовых дней (на Рождество, Пасху, Сретенье, Вознесенье и др. «годовые
Владычные празднички»). 58 [46—47] — т. е. я то ли испугалась, то ли обрадовалась.
59 [84] На Петровскую улушку — кладбище; эвфемизм, связанный с
представлением об апостоле Петре, встречающем покойного у врат в иной мир.
60—61 [39—55] — девушка рассказывает о том, как она дважды в праздники
ходила на гулянья, чтобы посмотреть, не отыщет ли там своего покойного отца (повыберу
своею кормильид-батюшка).
63 [58] Неукатана рубашечка — после стирки и сушки белье выколачивали
вальками и откатывали на столе или лавке рубелем. Глажка белья в деревнях не
практиковалась.
[61—65] — т. е. без отца хоть и причесана голова, но не так уж гладко,
хоть и заплетена коса, но не так уж красиво.
[71] Приосудя — станут осуждать.
[74] Беспоранну сиротинушку — рано, преждевременно осиротевшая.
3. ПЛАЧ ДОЧЕРИ ПО ОТЦЕ
Записан Е. В. Барсовым в 1870 г. в его родной деревне Логинове Череповецкого
уезда Новгородской губернии от Анны Лазорихи. Основные сведения о ней см. в
статье Барсова «Сведения о вопленицах, от которых записаны причитанья». В Логинове
Барсов побывал по дороге в Москву, куда он был приглашен на должность помощника
заведующего Отделом древних рукописей и старопечатных книг Румянцевского музея.
Об оплакиваемом нет никаких сведений. От той же исполнительницы Барсов записал
«Плач невесты на могиле матери» (5-й).
Комментируемый текст представляет собой надмогильное причитание с развитым
мотивом «приглашения покойного в гости», которое завершается уже упоминавшейся
«формулой невозможного», включающей как отклик эпохи татаро-монгольского ига, так
и отражение крепостного права:
Из орды есть выхожатели,
От неволи откупаются;
Из-под матушки-сыро и земли
Нету выходу и выезду!
Похоронные причитания из Новгородской губ. неоднократно записывались в
последующие годы (см.: Вопли Новгородской губернии: По записям воспитанников
Новгородской семинарии / Сообщ. А. Суворовский // Этнографическое обозрение. 1903.
Кн. 74, № 3. С. 87—94; Малиновский А. Похоронные причеты в Перской волости
Устюженского уезда Новгородской губ. // Живая старина. 1909. Вып. 1. С. 72—74
и др.).
65 [67—68] Ни косещаго окошечка, никакого проповещичка — проповещи-
чек (?), по-видимому,— весть, известие, предзнаменование, от «повещать» с
усилительным префиксом «про» со значением полного отсутствия.

348
Приложения
4. ПЛАЧ ДОЧЕРИ ПО МАТЕРИ
Текст плача наиболее близок к бытовой традиции Заонежья. Индивидуальное
творчество И. А. Федосовой сказалось в нем, видимо, в меньшей степени, чем в
других текстах. Вполне вероятно, что при исполнении этого плача исполнительница
не имела в виду какое-либо конкретное событие, а передавала общую схему плача
дочери-сироты. Этим, возможно, и объясняется повторение отдельных мотивов («придет
веснушка», «заклинание стихий)», «заройте меня вместе с покойной» и др.) в близких
вариантах, что очень редко встречается у нее даже в значительно больших по своим
размерам текстах (подробнее об этом см.: НпФ, с. 313—317). Не исключено, что
«Плач дочери по матери» был одним из первых текстов, записанных Барсовым
от Федосовой. Ср. отражение некоторых мотивов комментируемого причитания у
Н. А. Некрасова:
Громко кликала я матушку.
Отзывались ветры буйные,
Откликались горы дальние,
А родная не пришла!
День денна моя печальница,
В ночь — ночная богомолица!
Никогда тебя, желанная,
Не увижу я теперь!
Ты ушла в бесповоротную
Незнакомую дороженьку,
Куда ветер не доносится,
Не дорьккивает зверь!
С. 288
66 [1—34] — традиционные мотивы: «подкарауливание смерти», «смерть — птица,
крадущая душу покойного», «смерть — закат солнца» и т. п. См. примеч. к 25 [21—32].
Характерно здесь упоминание сказочной «жар-птицы» наряду с совершенно реальными
«рыбинкой» и «соловьюшком». Ср. в свадебных причитаниях Федосовой сравнение
невесты с жар-птицей, заключенной в клетку.
67 [39—40] — т. е. любовь матери унесена холодным ветром, ее ласковые слова
превратились в синий камень.
[41] Надоволюшка... мне — спрошёная — все, что понадобится, мне придется
выпрашивать.
[46] — т. е. молодухи не помогут мне советом.
[47] — т. е. великое несчастье сломало мне жизнь.
[52] устоялося — здесь поселилось, задержалось.
[51—60] — см. примеч. к 29 [52—59]. [55] прибиралось — здесь привязалось
ко мне, подружилось со мной.
[70—71] — ср. традиционный мотив: «просьба взять с собой»* См., например,
Шейн. Великорус, № 2530; Шейн. Материалы, № 19, 27 и др. В комментируемом
тексте также 70 [12—15].
68 [17—20] — имеется в виду церковное поминание — список (синодик) с именами
умерших для поминания их в молитвах. Имена заносились в список за особую плату
или дар по просьбе родственников или близких. Здесь сирота-дочь просит соседей
заплатить за поминание матери в приходской церкви. [17] вично поминаншцо —
постоянное, бессрочное поминание стоило особенно дорого и было доступно лишь
состоятельным людям.

Примечания
349
68 [7] брусовой... лавочке — т. е. лавка в переднем углу («красном»,
«большом»), на которую в севернорусских деревнях клали головой к иконам покойника (см,
статью Барсова «Погребальные обычаи на Севере России», т. 1 наст. изд.).
69 [23] — смысл этой строки: мы зайдем в какую-нибудь пристроечку, в
укромное местечко.
69 [8] — я прошу не праздничной одежды.
[9] Пресвятая Богородица — здесь кузарандская приходская церковь
Богородицы.
70—71 [9—34] — здесь заклинание стихий дополняется христианским мотивом —
обращением к ангелам-архангелам.
71 [35—50] — см. примеч. к 27—28 [106—120].
71—74 [1—104] — заключительный фрагмент причитания — типичное
поминальное причитание в «праздничный день», в один из так называемых родительских дней
на могиле матери. Вместе с тем ремарка Барсова свидетельствует о том, что подобный
плач мог иметь и бытовой (т. е. внеобрядовый) характер — например, в случае, если
отец причитывающей молод и снова женится. 71—72 [1—14] — см. примеч. к 41 [5 —
14]. 71 [6] К Миколе ко угоднику — обычное для причитаний название кладбища;
72 [15—26] — традиционный мотив заклинания стихий (см. выше). 72 [41] богоданна
матушка — здесь «мачеха» в отличие от обычного «свекровь». [48] Едино... жела-
нъиир — неповторимая, невозвратная любовь матери. [49—51] — ср. пословицу: «Без
хозяина земля — круглая сирота» (Даль, 1, с. 678). 73 [55—70] — см. примеч. к
36—37 [19—27].
5. ПЛАЧ НЕВЕСТЫ НА МОГИЛЕ МАТЕРИ
Записан в 1870 г. от Анны Лазорихи. По традиции, невесте-сироте полагалось
посетить могилы родителей, поэтому подобные причитания были одновременно и частью
свадебного ритуала и традиционной разновидностью надмогильной поминальной примети.
Естественно, что в подобных текстах традиционные формулы похоронных причитаний
постоянно сочетаются с формулами свадебных причитаний. Характерно также двукратное
повторение «формулы невозможного», встречавшееся и в другом плаче, записанном от
Анны Лазорихи (см. 64—65, т. 1 наст. изд.).
Текст причитания представляет собой довольно редкий опыт распределения причети
по этапам обряда, которым сопровождалось посещение невестой могилы покойной
матери. В отличие от причитаний, записанных от Федосовой, в нем есть следы
спешки, связанной, видимо, с болезнью Барсова в дни его пребывания в Логинове
в 1870 г. Запись дважды прерывается ссылками на тождество последующих строк с
соответствующими строками «Плача дочери по отце». Повторялись ли они в
действительности дословно или нет, сказать трудно. Неизвестно, когда скончалась
оплакиваемая, но, по всей вероятности, задолго до 1870 г., так как в причитании Лазориха
возвращается ко времени, когда она была невестой, а в 1870 г. у нее уже было
три взрослых сына.
75 [17] гвоздики шеломчатые — гвоздики с красивой выпуклой шляпкой.
[39] верстать во чужи люди — отдавать замуж.
77 [22] Таюци... от добрых людей — тайком от чужих людей, так, чтобы
никто не узнал об этом.
78 [И—16] — невеста просит покойную мать выкупить ее; она осталась бы
лучше в девушках, но отец поторопился выдать ее замуж. Традиционный обязательный

350
Приложения
мотив свадебных причитаний: «невеста якобы предпочла бы остаться в девушках»,
обретает здесь особое вполне реальное звучание.
[32] Золота казна ведь счётная — выражение, антонимичное традиционному
идеализирующему эпитету «казна бессчётная», т. е. здесь — небогатая, ограниченная.
78 [38—40] — т. е. почетную гостью следует посадить к окошку под иконы.
6. ПЛАЧ ПО ПЛЕМЯННИЦЕ,
ПОСЛЕ КОТОРОЙ ОСТАЛИСЬ МАЛЫЕ ДЕТИ
Федосова рассматривает в этом плаче всевозможные последствия смерти жены и
матери с различных точек зрения — семьи мужа, ребенка-сироты, его отца, бабушки,
тетки и наконец, возможной будущей мачехи. Характерно, что в этом тексте встречается
меньше традиционных мотивов, чем, например, в «Плаче по муже» и «Плаче по
матери», типовых по содержанию.
80 [1—2] по пятничкам... железныим — пятнички («пятник», «пятка») — обычно
деревянные шипы вверху и внизу двери, которые вращались в «подпятниках» — гнездах,
выдолбленных в притолоке и пороге. «Отворить дверь на пяту» значит распахнуть
дверь настежь. Эпитет «железные» в приложении к «пятничкам» — поэтическая
идеализация, в том же стилистическом ряду и петельки булатные, редко встречавшиеся
в быту олонецких крестьян.
[7] моя сестриид — возможно, оговорка причитывающей, ибо в дальнейшем
ходе причитания этот персонаж не встречается. Обычная же для причитания формула:
«причитывающая не встречает покойной», и здесь должна идти речь о племяннице.
[8—16] — традиционный мотив свадебных причитаний невесты: «порастроньтесь,
люди добрые», который Федосова неоднократно использует в записанных от нее свадебных
причитаниях. (Ср.: Михайлов, с. 210 [44—59], 240, 241 [78—82] и др.). [13] —
дайте пройти хоть по одной половице.
[23—26] — обращаясь по отдельности, особо — всобину — к старшей
родственнице, свекрови покойной, называя ее сватьюшкой, тетка просит позволения
попустить... невзычен голос — т. е. попричитывать тихим голосом.
81 [8] Семеюшка — здесь и далее: покойная жена; племянником тетка называет
мужа племяішицы.
[24] — т. е. разве что только заботливая, любящая бабушка ребенка (свекровь
покойной) позаботится о нем.
[32] — т. е. не заводила в семье раздоров.
[36—40] — т. е. когда начинались в семье ссоры между невестками и свекровью,
она старалась всех примирить и всем сказать ласковое слово.
82 [45] содом — здесь ссора, брань.
[48—49] — ни о чем не рассказывала ни соседям, ни даже родственникам.
[56] воспитывать — здесь кормить грудью, питать.
[59] — т. е. покоришься воле родителей, подчинишься им.
[63] качелям маётныма — здесь люлька, зыбка; маетные (от «маята»,
«маяться» — мучиться) — нечто утомительное. В севернорусских областях зыбка
обычно подвешивалась на гибком шесте, который пропускался через кольцо,
укрепленное в потолочной балке. Сама люлька представляла собой невысокий ящик без
дна из тонких деревянных планок (или из луба). Вместо дна натягивали холст.
Снизу от люльки спускалась петля; нажимая на нее ногой, мать качала люльку
(ВЭС, с. 434).

Примечания
351
[65] Уважать... сестрицам — оказывать уважение сестрам.
[67] жемчужный подвесточки — серьги или подвески на лоб.
[69] — как пишет Г. С. Масловаг в XIX — начале XX в. «в крестьянской
среде носили серебряные, медные и оловянные кольца» (ВЭС, с. 727); бриллиантовы —
здесь идеализирующий эпитет.
[70] сарафаны раструбистыи — широкие в подоле (Даль, 4, с. 79). В
севернорусских деревнях в середине XIX в. были распространены главным образом ко-
соклинные распашные сарафаны, расклешенные внизу.
[73] чулочики бумажный — связанные из хлопчатобумажных ниток. Как пишет
Г. С. Маслова, «в праздник деревенские франтихи надевали до шести пар вязаных
шерстяных чулок, собирая их гармоникой; бедные девушки обертывали ноги онучами и
сверху надевали чулки. Толщина ноги являлась не только признаком красоты, но и
зажиточности» (ВЭС, с. 716). В олонецких деревнях, особенно в отдаленных от торговых
центров, хлопчатобумажные чулки ценились выше шерстяных, так как шерстяные нитки
были собственного изготовления, а бумажные (кроме Пудожского уезда) — привозными.
Неудивительно поэтому, что здесь «чулочики бумажные» упоминаются с другими дорогими
подарками, которые вдовец будет вынужден делать сестрам, чтобы они нянчили его
ребенка.
[74] мылья вытегорские — Вьггегра — уездный город Олонецкой губернии,
расположенный в устье реки Вытегры, был важнейшим центром торговли. Товары сюда
доставлялись из среднерусских губерний. По сведениям «Памятной книжки Олонецкой
губернии за 1868—1869 гг.» (Петрозаводск, 1869) в губернии не было ни одного
действующего мыловаренного завода (с. 79). Стало быть, речь идет о мыле, привозимом
через Вытегру.
[82—85] — т. е. вдовцу придется просить у родителей благословения на
вступление во второй брак (в закон... поступйтися), хоть это и считается грешным.
83 [91—96] — девушки скажут, что не хотят выходить замуж на чужую злую
сторонку, которая им, как и блад сын отецьский (молодой жених), не по уму, не по
совести (нежеланны).
[100—105] — т. е. даже если и найдешь себе новую жену и будешь любить
ее, о своем ребенке ты забудешь.
[119] дяденки — здесь тетки, жены дядей. Спаи/іивые — заботливые, ласковые.
84 [136] гостинцам уласкаются — т. е. дети мачехи будут жить в ласке и получать
гостинцы. Гостинцам — здесь усеченная форма твор. падежа мн. ч.
84 [5] тошнёшенько — здесь очень сильно.
[7—12] — по крестьянскому обычному праву XIX в., приданое после смерти жены
возвращали ее родителям или оно оставалось в семье мужа. В последнем случае оно
считалось не его собственностью, а собственностью дочери или дочерей — прямых наследниц
матери. Муж имел право лишь на икону, которой благословили его жену на брак с ним,
постель и так называемый банник, т. е. определенную обрядовую часть приданого. Обычно
это был ржаной печеный хлеб, который зашивали в скатерть в присутствии родителей, два
калача, две ложки, миска, тарелка, солонка с солью (см.: Ефименко. Приданое, с. 61).
Судя по тому, что в комментируемом тексте приданое («любима вся покрутушка») осталось
в семье, можно заключить, что сирота, оставшаяся после смерти оплакиваемой, была
девочкой. Причитывающую беспокоит, не присвоит ли приданое будущая мачеха. Она
просит «невестушек» поберечь приданое для девочки; приберите — здесь спрячьте и берегите.
[8] названную родитель... матушку — т. е. мачеху, ту, которую она должна считать
и называть матушкой.
85 [1—16] — этот отрывок дает альтернативную картину судьбы мачехи: даже
если она и не хочет зла ребенку, ее всегда будут считать во всем виновной; свекровь

352
Приложения
всегда против нее, оберегает интересы ребенка — по дитях стоит стеной да городовой;
завершается отрывок сентенцией о том, сколько надо иметь ума, чтобы воспитывать
чужих детей; стена городовая — обычно метафорическая замена мужа или отца.
7. ПЛАЧ СЕСТРЫ ПО БРАТЕ И МАТЕРИ ПО СЫНЕ
Вполне вероятно, что при исполнении комментируемого плача Федосова вспомнила
о каком-то конкретном случае; может быть, воспроизводила причитание, созданное ею
ранее от имени какой-нибудь родственницы, кузарандской соседки и т. п. Ситуация,
сложившаяся после смерти оплакиваемого, вполне определенна: остались престарелые
родители, жившие только со своим холостым сыном; сестра его была выдана замуж в
дальнюю деревню и поэтому редко бывала на родине. Отец оплакиваемого не упоминается
в плаче, хотя несколько раз говорится о «родителях». Очевидно, он стар и «добытчиком»
быть не может. Плач интересен тем, что положение родителей рассматривается с двух
точек зрения — сестры и матери покойного. Примечательны строки, касающиеся
возможных занятий и заработков умершего (см. 89 [127—134], 102—103 [1—57] и др.,
описание его «бурлацкой покрутушки» и т. д.). Ср. «Голошение замужней сестры по
родном брате» в записи О. X. Агренёвой-Славянской (с. 307—308, т. 1 наст. изд.).
86 [12—19] — ср. традиционный мотив: «припечалилось хоромное строеньице».
См. примеч. к 37—38 [10—14].
[27] — покойный насыпал в корм коню белояровой пилены, реальность
этого действия весьма сомнительна, так как в Олонецкой губернии растили главным
образом рожь. Здесь это должно восприниматься как идеализирующий эпитет, очень
характерный, впрочем, для русских былин.
84 [34] — т. е. первый поклон — приходской церкви.
[37—47] — ср. традиционный мотив «бужения покойного». См. примеч.
к 44 [131—136]. [40—41] — сестра полагает, что, может быть, ей повезет больше,
чем другим, может быть, она счастливее и более любима братом, и он послушается ее
и оживет. [45] отшиби — здесь отними, подними.
[49—50] — т. е. раньше брат любил меня, заботился обо мне.
[70—72] — т. е. целый день ушел на то, что я просила отпустить меня,
другой — на то, что я дожидалась ответа, третий — на дорогу до родины. Формы
даваюид, дожидаюид, справляюид — диалектные причастия: даваясь (просясь),
дожидаю чнсь, отправляючись.
87—88 [74—75] — т. е. сторона, где я живу в замужестве, очень отдалила мой
родной дом.
88 [82] живёт — здесь бывает, наступает. См. также [91].
[90] грамотка — здесь письмо.
[95] передатися — податься, т. е. уехать на родину.
88—89 [105—120] — ср. описание бури, катастрофы на озере и блуждание
девушки по «островам небывалым» в «Плаче о потопших». 88 [115] Николу понапро-
симся — св. Николай считался не только мужицким покровителем, но и патроном всех,
«плавающих на водах» (Никола Морской или Никола Мокрый). Особенно популярен
был он у рыбаков, поморов и живущих по берегам рек и озер на Русском Севере.
89 [127—135] — традиционный мотив: «куда отправляешься, куда
снаряжаешься?». См. также в «Плаче дочери по отце» 55 [1—14]; Соколовы, № 328,
329, 341; Азадовский, № 24, и др. В комментируемом тексте этот мотив развернут,
наполнен обстоятельствами жизни крестьян Заонежья. 89 [135] — чего ты сам не
хочешь, не желаешь.

Примечания
353
[144] — т. е. приглашали на беседы, танцы как молодого неженатого
человека. Здесь бурлак в значении: холостой парень.
90 [158—165] — см. примеч. к 25 [1—9].
90 [1—10] — см. примеч. к 25 [21—32]; подстрочное примечание Барсова
к [6] ошибочно, ликоѳаться здесь означает «целоваться» (здесь — на прощанье). См.:
Даль, 2, с. 252; Куликовский, с. 49.
[13—14] — т. е. кто будет вас кормить, кто заменит вам умершего сына.
[18—23] — подчеркивание того, что сын был у стариков один-
единственный, такого уже не будет, а других они не вырастили, рядом параллелизмов.
[20] — параллелизм к [19]; лядина ясных соколов — т. е. множество сыновей.
Лядина — здесь в значении меры земли, параллель к полюшку в предыдущей строке.
90—91 [30—39] — ср. мотив «незадачливой избы» в свадебных причитаниях
Федосовой (т. 2 наст. изд.). Сатирическое изображение незадачливого дома и его
незадачливых жителей («решетом свету наношено») см. в сказках о «пошехонцах»
(СУС, № 1245, *1245; для Олонецкой губ. см.: Ончуков, № 104). Вместе с тем
здесь «от обратного» показаны обычаи и обряды, сопутствующие постройке дома
(выбор места, инструмента, материалов и пр.).
91 [40] Супротив нашей страдомой хороминки — здесь дом, пострадавший,
не удавшийся при постройке, и дом, в котором теперь неблагополучие.
[47—50] — ср. пословицы: «Царь и народ — все в землю пойдет», «У
смерти на глазах все равны» и др. (Даль. Пословицы, с. 283 и др.)-
91—92 [64—66] яндова (ендова) — в крестьянском обиходе обычно деревянный
высокий сосуд для напитков, жбан. Эпитет «золотые» здесь носит явно идеализирующий
характер, так же как и медвяное питье и конфорова (фарфоровая) посуда.
92 [69] — перефразировка пословицы.
[73] — фуражка стала распространяться в русской деревне лишь во второй
половине XIX в., главным образом в связи с уходом многих крестьян на отхожие
заработки в города, где вошли в моду фуражки. Для Федосовой фуражка новомодная
была свидетельством зажиточности и благополучия.
[85] отрекнуться — здесь отступиться, лишиться сына, перестать
надеяться на его воскрешение.
[86—94] — традиционный для похоронных и рекрутских причитаний мотив
«портрета» (ср. примеч. к 27 [90—122]) здесь заменен мотивом «прощального письма»
на гербовой бумаженьке.
[103] прибираться — здесь собираться.
93 [111—119] — развитие мотива «прощального письма». Мелкорубленые
клеточки — см. примеч. к 49 [2]. Околенка — рама, оконный переплет.
93 [22] — т. е. избегай выражения скорби на своем лице.
94 [28] ты бы... годилася — ты подождала бы (родиться от родной матери,
пока не представилось бы случая родиться более счастливой). От «годить» — ждать,
ср. литературное «погоди».
94 [10] — про... жалость... утробную — т. е. про мою сердечную любовь.
Утроба — здесь душа, сердце (Даль, 4, с. 125).
94 [4—13] — см. примеч. к 42 [61—75]; [7] — смысл этой строки: Что
вы строите холодную избу и не конопатите ее мхом? [8] не обнесены брусовы белы
лавочки — в крестьянской избе у стен ставились неподвижные лавки: широкая и
короткая у двери (по другую сторону от входа, чем печь) — «коник» (с ларем под
ней); от «коника» к переднему («красному», «большому») углу вдоль боковой стенки —
«долгая», или «бабья», лавка; вдоль передней стены — «короткая», или «красная»,
лавка; от печного угла до печи — «судная», или «печная», лавка.
12 Причитанья Северного края

354
Приложения
95 [10] Жалки песенки — т. е. жалостные, чувствительные, трогательные.
96 [22—33] — существовал обычай раздавать на похоронах родственникам и
друзьям покойного «дары» — часть одежды или вещей покойного в память о нем и «на
помин души». [32] Покормлю да свои ... очушки — т. е. нагляжусь вдоволь, досыта.
96—97 [1—29] — см. примеч. к 37 [19—27].
97 [30] бурлаиро платьице — здесь самое лучшее, дорогое, городское, купить
которое могут себе позволить только бурлаки, т. е. те, кто уходит из деревни на
заработки.
[41—42] — поддёвки, особенно из покупного сукна, распространились в русских
деревнях лишь к концу XIX в. В 60-е гг. суконная поддёвка была в севернорусских
деревнях редкостью, доступной только наиболее зажиточным крестьянам (ВЭС, с. 559—
573). Шелковые тканые пояса — кушачики шелковые — восточного происхождения (т.
е. турецкой, персидской или китайской работы), либо так называемые слуцкие пояса,
т. е. изготовленные на фабрике в Слуцке, которая существовала с XVIII в., были
большой редкостью в севернорусских деревнях, принадлежностью мужских костюмов
только богатой части крестьянства и купечества. Основная же масса крестьян носила
плетеные или домотканые пояса из шерстяных ниток, реже — кожаные пояса, иногда
просто лыко или веревочку (ВЭС, с. 689—690).
[52] — т. е. на гуляние с парнями.
98 [2] неумильно, нескладно — обычные для фольклора краткие формы
прилагательного в роли определения к слову «причитаньице».
[7] — Барсов дает такое объяснение этой строки: почанка, или почамка, уменьш.
почанчанка (от «подцепить», отсюда «подчепка», «подчамка», «почанка») — берестяная
подцепка у корзины или зобенки, с которой нищие ходят по миру; нужёнка — нищая
(от «нужда» т. е. та, которая во всем нуждается). Мне почанчанкам нужёнкой на-
скрипитися — т. е. мне как нищей немало придется побродить с корзиной за подаянием,
досыта наскрипевшись почанчанками (в тексте это слово в диалектной усеченной форме
твор. падежа мн. числа).
[13] не сгруснитесъ — здесь не обижайтесь, не посетуйте.
[19—20] — параллелизм; обе строки означают примерно одно и то же: он
заботился о крестьянском хозяйстве, был рачительным хозяином.
[21—22] — т. е. он заботился о родителях, всегда говорил о них с любовью.
99 [49—54] — ср. так называемые смертные байки, в которых выражается
пожелание смерти ребенку, так как его ожидает жизнь, полная страданий. См., например,
Шейн. Великорус, № 31, 32 и др. [52] Бладенид захвостала бы — захлестала бы
веником младенца до смерти.
99 [1—5] — традиционный мотив: «выбор места». Ср.: Михайлов, с. 102 [11—22],
с. 105 [1—5], с. 155 [16—21], с. 172 [4—9] и др.; «Плач племянницы по дяде
родном» 142 [1—6] и др.
[6—8] — см. примеч. к 27—28 [90—122].
100 [24] яблунь-верба — обобщенное поэтическое обозначение дерева (ср. «гуси-
лебеди», «калина-малина», «ельник-березник»).
100 [2] сдаваться — здесь покидать какое-либо место, пускаться в путь.
101 [8] — т. е. устройте вынос как полагается по полному обряду.
[2-я ремарка] сарай — в Заонежье хозяйственная часть однорядного дома-
двора. После возвращения с кладбища и перед тризной или во время нее совершались
обрядовые «поиски покойного», для чего обходили весь дом и двор с причитаниями.
101—103 [1—57] — в процессе обрядовых «поисков покойного» Федосова
перечисляет все вероятные с ее точки зрения возможности местонахождения деревенского
парня ее времени: охота, рыбная ловля, отхожие работы в Лодейном поле, Петербурге,

Примечания
355
Москве (в лакеях, в кучерах, в столярной мастерской), служба в армии и т. д.
102 [13] прибрать — здесь найти, подобрать похожего. [38—39] — во первое... во
другой — здесь во-первых, во-вторых. [47] — после переезда из Кузаранды в
Петрозаводск муж И. А. Федосовой Я. И. Федосов содержал столярную мастерскую (см.
автобиографию Федосовой в наст. томе).
103 [73—78] — последнее, что остается потерявшей кормильца матери —
попытаться раздачей «даров» из личного имущества покойного сына задобрить родственников
и побудить их не совсем забыть ее. Засмотрите-тко — навестите, проведайте.
8. ПЛАЧ ПО ДОЧЕРИ
Плач построен на монологе матери покойной, без обычного чередования монологов
и «отвапливания» родственниц, соседок и т. п. В связи с этим плач довольно четко
членится по основным .моментам обряда: оповещение родных о случившемся, плач при
обряжении покойницы, обращение к покойной, повторное обращение к родственникам,
плач при выносе и после отпевания. Обычные надмогильные и поминальные заплачки
здесь отсутствуют. Это связано с тем, что смерть девушки, как бы тяжело ни переживали
ее близкие, все же не могла вызвать катастрофических последствий для всей семьи и
поэтому не была поводом для горестных раздумий оставшихся в живых о будущем. В
сознании причитывающей борются два чувства: горе в связи с гибелью дочери и
нежелание рассказать людям действительную причину ее смерти — тайную беременность.
Плач был использован П. И. Мельниковым-Печерским в романе «В лесах» в причитании
«плачеи» Устиньи Клещихи по Насте Чапуриной (Мельников-Печерский П. И. В лесах.
М., 1955. С. 536—558). На отдельные параллели указано ниже.
104 [7—9] — ср. у Мельникова-Печерского: «Лежит Настя не шелохнется,
приустали резвы ноженьки, притомились белы рученьки, сошел белый свет с ясных очей»
(с. 538).
[20—21] грузна — здесь беременна.
[23] — т. е. вдруг она тяжело захворала.
[34] трудным труднёшенъка — очень тяжело больна.
[38] — т. е. сделаю питье, какое тебе только захочется.
105 [49] — эта строка — распространенная былинная формула. См., например, в
былине «Добрыня и змей», записанной от Т. Г. Рябинина: «Еще день за день, как
будто дождь дождит, да неделя за неделю, как река бежит» (Гильфердинг, т. 2, № 79,
с. 151).
[54] кругом-наокол огней — т. е. вокруг костра.
[55—60] — ср. у Мельникова-Печерского:
Что не солнышко за облачком потерялося,
Не светлый месяц за тучку закатался,
Не ясна звезда со небушка скатилася —
Отлетала моя доченька родная 1
С. 554
105 [2—3] крутят — т. е. обряжают. Платьице умершее — похоронная одежда,
платьице, в котором будут хоронить покойную.
[6—19] — здесь дано описание наряда невесты, так как по обычаю незамужних
покойниц обряжали как под венец. Подвесточка — подвесочка, понизь, жемчужная
сеточка на лбу у девиц и замужних женщин. К понизи сзади прикреплялась нарядная

356 Приложения
косынка, обычно шитая по краям (По подвесточке розова косыночка). Волосы заплетали
в одну косу и украшали лентами.
106 [22] Не приляже к ей — усеченная диалектная форма глагола в 3-м
лице ед. числа — ей не идет.
[32—33] матерна утробушка — здесь материнская душа, материнское
сердце. Ср. у Мельникова-Печерского: «„Распороли бы вы, батюшка, грудь мою да
посмотрели отцовское сердце",— вскочив с лавки, вскричал Потап Максимыч» (с. 540).
[36] ушибат — здесь гнетет.
106 [1—2] — ср. традиционный мотив: «смерть — полёт». См. также: Аза-
довский, № 12, 13, 19; Шейн. Материалы, № 77 и др. У Мельникова-Печерского:
На полете летит белая лебедушка,
На быстром несется касатка-ластушка.
Ты куда, куда летишь, лебедь белая,
Ты куда несёшься, моя касатушка?
С. 553
106—107 [4—32] — ср. у Мельникова-Печерского:
Как пчела в меду у меня ты купалася,
Как скатной жемчуг на золоте блюды рассыпалася,
Уж как зарились удалы добры молодцы
На твою красоту ненаглядную,
Говорили же тебе советны милы подруженьки:
«Уж счастлива ж ты, девица таланная,
Цветным платьицем ты иэнавешана,
Тяжёлой работой ты не огружена,
Бранным словечушком не огрублена».
Не чаялась я, горюша, не надеялась
Глядеть на тебя во гробу да в дубовом.
Уж как встану я, бывало, по раннему по утрышку,
Потихонечку приду ко твоей ко кроватушке,
Сотворю над тобой молитву Иисусову,
Прннакрою тебя соболиным одеяльчиком,
Я поглажу тебя по младой по головушке:
«Да ты спи же, усни моя бела лебедушка,
Во своём во прекрасном во девичестве.
На мягкой на пуховой на перннушке».
С. 554
[10—13] — ср. со свадебным причитанием Федосовой (т. 2 наст. изд.).
Ласкаться — здесь заискивать, стараться пробудить любовь к себе. Была наряжена —
здесь справлена, приготовлена. Гостиная неделюшка — по севернорусским обычаям
девушек отпускали зимой гостить на неделю-две к родственникам в другую деревню;
эти недели молодежь проводила особенно весело и вольно. В Кузаранде «гостиные
недели» бывали в зависимости от обстоятельств на Николу, Варвару, Введение, Сретенье
и зимние праздники, начиная с Воздвиженья. [24—32] — мотив, распространенный
в лирических песнях о девичестве и в свадебных причитаниях. У Федосовой ср.
150—151 [146—166].
107 [14—15] — т. е. дочка рассказывала, что ее приглашали в лучшую
комнату (светлицу) и сажали как почетную гостью в «большой» («красный») угол.
[17] через два поля — т. е. очень далеко. В Олонецкой губернии поля
обычно расположены не у деревни, а на удобных местах в лесу, на островах и т. д.

Примечания
357
108 [32] при крутом зголовьице — во время тяжелой болезни.
[35—36] — ср. пословицы: «От смерти не убежишь», «От смерти не
посторонишься» (Даль, 4, с. 233); «Ни хитру, ни горазду, ни убогу, ни богату суда
Божьего не миновать» («Слово о полку Игореве»).
[45—46] — т. е. вы, ласковые тетушки, не решились прийти уговорить
и успокоить мою дочь.
[50] умножила — здесь увеличилась, прибавилась.
[67] — т. е. ожидая посещения родных.
110 [7] книги зачитаюца — читая книги.
[9—10] — на чело усопших возлагалась атласная или бумажная лента с
изображением Христа, богоматери и Иоанна Богослова, которая называлась умершим
венцом (т. е. венцом покойного). В правую руку вкладывали молитву, написанную на
бумаге («пропуск»),
[12—17] — традиционный мотив: «благодарность попам за отпевание».
См. также: Михайлов, с. 62 [235—239]. Ср. «Плач сестры по брате и матери по
сыне», 101 [1—17], и -др.
[27] — гроб обычно опускали в могилу на полотенцах, здесь — на вышитых
(браных).
111—112 [37—81] — приданое покойной девушки-невесты по обычаю раздавали
ее подругам, родственникам и частично жертвовали церкви. См.: Даль. Пословицы,
с. 289. Ср. у Мельникова-Печерского:
Не была я, горюша, забытлива,
Не была, победна головушка, беспамятна,
Поспрошать родное своё детище,
Как раздать кому её одёженьку.
Ведь сотлеют в сундуках платья цветные,
Потускнеют в скрыне камни самоцветные,
Забусеет в ларце скатной жемчуг.
Говорила же мне бела лебедушка,
Что Наталья свет Потаповна:
Я кладу жемчужны поднизи
И все камни самоцветные
Ко иконе Пречистой Богородицы,
Я своей души кладу на спасенье
И на вечное поминание.
И все алы цветны ленточки
По душам раздам по красным девушкам,
Поминали б меня, девицу,
На веселых своих на беседушках.
Сарафаны свои мелкоскладные
Я раздам молодым молодушкам,
Поминали б меня, красну девицу.
А шелковые платочки атласные
Раздарю удалым добрым молодцам,
Пусть-ка носят их по праздничкам
Вокруг шеи молодецкия,
Поминаючи меня, красну девицу.
С. 558
Здесь же см. описание обряда раздачи даров (с. 557—558). 111 [52] — т. е. пусть
молятся о душе моей дочери.

358
Приложения
9. ПЛАЧ ПО КРЕСТНИЦЕ
Плач интересен сложностью психологической ситуации. Федосова создает образ
причитывающей из зажиточной семьи, воспитывавшей сироту-крестницу с трех лет, любившей
ее, заботливо наряжавшей. Однако люди и родственники превратно это истолковывали.
Здесь, как и в «Плаче по дочери», примечательны описания наряда невесты, молодежных
гуляний и пр. Некоторые мотивы плача были использованы Мельниковым-Печерским в
причитании Авдотьи Клещихи. Как и в «Плаче по дочери», здесь причитывающая
постоянно сравнивает похороны со свадьбой, см. 113 [20—28], 115 [109—114] и [124—125],
116 [140—146], 117—118 [1—28]. См. также примеч. к 105 [6—19].
113 [1—10] — см. примеч. к 25 [21—32]. [6] До белого свету расставанъица —
т. е. до полного рассвета. Расставанье — здесь в значении расширения, распространения,
наступления рассвета.
[20] Наложила... цв'етно это платьице — т. е. позаботилась о праздничной
одежде; наложила — от «налога» — забота, труд.
[21—28] — ср. описание наряда невесты в «Плаче по дочери». Как и там,
Федосова изображает здесь наилучший, по ее представлению, наряд невесты, употребляя
не общую фразеологию песенной и причетной традиции, а упоминает подлинные детали
заонежской крестьянской одежды и украшений 60-х гг. XIX в.
[35] — т. е. разговаривай вежливо, но с достоинством.
114 [47] — т. е. в последнюю минуту перед смертью.
[66] — т. е. что делать с приданым умирающей девушки. Об обычае
«одаривания» после смерти девушек-невест и холостых сыновей см. 111—112 [37—81].
[74] Возбуждай — здесь буди, разбуди.
[77—82] — см. примеч. к 29—30 [1—16].
[82] годоѳый праздничек — престольный или один из двенадцати главных
праздников года.
115 [89] — существовало поверие, что очень важно не пропустить момент смерти,
оказаться в это время около умирающего. Опустить — прозевать, потерять.
[96—100] — см. примеч. к 25 [21—32].
[102] востанет — здесь проснется.
[109—114] — речь идет о приготовлении приданого, что было обычно
обязанностью матери. [112] дары тонкобелыи — изделия из тонкого белого полотна (платки,
полотенца, рубахи), которыми крестница должна бы была одаривать родных жениха в
день свадьбы, во время так называемого малого стола — свадебного пира в доме невесты
или в доме жениха.
[119] — т. е. богатые крестьяне не сторонятся, не обижают ее.
[120—122] — т. е. подумают, что крестная наряжает ее для того, чтобы поскорее
сбыть с рук, выдав замуж.
[124—125] — общерусская норма брачного возраста в середине XIX в. для
женихов была 18 лет, для невест — 16. Бедные семьи стремились поскорее выдать
дочь замуж, зажиточные — позволяли себе выдерживать дочь в девушках до 20—21 года,
что считалось признаком любви к дочери, стремлением дать ей подольше потешиться
в девушках. Подробнее см. т. 2 наст. изд.
116 [130—133] — т. е. чтобы не принести позор мужу причитающей и избежать
попреков будущего жениха в том, что выдали сироту-крестницу без приличествующего
приданого.
[140—146] — ср. традиционный в свадебных песнях и причитаниях мотив:
«девичество — зеленый сад; выход замуж — гибель сада». См. свадебные причитания Федосовой
и примечания к ним (т. 2 наст. изд.).

Примечания
359
[150—151] — т. е. сколько на свете травинок, столько огорчений было
при жизни у покойной.
116 [1—7] — ср. у Мельникова-Печерского причитание воплениц по Насте
Чапуриной по дороге на кладбище:
Не утай, скажи, касатка моя, ластушка.
Ты чего, моя касатушка спужалася?
Отчего ты в могилушку сряжалася?
Знать, того ты спужалася, моя ластушка,
Что ноне годочки пошли всё слезовые,
Молодые людушки пошли все обманные,
Холостые ребята пошли нонь бессовестные.
С. 550—551
[10—11] — т. е. девушка огорчилась, наверное, оттого, что нет у нее
брата, который мог бы летом и зимой возить ее на гуляния и быть ее защитником.
117 [22] — причитывающая советует крестнице вместо гулянья заняться
рукоделием, взять принадлежности для вышивания.
[30—31] — т. е. растет без страха отцовского гнева, без власти над ней
матери.
117—118 [1—28] — здесь причитывающая вновь обращается к сравнению похорон
со свадьбой. 117 [11—12] поезд и столы княженеірсие — свадебный поезд и свадебное
пиршество. 118 [24] розовы иреточики — имеются в виду подвенечные цветы.
118 [29—38] — в этих строках перечислены традиционные для Русского
Севера молодежные гуляния: весенние — на Пасху (Христов день); Иванов день (24
июня), когда молодежь заготовляла парны венички; Петров день (29 июня), которым
знаменовали начало лета и провожали весну, вместе отправлялись на сбор ягод, и др.
119 [64] спасается — здесь молится о спасении души.
[65] во тяжкиих грехах... прощается — кается в тяжких грехах.
[73] — т. е. закадычные подружки, с которыми она советовалась и делилась
своими тайнами.
[74—87] — Ср. у Мельникова-Печерского:
Вы ступайте, люди добрые,
Люди добрые, крещёные,
Принимайте дары великие,
А великие почётные
От Настасьи свет Потаповны:
Красны девицы по шириночке,
Молоды молодки по передничку,
Добры молодцы по опоясочке.
Да не будьте вы крикливые,
Да не будьте вы ломливые,
А будьте вы милосливы,
Ещё милосливы да жалостливы,
Жалостливы да приступливы.
С. 557
Мельников-Печерский, кроме того, описывает раздачу даров: «Спервоначалу девицы
одна за другой подходили к Параше и получали из рук ее: кто платок, кто ситцу на
рукава аль на передник. После девиц молодицы подходили, потом холостые парни: их
дарили платками, кушаками, опоясками. Не остались без даров и старики со старухами,
ни подростки с малыми ребятами, всех одарила щедрая рука Потапа Максимыча:
поминали б дорогую его Настеньку, молились бы Богу за упокой души ее>>(там же).

360
Приложения
[6] — т. е. не просила помощи ни у богатого, ни у бедного.
120 [16] вязаночки — здесь вязаные рукавицы; шелковые — здесь
идеализирующий эпитет. Севернорусские крестьяне вязали рукавицы из шерсти, украшая их
цветным (обычно геометрическим) узором. См.: ВЭС, с. 724—725.
[19—20] — в этих строках продолжено перечисление того, что уже никогда
не понадобится покойной крестнице. Трубы... столокотней — мерного свертка холста,
более чем достаточного, например, на девичью рубаху (100 локтей равны 6 м 160 см).
Пасма — определенная длина ниток в мотке, собственно, один нескрепленный моток
(100 пасомок могут быть равны от 1.5 до 3 м). Расшивная бумага — хлопчатобумажные
нитки для вышивания.
[24] — т. е. теперь дочь наряжена раз навсегда.
[25] в трои суточки — имеется в виду традиционный трехдневный срок
от смерти до похорон.
10. ПЛАЧ ПО РОДНОМ БРАТЕ
Плач принадлежит к числу известнейших импровизаций Федосовой. Похоже, что
она имела в виду совершенно конкретный случай, так живы и конкретны все детали.
Причитание — диалог вдовы и сестры покойного, выданной замуж в отдаленную
карельскую деревню за зажиточного крестьянина-карела. Ей живется хорошо, но она
тоскует по родине и испытывает все трудности освоения чужих обычаев. Муж ее ласков
с ней, но редко отпускает ее на родину — дорога дальняя и трудная, и без провожатого
рискованно отправляться в путь. Все это вызывает недовольство ее родных; они считают,
что она забывает о родственниках, стыдится семейства брата, которое в связи с его
тяжелой болезнью оказалось накануне разорения. Такая ситуация создает особый
драматизм чувств причитывающего дуэта.
Комментируемый плач интересен и в бытовом отношении, здесь мы находим описание
непроходимых дорог, примечательные картины нищенства детей-сирот, редкий случай
изображения молитвенного собрания во главе с грамотным крестьянином, братом причитывающей.
121 [7] сестрица — здесь форма обращения, соответствующая бытовавшей
классификационной системе родства, по которой родная сестра и жена брата обозначаются
одним термином.
[10—16] — традиционный мотив свадебных причитаний: «расступитесь,
люди добрые».
[21] спотйху... сподоблялася — т. е. долго собиралась.
[32] отлишйлися — лишились, утратили, потеряли.
121—122 [35—36] — русские крестьяне, особенно крестьяне севернорусских
областей, в середине XIX в., как правило, не пользовались почтой. Вести родным обычно
посылали с оказией; более зажиточные крестьяне позволяли себе посылать нарочных —
пешеходов вестовых. В «Очерках Олонецкой губернии в историческом, топографическом
и статистическом отношении» А. Иванова, напечатанных в «Памятной книжке Олонецкой
губернии на 1867 г.» (Петрозаводск, 1867) значится: «Почтовые тракты соединяют
только города» (с. 47).
122 [41] продолжалась — здесь в значении задержалась надолго.
[58] дороженька широкая — устойчивая формула, имеющая здесь
идеализирующий характер. См. в этом же плаче описание малой единой тропиночки, по которой
сестра покойного пробиралась из корелы в родную деревню (124—125 [9—27]).
[75] — т. е. о гостье заботились как можно лучше.
124 [19] — т. е. прошу прощения за то, что я сказала это.

Примечания
361
124—125 [9—27] — ср. в «Дорожных заметках» М. Г., опубликованных в
«Олонецких губернских ведомостях» через год после записи плача: «В Олонецкой губернии
часто деревни, весьма близкие между собой, в известные времена года так удаляются
одна от другой, что безошибочно можно сказать, сообщения между ними нет; если же
и есть, то весьма дальное, так что несколько верст зимою удлиняются на десятки,
когда растает лед и санная езда прекратится. Находятся местности, до того изолированные
благодаря лесам, трясинам и отсутствию всякого сообщения, что туда без дела не
заглядывают» (1868. № 23—24). Еще в конце XIX в. один из путешественников
писал: «Легче совершить кругосветное путешествие, нежели проехаться весною по
волостям Карелии» {Максимов Н. О северных делах и делишках // Русское богатство.
1893. № 4. С. 60—61).
126 [60] — замужняя жизнь была как у барыни.
[77] — т. е., может быть, ко мне идет моя ласковая тетушка- Дяденька —
здесь жена дяди.
127 [134] — схватилась (за кого-нибудь) — здесь спохватилась.
[141] — по свидетельству этнографов, кровать как предмет крестьянского
обихода даже в центральнорусских (например, подмосковных) деревнях появилась
преимущественно к концу XIX в. и в избах зажиточных крестьян. Для Федосовой тесовая
кроваточка была выражением представления о наилучшим образом устроенном ложе.
Обычно же заонежские крестьяне ее времени (да и позже тоже) стлали постель на
лавках и сундуках, на печи, на полу, убирая на день постельные принадлежности (ВЭС,
с. 439—440).
128 [160—161] — т. е. если бы родственники мои были поближе, я бы
навестила еще при жизни дорогого мне брата.
[169] — т. е. ты, кажется, потеряла душевное спокойствие, равновесие.
[184] — т. е. что ты чушь несешь?
129 [199] — т. е. уж очень далека туда дорога.
[209] — т. е. на неделю, включая дорогу туда и обратно.
[230] — т. е. уж как-нибудь да преодолею я этот путь.
130 [243] горы высокие — явное эпическое преувеличение, привычный
традиционный параллелизм. Гор в южной и средней части Карелии нет.
[248—255] — ср. традиционный для рекрутских причитаний и лирических
песен мотив: «кабы крылышки», обычно выражающий желание отправиться на поиски
солдата или любимого. Здесь он выражает желание быстрей пройти путь из Корелы
в родную деревню. [249] — смысл этой строки: Я бы тайно (прячась) пробежала бы
вприпрыжку этот путь.
[259—266] — см. примеч. к 37—38 [10—14].
[273] не завиты — здесь не вьются. Ср. пословицу: «В радости волосы
вьются, в печали секутся».
131 [301] пожальчйе — усиление «жаль» в параллелизме, где «соколочек
златокрылый» дублет «братца родимого».
131—132 [316—323] — ср. традиционный мотив: «За что поразгневался?». См.,
например, Азадовский, № 37, 53, 59 и др. 131 [321] Как дороженьку... пронималась —
как ты одолела дорогу?
132 [И] воспитатися — здесь пропитаться.
133 [45—58] — ср. 27 [90—101]. [54] стенушка лицовая — стена,
выходящая на деревенскую улицу. [55] Стопочка точёная — деревянный гвоздь в стене.
[57—58] красовалася... на братца — любовалась, упивалась его красотой.
133 [20] жалкий — здесь жалобный, взывающий к жалости.
134 [10] сгруснуться — здесь сердиться.

362
Приложения
[18] — т. е. дайте хоть что-нибудь недорогое, что не введет вас в убыток.
135 [36] — т. е. в эту холодную зиму. См. выражение «об эту зиму».
[38] — т. е. просятся переночевать у крестьян.
[50] — т. е. Господь наделил меня множеством детей.
[54—55] — т. е. я буду и день, и ночь думать о них.
136 [80] погода — здесь в значении непогода, пурга.
[85—86] — т. е. лучше пролежим дома день или сутки без еды и питья
(не едаючи и не пиваючи).
[98] огрубк — усеченная диалектная форма 3-го лица мн. числа.
136 [112—ИЗ] — реминисценция пословицы: «Не столько воды попито,
сколько слез пролито».
137 [120—122] — т. е. куда нам податься, где нам пропитаться без нашего отца.
[124—138] — т. е. хоть и отправит нас мать побыстрей, мы и с места
не двинемся от нашего крыльца, чтобы пойти по соседям; лучше уж совсем покинуть
родину и искать пропитания в чужом краю, чтобы мать по крайней мере не видела
этого, а то она и так плачет каждый день.
138 [25] — т. е. приходится отказываться от привычного «чвакающего»
мягкого произношения.
139 [16—38] — здесь у Федосовой традиционная «благодарность попам»
(см. примеч. к НО [13—17]) сочетается с призывом к вовне да всим попам-отидм
духовным не забираться в золоту казну крестьянскую (не брать слишком дорого за
отпевание), не торопить с расчетом за проведенные похороны. Причитывающая призывает
их поминать брата в течение 40 дней, обещая, что постепенно рассчитается с ними. В
то же время она благодарит их за то, что они приехали, не заартачились, и приглашает
их навещать вдову, которая гостеприимно встретит их. [36] От тала сердча — от
мягкого, отошедшего от горя сердца.
11. ПЛАЧ ПО СЕСТРЕ
Записан в 1870 или в 1871 г. в Москве от уроженки с. Твердилова Калязинского
уезда Тверской губернии Клавдии Мамоновой (см. «Сведения о вопленицах, от которых
записаны причитания», т. 1 наст. изд.). Вопленица оплакивает свою сестру, которая
после смерти мужа была ее главной опорой. В качестве параллели Е. В. Барсов приводит
полный текст причитания из статьи Е. Бурдина «Причитания по покойнику в Кунгурском
уезде» (Пермский сб., с. 128—129), совершив при перепечатке текста ошибку.
Перескочив с одной похожей строки на другую, он закончил «Плач по отцу» второй частью
«Плача по сестре». Готовя этот текст к изданию, он заметил образовавшуюся неувязку
и заменил в шестой строке «батюшкову» на «сестрицыну».
140 [11—12] — т. е. опустела изба (терем) и хозяйственные службы
(подворье).
[19] оговоришь — здесь заговоришь, синоним к «окликнешь».
12. ПЛАЧ ПЛЕМЯННИЦЫ ПО ДЯДЕ РОДНОМ И ВДОВЫ ПО МУЖЕ
Опубликован под названием «Плач о дяде родном». Название изменено в соответствии
с содержанием — покойного оплакивают его крестница и жена. В основе текста, очевидно,
конкретное событие, вспомнившееся Федосовой во время исполнения для собирателя.
Оплакиваемый был подторговывающим крестьянином, доставлявшим «товары различные»

Примечания
363
в заонежские деревни, по-видимому, из Петрозаводска, Вытегры или Шуньги. «Капитал»,
накопленный сельским торговцем, был явно невелик, его болезнь, а потом смерть
разорили семью: две «лавочки торговые» закрылись, должники отказываются платить,
товары должны перейти «купцам московским», вдова с детьми не в силах платить
казенные подати. В комментируемом тексте содержится замечательное описание житейских
мытарств вдовы и детей — дети, посланные ранним утром в поле, засыпают там, мать
жалеет их, но вынуждена их бранить, обещает им «подарочки», и т. д. После смерти
крестьянина резко меняется отношение соседей, причем особенно оскорбительно для
вдовы корыстолюбие бывших друзей и компаньонов мужа. Так же как в «Плаче сестры
по брате и матери по сыне» и в «Плаче о родном брате», трагические события,
произошедшие в крестьянской семье, изображаются здесь с двух точек зрения —
племянницы и вдовы покойного. Это дает возможность с особой сложностью изобразить
психологическую ситуацию, возникшую после смерти мужа.
142 [1—6] — см. примеч. к 99 [1—5].
[15] — т. е. нет уже мужа.
[17—18] — т. е. после смерти хозяина лавки заперты и переходят во
владение московских купцов, что, возможно, означает: купцы посторонние, не деревенские.
[26—36] — ср. примеч. к 25 [21—32]; прибирать — здесь подбирать,
приискивать похожее (см.: Даль, 2, с. 399).
143 [38—39] — т. е. некоторые поправляются и от тяжелой болезни, а иные
молодые и здоровые и от легкой болезни умирают.
[40] дяденька — тетка, жена дяди.
[43] — т. е. перед самой смертью.
[54—65] — ср. примеч. к 26 [46—73]. [63] под подружку возьми —
здесь возьми в подружки.
[66—74] — ср. традиционный мотив: «смерть — птица, крадущая
душу». См. примеч. к 25—26 (33—43). [71] восприемный батюшка — крестный отец.
143—144 [75—84] — см. примеч. к 37—38 [10—14]. 144 [81—82] Повону...
понутру — ср. примеч. к 37 [8—9].
145 [131—137] — см. примеч. к 27 [88—89].
146 [20—21] — перефразировка обычного: «Мертвый с погоста не
воротится» .
146 [1—19] — традиционный мотив «благодарности попам». [9] Прими-
нймся — привыкнем.
147 [13—14] — т. е. мы оставили покойного на кладбище у Кузарандской
церкви Рождества Богородицы.
[15] — значение этой строки — синоним к следующей: «Укажите нам,
бедным, на какую нам пойти крестьянскую работу».
147—148 [25—33] — ср. 27—28 [106—120].
148 [35] Возбуждать — здесь будить.
[67—70] — ср. 72 [59].
148—149 [71—79] — ср. 33 [19—27].
149 [95] — т. е. такая несчастливая твоя судьба.
[96] Отлучил — здесь отнял, отрешил от нас.
[102] — т. е. крестьянская жизнь наша была богатая.
[106—111] — идеализированное описание праздничного наряда «добра
молодца» из заонежской деревни 60-х гг. XIX в. Казинет — полушерстяная гладкая
ткань, редкая и дорогая для деревни; поддёвка — праздничная одежда для деревни.
150 [127] распущены — здесь розданы.
[129] не имается — не берется, не собирается.

364
Приложения
[133] — т. е. должники же отказываются, отрекаются от долгов.
150—151 [147—168] — ср. традиционный в свадебных причитаниях и семейных
песнях мотив: «мать утром не будит дочь, жалея ее». См., например, свадебные
причитания Федосовой и примечания к ним (т. 2 наст. изд.).
151 [170] начало [начал] — здесь начальная (первая) утренняя молитва.
[191] — т. е. лучше бы мне умереть и не видеть этого.
[204] — возбуждать — здесь будить, поднимать.
152 [244] — эта строка — параллель и синонимический дублет предыдущей;
путь шйроку припрядала — проскакала путь, пробежала его вприпрыжку.
[250—251] — т. е. пойду к старому пожогу, тому месту, где когда-то
рубили и пережигали лес под ниву (ко огнищечку), и туда, где жили когда-то работающие
на дальних полях (ко старому становищечку). Отзвуки архаической подсечно-огневой
системы земледелия, бытовавшей на Русском Севере до конца XIX— начала XX в.
153 [283—287] — причитывающая перечисляет важнейшие обязанности,
которые ложатся на ее плечи после смерти мужа: руководство всем хозяйством (разряд...
малым детушкам), забота о полевых работах, о доме (стряпня, уход за детьми, скотом
и т.д.).
[295] — т. е. работа идет как было наряжено (задумано и приказано).
[297—298] — т. е. я не отстану ни на день, каждый день рядом с
ними работаю с трудом в поле (мотаюся).
154 [314] тягости казенный — здесь подати.
[328—330] — речь идет о праздничной одежде покойного отца.
155 [9—14] — см. примеч. к 131—132 [316—323].
156 [48] — т. е. муж ни на что не откликнется, не оглянется.
[61—64] зазнать, заведать, засмотрить, заповедать — синонимы со
значением: взять на себя заботы о чем-нибудь, позаботиться, приглядеть, обиходить.
[65] — т. е. не заходит ли скотина на участки соседей.
[69] — величали меня всегда по отчеству и называли похвальными
(красными) словами.
[83] до своей люби — т. е. досыта, долюби, дополна.
[85] домовище упокойное — кладбище.
157 [90—93] — ср. с традиционным мотивом баллад и исторических песен
о смерти героя, например Степана Разина:
А пойдут-то, поедут многи вси люди добрыя,
Быват, руськии могучий богатыря,
И пойдут-то молодцы да красны девушки
Все помянуть-то мое да тело грешное.
Как цюдну-то кресту они помолятце,
Они страшного месця все приужахнутце...
Беломорские былины,
записанные А. Марковым.
М., 1908. № 59
Подобный же мотив был использован в заключительных строках «Песни о купце
Калашникове» М. Ю. Лермонтова:
И проходят мимо люди добрые,—
Пройдет стар человек — перекрестится,
Пройдет молодец — приосанится,
Пройдет девица — пригорюнится,
А пройдут гусляры — споют песенку.
[НО] приубраться — здесь разойтись.

Примечания
365
13. ПЛАЧ О БРАТЕ ДВОЮРОДНОМ
Не исключено, что в основе плача лежит какое-то реальное событие, которое
припомнилось Федосовой. Причитывающая обращается последовательно к ближайшим
родственникам оплакиваемого — его отцу, матери, сестре, соседям и т. д. Она была
дружна с покойным, они часто виделись, несмотря на то что жили довольно далеко
друг от друга (причитывающая получила известие о смерти брата почтой). На родине
теперь у нее не осталось ни родителей, ни братьев, ни сестер. Покойный крестил ее
детей и постоянно заботился о них. Вместе с тем есть свидетельства и того, что
Федосова исполняла этот плач как «типовой» (см. ремарку на с. 238: «Если у особы,
оплакивающей двоюродного брата, родители уже умерли, то она, обращаясь к покойнику,
наказывает...»). Не исключено, что подобная ремарка и следующий за ней отрывок
плача мог появиться в результате расспросов Барсова, стремившегося исчерпать
тематические варианты. В комментируемом плаче особенно примечательны воспоминания
причитывающей о молодежных гуляниях-гощениях, циклах весенних и летних игр молодежи
и осенних посиделок, а также изображение «смерти-потери». Прощание сестры с братом,
некогда сопровождавшим ее на гуляния, рисуется поэтичными стереотипами, характерными
для свадебных плачей.
158 [1—5] — черный орел, о котором идет речь в этих строках,— государственный
герб на почтовой марке. Первая почтовая марка в России была выпущена в январе
1857 г. С 1865 г. наряду с государственной почтовой службой, доставлявшей почту
только в города, была учреждена так называемая земская почта, доставлявшая ее в
волости и лишь в отдельных случаях в села и деревни. Земская почта пользовалась
собственными марками, печатавшимися обычно в Петербурге в Экспедиции заготовления
государственных бумаг по образцу марок государственной почты, но с дополнительным
обозначением губернии. До 1863 г. марки и гербы на них выполнялись в коричневом,
коричнево-голубом, розово-голубом, оранжево-голубом, розово-зеленом и красном цветах;
в 1864 г. впервые появились отдельные черные и черно-лиловые экземпляры. В
последующие годы до 1878-го экземпляры с черной расцветкой продолжают оставаться
редкими (см.: Дейхес П. Как собирать почтовые марки. М., 1958. С. 68—70; Lipsia.
Briefmarken-Katalog. 1959: Europa. Leipzig, 1959. Bd 1. S. 820—821). Следовательно,
крестьяне, современники Федосовой, могли воспринимать марки с черным орлом как
редкие, зловещие, символизирующие печальные вести.
158 [9—13] — ср. тот же мотив в частушке:
Напишу письмо слезами,
Запечатаю тоской
И пошлю по телеграмме:
Почитай-ка, милый мой.
[24] — т. е. вероятно, Господь прибрал их дитя (оно умерло).
159 [42—66] — мотив «увядания сада» перекликается здесь с устойчивой формулой
свадебных причитаний и песен, в которыхрощица зеленая (или «зелен сад») олицетворяют
девичество невесты, ее жизнь в доме родителей и т. д. См., например, т. 2 наст. изд.
[62] от сивера — от северного ветра; к зени — к земле.
[69] во-других — здесь во-вторых, кроме того. По представлениям
патриархальной большой семьи, тетка-«большуха» относится к классу родителей (так же как
и дядя-«большак»). Следовательно, до замужества причитывающая жила в семье,
«большаком» и «болыпухой» в которой были дядя и тетка — родители оплакиваемого.
[73—74] — т. е. положить дяде руки на плечи, обнять его.
160 [86] — эта строка носит отчетливый формульный поэтический характер. За-
онежские крестьяне — охотники, рыболовы, косцы и др. сооружали временные жилые

366
Приложения
постройки — фатерки, избушки, шатры, помосты, землянки из бревен, кольев, еловых
веток, коры и т. п., а не раскидывали в поле белополотняных шатров — привычной
принадлежности былин и богатырских сказок, в которых богатыри стерегут врага в
степи.
[89—92] — традиционный для похоронных и рекрутских причитаний
мотив: «потеряла потеряшечку, обронила оброняшечку», особенно часто встречающийся
в материнских плачах. См., например, Михайлов, с. 152 [13—17] и др.
[102—116] — мотив «смерть — дальняя дорога» переплетается здесь с
мотивом «смерть — полёт». Ср. примеч. к 106 [1—2].
[123] воздать челом — здесь поклониться.
161 [136] — имеются в виду дети причитывающей, крестным отцом которых
был покойный. Ср. 163 [21].
[143—152] — ср. примеч. к 131—132 [316—323].
[170] Про болезную, обидную постелюшку — тяжелая болезнь и смерть.
162 [175—176] — т. е. не приголубит теперь моего ребенка умерший нынче
любимый брат.
162 [5] — т. е. не очень ли мучила его болезнь.
[14—15] — предположительный смысл строки: наверно, дядя был
поглощен (отвлечен?) горем, а тетушка обнимала умирающего.
[19] содержу — здесь удержу, задержу.
162 [4—5] — в этих строках — параллелизм усиливающихся понятий
сожаления: жаль-тошнёшенько братца и еще больше, чем жаль его,— потошние.
163 [7—11] — смысл этих строк: хоть на родине и нет родителей и родных
братьев, но причитывающую всегда гостеприимно встречал брат двоюродный.
[13] — т. е. особенно жаль его, потому что он был таким любящим.
[14—19] — т. е., несмотря на плохую дорогу, он навещал меня, выданную
далеко замуж; приезжал и в будни, непраздничные дни (значит, ради двоюродной
сестры, а не ради праздника), вел себя как родной брат.
[33—44] — в этом пассаже о том, чего не делает теперь покойный
брат, Федосова дает яркую идеализированную картину того, как встречал ее брат при
жизни. При этом названные здесь предметы не являлись обычными в крестьянском
бытовом обиходе Заонежья: шкаф, комод, чашки чайные, поднос золочёный — создают
картину идеального благополучия. Ср.: ВЭС, с. 437—439 и др.
164 [54—59] — ср. в рекрутской песне, записанной от Федосовой,
«Собирайтесь, бедны ребятушки, на зелёный луг»:
И молода жена, бедна горюшица,
И горюшица в воротах стоит,
И в воротах стоит, слёзно плачет,
И в руках держит бладенчика ровно трёх недель;
И возрыдает бедна, как порог шумит,
И она плачет-то, как ручей бежит.
164—165 [21—38] — ср. примеч. к 27—28 [90—122]. Характерно, что персонь,
патрет будут списывать на бумаженьку гербовую писарёчки. По-видимому, ни
Федосова, ни ее земляки не представляли себе, на чем и как рисуют портрет — предел
возможной мечты закрепления памяти о покойном. Примечательно параллельное
употребление здесь синонимов «персонь» и «патрет». Последний вошел в русский язык
только в начале XVIII в. из французского языка. Первый вариант — парсуна — через
польский язык в этом значении еще в XVII в. Именно так и назывались ранние
портреты. «Персонь» — отмечено для севернорусских диалектов XIX в. (СРНГ.
Вып. 26. С. 289).

Примечания
367
165 [1—11] — в этом варианте мотива отразилась характерная черта
мировоззрения женщины в патриархальной семье: она считает, что без разрешения мужа
она не вправе даже отправить письмо своим родителям на тот свет. [4] послать бы
по тебе — т. е. через тебя, с тобой.
[18—19] Всобину, подробну от — синонимы со значением: отдельно от.
[32] — причитывающая не смела без позволения (или одобрения)
мужа делать многое, к чему она привыкла, в частности, приходить причитывать
и молиться на кладбище в родительскую субботу — обрядовый день поминания
умерших предков.
166 [23—27] — т. е. настанет время летних гуляний и весенних игр молодежи.
166—167 [30—48] — примечательное описание приготовлений девушки к гулянию.
Ср. описание девичьего наряда в «Плаче по дочери» и в «Плаче по крестнице». Там
же см. о подвесточке, опоясочке, сарафанах раструбистых и пр.
167 [82—83] — т. е. как быстро наряжалась, так быстро и разденешься.
168 [86] — в трагической обстановке похорон брата — «повоэничка»
расставание с ним воспринимается как прощание с девичьими гуляниями, даже — с девичеством
вообще. Ср. с обрядом «расставания с красотой» в составе свадебного чина. См.,
например, т. 2 наст. изд. «Плачи на спускание воли».
[106—120] — см. примеч. к 96 [29—42]. Мотив «поиски покойного
в толпе» использован здесь как «поиски похожего юноши».
[121—129] — изображение качеств покойного двоюродного брата «от
противного» — путем перечисления того, каким он не был.
170 [20] — т. е. как душа боролась с предсмертными мучениями, трудно
расставалась с телом.
170 [7] — т. е. теперь покойного накрывают саваном (здесь — полотном).
171 [11] — т. е. покадите над могилой.
[7] — т. е. он не может прийти в себя.
[20—21] — т. е. уже в земле тот, кто должен был стать помощником
и заменой дяди.
172
173
крест на ней.
42] в крестьянскую во жирушку — здесь изба.
47] — т. е. не искали его среди живых людей.
49] — т. е. на кладбище мы с ним не видались.
55—56] — т. е. видели только могилу, в которой он похоронен, одинокий
14. ПЛАЧ О ДЯДЕ ДВОЮРОДНОМ
В плаче отразились тонкие наблюдения Федосовой над бытом многолюдных
«больших семей» и над внутрисемейными отношениями в момент смены «большака» в
семье, состоящей из родственников третьей и четвертой степени родства (схему
родственных отношений ее членов см.: НпФ, с. 240). В комментируемом тексте сказалось
стремление Федосовой к воссозданию сложных психологических ситуаций: племянница
оплакивает умершего дядю и тревожится за судьбу тетки, хотя дядя и тетя не
ладили с ее родителями. Дядя был «большаком», а тетка — «болынухой». После
смерти дяди «большаком» становится отец причитывающей, «болынухой» — мать.
Вместе с тем она очень любила дядю, который заботился о ней больше, чем родители,
и готова заступиться за тетку, если она будет подвергаться унижениям. После смерти
мужа тетка превращается в бесправную вдову, обремененную детьми, и вместе с тем
она не может вернуться к своей родне, где тоже неизбежно превратится во внут-

368
Приложения
рисемейную батрачку. В плаче своеобразно трактуется традиционный мотив: «мнимое
возвращение», он истолковывается как сон племянницы (180—181 [5—56]).
174 [3—4] — крестьянские избы в севернорусских областях до конца XIX в.
(а кое-где и значительно позже) освещали лучиной, в основном сосновой. Восковая
свеча, очевидно, была зажжена перед иконой, чтобы помочь больному преодолеть
болезнь. На это указывает и глагол топлю. Даль пишет: «О домашней свече говорят
„зажечь", „засветить1*, „погасить", „потушить*1; о церковной „затеплить** и „сократить"»
(4, с. 158).
[13] свеща... туманится — если свеча перед иконой гасла или плохо
горела, это считалось знаком того, что молитва не угодна Богу.
[17—18] — т. е. девушку одолевают дурные предчувствия, но она не
знает, откуда ждать напасти, великого горя.
175 [46] — т. е. целуйте покойного.
[49—59] — характерный для похоронных причитаний традиционный
мотив: «смерть — закат солнца» (см. примеч. к 25 [1—9]); здесь же смерть сравнивается
с восходом солнца, при котором скрывается месяц и гаснут звезды. Очевидно, это
связано с реальными обстоятельствами смерти, которая случилась на заре. В то же
время [54—59] — прямое продолжение обычного мотива: «смерть — закат солнца».
[49] В завор... выкатается — т. е. закатывается, уходит с небосклона; завор —
околица, загорода.
[77] — т. е. я не боялась подбирающейся к тебе смерти; диалектное
торопиться чего-нибудь — значит бояться, ср. литературное выражение «взяла оторопь».
175—176 [75—102] — традиционные мотивы «подкарауливайия смерти» (см.
примеч. к 25 [21—32]) и «смерть — птица, крадущая душу» (см. примеч. к 25—26
[33—43]). 176 [98] — см. примеч. к 80 [1—2].
176 [121] невидный згляд — здесь тайный, незаметный, взгляд исподлобья.
177 [130—140] — традиционный для похоронных причитаний мотив «подка-
рауливания смерти» здесь дается по-иному: девушка не убоялась дядиной болезни,
старалась устеречь его от смерти, да у нее разболелась голова, ее бросило в жар, она
вышла на крыльцо, и так случилось, что она впустила «птицу-смерть».
[141—158] — здесь Федосова передает размышления о том, как
следует одеть покойника: по-старому — в домотканую одежду и саван или по-новому —
в траурную одежду, сшитую из фабричного коленкора. Характерно, что последнее
было бы, по мнению причитывающей, средством прославлятися, перед добрыми
людьми выставлятися. Видимо, деревенские богатеи начали к этому времени носить
одежду из фабричной материи. По свидетельству Г. С. Масловой, покупные
фабричные ткани начали проникать в русскую деревню со второй половины XIX в., в
том числе и в севернорусские области (ВЭС, с. 273—275 и др.). В заонежских
деревнях покойников обряжали в белые сапоги или бахилы, шитые одной дратвой,
и белую же рубаху с поясом. Сверху надевали полотняный или холщовый саван и
крестик на шерстяной нитке. Рубаху и саван шили при этом всегда по изнанке,
держа иглу острием от себя (см. статью Барсова «Погребальные обычаи на Севере
России», т. 1 наст. изд.).
178 [14—27] — см. примеч. к 84—85 [61—75]. [18] стекольчаты око-
ленки — в некоторых местах, близких к Заонежью (для Заонежья прямых свидетельств
нет), например в Сямозерском карельском приходе, в гробе вырезали отверстия и
в них вставляли стекла так, чтобы эти оконца приходились против плеч покойника
(см. вышеназванную статью Барсова, а также: ОГВ. 1863. № 10. С. 41 и др.).
[24] — т. е. когда нами овладеет тоска; стоснется... стоскуется — глаголы в
безличной форме.

Примечания
369
[31—34] — т. е. чем угощаться, лучше раздадим деньги нищим и отдадим их
попам, чтобы они постоянно поминали его. Меньший — здесь имеющий меньшую долю
благ от жизни, несчастный.
178 [13—14] помидила — облезла и стала медной, пожелезили — превратились в
железо.
179 [4—9] — ср. благодарность соседям в «Плаче о старосте» 231 [1—5].
[15] — очевидно, справлял приданое, покупал наряды. Вольная волюшка —
в свадебных песнях и причитаниях традиционный синоним и символ девичества.
180 [2] могила обложена я — покрытая дерном или заросшая травой.
[4] — т. е. впервые после расставания с покойным звать его в гости домой.
181 [52] — ср. в сказках типа СУС, № 756С мотив неисполнимой эпитимии,
которую накладывают на грешника: каяться, пока не прорастут сухие ветви, поливать
головешки, пока они не прорастут, и т.д. (см. также: Афанасьев А. Н. Народные
русские легенды. Казань, 1914. № 20в; Садовников Д. Н. Сказки и предания Самарского
края. СПб., 1884. № 99а, г, д и др.); ср. в песне о Горе (Древние российские
стихотворения, собранные Киршею Даниловым. М.; Л., 1958. С. 256):
Не отростить дерева суховерхова,
Не откормить коня сухопарова,
Не утешить дитя без матери,
Не скроить атласу без мастера!
См. также у Даля: «Не откормить коня сухопарого, не отрастить дерева суховерхова»
(Даль. Пословицы, с. 847). Об источниках этого мотива см.: Назаревский А. Д. К
истории русской народной сказки: Сказка о Рахе-разбойнике. Киев, 1919; Andrejew N. Р.
Die Legende von den zwei Erzsündern//FFC. Helsinki, 1924. № 54. S. 97 ff.
181 [8—19] — см. примеч. к 38 [17—23]. [12] — т. е. посоветоваться о своем
бедном хозяйстве. [14—16] — т. е. покойный успел передумать все свои мысли, отложил
все земные дела и отправился в последнюю, единственную оставшуюся ему дорогу.
182 [1—18] — после смерти ее мужа тетка причитывающей не только перестанет
быть «болыпухой» в семье, но и потеряет всякое право на долю в крестьянском
хозяйстве. При этом допускается, что она могла бы удержать за собой некоторые права
(третиночку от лугов, скотины и пр.) и вместе с ними — уважение родственников,
если бы умерший оставил завещание (завет).
[31—32] — речь идет об отце и матери причитывающей.
[40] — т. е. теперь уж соседки, по-моему, не станут молчать.
183 [54—57] — т. е. по совести мне бы полагалось быть на стороне своей матери,
но по желанию твоего покойного мужа (по твоему великому желаньицу) мне следует
стать заступницей моей любимой тетушки.
[78] поскучиться — здесь обидеться, быть недовольным.
184 [93] Сдогодаюсь того — задумаюсь над тем.
[121] — в соответствии с терминологией родства большой патриархальной семьи
тетка относится к классу родителей.
185 [143—146] — т. е. нет у тебя детей и нет надежды, что кто-нибудь накормит
и утешит тебя в горе. Впрочем, в тексте упоминаются не только дети двоюродного
брата покойного, о которых заботилась вдова, но появляется и противоречащее этим
строкам неожиданное упоминание о ее собственных детях (см. 187 [52]).
185 [174] — т. е. теперь, когда окончится, пройдет время похорон.
186 [7—8] вдова размышляет о том, где ей теперь работать, где провести остаток
своей молодости.
[12] — т. е. от кого мне ждать прокорма? Довольны хлебушки — пропитание,
прокорм.

370
Приложения
186—187 [14—47] — тетка-вдова отказывается от приглашения братьев и сестер,
так как знает, что в их семье она не будет ни гостьицей, ни судьей (т. е. равнопарвным
членом семьи), а только подворницей и коровницей (т. е. батрачкой) и остудницей
(т. е. нелюбимой, причиной внутрисемейных ссор), она опасается, что в конце концов
ей придется вернуться в семью мужа и переезды окончательно разорят ее. Поэтому
она решает не уходить с мужьего поместьица. См. также примеч. к 45—46 [1—21].
187—188 [56—80] — вдова заверяет своих родных, что, если рассердится новый
«большак» или заругается его жена, она, скрепя сердце, промолчит, не станет отвечать
на брань и сердиться на них, а выйдет из дому и продолжит работу допоздна и никому
из соседей не подаст и вида, что она обругана и обижена, а скроет свою тоску и горе
и так постарается вернуть их расположение. Сгруснется — здесь будет не в настроении;
слихуется — рассердится. 188 [78] Содержу тоску — скрою, сдержу.
188 [92] Прибирается — здесь собирается.
[100—103] до меня сжаловаласъ — т. е. пожалела меня, сжалилась
надо мной; подобрила — сказала добрые, ободряющие слова; но ее ласковые слова
прелестные — т. е. льстивые, неискренние, любовь ее (желаньице) — не от сердца, не
подлинная.
[111] ветляная нешутушка — здесь золовка.
189 [120—122] — каждая из этих строк завершается диалектной формой
деепричастий без дифференциации залога, с одинаковыми окончаниями и для
страдательного, и для действительного, и для возвратного значения. Содержание этого отрывка:
эта весенняя ночь пройдет незаметно (не видаюца), я коротаю эту ночь не сном (не
... коротаюца), а обливаясь (обливаюца) горючими слезами.
[123—125] — вдова считает, что несчастье суждено ей от Бога, что так
ей на роду написано, что несчастьем она была наделена при рождении, т. е. оно ей
на делу доставалося.
[127] пойти угоститися — здесь пойти в гости.
[128] Опришённа от ... суседушек — отдалена, отчуждена (здесь —
из-за необходимости ни с кем не разговаривать).
[136] попайщица — здесь крестьянка такой же судьбы, с которой можно
разделить горе (и будет тогда им обеим по паю). Следующие строки [137—157]
рисуют мечты вдовы о такой «подруге по несчастью», еще более подчеркивая ее
трагическое одиночество. [149] — смысл этой строки: так мы незаметно проживем свою
жизнь. [151] — смысл не совсем ясен из-за отсутствия следующей строки, но, пожалуй,
может быть сформулирован примерно так: мне предстоит трудная жизнь.
190 [160] Царь Истинный — Бог.
[163] йзнести — вынести, вытерпеть, пережить.
15. ПЛАЧ О СВАТЕ
В плаче сказываются богатый жизненный опыт и наблюдательность Федосовой,
дающей глубокий психологический анализ изображенных в нем сложных родственных
отношений. В значительной своей части плач представляет собой диалог «сватьи-свекрови»
и «сватьи-невесткиной матери», отражающий взаимоотношение двух крестьянских семей
и их интересы.
Характерны прозаическая экспозиция, явно обнаруживающая стремление Федосовой
воспроизвести не только заплачку, но и обстоятельства, в которых она возникала, а
также сложный психологический рисунок плача: родственники умершего стараются
сохранить видимость идеальных взаимоотношений, в действительности же — обе семьи

Примечания
371
раздираемы обычными противоречиями. Очевидно, не случайно действие происходит в
староверческой семье усопшего, особенно ревниво хранившей внешнее благолепие.
191 [Прозаическая экспозиция] Бог убрал — коней, бревна урвал —
поговорка. Даль (1, с. 376) приводит поговорку: «горой-водой, лесом-парусом», указывая,
что она обозначает «бестолочь». Судя по словоупотреблению Федосовой, она придает
ей более широкий смысл: «как попало», «как смогла», «не разбирая, где и как идет».
Из ремарки следует, что на крыльце встречаются две женщины, находящиеся в
свойстве (сватьи). Барсов различает их по отношению к дочери умершего, называя ее
мать «невесткиной матерью», а мать ее мужа «невесткиной свекровью». «Большак» —
здесь свекор невестки, а «сват» — покойный.
[9] — т. е. изо всех родных пришла единственная (или первая).
191—192 [13—32] — овдовевшая сватья — мать невестки, следуя ритуалу причи-
тывания, спрашивает прибывшую, не встретила ли она в лесу или поле ее мужа, не
охотится ли он, не рыбачит ли, не поехал ли проведать дочь и внуков. Этот мотив
как бы подчеркивает то, что она до сих пор не может поверить в смерть мужа и все
ждет доброго известьицд.
192 [3] прогулочка — здесь синоним «улички».
[8] — перифразировка пословицы: «У голодного вестей не спрашивай»
или: «Напой, накорми, а после вестей попроси» (Даль, 1, с. 333).
192—193 [18—46] — ответ сватьи-свекрови — продолжает мотив мнимого
отсутствия дома того, кто теперь покойник, и подробно описывает свой путь, называя
некоторые приметы, предвещающие смерть: за озером шатается кто-то незнамый, за
кустышком што-то схробысталося (затрещало). Барсов в подстрочном примечании
указывает ошибочно: булькнуло. (Ср.: Куфырин Н. Суеверия крестьян с. Песчаного
Пудожского уезда // ОГВ. 1900. № 136. Гл. «Смерть крестьянина»; Логинов К. К.
Семейные обряды и верования русских Заонежья. Петрозаводск, 1993. С. 110—120).
193 [15—16] — т. е. ты, невестка, просила взять с собой детей.
194 [6—8] — т. е. вы очень любите мою дочь и моих дорогих внуков.
[16] — т. е. всегда добра к невестке, делает ей добро. См. поговорку:
«Удобрилась мачеха до пасынка, велела в заговенье все щи выхлебать» (Даль, 4, с. 471).
195 [23] За сестру ... прошу ... бажёную — здесь приглашаю тебя в гости
как любимую сестру.
196 [5—12] — т. е. хоть я не всегда ласкова к невестке, хоть и скажу ей иногда
грубое слово, так как я на слово ... спесивая — т. е. вспыльчивая, и не всегда обдумываю
то, что собираюсь сказать,— на ричную (от «речь») поговорочку бросливая, и иногда ее,
милую мне, обижаю, она не жалуется на меня ни соседям, ни родителям (не в принос буде).
[15] — т. е. держит в руках мужа.
[18] вскликает — здесь называет, зовет.
[27—29] — смысл этих строк: меня легко уговорить пойти в гости, у
меня нет задних мыслей и я легка на подъем.
197 [46] стане подняряживать — станет давать своей жене распоряжения
по хозяйству.
[66—67] — т. е. нам нравится невестка и ее родня.
[69—70] — т. е. теперь, после смерти твоего мужа, мы на какое-то
время перестанем приезжать к вам в гости.
[71—81] — в этих строках — рассуждение о том, что теперь невестке
тяжело будет посещать родину, где нет уже отца, но она все-таки будет бывать там,
чтобы навестить мать и братьев.
197—198 [83—110] — см. примеч. к 159 [42—66]. 197 [88] — смысл этой
строки: деревья шатаются, так как они уже погибли. Изменушка — здесь перемена.

312
Приложения
198 [13] Были ... унйманы — т. е. были приглашены, обихожены. Это же
архаичное значение см. в песне «Никто девицу гулять не уймет (от имать — брать).
См.: Даль, 4, с. 498.
[14] — эпитеты соболины, куньи имеют идеализирующий поэтический
смысл. В севернорусских деревнях, как и в других областях России, крестьяне носили
овчинные, в очень редких случаях — заячьи шубы.
[16] — т. е. каждому гостю был предложен стул. Стулья приобрели в
крестьянском быту относительно широкое распространение лишь с конца XIX в., ранее
они были известны только в обиходе наиболее зажиточных крестьян. В избах обычно
были лавки.
199 [4] — покойный был старообрядцем; хоронить его приехали старцы из
лесных келий — со пустыней, в которых скрывались староверческие начетчики после
разорения Даниловского и Лексинского общежительств в 1853—1855 гг. царскими
чиновниками. Староверы так называемого поморского согласия попов не признавали и
сами всей общиной отправляли все таинства и обряды, включая похороны.
200 [7] одноручное кадило — староверческие кадила имели одну ручку в
отличие от «никонианского» на трех цепочках.
[12] начало — вступительная молитва, сопровождавшаяся обязательными
по староверческому чину поклонами.
200 [3] Возрост — здесь рост.
16. ПЛАЧ ОБ УБИТОМ ГРОМОМ-МОЛВИ ЕЙ
Основная тема плача — смерть как расплата за грехи. Она осложняется двойственным
отношением причитывающей к специфически крестьянскому греху: крестьянин и его
жена редко ходили в церковь и уделяли мало времени молитве и покаянию, так как
«гнались за крестьянской работушкой». Илья-Пророк поражает крестьянина молнией,
по-видимому, это значит, что он когда-то нарушил запрет работать в Ильин день
(2 августа), когда по традиции разрешался только уход за пчелами (см.: Макашина Т. С.
Ильин день и Илья-Пророк в народных представлениях и фольклоре восточных славян //
Обряды и обрядовый фольклор. М., 1988. С. 83—101). В весьма своеобразном и
уникальном для русского фольклора «прологе на небесах» Илья испрашивает у Бога
разрешения покарать грешника. В начале лета — в Троицын день — крестьянин опять,
нарушив запрет, спешит вспахать свое поле; он и так припоздал с этой работой,
опоздание объясняется строкой — Накрывать стала крестьянская работушка
(накрывать — здесь нахлынуть, навалиться — СРНГ. Вып. 19. С. 353). Даже когда
разразилась гроза, он, вместо того чтобы спрятаться в избу и затеплить громничную
свечу, как сделали это все его односельчане, «с бахвальства» остался на поле.
По свидетельству местной прессы (ОГВ), как раз в 1867 г. в Олонецкой губернии
была такая поздняя холодная весна и поздняя Троица, падавшая на 4 июня, на
следующий день после того, как Барсов начал свой ежедневный труд записи причитаний
от И. А. Федосовой. До 25 ноября Федосова не покидала Петрозаводск. Не исключено,
что известие о гибели земляка мог принести ей кто-нибудь из приезжавших в
Петрозаводск, а может быть, ей припомнился какой-то случай из прошлых лет, и ей уже
приходилось когда-то оплакивать покойника, погибшего от «грома-молвии». Возможно
и то, что сюжет этого плача, как и многие другие, был плодом поэтического воображения
и жизненного опыта плакальщицьі, которой было достаточно услышать о трагической
ситуации, чтобы извлечь из своего поэтического арсенала яркие детали и психологическую
основу происшедшего.

Примечания
373
202 [6] неспособная — здесь не способствующая, приносящая вред.
203 [54—63] — по народному поверью, во время грозы надо не только запереть
в доме окна и двери, но и запалить «громничку» — свечу, зажженную в церкви в
Страстной четверг или Пасху (Токарев, с. 67—78 и др.). [60—63] — отзвук
традиционных формул заговоров против молнии (см., например: Вятский фольклор:
Заговорное искусство. Котельнич, 1994. С. 33: «Разнеси, Господи, это облачко на чистые
поля, темные леса, сыпучий пески, за зыбучий болота»).
[68] тороком ... пройде — т. е. с разгона быстро пройдет.
[75—76] заразил — здесь сразил и убил.
[80—81] — т. е. как хватилась соседка по улице своего мужа.
204 [90—93] — по распространенному поверью лошади чувствуют горе, постигшее
семью, предаются унынию и даже плачут.
[104—105] — т. е. жена испугалась вида опаленного молнией мужа.
[108] — т. е. язык его не ворочается во рту.
205 [12—14] — грешников, подвергшихся «Божьей каре», полагалось, как
колдунов, разбойников, ведьм и пр., не отпевать, хоронить за пределами кладбища и не
поминать в церкви.
[16—42] — вдову погибшего и причитывающую тревожит предстоящее в таких
случаях кощунственное судебно-медицинское вскрытие, избежать которого можно только
при помощи взятки. Ср. с этим эпизод, рисующий вскрытие Дёмушки в «Кому на
Руси жить хорошо» Некрасова, а также комментарии к «Плачу о попе-отце духовном»,
«Плачу о потопших» и «Плачу об упьянсливой головушке». [29—30] Дохтура да
... лекари ... со города Петровского — в 1867 г. на 59 волостей Олонецкой губернии
было всего 23 фельдшера (см.: Памятная книжка Олонецкой губернии на 1868—1869 гг.
С. 8), поэтому лекаря надо вызывать из Петрозаводска — центра уезда, в который
входила Кузаранда.
[46—50] — ср. у Некрасова:
И тут я покорилася,
Я в ноги поклонилася:
Будь жалостлив, будь добр!
Вели без поругания
Честному погребению
Ребеночка придать...
С. 273
206 [61—62] — т. е. то, что вам удастся похоронить без вскрытия тело убитого
молнией, у доброжелательных соседей вызовет только удивление, а у других — всяческие
сплетни и пересуды. Причитывающая колеблется между желанием оправдать нарушившего
церковные законы, страхом оставить семью без хлеба и уверенностью в том, что соседи
не поймут и осудят его.
[66] — т. е. напрасно вы считаете это тяжелым грехом; сочинили — здесь
придумали.
[79—80] — т. е. сразу лишишься права на земельный надел и луга.
17. ПЛАЧ О ПОТОПШИХ
В основе плача лежит факт, известный по полицейскому сообщению в ОГВ № 39
от 30 сентября 1867 г.: «Крестьянин Петрозаводского уезда Ругозерского общества
Василий Радионов, вместе с сыном своим Андрианом Васильевым, дочерью Марьею
и крестьянином Василием Петровым, в последних числах августа отправились из своей

374
Приложения
деревни на противоположный берег озера Онеги, к Тимбас-губе для сбора мху. На
возвратном пути 28 августа их застигла буря и понесла лодку в озеро; в это время
Петров упал в воду и утонул, а Радионова с детьми прибило в лодке к о. Сосковцу
в 4-х верстах от д. Шуровой. Здесь Радионов и сын его Андриан сразу же умерли,
а дочь Марья была вывезена на берег прибывшим на ее крик крестьянином д. Королевской
Иваном Андриановым». Описанное происшествие произошло в нескольких километрах
от Кузаранды, где жили родные Федосовой и где она, возможно, провела август и
часть сентября 1867 г. (см. примеч. к «Плачу о старосте»). Остров Сосновец расположен
в Заонежском заливе Онежского озера между Кузарандой и д. Римское, находящейся
на Пудожском берегу, в хорошую погоду он виден из Кузаранды. Крестьяне, потерпевшие
бедствие, были из Ругозерского общества, расположенного вблизи Кондопоги, на берегу
Кондопожского залива, т. е. сравнительно далеко от Кузаранды. В плаче не упоминается,
что тела потонувших были найдены, следовательно, плач мог сложиться и без
непосредственного участия Федосовой в похоронах, но не исключено, что ей были известны
детали этого происшествия от свидетелей. Впрочем, по другим плачам Федосовой можно
судить о том, что она прекрасно знала и представляла себе, чего в таких случаях
следует ожидать от властей.
Сам факт не был таким уж необычным событием для Онежского озера. По
сведениям «Памятной книжки Олонецкой губернии на 1867 г.», в озерах Олонецкой
губернии утонуло в 1864 г. 77 человек, в 1865 г.— 88 человек (с. 97). Федосову
особенно взволновала судьба девушки, чудом спасшейся от гибели и заброшенной
волнами на безлюдный и незнакомый ей остров. Ей могла также вспомниться
трагическая гибель ее родственников (или однофамильцев?), случившаяся за три
года до сентябрьской трагедии 1867 г. ОГВ писали 1 августа 1864 г.: «Полицейский
сотский Петрозаводского уезда Кузарандского общества, Михаил Федосов, с соседями
своими — крестьянином Касьяновым, крестьянками Афанасьевою и Антоновок) и
крестьянскою девицею Андреевой), 28 июня отправились в лодке, нагруженной
зерновым хлебом, через Онежское озеро в д. Тубу, туда не приезжали и обратно
не возвращались» (№ 30. С. 238).
Плач примечателен особой лиричностью и живым сочетанием трагических переживаний
девушки, горюющей о своих родных и еще не верящей в свое спасение, со страхом
перед оскорбительным судебным следствием, которое может ей угрожать, если становой
пристав захочет извлечь из этого выгоду. Подробнее о теме глумления «начальства»
над крестьянским несчастьем см.: НпФ, с. 220—226 и др. См. «Плач о двух братьях,
утонувших в Онежском озере» (с. 219—221, т. 1 наст, изд.) и «Голошение матери
над телом утопленника-сына на берегу озера» в записи Агреневой-Славянской (с. 316—
317, т. 1 наст. изд.). Примеры позднейших записей причитаний об утопших см.:
Шайжин Н, С. Олонецкие водопады Кивач, Пор-Порого и Гирвас в описании для
туристов. Петрозаводск, 1907. С. 44; Михайлов, с. 128—129 и 130—131.
208 [3—5] — представление о грехе как причине смерти имело широкое
распространение в крестьянской среде. Но верили, что смерть является карой только
для грешника, а не для праведного, совершившего случайный грех. Смерть же
праведника — переход к вечному блаженству, награда за все мучения, которые он
претерпел. Здесь гибель потонувших с первых же строк осмысляется как наказание,
хотя о самом грехе (не помолились перед отъездом) говорится лишь вскользь.
Характерно, что, рассказывая рыбакам, становому приставу и односельчанам о своем
несчастье, девушка говорит просто о буре или о том, что такова уж, видно, была
их судьба.
[6—9] — ср. образ Судинушки (судьбы), которая по бережку ходила и до
суженых голов ... добиралась с образом Горя-Доли в «Плаче о писаре».

Примечания
375
[12] ѳесёлышка дубовый — как и в других случаях, здесь идеализирующий
эпитет, обозначающий наилучшее качество предмета. См. в этом же тексте мачты
дубовые ([16]).
[13] — огромные размеры Онежского озера, постоянная волна морского типа
объясняют то, что в песнях и причитаниях оно нередко называется морюшком и морем.
208—209 [14—46] — в плаче трижды описывается буря на Онежском озере.
Разнообразие, с которым это делается, представляет значительный интерес для изучения
особенностей творчества И. А. Федосовой. Ср. комментируемые строки и 213 [245—
249] — рассказ девушки рыбакам, а также 214—215 [303—347] — рассказ ее
становому приставу; «Голошение матери над телом утопленника-сына на берегу озера» в записи
Агренёвой-Славянской от Федосовой (см. с. 316—317, т. 1 наст, изд.) и «Плач о двух
братьях, утонувших в Онеге-озере», записанный Барсовым от М. Федоровой (с. 219—
221, т. 1 наст. изд.). 208 [28] С торокамы ... с западом — с резкими порывами
западного ветра.
209 [52—63] — молитва с реминисценцией мотивов из заговоров против бури.
[62] Б острова хоть прибило не в бывалый — т. е. прибило бы хоть к островам, на
которых никто еще не' бывал.
[68] стояиц — деепричастие: стоявши, стоя.
[80] Отдали прости — прощай вдалеке.
210 [86] — т. е. наверно судьба отметила меня своей милостью.
[91—113] — девушка дает обет: в благодарность за свое спасение она будет
постоянно ходить в церковь и ставить там благодарственные свечи, она откажется от
гуляний и посиделок, продаст праздничное платье, чтобы оплатить благодарственный
молебен, с этой же целью пойдет в батрачки к крестьянину богатому.
[121] сожалела — здесь сжалилась.
[123] на широкой на уличке — (на озере) употреблено здесь в весьма
расширительном смысле, как «на дворе» в литературном языке.
211 [145—157] — в этих строках выброшенная на пустынный берег девушка
демонстрирует естественное для дочери и сестры рыболовов умение ориентироваться на
местности.
212 [190] — т. е. похоронили бы, воздав честь их именам.
[193] попахали бы — на листке «Дополнения и погрешности» к первому тому
«Причитаний Северного края» Барсов пишет: «Выражение „попахали бы" имеет здесь
обрядное значение. Приходя на могилу, родные во многих местах Олонецкой губернии
обыкновенно платком отметают и очищают могильный холм, чтобы свободнее вырастала
на нем зеленая дубрава». Дубрава — здесь трава (см.: Даль, 1, с. 497; СРГК, т. 2,
с. 8). Ср. у Некрасова:
На Дёминой могилочке
Я день и ночь жила.
Платочком обметала я
Могилу, чтобы травушкой
Скорее поросла.
С. 280
200] тухлый — здесь тихий, слабый, затухающий.
202] переймите-тко — возьмите к себе в лодку.
203] — т. е. тем самым вы обретете спасенье своей души.
233] — т. е. давно ли ты оказалась на этом берегу?
277] доставалася — была доставлена, возвратилась.
288] обчинили — записали, учинили запись.
292] — куда становой денет меня, бедную девушку, что он со мной сделает?

376
Приложения
[296] — т. е. натерплюсь я теперь горя и позора.
215 [331] — т. е. не желала я гибели отцу.
[342] — т. е., может быть, птица растащит их тела.
[344—345] — т. е. не оговаривай меня, бедную, не позорь меня, сироту.
[349] — т. е. начальник не пугал девушку, не угрожал ей.
216—217 [1—19] — по народному поверью, птица, залетевшая в дом, крик ворона
над домом, дятел, севший на крышу или угол дома, предсказывали смерть кого-нибудь
из его обитателей. См.: Куфырин И. Суеверия крестьян с. Песчаного Пудожского
уезда; статья Барсова «Погребальные обычаи на Севере России» (с. 245—252, т. 1
наст. изд.). 217 [19] потоп — здесь потопление.
217 [30—31] — т. е. что мне суждено еще быть на этом свете.
[41—44] — от этих переживаний у девушки волосы стоят дыбом и потускнели
отборные жемчуга (по примете жемчуг темнеет к беде).
217 [1—9] — по народной примете, дети, зачатые в постные дни, обречены на
несчастную жизнь. Новорожденного полагалось класть на специально подготовленную
мягкую постель, тогда жизнь его будет счастливой. Кроме того, его надо было обнести
вокруг избы и в крестильную купель положить дары — зерна, соль, деньги и т. д.
Причитывающая хочет сказать, что, положив ее на кирпичную печеньку и на занозистую
лучинуг мать предопределила ее несчастливую жизнь. Обзор русских родильных обрядов
см.: Bystroh W. Slowianslöe obrzedy rodzinne. Krakow, 1916; Нидерле Л. Славянские
древности. М., 1956. С. 182—183.
218 [30—31] — т. е. теперь кончилась веселая жизнь, у всех прошла любовь ко
мне и доброе отношение.
[35] — т. е. не красит меня даже праздничная одежда.
18. ПЛАЧ О ДВУХ БРАТЬЯХ,
УТОНУВШИХ В ОНЕГЕ-ОЗЕРЕ
Записан от Марьи Федоровой, родившейся в Каргополе, изготовлявшей и вышивавшей
ризы и стихари. Кем и когда сделана запись — неизвестно. От нее же записан «Плач
по холостом рекруте» (т. 2 наст. изд.). Впервые текст опубликован в ОГВ (1867. № 30)
в то время, когда Барсов уже вел работу с Федосовой. Это единственный случай
публикации Барсовым похоронного причитания до выхода в свет первого тома. Вероятно,
текст был включен в первый том под влиянием инструкции ОЛРС (см. т. 2 наст, изд.)
в качестве параллели к «Плачу о потопших» Федосовой. М. Федорова причитывает
здесь от имени сестры погибших, припоминая действительное событие, а может быть,—
и от своего имени. Известно, что М. Федорова зарабатывала рукоделием на содержание
братьев в училище и в семинарии, а ОГВ сообщали, что в 1855 г. в озере утонули 29
семинаристов, возвращавшихся в Петрозаводск после каникул (1867. № 30).
219 [11—12] — о почтовой переписке в крестьянской среде того времени см.
примеч. к 158 [1—5]. В семье же дьякона родители и сыновья-семинаристы могли
переписываться через нарочных или почту. См. также в [44].
[24] сойма — речное и озерное одномачтовое судно с палубой, характерное
для всей Мариинской системы и сообщающихся с ней рек и озер, включая Онежское
озеро; улыбчатая — здесь зыбкая, неустойчивая (см. «колыбаться»),
220 [53] прибрать умом да и разумом — найти, разыскать среди других парней.
[74—75] — Ильин день отмечался 2 августа, крестьяне почитали его как один
из важнейших годовых праздничков (т. е. праздновавшихся раз в году).

Примечания
377
19. ПЛАЧ ОБ УПЬЯНСЛИВОЙ ГОЛОВУШКЕ
Время первоначального возникновения плача не поддается установлению. Судя по
тому, что в тексте постоянно говорится о зиме, упоминаются санки, мороз, шуба и
пр. и сообщается, что смерть мужа связана с каким-то праздником в честь Богородицы
[3—4], можно предположить, что события, описываемые в плаче, произошли в марте
или в ноябре, так как 25 марта праздновалось Благовещение Пресвятой Богородицы,
а 21 ноября ее Введение во храм. Вместе с тем причитывающая вспоминает о том,
что в конце Великого поста и накануне Пасхи она призывала мужа принести церковное
покаяние и отказаться от пьянства. Тема пьянства не случайно волновала Федосову,
ей удалось дать тонкий психологический рисунок переживаний жены пьяницы,
разрывающейся между жалостью к нему, неприязнью, стремлением удержать его и
осознанием своего бессилия. Отношение причитывающей к покойному сложно: она не
может не оплакать его как мужа и вместе с тем вспоминает о том, сколько горя
принесло ей и родным его пьянство. Как сообщает Барсов, второй муж Федосовой
Я. И. Федосов любил выпить (с. 258, т. 1 наст. изд.). Барсов приводит несколько
пословиц против пьянства, записанных от Федосовой. По свидетельству официальной
статистики, смерть от «излишнего употребления горячительных напитков» была не
столь редкой в крестьянском быту Олонецкой губернии. Так, в 1863 г. от опоя
умерло 15 человек, в 1865 — 20 и т. д. (Памятная книжка Олонецкой губернии на
1867 г. С. 97). В «Очерке Олонецкой губернии в историческом, топографическом и
статистическом отношении» А. Иванов пишет: «Главнейший порок народа — пьянство»,
сообщает, что в последние годы перед 1867 г. число питейных заведений увеличилось
в 4—5 раз, и выражает мнение, что число опившихся в 1864—1865 гг. было большим,
чем об этом официально сообщалось, так как «к случаям смерти от неумеренного
употребления спиртных напитков следует отнести значительную долю из числа внезапных
смертных случаев, истинная причина которых осталась неизвестною и которых, например,
в 1865 г. было 91». Кроме того, по его мнению, известное число случаев могло
быть скрыто «темной стороной питейного дела» (с. 115). Ср. «Причитание кумы на
поминках по умершем от опоя», записанное от Федосовой О. X. Агренёвой-Славянской
(с. 318—319 наст, изд.) и «Плач дочери об отце» Н. С. Богдановой, записанный
от нее Н. С. Шайжиным (Памятная книжка Олонецкой губернии на 1910 г.
Петрозаводск, 1910. С. 204—208).
222 [3—4] — т. е. в приходской церкви, освященной в честь Богородицы, был
престольный праздник.
[13] — т. е. у мужа-пьяницы.
[18] — т. е. останешься дома.
[35] — т. е. тут я впала в тяжелый грех.
223 [38] Помолила — здесь пожелала мужу, попросила у Бога.
[39] удалила ... тоска — овладела мной, одолела меня тоска.
[52] — царскому правительству с XVI в. принадлежали и монополия на продажу
водки, и целая сеть кабаков.
[71—73] жирушка — здесь хозяйство, имущество; снарядно — нарядное,
праздничное; произвел — извел, пропил. В Карелии с новгородских времен добывали
речной жемчуг (так называемые перловые жемчужины), который шел главным образом
на женские украшения. В XIX в. жемчужный промысел продолжался на реках Олонке,
Мегреге, Керети и др. Жемчуг был одним из постоянных товаров Шуньгской ярмарки,
коробейников, бродивших по северным областям, и т. п.
224 [116] — т. е. у (меня) бедной одна мысль теснила другую.

378
Приложения
225 [134] Пятисоирий — выборный надзиратель от 500 крестьян в подчинении
полиции. В глухих районах Карелии имел некоторую самостоятельность, поэтому
зажиточные крестьяне старались выбирать пятисотского или сотского из своей среды.
226 [172—185] — образ бессчастья близок к мифологическим образам Горя—
Доли—Судины (см. «Плач о писаре», «Плач о потопших» и др.). В комментируемом
плаче бессчастье предопределило судьбу брака: оно пришло в церковь раньше
венчающихся, встало впереди них у «райских дверей» (т. е. царских врат, против которых
ставили жениха и невесту во время венчания), «обскочило» их, когда их проводили
вокруг аналоя, и уселось непрошеное за свадебный стол в красном углу, куда сажали
во время свадебного стола старших в роде, отцов невесты и жениха, либо сватов.
[191] — т. е. подобрались к мужу, увлекли, подчинили его себе дурные люди.
[200—202] — жена пьяницы и у Бога молила спасения этих нехороших
людей и призывала его отомстить этим злым людям. [201] Отлей Господи да людям
этым злым — т. е. отомсти им, см. поговорку: «Отольются волку овечьи слезы».
[203] — причитывающая хочет сказать: за совращение мужа со «злых людей»
спросят на Страшном суде.
[210] — т. е. исправься, мой любимый муж.
226—227 [214—220] — накануне Пасхи, во время Великого поста причитывающая
призывала своего мужа молиться, исповедаться и дать зарок не пить.
[221] Возгорчится — здесь рассердится, разгорячится.
[226] — т. е. мне не посчастливилось.
227 [242] покорилася — здесь повинилась бы, рассказала бы им о своем горе.
[258—259] — т. е. нужно пригласить лекаря, чтобы он констатировал истинную
причину внезапной смерти.
228 [3—4] — т. е. сделали гроб и вырыли могилу.
[28] — т. е. во всем была большая искусница.
20. ПЛАЧ О СТАРОСТЕ
Впервые опубликован в газете «Современные известия» (1870. 4 августа.
№ 212) и перепечатан в том же виде без участия Барсова в «Олонецких губернских
ведомостях» (1870. № 62). В настоящем издании текст дается по первому тому
Барсова с восстановлением строк, выпущенных, видимо, по цензурным соображениям
[120—171], в которых идеализируются «новгородские времена». Они были дважды
опубликованы Барсовым отдельно — в статье об «Олонецком песнотворчестве» (ЗРГО.
1873. Т. 3. С. 516—518) и в предисловии ко второму тому «Причитаний Северного
края» (с. XII—XIV). См. текстологический комментарий к «Плачу о старосте» и
статью «„Причитанья Северного края..." в истории русской культуры», т. 1 наст,
изд. О третьей публикации, не имеющей самостоятельного значения, см.
текстологический комментарий.
В ходе реформы государственных крестьян (в том числе и горнозаводских, к
которым принадлежали земляки Федосовой — крестьяне Кузарандской общины Тол-
вуйской волости Петрозаводского уезда Олонецкой губернии) 27 августа 1866 г.
произошло назначение первого мирового посредника второго участка Петрозаводского
уезда П. П. Дротаевского (см.: ОГВ. 1866. № 33; Памятная книжка Олонецкой
губернии на 1867—1868 гг. С. 19). Это позволяет утверждать, что плач мог возникнуть
не раньше этого времени и не позже 25 ноября 1867 г., когда Барсов окончил
работу над записью причитаний, которые впоследствии составили первый том. Очевидно,
плач возник на основе фактического происшествия осенью 1866-го или, что еще

Примечания
379
вероятнее, 1867 г., так как неурожай этого года и объявление добавочного сбора к
оброчной подати на этот год особенно обострили взаимоотношения крестьян и губернских
властей в осенние месяцы.
Похороны старосты происходят в рабочую пору-время, т. е. во время уборки
урожая или второго покоса (в Заонежье это обычно конец августа—начало сентября).
Однако урожай, по-видимому, столь плох, что даже староста, выбиравшийся обычно
из более или менее состоятельных крестьян, раздумывает о том, как ему пропитывать
сердечных малых детушек, и отправляется на лодке в г. Повенец, где проводит
неделю. На путь туда и обратно у него должно было уйти от 3 до 6 дней.
Заработать за это время денег он не успел, очевидно, ездил продавать что-нибудь.
«Плач о старосте» — одно из ярчайших в русском фольклор« проявлений настроений
русского крестьянства 60-х гг. Федосова причитывает от имени старостихи — вдовы
крестьянского заступника, погибшего в результате столкновения крестьян с мировым
посредником. Замечательны в плаче речь старосты, сетования кузарандских мужиков
на притеснения со стороны мировых посредников и их воспоминания о старых
новгородских временах, когда ко суду были крестьяна не приведены. Барсов видел в
идеализации новгородского времени проявление народной любви к допетровской старине.
Но у Федосовой она имеет более глубокий и разносторонний характер и образует
специфический контрастный фон к изображаемым ею современным тяготам крестьянской
жизни. В комментируемом плаче «новгородская тема» выражена с наибольшей полнотой,
она проникает даже в лексическую ткань плачей Федосовой, образуя целую серию
своеобразных идеализирующих эпитетов: с эпитетом новгородская (-мм) употреблены:
опояска, ковёр, питья, крепости, писарёчки и пр. В «Плаче по холостом рекруте»
(т. 2 наст, изд.) мотив современных «не новгородских» начальников развивается в
целую картину: в новгородское время народ был спаи/швый (вежливый, добрый),
запростейший, судьи были правосудливы, власти — милосерды, и т. п. В строках
о новгородских временах сказывается обычное для крестьянского фольклора смешение
исторической перспективы. Заселение Заонежья в действительности не было связано
с «разорением» Новгорода, а началось не позже XIII—XIV вв., хотя и не исключено,
что переустройство новгородских земель после вхождения их в состав Московской
Руси, т. е. в XV в., вызвало новый поток переселенцев на Север (см.: Агапитов В. А.,
Логинов К. К. Формирование этнической территории и этнического состава группы
заонежан // Заонежский сборник. Петрозаводск, 1992. С. 61—76; Герд А. С. К
истории образования говоров Заонежья // Севернорусские говоры. Л., 1979. Вып. 3.
С. 206—212).
Нарушение «досюльных» законов и «досюльного житья» рисуется в плаче в формах,
характерных для событий середины XIX в.: наступление на крестьянское самоуправление,
усиление податного гнета, учреждение института мировых посредников и преследование
староверов, разорение «общежительств» (староверческих монастырей), келий, часовен,
и т. п. Идеализация новгородского времени, апелляция к этому созданному воображением
«золотому веку» — новгородской досюльщине — были выражением крестьянских
умонастроений пореформенных лет, стремления к разрешению реальных противоречий.
Примечательно появление этой крестьянской утопии именно в первые пореформенные
годы, когда русское крестьянство особенно остро испытывало на себе всю тяжесть
новых форм эксплуатации с многочисленными крепостническими пережитками.
(Подробнее о «новгородской теме» в творчестве Федосовой см.: НпФ, с. 201—209).
Многие строки плача (наезд посредника, проклятие судьям и др.) были использованы
Н. А. Некрасовым в гл. «Крестьянка» поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Совпадения
отдельных строк указываются ниже.

380
Приложения
231 [5J старосту-судью да поставленную — т. е. старосту, избранного, чтобы
рассуживать дела крестьян. Здесь примечательно диалектное согласование женского
окончания прилагательного при словах мужского рода с женским окончанием на «а» и
«я». См. также 232 [45] и др.
[7] обчество — т. е. общество (иначе — община) — самоуправляющееся
объединение крестьян одной волости или одного прихода.
[13] во избу ... земскую — официальное помещение общины крестьян, земская
изба Кузарандского общества находилась в деревне Юсова Гора.
[14] — ср. у Некрасова:
Молитвы Иисусовой
Не сотворив, уселися
У земского стола...
С. 272
[17—18] — т. е. тайком выспрашивает у ребятишек, не продавали ли крестьяне
хлеб нового урожая до уплаты подати.
[23] — ср. у Некрасова:
...О кленовый стол ударил кулаком
С. 273
ср. у Некрасова:
Становой
По горнице похаживал,
Как зверь в лесу порыкивал
С. 273
здесь место сбора (сходки) крестьянской общины.
- ср. у Некрасова:
В груди у них нет душеньки,
В глазах у них нет совести,
На шее — нет креста!
С. 273
[38] В XIX в. известно несколько десятков случаев бегства олонецких крестьян
в леса «от начальства». Бежали не только целыми семьями, но иной раз и целыми
деревнями, селились в глуши, заводили там хозяйство, пока губернские власти не
открывали никому не известные селения и не ставили их в прежнюю зависимость от государства
(см., например: М. Г. Дорожные заметки // ОГВ. 1866. № 22—23, и др.)- Н. Фле-
ровский в известной книге «Положение рабочего класса в России» сообщает о бегстве
пятисот семей из Олонецкой губернии в южные области России (М., 1867. С. 89).
[41—53] — ср. у Некрасова:
Бежит деревней староста,
Стучит в окошко палочкой,
Бежит в поля, в луга.
Собрал народ: идут-кряхтят.
Беда! Господь прогневался,
Наслал гостей непрошеных,
Неправедных судей!
Знать деньги издержалися,
Сапожки притопталися,
Знать голод разобрал!
С. 273
[24—26]
[30] ям -
232 [35—37]

Примечания
381
[45] судья неправосудная — имеется в виду мировой посредник.
[59—60] — характерно упоминание лесного пожара рядом с бурей. Лесные
пожары были одним из наиболее страшных бедствий севернорусских областей. Они
приводили к уничтожению леса на огромных пространствах, влекли за собой гибель целых
деревень, лесных запашек, лугов и т. д. (см.: Мелехов И. С. Опыт изучения лесных
пожаров в лесах Севера. М., 1939). По сведениям «Памятной книжки Олонецкой
губернии на 1867—1869 гг.», в Олонецкой губернии было 309 лесных пожаров (с. 101).
[61—62] — ср. в свадебных причитаниях Федосовой (т. 2 наст, изд.):
И скрозекозный богоданной, скажут, батюшко,
И зла-спесива богоданна буде матушка,
И быдто Свирь-река она да ведь свирепая
И быдто Ладожско она, скажут, сердитая.
Ладожско — Ладожское озеро.
[68—69] — еще с XVI в., как пишет Р. Б. Миллер в книге «Очерки по
истории Карелии XVI—XVII вв.» (Петрозаводск, 1947), старосты и другие выборные
люди отвечали собственным имуществом за исправный сбор податей. Правительство
поэтому требовало, чтобы старосты выбирались из «лучших наиболее зажиточных людей»
(с. 76). За десятилетие с 1857 по 1867 г. увеличение оброчной подати по Олонецкой
губернии производилось 5 раз — всякий раз на 5—10%. В результате этого ежегодные
недоимки достигли 200 000 руб., а общая сумма годового обложения и недоимок превысила
ценность крестьянского имущества в губернии. См.: Молодъков М. Ф. Карелия во
второй половине XIX в.: Сборник документов (рукопись АКНЦ, с. 1 и 3).
[78—79] — ср. у Некрасова:
Как в стойле конь подкованный
Затопал...
С. 273
233 [81—93] — идея равенства людей перед Богом характерна для настроения
русских крестьян пореформенного периода. Речь старосты напоминает известный эпизод
из жизни Т. Г. Рябинина, рассказанный П. Н. Рыбниковым: «...один из полицейских
чиновников прежнего времени попросил с него взятку за какое-то дело; Рябинин не
дал. И случилось чиновнику этому проезжать через деревню Середку. Как он завидел
Рябинина, так и бросился к нему с поднятыми кулаками; Трофим Григорьевич спокойно
отстранил его прочь от себя и заметил ему суровым голосом: „Ты, Ваше благородие,
это оставь, я по этим делам никому ещё должон не оставался"» (Рыбников, с. LXXIX).
Ср. у Некрасова:
Рвал бороды начальничек,
Как лютый зверь наскакивал,
Ломал перстни злачёные...
С. 276
[91] выбираетесь — здесь в смысле: назначаетесь начальством, так как
мировые посредники в губерниях, где преобладали государственные крестьяне, назначались
губернатором.
[94] — т. е. к ночи мужики постараются собрать недоимку.
[117—119] — ср. у Некрасова:
Крестьяне настоялися,
Крестьяне надрожалися
(Откуда только бралися
У коршуна налётного

382
Приложения
Корыстные дела!)
Без церкви намолилися,
Без образа накланялись!
С. 276
233—234 [123—129] — ср. аналогичный мотив в рекрутских причитаниях (т. 2
наст. изд.). 233 [123] Крылечико церковное — крыльцо и так называемая трапезная
были обычным для старинных церквей местом обсуждения «мирских» общинных дел
(см., например: (Уполовников А. В. Памятники деревянного зодчества Карело-Финской
ССР. М, 1955. С. 55—103. [124] подлётная сторонушка — здесь южная, летняя.
234 [134—138] — в этих строках, вероятно, отложились реальные
воспоминания о выборных крестьянских «судейках», которые действовали после земской
реформы середины XVI в. Характерно, что судьи здесь пожиты ... мужики ... почётные,
т. е. старшие в роде.
[145—146] — т. е. те времена прошли и кончились так быстро, будто
мы их не видели и не слышали. Не видаюид, не слглхаюид — диалектные формы
страдательных причастий, здесь — «невиданные и неслыханные нами».
[149—151] прйдались в подсиверну сторонушку — перебрались на
север. Кижи и Толвуя — название южной и северной точек Заонежского полуострова
(от карельских talve — зима и kese — лето, юг). На Кижском острове расположен один
из замечательнейших памятников русской народной деревянной архитектуры — ансамбль
Кижского погоста. Родина Федосовой — Вырозеро и Кузаранда, в которой она жила
замужем, входили в Толвуйскую волость Петрозаводского уезда.
[156] — т. е. опустеют земские избы и к нам станут присылать всюду
творящих свои козни чиновников. Испражнятися — пустеть (от «порожний»).
[156—159] — здесь отражено правительственное наступление на
крестьянское самоуправление, предпринятое в 40—60-е гг. XIX в. («реформа Киселева»
и др.).
[158—159] — имеется в виду разорение староверческих скитов на Выге
и Лексе в 1853—1855 гг. правительственными чиновниками. [159] часовенки спасе-
ныи — часовни, в которых «спасались» (молились за спасение души).
235 [176—177] Повенеи, — уездный город, ближайший к Кузаранде, примерно в
60 км от нее, не относящийся к Петрозаводскому уезду, важная пристань и узловой
пункт на Петербургском тракте.
[179] — т. е. купим вдоволь хлеба.
[181—191] — ср. у Некрасова:
Чу! конь стучит копытами,
Чу! сбруя золочёная
Звенит... еще беда!
Ребята испугалися,
У окон заметалися
Старухи, старики.
С. 272
В этих строках Федосовой несомненно влияние былинной фразеологии.
[192—193] — он набросился на мужа, как зверь в лесу на падаль. Ср.
поговорку: «Напал, как медведь на упадь» (Даль, 4, с. 500).
[206—209] — посадил в тюрьму на три дня и четыре ночи за то, что его
не было неделю. Ни крепостей, ни крепостных тюрем в Карелии в XIX в. не было.
[213] — т. е. я тяжело заболела.
236 [219—221] — староста умер, возвращаясь из тюрьмы в Петрозаводске домой.
Причина и обстоятельства его смерти неизвестны.

Примечания
383
[222—235] — «проклятие судьям неправосудным», как принято называть
заключительный отрывок плача в фольклористической литературе,— одно из наиболее
резких в социальном отношении поэтических мест в творческом наследии Федосовой.
Ср. у Некрасова:
Злодеи! Палачи!
Падите мои слезоньки
Не на землю, не на воду,
Не на Господен храм!
Падите прямо на сердце
Злодею моему!
Ты дай же, Боже Господи!
Чтоб тлен пришел на платьице,
Безумье на головушку
Злодея моего!
Жену ему неумную,
Пошли детей — юродивых!
Прими, услыши, Господи,
Молитвы, слезы матери,
Злодея накажи!
С. 274
Ср. «укоризны» невесты сватовьям за то, что просватали ее (т. 2 наст, изд.):
И твоя женка неудольная
И ни в чем не разумильная;
У тебя жёнка нечехушка,
И всё не белая рубахушка.
И всё зло дню свату большему,
И теби дай же, Боже-Господи,
И теби в дом жену неумную,
И теби детей неразумных,
а также слова солдатки в «Плаче по рекруте женатом» (т. 2 наст, изд.):
И не дай же того Боже, не дай Господи,
И молодёшенькой, горюше, оставатися...
И лучше б тлен пришел на цветно мое платьице —
И мне не жаль-тошно, победной бы головушке,
И мне не цветного снарядного бы платьица!
Аль пожар бы на хоромное строеньице —
И мне бы даром всё печальноей головушке,
И ретливо сердче мое не унывало бы,
И всё при доми была мила бы головушка!
И хоть бы мор да на любимую скотинушку
И недород да был довольным этым хлебушкам
И всё удала была в доми бы головушка!
21. ИЗ ПЛАЧА О ПИСАРЕ
Записан Барсовым, вероятнее всего, в осенние месяцы 1867 г., когда в связи с
неурожаем особенно обострились социальные и экономические противоречия в Олонецкой
губернии. В пользу этого говорит и близость данного плача к «Плачу о старосте».
Опубликованная часть текста дает нам право считать, что Федосова оплакала писаря,

384
Приложения
погибшего, как и староста, в результате столкновения с властями — «судьями
неправосудными». Смерть более обыденная не могла бы, вероятно, стимулировать создание
широко обобщенного образа Горя — поэтического воплощения пореформенных бедствий
русских крестьян. Покойный был близок крестьянам, его оплакивают все односельчане:
Вкупе все да мы крестьяна сухотуем, он был известен всем как крестьянский
защитник — заступа-заборонушка, и т. д. Характерно, что в «Плаче по умершем
деревенском писаре», записанном Агренёвой-Славянской (с. 294—300, т. 1 наст, изд.),
в основе которого лежит заурядный случай смерти деревенского писаря, Федосова
совершенно не касается тем, волнующих все крестьянство.
Особенный интерес представляет включенная в плач легенда о Горе и его
происхождении. Подобная версия сюжета неизвестна в записях русского фольклора. Вместе
с тем несомненно, что Федосова опиралась на традицию. Традиционен сам поэтический
образ Горя—Доли—Судины, знакомый по песням, сказкам, причитаниям (ср. в «Плаче
о потопших» 208 [6—9]). Библиографию песен, сказок и литературных повестей о
Горе и исследований о них см.: ТОДРЛ. М.; Л., 1956. Т. 12. С. 622—641; Мифы
народов мира. М., 1982. Т. 2. С. 471—473.
Мифологизация представления о Горе в этом плаче сходна с традиционным
представлением о Смерти как некоем мифологическом существе. Горе выступает здесь не
как судима (судьба), приданная отдельному человеку от рождения и фатально
преследующая его до самой смерти, а как коллективная доля всех людей, особенно крестьянства.
Отсюда — идея о том, что горе не вечно господствовало на земле, а было время
идеальных человеческих отношений, когда Горю на земле было не местечко. Здесь
федосовская легенда смыкается с обширным циклом сказаний, известных многим народам
мира о спрятанном до поры до времени злом существе Горе (Доле, Смерти). См.:
Bolte-Polivka, 2, 82 и 2, 99, с. 420—482; русские народные сказки типа СУС,
№ 330А «Солдат и смерть» и № 330В «Черт и смерть в ранце»; Афанасьев А. Н.
Русские народные легенды. Казань, 1914. № 16а, 16с и др.; в севернорусских записях
см. сказку «Солдат и Смерть» из Каргопольского уезда Олонецкой губернии (т. 2
наст, изд.); заонежские сказки с подобным сюжетом в: Сказки Заонежья / Сост.
Н. Ф. Онегиной. Петрозаводск, 1886. № 72, 79 и др. См. также карельскую руну о
смерти, спрятанной в сундук и брошенной в море: «Ильмойллине и смерть» (Евсеев В. Я.
Карельские эпические песни. М.; Л., 1950. № 146), или сказки типа СУС, № 735
или № 735А «Горе—Нужда»; в сочетании с мотивом «выпущенного горя», т. е. начала
бедствий (страданий, болезней), связанного с прегрешением людей против Бога или
богов, см. сказания типа древнегреческой легенды о Пандоре, а также мотив «запретного
ларчика» (Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1946. С. 270—271).
В комментируемом плаче максимально обобщенный образ Горя раскрывается в
совершенно конкретной социальной форме: это — судьи неправосудные, заполнившие
Русь и разоряющие крестьян. В черновых бумагах Н. А. Некрасова обнаружен подробный
конспект федосовской легенды (с. 636), озаглавленной им вслед за Барсовым
«Происхождение Горя общественного». Отзвуки «легенды о Горе» см. также в поэме «Кому
на Руси жить хорошо» (НпФ, с. 178—180, 188—193, 202, 271—272 и др.).
Примечательно, что консервативный журналист Н. Покровский, тенденциозно пересказавший
«легенду о происхождении Горя» («Рассказ об упьянсливой головушке» // Грамотей.
1872. № 6. С. 31—40), особенно подчеркивал прирожденность человеческого горя и
необходимость «свыкаться» с ним.
237 [12] судьи страховитые — следует понимать расширительно, это — все
чиновники, «наезжавшие» в деревни, и прежде всего мировые посредники, межевые
чиновники, становые приставы и пр., осуществлявшие в годы записи причитаний
правительственную реформу государственных крестьян.

Примечания
385
[24—32] — ср. традиционный мотив: «куда девать обиду». См. в
свадебной причети так называемые плачи при расставании с «красотой», плачи с говорные,
плачи на «спускание воли»; «баенные вопли»: (т. 2 наст. изд.).
238 [39—49] — ср. в песне «Как по улице по шведской», записанной от
Федосовой Агренёвой-Славянской:
Проведали про рыбиньку
Молоды гребцы-захарьевцы;
Поладили шелковы невода.
Клали плутивца серебряные,
Проволоки золочёные.
Эту рыбиньку поизловили,
Эту рыбиньку-белужинъку.
[46] Проволоки ... пеньковый — здесь веревки, за которые «волокут»
(тянут) сети.
[56] — дубовая — этот эпитет имеет здесь явно идеализирующий смысл,
как и в ранее встречавшихся случаях его употребления.
[71] тюрьмы заключевные — запертые на ключи.
239—240 [1—49] — в этом заключительном отрывке плача типовое ритуальное
обращение соседки-вдовы к покойному (ср., например, в «Плаче вдовы по муже»
45—47 [1—58]) превращается в обращение к Богу с жалобой на крестьянские горести,
в котором слышатся обобщенные отклики на вполне реальные события 1867 г.: неурожай,
один из самых жестоких в Олонецкой губернии XIX в., эпизоотия и вместе с тем
наступление губернских властей на права общины, уничтожение досюльщины и отч'ев-
щины (т. е. всего хорошего, что было до сих пор и еще при отцах). 239 [12] во
тяжкиих грехах да не прощаемся — т. е. не просим прощения за тяжкие грехи.
240 [47—49] — ср. у Некрасова:
Случись купцы московские,
Вельможи государевы,
Сам царь случись: не надо бы
Ладнее говорить!
Неужели
ни Бог, ни царь не вступится?
«Высоко Бог, далёко царь...»
— Нужды нет, я дойду!
С. 279
22. ИЗ ПЛАЧА О ПОПЕ-ОТЦЕ ДУХОВНОМ
Очевидно, по цензурным соображениям Барсов опубликовал лишь часть этого плача,
подчеркнув это заголовком. В плаче рисуется образ «идеального» попа — крестьянского
заступника и землепашца, не похожего на попов, изображеных в других плачах Федосовой,
в которых она обычно призывает их не требовать слишком дорогой платы за исполнение
церковного обряда (см., например, в «Плаче по родном брате» 139 [16—23], и др.;
подробнее об этом см.: НпФ, с. 200—201 и др.). То, как Федосова показала попа в
этом плаче, вызвало раздражение Барсова. В предисловии к первому тому «Причитаний
Северного края» он писал: «Несложны и поверхностны те добрые черты, в которых
рисуется тип примерного попа — отца духовного». Еще резче оценил плач Федосовой
Н. Покровский в статье «Поп-отец духовный», опубликованной в 1872 г. в журнале
«Гражданин». Он упрекает Федосову в том, что она нарисовала образ «безнравственного»
попа, который решается скрыть обман от властей. «По их разумению,— пишет он,—
13 Причитанья Северного края

386
Приложения
поп будь выше всех головой, но в то же время — будь с ними одного поля ягода»
(№ 19, с. 46).
Плач был использован Некрасовым в гл. «Крестьянка» поэмы «Кому на Руси
жить хорошо». В основу сюжета этой главы был положен эпизод, аналогичный
рассказанному в плаче: маленький Дёмушка, оставленный родителями, работавшими
в поле, без присмотра, погибает (у Некрасова его заели свиньи, у Федосовой он
убился, упав с лавки). Медики должны вынести заключение о причине смерти. В
дальнейшем у Некрасова и Федосовой события развиваются по-разному. Труп Дёмушки
подвергается вскрытию, труп ребенка в плаче Федосовой избавляют от этого родители,
дав взятку старосте и писарю. Случай, поведанный здесь Федосовой, был типичен
для русской деревни той поры. По сведениям «Памятной книжки Олонецкой губернии
на 1867 г.», детская смертность в Карелии была очень высока. Из 9693 человек,
умерших в 1865 г., было 5378 детей до пяти лет. Из 1000 родившихся в том же
году более 600 детей не дожило до одного года, а до 5 лет дожило менее 50%
(с. 92—94). А. Иванов писал: «Ужасная смертность новорожденных и малолетних
на девять десятых долей относится к крестьянскому населению и обуславливается
совершенным отсутствием в здешних, разбросанных на огромном пространстве,
малолюдных и отдаленных от городов селениях не только медицинской помощи больному
ребенку, но и всякой заботливости об его существовании: кто послабее, тот умирает,
уцелевают только дети крепкого от природы сложения» (с. 92).
Характерна в этом плаче также роль старосты и писаря, вымогающих взятку у
попавшей в беду семьи.
«Плач о попе-отце духовном», может быть, в силу того, что он дан не целиком,
являет собой редкий образец плача-похвалы.
241 [15—16] — т. е. он тщательно обрабатывал свой участок и охотно исполнял
всякую крестьянскую работу. Ср. у Некрасова о семинаристах Добросклоновых в гл.
«Пир на весь мир» поэмы «Кому на Руси жить хорошо»:
Простые парни, добрые,
Косили, жали, сеяли
И пили водку в праздники
С крестьянством наравне.
С. 344
[17—18] — т. е. как только видели, что развевается по ветру его подрясник,
всем было понятно, что он уже пришел на свое поле.
[22] — т. е. вступительную молитву — начало — читал, как полагается по
церковным книгам.
242 [41—42] — т. е. если младенец при смерти, поп постарается поскорей
окрестить его.
[50] — т. е. не нарушает правил богослужения.
[58] — т. е. убилось, упав с лавки.
243 [102] Болъшуха — старшая женщина в патриархальной крестьянской «большой
семье». Обычно жена «большака» (отца, старшего брата, дяди или другого старшего
в семье мужчины). «Болъшуха» пользовалась наибольшими из всех женщин правами в
семье, распоряжалась женскими работами, топила печь, была старшей при исполнении
всех семейных обрядов.
[107] — т. е. как будто я уже исповедал дитя.
[115] рассыльный — помощник старосты, исполнитель его официальных
поручений.
[118] — т. е. что у вас здесь произошло.

Примечания
387
244 [128] полуштоф — бутылка емкостью в 1/6 ведра, обычно четырехгранная с
коротким горлом.
[3] причётен — т. е. церковных служителей, род. пад. мн. числа от
собирательного «причт», духовенство какой-нибудь церкви, клир.
[4] ризы опальные — т. е. траурные, темные, черные.
[6] риза золочёная — гроб попа накрывали торжественной, иногда и шитой
золотом ризой.
[9] свечи наместныи — большие церковные свечи в специальных подсвечниках
(бывали до двух пудов весом), стоящие в алтаре у наместных икон.
Е. В. БАРСОВ. ПОГРЕБАЛЬНЫЕ ОБЫЧАИ
НА СЕВЕРЕ РОССИИ
К 1872 г., когда статья Барсова «Погребальные обычаи на Севере России»
появилась в составе первого тома «Причитаний Северного края», русская научная
литература по похоронному обряду была крайне фрагментарна и скудна. Кроме
обобщенного (при отсутствии еще достаточного для обобщений числа записей) и
дилетантского по своему характеру описания обряда в «Быте русского народа»
А. В. Терещенко (1848. Т. 3. С. 90—91) да некоторых сравнительных материалов
и фактов, извлеченных из древнерусских документов, только постепенно накапливались
краеведческие материалы по губерниям Европейской России, публиковавшиеся
преимущественно в неофициальных приложениях к «Губернским ведомостям», в сборниках
губернских статистических комитетов и т. п. Так, по Олонецкой губернии может быть
названа статья «Похоронные обряды олончан» (ОГВ. 1844. № 5) В. А. Дашкова,
который упоминал похоронные причитания еще в своем известном «Описании Олонецкой
губернии» (СПб., 1842).
Исключением была не утратившая до сих пор своего значения монография
А. А. Котляревского «О погребальных обычаях языческих славян», вышедшая в
1868 г., т. е. в то время, когда Барсов в Петрозаводске продолжал записывать от
Федосовой. Книга эта, несомненно, оказала значительное влияние и на введение
Барсова к первому тому, и на комментируемую статью, которая сыграла важную
роль в формировании научных представлений о русском похоронном обряде и ритуальной
функции причитаний. Факты, содержащиеся в ней, не потеряли своего значения и
до настоящего времени. Барсов старательно собрал разрозненные сведения о русском
похоронном обряде, опубликованные до него. Он использовал все, что мог узнать о
нем от местного населения в Петрозаводске, от учеников Олонецкой духовной семинарии,
из корреспонденции в «Олонецких губернских ведомостях» и из расспросов знакомых
священников (фамилии некоторых из них он сообщает в тексте статьи). Вероятно,
эта работа была завершена им уже в Москве, куда он переехал в 1870 г.
Существенным недостатком статьи является ее географическая и этническая
размытость. Сведения об Олонецкой губернии перемежаются с фактами, относящимися
к Новгородской, Пермской, Тверской, Пензенской, Архангельской губерниям, и даже —
к Украине, Мордовии и Молдавии. Недостаточно дифференцированы и материалы,
касающиеся русских и карел Олонецкой губернии (например, по Олонецкому и По-
венецкому уездам, включая Видлицу, Верховье, Сямозеро и Святозеро, населенные
карелами). То же можно сказать о Винице Лодейнопольского уезда, в которой
проживали вепсы. Встречаются также неточности в передаче географических названий:

388
Приложения
Вожины вместо Важин, Локшморецкое вместо Лекшморецкое; неточные географические
указания: например, в перечислении деревень «в Кореле» оказалась русская деревня
Кузаранда, в которой до Петрозаводска жила Федосова, о чем Барсову было известно.
Совершенно неопределенна в этническом отношении пометка: «на Свири», где живут
русские, карелы и вепсы. Село Кондуит фигурирует без уточнения, какое именно —
карельское Коткозерской волости Олонецкого уезда или русское село Кондуши Вы-
тегорского уезда. Некоторые названия, упоминаемые Барсовым, в списках населенных
пунктов Олонецкой губернии на 1879—1905 гг. не обнаружены (Якшлозерский погост,
Ежесельга, Брусное и др.). К сведениям, сообщаемым Барсовым, надо относиться
с известной осторожностью еще и потому, что круг его корреспондентов был
сравнительно широк и пестр, самому же Барсову выезжать за пределы Петрозаводска
почти не удавалось.
Следует отметить, что за последние годы после длительного перерыва возобновилось
изучение проблем смерти и похоронного ритуала в традиционной культуре. См. сборники:
Исследования в области балто-славянской духовной культуры: Погребальный обряд.
М., 1990; Конференция: Балто-славянские этнокультурные и археологические древности:
Тез. докл. М., 1985; весьма продуктивной была серия работ О. А. Седаковой: 1)
Содержательность вариаций обрядового текста: (Восточнославянский погребальный
обряд) // Balkano-Balta-Slavica: Симпозиум по структуре текста: Предварительные
материалы и тезисы. М., 1973; 2) Пространственный код погребального обряда: Структура
текста-81. М., 1981; 3) Метафорические лексемы погребального обряда: Славянское
и балтское языкознание // Проблемы лексикологии. 1983; и др. Необходимо упомянуть
также исследования по общей теории похоронной обрядности: Топоров В, И. Заметки
по похоронной обрядности // Балто-славянские исследования за 1985 г. М., 1987;
Гамкрелидзе Т. ß., Иванов В. В. Индоевропейские погребальные обряды //
Индоевропейцы и индоевропейские языки. Тбилиси, 1984; Гуревич А, Я. Смерть как проблема
исторической антропологии // Одиссей: Человек в истории. М., 1989, и др.
Публикации по русскому похоронному обряду Карелии, появившиеся во второй
половине XIX и в XX в., обобщены с привлечением значительного полевого материала,
собранного в 80—90-е гг. нашего века в книге К. К. Логинова «Семейные обряды и
верования русских Заонежья» (Петрозаводск, 1993. С. 101—213).
суисар — житель деревни Суисары.
завиченные животные — обещанные по обету для принесения в жертву.
Е. В. БАРСОВ. СВЕДЕНИЯ О ВОПЛЕНИЦАХ,
ОТ КОТОРЫХ ЗАПИСАНЫ ПРИЧИТАНЬЯ
1. ИРИНА ФЕДОСОВА
В 1870 г. в качестве вступительной заметки к «Плачу о старосте» в газете
«Современные известия» была опубликована первая часть сведений об И. А. Федосовой до
слов: «с малолетства любила я слушать причитания...» (1870. 4 августа. № 212. С. 3).
О некоторых разночтениях см. в текстологическом комментарии.
...и живет в самом Петрозаводске — И. А. Федосова переехала вместе с мужем
Я. И. Федосовым в Петрозаводск в 1865 г.

Примечания
389
на свадьбах ли песни запоет — старики запляшут, на похоронах ли завопит —
каменный заплачет...— ср. в романе П. И. Мельникова-Печерского «В лесах» о плачее
Устннье Клещихе: «Свадьбу ли играют, заведет песню — седые старики вприсядку
пойдут, на похоронах „плач заведет" — каменный зарыдает» (Мельников-Печерский,
с. 574).
Я познакомился с ней в Великом посту 1867 года — в 1867 г. Великий пост был
с 26 февраля по 15 апреля.
После Пасхи принялся я за причитания — Пасха была 16 апреля.
.„сначала она ходила ко мне на квартиру... Больше года продолжал я записывать
народные олонецкие причитания — см.: «О записях и изданиях „Причитаний Северного
края"...>^с. 264, т. 1 наст. изд.
Ирина — женщина около 50 лет — на самом деле Федосовой в 1867 г. было 40
лет.
...не рыкнула, не зыкнула — в черновых набросках к гл. «Крестьянка» поэмы
Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» можно прочесть: «как рыкнула, как зыкнула»
(с. 504).
рьяной — буде прокричал, а сердцов не было — вспыльчивый, бывало, мог
покричать, но зла настоящего не было.
я ж была сурова; по крестьянству — куда какая: колотила, молотила, веяла
и убирала; севца, не наймуют, а класца наймуют; 8-ми год знала, на каку полосу
сколько сиять; 6-ти год на ухож лошадь гоняла и с ухожа домой пригоняла — ср.
в черновиках Некрасова к поэме «Кому на Руси жить хорошо»:
...С шести годов
Коня водила в поле я,
И с поля загоняла
Саврасушку домой.
Отцу носила завтракать,
Сгребала сено, снопики
Вязала...
Пекла-варила
Везде поспела,
Жала,
Косила,
Молотила,
Пряла, ткала,
С ребятами возилась
С. 505—506 и 503—504
В окончательном тексте поэмы:
В день Симеона батюшка
Сажал меня на бурушку
И вывел из младенчества
По пятому годку,
А на седьмом за бурушкой
Сама я в стадо бегала,
Отцу носила завтракать,
Утяточек пасла.
С. 248
севца не наймуют, а класца наймуют — расширительное значение этой поговорки:
сеять не нанимают, а убирать урожай — нанимают (так велик урожай). В буквальном
смысле класец — косец и складыватель сена.

390
Приложения
Я грамотой не грамотна — ср. в черновых набросках Некрасова к поэме «Кому
на Руси жить хорошо»:
Я грамотой не грамотна,
Да памятью я памятна:
До слова я запомнила,
Что говорил старик.
С. 503
Старина — здесь былина.
На гулянку не кехтала, не охотела — на гуляния я не стремилась, не любила их.
бедный сказать не смел, богатого сама обожгу — ср. в черновых записях Некрасова:
Жила я,— слова бранного
Не слыхивала,— бедные
Обидеть девку попусту
Не смели, а богатого
Сама я оборву!
С. 505
На беседах дала себя знать... я запарок причитывала — девушки на посиделках
обычно разыгрывали шуточные свадьбы, учились петь свадебные песни, причитывать
и т. п. См.: Калашникова Р. Б. Молодежная заонежская беседа конца XIX—начала
XX в. // Кижский вестник. № 4: Заонежье. 1994. С. 57 и далее.
запарок — шутя, понарошку.
Замуж вышла 19-ти лет — в 1850 г. Федосова вышла замуж за Петра
Трифоновича Новожилова из д. Сидорово Кузарандского общества Толвуйской волости. Ей
было тогда 23 года.
пал на. сердце немолодой вдовец — т. е. полюбился вдовец. Новожилову было тогда
52 года.
...беседа игримая — в отличие от «прядимых бесед» девушки не приходили на них
с прялками, а играли вместе с парнями, т. е. пели, плясали, играли в различные игры.
Об играх на беседах см. в статье Барсова «Свадебный обряд в Заонежье» (т. 2 наст,
изд.).
...в фартучке, прялииу в руки — и на беседу — ср. в черновых набросках Некрасова:
Срядилась, в руки прялицу
И на беседу шасть!
С. 506
завету нету — я не давала такого обета, мне этого никто не запрещал.
Какой такой пёстрый воскрес... — пёстрый — здесь вышучивание имени Петр,
воскрес — в смысле: откуда взялся?
С овина отпорядничалась...— отхлопоталась в овине, сделала там все, что надо.
Горки — очевидно, д. Горушное или д. Загорье Толвуйского общества. К Мустовым —
имеется в виду д. Мустово или Мустовская Фоймогубского общества Толвуйской
волости.
Ведь дело заговельпое — т. е. время близится к заговенью или так называемому
великому межговенью (время от конца Филиппова до Великого поста), когда играли
большинство деревенских свадеб. В. Д. Лысанов пишет: «В Заонежье две трети свадеб
играется в „великое межговенье"» (Досюлъная свадьба, песни, игры и танцы в Заонежье
Олонецкой губернии. Петрозаводск, 1916. С. 12).
Бог ли понесет с воли в подневолье — ср. у Некрасова:
Всю ночку я продумала.
— «Оставь,— я парню молвила: —

Примечания
391
Я в подневолье с волюшки,
Бог видит, не пойду!»
С. 250
Нет уж как хоть, надо идти, мы такую даль ехали — ср. у Некрасова:
— Такую даль мы ехали!
С. 250
Иди,— говорит,— не обижу — ср. у Некрасова:
Иди! — сказал Филиппушка: —
Не стану обижать!
С. 250
Еще бы,— говорю — не в лйсях родилась — ср. в черновых набросках Некрасова:
Да не в лесу родилася,
Не пеньям я молилася —
С. 503
мне поважено по свадьбам ходить — мне положено, я приучена ходить по свадьбам;
вы, люди матёры, варить не будете...— вы, пожилые люди, не терпите, не перевариваете
этого.
Мужики за бревнами уедут — т. е. уедут заготавливать лес, что делалось обычно
после установления санного пути.
Я колыбы расклепала — сделала, слепила колобы — круглые пироги с начинкой, в
Олонецкой губернии обычно — с толокном; гляди жених — я знаю шить и кроить,
и коровушек доить, и порядню водить — ср. в черновых набросках Некрасова:
Научилась я
кроить и шить, коров доить,
Ткать, прясть
и песни петь,
порядки водить...
С. 503
порядню водить, порядничать — хозяйничать, хлопотать по дому.
А по это дело не по што — т. е. а по этому делу не о чем и говорить.
Родитель-отец взял свещу затопил — свеча во время сговора зажигалась в знак
согласия (см. вступительную заметку Барсова к примечаниям к «Плачам сговорным»,
т. 2 наст. изд.).
моего слова не изменил — т. е. не нарушил данного мне слова.
Помер он в самое Рожество — П. Т. Новожилов умер 25 декабря 1862 г.
Вдовой жила от Рожества до Филиппова заговенья — Федосова венчалась со
вторым мужем, Яковом Ивановичем Федосовым из д. Лисицыно Кузарандского общества
Толвуйской волости 14 ноября 1863 г.
Была копейчёнка моя и его — в одно место клали — т. е. были у меня какие-то
деньги — наши общие сбережения.
Сначала... в умах не было закон преступать — т. е. сначала я и не думала
вступать во второй брак. По обычаям того времени, вторичный брак не одобрялся.
Вступить в закон означало выйти замуж, второй брак хоть и не был запрещен
церковью, но считался в народе преступлением против закона.
старушка дядина — тетка.
Животы прибрала — здесь убрала скотину. Дядина — здесь жена дяди мужа.
Диверъ — деверь, т. е. брат мужа.

392
Приложения
По весны Яков отправился в Соловки — уехал в качестве столяра в Соловецкий
монастырь на заработки.
Чужая сторона не медом налита — ср. у Некрасова:
Чужая-то сторонушка
Не сахаром посыпана,
Не медом полита.
С. 249
своя печка гладит — т. е. делает дородным, здоровым (ср. в литературном языке
гладкий — дородный, ухоженный).
Что гренешь, то хленешь — поговорка не совсем ясна, возможно, ее значение:
что нагребешь (от «грести веслами»), то и похлебаешь (?).
Егорей, ЕгорейІ Скуй своих собак на медные чепи, на железные крюки —
реминисценция пастушьего отпуска (заговора). В день Егория (Георгия Победоносца) —
6 мая — обычно совершался первый выпас скота, сопровождавшийся целой чередой
обрядов, органической частью которых были заговоры (см.: Пастушество на Русском
Севере // Русский Север: Проблемы этнокультурной истории, этнографии и
фольклористики. Л., 1986. С. 135—205).
Кириллу Ребольского долгаго смерть не любит — Кирилл Ребольский — один из
олонецких пустынножителей, келья которого стояла вблизи с. Реболы.
Афанасия батюшком назовешься — день св. Афанасия — 18 января, к которому
приурочиваются «афанасьевские морозы» — самые сильные в году. Смысл поговорки:
горе одолеет, так и самый сильный — афанасьевский — мороз покажется благом в
сравнении с ним. Ср. пословицу: «Пришел Афанасий-ломонос, береги щеки и нос».
2. АННА ПЕРВЕНЦЕВА
Кроме сведений, сообщенных Е. В. Барсовым в этой заметке, о Первенцевой ничего
неизвестно. В распоряжении Барсова были еще какие-то тексты из Пудожского уезда,
свидетельством чего является публикация свадебных причитаний в ОГВ за 1867 г.
(№ 6—7). Но от кого и кем они записаны — неизвестно. В Калгалакше Барсов,
по-видимому, не был.
3. МАРИЯ ФЕДОРОВА
О Федоровой также ничего, кроме сведений, сообщенных Барсовым, неизвестно.
Нет сведений и о том, кто передал Барсову записанный от нее текст.
4. АННА ЛАЗОРИХА
Встреча Барсова с Лазорихой произошла в 1876 г., когда первый том был уже в
основном сформирован (ее текст был последним из включенных в него), но, видимо,
до его окончательного переезда в Москву.
свечку поставь, говорят, на вынос — после литургической службы и молитвы на
упокоение (перед распятием) по просьбе кого-нибудь из прихожан могла быть вынесена
икона Богоматери «на взыскание погибших», поставлена к ней свеча и прочитана особая
молитва, целью которой было помочь найти пропавшего.

Примечания
393
...молюсь за царя и всё священство, сколько есть на свете, за любящих, за
нищих и бедных, и за всё страдное крестьянство — реминисценция общей церковной
молитвы, ср. у Некрасова:
Молюсь за Дёму бедного,
За всё страдное русское
Крестьянство я молюсь!
С. 282
...иное и развоюся...— иной раз и расплачусь.
5. КЛАВДИЯ МАМОНОВА
Причитание от нее записано Барсовым в Москве в 1870—1871 гг.
так себе не за любова...— просто так, не за любимого.
«.Не из избы, не в избу» — поговорка, означающая: разориться не разорились, но
и не разжились ничем.
ДОПОЛНЕНИЯ
Е. В. БАРСОВ. О ЗАПИСИ И ИЗДАНИЯХ «ПРИЧИТАНИЙ
СЕВЕРНОГО КРАЯ», О ЛИЧНОМ ТВОРЧЕСТВЕ
ИРИНЫ ФЕДОСОВОЙ И ХОРЕ ЕЕ ПОДГОЛОСНИЦ
Статья обнаружена в 1948 г. в архиве Е. В. Барсова в Государственном
Историческом музее в Москве (ф. 450, ед. хр. 46, с. 246—271) и многократно цитировалась
и использовалась в НпФ. Впервые полностью опубликована О. Б. Алексеевой (Русская
литература. 1975. № 3. С. 128—139) со множеством текстологических ошибок. Статья
написана или по крайней мере переработана, вероятно, в декабре 1896 г. в связи с
приездом И. А. Федосовой в Москву, где предполагались ее многочисленные
выступления. Предназначалась для отдельного издания третьего тома «Причитаний Северного
края», которое не состоялось. Об этом свидетельствуют пометки на рукописи: «Самый
конец тома» и «Верстать с новой страницы». Она легла также в основу доклада
Барсова на публичном заседании Этнографического отдела Общества естествознания,
антропологии и географии при Московском университете 3 янврая 1896 г., что
подтверждается как свидетельством самого Барсова (на первом листе рукописи есть
надпись: «Статья эта читана в публичном заседании... в присутствии самой Ирины
Андреевны Федосовой»), так и заметками в газетах того времени (Русское слово.
1896. № 3; Новости дня. 1896. № 4515; Московский листок. 1896. № 3, 6;
ОГВ. 1896. № 2; Этнографическое обозрение. 1896. Т. 29—30. С. 322). Докладу
Барсова предшествовало краткое вступительное слово председателя отдела академика
В. Ф. Миллера (подробно изложено в статье Г. И. Куликовского «Олонецкая народная
поэтесса Ир. Федосова в Москве» (ОГВ. 1896. № 2); см. также статью К. В.
Чистова «Неопубликованная речь академика В. Ф. Миллера 3 января 1896 г.» (Литература
и искусство в системе культуры. 1988. С. 448—451)).

394
Приложения
Совершенно случайно я встретил — имеется в виду «Описание Олонецкой губернии
в историческом, статистическом и этнографическом отношении, составленное В.
Дашковым» (СПб., 1842).
Все, записанное мною в Великом посту...— см. ОГВ. 1867. № 11—14, 16 (10
духовных стихов, былина о «Чуриле», баллады «О девяти братьях-разбойниках»,
«Василий и Софья» и «Казань-город»).
Все эти старины были разобраны — О. Ф. Миллер пишет о текстах,
опубликованных Барсовым: «...они ... составляют, можно сказать, главное, что появилось по
части народной словесности в 1867 г.» (ЖМНП. 1868. № 3. С. 280—281). Старинами
в народном обиходе называли былины, но не любые традиционные песни.
В IV томе «Песен» П. Н. Рыбникова...— О. Ф. Миллер в «Заметке» к этому
тому цитирует письмо Рыбникова, в котором говорится: «Впрочем, и Вами когда-то
заявленное желание исполняется (т. е. чтобы собиранием песен в Олонецком крае
занялись и другие.— О. Л/.), я уже уехал из Олонецкой губернии, а в местных
ведомостях продолжают печатать варианты былин: после меня нашелся продолжатель
собиранию памятников народного творчества: почтенный Е. В. Барсов» (СПб., 1867.
С. XXXV).
Прежде других я представился...— об интересе И. И. Срезневского к собиранию
фольклора в Олонецкой губернии см.: Колесницкая И. М. Письма П. И. Рыбникова к
И. И. Срезневскому // Русский фольклор: Материалы и исследования. М.; Л., 1959.
Т. 4. С. 281—302.
Вот у нас даже в Университете...— имеется в виду О. Ф. Миллер и его книга
«Илья Муромец и богатырство киевское» (СПб., 1869), которая в это время, очевидно,
готовилась к печати и могла быть известна Срезневскому в рукописи.
Он раскрыл мне впервые — имеется в виду известная работа И. И. Срезневского
«Древние славянские памятники юсового письма» (СПб., 1868).
...особая комиссия... выработала инструкцию для издания — подробный анализ
инструкции и ее роли в истории сборника Барсова см. в статье «„Причитанья Северного
края..." в истории русской культуры», с. 400—495, т. 1 наст. изд.
Но что касается журналов и газет... — Барсов явно преувеличивает. См. перечень
отзывов о первом томе: НпФ, с. 85, и анализ отзывов: там же, с. 84—112.
Со статьей г. Рольстона, напечатанною в «Academy» — Rolston W. R. S. Russian
funeral literature: Laments of Northern District, collected by E. V. Barsow. Vol. 1, № 61.
P. 443—444. О Рольстоне, его занятии русской литературой и фольклором, о его
переписке с Е. В. Барсовым см.: Алексеев М. П., Левин Ю. Д. Вильям Рольстон —
пропагандист русской литературы и фольклора. СПб., 1994. С. 206—208, а также
с. 44, 153—154. Из письма Рольстона Барсову от 25 октября 1872 г. (с. 207) следует,
что рецензия была написана по рекомендации Ф. И. Буслаева.
Академик Александр Николаевич Веселовский — имеется в виду статья А. Н. Ве-
селовского: Die neueren Forschungen auf dem Gebiet der russischen Volkspoesie. Vol. 1:
Die russischen Totenklagen // Russische Rev. СПб., 1873. Т. 3. С. 487—526.
Что касается 2-го тома — перечень рецензий на второй том «Причитаний
Северного края» и их обзор см.: НпФ, с. 115—117.
Из подголосного хора, который всегда участвовал в причети, выделяются
даровитые личности — в комментируемой статье Барсов скорректировал свое понимание
некоторых существенных проблем, связанных с причитаниями, по сравнению с тем, как
они были сформулированы им во вступительной статье к первому тому. Теперь он не
настаивает на существовании в русских деревнях профессиональных воплениц, одной из
которых была будто бы Федосова, но в то же время он продолжает считать, что традиция
причитывания сохраняется благодаря особо одаренным исполнительницам. Он уделяет

Примечания
395
теперь много внимания импровизационному дару И. А. Федосовой и технике
импровизации. Следует пожалеть, что эти идеи не были опубликованы в 90-е гг., и исследователи
причитаний до выхода в свет предисловия М. К. Азадовского к сборнику «Ленские
причитания» (Чита, 1922) продолжали писать о профессиональных вопленицах, которые
были преимущественно хранителями, а не создателями текстов причитаний.
Вместе с тем остались непроясненными значение и смысл народного термина «под-
голосница». Собиратели и исследователи XX в. установили, что на похоронах причитывают
родственницы или женщины, пришедшие на похороны. На свадьбы же приглашали
подголосниц — опытных женщин, умевших хорошо причитывать и руководить свадьбой,
им препоручалась специфическая ритуальная функция: выводить невесту к столу в доме
ее родителей после приезда свадебного поезда жениха. По некоторым данным, в
отдельных районах подголосница с большей или меньшей активностью участвовала и в
других обрядах свадебного ритуала — в сватовстве, невестиной бане и др. (см.:
Кузнецова В. П. Подголосницы Заонежья // Кижский вестник. № 3: Заонежье.
Петрозаводск, 1992. С. 75—85). Невеста, которая выходила к столу, покрытая «завеской»,
должна была молчать до ее раскрытия. От ее имени причитывала подголосница, или
она причитывала сама, йторя подголоснице, побуждавшей — возбуждавшей — ее к плачу.
Отсюда карельский термин itkettaja, буквально — «возбудителъниид плача» (см. раздел
«Свадебная причитальщица» в книге У. С. Коннка «Поэзия печали: Карельские обрядовые
плачи» (Петрозаводск, 1992. С. 128—139)).
Групповое исполнение причитаний (по Барсову — «хоровое») связано было тоже
только со свадебным обрядом. Во время же похорон могли причитать несколько женщин
попеременно или одновременно, но каждая произносила собственный текст. В последние
десятилетия (в основном музыковедами — Б. Б. Ефименковой, В. А. Лапиным,
Ю. Н. Марченко и др.) были выделены и изучены различные формы сольной и
групповой причети (невеста начинает, хор девушек подхватывает; хор начинает, невеста
завершает строку и т.п.). Обзор см.: Лапин В. А. Воля — групповое голошенье в
лужско-шелонской свадебной традиции // Русский Север: Проблемы этнокультурной
истории, этнографии и фольклора. Л., 1988. С. 101—115. Пример, который Барсов
приводит в заключение статьи, напоминает вариант: невеста — хор, не зафиксированный
до сих пор в Заонежье, для которого, по наблюдению В. И. Кузнецовой, характерна
сольная традиция. Термины «подголосница», «хор подголосниц» употреблены Барсовым
явно ошибочно. См. также примечания к разделу «Свадебный день» (т. 2 наст. изд.).
ПИСЬМО И. А. ФЕДОСОВОЙ Е. В. БАРСОВУ
Впервые опубликовано в статье К. В. Чистова «Неизвестное письмо И. А.
Федосовой» (Культурное наследие Древней Руси: Истоки. Становление. Традиции. М., 1976.
С. 417—418).
Написано неизвестным лицом, очевидно, под диктовку И. А. Федосовой 4 января
1887 г. Федосова в это время жила в имении Славянских Кольцове, Тверской губернии.
Представляет интерес как редкий образец эпистолярного наследия исполнителей русского
фольклора. П. Т. Виноградов, вспоминая о своей первой встрече с И.А. Федосовой в
1895 г., сообщил корреспонденту «Олонецких губернских ведомостей» что, когда он
«отыскал ее в глухой деревушке и уговаривал ее ехать в Петербург, она обратилась к
нему с просьбой написать ей под ее диктовку письмо». Виноградов был удивлен, что
письмо вышло в стихах (ОГВ. 1896. 6 июня. С. 2).

396
Приложения
ПОХОРОННЫЕ ПРИЧИТАНИЯ И. А. ФЕДОСОВОЙ
В ЗАПИСЯХ О. X. АГРЕНЁВОЙ-СЛАВЯНСКОЙ
1. ПЛАЧ ПО МУЖЕ ИЛИ ПО ОТЦЕ
Записан О. X. Агренёвой-Славянской от Федосовой, как и все другие плачи, в
1886—1888 гг. В отличие от других ее записей комментируемый текст имеет относительно
много общего с текстом, записанным Барсовым, что объясняется, очевидно, его типовым
характером, отразившемся и в названии текста. Запись, как и другие тексты этого
собрания, изобилует неточностями и ошибками, не исключено даже, что собирательница
присочинила отдельные строки, которых не сумела записать (например, 280 [58], 289
[406] и др.).
285 [247] колоденки — здесь валежник, бурелом, валяющийся на дороге.
286 [289] родитель — здесь тетка. По терминологии патриархальной семьи, родная
тетка принадлежала к классу «родителей».
290 [434—437] — т. е. одно солнышко надо всей Россией, одни у человека
родители и неповторима их любовь.
292 [500] телом — здесь охлупень, бревно с угловатым желобом снизу, которое
насаживалось на щель между тесинами обоих скатов крыши.
[509—531] — т. е. ветры пусть дуют только на могилу, пусть на нее падет
звезда, чтобы могила распахнулась, чтобы раскрылся гроб и показалось бы мертвое тело;
тогда причитывающая попросила бы Бога оживить покойного. [519] Воздохнули б воздуха
спасёные! — приподнялись бы, подлетели бы святые пелены (воздухи) в церкви. [522] —
т. е. освободи узы, удерживающие его в гробу, мешающие ему встать из гроба.
293 [552] Щекутурные замочки — значение прилагательного не совсем ясно,
возможно — аккуратные.
2. ПЛАЧ ПО УМЕРШЕМ ДЕРЕВЕНСКОМ ПИСАРЕ
Тема плача, как и «Голошения матери над телом утопленника-сына на берегу озера»
и «Причитания кумы на поминках по умершем от опоя», была, по-видимому, подсказана
исполнительнице О. X. Агренёвой-Славянской, стремившейся записать мелодии к текстам,
опубликованным Барсовым в первом томе «Причитаний Северного края». Но сличение
этого плача с «Плачем о писаре» в записи Барсова показывает отсутствие сходства
этих двух плачей. В тексте Барсова речь идет о гибели писаря — крестьянского заступника
в одно из напряженнейших десятилетий XIX в., здесь же кума оплакивает деревенского
писаря — родственника, не отличавшегося никакими особыми достоинствами или
заслугами. Очевидно, Федосова совершенно не помнила своего старого плача и импровизировала
заново.
294 [ремарка] наемная вопленица — см. примечание к статье Е. В. Барсова «О
записях и изданиях...», т. 1 наст. изд.
[5] — т. е. был в немецком (скорее всего — просто в городском) платье.
[11, 14] поклонялись — здесь кланялись.
[18] ямски лошадушки — казенные или крестьянские лошади, обслуживавшие
пассажиров и государственную почту. Здесь — лошади, обслуживающие волостное
правление.
[19—20] — имеется в виду земская управа и земский начальник.
[23] Поудернут стульчик — здесь быстро подвинут.

Примечания
397
[28] со изотчиной... со добаѳчиной — с отчеством и с добавлением
других почтительных слов.
295 [62] прогулочка и уличка — здесь синонимы улицы как места, где
происходят и гулянья.
[74—75] — внутренняя роспись крестьянских жилищ не была характерна
для северных русских деревень. Но, как отмечает Е. Э. Бломквист: «Роспись внутреннего
убранства избы бытовала преимущественно в б. Олонецкой губернии, т. е. в современной
Карелии» (ВЭС, с. 402). Имеются сведения о том, что в конце XIX в. в Заонежье
работала одна из захожих костромских артелей, которая расписывала дома богатых
крестьян (там же, с. 403). О внутренней росписи изб в Олонецкой губернии см. также:
Билибин И. Остатки искусства в деревне // Журнал для всех. 1904. № 10.
296 [100] — т. е. буду жаловаться на горькую долю.
297 [142] взгруснула — здесь рассердилась, поругала.
[166] взыщу — здесь верну, возвращу.
298 [206] неспособная — здесь трудная, тяжкая.
299 [221] Люди странный... нежданыи — здесь пришлые, странствующие,
т. е. нищие, богомольцы и т. д.
3. ПЛАЧ ПО СЕСТРЕ
Опубликован в третьем выпуске «Описания русской крестьянской свадьбы»
О. X. Агренёвой-Славянской.
301 [4] изнесть — здесь вынести, перенести.
[37] припахала — здесь подмела, вымела.
303 [81—84] — см. примеч. к 27 [90—122].
[85—86] — т. е. не догадалась я позвать писаря и попросить у него
бумагу с портретом. Эти слова доказывают, что заонежские крестьяне не имели
представления о том, где и как можно сделать «персонь».
[107—108] — т. е. откройте (руками) двери.
304 [112—119] — см. примеч. к 43 [100—130].
305 [144] изженить — здесь «изгнать».
305—306 [156—200] — см. примеч. к 37 [19—27].
306 [191] — общий смысл строки: встретим радостно. Сренем — диалектная
форма от «встретим», значение во не совсем ясно. Может быть, связано с во радости,
здесь усиленное суффиксом.
[193—200] — т. е. чтобы душа твоя не вернулась в могилу после первого
крика петуха, я закрою двери и окна. По широко распространенному поверию, покойнички
после пения петуха в полночь возвращаются в могилу (см.; Токарев, с. 36—43).
4. ГОЛОШЕНИЕ ЗАМУЖНЕЙ СЕСТРЫ ПО РОДНОМ БРАТЕ
Ср. разработку той же темы в «Плаче по родном брате», записанном от Федосовой
Барсовым (с. 121—139, т. 1 наст. изд.).
307 [5—6] — имеется в виду Голубиная книга, о которой рассказывает
духовный стих того же названия. Его вариант, записанный от Федосовой, см.: Лгренева-
Славянская О. X. Описание русской крестьянской свадьбы. Вып. 3. С. 96—99. Как
говорится в духовном стихе, книга эта упала с неба, в ней записаны сведения о
мироздании, устройстве земли и о самых главных горах, морях, озерах, реках, камнях,

398
Приложения
деревьях, травах и пр. Тем, что написано... в Книге Голубиныя... про несчастьице
вдовиное, Федосова хочет сказать, что это всем несчастьям несчастье.
[20] — т. е. плывут, делая по реке повороты.
[21] вода... с песком смущается — вода замутняется песком.
308 [44] оплачивать — здесь оплакиваешь.
[48—51] — см. примеч. к 25 [21—32].
5. ГОЛОШЕНИЕ ПЛЕМЯННИЦЫ ПО ДЯДЕ
Ср. с «Плачем племянницы по дяде родном», записанным от Федосовой Барсовым
(с. 142—157, т. 1 наст. изд.).
309 [3—4] — т. е. я потеряла так любившего меня дядю, я дала ему так
рано заболеть и умереть.
[25—26] — см. пословицу: «Лучше недуг, чем злодей испуг».
309—310 [32—40] — см. примеч. к 25 [21—32]; девушка сокрушается, что
пропустила момент, когда ее любимый дядя — великое родимое желаньице — расставался
с жизнью: не восприяла, Когда телушко-то душу отпускало.
6. ПЛАЧ ПО ХОЛОСТОМ НЕ СТАРОМ ДАЛЬНЕМ РОДСТВЕННИКЕ
ИЛИ СПОРОВЕЧНИЧКЕ
Споровечничек — ровесник, парень, принимавший участие в гуляниях молодежи в
те же годы, что и причитывающая.
311 [12] костыльчик (или костыч) — косоклинный будничный сарафан.
7. ПЛАЧ ПО ВОСПИТАННИКЕ, ИЛИ ВОСПИТАННИЦЕ, ИЛИ ПРИЁМЫШЕ
Ср. «Плач по крестнице», записанный от Федосовой Барсовым (с. ИЗ—120, т. 1
наст. изд.). Так же как в других текстах, записанных Агренёвой-Славянской, здесь
иногда можно предположить правку собирательницы (например, 314 [74—75]).
313 [35—37] дивовались... его головушке поклонной — удивлялись тому,
насколько он был вежлив, всем кланялся.
314 [40] — т. е. он мне никогда не перечил.
[59] верни... свое щепетанъице — стань снова нарядным, щегольски
разодетым.
315 [94] — т. е. теперь спит ведь мой крестник.
8. ГОЛОШЕНИЕ МАТЕРИ НАД ТЕЛОМ УТОПЛЕННИКА-СЫНА
НА БЕРЕГУ ОЗЕРА
Ср. «Плач о потопших» (с. 208—218, т. 1 наст, изд.) и примечания к нему.
Некоторые аналогии в этих двух текстах можно отыскать только в самых общих
мотивах — грех как причина смерти, описание бури на озере и пр.
316 [1] — т. е. после получения печального известия.
[17] с перепалушки — здесь от испуга.

Примечания
399
9. ПРИЧИТАНИЕ КУМЫ НА ПОМИНКАХ ПО УМЕРШЕМ ОТ ОПОЯ
О заданности темы причитания см. в примечании к «Плачу по умершем деревенском
писаре». Ср. «Плач об упьянсливой головушке» (с. 222—230, т. 1 наст. изд.). Этот
плач — довольно редкий образец «поминальной причети», т. е. причети, которая
произносилась не в дни похорон, а в дни поминания умершего.
318 [1—2] пошто... притоманилась — отчего опечалилась; как курочка, нонь в
воду приоканилась — как курица, опущенная в воду.
[9—10] — т. е. ведь ты вышла замуж за пьяницу. Даваться — здесь в
значении: выходить замуж. Державушка и бессчастная головушка — муж.
[29] возгорчиться — здесь опечалиться, огорчиться.

К. ß. Чистов
«ПРИЧИТАНЬЯ СЕВЕРНОГО КРАЯ,
СОБРАННЫЕ Е. В. БАРСОВЫМ»,
В ИСТОРИИ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ
В «Египетских ночах» А. С. Пушкин изображает бедного итальянского
поэта, приехавшего в Петербург поправить свои дела. Он импровизирует
для публики на заданные темы. Слушатели его поражены. В петербургских
образованных слоях общества архаическая традиция поэтической
импровизации давно утрачена. Как говорит один из героев рассказа А. С. Пушкина,
«здешнее общество не слыхало импровизатора». Между тем в русских
деревнях того времени, в том числе и в деревнях вокруг Петербурга, еще
сохранялась сходная традиция. Каждая деревенская женщина должна была
уметь в случае необходимости стихами оплакать покойного мужа или сына,
невеста во время свадьбы — свое девичество, родственницы рекрута — его
уход на солдатскую службу, которая длилась так долго. Разумеется, это
была так называемая подготовленная импровизация. Каждая исполнительница
училась этому с детства, слушая других женщин, играя с девочками в
свадьбу и похороны. Девушки на «беседах» — девичьих вечеринках —
учились тому же. В их памяти хранился значительный запас традиционных
словесных формул, которые вырабатывались столетиями.
Сборник, получивший название «Причитанья Северного края», был
составлен именно из подобных импровизаций, записанных преподавателем
олонецкой духовной семинарии Е. В. Барсовым. В Олонецкой и многих
других севернорусских губерниях их называли «причитаниями» — словом,
связанным с глаголами «причесть», «причислять» в смысле «перечислять»,
«прибавлять», «присоединять». Это объясняется тем, что текст причитаний
обычно представлял цепочку горестных сетований, которые были связаны
между собой единым трагическим переживанием в целостную «ламентацию»,
как было принято называть причитания в фольклористике многих европейских
народов (по-французски — lamentations, по-английски — laments,
по-немецки — Lamentation, или Klagelieder, т. е. песни-сетования, по-польски —
lamenty, на южнославянских языках — «тужбалицы», или «тужачки» (от
слова «тужить») и т. д.). В различных русских диалектах наряду с термином
«причитания», принятым в качестве основного в науке, известны были также
другие обозначения причитаний — «плачи», «вопы», «голошения», или
«голошения»; у белорусов — «голошэнни», у украинцев — «голосіння».
Причитания в прошлом известны у большинства народов мира. Однако
у разных народов они имели различную форму, способ исполнения и степень

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 401
развитости художественной системы. Так, у некоторых народов это были
простые прозаические выкрики, которые складывались в небольшие тексты.
Развитой поэтической системы не возникло, и такие причитания представляют
интерес более в эмоциональном, чем в эстетическом отношении. У других
народов это были стихотворные причитания, сравнительно небольшие по
своим размерам, которые произносились нараспев или речитативом. Таковы,
например, похоронные причитания сербов, болгар, черногорцев, корсиканцев,
венгров, итальянцев у оз. Лугано и др. И лишь у некоторых народов
традиционные обрядовые причитания развились и сформировались в весьма
своеобразные поэтические системы, которые существовали не только в рамках
похоронного, но и свадебного обряда, обрядов проводов рекрутов и даже
сопровождали так называемые окказиональные обряды (т. е. возникшие
вслед за внезапными бедствиями — пожарами, засухой, эпидемиями,
болезнями). У русских, карел, коми, мордвы и некоторых других народов известны
также так называемые бытовые внеобрядовые причитания, которые могли
слагать женщины в особо тягостные для них памятные дни, либо в тяжелых
ситуациях, когда особенно взгрустнется.1
Свидетельства о существовании причитаний на Руси восходят к первым
же векам существования письменности у восточных славян.2
Причитания у всех народов, особенно у тех, у которых они максимально
развиты, были не только словесным выражением горя, что само собой
разумеется, но и эмоциональной разрядкой, в аристотелевском смысле этого
слова «очищением» (катарсисом), дающим возможность пережить горе,
поделиться им со своими близкими и односельчанами и тем самым превратить
индивидуальное переживание в социальный факт сопереживания. Вместе с
тем причитания имели ритуальные, символические и сакральные функции.
Они придавали смысл похоронному или другим обрядам, которым
сопутствовали. Функция их заключалась, помимо прочего, в том, чтобы облегчить
душе умершего путь в иной мир.
Сочетание всех этих функций привело к максимальному развитию
поэтической системы русских, особенно севернорусских, причитаний. Даже у
таких родственных русским народов, как белорусы и украинцы, причитания
как жанр оказались менее развиты. Кроме того, в составе украинского
свадебного обряда причитаний нет. Темы, сходные с причитаниями, получили
у украинцев свое выражение в свадебных песнях. У белорусов есть более
развитые похоронные причитания, но в ходе белорусского свадебного обряда
причитывала обычно только невеста-сирота (особенно отчетливо это в
традиции Витебщины). Она причитала на могилах родителей и при так
называемом сажании на дзежу (магический обряд сажания на квашню, который
должен был обеспечить плодовитость невесты и обычно выполнялся
родителями).3
В отличие от грустных протяжных песен, тоже связанных с печальными
или даже трагическими переживаниями, причитания не имели устойчивого
текста и определенной фабулы; чувства причитывающих выражались, как
уже говорилось, в поэтических импровизациях, создававшихся с помощью

402
Приложения
привычных поэтических образов (например, в похоронных причитаниях:
смерть — закат солнца, угасание свечи, увядание растительности и т. д.) и
словосочетаний, употребление которых для каждого случая было более или
менее типовым, но ситуативно обусловленным или даже одноразовым. Темы
причитаний были типичными, однако каждая семья переживала свою беду
по-своему, в зависимости от той ситуации, которая складывалась. Конкретный
состав и структура каждой семьи, ее имущественное положение, особенности
внутрисемейных отношений, социальный контекст происходящего и т. д.
были типологически одинаковыми, но не могли не отличаться деталями.
Тексты причитаний не выучивались и не повторялись дословно.
Исполнительница должна была уметь причитывать, а не просто повторять когда-то
слышанное: она должна была знать правила сопряжения формульных
словосочетаний, обладать чувством ритма, уметь импровизировать переходные
места и связки, варьировать приемы и их выбор в зависимости от конкретных
обстоятельств. Не случайно свадебные причитания отличаются от похоронных:
стереотипные формулы свадебных причитаний как бы разрастаются в целые
тексты, которые более или менее прочно закрепляются в традиции. Это
объясняется относительно большей условностью свадебного приплакивания.
Свадебный обряд совершался в разных условиях. Девушек часто выдавали
замуж против их воли. Разумеется, заключались браки и по любви, но и
в таких случаях невеста должна была причитывать. Она расставалась с
родительской семьей, и у нее был повод сожалеть об этом. Нежелание
причитывать считалось позором для всей семьи. Кроме того, в семье мужа
она становилась младшей невесткой, доля которой часто оказывалась
незавидной. И все-таки по сравнению с похоронными свадебные причитания
отличались большей долей условности. Они могли не только выражать
естественные трагические переживания, но и быть способом исполнения
определенной обрядовой роли.
В отличие от былин, сказок, лирических песен, которые могли исполняться
в любое время (было бы только желание исполнителя и слушателя), причеть
звучала только в определенные, самые трагические моменты жизни крестьян,
когда обнаруживались все тяготы существования и умолкала веселая песня
и занимательная сказка.
Причитания не только отражали крестьянский быт, как это иногда
пишется в учебниках. Они сами были составной частью быта, вырастали
из него и его обслуживали.
Причитывающие женщины не ставили перед собой художественных задач,
отвлеченных от ритуальных функций. Они просто, следуя обычаю, стремились
как можно сильнее выразить владевшие ими скорбные чувства. Эмоциональное
напряжение, неподдельная искренность переживания, пример старших
женщин, у которых учились причитывать, помогали им отыскивать в своей
памяти особенно выразительные поэтические средства, созданные традицией.
Разумеется, не каждой причитывающей удавалось подниматься до вершин
поэтического творчества. На это способны были только наиболее одаренные.
Каждый, кто хоть раз в жизни слышал причитывание на похоронах, не

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 403
мог не почувствовать эмоциональное воздействие самой обстановки
свершавшегося. Поэтическое слово причети было сильно не только опорой на
традицию. Это было слово, произнесенное вовремя в самой напряженной
ситуации. Это надо обязательно учитывать каждому, кто будет не слушать,
а читать причитания. Даже для чтения стихотворений профессиональных
поэтов требуется определенное настроение. Оно нужно, собственно, и при
чтении различных стихов одного и того же поэта (например, ранних любовных
стихов А. Ахматовой или ее трагического «Реквиема»). В еще большей
степени это верно по отношению к причитаниям. Надо быть готовым
вжиться в открывающийся и малознакомый современному читателю мир;
быть готовым существовать какое-то время по его законам и нормам,
проникнуться сочувствием и состраданием к простой человеческой беде.
Читатель, способный на это, совершит поступок, который обогатит его
духовно, приобщит его к самой сути жизни и смерти, которая с особенной
силой обнажена в причитаниях. Сборник «Причитанья Северного края»
может прекрасно этому содействовать, особенно потому, что большинство
текстов, его составляющих, были записаны от одной из самых талантливых
исполнительниц русского фольклора — Ирины Андреевны Федосовой, о
которой можно без преувеличения сказать: до великих русских поэтесс
первых десятилетий XX в. в русской поэзии не было поэтессы, равной ей
талантом и поэтической энергией.
Чтобы читатель убедился, что в сказанном нет преувеличения, мы
предлагаем вчитаться в поучительную историю сборника Е. В. Барсова и обратить
внимание на то, как воспринимали открытие причитаний видные писатели,
ученые-филологи и музыканты второй половины XIX в., почему они
отнеслись к нему с таким интересом и вниманием.
* * *
Во вступительной заметке к сборнику Е. В. Барсов писал, что он счастлив
присоединить свой скромный труд к таким «изданиям, как Толковый словарь
Даля, Песни Рыбникова, Киреевского, Бессонова, которые навсегда связаны
с историей русского слова, народной мысли и жизни, которые, без сомнения,
будут цениться тем больше, чем сильнее будет развиваться народное
самосознание». Такое заявление самого составителя сборника могло бы показаться
амбициозным. Однако современники Е. В. Барсова, познакомившиеся с
рукописью первого тома еще до выхода его в свет (среди них были крупнейшие
филологи того времени — О. Ф. Миллер, А. А. Котляревский и др.),
оценили его как открытие, весьма важное для истории русской культуры. К
такому же выводу пришла и специальная комиссия, назначенная Обществом
любителей российской словесности. Выход сборника в свет вызвал целую
серию рецензий и откликов, к которым мы еще вернемся.
Оценивая эти факты в исторической перспективе, мы можем без малейших
колебаний утверждать, что ни Е. В. Барсов, ни его современники не
ошибались. Действительно, сборник, о котором идет речь, стал значительным

404
Приложения
событием не только в истории русской, но и мировой фольклористики
XIX в. Был открыт целый пласт народно-поэтического творчества, весьма
специфический и оцененный современниками как одно из лучших достижений
русской народной поэзии и национальной культуры в целом.
Но что означает в этом случае «открытие», если причитания издавна
существовали в русском народном обиходе? Ответить на этот вопрос,
вероятно, поможет сопоставление с другими жанрами русского фольклора, у
которых была несколько иная судьба.
Русские былины привлекли к себе внимание ученых и литераторов еще
в XVII в. Публикация сборника Кирши Данилова утвердила всех
интересующихся русским эпосом в его высокой оценке. Однако только записи
П. Н. Рыбникова и А. Ф. Гильфердинга в 60—70-х гг. XIX в. показали,
что русский эпос продолжает жить в народном быту, по крайней мере в
некоторых районах России, причем даже в Олонецкой губернии, столь
близкой к столице империи. Разумеется — это было наследство, но
наследство, все еще живое.
Народная лирическая песня в XIX в. была жива во многих слоях
русского общества. Она была еще «на слуху». Вместе с тем потребовались
усилия нескольких поколений собирателей, чтобы из всей массы бытовавших
песен был выделен ее классический архаический слой. Работа эта была
завершена А. И. Соболевским и увенчалась выходом в свет его антологии
«Великорусские народные песни» (1895—1905. Т. 1—7).
То же можно было бы сказать о народных сказках. Их функционирование
в народном быту не вызывало сомнения, однако понадобился сборник
A. Н. Афанасьева «Народные русские сказки» (1861—1864. Ч. 1—6),
чтобы классический слой русских сказок приобрел национальное значение.
История открытия причитаний как жанра была несколько иной. Нельзя
сказать, что они до середины XIX в. были вовсе не известны. Точнее
было бы сказать, что они были недооценены и в бытовом, и в эстетическом
отношениях.
В годы, предшествовавшие выходу в свет «Причитаний Северного края»,
появилось несколько записей и переложений причитаний. Они упоминались
и пересказывались в пользовавшейся тогда известностью книге А. И.
Терещенко «Быт русского народа», в «Описании Олонецкой губернии»
B. А. Дашкова. Несколько записей причитаний упоминалось в заключении
комиссии Общества любителей российской словесности. Причитания из
Пермской губернии были напечатаны в «Пермском сборнике». Список этот можно
было бы продолжить за счет небольшого числа так называемых местных
изданий.4/ Однако они не изменили бы общей картины. Причитания
продолжали восприниматься как очень обычное, бытовое явление, не имеющее
художественного значения и не достойное записи и изучения.
Казалось бы, не могла быть новостью и запись причитаний в Олонецкой
губернии. Пересказы причитаний приводились в «Описании Олонецкой
губернии» В. А. Дашкова (1842); в «Песнях, собранных П. Н.
Рыбниковым» (1864. Ч. 3), напечатано некоторое количество причитаний, записанных

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 405
в Петрозаводском уезде. О них же говорилось в статье В. А. Дашкова
«Похоронные обряды олончан» (ОГВ. 1844. 5 февр.).
К сожалению, Е. В. Барсову и членам комиссии Общества любителей
российской словесности осталась неизвестной статья С. А. Раевского «О
простонародной литературе». С. А. Раевский был сослан в Петрозаводск
за распространение стихов М. Ю. Лермонтова на смерть А. С. Пушкина;
здесь он стал редактором неофициальных приложений к «Олонецким
губернским ведомостям» и в четырех номерах приложений за 1838 г. (№ 40,
41, 47 и 50) опубликовал статью, в которой призывал собирать фольклор.
В ней он упомянул похоронные и свадебные причитания. Как показал
М. К. Азадовский, С. А. Раевский испытал влияние сборника К. Фориэля
«Простонародные песни нынешних греков», известного в России в переводе
Н. И. Гнедича. Книга К. Фориэля побудила обратить внимание на
причитания в ряде европейских стран, но осталась до сих пор недооценена в
истории мировой фольклористики и в этом, и в других отношениях.5
Судя по ссылкам к вводной статье к первому тому, Е. В. Барсов знал
книгу К. Фориэля, однако статья С. А. Раевского в «Олонецких губернских
ведомостях» осталась им незамеченной, несмотря на то что в 60-е гг. он
активно сотрудничал в этой газете.
* * *
Для того чтобы оценить значение сборника «Причитанья Северного
края» в истории русской фольклористики и вместе с тем масштаб и смысл
деятельности его составителя — Е. В. Барсова, следует понять, какие
факторы влияли на формирование его общественных взглядов и фольклорных,
этнографических и исторических интересов.
Елпидифор Васильевич Барсов (1836—1917) родился в с. Логинове
Череповецкого уезда Нижегородской губернии, в семье сельского священника.
Окончив Устюженское духовное училище, духовную семинарию в Новгороде
и затем Духовную академию в Петербурге, он избрал все-таки не карьеру
священника или теолога. Его привлекало преподавание и самостоятельные
исторические и фольклорно-этнографические разыскания. В 1862 г. он стал
преподавателем логики и психологии Петрозаводской семинарии, и в этой
должности оставался до 1870 г. — года его переезда в Москву, где он
жил и работал до последних лет своей жизни.
Он был великим тружеником и по своему ученому темпераменту
эмпириком, чрезвычайно преданным своему делу. В меру своего образования и
таланта совершил многое, надолго вошедшее в русскую науку.
Писать же о его общественных и теоретических взглядах в тех областях
знаний, в которые он был погружен всю жизнь, совсем нелегко. Он не
принадлежал к ученым, каждый шаг которых осмыслялся теоретически.
Значительно уместнее попытаться понять его жизненный путь и его
человеческие особенности в категориях поведения — общественного и научного.
Можно уверенно говорить о том, что в истории русской науки —
фольклористики, истории, палеографии он занимал место весьма своеобразное.

406
Приложения
Именно этими его особенностями — энтузиазмом, трудолюбием и
эмпиризмом — объясняется некоторая неровность его пути и заметная
неравноценность отдельных его публикаций. Он был по преимуществу собирателем
(фольклора, архивных документов, рукописей и т. п.) и публикатором. В
этой сфере ему принадлежат весьма впечатляющие достижения и даже
открытия, оказавшие немалое влияние на ход развития науки. Когда же он
решался создать некую новую концепцию, то, как правило, терпел неудачи.
Ярчайший пример — трехтомник «„Слово о полку Игореве" как
художественный памятник киевской дружинной Руси» (М., 1887—1889. Т. 1—3),
поражавший его современников историографической тщательностью и вместе
с тем филологическим дилетантизмом. Идея подлинности «Слова», которую
защищал Е. В. Барсов, была благородной, но в 80-е гг. она представлялась
уже само собой разумеющейся. Большинство предложенных Е. В. Барсовым
толкований так называемых темных мест не было принято специалистами-
филологами. К трехтомнику серьезные исследователи обращались не для
обретения новых идей, а преимущественно для извлечения из него редких
фактов. Когда вновь вспыхнул спор со скептиками, то трехтомник остался
невостребованным. Задача выстроить систему фразеологических параллелей
из других древнерусских памятников была блестяще выполнена только в
последней книге В. П. Андриановой-Перетц «„Слово о полку Игореве" и
памятники русской литературы XI—XIII веков» (Л., 1963) и книге
Д. С. Лихачева «„Слово о полку Игореве" и культура его времени» (Л.,
1978), но не Е. В. Барсовым. И все-таки его трехтомник был, как уже
отмечалось и в сравнительно недавнее время, крупным событием в истории
изучения этого памятника.6
Монография Е. В. Барсова о «Слове» — только один из примеров
замечательного трудолюбия человека, безраздельно преданного науке. За
сравнительно недолгую жизнь он сумел осуществить сотни публикаций
различного характера. Его научная деятельность развивалась в таком темпе,
что уже в 1887 г. Д. В. Цветаев издал «Записку об ученых трудах
Е. Е. Барсова». В библиографическом списке публикаций Е. В. Барсова
к этому времени содержалось более 150 названий. Е. В. Барсов был уже
дважды награжден престижной премией графа Уварова, стал членом Обществ
истории и древностей российских, любителей российской словесности,
любителей естествознания, археологии и этнографии при Московском
университете, Археологического общества и т. п. При этом петрозаводский период
его деятельности (1862—1870) был только стартовым этапом, для которого
были характерны краеведческие занятия и первые разыскания в местных
олонецких архивах. К 1870 г. Е. В. Барсов уже располагал всеми записями
причитаний, которые вошли в его сборник, но предстояло еще разработать
научный аппарат ко всем трем томам. Он смог с этим справиться только
к 1885 г. Вместе с тем 1870 г. был очень важным в жизни Е. В. Барсова.
Его многочисленные публикации в местных олонецких изданиях,
распространившееся известие о готовящемся грандиозном издании причитаний, с
рукописью которого (вероятно, только с текстами первого тома) он уже

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 407
предварительно познакомил крупнейших филологов Петербурга и Москвы, —
все это отличало его от многочисленных в то время провинциальных краеведов.
Он был приглашен занять место помощника А. Е. Викторова, хранителя
рукописей и старопечатных книг Румянцевского музея в Москве. С начала
80-х гг. он — библиотекарь Дашковского этнографического музея, секретарь
Общества истории и древностей российских и редактор «Чтений» этого
общества.
Одним словом, Е. В. Барсов стремительно вошел в научную среду и
быстро завоевал известность, приобрел имя одного из деятельных и знающих
публикаторов и исследователей. В Москву он приехал с совершенно
определившимися интересами, которые сохранял всю жизнь. Как у каждого
настоящего ученого, у него был четко определенный круг занятий. За
полтора десятилетия после переезда в Москву он собрал одно из наиболее
значительных рукописных собраний. Это рукописные памятники древней
русской литературы, исторические документы, документы по истории церкви
и монастырей, по истории старообрядчества. Д. В. Цветаев в 1887 г.
сообщает, что в собранной Барсовым коллекции к этому времени накопилось
не менее 500 рукописей, не считая старообрядческих, которых было почти
в два раза больше. Часть из них хранилась у него дома, а другую он
безвозмездно передал библиотеке Киевской духовной академии. Столь же
активно собирал он просто факты, сведения, библиографию.
Вторая основная его научная функция — публикатор. Среди его
публикаций были безусловно первоклассные — в первую очередь следует упомянуть
именно трехтомник «Причитанья Северного края», записи песен,
опубликованные им в «Олонецких губернских ведомостях», вызвавшие весьма
похвальный отзыв О. Ф. Миллера.7 В сборнике причитаний кроме основных
текстов содержатся два замечательных крестьянских устных
автобиографических рассказа — А. И. Федосовой и И. Калиткиной, второй из них до
сих пор не привлекал внимания исследователей. Известны его публикации
древних рукописей — «Богатырского сказания», «Поморских ответов»,
народных преданий о Петре Великом, о миротворении, — описание
старообрядческой Выго-Лексинской библиотеки, коллекций этнографической
выставки 1878 г. в Москве, путеводителя по Дашковскому музею, большой
серии документов «Преподобные олонецкие пустынножители», материалов
по истории Клименецкого и Палеостровского монастырей.
Одновременно он вел интенсивную издательскую деятельность. Только
за первые пять лет им было отредактировано и издано 22 тома «Чтений»
ОИДР. Вместе с тем появлявшиеся в те же годы обобщающие или
популярные статьи, особенно статьи по фольклору (например, лекция «О русских
народных песнопениях», «Памятники народного творчества в Олонецкой
губернии», некоторые статьи о календарных обрядах и др.), уже тогда
казались устаревшими, написанными не в конце XIX—начале XX в., а
напоминали ранние фольклористические сочинения 30—40-х гг. XIX в.
Они не сравнимы со вступительными статьями к первому и второму томам,
привлекшими современников новизной проблем и подбором исторических и

408
Приложения
сравнительно-фольклористических фактов. Между тем российская филология
во второй половине XIX в., в том числе фольклористика, очень сильно
продвинулась и обновилась. Достаточно вспомнить имена А. Н. Веселов-
ского, Ф. И. Буслаева, А. А. Потебни, В. Ф. Миллера, И. И.
Срезневского и др.
Высказывались и несколько иные оценки деятельности Е. В. Барсова. В
«Истории русской фольклористики», насыщенной фактами и отличающейся
концептуальной стройностью, М. К. Азадовский писал о либерализме и даже
влиянии идеологии шестидесятничества на общественные взгляды Е. В.
Барсова. При этом замечательный ученый, впервые предложивший осмысление
истории русской фольклористики в свете развития общественной мысли в
России, ссылался на краткую автобиографию Е. В. Барсова в альбоме
М. И. Семевского «Знакомые». В ней, вспоминая студенческие годы,
Е. В. Барсов писал, что в Академии он был не столько студентом, сколько
«крикуном, заговорщиком, впрочем, очень не опасным и скорее следовал за
другими, чем действовал по внутреннему движению».8 При этом упоминается
студенческий кружок «Ядро», в деятельности которого молодой Е. В. Барсов
принимал участие. Здесь много неясного. Что это был за кружок, мы не
знаем. О формах участия в нем Е. В. Барсова — тоже. Поэтому заключать
из этой краткой записи, что Е. В. Барсов принадлежал к поколению,
«сложившемуся в идейной обстановке шестидесятничества»,9 нет оснований.
Подобные преувеличения весьма характерны для исследований русской
литературы, науки и общественной мысли в предвоенные годы. Они имели понятную
для тех лет и даже благородную мотивировку — представлялось важным как
можно большее число писателей, ученых и общественных деятелей считать
прогрессивными и связанными прямо или косвенно с шестидесятничеством и,
следовательно, с революционными демократами. Это обеспечивало
возможность изучать их, писать о них, вводить их в программы высших учебных
заведений и т. д. В нашем случае такая оценка воззрений молодого
Е. В. Барсова как бы подкреплялась несомненным фактом — одобрительным
отношением леворадикальной прессы к сборнику Е. В. Барсова и
опубликованным в нем текстам. В причитаниях рецензенты увидели незаменимый
источник познания современного им крестьянства, его проблем, помыслов и
менталитета. Характерно, что статьи Е. В. Барсова, помещенные в первом
и втором томах, вовсе не вызвали такого интереса. Важен был голос
крестьянки, а не интерпретация причитаний Е. В. Барсовым.
Исходная посылка — «шестидесятничество» Е. В. Барсова в
50-е—начале 60-х гг. — способствовала созданию представления о решительном
поправении его в 70—80-е гг. и даже — превращении его в реакционера.
Как писал М. К. Азадовский, «Барсов быстро эволюционировал вправо,
докатившись до самых крайних позиций».10 Между тем и в самых ранних
публикациях Е. В. Барсова не обнаруживается никаких следов левого
радикализма.
Ссылается на запись в альбоме М. И. Семевского в одной из недавних
статей о Федосовой и Барсове и В. И. Калугин в книге «Герои русского

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 409
эпоса». Упоминая вслед за этим действительно верноподданническое
посвящение второго тома сборника Александру II, погибшему от рук террориста,
он пишет: «И все-таки у нас есть все основания причислить Е. В. Барсова
к демократической части русских фольклористов-шестидесятников»,11 повторив
тем самым то, что говорилось о Барсове М. К. Азадовским в 1963 г.
Концепция М. К. Азадовского показалась, видимо, вполне правдоподобной
еще и потому, что случаев эволюции вправо в 70—80-е гг. XIX в. известно
более чем достаточно.
Е. В. Барсов, конечно, был прирожденным демократом в прямом смысле
этого слова, но шестидесятником он не был. Родившись в семье сельского
священника, он знал севернорусскую деревню, сочувствовал, как об этом
писали в 60-х гт. XIX в., «бедам народным», понимал психологию
крестьянства, по крайней мере в обыденном смысле этого слова. Именно таково
было его природное мировосприятие, которое и предопределило его подлинный
и вместе с тем не требовавший специальной ученой мотивировки интерес
к фольклору. Общественные же его взгляды несомненно формировались под
сильным воздействием правого крыла позднего славянофильства.12 Ни
либеральных в политическом смысле этого слова, ни тем более революционных
или просто радикальных воззрений он не разделял никогда. С первых же
своих публикаций он выступает как человек очень определенный и постоянный
в своих взглядах или, как мы уже писали, в своем общественном поведении.
Он возмущался злоупотреблениями властей, но это не мешало ему быть
монархистом и осудить убийство Александра П. В отличие от революционных
радикалов он не видел в этом никакого противоречия. Он записал от
И. А. Федосовой весьма острые в социальном отношении тексты, но во
введении к первому тому объяснял это частными недоразумениями. Он
осуждал старую солдатчину со всеми ее жестокостями, но писал об этом
уже после военной реформы 60-х гг. и в отличие от Н. А. Некрасова
(«Орина, мать солдатская» и др.) считал, что реформы все изменили к
лучшему (отчасти так оно и было, но только отчасти). Публикуя в первом
томе «Причитаний» выдающиеся своей социальной остротой и осуждением
«скрозекозных начальников» «Плач о старосте», «Плач о писаре», «О
попе-отце духовном», «О потопших» и другие тексты, Е. В. Барсов в
предисловии пишет: «Не чувством мести и негодования, как корсиканские,
не духом воинственной храбрости, как сербские, дышат наши погребальные
вопли; в них видятся мирные, земские люди, которые борются только с
северной природой за свое существование» (с. 16, т. 1 наст. изд.). Но в
действительности даже в «Плаче о потопших» и «Убитом громом-молвией»
(т. е. молнией), в которых герои гибнут в бурю или в грозу, нет и следов
«борьбы с северной природой». И далее: «...народ имеет правильный взгляд
на подати казенные... Но дело в том, что эти подати собираются иногда
без всякого внимания и снисхождения к временным нуждам и обстоятельствам
крестьян» (с. 22 наст. изд.). Надо иметь в виду, что это писалось в годы
сильнейшего и затянувшегося недорода, падежа скота и голода в
севернорусских деревнях в 1866—1867 гг. Во всем этом нельзя не усмотреть

410
Приложения
полной лояльности по отношению к действиям администрации, стремления
найти хоть какое-нибудь примиряющее объяснение. Но как бы ни толковались
отдельные эпизоды биографии Е. В. Барсова или отдельные пассажи в его
публикациях, одно остается несомненным — он сумел проникнуться
значительностью своего двойного открытия — причитаний и их исполнительницы
И. А. Федосовой — и вошел в русскую науку как один из виднейших
деятелей «золотого века» русской фольклористики, составитель и издатель
одного из классических сборников русского фольклора.
Решающее влияние на формирование молодого Е. В. Барсова —
собирателя и издателя фольклора оказало краеведческое движение в Олонецкой
губернии, к которому он примкнул вскоре после приезда в Петрозаводск.
В конце 30-х гг. XIX в. и в последующие десятилетия Олонецкая
губерния оказалась в числе районов России, где краеведческое движение
получило наибольший размах. Здесь действовали не только общие причины —
острота проблемы освобождения крестьян от крепостной зависимости и
связанное с этим нарастание интереса к быту крестьянства, сыгравшее
важнейшую роль в формировании этнографии и фольклористики в России
в целом. Как и в большинстве губерний России особенно сильный толчок
развитию краеведческого движения дали два «внешних» фактора —
учреждение так называемых неофициальных приложений к губернским
«Ведомостям» (1838), в которых стали принимать деятельное участие наиболее
демократично настроенные чиновники губернских управлений
(преимущественно статистических комитетов), священники и учителя, и создание Русского
географического общества (1845). В Олонецкой, как и в некоторых других
севернорусских и сибирских губерниях, значительную роль играли также
политические ссыльные. В 1826 г. сюда был сослан за участие в движении
декабристов Ф. Н. Глинка, в творчестве которого отразился интерес к быту
и фольклору и русских, и карел, в 1837 г. — С. А. Раевский. В первом
номере приложений к «Олонецким губернским ведомостям» последний
публикует статью, о котором мы уже упоминали.
В 1849 г. в Петрозаводск был сослан петрашевец А. П. Баласогло. Во
время служебных командировок по губернии он, судя по сохранившимся
сведениям, произвел значительное количество фольклорных записей. К
сожалению, почти все они были утрачены, а некоторые сохранившиеся только
через полвека были опубликованы в журнале «Живая старина». Как сообщил
учитель петрозаводской гимназии К. М. Петров в статье «Провинциальные
статистики и писатели» (Северный вестник. 1887. № 4. С. 82—86), среди
прочих жанров фольклора А. П. Баласогло записывал также и причитания.
Эти записи после его отъезда из Петрозаводска оказались в руках учителя
Ф. И. Дозе, который в свою очередь передал их своему ученику К. М.
Петрову, и последний на их основе написал две статьи для «Олонецких губернских
ведомостей»: «Заплачки и причитания» (1863. № 3, 4) и «Похороны и
поминки» (там же. № 15). Как увидим ниже, именно эти две статьи
появились еще до 4-го выпуска сборника Рыбникова и прямо предшествовали
занятиям Е. В. Барсова олонецкими похоронными причитаниями. Таким

К. В. Чистов. «Причитанья...-» в истории русской культуры 411
образом, записи А. П. Баласогло не только познакомили олонецких
краеведов с причитаниями, но и побудили к публикации в местной печати
первых статей о них.13,
Рассылка вопросников Русского географического общества, издание
сборников, основание специального журнала и т. д. — все это было следующим
после учреждения неофициальных приложений и еще более мощным толчком
развития краеведческого движения в губерниях. И, разумеется, нельзя не
упомянуть о развернувшейся в эти годы интенсивной фольклористической
деятельности, связанной прямо или косвенно с движением славянофилов.
Собирание и публикация фольклорных и этнографических материалов в эти
десятилетия становятся одним из постоянных предметов широкого
общественного внимания. В «Олонецких губернских ведомостях» и «Олонецких
сборниках» под влиянием всех этих факторов сложилась устойчивая традиция
систематической публикации материалов по истории, этнографии и фольклору
населения губернии.
В 40-е гг. одно за другим издаются два «Описания Олонецкой губернии»
(В. А. Дашкова и К. Ф. Бергштрессера), содержавшие кроме
географических, экономических и статистических также исторические и
этнографические сведения. Е. В. Барсов в своем списке публикаций олонецких
причитаний, осуществленных до него, называет только В. А. Дашкова, имея
в виду его «Описание». Кроме того, в губернских «Ведомостях» в эти же
годы публикуются статьи В. А. Дашкова «Свадебные обычаи олончан»
(1842. № 1—3) и «Похоронные обычаи олончан» (там же. 1843. № 22—
23). В 1844 г. печатается редакционная статья «Народные песни Олонецкой
губернии», в 1846 г. — статья такого же содержания, в 1857 г. — статья
А. Петропавловского «Свадебные обряды в Янгозерском и других приходах
Повенецкого уезда» (№ 9—10). Одновременно публикуются статьи о
необрядовых песнях, преданиях, былинах и т. п.
Наконец, в 1863 г. в «Олонецких губернских ведомостях» появились
две статьи К. М. Петрова, о которых мы уже упоминали. К. М. Петров —
учитель русского языка и истории в петрозаводской мужской гимназии и
в городском женском училище, деятельный сотрудник губернского
статистического комитета, автор многочисленных статей по самым разнообразным
вопросам. Он и другой член статистического комитета А. И. Иванов
безусловно должны быть признаны инициаторами местного краеведческого
движения, действовавшими в тесном контакте с политическими ссыльными и
просвещенной частью местного чиновничества, поддержанными такими
правителями губернии, как губернатор А. В. Дашков (родственник В. А.
Дашкова) и особенно — основоположник русской государственной статистики
будущий академик К. М. Арсеньев.
В эти же годы в Олонецкой губернии интенсивно развивается собирание
и издание карельского фольклора, причем трудами не только финляндских
ученых (в 1835 г. выходит первое издание «Калевалы» Э. Леннрота, в 1849 г. —
полное ее издание). Заметки о быте финно-угорского населения Олонецкой
и Архангельской губерний появляются и на страницах губернских «Ведомостей».

m
Приложения
Очень важно, что олонецкое краеведческое движение 40—50-х гг. было
в это время вовсе не провинциальным, кустарным или любительским. У
истоков его мы находим блестяще образованных литераторов — Ф. Глинку
и С. Раевского. А. П. Баласоглс — морской офицер и поэт, был одним
из весьма активных членов Русского географического общества. В. А.
Дашков, воспитанник Московского университета, столь активно начинавший свою
деятельность в Петрозаводске в 60—80-е гг., стал позже одним из
виднейших деятелей русской культуры: был директором Румянцевского музея
в Москве и создателем на собственные средства известного Дашковского
этнографического музея, сыгравшего значительную роль в истории русской
этнографии. Если учитывать все эти факты, то придется отказаться от
традиционного изображения П. Н. Рыбникова одиноким в своих стремлениях
образованным деятелем, явившимся просветить глухую провинцию. Следует
добавить, что в эти годы в Петрозаводске учительствовали еще один
будущий член Академии наук — историк Д. В. Поленов, будущий профессор
классической филологии В. И. Модестов и др.
Мы приводим все эти факты, не для того чтобы подвергнуть сомнению
роль П. Н. Рыбникова в олонецком краеведении 60-х гг. или приуменьшить
его бесспорные заслуги в истории русской фольклористики и этнографии.
Для правильной оценки деятельности Е. В. Барсова в Карелии необходимо
иметь в виду общую атмосферу краеведческого движения в Олонецкой
губернии и отказаться от легенды, которую на протяжении многих лет
создавал сам Е. В. Барсов. Он неоднократно писал о том, что был прямым
и чуть ли не единственным продолжателем дела П. Н. Рыбникова, столь
же одиноким, как и его учитель. Рыбников будто бы нашел Федосову и
завещал ему продолжать работать с ней. Противореча себе, он вместе с
тем утверждал: П. Н. Рыбников считал, что Е. В. Барсов должен, как и
он, сосредоточиться на былинах, и сдержанно отнесся к его занятиям
причитаниями. И еще — П. Н. Рыбников будто бы обязан ему
окончательной ликвидацией сомнений в подлинности записанных им текстов былин.
Разумеется, важно, что П. Н. Рыбников вовсе не ограничивался
былинами, хотя именно они прославили его. Сосланный в 1859 г. в Петрозаводск
П. Н. Рыбников имел значительный опыт полевой собирательской работы
и ясное представление о задачах, целях и методах изучения быта и
традиционной культуры русского крестьянства. Приехав в Петрозаводск и став
одним из сотрудников губернского статистического комитета, он был вскоре
признан лидером губернского краеведческого движения. Пользуясь
служебными командировками, он начинает активную собирательскую деятельность
и интенсивно сотрудничает в губернских «Ведомостях», особенно в их
неофициальных приложениях. Первые его публикации появляются уже в
1859 г. В последующие годы до отъезда из Карелии он печатает в местных
изданиях более 20 статей и заметок. Кроме былин, которые быстро обратили
на себя внимание петербургских и московских ученых, он публикует обширный
цикл статей об экономическом быте и обрядовой жизни олонецких крестьян,
которые могли бы составить целый том и которые ждут еще своего иссле-

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 413
дователя.14 Уже в 1867 г. появляются четыре тома «Песен, собранных
П. Н. Рыбниковым». С самого начала собирательской деятельности он
вместе с тем записывал не только былины, но и фольклорные произведения
других жанров, в частности причитания. В четвертом томе они выделены
в специальный отдел, содержащий 10 небольших текстов. При несомненных
художественных достоинствах некоторых из них (недаром на отдельные
пассажи обратил внимание Н. А. Некрасов) публикация Рыбникова —
небольшой островок в его трехтомном сборнике былин, по сравнению с которым
даже только первый том Барсова — целый материк, целый мир крестьянских
переживаний и чувствований. Впечатление от него оказалось столь сильным,
что смогло создать общее деформированное представление о причитаниях в
русской фольклористике. Издавая в 1922 г. (т. е. через 50 лет после
выхода в свет «Причитаний Северного края») «Ленские причитания»,
знаменовавшие новый этап в изучении русской причети, М. К. Азадовский
писал: «При изучении причитаний у нас обычно допускается крупная ошибка.
Почти всякий раз, когда упоминают о причитаниях — особенно в общих
курсах и пособиях, — то базируются только на олонецких текстах (т. е.
фактически на текстах, записанных от И. А. Федосовой. — К. Ч.).
Знаменитый сборник Е. Барсова заслонил собою не только в глазах рядовых
читателей, но и исследователей все остальные материалы, — и по этому
сборнику характеризовалось и характеризуется все русское причитание.
Между тем причитания, записанные и собранные Е. В. Барсовым, значительно
отличаются не только от малорусских или белорусских, но даже и от прочих
севернорусских» ,15
Как показали современные исследования, легендой оказалось не только
так называемое одиночество П. Н. Рыбникова и обычность причитаний
Федосовой, но и утверждения Е. В. Барсова о его особой роли в
доказательстве подлинности рыбниковских записей былин.16
Е. В. Барсов был действительно продолжателем дела Рыбникова в
Олонецкой губернии, и ему очень важно было всячески поддерживать это
мнение. Однако понимать это надо в самом широком смысле, не пытаясь
противопоставлять интерес Рыбникова к былинам интересу Барсова к
причитаниям, как бы это ни истолковывалось.
В отличие от олонецких ссыльных — А. Н. Баласогло, С. А. Раевского,
П. Н. Рыбникова Е. В. Барсов приехал в Петрозаводск, получив
официальное назначение после окончания Петербургской духовной академии. Это
была обычная благополучная карьера выходца из семьи священника. Однако
различие можно уловить не только в этом. Ссыльные, о которых мы
упоминали, были значительно образованнее Е. В. Барсова. Приехав в
Олонецкую губернию не по своей воле, они сразу же кроме обязательной
служебной деятельности начали активно заниматься краеведением: постижение
народа и посильная помощь ему были свойственны им в высшей степени.
К краеведческим занятиям они были подготовлены своей предшествующей
жизнью. Е. В. Барсов же входил в круг интересов и занятий местных
краеведов, видимо, постепенно. Мы мало знаем о его неслужебных занятиях

414
Приложения
в 1861—1867 гг. Первые его публикации появились в «Олонецких губернских
ведомостях» только в 1867 г. Вероятно, в предшествующие годы шло
постепенное накопление материала. Е. В. Барсов приобщился к поискам
архивных документов, начинает какие-то разработки по истории края и
олонецких монастырей и храмов, собирает фольклорный и этнографический
материал. Деятельность его не столь разнообразна, сколь пестра. В третьем
и четвертом выпусках сборника П. Н. Рыбникова появляются тексты,
переданные ему Е. В. Барсовым, — «Сказка об Алеше Голопузом», загадки,
«Отговор (т. е. заговор. — К. Ч.) сумасшедшего».
Наконец, в 1868 г. Е. В. Барсов предпринимает публикацию целой
серии статей. Как и Рыбников, он становится видным олонецким краеведом.
Однако состав его публикаций несколько иной. Наряду с очерком «Из
обычаев обонежского народа. Увеселения на масленице» (ОГВ. 1867. № 8)
он печатает все в тех же ОГВ пространное исследование «Преподобные
олонецкие пустынножители. Материалы для истории колонизации и культуры
Обонежского края» (1867. № 9, 10, 18, 35, 43; 1868. № И, 12). В
«Памятной книжке Олонецкой губернии на 1867 г.» — «Статистические
сведения о церквах, монастырях и духовенстве Олонецкой губернии». С
середины 1867 г. внимание Е. В. Барсова, судя по его публикациям,
перемещается в сторону фольклора и особенно обрядового фольклора, однако
продолжаются и историко-церковные разыскания.
В отличие от П. Н. Рыбникова Е. В. Барсов не совершал
многочисленных поездок по губернии. Это не входило в его служебные обязанности.
Он был, если можно так выразиться, «оседлым» фольклористом, собирателем
фольклора, не выезжавшим из Петрозаводска и не разыскивающим
исполнителей по деревням. Он кое-что записывал сам в Петрозаводске, но
чаще побуждал к записи своих учеников-семинаристов, в большинстве
своем — детей сельских священников, во время вакаций разъезжавшихся
по деревням, или знакомых сельских священников и публиковал их записи.
У них он черпал сведения о погребальных обычаях, которые легли в
основу его статьи «О погребальных обычаях Севера России», вошедшей
в состав первого тома.
Е. В. Барсов сближается с Рыбниковым, однако не настолько, чтобы
буквально наследовать его интересам. Он публикует серию фольклорных
текстов «Заплачки обонежского народа при отправке рекрута» (ОГВ. 1867.
№ 10), предвосхищавшую второй том «Причитаний Северного края» и
записанную от Марии Федоровой. Кроме того, Е. В. Барсов публикует
свадебные причитания. В последующих номерах печатаются статьи на
различные темы — «Кладовой и Петуний остров на озере Водлозере (народное
предание)» (№ 38), «Этнографические материалы» (1868. № 45), «Рассказ
о том, как писец Панин давал имена заонежским деревням в 1628 году»
(1868. № 18). В № 1—5 за 1868 г. печатаются рассказы, записанные
от известного исполнителя былин В. П. Щеголёнка. Особенно следует
отметить продолжающиеся публикации петрозаводских свадебных (1868.
№ 1—4) и бытовых песен (№ 26, 27, 29, 30). Даже если бы в эти

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 415
годы не возникли три тома «Причитаний Северного края», мы должны
были бы причислить Барсова, как и Рыбникова, к видным провинциальным
собирателям и публикаторам фольклора 60-х гг. XIX в. Правда, один
весьма важный вопрос при этом остается непроясненным: неизвестно, какова
доля в этих публикациях записей самого Е. В. Барсова.
И наконец, еще об одной легенде, связанной с взаимоотношениями
П. Н. Рыбникова и Е. В. Барсова. В газете «Московский листок» (1896.
№ 14, приложения) Е. В. Барсов писал о том, что П. Н. Рыбников
первый разыскал И. А. Федосову и записал от нее «несколько былин».
Видимо, он говорил об этом же и в своем докладе перед выступлением
И. А. Федосовой в зале московского Политехнического музея 3 января
1896 г. Его доклад кратко воспроизвел Г. И. Куликовский в обзоре
откликов московской прессы на вечера И. А. Федосовой в Москве. Вместе
с тем ни в приложении к первому тому («Сведения о вопленицах, от
которых записаны причитанья»), ни в оставшейся при жизни Барсова
неопубликованной большой статье «О записях и изданиях „Причитаний
Северного края", личном творчестве Ирины Федосовой и хоре ее подголосниц»
Е. В. Барсов почему-то не упоминает о том, что П. Н. Рыбников будто
бы знал И. А. Федосову, записывал от нее и, более того, познакомил их.
Здесь история знакомства Барсова и Федосовой рисуется совершенно иначе.
Их познакомил крестьянин Матвей Савельевич Фролов, у которого он
стоял на квартире, когда служил в Петрозаводске (с. 253, т. 1 наст. изд.).
Совершенно так же рассказывается о встрече Барсова и Федосовой в статье
и в вводной заметке к публикации «Плача о старосте» в газете «Современные
известия» в 1870 г. вскоре после приезда Е. В. Барсова в Москву.
Кроме того, сопоставление известных нам фактов биографии П. Н.
Рыбникова и И. А. Федосовой исключает возможность их встречи. П. Н.
Рыбников ничего не сообщает о записи былин от И. А. Федосовой. Среди
непаспортизованных текстов из его собрания нет ни одного, который мы
могли бы хотя бы предположительно приписать И. А. Федосовой. Из
хронологической таблицы поездок П. Н. Рыбникова по Олонецкой губернии,
составленной А. Е. Грузинским и уточненной А. П. Разумовой,17 следует,
что П. Н. Рыбников в кузарандских деревнях не бывал. В пору его активной
собирательской работы И. А. Федосова безвыездно жила сперва в д. Си-
дорово, а потом Лисицыно, принадлежавших Кузарандскому кусту. Рыбников
и Федосова могли встретиться только в Петрозаводске в 1865—1866 гг.,
когда Федосова уже покинула Кузаранду и переселилась в Петрозаводск.
Однако, согласно названной выше таблице, в 1865 и 1866 г. П. Н.
Рыбников осуществил только несколько записей в Шуньге и за пределами
Карелии — в Лодейном поле.18
П. Н. Рыбников, как мы уже отмечали, записал относительно много
причитаний, особенно свадебных, по крайней мере больше всех до Е. В.
Барсова. Все его исполнительницы остались неизвестными, кроме одной, и то
названной не по фамилии и имени, а обозначенной как «шуньгская вопленица».
От нее П. Н. Рыбников записал четыре хороших похоронных причитания,

416
Приложения
и, кроме того, он называет ее «правительницей свадеб». Он записывал от
нее в 1859—1860 гг., когда И. А. Федосова жила в д. Сидорово, далекой
от Шуньги. Судя по тому, что местожительство «шуньгской вопленицы»
называется со всей определенностью — д. Большая Гора Шуньгского погоста
Повенецкого уезда, идентифицировать «шуньгскую вопленицу» и Федосову
совершенно невозможно. Видимо, и от этой легенды надо окончательно
отказаться.Х9/'
Общая ситуация в русской фольклористике 60-х гг. XIX в., интенсивное
развитие краеведческого движения в Карелии в 40—60-е гг. сформировали
интерес Е. В. Барсова к собиранию и публикации фольклора, но только
случай, который свел Е. В. Барсова и И. А. Федосову, побудил его
сосредоточиться на причитаниях, а его исследовательская чуткость позволила
ему верно оценить федосовское знание традиции и ее уникальное поэтическое
дарование. Все это, помноженное на исключительное трудолюбие Е. В.
Барсова, выдвинуло его в число крупнейших собирателей русского фольклора
того времени, и в результате он создал трехтомник «Причитанья Северного
края» — один из классических сборников, вошедший в историю европейской
фольклористики.
Публикация Е. В. Барсовым текстов, записанных в Великий пост 1867 г.,
на фоне тогдашней фольклористики выделяется еще одной примечательной
особенностью — в ней впервые названо имя исполнительницы — Ирина Тол-
вуйская. После обнаружения на страницах «Олонецких губернских
ведомостей» этих текстов мною было высказано предположение, что все они записаны
от И. А. Федосовой. Не будем сейчас воспроизводить доказательства,
которые при этом приводились. Важнее другое: в упоминавшейся уже статье
«О записях и изданиях...» Е. В. Барсов со всей определенностью говорит
об этом. Он пишет: «Все, записанное мною в Великом посту, было издаваемо
в Олонецких ведомостях» (с. 263, т. 1 наст. изд.).
П. Н. Рыбников первый в русской и один из первых в европейской
фольклористике не только заинтересовался исполнителями эпоса, но и
документировал свои записи. После некоторых дополнительных изысканий и
сравнительного изучения текстов, записанных им и А. Ф. Гильфердингом,
мы знаем имена исполнителей подавляющего большинства текстов, которые
он записал. Однако это совершено было П. Н. Рыбниковым не сразу, в
значительной мере под давлением обстоятельств — недоверия к его записям,
которое надо было рассеять. Его «Записка собирателя», где он выполнил
эту задачу, была опубликована только в третьем томе его сборника в
1867 г., т. е. в том же году, когда появилась первая барсовская публикация
текстов, в которой было названо имя исполнителя. Казалось бы, можно
было ожидать, что последовавший за этой публикацией сборник «Причитанья
Северного края», в котором содержались прежде всего записи от И. А.
Федосовой, мог быть издан именно как ее сборник. Однако, как мы знаем,
Общество любителей российской словесности требовало превращения его в
антологию причитаний, записанных к началу 1870 г. разными собирателями.
Барсов пошел на некоторое расширение первоначального замысла и изменение

Ирина Андреевна Федосова

Ирина Андреевна Федосова
С фотографии Мрозовской, гравировал Шюблер.
(Из журнала «Нива». 1895. № 5. С. 125).

Дом Федосовых в д. Лисицыно Медвежьегорского р-на Карелии
Фотография 1948 г.

Деревня Лисицыно Медвежьегорского р-на Карелии
Фотография 1948 г.

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 417
первоначального названия — «Заонежские заплачки». Сборник еще не
приобрел его современное название, однако по существу он остался сборником
записей от И. А. Федосовой с некоторыми параллелями к ее текстам,
частично введенными в корпус собрания, частично воспроизведенными под
строкой в виде примечаний или некоторых цитат из прежних записей
(П. Н. Рыбникова, П. В. Шейна и др.). О подлинной роли И. А.
Федосовой в сборнике можно было узнать только из «Сведений о вопленицах,
от которых записаны причитанья» (с. 253—259, т. 1 наст. изд.). Здесь
ей уделено несравнимо больше внимания, чем другим исполнительницам, и
ее творческие способности оцениваются очень высоко. Во втором томе
обозначение принадлежности текстов И. А. Федосовой становится еще более
внятным. Здесь под заголовком каждого текста обозначена фамилия
исполнительницы, а в «Сведениях о вопленицах, от которых записаны причитанья»,
снова Федосовой уделяется особенное внимание. В третьем томе
опубликованы записи только от И. А. Федосовой, поэтому ее фамилия обозначена
один раз — под заголовком первого текста. И наконец, еще раз подчеркнем,
что только в статье 1896 г. «О записях и изданиях...» говорится
преимущественно о ней и полностью признается импровизационный характер ее
текстов и, как следует уже из заголовка статьи, речь идет именно «о личном
творчестве Ирины Федосовой». Таков был путь Е. В. Барсова к
современному решению проблемы значения личности исполнителя в традиции
причитаний. Но если остановиться только на этом утверждении, мы рисковали
бы упустить нечто весьма существенное: не вполне осознавая проблему
исполнителя теоретически, Е. В. Барсов издал первый в мировой
фольклористике трехтомный сборник, составленный преимущественно из записей
от одного исполнителя. Судя по всему, начав регулярные записи от И. А.
Федосовой, он ясно ощутил, сколь значительное явление предстоит ему
увековечить, и сосредоточился именно на этом, решив не отдавать в печать
ни одного ее текста до издания всего сборника целиком, чтобы представить
И. А. Федосову разом как цельное и значительное явление. Именно
эмпирическая интуиция, которая всегда была важнейшей особенностью его
ученой деятельности, подсказала ему это решение. Как увидим дальше, не
все рецензенты, откликнувшиеся на первый том, оценили это по достоинству.
Вероятно, это было связано с тем, что, как мы уже говорили, Е. В. Барсов
совершил одновременно два значительных открытия — он открыл для русской
науки один из наиболее значительных жанров русского фольклора и
крупнейшую исполнительницу русского фольклора И. А. Федосову. В 70-е гг.
XIX в. второе его открытие не было еще осмыслено и достаточно оценено,
а подчас просто оставалось незамеченным.
Быстрая публикация первого тома и его несомненный успех, казалось
бы, не предвещали затяжек с изданием второго и третьего томов. Однако
для публикации второго тома потребовалось 10, а для третьего — еще пять
лет. План издать второй том на деньги, которые будут выручены при
продаже первого тома, не осуществился. Не исключено, что издание второго
тома задержали и другие обстоятельства. После переезда в Москву появились
14 Причитанья Северного края

418
Приложения
новые служебные обязанности, Барсов все более углублялся в изучение
рукописного наследия Древней Руси. Он начал работать над монографией
о «Слове о полку Игореве». И все-таки второй том был закончен. Нашелся
новый меценат — городской голова Ярославля «тысячник» И. А. Вахромеев.
Он принял на себя все издержки по изданию и передал все экземпляры
в собственность Е. В. Барсова (с. 269, т. 1 наст. изд.). Во вступительной
заметке ко второму тому Барсов выражает благодарность И. А. Вахромееву
и А. И. Кошелеву, безусловно сыгравшим важную роль в признании труда
и продвижении его в печать. В конце предисловия ко второму тому
подчеркивается: «Настоящий том „Причитаний", как и первый, издается согласно
правилам, выработанным для настоящего издания Обществом любителей
российской словесности, состоящим при Московском университете».
Для того чтобы оценить третий том так, как он того заслуживает, надо
воспринимать его как органическую часть трехтомного сборника. Он
демонстрирует необычайно активное знание И. А. Федосовой заонежской
традиции свадебной причети, ее способность аккумулировать традицию и
вместе с тем чувствовать себя в ней с предельно возможной для обрядового
жанра свободой. В отличие от первого и второго томов здесь нет столь
ярко выраженных поэм, выросших из традиции причитаний, хотя и здесь
встречаются то менее, то более развитые психологические сюжеты, как бы
готовые перерасти в самостоятельные поэмы. Однако, как правило, этого
не происходит, что, очевидно, объясняется большей стабильностью свадебной
причети как жанра. Можно было бы сказать, что ролевое начало (т. е.
обрядовое исполнение невестой и ее родственницами определенных,
предписанных традицией ролей) здесь сильнее, чем импровизационное. Сказанное
может объясняться еще и другой причиной — свадьба, выход замуж был
событием весьма важным и волнующим, но еще не обязательно трагическим,
роли в обряде были типологизированные и обобщенные, формализованные.
В 1885—1889 гг. в Твери был издан сборник, в котором записи от
И. А. Федосовой тоже играли важную роль. Это было «Описание русской
крестьянской свадьбы» (вып. 1—3) в записях О. X. Агренёвой-Славянской.
Тексты причитаний и песен в нем изобиловали ошибками, обличающими
незнание диалекта и филологический дилетантизм издательницы. Примерно
так же оценивают этот сборник и фольклористы-музыковеды. Однако следует
признать, что само описание обряда, если и не безупречно, то представляет
безусловный интерес. Именно поэтому в настоящем издании материалы
О. X. Агренёвой-Славянской привлекаются к комментированию третьего
тома Барсова.
Как уже говорилось, «Причитанья Северного края» явились результатом
не случайной и краткой встречи собирателя с исполнительницей, как это
часто бывало и до 1867 г., а нередко и позже, но и их длительной
совместной деятельности в 1867—1869 гг. Путь Е. В. Барсова в науке,
особенности его как ученого и внешние факты биографии можно признать
довольно хорошо изученными. Но каков же был жизненный путь И. А.
Федосовой, как мы можем представить себе ее человеческий облик?

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 419
Разумеется, наилучшее представление дают обо всем этом записанные
от нее тексты. Мы вправе ожидать этого от причитаний, так как они по
своей жанровой природе давали исполнителям неизмеримо больше
возможностей прямого самовыражения, чем, например, сказки, былины или
обрядовые песни. В большинстве жанров русского фольклора исполнители
остаются только исполнителями, оказывающими определенное, но все-таки
ограниченное влияние на воспроизводимый ими традиционный текст.
Появление того, что в фольклористике XIX в. называли «личным началом»,
всегда ограничивалось традицией. Что же касается причитаний, то в этом
жанре при условии одаренности исполнительницы ее личное творчество
находилось в гармоническом сочетании с традицией.
Записи причитаний обычно находятся в разных соотношениях с тем, что
происходило в жизни самой вопленицы. Исполняя причитание для собирателя,
она могла вспомнить то, что произносила на похоронах своих близких, но
не обязательно только и именно эти тексты. Талант вопленицы — это
прежде всего эмоциональная отзывчивость, способность сопереживать горю
близких, припоминать поразившие ее в свое время бедственные ситуации и
в процессе исполнения снова вживаться в них, переживать их заново.
Для того чтобы разобраться в этом, надо знать историю жизни
исполнительницы и причитания, исполненные для записи, и сопоставить их.
Читатель, который внимательно познакомился с примечаниями к настоящему
изданию, убедится в том, что импровизации И. А. Федосовой вовсе не
были тематически и эмоционально ограничены ^фактами ее собственной жизни
и жизни ее семьи. Она дважды хоронила мужей, но вовсе не оставалась
после их смерти с многочисленными детьми, мужья ее не были ни старостами,
ни писарями, она не оплакивала дочь, умершую от тайной беременности,
ее отец и брат не погибли в бурю на Онежском озере и т. д. Поэтому
очень важно знать, что же в действительности случалось в ее жизни.
Ответ на этот вопрос прояснялся постепенно. В этом нет ничего
удивительного, так как не легко восстановить жизнь крестьянской женщины
XIX в.20
В одну из встреч с И. А. Федосовой Е. В. Барсов записал от нее
рассказ о ее жизни, о котором мы уже упоминали. При всех своих
достоинствах этот рассказ не дает еще достаточно полного представления о том,
как развивалась жизнь заонежской крестьянки, ставшей одной из
прославленных исполнительниц русского фольклора. Он охватывает только первые
40 лет ее жизни. Кроме этого рассказа до сравнительно недавнего времени
был известен только один факт — выступление И. А. Федосовой в зале
Нижегородской художественно-промышленной выставки в 1896 г., на
котором одним из слушателей оказался А. М. Горький. Не был установлен
ни год ее рождения, ни год смерти. В дальнейшем важнейшие сведения о
жизни И. А. Федосовой добывались различными путями. Большую роль
при этом сыграли статьи, заметки и сообщения, извлеченные из журналов
и газет 1895—1899 гг., когда И. А. Федосова выступала в нескольких
русских городах перед самой различной аудиторией. Среди мемуаристов,

420
Приложения
писавших о ней позже, оказались кроме А. М. Горького Ф. И. Шаляпин,
этнограф В. В. Богданов — секретарь журнала «Этнографическое
обозрение» и Этнографического отдела Общества любителей естествознания,
антропологии и этнографии при Московском университете, литературовед
А. Е. Грузинский и др. В 1947—1948 гг. собирались крестьянские
воспоминания жителей Кузаранды и близлежащих деревень. В «Олонецких
губернских ведомостях» был обнаружен некролог И. А. Федосовой,
написанный вскоре после ее кончины. Он содержал одну, но очень важную
дату. И. А. Федосова умерла 10 июля 1899 г. и была похоронена на
кладбище при кузарандской приходской церкви у д. Юсова Гора на берегу
Онежского озера. В 1981 г. на этом кладбище был установлен обелиск,
который хорошо виден с проходящих мимо пароходов.
В первые послевоенные десятилетия Центральный государственный архив
Республики Карелия в Петрозаводске постепенно приводился в порядок, и
только в 1996 г. представилась возможность документальной проверки
основных дат жизни сказительницы. Оказалось, что целый ряд фактов ее
биографии действительно должен быть уточнен. Архивные документы
(церковные записи о рождениях, браках, смертях, ревизские сказки, учитывавшие
податное население, и др.) были в 50—70-х гг. нашего века недоступны
по состоянию Карельского республиканского архива. В этих условиях
примерное исчисление года рождения И. А. Федосовой представлялось
допустимым и было осуществлено суммированием примерной протяженности
отдельных этапов ее жизни так, как она сама их выделяла и оценивала (до
первого замужества, длительность вдовства, количество лет, прожитых со
вторым мужем, год смерти которого был зафиксирован фольклористами в
статьях о ней — 1884 г.). В результате в монографии «Народная поэтесса
И. А. Федосова» предположительно был назван 1831 г.21 Примерное
вычисление года ее рождения оправдывалось еще и тем, что в статьях и
заметках о И. А. Федосовой в журналах и газетах 1895—1899 гг, было
выявлено значительное расхождение в оценках ее возраста в эти годы (от
70 до 98 лет!).
К сожалению, это предположение, которое и не называлось иначе, чем
предположением, стало восприниматься как бесспорный факт. 1831 год в
энциклопедиях, справочниках, учебниках, хрестоматиях и т. п. стал
называться годом рождения И. А. Федосовой без всяких оговорок. В. Калугин
в книге «Герои русского эпоса» даже писал: «К. В. Чистов установил...».22
Причины расхождений в определении возраста И. А. Федосовой легко
объяснимы. Она сама, видимо, не могла более или менее точно определить
его. Ей это, как и другим немолодым и замужним крестьянским женщинам,
было совсем не так важно, как это может показаться в наше время.
Мужчины могли и должны были помнить год рождения, так как рекрутскому
призыву, который время от времени объявлялся, подлежали лица
определенных лет рождения (и то, если мужик был не единственным сыном в
семье). Женщинам же было достаточно на определенных этапах своей жизни
числиться «девкой», «молодухой», «молодой бабой», «пожилой» пли «старой»

К. В. Чистоѳ. «Причитанья...» в истории русской культуры 421
бабой. Не случайно, когда О. X. Агре нёва-Славянская спросила И. А.
Федосову о годе ее рождения, ожидая, по-видимому, совершенно определенного
ответа, то услышала импровизацию: «Сколько мне лет — столько тебе нет
(или: Сколько было вчера, того нет); под столом ходила — хворост носила;
стол переросла — коров доить пошла; косу отпустила — в работницах
служила; пора настала — с молодцем гуляла; пора прошла — замуж пошла;
замужем двадцать лет жила — тяжко горюшко несла; овдовела — осиротела!
Вот тебе и весь сказ! А когда родилась — память извелась!».23
Название деревни, в которой родилась И. А. Федосова, — Софроново
Вырозерского общества Толвуйской волости Петрозаводского уезда и ее
девичью фамилию — Юлина в 1947 г. еще могли вспомнить ее
родственницы — невестка А. Ф. Федосова и племянница А. С. Булавкина, жившие
в Кузаранде. Сочетание этих сведений и примерного года рождения помогли
сотруднице музея-заповедника «Кижи» С. В. Воробьевой разыскать в
Государственном архиве Республики Карелия метрическую книгу Вырозерского
прихода, а в ней — очень важную для нас запись под 1827 г.: «Числа
рождения: 17 апреля. Деревни Софроновской у крестьянина Андрея
Ефимовича родилась дочь ИРИНА. Числа крещения: 24 апреля. Воспреемницею
была девица той же деревни Ефимия Иванова».24 Как установила С. В.
Воробьева, других Андреев Ефимовых в эти годы в Вырозере не было.25
После этой находки мы можем уверенно говорить о месте, годе и о
дне рождения Ирины Андреевны Федосовой — она родилась 17 апреля
1827 г. в д. Сафроново в семье Юлиных.
Ошибка при предположительном определении года рождения оказалась
равной четырем годам. Разумеется, это важно, хотя и не меняет общего
представления о принадлежности И. А. Федосовой к определенному
поколению севернорусских крестьянских женщин, родившихся в семьях
государственных крестьян, приписанных к олонецким горным заводам; они и их
семьи переживали Крымскую войну 1853—1856 гг., реформу
государственных крестьян второй половины 60-х гг., затяжной голод и недород и
эпизоотию, нарастание отходничества, начальную стадию процесса урбанизации
деревни во второй половине XIX в. и другие не менее важные события, в
частности, наступление правительственных учреждений на традиционное для
севернорусских областей крестьянское общинное самоуправление. Именно на
этом фоне развивалась нелегкая судьба и творчество И. А. Федосовой.
В монографиях «Народная поэтесса И. А. Федосова : Очерк жизни и
творчества» (1955) и «И. А. Федосова: Историко-культурный очерк»
(1988) читатель может найти подробное описание истории той части За-
онежья, где прошло детство и годы первого замужества И. А. Федосовой.
Самые необходимые сведения этого рода содержатся в примечаниях к текстам,
публикуемым в настоящем издании. В недавние годы литература о Заонежье
обогатилась двумя монографиями и целой серией статей археологического,
исторического, этнографического, лингвистического и фольклорного характера
и фольклорными сборниками, посвященными Заонежью или содержащими
важные материалы для изучения этого интереснейшего края.26

422
Приложения
Отсылая читателя к этим публикациям, мы остановимся только на тех
фактах, которые имели прямое влияние на судьбу И. А. Федосовой или
могут способствовать пониманию текстов, составляющих сборник и
записанных от нее и ее современниц.
О своей жизни до встречи с Е. В. Барсовым И. А. Федосова
рассказала довольно подробно. Этот рассказ публикуется в настоящем томе.
Поэтому, не пересказывая его, обратим внимание на его значение в
истории русской фольклористики и русской культуры. Он давно известен
фольклористам, однако его художественное и историко-бытовое значение
остается недооцененным. Е. В. Барсов во вступительной заметке к
автобиографии И. А. Федосовой рассказывает о том, как ему удалось
встретиться с ней, как он уговорил ее «диктовать» причитания, в каких условиях
происходила запись, и наконец, о ее темпераменте и даровитости. После
этого следует запись подробного рассказа И. А. Федосовой о ее жизни
с детства до 1867 г. В заключение на двух страницах публикуются
записанные от нее пословицы, поговорки, речения и т. п. Это
свидетельствует о том, что Е. В. Барсов понял, что она — исполнительница далеко
не рядовая и ее рассказ о своей жизни достоин специального внимания.
Действительно, он необыкновенно красочен, оригинален и красноречив в
подлинном значении этого слова.
Но дело не только в том, что это интереснейший человеческий документ.
Е. В. Барсову довелось совершить то, что с таким увлечением стали делать
фольклористы европейских стран только к концу XIX—началу XX в.:
записывать из уст исполнителей фольклора их рассказы о своей жизни, о
жизни семьи, деревни и т. п. В последние десятилетия, уже после Второй
мировой войны запись устных воспоминаний стала одним из важнейших
приемов полевой работы этнографов и одним из важнейших средств
реконструкции бытовых народных традиций недавнего прошлого («устная история»,
«oral history», «life history», «Lebenserzählungen» и т. д.). Это, разумеется,
не значит, что Е. В. Барсов обогнал свое время, создав оригинальную
теорию изучения исполнительства. Он был поражен талантливостью
И. А. Федосовой, сумел понять, что судьба свела его с поэтически одаренной
личностью, и решил не отвлекаться от работы с ней на поиски других
исполнительниц причитаний. Он убедился в том, что она прекрасно владеет
традицией, и считал, что те тексты, которые он записывает, она извлекает
из своей памяти. Он считал ее, прежде всего, хранительницей текстов,
которые бытуют в народной среде. Сейчас мы знаем, что уникальной была
не только ее память, но и дар импровизировать, используя приемы,
накопленные традицией. К 90-м гг., когда Барсов и Федосова снова встретились,
он переосмыслил свои впечатления 1867—1870 гг.
По словам И. А. Федосовой, родители ее были люди «прожиточные»
(т. е. хозяйство их было в приличном состоянии) и «степенные», причем
семья в ее девичьи годы состояла из 22 человек. По выявленным С. В.
Воробьевой документам, в год рождения Федосовой в ее семье было 15
человек (9 мужчин и 6 женщин). В этих данных нет противоречия. В год

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 423
рождения Федосовой в составе ее семьи были неженатые мужчины, и ко
времени ее выхода замуж они могли жениться и приобрести детей.
В посемейных списках за 1827 г. хозяйство Андрея Ефимовича значится
как «посредственное».27 Семья родителей Федосовой (Юлиных) 28 не была
ни по количеству ее членов, ни по своему составу уникальной для Заонежья
20—50-х гг. XIX в. По этнографической терминологии, это была «большая
отцовская семья», т. е. семья, состоявшая из более чем одной брачной пары
с детьми, в составе которой были женатые сыновья и боковые родственники,
а во главе отец — «большак». Эти сведения важны для понимания
специфических родственных отношений, которые играли особенно значительную
роль в моменты семейных потрясений, связанных со смертью одного из
членов семьи (особенно «большака») или уходом одного из них в армию.
Так, невестка, потерявшая мужа или проводившая его в армию, должна
была оставаться в его семье, но до совершеннолетия сына (если таковой
был) не обладала никакими правами (по-крестьянски — «никакой долей»).
Она превращалась во внутрисемейную батрачку. Возвратиться в семью своих
родителей она тоже не могла, так как при выходе замуж получила приданое
(«долю»). О реальных последствиях такого юридического положения
говорится в примечаниях к соответствующим текстам. Отметим только, что
вторая половина XIX в. была временем массового распада «больших семей»,
ускоренного крестьянской реформой 60-х гг.
Следует сказать, что семья таких размеров (от 15 до 22 человек) могла
иметь «посредственное» хозяйство и все-таки в условиях Русского Севера
оставаться «прожиточной». Это было возможно при наличии достаточного
числа работоспособных мужчин в ее составе, часть которых занималась
пахотой, скотом, рыболовством, охотой и т. п., другая могла при этом
уходить на сезонные дополнительные заработки. Скупая земля и суровый
климат не гарантировали возможности прокормить семью. Это мешало
женатым сыновьям отделяться и покидать родительскую семью. Поэтому
«большие семьи» сохранялись очень долго.
Анализ причитаний, записанных в 50—60-х гг. XIX в., позволил
реконструировать примерный состав семей, упоминаемых в них. При этом,
разумеется, необходимо учитывать, что поэтическое сознание причитывающей,
находившейся в крайне напряженном эмоциональном состоянии, высвечивало
только определенные фрагменты действительности, имевшие особенное
значение в конкретных ситуациях и при вполне конкретных родственных
взаимоотношениях. В пятидесяти текстах, записанных в эти годы, упоминается
по крайней мере 10 семей (т. е. 20%) как безусловно большие. В
действительности «больших семей», вероятно, было больше. Эти 10 семей
включали, видимо, по 15—20 человек каждая, что в сумме дает 150—200
человек. В это же время в 40 малых семьях жило, вероятно, 200—240
человек. Это значит, что почти каждый второй житель Заонежья был
членом «большой семьи».
Характерно, что в причитаниях Федосовой, записанных в 1886—1888 гг.,
нет оснований ни одну из упомянутых семей считать большой. Это не

424
Приложения
значит, что в это время в Заонежье такого типа семей не было, а просто
их количество заметно уменьшилось.29
Дети в крестьянских семьях очень рано вовлекались в посильную им
работу — девочки в пять-шесть лет приучались прясть, помогать уходу
за скотиной, работать на огороде и т. д. О себе И. А. Федосова
говорила: «8-ми год знала, на каку полосу сколько сиять; 6-ти лет на
ухож (т. е. в ночное. — К.Ч.) лошадь гоняла и с ухожа домой пригоняла;
раз лошадь всплеснулась (т. е. взбрыкнула. — К.Ч,), я пала; с тех пор
до теперь хрома» (с. 254, т. 1 наст. изд.). Рано приобщилась И. А.
Федосова и к пению песен и исполнению причитаний. Поэтическая деятельность
стала одним из важнейших элементов ее повседневной жизни. Как она
сама говорила Е. В. Барсову, смолоду она, бывало, «на свадьбах ли
песни запоет — старики запляшут, на похоронах ли завопит — каменный
заплачет» (с. 253, т. 1 наст. изд.). Как писали авторы статей и заметок
о ней в прессе 90-х гг., слава о ней как свадебной подголоснице
распространилась по всему Заонежью, а на похороны она стала ходить сама,
постепенно вовлекаясь в эту обрядовую деятельность, весьма важную и
ответственную, и все более рассматривала ее как свое жизненное призвание.
Именно об этом свидетельствуют условия, которые она поставила своему
первому мужу Петру Трифоновичу Новожилову перед тем, как дала
окончательное согласие выйти за него замуж: «... мне поважено (т. е.
привычно. — К. Ч.) по свадьбам ходить да игры водить; вы, люди-матёры,
варить (т. е. терпеть. — К. Ч,) не будете: какое будет житье» (с. 256,
т. 1 наст. изд.). Новожилов согласился не препятствовать привычному,
и они поженились. Первое замужество И. А. Федосовой, несмотря на
разницу в возрасте, было счастливым. Она отзывалась об этом так:
«Тринадцать лет жила я за ним, и хорошо было жить ... моего слова
не изменил, была воля итти куды хочешь» (с. 257, т. 1 наст. изд.).
Позднее замужество и значительная разница в летах подтверждаются и
документально. Вместе с тем в воспоминаниях обнаруживается неточность.
Федосова говорила Е. В. Барсову, что вышла замуж 19 лет, а жених был
«лет шестидесяти».30 В записи о венчании, помеченной. 17 февраля 1850 г.,
говорится: «Кузарандского погоста деревни Сидоровой горнозаводский
крестьянин Петр Трифонович, вдовец второбрачный, православного
вероисповедания повенчан вторым браком с Вырозерского погоста деревни Сафроновой
с горнозаводской крестьянской девицей Ириной Андреевой, православного
вероисповедания первым браком. Жениху — 52 года, невесте — 29 лет».31
Эта запись, видимо, вполне достоверно фиксирует дату венчания, но не
отличается точностью в определении возраста жениха и невесты. Согласно
цитированной выше записи о дне рождения И. А. Федосовой, в год венчания
ей было не 29 лет, а 23 года. По ревизской же сказке 1858 г., дата
рождения П. Т. Новожилова — 12 июня 1795 г.32 Следовательно, в 1850 г.
ему было не 52 года и не 60, как это значится в автобиографии И. А.
Федосовой, а 55 лет. Это, несомненно, записи со слов венчавшихся. У крестьян,
как известно, не было паспортов или иных удостоверений личности, а у

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 425
священников не было необходимости для записи в церковной книге сверяться
с подлинными документами.
История сватовства и замужества кратко, но очень выразительно
рассказана самой Федосовой. Большая часть рассказа была отведена
изображению всех этапов сватовства. Оно было для нее весьма значительным
событием — по обычаям того времени невеста в 23 года считалась
«засидевшейся в девках». Почему это произошло с Федосовой, можно только
догадываться. Женщина с сильной волей и характером, она могла быть, по
тогдашним понятиям, привередливой невестой. С детства она была хрома,
поэтому, может быть, сватались к ней не самые первые в деревне женихи.
Ей явно хотелось быть самостоятельной даже в семейной жизни, что удавалось
далеко не всем деревенским женщинам. Вместе с тем время шло. Наверняка
значительную роль сыграла возможность стать в семье Новожилова не
одной из невесток, а сразу же «большухой». Но обо всем этом она сама
ничего, разумеется, не сказала. По имеющимся сведениям, в 1852 г. в этой
семье было 10 человек. В их числе был младший брат Петра Трифоновича.
Хозяйство их тоже официально характеризовалось как «посредственное».
Младший брат Новожилова называется в документах плотником. Видимо,
ему приходилось уходить на заработки, как это было обычным в заонежских
деревнях.
В 1862 г. П. Т. Новожилов 67 лет от роду скончался, как говорится
в метрической записи, «от старости». Перед смертью он говорил И. А.
Федосовой, предвидя подстерегающую ее нелегкую судьбу: «Не пожить тебе
так, выйдешь замуж ... набьется, нашатаешься» (с. 257, т. 1 наст. изд.).
Так оно и случилось. После смерти П. Т. Новожилова «большаком» должен
был стать его брат Федор и «большухой» его жена. Внутрисемейный статус
И. А. Федосовой резко менялся. Если бы у нее был сын от этого брака,
то он имел бы право на свою долю в хозяйстве, а она, пока он был
ребенком, могла бы распоряжаться ею. Однако детей у Федосовой не было.
Сложность этой ситуации и предвидел П. Т. Новожилов в своих
предсмертных словах. Возвратиться в семью своих родителей она тоже не могла.
Одним словом, Федосова переживала трагедию, сходную с той, о которой
говорится в ее «Плаче о муже», записанном от нее через пять лет после
смерти ее первого мужа, которая, однако, доведена до своего предела — у
вдовы «стая детинная» и отношение к ней со стороны семейства покойного
мужа отвратительное.
И. А. Федосовой надо было искать какой-то выход, и она его нашла.
Вдовой она пробыла только «от Рождества до Филиппова заговенья», т. е.
до 14 ноября 1863 г. (начало Рождественского поста) — меньше года.33 На
этот раз расхождения с автобиографией нет. В метрической книге
Петрозаводского уезда Кузарандского прихода за 1863 г. С. В. Воробьевой найдена
запись: «... 14 ноября 1863 года Кузарандского погоста деревни Щельга
государственный крестьянин Иаков Иванов, православного вероисповедания
повенчан первым браком с Кузарандского прихода деревни Щельги
крестьянской вдовой Ириной Андреевой, православного вероисповедания вторым

426
Приложения
браком. Жениху 36 лет, невесте 32 года».34 В действительности, как мы
знаем, жениху было 38 лет, невесте — 36. Таким образом, И. А. Федосова
вторым браком вышла за старого, по тогдашним деревенским понятиям,
холостяка («перестарка»). Семья Федосовых в эти годы была, по
этнографической терминологии, «братской большой семьей» — отец трех братьев,
которые продолжали жить вместе, к этому времени умер. Хозяйство их показано
в посемейном списке за 1860 г. как зажиточное.35 Яков назван столяром,
два его брата — плотниками. Этим, вероятно, и объясняется зажиточность
их общего хозяйства. И вместе с тем, судя по всему, семья эта была накануне
раздела. Яков как обученный столяр, видимо, ходил в дальний отход на
заработки — столяры обычно работали в городах. Его братья — плотники
могли находить работу и в ближних деревнях и явно рассчитывали наследовать
хозяйство. И. А. Федосова подтверждает это сообщением о том, что Яков
бывал на заработках в Соловках. Очевидно, он подкапливал деньги и надеялся,
что сможет, как это бывало в зажиточных семьях, получить свою долю при
разделе деньгами, чтобы обзавестись своим делом. Для этого ему нужна была
хозяйка, причем опытная. Весной Яков еще раз отправился в Соловки и
вслед за этим приобрел столярную мастерскую в Петрозаводске. Они
переехали в город. И. А. Федосова перестала быть младшей невесткой и снова
стала хозяйкой в доме. За всем этим чувствуется продуманный план. К
разделу подталкивали и нелады И. А. Федосовой со старшими женщинами
в семье. Она сама об этом рассказывала, одновременно заметив, что Яков
не мог ее защитить. Как она говорила: «Яков мой такой не хлопотной, а
они базыковаты (т. е. сварливы, придирчивы. — К. Ч.)». Второй брак тоже
мог бы быть счастливым, возможно, он таким и был, если бы не омрачался
склонностью Я. И. Федосова к пьянству. У И. А. Федосовой появились
новые заботы. Надо было, как она говорила, «вести дом». Какой это дом,
мы не знаем, как не знаем, где он находился в Петрозаводске. В свое время
было высказано предположение, что он был где-то в районе Слободки, где
жил ремесленный люд, и, может быть, вблизи от Военной улицы, где
помещалось губернское военное присутствие. В рекрутских причитаниях второго
тома рисуются сцены, связанные с рекрутским «приемом», где производился
медицинский осмотр, обривание голов, разгон плачущих.женщин,
провожавших рекрутов, и т. д.
Дом Федосовых в Петрозаводске (куплен ли он был или арендован,
мы тоже не знаем), видимо, состоял из жилого помещения и собственно
мастерской, где работал не только сам Я. И. Федосов, но и какие-то его
рабочие, которые столовались у него. Готовить для всех должна была
И. А. Федосова. Кроме того, в хозяйстве несомненно была скотина, по
крайней мере лошадь, корова, куры и т. д., как у большинства жителей
тогдашнего Петрозаводска, и огород. Причитания записывались Е. В.
Барсовым в довольно неблагоприятных условиях. Е. В. Барсов вспоминал в
1896 г.: «Она диктовала при шуме и стуке рабочих и то и дело развлекалась
(т. е. отвлекалась. — К. Ч.) хозяйственными хлопотами» (с. 264, т. 1 наст,
изд.).

К. В. Чистов. «Причитанья...у> в истории русской культуры 427
О самой И. А. Федосовой Е. В. Барсов в 1872 г. писал так: «Ирина —
женщина около 50 лет (в действительности ей было, как мы теперь знаем,
40 лет. — К. Ч.), крайне невзрачная, небольшого роста, седая и хромая,
но с богатыми силами души и в высшей степени поэтическим настроением;
речь у ней живая и бойкая; то и дело льются с языка пословицы и
поговорки» (с. 254, т. 1 наст. изд.).
В 1884 г. И. А. Федосова во второй раз овдовела. Мы не знаем
обстоятельств, которые возникли после этого. По-видимому, пришлось
ликвидировать мастерскую и возвращаться в Кузаранду в семью Федосовых,
где жить она могла только из милости, несмотря на то что по своей
бездетности воспитывала племянника Ивана, сына брата Якова — Тимофея.
В газетных и журнальных статьях 1895—1896 гг. неоднократно писалось
о том, что с середины 80-х до середины 90-х гг. она нищенствовала.
Прямых доказательств этого у нас нет. Что стоит за этими сообщениями,
сказать трудно. Бродячей нищей она, разумеется, не была. Однако нет
сомнений в том, что она бедствовала, так как ей и Ивану обзавестись
собственным хозяйством было очень трудно. По воспоминаниям М. Я.
Комлевой из кузарандской деревни Юсова Гора, И. А. Федосова жила перед
отъездом в Петербург в их семье в няньках. Эти сведения можно считать
достоверными. Запись велась в 1947—1948 гг., когда еще были живы
кузарандки, помнившие И. А. Федосову. Все они, много раз повторяя,
говорили о хозяйственной неумелости И. Т. Федосова. Всем запомнилось,
что И. А. Федосова, заработав деньги за многочисленные выступления
1895—1896 гг., сумела помочь своему воспитаннику обзавестись хозяйством
и женить его. А. Т. Федосова, вдова Ивана, считавшая ее своей свекровью,
подтвердила эти воспоминания. Более того, что особенно замечательно, не
только землячки, но и Ф. И. Прохоров, учительствовавший в Кузаранде
в 1895—1896 гг., подтвердил газетные сообщения: И. А. Федосова
действительно пожертвовала 300 руб. на постройку школьного здания. Деньги
по тем временам немалые, которых хватило не только на строительство
избы для школы, но и на самое необходимое оборудование для нее. В
предшествующие годы кузарандская школа вынуждена была нанимать для
обучения частные дома. Ф. И. Прохоров посетил И. А. Федосову, чтобы
поблагодарить ее за пожертвование. Он вспоминал: «Встретила она меня
очень любезно, приветливо. Побеседовали о школе — расспрашивала, сколько
учеников, как учатся, как родители относятся к школе. Была недовольна,
что мало девочек учится, говорила: „Ты девочек, девочек больше учи!".
Когда я приехал — в школе учились 12 человек и ни одной девочки... Я
ходил по деревням, собрал около 50 человек. Она меня хвалила за это».36
Этот факт требует должной оценки: неграмотная вопленица, которой еще
недавно жилось столь трудно, жертвует на школу 300 руб. (сумма почти
немыслимая для тогдашнего крестьянина!). При этом она сама говорила о
себе: «Я грамотой не грамотна, зато памятью я памятна» (с. 254, т. 1
наст. изд.). Теперь она требует, чтобы учили побольше девочек. В памяти
односельчан сохранилось также, что И. А. Федосова, пользуясь своими

428
Приложения
петербургскими знакомствами, выхлопотала для Кузаранды «лесную дачу»
(т. е. участок) за озером.
К 1885 г. Е. В. Барсову удалось издать все три тома «Причитаний
Северного края». Не только причитания как жанр, но и Федосова вошла
к этому времени в историю русской фольклористики и русской культуры.
Это обусловило тот факт, что во второй половине 80-х—первой половине
90-х гг. XIX в. она почти непрерывно пользовалась вниманием
фольклористов, а в 1895—1896 гг. о ней много писали в газетах и журналах.
Летом 1886 г. филолог Ф. М. Истомин и музыкант Г. О. Дютш были
командированы Императорским географическим обществом для записи
народных песен в Олонецкой и Архангельской губерниях. Они предполагали
встретить в Петрозаводске И. А. Федосову и записывать от нее. Однако
это не удалось. Она уже вернулась в Кузаранду. Случайным образом они
оказались на одном пароходе на Онежском озере и записали от нее только
одну свадебную песню «Пивна ягода по сахару плыла», которую позже
опубликовали в сборнике «Песни русского народа, собранные в губерниях
Архангельской и Олонецкой».37 В том же году она была приглашена,
вероятно, по рекомендации Е. В. Барсова, в Кольцово — тверское имение
О. X. Агренёвой-Славянской, жены известного основателя первого в России
этнографического хора Д. А. Славянского, и прожила у нее до 1888 г. В
Кольцово она приехала с другой петрозаводчанкой, тоже, видимо, хорошей
песенницей и вопленицей «нищей Ульяной».38 Фамилия ее осталась
неизвестной. Записи от них велись по крайней мере несколько месяцев и были
опубликованы в сборнике «Описание русской крестьянской свадьбы» (1887—
1889). Третий выпуск этого сборника не имел прямого отношения к
свадебному обряду и свадебным песням. Здесь опубликованы похоронные и
рекрутские причитания, духовные стихи, былины, лирические и игровые
песни и т. п.
В 1894 г. учитель петрозаводской женской гимназии П. Т. Виноградов,
воодушевленный удачной поездкой с И. Т. Рябининым в 1893 г. в
Петербург, разыскал И. А. Федосову в Кузаранде и предложил ей поехать
с ним в столицу для ряда выступлений, и прежде всего в Императорском
географическом обществе. В 1895—1896 гг. состоялись ее «концерты» в
Петрозаводске, Петербурге, Москве, Нижнем Новгороде, Казани. В эти
годы имя И. А. Федосовой буквально не сходило со страниц русских газет
и журналов. В Петербурге подобные выступления в различных учреждениях
и обществах, школах и частных домах продолжались, видимо, до 1899 г.
Заметных публикаций записанного от И. А. Федосовой в эти годы не
было. Это, вероятно, следует объяснять тем, что П. Т. Виноградов (о чем
неоднократно сообщалось в печати) и Т. И. Филиппов вели какие-то записи
и предполагали издать новое собрание ее причитаний и, возможно,
фольклорных текстов других жанров, еще более обширное, чем барсовское. Однако
замысел этот не осуществился в связи с тем, что вскоре И. А. Федосова
скончалась, умер и Т. И. Филиппов, без поддержки которого это
предприятие, по-видимому, было неосуществимо. Кроме того, нам очень мало

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 429
известно о способности П. Т. Виноградова записывать и издавать
фольклорные тексты. Общаясь на протяжении многих лет с такими выдающимися
исполнителями фольклора, как И. Т. Рябинин (в 1902 г. состоялась его
длительная поездка с И. Т. Рябининым по славянским странам) и
И. А. Федосова, он не оставил после себя никаких следов как собиратель.39
Сохранились только не очень ясные воспоминания о том, что П. Т.
Виноградов в годы гражданской войны вынужден был много раз переезжать
из города в город и бережно хранил при этом некую рукопись. Он скончался
в Ростове-на-Дону, заразившись во время какой-то эпидемии. Судьба этой
рукописи неизвестна. Единственная родственница П. Т. Виноградова,
остававшаяся в живых еще в послевоенные годы (племянница), больше ничего
вспомнить не могла. Предварительные публикации, которые обычно
предпринимались собирателями и которые можно было бы приписать П. Т.
Виноградову, неизвестны. Так или иначе, замысел не осуществился, и можно
только пожалеть, что эта часть поэтического наследия И. А. Федосовой
оказалась навсегда утраченной.
Весной 1899 г. И. А. Федосова почувствовала себя нездоровой и решила
вернуться в д. Лисицыно (Кузаранда). Здесь она разболелась еще сильнее,
10 июля 1899 г. скончалась и была похоронена на кладбище у д. Юсова
Гора в Кузаранде на берегу Онежского озера.40 В 1981 г. на этом взгорке
была установлена гранитная стела. На ней начертано: «Здесь покоится прах
великой народной поэтессы Ирины Андреевны Федосовой».
Как вспоминал Е. В. Барсов все в той же неопубликованной им статье
«О записях и изданиях...», более года они встречались ежедневно. Возможно,
в этом сообщении можно усмотреть некоторое преувеличение. По
официальным сообщениям «Олонецких губернских ведомостей», он за это время
несколько раз уезжал на родину, в Череповецкий уезд, и в Петербург. Но
главное несомненно — запись велась необыкновенно интенсивно, и результаты
усилий Барсова и Федосовой оказались грандиозными. В 1867—1869 гг.
были записаны все три тома. Можно удивляться тому, как они выдержали
это напряжение! Несомненно, что Барсов справился со своей задачей с
большим тактом. Он писал: «...я сам ежедневно путешествовал к ней.
Записывание в ее квартире велось при самых неблагоприятных условиях...
Ирина... то и дело развлекалась хозяйственными хлопотами. Диктовала она
несколько протяжно, и нужно было тотчас ловить каждое ее слово;
переспрашивать было нельзя: она вдавалась в толкования и начинала путать»
(с. 253—254, т. 1 наст. изд.). В статье «О записях и изданиях...» Барсов
несколько развил свой рассказ: «Но было и еще одно обстоятельство,
которое действовало на нее угнетающим образом: покойный муж ее, хоть
и редко, но подвержен был „запойной слабости". В этих случаях Ирина
Андреевна была сама не своя, вздыхала, горевала, унывала. Во все те
минуты, в кои замечал я подобное угнетение или просто утомление, я тотчас
же прекращал записывание плачей и начал (начинал? — К. Ч.) разговор о
чем-нибудь стороннем ... Иногда же в подобных случаях я обращался к
ней и говорил: „Ну, Иринушка, ты утомилась, и моя рука устала; отдохнем —

430
Приложения
перестанем писать..." ... Когда я замечал, что она успокоилась, окончив
свои хозяйственные хлопоты, или же после нравственного угнетения приходила
в равновесие духа и становилась более или менее веселой, я вновь приглашал
ее продолжать причеть. „Ну-ко, прочитай, что написано", — замечала она;
когда я прочитывал то, на чем остановились, она опять, видимо, входила
в роль вопленицы; творческая мысль ее подымалась и слово становилось
более выразительным» (с. 265, т. 1 наст. изд.). Цитированные строки —
не только драгоценное свидетельство отношений, которые сложились между
собирателем и исполнительницей фольклора. Перед нами первое в русской
фольклористике лаконичное, но очень точное описание продуманной методики
работы собирателя. Запись текстов, составивших позже первый том
«Причитаний Северного края», продолжалась, по крайней мере в своей основной
части, до ноября 1867 г. 25 ноября «Олонецкие губернские ведомости»
известили читателей о том, что «членом Олонецкого губернского
статистического комитета, учителем здешней духовной семинарии Е. В. Барсовым
приготовлен к изданию первый том „Сборника заонежских заплачек"». Из
этого сообщения видно, что Барсов к этому времени решил не ограничиваться
одним томом, однако неизвестно, имел ли он в виду издать два или три
тома и что должно было последовать за похоронными причитаниями —
рекрутские или свадебные. В предисловии ко второму тому Барсов писал,
что записывал рекрутские причитания в 1868 г., поэтому можно было бы
предположить, что этот том должен был состоять именно из рекрутских
причитаний. Интересен и первый вариант названия сборника — речь здесь
идет только о Заонежье и причитания называются термином, который
употребляли авторы нескольких публикаций в ОГВ — и Рыбников, и К.
Петров, и сам Барсов, и др. — «заплачки».41 В июле 1868 г. Барсов побывал
в Петербурге и решил поделиться своими планами, обсудить их и заручиться
поддержкой столичных ученых. Ему удалось встретиться с крупнейшим
славистом того времени — академиком И. И. Срезневским, профессорами
О. Ф. і Миллером и В. И. Ламанским. Как вспоминал позже Барсов,
И. И. Срезневский отнесся к его записям (или, может быть, только
рассказам о них?) довольно скептически: «Не увлекайтесь, молодой человек, —
вы слишком много придаете значения вашим записям; не угодно ли, моя
прислуга расскажет вам разных разностей — и вы, пожалуй, записывайте,
но не думайте, что это будет иметь важное значение в науке... Нет ничего
опаснее, как спешить с преждевременными выводами» (с. 266, т. 1 наст,
изд.). Барсов был потрясен таким приемом. Он был близок к тому, чтобы
уничтожить оба тома. Однако тот же И. И. Срезневский, охладив пыл
энтузиаста-собирателя, после того как прочитал отпечатанную книгу, отозвался
о ней очень одобрительно. Что касается О. Ф. Миллера и В. И. Ламан-
ского, то они сразу же поддержали Барсова. «Окрыленный этим
сочувствием, — писал позже Е. Барсов, — я вернулся в Петрозаводск и записал
от Ирины Андреевны еще несколько плачей» (с. 266, т. 1 наст. изд.).
Вторая половина 1868-го и 1869 г., видимо, тоже были заполнены
продолжением записей и подготовкой томов к изданию. Завершение этой работы

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 431
осуществилось уже в Москве, где он сблизился со славянофильскими кругами,
покровительствовавшими изданиям русского фольклора, и с одной из
важнейших славянофильских организаций — Обществом любителей российской
словесности. Вскоре он был приглашен на домашний многолюдный вечер к
председателю Общества, известному общественному деятелю А. И. Коше-
леву, на котором он прочитал два причитания, записанных от Федосовой, —
«Плач вдовы по муже» и «Плач дочери по матери», и, вероятно, давал
какие-то общие пояснения о сборнике и причитаниях. Решено было на
первом же заседании Общества избрать его в члены, на ближайшем публичном
заседании прочитать «Плач вдовы по муже» и краткую биографию
Федосовой, и наконец, обсудить вопрос об издании первого тома. В своих
воспоминаниях Барсов пишет, что особенно интересовался личностью
Федосовой Ю. Ф. Самарин.
Вскоре после переезда Барсова в Москву произошло еще одно событие:
в московской газете «Современные известия» было впервые опубликовано
одно из причитаний Федосовой, причем, что очень важно, — «Плач о
старосте», т. е. один из наиболее острых в социальном отношении текстов,
записанных от нее.
Публичное заседание прошло с большим успехом. Кошелев объявил,
что готов из пожертвованных Обществу 3000 руб. выделить 500 руб.
на издание первого тома, чтобы на деньги, вырученные от его продажи,
издать второй том. Обсудить вопрос о типе издания и сформулировать
пожелания Общества было поручено комиссии из трех действительных ее
членов — известного в славяноведческих кругах исторического романиста
и драматурга Н. А. Чаева, авторитетного историка профессора И. Д.
Беляева и одного из крупных фольклористов середины XIX в., собирателя
и опытного издателя русского, белорусского и болгарского фольклора
П. А. Бессонова. Последний в 50—70-х гг. принимал деятельное участие
в издании сборников П. В. Киреевского, П. Н. Рыбникова, издал
собственные сборники («Болгарские песни», 1855; «Детские песни», 1868;
«Калики перехожие», 1861—1864, т. 1—2; «Белорусские народные песни»,
1871).
Отмечая значительную роль П. А. Бессонова в осуществлении
упомянутых изданий, оказавших немалое влияние на русскую фольклористику этих
десятилетий, М. К. Азадовский в «Истории русской фольклористики»
характеризует его как видного представителя правого фланга тогдашней
фольклористики, в том числе и славянофильской. Известно, что П. А. Бессонов,
считая себя непререкаемым авторитетом в фольклористике, наполнял
издаваемые им сборники чрезвычайно многословными, претенциозными статьями,
которые казались ему едва ли не важнее издаваемых текстов. Это отмечалось
всеми, писавшими о сборниках П. В. Киреевского и П. Н. Рыбникова. С
последним у П. А. Бессонова дело дошло до полного разрыва.
В своем заключении комиссия Общества любителей российской
словесности писала: «Собранные г. Барсовым народные памятники в высшей
степени замечательные и до сих пор еще неизвестные печати нашей в таком

432
Приложения
обилии совершенно заслуживают издания при содействии общества».
Заключение комиссии содержало рекомендацию сосредоточить в
предполагавшемся издании все известные до сих пор записи причитаний, а не только
собственные записи Е. В. Барсова и снабдить их параллелями из причитаний
других народов и таким образом создать антологию русских причитаний.
Это была явно преждевременная рекомендация — записей из других районов
было еще очень мало. Видимо, члены комиссии исходили из необоснованного
предположения, что причитания в разных районах расселения русских
примерно такие же, как записанные от И. А. Федосовой. Кроме того,
заключение комиссии содержало весьма серьезные упреки в текстологической
неточности записей Е. В. Барсова.
Комиссия сочла, что его рукопись недостаточно адекватно отражает
язык записанных причитаний. Его упрекали в том, что он искусственно
нагнетал количество уменьшительных. Комиссия нашла это «однообразным»
и «утомительным», и, кроме того, он якобы искусственно растягивал
строку до 13 слогов. С такой же целью Барсов будто бы насытил
причитания «удлиняющими стих вставками» (ведь, как, знать и т. д.).42
Тринадцатисложный стих показался членам комиссии необычным или даже
просто невозможным. Какое-то влияние на мнение комиссии могли оказать
относительно более известные свадебные причитания или причитания из
других районов (например, пермские) или пудожские заплачки из сборника
Рыбникова с обычным количеством 7—9 слогов в строке. Однако в том
же сборнике Рыбникова причитания, записанные от «шуньгской вопленицы»,
имеют примерно такую же ритмическую структуру, как и тексты Федосовой.
Встретив в рукописи целый ряд незнакомых диалектных форм, члены
комиссии сочли их ошибочно зафиксированными либо подправленными. В
инструкции говорилось: «В тексте, вероятно при переписке, вкрались,
по-видимому, недосмотры, например: „безунённые" вместо „безъуёмные",
„противородчиков" вместо „приворотщиков", „кратчи" (короче) вместо
„крадчи", „слали" вместо „стлали", „злотой" вместо „золотой", „вокеан"
вместо „в океан"» (с. 268, т. 1 наст. изд.). Последнее было действительно
опиской. «Безунённые» и большинство других перечисленных здесь слов
Барсов разъяснил в Словаре, приложенном к первому тому. На остальные
замечания он не счел нужным реагировать. В 90-е гг. XIX в. он так
вспоминал об этом эпизоде: «Приступив к печатанию, я решился, однако,
вести дело без всякого постороннего вмешательства... Текст напечатан
мною так, как он был записан» (с. 269, т. 1 наст. изд.). Отметим, что
составители современного «Словаря русских народных говоров» согласились
с большинством лексических решений Барсова.
По рекомендации комиссии Барсов составил «Севернорусский словарь»,
в который включил не только слова, встречающиеся в текстах тома, но и,
как это пояснялось на первой странице Словаря, все слова, которые были
им собраны из различных источников и которых не оказалось в Словаре
В. И. Даля. Барсов начал составлять его еще в 1867 г. по совету
И. И. Срезневского.

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 433
Кроме вступительной статьи в состав тома вошли «Замечания о языке
причитаний» и статья «Погребальные обычаи на Севере России». Словарь
был необходим, хотя он и не обнаруживал профессиональных знаний Барсова
по русской диалектологии. Что же касается описания обряда, то оно имело
безусловную ценность — это было первое региональное обобщение,
значительно перекрывавшее эмпирические описания местных обрядов, появлявшиеся
как в столичной, так и в провинциальной печати. Оно сохранило свое значение
и до наших дней, хотя и обладает одним существенным недостатком —
географической и этнической размытостью. Наряду с точно обозначенными
пунктами, в которых были зафиксированы те или иные элементы обряда,
значительное число подобных сведений локально и этнически не определено.
«Сведения о вопленицах», как уже говорилось, были совершенно новым
элементом для русских фольклорных сборников (впрочем, и европейских тоже)/3
Второй том «Причитаний Северного края», опубликованный в 1882 г.,
был прямым продолжением первого. Вместе с тем они значительно отличаются
друг от друга. Дело не только в тематических различиях — в первом
представлены причитания, связанные с похоронным обрядом, во втором —
рекрутские. Причитания первого тома имеют преимущественно семейный
характер, хотя, разумеется, в трагических семейных событиях отражались бытие
севернорусской деревни середины XIX в., беды всей деревни, крестьянской
общины и в конечном счете всего русского крестьянства того времени.
Большинство текстов, составивших первый том, представляют собой
вариации причитаний, связанных с различными родственными ситуациями в
семье и разными родственными отношениями причитывающей и покойного
(или покойной). Поэтому одно за другим следуют причитания по мужу,
отцу, по матери, сыну, дочери, крестнице, брату, дяде, свату. Замечательные
в поэтическом отношении, они вместе с тем уникальны как исторические
документы, помогающие проникнуть в самые сокровенные слои и уголки
семейной жизни крестьян. Вместе с тем это, разумеется, не этнографические
очерки или описания. Крестьянский быт живописуется в них в особо
трагические моменты и с трагической точки зрения. Федосова по-матерински,
по-женски, по-дочернему сочувствует каждой беде.
Причитания реалистичны по своей природе, однако посвящены они
исключительно случившейся беде или беде ожидаемой. Так, в «Плаче по
муже» вдовой оказывается сноха (или невестка) в «большой семье», по
обычаю обязанной содержать ее и ее детей, но считающей их нахлебниками,
лишними ртами, жизнь их не обеспечивается теперь трудом и имуществом
покойного. Они, как и сама невестка, их мать, вдруг оказались бесправны.
Это побуждает Федосову предрекать то, что их ожидает или может ожидать.
Вдова крестьянина среднего достатка, который подторговывал, знает, что
ее ждет разорение и резкое изменение социального статуса: односельчане
и даже родственники могут отвернуться от нее. Племянница оплакивает
дядю, который был «большаком», предвосхищая трагическое изменение
положения бывшей «большухи» в семье. С ней теперь не будут считаться.
Предвещания плакальщицы основаны на доскональном знании быта деревни

434
Приложения
и сердечном сочувствии невестке и ее детям. Такого рода психологический
реализм — реализм горестных ожиданий можно было бы назвать
проективным, основанным на вполне реальных предположениях.
В примечаниях к соответствующим текстам читатель найдет справки о
нормах обычного права, по которым строилась жизнь деревни, формировалось
ее общественное мнение и поощрялись или осуждались те или иные поступки.
Все это говорит как будто о жестокости нравов, даже о беспощадности,
но напомним снова — все это максимально тяжелые и только предполагаемые
последствия смерти оплакиваемых, того кризиса, в который ввергнута семья.
В действительности, разумеется, могли реализоваться разные варианты.
Причитания вопленицы, подобной И. А. Федосовой, могли и должны были
восприниматься как предостережения, как призывы не быть бессердечными,
сочувствовать овдовевшим, всем, кому грозит бедственное будущее, по
крайней мере возможность его. Недаром Е. В. Барсов называл И. А. Федосову
«истолковательницей горя народного».
Обратимся к некоторым примерам, более подробное разъяснение которых
читатель найдет в примечаниях к отдельным текстам.
Происходящее в крестьянских семьях не могло не отзываться на жизни
общины или, может быть, точнее, односельчан. Так, смерть старосты,
заступившегося за крестьян при сборе податей мировым посредником, или
деревенского писаря, погибшего также, видимо, при сходных обстоятельствах,
переживается всей деревней, а не только теми семьями, к которым
принадлежали староста и писарь. Гибель отца и брата во время бури также
воспринимается как общее горе, как горе, которое может случиться с
каждым. Подобные, казалось бы, обычные человеческие несчастья
усиливаются бесчеловечными поступками «судей неправедных», т. е. разного рода
губернских или земских «начальников», что воспринималось И. А.
Федосовой (безусловно, и ее земляками) как бессмысленное глумление. В «Плаче
о потопших» девушку подозревают в том, что она потопила родных, которых
в отчаянии оплакивает. В «Плаче о попе-отце духовном» рассказывается о
том, как грудной ребенок убился, упав с лавки. Но «судьям неправосудным»
мало горя родителей. Они заставляют их пережить еще и судебно-медицинское
следствие, доказать, что они не убивали своего ребенка. Трупик разбившегося
дитяти должен быть подвергнут судебно-медицинскому вскрытию, которое
воспринимается как неслыханное кощунство. Единственный способ избежать
его — дать непосильную взятку. Вспомним при этом эпизод, связанный с
гибелью Дёмушки в «Кому на Руси жить хорошо».
В частном факте обнаруживается заряд острейшего трагизма, он порождает
социальное обобщение, выводящее смысл импровизации И. А. Федосовой
далеко за пределы обычного традиционного ритуального плача:
Мироеды мировы эты посредники,
Разорители крестьянам православным,
В темном лесе быдто звери-то съедучие,
В чистом поле быдто змеи-то клевучие!
Как наедут ведь холодные-голодные,

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 435
Оны рады мужичёнка во котле варить,
Оны рады ведь живого во землю вкопать,
Оны так-то ведь над има изъезжаются,
До подошвы оны всех да разоряют!
Но мало этого. Образ общекрестьянского горя приобретает вселенские
масштабы и мифологический характер:
Зло-несносное велико это горюшко
По Россиюшки летает ясным соколом,
Над крестьянамы, злодийно, верным вороном...
Как со этого горя со великого
Бедны людушки, как море, колыбаются,
Быдто деревья стоят да подсушеные...
Не стоят теперь стоги перегодныи,
Не насыпаны анбары хлеба Божьего;
Нет на стойлы-то у их да коней добрыих,
Нету зимных у их санок самкатныих,
Нет довольных-беззаботных у их хлебушков!
Мысль Федосовой не только искала причины грозных бедствий,
одолевавших олонецких крестьян в середине прошлого века, но и стремилась
найти выход из мира социальной (и «Божьей») несправедливости. Разумеется,
необходимо учитывать, что при всей своей социальной конкретности мышление
Федосовой было образным, поэтическим, а не политическим или
философским. Поиски выхода из мира социальной несправедливости сказывались в
причитаниях Федосовой в устойчивой, проходящей через многие ее тексты
теме «золотого века» — своеобразной социальной утопии, обращенной в
прошлое. О некоем «золотом веке» рассказывается в упоминавшемся уже
выше «Плаче о писаре». Было, оказывается, такое время, когда Горе не
могло подступиться к людям, потому что «жили люди во всем мире
постатейные» и «ду-друга люди не терзали». В рекрутских причитаниях тема
«золотого века» приобретает более определенные исторические очертания и
воплощается в многообразно выраженной «новгородской теме». Воспоминания
заонежских крестьян, лежащие в основе этой темы, имели, разумеется,
иллюзорный и весьма условный характер. Всякое прошлое казалось лучше
настоящего и считалось «новгородским». Идеализация всего новгородского
сказывается в целой системе эпитетов (опояска новгородская, ковер
новгородский, питья новгородские, крепости новгородские и т. д.).
Вспоминаются справедливые судьи новгородские, начальники новгородские. В «Плаче
по холостому рекруту» мотив начальников нынешних — «не новгородских» —
развивается в целую картину, рисующую прошлые времена в их
противопоставлении настоящим (см. строки «Как в досюльны времена да было
годышки» и т. д.). С наибольшей полнотой «новгородская тема» выражена
в «Плаче о старосте», в рассказах о тех временах, когда «Новгород ведь
был неразореной и ко суду были крестьяне не приведены». Характерно
усиление этих утопических мотивов именно в пореформенные годы, когда
крестьянство особенно остро испытывало на себе тяжесть сочетания новых

436
Приложения
капиталистических форм эксплуатации с многочисленными крепостническими
пережитками.
В четырех огромных по своим размерам текстах второго тома (например,
«Плач по рекруте женатом» занимает почти сто страниц) читатель найдет
не только сетования женщин, но и выразительные картины тяжкого
рекрутского и солдатского житья в дореформенной николаевской армии (в них
есть прямые отражения Крымской войны 1853—1856 гг.). Гигантские
размеры текстов со всей ясностью свидетельствуют, что это были не обычные
бытовые причитания. Процесс превращения традиционных причитаний в
плачи-поэмы, специально импровизировавшиеся для записи, здесь уже
завершился.
В причитаниях этого тома семейное и крестьянское горе предстает как
следствие государственного гнета. Бесконечная муштра, изнурительные
походы, ночное стояние на часах, «сраженьице», «подушенье» и «подтычины»,
на которые щедры офицеры, даже запарывание до смерти, казнокрады-
офицеры — все это предстает в преломлении эмоций причитывающей,
солдата — «казенного человека» и оплакивающих его матери, жены, сестры.
В третьем томе своего собрания Е. В. Барсов опубликовал свадебные
причитания. Этот третий том входит в состав второго тома настоящего
издания. По причинам, которые не поддаются выяснению, третий том не
был издан отдельной книгой. Основная его часть была опубликована в
1885 г. в двух номерах журнала «Чтения в Обществе истории и древностей
российских» (№ 3, 4), секретарем которого был Е. В. Барсов. Третий
том представляет собой не описание свадебного обряда (эту задачу не
решает и приложенная к тому статья «Свадебный обряд в Заонежье»), а
не имеющий аналогов и в русской, и в европейской фольклористике весьма
содержательный и значительный по своим размерам свод севернорусских
свадебных причитаний (236 страниц). Основные моменты обряда здесь не
описываются, а только фиксируются ремарками собирателя.
* * *
Мы уже упоминали о том, что еще до выхода в свет первого тома
сборника Е. В. Барсова с ним познакомились многие петербургские и
московские ученые и общественные деятели — члены комиссии Общества
любителей российской словесности — Я. А. Чаев, известный историк И. Д.
Беляев, фольклорист П. А. Бессонов. Содействовали выходу в свет
«Причитаний Северного края» и поддержали Е. В. Барсова своими советами
выдающиеся филологи того времени И. И. Срезневский, В. И. Ламанский,
О. Ф. Миллер. К этим именам следует еще добавить А. Н. Пыпина,
А. А. Котляревского и Ф. И. Буслаева.
Так, А. Н. Пыпин не только познакомился с рукописью первого тома
и одобрил его, но и предложил Е. В. Барсову название сборника,
закрепившееся за ним, — «Причитанья Северного края». Высокая оценка сборника
и заслуг Е. В. Барсова А. П. Пыпиным нам известны не только по вое-

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 437
поминаниям Е. В. Барсова. Она была подтверждена А. П. Пыпиным в
«Истории русской этнографии» в 1891 г.44
А. А. Котляревский после выхода в свет первого тома послал Е. В.
Барсову свою книгу «О погребальных обычаях языческих славян» (1868),
составившую ему имя в науке, с надписью «Знаменитому причитальщику»
в сопровождении письма, в котором, по пересказу Е. В. Барсова,
подчеркивал, что «причеть Федосовой (так же как и Л. Н. Майков, он обратил
на нее внимание одним из первых. — К. Ч.) — явление, выходящее из ряда
подобных народных произведений, что она подтверждает все, до чего доходил
он путем утомительных разысканий, и разрешает многое такое, что оставалось
еще под знаком вопроса» (с. 271, т. 1 наст. изд.).
И наконец, Ф. И. Буслаев, который тоже познакомился с первым томом
еще в рукописи, просмотрел, подправил и одобрил словарь, завершавший
том. Он не опубликовал специальной и отдельной рецензии или статьи, но
в октябрьском номере журнала «Русский вестник» за 1882 г. в пятой главе
монографии «Сравнительное изучение народного быта и поэзии» он весьма
резко отозвался о Н. И. Костомарове, написавшем о причитаниях на основе
скудных добарсовских записей (по сборнику П. В. Шейна), и
противопоставил ему Е. В. Барсова. Он писал: «Такие вещи творятся в нашей
печати — в то самое время, когда г. Барсов в своем драгоценном издании
предлагает публике целый ряд превосходных поэм надгробного плача, которые
бьют ключом из неиссякаемых источников народной поэзии с ее старобытными
воззрениями и в своем широком эпическом течении захватывают все
жизненные интересы чуть не до вчерашнего дня. Откровенно доверчивое
отношение этого плача к окружающей толпе, в которой он ищет сочувствия,
это гуманное бескорыстие скорби, к которому призываются все и каждый,
эти размашисто широкие очерки жизни и природы, в обстановке которых
сокращается личное горе, смиряясь перед величием Божьего творения и
судьбы, эти переливы взволнованного чувства от тихой печали и умиления
сокрушенной души до криков отчаяния, которые наконец умолкают перед
лицом смерти, внушающей идею о суде и правде: все это до такой степени
противоречит тупому эгоизму и такой же тупой вражде, которыми г.
Костомаров характеризует великорусские причитания, что этот случай в нашей
ученой литературе можно цитировать как поучительный пример опрометчивого
обобщения, выведенного из слишком ограниченного числа данных. Не вина
г. Шейна, что он напечатал несколько экземпляров менее удачных
причитаний: все, что живет в народе, должно быть приведено в известность. Но
зачем было г. Костомарову спешить с выводами?».45
Наиболее значительными отзывами научного характера несомненно следует
считать статью крупнейшего русского и, без преувеличения можно сказать,
европейского филолога XIX в. А. Н. Веселовского и рецензию известного
исследователя русской литературы и фольклора Л. Н. Майкова. Веселовский
опубликовал свою статью в петербургском немецком журнале «Russische
Revue» (1873. N 3. S. 487—526). Он преследовал при этом одновременно
две цели: положить начало исследованиям русских причитаний как историко-

438
Приложения
культурного и поэтического феномена и дать о нем представление европейским
читателям, не владеющим русским языком. Статья должна была стать первой
в задуманной им серии «Новые исследования в области русской народной
поэзии». Она довольно четко делится на три части. В первой Веселовский,
значительно дополняя сведения, содержащиеся в предисловии Барсова к
первому тому, сообщает данные о причитаниях у других народов Европы,
включая и те, у которых причитания продолжали функционировать в XIX в.
(сербы, корсиканцы и т. д.).
Причитания, — подчеркивал А. Н. Веселовский, — жанр, интимно
связанный с народным бытом; невозможно сомневаться в подлинно народных
корнях этого явления. Поэтому очень важно осознать внутреннее единство
причитаний и былин. Эта мысль Веселовского связана с тем, что в конце
60-х—начале 70-х гг. разгорелся очень напряженный, можно сказать,
яростный спор, связанный с выходом в свет книги В. В. Стасова «Происхождение
русских былин». Стасов, оспаривая славянофильскую концепцию эпоса,
настаивал на восточном его происхождении, опираясь на сходство эпических
сюжетов, большинство которых по существу являются интернациональными.
Национальное русское начало он видел только в выборе того, что
заимствовалось. Столь же категорически Стасов утверждал, что влияние православия
на эпос было только поверхностным. «Былины — это переложение восточных
сюжетов на русские нравы и русскую терминологию рассказов и подробностей,
вовсе не христианских и не русских».46
Веселовский, разумеется, допускал заимствования, но считал их
результатом значительно более сложного процесса. Заимствовано может быть
только то, что может стать своим, обрести живые связи с уже
функционирующими национальными традициями. Таким образом, Веселовский
поставил себя как бы вне спора Стасова со славянофилами 60—70-х гг.
Впервые познакомившись с причитаниями, он увидел в них бесспорное
выражение родственного с былинами менталитета, близость системы
поэтического мышления и счел это доказательством подлинно народных корней
былин.
Весьма проницательными были и идеи Веселовского, к которым он пришел
в результате сопоставления похоронного обряда и причитаний. Они оказались
в последующие десятилетия забытыми русской фольклористикой, но
безусловно сохранили свое значение и до сих пор. Он показал, что по сравнению
с обрядом текст причитаний значительно более подвижен, вариативен или,
как он формулировал, «текуч» («flüssig»). Семантически и по составу своих
стереотипов похоронный обряд и верования, связанные с обрядом, значительно
архаичнее причитаний, хотя и составляют с ними ритуальное единство. Общая
закономерность заключается в том, что различные компоненты ритуального
комплекса могут развиваться по своим законам и в своем темпе. Веселовский
с большой убедительностью показывает, что целый ряд мотивов, имеющих
как будто мифологические или магические корни, в причитаниях,
зафиксированных Барсовым, уже оказываются просто поэтическими. Так, например,
вопленицы призывают покойного возвратиться, но тут же говорят, что это

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 439
невозможно. В обряде даже имитируют подобное возвращение (для покойника
во время поминальной тризны ставится на стол специальный прибор и т. п.).
Причитания же не допускают мысли о такой возможности, они предельно
эмоционально отвергают ее. Анализ этот сопровождается параллелями из
причитаний корсиканских, новогреческих и т. д.
В отличие от некоторых исследователей, старавшихся извлечь из
причитаний народные представления об ином свете, куда направляется душа
покойного, Веселовский показывает, что это невыполнимо: в причитаниях
их нет. Причитания говорят только о длинной дороге, о дороге «мутарсливой»
(трудной, мучительной, мытарственной), которая предстоит отлетевшей душе.
Вслед за Барсовым он говорит о формульном характере языка причитаний,
сопоставляя его с формульностью языка былин и находя в них много общего,
как мы бы сейчас сказали, межжанрового. Одновременно он предлагает
читателю первую «инвентаризацию» словесных стереотипов и тем причитаний,
предваряя инвентаризации, выполненные значительно позже Э. Малер и
Г. С. Виноградовым.47
Обращая внимание на специфические для причитаний антропоморфные
персонифицированные образы (Участь, Доля, Талан, Судана, Кручина,
Обида), Веселовский напоминает, что в отличие от средневековой литературы
некоторых западноевропейских народов в древнерусской литературе подобные
олицетворения весьма редки, и в этом смысле такие причитания очень
ценны. И наконец, заключительный раздел статьи Веселовский посвящает
языку, метрике и поэтическому стилю причитаний, включая так называемые
постоянные эпитеты. Здесь, как и в других разделах, много метких
наблюдений и значительных, но вместе с тем осторожных выводов. Вообще
следует сказать, что статья, о которой мы говорим, — одна из наиболее
блестящих работ Веселовского, посвященных русскому фольклору. Можно
пожалеть, что публикация ее в журнале на немецком языке препятствовала
достаточно широкому усвоению высказанных в ней весьма важных для
русской фольклористики идей. Вместе с тем немецкая публикация была
важна, так как придавала проблемам русских причитаний общеевропейский
масштаб.
Очень скоро появились отклики на выход в свет первого тома в английской
и французской фольклористике, преимущественно славистической (Рольстон,
Рембо и др.).48
Рецензия Л. Н. Майкова появилась в «Журнале Министерства народного
просвещения» (1872. Ч. 14. Декабрь) — органе официальном, но в то же
время близком к академическим кругам и весьма авторитетном. Л. Н.
Майкова интересовал несколько иной круг проблем, чем Веселовского, и в
известном смысле они весьма удачно дополняли друг друга. Майков, как
и Веселовский, считал, что «открытие» Барсова не случайно связано с
Олонецкой губернией, где почти в то же время Рыбников и Гильфердинг
записали былины. Причитания, как и былины, сохранились здесь под
влиянием специфических исторических и социальных причин. Но в отличие от
былин причитания «черпают свое содержание из частного быта народа» и,

440
Приложения
что для Л. Н. Майкова было особенно важно, — из современного его быта.
Он говорит о ценности для изучения истории народа отраженных в
причитаниях архаических представлений о смерти и одновременно обращает
внимание на опубликованные Барсовым сведения об исполнительницах при-
чети, от которых он записывал. Он пишет: «Особенно замечательная личность
в этом отношении есть крестьянка деревни Кузаранда Ирина Андреевна,
по муже Федосова». Л. Н. Майков анализирует некоторые тексты,
записанные от нее, и пристальное внимание обращает на «Плач о писаре» и
содержащуюся в нем легенду о Горе, сближая ее с известной с XVII в.
«Повестью о Горе-Злочастии», а также на «Плач о старосте», особенно
острый в социальном отношении.
Через тринадцать лет после упомянутой рецензии Майков, который к
этому времени стал членом-корреспондентом Академии наук, был привлечен
для официального рецензирования второго тома «Причитаний...» в связи с
присуждением Барсову награды графа А. С. Уварова. Упомянем, кстати,
что членами комиссии по рассмотрению работ, претендовавших на премию,
были академики Я. К. Грот, А. Ф. Бычков, М. И. Сухомлинов,
А. Н. Веселовский, И. В. Ягич и др. Отзыв Майкова развивает идеи,
высказанные им в рецензии на первый том. Он подчеркивает родственность
традиций похоронных и рекрутских причитаний и вместе с тем более позднее
происхождение последних, прямую связь их с рекрутчиной, введенной
Петром I. Это новое содержание влилось в древние формы причети. Описав
по материалам Барсова рекрутский обряд, он снова и еще более энергично
выделяет проблему исполнительства. Майков первым приходит к выводу,
что причитания Федосовой сильно отличаются от бытовой традиции. Этот
важный вывод не вошел в научный обиход, и в 1922 г. М. К. Азадовскому
снова пришлось писать об этом. К этому времени накопилось относительно
много записей из разных районов России, которые ясно свидетельствовали
о правоте Л. Н. Майкова. Майков напоминает рассказ Федосовой о себе,
опубликованный в первом томе. И заключает: «Уже по этим немногим
чертам, которые мы извлекаем из книги Барсова, можно видеть, что
Федосова — личность необыкновенная, даровитая, способная к творчеству, и
это еще раз утверждает нас в том, что в плачах, от нее. записанных, следует
допускать известную долю личного создания и видеть нечто большее, чем
обыкновенные народные причитания».
Мы остановились на наиболее значительных в научном отношении
откликах из десятка рецензий, опубликованных после выхода в свет первого
тома сборника Барсова.49 Российская Академия наук отметила публикацию
первого тома (так же, как впоследствии и второго) Уваровской премией,
которая присуждалась обычно синклитом наиболее авторитетных филологов.
Разумеется, кроме откликов ученых появились отклики и чисто
публицистического характера. Собственно они стали появляться даже еще до
издания первого тома. Уже упоминался беглый отзыв Н. А. Демерта в
«Отечественных записках».50 В газете «Современные известия» ее редактор
Н. П. Гиляров-Платонов, публикуя «Плач о старосте» и заметку Барсова

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 441
о Федосовой, отметил общественное значение этой публикации в передовой
статье к этому номеру. Но, разумеется, самым значительным откликом в
тогдашней публицистике были страницы, посвященные «Причитаньям
Северного края», в очередной статье Н. К. Михайловского «Литературные и
журнальные заметки», напечатанной в № 11 «Отечественных записок» за
1872 г. Отклик Н. К. Михайловского представляет особенный интерес не
только потому, что он был бесспорным лидером демократической
публицистики того времени, но и потому, что появился в журнале Н. А. Некрасова
и М. Е. Салтыкова-Щедрина.
Статья Михайловского опубликована в конце 1872 г., когда уже
обозначились трагические неудачи первой волны «хождения в народ», начатого
народниками с таким энтузиазмом. Выделив в причитаниях социальные
мотивы, Михайловский сокрушается, что «гражданские мотивы сравнительно
редко встречаются в причитаниях, собранных г. Барсовым», что особенно
горько в «минуты тяжелых уроков и разочарования в настоящем и будущем».51
Ему явно было свойственно то, что Ю. Трифонов в наши дни называл
политическим «нетерпением». Михайловский при всем своем демократизме
совершенно обошел своим вниманием Федосову. Его интересует только
массовое и типическое в социологическом аспекте. В этом смысле в его
статье трудно найти какие-нибудь точки соприкосновения с тем, что писали
о сборнике Барсова Веселовский и Майков, но, вероятно, этого и не
следовало ожидать, как не следовало ожидать от причитаний, интимно
связанных, как писал Майков, с «частной жизнью» крестьян и создаваемых
деревенскими женщинами, прямых политических идей.
Характерно, что отклики на публикацию сборника Барсова появились
не только в «Отечественных записках», но и на страницах правых журналов —
«Гражданин», «Православное обозрение» и «Грамотей». Автором всех этих
публикаций был Н. Покровский. Вскоре после появления первого тома он
написал цикл статей, опубликовав его в трех журналах. Основное место
при этом заняли его рассказы для народного чтения, написанные на основе
причитаний Федосовой — «Плача об упьянсливой головушке», «Плача о
старосте», «Плача о писаре» и «Плача о попе-отце духовном».52 Федосовские
причитания пересказываются таким образом, что они превращаются в
нравоучительные притчи: пьянство — прирожденный человеческий порок,
приносящий людям горе, но если это так, то надо с ним смиряться («Вот как
умеешь, так и свыкайся с горем»). В пересказе «Плача о старосте» ничего
не говорится о том, что мировой посредник сажал старосту в тюрьму и
смерть его была связана именно с этим. Поэтому непонятно, кто же и
почему именно оплакивается. Мораль этого пересказа тоже достаточно
тенденциозна. Если бы губернские чиновники знали, что «глупый и грубый
мужик способен так глубоко почувствовать всю тяжесть богатырских наездов»,
то они вели бы себя несколько осторожнее и конфликтов не возникало бы.
«Богатырскими наездами» при этом называется выколачивание недоимок.
Обращаясь к «Плачу о попе-отце духовном», он высказывает неудовольствие
по поводу слишком близких отношений сельского священника с крестьянами

442
Приложения
(«...по их разумению, поп будь выше всех головой, но в то же время —
будь с ними одного поля ягода»). И наконец, «Плач об убитом громом -
молвией» вызывает только поучительную сентенцию. Это — пример того,
как «Илья-громовник разделывается с беззаконниками». В «Православном
обозрении» — журнале, издававшемся для низшего сельского духовенства,
Н. Покровский опубликовал статью «Загробная жизнь в народных
верованиях Северного края». Он настаивает на том, чтобы «„языческие воззрения"
изучались духовенством» для их преодоления, говорит о том, что христианские
представления в причитаниях «крайне бедны, так сказать, „оматериализованы"».
Выход в свет первого тома сборника Е. В. Барсова, как показано выше,
получил значительный резонанс в научной печати и публицистике 70-х гг.
XIX в. Причитания были признаны одним из важнейших жанров русского
фольклора, «открытие» которого поставило его рядом с русским эпосом,
сказкой и песней. С другой стороны, импровизации И. А. Федосовой
способствовали осознанию причитаний не только важным составным
элементом национального поэтического наследия, но и уникальным источником
для познания быта и менталитета крестьянства того времени. Все это
способствовало тому, что виднейшие исследователи русского фольклора,
профессора университетов и учителя школ стали энергично вводить причитания
в программы высших и средних учебных заведений в качестве специальной
темы и соответственно разрабатывать специальные разделы о причитаниях
в учебниках для школ и университетов. Уже в 1876 г. во введении ко
второму изданию учебника профессора Казанского университета И. Я. Пор-
фирьева «История российской словесности» (1876) «Причитанья Северного
края» называются в числе важнейших трудов по русской словесности. В
1880 г. в «Историческую хрестоматию» вводится раздел о причитаниях,
написанный П. О. Морозовым, известным впоследствии историком русского
театра и творчества А. С. Пушкина. В 1887 г. издается широко задуманная
«Историческая хрестоматия. Пособие при изучении русской словесности для
учеников старших классов среднеучебных заведений и преподавателей»,
составленная В. Покровским, выдержавшая до конца XIX в. два издания.
Среди избранных статей по русскому фольклору рядом с И. Я. Порфи-
рьевым, Ф. И. Буслаевым, О. Ф. Миллером, Л. Н. Майковым,
А. Н. Пыпиным здесь напечатана статья Е. В. Барсова «Значение
похоронных причитаний у русского народа». Параллельно с этими четырьмя
изданиями выходит «Русская хрестоматия» Ф. И. Буслаева, которая тоже
включает раздел о причитаниях.
Особо следует отметить роль П. В. Владимирова — автора одного из
первых и авторитетнейших учебников по древней русской литературе и
фольклору. Вслед за Ф. И. Буслаевым он настаивал на том, что изучение
древней русской литературы невозможно без привлечения материалов по
устной словесности. Он писал: «Если мы вычеркнем с первых страниц
истории русской литературы народную словесность в ее основных формах,
то мы лишим историю древнерусской литературы ее самого живого элемента,
ее живого духа, останемся при подражательных формах». Раздел, который

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 443
он посвятил причитаниям, следует признать одним из самых интересных в
дореволюционных учебниках по русской литературе. Он не называет имени
И. А. Федосовой, но подчеркивает роль талантливых воплениц в развитии
традиции причитывания. В обширной статье «Участие русской женщины в
развитии народной словесности и первые русские писательницы XVIII в.»,53
явившейся откликом на «Словарь русских писательниц» Н. Н. Голицына
(1889), пять из тридцати восьми страниц он отводит сохранившимся именам
создательниц песен и среди них особенно выделяет И. А. Федосову.
В дальнейшем разделы по причитаниям неизменно фигурируют в
учебниках как для университетов, так и для школ (В. В. Сиповский,54
А. М. Лобода, М. Н. Сперанский, И. А. Шляпкин и др.). Эта
традиция была развита в послереволюционное время (см. учебники для вузов
Б. М. и Ю. М. Соколовых, учебник под редакцией П. Г. Богатырева,
учебник В. И. Чичерова и др.).
Итак, «Причитанья Северного края» оставили значительный след не
только в фольклористике и прессе 70-х гг. XIX в., но и в преподавании
русской словесности в университетах и школах того времени.
* rk *
Общеизвестно, что фольклор играл и играет значительную роль в истории
русской литературы и в этом состоит одна из ее существенных особенностей.
Однако процесс литературно-фольклорных отношений в России был далеко
не прост. Коснемся лишь некоторых его моментов, важных для понимания
особенностей восприятия сборника «Причитанья Северного края» в истории
русской литературы второй половины XIX в.
С 30-х гг. XIX в. началось активное собирание фольклора, а затем и
его публикация. Фольклор во многих его жанрах еще продолжал бытовать,
как тогда писали, в «простом народе» и в значительной мере исчезал или
исчез из культурного обихода так называемого просвещенного общества.
Встала задача его «вспомнить» и осознать как весьма важную составную
часть национального культурного наследия. В то же время фольклор все
более осознавался как важный источник для понимания быта и менталитета
современного крестьянства.
С начала 70-х гг. в этот процесс были включены и причитания, главным
образом в связи с выходом в свет в 1872 г. первого тома сборника Барсова.
Важнейшую роль в этом играла русская литература, для которой причитания
наряду с другими жанрами фольклора оказались важны как в художественном,
так и в историко-бытовом отношении.
Именно благодаря художественной деятельности писателей,
использовавших в художественной литературе локальные формы бытования отдельных
жанров фольклора, они приобрели свою обобщенную форму и общерусское
значение. Дело в том, что различные жанры были неравномерно
распространены в разных районах (например, былины были преимущественно
записаны на Русском Севере и в Сибири, многие исторические предания

444
Приложения
были распространены только в узко ограниченных районах, песни,
порожденные крестьянскими войнами XVII—XVIII вв., — в тех районах, где
бушевали эти войны, и т. п.).55
Первым из значительных русских писателей, активно использовавших в
своем творчестве «Причитанья Северного края», был П. И. Мельников-
Печерский, что вполне объяснимо и закономерно, так как его фольклорные
и этнографические интересы очевидны. Даже беглое знакомство с
известнейшим романом П. И. Мельникова-Печерского «В лесах» убеждает в
особой напряженности этих интересов. Роман насыщен фольклорными
цитатами, фольклорными реминисценциями, стилизованными пассажами.
П. И. Мельников-Печерский хорошо знал быт народа, особенно быт
крестьянства и купечества Заволжья, в котором значительную часть населения
составляли старообрядцы. Фольклор был известен ему не только из книг:
многое он слышал, записывал, собирал по крупицам. Однако это вовсе не
исключало того, что он внимательно следил за новыми фольклорными и
этнографическими изданиями.56
Сборник Е. В. Барсова сразу же привлек его внимание и стал для него
важнейшим источником знаний о русских причитаниях. Выход в свет
«Причитаний Северного края» совпал с интенсивной работой писателя над романом
«В лесах», который печатался в «Русском вестнике».
Причитания, причитывание или просто упоминание об обычае причитывать
встречаются в разных главах романа. В романе можно выделить восемь-девять
более или менее цельных текстов причитаний или значительных цитат из
причитаний. Кроме того, можно отметить случаи, когда две-три фразы,
стилистически напоминающие причитания, вмонтированы в прямую речь
персонажей романа (Виринеи, Устиньи, Аксиньи Чапуриной, Феклы
Лохматой, даже Потапа Чапурина). Встречаются также отдельные случаи
использования лексики и имитирование интонаций причитаний в авторской
речи писателя как бы, как писал Г. С. Свиридов, «зараженного» поэтической
стихией этого жанра.37 Тексты причитаний сосредоточены в 8-й и 11-й главах
второй части и в 8-й главе третьей части романа. В первой из них рисуется
празднование радуницы, во второй — смерть и похороны Насти Чапуриной,
а в третьей — «сорочины», т. е. поминание покойной на сороковой день
после похорон. Глава 8-я из второй части печаталась в мартовской книге
«Русского вестника» за 1872 г., т. е. за два месяца до выхода в свет
первого тома «Причитаний...», а глава 11-я — в июньской книжке, т. е.
через месяц после его выхода. Причитание в 8-й главе второй части книги
довольно близко к одному из текстов, опубликованных во втором выпуске
«Пермского сборника» (1866). Однако несомненно, что до знакомства со
сборником Е. В. Барсова у П. И. Мельникова-Печерского было еще
довольно смутное представление об обрядовой функции и поэтической традиции
причитаний. Надмогильный плач дочери по отцу превращается здесь в
исполненную мифологического значения песню «старым богам» (кн. 1,
с. 427). Исполняется она в «навий день» на Фоминой неделе, т. е. первой
неделе после Пасхи. Во всем строе этой главы ощущается сильнейшее

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 445
влияние «Поэтических воззрений славян на природу» А. Н. Афанасьева
(1865—1869) и более широко — «мифологической школы» русской
фольклористики середины XIX в. Традиционное надмогильное заклинание, имеющее
обычно отчетливо риторическое звучание, превращается в элемент таинственной
весенней мистерии с участием «старорусских веселых богов», в числе которых
оказываются антропоморфные Гром Гремучий и Мать Сыра Земля.
После знакомства П. И. Мельникова со сборником Е. В. Барсова его
представление о причитаниях совершенно меняется. В 11-й главе второй
части романа писатель предполагал изобразить трагическую смерть Насти
Чапуриной — дочери «тысячника» Потапа Чапурина, скончавшейся от тайной
беременности. В сборнике Е. В. Барсова в двух причитаниях изображается
внезапная смерть оплакиваемых девушек, причем одна из них умирает,
совсем как Настя Чапурина, от тайной беременности. В тексте романа
обнаруживаются прямые заимствования из барсовских причитаний,
разумеется, в несколько обработанном и адаптированном виде.58
Не будем гадать, как удалось П. И. Мельникову так быстро овладеть
совершенно неожиданным для него источником. Мы не знаем, предполагалась
ли в первоначальном плане романа смерть Насти и как П. И. Мельников
хотел написать об этом. Появился ли этот важный для психологической
ситуации в романе эпизод под влиянием чтения сборника Е. В. Барсова,
или первоначально написанные главы были столь быстро переработаны.
В конечном счете это не так уж важно. Ясно, что выход сборника был
для него счастливой находкой.
Дело, разумеется, не просто в том, что в 11-ю главу второй части и
8-ю главу третьей части были введены строки причитаний, близкие к
подлинным, что само по себе тоже важно. П. И. Мельникова привлекло не
только естественное и тем не менее поэтическое выражение материнского
горя, но и психологическая содержательность текстов, записанных от
И. А. Федосовой, — мать не может не оплакать дочь, но она должна при
этом не выдать действительную причину ее смерти. Это делает всю ситуацию
предельно трагической и притом достоверной. Фрагменты причитаний в этих
главах увязаны с ходом обряда на разных его этапах. В этом несомненно
сказалось влияние статьи Е. В. Барсова о похоронном обряде, вошедшей
в первый том. С не меньшей определенностью знакомство Мельникова-
Печерского со сборником прослеживается в авторских пояснениях обряда и
причитаний, переросших в краткую вставную этнографическую статью (Т. 1.
С. 352—353). Она конспективно пересказывает соответствующие страницы
вводной статьи Е. В. Барсова к первому тому.
Сопоставление причитаний, вмонтированных в роман, с причитаниями
И. А. Федосовой читатель найдет в примечаниях к «Плачу по дочери» и
«Плачу по крестнице» и к некоторым другим причитаниям в настоящем
издании. П. И. Мельников не воспроизводит федосовские тексты дословно.
Он понимал, что эстетическая и социальная достоверность не может быть
достигнута таким путем. Он выбирает выразительные кульминационные
моменты, решительно выпуская все, что может затруднить восприятие при-

446
Приложения
читаний читателями, привыкшими к книжной традиции. В результате
возникают как бы конспекты («скелеты») причитаний Федосовой. Вместе с
тем П. И. Мельникова заинтересовала и она сама. Под влиянием
автобиографии И. А. Федосовой он создает (впервые в русской литературе)
образ вопленицы Устиньи Клещихи. Ее причитания заметно приближены к
бытовой традиции и тоже обладают притягательностью достоверности.
П. И. Мельников убирает все, что может противоречить заволжской
традиции и напомнить о заонежском происхождении текстов И. А.
Федосовой (это особенно заметно в книжном варианте романа). И, разумеется,
убрано все специфически крестьянское. Настя — купеческая дочь, ее
оплакивает и хоронит купеческая семья и близкие к ней люди.59
С не меньшим энтузиазмом воспринял «Причитанья Северного края»
Н. А. Некрасов.60 Он несомненно больше, чем кто-либо из русских
писателей того времени, всем своим предшествующим творчеством был
подготовлен к встрече с И. А. Федосовой. Предметом специального исследования
могла бы явиться общность тем и образов «крестьянских произведений»
Некрасова и «Причитаний Северного края». Не говоря уже о стихотворениях
«Несжатая полоса» (1854), «Деревенские новости» (1860), «Орина, мать
солдатская», «В полном разгаре страда деревенская» (1864) или о плаче
Дарьи по Прокле в поэме «Мороз, Красный нос» (1863), непосредственно
связанных с тематикой и поэтикой причитаний, можно было бы обратиться
ко многим произведениям Н. А. Некрасова 50—70-х гг., которые имеют
точки соприкосновения с темами, образами И. А. Федосовой.
В центре внимания И. А. Федосовой была судьба крестьянки — матери,
на плечи которой ложилась вся тяжесть вдовства, материнской трагедии,
переживаний дочери, потерявшей отца, и т. п. Некрасову судьба крестьянской
женщины была всегда близка и важна сама по себе и как мера свободы
(или, точнее, несвободы) крестьянства и русского общества в целом. В
первом томе «Причитаний...» Н. А. Некрасов, к тому времени уже
создавший целую галерею образов русских крестьянок, обрел драгоценный
материал. Со страниц сборника говорила о себе сама крестьянка, в психологию
которой он так стремился проникнуть, причем крестьянка незаурядная,
талантливая, опирающаяся в своих причитаниях на многовековой опыт
крестьянской традиции, язык которой был ему уже отчасти знаком. Под
влиянием сборника Е. В. Барсова поэт вводит в свою важнейшую, как он
считал, книгу — «Кому на Руси жить хорошо» новую главу — «Крестьянка».
«Семь временно обязанных» первоначально не предполагали обращаться к
крестьянке, чтобы узнать, живется ли кому-нибудь весело, вольготно на
Руси. Жизнь крестьянской женщины, как и мужиков, была хорошо известна
им. Тем не менее такая глава была не только задумана, но сразу же
написана. Выписки Н. А. Некрасова, которые он делал в процессе чтения
сборника Е. В. Барсова, показывают интенсивный процесс обдумывания и
работы над «Крестьянкой». Кстати, они свидетельствуют о том, что Некрасов
не расставался со сборником во время путешествия 1873 г. в Висбаден и
Париж. В том же 1874 г. глава закончена.

К. В. Чистоѳ. «Причитанья...» в истории русской культуры 447
Если справедливо утверждение, что проблема «Некрасов и фольклор» —
одна из важнейших в истории фольклоризма русской литературы XIX в.,
то для него самого «Кому на Руси...» — наиболее существенный этап
общения с фольклором. Поэма насыщена фольклорными цитатами,
реминисценциями, образами, адаптированными словесными стереотипами и т. д.
Вместе с тем Некрасов был далек от стилизаторства. Для него использование
фольклора — очень важный и сложный процесс постижения современного
ему крестьянства, погружения в крестьянскую жизнь, изучения психологии,
поведения, менталитета русского крестьянства первых пореформенных лет.
Фольклоризм «крестьянских стихотворений» Н. А. Некрасова не требует
специальных доказательств. Литературоведы давно выявили значительное
число строк поэмы, для которых находятся бесспорные фольклорные
параллели, прежде всего из «Причитаний Северного края» и сборников Рыбникова
и Шейна. Некрасовские параллели из сборника Е. В. Барсова читатель
найдет в настоящем издании в примечаниях к «Плачу о старосте», «Плачу
о писаре», «Об убитом громом-молвией», «Об упьянсливой головушке»,
«О попе-отце духовном», «О потопших» и «О сыне». Н. А. Некрасов,
не упомянув П. В. Шейна и П. Рыбникова, сам указал, что при работе
над поэмой он обращался к сборнику Е. В. Барсова. В подстрочном
примечании к одной из страниц поэмы он писал: «Взято почти буквально из
народного причитания» (Т. 3. С. 306). Каждому, кто в 70—80-е гг.
следил за изданиями фольклора, было ясно, что речь идет о «Причитаньях
Северного края». Отметим, что примечание это сделано к самому острому
пассажу главы, вошедшему в историко-литературные и фольклористические
исследования как «проклятие судьям неправосудным». Видимо, поэту хотелось
подчеркнуть, что это не выдуманное им проклятие, что оно вырвалось из
уст крестьянки:
Злодеи! Палачи!
Падите мои слеэоньки
Не на землю, не на воду,
Не на Господен храм!
Падите прямо на сердце
Злодею моему!
Ты дай же, Боже Господи!
Чтоб тлен пришел на платьице,
Безумье на головушку
Злодея моего!
Жену ему неумную
Пошли, детей — юродивых!
Прими, услыши, Господи,
Молитвы, слезы матери,
Злодея накажи!
Т. 3. С. 274
Действительно, это прямая цитата из И. А. Федосовой, подвергшаяся
только ритмической переработке, подравненная к сквозному ритмическому
строю поэмы. Н. А. Некрасов не ограничивался подобным приемом при

448
Приложения
обработке материалов, заимствованных им из фольклорных сборников, в
том числе и из «Причитаний Северного края». При создании образа героини
«Крестьянки» Матрены Тимофеевны Корчагиной он использовал не только
тексты причитаний, записанные от И. А. Федосовой, но и ее рассказ о
своей жизни. Сохранившиеся черновики Н. А. Некрасова показывают, что,
так же как и П. И. Мельникова, его заинтересовало предисловие Е. В.
Барсова, которым открывается первый том. Среди выписок обращают на себя
внимание строки, посвященные поэтической и обладающей большой
обобщающей силой легенде о происхождении Горя («Плач о писаре»).
Свидетельством внимательного чтения Н. А. Некрасовым «Причитаний Северного
края» можно считать также и прямые цитаты из сведений о вопленице
Анне Лазорихе из Череповецкого уезда, напечатанных в том же Приложении:
«...молюсь за царя и за всё священство, сколько есть на свете, за любящих,
за нищих и бедных, за всё страдное крестьянство».
Итак, сборник Е. В. Барсова был весьма интенсивно использован
Н. А. Некрасовым. Все, что он нашел и использовал, было подчинено тем
общим задачам, которые он решал при написании поэмы, и было
соответственно преобразовано и обобщено. Характерно, что, активно использовав
рассказ И. А. Федосовой о себе, он нигде не упомянул ее имени. Соотношение
ее импровизации с «обычной» традицией было ему, видимо, тоже еще неясно.
Федосова воспринималась им тоже как добротная носительница традиции, и
не больше. Поэтому и ее причитания, и ее жизнеописание имели для него
ценность типичного для русской крестьянской женщины той эпохи. Анализ
черновиков Н. А. Некрасова показал, как он постепенно освобождался от
собственно федосовского и от всего заонежского (или шире —
севернорусского). Это сказалось даже в смене имени и фамилии. В черновиках она
сперва называется «Оринушка» (не Ирина, как у Барсова, и не Иринья,
как обычно говорили и говорят в Заонежье). Сохранение имени, вероятно,
мешало бы восприятию главы — читателям не могла не вспомниться «Орина,
мать солдатская». Некрасов остановился на очень распространенном в то
время в русских деревнях имени Матрена. Фамилия Федосоза тоже не давала
возможности оторваться от прототипа и сама по себе ничего не выражала.
Некрасов изобрел значимую фамилию — Корчагина («корчага» в
крестьянском обиходе — большой глиняный горшок, в переносном смысле — нечто
кряжистое, основательное, крепкое). Именно такая героиня, с большим
запасом сил, способная бороться с трудной судьбой, и нужна была Некрасову.
Барсовское же описание И. А. Федосовой совершенно не подходило —
«крайне невзрачная, небольшого роста, седая и хромая».
Приспособлению к задуманному сюжету подвергся и возраст Матрены.
В черновой рукописи читается:
Старуха бодрая пятидесяти лет, —
совсем как у Барсова. В окончательном варианте поэмы — «лет тридцати
восьми». Некрасов «омолодил» Матрену, вероятно, для того чтобы наиболее
трагические события ее жизни воспринимались как сравнительно недавно

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 449
произошедшие — и смерть маленького сына Дёмушки, и назойливые
приставания господского управляющего, и позорная порка, которую она приняла
за сына-пастушка Федотушку, не уберегшего овечку от волка, и наконец,
тяжелейшие события «трудного года» — голод, уход мужа в армию и
превращение ее в бесправную солдатку, которую вместе с детьми третируют
в семье мужа. Мы знаем теперь, что в оценке возраста И. А. Федосовой
Е. В. Барсов ошибался. Это совсем неудивительно — деревенские женщины
очень быстро старели. Федосовой в год их встречи было всего сорок лет,
что почти совпадает с возрастом некрасовской Матрены. Совпадение это
или поэтическая догадка — сказать трудно, но совпадение любопытное.
Матрена Корчагина — из крепостных крестьян в отличие от Федосовой,
которая родилась в семье государственного крестьянина, приписанного к
олонецким горным заводам. Государственным крестьянином был ее первый
муж, а второй — превратился в мастера-ремесленника. Федосова ведет
городское хозяйство и «продовольствует» подмастерьев мужа. Матрена в день
встречи странников занята типичной крестьянской работой — жатвой.
Федосова была бездетна и воспитывала племянника, чтобы облегчить жизнь
брата ее мужа. Матрена — солдатка с детьми, кроме будничных крестьянских
бабьих тягот пережила голод, гибель сына и кощунственное для нее судебно-
медицинское вскрытие. Ей как матери погибшего ребенка в «Плаче о
попе-отце духовном» советуют дать взятку исправнику и врачу, но она не
в состоянии этого сделать, за нее вступается священник, как в федосовском
плаче; она испивает полную чашу материнского горя. Матрена переживает
все, что предсказывает Федосова-вопленица молодой вдове в «Плаче по
муже». Некрасовская солдатка — родная сестра рекрутским и солдатским
женам в причитаниях второго тома сборника Е. В. Барсова. Следует
пожалеть, что Н. А. Некрасов не дожил до выхода в свет второго тома,
составленного из рекрутских и солдатских причитаний. Здесь он нашел бы
поразительные совпадения с его стихами 50—60-х гг. Мы называли уже
некоторые стихотворения «крестьянского цикла». Эти примеры можно
умножить. Так, героиня «Русских женщин» Мария Волконская восклицает,
обращаясь к народу, который видела во время долгой поездки в Сибирь:
И где мои слезы готовы упасть,
Твои уж давно там упали.
Т. 3. С. 80
Некрасов не только трагически переживал поражение русской армии и
гибель солдат в годы Крымской войны, но и не в меньшей мере — трагедию
русских деревень и солдатских матерей и жен. Вспоминая о войне и радуясь
ее окончанию, он писал:
Прибитая к земле слезами
Рекрутских жен и матерей,
Пыль не стоит уже столбами
Над бедной родиной моей.
Т. 2. С. 43
'/а.15 Причитанья Северного края

450
Приложения
Одно из сильнейших в нашей литературе обобщений судеб русских
крестьянских женщин — некрасовская легенда о потерянных ключах от
счастья женского, которую рассказывает странникам старушка богомольная
в главе «Бабья притча» поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Ею
завершается «Крестьянка». Она прямо восходит к легенде о происхождении
Горя из «Плача о писаре». В черновых набросках к некрасовской поэме
подробно изложена федосовская легенда, которой дается название,
заимствованное из вступительной статьи к первому тому — «Происхождение
Горя общественного» (об этом, кстати, упоминает и Н. К. Михайловский
в своей статье о первом томе). Пересказ легенды дополняется цитатами
из «Плача о писаре», детализирующими изложение. «Легенда о
происхождении Горя» была одним из значительнейших поэтических достижений
Федосовой. По своей мифологической природе — это максимально
абстрактное отражение стихийных социальных сил с антропоморфной
персонификацией их в образе Горя, которое, вырвавшись, буйствует на просторе
российских деревень:
С подземелья злое горе разом бросилось,
Черным вороном в чисто поле слетело...
Много прибрало семейныих головушек,
Овдовило честных, мужних молодыих жен...
Стужей-инеем оно да там садилося,
Над эеленыим лугом становилося,
Частым дождиком оно да рассыпалосяі
С того мор пошел на милую скотинушку,
С того зябель на сдовольны эты хлебушки;
Неприятности во добрых пошли людушках.
«Легенда о Горе», как она отразилась в творчестве И. А. Федосовой,
была весьма архаической по своей сути и мифологической природе. Поэтому
она не могла быть использована Н. А. Некрасовым без определенного
преобразования. Поэт как бы суживает вселенский масштаб легенды,
связывает ее не судьбой всего человечества или даже всего крестьянства. Он
превращает ее в легенду о женском счастье, ключи от которого оказались
потерянными у самого Бога (Т. 3. С. 305).
«Кому на Руси жить хорошо» стала энциклопедией быта и социального
поведения русского крестьянства первого пореформенного десятилетия.
Подобного же названия заслуживают и причитания И. А. Федосовой, если
иметь в виду севернорусское крестьянство, в традиционном быту которого
происходили резкие изменения. Федосова, как это было свойственно
вопленицам и самому жанру причитаний, воспринимала то, что видела и
слышала вокруг, через призму семейных проблем. Острота и одновременно
ограниченность ее социального зрения были порождены вполне конкретными
обстоятельствами крестьянского бытия того времени. Они были не ее
индивидуальными свойствами, а свойствами повседневной крестьянской жизни.
Этим и ценны были записи ее для Некрасова. Некрасов же все, найденное

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 451
у Федосовой, преобразовал соответственно своему масштабу понимания
России, ее судеб, судеб крестьянства и крестьянских женщин.
Проблема «Достоевский и фольклор» — несомненно одна из сложнейших
проблем в истории фольклоризма русской литературы XIX в.61 Появилось
значительное число работ, которые внесли много нового в методы
исследования этой проблемы (см. публикации В. Е. Ветловской, В. П.
Владимирова, В. Е. Гусева, М. М. Гина, Д. Чижевского, В. В. Иванова,
В. Н. Топорова, Е. М. Мелетинского, Л. М. Лотмана, А. А. Гозенпуда,
В. А. Михнюкевича и др.)-62 Поиски фольклорных цитат, реминисценций
и их источников, стилизаторских приемов или эпизодов сменились признанием
того, что они далеко не всегда приводят к желаемым результатам. В
обобщающей главе «Ф. М. Достоевский» в томе «Русская литература и
фольклор: Вторая половина XIX в.» (Л., 1982. С. 12—75) В. Е. Вет-
ловская с полным основанием писала о том, что любое указание на прямой
фольклорный источник затрудняется сложностью стилистической системы
Достоевского, с большой энергией преобразовывавшей каждый элемент и в
семантическом, и в функциональном отношениях. Поэтому в большинстве
случаев удается выявить не случаи прямого заимствования, а сходные
психологические или поведенческие архетипы.
И все же значительные достижения достоевсковедения в отдельных
случаях способствовали и установлению вполне конкретных фактов
использования отдельных фольклорных жанров. Они, может быть, не вели,
как правило, к решению основных и наиболее сложных вопросов, но
представляют несомненную ценность. В первую очередь следует назвать
статьи В. П. Владимирцева, публиковавшиеся им в 80—90-х гг. Для
нашей темы прямой интерес представляет его статья «Народные плачи в
творчестве Достоевского».63 Тема эта до В. П. Владимирцева не
разрабатывалась.
В. П. Владимирцев стремится показать своеобразную близость творчества
Достоевского к народной традиции причитывания. Бездна народных
страданий, которая постоянно тревожила Достоевского, эмоциональное
напряжение (даже перенапряжение и надрыв) в самом деле сближают трагические
кульминационные пассажи его повестей и романов с народными причитаниями
не только тональностью, но даже сходством синтаксических конструкций —
преобладанием относительно коротких восклицательно-вопросительных
предложений, членящих текст и сообщающих ему определенный ритм. В. П.
Владимирцев считает, и, вероятно, в этом нет преувеличения, что Ф. М.
Достоевский действительно должен был слышать причитания, ему даже были
известны термины, которыми народ обозначал этот вид народной поэзии —
«причитания», «плач». Он употреблял эти термины до появления сборника
Е. В. Барсова (например, трижды в повести «Господин Прохарчин»,
написанной в 1846 г.), когда фольклористическое значение этих терминов в
науке еще не установилось.
Однако традиционная образная система причитаний не воспроизводилась
Достоевским непосредственно. Он был далек от стилизации даже в тех

452
Приложения
случаях, когда горестные взрывы речи героев были связаны с похоронами
и похоронным обрядом, хотя и в городах в XIX в. обычно звучали
традиционные причитания. Достоевскому важно было передать не ритуальный
словесный стереотип, а тональность обобщенных и типичных переживаний
героев его повествований.
В этой связи нельзя не вспомнить о статье «Ряженый», вошедшей в
«Дневник писателя» за 1873 г., в которой говорится о стилизациях
Н. С. Лескова, чьи герои, по словам Ф. М. Достоевского, подчас говорят
одними «характерностями».
В. П. Владимирцев напоминает о выходе в свет в 1872 г. «Причитаний
Северного края». Он объясняет этим обстоятельством особенную частоту
изображения трагических эпизодов в романе Достоевского «Подросток»,
который создавался и был опубликован в 1875 г., когда в печати еще
активно обсуждались проблемы, связанные с публикацией причитаний,
записанных от Федосовой. И все же исследователи до сих пор не обнаружили
прямых свидетельств знакомства Достоевского с первым томом сборника
Е. В. Барсова.64 Трудно себе представить, чтобы Достоевский не знал о
сборнике. Изданию его способствовали такие близкие ему люди, как писатель
и знаток старины Н. А. Чаев, брат постоянного корреспондента
Достоевского — поэта А. Н. Майкова известный филолог Л. Н. Майков, автор
одной из наиболее авторитетных и содержательных рецензий на первый
том, О. Ф. Миллер и др. Достоевский не мог не читать статьи Н. К.
Михайловского, которая была прямым откликом на выход в свет первого тома,
а также, разумеется, и статьи Н. Покровского «Рассказы из крестьянского
быта Северного края», напечатанной в девятом выпуске журнала В. П.
Мещерского «Гражданин», а может быть, и других публикаций Н. Покровского,
связанных с «Причитаньями Северного края», в журналах «Православное
обозрение» и «Грамотей».65 Известно, что в начале 70-х гг. Достоевский
часто бывал в доме Мещерского, а в конце 1872 г. стал на некоторое
время издателем «Гражданина».
Сложность проблемы, по-видимому, связана также с урбанизмом
Достоевского. Крестьянство интересовало его в меньшей степени, чем другие
слои русского общества. В крестьянских причитаниях его могло привлекать
прежде всего традиционное выражение общечеловеческой стихии трагических
переживаний, сходное с тем, которое владело им всю жизнь.
Итак, еще раз: нельзя столь же несомненно, как это было в случаях с
П. И. Мельниковым-Печерским и Н. А. Некрасовым, доказать прямое
влияние «Причитаний Северного края» на творчество Ф. М. Достоевского.
Этот вопрос, однако, безусловно интересен, так как Ф. М. Достоевский
знал о сборнике Барсова и причитаниях. Причитания, вероятно, оказали
определенное воздействие на формирование эмоционального мира* героев
Ф. М. Достоевского и стилистику его романов. И все же, если стремиться
не преувеличивать значение этой интересной, но сложной проблемы, то надо
иметь в виду не только возможность прямого воздействия причитаний на
творчество Ф. М. Достоевского, но и то, что можно было бы назвать

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 453
«схождениями» каких-то стилистических и эмоциональных качеств,
спонтанных по своему происхождению.
Достаточно сложен и вопрос о взаимоотношении Е. В. Барсова и
Л. Н. Толстого. Л. Н. Толстой безусловно читал сборник Барсова. В
яснополянской библиотеке он стоял на полке среди других книг по русскому
фольклору.66
Известно также, что Л. Н. Толстой был знаком с Е. В. Барсовым. В
1879 г. он посетил его дом на Шаболовке и расспрашивал о фольклорных
отражениях реформ Петра I, что было связано с толстовским замыслом
романа о Петре и по крайней мере двумя публикациями Е. В. Барсова —
статьей «Петр Великий в преданиях Северного края» и «Петр Великий в
сказках Северного края».67 В этом же доме Л. Н. Толстой познакомился
с известным исполнителем былин В. П. Щеголенком, которого он приглашал
в Ясную Поляну и от которого записывал легенды, легшие в основу
«Народных рассказов». Отметим, что во втором томе «Причитаний Северного
края» напечатаны «Рассказы про беглых рекрут», записанные Е. В.
Барсовым от В. П. Щеголёнка. Несомненно, что весь второй том, содержавший
поразительное по своей эмоциональности изображение николаевской
солдатчины, и рассказы В. П. Щеголёнка были в числе источников толстовского
рассказа «После бала» и его статьи «Николай Палкин» или по крайней
мере вели к ним.
Не может не обратить на себя внимание и один из поздних очерков
Л. Н. Толстого «Песни на деревне» (1908—1909), в котором подробно
описывается рекрутский обряд и сопутствующие ему причитания родственниц
рекрутов. Замечательно в этом очерке изображение поведения
причитывающих и манера причитывания.
Известная исследовательница творчества Л. Н. Толстого Э. Е. Зай-
деншнур, опубликовавшая серию содержательных статей о фольклоризме
великого писателя, отмечает и целый ряд эпизодов в произведениях
Л. Н. Толстого разных лет, связанных с изображением традиционного
похоронного обряда и похоронным причитыванием («Власть тьмы», «Отец
Василий» и др.). Однако и в этих случаях уловить прямые отголоски
сборника Е. В. Барсова не удается.68
Начиная с середины 70-х — в 80-е гг. и последующие десятилетия
появляется все больше публикаций причитаний похоронных и особенно
свадебных в записях из разных областей России.69 Обращение к ним в литературе
при описании определенных сюжетных ситуаций и в связи с некоторыми
изобразительными задачами становится обычным и иной раз малоприметным.
Это означало, что причитания были осознаны как специфический фольклорный
жанр, отражающий определенные стороны жизни и быта русского народа,
особенно крестьянства.
В 60—80-х гг. XIX в. особое место в системе литературных жанров
занимает очерк из крестьянской жизни или очень близкие к нему рассказы
на крестьянские темы. В историко-литературном смысле они продолжают
физиологический очерк 40—50-х гг., но крестьянская тема звучит здесь с

454
Приложения
большей значительностью. Очерк и рассказ из жизни городских социальных
низов продолжает существовать (например, в творчестве Г. И. Успенского
наряду с крестьянским очерком), но играет заметно меньшую роль в общем
развитии русской литературы.
Так же как в очерках писателей-шестидесятников, в так называемом
народническом очерке можно встретить эпизоды, в которых упоминаются
причитания, приводятся их фрагменты или прозаические пересказы
(С. В. Максимов, Н. И. Наумов, П. Ф. Засодимский, Н. Н. Злато-
вратский, С. Каронин-Петропавловский и др.), позже можно их обнаружить
в произведениях Д. Н. Мамина-Сибиряка, В. Г. Короленко. Подобные
реминисценции встречаются и в стихах «крестьянских поэтов» (И. Никитин,
И. 3. Суриков, С. Д. Дрожжин и др.). Однако обращение к отдельным
примерам или даже систематическое обозрение их показало бы только
то, что уже известно: в этом процессе сборник «Причитанья Северного
края» сыграл важнейшую роль, открыв их и введя в научный и
художественный оборот, однако стилизации в духе П. И. Мельникова-
Печерского теперь уже встречаются крайне редко. И главное — в этой
массе материала прямые следы влияния именно записей от И. А,
Федосовой не обнаруживаются. С точки зрения историко-литературной,
взаимодействие причитаний и творчества русских писателей уже на этом
этапе перестает быть особой проблемой.
Редким исключением была весьма своеобразная книга М. М. Пришвина
«В краю непуганых птиц» (1907). В ней обнаруживается прямое влияние
сборника Е. В. Барсова и прямые цитаты из причитаний И. А. Федосовой.
Обращает на себя внимание также образ вопленицы Степаниды Максимовны,
которую он встретил в деревне на близком к Заонежью Выгозере. В этом
образе явственны следы чтения М. М. Пришвиным автобиографии
И. А. Федосовой. Степанида Максимовна вошла в историю русской
литературы в одном ряду с некрасовской Матреной Корчагиной и мельниковской
Устиньей Клещихой. Писатель обратился к «Причитаньям Северного края»
с совершенно определенной целью — погрузиться в поэтический мир северной
природы и севернорусской народной поэзии.70
Собственно так же дело обстояло и в поэзии первых десятилетий XX в.,
так называемого серебряного века. В 1996 г. в журнале «Живая старина»
была перепечатана затерявшаяся на страницах изданий второй половины
XIX в. блестящая статья И. Ф. Анненского «Из наблюдений над языком
и поэзией Русского Севера»,71 исполненная тонких и убедительных
наблюдений над языком севернорусского фольклора (система метафор, символика),
причем причитания из сборника Е. В. Барсова занимали в ней первостепенное
место. Статья была написана в 1883 г., когда И. Ф. Анненский был
студентом или в первые годы его учительства, и напечатана в сборнике,
изданном в честь академика В. И. Ламанского, его университетского учителя.
Б. И. Варнеке в некрологе И. Ф. Анненского вспоминал, что поэт
предполагал продолжить эту свою работу и в последние годы своей жизни
показывал «внушительные кипы собранного материала». К сожалению, эта

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 455
работа оказалась незавершенной. Вероятно, она показалась бы нам весьма
современной.
Поэзия «серебряного века» с точки зрения нашей темы остается
недостаточно исследованной. Поэты этого круга (А. Белый, позже — С. М.
Городецкий, Н. А. Клюев, М. И. Цветаева, А. А. Ахматова, С. А. Есенин и
др.) в отличие от очеркистов-народников прибегали к использованию поэтики
причитаний главным образом в художественных, эстетических, а не
познавательных целях. У поздней А. А. Ахматовой выделяются стихи, написанные
в начале Великой Отечественной войны, в которых мотивы причитаний, их
напряженная тональность взрывают спокойный, уравновешенный и тонкий
лиризм ее поэзии («Причитание», In memoriam («Чтоб вас оплакивать, мне
жизнь сохранена»), Nox («Ноченька... Доченька! Как мы тебя укрывали
свежей садовой землей»), «Питерские сироты, детоньки мои» и др.).
Реминисценции причитаний можно легко найти в стихах Н. А. Клюева,
В. М. Исаковского, А. Т. Твардовского (например, «Дом у дороги»),
А. А. Прокофьева, Н. И. Рыленкова, В. Ф. Бокова, О. А. Фокиной и
др. Однако, как и на предыдущих этапах, обращение к отдельным примерам
подтверждает сказанное выше. Причитания вошли в национальное сознание
как один из специфических жанров русского фольклора, они были осознаны
как неотъемлемый элемент традиционной деревенской поэзии и быта.
«Причитанья Северного края» знаменовали начало этого процесса. И. А.
Федосова получила известность, фрагменты из ее причитаний печатались в
школьных книгах для чтения вместе с ее портретом, имя ее и в той или
иной мере анализ ее наиболее известных причитаний неизменно входят в
учебники университетов и пединститутов, в популярные книги по русскому
фольклору. Все это так, но попытки выделить какие-то явные следы
воздействия именно И. А. Федосовой и записей от нее на кого-нибудь из
писателей конца XIX—XX в., за редкими исключениями, тонут в
обезличенных и обобщающих представлениях о причитаниях вообще.
Своеобразное отступление от процесса размывания первоначального
представления о значении «Причитаний...» Е. В. Барсова было связано с
поездками И. А. Федосовой по городам России в 1895—1896 гг. В
эти годы она обрела популярность как одна из выдающихся исполнительниц
русского фольклора. Впоследствии ее стали неизменно называть в одном
ряду с крупнейшими исполнителями русских сказок, песен, былин (Т. Г. Ря-
бининым, М. Д. Кривополеновой, М. М. Коргуевым и др.). Вместе с
тем выступления И. А. Федосовой в различных аудиториях во время ее
поездок только частично были связаны с ее причитаниями-импровизациями.
На подобных вечерах не могли звучать одни причитания, это было бы
просто невозможно. Причитания — не эстрадный жанр. И. А. Федосова
обычно пела лирические, свадебные, плясовые песни, баллады, былины и
т. д. и произносила два-три фрагмента причитаний, иногда изображая
приплакивание.
Таким образом, публичные выступления И. А. Федосовой содействовали
извлечению ее имени из забвения, но они не изменяли общей картины. В

456
Приложения
историю русского фольклора, русской поэзии, русской культуры она вошла
прежде всего благодаря трехтомнику «Причитанья Северного края»
Е. В. Барсова, изданному в 1872—1885 гг. И все-таки ограничиться только
этим утверждением было бы неверно. Выступления И. А. Федосовой в
1895—1896 гг. не только способствовали ее вхождению в историю русской
фольклористики как крупнейшей исполнительницы (об этом свидетельствовали
речи на ее вечерах В. Ф. Миллера, Е. В. Барсова, А. Е. Крымского и
др.), но и в историю русской литературы и русской музыки. Особенная
роль в этом принадлежала А. М. Горькому, Ф. И. Шаляпину и
Н. А. Римскому-Корсакову.
В 1896 г. во время Всероссийской художественной выставки в Нижнем
Новгороде молодой А. М. Горький оказался в роли корреспондента двух
газет — «Нижегородского листка» и «Одесских новостей». Он опубликовал
37 статей, связанных с выставкой. Две из них были посвящены его
впечатлениям от выступления И. А. Федосовой и встрече с ней после
«концерта». Очерки А. М. Горького, напечатанные в газетах в дни выставки,
хорошо известны, и о них много писали, их постоянно цитируют, они
перепечатывались в хрестоматиях для гуманитарных вузов. Они содержат
выразительное изображение' И. А. Федосовой и ее исполнительского
мастерства. Встреча с Федосовой произвела на Горького сильное впечатление.
Позже он вспоминал ее не раз на протяжении многих лет — в статьях, в
письмах и т. д.72 Он, как и многие другие, запомнил ее прежде всего как
хранительницу старины и вместе с тем «живую старину». Как завзятый
журналист он внушает своим читателям идею гармоничности этого сочетания.
Он считает ее носительницей нравственной силы, противопоставляя
псевдонародной «кафе-кабацкой» мишуре, господствовавшей на выставке,
крепчавшему декадансу, который он безусловно осуждает. Он называет ее
«неграмотной, но истинной поэтессой». А. М. Горький пишет: «Храните старую
русскую песню: в ней есть слова для выражения невыносимого русского
горя, того горя, от которого гибнем мы в кабаках, в декаденстве, в скептицизме
и других смутах отчаяния. Русская песня — русская история, и безграмотная
старуха Федосова, уместив в своей памяти 30 000 стихов, понимает это
гораздо лучше многих очень грамотных людей».73
Свидетельством прочности воспоминаний о И. А. Федосовой и того
значения, которое А. М. Горький придавал своей встрече с ней, являются
страницы, посвященные И. А. Федосовой в «Жизни Клима Самгина».
Этот наиболее значительный из написанных им романов был задуман как
историческая эпопея, в которой вымышленные герои должны были действовать
во вполне конкретных исторических обстоятельствах конца XIX—начала
XX в. Горький заставил своих героев пережить наиболее типичные события
политической и культурной жизни с конца 70-х гг. XIX в. до 1917 г.
Одним из многих исторических эпизодов стала в романе встреча Клима
Самгина с И. А. Федосовой на нижегородской выставке. Самгин оказался,
как это было с самим А. М. Горьким, слушателем И. А. Федосовой на
одном из «вечеров» в выставочном концертном зале.

К. В. Чистое. «Причитанья...у> в истории русской культуры 457
Мы не будем углубляться в анализ романа, коснемся кратко лишь того,
что связано с И. А. Федосовой и ее художественной функцией в романе.
Столкновение с людьми из народа обычно вызывало у Самгина непонимание
и растерянность. Он почувствовал в Федосовой непонятную силу, потрясшую
его своей простотой. Это было искусство народа, и это было ему столь
же непонятно, как и сам народ. Новые впечатления вызвали у Самгина —
эгоцентрика и «пустой души» — новые мысли, прежде всего — о самом
себе. Он возмечтал о том, как такими же устами «скажет когда-то история
и о том, как жил на земле человек Клим Самгин».
Федосовская тема продолжается и в последующих главах. Она органически
вписалась в роман, в его художественную и идеологическую структуру. При
этом Федосова изображена вполне достоверно. Разумеется, это не
исторический документ и не вмонтированный в роман документальный очерк.
Здесь А. М. Горький — не газетный журналист, но и не ученый, который
стремится каждую деталь документально обосновать. Так, например, в романе
И. А. Федосова исполняет былину о ссоре Ильи Муромца с князем
Владимиром, которой она в действительности не знала (она пела в тот вечер
былину «Добрыня и Алеша»), но это — не ошибка памяти Горького. Он
заставил ее исполнить одну из самых острых в социальном отношении
русских былин. Тем не менее в романе Горького реальная И. А. Федосова
в отличие от Матрены Корчагиной у Некрасова и Устиньи Клещихи у
Мельникова-Печерского становится историческим лицом и по законам
исторического романа сохраняет свое имя и фамилию: она фигурирует в
эпизоде, действительно имевшем место.
Роман Горького безусловно один из наиболее значительных эпизодов
истории вхождения «Причитаний Северного края» и И. А. Федосовой в
историю русской культуры.
В 30—90-е гг. XX в. «Причитанья Северного края», деятельность
Е. В. Барсова и И. А. Федосовой прочно обрели свое место в
фольклористических исследованиях (Н. П. Андреев, Г. С. Виноградов, А. Нечаев,
В. Г. Базанов, К. В. Чистов, В. И. Калугин и др.), а творчество и
личность И. А. Федосовой временами как специальная тема разрабатывалась
поэтами и прозаиками (Р. И. Рождественский, М. В. Тарасов,
И. А. Костин и др.). Особенного упоминания заслуживает повесть «Слово
вольное ведаю...» петрозаводского поэта И. А. Костина, земляка
И. А. Федосовой и знатока заонежского быта и фольклора.74
Значительный интерес представляют также многочисленные статьи
диалектологов о языке причитаний и специально о языке И. А. Федосовой.75
Апофеозом научного признания И. А. Федосовой было ее выступление
на общем собрании Академии наук 10 января 1895 г. Среди ее слушателей
были многие знаменитые ученые; отметим только филологов и историков:
это давно уже интересовавшийся И. А. Федосовой как творческой личностью
и наконец услышавший ее академик Л. Н. Майков, знаменитый историк
русского языка, диалектолог и составитель семитомной антологии
«Великорусские народные песни» академик А. И. Соболевский, славист-филолог,
16 Причитанья Северного края

458
Приложения
историк, и этнограф, основатель и редактор этнографического журнала
«Живая старина» академик В. И. Ламанский (он же был в эти годы
председателем Этнографического отделения Русского географического общества),
известный историк академик К. Н. Бестужев-Рюмин и др. В Соляном
городке на вечерах И. А. Федосовой бывали Н. А. Римский-Корсаков,
М. А. Балакирев, музыковед В. В. Ястребцев и др.
Особую роль в человеческой судьбе И. А. Федосовой и в расширении
круга ее слушателей сыграл Т. И. Филиппов. Александровский и
николаевский сановник (государственный контролер), «самый старый в молодой
редакции „Москвитянина"», как его называли, он был истинным ценителем
искусства и меценатом, помогал артистам, художникам и композиторам как
только мог. Известно, что он значительно облегчил судьбу М. П.
Мусоргского, поддержал создателя оркестра народных инструментов В. В. Андреева,
укрепил своим авторитетом Песенную комиссию Географического общества,
председателем которой пробыл несколько лет. И. А. Федосова жила у него
в дни своих петербургских «гастролей», а потом по его предложению
поселилась в его доме на набержной Мойки, № 74, где и жила до отъезда в
Заонежье перед самой смертью. В доме Т. И. Филиппова регулярно
устраивались музыкальные вечера, на которые собирались петербургские
композиторы, певцы, музыканты. В 1895 г., видимо, не один раз на подобных
вечерах выступала И. А. Федосова. Об одном из них сохранились
воспоминания Ф. И. Шаляпина, тогда молодого певца: «В. В. Андреев особенно
близко к сердцу принимал мои неудачи и всячески старался быть полезным
мне, расширяя круг знакомств, поучительных для меня. Однажды он привел
меня к Тертию Филиппову, о котором я уже слышал как о человеке
значительном в мире искусства, приятеле Островского, поклоннике всего
самобытного. Здесь я увидел знаменитую „сказительницу" Орину Федосову. Она
вызвала у меня незабываемое впечатление. Я слышал много рассказов, старых
песен и былин и до встречи с Федосовой, но только в ее изумительной
передаче мне вдруг стала понятна глубокая прелесть народного творчества.
Неподражаемо прекрасно „сказывала" эта маленькая, кривобокая старушка
с веселым детским лицом о Змее Горыныче, Добрыне, о его „поездочках
молодецких", о матери его, о любви. Предо мною воочию совершалось
воскресение сказки, и сама Федосова была чудесна, как сказка».76 Эти
воспоминания были опубликованы в «Летописи» (1917. № 1—2), а потом в
1926 г. отдельным изданием в издательстве «Прибой».
Как известно, Ф. И. Шаляпин принес на русскую оперную сцену не
только изумительные качества своего голоса, но прежде всего представление
о том, как и какими путями искусство пения должно быть сближено с
искусством сценической игры. Середина 90-х гг. прошлого века была
временем формирования вокального и сценического дарования певца. Реализуя
на оперной сцене эстетику «Могучей кучки», Ф. И. Шаляпин
ориентировался на русскую народную манеру пения, в том числе и на традицию
народного речитатива, которым, по общим отзывам, так мастерски владела
И. А. Федосова. Поэтому в исполнении И. А. Федосовой он увидел то,

К. В. Чистов. «Причитанья...у> в истории русской культуры 459
над чем напряженно размышлял в эти годы. Ф. И. Шаляпин писал: «Не
потому ли, думал я, так много в опере хороших певцов и так мало хороших
актеров. Ведь кто же умеет в опере просто, правдиво и внятно рассказать,
как страдает мать, потерявшая сына на войне, и как плачет девушка,
обиженная судьбой и потерявшая любимого человека?».77
Характер выступлений И. А. Федосовой в 1895—1896 гг. обусловил
интерес не только к ее исполнительской деятельности, но и к музыкальной
стороне ее вечеров. В результате появились первые записи исполнявшихся
ею мелодий, имевшие научное значение. 25 января 1895 г. музыковед
С. Г. Рыбаков сделал повторные слуховые записи былины «Добрыня
Никитич», песни «Во лузях» и четырех свадебных песен.78 Музыковеды считают
их значительно более доброкачественными, чем записи О. X. Агренёвой-
Славянской.
Примерно через год после этого в Москве Ю. И. Блок, владелец
магазина гектографов и фонографов на Кузнецком мосту и вместе с тем
член Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при
Московском университете, осуществил две записи на фонограф.
Запись на восковой валик была в то время столь значительным событием,
что о нем сообщали газеты. Двумя годами раньше Ю. И. Блок записывал
на фонограф былины И. Т. Рябинина — это едва ли не первые записи
фольклора на фонограф в Европе.79 Так, по свидетельству Е. В. Гиппиуса
в письме к автору, фонографические записи фольклора стали производиться
в Германии только в первое десятилетие XX в.
В первые послевоенные годы считалось, что коллекция Ю. И. Блока
погибла во время войны в оккупированном Смоленске. К счастью, это
предположение не оправдалось. Выяснилось, что эдисоновские валики в
годы Великой Отечественной войны были вывезены в Германию, а затем
возвращены в Советский Союз вместе с другими коллекциями. Они хранятся
ныне в фонограммархиве Института русской литературы РАН. Ценность
этих валиков чрезвычайно высока. На них обнаружены, кроме записей от
И. А. Федосовой и И. Т. Рябинина, голоса Л. Н. Толстого, Ф. И.
Шаляпина и др.
Из двух произведений, исполненных И. А. Федосовой для записи на
фонограф, удалось расшифровать словесный текст только одного. Это оказался
духовный стих о «Голубиной книге». Перед второй записью Ю. И. Блок
произнес: «Она же исполнит стих о „Голубиной книге"». Объявление названия
в другом случае невнятно, предположительно: «О зверях и рыбах». Слова
самой И. А. Федосовой неразличимы. В известных записях нет ни одной,
которой можно было бы воспользоваться для расшифровки. М. А. Лобанов,
сопоставив собственную нотацию этого произведения со слуховыми записями
О. X. Агренёвой-Славянской и Н. А. Римского-Корсакова, пришел к
выводу, что мелодия произведения, исполненного И. А. Федосовой, сходна
со свадебными причитаниями, записанными от нее же.80 И все-таки есть
одно существенное отличие: свадебные причитания имеют обычно
дактилические окончания строк (т. е. ударение падает на третий слог от конца),

460
Приложения
здесь же явственны «женские окончания» (т. е. ударение падает на второй
слог от конца), как это часто встречается в духовных стихах. Может быть,
это тоже фрагмент какого-то духовного стиха, пропетый на напев, близкий
к причети.
Другим крупным событием 1895—1896 гг. стали посещения федосовских
вечеров в петербургском Соляном городке Н. А. Римским-Корсаковым.
Н. А. Римский-Корсаков сделал девять записей. Приводим описание их,
предложенное М. А. Лобановым:
«1) неподтекстованный и неозаглавленный напев, под которым выписан
фрагмент текста:
Гуси-лебеди испугалися,
В дальни бережки кидалися; **
2) былина „Добрыня Никитич" (тот же напев, что и предыдущий, но
с незначительными изменениями и в иной трактовке); м 3) свадебная песня
„Пивна ягода";8Э 4) песня „Во лузях"; w 5) похоронное причитание жены
по мужу; 6) причитание свадебное; 7) свадебная песня „С терема на
терем"; 85 8) „Полковничек" — незаконченная запись напева протяжной
песни;86 9) „Былина (т. е. историческая песня. — К. Ч.) об Иване Грозном"
(два варианта напева)».87
Вполне вероятно, что мелодии, записанные в Соляном городке, могли
пригодиться Н. А. Римскому-Корсакову для оперы «Садко», работу над
которой он закончил в 1896 г. (например, ария Любавы в 8-й картине и
др.). Они могли вспомниться и при работе над другой его оперой —
«Сказание о граде Китеже» (ария Февроньи, хор после арии гусляра во
втором акте и др.). Однако это только предположения. Проблема ждет
своего основательного музыковедческого исследования.
В июле того же 1895 г. произошла еще одна встреча. На этот раз это
была А. Н. Толиверова, детская писательница и издательница журнала
«Игрушечка».88 В свой очерк А. Н. Толиверова включила краткий рассказ
о жизни И. А. Федосовой, живое описание ее исполнительского мастерства,
иллюстрированное текстами сказки «Волк и лисица», двух свадебных песен,
колыбельной песни «Во лузях» и отрывками причитаний жены по муже и
невесты.89
А. Н. Толиверова — русская гарибальдийка, одна из основоположниц
русской детской литературы и журналистики для детей, должна быть признана
инициатором последующего введения И. А. Федосовой в круг детского
чтения. К очерку приложен один из лучших известных нам портретов
И. А. Федосовой.90
За циклом выступлений в Петербурге последовали московские «вечера»
(декабрь 1895—январь 1896). Федосову слушали Е. А. Грузинский —
литератор и этнограф, переиздавший в начале XX в. сборники П. Н.
Рыбникова и А. Н. Афанасьева и оставивший одну из лучших статей о
И. А. Федосовой; по крайней мере два раза академик Д. Н. Анучин —
один из основоположников русской антропологической школы и крупнейший

К. В. Чистоѳ. «Причитанья...» в истории русской культуры 461
этнограф и географ, президент Общества любителей естествознания,
антропологии и этнографии при Московском университете; известный писатель
П. Д. Боборыкин; филолог академик Ф. Е. Корш; Г. И. Куликовский —
библиотекарь Московского высшего технического училища и весьма активный
член Русского географического общества, совершивший многочисленные
поездки по Олонецкой губернии, составитель исключительного по своим
достоинствам «Областного Олонецкого словаря в его бытовом и
этнографическом применении» (1898) и указателя к журналу «Этнографическое
обозрение» (1903—1910); В. В. Богданов — этнограф, секретарь отделения
этнографии Общества, а в советское время — сотрудник Института
этнографии АН СССР; композитор А. И. Корещенко; тюрколог и украинист,
будущий академик АН УССР А. Е. Крымский и др.
В научном отношении самым значительным эпизодом, связанным с
московским циклом выступлений И. А. Федосовой, были вступительные речи
В. Ф. Миллера и Е. В. Барсова на ее вечере в Политехническом музее
3 января 1896 г.91 Речь Е. В. Барсова неоднократно цитировалась нами
по рукописи, сохранившейся в фонде Е. В. Барсова в Государственном
Историческом музее в Москве (с. 262—277 наст. изд.).
В. Ф. Миллер произнес речь, органически связанную с актуальной
фольклористической проблематикой 90-х гг. XIX в. Оригинал этой речи
не обнаружен. К счастью, очень подробное и тщательное ее изложение
(если не просто текст или запись ее) сохранились в статье Г. И.
Куликовского «Олонецкая народная поэтесса в Москве», напечатанной тогда же
в «Олонецких губернских ведомостях».92
В. Ф. Миллера особенно волновал вопрос о талантливых и (как ему
представлялось) профессиональных исполнителях фольклора и их роли в
развитии народного поэтического творчества. Известно, что одна из
важнейших идей «исторической школы», которая формировалась в эти годы и
которую возглавлял В. Ф. Миллер, — утверждение решающей роли
профессиональных исполнителей в истории русского фольклора вообще и эпоса
в частности (княжеская среда и дружинные певцы — скоморохи и бахари,
и затем — только крестьянская среда). «Очерки русской народной
словесности» (т. 1, 1897) В. Ф. Миллера, сыгравшие весьма значительную роль
в развитии русской фольклористики того времени, открывались главами
«Былинное предание в Олонецкой губернии» и «Русская былина, ее слагатели
и исполнители». В основу первой из них был положен текст речи,
произнесенной 1 января 1894 г. в связи с выступлением И. Т. Рябинина в
Москве на заседании Этнографического отдела Общества любителей
естествознания, антропологии и этнографии. Речь, предваряющая выступление
И. А. Федосовой, была прямым ее продолжением. «Вопрос в самой простой
форме, — говорил В. Ф. Миллер, — сводится к тому: чему нас может
поучить Ирина Федосова, чему нам могут послужить личные наблюдения
над олонецкой старушкой-крестьянкой?».
Несомненно, заслуживает внимания также речь А. Е. Крымского —
выдающегося востоковеда, украиниста и писателя — на заседании Славянской

462
Приложения
комиссии Московского археологического общества 4 января 1896 г. Об
этой речи сохранились не только газетные сообщения,93 но и краткое ее
изложение в «Отчете Московского археологического общества».94 В 1973 г.
украинским исследователем А. Л. Иоаниди в архиве А. Е. Крымского был
обнаружен полный текст этой речи.95 Публикатор не связывает ее с
выступлением И. А. Федосовой на заседании Славянской комиссии. Он
считает, что это был один из очередных ученых рефератов, которые читали
на заседаниях члены общества. Это — весьма содержательный доклад о
причитаниях народов мира, причем особенно основательными были сведения
о причитаниях народов древнего и современного Востока.
Анализ причитаний, записанных от И. А. Федосовой, А. Е. Крымский
строил главным образом на предисловии Е. В. Барсова к первому тому.
Доклад заканчивался пересказом «Плача о старосте» и автобиографии
И. А. Федосовой.
В результате выступлений 1895—1896 гг. и их отражения в общей и
научной печати имя И. А. Федосовой становится настолько известным, что
ее приглашают не только участвовать во Всероссийской художественно-
промышленной выставке, открытие которой было назначено на 28 мая
1896 г., но и посетить США (поездка не состоялась), а несколько раньше —
в 1895 г. — президент англо-русского Литературного общества доктор Ка-
залета запросил у П. Т. Виноградова реферат об И. А. Федосовой для
оглашения его на заседании общества.96 Таким образом, ее слава перерастает
не только петербургскую и московскую аудиторию, но и границы России.97
И. А. Федосова пробыла в Нижнем Новгороде вместе с П. Т.
Виноградовым с 5 июня до конца июля 1896 г. (в середине июня она выезжала
в Казань, где состоялись три ее «вечера»). Сколько было выступлений в
Нижнем Новгороде — сказать трудно.
Нижегородский цикл «вечеров» И. А. Федосовой был продолжением
ее выступлений в Петербурге и в Москве, он заметно расширил ее аудиторию.
На выставку приезжали с разных концов России. Это были не только
дельцы, заключавшие договоры и контракты, но и представители самых
различных слоев интеллигенции, в том числе художественной.
* * *
Несомненно, что одна из важнейших проблем фольклористики —
достоверность (аутентичность) записей текстов, их соответствие тому, что
исполняется в естественных условиях в процессе обычного общения исполнителя
и его слушателя без присутствия собирателя. Вопрос этот совсем не так
прост, как может показаться. И решается он для разных жанров фольклора
различно. Проблема эта особенно остра для исследования причитаний.
Исполнение сказок для записи может не очень сильно отличаться от
естественного, по крайней мере значительно меньше, чем записи причитаний.
Исследователи (русские фольклористы, начиная с А. Ф. Гильфердинга, и
фольклористы других стран — последователи так называемой школы
М. Перри и А. Лорда) давно установили определенную роль импровизации

К. В. Чистов. «Причитанья...-» в истории русской культуры 463
при исполнении эпических песен и сказок, роль того, что русские
фольклористы обсуждали еще в XIX в. и называли «личным почином». Тексты
фольклорных произведений этих жанров не заучиваются, а воспроизводятся
по определенным правилам при помощи богатейшего запаса словесных
стереотипов («формул»). Это обусловливает то, что можно было бы назвать
«вибрированием» текста в минимальных синонимических пределах и в
максимальных — варьированием. Записи не только от разных исполнителей, но
даже повторные записи одного и того же исполнителя могут не совпадать
и обычно не совпадают дословно. Подобная подвижность текста (по
терминологии А. Лорда — «полиморфность» его) вместе с тем сочетается с
целой системой текстовых стабилизаторов — сюжетом, традиционным
образом героя, представлением об определенных формах его поведения,
воспринятыми от предшественников, правилами исполнения сказки или былины
(«стилистическая обрядность» и т. п.). Очень важно, что исполнение при
этом осознается как умение или искусство.
В жанрах же, в которых доминирует неэстетическая (информационная,
обрядовая либо какая-нибудь практическая) функция, все обстоит еще
сложнее. В этой группе жанров внетекстовые связи значительно обильнее и
сильнее. Тексты в этом случае — составной элемент обрядового либо какого-
нибудь иного коммуникативного комплекса. Причем особенно сложной
оказывается эта проблема, когда мы обращаемся к причитаниям.
Как уже говорилось, хотя традиция причитывания и порождала
значительные художественные ценности, функционировала она на грани быта и
искусства. Исполнительницы причитаний осознанно преследовали не
эстетические, а в первую очередь ритуально-обрядовые цели (оплакать покойника,
либо помянуть его в определенный день, причитать над невестой, рекрутом
и т. п.). Сказку и былину можно исполнить где и когда угодно, если нет
специального запрета (например, петь любовные песни в пост). Для этого
нужно только желание исполнителя и слушателей (слушателя). Причитания
же исполнялись по вполне определенному и специфическому поводу — смерть
или поминание кого-то из близких, проводы рекрута, свадьба и т. д.
Похоронные причитания исполнялись в трагической ситуации похорон в составе
похоронного обряда. Эмоциональная атмосфера этого события и этого обряда
в других условиях (вне обряда) принципиально невоспроизводима. Поэтому
неповторим и текст причитаний, звучавший во время похорон. При каждом
новом естественном исполнении импровизируются, создаются или
воспроизводятся сочетания привычных ритуально-обязательных и каких-то новых
элементов, содержащих оттенки и черточки, связанные с конкретными
событиями (обстоятельствами смерти, семейными отношениями, ожиданиями
будущего оставшимися в живых и т. п.), фактами и реалиями происшедшего
и происходящего.
Неповторимость причитаний создает значительные трудности для
собирателей. Об этом писали многие, хотя и не все из них ясно осознавали
причины своих затруднений. Несомненно, что как бы ни оценивать эти
трудности, с ними надо считаться, осознать их природу. По крайней мере

464
Приложения
непозволительно было бы в связи с этим отказаться от целого слоя русского
фольклора, весьма характерного и имеющего большую художественную
ценность.
Причитания, записанные собирателями, требуют такой же
источниковедческой критики, как любой другой исторический документ или нарративный
текст. Только при этом условии мы можем установить, какие исторические,
психологические или эстетические проблемы мы вправе обсуждать, обращаясь
к ним.
Анализ опубликованных записей и записей, с которыми удалось
познакомиться в фольклорных архивах, убеждает в том, что есть три основных
типа воспроизведения (текста) причитаний для записи. Самый массовый из
них: не очень опытный собиратель пытался записать причитание от не
обладавшей специальным даром сельской женщины. В таком случае возникал
наименее ценный вариант — набор (иногда довольно беспорядочный)
словесных стереотипов (формул), слабо связанных друг с другом логической,
поэтической или обрядовой связью. Чаще всего это — стереотипы, не
распределенные по этапам того или иного обряда. Не следует думать, что это
и есть естественная форма причитаний. У таких исполнительниц есть своя
опора — так называемые поминальные причитания, отличавшиеся более
свободной композиционной связью стереотипов. Поэтому даже подобные записи
содержат определенную информацию, представляющую хоть и ограниченную,
но ценность.
Второй тип — тексты, для которых характерно хотя бы приблизительное
распределение стереотипов по этапам обряда. В похоронных причитаниях —
это первое причитание после констатации смерти, причитание при положении
в гроб, при выносе, причитание на кладбище и т. д. (возможно и более
дробное членение обряда). Для свадьбы — это сватовство, сговор, девичник,
день свадьбы и т. п. Подобного рода записи бесспорно ближе к
естественности, хотя невозможно доказать, что все исполнительницы причитывали
именно так, а не иначе на всех этапах обряда. Для этого типа воспроизведения
требовался уже более осознанный контакт между собирателем и
исполнительницей, определенный уровень отзывчивости и одаренности последней.
Дая понимания обоих типов записей необходимо помнить, что похоронные
причитания в прошлом не полагалось произносить вне обряда, это считалось
кощунственным. Выручало собирателя при этом менее строгое отношение к
поминальным причитаниям и память об играх девочек в причитывание.
Свадебные причитания в отличие от похоронных несомненно можно было
произносить и взрослым девушкам в порядке тренировки или игры на
посиделках. Не случайно даже и в наше время свадебные причитания проще
записать, чем похоронные; они в меньшей степени изжиты и диапазон их
варьирования более ограничен.
Наконец, третий тип воспроизведения причитаний — это максимум того,
что могли дать собирателям наиболее одаренные исполнительницы. К их
числу безусловно принадлежала и Федосова. Но не только она. Можно
назвать и других севернорусских исполнительниц: Н. С. Богданову-

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 465
Зиновьеву, А. М. Пашкову, Н. В. Конихину, М. 3. Голубкову и в
меньшей степени — воплениц из некоторых других губерний, например сибирячек
А. А. Щапову, А. С. Белоусову и др. Для талантливых женщин характерна
способность припоминать конкретные события, особенно трагические
похороны и особенно трагические ситуации, возникавшие в семье после потери
умершего. Они не только живо представляли себе то, что когда-то
происходило, но и вторично переживали случившееся, снова вживались в него,
входили в роль и творили, опираясь на свои воспоминания, новое причитание,
эмоционально вполне полнокровное.
Одаренные исполнительницы причитаний прекрасно чувствовали, что
причитание — только один из элементов обряда, что каждое слово в естественных
условиях имеет непосредственную эмоциональную опору во всем
происходящем, это слово, как уже говорилось, — сказанное «по поводу» и «вовремя».
Сколь бы традиционно оно ни было, во время обряда ему возвращалось
первоначальное значение и сила, его исконное значение (как для влюбленного
слово «любовь», произнесенное в самый сокровенный момент, для ребенка
слово «мать», для раненого — «кровь» и т. д.). При исполнении для записи
эти слова могут как бы потускнеть, потерять свой эмоциональный заряд,
свою семантическую ауру. Отсюда стремление исполнительниц ввести в
текст если не изображение похорон и связанной с ними ситуации, то хотя
бы обозначить, наметить, маркировать ситуацию реальных похорон. Подобное
причитание, исполненное для записи, — не непосредственная эмоциональная
реакция участницы похоронного обряда, а творческий акт, факт искусства,
который создавался человеком, поставившим перед собой, может быть, и
не вполне осознанно, эстетическую задачу. Следовательно, каждая запись
отражает не только традицию в ее естественных проявлениях, но и одаренность
исполнительницы и опытность собирателя.
Таким образом, исполнение для записи содержит неизбежный парадокс,
это — вербальная деятельность подлинного исполнителя, но неизбежно
отличающаяся от исполнения в естественных условиях. Вероятно, «зазор»
между естественным исполнением и исполнением и импровизацией по заказу
в иных условиях может быть сужен при помощи современных технических
средств записи, однако он всегда останется. Исследователь вынужден
примириться или по крайней мере считаться с тем, что тексты причитаний
даровитых воплениц, записанные в XIX в., довольно далеки от
«естественных» текстов, о которых, впрочем, мы знаем явно недостаточно.
Может ли это снизить наш интерес к исполнению для записи и, более
того, следует ли, как предлагали некоторые фольклористы, стремиться вывести
их за пределы фольклора? Разумеется, нет. Как ни парадоксально, об этом
писали именно те исследователи, для которых фольклор прежде всего и
только — художественное творчество. Но имеем ли мы право ритуальные
«естественные» причитания, доминантой которых является, как мы уже
говорили, обрядовая, а не эстетическая функция, заподозрить в
нефольклорности и отрицать художественные достижения лучших воплениц, в каких
бы условиях они ни возникали? Единственный аргумент сторонников такой

466
Приложения
точки зрения заключается в том, что тексты, записанные от Федосовой,
А. С. Богдановой-Зиновьевой, А. М. Пашковой и др., в таком же виде
не фиксировались после них у их землячек и учениц и, следовательно, не
«вошли в традицию». Этот аргумент в свете сказанного выше также весьма
сомнителен. Для причитаний характерно не бытование пусть варьирующего,
но все-таки однажды созданного текста, или вообще — не вхождение текста
в традицию, а трансмиссия способов и средств его создания, правил при-
читывания и богатого набора словесных стереотипов (формул), при помощи
которых этот текст создается — слагается или воспроизводится.
Фольклорность причитаний вовсе не в том, что тексты, однажды
прозвучавшие, будут просто повторяться теми, кто их слышал. Причитания
накрепко связаны не с последующей, а с предшествующей традицией. Слышал
ли кто-нибудь, кто знает бытование фольклора, чтобы односельчане
И. А. Федосовой, Н. С. Богдановой или А. М. Пашковой, Ф. И.
Быковой и др. когда-нибудь утверждали, что все они причитывали не так,
как полагалось. Отделяют ли они этих мастериц причети от хорошо знакомой
им традиции? 98
Второй аргумент сторонников отлучения И. А. Федосовой от
фольклора — общепризнанная индивидуальность Федосовой, отличающая ее от
других исполнительниц. Это тоже почему-то представляется отклонением от
«коллективности», которая признается единственным мерилом фольклорности,
как будто для удовлетворения этого критерия исполнители обязаны быть
безликими, усредненными, даже бездарными. Это представление унаследовано
от романтической фольклористики, или может быть, от народнической, для
которой народ, крестьянство было сплошной массой, а отдельные люди
были едва различимы. Уже Г. И. Успенский, которого очень тревожило и
возмущало такое «статистическое» отношение к народу, неоднократно
протестовал против этого («Живые цифры», «Из деревенского дневника» и
др.). о в '
Отлучение Федосовой от фольклора методологически не случайно. Оно
очень похоже на беспомощные рассуждения о том, что А. Блок не умещается
в символизм и поэтому символистом не был, Маяковский не умещается в
футуризм, что изучать надо «процесс», а не отдельных писателей, и т. д.
Продемонстрируем, как сказывалось в текстах Федосовой стремление
хотя бы наметить очертания той обстановки, в которой звучало
«первоначальное» причитание. Так, в известном «Плаче о старосте» она рассказывает
о приезде в деревню мирового посредника, о его столкновении с крестьянами
и заступившимся за них старостой. И только после этого говорится о
событиях, ближайшим образом связанных со смертью старосты и
оплакиванием его, — аресте, заключении в тюрьму и смерти на пути домой.
Жители деревни, в которой все это произошло, конечно знали об этих
событиях, и не было нужды напоминать о них в причитании. Можно
предположить, что при этом звучало обычное причитание над телом покойного,
а не рассказ о столкновении с мировым посредником. «Плач о свате»
начинается прозаической экспозицией, в которой сообщается то, что несо-

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 467
мненно известно было односельчанам: «Невесткина свекровь отправляется
на похороны свата — отца невестки. Сказали: „Сватушка живого нет; от
тебе сватушко! Бог убрал — конец бревна урвал!"». И далее рассказывается,
как причитывающая отпрашивалась у «большака» (свекра) на похороны, а
затем — как она спешила, чтобы попасть вовремя: «Снарядилась, пошла
путем-дорогой, горой-водой, лесом-парусом». На крыльце ее встречает сватья,
и только тут начинается сам текст причитания. В «Плаче по брате
двоюродном» заплачка начинается со 129-й строки. Все, что этому
предшествует, — описание ситуации. Таких примеров множество.
С особенной яркостью стремление к восстановлению ситуации проявилось
в текстах второго тома — в рекрутских и «завоенных», т. е. в причитаниях
по солдатам. Это легко объяснимо — обряд провожания рекрутов был
значительно менее разработан и менее стереотипизирован. Характерно, что в
этих записях мы находим не только собственно плачи при проводах рекрутов
в армию, но и рассказ о солдате до его прихода на побывку, о его пути
домой, о тяжести солдатчины. В тексте № 3 второго тома, который назван
Барсовым «Плачем при проводах солдата с побывки», только заключительные
строки прямо соотносятся с темой, обозначенной в заглавии. Здесь членение
текста вовсе не соответствует членению обряда, так как обряда, собственно,
никакого и не совершается. Текст состоит из серии фрагментов, далеко не
ординарных, которые попеременно вкладываются в уста жены солдата, его
матери, сестры и даже самого солдата (хотя, как мы отмечали выше,
достоверные мужские причитания в русской традиции неизвестны). Подобная
тенденция характерна и для некоторых других плакальщиц. Так, например,
в плаче А. С. Богдановой о муже, погибшем на Киваче при сплаве леса,
рассказывается о том, как семья погибшего оказалась перед необходимостью
срочных заработков; передается разговор с женой, в котором она отговаривает
его идти на сплав, опасаясь несчастья, изображается его работа на Киваче
по разборке заломов и только потом говорится о его гибели. Такое сюжетное
повествование здесь как бы мотивировано — гибель настигла оплакиваемого
не в деревне, а в отлучке. Однако не менее вероятно, что к моменту
причитания в деревне все уже могли знать о том, где и как погиб муж
Н. С. Богдановой. Кроме того, наверняка обряд похорон расчленялся на
ритуальные этапы — встречу покойника, обряжение его, церковное отпевание,
вынос и т. д. В записи же все это слито воедино, и так же как у
Федосовой, — это не просто причитание в его первозданном виде, а то,
что точнее назвать плачем-поэмой, созданной на основе традиции причитаний,
связанной всеми своими корнями с этой традицией и вместе с тем эстетически
ее преобразившей.
Не менее важны и другие вопросы, возникающие при сопоставлении
причитывания на похоронах и причитаний, произнесенных для записи, —
временная дистанция между ними, а также от чьего имени произносится
это причитание для записи.
Выяснить, когда впервые исполнялось причитание, с которым связан и
текст, воспроизведенный в записи, удается, разумеется, довольно редко —

468
Приложения
лишь иногда в тексте обнаруживаются датирующие его детали, либо
собиратель сообщает какие-то сведения, полученные от исполнительниц. Срок,
прошедший со времени первого исполнения причитания, оказывается очень
различным. В сборнике М. М. Михайлова «Русские плачи Карелии» он
колеблется от 3 месяцев до 30 лет. Исполнительницы в ряде случаев смогли
назвать, в каком году их настигла беда, породившая причитание. У Федосовой
таких случаев совсем немного, и, как правило, датировки называются
приблизительно. Так, в «Плаче о старосте» фигурирует мировой посредник.
Нам известно, что первый мировой посредник второго участка
Петрозаводского уезда был назначен в связи с реформой государственных крестьян в
1866 г., когда и происходят события, о которых Федосова рассказывает в
плаче. Может быть, летом 1867 г. она побывала на родине мужа в Кузаранде
или кто-нибудь из земляков рассказал ей о случившемся там (см. примеч.
к этому тексту).
Значительность временной дистанции в большинстве случаев исключает
возможность простого дословного повторения первоначального текста.
Свадебные причитания, даже относительно более стабильные, тоже не заучивались
просто наизусть. Да и зачем бы это надо было исполнительнице, она ведь
не предполагала, что ей предстоит встреча с собирателями? Сопоставление
известных нам фактов биографии Федосовой с ситуациями, обозначенными
в текстах ее причитаний, убеждает в том, что большинство их было не
просто воспроизведением когда-то уже звучавшего. Казалось бы, всего
проще должны были бы решаться все эти вопросы в связи с «Плачем о
старосте», благодаря возможности датировать основное событие. Однако
даже в этом случае возникают определенные препятствия для комментатора.
Плач произносится от имени старостихи, каковой, как мы знаем, Федосова
не была. Подобная, условно говоря, несогласованность фактов биографии и
того, что мы находим в причитаниях, обычна для Федосовой. Первый том
сборника открывается плачем о муже. Он тоже записан в эти годы. Между
тем известно, что ее первый муж П. Т. Новожилов умер в 1866 г., однако
после его смерти Федосова не вдовствовала с многочисленными детьми,
как об этом говорится в «Плаче по муже». Не было у нее и перспективы
остаться с ними в семье родственников покойного. Всего год она прожила
вдовой и вышла замуж за Я. И. Федосова. Дети у нее умирали маленькими,
и она в конце концов взяла на воспитание племянника — сына мужниного
брата. Отсюда следует, что и плач о дочери, погибшей от тайной беременности,
и плач о сыне не отражают фактов ее биографии. Собственно, так же
обстоит дело и с «Плачем об упьянсливой головушке». С первым мужем
она жила очень хорошо, он не был пьяницей. Второй муж, по свидетельству
Барсова, пил, но он скончался только в 1884 г., уже после того как не
только первый, но и второй том сборника были изданы. В «Плаче о
потопших» Федосова причитывала от имени девушки, которая была в лодке
с погибшими, попала на необитаемый остров и затем подверглась допросу,
и т. д. Рассказ Федосовой о своей жизни не содержит сходных сведений.
Она не была замужем «в Кореле», как героиня ее другого плача, и т. п.

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 469
То же можно сказать и о большинстве текстов второго тома. Федосова,
безусловно, способна была, припоминая конкретные случаи, которые
переживались не только ею самой, но и ее односельчанами, родными и т. д.,
не просто повторять когда-то приплаканное, но создавать причитания
«совершенно заново» (разумеется, мобилизуя при этом традиционные способы
создания причитаний, которыми она так хорошо владела). В таком случае
возникает вопрос: почему она припоминала именно эти случаи, извлекала
именно их из своей памяти. Ответить на этот вопрос невозможно, не
учитывая различия текстов в первом, втором и третьем томах сборника
Барсова, о которых уже говорилось.
Федосова по своему обрядовому и поэтическому мышлению не могла
импровизировать, оставаясь в рамках абстрактной и жесткой типовой схемы.
Жизнь неизменно предлагала ей конкретные ситуации, исполненные
психологической сложности, парадоксальности и даже конфликтности. Все это
порождалось основными событиями — смертью оплакиваемого, проводами
рекрута, который мог не вернуться с многолетней солдатской службы,
свадьбой, которая вовлекала невесту в совершенно новую жизнь, исполненную
тревожного ожидания (отношения между молодыми, молодой — с семьей
мужа, опасения оказаться вдовой в семье покойного мужа, и т. д.). Федосова
со свойственной ей сердечной чуткостью остро переживала эти ситуации и
не только саму беду, постигшую семью, вдову, ее детей, потерю близких;
она взволнованно предсказывала, что их ожидает, какие беды у них впереди.
Барсов называл ее «истолковательницей горя народного». Она же, конечно,
была прежде всего истолковательницей горя семейного, а подчас — шире —
общинного, деревенского. Государственные или народные (в смысле
общенародном, этническом) проблемы были при всей ее одаренности вне пределов
ее повседневного мышления (или, как сказали бы современные психологи,
обыденного сознания). Известные строки Некрасова из «Крестьянки» («Кому
на Руси жить хорошо»):
За всё страдное русское
Крестьянство я молюсь —
не случайно вложены им не в уста матери, горюющей о гибели малолетнего
Дёмушки, а Савелия — богатыря святорусского, действительно пострадавшего
«за крестьянство». Как уже упоминалось, эта формула заимствована
Некрасовым из автобиографического рассказа одной из воплениц — Анны
Лазорихи, две записи причитаний от которой Барсов опубликовал в первом
томе.
* * *
Основная отличительная особенность причета — трагизм, эмоциональная
напряженность (даже перенапряженность) — определяла особенности его
языка и стиля. Так, специфической чертой поэтического синтаксиса
причитаний является обилие вопросительных, восклицательных и вопросительно-
восклицательных конструкций. В принципе после каждой строки причитаний

470
Приложения
следовало бы ставить восклицательный или вопросительный знак. В
настоящем издании мы воздерживаемся от этого, так как не следует удаляться
от системы знаков, которых придерживался Е. В. Барсов, общавшийся с
И. А. Федосовой. Это не значит, что И. А. Федосовой в отличие от
других исполнительниц (или, точнее, в отличие от звучания причитаний в
естественных условиях) была свойственна более спокойная манера или
синтаксис ее текстов отличался от текстов, произносившихся обыкновенно в
условиях обряда. И. А. Федосова импровизировала лая записи и в условиях
записи. Она при этом не рыдала; каждая произнесенная ею строка не
заканчивалась ритуальным всхлипыванием, а была рассчитана именно на
возможность записи.
Причитывающая редко что-либо произносила. Она вопрошала или
восклицала, объятая горем или даже поверженная в отчаяние. Она вопрошала,
зная, что никакого ответа не последует, восклицала, зная, что ничего не
изменится. Вопросительно-восклицательные конструкции следовали одна за
другой, нанизываясь и нагнетаясь синтаксически, интонационно и
семантически. Они синонимически варьировались при помощи сходных образов,
логически сплетающихся понятий, ассоциаций и образовывали открытую
поэтическую систему, характерную для экстатического стиля. Причитывающая
как бы перечисляет все, что можно сказать в связи с внезапно нахлынувшими
событиями, ввергнувшими ее в это состояние.
Каждая строка причитаний произносится отдельно в своей завершенности
и вместе с тем синонимически повторяется в следующей строке или даже
в цепочке последующих строк, объединенных не столько по синтаксическим
законам подчинения, сколько по законам паратаксиса, примыкания сходных
конструкций, движение которых то замедляется, то ускоряется.
Эмоциональное усиление достигается и другими средствами. Для
причитаний характерно избыточное употребление суффиксов (особенно
уменьшительных, но и увеличительных тоже) не только существительных («людушки»,
«ествушки», «маханьице», «посиделище», «смелугище» и т. п.), но и наречий
(«суровешенько», «потихонешку», «поранехоньку», «невестешенько-
неизвестно» и др.) и, что особенно удивительно, — местоимений («мнеюшки»,
«тебеюшки»). Столь же характерно и обильное употребление приставок,
причем таких, которые не сообщают нового смысла корню слова, но усиливают
его («молвить»—«промолвить»—«испромолвиться»,
«ходить»—«похаживать» —«запохаживать»; «домашний»—«подомовный», «молодой»—«размо-
лодый», «старый»—«пристарший» и т. д.). Примечательно в этом смысле
и наличие особых емких отглагольных существительных и прилагательных
(«съедуба», «холостьба», «спорыданье», «заблудящий», «поскакущий» и
др.), имеющих также отчетливый экспрессивный характер. В отличие от
былин, песен и сказок эпитет в причети далеко не всегда обозначает
типический признак (типа «синее море», «чистое поле»), чаще он направлен
на выявление ряда признаков и служит той же задаче эмоционального
сосредоточения и нагнетания. Поэтому в причитаниях у существительного
может быть одновременно два, три и даже четыре определения (например,

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 471
«тайны милы советны дружны подружки»). Они могут варьировать и
накапливаться на протяжении одного текста. Подсчет, произведенный
А. П. Евгеньевой, показал, что одно существительное может иметь в плачах-
поэмах И. А. Федосовой до тридцати определений." Исполнительница как
бы сосредоточенно рассматривает предмет, поворачивая его со всех сторон
и просматривая все его связи — логические, ассоциативные и др. Например,
существительное «дети» имеет определения: малы, милы, сиротны, рожены,
бажены (=желанные), любезны, сердечны, взрощены, обидны (т. е. те, кого
обижают), прозяблы, игривы, дурливы, бедны и т. д., причем наибольшее
их количество группируется, естественно, вокруг слов, обозначающих
оплакиваемых (покойного, покойной или родственников, которых ожидают беды).
Это тоже, несомненно, один из признаков открытой системы. В тех случаях,
когда употребление восклицательно-вопросительных конструкций оказывается
невозможным, так как текст приобретает повествовательный характер,
например, при описании того, как болел покойный или какие события
предшествовали его смерти (у И. А. Федосовой в «Плаче о старосте» рассказ
о том, как приехал в деревню мировой посредник, или в «Плаче об убитом
громом-молвией» о том, как собиралась гроза и как вел себя в это время
оплакиваемый и др.), вставные частицы (как, ведь, ка, ой, да, нунь и др.)»
которые в других случаях (так же как в былине или песне) выступают в
роли ритмических заполнителей, в причитаниях приобретают усиливающий
смысл, подчеркивают внезапность и значительность происходящего.
Например, в «Плаче о старосте»:
Как у этых мировых у посредников...
Как наехала судья неправосудная...
В стремлении к эмоциональной и семантической догрузке слова
исполнительницы охотно употребляют сравнительно редкие в других жанрах и в
обыденной речи составные прилагательные («богоданный», «хитроумный»,
«скрозекозный», «тонкобелый», «малогребный» и т. д.) и сдвоенные
существительные — часто это синонимы или тавтологические понятия («судьи-
власти», «огонь-пламя», «честь-хвала», «житье-жирушка», «пора-времечко»,
«путь-дороженька») и наречия (типа «страшно-ужасно»). Очевидно, что
смысловой концентрации служат и удивляющие современного читателя
сочетания типа «умершая могилушка» — могила, в которой похоронен умерший;
«победная головушка» — человек, который попал в беду.
Эмоциональное напряжение текста самым непосредственным образом
формировало и ритмическую систему причитаний. В целом ритмика
характеризуется хореичностью (как большинство разновидностей народной песни) с
обязательным дактилическим окончанием. Ритмическая константа
причитаний — для того региона, к которому принадлежала И. А. Федосова, — это
одиннадцати-тринадцатисложная строка обычно с тремя ударениями, из
которых первое падает на второй или третий слог (анафору), а последнее —
на исходную — дактилическую стопу (эпифору). Третье, среднее ударение
не имеет постоянной позиции, оно может передвигаться и, что особенно

472
Приложения
важно, количество межударных слогов непостоянно. Вокруг этого ударения
располагается от четырех до шести безударных слогов симметрично или —
реже — несимметрично (от одного до четырех слогов) перед ударением или
после него.
И самое главное — причитаниям свойствен постоянно «задыхающийся»
ритм. Последнее ударение выражено особенно ярко и сильно, за ним —
спад или подъем — всхлип, покрывающий два последних слога, которые
могут даже совсем не произноситься. Современные собиратели, которые
пользуются звукозаписывающими аппаратами, вполне обоснованно заключают
их в скобки. Например:
Укатилося красное мое сол(нышко)
Слушатели и сама исполнительница никогда не ошибались в
«расшифровке» последних слогов, если они не произносились. Они были им ясны
из всего развития смысла и ритма строки, подсказывались традицией.
Собиратели отмечали, что рядовой, не специально одаренной женщине при
записи очень трудно удерживаться от всхлипов и рыданий, особенно если
при этом есть слушательницы старшего возраста, которые начинают
всхлипывать сами, все более заражая и себя, и исполнительницу. Горе, по их
понятиям, не может быть неразделенным, даже не в ходе самого ритуала,
а исполнения д^я записи.
В статье «Текстологические проблемы поэтического наследия И. А.
Федосовой» (Фольклор и этнография Русского Севера. Л., 1973. С. 150—172)
высказывалось предположение, согласно которому любое отклонение от
дактилического окончания строки могло быть только следствием неточной записи
или оговоркой Федосовой. Действительно, таких строк (с ударением на
последнем или предпоследнем слоге) сравнительно мало. И все же
«исправлять» их, по-видимому, не следует, так как И. А. Федосова при записи
не имитировала естественное исполнение своих плачей, а диктовала их.
Е. В. Барсов в 1896 г. писал: «Ирина диктовала мне свои плачи» (с. 254,
т. 1 наст. изд.). Послеударные один или два слога после последнего ударения
в строке могли превращаться в цезуру (паузу) между строк, которая мысленно
заполнялась всхлипыванием.
Открытая экстатическая система регулировалась только соотношением
традиционной временной протяженности обряда и отдельных его этапов и
времени, необходимого для произнесения текста, который создавался по
определенным правилам, или иначе — времени, достаточного для
произнесения хотя бы минимума словесных стереотипов, без которых причитание
не считалось причитанием. Так, например, сразу же после наступления
смерти звучало причитание-вопрошание. Вопленица осознавала произошедшее
и сообщала об этом родным, близким, односельчанам. Если из избы
слышалось причитание, в деревне все знали, что случилось, и поочередно,
отдавая должное родным или соседям, отправлялись навестить покойного,
начать ритуальное прощание с ним. Причитывающая, обращаясь к покойному,
спрашивает у него, почему он покинул семью, просит его встать, открыть

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 473
глаза, заговорить, простить обиды и т. д. Второе причитание («оповещение»)
звучало, когда начинали приходить соседи и родные. Основная тема этой
причети — горестный рассказ о том, как наступила смерть (этому часто
предшествует рассказ о предчувствиях и предвестниках смерти), сетование
на то, что смерть не сумели предотвратить, прозевали. Повторно звучат
риторические призывы к покойному встать, пробудиться и т. д. Подобная
определенность в выборе тем и стереотипов, их реализующих, была
обязательной для всех этапов обряда. Покойник по обычаю оставался дома три
дня. За это время его обряжали, изготавливали гроб, вносили его в избу,
укладывали в него покойника, продолжали прощаться с ним, рыли могилу,
выносили гроб с покойником из дома, несли на кладбище (или сначала в
церковь на отпевание, а потом на кладбище), и наконец, хоронили. Похороны
обязательно совершались в один день до заката солнца. Возвратившись с
кладбища, творили тризну, перед этим совершался обряд «поисков покойника
в доме», прощание от его имени со скотиной. Последним этапом похорон
были так называемые сороковины — поминание покойника на сороковой
день. Далее поминания сопрягались с так называемыми календарными
поминальными днями. Обряд до тризны был непрерывным.
Покойник в одной из изб деревни (если большая деревня — ее какого-либо
конца) оказывал воздействие на поведение всех односельчан до утра
следующего после похорон дня, а на семью покойного или его ближайших
родственников, по крайней мере до поминальной тризны — «сороковин».
Это не значит, что вдова, женщины-родственницы и соседки непрерывно
причитали. Они заводили причеть в меру своего действительного горя и по
определенным правилам приличия. Каждый этап обряда требовал новой
причети или повторения уже прозвучавшей (например, при приходе новых
односельчан, при появлении дальних родственников и т. п.). Вдову (дочь,
племянницу, невестку) унимали, но и давали вволю выплакаться, зная, что
с этим связана необходимая эмоциональная разгрузка. То, что причитывала
одна женщина во время похорон, составляло некоторое ритуальное,
символическое и эмоциональное единство и вместе с тем распадалось на
самодостаточные фрагменты, связанные с отдельными этапами обряда.
Мы не описываем здесь всю схему обряда и соотношение фрагментов
причети в системе цельного обряда. Читатель, познакомившись с «типовыми»
причитаниями в первой части первого тома сборника и примечаниями к
ним, сможет составить себе общее впечатление о соотношении обряда и
причети. Кроме того, в «Приложениях» к первому и второму томам дается
барсовское описание обряда.
Анализ причитаний, записанных от И. А. Федосовой, показывает, что
она прекрасно знала, как приплакивать на каждом из этапов обряда или
тем более свадьбы. Однако у нее это знание иногда не активизировалось,
так как в ее сознании постоянно существовали иные задачи, о которых мы
еще будем говорить.
Эмоциональное перенапряжение — не единственный для причитаний сти-
леобразующий фактор. Похоронный обряд — один из древнейших обрядов.
17 Причитанья Северного края

474
Приложения
Несомненно, что с древнейших времен какие-то архаические формы
причитаний составляли его органический компонент. Традиция причитаний не
могла не отразить и не сохранить в своей поэтической системе архаические
религиозные, мифологические, магические представления. Мы коснемся здесь
только тех из них, которые сказались в известных нам русских причитаниях
XIX—XX вв. и имели определенное значение для их стилистической
системы. Так, несомненно, к подобным архаическим представлениям восходят
традиционные словесные формулы, связанные с необходимостью караулить
смерть, различные «формулы невозможного», которые обычно следуют сразу
за риторическими призывами к покойнику пробудиться, встать из гроба,
заговорить (подобный же призыв, напоминающий заговор, к могиле:
распахнуться и т. п.). Смерть и похороны — начало дальней дороги в иной
свет, который никогда не изображается. Это «дорожка мутарсливая», т. е.
мытарственная, трудная, мучительная. Подобное представление породило в
причитаниях целую серию формул, обозначающих эту дальнюю дорогу,
предстоящий покойнику путь.
По архаическим представлениям, смерть — это не результат закономерных
физиологических процессов, происходящих в человеческом организме, — это
таинственное и коварное мифологическое, сверхъестественное существо,
которое уносит человеческую душу. Оно может появляться в виде старушки,
молодицы, зверюшки, птицы и т. д. или это обобщенная антропоморфная
персонификация некой злой силы — Смерть и родственные ей Доля, Судана
(судьба), Горе, Бесчастье (несчастье) и т. п. Подобные существа
изображаются очень скупо — они появляются, действуют бессердечно и грозно,
их не укараулить, оплакивающая признает свою вину, укоряет себя и родных
покойного в том, что они не сумели подкараулить смерть.
Очень архаична по своему происхождению и такая своеобразная черта
поэтики похоронных и отчасти свадебных причитаний, как употребление
устойчивых метафорических замен некоторых слов, особенно терминов родства
и слов, обозначающих гроб, кладбище и др. По неписаному, но в древности,
видимо, строгому закону причитывающая не называла покойного «умершим»
или тем более «трупом», но и не смела назвать мужем, сыном, дочерью,
братом, племянницей и т. п., а себя — женой, матерью, сестрой и т. д.
На все эти слова в условиях обряда накладывалось табу. Этот запрет был
связан со стремлением уберечь причитывающую и других членов рода или
односельчан от дальнейшего воздействия злых сил, уже проявивших себя в
смерти покойного. Причитывающая называла гроб «домовиной» (от «дом»;
ср. у Н. А. Некрасова: «Ой, плотнички-работнички, какой вы дом построили
сыночку моему»), кладбище — «буевкой» (возвышенное, открытое место;
ср. остров Буян) или Варварской улицей (от дня св. Варвары, когда
поминали покойных и раздавали милостыню нищим). В записях XIX—
XX вв. причитывающая называет себя «печальной головушкой», «победной
головушкой» (от слова «беда»), просто «победной», «горюшицей», «горе-
пашицей», «беднушкой», а покойного мужа — «надежной головушкой»,
«любимой семеюшкой», «желанной сдержавушкой», «великим желаньицем», «ме-

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 475
женьским (от «меженница» — середина лета) красным солнышком», сына —
«ясным соколом», «талой талиночкой», «скачёной жемчуженкой»,«сахарной
деревиночкой», дочь — «летней косатой ластушкой», «белой лебедушкой»,
«наливной ягодиночкой», невестку—«ветляной неигутушкой» («ветляный»
от «ветлый» — приветливый; «нешутушка» — тоже приветливая, веселая —
обычное наименование невестки). В позднейшее время эта система табу и
замен не была абсолютно обязательной и постепенно размывалась. Но не
подлежит никакому сомнению, что она вместе с другими архаическими
компонентами стала основой поэтики причитаний. Это подтверждается также
и сравнительными материалами. Классическим примером могут быть
древнескандинавские «кеннинги», образующие метафорическую систему,
возникшую в условиях табуирования целого ряда понятий и развившуюся в
разветвленную и специфическую поэтическую систему. Другой пример, особенно
близкий к севернорусским причитаниям, — развитая система метафорических
замен в карельских причитаниях.100 Она во многом напоминает русскую,
однако выросла на почве языка другого типа. Метафорические замены здесь
представляют собой метонимические причастные формулы, а не пары —
существительное + прилагательное, как в русских причитаниях: мать — «в
утробе меня носившая» или «на коленях меня качавшая». Характерен здесь
также прием переведения единственного числа в множественное, подобное
замене мужского рода на грамматический женский род типа: муж —
«надежная головушка» в русском причитании. Однако такое «женское»
словосочетание в контексте ведет себя как мужскѳе («На кого ты меня покинул,
надежная головушка»). В карельских же причитаниях замена грамматического
рода невозможна по причине отсутствия категории рода в карельском языке.
Есть основание предполагать', что генетически это явление связано с так
называемой обрядовой сменой пола или половым травестизмом, известным
в обрядовой практике архаических культур.101 Разумеется, никто из
исполнительниц причитаний в XIX—XX вв. не знал о происхождении этой
системы замен. Метафорические иносказания воспринимались как поэтические
уменьшительные ласкательные выражения. Впрочем, надо иметь в виду, что
даже в наши дни считается в высшей степени неделикатным, неловким в
доме покойного называть его не только «трупом», но и просто «мертвецом»,
«мертвым» и т. д.
Уже сразу в откликах на первый том «Причитаний Северного края»
был возбужден вопрос о соотношении языческого и христианского в традиции
русских причитаний.
Мы не будем углубляться в эту сложную проблему, тем более что она
до сих пор систематически не исследована. Попытки некоторых ученых 102
именно из причитаний извлечь традиционные народные представления об
ином мире, пути в него души покойника и посмертном существовании нужно
признать неудавшимися. Столь же неубедительными были и более поздние
попытки (главным образом в 20—70-е гг.) утверждать, что церковь и
христианство не оказали значительного влияния на традиционные бытовые
обряды. Причина этих неудач и в первом и во втором случае заключается

476
Приложения
в том, что причитания, бытовые и церковные обряды не рассматривались
в органическом симбиозе, взаимопроникновении, в комплексе. Каждый из
компонентов этого комплекса имел свои функции, не вступая в противоречие
с остальными. Более того, им было свойственно взаимопроникновение.
Любой ритуал состоит из акционалъных (т. е. определенного набора
действий) и вербальных (словесных) элементов. Вербальные элементы
традиционных обрядов органически включали в себя как христианское
(церковное), так и внехристианское (бытовое, языческое). Кроме причитаний
во время подготовки к похоронам и похорон произносились молитвы, читались
псалмы, совершалось отпевание и т. д. Все это не исключало причитаний
и не противостояло им.
В то же время народные представления о болезни, смерти, загробном
существовании получали свое преимущественное выражение в обрядовых
действах и элементах материальной культуры, связанных с похоронным ритуалом
(гроб, могила, одежда покойника, обрядовые действия с водой, которой его
обмывали, со стружками при изготовлении гроба, с венчиком, который
накладывался на чело покойника, и пр.). В них с такой же силой сказывались
и христианские воззрения, неотделимые от так называемых языческих.
Традиционный бытовой обряд дополнял церковный, и наоборот, —
церковный дополнялся бытовым. Причитания не вытесняли исповедания, чтения
Псалтири над покойником, отпевания, заупокойной молитвы и т. д. Все
они в равной степени преследовали цель облегчить душе расставание с
миром земным и вместе с тем нейтрализовать возможное воздействие
разрушительных сил, вызвавших смерть, и отрицательное воздействие самого
покойника на живых. Но всех этих мотивов, как правило, нет в причитаниях,
они сосредоточены в обрядовых действах (если не считать произнесения в
некоторых районах заговоров-оберегов).
Известно, что похоронный чин православного похоронного обряда
формировался постепенно (от Ефрема Сирина и Иоанна Златоуста до
установлений VIII—IX вв.), и лая него весьма важна была идея исконной
греховности человечества и смерти как радостного расставания с земной жизнью
ради жизни вечной.10э Последнее как будто противоречит самому обычаю
оплакивать покойника. Однако по существу противоречия здесь нет, так как
причитания были по преимуществу сосредоточены на горестном расставании
живых с покойным («На кого ты нас покинул...») и на горе оставшихся в
живых, а не на оплакивании смерти как таковой. Может быть, поэтому
исследователи русских причитаний до сих пор не обнаружили воздействия на
народную традицию плача Богородицы из «Хождения Богородицы по мукам»,
покаянных стихов и других письменных памятников (которые оказали
безусловное влияние на традицию причитаний ряда народов Европы —
итальянцев, корсиканцев, дунайских немцев (дунайских «швабов») и др.).
Примерно то же можно сказать и о свадебном ритуале. Причитания
невесты, свадебные песни, приговоры дружки и другие жанры свадебного
фольклора входили в единый комплекс, неотъемлемой частью которого было
благословение иконой или благословение священником жениха и невесты во

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 477
время сговора, венчание молодых, благословение их иконой при входе в
дом жениха и прочие обряды.
Специфические особенности языка и стиля, о которых шла речь, были
свойственны всем русским причитаниям. И все же отдельные областные
традиции причитывания отличались своим накопленным набором стереотипных
словесных формул, большей или меньшей их разработкой, своеобразной
лексикой, большим или меньшим сохранением системы метафорических замен,
и т. д. Так, например, в севернорусской традиции была весьма развита
растительная символика (смерть — увядание растительности, дочь —
«березонька», «травонька»), астральная (солнце, луна, звезды) и отчасти символика
птиц («лебедушка», «ласточка», «соколик»). В сибирской традиции
растительной символики почти нет, но зато очень развита символика птиц и
своеобразная символика «домашности» (покойный — опора семьи — он
сравнивается со стеной, перилами и другими частями дома).104
Как уже говорилось, выход первого тома «Причитаний Северного края,
собранных Е. В. Барсовым», означал введение в науку о народной поэзии
причитаний, причем сразу же в значительном объеме и в первоклассных
записях. При этом возникло два ошибочных представления, от которых
русская фольклористика довольно долго высвобождалась. Так как записи
причитаний из других областей накапливались и публиковались только
постепенно, а до сборника Е. В. Барсова были почти неизвестны, особенности
севернорусской традиции и личного творчества И. А. Федосовой
эксплицировались на всю русскую традицию.
Что же можно сказать по этому поводу теперь, по прошествии ста лет
со дня смерти И. А. Федосовой и почти полутораста лет с тех пор, как
были осуществлены, а затем изданы первые записи от нее?
И. А. Федосову, когда ее имя вошло в научный оборот, считали прежде
всего знатоком традиции, а ее импровизации воспринимались как
припоминание уже звучавших текстов. Отсюда — сожаления, что от нее все-таки
не записано все, что она могла бы припомнить.
Даже собиратели, много поработавшие с ней, — Е. В. Барсов и
О. X. Агренёва-Славянская — не вполне могли уяснить соотношение
традиции и «личного почина» в жанре причитания в целом, в том числе и в
причитаниях И. А. Федосовой.
Судя по составу текстов похоронных причитаний, в третьем выпуске
«Описания русской крестьянской свадьбы» собирательница стремилась
побудить И. А. Федосову воспроизвести именно те причитания, которые были
опубликованы Е. В. Барсовым в первом томе его сборника за 20 лет до
этого. Здесь мы находим кроме плачей об умерших родственниках (муже,
сестре, сыне, дочери и т. д.) характерные темы, которые фигурировали в
записях Е. В. Барсова, — «Плач об умершем деревенском писаре»,
«Причитание об умершем старшине», «Голошение матери над телом утопленника-
сына на берегу озера», «Поминальное причитание об отце духовном» и
«Причитание кумы на поминках об умершем от опоя». Как реагировала
И. А. Федосова на такую просьбу, мы не знаем. Подобную попытку

478
Приложения
предпринял и Е. В. Барсов. 3 января 1896 г. на вечере в зале
Политехнического музея в Москве он, как вспоминал об этом бывший на этом
вечере В. В. Богданов, предложил И. А. Федосовой повторить «из своих
записей несколько причитаний». И далее в воспоминаниях В. В. Богданова
следует ответ И. А. Федосовой: «Да и теперь я тех покойников не помню.
Ничего причитать о них не могу...», но по просьбе Барсова она стала
импровизировать старые причитания «по-новому...». «Кое-кто из публики
попросил Ирину Федосову причитать по том или ином умершем, о котором
Федосова расспросила подробно, так же как и о его семье. Эти импровизации
произвели сильное впечатление. Наконец, одна немолодая дама попросила
Федосову излить ее горе и ее тоску по дочери, которая не умерла, но
рассталась с матерью. Федосова подробно расспросила о матери, о дочери
и о разных обстоятельствах и причинах разлуки. Получив после этого спроса
нужный сюжет для элегии, Ирина Андреевна, стоя на некотором возвышении
около кафедры, начала своим ровным, чистым и громким голосом
импровизацию элегии на заданный сюжет. Минут пятнадцать, если не больше,
сказывала Ирина Андреевна эту в ритм устроенную вдохновенную элегию.
Уже на середине сказа послышались всхлипывания, потом плач, и не только
героини элегии, но и других. Когда кончилась элегия, та дама, которая
пожелала испытать импровизацию Федосовой, была в обмороке... Сама
Ирина Андреевна тоже не казалась спокойной».105
Таким образом, И. А. Федосова безусловно импровизировала, и тексты
ее причитаний были «разовыми», т. е. не повторялись буквально и дословно
при последующих актах исполнения. Это несомненно, как несомненно и то,
что она прежде всего опиралась на традицию, сформировалась в школе
традиционных воплениц и сама была одной из них. Она не отрывалась от
традиции, наоборот, максимально использовала ее в своих текстах,
исполненных для Е. В. Барсова, стремилась компенсировать то, что они теряли
вне обряда. И, разумеется, насколько это было вообще возможно, как-то
компенсировать силу непосредственного воздействия причитания на
слушателей, творящих обряд и настроенных совершенно так же, как она, или,
как теперь мы бы сказали, на одну эмоциональную волну.
Но все-таки, каков же масштаб и какова природа ее «личного почина»?
Естественно, нам было бы легче ответить на этот вопрос, если бы мы
знали причитания других ее односельчан и тем более причитания самой
И. А. Федосовой, какими они звучали в естественных условиях.
Женщины, причитывающие в условиях обряда (похоронного, свадебного
или рекрутского), каковы бы ни были в художественном отношении тексты,
которые они произносят, совершают это прежде всего в ритуальных целях.
Они целиком во власти того, что происходит: кто-то из ее близких или
односельчан умер, или выходит замуж, или отправляется в солдаты, и она
причитывает. Она не выбирает ни времени, ни обстоятельств, ни повода
для оплакивания, ни способа его. Она во власти события и традиции.
Конечно, она может проявить большее или меньшее умение, большую или
меньшую даровитость, адаптируя традиционные приемы и словесные сте-

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 479
реотипы к конкретной ситуации. В этом она свободна, но это — свобода
птицы, сидящей в клетке, перемещаться внутри нее. В условиях общения
с собирателем и исполнения для записи выбор темы причитания неизбежен.106
Судя по составу причитаний в первом томе сборника Е. В. Барсова,
его составитель, видимо, считал, что существуют определенные типы
причитаний, формально соответствующие типам родственных отношений (жена
оплакивает мужа, мать — сына, дочь — отца или мать и т. д.), и эти типы
обслуживаются традиционными текстами, которые И. А. Федосова может
вспомнить и произнести.107 Именно поэтому первые одиннадцать текстов
образуют четкую систему, которая должна была исчерпать все типы
родственных отношений и даже отношений свойства (муж, мать, сын, дочь,
крестница, брат, двоюродный брат, дядя, двоюродный дядя, сват). Эта
система должна была помочь Е. В. Барсову извлечь из памяти И. А.
Федосовой все, что она могла знать. Однако оказалось, что ее возможности
этим далеко не исчерпываются. Если бы кто-нибудь попытался восстановить
биографию И. А. Федосовой по ее причитаниям, он бы не только ошибся,
но и неизбежно запутался бы в фактах, извлеченных из отдельных причитаний.
Они совсем не согласуются. Следовательно, И. А. Федосова, импровизируя
для Е. В. Барсова, осуществляла некий выбор тем из суммы фактов,
пережитых или вовсе не пережитых ею самой. Большинство записей от нее —
это причитания, которые можно было бы назвать ролевыми. Она вживалась
в роли причитывающих женщин, воображала или припоминала все
обстоятельства, которые складывались в той или иной семье, воссоздавала
эмоциональную ситуацию, в которой происходил или мог совершаться обряд
оплакивания, эмоциональное перенапряжение, сопутствовавшее похоронам,
проводам рекрута. У И. А. Федосовой перенапряжение выливалось подчас
в подлинный экстатический взрыв. Таковы, например, проклятие «судьям
неправосудным», которым завершается «Плач о старосте», и проклятие
военного начальства в «Плаче по холостом рекруте» во втором томе («Будьте
прокляты злодеи супостатыи...»).
Не менее примечательно и сочетание в одном тексте причитаний от
имени разных лиц. Происходит как бы диалог. Иной раз в таком обмене
текстами как будто участвует до трех женщин, хотя все тексты произносит
одна плакальщица от их имени. Здесь можно усмотреть приближение к
тому, что могло происходить в действительности. В естественных условиях
обычно как на похоронах, так и на свадьбе причитывала не одна женщина,
а поочередно две, три, четыре ближайшие родственницы и иной раз соседки.
В свадебном обряде это могло быть относительно упорядочено. Дочь
обращалась к матери, а та «отваливала». Подголосница причитала за невесту,
та же могла молчать, либо включиться в причитывание. На похоронах могли
причитывать поочередно и одновременно. Причитывающая могла обратиться
к близкой родственнице (или соседка к кому-нибудь из родственниц), и та
ей отвечала, либо включалась в причитывание, На похоронах могли причитать
поочередно и одновременно. Автору настоящей статьи приходилось наблюдать
подобные эпизоды, в том числе на похоронах известной и даровитой ис-

480
Приложения
полнительницы причитаний А. М. Пашковой в 1948 г. Причитывали
наперебой несколько женщин-родственниц, землячки и соседки по
петрозаводским годам жизни A. ML Пашковой. Одной из мотивировок при этом
было желание отплатить добром за причитания А. М. Пашковой на былых
похоронах из близких деревень на р. Водле (Пудожский район Карелии),
откуда она была родом, и в Петрозаводске. При всей естественности такого
причитывания нельзя не вспомнить, однако, и о том, что даже в записях
от наиболее даровитых землячек И. А. Федосовой — Н. С. Богдановой и
самой А. М. Пашковой — не зафиксировано ни одного случая, когда причеть
вкладывалась бы в уста разных женщин, присутствующих на похоронах.
Такая диалогичность или даже партитурное расположение голосов — одна
из особенностей многих текстов И. А. Федосовой, сохраняющаяся ею и в
похоронных, и в рекрутских, и в свадебных причитаниях.
В приведенных выше примерах (в частности, в «Плаче при проводах
солдата с побывки») читатель, вероятно, не мог не заметить, что в некоторых
фрагментах причитывающим (естественнее было бы сказать «говорящим»)
оказывается солдат. Это не просто оговорка (от имени солдата здесь
произносится 247 строк). Солдат оказывается действующим лицом
диалогической стихотворной драмы. Это еще один из характерных для И. А.
Федосовой случаев преодоления ограниченности причитания — превращение его
в драматизированную поэму. Об этом говорил уже один из самых
наблюдательных рецензентов первого и второго томов «Причитаний...» академик
Л. Н. Майков. «И действительно, — писал он в отзыве на второй том в
связи с присуждением Е. В. Барсову Уваровской премии, — причитания
Ирины Федосовой мало назвать даже сводом нескольких плачей из отдельных
плачей; она сложила целую поэму (курсив мой. — /С. Ч.), и даже не одну,
на тему рекрутского обряда».108 С современной точки зрения, вероятно,
целесообразнее было бы говорить о «плачах-поэмах» И. А. Федосовой,
так как степень приближения к жанру, сходному с поэмой, в разных записях
различна. Отметим, что при этом мы употребляем термин
литературоведческий; в фольклористике традиционные повествовательные стихотворные
жанры обозначаются терминами — «былина», «баллада», «духовный стих».
Однако в нашем случае мы не видим возможности употребить ни один из
этих терминов. Именно с причитаниями, а не с каким-либо другим
фольклорным жанром, их связывает прочная пуповина, и на теле их вполне
заметны родимые пятна этого жанра.
Начиная с Е. В. Барсова многие, обращавшиеся к причитаниям в записи
от Федосовой, писали об их эпичности, говорили даже о влиянии былины
на манеру И. А. Федосовой или на все севернорусские причитания.
Предлагалось даже назвать ее плачи плачами-былинами.109 Обычно при этом
имеется в виду, что в причитаниях И. А. Федосовой встречается лексика,
привычная для былин, и, более того, эпические словесные формулы. Однако
и то, и другое говорят только об одном — о прочной связи и былин,
значительная часть которых была записана в севернорусских районах, и
причитаний, о которых идет речь, с местной языковой традицией и ее

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 481
характерной архаичностью. Мы не будем здесь приводить соответствующие
примеры — читатель найдет их в достаточном количестве в примечаниях.
Кстати, в них содержится не меньше примеров, говорящих о связи с
календарными песнями, лирической песней, солдатскими и другими видами
песен, заговорами, пословицами и поговорками и даже сказкой. Это свойство
не одной И. А. Федосовой, хотя, безусловно, она знала традиционный
фольклор разных жанров и активно черпала из него свою лексику,
фразеологизмы, поэтические мотивы и т. д. Из этого следует только то, что и
причитания (в том числе и причитания И. А. Федосовой), и былины имели
глубокие корни в одной и той же русской народной среде (именно об этом
писал А. Н. Веселовский в цитированной выше статье).
Кроме того, несомненно, что какие-то, условно говоря, иножанровые или
общефольклорные вкрапления свидетельствуют о том, что причитания
Федосовой не были изолированы от других жанров, им тоже было свойственно
то, что называется межжанровой диффузией. Но это никоим образом не
меняет природу жанра.
Когда под влиянием знакомства с томами «Причитаний Северного края»
писали об «эпичности» русских (позднее — севернорусских) причитаний, то,
вероятно, имели в виду не только эпический тон, эпическую уравновешенность
и спокойствие — в причитаниях, как мы показали выше, этого всего нет и
никогда не было. Имелось в виду наличие в причитаниях элементов пове-
ствовательности, нарративности и даже сюжетности. Однако и это весьма
спорно. Действительно, подобные фрагменты и даже элементы, влияющие
на всю композицию причитаний-поэм, у И. А. Федосовой встречаются
довольно часто. Но сюжеты ли это в точном смысле слова и каков их
характер и происхождение?
Сюжетообразные композиции в причитаниях И. А. Федосовой —
в основном двух типов, их можно было бы назвать сюжетами «до» и
сюжетами «после», т. е. сюжетные повествования о жизни причитывающей и
ее семьи до смерти покойного (о жизни девушки до сватовства, жизни
рекрута, до того как ему пришлось идти в армию) и, условно говоря,
проективные сюжеты, в которых предсказывается, что в будущем ожидает семью
и причитывающую.
Сюжеты первого типа связаны с естественным ходом вещей или, точнее, —
с сюжетом самого обряда. Большинство текстов, записанных от Федосовой,
содержат условный рассказ о том, как случилась смерть и что ей
предшествовало. Это, разумеется, не описание смерти как физиологического процесса,
а метафорическое и символическое обозначение его. При этом могут
вспоминаться какие-то приметы, предвещавшие смерть: характерное поведение
птиц, покосившийся угол дома и проч., и в реальном ключе — болезнь
покойного — «тяжелая постелюшка». Смерть в таком зародышевом
сюжете — развязка или кульминация его, в такой же мере, как для проективных
сюжетов, это — завязка. Повествование может смещать время и всегда
передает его условно-поэтически. Сюжет же, выраженный в слове, — это
сюжет самого обряда, кодированный цепочкой традиционных мотивов и

482
Приложения
формул. Вместе с тем он может быть соотнесен по принципу контраста с
«сюжетом после». Его осуществление связано с идеализацией всего, что
было «до», когда причитывающая и ее семья жили мирно и благополучно.
У овдовевшей была надежная опора — ее муж («стена городовая», «надежная
головушка» и т. п.), невеста жила в холе и неге, семья рекрута была
дружна и благополучна, дети его и его жена имели надежную защиту.
Подобные сюжеты отработаны традицией и встречаются в причитаниях
самых различных исполнительниц как на севере России, так и в других
районах расселения русских. Составные этого сюжета традиционно
схематичны и устойчивы. Это, однако, не значит, что они безразличны к
происходящему, наоборот, в условиях действительных похорон, свадьбы или
прощания с рекрутом они наполняются реальным смыслом, за ними —
трагическая действительность, о развитии которой сигнализируют условные
формулы, часто являющиеся метонимиями. Так, например, в рекрутских
причитаниях в определенный момент говорится о запрягании коня, который
должен увести рекрута, в невестинских плачах — о расплетении косы —
символа девичества, в похоронных — о внесении гроба в избу, и т. п.
Эмоциональная сила этих формул в том, что они подчеркивают трагическую
неизбежность происходящего, неумолимость хода обряда.
Для понимания характера и интенсивности «личного почина» И. А.
Федосовой особенно важны ее причитания, связанные не с естественным
угасанием пожилых людей, а с неожиданной и необычной гибелью кого-то. В
первой части первого тома это — плач о дочери, погибшей от тайной
беременности, плач о крестнице и т. д., во второй части первого тома —
все шесть остальных причитаний. К сожалению, мы не знаем, за кем была
инициатива выбора тем для этой группы записей — за Е. В. Барсовым или
И. А. Федосовой. Маловероятно, что тема таких причитаний могла быть
подсказана. Естественнее предположить, что эти записи состоялись по
инициативе И. А. Федосовой. Единственный довод против такого
предположения — публикация Е. В. Барсовым в 1867 г. в № 30 «Олонецких
губернских ведомостей» «Заплачки о братьях-семинаристах, утонувших в Онеге -
озере». Записал ли Е. В. Барсов это причитание от самой Марии
Федоровой, жившей в то время в Повенце, или получил от кого-то запись, —
неизвестно. Неизвестно также, когда запись попала в руки Е. В. Барсова.
Отметим только, что эта публикация была осуществлена позже целого цикла
песен, записанных от Федосовой. И все же неясность датировок оставляет
возможность предполагать, что запись от Марии Федоровой (причитание
которой тоже оказалось в составе первого тома) могла побудить Е. В.
Барсова расспросить И. А. Федосову, известны ли ей подобные случаи и
связанные с ними причитания. Вместе с тем трудно допустить, что все
шесть текстов второй части первого тома возникли примерно так же. В
примечаниях читатель найдет указание на полицеское сообщение в «Олонецких
губернских ведомостях», в котором отражается событие, легшее в основу
«Плача о потопших», а также о том, что за несколько лет до этого подобное
несчастье случилось в семье, родственной лисицынским Федосовым. О «Пла-

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 483
че о старосте» мы уже говорили. Таким образом, складывается впечатление,
что причитания о необычных случаях вполне могли иметь реальную основу,
не всегда нам известную.
Естественным было включение в состав таких причитаний объяснений
случившегося. Поэтому рассказ о прошлом, о том, что предшествовало смерти,
и рассказ о самой гибели были особенно развиты, а различные ритуально-
символические обозначения смерти, о которых мы говорили выше, если и
включались в состав такого причитания, то в относительно кратком виде.
Непонимание неизбежности такого соотношения традиционно-символического
и реального побудило Э. Малер в ее капитальной монографии о русских
причитаниях писать о «гипертрофическом развитии зачина» в «Плаче о
старосте».11? В действительности же в подобных причитаниях следует говорить
не о зачинах, как в обычных обрядовых причитаниях, а о специфических
сюжетах, порожденных необходимостью восстановить ситуацию, в которой
происходило оплакивание. Таков рассказ о приезде мирового посредника в
деревню в «Плаче о старосте». Таково и происхождение уникального и
поразительного «пролога в небесах» в «Плаче об убитом громом-молвией»,
в котором И. А. Федосова объясняет (в полном согласии с существовавшим
поверьем) смерть крестьянина, пораженного молнией, нарушением запрета
работать в Ильин день (см. Примечания). Такова же причина развития
«до-сюжета», как мы условно назвали рассказы о событиях,
предшествовавших смерти, в «Плаче об упьянсливой головушке» — рассказ о пьянстве
погибшего и о его последних днях. В «Плаче о попе-отце духовном»
причитание превратилось в горестное сожаление о сельском священнике, который
всегда сочувствовал крестьянам, и содержит рассказ с четко очерченным
сюжетом об одном из похвальных поступков оплакиваемого: у крестьянина,
который с женой работал в поле, погиб упавший с лавки маленький ребенок,
что грозило судебно-медицинским следствием. Священник избавил крестьян
от этого — он дал некое «рукописание», удостоверяющее, что ребенок был
болен, что он даже его причастил и исповедал перед смертью. Из дальнейшего
ясно, что подложность этого «рукописания» была ясна старосте и писарю.
Староста («власть немилосердная») требует «полуштоф да сладкой водочки»
и «золоту казну по надобью», взятку, чтобы окончательно замять дело, т. е.
этот сюжет тоже истолковывает сложившуюся ситуацию на очень важном
для причитывающего примере.
Можно не сомневаться, что выпущенная Е. В. Барсовым по каким-то
причинам (не цензурного ли характера?) часть причитания о писаре (недаром
оно имеет заголовок «Из плача о писаре») содержала рассказ о причине
его смерти. Из текста мы узнаем только, что он был крестьянам «заступой-
заборонушкой» и о нем «вкупе все крестьяна сухотуют» и что в нынешние
года «бедовые» лучше на свет не родиться. Горе односельчан внезапно
перерастает в общекрестьянское, общенародное горе, и, опираясь на
традиционное персонифицированное представление о Горе как особом
сверхъестественном существе, И. А. Федосова создает свою знаменитую легенду о
«происхождении Горя общественного»:

484
Приложения
Черным вороном в чисто поле слетело!
На чистом поле горюшко садилося,
И само тут злодийно восхвалялося,
Што тоска буде крестьянам неудольная!
Подъедать стало удалых добрых молодцев,
Много прибрало семейныих головушек,
Овдовило честных мужних молодыих жен,
Обсиротило сиротных малых детушек!
Уж так да это горе расплодилося,
По чисту полю горюшко катилося,
Стужей-инеем оно да там садилося,
Над эеленыим лугом становилося,
Частым дождичком оно да рассыпалося!
С того мор пошел на милую скотинушку,
С того зябель на сдовольны эты хлебушки,
Неприятности пошли во добрых людушках!
Чрезвычайно характерно, что обобщенное гибельное Горе, его
происхождение и неистовство при всей традиционности этого образа изображается в
контексте определенного времени, и беда, которую оно приносит, имеет
приметы ситуации, в которой оказались олонецкие крестьяне в пору реформы
государственных крестьян, совпавшей несчастным образом с затяжным
недородом, голодом и падежом скота.111 Нынешнее Горе — это не только
прирожденное и неизбежное известное Горе, это вместе с тем и горе данного
времени. Раньше Горе боялось людей и пряталось от них. Давние времена
рисуются как некий золотой век, социальная утопия, приобретшая форму
легенды с весьма архаическими атрибутами.
«Плач о писаре» по своей предельной социальной остроте стоит в одном
ряду с «Плачем о старосте». Не случайно и этот плач также подвергся
цензурной вивисекции, которая на этот раз даже не была обозначена в
заголовке. Выпущены были так называемые новгородские строки, которые
восстанавливаются с известной долей условности (в примерном расположении
этих строк) по вступительной статье ко второму тому и отдельной статье
Е. В. Барсова «Об Олонецком крае», опубликованной в «Записках Русского
географического общества по отделению этнографии» (1873. Т. 3. С. 516).
Они представляют собой изложение новгородской утопии, видимо не
вымышленное самой И. А. Федосовой, а бытовавшей в каком-то виде в
бывших новгородских землях. Золотой век в ней приобрел исторические
очертания, которые тоже легендарны. До разорения Новгорода Москвой
все люди жили очень хорошо. Потом пришлось оставить родину и бежать
на север, в том числе в Заонежье.
Как же могло случиться, что неграмотная деревенская женщина смогла
подняться до таких обобщений, как легенда о Горе, новгородская легенда,
«пролог в небесах», и одновременно проникновенно оплакивать ежедневные
крестьянские беды — смерть близких, трагические предчувствия невест в
момент их перехода из родительской семьи в семью мужа с ее традиционными
патриархальными порядками, что А. М. Горький не без основания называл
«гражданской смертью женщины». Призыв в армию в 60—70-х гг. XIX в.

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 485
даже после некоторых смягчении солдатских тягот и сокращения срока
службы был равноценен гражданской смерти крестьянина, и без того
обладавшего минимумом неотъемлемых прав. Именно это общее основание и
было единым фоном, на котором создавались причитания И. А. Федосовой.
Разумеется, все проблемы, волновавшие ее, она воспринимала сквозь призму
семейной жизни деревенской женщины.
Собственно семейные темы не могли не включать тем и более широких —
деревенских. Отношения внутри семей, между родственниками, тревоги
женщины -«большухи», невестки, матери не могли быть изолированы от
общих забот односельчан — податей, неурожая, падежа скота, судеб мужчин,
отправлявшихся на неизбежные д,\я заонежской деревни заработки, и тем
более — от судеб рекрутов — солдат, особенно на войне, в годы кровавых
столкновений. Общность крестьянской судьбы, сочувствие односельчанам,
вести, которые приносили «бурлаки»-отходники, солдаты, приходившие на
побывку, «питерщики» — столяры, плотники, каменщики, постоянно
работавшие в Петербурге, споры, которые разгорались на ярмарках, на рыбных
тонях и в охотничьих «фатерках», — все это активно воспринималось и
получало больший или меньший отклик в причитаниях И. А. Федосовой.
Исполнение для записи несомненно играло значительную роль в
формировании «личного почина», о котором говорилось выше. Однако аля того
чтобы это осуществлялось, И. А. Федосова должна была обладать по
крайней мере двумя важнейшими качествами — отзывчивостью и поэтическим
даром. Ее тревожили все человеческие несчастья, о которых она знала.
Это-то и способствовало ее превращению из семейной и деревенской
плакальщицы в выразительницу горя народного.
Именно это знание, накопленный бытовой опыт расширяли круг ее тем,
ее проблем, ее творчества в целом. Она горевала, не только придя на
чьи-то похороны, свадьбу или проводы рекрута. Ее одолевала материнская
забота обо всех людях, попадавших в поле ее зрения. Ее боль за них и
умение передать эту боль в поэтическом слове сделало ее такой, какой мы
ее знаем. В этом бесспорно и таится секрет необычайной для крестьянки
широты и вместе с тем ее ограниченность.
Разумеется, два важнейших качества, о которых мы говорили, —
материнская отзывчивость и поэтическое дарование — не были порождены
отношениями Федосовой и Барсова. Ее деятельность на похоронах была
служением ближним, важность которого для себя она, как мы знаем, осознала
очень рано. Именно поэтому она успела подумать о судьбах крестьянских
женщин и их семей. «Повествования о прошлом» и проективные «рассказы
о будущем» были прежде всего сопоставлением поступков, мыслей и чувств
действующих лиц по отношению к основному трагическому событию. Однако,
как правило, это не просто изображение некоторых стабильных состояний,
а трагических изменений всего уклада жизни. Не случайно обряды, связанные
с ними, получили в европейской фольклористике название «обряды перехода»
(rites de passages). Они маркировали и санкционировали подобный переход
из одного состояния в другое.

486
Приложения
И. А. Федосова обычно не просто констатирует наличие тех или иных
отношений в семье, среди родственников или в деревне, а их изменение,
их динамику. В причитаниях Федосовой этому соответствовала динамика
чувств, борьба чувств и душевных движений. Нечто подобное в менее
развитом виде можно наблюдать и в записях от обычных воплениц. Отличие
И. А. Федосовой от них в ее особой сосредоточенности на психологических
проблемах.
В центре внимания И. А. Федосовой — переживания ее героев с ее
собственной точки зрения. Голос ее как бы двоится — монологи произносятся
от имени действующих лиц, вместе с тем она сама обычно знает больше,
чем любой из ее героев. Она знает, как воспринимаются монологи горюющих,
искренни ли они, что было с действующими лицами до момента произнесения
монолога и что произойдет с ними после.
В причитаниях, записанных от И. А. Федосовой, взаимоотношения героев
раскрываются, как правило, не в сопоставлении их действий, а в сопоставлении
их переживаний. Поэтому сам термин «действующее лицо» в этом случае
весьма условен. В центре внимания трагические чувства самой вдовы,
осиротевшей, потерявшей мужа, в их психологической сложности. Ее тексты
лиричны, но они не однопланово лиричны, а подчас рисуют сложные коллизии.
Так, например, в «Плаче о потопших» горе девушки, потерявшей отца и
брата, переплетается со страхом смерти на голодном безлюдном острове,
куда занесла ее буря, радость спасения — с ужасом перед предстоящим
допросом станового, который подозревает невинную в убийстве столь близких
ей людей. В «Плаче по жене, если дитя останется ребенком», вдовец
вынужден изменить свое отношение к сестрам, на попечение которых он
должен оставить ребенка. Нужно будет делать им подарки, чтобы они
заботились о ребенке, а может быть, придется жениться. Тогда, вероятно,
ребенка ожидает невеселое детство, но и будущей мачехе придется не сладко:
как бы ни была она хороша к ребенку, любое ее действие будет истолковано
превратно, хотя бы просто потому, что она мачеха. Такая же примерно
ситуация и в «Плаче по крестнице». Хорошее отношение крестной к крестнице
может восприниматься людьми как хитрость, лицемерие.
И. А. Федосова мастерски изображает мучительную для вдовы
необходимость говорить и делать не то, что она думает, жестокую необходимость
скрывать от посторонних раздоры в семье («Плач по жене, если дитя
останется ребенком», «Плач по муже» и др.), причитывать, когда горе
столь велико, что слова не идут на ум («Плач по холостом рекруте»),
сдерживать причитывание, когда оно не по сердцу окружающим («Плач
при проводах солдата с побывки»). Она умеет нарисовать разудалое гуляние
рекрута на людях, потому что так принято, и его слезы тайком от людей,
жестокость начальства, понуждающего рекрутов после разлуки с родными
петь сквозь слезы веселые песни, и т. п.
Сила и неизменная тактичность поэтического рисунка в ее лучших
импровизациях поразительны. Так, например, в «Плаче об убитом громом-
молвией» после «пролога в небесах», в котором решалась участь крестьянина,

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 487
рисуется картина внезапно налетевшей грозы. Односельчане спешно
расходятся по домам, затепляют свечи под образами и с ужасом ждут страшного
удара. И только один из них не испытывает страха или просто надеется
на то, что грозу пронесет мимо. Но именно его и поражает молния — он
нарушил запрет работать в Ильин день. Небо проясняется, снова печет
солнце, жена его, которая еще не знает, что случилось, вспоминает о муже
и спешит в поле. Предчувствуя недоброе, она торопится узнать, что с ним.
Тут она видит «ступистую лошадушку», которая стоит понуро. Потом видит
дерево — оно расщеплено молнией. И наконец, — поверженного молнией
мужа. В отчаянии она бросается к нему — он мертв. В чем же он был
виноват? В том, что работал даже в праздник, так как «накрывать стала...
работушка». Используя популярный в архаической лирической песне прием
ступенчатого сужения образа, она пронизывает эти три эпизода нарастающим
чувством страха и отчаяния.
И. А. Федосова умеет рисовать психологическое состояние, не вдаваясь
в подробности:
Не дай Господи, не сем на белом свету
Поостаться от родителя от матушки;
Надо ласточкой летать да кругом людушек,
Надо плеточкой вкруг да обвиватися,
Точно белочке в глаза да им заглядывать...
«Плач дочери по матери»
Стремление И. А. Федосовой к психологическому истолкованию
изображаемого, ее чуткость к человеческим переживаниям, как это ни
удивительно, сказались даже в записанных от нее текстах былин, которым по
традиции совсем не свойственно изображение переживаний и душевных
движений действующих лиц. Герои былин существуют в одном эмоциональном
состоянии — сдержанности и стабильности.112 Мы не знаем и не можем
узнать, каковы были в действительности ее причитания, которые она
произносила в своей деревне на похоронах, проводах рекрута или свадьбе в
присутствии односельчан. Возможность осуществить свой «личный почин»
существовала для нее, разумеется, и в иных условиях. Нет оснований
сомневаться в том, что многие тенденции развития сюжетов в системе
причитаний, психологической мотивировки переживаний и действий лиц,
фигурирующих в ее причитаниях, сформировались не в дни ее встреч с
Е. В. Барсовым. Так, легенда о Горе, «пролог в небесах», новгородская
легенда и другие ее поэтические взлеты, несомненно имели корни в федо-
совской деревенской практике и опыте причитывания.
И наконец, сплав традиционного и «личного почина», домашних
причитаний И. А. Федосовой и причитаний (плачей-поэм), произнесенных для
записи, особенно выразительно выступает при анализе самого устойчивого
элемента поэтики причитаний — традиционных мотивов и словесных формул.
И те, и другие были в любых условиях опорой и механизмом импровизации
плакальщиц. Читатель найдет в примечаниях к настоящему изданию систе-

488
Приложения
матические указания на их использование И. А. Федосовой и отсылки к
тем текстам других плакальщиц, которые содержат подобные формулы. Эти
параллели обычно не дают пословесного совпадения сходных формул. В
причитаниях повторяются только модели стереотипных формул и модели
мотивов. Они варьируют, но не меняются в своем содержании, символической
и поэтической сути. Нельзя не отметить, что процесс варьирования был у
И. А. Федосовой интенсивнее, чем обычно, и адаптация формул не только
к определенному тексту, но и к определенным обстоятельствам была для
нее особенно важна. В примечаниях отмечены не только формулы, пришедшие
в ее причитания из других жанров — песен, сказок, пословиц и, разумеется,
из различных разновидностей причитаний, но и многочисленные примеры
переработки формул. Первый том открывается «Плачем вдовы по муже».
Он начинается известными строками:
Укатилось красное солнышко
За горы оно да за высокие,
За лесушка оно да за дремучий...
Закат солнца здесь означает, как обычно, смерть оплакиваемого. Однако
И. А. Федосова, видимо, переживала поразивший ее случай, когда смерть
оплакиваемого совпала по времени с восходом солнца. Это откликнулось в
«Плаче о дяде двоюродном». Здесь изображаются последние минуты жизни
дяди, которые пришлись именно на это время. Традиционная схема
ритуального символа оказалась решительно сломанной. Утренняя картина
подвергается разработке — петухи пропели, разбудили всю семью и в это время
дядя скончался. Солнце взошло, но тухнет свеча. Теперь она, а не солнце
играет роль ритуального символа смерти.
Характерно также, например, специфическое варьирование словесного
стереотипа «буря и гибель оплакиваемых» в «Плаче о потопших». Оно
осуществляется в пределах одного текста. В начале причитания гибель отца
и брата девушки описывается как действительное событие. Девушка попадает
на безлюдный остров, и, когда ее наконец спасают рыбаки, она рассказывает
им о случившемся. Третий раз говорится о том же самом, когда девушка
рассказывает о несчастии односельчанам, и в четвертый — во время допроса,
который учиняет ей представитель власти, оказавшийся на этот раз
милостивым, чего девица не ожидала.
Как мы стремились показать, поэтическая деятельность И. А.
Федосовой, записи от которой легли в основу «Причитаний Северного края,
собранных Е. В. Барсовым», явление весьма значительное и своеобразное
в истории русской и мировой культуры, выросшее на почве традиции
причитаний, характерных для русской семейной обрядовой поэзии. Эта
традиция была архаической не только генетически (т. е. в своих глубинных
корнях), но и по некоторым своим естественным качествам. Ее доминантная
функция в условиях деревенского быта XIX в. была ритуальной и обли-
гаторной (т. е. обязательной) по обычаю. Многовековое функционирование
причитаний как обрядового жанра вместе с тем создало условия для на-

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 489
копления и отработки высокой по своим эстетическим качествам поэтической
системы, оптимально соответствовавшей русской устной традиции. Она
требовала от исполнителей знаний не только приемов причитывания, но и
сложной и богатой суммы ритуальных вербальных стереотипов, социальная
значимость которых могла реализоваться только в ритуальных формах.
Традиция причитывания и поэтическая система причитаний, восходящая
в своих важнейших элементах к эпохе праславянской, была известна русским
литераторам с первых веков существования письменности на Руси, время
от времени использовалась в художественных произведениях. Однако
известная в своих бытовых проявлениях, она долгое время — до второй
половины XIX в. — не была должным образом оценена в своих историко-
культурных и бытовых качествах. С 1872 г., по мере выхода одного за
другим трех томов сборника Е. В. Барсова, причитания были сразу
опубликованы в значительных масштабах и большом объеме. Записи Е. В.
Барсова от И. А. Федосовой были первоклассны, и именно они легли в
основу сборника и составили его славу. Вместе с тем это было одновременно
преодоление локальной ограниченности и причитаний в целом, и
импровизаций И. А. Федосовой. Как бы ни была известна И. А. Федосова
в родном ей Заонежье, в других районах России и в других социальных
слоях никто до этого ее не знал и не мог знать. Она приобрела доступную
ее известность через книгу, художественную литературу, школу и
университет. Способствовали этому и ее публичные выступления в русских городах
в 1895—1899 гг.
Вместе с тем эта известность имела тоже ограниченный характер. В
хрестоматиях, антологиях, книгах для чтения постоянно издается только
несколько избранных текстов. Таким образом, знания о причитаниях как
фольклорном жанре и о выдающейся народной поэтессе постепенно
выветриваются. Даже люди, активно интересующиеся поэзией, как правило, мало
знают об этом жанре и помнят И. А. Федосову в большей мере по имени,
чем ее безусловно достойные внимания импровизации. Полное же переиздание
классического сборника до сих пор ни разу не предпринималось. Он давно
стал библиографической редкостью. Настоящее издание — попытка
восполнить этот пробел и возвратить читающим на русском языке творчество
одной из самых замечательных женщин, прославивших себя в русской
поэзии.
* * *
1 Наиболее содержательные обзоры причитаний у народов мира см.: Buckel О. Psychologie
der Volksdichtung. Leipzig, 1913. S. 97—126; Duric V. M. Tuzbalica u svetskoj knjizevnosti.
Beograd, 1940; Honko L. Klagen // Enzyklopandie des Märchens. Berlin; New York, 1993.
Bd 7, Lief. 4/5. S. 1400—1406 (библиография). На русском языке см.: Андреев Н. П.,
Виноградов Г. С. Русские плачи (причитания). А. 1937. С. VI—XXXVI. (Сер.
«Библиотека поэта»).
2 Адрианова-Перети, В. П. Очерки поэтического стиля Древней Руси. А, 1947;
Mahler Е. Die russische Totenklage: Ihre rituelle und dichterische Deutung mit besonderer
Berücksichtigung des grossrussischen Nordens. Leipzig, 1936. S. 19—23.

490
Приложения
3 Свениіцькіі I. Похоронні голосіння : Етнографічний збірник. Львів, 1912. Т. 31—32.
С. 1—129; Гнатюк В. Гюхоронні эвичаі та обряди // Там же. С. 131—426; Пахаванні.
Памінкі. Галашэнні / Уклад. У. Л. Васілевіча. Мінск, 1986.
4 Перечень публикаций, указанных в заключении Общества любителей российской
словесности, см. с. 268 наст. изд. Некоторые ранние публикации, оставшиеся неизвестными
Е. В. Барсову, см.: Русский фольклор. Библиографический указатель. 1800—1855 / Сост.
Т. Г. Иванова. СПб., 1996. С. 35, 39, 178.
5 Les chants populaires de la Grece modern recuellis et publies par С. Foriel. Paris, 1824.
Vol. 1; Paris, 1825. Vol. 2; Гнедич H. И. Простонародные песни нынешних греков. СПб.,
1825. В предисловии к этому изданию (с. VII—XI) Н. И. Гнедич обращал специальное
внимание на «мирологи» современных ему греков, т. е. на причитания, которые он назвал
«печальнословиями», и упоминал о том, что русская фольклорная традиция тоже знает этот
жанр (см.: Н. И. Гнедич. А, 1956. С. 209-210 (Большая серия «Библиотеки поэта»)).
Во второй части статьи, которая должна была показать сходство новогреческих и русских
(а также украинских) песен, еще раз говорится о русских причитаниях (с. 216); Азадов-
ский М. К. История русской фольклористики. М., 1952. Т. 1. С. 203—209, 349—350.
6 Головенченко Ф. М. «Слово о полку Игореве» : Историко-литературный и
библиографический очерк. М., 1955. С. 199—203, 207—216. Перечень рецензий см. с. 216.
7 ЖМНП. 1868. Март. С. 909.
8 Семевский М. И. Знакомые. СПб., 1888. С. 235.
9 Азадоѳский М. К. История русской фольклористики. М., 1963. Т. 2. С. 225.
10 Там же. С. 226.
11 Калугин В. Герои русского эпоса : Очерки о русском фольклоре. М., 1983. С. 305.
12 Чистов К. В. Барсов Елпидифор Васильевич // Славяноведение в дореволюционной
России : Биобиблиографический словарь. М., 1979. С. 60—61.
13 Вольская Б. А. Петрашевцы в Русском географическом обществе : Очерки по истории
русской этнографии, фольклористики и антропологии. Л., 1977. Вып. 3. С. 54—65. В
1848—1849 гг. петрашевцы играли весьма важную роль в деятельности РГО. А. П. Ба-
ласогло был автором одного из проектов Устава Общества, который должен был заменить
временный. Одно из отделений Общества по этому проекту должно было специально
заниматься этнографией. Отметим, что среди петрашевцев — членов РГО был П. А.
Кузьмин, которому принадлежало военно-статистическое описание Тамбовской губ., включавшее
этнографические разделы. Описывая похоронный обряд, П. А. Кузьмин выделил роль
плакальщиц, что, конечно, было известно А. П. Баласогло.
14 См. библиографию опубликованных П. Н. Рыбниковым статей и литературы о нем
в кн.: Раэумова А. 77. Из истории русской фольклористики : П. Н. Рыбников, П. С. Ефи-
менко. М.; Л., 1954. С. 130—133.
15 Азадовский М. К. Ленские причитания. Чита, 1922. С. 10.
16 Чичероѳ В. И. Вопросы безличности фольклора в работах фольклористов середины
XIX в. // Сов. этнография. 1947. № 1. С. 174; Раэумова А. П: П. Н. Рыбников //
Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Петрозаводск, 1989. Т. 1. С. 34—35.
17 Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Петрозаводск, 1989. Т. 3. С. 23—24.
18 В изданиях прошлых лет мы неоднократно, основываясь на утверждении Барсова,
писали о том, что именно Рыбников открыл Федосову (см.: Чистов К. В. Народная
поэтесса И. А. Федосова : Очерк жизни и творчества. Петрозаводск, 1955. С. 40—41;
Федосова И. А. Избранное. Петрозаводск, 1981. С. 7—8; Причитания. Л., 1960. С. 50
и др. (Большая серия «Библиотеки поэта»)).
19 См.: Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Т. 3. С. 107—113.
20 О проблеме крестьянской биографии см.: Чистов К. В. Проблема биографии
И. А. Федосовой // Чистов К. В. И. А. Федосова: Историко-культурный очерк.
Петрозаводск, 1988. С. 18—58. Последнее по времени обобщение публикаций о Федосовой см.:
Прушинская Н. А. Ирина Андреевна Федосова: Биобиблиографический указатель.
Петрозаводск, 1997. 34 с.
21 Чистов К. В. Народная поэтесса И. А. Федосова. С. 48—49. Основные даты
жизни И. А. Федосовой см.: С. 339—345.

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 491
22 Калугин В. Герои русского эпоса. С. 292.
23 Агренёва-Славянская О. X. Описание русской крестьянской свадьбы с текстом и
песнями обрядовыми, голосильными, причитальными и зазывальными. М.; Тверь, 1887—1889.
Вып. 3. С. 199.
24 ЦГАРК, ф. 25, Олонецкая духовная консистория. Метрическая книга Петрозаводского
уезда Вырозерского прихода за 1827 год, л. 347.
25 Письмо С. В. Воробьевой к автору (апрель 1996 г.). Все даты рождения И. А.
Федосовой, П. Т. Новожилова, Я. И. Федосова, их венчаний, состав их семей установлены
С. В. Воробьевой.
26 Логинов К. К.: 1) Материальная культура и производственно-бытовая магия русских
Заонежья (конец XIX—начало XX в.). СПб., 1993; 2) Семейные обряды и верования
русских Заонежья. Петрозаводск, 1993; см. также продолжающиеся серии «Этнография
Карелии», «Кижский вестник», «Заонежский сборник», «Музыкальное искусство Карелии»
и др. О диалектологических исследованиях в Заонежье см.; Герд А. С. Язык «Причитаний
Северного края» в свете современной диалектологии (во втором томе наст. изд.).
2f ЦГАРК, ф. 37, оп. 58, д. 6/32 за 1827 г.
28 Фамилия Юлины, как отмечает С. В. Воробьева, впервые упоминается в 1860 г.;
до этого она существовала, видимо, как многие крестьянские фамилии в качестве деревенского
прозвища. Процесс образования крестьянских фамилий завершался только к середине XIX в.
В документах обычно указывалось отчество, выполнявшее функцию, которая была свойственна
более поздним фамилиям. Отчество менялось от деда к отцу и сыну (дед И. А. Федосовой
Ефим Иванов, отец Андрей Ефимов, она — Ирина Андреевна). См. об этом процессе:
Селищев А. М. Смена фамилий и личных имен // Тр. по знаковым системам. Тарту, 1971.
Т. 5; Успенский Б. А. Социальная жизнь русских фамилий // Унбегаун Б. О. Русские
фамилии / Пер. с англ. Л. В. Куркиной, В. П. Нерознака, Ё. Р. Сквайре. М., 1989.
С. 336—364.
29 Предложенная оценка соотношения больших и малых семей, разумеется, сугубо
предварительна. Действительную картину может выявить только сплошное изучение сохранившихся
посемейных списков, еще ожидающих своего исследователя. Схемы семей, изображенных в
причитаниях 50—60-х гг. XIX в., и их подробный анализ см.: Чистов К. В. Севернорусские
причитания как источник для изучения крестьянской семьи XIX в. // Фольклор и этнография.
Л., 1977. С. 131—143.
30 ЦГАРК, ф. 25, Метрическая книга Кузарандского прихода за 1850 г.
ІГАРК, ф. 4, оп. 18, д. 73/725.
ІГАРК, ф. 25, Метрическая книга Кузарандского прихода за 1862 г.
JTAPK, ф. 25, Метрическая книга Петрозаводского уезда Кузарандского прихода за
прошлых изданиях, опираясь на примерное исчисление, я ошибочно называл 1864 г.
34 ЦГАРК, ф. 4, оп. 18, д. 73/725, 1858, Ревизская сказка Кузарандской волости
10-й ревизии. В прессе 90-х гг. XIX в. неоднократно и, как мы теперь видим, ошибочно
утверждалось, что Я. И. Федосов был младше И. А. Федосовой. Так же писал об этом
B. В. Богданов в своих воспоминаниях (Чистов К. В. Народная поэтесса И. А. Федосова.
C. 359).
35 ЦГАРК, ф. 37, оп. 58, д. 21/123, 1860 г. Посемейные списки крестьян Толвуйской
волости.
36 Чистов К. В. Народная поэтесса И. А. Федосова. С. 361.
37 Истомин Ф. М., Дютш Г. О. Песни русского народа, собранные в губерниях
Архангельской и Олонецкой летом 1886 г. СПб., 1894. Ч. 4. № 7.
38 Агренёва-Славянская О. X. Описание русской крестьянской свадьбы... Записи
похоронных и рекрутских причитаний от И. А. Федосовой, осуществленные О. X. Агренёвой,
см. в Приложениях к первому и второму томам настоящего издания. Свадебные причитания
из этого сборника не включаются, так как запись свадебного обряда производилась не
только от И. А. Федосовой, но и от «нищей Ульяны», без помет о принадлежности того
или иного текста одной из двух исполнительниц. О текстологических проблемах сборника
О. X. Агренёвой см. в Текстологическом комментарии.
39 Виноградов П. Т. Сказитель П. Т. Рябинин и моя с ним поездка. Томск, 1906.

492
Приложения
40 Благовещенский И. И. И. А. Федосова (некролог) // Олонецкие губернские
ведомости. 1899. № 73; см. также: Некролог: Ирина Федосова // Русская музыкальная газета.
1899. № 43. Стб. 1088. Э. Малер, автор фундаментального исследования о русских
причитаниях, ошибочно утверждает, что И. А. Федосова скончалась в Петербурге в доме
Т. И. Филиппова (Mahler Е. Die russische Totenklage. S. 84).
41 В дальнейшем название сборника менялось, и это отражало разные этапы его подготовки
(«Сборник заонежских быличек»—«Олонецкая причеть»—«Причитанья Северного края»).
42 В трехтомнике А. Ф. Гильфердинга «Онежские былины», вышедшем через год (1873)
после «Причитаний Северного края», былины оказались столь же насыщенными вставными
частицами. Во вступительной статье к этому сборнику «Олонецкая губерния и ее народные
рапсоды» говорилось не только о «беспрерывно повторяющихся вставных частицах», но и
о том, что местные школы исполнителей былин, кроме других признаков, отличаются
своеобразным набором таких частиц. Кстати, А. Ф. Гильфердинг напомнил при этом также
о роли частиц в эпическом стихе Гомера (Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфер-
дингом летом 1871 г. 4-е изд. А., 1949. Т. 1. С. 61). Позднейшее изучение диалектов
показало, что вставные частицы активно употребляются и в «повседневной устной диалектной
речи» (см.: Евтюхин В. Б. Аранжировка диалектных текстов с помощью частиц //
Севернорусские говоры. Л., 1979. Вып. 3. С. 201—206).
43 Degh L. Erz"ahlen Erz"ahier // Enzyklopädie des M"archens. Berlin; New York, 1983.
Bd 4, Lief. 2/3. S. 315—342; Чистов К. В. M. К. Азадовский и проблемы исполнителя
в русской фольклористике XIX—XX вв. // Сов. этнография. 1989. № 2. С. 71—81.
44 Пыпин А. Н. История русской этнографии. СПб., 1891. Т. 2. С. 222—225. Отметим
попутно трудно объяснимую ошибку А. Н. Пыпина, обычно тщательного в библиографии.
На с. 223 он говорит о «двух томах сборника Е. В. Барсова». Видимо, журнальная
публикация третьего тома осталась ему по каким-то причинам неизвестна. К сожалению,
эта ошибка передалась некоторым позднейшим исследователям — В. Г. Базанову (в его
многочисленных вариантах статьи о Федосовой) и даже О. Б. Алексеевой, публиковавшей
статью Барсова, приготовленную для третьего тома, который, по ее словам, якобы «так и
не появился в печати» (Русская литература. 1975. № 3. С. 128—129). Впрочем, в статье
о Е. В. Барсове в словаре «Русские писатели. 1800—1917 гг.» (М., 1989) она уже назвала
все три тома (с. 164).
45 Буслаев Ф. И. Сравнительное изучение народного быта и поэзии // Русский вестник.
1872. Т. 101. Октябрь. С. 693—694. Ф. И. Буслаев имел в виду статью Н. И.
Костомарова «Великорусская народная песенная поэзия. По вновь изданным материалам» (Вестник
Европы. 1872. № 6).
46 Стасов В. В. Собрание сочинений. СПб.. 1994. Т. 3. С. 1170—1171. Первая
публикация: Вестник Европы. 1862. № 1—4, 6—7.
47 Mahler Е. Die russische Totenklage. S. 307—642; Виноградов Г. С. Карельская причеть
в новых записях: Русские плачи Карелии / Подгот. текстов и примеч. М. М. Михайлова.
Петрозаводск, 1940. С. 9—20. Подробнее о статье А. И. Веселовского см.: Чистов К. В.
Забытая статья А. И. Веселовского о «Причитаниях Северного края, собранных Е. В.
Барсовым» // Res philological Филологические исследования. Памяти академика Г. В. Степанова.
ML; Л., 1990. С. 453-459.
48 Ralston W. R. S. Russian Funeral Literature: Laments of the Northern District, collected
by E. V. Barsov. Vol. 1. Moscow: «Academy», 1872. December. Vol. 1. № 61. P. 443—444.
О В. Рольстоне см.: Алексеев М. П., Левин Ю. Д. Вильям Рольстон — пропагандист
русской литературы и фольклора. СПб., 1994. С. 39—47, 206—208; Ramoaud А. La
Russie epique. Paris, 1876. P. 3.
49 Обзор выявленных рецензий см.: Чистов К. В. И. А. Федосова. С. 231—291 и др.
50 Демерт Н. А. Почему у нас в лесистых местностях в дровах нуждаются //
Отечественные записки. 1870. № 9—10. С. 168.
51 Михайловский Н. К. Литературные и журнальные заметки // Отечественные записки.
1872. № 11. С. 153.
52 Покровский Н.: 1) Рассказ об упьянсливой головушке // Грамотей. 1872. № 6.
С. 31—40; 2) Загробная жизнь в народных верованиях Северного края России // Право-

К. В. Чистов. «Причитанья...» в истории русской культуры 493
славное обозрение. М., 1872. № 7. С. 89—104; 3) Рассказы из крестьянского быта
Северного края // Гражданин. 1872. JVfi 9. С. 16—18; № 19. С. 44—47.
Владимиров П. В.: 1) Введение в историю русской словесности. Киев, 1888; 2) Участие
русской женщины в развитии народной словесности, древней русской письменности и первые
русские писательницы XVIII в. СПб., 1892.
54 Отметим примечание В. В. Сиповского к с. 37 «Истории российской словесности»
(СПб., 1906): «Несколько лет назад приезжала в Петербург вопленица Федосова —
знаменитая импровизаторша, которую на ее родине за сотни верст выписывают на похороны
„вопить-».
55 См.: Русская литература и фольклор : Вторая половина XIX в. Л., 1982; Русская
литература и фольклор : Конец XIX в. Л., 1987.
*6 См.: Соколова В. Ф.\ 1) П. И. Мельников-Печерский : Очерк жизни и творчества.
Горький, 1981; 2) Проблемы этнографии в русской литературе 40—70-х гг. XIX в.: Ав-
тореф. дис. ... д-ра филол. наук. 1984; Чистов К. В. П. И. Мельников-Печерский и
И. А. Федосова // Славянский фольклор. М., 1972. С. 313—327; Власова 3. И.
П. И. Мельников-Печерский // Русская литература и фольклор : Вторая половина XIX в.
С. 94—130 (библиография — с. 127—130).
57 Виноградов Г. С. Фольклорные источники романа П. И. Мельникова-Печерского «В
лесах» // П. И. Мельников (Печерский). В лесах. Л., 1936. С. V—XVII.
58 Развернутое сопоставление текста Федосовой и романа П. И. Мельникова-Печерского
см.: Чистов К. В. П. И. Мельников-Печерский и И. А. Федосова. С. 312—327. См.
также в Примечаниях к первому тому наст. изд.
59 Подробнее см.: Чистов К. В. П. И. Мельников-Печерский и И. А. Федосова.
С. 312-326.
60 Подробнее см.: Чистов К. В. Народная поэтесса И. А. Федосова. С. 87—105.
61 Наиболее раннее исследование: Пиксанов И. К. Достоевский и фольклор // Сов.
этнография. 1934. № 2.
** библиографию см.: Михнюкевич В. А. Русский фольклор в художественной системе
Ф. М. Достоевского. Челябинск, 1994. С. 285—313.
63 Владимиров В. П.: 1) Пословичный фольклор в творчестве Достоевского 40-х гг. //
Проблемы идейно-эстетического анализа произведений художественной литературы: Тез.
совещания Московского пед. ин-та им. В. И. Ленина. М., 1972; 2) Опыт фольклорно-
этнографического комментария к роману «Бедные люди» // Достоевский : Материалы и
исследования. Л., 1983. Вып. 5; 3) Русские былинки и поверья у Ф. М. Достоевского // Жанр
и композиция литературных произведений : Историко-литературные и теоретические
исследования. Петрозаводск, 1989; 4) Народная песня в художественном сознании Ф. М.
Достоевского : Тез. выступлений на «Старорусских чтениях». Новгород, 1991. Ч. 1; 5) Народные
плачи в творчестве Ф. М. Достоевского // Русская литература. 1987. № 3. С. 179—190.
64 Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. М.; Л., 1922 (раздел «Каталог библиотеки
Ф. М. Достоевского»); Десяткина Л. П., Фридлендер Г. М. Библиотека Достоевского:
(Новые материалы)//Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1980. Вып. 3.
65 Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского. СПб., 1995. Т. 3. С. 414.
66 Библиотека Л. Н. Толстого в Ясной Поляне. Т. 1: Книги на русском языке. М.,
1958. С. 33—34.
67 Гиляровский В. А. Москва и москвичи. М., 1955. С. 411—425.
68 Русская литература и фольклор : Конец XIX в. С. 9—56 (библиография).
69 Русский фольклор. 1881—1900: Библиографический указатель / Сост. Т. Г. Иванова.
Л., 1990. С. 53-67, 182-188.
70 В этой связи должны быть также названы книги М. М. Пришвина «За волшебным
колобком» (1908) и «Осударева дорога» (1957). В отличие от родственного ему во многих
отношениях А. М. Ремизова, в произведениях которого можно обнаружить реминисценции
поэтики и фразеологии причитаний, М. М. Пришвин обычно избегал стилизации авторской
речи.
71 Анненский И. Ф. Из наблюдений над языком н поэзией Русского Севера // Живая
старина. 1996. № 2. С. 37—39.

494
Приложения
72 Подробнее см.: Чистов К. В. Народная поэтесса И. А. Федосова. Глава «Горький
и Федосова». С. 144—161.
73 Горький А. М. Вопленица // Собр. соч. в 30-ти т. М., 1953. Т. 23. С. 234.
74 Костин И. Слово вольное поведаю... : Повесть о вопленице И. А. Федосовой.
Петрозаводск, 1989. С. 189.
75 Об исследованиях диалектологов см. статью А. С. Герда во втором томе настоящего
издания.
76 Шаляпин Ф. И. Литературное наследство : Письма. М., 1976. Т. 1. С. 129.
77 Там же. С. 239.
78 Русская беседа. 1985. Апрель. С. 184.
79 Ляи.кий Евг. Сказитель И. Т. Рябинин и его былины. М., 1895.
80 См.: Лобанов М. А., Чистов К. В. Записи от И. А. Федосовой на фонограф в
1896 г. // Русский Север. Л., 1981. С. 207—218. Может быть, это фрагмент песни «Как
по улице по шведской» (ср.: Агренёва-Славянская О. X. Описание русской крестьянской
свадьбы... Вып. 1. № 13) или былины «Добрыня и змей», в которой богатырь охотится
на «гусей-лебедей» (в репертуаре И. А. Федосовой не зарегистрирован).
81 Ср.: Рыбаков С. (без названия) // Русская беседа. 1895. № 4. С. 181—184.
82 Текст «Добрыни» в записи от И. А. Федосовой см.: Агренёва-Славянская О. X.
Описание русской крестьянской свадьбы... Вып. 3. С. 127—135.
83 Ср.: Истомин Ф. М.% Дютіи Г. О. Песни русского народа, собранные в губерниях
Архангельской и Олонецкой летом 1886 г. № 7; Агренёва-Славянская О. X. Описание
русской крестьянской свадьбы... Вып. 2. № 16.
84 Ср.: Толиверова А. Н. И. А. Федосова // Игрушечка. 1895. № 8. С. 374—382.
85 При подготовке к печати этой записи Н. А. Римского-Корсакова вкралась явная
текстологическая ошибка: припев «Играйте гораже!» В. В. Протопопов расшифровал как
«гора же» (?!). Ср.: Рыбаков С. С. 181—184; Агренёва-Славянская О. X. Описание
русской крестьянской свадьбы... Вып. 2. № 15.
86 См.: Т. 2. Статья «Рекрутский обряд», песня № 3.
87 Ср. сообщения: Новости дня. 1895. № 4156; Новости и биржевая газета. 1895.
№ 5. Запись текста не сохранилась.
88 Об Александре Николаевне Якоби-Толиверовой см.: Литературное наследство. М.,
1949. Т. 51—52. С. 558—559.
89 Игрушечка. 1895. № 8. С. 374—382; № 9. С 428-432.
90 В том же году об И. А. Федосовой писал другой журнал — «Детское чтение» (1895.
№ 3).
91 В. Г. Базанов в книге «Поэзия {веского Севера» (1981) утверждает, что на заседании
ОЛЕАЭ председательствовал О. Ф. Миллер. Этого быть не могло, так как О. Ф. Миллер
скончался в 1889 г., т. е. за семь лет до этого. Председательствовал Д. Н. Анучин,
вступительные слова произносили Е. В. Барсов и В. Ф. Миллер.
92 Олонецкие губернские ведомости. 1896. № 2.
93 Курьер торговли и промышленности. 1896. № 861; Олонецкие губернские ведомости.
1896. № 3; Московский листок. 1896. № 6.
94 Древности : Труды Московского археологического общества. М., 1900. Т. 17. С. 234.
95 Іоаніді А. А. До історіі вивчення росіиських та украінських народних голосінь (з архіву
А. Ю. Кримського) // Народна творчість та етнографія. 1973. № 3. С. 67—73. О
фольклористической деятельности А. Е. Крымского и его украиноведческих изучениях см.:
Дей О. /. Фольклористична спадщина А. Ю. Кримського // Дей О. I. Сторінки з історіі
украінськоТ фольклористики. Киів, 1975. С. 200—219.
96 Новости. 1895. № 9; Свет. 1895. № 6; Волжский вестник. 1896. Ш 134.
97 В заявлении в Отделение русского языка и словесности в 1902 г. П. Т. Виноградов
писал: «...многие иностранные корреспонденты получали от меня сведения о вопленице»
(Архив РАН, ф. 9, оп. 1, № 806, л. 2 об.).
98 С некоторыми оговорками примерно так трактовал эту проблему В. П. Аникин в
дискуссионной статье «Коллективность как сущность творческого процесса в фольклоре»
(Русский фольклор. Л., 1960. Т. 5. С. 7—24); иную точку зрения см.: Новиков Н. В.

К. В. Чистов. «Причитанья...у> в истории русской культуры 495
О проблеме традиционного и индивидуального в советской фольклористике (преимущественно
в сказковедении) // Там же. 1961. Т. 6. С. 63—80.
В статье В. И. Харитоновой «Специфика вариативности причети» (Традиции русского
фольклора / Под ред. В. П. Аникина. М., 1986. С. 148—175) прямо говорилось:
«Произведения типа „Плача о старосте" И. Федосовой не следует относить к фольклору»
(с. 167). Правда, здесь же спешно вводилась оговорка: «Однако некоторые вещи (?! —
К. Ч.) подобного типа находятся как бы на грани фольклорного бытового и индивидуального
творчества, фольклора и литературы, что представляет значительные трудности в работе с
жанром» (там же). В публикации 1987 г. В. П. Аникин, кажется, уже не подвергал
сомнению фольклорность наследства И. А. Федосовой (см.: Аникин В. П. Русский
фольклор. М., 1987. С. 249, 253, 255 и др.).
99 Евгенъева А. П. О некоторых поэтических особенностях русского устного эпоса
XVII—XIX вв.: (Постоянный эпитет) // ТОДРЛ. М.; А, 1948. Т. 6. С. 160.
100 Степанова А. С. Метафорический мир карельских причитаний. Л., 1985.
101 История первобытного общества: Эпоха классообразования / Отв. ред. Ю. В. Бром-
лей. М., 1988. С. 165; Чистов К. В. Словарь устойчивых метафорических замен
Причитания. Л., 1960. С. 429—430; Степанова А. С. Метафорический мир карельских
причитаний. Л., 1985.
102 Покровский Н. Загробная жизнь в народных верованиях Северного края России //
Православное обозрение. М., 1872. № 7, VI. С. 89—104; Браиловский С. О смерти и
посмертном существовании по «Причитаниям Северного края» // Русский филологический
вестник. 1885. № 2. С. 227—256.
103 Свени}и^іі I. Похоронні голосіння та церковно-религііна поезія // Зап. наукового
товариства ім. Т. Шевченка. 1910. Кн. 1—2.
^4 Аэадовский М. К. Ленские причитания. С. 40—41.
105 Богданов В. В. Из воспоминаний о русской народной поэтессе Ирине Андреевне
Федосовой// Чистов К. В. Народная поэтесса И. А. Федосова. С. 360.
В. В. Богданов (1868—1949) — известный русский этнограф, многолетний секретарь
Этнографического отдела Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии
при Московском университете, хранитель Дашковского музея, сотрудник журнала
«Этнографическое обозрение». После 1917 г. читал лекции в Московском педагогическом институте
и Московском университете, был директором Московского областного музея, в последние
годы жизни — сотрудник Института этнографии АН СССР. В 1949 г. по просьбе автора
он написал свои воспоминания о И. А. Федосовой. О нем см. вступительную статью
Р. С. Липец к его книге «Этнография в истории моей жизни» (М., 1989. С. 3—10) и
ее же публикации из неизданной книги В. В. Богданова «Очерки из истории русской
интеллигенции и русской науки» в 8-м и 10-м томах «Очерков истории русской этнографии,
фольклористики и антропологии» (М., 1978, 1988).
106 Под «темой» имеется в виду не абстрактное ее обозначение («по мужу», «по сыну»
и т. д.), а реальное содержание — ситуация в семье до и после смерти покойного, особенности
внутрисемейных отношений, характера и поведения скончавшегося.
^7 Ср. с типологией причитаний в книге В. Джурича (Dune V. М. Tuzbalica u svetskoj
knjizevnosth S. 75—109).
108 Майков Л. Н. Причитанья Северного края. М., 1882. Т. 2; Отчет о 28-м присуждении
наград гр. Уварова. СПб., 1885. С. 74.
109 Андреев Н. /7., Виноградов Г. С. Русские плачи : (Причитания). Л., 1937. С. XXV.
(Серия «Библиотека поэта»).
110 Mahler Е. Die russische Totenklage. S. 69.
111 Подробнее см.: Чистов К. В. Народная поэтесса И. А. Федосова. С. 169—201.
112 Там же. С. 298—300.

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
Азадовский — Азадовский М. К. Ленские причитания. Чита, 1922.
АКНЦ — Архив Карельского научного центра Российской Академии наук.
АГИМ ОПИ —Архив Государственного Исторического музея. Отдел письменных
источников.
Б1 — Причитанья Северного края, собранные Е. В. Барсовым. М,
1872. Т. 1.
Б2 — Причитанья Северного края, собранные Е. В. Барсовым. М.,
1882. Т. 2.
БЗ — Причитанья Северного края, собранные Е. В. Барсовым. Т. 3 //
ЧОИДР. М. 1885. Вып. 3. 4.
Воскресенский — Воскресенский В. Русская народная поэзия : Сборник сказок,
былин, исторических и бытовых песен, обрядов, пословиц, загадок.
СПб., 1902.
ВЭС — Восточнославянский этнографический сборник : Очерки народной
материальной культуры русских, украинцев и белорусов в XIX—
начале XX века. М., І956.
Гильфердинг — Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом
1871 года. А, 1938-1949. Т. 1—3.
Даль — Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля.
СПб.. 1880—1882. Т. 1—4.
Даль. Пословицы — Даль В. Пословицы русского народа. М., 1957.
Добровольский — Добровольский В. И. Смоленский этнографический сборник.
СПб., 1891-1903. Ч. 1-4.
Ефименко — Ефименко А. Я. Исследования народной жизни. М., 1884. Т. 1.
Ефименко — Ефименко П. С. Приданое по обычному праву крестьян
Архангельской губернии // ЗРГО. 1879. Т. 3.
ЖМНП — Журнал министерства народного просвещения 1834—1917 гг.
Зеленин — Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография / Пер. с нем.
К. Д. Цивиной; под ред. К. В. Чистова. М., 1991.
ЗРГО — Записки Русского географического общества.
И. А. Федосова. — Чистов К. В. И. А. Федосова : Историко-культурный очерк.
Историко-культурный Петрозаводск, 1988.
очерк
Истомин-Дютш — Истомин Ф. М., Дютш Г. О. Песни русского народа, собранные
в губерниях Архангельской и Олонецкой летом 1886 г. СПб.,
1894.

Список сокращений
497
Истомин-Ляпунов — Песни русского народа Архангельской и Олонецкой губерний /
Записал слова Ф. М. Истомин, напевы — С. М. Ляпунов.
СПб., 1899.
Киреевский — Песни, собранные П. В. Киреевским. М., 1860—1874. Вып. 1—9.
Куликовский — Куликовский Г. Словарь областного олонецкого наречия в его
бытовом и этнографическом применении. СПб., 1898.
Малинка — Малинка А. И. Малорусские обряды, поверья и заплачки при
похоронах // Этнографическое обозрение. 1898. № 3. С. 96—
107.
Мельников-Печерский — Мельников-Печерский П. И. В лесах. М., 1955.
Милорадович — Милорадович В. Собрание малороссийских песен Лубенского у.
Полтавской губ. : Сборник Харьковского
историко-филологического общества. 1897. Т. 10.
Михайлов — Русские плачи Карелии / Сост. М. М. Михайлов. Петрозаводск,
1940.
Некрасов — Некрасов Н. А. Кому на Руси жить хорошо // Поли. собр. соч.
и писем. М., 1949. Т. 3.
НпФ — Чистов К. В. Народная поэтесса И. А. Федосова : Очерк жизни
и творчества. Петрозаводск, 1955.
ОГВ — Олонецкие губернские ведомости.
ОЛЕАЭ — Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии
при Московском университете.
ОЛРС — Общество любителей российской словесности.
Пахман — Пахман С. В. Обычное гражданское право в России :
Юридические очерки. СПб., 1878—1879. Т. 1—2.
Пермский сборник — Пермский сборник. Пермь, 1861. Кн. 2.
РГО — Русское географическое общество.
Рыбников — Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. 3-е изд. / Подгот.
А. П. Разумова, Т. С. Курец. Петрозаводск, 1991. Т. 3.
Свенцицкий — Сѳенцщкіі I. Похоронні голосіння та церковно-религііна поезія
// Зап. наукового товариства ім. Т. Шевченка. 1910. Т. 93—94.
СИ — Современные известия.
Соболев — Соболев А. Причитания над умершими Владимирской губернии //
Этнографическое обозрение. 1911. Т. 90—91, Nfi 3—4. С. 191—
202.
Соколовы — Соколов Б. М., Соколов Ю. М. Песни и сказки Белозерского
края. М., 1915.
СРНГ — Словарь русских народных говоров. Л.; СПб., 1965—1995.
Вып. 1—29.
СРГК — Словарь русских говоров Карелии и сопредельных областей. СПб.,
1994—1996. Т. 1—2.
СУС — Сравнительный указатель сюжетов : Восточнославянская сказка /
Сост. Л. Г. Бараг, И. П. Березовский, К. П. Кабашников,
Н. В. Новиков; под ред. К. В. Чистова. Л., 1979.
Токарев — Токарев С. А. Религиозные верования восточнославянских народов
ХІХ-начала XX в. М., 1957.
ТОДРЛ — Труды Отдела древнерусской литературы Института русской
литературы РАН (Пушкинский Дом).

498
Приложения
ЦГАК — Центральный государственный архив Республики Карелия.
ЧОИДР — Чтения в Обществе истории древностей российских. 1845—1848,
1858—1918.
Шейн. Великорус — Шейн П. В. Великорус в своих песнях, обоядах, обычаях,
верованиях, сказках, легендах. СПб., 1898—1900. Т. 1, вып. 1—2.
Шейн. Материалы — Шейн П. В. Материалы для изучения быта и языка русского
населения Северо-Западного края. СПб., 1887—1902. Т. 1-3.
Шейн. РНП — Шейн П. В. Русские народные песни. СПб., 1870.
Bolte-Polivka — Anmerkungen zu den «Kinder- und Hausmarchen» der Brüder
Grimm / Neu bearb. von J. Bolte, G. Polivka. Leipzig, 1913—1932.
Bd 1—5.
FFC — Folklore Fellows Communications. Helsinki.
Mahler — Mahler E. Die russische Totenklage : Ihre rituelle und dichterische
Deutung mit besonderer Berücksichtigung des grossrussischen Nordens.
Leipzig, 1936.

СОДЕРЖАНИЕ
Введение Е. В. Барсова к первому тому «Причитаний Северного края» 5
1. Плач вдовы по муже 25
2. Плач дочери по отце 55
3. Плач дочери по отце 64
4. Плач дочери по матери 66
5. Плач невесты на могиле матери 75
6. Плач по племяннице, после которой остались малые дети 80
7. Плач сестры по брате и матери по сыне 86
8. Плач по дочери 104
9. Плач по крестнице 113
10. Плач по родном брате 121
11. Плач по сестре 140
12. Плач племянницы по дяде родном и вдовы по муже 142
13. Плач о брате двоюродном 158
14. Плач о дяде двоюродном 174
15. Плач о свате 191
16. Плач об убитом громом -молвией 202
17. Плач о потопших 208
18. Плач о двух братьях, утонувших в Онеге-оэере 219
19. Плач об упьянсливой головушке 222
20. Плач о старосте 231
21. Из плача о писаре 237
22. Из плача о попе-отце духовном 241
Е. В. Барсов. Погребальные обычаи на Севере России 245
Е. В. Барсов. Сведения о вопленицах, от которых записаны причитанья 253
ДОПОЛНЕНИЯ
Е. В. Барсов. О записях и изданиях «Причитаний Северного края», о личном
творчестве Ирины Федосовой и хоре ее подголосниц 262

500 Содержание
Письмо И. А. Федосовой Е. В. Барсову 278
Похоронные причитания И. А. Федосовой в записях О. X. Агренёвой-Славянской 279
1. Плач по муже или по отце 279
2. Плач по умершем деревенском писаре 294
3. Плач по сестре 301
4. Голошение замужней сестры по родном брате 307
5. Голошение племянницы по дяде 309
6. Плач по холостом не старом дальнем родственнике или по споровечничке 311
7. Плач по воспитаннике, или воспитаннице, или приёмыше 313
8. Голошение матери над телом утопленника-сына на берегу озера 316
9. Причитание кумы на поминках по умершем от опоя 318
ПРИЛОЖЕНИЯ
Текстологический комментарий 321
Примечания 335
К. В. Чистов. «Причитанья Северного края, собранные Е. В. Барсовым», в истории
русской культуры 400
Список сокращений 496

ПРИЧИТАНЬЯ
СЕВЕРНОГО КРАЯ
СОБРАННЫЕ Е. В. БАРСОВЫМ
Утверждено к печати
Редколлегией серии
«Литературные памятники»
Редактор издательства А. И. Строева
Художник А А. Яценко
Технические редакторы И. М. Кашеварова и Г. А Смирнова
Корректоры Л. М. Бова, И. А. Крайнева и Е. В. Шестакова
Лицензия JVft 020297 от 23 июня 1997 г. Сдано в набор 16.09.97.
Подписано к печати 28.11.97. Формат 70 X 90 /іб. Бумага офсетная.
Гарнитура академическая. Печать офсетная. Усл. печ. л. 37.1.
Уч.-изд. л. 36.7. Тираж 1000. Тип. зак. № 3361. С 231
Санкт-Петербургская издательская фирма РАН
199034, Санкт-Петербург, Менделеевская лин., 1
Санкт-Петербургская типография № 1 РАН
199034, Санкт-Петербург, 9 лин., 12