я. н ста св

ГОД 4

P.-

's; И
Я. НЕТАЕВ

1905 год

ПОВЕСТЬ

ДЛЯ ЮНОШЕСТВА

РАБОЧЕЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО „ПРИБОЙ*
ЛЕНИНГРАД 1926
.'[«иингрядскнй Гуолит № l’J59. .	Тир. 8.00U экз. —12 Л.	Зак. II

Гогудар ст ценная типография ни. тон. Зинопьедо, Леин л град, Социалистическая, 14.
Вместо предисловия.

В большой комнате рабочего дома собралась молодежь.
Перед сном часа на два - - погуторить, поделиться впе-
чатлениями трудового дня. Подоспели к ним и малыши.
Пришли и взрослые. Всем хочется вечер в дружной
семье провести: старикам о старом вспомнить, молодежи
послушать’.

Пришел и дядя Илья. Не стар он годами, а жизнь
борьбы, работы и скитаний наложила на него печать.

Ребята его больше всех любили.

— Дядя Илья,—сказала одна из дивчат, — скоро мы
будем годовщину нашего дорогого Ильича поминать; ты
его так близко знал, расскажи.

— И про 9-е января расскажи, — подхватила другая.

— И про тетю Дуню и про тетю Машу, —- запищали
октябрята, навостривши ушки.

— И про дядю Антона, и про дядю Степана...

Все рассмеялись.

— Ну, про всех сразу рассказать трудненько будет,—
заметил дядя Антон.

Но Илья Григорьевич задумался.

— А ребята правы. Захочешь про Владимира Ильича
рассказать, непременно на революцию сойдешь, а тут про
всех нас и придется рассказывать.

— Расскажи,' расскажи....	,

Илья Григорьевич решил:

— Хорошо, ребята. Но чур — уговор. Буду рассказы •
вать, но не для забавы. Я вам и про жизнь нашу расскажу.
I

и песни наши покажу, и листочки наши, которые мы
среди рабочих раскидывали, зачитаю, и слова нашего
великого учителя приведу. А вы слушайте, мимо ушей
не пропускайте и хорошенько смекайте, «почему мы, рабо-
чие, еще двадцать лет назад борьбу начали и почему
к Владимиру Ильичу на выучку пошли.
ЧАСТЬ 1

В ДЕРЕВНЕ

Глава I

Роковой день

Все началось с того рокового дня. Это был июнь ме-
сяц. Погода стояла великолепная: жарко и тихо. Как
сейчас помню,—лежал я у реки,—только-что выкупался;
как сейчас вижу—примятая трава, а по берегу камыши;
слышу, как тихо булькает среди них вода и где-то далеко
в синих далях тает плеск брошенного камня.

Разнежился я, тринадцатилетний парнишка, и совсем
было забыл о своей незавидной жизни.

И вдруг слышу:

--Илюшка... а... где ты...ы... поди сюда...

Я осторожно приподымаю голову, а в голове, как
вспугнутые птицы, тревожно забились мысли: «Кто кли-
чет?..; тятька?... дознался, что к Гордею не пошел?... доща-
ника хватился?....*

И вижу; напротив, на круглом холме, маячит Антон,
первый друг мой во всей деревне; сложил ладонь кала-
чиком и высматривает окрестность, всю залитую жарким
солнцем.

— Илюшка...а... в Пятигорке свадьба... а...

— Ишь ты! — Я сразу осмелел, проворно вспрыгнул
на бережок повыше; однако, еще раз зорко осмотрел
дальний^ берег: все было безлюдно.

Отвязать дощаник от колышка и выплыть на середину
реки не заняло больше двух минут. Тут только меня
заметил Антон.

— Дура...а...к, я те ждать не бу...у...ду.
Я управлял своей палкой изо всех сил. Но старый,
.сейчас же взмокнувший дощаник был тяжел и непово-
ротлив. Его стало относить за поворот реки, к мостику,
который выходил из барской рощи за холмом и живо-
писно висел над водой.

Антон сразу понял опасность.

— Держись, он гуля...ет’...

Я обомлел.

Слишком уж хорошо помнил я, как исполосовали мне
спину год тому назад, когда гулявший барин поймал
меня в черте своих владений, на том же дощанике,
у мостика.

Я круто повернул вбок, и в ту же минуту мой доща-
ник пошел ко. дну.

Я сразу очутился под водой. Как раз у поворота
стояла, вернее полулежала над рекой, старая ива, купая
далеко от берега свои опущенные ветви. Плавал я недурно
и тотчас же повел борьбу с волнами, преодолевая сильное
течение и приближаясь к иве.

Антон быстрее птицы слетел со своего холма. Смотрю—
он уже лезет по стволу, уцепился за дерево и тянет мне
огромный сук.

Это было очень кстати: я уж стал уставать. Схватился
я за ветку, а вода влечет вниз и меня, и ветку, и Антона.
Еще немного—и сорвался бы Антон. Пот выступил у него
на лбу.

Ну, мы были ловкие и здоровые мальчишки.

Через минуту — оба мокрые, потные, отфыркиваясь,
сидели на стволе раскаченной ивы.

А в это самое время-—часто теперь, вспоминая, я уди-
вляюсь, как это совпало все в тот день—в это самое время,
пока мы отчаянно боролись за жизнь, на береговой пыль-
ной дороге появилась нагруженная телега. Тогда я этого
не видал, но ясно представляю себе, что именно так
и было. Толстый возница, в желтой кумачевой рубахе и
смазных сапогах, тпрукнул на лошадей. Те встали.

Так и есть...это Илья...ну ладно, —пробормотал он,
зорко рассматривая наши голые спины, и хлестнул лоша-
дей. Телега заскрипела по направлению к деревне.

Не повезло мне.


Быть-может, я предпочел бы барахтаться под волной,,
чем попасть под эти жесткие глазки!

Но тогда я ничего этого не видел, а, отдуваясь и
обсыхая, деловито расспрашивал товарища.

— Какая свадьба-то, у кого?

— Иван Безземельный Машу выдает...

Да что ты? Кто ж. ее берет?

— Степан, с. нашей деревни, сирота.

— Этот, что на фабрике?

— Ну да. Да поди уж повенчали... завозился тут
с тобой!

— А мы в хату...

— Говорили, он ее прямо в город из-под венца уведет...

— И гулять не будут?

— А на что? Разве что у них есть, коли Гордей не
дал? А ты чего прятался?

Приятелю я во всем сознался откровенно. Сегодня
утром, когда раннее солнце так нежно грело своими
косыми лучами, приплелся я к хутору Гордея, на свою
ежедневную страду—полоть гряды. И вдруг увидел у ворот
пару лошадей и телегу.

— Это куда?—спросил я работника Василия.

— В город.

— Сам едет?

— Сам.

У меня тотчас же созрел великолепный план. Без
Гордея в огороды никто не заглянет—это я знал хорошо;
раньше вечера он не вернется по обыкновению. Значит,
можно на целый день с отцовским дощаником к реке
удрать.

— А теперь-то ты как же? Дощаник-то потонул? —
спрашивает Антон.

— Отопрусь,—храбро сообразил я,—никто не видал!

И мы беспечно побежали к Пятигорке.

Не забыл я этой свадьбы всю свою жизнь! -

Попали мы, действительно, только к шапочному раз-
бору. Молодые уже выходили из родительского дома на 
городскую дорогу.
Хата Ивана была самая бедная во всей деревне. Жал-
кий плетень окружал крошечный и пустой дворик. Хозяин,
низкорослый и слабосильный, сгорбившись, как старик,
покачиваясь на тонких ногах, вышел последним; с его
белесоватых ресниц капали искренние горькие слезы.
Рядом с ним шла его старуха, Секлетея. От непривычной
водки на голодный желудок она была совершенно пьяна.

— Не обессудьте, родные, и угостить-то нечем... по-
следнюю курицу Гордею снесла... — разоблачала она свое
горе. Как Машу проводим, так и ляжем со стариком
помирать...

Маша шла впереди с мужем. Она была до слез сму-
щена насмешливо-любопытными взглядами толпы, глазев-
шей на их неприкрытую бедность.

Степан держал ее за руку, и, видимо, сам был растерян.

Дорога в город, не доходя до нашей деревни, загибала
как раз у хутора. Я затесался в задние ряды, любопытно
высовывая нос.

И сразу же, к ужасу своему, я увидел отдыхавшего
на крылечке Гордея.

«Воротился!»—так и ухнуло у меня в душе.

У крылечка, в навозе, хлопотливо рылась белая ку-
рочка. В углу двора фыркали усталые лошади. Работник
чинил хомут, рядом с навесом. Все дышало миром и
достатком.

И Гордей презрительно-прищуренными глазками смо-
трел на убогое и странное шествие новобрачных.

Но тут случилось нечто совершенно неожиданное.
Секлетея, увидев свою любимую хохлаточку, растолкала
толпу, пьяно выбежала вперед и бухнула в ноги Гордею.
Все остановились. 

— Гордеюшка, благодетель ты наш, верни ты мне
мою курочку... как Маша то уйдет, будет она мне за
место дочки...

Громкий хохот прервал ее. Захохотал и Гордей.

— Ишь дура! — И потом презрительно добавил,
деньги вернешь?

— Да где взять-то их сердешный,—начала было ста-
руха, не подымаясь с земли. Но тут Матрена, хозяйка
Гордея, жалостливо склонилась над ней:
— Встань, касатушка, нехорошо... дочку срамишь...

— Э... да она сама себя осрамила, — вставил Гордей,
злыми глазами рассматривая красавицу Машу.

Иван ничего не имел на свете, кроме красавицы
дочки, и обиделся.

Он осанисто погладил себе бороду и вступился.

— Это чем же так, Гордей... пошто так говоришь,
позволь тебя спросить?

Гордей не привык ни к возражениям, ни к вопросам.
Он только сплюнул и выругался:

— Голь перекатная... нищих под забором плодить...

Но Иван расхрабрился с водки и не унимался:

— Это почему же под забором? Муж—рабочий чело-
век,—все достанет...

— Тоже... сволочь безземельная...

— А ты чего ругаешься, холуй... безземельные... а кто
их безземельными-то сделал, как не твоя кулацкая морда?.,
думаешь, я не знаю?..—вдруг выкрикнул один из дружек,
придвинулся и со всей силы плюнул Гордею в лицо.

Впечатление было огромное. Все буквально замерли.

Только Федор—матрос из города, с гармоникой при-
севший на лавочку у ворот,—захохотал во все горло:

— Хор... рошее дело, Афанасий... ха-ха-ха... ату его,
ребята, жилу такую...

И увесистый камень плюхнулся в столбик крыльца.

С толпой сделалось что-то необычайнее Она загикала,
и камни, один за другим, полетели в хату и в самого
Гордея. Гордей моментально скрылся в избе.

Ребята были в восторге. Я сразу забыл всю опасность
своего положения и рванулся вперед с камнем в руке.

Побить Гордея!..

Так ведь когда же еще представится такой случай?!

Я опьянел от возможности вылить всю свою ненависть
к толстопузу? Но кто-то схватил меня за руку и выбил
камень. Я досадливо обернулся. Рядом стоял высокий,
совершенно незнакомый человек, с мешком на спине.

— Не нужно этого... этим не поможешь, — спокойно
сказал он.

«Да, как бы не так!.. Еще откуда взялся такой?.:
И в народе то не был раньше!.. Не нужно... как бы не
так!»—только на секунду резнуло мое сознание, и я рва-
нулся дальше, с разбега подкатившись прямо к окнам.

За окнами мелькнула красная рожа и разоренным
голосом Гордей проорал:

— За урядником, Васька... беги сейчас...

Кое-кто попятился, двое-трое побежали по дороге
назад, но большинство осталось, прикованные любопыт-
ством.

Старуха давно уже встала, подперла щеку рукой и
жалобно причитала:

— Грех, ай, грех какой!..

Василий стоял у навеса. Лицо его не выражало ни
удовольствия, ни страха. На крик хозяина он не поше-
вельнул ни одним пальцем. Откуда-то сзади опять посы-
пались камни.

Неизвестно, чем бы это все кончилось, если бы вни-
мание толпы в эту минуту не привлекло новое, совер-
шенно невиданное явление.

По дороге, со стороны степи, показалась веселая раз-
ряженная компания. Впереди на велосипеде ехал
«барин».

Увидя толпу с камнями, он затормозил машину и со-
скочил как раз перед хутором Гордея.

Плотное лицо его покраснело.

— Э... э... это что такое?

Все молчали, переглядываясь и любопытно рассматри-
вая легкий белый костюм и фетровую шляпу. Барин уже
стал теряться.

 - А свадьба!—вдруг прорезал тишину голос девочки,
стоявшей рядом. Она сказала и укрылась рукавом, но
физиономия помещика сразу расплылась в улыбке успо-
коения.

— A-а, свадьба... это очень мило!., сюда, сюда!..—
крикнул он подходившей компании, — как удачно,- под
конец я покажу вам настоящую русскую свадьбу... очень
мило!

Подошли гости в дачных костюмах, с цветами и вет-
ками на шляпах, с воздушными корзиночками ягод.
Барышни зашептались и засмеялись тоненьким
смешком.

— Ах, как мило! Это очаровательно, Поль!

— Э... э... а кто у вас тут эти... молодые?

— А вот,—бесцеремонно ткнул кто-то пальцем.

Степан и Маша стояли, держась за руку, ошарашен-
ные, готовые провалиться сквозь землю от неожиданных
происшествий их свадебного дня.

— А, милы... милы, — одобрительно протянул сытый
барин;— молодая хоть куда,—подмигнул он кавалерам своей
компании. Те осклабились и навели лорнеты.

— А ён плюнул ему в харю!—звонко вспомнил кто-то
из мальчишек, фыркнул и указал на Гордея. Тот уже
осмелел и вышел на крыльцо.

Барин был шокирован.

— Плюнул?., извиняюсь, господа... знаете, некуль-
турна наша деревня, темна очень, просвещение ей нужно.
— Что же это вы?—наставительно обратился он к кре-
стьянам. Такой, можно сказать, праздник, а вы так
грубо?

— Я и то им говорю... грех, ай, грех! — неожиданно
впуталась Секлетея. Появление пьяной старухи, с выпач-
канной от земных поклонов головой, было далеко не
изящно.

Но помещик нашелся.

Вы слышите? это прелестно,—запел он, обращаясь
к гостям. —Грех... тут весь русский народ с его вековой
набожностью, это, можно сказать, — классически...

Гости засмеялись; кто-то даже захлопал в ладоши.

Барин снял свою широкополую шляпу и с изысканным
поклоном . протянул ее гостям.

— Господа,—я об'являю сбор в пользу сих новобрач-
ных пастушков!

— Очаровательно, очаровательно!

В шляпу полетели серебряные деньги и даже рубле-
вые бумажки.

— Ваше царство прелестно, Поль... но вы, вы лучше
всего...

Все одобрительно подтвердили разными возгласами.

— Но еще прелестнее будет, наверное, его ужин!
— Ах, да, да... идемте, идемте, Поль... мы хотим есть...
Все очень обрадовались такому удачному повороту.

Помещик, небрежно сунув деньги в руки Степана,
вскочил на велосипед.

— О’ сегодня мой повар затевает что-то уму непости-
жимое!—на ходу причмокнул он и понесся вперед.

Все двинулись к усадьбе.

Толпа крестьян смотрела им вслед с немым изумле-
нием.

Но Секлетея не смотрела.

Жадно, трясущимися руками бросилась она подымать
деньги. Степан так растерялся, что не взял их, и они
все лежали у его ног, на земле.

— Батюшки мои.. Господь милостивый, да счастье-то
какое привалило,—почти отрезвевшим голосом говорила
старуха.

— Твои, твои, Степанушка,—-на Машенькино счастье...

Все заглядывали в ее руки.

— Восемнадцать рублей тридцать копеек, —успел сосчи-
тать кто-то. Старуха ахнула. Даже Гордей завистливо поко-
сился, Она совала деньги Степану, но тот не брал, а кон-
фузливо оглянулся на товарищей.

Афанасий молчал.

— Э, брось, Степаша, господские об'едки... свои на-
живем,—весело сказал Федор-матрос и расправил гар-
монику.

— И впрямь, матушка, оставь себе, коли так, нам
не надобно.—Старуха тотчас же запрятала деньги за пазуху
и часто, часто закрестилась. Сказать она уже ничего не
могла.

В это время Федор заиграл на гармонике и, припля-
сывая, пошел вперед.

«Уж не меня ли, молоду-молодешеньку,

Выдавала меня матушка далече замуж»...

затянула толпа и, играючи и смеясь, отошла от хутора.

Мы, ребята, не знали, что выбрать: итти ли за бари-
ном с его невиданными гостями или проводить Машу и
поглазеть, как будут убиваться старики при последнем
прощании.


Но мне недолго пришлось раздумывать.

Гордей давно уже высмотрел добычу. Он тихонько
подошел сзади и цепкими лапами, как когтями; поднял
меня за уши.

Ай-яй-яй!-беспомощно повис я в воздухе.

Ребята моментально, как горох, рассыпались во все
стороны, даже Антон.

— Так-то ты на огороде, так-то ты полешь!—не-
щадно драл Гордей и за уши, и за волосы, и за ветхую
рубашонку.

— Я сейчас только, дяденька, на шум прибежал: я все
утро работал.

— Так ты камнями в окна хлестать, так ты по реке
шляться, так ты отцовский дощаник топить!... — наса-
ждался Гордей.

Я совершенно растерялся от этого дьявольского про-
никновения во все мои тайны и замолчал, выпучив глаза
и дрожа, как мокрый общипанный куренок.

— Я ему милость сделал,—заместо самого, мальчишку
на работу взял, а он вот какие пакости разделывает.
Ладно ужо!. .—Василий, запри мальчишку в чулан да за
Григорьем сбегай. Пусть сам на работу выходит. Нечего
тут. Да живо!... чего стоишь, олух, небось струсил за
урядником бежать... Я тебе это ужо попомню!

Василий лениво оставил хомут, загреб меня за шиво-
рот, водворил в чулан за избой и защелкнул задвижкой.

Сидел я в темном чулане ни жив, ни мертв. Очень
легко было предвидеть все последствия моего легкомы-
слия. Отец был по-горло должен богатому мужику и еще
недавно в пояс кланялся и благодарил Гордая, что тот
позволил за часть долга отработать мне на огороде.

Теперь самая что ни на есть страда для отца: у него
сена еще ни клочка не скошено. Что будет?

Я и дрожал, и плакал, и молился в своей тюрьме,
чтоб миновала беда.

Но молитва не помогла.

Отец, как услыхал, что сынишка наблудил и Гордей
серчает, бросил луг, на котором только - что разгулялась
его коса, и поспешил на хутор.

Гордей много слов тратить не стал.
Коротко и важно рассказал он все мои преступления
и приказал:

— Загребай мальчишку и завтра с утра приходи сам.

У меня на реке сено не докошено,—и пошел в избу.

Отец хотел было взмолиться, но мой истерзанный,
зареванный вид говорил, что дело безнадежно.

Глаза его налились кровью.

Он нахлобучил шапку и молча вышел со двора.

Я с'ежился и со страхом поплелся за ним.

Лучше бы отец сразу сорвал бешенство, скорее ото-
шло бы. А теперь...

Я даже и представить себе не мог, что будет дома
в хате.
Глава II

Спасение

С каждым шагом отчаяние росло в моей душе. Чем
больше всматривался в сутулую спину отца, в его кря-
жистые, покривленные руки, тем страшнее становилось.

Я уже стал отставать и посматривать кругом: не убе-
жать ли?

Но по обеим сторонам дороги тянулись узкие полосы
крестьянской земли, жидко переливаясьзолотом колосьев,—
ровные, открытые: укрыться было негде.

Казалось, всякая надежда на спасенье пропала, но
в эту минуту мы пошли по скрипучему, насквозь дыря-
вому мосту над оврагом.

Меня сразу осенила счастливая мысль.

Овраг расползся по полям и многими изворотами вы-
водил в степь.

В ту же минуту, стараясь быть неслышным, скатился
я на дно, где чуть поблескивала мутная водица. Здесь
было и прохладно л тихо, а мысль, что я избегаю мести
разоренного отца, придала мне силы, и. оступаясь и по-
падая в ручеек, я понесся вдоль оврага, сворачивая
вправо, влево, куда только можно было завернуть, как
зверек, убегающий от смертельной опасности.

Овраг становился глубже и 'шире. Вверху только си-
нело ровное небо, такое равнодушное к тревогам малень-
кого сердца. Но и оно стало темнеть.

Я почувствовал, что выбиваюсь из сил. Жадно попил
желтоватую грязную струю и перевел дух.

— Вылезти б, посмотреть, где сейчас,—подумал я.
все еще дрожа всем телом.

И тихонько полез наверх.


У края осторожно приподнял взлохмаченную вспотев
шую голову.

Солнышко уже наполовину скрылось за горизонтог
голой степи.

Я сам изумился, как долго я бежал и как далеке
забежал.

В этих местах я еще никогда не был. Кроме ныты
во всем теле, меня стали мучить еще и голод и страх
Через полчаса наступит полная тьма. Вернуться ‘ домой
Перетерпеть порку? Как, какой дорогой? По оврагу? Нс
овраг расползся по всей степи.

Я упал на бурую темнеющую землю, с желтыми клоч
ками засохшей травы, и горько заплакал.

Тихая, теплая ночь спускалась и окутывала меня вес
большей тоской.

Почему я, Илюшка, Григорьев сын, одна из многих
душ Нелюдовской волости, деревни Козюлина, так несча-
стен?

Почему родился я в курной избенке, рядом с четырьмя
грязными поросятами, ради которых меня так* частенькс
обделяли молоком?

Почему с давних лет маялся я день-деньской то подле
скотины дома, то на дворе, угождая огромной разжирев-
шей свинье, то на огородах гнул спину; почему я вечне
боялся: барина, отца, Гордея, гогочущих гусей, которых
пас?

Почему светлая речка, тенистая рощица были для
меня запретной, краденой радостью?

Я смотрел на выплывшие из синевы тихие звезды и
горько запрашивал их.

А кругом, в жуткой тьме, началась новая жизнь. Степ-
ные птицы и звери шныряли один за другим в жестокой
погоне за пищей. Отовсюду неслись отчаянные стоны пой-
манных погибающих и хищное урчание победителей. Каза-
лось, вся степь зашевелилась.

У меня волосы дыбом стали. В отчаянной борьбе за
жизнь суслики и мыши пробегали по ногам. Какая-то
большая птица, не то спасаясь от кого-то, не то насти-
гая кого-то, чуть не задела меня своими жесткими крыльями.
Внизу в овраге что-то зловеще шуршало и шипело.
Я закрыл голову руками, чтоб ничего не видеть и не
слышать, и прижался к земле. Усталость взяла свое:
я заснул.

Когда я проснулся, солнышко только что поднялось.
Была полная тишина: все дышало спокойствием.

Но я чувствовал жестокий голод.

<Итти домой»,—твердо решил я:—«Отец сейчас уйдет
к Гордею. Дома—мать, она накормит, а потом... ладноуж!>

Приподнялся и, хотя ноги еще ныли, бойко зашагал
по степи. На горизонте замаячили какие-то строения.
Но чем ближе я подходил, тем тоскливее сжималось
сердце. Я стал узнавать местность. Низенькие домики
с плоскими крышами—были пастушьи стоянки. Передо
мной открылась огромная, на много верст, луговина, по
которой бродили откормленные, породистые бараны. Огром-
ные псы сорвались со своих логовищ и с разинутыми
пастями ринулись ко мне.

Я со всех ног бросился назад. Это было барское стадо
и—гроза всех мальчишек—страшные волкодавы.

Они почти настигли меня и могли бы в минуту разо-
рвать, но, видно, им показалась слишком ничтожной до-
быча—мои тощие черные пятки и ободраные штаны.
Они стали отставать, лишь изредка хрипя зловещим
лаем.

Делать нечего. Отдышавшись, я пошел в противопо-
ложную сторону. Долго шел. Вот вдали зачернело что-то.
Прибавил шагу. И опять глубокое разочарование. Ео всю
даль, куда только доставал взгляд, тянулась высокая,
колючая изгородь: шипы, острия, колючки ехидно мозо-
лили глаз.

Я вспомнил, что это барский огород, за ним идет
фруктовый сад, дальше пасека—и так без конца... плот-
ным кольцом окаймляя деревню Козюлино.

Попасть в нее можно было только по большой дороге,
вдоль реки, где как раз работал отец.

Бешенство охватило меня: бросился на землю и запла-
кал тяжелыми слезами; не так, как вчера, тоской и обидой
кипели слезы: в них клокотала ярость.

1905 го ч

2
— Будьте прокляты, прокляты!., исступленно кричал
я,—убью, убью всех!..

Я рвал руками землю, стукался головой, извивался
как угорь, пока не обессилел и не затих.

Солнце уже высоко стояло на синем безмятежном
небе, 'когда я поднялся. Голод заставил меня решиться
на дорогу домой.

Городская дорога оказалась недалеко. Я пошел по ней
и довольно скоро услышал, что кто-то из города наго-
няет меня. Если б я верил в судьбу, я сказал бы, что
это она меня тогда нагоняла!

Как всегда, первой моей мыслью была мысль об опас-
ности; почти бессознательно юркнул я за лежавший большой
камень.

Пешеход, поровнявшись, остановился и с любопыт-
ством заглянул туда же.

-— Ты чего прячешься?—спросил голос, показавшийся
мне знакомым. Я сконфуженно вылез и увидал немоло
дого человека, одетого, как городской мастеровой. Он нес
за спиной большой мешок, в углу которого мои голодные
глаза сразу отличили очертания буханки хлеба.

И неожиданно сам для себя я, вместо ответа, вдруг
сказал:

— Дай мне хлеба.

Прохожий не удивился. Он спокойно развязал мешок,
вынул хлеб, соль, складной нож и протянул мне превос-
ходную краюху. Пока я жадно уничтожал ее, незнакомец
внимательно вглядывался в меня.

"— Ага... —как бы про себя сказал он.-—Дело такое:
тебе вчера изрядно попало за твой камень в Гордея, ты
сбежал и вот до сих пор плутаешь...

Я так и вскинулся глазами... «Еще что? Прямо
какие-то дьяволы следят за мной! Не дать-ли тягу?..*

Но голубые глаза собеседника смотрели так просто,
под усами бродила такая добродушная усмешка, что я
остался на месте и старался припомнить, где я видел
этого незнакомца.

Ну—конечно! Это вчера... тот, кто задержал мою руку
с камнем. Пожалуй, этот не прибьет!
— Ну, куда же ты теперь идешь? домой—на повинную?—
Теперь, когда живот так приятно наполнился огромным
куском хлеба, как противен показался отцовский дом
с предстоящей поркой!

— Не пойду,—буркнул я.

— А куда же денешься?

— В степь...

— А когда опять есть захочешь?

Я сердито отвернулся. Лучше бы уже не расспрашивал!
Сам знает.

 — Вот что,--совершенно серьезно и деловито, как
взрослому, сказал незнакомец.—Идем-ка теперь ко мне,
а там  надумаем, как быть.

Я сейчас же встал рядом, готовый итти.

Незнакомец жил в одной из самых глухих деревень
волости. Заброшенные капризом помещика на плохой
участок, вдали от реки, тамошние крестьяне издавна
слыли вечными недоимщиками, бунтарями, разбойниками.
Даже урядники избегали заглядывать к ним в одиночку
и прихватывали с собой стражников.

Мы подошли к маленькой избенке, затерявшейся среди
чужих дворов в середине деревни.

В избе было чисто прибрано, но почти всю избу зани-
мали ящики. Что там может быть? Вообще многое удивило
меня в этом новом знакомстве.

По дороге узнал я, что Иван Петрович (так звали его)
был сапожником. Жил своим мастерством, делал сапоги,
чинил их по окрестным деревням. Жил сначала в городе,
да невыгодно стало,-—больно много сапожников развелось,—
вот и поселился здесь. Вчера носил починенные сапоги
в деревню, повстречался со свадьбою, да так и прошел
с молодыми до города: кожи надо было купить; теперь
назад домой идет.

Вот и все. Просто, казалось бы, а вот непохож чело-
век на других; чем—не сказать даже, а только непохож.

— Что у тебя в ящиках?—спрашиваю.

— Нос у тебя больно прыткий. Обожди, познакомимся.-
Сварили кашу с маслом. Хлеба—сколько хочешь. Поели.
И ни разу не заругался. Мудрено.
— Дяденька, а почему ты не такой, как все?—опять
не стерпел прыткий нос.	•€)

— Это почему же?—усмехнулся Иван Петрович, а
потом серьезно ответил:—А это вот от ящиков-то как
раз и есть...

Еще мудренее. Покосился я на ящики, но спросить
еще раз не посмел. После харчей стал Иван Петрович
работать, подозвал меня, стал мастерство показывать.
Я был способен и любопытен, и сам не заметил, как
научился шилом ковырять; только разошелся в работе,
а Иван Петрович и говорит:

— Ну, вот и пошабашить пора. Поди в сенцы, там
простокваша стоит, принеси—похлебаем.

Пошел я в сенцы, да в сумерках горшка сразу не при-
метил, шарил, шарил и в соломе нашарил какой-то
предмет твердый. Вытащил и к оконцу поднес. Брусок
какой-то маленький, а на нем буковки наложены, да
такие крохотные. Положил обратно и соЛомой прикрыл.

Принес простоквашу. Поели хорошо. А спать не хочется.
Спрашивать совестно, а мудреные мысли в голову лезут
и покою не дают.

Смотрел, смотрел на меня Иван Петрович, да вдруг
засмеялся и по плечу хлопнул:

— Ну, брат, ты, кажется, паренек хороший. И драться
мастер, и поговорить не простак, и молчать, кажется,
когда надо, умеешь? А?

«Пожалуй, что и так» —подумал я, но вслух ничего
не сказал.	• «

Как бы там ни было, я был спасен. Я чувствовал,
что рядом со своим нЬвым другом — я не боюсь ни Гордея,
ни отца, ни барина. И крепко заснул.

На другой день, чуть свет, Иван Петрович встал,
затопил печь, наварил чего поесть, и только тогда меня
разбудил.

— Вот что, паренек,—сказал он, когда мы уже кончали
чай пить,—ведь по тебе дома мать убивается. Пойдем
в Козюлино.

Мне сразу тошно стало. После этой чистой, тихой
хаты, спокойных душевных разговоров, после того, как я
наткнулся на столько интересных новых вещей, итти
опять в родительский дом!	J

Даже жалостливая мать не влекла меня.

— Ды ты не бойся, я с тобой пойду,—сказал Иван
Петрович, видимо, поняв меня. Хочу у отца тебя в уче-
ники просить; я часто ухожу, ты мне поработаешь и по
дому присмотришь. Одинокому человеку пригодишься.
Согласен?

Я просиял.

*

Я и теперь толком не могу рассказать, как это все
так счастливо обернулось в тот день. То ли отец, напу-
ганный пропажей своего первенца, захотел, наконец, для
него лучшей доли, чем горемычное крестьянское тягло;
то ли Иван Петрович своим спокойным и серьезным
разговором подействовал на него, но не прошло и трех
часов-мы оба весело возвращались по степной тропочке.

Я скоро обжился на новом месте и перестал удивляться
чудачествам своего «хозяина».

Не удивился я, когда в ящиках под кучей старых
подошв и клочков кожи оказались.кипы толстых и тонких
книг.

Не удивился, когда дня через два, порывшись в соломе,
не нашел там никакой машинки с буковками, зато в тот же
вечер обнаружил в корзинке с яйцами, которые Иван
Петрович приготовил в город нести,—целую кипу тонень-
ких листочков, пахнувших свежей краской. На них было
что-то напечатано. Я попробовал было прочесть, да я и
года не учился в сельской школе й дальше четырех-
сложных слов не пошел.

Привык я и к тому, что «хозяин» частенько в город
уходил за безделками, которые, казалось, сразу в один
поход купить можно было бы. Привык, что к вечеру
нерецко захаживали к нам гости—местные крестьяне,' да
и из других деревень приходили, долго сиживали й тихо-
молком, но жарко говорили.

Долго не мог я толком к их разговору прислушаться.
Может быть, и интересно, да как стемнеет, голову так и
клонит. Дела много для меня оказалось. Я и над сапо-
гами поработаю, другой раз верст за шесть заказчику
отнесу, в город сбегаю—-кожу или нитки где по знакомству
подешевле достать.

Вольная, веселая работа была. Бежишь по степи, по
полям, вдоль речки, поймаешь по дороге зверька какого-
нибудь, искупаешься. К людям попадал все хорошим,
ласковым, слова ругательского не слыхал. Дома сидим —
песни распеваем, заунывные, трогательные, про крестьян-
скую долю несчастную, да про «свободу обманную», или
про Стеньку Разина, волюшку вольную.

Одного еще хотелось *мне —отнести куда-то «корзинку
с яйцами»; я возьми и скажи.

— Ты другой раз, как яйца соберешь, сам не носи, мне
дай— я мигом снесу.

Так и вскинул на меня глазами Иван Петрович.
Потом покачал головой:

— Ты слушай, брат, лишнего никому не болтай.
Не то побьют нас с тобой хуже, чем Гордей бивал. Понял?

Понял и не удивился. Мало ли что бывает. Привык я
к Ивану Петровичу.

Но один раз я все-таки крепко удивился.

Домой я хаживал редко. Разве мать повидать да
с младшими ребятами позабавиться. Но к нам отец стал
захаживать.

«Посмотреть надо, как мальчишка растет. Тоже
старшой он у меня. Кормилец будет».

Но не столько он на меня смотрел, сколько с Иваном
Петровичем разговаривал. А я шнырял по избе или вокруг
избы, все что-то чинил, прибивал, колотил, прибирал.
Совсем хозяином стал.

Но вот раз я после довольно большого пробега устал
и еще до-темна завалился спать. Проснулся только
к рассвету. Солнышка еще не было. И в хате чуть горел
огарочек сальной свечи. Мне сразу послышался сдержанный
голос отца. Я приподнял голову.

Действительно, посреди хаты стояли, видимо расходясь
после долгой беседы, Иван Петрович, отец и еще один
знакомый крестьянин из здешней деревни.

— Через тебя только и понимать стал—горячо говорил
отец.-—Не забыть мне того дня, как ты с парнишкой к
нам в хату вошел. Научи теперь, как от такой жизни
спастись.

— Книжки научат, Григорий Семеныч; ты на грамоту
налегай...

— Поздно мне, Иван Петрович,— не до грамоты—так бы
своими руками задушил их или красного петуха подпу-
стил... за один раз покончил бы.

Иван Петрович строго нахмурился:	f

— А разум-то у тебя есть?—-Ты один подпалишь, а
сто человек тушить побегут?—Ты вот деревню подготовь^
людей просвети...

— Да разве дотерпишь!—точно задыхаясь от ярости,
говорил отец.

— Зачем один,—сурово возразил другой крестьянин.—
Разве не знаещь, что кругом делается? Все крестьяне вол-
ками смотрят, только кликни! И тушить некому.

Иван Петрович помолчал.

— Не время еще. Не готово. Можно будет, я скажу,—
спустя несколько минут строго ответил он.—А теперь по
домам, не то бабы хватятся.

Гости ушли, недовольно покряхтывая.

Я, как всегда, ни слова не проронил о том, что видел
и слышал. Но в ребячью душу с тех пор запал серьезный
вопрос. Как от мужицкой жизни спастись?—Не любопыт-
ными только, а какими-то важными, нужными стали
казаться ящики Ивана Петровича, его тоненькие листочки,
тихие песни про волюшку народную.

Иван Петрович дня не пропускал, чтобы не подогнать
мою грамоту, и я стал уже тихонько, под нос себе почи-
тывать.

Пробовал я на дне ящиков порыться,—но книжек мало
оставалось; они куда то таинственно уплывали, и мудрены
были.

Мне больше понравились листочки, которые по ночам
отпечатывал Иван Петрович. Один из них я себе спря-
тал, вместе с блестящими камушками и ракушками.
И перечитывал так часто, что запомнил, наизусть: «Го-*
товьтесь, братья крестьяне! Соединяйтесь в тайные брат-
ства, присоединяйтесь к нашему крестьянскому союзу,
\
будите своих братьев-крестьян, срывайте у них с глаз
повязку, приучайте их словом и делом к постоянной
и неустанной борьбе за свои права, к смелому сопроти-
влению всем врагам народа. Пробудите в них душу живую,
вселяйте смелость и веру в правое дело и готовность
стоять за правду до конца—и победа за нами».

Перед моими глазами стала раскрываться тайна хо-
зяина. Большие мысли напирали в голову, и я не выдер-
жал,—побежал к своему душевному приятелю—Антошке.

Я нашел его за удочкой на берегу реки. Жизнь Ан-
тона была счастливее, чем мое прежнее мыканье. Отец
его; как только овдовел, бросил крестьянство, уехал
куда-то далеко, в Сибирь на прииски, оставив сынишку
на руках у брата. Писал он мало и только аккуратно
присылал на мальчика деньги, наказывая,, чтобы Антон
хорошо учился.

И Антон, года на два старше меня, благополучно кон-
чил сельскую школу, жил привольно и ждал осени, когда
один из приятелей отца должен был взять его в город--
учиться дальше.

— Слушай, — сразу начал я,—ты думаешь, что Иван
Петрович просто сапожник?

— Ну, а что?

— А он, ты только молчи,—он братство собирает.

— А зачем?

— Для крестьянского союза...

— А зачем?

— Чтоб злодеев извести и крестьянскую жизнь спасти.

— Каких злодеев?

Я немножко замялся, но, почесав в затылке, храбро
выпалил:

— А Гордея... и, ну,—барина...

Против ожидания, Антон нисколько не изумился,
а, хитро поглядев, лениво проговорил:

— А еще...— И я шепотком выложил все сбои наблю-
дения. Мне хотелось поразить, уничтожить своего прия-
теля, и я сунул ему листок под нос. Антон спокойно про-
чел и, бережно свернув, вернул:

— Ты кому еще про это болтал?- вдруг строго спро-
сил он.
Я опешил.

— Да никому... вот тебе только...

— Если не врешь, хорошо... А то беды натворишь
невесть какой,—солидно поучал он и вдруг сам не выдер-
жал:

— Я, брат, еще получше знаю...

— А что?.. Я был совсем побит.

— Вот помнишь, Степан тогда приходил; он от бать-
киного кума письмо принес, чтоб меня с метрикой для
экзамена привели в город. Я третьего дня ходил, дик-
товку в школе писал, молитвы говорил — и заночевал
у кума. А под ночь, слышу еще кто-то пришел—с кумом
перешептывается, ему какие - то бумаги читает. Они
думали—я сплю, а я слушал—интересно. На утро—я одну
такую стащил—лучше твоей.

—- Покажи...

— Ладно, идем,—только молчи!

Антон быстро свернул удочку, и повел меня в один
из наших любимых уголков реки, за холмом. Там, неда-
леко от ивы, лежала кучка камней. Мы сдвинули один из
них и под ним в ямке оказался врытым небольшой дере
вянный ящик; открыли крышку и вынули аккуратно сло-
женный на дне листочек.

— Прочитай... я то не шибко умею.

Антон важно, нараспев, стал читать. «А первый злей-
ший враг крестьянина—варвар-помещик, землевладелец,
что бы ни был, дворянин ли, взысканный царской
14илостью, купец-кровопийца или свой же брат мужик-
нулак, раздобревший от дарового труда бедноты деревен-
ской и прихвативший себе землицы. Отобрать землю
у помещика, дать ее тем кто поливает ее своим потом —
 I не будет больше голода в русской земле. А второй
•лейший враг крестьянина—царское правительство. Оно
тняло у крестьян добрый кусок земли и отдало ее поме-
щикам, когда отменилось крепостное право. А крестьян
но обложило такими податями и повинностями, какие
>е слыханы ни в одной стране. Прожорливой, алчной,
ненасытной челяди у царя много, и всю эту челядь кор-
нит мужик. А как перестанет кормить эту саранчу, как
сбросит он ее с своей шеи, он забудет тогда, что такое
голод. А третий злейший враг крестьянина—это он сам.
Слишком он терпелив и покорен. Внушили ему полы
и всякие начальники, что одни должны работать в поте
лица, а другие должны командовать ими, пользоваться их
трудом, отбирать у них деньги и жить в свое удоволь-
ствие, что это уж так богом устроено. И крестьяне пове-
рили этому. Пока крестьянин не проснется, не почув-
ствует себя человеком, не потребует себе прав, не захо-
чет жить как и все сытые люди, не начнет бороться со
своими угнетателями и врагами, с царским правитель-
ством, с помещиками и чиновниками, не схватит их за
горло и не вырвет у них силой права на счастливую
жизнь, до тех пор он будет жить в нищете, голодать
и подчиняться всяким насильствам».

— А это что?—спросил я, с благоговением указывая
на буквы РС-ДРП, черневшие внизу \

— А это знак такой —ихний. Моя лучше.

Я не спорил, а задумчиво вертел свой листок.

— Давай и твою бумагу. Спрячем вместе и будем мы
революционеры.

— А это что?

— А это... это вот как батькин кум и его товарищ...
— Будем’—просиял я.

Такова была моя первая гражданская клятва.

1 Эти буквы обозначают Российскую Социал-Демократическую Рабочую Пар-
тию, из которой потом вышла и партия коммунистов. Уже тогда члены партии
думали о крестьянстве. Эта листовка отличается от первой тем, что определенно
призывает к решительной классовой борьбе. ПриЛ/1. автора^


Глава Ш

Бунт

С тех пор я с Антоном стали неразлучниками. Даже
все поручения Ивана Петровича мы выполняли вместе.

Однажды ночью я проснулся от тихих, но тревожных
ударов в дверь. Тотчас засветили огарочек свечи, и Иван
Петрович вполголоса спросил:

— Там кто?

— Свой... скорей надо...

— Что скажешь? (это был условный вопрос братства).

— «За землю и волю», — ответили полушопотом за
дверью. Иван Петрович быстро распахнул дверь. В хату
вошел рослый белокурый парень.

— Митя?—изумился Иван Петрович.

Митя был молодой крестьянин одной из деревень
уезда, довольно отдаленной.

- Такое дело, батюшка. Впусти нас скорее.

— Да идите, кто там еще?

Из темноты вынырнул еще низенький человек, весь
в лохмотьях, но с тщательно запрятанным платками
лицом.

— Что делается только, Иван Петрович. Послушай.
Да его упрятать дня на два можешь?

— Можно. Садитесь. Что такое?

Гости сели и наперебой зашептали:

— У нас-то в Горячовке — сожгли ее, помещицу-то,
усадьбу, сама-то уехала...

— Ах ты...—зачем?

— Невтерпеж стало, арендные подняла.

— Ну, и что же...

— Как казаков нагнали, вся дворня на меня пока-
зала—пронюхали, что я это крестьянам о правде толкую,
два дня меня пороли, обещали в тюрьму свести, обе-
щали — расстреляют, я и убег—еле до него доплелся. —
И рассказчик мотнул головой на Митю.

— И ты поджигал?..

— А нет, зачем? я, — по-божьи, еще днем ходил ее
уговаривать...

— А она?

— Что она, велела со двора согнать, а сама в город
поехала, — за казаками вишь,—а ночью уж и сожгли ..

- Кто жег-то?

— Да все, у нас все только арендными землями
и живут, все и взбесились... среди лета цену на землю
надбавила...

— А в Макаровке. Иван Петрович, —слыхал, верно? —
крестьяне и казаков с села согнали: бей, кричат, наем-
ную шкуру Вооруженные казаки, а и те сбежали...

— Слыхал я это, Митя, — угрюмо проговорил Иван
Петрович.

— А что было там... и... и... сам губернатор приехал,—
теперь ровно могила тихая,—подхватил крестьянин де-
ревни Горячовки.

— Порол?

— Всякими плетьми порол.., и увел, конечно, с собой
кого хотел.

— Началось, Иван Петрович,—опять настаивал Митя. —
Я все думаю, как бы и у нас?- чего не было в Воло-
совке...

— Ну, ты держи, Митя! Не время же еще. Некуль-
турна деревня еще -тревожно заговорил Иван Петрович.

— А как держать? Ведь кругом задавлены—ни клочка
земли для выгона не осталось у крестьян, по реке опять
имения его... на водопой скотину не провести. А они чер-
кесов нагнали...

— Черкесов?!.

— Ну да, второй день торчат... Луга охраняют. За
мной во все глаза следят. До-свету вернуться надо Про-
щай, Иван Петрович. Дня через два этого человека
в городе устроим.—И Митя ушел. Новый гость располо-
жился в чулане.
На утро Иван Петрович серьезно сказал мне:

— Слушай ты, паренек. Есть у меня дело; может,
поважнее корзины с яйцами. Берешься за него?

— А как же,—твердо ответил я,—давай, куда итти?

— В Волосовку. Не могу успокоиться после Митиных
слов. А как и у них забродит... Я написал тут деду—
Пахому. Он там передаст. Пусть подождут.

— Я отнесу, давай.

— Да от черкесов хсронись, смотри.

— Ладно, не маленький...

Деревня Волосовка лежала за барским парком, была
ближайшей к усадьбе господ. Дорога через нее лежала
как раз мимо Козюлина. Я не преминул завернуть за
Антоном. Чтоб сократить путь, решили итти по луговой
тропочке, перебравшись через обрыв. У меня совсем из
головы выскочило, что как раз здесь-то и сидят чер-
кесы. Идем через скошенные луга и звонкими детскими
голосами заливаемся.

Все революционные песни пропели.

Там, где тропочка дорогу пересекала, увидали трех
всадников; горячие, грациозные лошади,—у всадников
шапки набекрень, на боку кинжал поблескивает, за спиной
свернутая огромная плеть. Мы замерли на месте, любо-
пытно оглядывая невиданных людей. Те в свою очередь
зорко посмотрели на нас, обмерив с головы до ног остры-
ми глазами, и тихим шагом поехали дальше.

— Видать, это черкесы и есть,—любопытно шепнул я.

— Ну да, они, —солидно подтвердил Антон.

С легкой душой дошли мы до Волосовки, нашли убо-
гую избу деда Пахома и осторожно вручили ему послание.
Тот бережно заложив его за пазуху и со старческим уси-
лием поднялся с заваленки к избе.

И в ту же минуту перед ним выросла лошадь черкеса
нервно переминаясь с ноги на ноги от неожиданной
остановки.

— Эй, дедка, никак письмо получил? Покажи-ка,
старый.

Мы обомлели. Но Пахом и глазом не моргнул. Он
лукаво погладил свою длинную седую бороду:
— Ишь, ты, прыткий,—усмехнулся он,—а может это мне
какая красотка пишет, а ему покажь!— и старчески-до-
бродушно смеясь, он уже взялся за кольцо своей двери.
Но черкес не унялся.

Стой, дедка. Покажи, говорят тебе,— грозно при-
крикнул он.

— Да ты что?—как будто спокойно удивился дед.
Коли так, заходи в избу, на лавку сядь, богу помолись,—
тогда и почитаем...

План Пахома был блестящ. В полутемной избе легко
было подсунуть любую бумагу. Он уже открыл низенькую,
дверь своей хаты, как случилось нечто совсем невероятное.

Черкес свистнул нагайкой и со всей силы ударил деда.

Пахом белый, как смерть, со вздувшейся багровой
полосой на голове и по лицу, упал на косяк двери.

Мы закричали во весь голос:

— Убили, убили... деда Пахома убили! — И понеслись
по деревне.

В ту же минуту вся деревня поднялась. Народ бежал
со всех сторон.

Первым прибежал Митя. Он отважно схватил черкеса
за руку:

— Ты это что!

Мы успели только увидеть, как поднялся дед Пахом.

Глаза старика горели яростью.

Сгрудившаяся, тяжело дышавшая толпа оттеснила
нас. Мы слышали только страшный крик, мы догадыва-
лись о схватке перед избой Пахома.

На миг сверкнуло над толпой лезвие кинжала — и,
вдруг вся толпа тихо ахнула. Несколько человек шарахну-
лось в сторону, и мы очутились прямо перед трупом
Пахома.

Раскинувшаяся белая борода была окровавлена. Из
глубокой раны груди шла кровь и, переливаясь через
сермяжный рукав старика, бежала тоненькой алой струй-
кой по земле.

Толпа завыла и надвинулась... Но черкес, ловко отби-
ваясь кинжалом, вскочил на горячившуюся лошадь и
понесся за ограду.
Вся деревня встала, как один человек. Все хаты оста-
лись без хозяев. Вилы, ножи, грабли, косы и топоры,
топоры, топоры горели во всех руках.

Деревня бежала, как ураган. Мы были как щепки на
свирепой волне.

Деревня ворвалась в холеный парк, смяла цветы, газон,
сломала скамьи и бросилась на усадьбу.

— Где, где они?—задыхаясь, кричала деревня. .

— Вот, вот— во флигеле... Шапки ихние, шапки...—
кто-то кричал ей в ответ.

Топоры взвились, руки вцепились, и флигель был раз-
несен на куски.

В барском доме звенели окна, летела посуда, слыша-
лись страшные вопли.

Мы метались в толпе, яростно выслеживая притаив-
шихся проклятых черкесов и с гиканьем указывая на них
крестьянам.

И только через три часа из-за ограды парка послы-
шалась трескотня ружейных выстрелов.

Это пришло подкрепление. Господа были спасены.

Избитых, в кровавых подтеках, со скрученными рукам^
и связанными ногами, — нас ввели в кабинет князя.

— Ваше сиятельство, простите, что тревожу вас,—рас-
шаркиваясь, пролепетал жандарм, введший нас: — но эти
мерзавцы были замечены на дороге поющими революцион-
ные песни, и это они принесли ту прокламацию, которую
нашли за пазухой убитого негодяя. Но в деревне никто
их не признает. Они сами или лгут или молчат, сволочь
такая... Может быть, ваше сиятельство, случайно узнаете их?

Князь лежал в подушках на высокой атласной кровати.
Он был весь в синяках, с вывихнутой рукой. Капризно
поморщившись, он скосил' на нас подпухнувший глаз.

— Ах, этой сволочи столько по всем их логовищам,
откуда же я могу знать, это уж ваше дело, — брезгливо
начал он.— Ах...— вдруг по лицу его пробежала злобная
радость,..—вот этого, вот этого я знаю... — и он показал
на меня. — Да, да. — я сам его стегал один раз, когда
поймал в моей роще у реки... это Илья из Козюлина,
Илья Григорьев... мало, мало я бил тогда, — заскрипел
он зубами. — Ax, вы, пожалуйста, построже, построже
.его, прямо порите...

— Слушаю, ваше сиятельство, не извольте беспокоиться.

И, выйдя на двор, жандарм приказал:

— Всыпать горячих, без жалости.

Через полчаса мы уже были без сознания.

Умирающих, нас бросили на телегу и отвезли в город-
скую больницу. Подобрал и отвез нас старый пчельник
Парфен, бывший на дворе у господ в эти страшные дни.

По моим следам уже рыскали сыщики. А имени Антона
так никто и не узнал.


ЧАСТЬ II

В ГОРОДЕ

«к

Глава I

На новосельи

•

Антон и я лежали вместе в одной палате; койки рядом.
Я очнулся первым. С изумлением осмотрел тихую чистую
комнату и бесшумно проходившую мимо сестру в белом
халате. Я раньше никогда не бывал в больнице и совер-
шенно не мог понять, где я. Покосился на соседнюю
койку, и что-то знакомое почудилось мне в заостренном
горевшем лице лежавшего рядом мальчика. Пригляделся.
Да это Антон!—В больной голове стали проносится смут-
ные воспоминания. Во всем теле заныла тяжелая боль.
Да, били, жестоко били, потом связывали, потом секли...
Это за Пахома.

Теперь все вспомнил. Охватила тревога. Ведь прокля-
тый барин узнал меня.

Изуродуют отца, нападут на след Ивана Петровича ..

— Антоша, — чуть слышно позвал я.

Тот тяжело поднял веки и мутно оглядел комнату.

— Антоша... болеешь?—Это я, Илюшка...

Антон повернулся и слабо кивнул. Вспомнил и он.

— Знаешь что про наших?... Что там?.

Он покачал головой и впал опять в забытье.

Но силы здорового организма брали свое. Мы стали
поправляться.

Ни одного вопроса не задали никому, и только шепот-
ком гадали о судьбе своих близких.

1!ЮБ год

3
Встали мы поздней осенью. За окнами хлестал дождь.
Городские улицы превратились в лужи. Дул пронизываю-
щий сквозной ветер. Но мы ни одного дня лишнего не
захотели остаться.. После первого разрешения врача,
в пятом часу вечера уже вышли из больницы в своих
ситцевых рубахах и лаптях. Окровавленные штаны были
выстираны и заштопаны чьей-то сердобольной рукой.

Не сразу нашел Антон квартиру батькиного кума.
Покрутили по улице под холодным осенним ливнем. Зато,
как вошли в комнату, с длинными ручьями, стекавшими
со штанов и рукавов на пол, все так и ахнули.

— Это кто?

Кум и подумать не мог, что этот вытянувшийся, исху-
далый, иссиня - бледный мальчик - бродяга и есть тот
живой, краснощекий Антоша, который приезжал к нему
летом.

— Да это я, Владимиров, Антон, — смущенно проле-
петал мой приятель.

Кум с женой только руками всплеснули.

— Ну, ребята, вас все убитыми считают, за упокой
подавали, ведь как в воду сгинули.

Горькие новости узнали мы. Иван Петрович успел
скрыться в ту же ночь, как в Волосовке разыгрался бунт.
Но хату его разорили, хотели сжечь, да побоялись устро-
ить пожар всей деревни.

Отцу тяжело досталось; вместе с волосовскими мужи-
ками мыкали его по судам, допытывались, откуда у него
книжки о крестьянской нужде в красном углу под иконой
упрятаны — приговорили к 8 месяцам тюрьмы и землю
отняли.

Мурашки шли у меня по телу.

— А мать...?—с ужасом спросил я.

— Мать ушла в губернский город, где отцовская тюрьма;
там живет, на поденной работе кормится.

— А ребята?...

— Ничего, ребят всей деревней поддержали; Аришу
дядя Петр взял, только строго держит, — говорят,
боится, чтоб по твоему примеру не пошла; говорят, умная
девчонка.

— А Сергунька?...


— Его пастух себе помощником взял... кормят, одевают .
всей деревней.

— А про Антона Гордей сказал. Видел, как вы' ча-
стенько мимо его хутора бегали...

— Ну...

— Дядю не тронули — обыск сделали, ну как ничего
не нашли, оставили. Хотел я твоему отцу о твоей гибели
писать, да все откладывал. Чудно мне было, отчего от вас
никаких следов нет... Деда Пахома всей деревней хоро-
нили... от вас же хоть что нашлось бы.

— А Митя?

— Ну, того в тот же день пристрелили. Говорят, будто
бежать хотел.

Мы были ошеломлены.

— Да кто вас в больницу привез? Мы не знали
тогда кто.

— Вот чудной человек—свез и хоть бы сказал кому.
Боялся, видно, что к суду потащат. Так запугались все.
Слова сказать друг другу боятся.

— Так. Но что же теперь делать?

— Про Илью матери отпишем. А с Антоном что
делать,—и не придумаю. В школу и соваться нечего...
Это только опять хлопот полон рот наберешься, если
дознаются, что вы живы. Что отец скажет? Пока у меня
живите.

Письма шли долго. Я порывался итти пешком в гу-
бернский город, но дядя Егор (так звали кума) не
пустил.

— По дороге умрешь. Куда же в такой одеже? Не
об‘ешь. Только сиди смирно, на глаза никому не попа-
дайся.

И мы из дома не выходили, даже на двор. О нас
узнали только Степан с Машей, да Василий, батрак Гор-
дея, ушедший от хозяина и поступивший на фабрику
в городе. Все горячо отнеслись к нашей участи.

Маша особенно жалела нас. Связала чулки, лапти
сплела,'даже старый платок свой пожертвовала на рубахи.
И мы особенно радовались всегда ее приходу, вместе
вспоминали деревню, родных, вместе проклинали бар.-и
* урядников. И Машины глаза загорались ненавистью,
когда перечисляли мы зверства карателей, издевательства
кулаков и помещиков.

Нет несчастнее мужика,—говаривали мы в эти друж-
ные беседы.

Но Степан, да и дядя Егор другое говорили:

— А рабочему легче?

Сам дядя Егор, хотя и был незаменимый мастер сво-
его дела и работал по 14-ти часов в сутки, жил очень
бедно.

— Лавочник должок просит, — робко говорила ему
жена в конце месяца.

• — Гм,—бурчал дядя Егор. — а ты не спросила его,
когда он нам свой должок вернет?

— Какой должок?

— А как же, вот он рыбу намедни за 30 коп. поста-
вил, а рыбак ему по 8 сдал; моих то верных 20 коп.
у него лежат.

— Ах, он живодер такой!...—восклицала Маланья.

— Это что и говорить. А только так, Егорушка, нам
никто ни продавать, ни делать ничего не будет.

— Верно, старуха. Вот вчера, кажется, повстречал
я Антонова дядю, везет муку продавать; я и говорю:
«Продай, говорю, мне с полпуда» —«А почем даешь?»
говорит.—«А ты почем лавочнику продавать будешь?» —
«Нет, говорит, в разновес я 1 коп. на фунт набавляю».—
«Это почему же?» — «А потому, что к лавочнику при-
едешь—сразу все мешки сдашь—возни тебе никакой нет,
он же и стаканчик поднесет, он же и за ситец другой
раз уступит».—Так вот как. А свой брат—мужик.

Антон покраснел до корня волос. Егор заметил это
и ласково усмехнулся.

— А ты, паренек, за чужих не красней. Вот батька
твой не такой. Он и наши пролетарские и крестьянские
дела хорошо понимает. В него расти.

Но мысль о долгах, видно, очень занимала Егора. Он
опять стал рассуждать.

— Да кабы нам долги возвращали, так мы бы—ух,
какие богатеи стали! Особенно, еслиб хозяин наш, фа-
брикант...
— Уж и он тебе должен, тоже скажешь,—не пове-
рила Маланья.

— А как же! Сама рассчитай... Я ему за 12 часов
работы товару рубля на три наработаю, а он мне 60 коп.
дает. Непременно 2 руб. за ним каждый день остается.

Маланья только вздыхала.

— Полечиться бы тебе, родной,—говорила Маланья
после судорожного припадка кашля у Егора.

— Как же, как же, старуха,—отшучивался Егор.
Вот на-днях из Крыма, с курорта, помощник директора
вернется; ему бухгалтер пособие на дорогу выписывал;
так я на его место в курорт, видишь ли, поеду.

— Это какой? Толстый такой? Да чем он болен,
матушки мои!

— Ну вот чем. Там, слышно, сирень второй раз
з году зацвела. А у нас, видишь ты, слякоть да стужа.
Вот он и заболел.

— Ах, они черти.такие!—вспылила Маланья.—И посо-
бие выписывали, говоришь?

Старуха даже заплакала.

— Ну, ну... не плачь, глупая: ребятам нашим лучше
будет, а внукам и совсем хорошо!

А ребят у дяди Егора трое: Володя, Фомка да малень-
кая Леночка. Живые, смышленые ребята. Мальчики
хорошо учились. С Фомкой же мы очень подружились,
как однолетки.

Пришло письмо от матери. Оно было полно горячей
радости о неожиданно воскресшем сыне, полно ласко-
вых, нежных слов к первенцу, но в конце было припи-
сано: «И слезно, христом богом прошу я вас, Егор Ива-
ныч, оставить мальчика у себя, потому как я живу на
людях и про мои дела все известно: не стали бы ребенка
опять мучить. А с письмом посылаются два рубля и еще
посылать буду. Анисья Семенова».

Егор нахмурился.

— Ну, тут нынче такая каша заваривается, что скоро
я сам своих ребят по людям рассовывать буду — что я с
вами-то делать буду? Живите, однако. Конечно, в поли-
цейскую глотку мальчишку совать нечего.
Я остался. Володя взял нас под свою опеку, задавал
на день уроки, вечером спрашивал и даже наказывал нас,
подражая порядкам своей школы.

Настудила зима. По очереди надевая то Володино, то
Фомкино пальтишко и шапку—мы стали на снежок выбе-
гать, горку наладили, в салазках Леночку покатали и сами
кубарем сверху летали. Никто нас не обижал и ни к чему
не приневоливал.

Казалось бы грозы и ждать неоткуда.

Но дядя Егор все чаще хмурился. И чем ближе к весне,
чем жарче пригревало солнышко, тем сумрачнее, каза-
лось. становился хозяин.

И тетка Маланья глядела как-то испуганно. Тихими
причитаниями и крадущимся крестным знамением чер-
тила она ему спину, когда он, нахлобучив шапку, туча-
тучей уходил вечером со двора.

Раз я подслушал ее шопот в сенях:

— Егорушка, плюнь ты, не ходи к ним. Нешто до-
бьетесь чего?

--- Оставь лучше, баба. Добьемся или нет, а я знаю,
что делаю.

Скоро перемену заметили и дети. Володя, видимо,
знал что-то, но молчал. А мы терялись в догадках.

— Верно — с войны это он, — сообразил однажды
Антоша.

Мы недавно слышали, что где-то в Японии царь
затеял войну и много народу гибнет.

Видели раз на улице новобранцев с деревни Козю-
лино. Партию с воем провожали бабы.

— Ну, нет. Отца не возьмут, — разубедил Фома. —
Такого мастера не найти.

А тем временем пришло письмо и из Сибири. Отец
Антона писал, чтобы мальчика незамедлительно, как
только случай будет, отправили в Питер по приложенному
адресу, что к следующей осени он и сам туда переберется
и сына возьмет, если сын, вправду, как пишут о нем,
гожий мальчишка. Антон сиял от гордости и радости.

— Вот сразу видать толкового человека, — похвалил
Егор.—Чего мальчику здесь путаться. В Питере его никто
не узнает—в любую школу поступит. А с таким отцом
не пропадет.

Случай скоро представился.

Степан давно хотел перевестись в Питер: там, слышно
было, платят лучше и жить веселее. А тут на-днях полу-
чил он письмо от Афанасия, что на их заводе можно
работу получить: «по знакомству мы схлопочем — приезжай».

Они живенько собрались.

Горько было мне расставаться и с ласковой Машей
и с сердечным своим другом Антоном.

Но скоро город был потрясен такими событиями, что
горевать было некогда.
Г л‘а в а II

Опять борьба 1

Фомка и я решили проследить за Егором. В самом
деле-если Володька что-то знает, да важничает, мол-
чит—надо и нам узнать.

Раз в субботу, под вечер, я стоял на дворе около
крыльца и глядел, как только-что выпущенные хозяйкой
утята плескались в большой луже, набежавшей от весен-
него проливного дождя. Была теплая и тихая весна. Сол-
нышко косыми лучами нежно грело спину, ветерок под-
дувал в ситцевую рубашонку.

Во двор вошел какой-то незнакомый человек, одетый
получше, чем обычно одевались рабочие нашего горо-
дишка.

— Егор Иваныч Волков здесь?—спросил он.

— А вот их мальчишка, — ответила из угла двора
хозяйка, указывая на меня.

— Проводи-ка меня к нему...

Я провел незнакомца в комнату. Егор еще не вер-
нулся с работы. Маланья подозрительно осмотрела гостя
с ног до головы, но обмахнула тряпкой пы<ль с табурета
и предложила сесть—подождать. Гость внимательно огля-
дел всех. Подольше остановил он взгляд на моем лице.

— Вот что, паренек, ты сынишка Егора будешь?

— Нет, но это все одно.

-- Все одно? Молодец!—Вот что, паренек, мне ждать
тут долго нельзя, я лучше передам через тебя несколько
слов, только ты язык-то не распускай...

— Это мы знаем, - гордо вставил я.

— Знаете? — гость усмехнулся. — Ну, так и ладно.
Скажи, мол, что Лукьяныч приехал, что завтра утром на

1 Написано по воспоминаниям Моисеенко.
балку гулять пойдем. Только не соври, и, кроме как ему,
никому не говори.

— Ладно.

И в тот же вечер сговорились мы пройти завтра за
отцом на балку. Володе ничего не сказали. Пусть и у
нас будет от него тайна.

Мы думали выбраться чуть свет и залечь в кустар-
нике у балки,— Фома хорошо знал места за городом,—но,
когда мы проснулись, Егора уже не было.

Мы живо переглянулись, и через полчаса наши голые
пятки мелькали по степным проталинкам. Было свежо.
Земля, еще влажная от недавнего снега, мягко распла-
стывалась под ногами.

Кое-где слышны были кулички.

Где-то издали—не то снизу, не то из-за холма—нес-
лась вольная и грустная песнь.

— Это наши,—прошептал Фома.

Мы замедлили шаги и стали чуть слышно продираться
сквозь кустарник. Под ногами круто спускалась балка,
уходя далеко к горизонту. На дне балки виднелись серые
фигуры людей. Мы уже стали различать слова:

—: Легли головами в неравном бою,
Мы, мирные дети рабочего люда!

Теперь на Руси не прокормишь семью,

Народу живется так худо.

Беднеет несчастный народ с каждым днем,
За каторжный труд уменьшается плата.

Открыто святую борьбу мы ведем,

Борьбу за голодного брата.

Сплотившись под знаменем честным труда,

Мы требуем хлеба, мы ищем исхода;

В стране, где царит роковая нужда,
Закована в цепи свобода...

В дворцах процветает бесстыдный обман

С союзницей лестью лукавою рядом:

Судьбою доволен ничтожный тиран,
И сладко живется лишь гадам...

Приспела для нашей отчизны пора

Восстать, наконец, за права человека:
Не ждать же при старом порядке добра.

Позорном для нового века...

Хоть люд наш рабочий к терпенью привык,
Но в нынешних безднах беды и печали
Бездомный фабричный и нищий мужик
Царя обожать перестали.

Он кукла в руках у великих князей,

У властной и жадной чиновничьей шайки:
Отчизною правит предатель-злодей...

Зазнавшийся рыцарь нагайки!

И мучит в России он все племена:
Финляндцам, армянам, грузинам, евреям.
Полякам, украинцам участь одна
Готовится этим злодеем.

Пускай и не грезят о лучшей судьбе,
Во-веки оковы сорвать не мечтают.

Лжешь, изверг! в начавшейся правой борьбе
Победы и нас ожидают!

Довольно! Воспрянь, как земляк-богатырь,
Приспело заветное славное время—
Россия и в даль разрослася и в ширь,
Стряхни ж ненавистное бремя!

Рассеется ужасов черная ночь

Над братством, сплотившимся честно и свято,
И подлых мучителей нынешних прочь
Прогнать вы должны без возврата!

Подкравшись, мы увидели—кто-то стоял посреди
собравшихся и пел с одушевлением. Я узнал приходив-
шего вчера гостя.  Вокруг сидело и лежало человек
двенадцать.

Мы залегли за кусты.

— Хорошо поешь, Лукьяныч,—-тихо сказал один из
рабочих после недолгого молчания.

— Каждый из вас, товарищи, должен выучить эту
песнь. На вечерках среди приятелей пойте ее, когда
будете рассказывать об избиении рабочих царскими
слугами.

— И везде бродит, Лукьяныч?

• — А как же! В Питере обуховцев побили, в Вильне
рабочих розгами секли, в Ростове стачка, в Киеве —все-
общая забастовка; бойню рабочим устроили на вокзале.
Скоро, скоро, товарищи, сбудется то, о чем мы поем.

— А у нас народ темный, Лукьяныч, сплошь из дере-
вень приходят, летом опять домой идут, неграмотны...—
начал рассказывать один из рабочих.

— Да, работать с таким народом уж очень тяжело,
почти невозможно,—подхватил другой,—а нас, партий-
ных, человека три, да вот сочувствующих восемь человек
набралось на 8,D00!

— На всякие хитрости пускаемся,—засмеялся еще
.один рабочий.

— Ведем пропаганду в казармах или на фабрике.
Соберутся в отхожем месте курить,—вонь, дым, темь—не
продохнешь... А мы с Волковым возьмем по газете, какую -
попало, хоть черносотенскую, хоть прошлогоднюю; держишь
перед собой иной раз кверху ногами,—все одно не видать!
И будто читаешь по ней, а на самом деле свое из головы
точаешы «Доколе же мол, вы будете терпеть эту каторгу?
Ведь, мол, хозяин опился нашей крови, лопнет скоро;
не бараны же мы, которых только свежуют?» И пойдешь
чесать, аж за ушами звенит. Ну все стоят, затая дух,
слушают и только удивляются. «Как здорово нонче в газе-
тах стали писать — как это начальство терпит,—вот вре-
мена пришли... И как это ты, Андроныч, в темноте такой
разбираешь буквы. Котиные у тебя глаза'.» А где тут
разбираешь, коли кверху ногами держишь. Ну, так вот
их и начиняешь как колбасу, покуда не придет мастер
да не повыгоняет нас всех. Темный народ, никудышный

— Ну, однако,— возразил дядя 'Егор,— я тебе говорю,
что, как стачку об'явим, все работу бросят, как один;
красильщики разве помнутся.

— И объявляйте—поддержим...

 Надо сход собрать. Ты, Лукьяныч, останься, укроем.

— Ладно. А только теперь пора. Солнце высоко, еще
набредет кто.

Рабочие так быстро поднялись, что мы, заслушавшись
и зазевавшись, не успели отползти и прямо попали под
ноги одному рабочему, ловко прыгнувшему вверх на
кустарник; Фомка взвизгнул, а я юркнул в сторону.
— Эге-ге, товарищи, тут слежка!—закричал рабочий. -
Вон, вон—один в кустарнике, лови, лови!..

Все побледнели, быстро сгрудились и в одну минуту
дюжина сильных рук волокла нас на место собрания.

— Так, так, вот они... Больше нет никого?., смотрите
лучше, товарищи, — распоряжался Лукьяныч. — Допро-
сить их...

Мы стояли, как в воду опущенные, перед суровыми
очами допросчика.

— Ну, говорите... кто вы такие и кто вас сюда подо-
слал...—начал один, как вдруг Егор изумленно вскрикнул:

— Батюшки, да это мои ребята!..

Все обернулись к Егору.

— Вот видишь,—обернулся тот в свою очередь
к Лукьянычу,—говорил я тебе, зря ты вчера про балку
ребятам сказал... вот они и приперли... известно, любо-
пытство...

- Любопытство?..—строго сказал допросчик—а может,
что и похуже. Смотри, Егор, своих не покрывай... ежели
они у сыщиков на службе... так их вздернуть мало, свои —
не свои...

Егор только усмехнулся:

— Ну, этот к сыщику не пойдет,—кивнул он на меня
и тут же коротенько рассказал товарищам всю мою историю.

Суровые лица прояснели. Лукьяныч ласково положил
руку на мою голову.

Наш, значит...—почти нежно проговорил он,—кре-
щеный... Нет, товарищи, у меня нюх есть, я сразу этому
мальчонке поверил.

— А мы их, ребята, в дело пустим... и того, шустрого,
что мастер за ноги хватать... Андроныча чуть не свалил:
пустим в дело... или боишься, отец, а?

— Чего бояться... все одно пойдут... Вот старший
у меня с фабричными ребятами давно уж прокламации
переписывает,—ответил Егор.

— Идет... согласны, ребятишки, не трусите?..

Еще бы мы не согласились!

Так мы заслужили себе право знать тайны отца
и брата.
Мало того, на следующий же день мы вместе с дру-
гими ребятами лазали по заборам и подсовывали под двери
тайные листочки, со знакомыми буквами РС-ДРП.

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
«Жертвуйте, русские люди!»

«Кому нужна война?

«Жертвуй, фабрикант, на войну,—твое имя будет напе-
чатано во всех газетах, а войной ты откроешь дорогу
в те места, из которых течет река казенных заказов

«Жертруй, фабрикант, на войну—твой патриотизм
зачтется тебе, и при первом же твоем столкновении
с рабочими царские солдаты расправятся с мятежниками
еще храбрее, чем расправлялись до сих пор.

«Жертвуй, чиновник, на войну—к твоим рукам во время
военной суматохи прилипает так много государственных
денег,—не грех бросить ломаный грош на нужды отечества.

«Жертвуй, чиновник, на войну,—расчищай себе дорогу
к генеральскому месту; хороши генеральские оклады,
слаще меда генеральская песня!

«Жертвуй, чиновник, на войну.—если завоюет царское
правительство новые земли понадобятся новые губерна-
торы, судьи и исправники; тройное жалованье будет поло-
жено в дальних местах.

«Жертвуй, рабочий, на войну!—На твои деньги будет
куплен новый броненосец, и храбрый русский адмирал
потопит этот броненосец в далеком Китайском или Япон-
ском море вместе с сотнями матросов и десятком коче-
гаров.

«Жертвуй, рабочий, на войну!—-Если захватит прави-
тельство новые земли, раздаст их своему верному дво-
рянству; если возьмет с японцев контрибуцию—шедро
наградит своих чиновников, а ты будешь глядеть на дело
рук твоих, и сердце твое будет прыгать от радости.

«Жертвуй, жертвуй, рабочий, на войну! Не скупись,—
все равно, заработок падает, число безработных растет,
цены на товары повышаются с каждым днем и голодная
Смерть манит тебя пальцем».

Исполнив поручение, маленький отряд подкидчиков
собрался в церковном садике города. Володя, командир

J.

Детская Бкбл-к-*

ул. Короленко 24.
отряда, не без основания решил, что здесь, в обычном
месте игры в бабки всех мальчишек города, они меньше
всего возбудят подозрение. Он переспросил всех, точно
ли разнесли по адресам.

Все оказались в высшей степени исправны. Володя
уже хотел распустить отряд, как я, все время помнив-
ший разговор в балке, вдруг сказал:

— Только надо, чтобы кто-нибудь им читал наши
листовки.

— Почему?

— А много неграмотных...

Все остановились в раздумьи. В самом деле, ведь труды
могут пропасть даром!

— Как же быть? Наши ничего об этом не сказали..

— А я придумал как,—густо краснея, заявил я.

Мы зашушукались.

На следующий день город кишел ребятами по всем
улицам.

Они шмыгали по рабочим кварталам, вертелись около
рабочих квартир, сновали вокруг фабрики.

И только заметят, что кто-нибудь остановился в недо-
умении, рассматривая мудреную бумажку, найденную
у порога, тотчас подлетают:

— Эй, дяденька, дай бумажку покурить! — и, загляды
вая через плечо:—Ай, да это царская бумага—прочитать
надо!—И молодым голоском отчеканивали суровые слова
прокламации.

Или:

— Дяденька, дай грошик! Я тебе письмецо прочи-
таю...— и опять то же.

Дела было много.

Рабочие еще вчера решили забастовать и толпились
по своим улицам. Только фабричный двор пустовал.

Пришло человек 30, да при таком количестве рабочих
могла попортиться машина,—и их отпустили.

Я как раз был назначен к воротам фабрики, и мне
только раз пришлось прочитать «царскую бумагу» какому-то
изможденному старику. Тот прошамкал что-то, поохал и
пошел домой, не взяв бумаги.
. J» 47 • jSc^Cc^Cc^C

Я обернулся: — безлюдно. Вдали за углом фабрики
виднелся большой столб, с которого только что сняли
фонарь по случаю приближения лета. Я вмиг был там.

— Как раз на виду, то-то почитают!—И, размешав
слюну с липкой землей, старательно приклеил листок.

Кое-кто уже стал останавливаться, а я спрятался за
угол последить.

Но мое внимание привлек шум машин в красильном
отделении.

«Так’ и есть, — тотчас же сообразил я, — красильщики
вышли на работу». И я опрометью бросился в улицы.

Недалеко от дома стояла большая кучка рабочих. В ней
ораторствовал Андроныч.

— Андроныч, Андроныч,-—зашептал я ему,—а красиль-
щики работают...

— Верно говоришь? — так и вскинулся старик.—Это
что ж такое, им же говорили вчера! — Неладное дело, това-
рищи, красильщики изменяют, наше дело предают, рабо-
тают...

Толпа загудела.

Они двинулись по дороге, сзывая других: «Красиль-
щиков снимать с работы!» Толпа росла и вооружалась
камнями. В красильной тотчас услыхали шум и захлоп-
нули тяжелые окна.

«Дзинь!»—полетело одно стекло.

— Выходи, бросай работу!—свистела, улюлюкала толпа,
неистово барабаня в стены, двери, окна, ломая и разби-
вая все на пути.	ч

Я первый ворвался в отделение.

—• Товарищи, стыдно... — начал я, но голос мой пото-
нул в реве схватки.

Кое-кого помяли, кого-то за руки вывели на улицу;
грузный мастер отбрыкивался и ругался на чем свет
стоит.

— Фомка, вон тачка!—кричал Володя.—В тачку его!

И мальчишки с визгом подкатили огромную тачку.
Пять человек едва справились с мастером, но свалили-
таки вниз животом в тачку и с гиканьем вывезли на
улицу.
Красильная остановилась. Больше не гудела ни одна
машина. Затушили топки, и ни одного кольца дыма не
вилось над трубами.

Фабрика казалась притаившимся зверем,

Насторожились и рабочие. «Если что — разнесем фа-
брику и шабаш».

Егор и Андроныч тревожно переговаривались.

— Не стали бы громить! Вы, ребята, тут шмыгайте
кругом! В случае чего—сейчас за нами.

И мы дежурили по часам у фабрики.

Моя очередь была ранним утром на среду. В Фомки-
ном тулупчике ходил я вокруг фабрики, стараясь со-
греться от холода весеннего утренника. Все было тихо.
Скоро сменяться: пойду доспать прерванный сон. Но—чу!
Кто-то ехал верхом на лошади по пустынной сонной улице.
И прежде чем успел я двинуться навстречу, мимо про-
летела лихая казацкая лошадь. Огромная папаха и на-
гайка мелькнули перед глазами. Через несколько секунд
стук копыт участился и мимо фабрики не спеша проехал
отряд солдат с офицером впереди. Кто-то поспешно отво-
рил ворота фабрики и весь отряд в‘ехал во двор. Ворота
закрылись.

Я едва дышал. Казалось, что грудь разрывается. О, весь
ужас далекой Волосовки мигом воскрес передо мной, —
так же гарцует сытая лошадка, так же сереют шинели
за оградой, с винтовками на плечах, так же поблескивают
погончики под выхоленными усами.

Я был уверен, что это они, те самые усики, которые
склонились надо мной со змеиной усмешкой, когда меня,
запоротого, тащили на допрос.

Я дрожал. Я не мог даже так быстро бежать, как
хотелось бы. Я рад был бы молнией пролететь, разбудить,
собрать всех, чтоб одной стальной грудью раздавить этих
гадов.

— Дядя Егор! Дядя Егор! — тряс я крепко уснувшего
Егора.—Они, они приехали, вставай!

Егор приподнялся:

— Кто приехал? Ты чего?

— Они, они... эти... солдаты, черкесы... — захлебы-
вался я.
С Егора сон соскочил разом.

— Неужто нагнали? Ну, заварится каша.

Через несколько минут уже весь рабочий квартал знал
о приводе вооруженных сил.. Готовы были на все.

Если бы Андроныч и Егор не перелетали с одной
кучки взволнованных рабочих к другой, не уговаривали
держаться спокойно, повода к стрельбе не давать — по-
боище вспыхнуло бы моментально.

Но говорить с рабочими становилось все труднее и
труднее—чуть соберутся послушать — нагайка свистит,
а где и прикладом погрозят.

Раз дядя Егор все-таки собрал человек двести, гово-
рил им: «По домам идите, товарищи! Коли надо, вызовем
вас...»

Как из-за угла шарахнулось на них человек двад-
цать казаков да . в середину толпы гикнули — отрезали
человек сто, окружили их и погнали к ближайшему дому.

Это была длинная казарма с верхними окнами —рабо-,
чая столовая. Арестованных засадили там. Повесили на
дверь огромный замок и приставили солдата с винтовкой.

Чуть подойдет кто—он берет на прицел.

Может быть, никто не волновался так в эти минуты,
как я; я метался со всех сторон вокруг глухого здания
с верхними окнами и с ужасом прикладывал ухо к тол-
стым стенам: «Бьют уже, бьют!»

Но все было спокойно.

Запертая толпа гоготала и кричала первое время, но
потом, видимо не слишком испуганная, стала вести себя
сдержанно.

В комнате дяди Егора шло совещание:

— Надо добывать запертых, не то рабочие подумают,
что мы товарищей в беде оставляем, боимся за себя! —
горячился Андроныч.

— Весь вечер вчера разговор шел; бабы уж голосить
начали,--подхватил другой.

— А как выручать-то?

— Уж я и сам не знаю, а* только надо, не то духом
погнутся...

1905 год

4
А в это время гурьба ребят неслась по улице после
совместного обследования положения. Они вихрем ворва-
лись в комнату.

— Дяденька, с одной стороны—дверь запертая, а там
караула нет! — выпалили они.

— Верно, ведь, — вспомнил Егор, — там дверь вторая,
она на ключе, только дубовая, тяжелая — не в под‘ем, ее
сломить нечего и думать.

— Ну, однако, пойдем посмотреть! — поторопился
Андроныч.

— Конечно, пойдем...—и человека два-три осторожно
пошли по улице к фабричной столовой. Мы были уже там.

У дверей подошло еще человек пять рабочих; попро-
бовали дверь, куда там—не шелохнулась!

Внутри ничего не подозревали.

— Дяденька, дяденька! На дворе скамейка длинная,
ежели ею...— и остальное не надо было договаривать.
Андроныч и Егор уже поняли. Огромная скамья была
живо погружена на сильные плечи и поднесена к двери:

— Раз, два... эй, дубинушка, ухнем!—вполголоса
командовал Андроныч.

«Тр-рах, тах, тр-рах»,— гулко понеслось вдруг по всей
округе. Острыми концами крепкая скамья при натуге
семи пар стальных рук, при восторженном визге всей
ребячьей компании, быстро разломала дубовую непри-
ступную дверь. Из нее, как горох, посыпались пленники,
удирая во все стороны, радуясь своей нежданной свободе...

Но из города тоже бежали. Часть рабочих на выручку
и большая группа солдат с прикладами.

— Кровь польется!—в ужасе воскликнул Андроныч.

И, действительно, солдаты, слыша невероятный грохот,
видя убегающих арестованных, не знали, что делать, и
кинулись навстречу рабочим.

Егор бросился наперерез, подбежал к одному из сол-
дат и закричал не своим голосом:

— Своих колоть! Своих колоть!

Егор успел ухватиться за штык, вырвал винтовку и
со всей силы ударил о землю.

ч
А тут подскочил Андроныч, за ним рабочие и вся
вата: а ребят: толкаем солдат голыми руками и ревем
во весь голос:

— Своих колоть, братьев своих колоть?..

Это было так неожиданно и так безумно, что солдаты
попятились.

Между ними образовался проход, и наши борцы все
бегали среди опешивших солдат и приговаривали:

— Не трогайте, братцы, друг друга, вы братья ведь
кровные!

На этот раз каким то чудом бойня была предотвращена.

Вечером, раздеваясь, чтобы соснуть час-другой до
новой тревоги, Егор тихонько ахнул.

Мы кончали горячую картошку и повернули к нему
головы:

— Чего ты?

— Э-э...—как будто про себя сказал Егор,—да это он
меня штыком!

И действительно, рубашка была, как лубок, от запек-
шейся крови, а на груди одним бугром запеклась рана.

— Ишь ты! А ведь тогда, как кольнул он меня, я и
не чуял...
Глава III

Один

Что же рассказывать, чем кончилась эта стачка?
Тем же, чем кончались они по всей необ‘ятной матушке
Руси в те времена. Дней через пять хозяева уступили
на грош, а у' рабочих уж истощались последние запасы
харчей. Все встали на работу. Андроныч был доволен,
Егор молчал.

— Ты чего же это?—выговаривал Андроныч,—думал
с первого раза все перевернуть?

— Не думал,—спокойно отвечал Егор.—Может и ни-
чего, а может... да, ладно, увидим.

И увидели. Не прошло и месяца, как в городе опять
появились солдаты. Рабочие недоуменно поглядывали друг
на друга:

— Это зачем?

Солдаты ничего не знали.

Их расквартировали по разным улицам, но все в рабочем
квартале.

На третий день все поняли, зачем.

Только-что улеглась весенняя ночь, как вся семья
Егора была разбужена резким звонком у двери.

—- Кто там? Что случилось?

-— Отворяйте... Бумага от губернатора...

— А—а! —протянул Егор.—Ну, дело ясно... Так и есть.
Отвори, Малаша...

Маланья безмолвно, дрожащими руками отомкнула за-
движку и тихонько стала в уголок поближе к мужу. Ле-
ночка заплакала, но Володя ловко подхватил ее на руки.

В комнату вошли два жандарма и пятеро понятых.
Один из них ткнул под нос Егору какую-то бумагу, кото-
рую Егор даже и читать не стал.
Начался обыск.

Фома видал уже виды, но я видел обыск первый раз.
Зверем смотрел я из-под насупленных бровей, как чужие
наглые люди разворачивали все немудрое добро нашей
комнаты. Теперь только я понял, зачем сразу после
стачки Егор перерыл все ящики и шкатулки, не зава-
лилась ли где какая-нибудь листовка или прокламация.
Вспомнил, как горько я был обижен, когда вся коллекция
драгоценных «бумажек», натасканных то у Андроныча,
то у Володи, подверглась торжественному сожжению
в плите у тетки Маланьи. Да, глуп я был.

Конечно, обыск ничего не обнаружил. Дядя Егор был
слишком обстрелянная птица.

Но на это, видимо, и не рассчитывали.

Бумага об его аресте была уже заготовлена.

Жандарм порылся в ней носом и промычал, что рабо-
чий Егор Иванов Волков препровождается в губернскую
тюрьму впредь до окончания следствия по делу № 141.

Тетка Малаша деловито увязала тощий узелок Егора
и в пояс поклонилась своему кормильцу, когда он с двумя
конвойными уходил из родного угла. Мы бросились на
двор.

У ворот на улице в полутьме, рассекаемой желтым
фонарем, стояла большая телега.

По краям ее сидели конвойные, а в середине темнели
еще три фигуры.

Я приник к дышлу и едва узнал старого Андроныча
за спиною жандарма. Остальных так и не успел разгля-
деть.

— Пошел.

Просвистел кнут, и лошади гулко побежали по сон-
ным улицам.

Долго возиться ни с кем не стали. Приговор был
прост: все вожаки забастовщиков выселяются на два года
за пределы Европейской России. До Тюмени препрово-
ждаются с партией заключенных.

Тетка Малаша даже ни разу не заплакала. Все так же
деловит.о и спокойно увязала она свое и детское добро,
попросила у добрых людей тачку, уложила на нее кор-
зинки, на них посадила Леночку, а сама с мальчиками
пошла пешком не мало верст к чугунке. Там села она
догонять своего желанного, своего друга сердечного Егора
Иваныча.

Так простился я навек с случайно приютившей меня
семьей, ставшей для меня родной и близкой. Ужасная
судьба постигла потом этих честных и добры! людей.

Маланья не забыла оставить мне рубль серебром,
чтобы мог я добраться до матери. Шел я один обратно
в город, подкатывая пустую тачку и раздумывая, что
предпринять?

Оно, конечно, с матерью повидаться так и так нужно.
Хорошо бы и Аришу с Сергунькой посмотреть. Но что же
я, четырнадцатилетний парень, к матери на шею сяду?

У дяди Егора целая компания ртов была—не так за-
метно, а мать и одна-то едва справляется. За зиму на-
скребла четыре рубля дяде Егору послать за меня,
а больше и не в силах была.

Чего же к ней итти?

Переночевать я остался в казарме у Василия, старого
знакомца еще по работе у Гордея.

И разговорился с ним о своих делах.

— А ты на фабрику к нам поступай, малец!

— А разве возьмут?

— Нынче возьмут, на лето чуть не пол-фабрики в де-
ревню уходит.

— Да мне еще и 15 годов нет...

— А им что? Парень ты рослый, сила в руках есть...
Только дешево платить будут.

— С голоду не подохну?

— Кормить в казарме будут, как нас. За вычет.

— Ну, так что ж! — и вопрос был решен. 

На утро в конторе фабрики были несколько удивлены
моим предложением взять меня на работу. Но не про-
гнали, а подробно расспросили и осмотрели.

— А что, — сказал кто-то из «начальства» важному
управляющему, заглянувшему в контору, —не взять ли
сего раба божьего? На безрыбьи и рак рыба... А за труд
подешевле пустим...

Управляющий слегка поморщился.
— Не отвечать бы потом... Возня...

«Начальство» свистнуло:

— Э, батенька, до наших краев три года скачи, ни-
какая инспекция не доскачет... А нас затирает с рабочими...

— Как хотите... Только на вашу ответственность...

— С превеликим удовольствием!.. Так ты помни, раб
божий Илья, коли кто спросит, то тебе 17 лет, ростом,
мол, только не дошел немножко...—ухмыльнулось «на-
чальство».

Хорошо,—спокойно ответил я.

— Поставим тебя у кадки... А насчет всего прочего,—
это вместе с другими фабричными подростками; тебе там
все укажут... Николай, отведите его в красильную!

Николай, тот самый мастер, которого однажды я помог
вывезти на тачке, указал мне место в ряду рабочих, не-
подвижно стоявших у кадок. Неизвестно, узнал ли Нико-
лай своего юного врага, но вид его был совершенно
равнодушен.

Все дело заключалось в том, чтобы, поминутно черпая
ладонью волу из кадок, смотреть, есть ли в ней еще
краска, которую вытягивает материя. Работа не была бы
тяжелой, но из соседнего отделения, где приготовляли
краски, несмотря на длинные переходы, расходился рез-
кий запах серы. Отовсюду неслись густые запахи красок,
белил и сырых материй, разогретых в этой жаре. В самой
красильной стояли еще длинные ящики с кипящей водой
и содой—от них шел такой густой туман, что свет ламп
был едва виден.

Я с первого дня вышел совершенно больным. Вместе
с другими подростками, в девятсм часу вечера, пригнали
меня в большую казарменную столовую—там на длинных
залитых столах перед каждым ставили краюху хлеба и
чашку жиденьких щей с какой-то грязноватой крупицей.
Я ни до чего притронуться не мог. Уступив соседу свою
порцию, я отпросился спать к Василию, в комнате кото-
рого только-что опросталась одна койка.

Я там и остался жить. Это было единственным уте-
шением.

Хотя ленивый и туповатый Василий был плохим собе-
седником, но он знал и мать, и отца, и младших ребяти-
шек моей семьи, знал Антона, семью дяди Егора, знал
и Машу,—и мы с ним хоть кое-что могли вспомнить из
своей прошлой жизни. Она все-таки казалась нам лучше
того, что сейчас.

Только через неделю собрался я с силами написать
письмо матери.

Хотя я и очень подвинулся вперед в грамоте под
руководством Володи, но в казарме писать было очень
трудно. Рядом с нашей каморкой жила большая сварли-
вая семья, где непрерывно шла драка и брань. Через не-
высокую перегородку все слышно, и нужно было дождаться
очень позднего часа, чтобы утихло, и тогда только можно
было приняться за такое большое самостоятельное дело,
как письмо. А вонь и духота кругом клонили ко сну
сразу после обеда.

Но все-таки труд был преодолен. Я в письме размеч-
тался о том, как приработаю, переведусь в другой город,
выпишу к себе мать и возьму младших ребят. И заживем
мы дружной семьей, как дядя Егор.

Но скоро и эти крошечные радости были отняты
у меня.

На фабрику пришел приказ устроить школу для под-
ростков за счет правления.

Начальство даже растерялось:

— Зачем?... С какой стати?... Что они там, в столице,
белены об‘елись?... Какую школу?

Но приказ был внушителен, с плеч не свалишь.

И не кому другому, как Николаю, было поручено найти
помещение и учителя. Он ругался, на чем свет своит:

— Ладно, чего там... Невидаль какая... Для этих хули-
ганов искать учителя, помещение! После обеда столовая
пустая—пусть там сидят. Ну, а учить-то и я умею. Сол-
датом пятнадцать лет был, видал всякие школы.

Так и порешили.

После удушливой фабрики, в столовой, насквозь про-
питанной запахами жира, оставались подростки еще часа
два—с 9 до 11, по очереди через день убирая всю сто-
ловую.

Начальство даже выгадало: дешевле оказалось платить
«учителю», чем уборщикам столовой, которые обычно при-
водили в порядок казарму после еды за сверхурочную
плату.

Теперь это делали ученики.

Здесь Николай вспомнил меня: «Семенов, ты как .
сидишь?» «Семенов, к доске!» «Семенов, дай твою гумагу!»
(т.-е. тетрадь).

И за все колотил.

Бить в школе дозволялось. И кулак Николая ездил
по детским голова^ без стеснения.

Рядом со мной сидел тщедушный мальчик Яша. Ему
было уже 14 лет, но отрава красильной остановила его
рост, обескровила его измученное личико, сгорбила его
плечи. •	z

— Яков Беспрозванный, это сколько же будет—
2 минус 2? Ну-ка?—орал Николай.

У Яши синели губы, и он дрожа лепетал: «Два».

— Ты опять за свое, ты опять дурака разыгрываешь!

И огромные кулаки Николая неслись к мальчику.

И вот один раз в такую минуту мальчик вдруг бес-
сильно опустился и повис на моем плече.

Я схватил его руки. Они были холодны.

— Умер!—отчаянно закричал я.

Весь класс мгновенно вышел из своего полу-летарги-
ческого отупения. • Поднялся крик:

— Умер, убил, забил на смерть!

Прибежали из казарм'. Стали требовать доктора.

Яша лежал на полу с закинутой посиневшей головой.

— Надо городского доктора позвать, наш еще хуже
уморит в угоду начальству,—шумели рабочие;

Яшу вынесли на улицу, положили на скамью у ворот.

Прохожие стали останавливаться:

— Мальчика на фабрике на-смерть забили...

Пришел городской доктор, за которым кто-то уже
успел сбегать.

— Ребенок жив,—сказал он, пощупав пульс,—глубо-
кий обморок от истощения или испуга. Что у вас тут
делается?—презрительно пожал он плечами по адресу
подоспевшего фабричного врача и тут же под его носом
приказал отнести Яшу в городскую больницу.
Школу закрыли, к величайшему счастью ребят. Слиш-
ком большой скандал разошелся на весь город.

Стали подыскивать учителя, но предпочитали не на-
ходить.

Я мог бы попрежнему’ беседовать вечерами с Василием
или сидеть у темнеющего окна со своими думами, но
я предпочитал ходить в больницу навещать Яшу.

Доктор пускал меня и в неприемные часы.

И пришла мне в голову счастлива^ мысль:

— Ребята,—созвал один раз я своих товарищей-под-
розтков,—а Яша-то помрег, если на фабрику опять вер-
нется. Доктор сказал: у него чахотка.

— Так куда ему деться? Сирота ведь.

— А доктор сказал, есть санатория, где чахоточных
лечат.

— Так не про нашего брата—поди.

— За плату можно и нашего брата.

— Так за плату! Откуда ему...

— Ребята! На фабрике 8.000 человек. Если каждый
в месяц по копейке даст, вот ему и плата... да еще оста-г
нется. Я цену спросил...

Ребята заволновались.

— Разве не правда? По одной копейке... Кто же не
даст?

Яшу после случая в школе все знали и жалели.

Всю ночь я мастерил воззвание к рабочим Я ничего
не знал о кассах взаимопомощи и только говорил о том,
что нздо рабочим помогать друг другу, а не ждать помощи
от начальства. И, начиная со следующего дня, не было
ни одного рабочего на фабрике, которого не остановили
бы ребята и не выпросили бы у него копейки, пространно
об'яснив все дело. Рабочие изумлялись:

— Ишь ты... какое дело мальцы надумали! Это и нам
впору.

— Яйца курицу учат... вот дело,—и многие давали
больше копейки.

В больших копилках ребят, которые пожертвовали
они же сами, зазвенели и гривеннички.

Открытие копилок было торжественно. Позвали ста-
риков. Записывали каждую монету.


К всеобщему изумлению, вышло около двухсот рублей.
Яша .был обеспечен на несколько месяцев.

Я ног под собой не чувствовал, когда в сопровожде-
нии двух выбранных понес деньги доктору.

Доктор изумился не меньше.

— Да,—сказал он, глядя на нас,—у вас слово с делом
вяжется.

Он взял под расписку деньги и на следующий же-
день выехал хлопотать за мальчика.

Яшу провожала чуть не вся фабрика.

Даже полиция явилась на вокзал, боясь, чтобы, не
вышло какой политики.

Яша был окружен детьми, привезшими его на боль-
ничной лошади.

Вся дорога была усыпана провожавшими. Перед
третьим звонком двое рабочих подняли оправившегося и
растерявшегося от 'счастья мальчика, и он крикнул звон-
ким надрывным голоском:

— Прощайте, товарищи, спасибо вам, век не забуду.

У многих на глазах заискрились слезы.

Я был счастлив тогда, но не знал? что приобрел себе
друга на всю жизнь.

С Яшей судьба свела меня потом на много лет.

Когда шли домой, то пели во весь голос старые воль-
ные песни. Никто нас не тронул, и каждому казалось,
что живем мы где-то в чудной свободной стране, а не
в этой несчастной, задавленной, обезображенной России.

Однако, когда я лришел в срок получать свое скром-
ное жалованье, то мне сунули расчетный лист и ска-
зали, что я уволен^- а что денег, за вычетом долгов, не
полагается.

Я в недоумении вертел тоненький листок.

Жалованье за месяц—8 руб.; за обеды—4 р. 50 к.,
за квартиру—1 р. 50 к., за сломанную щетку—50 к.,
штраф за прогул — 20 к. и прочих всех штрафов —
1 р. 30 к., итого—8 руб. Спорить было не о чем.

Итти подбивать товарищей заступиться? Начать заба-
стовку? Но я слишком помнил, что значит забастовка и
чем она кончается, потому предпочел, никому ничего не
сказав, пойти к Василию, связать свой узелок да сесть
у окошечка подумать-погадать, что делать

У меня был нетронутый еще рубль серебром, подарен-
ный теткой Малашей, и 80 коп., оставшихся от прошлого
месяца.

Когда Василий пришел, я был уже готов. Я надумал
все-таки итти в губернский город к матери. Василий уди-
вился новости, но тут же сказал, что он слышал, как
Николай говорил рабочим:

— Семенов с первым расчетом вылетит. Пусть еще
бога благодарит, чго мы на него в суд не подали за не-
законное собирание денег.

— Ну, если бы они на меня в суд подали, сами попа-
лись бы; они ведь не имеют права по закону держать
малолетних в красильной,—рассудил я. —А вот без меня
кто для Яши деньги соберет, когда срок придет?

И сам своим ушам не поверил, когда всегда равно-
душный Василий твердо и крепко сказал:

— Об этом не сомневайся. Я к доктору сбегаю и, как
только надо будет, сам до одной копейки все соберу.

Да что ты, Вася! А суда не боишься?

— Суда бояться—сам пропадешь. Сделаю, одним сло-
вом, будь спокоен. .

И я поверил. Я забыл всю свою беду, дружески рас-
целовавшись на прощанье с Василием, вышел, улыбаясь
во весь рот, на улицу.

Предстоял большой путь. Был уже июнь месяц.

В степи была жара, деревень по пути почти не было,
и нужно было пройти пешком до губернского города
верст семьдесят.

Но в этот вечер судьба неожиданно преподнесла мне
еще одну большую радость.

На повороте улицы встретил я городского почтальона.

— Семенову Илье письмеца нет?—спросил я.

Я давно уже поджидал ответа от матери.

— А как же, несу, — ответил подслеповатый старики,
порывшись в сумке, подал большой конверт.

Я уселся тут же на лавочку у ворот и стал читать.
Мать благодарила сыночка за труды и заботы, умоляла
не надрываться, поберечь свое здоровьице. Писала, что
нынче кончается срок заключения отца и что за эти ме-
сяцы она списалась со Степаном и Машей, а они, по
христианской своей душе, выслали деньги и наказали
ехать в Питер, что там место найдется, так что в ско-
ром времени «соберу я вас всех, моих голубков разбро-
санных, и поедем мы все на новую жисть».

Легка стала мне дорога.

В Питер, туда, где Маша, где Антон, на  новую
жизнь!..

Да, это было лучше всех моих мечтаний!..

Уже слегка затемнело, когда я вышел на степную
дорогу. Солнце наполовину скрылось за горизонтом. И я
стал вспоминать: да, да, ведь это год, ровно год тому
назад в такой же вечер метался я, как загнанный зве-
рек, по степи и, исступленно роя землю, проклинал и
грозился убить всех, кто мешает жить. Я даже остано-
вился от наплыва воспоминаний и дум.

Год, один только год... а разве я тот же Илюшка,
горячий и гневливый мальчишка?

О, как много пережилось и изменилось за этот год!

Да, вот барская пасека, за ней огороды, там барские
луговины тянутся мимо деревни Волосовки; это-то все
осталось по-старому. А вот камень, у которого я Ивана
Петровича повстречал, а там назади осталась балка,
в которой Лукьяныч меня «крещеными назвал.

Всех поразметало за этот год.

Но я не буду ни плакать, ни кричать в землю, что
убью всех.

Нет! Узнал я кое-что получше. .

Пожалуй, и побороться сумею, чорт возьми. Пожалуй,
еще покажу себя, особенно там, в далеком Питере^ где
люди умнее, может быть, и самого Лукьяныча.
ЧАСТЬ III

КАК НАЧАЛОСЬ

Глава I

Переселение

В городе я матери не застал: она ушла в деревню за
ребятами. Жила мать в углу; в комнате ютилось еще три
семьи. Я сел на большую кровать рядом с крошечным
столиком, под которым стояла маленькая табуретка. Как
сейчас помню — в головах кровати, на гвозде, висели
кастрюля и сковорода, а под кроватью, замкнутая малень-
ким замочком, корзина. Вот все имущество, оставшееся
от крестьянского хозяйства. Но, мало раздумывая об этом,
я крепко заснул после двухдневного перехода.

Утром направился походить по городу. Все меня
удивляло. Бегущая по рельсам конка, огромные магазины,
высоченные церкви с дребезжащими, приплясывающими
колоколами (был какой-то праздник), а, главное, вонь,
пыль и духота, не лучше той, которую я 'оставил в ком-
нате матери. Правда, в центре города было несколько
светлых домов, окруженных тенистыми и душистыми
садами, но я даже и смотреть на них не стал. Очень
хорошо я знал, что на этих мраморных дощечках, красиво
прибитых у ворот домов, написаны имена бар.

Больше всего мне хотелось увидеть тюрьму, где сидел
отец и откуда еще так недавно ушли мои друзья: Андро-
ныч, дядя Егор... и я спросил случайно проходившего
господина, не знает ли он, где губернская тюрьма Я был
еще неопытен в различении прохожих и получил презри-
тельный ответ: «Тебе это лучше знать, голодранец».
Я стал осторожнее. Обратиться к стоящему на углу горо-
довому я, конечно, не решался и остановился в раздумьи.

Но меня всегда выручала неожиданность.

Навстречу мне шел невысокий человек, очень бедно
одетый и, видимо, очень спешивший куда-то. В его дви-
жениях и фигуре мне показалось что-то знакомое, близкое.

— Вы, наверное, знаете, где губернская тюрьма,
укажите мне, —спросил я.

Прохожий вздрогнул и во все глаза уставился на
меня.

— Ты почему думаешь? — тихо, спросил он, как будто
даже испуганный.

— Да это Лукьяныч...—радостно узнал я голос, кото-
рый никогда не забываю и теперь.

Но этого я не сказал вслух, а только, осмотрев кругом,
добавил:

— Я—Семенов, Илья, помните? Я вас сразу не узнал.

Лукьяныч кинул кругом зоркий взгляд. Он тоже теперь
вспомнил:

— Беда будет, если узнают. Тебе что надо? Зачем
тебе тюрьма?

— Там отец сидит.

— Ах, да, —еще вспомнил Лукьяныч.—Да, да, знаю: кре-
стьянин деревни Козюлина, Семенов, Григорий. Ты наве-
стить его хочешь?

— Нет, так, посмотреть.

— Ну, иди по бульвару, напротив моста, сам уви-
дишь — решетки на окнах. А ты зачем здесь? Только
говори тише. Подожди, пока пройдет э от толстопузый.

Я помолчал немного, а потом рассказал письмо матери.

— А когда приговор был?

— В сентябре прошлого года.

— Так ему давно срок, если 8 месяцев!

— Не знаю.

— Это нечисто. Это надо узнать. Где твоя мать?

Я назвал.

— Вот что. Мне с тобой тут ходить не очень-то годится.
А живет здесь один человек, свой. Ты на решетки-то
полюбоваться успеешь, а иди-ка сейчас к нему, да рас-
скажи все пообстоятельнее. Через него и со мною можно
повидаться.

Лукьяныч подождал, пока прошли поп со своей по-
падьей, и быстренько сообщил адрес. Затем спешно завер-
нул за угол.

Хорошие вести принес я на квартиру матери.

Та пришла уже, вся потная и пыльная с дальней
дороги, вместе с детьми.

Горячими слезами встретила она своего первенца.

-—' Илюшенька, похудал как, вырос. Видит бог, не
узнала бы тебя, кабы маменькой' не назвал, сыночек мой!

Я сразу приступил к своему рассказу.

Знакомый Лукьяныча принял горячее участие в нашем
деле. Он обещал и выяснить дело и ускорить освобожде-
ние, помочь деньгами. Он даже удивлялся, почему раньше
никто не обратился за помощью.

Но, к моему изумлению, мать не обрадовалась.

— Да добрый ли человек, Илюшенька? Может так,
тихостью да молитвою, лучше подождать было бы. Я уж
и то Казанской записочку подала. А пока что, спасибо
Степанушке, я бы вас и прокормила.

Я не привык спорить.

Но что-то у дяди Егора на Казанскую никогда не надея-
лись, и я только сказал матери:

— Человек добрый, не бойся. А когда к отцу пойдем?

— Завтра, родной мой, завтра у них прием. Гостин-
чика отнесем и про Степанушкино письмо поговорим.
Он каждый раз спрашивает: что, мол, Степан написал—
расскажи, мол. Одна надежда у него.

— А когда выпустить его обещали? Спрашивал?

— Тихий он у меня стал, ну, однако, спросил. «Скоро,—
говорят,—не суйсях

Я примолк, а сам думаю: «Нет, это хорошо, что
я Лукьяныча послушал».

День свидания с отцом я и сейчас не могу вспомнить
без ужаса. Большой зал был разгорожен двумя решетками.
С двух сторон решеток, то стоя, то сидя на полу, вплот-
ную припадая к железным прутьям—люди что-то кричали
друг другу. ,
Мать тоже стала кричать приветствия и поклоны.

Отца едва можно было узнать: совершенно земляной
цвет лица, ввалившиеся щеки, седые волосы. По исстра-
давшемуся лицу градом катились слезы, когда он увидал нас
всех троих вместе.

В сотый раз прокричала ему мать, что Степанушка
двадцать рублей прислал и про Питер все отписал. Лицо
его засветилось радостью, и, смеясь, он поглаживал
свою облезлую бороденку.

Я собирался рассказать ему свои надежды. Но об этом
нечего было и думать, кругом рыскали, прислушиваясь и
выслеживая, тюремные надзиратели.

Совсем расстроенным вышел я из тюрьмы и в тот же
вечер, не сказавшись матери, пошел к товарищу Лукья-
ныча. А с того вечера я зачастил и стал у него своим
человеком.

Помощь этого товарища. Новосельцева, оказалась
более существенной, чем помощь Казанской. Но и ему
удалось двинуть не сразу. Напали на адвоката, одного из
тех, кто любил в то время щегольнуть сочувствием к рабо-
чему классу и к «жертвам деспотизма»: он охотно взялся
за дело.

Огромного труда стоило уговорить мать написать про-
шение об освобождении мужа, срок которому минул еще
весной. Целую ночь крестилась старуха и теплила лампа-
дочку у старой иконы в изголовьи.

И все же только в середине сентября вышел отец на
свободу. Я вел его под руку домой и думал одно: куда же
теперь он годен? На какую работу? Как жить теперь?

Деньги Степана давно вышли, даже мои 1 р. 80 коп.
в ход пошли. Работала одна мать, без отдыху, без сроку.
Но едва хватало на черствый хлеб. Поиски работы с моей
стороны были безуспешны.

Невесело для меня прошел этот вечер в душном углу
общей комнаты. Уйти к своим друзьям я стеснялся: как
бы не обидеть стариков. И сидел целый вечер, слушал
наставления отца:

— Ты, сынок, в политику никакую не суйся, говорю
тебе. Тяжкая, несчастная наша доля, измывается над нами
всякий, что и говорить, а все же, если спины своей не


жалеть, так все-таки доживешь честно и с голоду не
помрешь. Вот она,—кивнул он с уважением в сторону
матери.—баба, а мудрее всякого мужика, молчала да
спину гнула, вот всех нас вызволила1,' а теперь кормит и
поит. А как в Питер переедем, так и вовсе поправимся,
а все она.

— Ну, без Новосельцева ничего и маменьке бы не
сделать,—вставил я свое.

— А много он сделал, Новосельцев-то этот твой?.. Слова
два там какому-то барину сказал, — а горбился-то всю
зиму кто? Она. И все политики в один сорт. Тоже Иван
Петрович твой... я на него богу молился, можно сказать,
думал—человек все знает, а он что... напутал, напутал,
да и сбежал.. Он, поди, в безопасности проживает, а я
в тюрьме вшей кормил. Так-то, сынок.

Хотел было я про дядю Егора и Анисимыча рассказать,
да раздумал.

«Только нет. Не останусь я с ними». Думал я ночью,
лежа на полу на подостланном одеяле с каким-то узлом
под головой, - «ни к чему такая жизнь».

За эти два месяца редкий день пропускал я, чтобы не
пойти к Новосельцеву. Веселый молодой холостяк, рабо-
чий, в партию еще не вошел, но любил «политику» и
«самую левую», не мало помощи оказывал товарищам.
Звали его Антоном, что очень понравилось мне. Нра-
вилось, что квартира его всегда была открыта для «хоро-
ших людей», что всегда у него были ловко упрятаны
новые тайные книжонки и листовки, нравилось, что он
был так смел и вместе с тем никогда не попадался.
Любил выпить, но ни разу дела не забыл и лишнего не
сказал.

Он сразу заметил, что у меня нос повешен, когда я
пришел к нему на следующий день после освобождения
отца. У него сидело еще двое рабочих.

— Ты чего? Вышел отец?

— Вышел. Вчера привел.

— Так ты чего?


— Коли в Питер не. поедем, пропаду я тут... — Ия
откровенно рассказал про весь вчерашний вечер.

^Сидевшие рабочие переглянулись, а один из них сказал:
— Малец не плох. Надо бы с Лукьянычем поговорить.
— Лукьяныч-то нынче не много сделает, — заметил
Новосельцев. — Сегодня ночью едва от шпиков спасся.
Ему удирать отсюда непременно надо. А за его дело, —
он кивнул на меня,—взяться нам самим придется. Вот
что, пиши своему Степану, а деньги и все прочее мы
раздобудем. Может, и я махну с вами, надоело сидеть
в дыре такой.

Действительно, Новосельцеву все удавалось. Меньше, чем
через месяц; вся наша семья в заплатанных платках и шап-
ках, с наверченными на ноги всевозможными тряпками
поверх онучей, как у самых захудалых переселенцев, сидела
на грязном вокзале, прямо на полу, в ожидании поезда.
С нами ехал и Новосельцев.

Отец весь светился умилением. В Питере мечталась
.му мирная жизнь в работе с семьей.

 Но еще больше сиял я. Мне хотелось даже пошутить,
повозиться.

— Вот видишь, батька,—поддразнивал я старика, — -
без политики-то не обошлись,—кивнул я на весело бала-
гурившего с кем-то Новосельцева.

Отец усмехнулся:

— Да разве ои политик, просто веселый человек, хри-
стианская душа.

Новосельцев, который умел и разговаривать и слу-
шать в одно и то же. время, услыхал, что его назвали
христианской душой, и звонко расхохотался:

— Ну, насчет христианства, это я слаб, больше на-
счет бутылочки...

Ехали страшно медленно, в теплушке. Была осень
гнилая,„с пронизывающими ветрами. На каждой станции
стояли по многу часов. Мешал впереди какой-то воинский
поезд. Но Ариша, Сергунька и я не унывали. Мы выбе-
гали из вагона й с визгом шлепали по холодным лужам..
Я от радости, что еду в Питер, да еще с Новосельце-
вым, превратился в веселого мальчишку. С гиком убе-
гали мы от поезда по пустым и скользким полям и лихо
вскакивали после третьего звонка... Целые дни пели
песни: и частушки и «вольные», на страх богобоязненным
соседям. На песни Новосельцев был мастер. И как-то
никто на него не сердился и никто не донес. Даже кон-
дуктор, попав в самый разгар «варшавянки», только
усмехнулся и прошел мимо.

— Н-да, год тому назад упекли бы вас за это. На-
род вольнее стал,—задумчиво заметил отец.

— Что ж, и среди железнодорожников сознательные
есть, — кинул Новосельцев.

На одной из станций за Москвой уже догнали мы
задержавший нас поезд. Вместе с Новосельцевым мы
помчались под дождем к одному из вагонов, где гармоника
наигрывала какую-то удалую песнь.

—«Здорово, солдатушки, красные ребятушки!—задорно
гаркнул Новосельцев.

— И впрямь, красными скоро станем!—вдруг резко
из угла прозвучал ответ.

— Эвона,—скоро, брат, отвечать ты мастер.

— А чего бояться? Все одно, что тюрьма, что война.

Гармоника оборвалась. Мы познакомились с солда-
тами, разговорились.

— А ты чего там в углу-то бурлишь?—с любопытством
повернулся Новосельцев.

Но тут заговорили все.

— Куда везут, на убой?

— Дурак только не знает, что начальство нас японцу
давно запродало...

— Пароходы, писали, никак все затоплены...

— Порт-Артур уж того—фью... и...

— Ну, Порт-Артур еще не сдан, а только песенка
его спета, это берно.

— Так чего же везут? Мяса им не хватило, чтоб
удрать получше?!

В это время в вагон вскочил еще один, видно, моло-
дой солдат...
«

Я обернулся, да так и ахнул: это Василий!

Он сразу узнал меня. Обрадовался, расцеловались.

— Как попал?

— Да после твоего ухода много чего нового было
у нас. День набавили: говорят, для армии нужно, из
патриотизма, значит. Ну, а наши опять думали забастовку
устроить, как тогда, помнишь. Собрались, постановили.
И начальство струсило, надбавку часов отменило: это
временно, говорит, думали—заказ будет. А только недели
через две всех, кто повиднее, порасхватали, большей
частью в солдаты отправили, потому что из деревни опять
много народу привалило. Меня,—я, знаешь, тоже на за-
мечание попал, —прямо в часть направили. Вот и еду.

— Однако, тут у вас поговаривают,—заметил Ново-
сельцев.

— А как же,—оживленно поддакнул Василий.—Я так
думаю, как на фронт приедем—уж и каша будет! —таин-
ственно прошептал он.

Новосельцев задумался. А я тревожно допытывался:

— Как с Яшей? Собирал ты еще раз?

— Все, что доктор велел, все полностью представил.
Но того доктора потом куда-то перевели. Как без меня—
уж не знаю. Ребятам, однако, наказывал.

Пришло время расстаться. Мы расцеловались. Больше
я Васю уже не видал, погиб, бедняга!

По дороге пришлось нам повстречать еще одного зна-
комца. В Бологом подсел матрос, в котором все сразу
узнали Федора, товарища Степана. Оказалось, что Федор
с той самой свадьбы не знал ничего о Степане с Машей.
Был он все это время в плавании, побывал и на войне,
сам был свидетелем позорных потерь нашего флота.

На вопрос Новосельцева: «А что за причина таких
поражений?»—он только рукой махнул:

— Чего вы хотите от такого правительства? Разве
это война? Разгул, грабеж, глупость одна!

— Дорогая глупость для народа, — заметил Ново-
сельцев.

— Что и говорить.
Ужаснулся Федор, услыхав историю нашей семьи.
Дядю Егора он знал и очень о нем пожалел.

Нынче в Сибири очень плохо, как-то он спра-
вится?

Ложась на ночь спать рядом со мной, Новосельцев
пробормотал:

— А Василий-то был прав, каша заварится.
Глава И

Питер

К Питеру под‘езжали в холодный и мокрый ноябрь-
ский день. Мы еще задолго уложили и связали свои
тощие пожитки. Все столпились у широких дверей теп-
лушки, несмотря на ветер и скользкий дождь. Но столица
предстала перед нами в густом тумане. Казалось, взбухшая
от сырости, застывшая каша ползла в нос, рот и глаза
под‘езжающих. Но сквозь эту белесую завесу маячили
черные огромные трубы фабрик и заводов— и мне было
весело.

Вокзал был забит людьми и вещами. Приходилось
пробираться сквозь них. На большой площади в тумане
мы едва нашли нужную кбнку. Не без страха двинулись
на Выборгскую сторону, где по письму Степана была его
квартира. Федор простился с нами еще у вокзала, обещав
наведаться к старому другу.

Туманный Невский изумил нас невиданным многолюд-
ством, несмотря на ранний час. Не отлипали мы от окон
конки до самой остановки. Снега еще не было, и Нева
мутно хлюпала своими тяжелыми волнами.

Степан с Машей жили в одной маленькой комнате
с кухней. У них был ребенок 5-ти месяцев, и переселился
из деревни отец. Было тесно и душно. Но тем не менее
всю нашу компанию дальних земляков приняли привет-
ливо. Перецеловались, поделились новостями.

— Давно ли из деревни, Иванушка?—спросил отец
у старика.

— Ав тот же год, что Машу выдал... Хозяйка
померла...

— Царство небесное... Хату бросил?
— Гордей взял... недоимок платить нечем было... он
и взял, а я ни с чем к ним пришел,—пешком, ей-ей,
чуть не голый...

— Вот злодей какой! Раздюжел, поди, теперь?

— Богач... Сын его здесь в Питере, трактир держит...
на папашины деньги.

— А как вы здесь живете?—расспрашивал Новосель-
цев Степана.

— Да что, кой-как концы с концами сводим, а только
терпенья не хватает.

— Донимает хозяин?

— Не дай бог. Соки выжимает и как на собак смотрит:
чуть заболел—вышвырнет, без всякой совести...

— Захотел совести от немца,—вставил Иван.

— Немец '

— Да тут все фабрики немецкие: Ландрин, Лангензип-
пен, Отто Кнопп...

— То-то. Что ни деревня, то поп, а что ни фабрика,
то Кнопп,—засмеялся Новосельцев.

— Ну, у нас тут тоже поп,— смеясь, сказала Маша.

— Как так?—удивился Новосельцев.

— Общество у нас есть,—неохотно начал об‘яснять
Степан.—Так, батюшка, отец Георгий Гапон у нас пред-
седателем.

— А что вы там делаете?

— Клуб 1 устроили, чайную, собираемся, про нужды
наши говорим, молимся.

— И начальство ничего?—заинтересовалась мать.

— Через батюшку и нас поддерживает,—да мы с ми-
ром и молитвою...

— Дело святое.

Но Новосельцев не сочувствовал.

— Чудно. С попом рабочему не по дороге, казалось бы.

— Поп попу рознь, —хмуро возразил Степан. — Вот,
пойдем, послушаешь батюшку, сам увидишь...

Новосельцев засмеялся.

— Ну, нет уж, уволь, земляк. Я до молитв не охотник
А вы, Мария Ивановна, тоже посещаете собрания?

Маша покачала головой.
— Некогда. Может, богатым-то бог и нужен, а нам
это только расход один—я так смотрю, —решительно
сказала она.

— Она у нас несогласная, — сокрушенно заметил
Иван. Степан нахмурился, а Новосельцев довольно улыб-
нулся, но промолчал.

Благодаря помощи друзей, мы быстро и ладно устрои-
лись. Отец и мать поступили на текстильную фабрику,
которая в связи с военными заказами подняла произ-
водство и охотно принимала новые дешевые руки из
деревни. Ариша за рубль в месяц и харчи поступила
в няни к одному рабочему, Сергунька домовничал в ком-
нате и даже похлебку варить научился. Пробовали за это
дело засадить меня, но я сразу заявил, что буду искать
себе работы, и целыми днями пропадал в городе. Отец
с матерью на меня рукой махнули, жалея меня видно
за все пережитое.

Не привлекали меня дома ни чистенько прибранная
комнатка, ни повеселевшие лица стариков, ни умный
и задорный братишка. Мне минуло 15 лет, и я считал себя
взрослым.

Осмотрел я весь город вместе с Новосельцевым,
который сам, как ребенок, совал нос во все любопыт-
ные дома и сады.

Он, как искусный деревообделочник, живо получил
работу на заказ домой ирешил взять меня в подмас герья.

С Новосельцевым мы очень подружились и перешли
на .«ты». И хой старший друг с серьезным участием
относился ко всем моим интересам.

— Илья,—восторженно заявил он один раз, влетая
в комнату, где я усердно стругал замысловатую планочку
для коробки.—Знаешь, кого я нашел? Ну, угадай-ка.
Самый тебе разлюбезный человек...

У меня мелькнуло одно имя, да боялся ошибиться —
не сказал.

— Говори скорее,—чего ты,—взмолился я.

— Да Антона твоего сердечного, конечно...

—• Я так и думал,—вспыхнул я,—только сказать не
хотел. Где он?
— На Васильевском живёт, к нему только что отец
приехал...

Я с первого дня хотел отыскать товарища трудных
дней, наведался по адресу, указанному Степаном, да там
никого ье оказалось. Поэтому весточка Новосельцева
была большой радостью. Последний ходил по поручению
Лукьяныча к одному товарищу и там набрел на Влади-
мира Петровича, ненадолго приехавшего из Сибири за
сыном. Разговорились. И Новосельцев быстро догадался,
что это огец его тезки, закадычного моего друга.

Решено было в ближайшее воскресенье итти в гости.

Встреча была самой радостной.

Антон вьц ос за лето так, что его трудно было узнать.
Он с гордостью рассказал мне, как он учится, как посе-
щает собрания, как отец увезет его через месяц в Сибирь.

У меня новости были не так интересны, но отец
Антона прослушал меня с большим вниманием, чем сын,
и я своим тонким ухом уловил,' как он сказал Новосельцеву:

— Из мальчика толк выйдет, вы его поберегите.

А мне добавил:

— Ты, хлопец, учись, да на собрания заглядывай,
нынче их в Питере много развелось. Ходишь?

— Нет,--сконфуженно ответил я.—Степан звал, да
как-то я не собрался.

- Это я отговорил его,—сказал Новосельцев.—Они
ходят в какое-то такое общее!во, да ну их... молятся
они там....

— Напрасно. Это очень поучительно, я серьезно
говорю,—с полуулыбкой возразил Владимир, —да и наши
там выступают. Ты сходи, хлопец апотом к нам приходи,
расскажешь, обсудим...

Я уже решил твердо, что Пойду в следующий же раз:
очень уж я почувствовал свою необразованность перед
Ан । оном.

И правду сказать, мы с Новосельцевым обшмыгали
весь Питер, а на собрания рабочих, на фабрику—ни
разу не заглянули.

Но через неделю Владимир Петрович и Антон сами
зашли за нами.
— Завтра у нас в районе собрание Общества из-за
увольнения рабочих на Путиловском, очень важное собра-
ние. Пойдемте непременно.

Новосельцев, конечно, не отстал.

Памятен мне* этот день.

На Васильевском острове, в большом зале собралось
больше 300 человек. Когда мы вошли, один' из рабочих,
член Правления Общества, делал обстоятельный доклад.
Я оглядел собравшихся, увидел Степана и, к изумлению
своему,—отца. Я, живя у Новосельцева, последнее время
так оторвался от семьи, что совершенно не знал ее жизни.

Среди других узнал я и Афанасия, с которым не
встречался еще с лета 1903 г.

Тем временем докладчик рассказывал о причинах
созыва собрания. Помню так:

«В начале декабря на Путиловском заводе было уво-
лено четверо рабочих. Рассчитывая, им сказали: «конечно,
ваше Общество поддержит вас». Отец Гапон стал на
защиту исключенных. Если бы мы оставили уволенных
на произвол судьбы, доверие к нашему Союзу неизбежно
и навсегда поколебалось бы. Если же нам удастся
отстоять их, уважение к нашему Союзу поднимется в гла-
зах рабочих. Уволил этих рабочих мастер вагонной мастер-
ской Тетявкин. Отец Георгий отправил депутацию к дирек-
тору завода Смирнову с просьбой об обратном приеме
уволенных рабочих. После ее неудачи, отправил три депу-
тации: одну к Смирнову же, другую—к инспектору
и третью—к градоначальнику. Каждая депутация—из семи
человек. К градоначальнику ходил и сам отец Гапон.
На следующий де^ь еще раз ходили к инспектору и гра-
доначальщку, но никто не обратил внимания на наши
просьбы. Тогда мы решили созвать делегатов Союза
и начать забастовку! Стачка на Путиловском заводе заста-
вит уступить потому, что сейчас завод оканчивает боль-
шой заказ для правительства. Но еще раз необходимо
попытаться кончить дело мирно, поэтому нужно избрать
еще одну депутацию и еще раз сходить к Смирнову».

Поднялся оживленный гул собрания. Стали разда-
ваться голоса,- что небходимо теперь же начать заба-
стовку: «довольно обивали пороги».
Один из рабочих, пришедших вместе с нами, особенно
волновался.

—• Товарищи,—почти закричал он,—разве хватает у вас
терпения слушать все эти речи...

Гул недовольства пробежал по всему заседанию.

— Вас скоро пошлют депутацией в Казанский собор
со свечкой к иконе заступнице...

Гул поднялся такой, что на минуту ничего нельзя
было расслышать...

— Это ли дело рабочих?! Вас социал-демократиче-
ская партия прибывает в свои ряды.

Со всех сторон послышались крики:

-- Не надо, не надо нам социалистов!..

— Ни к чему эта партия!..

— Все мы одинаковы!

— Ав это время,—продолжал выкрикивать рабочий,—
пауки-хозяева сосуг нашу кровь... в это время мы терпим
и спадаем от насилий полиции и жандармов. Лучше
соединимся все вместе против наших врагов. Мы призы-
ваем всех вас, рабочие, об’явить всеобщую забастовку
и выставить свои решительные требования. Мы зовем
вас, товарищи, на настоящую борьбу вместе с нами
против наших врагов. И в этой борьбе нас поддержат
рабочие всех фабрик и заводов, потому что у всех рабо-
чих одни и те же враги — хозяева-капиталисты и царь
с его жандармерией и полицией. Да здравствует всеобщая
стачка! Долой грабителей-капиталистов! Долой самодержа-
вие! Долой обманщиков... попов!

Ему не дали договорить, чуть не все собрание встало,
крича и стуча ногами:

— Прочь, прочь его!.. —И громче всех был голос
Афанасия.

Я испуганно взглянул на своих. Владимир стоял на-
хмуренный, он слегка покачал головой на с позором схо-
дившего оратора и поднял руку, прося слова. Я перевел
глаза на других.

Антон и Новосельцев стояли совершенно растерян-
ные. Но Степан был вне себя: он кричал; весь покраснев
от гнева:


— Уходи, уходи... тут люди стараются для нас, а ты
лаешься!..

Отец мой то же кричал, всплескивая руками и обо-
рачиваясь ко всем соседям:

— Не слушайте его, не слушайте, путаник он, пута-
ник, знаю я—против бога и царя идет... путаник этакий!
Были у нас такие...

Пришлось долго успокаивать собравшихся, пока Вла-
димир Петрович мог начать говорить:

— Товарищи, предыдущий товарищ погорячился. Но
подумайте вы сами, разве прием обратно уволенных рабо-
чих может серьезно улучшить жизнь рабочего класса?
Я вот только что приехал из Сибири, с приисков, там
рабочим живется еще хуже, чем вам, товарищи, уверяю
вас. И это везде, во всей России, и так будет до тех
пор, пока, начиная борьбу, мы не будем выставлять более
серьезных требований. Надо, чтобы было невозможно
вообще повторение подобных случаев.t Надо, чтоб были
удовлетворены все нужды рабочего класса, всех трудя-
щихся нашей страны, и эту- борьбу ,мы должны вести
до конца под знаменем Российской Социал-Демократиче-
ской партии.

Я со страхом повернулся к собранию, думая, что
опять поднимется шум, но все слушали с глубоким
вниманием; только на некоторых лицах и особенно у отца
при последних словах проскользнула тень досады.

— Мы должны выставить такие требования, чтоб мы
чувствовали себя людьми, могли свободно дышать, свободно
верить, свободно говорить, свободно защищать свои клас-
совые интересы. Мы должны требовать, чтоб каждая лич-
ность была защищена от произвола полиции и власть
имущих. А все это может быть только тогда, когда народ бу-
дет сам управлять собою. Потому, товарищи,я кончу все-таки	/

так же, как мой ’предыдущий товарищ: да здравствует
всеобщая забастовка, долой самодержавие!

По окончании речи во многих рядах послышалось
одобрение:

— Дело говорит.

— Это он правильно
А наша компания даже закричала: «Долой самодержа-
вие», но на нее очень покосились соседи.

Большинство же выжидательно поглядывало на руко-
водителей собрания.

Дальше я перестал слушать. Меня больше занимали
истощенные, взволнованные, чего-то страстно ждущие
лица рабочих. Такие лица видел я в деревне, в хате
Ивана Петровича.

И тут же вспомнились Лукьяныч, дядя Егор, Андроныч.

Да, те так не смотрели. Они знали свой путь и были
спокойны даже в самые трудные минуты. Я с уважением
перевел взгляд на отца моего приятеля.

Этот тоже знает.

Когда собрание кончилось, я, занятый своими мыслями,
даже не заметил, на чем и порешили; все вышли на улицу,
наших окружили со всех сторон. В особенном исступлении
был отец.

— И чего это вы? И как не грешно? Здесь все по-
божески, мирно, любовно великое дело начинают—а вы
народ путаете, вражду сеете...

— Ну, вот — вы так думаете, а мы так; ссориться
не надо. Только время свое покажет, чья правда возьмет,
ваша ли божеская, или наша человеческая.

— Не бойся, все наружу выйдет, все увидим,—спо-
койно возражал Владимир.

— А он чего лается?—раздраженно говорил Степан.-
Обманщики... нашел обманщиков... всю душу свою в дело
положил отец Гапон, можно сказать, жизнью рискует...
а он как собака.

— И это ничего, товарищ....— слегка дрогнул голос
Владимира,—надо, чтоб и это смелое слово было сказано...
Не ко времени оно сегодня пришлось, это правда, а может
случиться и такой день, когда вы вспомните это слово,
тогда вы вспоминать будете, кто, мол, это нам говорил,
кто, кто?

— Ав наш город,—живо подхватил Новосельцев,—
приезжал один человек, он -и так и сяк перед рабочими
распинался: «Очень вам сочувствую, да на настоящую
дорогу выведу, учитесь мол, организуйтесь мол, только
на политику, мол, плюньте». Сладко говорил, а как до
дела дошло, как схватились рабочие с хозяевами, он и
на попятный: «Что вы, говорит, товарищи, разве стену
лбом прошибешь, вы полегоньку, да потихоньку...», а
рабочие рассердились: «Ну, говорят, мы так лбом и будем,
а ты, коли хочешь, турнюром...» Посадили его в тачку и
выкатили...

Кругом раздался хохот.

В это время к говорившим подошла миловидная ра-
ботница, еще очень молодая, но с умным спокойным
лицом. Она внимательно прослушала Новосельцева, а
потом горячо заговорила, обращаясь к Владимиру Петро-
вичу:

— Товарищ Владимир, ведь это что же такое? Я же
говорю им,—и живое лицо ее все покраснело,—вы самое
зремя упустите: ведь они заказ-то свой два раза кончить
успеют, пока вы собираетесь, а там бастуйте или нет-
им не важно, ведь это у них двенадцатая депутация.

Новосельцев опять не удержался:

— Ну, коли двенадцатая, так будет и тринадцатая,
а как это чортова дюжина, то они обязательно на ней
покончат.

Все опять рассмеялись. Рассмеялась и работница.

Но Степан хмурился. Владимир Петрович обернулся
К нему:

— А ты не сердись. Сейчас, все равно, спора мы на-
шего не решим. Разве вот он угадает,—неожиданно'обра-
тился он ко мне.

— Ну как, хлопец, скажи-ка, на что ты надежду
свою полагаешь?

У меня горло захватило от волнения, а сам невольно
сжал оба кулака и поднял их вверх.

Вот на это...—задыхаясь, прошептал я.

Все переглянулись. Владимир Петрович положил мне
руку на голову.

— Честный паренек у тебя,—ласково сказал он отцу.

— Дите неразумное,—пробормотал тот сконфуженно,
направляясь к Выборгской стороне.
— Ну, прощайте, товарищи. Дунечка, домой идешь? —
кивнул он работнице.

— Да,—бодро ответила та.

Оказалась она попутчицей. Всю дорогу Дунечка
с Новосельцевым горячо говорили, а я бежал далеко
впереди.
Глава III

Чья правда? 1

Только через неделю рабочие постановили начать за-
бастовку. Никакие депутации не помогли. На забастовку
тоже мало обратили внимания. Путиловцы обратились
к другим фабрикам и заводам, и с 7-го января остано-
вились не только все крупные заводы и фабрики, но и
многие мастерские. 8-го января не вышло ни одной
газеты.

Но на улицах было большое оживление, особенно
в рабочих районах. В союзных отделениях было людно.

Новосельцев и я не работали, а целые дни ходили по
/лице, прислушиваясь.

Еще 5-го января пронесся слух, что хотят итти все
вместе к царю с петицией.

И в эти дни петицию читали во всех отделах тысячным
толпам.

Около Сампсониевского моста нас нагнали отец с ма-
терью. Они тоже в большом возбуждении не могли сидеть
дома и ходили по районам. Вместе направились на Петер-
бургскую сторону. • -

Я с изумлением смотрел на мать.

— Эка благодать... эка благодать...—буквально обли-
ваясь слезами, говорила старуха.—Все как один, все
дружно... батюшка благословил на святое дело...

— Вот это дело, так дело... «Он» сразу увидит, что
этак народу привалило, значит правда; «он» все поймет...
с божьего благословения,—повторял за ней отец.

Оба вечером слышали на собрании Гапона и были
точно в каком-то опьянении.

1 Частично использован рассказ М. Горького «9-ое января».

1905 год

6


Таково было и общее настроение.

На Петербургской стороне петицию читали из откры-
тых окон, хотя уже темнело. Попробовали пробраться
внутрь. Мы прошли с одной толпой вверх по лестнице и
вошли в огромную комнату, где кто-то уже надорванным
охрипшим голосом читал петицию при глубокой благо-
говейной тишине.

Я услышал:

«Государь. Мы, рабочие и жители города С.-Петер-
бурга разных сословий, наши жены и дети и беспомощные
старцы - родители пришли к тебе, государь, искать
правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обреме-
няют непосильным трудом, над нами надругиваются, в нас
не признают людей, к нам относятся как к рабам, которые
должны терпеть свою горькую участь и молчать. Мы и
терпели, но нас толкают все дальше и дальше в омут
нищеты, бесправия и невежества, нас душит деспотизм
и произвол, мы задыхаемся. Нет больше сил, государь.
Настал предел терпению... Мы немногого просим (кругом
послышались рыдания), мы желаем только того, без чего
не жизнь, а вечная мука».

Мать, стоявшая рядом, ухватила меня за плечи и вся
затряслась от горючих слез.

Но мое внимание приковали дальнейшие слова: «умень-
шить число рабочих часов до 8 часов в день, увеличить
чернорабочим и женщинам плату за их труд, устроить
мастерские так, чтобы в них можно было работать, а не
находить там смерть от страшных сквозняков, дождя и
снега»...

Живо вспомнил я свою первую работу на фабрике
в далекой провинции и сочувственно прошептал: «это
хорошо».

«За русским народом не признают ни одного челове-
ческого права, ни даже говорить, думать, собираться,
обсуждать нужды. Всякого из нас, кто осмелится поднять
голос в защиту интересов рабочего класса и народа,
бросают в тюрьму, отправляют в ссылку».

В уме пронесся дядя Егор, Андроныч...

— Верно,—невольно вслух сказал я.


Изнемогая от усталости и торопясь, читавший
продолжал:

«Необходимо народное представительство, необходимо,
чтоб народ сам помогал себе и управлял собою, свобода
борьбы труда с капиталом».

Я поднял глаза на Новосельцева. Тот лукаво под-
мигнул: «наши пробрали-таки их». '

«Это счастье чиновники вырывают у нас... Мы умрем
здесь, на этой площади, перед твоим дворцом»... отрывочно
доносилось до нас спереди. Наконец, чтец закончил.

— Все ли согласны с петицией?—спросил кто-то из
стоявших впереди.

— Все, все, — загудела толпа.

— В воскресенье, к 9 часам, собирайтесь все сюда,
к отделу. Отсюда и пойдем. Смотрите, чтобы был порядок
и спокойствие. Ни у кого не должно быть никакого
оружия. Если увидите у кого револьвер или кто попы-
тается выкинуть красный флаг, хватайте его: это враг
наш. Смотрите зорко кругом и охраняйте порядок.

— Товарищи,—вдруг резко прозвенел чей-то голос,—
а что если царь не примет нас, не станет слушать...
тто тогда?

— А тогда у нас нет царя!—крикнул кто-то спереди.

— Тогда нет у нас царя,—опять гулко повторила толпа.

— Скорей, скорей, товарищи, не задерживайте... еще
зон сколько народу ждет.

Нас прижали, и мы вместе со всеми почти поплыли
вниз по лестнице, вверх же подымалась еще большая
дол па...

Внизу шли горячие споры:

— Да царь-то ваш, из другого теста он, что ли?
другой он, чем эти господа, с которыми он якшается?
Чего вы ждете от него?

— Он правды не знает, теперь мы ему скажем.

— Ему чиновники глаза закрывали, мы и идем, жизнь
свою отдадим, чтоб он правду узнал...

— А что, как запалят в вас, перебьют, а он наплюет
на всю вашу правду? '

— Что же, ему народа не жаль?

— Божий помазанник-то?
— А кто его мазал-то? Ты да я?

— Уж, конечно, священник...

— Поп. А кто кругом стоял? Графы да князья. То-то
оно и есть.

— Царь, поп, чиновник, все один круг...

— А зачем войска, держат?

— Так это против тех, кто насилие затевает, а мы
миром идем...

— Уйди ты отсюда, человек православный, не смущай
ты народ, не видишь, какое решение народ принял...
не иди ты против народа, просим тебя, очень просим...
если друг, отойди...

— Губите вы себя.

— Не остановишь теперь, друг.... лучше уж поперек
дороги не стой.

— Ты пойдешь завтра со всеми? — спросил я Ново-
сельцева, когда мы пошли дальше, к Василеостровскому
району.

— Нет,—резко ответил тот, — их перебьют...

— А все-таки, ведь все идут....

— К царю? С иконами? Нет, спасибо....

— А если их будут убивать?

— Зачем же шли?

Но я не мог успокоиться. Несмотря на поздний час,
я решил зайти туда, куда больше всего влекло сердце.
Новосельцев встретил Дуню и остановился с ней, я про-
шел к Владимиру Петровичу. Он еще не вернулся. Антон
сидел один.

— Твой отец и ты пойдете вместе с рабочими?

— Не знаю,—ответил Антон,—не думаю: это слишком
глупо.

— Петиция хорошо написана,—робко возразил я.

— Нет, там говорится: капиталист, священник, учи-
тель, рабочий должны быть равны. Надо просто сверг-
нуть капиталистов, они никакого равенства не дадут...
Ты слышал эго?

Я, признаться, прозевал это место, но ничего не сказал.

Пришел Владимир Петрович.

Антон ошибся.
• — Я иду завтра,—просто сказал Владимир Петрович,—
но только со знаменем...

Он развернул бережно укутанное, только что прине-
сенное им знамя. По красному полю ярким золотом горело:
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь».

— Но ведь вас убьют!—вырвалось у меня.

Антон побледнел.

— Может быть, что ж.... А разве можно сидеть?

— Я иду с тобой,—сказал Антон.

— Вздор. Я ни за что не допущу детей. Очередь
ваша скоро наступит, не бойся.

Была уже ночь, когда я возвращался домой. На ули-
цах еще попадались возбужденные группы рабочих и ра-
ботниц, но в некоторых закоулках Петербургской стороны
было уже совсем тихо. И тем слышнее неслось откуда-
го странное постукивание копытами.

Это где-то во дворе! Я заглянул в один из широких
дворов, недалеко от Троицкого моста.

«Ну, так и есть», прошептал я сам себе. «Это спря-
танные войска. Ну да, солдаты... и все вооружены».

На Выборгской стороне из-за угла наехала на меня
тонная жандармерия, вооруженная с головы до ног.

Я едва отскочил к стене.

«Завтра верная смерть», с жутью подумал я, «как они
не видят?».

Я решил итти со своими родными и шел сейчас прямо
н ним. У них в окне еще горел свет. Впрочем, почти
все окна рабочего района светились.

Дома спал только Сергунька. Мать жарко молилась
перед затепленной иконой.

Отец сидел, опершись на стол руками, и, видимо, лихо-
радочно думал.

— A-а, сынок!—ласково протянул он, когда на лег-
кий стук впустил меня в комнату.—Что, надумал стари-
ков навестить?

Я в последнее время так редко бывал у родных, что
вопрос отца был понятен.

— Пойду завтра с вами,—тихо ответил я.

— Как бог благословит, как бог благословит...

Ямская Библиотек»

vii. королей510 '№
— А только вооруженных много по городу припря-
тано,^не выдержал я.

’— И, полно, сынок. Мало зачем они припрятаны. В нас
стрелять нешто будут? С ликом божьим да царевым
пойдем....

— Ты не болтай, сынок, —строго, хотя и ласково,
откликнулась с колен мать.— Батюшка лучше тебя знает...
велено итти.... иди.

Я улегся на пол и, не дождавшись родителей, заснул.

Утром все поднялись чуть свет. Мать только чайку
дала испить, как перед причастием, надела всем чистые
рубахи, и, отвесив земной поклон на все четыре стороны,
пошла. Дома остался опять один Сергунька.

Мать шла с ткачихами. Ей дали нести впереди икону.
И она прошла мимо своих, даже не взглянув на тех, кому
служила всем сердцем всю свою нехитрую жизнь.

Я проводил ее глазами. «Вот она какая, мать-то.
Я думал—просто жалостливая, напуганная, темная. А она
как мученица на жертву идет», И захотелось мне, быть
может, первый раз в жизни побежать за матерью, при-
жаться к ней, сказать: «мамонька, погоди, я с тобою...».

Но группа ткачих скрылась за углом. Мимо шли
рабочие фабрики отца. Я решил присоединиться к ним.
Отец был в последних рядах. Выборжцы должны были
соединиться с рабочими Петербургской стороны и через
Троицкий мост подбйти к Зимнему дворцу. Думали, что
царь выйдет на балкон и прямо из рук народа возьмет
петицию. Недалеко от моста на панели заметил я Дунечку.
У нее на руке была повязка красного креста и в руках
пакетик с бинтами. На бледный лоб низко была опущена
темная косыночка.

— Тоже пошла,—радостно подумал я.

А при повороте на Дворянскую улицу в густых рядах
длинного шествия приметил и Степана.

«Маша верно дома осталась. Ребеночек у нее», опять
подумал я

Все время пели. Из соседних проулочков вливались
все новые ряды, и, когда мимо проносили иконы или
царский портрет, все снимали шапки. Над всем городом
тянулись: «Отче наш», «Спаси, господи, люди твоя»...

Вдруг в передних рядах кто-то закричал. Из-за угла
Дворянской вылетела конница с шашками наголо.

Я тотчас же узнал этот холодный, наглый блеск обна-
женной стали.

Я бросил ряды и прорвался вперед.

Группа женщин, где была мать, была совершенно
смята быстрым натиском. «Вот-вот-вот...»—кипело у меня
в мозгу, когда я метался среди лежащих, стонущих женщин.

На снегу уже показались алые .струйки крови.

Сзади, сбоку, спереди носились и фыркали лошади.
Три раза конница пересекла несчастную толпу, сшибая
и рубя людей.

Люди точно обезумели.

Очень немногие убежали. Друзья стояли, тяжело дыша
всей грудью, не понимая, не веря, не двигаясь под угро-
зой явной смерти.

— Что это? Да что это? О, господи...'что это,—услышал
я сзади себя сдавленное бормотанье какого-то рослого,
сильного рабочего. Он бессмысленно уперся глазами на
скорчившуюся в обмороке на снегу женщину с иконой.

— Что? Убивают вас, вот что,—услышал я сзади себя
гневный голос Дуни.—Что стоишь! помоги поднять, пока
не задавили лошади... — торопливо говорила она.—Това-
рищи, да помогите, несите раненых.

Ее слова подействовали.

Окаменевшие люди стали двигаться, с широко раскры-
тыми глазами, почти задыхаясь от ужаса совершившегося,
стали они уносить раненых.

Улица стала редеть.

Конница куда-то умчалась.

— Дунечка,—уцепился я за рукав.—ты видела маму?
Где моя мама? Она убита?

Дуня быстро вскинула глаза.

— Илюша!—тотчас узнала она. — Нет, нет, я видела
ее, она завернула к Троицкому, успела убежать....—и так же
быстро отвернулась к рабочему с переломленной рукой.

Я со всех ног бросился к- Троицкому мосту.
Площадь вся была залита народом, задние напирали,
и вдруг среди ясного утреннего мороза я услышал
сигнал.

— Что это еще?

«Тра.. та., та., та..»—раздались ружейные выстрелы.
Высоко над головой пролетела пуля.

Некоторые остановились.

— Стреляют, — с ужасом сказал кто-то и кто-то
ответил:

— Да холостыми... не посмеют же они, впереди пор-
трет государя.

И в эту же минуту рядом с говорившими прямо
в снег шлепнулась пуля, а через секунду молодая девуш-
ка-работница упала на землю. Из нее ручьем хлынула
кровь.

В ужасе бросился я вперед, еще вперед. Пули сви-
стели мимо, вокруг, убивали рядом бегущих людей, хло-
пали в лужи крови. Я метался, не обращая ни на что
внимания, заглядывая в лица лежащих женщин, с безум-
ной тоской разыскивая мать.

Но ее не было ни среди трупов, ни среди раненых.
«Верно успела убежать куда-нибудь», подумал я и хотел
свернуть в переулок, как с Большой Дворянской метну-
лась конница. Я тотчас же почувствовал, как чья-то
сильная рука втащила меня на панель и оттуда втиснула
в парадную. Кто-то силою посадил меня на ступень
лестницы высокого дома.

— Безумный,—прошептал надо мной какой-то хорошо
одетый, в высокой шапке, господин, и, повернувшись
к улице, добавил:—что делают.... что делают....

Я дрожал и плакал. Плакал и стоявший около меня
господин.

Когда уже все разошлись и стрельба на площади
прекратилась, господин отпер дверь и выпустил меня.
Мы ничего не сказали друг другу. Все было слишком
ужасно, чтобы говорить.

Стрельба была слышна во всех районах города.

«Это значит—всех, всех перебьют»... думал я. Мои
мысли уже отошли от матери.
Я даже не стал отыскивать отца.

Разве можно что-нибудь узнать сейчас, среди этой
бойни, в этой насыщенной ужасом и негодованием толпе?

По всем углам стояли кучки. Тихо передавали друг
другу об избиении, бессмысленном избиении безоружных
людей, женщин, детей.	' .

Мимо проехали извозчичьи сани с офицером в папахе,
и вдруг вся улица заулюлюкала:

— Убийцы, палачи... Кровавые руки... От японцев
бежите, а в своих стреляете.

Извозчик хлестнул лошадь, офицер сгорбился и про-
летел мимо безумствующей толпы.

Я побежал на Васильевский остров. По льду про
скользнул мимо цепи солдат, рискуя быть убитым каждую
минуту. И подоспел как раз в тот момент, когда около
4 — 5 линии кто-то громко крикнул:

— К оружию, товарищи!

— В оружейную мастерскую!  звонко прокричали
в ответ.

Я очутился в группе молодежи.

Мастерская Шаффа была окружена в одну минуту:
оружие (всего-то около 50 старых шашек) выбросили на
улицу и стали быстро вооружаться.

Мимо пробежала группа рабочих типографии.

Среди них был Антон.

— Надо известить весь мир об этом злодействе!-
сразу стал кричать тот. — Наши составили прокламацию.
Мы ее будем сейчас печатать...

А я, с огромной старой шашкой, волочившейся у меня,
по неумению, под ногами, бежал на 4-ю линию. Там
валили телеграфные столбы, чтобы строить баррикады.

Там же я встретил Владимира Петровича.

— Жив!—громко крикнул тот.—Какие дела-то, какие
дела!—И мы быстро поволокли поперек улицы огромное
бревно.

— Слышал, что говорят в народе, слышал? — говорил
Владимир Петрович и кивнул в сторону работавших над
баррикадой рабочих.

— Обманул проклятый поп, на расстрел повел.

— Да, ясно! Неужто он не знал, что царя и в городе нет?


— Говорили нам...

Я повернулся вдруг к ним и, сам не ожидая от себя\
такой смелости, спросил:

•— А кабы царь здесь был, думаете, принял бы
он нас?

— Фью-ю,—засвистел рабочий,—как бы не так! Зверь,
а не царь. Ну, ладно, как он с нами, так и мы с ним...—
озлобленно добавил он.

Баррикада была готова, мы водрузили на не красное
знамя.

За баррикадой послышались выстрелы.

На конце линии появилась рота солдат. Рабочий,
который только что говорил про царя, взобрался на
баррикаду и, схватившись за древко знамени, крикнул
солдатам:

— Если не совестно, стреляйте!

И тут же залп. Он упал.

— Вот истинный герой,—громко сказал Владимир.—
Шапки долой.

И все, кто только ни был по нашу сторону барри-
кады, благоговейно сняли шапки.

Оттащили убитого к стене, передав его бросившейся
к нам навстречу сестре милосердия из работниц.

Пока’ несли, я всматривался в черты мертвеца. Я без
труда узнал его. Это был один из ораторов, горячо защи-
щавший мирный путь борьбы немногим больше недели
тому назад.

Сейчас вокруг его рта легли глубокие морщины,

Я посмотрел на Владимира. Тот не плакал, сдавая
погибшего товарища, но вокруг его сурового рта лежали
те же глубокие складки.

Мы бегом вернулись к баррикаде, но солдаты уже
сломали ее; вместе с ними ворвалась в улицу полиция
и бросилась догонять Владимира Петровича, который,
успев-таки схватить знамя, скрылся в ближайших воро-
тах. Ему вслед прожужжали пули и хлопнули в каменную
стену. '

Когда рано утром следующего дня, — после тщетных
ожиданий у Антона, не вернется ли Владимир Петро-


рич, — я пошел домой, я видел все еще не улегшееся
волнение города. Кое-где не были еще убраны запекшиеся
комки крови.

У ворот стояли группы женщин, тревожно глядевших
вдоль улиц, с раскрытыми глазами ужаса спрашивавших
друг друга:

— Твой вернулся?

Стрелой взлетел я по узкой темной лестнице в квар-
тиру родных. Отворил Сергунька. У меня захолонуло
в сердце, когда я заглянул в комнату. Ни отца ни ма-
тери не было.

— Приходили?

— Нет.

Сергунька просидел всю ночь ни жив ни мертв. Со-
всем близко от дома была непрерывная стрельба.

— Убили батьку с мамой?—побелевшими губами спро-
сил ребенок.

— Подожди, может еще придут.

Но я сам плохо верил этому. Где же могли бы пропа-
дать старики всю ночь?

В дверь тихонько постучали. Мы оба бросились
отворять.

Это была Ариша.

— Вернулись? —так же тихо спросила девочка.

— Нет...

Ариша молча села на стул.

— Хозяин-то мой убит, голова прострелена.

—. Да что ты?

— Хозяйка ночью вернулась, в мертвецкую ходила,
ей люди сказали...

Мы молчали.

— Ав мертвецкой-то народу' сколько лежит—ой, ой,
ой—хозяйка сказывала; сама 'надрывается-плачет, а меня
послала: узнай, говорит, твои-то живы ли.

— А Степан вернулся?—спросил я.

Квартира, где служила Ариша, была о бок со Степаном.

—' Вернулся, к вечеру вчера. Только как пришел,
голову повязал, лег и молчит...

— Спит?
— Да нет. Маша говорила: молчит, а глаза открыть.
Маша боится, уж не помешался ли.

Мы опять замолчали.

Тонкие губы Ариши были крепко сжаты.

— Братец, да что это такое, а?—вдруг всколыхнулась
она,—неужто это так и оставят?

— Э, нет, Ариша, теперь только и начнется...
ЧАСТЬ IV

ЧТО БЫЛО ПОСЛЕ

Глава I

Разоренное гнездо

Было уже 12 часов дня, когда я постучал в дверь
Новосельцева. Он не работал, а стоял у окна, заложив-
руки за спину.

При виде меня лицо его на минуту осветилось,
радостью.

— Жив?

И сейчас же потемнело:

— А твои?

Я только головой покачал:

— Не знаю, где и искать...

— А Владимир?

Я коротенько рассказал вчерашние дела на 4-ой линии.

— Удрал,—решительно сказал он.—Это не такой че-
ловек, чтобы попасться; удрал, я тебе говорю; прячется
где-нибудь...

— Я тоже так думаю.

— А про твоих надо Дуню спросить.

— А она-то вернулась?

Он кивнул головой.

— Я уже утречком забегал, спит... сказали, часа в три
ночи вернулась.

Это была хорошая мысль.

Мы направились к фабрике, неподалеку от которой
жила Дуня. Конечно, ни одна фабрика не дымила, не
было у ворот ни одного человека. Рабочие кучками тол-


пились по углам, злобными взглядами провожая каждую
конную фигуру военного и полиции.

Дуня уже встала. Миловидное личико ее осунулось.
Поздоровавшись, она сразу заговорила о том, о чем
говорил в этот день весь Питер.

— Что сделали-то, а?

— Ужасно!—горячо подхватил Новосельцев,—такого
даже я не ожидал.

И затем рассказал, что услышал от меня о Владимире.

— Это какой дом?—затревожилась Дуня.

Я назвал.

—• А, там один профессор живет, сочувствующий, он
и деньги на организацию давал, Владимир знает... Навер-
ное, к нему забежал.

— Ну. вот видишь, я так и думал. Дунечка, а ты...про его
отца с матерью ничего не знаешь?™кивнул он на меня.

В лице Дуни что-то дрогнуло.

— Отец не вернулся?—спросила она.

— Нет, и мамы нет...

Дуня внимательно посмотрела на обоих своих гостей.

— Ну что ж...—тихо сказала она, —Илюша не дев-
чонка, можно и сказать ему... Про отца твоего я ничего
не слыхала, а про мать... работницы сказывали,—она на
минуточку запнулась,—что убита она... у Троицкого моста...

Как ни был я подготовлен, а весь задрожал. Новосель-
цев отвернулся.

— Что же, Илюшенька, у всех теперь так...—дрогнул
и Дуняшин голос.

— Где же она? —спрашиваю я и сам не слышу своего
голоса.

— В приемном покое... наши относили...

— Ты видела?..

—- Нет... говорили... Я думала, тебе уже сказали.

— Пойдем...

Дуня сейчас же встала:

— Пойдем...

В узком приемном покое трудно было пройти.

Рядами шли люди с осунувшимися потемневшими
лицами, с мучительным страхом вглядываясь в разложен-
ные на столах трупы. Раны зияли, одежды были пропи-
таны кровью. У многих мертвых были изумленно рас-
крыты глаза, судорожно растопырены руки.

Многие узнавали своих, падали в обморок и рыдали.

Вижу, как сейчас: у одного стола, где с закинутой голо-
вой лежал рослый, крупный мужчина, —в страшном при-
падке ’ билась молодая женщина, вокруг нее испуганно
хватались за ее платье трое маленьких детей. , Кругом
суетились, старались поднять несчастную...

Ну, я сразу увидал мать. Она лежала наискось от
входа со скрещенными на груди руками. Ее чистенькое,
так старательно разглаженное еще вчера утром, коричне-
вое платье с белыми горошинками было продырявлено
в нескольких местах и исполосовано густыми струйками
крови. Лицо не выражало изумления; оно было спокойно
и даже светло. Удовлетворенно были сомкнуты ее глаза
и рот, как будто сделала она, наконец, свое настоящее
дело.

И когда я увидал выбившуюся из-под платка жидень-
кую седеющую прядь, прилипшую к вискам, увидал жел-
тые уже скрюченные пальцы, эти странно раздвинутые
ступни в стоптанных и смокших башмаках.—как ни был
силен, опустил голову и горько-горько заплакал. Даже
Новосельцев не выдержал. Судорожно передернулся его
рот, и крупная слеза поползла по щеке.

— Давно ли мы ехали вместе в Питер с верой в луч-
шую жизнь!

Когда мы все молча вернулись в нашу комнату, там
была Маша.

Дети уже знали о матери. Работница с ткацкой фа-
брики зашла им сказать и, со всей чуткостью пролетар-
ского сердца, привела к ним Машу.

Обе осиротевшие головки лежали на ее коленях в горь-
ких слезах.

По нашим лицам Маша поняла, что мы уже все знаем.
С Дуней она познакомилась недавно и очень подружилась.

— Дуняша,—сразу стала говорить она, — да что же
это они сделали... поп проклятый... да я все иконы вы-
швырнула... видеть не могу... пусть Степан что хочет
говорит...
— А что, он у тебя пришел в себя?

— Встал, на улицу ходил, а пришел домой и говорит:
«Маша, простят ли они мне?».

И Маша заплакала.

— Да... — глубоко вздохнула Дуня, — страшный урок
зто для рабочих... не забудут...

— На веки вечные запомним...—и голубые глаза Маши
горели гневом.

Большинство рабочих взяли своих покойников по
домам, боясь еще новых издевательств. Взяли и мы.
Хотели подождать с похоронами, пока придет, быть может,
отец.

Но отец не возвращался.

Тихи и скромны были проводы. Только дети и самые
близкие друзья шли за гробом.

И сколько таких похорон тянулось в те дни по ули-
цам Питера!

Дети поселились у Маши. Хозяйка Ариши, оставшаяся
одна в чужом, ненавистном теперь для нее городе, жи-
венько собралась и уехала с детьми в деревню.

Промелькнула и одна радостная весть. Новосельцев
сбегал к профессору, о котором сказала Дуня, и наши
предположения оправдались.

Профессор действительно помог Владимиру скрыться
и передал от него строгий наказ — не искать и сидеть
тихо. Сам, мол, пришлет весточку, когда будет надо.

Антон воспрянул духом.

Я с ног сбился, разыскивая отца. Потерялись все
следы. Рабочие, шедшие с ним в ряду, знали, что от кон-
ницы он не пострадал и что при первых выстрелах
у Троицкого моста он побежал туда, очевидно, за женой.
Одна работница-ткачиха говорила, будто видела его иссту-
пленно рыдающим над трупом матери, на Троицкой пло-
щади. И кто-то еще видел, что он, уже днем, бежал
зачем-то по льду реки к Зимнему дворцу, один, с беше-
ной яростью кричал что-то, но что—разобрать не могли.
Дальше была уже полная неизвестность. Не знали даже,
что и предположить.
Обошли все приемные покои. Среди убитых его
не было.

Дуня посоветовала обойти все больницы. Это заняло
не мало дней. Больных, изувеченных, раненых поступило
за эти дни столько, и столько неизвестных, без имени,—
что никто не мог дать справки. Приходилось обходить
койки. Но и там отца не было.

Каждый день с самого раннего утра обходил улицу
за улицей, не пропуская ни одной самой маленькой боль-
нички. И, надо сказать, все относились ко мне с самым
горячим сочувствием.

Врачи, сестры, сторожа тотчас же собирались вокруг
меня и усердно припоминали всех безымянных, привезен-
ных к ним или умерших за эти дни. Но ни одно описа-
ние не подходило. В палатах, куда охотно провожали
меня, отца я не находил.

И вот в одной из больниц, уже неделю спустя, я встре-
тился с тем самым врачом, который когда-то, в далеком
фабричном поселке нашей губернии принял такое участие
в судьбе Яши. Я сразу узнал его и назвал по имени.
Он тоже припомнил всю эту необычную по тем временам
историю. Оказывается, он знал и о теперешнем положе-
нии Яши.

— Там, в санатории, один из моих товарищей так
заинтересовался судьбой мальчика, что не отпустил его
на фабрику, а взял к себе. Теперь он за границей,
образованный молодой человек,—засмеялся он.—А това-
рищ мой,—уже потише сказал он,—это очень известный
революционер. Фамилии не скажу... а только это—социал-
демократ.

Я порадовался за своего друга.

Об отце и здесь ничего не знали. Я собрался уже
уходить, как меня остановила одна из сестер, только что
услышавшая от врача всю историю нашей семьи.

— Подожди, мальчик, как тебя зовут?

— Илья.

— А мать твою?

— Анисья.

Сестра отвела доктора в сторону и тихонько прошеп-
тала. У меня был чуткий слух:
— Помните .. тот старик... все кричал... — дальше не
было слышно.

— В самом деле...—изумился доктор.— Мне и в голову
не пришло... очень может быть...

Оба смущенно повернулись ко мне. Я ждал. Дыхание
захватило.

— Видишь ли, мальчик, тут был один больной... он
все звал: Илюшенька, Анисьюшка.

— Отец!—закричал я. — Где он, где?..

Доктор и сестра только переглядывались.

— Умер? — спрашиваю, чувствую, что ноги подкаши-
ваются.

— Нет, нет, он не умер.

— Не умер, так что же?

Но они, видимо, не решались сказать.

— Что же может быть еще страшнее?

У меня волосы зашевелились на голове.

— Да говорите же!—кричу уж не в себе.

— Видишь ли, друг мой... он не умер... а... а...—зале-
петал доктор,—видишь ли, он был так расстроен, что мы
отправили его в больницу для нервных.

Я был изумлен:

— В какую больницу?

— Для умалишенных...—наконец, решилась сестра.

Я так и опустился на стул. Да, это не приходило
в голову никому из нас.

— Воды, воды ему!—закричала сестра, глядя на меня.

Но я уже встал:

— Не надо. Где эта больница?

И, получив адрес, вышел, провожаемый изумленными
глазами доктора и сестры. На улице остановился. Итти
было тяжело. Еще тяжелее, чем из приемного покоя, где
лежала мать.

Бесконечно тянулась конка, везшая нас с Новосель-
цевым в больницу Николая Чудотворца. Новосельцев ре-
шил поехать вместе.

В больнице нас выслушали очень внимательно.

— Да, да... есть у нас такой больной,—ответил врач,—
он эти дни совсем успокоился, плачет только все... но
плох, совсем плох...
— Отчего плох?

— Слаб очень. У него сильный удар по голове...

— Он в памяти?

— Ну, где же... нет, конечно; вряд ли очнется, это
хорошо, что вы приехали, а то могли бы не застать.

И провели нас вместе с дежурным надзирателем
в общую палату слабых, лежавших в кроватях.

Без всякого сомнения, если бы я не знал раньше,
я прошел бы мимо отца. Узнать было почти невозможно.

Исхудавший, как скелет, совершенно потемневший,
старик метался в горячечном бреду.

Сели мы рядом и стали прислушиваться.

«Ату, ату его... дави, дави его, братцы... в самую харю
ему... Ироду проклятому... Анисьюшка, прости ты меня,
Христа ради, прости... пошто пошла, я ли не говорил
тебе, пошто не слушала?., кровушка моя родная, кро-
вушка... Илюшенька сыночек, дите неразумное., отца-то
не хули, не хули отца... грех... ой, грех какой», — мучи-
тельно вскрикивал несчастный, — «народу-то, народу-то...
Илюшенька, прости меня, мужик я темный...»—и слезы
ручьем лились из напряженных глаз.

Около часу просидели мы. Больной умолкал только
на минуты.

Уходя, мы еще расспросили доктора:

Умрет? Нельзя спасти?

— В наших условиях почти невозможно...

— Если перевести его в другую больницу?

— Не примут.

— От удара по голове?

— Не только. Это лишь ускоряет конец. Вероятно
были и раньше тяжелые переживания.

Рассказали врачу жизнь умирающего мученика.

— Ну, вот видите—картина ясна. За последние дни
к нам непрерывно доставляют жертвы 9-го января. Все.
у кого было хоть малейшее предрасположение, не выдер-
живают.

Я ни о чем думать не мог. А вот Новосельцев
спросил:

— А как вы думаете, доктор, что же будет теперь
дальше?
— С больным?

— Нет, в России.

— А. Да, ужасно. Революции не миновать!

— Не миновать?—слегка улыбнулся Новосельцев.

— Да, сами будут виноваты.

— Так, так, ну, прощайте.

— Побаиваются они ее,—бормотал Новосельцев, уса-
живаясь в вагон конки.

— Кого?

— Да революции... Не миновать... сами виноваты...
а ну их к чорту!—энергично сплюнул он.

Через две недели отец умер. Я не жалел ни времени,
ни сил и частенько даже пешком ходил в больницу, но
отец, бедняга, ни на одну минуту не пришел в сознание,
ни разу не признал своего первенца.

Рабочие решили похоронить старика за сбой счет.

Демонстрацию устроить во время проводов было не-
возможно. Полиция свирепствовала. Ряд забастовок про-
катился по городу, по всей России в ответ на избиение
кровавого воскресенья. Это заставило правительство на-
сторожиться и усилить гнет.

Но все же за гробом шла большая толпа. Попа ре-
шили не приглашать. «Довольно их»,—сказали товарищи.

Гроб несли рабочие, дав одно кольцо и мне.

У могилы дежурный поп прогнусавил было несколько
молитв, но по суровым глазам провожавших понял, что
ему лучше поторопиться

Тело опустили в молчании. И только один старый
рабочий, подняв Сергуньку на руки, громко сказал:

— Учись, брательник, учись, хлопец. Старшой-то уж
понял кой-чего, умнее нас будет. Могила эта многому
научит,—и замолчал.

Рабочие сочувственно закивали головой.

— Верно, дед, верно.

Когда прошли первые дни, пошел я опять к своему
старому знакомому, доктору. Хотелось узнать, кто и при
каких обстоятельствах привез отца Тогда, под впечатле-
нием ужасного сообщения, не расспросил.
Доктор принял очень приветливо, провел в свою квар-
тиру, которую занимал он один с женой. У них было
тепло и уютно, сладко пахло цветами и духами.

Меня угостили чаем с печеньем. Пухленькая докторша
осыпала меня вопросами и заморгала глазами, когда
узнала печальный конец отца.

— Бедные дети, сиротами остались, без отца, без
матери.

— Это кошмарная история, Сонечка, надо что-нибудь
придумать, помочь...

— Ах, конечно, Павлик, ты придумай...

— Насчет маленького мальчика ты поговори с Марией
Константиновной, я думаю, его примут в приют... под
каким-нибудь предлогом.

— Да, да, у них очень либеральная начальница...

— А девочку... уж не знаю... сколько ей лет?

— Тринадцать.

— Большая она, не возьмут в приют.

— Ах, знаешь, Павлик, возьмем ее к себе... я терпеть
не могу больших прислуг, а маленькая девочка... это
очень мило... она мне поможет...

Доктор видно немного сконфузился и покосился на
меня.

Но я проще смотрел на вещи и сказал:

— Она хотела в няньки итти, так все равно — если
работа не тяжелая...

— Ах, что ты, мальчик, мы люди гуманные.

— Так я ее пришлю, вы посмотрите...

Об отце я мало узнал. 10 января уже кто-то подо-
брал его в бессознательном состоянии и привез в боль-
ницу. Он имел вид буйного помешанного: то затихал,
плакал, просил прощения, то кричал, рвал волосы,
одежду, бросался на людей с и грозился убить, спалить,
перерезать всякого, кто подойдет к нему. Его с трудом
связали и отправили в лечебницу. В бреду он непре-
рывно звал жену и сына.

Когда я стал уже спускаться с лестницы, доктор
крикнул:

— Сестру присылай и насчет братишки дело пройдет,
я уверен?
На общем совете друзей—предложение доктора нашли
подходящим. Новосельцев ругал правда всех «либералов»,
но он ничего не мог предложить лучше. Я своей работой
только оправдывал сам себя. А Степану не легко было
кормить еще два рта, хотя, надо сказать, в те времена
нет-нет да кой-кто из товарищей и приносили для ребят
рублишко, другой.

Ну, наша Ариша была расторопная. Она понравилась
доктору. Наплакавшись вволю, она замолчала, и даже
не любила, когда кто-нибудь заговаривал о 9-м января.

Доктор сдержал свое обещание, и Сергунька в сере-
дине февраля был водворен в приют с «либеральной
начальницей».

Гнездо, с таким трудом налаженное матерью, было
разорено.
Глава II

Еще встречи

Похоронив своих стариков и рассовав младших ребят
в разные стороны, я чувствовал себя одиноким. Чаще
всего я заглядывал к Маше. Там, вокруг этой сердечной
женщины, все охотнее собирались наши друзья. Со Степана
еще не сошла мрачная тень страшных январских впечат-
лений, но и он принимал участие в беседах товарищей.
Забастовки на фабриках прекратились, и он стал работать.

В один из таких вечеров застал я у них Федора-
матроса. Он уже успел с'ездить в Москву и как раз
рассказывал, как там прошли январские дни.

— Уж не знаю, партийных мало там, что ли, но вяло
как-то шло. К 14 января, правда, к забастовке сочувствия
питерскому пролетариату присоединилось около 50.000 ра-
бочих, но как-то все в разное время бастовали, скоро
прекращали, требований мало выставили, каждый свое...

— А ты думаешь, сейчас можно иначе,—вмешался
Степан,—ты видел, войска у нас в каждом дворе напихано.

— Да и в Москву их согнали видимо-невидимо.

— Ну, так чего же говорить... Пока солдат не понял,
ничего сделать невозможно.

Я напомнил Василия и ехавших с ним солдат.

— Так это новобранцы. На востоке и то, слышно,
что-то началось, а вот здешних, старых солдат, попро-
буйка, урезонь,—горячился Степан.

— Ничего, тронется и здесь. Я вот недавно через
приятеля письмо получил: так и у нас в Черноморском
флоте еще в ноябре прошлого года невесть что случилось.

— А что?—встрепенулась сидевшая здесь же Дуня.

Федор вынул письмо.
«3 ноября с утра разнеслась у нас весть, что за ворота
не пускают с обыкновенными белыми билетами, а, по
приказанию Чухнина, должны быть какие-то красные, а их
не выдавали. Собралась толпа матросов до 300 человек;
выругали, загикали, освистали дежурного офицера. Кто-то
бросил камень в фонарь, . зазвенели стекла разбитого
фонаря. Это вышло, как сигнал. Закричали: „А, красные
билеты—мы вам дадим красных билетов! Бей их! Ура“
Матросы выбежали из экипажей, присоединились к
восставшим и все время кричали „ура". Добрались до
военно-морского судна и выбили все окна. Дежурный гор-
нист стал трубить тревогу. Вырвали рожок, положили его,
запели „Марсельезу", закричали: „На арестный дом!
Освободить товарищей! Бери винтовки и в город!" Тогда
стали стрелять с крейсера „Память Меркурия", там
будущие унтер-офицеры были. Наши стали разбегаться
по экипажам. „За винтовки! Мы им дадим, проклятым,
знать, как стрелять в своих!" Офицеры сунулись было
уговаривать, да их прогнали. Но вооружиться наши так
и не сумели. Все разломали, разодрали, разбили... и замол-
чали. Через несколько дней арестовали Сергеева и Лева-
шова, хотя они и не были зачинщиками, будут судить,—
наверное, каторга или арестантские роты».

Письмо произвело впечатление.

— У вас партийная организация есть?—спросила Дуня.
— Кажется

— А вы, Федор Иваныч, почему с партией не свя-
жетесь?..

Федор смущенно зачесал в затылке.

— Подождите, Евдокия Михайловна... всему время
будет,—уклонился он и, чтобы не продолжать, обратился
ко мне;

— А ты, хлопец, непременно в Питере оставаться
хочешь?

— Да, ребята здесь, жалко, сиротами живут. А что?

— Да надумал я тебя с собой взять. Из тебя славный
юнга вышел бы, чего здесь киснуть?

Предложение было совсем неожиданное. Удивились и
остальные.
— Нет, я серьезно,—видя общее удивление, сказал
Федор. — В апреле мы в плавание пойдем, мальчика можно
устроить. А я его давно знаю. Боевой.

И, уходя, Федор не забыл на клочке бумаги чиркнуть
свой адрес.

— Только шпикам не давай, — засмеялся он, —а лучше
запомни и разорви. В случае чего—приезжай. Служба
тяжелая, да на море хорошо.

Перед отходом Дуня попросила у него письмо от това-
рища о восстании матросов. Она хотела показать своим.
Федор дал.

— Дайте мне переписать,—говорю я на обратном пути.

— А тебе что?

— Да так...

Дуня дала.

Следующий день вышел для меня очень хлопотливым
и знаменательным. Во-первых, меня с утра вызвали
в полицию. Мы с Новосельцевым даже перетрусили.

В полицейском участке за столиком сидел толстый,
претолстый околоточный, с глуповатыми, добродушными
глазами. Рядом с ним сидели еще какие-то люди, на
которых я сначала не обратил внимания.

Я пред‘явил повестку. Околоточный обратился к си-
девшей неподалеку барышне, заваленной бумагами:

— Э-э... там у вас какой нумер был?

— 109, -отвечала та.

— Приготовьте еще бумажку, сейчас еще за пособием
пришли...

— За каким?

— За инвалида... ах, нет, это сейчас было... за умерших
по несчастному случаю 9-го января.

Барышня заскрипела пером. Я вытаращил глаза.

—'.Неужели это ко мне?

— Э-э, молодой человек, ваша мать умерла 9-го января
по несчастному...

— Ее убили...

Околоточный сделал вид, что не слышал.

— И отца также,—резко говорю я.

Околоточный моргнул глазом, что-то соображая.
— Если отец, то больше полагается, да нет,—у нас
записано мать,—порывшись в книге, успокоительно заме-
тил он.

Я слушал все с тем же недоумением.

— Три рубля двадцать семь коп.—получай...

— Что это такое?..

— А это государь император, —вдруг важно напыжился
околоточный,—сожалея в своем монаршем сердце о
несчастных жертвах обмана злодеев-агитаторов, из своих
собственных средств пожертвовал на семьи умерших...

Ну, знаете, я тут сразу вспыхнул:

— А ну вас—к чорту!..

Если бы не идиотски изумленный вид околоточного,
я плюнул бы в его жирные руки, державшие трешницу,
но сдержался, просто повернулся и вышел.

Как ни быстро все это произошло, но я успел
в дверях заметить, как какой-то юркий человечек, сидевший
в углу, бросился к околоточному и таинственно зашушукал.

Я не придал тогда этому никакого значения. Решил
дома ничего не рассказывать, очень уж погано было
на душе.

«И неужели кто-нибудь взял эту гнусную подачку
за кровь?*—думалось мне.

Дома я никого не застал. Новосельцев последнее
время частенько уходил по каким-то делам вместе с Дуней,
бросая работу на меня. Я уселся над выделкой стула—
спешного заказа—и мало-по-малу забылся. Только что
успокоившись, уже начал мурлыкать песенку, как в дверь
постучали. Я из осторожности всегда заглядывал через
оконце сеней на лестницу.

Всегда могли ожидать обыска и кой-чего похуже.

Перед дверью стояла какая-то девица с муфточкой,
совершенно незнакомая.

«Заказчица», подумал я и отворил дверь.

Девица вошла в полутемный коридор и, краснея и
оглядываясь, точно делала что-то ужасное, скороговоркой
проговорила:

— Профессор В. просил товарища Новосельцева как
можно скорее итти к нему.
По неопытности бедняжка даже не спросила, кто стоит
перед ней,—и сразу вылетела вон.

Я, признаться, долго еще стоял и хохотал, вспоминая ее.

Я даже не успел сказать ей «хорошо».

Но Новосельцев не шел, а дело шло о Владимире
Петровиче, это я сразу догадался. Может-быть, в самом
деле, нельзя мешкать.

Я решил итти сам.

В квартире профессора меня провели, как Новосель-
цева, прямо в кабинет. За тяжелым столом сидел малень-
кий, худенький, и хотя молодой, но какой-то уже высу-
шенный человек. Он был окружен книгами и бумагами,
не сразу повернулся, наконец, вскинул глаза сверх очков..

Сразу лицо его выразило знак вопроса.

— Вы— Новосельцев?

— Нет, но это ничего, я знаю дело...

— Извините,—резко перебил профессор.—Я имел в виду
сделать заказ именно Новосельцеву,—и сразу вышел из
комнаты.

— Вот так фунт,—подумал я, но уходить не хотелось.
Как бы это об'яснить этому чудаку, что бояться нечего,—
стоя, размышлял я.

Прошло несколько минут.

Я всегда отличался очень тонким слухом, — и слышал
за дверью тихий разговор. Профессор, стараясь говорить,
шопотом, но волнуясь и не выдерживая, кому-то выго-
варивал:

— Бог знает, что такое—я и без того, бог знает, как
рискую, а вы посылаете, бог знает, кого, мальчишек...

Кто-то заглянул в щель двери и в ту же минуту
широко распахнул ее.

На пороге стоял Лукьяныч!!

— Ну, я же говорил... быть не может... ведь это же
Илюшка Семенов, вернейший человек...

Профессор вылез из двери, косо и бесцеремонно огля-
дывая меня.

— Ваша партия оттого и теряет авторитет в массах,
что вы привлекаете к делу вот этаких... — и профессор
поджал губы.
— Ну, нет, от таких наша партия не потеряет ничего
в массах.

— Илюшка, тебе сколько лет-то?—- нарочно поддраз-
нивая профессора, спросил Лукьяныч.

— Пятнадцать,—буркнул я, не решаясь соврать перед
Лукьянычем.

— Бог знает, что такое,—брюзжал профессор.— Нет,
это последний раз.

— Хорошо, хорошо, не волнуйтесь... Ну, в чем же
дело?

Профессор вытащил из папиросной коробки малень-
кую записку и сунул мне.

•— Прочтите, повторите два раза и сейчас при мне
уничтожьте.

Я исполнил все в точности. Записка была очень важ-
ного содержания. Владимир писал за подписью «отец»,
что он благополучно уехал из Питера обратно на при-
иски, указывал, где можно достать деньги и просил сына
ехать к нему.

Сконфуженный приемом, я поспешил уйти, позабывши
проститься даже с Лукьянычем.

На улице, однако, он догнал меня.

— Ну, здравствуй! Это какой «отец»? Этот профессор
ведь и от нас все скрывает.

Я рассказал. Лукьяныч не знал Владимира Петровича,
но слышал о нем много.

— А этот дурак-то! — засмеялся он,—как ты его ра-
зозлил... Да ну его, товарищи в провинции мне распи-
сали, почти что наш, мол, используй его, а то в партию
завербуй, какой там... он только и ждет предлога, чтобы
с нами совершенно порвать...

— Вот я не ожидал вас встретить,—начал было я.

— Ну, брат, меня во всех концах света можно встре-
тить, и притом в одно и то же время; уж такая моя
должность, — рассмеялся он и вдруг сейчас же нахму-
рился. — Шут знает, что такое... напугал меня что ли
профессор... мне все шпики чудятся. Что это за фигура
там?—И он вдруг указал мне на маленького вертлявого
человека с черненькой бородкой, стоявшего на противо-
положном тротуаре у окна булочной. Мне показалась фи-
гура чем-то знакомой, но я ничего не сказал.

— Глупости,—продолжал Лукьяныч, —меня в Питере
никто не знает, я был тут года три назад, совершенно
благополучно. А сегодня с поезда, еще нигде не был...
Может, это за тобой, — пошутил он.

, — Нет,—-отвечал я. — Я здесь ни в чем не замечен,
да и с 9 января я нигде не бываю...

— Что так?

Я рассказал последние печальные события.

Лукьяныч только ужаснулся.

— Ну, брат, и школа же у тебя. Закаляет, брат, тебя
так, что ты, пожалуй, крепче нашего орешек выйдешь, а?

Я молчал. Но молчание видно говорило так много,
что Лукьяныч дружески сказал мне:

— Слушай, хочется мне тебя сегодня на одно малень
кое собрание свести... а?

— Куда?

— Тут из-за границы приехал один товарищ... Он на
большом собрании выступить не может, опасно, а человек
шесть соберется... Ему нам кой-что сказать надо, а он
хочет послушать мой доклад о Варшаве... я ведь оттуда.

— Приду непременно.

Расстались. Я побежал к Антону.

Антон был вне себя от радости. Ехать в Сибирь
к отцу...

— А знаешь кого я встретил сегодня?—весело начал он.
- Кого?

Мне везло на встречи этот день.

— Да моего дядю из деревни, помнишь? — ответил
Антон.—Вытащили опять на военную службу.

— Ну, что он... как... сочувствует движению?

— О, нет. Жидами нас ругает...

— Да что ты. Он всегда был таким?

— Нет. Просто хозяйственный мужик был, это уж
его здесь так обработали, вот такие и бьют нас.

— А не выдаст?

— Не думаю, да он ничего не знает. Отец, мол, про-
пал без вести... Обещал вечером зайти. Передать ему
поклон.от тебя?
Когда я вышел из ворот, мне опять почудился за спи-
ной чей-то ехидный взгляд. Я обернулся, никого не было.

«Ну, Лукьяныч заразил»,—подумал я и, не глядя по
сторонам, пошел.

Вечером минута в минуту встретился я с Лукьянычем
в условленном месте. Пошли на собрание. Там было че-
ловек пять, это, собственно, нельзя было и собранием
назвать. Центром внимания был старый товарищ, при-
ехавший из-за границы. Но сам он держался скромно и
все просил рассказывать, что было в России за послед-
ние полгода. Лукьяныча он ждал с нетерпением и сразу
потребовал доклада.

Лукьяныч рассказал о Варшаве.

— Да,—заметил один из собравшихся, прослушав до-
клад,— мы имеем сообщения со всех сторон: из Риги,
Киева, Харькова, Екатеринослава, из Сибири, из Баку...

— Ав Саратове тоже была большая забастовка на
железной дороге.

— Это очень важно.

— Да, все тронулось,—повторил один товарищ.

— Кроме армии и флота,—сказал кто-то.

— В Сибири в войске что-то было, но мы еще не
связались.

— Нет, армия и флот еще совсем не подготовлены.
Все замолчали.

У меня ходуном руки ходили.

— У меня есть письмо с юга,—начинаю и чувствую,
что весь горю, и вижу, что все удивленно посмотрели на
меня.

Я вынул письмо, которое вчера читал Федор, и пере-
дал его соседу.

Все с глубоким вниманием прослушали.

. Да это было кое-что.

Приехавший внимательно посмотрел на меня.

— А теперь, товарищ Леонид, ваша очередь,—сказал
кто-то, обращаясь к приехавшему.—Скажите, что думают
у вас?
— Что Ильич говорит?—живо подсказал Лукьяныч.

Товарищ Леонид кивнул головой

— Товарищ предупредил мою мысль,—сказал он.—
Я именно хотел говорить не от себя, а передать слова
Владимира Ильича Ленина.

Так вот, ребята, впервые тут услышал я это имя,—
имя, которое потом всю жизнь было мне глубочайшей
поддержкой и путеводной звездой.

Что говорил тогда Леонид, помню я слово в слово;
вам-то я скажу вот только что:

«В России произвести революцию может только про-
летариат,—говорил товарищ Леонид.—Только рабочее дви-
жение' может свергнуть самодержавие и оно к этому идет
быстрыми шагами. Давно ли у нас были только бунты
на коленях, без организации, вспыхивающие стихийно,
без руководства. От них был сделан шаг вперед, огром-
ный шаг, к стачкам, с участием партии, под ее руковод-
ством. От них и рядом с ними мы стали устраивать по-
литические демонстрации, а теперь в какой-нибудь месяц
рабочая масса отошла от безоружных демонстраций—
теперь всюду раздается массовое требование—к оружию.
И партия должна дать рабочему классу военное руковод-
ство вооруженным восстанием. Без последнего победа
невозможна. Никакого единения царя с народом, народа
с дворянским и буржуазным правительством не должно
быть. Беспощадная борьба не на жизнь, а на смерть до
полного низвержения самодержавия и создания револю-
ционного правительства. Но, чтобы добиться успеха воору-
женного восстания, мы должны создавать .боевые группы
не только среди рабочих, не только вооружить их, но и
организовать военные боевые группы в армии, чтобы
армия стала революционной. От маленького ядра может
быть захвачена вся армия, а за ней и вся страна. Но и
эта победа возможна только в союзё с крестьянством.
Вот наша основная задача».

Я, братцы мои, сидел, как на угольях. Да разве сам
я не передумал всего того самого в бессонные ночи, пе-
ребирая все, что видел и слышал последние годы? Разве
это не мои мысли, только так просто, так ясно, так убе-
дительно сказанные. Видимо, это испытывали все.
— Ильич глубоко прав,—сказал кто-то.

— Точно он сам побывал везде: в Питере, провинции,
в деревне...—добавил Лукьяныч.

После слов Ильича что много говорить.

Потолковав еще немного, решили разойтись. Было
уже поздно. Только выйдя на улицу, Лукьяныч чуть не
вскрикнул:

— Нет, ты смотри, смотри—это опять он...

И в самом деле. Напротив, в воротах, притаилась ма-
ленькая вертлявая фигурка.

— Ну, это дело дрянь... Отведемка его.

Мы. быстро пошли по пустынной улице. Через не-
сколько минут двинулась и фигурка.

— Ну, это начинающий, — сказал Лукьяныч, — себя
с головой выдает. Однако, друг, дело скверное, один из
нас должен отвести его, а другой--предупредить ребят,
может, шут его знает, что выйти...

— Я отведу,—вызвался я;—вам нужно следы заметать
эти дни.

— Ты, пожалуй, прав,—немного поколебавшись, сказал
Лукьяныч,—валяй!

И, будто простившись с приятелем, он завернул в бли-
жайшую незапертую калитку.

Я остался на улице один.

Легко сказать—отвести, а вот как сделать?

Пойти просто, а как он останется за Лукьянычем
следить?

Я почесывал в затылке и решился вдруг перерезать
улицу и пошел прямо навстречу шпику, решительно глядя
в его сторону.

Надо было видеть, как тот попятился от неожидан-
ного маневра. Однако, оправившись, он успел зайти впе-
ред и быстро пошел к Петербургской стороне. Я за ним.
Человечек оглянулся и прибавил шагу. Я прибавил тоже.

Лукьяныч, мне рассказывал потом, глядел из щели во-
рот и помирал со смеху: не шпик гонялся за жертвой, а
пятнадцатилетняя жертва гоняла шпика.

Подождавши, пока шпик скрылся и, убедившись в пол 
ной безлюдности улицы, Лукьяныч бросился на старую
квартиру. *


Я, между тем, был в недоумении: какой же это шпик,
коли он от меня бежит? И подумав немного, пошел домой.
Я еще не знал тогда, что страх быть узнанным так же
силен у преследователя, как и у преследуемого, а чаще
даже сильнее.

Дома меня ждала еще новость, но уже другого свойства.

Несмотря на поздний час, Новосельцев, пропадавший
весь день, ждал меня у ярко зажженной лампы. Он был
очень торжествен и счастливо настроен.

— Ты что?—сразу заметил я.

Новосельцев засмеялся.

— А что, видать сразу? У меня, Илюша, новость.

— Ну.

— Женюсь я на Дунечке... а, понимаешь?

— Ну, ладно... А когда?

— Вот только квартиру подыщу...

— А я перееду,—-говорю.

— Нет, нет, мы не расстанемся, и Дунечка не хочет.

Однако, я задумался. Денег у них обоих маловато,
где тут квартиру искать. Как ни говори, стесняю я своего
друга. Мучила меня и другая мысль. Шпик это был,
или не шпик, и на кого это он так похож?—Плохо спал
я эту ночь.
Глава III

В дорогу

Мои сомнения не замедлили раз'ясниться. На следую-
щий же день, часов в 5 вечера, к нам негромко, но очень
торопливо, зазвонили.

Новосельцев, с утра засевший за работу, пошел отворять.

Я с удивлением услышал, что чей-то незнакомый жен-
ский голос спрашивал меня.

— Коли не секрет—пожалуйте в комнату,—весело гово-
рил Новосельцев. ’

И взорам моим предстала опять барышня... Правда,
без муфточки и в очень стареньком драповом пальтишке.
Она вся закраснелась.

— Я очень извиняюсь... Я, помните, видела вас вчера
в полиции...

— А... — я вспомнил тотчас же. У меня молнией про-
неслись вчерашние встречи. Так вот оно что!

А барышня торопливо рассчитывала:

— Сыщик стал следить за вами весь день... вчера...
а сегодня он пришел с требованием... ну, арестовать вас
под каким-нибудь предлогом, хотя вы еще и несовершенно-
летний... да... я слушала, нарочно поближе села... Он гово-
рил, что на 10-ой линии он поймал какого-то солдата, кото-
рый всю вашу жизнь рассказал, как вы в деревне и где-то
еще в революции участвовали, что солдат этот про Вла-
димира какого-то ничего не знает, а вы знаете... И что
еще вчера вы были где-то вечером и можно заставить
вас все рассказать, потому что вы еще маленький и' не
выдержите.— Она вдруг заплакала. — Я боюсь, что они
пытать вас будут... а я сочувствую всем, кто против пра-
, вительства. И девочка робко взглянула в глаза своим
слушателям.
Рассказ был трогателен своей искренностью. Ново-
сельцев радушно усадил ее.

И девочка немножко повеселела, чистосердечно рас-
сказала, как она боялась итти, как ей тяжело служить
в полиции, которую она ненавидит, как она бедна и не
знает радостей. Сказала, что зовут ее Зиночка.

Новосельцев пошел ее проводить, чтобы она не на-
рвалась сама на шпика.

Я остался один.

Невеселые думы охватили.

О, я очень хорошо понимал, что значит допрос несо-
вершеннолетнего. Это с 1903 г., с деревни Волосовки,
помнил я. Еще раз терпеть этот ужас?! —Бежать! Бежать
без оглядки! Куда? -А Новосельцев? Вот и отлично. Он
собирается жениться, я и освобожу ему помещение. Ре-
шено... решено окончательно.

И, когда Новосельцев вернулся и озабоченно стал
спрашивать, как же быть, как выйти из опасного поло-
жения—у меня был готов ответ:

— Я уеду из Питера.

— Куда?

Я сам не знал, запустил руки в карманы и зашагал
по комнате.

И надо же тому быть —рука моя нащупала бумажку
с адресом, который дал вчера Федор.

— А Федор! —в восторге кричу я.

— Да... это верно...—опешил Новосельцев.

Через пять минут, я, осторожно выглядывая, нет ли
шпика, шел с маленьким узелком по питерским улицам.

А через два дня я уже ехал вместе с Федором в ва-
гоне III класса на юг. Стояла ранняя весна. И на душе
моей было чудесно. Я избегнул страшной опасности, я еду
с верным другом, в новые места, в новую бурную жизнь.
Мы еще повоюем, чорт возьми!

А кругом сидело много народу, серого, безрадостного.

Большей частью были солдаты, ехавшие в деревню или
из деревни.

Федор со своей гармоникой быстро разговорился с ними.
«Куда и откуда», и пошли беседы.


Про Питер все говорили. И про 9-ое января знали.

— Каждый солдат одно норовит—службу с плеч сбыть,
и домой; каждый пуще огня какой-нибудь задержки боится,
а против начальства пойдешь--не развяжешься: мужику
нельзя—его пахота ждет, его скот дожидается, бабе не
справиться... —рассказывал один.

— Так что своя рубашка ближе к телу,—понял Федор.

— И то сказать, не будь дураком, под пули не лезь,—
слышалось с другого конца.

— Унтер будете?—спрашивает говорящего Федор.

— Нынче только.

— Начальство ласкает?

— Кто не глуп, и начальство ласково.

— А что как сменится начальство?

— Оно всегда одинаково.

— Ну, бывает, что и корова залетает,—острил Федор.
Шутку поняли. Кто засмеялся, а кто замялся.

— Кабы работали, все богаты были бы... это только
лень...—заговорили в углу.

Голос и Федору и мне показался знакомым. Обер-
нулись.

— Эге-ге, Гордей Лексеич,—с притворным почтением
раскланялся Федор,—с наших мест едете?

— К сыну на побывку... в армии служит... за царя и
отечество,—важно сказал Гордей.

Так, так... уж он послужит... а как вам работа
ваша в пользу идет... не утомляет, сказать можно, ишь
как в тело-то вошли...

Кругом засмеялись.

— Давненько не видались^ а сразу узнал, с тоге
самого дня, как с вами неприятность маленькая случи-
лась,—не унимался Федор, —как' один лентяй какой-то.
у которого вы курочку отнять изволили, в вашу почтен-
ную харю, можно сказать, плюнул... с того дня...

Кругом опять захохотали.

Симпатии стали переходить на сторону веселого
шутника.

В вагоне стали затихать.

Когда ^се все начали укладываться на ночлег, я не-
сколько раз различил свое имя, прислушался: это Гордей


шепотком рассказывал соседу-казаку всю краткую, но бур-
ную биографию Ильи Семенова.

— Не к добру эта встреча, — невольно подумал я, —
как бы не вышло чего...

Но завтра утром мы уже вышли в Севастополе. Я огля-
нулся, нет ли Гордея, или казака. Их не было. Очевидно,
они сошли где-нибудь ночью.

И я вспомнил об этом случае лишь тогда, когда и
впрямь столкнулся с бедой.

Приехали мы в Севастополь в начале апреля. Я вос-
хищен был красотою весеннего юга. Огромное море, вы-
соко упирающееся* в небо, синий опьяняющий воздух,
белые и розовые цветы миндаля, персиков, черешен пе-
ренесли меня в новый, чудесный мир.

— Неужели и здесь эти проклятые ищейки, городо-
вые, жандармы?

— Ого-го,—захохотал Федор,- - еще сколько: тут, брат,
морская полиция, почище вашей.

Команда экипажей Черноморского флота радостно 
встретила Федора, который около полугода Метался по
разным командировкам и в отпуску.

Федор был на очень хорошем счету и у товарищей и
у начальства. Никто из начальства не подозревал его
политических симпатий, а ценили его ум, расторопность,
грамотность. Ему частенько давали очень серьезные пору-
чения. И к его просьбе устроить «племянника» на службу
у коков (поваров) отнеслись со вниманием. Был я высок
и не по летам серьезен.

Броненосец «Князь Потемкин Таврический» огромен
и очень красив. Матросы с большой охотой шли из эки-
пажей поплавать на таком красавце, который строился
целых 9 лет.

Но служба на нем, особенно до выхода в море, была
невероятно тяжелая, особенно с того времени, когда
командующим флотом был назначен Чухнин,

Федор увидел много новшеств. Уж один вид казарм,
где их поставили, удивил его.

Высокие стены, в подоконниках вбиты толстые прутья,
так что головы не просунешь.
— Это что ж такое, арестанты мы, что ли?—ворчал
он, разглядывая свою тюрьму.

И товарищи рассказывали, не жалея красок, о своей
голодной жизни.

— Наказывают?

— А то как же—карцер, под винтовкой... с мешком
земли по I1/2 пуда на шее. Из казарм не пускают...

— А они воруют?..

— Хуже прежнего. Чухнин на казенных заводах вольно-
наемных сократил, и матросов посылают, а «экономию»,
значит, между собой делят.

— Здорово.

— А только это на пользу пошлоы

— Как так?

— Ну, да, — наши-то с рабочими потерлись... куда
сознательнее стали, такие речи другой раз загибают...
что ой-ой-ой.

— Партийные есть?—тихо спросил Федор.

Рассказчик быстренько кинул кругом взгляд.

— Человек 15... Ты, брат, к нам приходи...

Федор головой кивнул.

Но я, признаться, был пленен только морем.

Я рвался в эту синюю яркую дорогу, в простор мощ-
ных волн.

— Скоро ли выйдем?

И все свободное от кухни время я нырял в воде, швы-
рялся камнями.

И служба казалась легка.

И сквозь уши пропускал я то, что говорилось кругом.
ЧАСТЬ V

НА МОРЕ1

/	Г л а в а I

Восстание

12 июня был назначен выход из Севастопольского
рейда. Я был так счастлив, что не замечал, как озабочен
Федор и ближайшие к нему товарищи. Они часто ухо-
дили и возвращались взволнованные, горячо обсуждая
какие-то планы.

«Что-то наши затевают», мелькнуло как-то раз у меня
в голове.... но я бежал к морю, плескался, нырял. ... и все
забывал.

Дня за два до от'езда Федор и говорит мне:

— А знаешь, хлопец, я раздумал брать тебя с собой;
ты тут, на берегу, оставайся....

— Что-о-о?—Я был поражен в самое сердце.

— Да тут, видишь, дела в эскадре затеваются, опасно
будет.

— Мне?

— Молод еще ты....

— А как в Волосовке меня били, так не молод я
был?., а в стачке у дяди Егора, а 9-го января—захлебы-
ваюсь я от обиды.

— Да я не к тому. Я знаю, что ты верный человек.
Только может головы мы не снесем. Видишь, мы к Тен-
дерскому заливу идем, ну, и на эскадре решили—самый
подходящий момент — офицеров перевязать, погоны со-
рвать и республику об'явить.

1 По воспоминаниям т. Фельдмана.


— Ну так что же?

— Так хорошо, если выйдет по нашему, а как нас
самих свяжут? У нас, сам знаешь, новобранцев из дере-
вни много, и кондуктора, сам видишь.—не наши....

Я ничего этого не примечал раньше в своем увлече-
нии морем, но не смутился.

— Я поеду. Погибну, так за дело.

— Брось, я тебе говорю...

— Ладно. Пойди расскажи мичману, почему ты хочешь,
чтоб меня уволили, может тогда и уволят, а сам я не
уйду.

Федор расхохотался.

— А ну тебя.

Так я и остался.

Но предупреждение Федора отрезвило меня. Я, поду-
мав, сам на себя удивился.

Что сказали бы друзья из Питера, если бы увидели
меня, сознательного революционера, позабывшего все на
свете ради морской волны?

Стал я мальчишкой и больше ничего.

12-го июня «Потемкин» вышел. Ничего особенного
в настроении команды не было заметно. Мощно рассекая
волны, двигался гигант к Тендеру. Не сводил я глаз
с моря. Хотелось бы еще и еще ближе к волнам.

И когда 13 июня подошли к острову и стали отправ-
лять шестерку под парусами для сдачи телеграммы о при-
бытии, я вымолил позволение поехать, обещав помочь
и по кухонным делам.

Был 10-ый час и море тихо перекатывало стальные
волны. И туда и обратно я ни о чем не думал, а гнулся
к упругой брызгающей воде и был счастлив. По приезде
с острова наши доложили, что на острове можно во вся-
кое время купить свежего мяса, хлеба и зелени по сход-
ным ценам.

— Глупости,—обрезал мичман.—В Одессе дешевле.

— Отлично,—чуть не подпрыгнул я от радости —это
значит, что поедем в Одессу.

И действительно, в час дня приготовили миноносец
на Одессу за провизией.

Взяли меня.
Когда прибыли в Одессу, не хотелось сходить на
берег, но нужно было помочь.

Ну вот, как в город попал, здесь-то я уж сразу при-
шел в себя. В городе была всеобщая забастовка!

Один из наших, Шендеров, тотчас отпросился в город
с артельщиками; пока шла закупка провизии,—помощь
была не нужна, и меня отпустили с ними.

Город сразу поразил знакомым видом уличного боя.

Рассыпанные камни, которыми только что согнали
наступавших казаков, как град, валялись по улицам,
а на углу громоздились два опрокинутые вагона конки
и несколько телег.

«Баррикада», сразу узнал я.

Приостановилось все движение; магазины и лавки
были закрыты. И тут же из центра города во все стороны
ползли вызванные тревогой войска.

— Пойдем к железнодорожной насыпи,—говорю я.

— А что?.

— Не забастовала ли железная дорога?

- А, да.

Мы подоспели к полотну железной дороги как раз
в ту минуту, когда огромная толпа рабочих остановила
паровоз.

Эх, любо было смотреть, как, шипя и клубясь, и вверх
и вниз стлались выпущенные пары. Сердце взыграло.

А кто-то крикнул сзади: «Казаки!»

Небольшой отряд казаков, горсточка перед многоты-
сячной толпой, показался у насыпи. Их моментально
окружили. Я рвался вперед, чтобы услышать, о чем гово-
рят. Но слышны были только негодующие голоса и про-
клятья. Толпа стояла сплошным кольцом, и гудела: «Вон!
Долой!»

У железнодорожного моста толпа сгрудилась и под-
далась вперед. Над головами поднялся кто-то и громко
заговорил:

— Товарищи, вооружайтесь! Всеообщая стачка только
начало...

«Это большевик», — тотчас же решил я, и впился
в говорившего. И узнали мы?—рабочие Одессы бастуют
уже несколько дней, стачка охватывает весь город, сего-


дня утром казаки убили двух рабочих у завода, все утро
шла борьба, рабочие восторжествовали.

— Оружия! Оружия!

— Долой самодержавие!

— Да здравствует Республика!

Я поднял ликущие взоры на Шендерова. У старого
матроса горели глаза.

— Слушай<—сказал мне старик, видно, сразу почув-
ствовал во мне друга;—идем скорее к нашим и скажем:
на берегу революция!

Мы побежали стремглав.

По Преображенской улице опять большая толпа. Точно
праздник. На балконах и в окнах публика.

Вдруг из-за угла показывается вагон конки.

— Фью-ю-ю...— пронзительно свистнул кто-то рядом
со мной, и подросток, не старше меня, вмиг был на сере-
дине улицы.

— Фью-ю-ю!! — ответно раздалось с разных концов,
и рабочие подростки сыпались, как муравьи, в вагон
конки.

Конечно, я с ними.

Испуганные пассажиры бегут из вагона... и вагон
падает на середину дороги.

«Ура-а-а!!!...»

Кричат кругом, с панели, сверху, кричит весь город.
Оглушительно где-то хлопают в ладоши.

«Ура-а-а!.. молодежь!!»

Я только что вынырнул из-под передка вагона, откуда
вытащил железную палку, и -подумал: «хороший лом! мог
бы пригодиться в драке!»—как об голову ударилось что-то
мягкое. Мимо глаз промелькнуло красное.

Стал’ озираться по сторонам. Батюшки, да это огром-
ные красные розы!! Кто-то с балкона щедро осыпал ими
нашу кампанию. Жаль вот, что не взял тогда ни одной,
засушил бы на память!

Да нет! Где же?!

— Да, на берегу революция, — твердили мы, подбегая
к месту причала потемкинцев.

Нас уже ждали, матросы были угрюмы. Злобные взоры
бросали в сторону доктора и мичмана. Я конфузливо


посмотрел, где тюки провизии, которые я должен был
бы помочь грузить? Их не было.

— Да ничего не достали... все закрыто из-за заба-
стовки/—ответили мне на робкий вопрос.

— А чем это так воняет,—спросил Шен деров, потя-
гивая воздух.

— А этот чорт,—говоривший кивнул на мичмана,—
велел тащить 28 пудов гнилого мяса.

— Опять! зачем?.. Ведь на Тендере есть свежее...

— Говорили ему. Доктор находит, что мясо не испор-
чено, видите ли... Сволочь, сам жрать не будет.

— Ну, это даром не пройдет. А в городе-то что,—видал...

— Да, брат, это не по нашему!

Ехали назад ночью. Как ни чудесно было серебристое
тихое море, я всей душой переживал городские впечат-
ления.

И с какой быстротой все дальше пошло!! Мне вспо-
минается это, как молния.

— Да, это революция... Научились от питерцев, небось,
с иконами не идут.

Взволнованные думы мои были прерваны сильным
толчком и криками где-то внизу. Миноносец наскочил
на рыбачью лодку. Теперь я вспоминаю: не эта встреча,
и, быть может, буря в тот именно день и. не разыгра-
лась бы!!

Остановили, бросились спасать людей. Зачинили
лодку. На это ушло часа три. Подошли к броненосцу уже
при солнце. Было уже жарко и от мяса шел такой отвра-
тительный запах, что поблизости кружилась голова.

Команда уже вставала и сразу наткнулась на вонь.
Пошло оранье:

— Доктор пусть освидетельствует, что за безобразие!

Доктор равнодушно поковырял в червях мяса и рав-
нодушно же сказал:

— Отмойте, и все отойдет. Есть можно.

Команда замолчала.

Ее погнали ставить щиты. Все утро во всех концах
шло шушуканье. Шендеров сам подсаживался в лодки
и ходил по палубе, и меня вызвал:
— Рассказывай, мол, своим и всем, кого встретишь,
что в городе видел...

— Ну, я и то с утра уже начал рассказывать.

А тем временем червивое мясо делало свое дело:

Коки два раза бросали готовить. В кухне стоять было
нестерпимо.

Борщ с червями, однако, был готов к 10-ти часам
утра.

Команда села за стол.

Перед каждым стояли чашка и хлеб. И, сговорившись,
борща никто не взял.

— В Японии пленным живется лучше, чем нам...

— Видно, хотят, чтобы мы в Японию бежали...

Неслись и крепкие шуточки.

— В Порт-Артуре вы собак ели, здесь вам, вишь,
и говядина не хороша,—ядовито проскрипел кто то.

Я обернулся. Это был кондуктор.

Кое-где полушопотом ругают офицера и адмирала.

— Илюшка!—подозвал меня Федор,—почему там один
кондуктор все что-то чиркал, у котла стоя. Ты видел?

— Ну да, это он записывал, кто ходит смотреть
мясо, донесет командиру.

— Ах, они, псы!...

Но пока еще сдерживались. Никаких требований, про-
тестов не предъявляли, молча ели хлеб, запивая водой.
Может ничего и не вышло бы, но...

Спокойствие было прервано барабаном, сзывавшим
матросов на шканцы. Призыв выполняется точно. Все
встали, выстроенные в ряды. Командир вошел на кнехт
и обратился к матросам:

— Знаете ли вы, чем карается бунт на военном
корабле? Видите эту мачту? Все вы будете висеть на ней!
Поэтому не бунтуйте и ешьте борщ. Кто хочет есть
борщ—переходи направо!

От массы трусливо отделилось человек 12.

Остальные молча стояли. Ни один звук не раздавался
в этой толпе. Только глаза всех зловеще блестели. Я сле-
дил из своего угла, затаив дыхание.

Тут и командир, видимо, струсил. Наместо грозного
приказания о расстреле, говорит:
— Ну, ладно, если не хотите есть борща—не надо.
Я запечатаю его в бутылку и передам дело на рассмотре-
ние главного командира: пусть он рассудит нас.

И дал приказ разойтись.

Я было облегченно вздохнул, но услышал сзади сда-
вленный голос Федора.

— Ну, теперь, братцы, держитесь до последнего, теперь
главное - вместе.

И действительно через минуту ввязался старший офи-
цер Гиляровский.

— Стой!

Команда остановилась.^

Боцман, караул наверх!

Свист. Шаги бегущих матросов, и перед безоружной
командой встал караул, с заряженными ружьями и бле-
стящими штыками.

Положение резко изменилось.

- Кто хочет есть борщ, - переходи направо! — прон-
зительно приказывает Гиляровский среди нависшей
тишины.

Передний ряд дрогнул... и перешел на указанное
место, за ним второй ряд, и скоро уже вся команда дви-
галась туда...

В конце стояли Федор и Шендеров и еще кой-кто...
Человек 30. Они не двинулись.

Гиляровский торжествовал. Он соскочил с кнехта
и встал перед этими тридцатью матросами.

— Стой! Эти не хотят есть борща. Хорошо Боцман,
брезент, а вы расходитесь!

У меня волосы дыбом поднялись. Знал, что это значит,

И матросы стояли не двигаясь, лица были бледны,
глаза с ужасом глядели на товарищей, которых будут
сейчас расстреливать, как баранов.

Где-то раздался плач и сдавленное рыдание. Но,
ослепленные страхом, они не смели еще поднять руки
против убийцы.

— Ну, что же не идете, собаки!—снова кричит Гиля-
ровский. Принесли брезент, накрыли матросов.

— Караул, пли!..

В жизни своей не забуду этой минуты!


Словами не расскажешь того ужаса, который под-
нялся в душе. Видно, это у всех было...

И караул... остановился неподвижно.

— А, бунт!—закричал Гиляровский.—Стойте, я вам
покажу, как бунтовать!—Он бросился к ближайшему
караульному и выхватил у него винтовку.

— Ребята, хватай винтовки, что на них смотреть,
окаянных!—раздалось в ту же секунду в толпе матро-
сов, и словно ток прошел по всей команде.

Она зашаталась и с ревом бросилась в батарейную
палубу за винтовками.

Через минуту корабля было не узнать.

— Ура-а-а!!!—кричали матросы, как вчера кричали
в городе.

— Долой самодержавие!!.

— Бей кровопийц!!

Где-то стреляли. Уже с винтовкой, я выскочил на
шканцы. Там уже было пусто. Только пять, шесть офи-
церов стояло с вытянутыми, побелевшими лицами.

Да. Пошла тогда история! И рассказать даже трудно.

Все мелькало, как на пожаре скачущие тени,

Из батарейной палубы выскочили матросы: Матюшенко
и Вакулинчук. Вакулинчук винтовку хватает, силится
вырвать ее из рук палача. Гиляровский успел-таки
выстрелить. . и Вакулинчук падает навзничь...

Бежит Матюшенко, хватает винтовку, убивает Гиля-
ровского. Тот падает в воду.

И подумать об этом некогда. Новая тревога...

Кто-то кричит:

— Лейтенант в минной!

Бросаются в минное отделение, тащат оттуда лейте-
нанта. И в ту же секунду еще тревога...

Офицеры бросились за борт, плывут на миноноске
и начинают подозрительно маневрировать.

— Они хотят взорвать броненосец!—кричат матросы.

— Большую пушку на них направьте!..

Но матросы миноноски дают сигнал, что у них нет
мины .

Минутное успокоение...
Арестованных офицеров привели обратно на броне- •
носец, но матросы сказали:

— Довольно убийств. Пусть не говорят, что мы похожи
на наших иродов.

Да, поплатились мы потом за наше великодушие.

Со всех сняли погоны, посадили в офицерскую кают-
компанию, приставили стражу.

Собрались матросы. Стали говорить речи. Решили
организоваться:

— Свое начальство выберем!

Мне все это сном казалось. Утром еще здесь разда-
вались издевательства над матросом.

Выбирали комиссию. Вся компания Федора вошла в нее.

Командиром выбрали Алексеева.

Да, кабы знать вперед! Не выбрали бы Алексеева.

А тогда доверяли ему. Он первый сказал матросам в день
переворота: «Я с вами». Да и раньше он всегда хорошо
обращался с матросами.

На вид аккуратненький такой, прилизанный, равно-
душный. Не похож был на командира революционного
броненосца, который хотел раздуть пожар на всю Россию.

А в это время в корабельном лазарете умирал Ваку-
линчук. Не слышал он свободных речей на корабле. Не
дождался того, чего ждал долгие годы матросской службы,
за что жизнь свою отдал.

Вокруг него толпились матросы.

Только на минуту перед самой смертью пришел в себя
Вакулинчук.

— Что на корабле?—спрашивает.

— Отомстили за тебя, дорогой товарищ, теперь у нас
свобода!

— Хорошо—бормочет он, умирая, и все твердит: «все
за одного, один за всех».

Хотел еще что-то сказать, да уж не успел.

Плакали мы тогда все.

А корабль, по распоряжению матросов, полным ходом
шел в Одессу, и в 10 часов вечера «Потемкин» бросил
якорь у входа в Одесскую бухту.	.

1	.	j. ,.1 v’ *

Детская E

УЛ. Короленко 24,


— Мы депутаты от своих полков.

Бегу к матросам сообщить новую весть. Спустили сол-
датам вязаную лестницу. Через минуту стоят они окру-
женные матросами.

— Братцы, — говорит один из них, а у самого голос
дрожит,—солдаты наших полков послали нас заявить вам,
что мы с вами... Можете в город итти... Никто не тронет...
Как сойдете в город, так мы к вам присоединимся.

— Это хорошо,— говорят им матросы,—только мы сей-
час на берег не пойдем, потому что мы должны всю
эскадру подождать, а вы пока готовьтесь.

Солдаты уехали, а у меня сердце защемило: зачем
ждать? И стал я смотреть, нет ли эскадры? Кругом было
чисто и тихо.

Вечер спустился на море. Сижу я и смотрю на тем-
неющий горизонт: и счастливый, и в страхе за свое
счастье.

Да недолго насидел. Вижу—сзади, от города льется
зловещее огромное зарево, кровожадно расплывается
по небу.

Что это?

Весь порт, видимо, в огне. Освещало почти всю бухту,
куда ни падал взгляд, всюду гигантские огненные языки.
Они взвивались все выше и выше, распространялись
все шире и шире.

Безумные вопли неслись над этим морем огня И там
же раздавались залпы.

Шканцы быстро заполнились матросами.

-— Стреляют в народ!!—вырвалось из всех грудей.

И как безумные, об‘ятые ужасом за своих погибающих,
безоружных братьев, матросы стали бегать кругом, не зная,
что делать, что предпринять? Все были охвачены одним
порывом: «прекратить разгром хотя бы ценой жизни».

— Стреляйте в город!—закричал кто-то.

— Куда?.. А если мы попадем как раз в своих...

— Там безумие и ужас. Там гибнут за нас, товарищи!

— А мы сильные, вооруженные, стоим в безопасности,
сложа руки!!

Подошел Алексеев. На лице его не было ни тени отчаяния.
— Да что вы глупости говорите: это крыши от пожара
лопаются. Разве так стреляют?

Но было ясно, что он хотел обмануть.

Выстрелы легко было различить.

И в отчаянии, в ужасе, все стали говорить шопотом:
боялись громко вздохнуть, сказать громкое слово. Никто
не спал всю ночь.

К 3 часам под‘ехала шлюпка. Она всю ночь пыталась
проехать незамеченной и блуждала по морю. Ее момен-
тально окружили. Целую ночь шел в порту бой из-за
трупа Вакулинчука между полицией и рабочими. Тут
наши матросы решили поскорее похоронить товарища и
отправили депутацию в город. Я отпросился с ними.

— Я там кой-чего узнаю,—говорю.

Товарищи согласились. «Молодой паренек возбудит
меньше подозрения, чем матросы, легче разведает», и
взяли меня с собой.

Страшная тишина была в бухте, всегда оживленной
и шумной.

По всему берегу дымились еще развалины. Кое-где
взвивались красные языки.

Всюду смерть и пустота.

Только возле трупа сидело несколько рабочих.

Несмотря на угрозу быть расстрелянными, несмотря
на опасность огня, они всю ночь стерегли труп и деньги,
собранные на похороны Вакулинчука.

Я отделился от депутации и углубился в город на
разведки.

Дорога была полна ужаса: она была буквально усеяна
трупами и приходилось осторожно двигаться, чтобы не
наступить на них. Все трупы обгорели.

Я не долго ждал вестей. На одной из улиц—у ворот
большого дома, стояла группа рабочих. Я смело подошел
к ним.

- Товарищи... я с «Потемкина^, прислали узнать—
что это у вас было?

Взволнованные рабочие наперебой стали рассказывать:

— Видал ты у трупа помосты горелые? Вот там была
устроена трибуна. Много говорили. Целый день. Тысячи
народа уходили, за ними другие, целый день так. Горячо
говорили: звали народ на решительный бой с царизмом.
И что было!.. Как пьяные, люди обнимались, снимали
с себя все, что было, и отдавали в пользу дела. Груды
провизии, вещи ценные—должно быть громадные богат-
ства,-—да,—лежали там у трибуны. Никто о грабеже и не
подумал... Порядок, спокойствие...

— Поистине, святые часы,—угрюмо вставил высокий
старик.

—- Да, какой-то хулиган стал кричать: «бей жидов»,
так его тотчас убили. В 4 часа приехали с вашего «По
темкина», говорили, что сейчас матросы на берег не
сойдут, просили рабочих мирно разойтись по домам и
ничего не предпринимать, пока «Потемкин» не выступит
на бой... Мы пошли. «Варшавянку» дорогой пели.

Вспомнил я январские дни в Питере. Да, это не га-
поновщина... Тут люди верной дорогой идут. О, если бы
потемкинцы во-время сошли!

— Ну, мы ушли, а на место нас шли тысячи других—
даже обыватель шел. Все, все хотели побывать на первых
народных собраниях, страх ото всех выгнало... как ве-
ликий праздник... тут полиция стала действовать. Как?
Стрелять в эти мирные толпы?—Не посмела... Так она
стала хулиганов собирать и на разгром винных складов
подговаривать. Как мы ушли, те и начали. Кто из нас
был еще там, так боролись, убеждали, бочки в море
скатывали. Да где же тут... В нашем городе ведь хули-
ганья вокруг порта бродит, тысячи вечно слоняются...
перепились. Вспыхнул огонь... кто зажег, так и не знаем...
под огнем стали грабить. Миллионы горели, люди горели.
Тут уж и войска осмелели... Как же, они, видите ли, теперь
порядок устанавливать явились. Прибыли... залп дали...
толпы в город из порта бросились, но тут новые залпы.
Казаки шашками рубили, никому не давали спастись,
обратно гнали. От них толпы к морю бросились, многие
с берега в воду кинулись... погибли.

Слушал я, ребятушки мои, душа горит, да не кончил
рабочий: по улице двигался отряд казаков, вооруженных
до ног. Рабочие стали заходить в ворота, зовя и меня
с собой. Но у меня был вид простого оборванца, и я по-
надеялся, что стрелять в меня не станут.
Стрелять-то верно не стали, но арестовали тотчас же
И отвели во двор, переполненный казаками.

Я пригляделся. Один из казаков показался знакомым.
Ну да, это пассажир III класса, ехал весной с нами.
Признаться или нет? Опасно или нет? Но было поздно.
Казак, прищурив глаза, что-то шепнул, указывая на меня.
А я нетерпелив был, ненавидел неизвестность: шел всегда
напролом. Так и теперь, подошел к кучке казаков, стояв-
ших вокруг знакомой фигуры.

— А что, не вас ли я видел весной в поезде?—спрашиваю.

Казак высокомерно взглянул и отодвинулся. За ним
пошли другие. Не хотят отвечать.

Это взорвало меня.

— Эх, вы каины, а не люди... меня сейчас, может, по-
весят, я, может, хочу поклон домой передать, а вы бежите
от меня, как от прокаженного... Да что, я не человек?
Добро бы старик —преступник был... За кого умру? За
себя? Вот мне и 16-ти лет нет, а для себя я что сделал?
Кому всю свою жизнь отдал? О ком думал?—вдруг заго-
ворил я. Я сам не помнил, что говорил еще. Казаки остано-
вились. Лица стали серьезны. А один даже пробурчал:

— Не мы, а начальство делает все, разве мы сами?..
Начальство приказывает.

Однако, лед был пробит. Разговорились и узнал я
много важного тогда.

Со всех сторон стягиваются войска. Сегодня ждут из
Кишинева целый полк с мортирами. Завтра придут войска
из Николаева, за ними крепостная артиллерия.

«Скорее, скорее... опасность огромная», закипело у
меня в уме и стал было придумывать я план бегства.

Но пришлось-таки подождать. Казак, знавший меня,
доложил начальству, и меня немедля перевели в аре-
стантскую казарму.

Сидел я за решеткой и в тоске смотрел на море. Оно
кипело там вдали и даже слегка обрисовывался в сто-
роне колосс «Потемкин??. Но что это?

Там, да, да, там, блеснул яркий свет... и вслед за ним
раздался оглушительный грохот... долго звучало его эхо ..
снова тишина... за ним второй оглушительный залп...

.Я, не помня себя, бросился в дверь.
Они начали! Они начали! Они решили выступить...
они решили взять город!

Я выскочил в коридор.

В казармах была паника. Арестанты, пользуясь ми-
нутой, побежали по коридорам, на двор, на улицу.

Даже у ворот никого не было.

Залп из шестидюймового орудия с «Потемкина» за-
ставил всех слуг царского гнета спрятаться в подвалы.

Но улицы были полны.

— Куда попало, куда? - спрашиваю я встречных. -
В театр? Да?— Я знал, что театр был штабом царской своры.

Вдали горели солдатские казармы.

----- Это что? Почему?

— Перелет дали, оба раза...- недоуменно и разочаро-
ванно ответил рабочий, стоявший на углу.

«Перелет? Почему? Как же это они?»—-горело в мозгу.

Я бросился бежать, чтобы скорее сообщить на броне-
носец все, что знаю. На берегу схватил первую шлюпку
и налег на весла.

Лишь много после узнал я, что гнусная рука Але-
ксеева заставила дать неверный прицел. Среди матросов
не было специалистов, которые могли бы обличить его.

У берега же слышал я крики солдат: «Давайте сигнал,
чтоб продолжали бомбардировку, утром присоединимся!»
А сигнал-то и не дошел до команды. И опять лишь
много позже узнал я, что сигнал этот был скрыт от
команды тем же изменником Алексеевым.

Летел по волнам к броненосцу.

Залпы прекратили.

Мой рассказ слушали внимательно. Сами рассказали,
как нелегко далось убедить матросов перейти в насту-
пление, как сопротивлялись и агитировали кондуктора.

И сейчас, несмотря на начало, всюду говорилось:

«Только бы эскадра пришла, заговорили бы на берегу
не так».

Как ни агитировали товарищи, а страстная надежда
на поддержку эскадры была у матросов крепче всего.

Не доросли они еще тогда до веры в значение пер-
вого смелого выступления. Боялись остаться одиночками.


И утром они услышали: «Эскадра».

Потемкин был в полной боевой готовности. Взвилось
красное боевое знамя, и он плавно понесся навстречу
эскадре.

О ней узнали по перехваченной телеграмме. Скоро
разглядели и дымки на горизонте.

— Скорее, скорее!—чуть не молился я. «Потемкин» са-
мый сильный, он может захватить броненосцы. Матросы
там ждут только первого решительного шага!..—думал я.

Но броненосцы эскадры повернули, завидя «Потемкина»,
и на всех парах ушли в море.

Догнать... открыть огонь... -- чуть не кричал я.
С теми же словами пережали к Алексееву и матросы.

- Что вы?- возразил сейчас же Алексеев.—Ведь это
броненосцы нарочно завлекают нас в море, чтобы
окружить нас эскадрой. Это безумие.

О, зачем власть была в чужих руках!..

Часов в 12 броненосцы показались опять.

Телеграмма прилетела на «Потемкин»: «Черноморцы
удручены вашим поступком. Сдайтесь».

Э-ге-ге. Это адмиральская телеграмма, конечно. Что-то
скажут матросы? Ответ был таков: «Эскадра, стой на
якорь, адмирал к нам на борт для переговоров. Обещаю
неприкссновенность».

Потемкинцы приготовились к бою. Все почувствовали
всю важность минуты. Глаза смело и зорко следят за
врагом. Тихо, торжественно.

На броненосцах, навстречу которым гордо реет «Потем-
кин», нигде не видно матросов, на мостках стоят офи-
церы. Громадное 6-ти дюймовое орудие «Потемкина» напра-
вляется на мостик. Группа офицеров посыпалась вниз.—
И в эту же минуту от одного из броненосца идет сигнал
по семафору. Медленно развертываются слова: «команда
«Георгия Победоносца» хочет присоединиться...» Общий
крик радости вырывается у борцов. Но Алексеев дает
задний ход.

— Это может быть обман. Они хотят выпустить на
нас мины...—уверяет он.

Проклятые!!. Тогда миноноску скорее...
«Надо арестовать офицеров и привести сюда»,—гово-
рит Фельдман.

Ему дают шестерку. Я не спрашиваю уже. Я там.

Быстро идет лодка под дружными усилиями здоровых
опытных гребцов; плавно опускаются восемь весел и рас-
секают бурлящие волны. Еще один взмах и все у «Геор-
гия».

— Здравствуйте, товарищи.—говорит Фельдман.- Где
ваши офицеры?

«Они арестованы и обезоружены».

Броненосец был взят!

С огромным одушевлением уехали посланцы, а одного
товарища и меня оставили на новом поле борьбы. Целый
день и ночь бродили мы по броненосцу, и когда приехали
справиться потемкинцы, должны были сказать: «Нужна
осторожность, кондуктора ведут агитацию за сдачу!»
Глава HI

По волнам

На следующий же день дела зашли далеко. Половина
команды «Георгия» оказалась за сдачу... итти в Сева-
стополь с повинной.

Я был там и в качестве разведчика и вестового—чего хо-
тите—и метался между двумя броненосцами и твердил одно:

— Уберите кондукторов. Нельзя церемониться. Они
погубят. Увезите их на берег. Меня не стесняются.
Я вижу и слышу все.

Но товарищи боялись навлечь неудовольствие команды.
Ведь кондуктора вышли из матросской среды. Решили
только послать некоторых товарищей против агитации
кондукторов.

Я ждал спуска шлюпки и раздумывал—«кого пошлют»?
Все товарищи говорили эти дни непрерывно, напролет,
они потеряли голос, измучены.

Но вот шлюпка подана.

. Но что это?

У меня зашевелились волосы на голове, как в самые
ттрашные минуты жизни. Что они делают?

На шлюпке, от'езжающей от Потемкина, сидит доктор,
тот самый, тот самый... о, я его знал хорошо!

— Что вы делаете, вы послали Голенко?—рвал я
Федора, встретившегося у дверей.

— Он сам вызвался. Да некого больше, понимаешь.- -
И он бросился дальше грузить уголь.

Я замер на месте, не спуская глаз с «Георгия».

И быстрее быстрого оттуда получился сигнал:

«Теорий Победоносец» снимается с якоря и идет на
Севастополь. Команду «Потемкина» он приглашает сделать
то же самое.
С быстротою молнии это узнали все.

— Как? Они изменяют товарищам?

— Они хотят отдать броненосец самодержавию?

• — Нет, уж броненосца мы не отдадим!

— Спустим этих поганых трусов на берег, сами понесем
службу на «Георгии», день и ночь работать будем, а
броненосца не отдадим!

— Постойте-ка, голубчики, мы вам покажем Севасто-
поль! —А «Георгий» проходил уже мимо.

Раздалась боевая тревога. И все уже были на местах,.
Зашевелились пушки и грозные 12 дюймовые жерла повер-
нулись, подпрыгнули и уставились своей страшной пастью
прямо на изменника.

Новый сигнал: «Иду на место».

Опомнился; приниженный, побежденный проходит он
мимо.

Но радоваться было рано.

Он не остановился на своей прежней стоянке, а
повернул в бухту. С размаха он сел на мель в середине
гавани, и встал между берегом и нами.

Наступила страш-ная решительная минута. Все заго-
ворили:

— Наше положение ужасно!

— «Георгий» соединится с берегом!

— На него взойдут войска!

— Когда придет эскадра, мы будем между двух огней-
Правда, раздавались и другие голоса:

— Товарищи, надо действовать решительно!

— Арестуем кондукторов!

— Поставим наш караул у пушек!

— Сейчас они не посмеют сопротивляться!

— Давайте миноноску!

Но власть бездействовала. Хуже того.

Это Алексеев первый бросил гнусное слово: «Бежим
в Румынию».

По кораблю забегали кондуктора:

— В Румынию! В Румынию!

— Братцы, товарищи, что вы делаете? Вы губите
все дело!


— А чего ты хочешь? хочешь, чтобы нас, как баранов, по-
гопили?.. Вот поговори-ка еще... сейчас за бортом очутишься!

Паника усиливалась, росла.

Я волосы на себе рвал. Сколько раз слышал я в разных
углах шушуканье кондукторов, сколько раз подмечал
намеки командира. Я говорил товарищам, но почему не
кричал, не вопил, не требовал во-время, чтоб гадов спу-
стили с самого начала на берег. Ведь знал, знал, что
по всем закоулкам сеется гнусное семя. Вот, вот, когда
оно выросло в ужасную жатву. Я готов был с кулаками
броситься на матроса, грозившего сейчас товарищу.

— Изменники!!—кричу я.

Но тут же кто-то сгреб меня за спину.

— Ты только себя и дело погубишь. Сейчас команду
не переубедишь. Завтра они опомнятся,—строго выгова-
ривал мне Федор.

Я отрезвился и на минуту смолк. С «-Георгия» возвра-
щалась миноноска с посланными товарищами. Голенко
там не было.

— А доктор? Где он? Почему оставили его? Ведь, если
с берега придут, его повесят.

— Как же, повесят. Только не за шею, а на шею,—
озлобленно отвечали матросы.

Придя на «Георгий», Голенко заявил матросам, что
команда «Потемкина» хочет сдаться и просит георгиевцев
итти с ней на Севастополь, что только несколько человек
хотят бороться и держат в своих руках команду, что не
сегодня-завтра матросы сбросят их власть и пойдут на
Севастополь.

Матросььпотемкинцы хотели возражать, но им не
дали говорить.

Да, да... Илюша-разведчик, ты прозевал целый заго-
вор, целый заговор. Чувствовал, догадывался, но... разве
можно было оставаться спокойным?

А «Потемкин» уже снялся с якоря и бесславно летел
к берегам Румынии.

После этого страшного поворота я совсем упал духом.
Лежал в каюте и безвольно отдавался качке волн. Качка
усилилась. Шли по открытому широкому морю.


Но я свалился больным.

He слышал я, как команда успокоилась, развеселилась,
как повторяли друг другу вчера слышанный от кого-то
.приказ царя взорвать «Потемкин» и послать миноносцев
в море для исполнения приказа; вспомнили, что прави-
тельство Румынии, по международному договору, должно
будет выдать дезертиров, и твердо решили не сдаваться.

В Румынию шли лишь, чтоб запастись углем и про-
визией.

Не слышал я, как полное разочарование постигло
броненосец у берегов Румынии. Конечно, буржуазное
правительство не дало угля. Было по всему заметно, что
оно что-то затевает, и «Потемкин» предпочел уйти опять
в открытое море.

Я встал с кровати, когда уже на вольных волнах без-
брежного моря несся «Потемкин» из негостеприимной,
трусливой Румынии.

Комиссия выработала план действия. Разложили карту
Черноморского побережья. Одно за другим пошли пред-
ложения.

Одесса, где пролетариат оказывал такую славную под-
держку, где столько угля?

Но там уже, конечно, подготовились за эти дни...
Это значит итти под огонь. Лучше —Феодосия.

Во всяком случае один исход... беспощадный бой
с царизмом. И если раньше команда, в силу своей
старинной привычки к Андреевскому флагу, не решалась
убрать его, заменить красным^ то теперь на это шли все.

Притащили громадное полотно, позвали красильщика,
и скоро огромное красное знамя со словами: «Свобода,
равенство и братство» —на одной стороне и «Да здрав-
ствует народное правление!» на другой... поднялось над
кораблем.

Приближались к Феодосии.

Широкие громадные волны окатывали бока броне-
носца.

А дела становились все хуже. Я это видел ясно.
Кондуктора шипели по углам. Я поймал одного из них
на агитации за сдачу, указал Матюшенко. Тот хотел на
месте расстрелять. Но опять почему-то помиловали.
Я рукой махнул в тоске.

Разве теперь остановить работу этих гадов? Матросы
давно не получали ничего, кроме хлеба и пшена. Правда,
они не требовали, они голодали стойко, но надолго ли
это? А состояние броненосца? Уже давно вышла вся
пресная вода. Опреснитель мог только обслужить нужды
людей, для котлов же надо во время плавания слишком
большое количество воды. В котлы пускали соленую воду.
Соль осаждалась и портила цилиндры. Уголь был на
исходе—при экономии—на 2—3 дня.

«Вот что значит оторваться от берега,—думал я.—Мы
были у самой цели, а теперь одиноки и беспомощны».

Водная пустыня окружала броненосец.

Утром подошли к Феодосии. Сначала все пошло
хорошо. Все население города сочувственно встретило
восставших.

Царское воинство, всегда храброе перед безоружной
толпой, бежало в ужасе от вооруженного броненосца.

Полиция не только не арестовала делегатов, сошедших
на берег, но и не послала разогнать толпу, перед которой
товарищи произносили зажигательные речи.

На берегу попалось им правительственное сообщение,
обещающее крутыми мерами подавить восстание ^Потем-
кина».

Прочли его матросам. Негодовали.

' Но я, обедавший с матросами внизу, видел, какая там
царила нерешительность и придавленность. Конечно,
смелый шаг мог бы все поднять. Но его никто не делал,
да и не знал никто, какой именно нужно. Ведь это была
первая большая революция.

— Эх, ребятушки, и сейчас зло берет вспомнить.

В порту угля не было, а из города власти отказались
дать уголь. Их испугали питерские сообщения. Надо
силой захватить уголь из города; послали в городскую
управу ультиматум:

«Если завтра к 6 часам утра на корабль уголь не
будет доставлен, в 10 часов броненосец открывает огонь
по городу. Просим предупредить мирных жителей».
С утра началось бегство жителей из города. Женщины
и дети, старики и молодые шли, таща на своих спинах
котомки и узлы; среди этой копошащейся, как муравейник,
толпы, мчались экипажи богачей.

Кругом стали сетовать, что придется разрушать гнилое
имущество этой бедноты.

Но наши ребята справедливо возражали:

- После избиения рабочих в Одессе— рисковать
восстанием, проигрывать дело. О чем тут жалеть?

В это время кто-то донес, что в гавани стоят три
парусных судна с прекрасным углем. Хозяин согласился
отдать, но с условием, чтобы матросы сами притащили
судно к кораблю.

«Почему? - подозрительно мелькнуло в голове у ме-
ня.—Что они церемонятся? Приказать и все».

Но все же я воскрес духом. Силы мои немного окрепли
и просили работы. Общее радостное и как будто легко-
мысленное настроение охватило и меня.

Счастливый случай! Везет нам! Уголь—это половина
дела. Самые решительные, лучшие работники —Фельдман,
Кошуба—сели на катер, который должен был тащить судно
на буксире, а сзади пустили миноноску защищать на слу-
чай действия войск. Что-то не приглянулось мне выра-
жение лиц у некоторых матросов, когда я спускался на
катер, но настроение у всех было такое бодрое, так никто
не сомневался в успешном исходе, так смеялись над теми,
кто заряжал винтовки, что опять я не обратил внимания
на то, что детски-чуткое сердце мне подсказывало.

Молод я еще был, как молода была еще тогда вся
революция.

Все взошли на судно с углем. Энергичнее всех рабо-
тал Кошуба. Все удивлялись его железной энергии,—он
работал без устали, и когда у других опускались руки от
усталости он, то громовым, то умоляющим голосом
заставлял забыть утомление и снова приниматься за
работу.

И тут-то на берегу появилась рота солдат и мгно-
венно дала залп. Сразу несколько матросов упали в воду,
раненые на смерть. По катеру открыли огонь, и он, спа-
саясь от пуль, стал уплывать.
Да. Это редкий случай в быту матрссов, чтоб они
бросили товарищей на неприятельском судне, тонущих,
молящих о помощи. Так были они отравлены страхом за
свои шкуры ядовитыми жалами кондукторов!

Пули сыпались кругом. Я слышал, как Фельдман кри-
чал Кошубе, пытавшемуся спастись вплавь к броненосцу:

— Передай матросам, что их расстрелянные товарищи
вопиют о мести.

— Ладно.—ответил Кошуба.

Солдаты, заметив его, приказывали остановиться, гро-
зили стрелять, но он плыл дальше, раздался выстрел,
пуля слегка задела его, но он плыл дальше и дальше.

Стой, иначе убьем!—кричат ему солдаты. Но Ко-
шуба плывет, помня свое обещание.

И только в шлюпке солдаты нагнали его.

Я видел как солдаты же вытащили из воды Фельд-.
мана и унесли куда-то.

Сам я стоял, как вкопанный.	-

Но скоро заметил, что в мою сторону направляются
солдаты. Ко мне сразу вернулось сознание.

В ту же секунду был я под водой.

Я и раньше очень любил воду и был недурной пло-
вец, а за время своего увлечения морем так навострился,
что мог дольше обычного продержаться в глубине воды.

Солдаты посмотрели вниз, куда камнем упал я, и ре-
шили, видно, что это неважная добыча.

Все равно потонет—экая глубина.

Но я не потонул.

Я вынырнул довольно далеко от судна и поплыл вдоль
берега. За мной никто не следил, и. собрав последние
остатки сил, я боролся с волнами, уплывая все дальше
и дальше.

И только в отдаленном заливчике, увидя небольшую
рыбачью лодку, вылез из воды и забрался в нее.

Кругом было тихо. На берегу светился огонек рыба-
чьей хаты. Стало темнеть. Молодой организм взял свое,
и я заснул на сухом дне мирно покачивающейся лодки.

На утро, подняв голову, увидал и город и горизонт
широкого моря. Город был спокоен, а горизонт был пуст
л сер.
Броненосец скрылся. Я не сомневался, что без луч-
ших товарищей верх возьмут обезумевшие от страха шкур-
ники, и славный броненосец бесславно сдастся властям*

Дальше пошло все просто. Пошел я в хату рыбака,
одиноко стоявшую на берегу, чистосердечно рассказал
ему все и был просто и тепло принят.

— Рыбачь со мной пока, тут о тебе никто не дога-
дается,—сказал он.

И я рыбачил. Рыбачил не за страх, а за совесть,
щедро вознаградив старика за его доброе дело. Днем,
ночью, на заре, в тихие вечера ездил в море за разной
рыбой и привозил ее горами.

— Ишь ты, какой старательный. Да надорвешься ты.
Пойди-ка погуляй в город... никто тебя не признает, —
забыли все, поди.

Но я не шел. Я не боялся. Но там среди волн, в тиши,
мне хорошо думалось. И я думал обо всем, что пережил
за все это время.

Наступил опять июнь месяц, такой знойный и душ-
ный на этом далеком юге, что вольно дышалось только
ночью, на море, под ярко горевшими звездами южного
неба.

И опять вспомнилось мне, что прошел год, только
год с того дня, когда я, уволенный фабричный подросток,
шел один по степи искать отца и мать в город.

Только год, и что случилось за этот год!!

Если тогда, за тот первый год моей осмысленной
жизни я из крестьянского мальчугана стал пролетарским
юнцом, то за этот второй год кем я стал?

«А теперь, теперь я... большевик».

Тогда еще не было слова «ленинец^, а то я сказал бы:
«Стал я ленинцем»).
ЧАСТЬ VI

НАТИСК

Глава 1

У своих

Около 3-х месяцев прорыбачил я. Загорел и вырос.
Говорил я мало, не с кем было. Кроме старика да слу-
чайных встречных—никогда и не видел никого.

И стала меня забирать тоска. Узнать о своих—питер-
ских, о судьбе «Потемкина», о гибели или спасении то-
варищей—вот какое желание овладело мною.

И однажды говорю старику:

— А что, дедка, не пожалеешь дать мне рублей два-
дцать, а?

— А на что? Может, и не пожалею.

— Хочу в Питер ехать. Соскучал по своим.

Старик задумался:

— Жалко мне тебя. Без тебя трудно будет, а в артель
не хочу.

Подумал еще:

— Только не сегодня, завтра — все равно улетишь.
Не удержишь тебя. Дам. Иди.

И вечером уже я весело шагал по горам, добираясь
до железной дороги. Путь был не маленький и тяжелый,
но сердце радостно билось.

Что-то там? Неужели заглохло все после этих страш-
ных кровавых уроков? Или научились товарищи?

Был конец сентября. Самое чудное время на юге.

1SO£> год

10
Но я не наслаждался ни мягким теплом, ни изоби-
лием душистых плодов, ни даже своим любимым морем.
Не трогала и великолепная панорама гор.

Рвался я к своим.

Жадно прислушивался к людским речам на станции;
дрожа от волнения, уселся в вагон подкатившего поезда...
и сразу насторожился: в углу сидела компания учащейся
молодежи, видно, возвращавшаяся с каникул в столицу.

Они расспрашивали проводника, рослого и крепкого
парня, говорившего с какой-то новой для меня смело-
стью и уверенностью.

— Вы член союза железнодорожников?

— А как же? У нас все...—бойко ответил тот.

—• И давно?

— Еще с весны. В нашем узле, как пошло, — словно
с ума все сошли; каждый рабочий в союз записывается;
союзов развелось, что грибов после дождя.

— Дождь-то хороший был, а? — засмеялись студенты.

— Да, всем понятственно стало...

У меня сердце екает: вот оно как заговорили, думаю.

А студенты дальше ведут:

— А на с'езд железнодорожников кого послали? Хоро-
шего парня?

— Очень даже. Уезжал, так говорил: «без конститу-
ции не вернусь».

— Ого-го... — заговорили все в вагоне, сочувственно
улыбаясь.

— Так вы, значит, и политикой интересуетесь, а не
только о кассах взаимопомощи и о кипятке толкуете?..

- Фью-ю-ю...—презрительно свистнул член союза...—
эта полоса давно прошла. Мы и на с'езд писали: «не
робейте, ребята, коли кто вас тронет, всей Россией заба-
стовку учиним»...

— Да ну?..

У меня уши разгорелись. Вот так новости! И хочется
еще расспросить... и боязно. Одичал я за лето.

Тем временем поинтересовался и проводник:

— А как насчет войны?—спрашивает.

— Да что... Под Мукденом поражение, под Цусимой
потонули...


— Это мы слыхали... а когда мир?

— А это уже после вашей забастовки—надо думать,—
засмеялись кругом.

А как стали под‘езжать к Москве, все опять загово-
рили о забастовке.

В Москве бастовали печатники, за ними пошли хлебо-
пеки, а сейчас заволновались мастерские железнодорож-
ников.

— Кто-то в вагоне сказал:

— Печатники бастуют, потому что им за. запятые не
платят, а из этого такая запятая для самодержавия выйдет,
что ой-ой-ой.

Долог был путь с юга на Питер. Поезд наш тащился,
как черепаха, но я и не замечал. Прилип к студентам и
вновь повеселел, как давно не было. Под‘езжал к Питеру,
окрыленный надеждою.

Степан с семьей жил все там же. Когда я пришел,
радости и изумлению не было границ. Меня давно счи-
тали погибшим:

— В августе письмо от Федора пришло, писал, что
ты в Феодосии на берег сошел и не вернулся.

— А где Федор?..

— Во Францию удрал, как «Потемкин» в Румынии
сдался; среди моряков там работает. Дуня с ним пере-
писывается.

— А Дуня где?..

— Скрываются они оба с Новосельцевым.

— Отчего?

— Да в августе партию разгромили... затесался к ним
в комитет какой-то «Николай»... Оказался провокатором,
всех провалил.

— Да, борьба не на жизнь, а на смерть пошла. Кто
кого!?

А кругом шутили и радовались на меня:

— Так-то ты, брат,—хлопнул меня Степан по плечу,—
мертв был и воскрес!

Я вспомнил первую историю своей смерти и, тоже
смеясь, спрашиваю:

— За упокой не подавали?


Все, не исключая и Степана, рассмеялись еще веселее.

— Нет—это не про нашу честь!..

Вечером прилетела Ариша. Ей дали знать обо мне.

Я ее обо всем толком расспрашиваю, как живется и
что... а она, как сейчас помню, одно твердит:

— Скучно! У Захаровых работа была тяжелая, а много
веселее было... и пахнет у докторши сладко очень, голове
тошно...

Я тогда ее по-братски дурехой обозвал, думал —
с жиру бесится девчонка. Теперь-то мне это понятно.

А Сергуньку я и впрямь пожалел. В приютах тогда
и били исподтишка и одни молитвы надалбливали.

— Подождите, потерпите, ребята,—говорю я им,—
нынче опять такая полоса пошла, что, может-быть, наша
вывезет!

Не думал я тогда, что придется ждать еще целых
12 лет, пока «наша вывезла»

Я быстро нашел работу в мастерской по дереву, но
жить остался у Степана.

Подоспел я к самому разгару событий, удививших
тогда весь мир. Но смотрел на них первое время как-то
сбоку, из толпы? Как-то не за кого уцепиться мне было,
чтобы подойти поближе.

Степана никогда дома не было, с головой ушёл в союз-
ную работу.

Вбежит в комнату, схватит чего-нибудь поесть, да на
ходу, уж картуз надевая, кинет словечка два.

Но были эти словечки такие, что в дрожь бросало!

— Всеобщую забастовку готовим!!!

Зато мы с Машей до дыр газеты зачитывали.

У Степана была огромная карта России, железнодорож-
ная. Мы ее вечером, как Маша своего пискуна укачает,
распластаем по полу и, едва дыша от волнения, ведем
пальцами по красным линиям.

Ух, как нарастало в Октябре!

«Московские железные дороги отмирают одна за другой

1 Отсюда и дальше рассказ идет пс статьям Троцкого 1905 г.
«Забастовали Нижний, Арзамас, Кашира, Рязань,
Венев»...

«На экстренном собрании железнодорожных служа-
щих решена всеобщая забастовка...»

«Забастовали все дороги Харьковского узла».

«Стал Орловский узел железных дорог».

«Остановились Полесские дороги».

«В Саратове пришли только поезда с делегатами, вы-
бранными от забастовшиков...»

А 12-го октября и прочли:

«... единодушно прекратились работы на всем петер-
бургском узле; только финляндская железная дорога ждет
распоряжения от финского комитета...».

Йот она, ниточка дорогая от Одессы, да от «Потем-
кина»; не видать только ее было, а не-порвалась, голу-
бушка,—нет!!

Не могу дома сидеть, бегу на улицу...

А там Степан.

— Читал, читал?—кричу я и сую ему газету.

Он рукой отмахивается.

— Знаю, знаю,, некогда...

— А что?

— Требование прислали, чтобы выбрать представителей
□т союза в.Совет рабочих депутатов; троих надо... завтра
первое собрание.

Я и слыхом не слыхивал тогда, что это за Совет, но
вспомнил комиссию матросов на «Потемкине» и заволно-
вался:

— О! Слушай, Степан; стой... надо, чтоб самые хоро-
шие ребята прошли и только свои, ни мастеров, ни из
начальства никого...

— Вот то-то и оно! А как тут умудришься!

Но умудрился.

Вечером, когда, нашатавшись по затихающему Питеру,
я вернулся домой, вижу—сидят у нас ' два товарища
Степана,

— Это они в Совет выбраны, говорим, как быть,—
пояснил Степан.

— А третий кто?—спрашиваю.
— А третий... это я сам... вишь, кого выбрали—кон-
фузливо почесал он затылок.

А на следующий день, как собрались итти в Совет,
Степан и говорит мне:

— Айда с нами!...

Я, конечно, сейчас же пошел.

Шли мы весело, только по дороге, помню, как зави-
дим на стене или на заборе об'явление Трепова: «патро-
нов не жалеть!», останавливаемся и ругаемся по-всякому,
пока кругом народ не соберется.

— Ладно! Это тебе не 9-ое января. Приготовились!...

О первом собрании Совета у меня какое-то смутное
воспоминание.

Десятка три-четыре депутатов в небольшой аудитории.
Разговоры велись исключительно вокруг забастовки: она
сплошным кольцом охватывала всю страну.

Резолюцию помню: «R ближайшие дни в России совер-
шатся решительные события; они определят на долгие
годы судьбу рабочего класса; мы должны встретить эти
события в полной готовности, об'единенные нашим общим
Советом».

Зато все следующие дни встают ярко!—Начиная с за-
явления рабочего-печатника на втором собрании Совета
(я стал их посещать непрерывно) «об организации боевых
дружин.

Это вот было мне по душе. Я сразу пошел записы-
ваться. Мне на вид все 18 лет можно было дать. Стре-
лять я умел. Чем не дружинник?! Тогда смотрели проще.

Стал я дни и ночи пропадать по делам дружины.
Дел-то много не было. Больше, собравшись, радовали друг
друга хорошими вестями.

Рабочие на металлических взялись заготовить необхо-
димое количество холодного оружия.

— Часть уже поступила в дружину. И кистени со
свинцовыми гирями, и короткие сабли...

— И кинжалы... и ножи...

— А откуда сталь взяли?

— Э, брат, нынче администрация шелковая! бесплатно
дали...
— Неужели огнестрельного не будет?

— Члены Совета все получили по револьверу...

— А дружинники?..

— Будет и им. Путиловцы собрали 5.000 рублей на
оружие...

— Семянниковский 2.000...

— Франко-Русский—1.500...

От работы я совсем отбился, Утром как-то забежал
в свою мастерскую —так числа 15-го это было—и прямо
спросил:

-— Неужели не будете бастовать? Все бастуют...

И нисколько не удивился, когда хозяин сказал:

— Я и то думал. Нечего ждать, когда снимать придут.

Потолковали и решили разойтись сегодня же, после
обеда.

Всеобщая забастовка крепла.

А 17-го октября, утром—как вышли мы на улицу —
сразу стало как-то и жутко, и весело: Финляндский вокзал
напротив был уже пуст...

На площади ни одной конки!

Пошли мы пешком. Жизнь огромного города замерла.

Магазины, рестораны, кофейни, трактиры были за-
крыты.

В нашем фабричном районе, на Выборгской, не было
ни одного дымка из наших гигантов-труб, ворота фабрик
были плотно замкнуты.

Заперты все конторы, банки...

На углу ни одной газеты!....

И вдруг на повороте с Сергиевской улицы шмыгнул
извозчик с толстым седоком...

Это как же так? Ну, мы моментально подхватили ло-
шадь под уздцы. Подбежали и рабочие с разных сторон...

-— Ты это что, товарищ? Почему везешь? Разве не ви-
дишь?.. Всеобщая забастовка!...

• Извозчик смущенно заерзал, а у седока сразу сдела-
лось круглое, сладкое лицо.

— Ах. дорогие братцы-рабочие!—залепетал он,—про-
пустите меня, прошу, умоляю... у меня дома жена, детки
маленькие...

— Так им ничего не будет, если ты пешком пройдешь...
— Братцы, у меня пропадет все состояние... все!

— Да ты куда едешь?

— На биржу ...акции чертовски летят... если я не
успею... Но дружный хохот прервал глупца...

— Ничего, братец, полетят не вверх, а вниз... слезай-ка.
А ’ты заворачивай лошадь... Смотри, если еще попа-
дешься...—и грозно сверкнули глаза из-под суровых бровей.

Седок оглянул всех, и лицо его сразу прокисло.

— Боже мой, боже мой!... где здесь телефон?!...

— Телефон остановился...

Биржевика, как громом, пришибло.

— А... а... телеграф?...

— Тоже.

— Мне послали... суммы из провинции.., когда же я
их получу?... бормотал несчастный, слезая.

— Когда падет самодержавие...—ответил кто-то. Тол-
стяк заморгал глазами и выпалил:

— Ах... скорее бы!

Кругом еще громче засмеялись.

— Что, брат, и ты захотел?

И оставили его среди улицы с разинутым ртом.

Мы шли в Технологический, в Совет, но не добрались.

Еще издалека была слышна стрельба: это вчера распо-
ряжением правительства были закрыты высшие учебные
заведения, а технологи не захотели подчиниться и засели
внутри здания, а полковник Риман устроил настоящую
осаду.

Кой-как кружным путем мы пробрались к ВольнО'Эко-
номическому обществу, куда, как говорили, перешел Совет.

Нас там сразу огорошили известием, что Совет с пол-
часа тому назад разогнали полицией.

— Арестовали?!., вскинулся Степан.

— Никого! Не посмели подлецы!

Оказалось, что Совет перекочевал на Рождественские
курсы.

Идем к Пескам.

На углу Греческого проспекта заметил я маленького
газетчика и уже хотел схватить его за шиворот за нару-
шение стачки, но шустрый мальчонка подсунул мне в руку
№ 1 «Известий Совета Рабочих Депутатов»...

Это была единственная газета, печатавшаяся эти дни.
Рабочие наперерыв ее расхватывали.

Заседание Совета в тот день мне памятно, потому что
в первый раз увидал я там товарища Троцкого.

Горячо говорил он. Слушали—сердце замирало.

А тянуло на улицу, особенно меня: молод еще был.

Вечером Питер погрузился в полную тьму: не зажгли
ни одного фонаря. Но улицы не пустели.

Город заперся и вышел на улицы, выжидая.

Стали выходить шествия с красными знаменами. Им
никто не мешал по тихим и широким дорогам Питера.
На панелях стояли обыватели...

* И уже поздно вечером вдруг прокатилось по улице:
«То-ва-ри-щи,—кон-сти-туция... да-на!»...

Вся толпа всколыхнулась и сгрудилась к извозчику,
а там кто-то уж читал телеграмму...

Сразу по всем углам вспыхнули разговоры.

— Ура... а... а!..—кричат где-то.

— А почему самодержавный...??!!...

— Конституция да-на..., то-ва-ри-щи!!...

— Да разве это то, что нам нужно?...

— Ура,., а... а!!

— Обман, обман....

— А почему стреляют?!

— А тюрьмы полны нашими товарищами...

И в Совете твердо решили: «забастовки не кончать!».

На следующий день манифест царя был опубликован.

Утром я бегу к своему посту' на Сенной и вижу, как
на углах дружно висят рядом: треповский приказ «патро-
нов не жалеть» и манифест «о свободах».

Рабочие стояли перед ними и посмеивались.

Но дальше-то дела были похуже.

Товарищ мой, дружинник, встретил меня новостями
за ночь:

— Ночью войска обстреливали Технологический. А на
Забалканском шашками разогнали митинг...
— Здорово,—говорю я.—Свобода началась, одним
словом...

— Вот что, Семенов,—говорит мне товарищ, —я сейчас
за тебя подежурю, а ты меня на ночь отпусти...

— Идет!

Я был радешенек. Совет устраивал торжественную
демонстрацию по городу: мне до смерти хотелось пойти,
а тут такая удача! Я помчался на Пески.

Да. Эта удача чуть мне жизни не стоила, как увидите
после.

Подоспел я, когда уже шли. Еще издали гордо выси-
лось знамя: «Пролетарии всех отран, соединяйтесь!» Сотни
других знамен реяли над толпой.

Шествие увеличивалось, росло с каждым шагом.

Кругом кричали «ура», махали шапками.

С пением революционных песен подошли к Казанскому
собору. Остановились. Пропели «вечную память» жертвам
самодержавия. Еще остановка у Александровского сада.

— Здесь была расправа 9-го января, товарищи!

И опять широкая скорбная песнь понеслась к Неве.

Толпа выросла так, что Дворцовый мост не выдер-
жал бы. Свернули к Николаевскому. Когда голова шествия
подошла к Университету, я оглянулся. Ну, и дела!

Непрерывная лента тянулась по мосту. Задние ряды
колыхались еще по Английской набережной.

У Университета был митинг.

Балкон, окна, шпиц Университета были унизаны крас-
ными знаменами. В тысячной толпе стояла глубокая тишина.

Все теснились к балкону, чтобы слушать оратора.

Я узнал его. Говорил товарищ Троцкий.

— Мы наступили правящей шайке на грудь, нам
обещали свободу... Кто обещает? Николай Второй. По
доброй воле? Этого никто не скажет про него. Не торо-
питесь праздновать победу... Она не полна. Кто верит
царским обещаниям? — Оглянитесь вокруг: разве что-
нибудь изменилось со вчерашнего дня? Разве раскрылись
ворота наших тюрем? Разве Петропавловская крепость
не господствует над столицей? Разве вы не слышите
по прежнему стона и скрежета зубовного из-за ее про-
клятых стен?... Разве вернулись наши братья из тюрем?
— Амнистия, амнистия... закричала толпа.

— Если бы правительство честно решило примириться
с народом, оно бы первым делом дало амнистию!... Но
разве амнистия все? Разве палач Трепов не хозяин
Петербурга?...

— Долой Трепова!!

— Разве Трепов один? Гвардейцы покрытые кровью
9-го января, вот его опора и сила. Пусть на 25 верст
вокруг столицы не останется ни одного солдата. Свобод-
ные граждане сами будут охранять порядок!... С мечом
в руке мы должны стать на страже свободы. А царский
манифест—это просто лист бумаги. Вот он перед вами,
а вот он скомканный у меня в руке. Сегодня его дали,
а завтра порвут на клочки, как я теперь рву эту бумажную
свободу на ваших глазах;..

Но только долго слушать не пришлось. Толпа непре-
рывно текла и уносила с собой и меня. Голова подошла
к флотским казармам.

За запертыми окнами матросские рубахи. Обветренные
лица липли к стеклу и что-то руками показывают.

— Что. что они говорят?—спрашиваю, а у самого
сердце ходуном пошло,—как увидал орлов в клетке.

Многое вспомнилось* сразу.

— Да обезоружили их. К народу не пускают—ответил
мне кто-то.

— Обернулся я на говорившего. Солдат. Суровое лицо,
а глаза горят. И подумалось мне:

— Вот и солдат! И чего их за 25 верст гнать? Пере-
тянуть бы к нам лучше...

Был я й прав, и неправ тогда. Да.

Добрались до Дома предварительного заключения. Всю
дорогу в груди клокотало: „Освободить товарищей!»...

Но что-то застопорило.

— Что такое, почему не идут?

— Тише ты... слышь, говорят... И, правда, кто-то^
из руководителей шествия обходил ряды и толковал:

— Товарищи, указ об амнистии подписан... а в тюрьме
войска сидят, будут стрелять в толпу.. . потому просим
спокойно разойтись...
— Кто сказал?

— Чего воронишь? Делегация от союза инженеров
была...

— Н-н-у-у... Инженеры?...

Холодок в душу забрался. «Врут»,—думал я.

Но уж вечерело. Я давно уж забыл считать время.

Надо бежать к Сенной сменять товарища.

Толпа стала расходиться. Пошел и я.

И день тот был точно наперед пророчество целого
года. И конец такой же.

Иду я, а на углу Гороховой митинг.

Вот, обстрелянная я птица, а до сих пор каждый раз
сердце заноет, как этот угол вспомню. Стоял тут столб
фонарный. Поднялся на него человек и говорит толпе.

Оратор. Остановился я послушать. Слова глухо летели.
А лицо хорошо было видно. Сквозь сумерки сияло оно,
это лицо. Сухощавое, тонкое. Что говорит—не разобрать.
А все понимали. Голос, глаза жгли.

И жарким сочувствием ухали даже самые задние ряды
наши.

— Правильно.

— Вот она—революция!—екнуло в груди.

— Вооруженное восстание. .. как горячий ветер,
долетело от столба, и, точно в ответ, сразу прорезало:

«Тр-ра-ат-та»...

Сразу даже не сообразить было, что это. Но кто-то
вскрикнул, кто-то метнулся в сторону.

«А-а-а»! точно вздохнула ужасом многоликая грудь.
А на столбе... уж бессильно свисла молодая голова.

Сразу расчистило дорогу и уже видел я, как безжиз-
ненно лежал на чьих-то руках труп борца.

Длинные ноги, посеревшее старое пальто, башлык,
как-то неуклюже повиснувший, это бледное иссиня лицо,
не закрытые остановившиеся глаза, дрогнувший рот...

Помните, ребята, я на «Потемкине» крепко дефжался,
а тут не хватило: как дитя, хлопнулся о панель, казалось,
что-то внутри разорвалось.
Меня подхватили и вынесли в дальний переулочек.

Кто-то добрый на крыльцо посадил. Очнулся-то я живо.

Поднялся и пошел на смену.

Рассказывать я своему дружиннику ничего не мог.
Слова не шли.

Но от него все выслушал внимательно.

— Ты смотри в оба за полицейскими... Они туте чер-
носотенцами стакнулись... Начали избивать наших.
Глава И

За работой

О погромах, раскатившихся по России, нас все время
предупреждали. Боевая дружина была вся наготове.

Наши дела пошли лучше, когда нам нового организатора
поставили. И опять судьба столкнула меня со старым
знакомцем. Новый организатор оказался Афанасий.

Куда метнуло человека! Был он гапоновец ярый, а
теперь большевиком дружину налаживал.

Устроили патрули из рабочих. Наша милиция все ночи
город берегла, в рабочих кварталах даже простые кражи
прекратились.

Мне, видно, как одному из самых надежных, дали
опасный район, вокруг Сенной площади.

Там ведь гнезда трактиров и чайнушек, грязнейших
притонов; там за стакан водки можно было получить
сколько угодно громил и убийц. Там же скопились под-
донки купцов: торговцы, лотошники, спекулянты, а то и
просто воры. Рядом же высилась знаменитая своими черно-
сотенными проповедями церковь Спаса.

И когда я ночью похаживал во время своего дежурства,
то знал, что вопрос идет о жизни и смерти.

Особенно жутки были ноябрьские ночи. Снег еще не
выпал, и стояла мокрая мгла. А по закоулкам и фонари не
доставали.

И в одну из таких ночей, шел я с Покровской пло-
щади и захотел обойти более скорым путем.

Слух у меня остер. Иду и прямо скорей чувствую, чем
слышу,—как за спиной точно тень какая-то шуршит.

— Этот?

— Ну, да... Сколь раз под окнами 'Торчал...

— Хватать, значит...
— Говорят тебе...

Я насторожился. Револьвер был при мне, но я был
один. А кто знает, сколько их. Дело плохо.

Решил свернуть из рядов на улицу. И в ту же минуту,
как мыши,—заерзали сбоку, сзади, спереди...

«Ого! Ну, брат, держись...»—думаю.

На несколько секунд затихло. И тотчас же опять —
шелест крадущихся ног. Медлить было нельзя. Я быстро
повернул и спустил курок: прокатился выстрел. И было
пора: ясно блеснула на уровне моей спины сталь ножа,
кто-то охнул и, явно хромая, полез под лоток.

Но в ту же минуту, по крайней мере, с трех сторон
пошел тихий, но явственный свист.

Никакие запасы пороху не помогли бы мне. Но помогла
мне моя служба на корабле. В один миг взобрался я на
крышу лотошной будки и кричу:

— Подымайся за пулей! Кто первый?

Но и внизу стояли люди опытные. Крыша была осве-
щена. Влезшая голова была бы сразу видна. И там ти-
хонько распорядились:

— Стой... Я за Миколкой сбегану.

Будь у меня много пуль, я стал бы. стрелять: может
быть, привлек бы внимание соседнего патруля. Но у меня
была одна.

Я соображал.

Миколка—это городовой, с револьвером. Они убьют
меня в два счета.

Сижу и слушаю. С одной стороны, где блестел как-то
попавший луч фонаря, был узкий проход, там ничего не
было слышно.

Я в одну минуту был там и мчался к улице.

Но . с той же быстротой сзади свистнули, и скоро я
ясно различал топот впереди, по тому самому проходу,
где я бежал.

«У них засада... Но они не знают, сколько у меня
пуль... Подкараулят сзади и пырнут ножем...»—работала
моя голова.

Сбоку зашуршали.

Надо было выдумать что-нибудь скорее неожиданное,
что спутало бы расчеты врага.
И я юркнул прямо под носом спрятавшегося сбоку
и побежал по его рядам. Несся я быстрее зверя.

Но тут-то и началась травля. Скоро я услышал, щто
на-встречу мне бегут, прячась за боковые будки.

Я заворачивал, забегал, кружил везде, где слух подска-
зывал отсутствие человека.

И тотчас же стал замечать, что круг суживается и что
меня ловко и планомерно гонят куда-то... Куда?

Куда-то в переулок. Я видел ясно план врага, но у
меня не было выхода.

Истратить последнюю пулю я решил только в послед-
ний момент, быть может, для себя.

Узкий закоулок вдруг вывел к ярко освещенному трак-
тиру, в полуподвальном этаже.

«Спасение!» подумал я и подбежал к низкому окну.

И тотчас же понял, что это-то и есть ловушка.

В трактире сидело несколько вооруженных полицейских,
и еще кой-кто из хулиганья города. За прилавком, как
медная бляха, краснело лицо трактирщика.

Все сидели тихо, чего-то ожидая,

Где-то в глубине мозга у меня мелькнула мысль, что
трактирщик—мне знаком. Но дальше я не стал думать.
Лихорадочно искал выхода.

Надо спасаться!,.. Назад?... Это значит попасть между
двух огней...

Стена? Она совершенно отвесная, голая, освещена
окнами противоположного дома... К соседям в дверь? Кто
знает, что там не тупик или не такая же засада...

Нет, нужно скорее... опять спутать их расчеты... Ско-
рее... Бегущие сзади приближаются...

Через окно я видел рядом с полуоткрытой входной
дверью маленькую, незаметную дверцу.

Она, очевидно, вела в квартиру хозяина... Там—навер-
ное спят... Уже ночь!.. Наверное есть там другой ход... И
этого-то уже никто не ожидает...

Конечно—это был безумный план—но что же делать?!

Я собрал все свое уменье (еще с морской службы)
делать неслышные быстрые ловкие движения и юркнул
из одной двери в другую. Юркнул, как мышь... Никто не
обернулся даже, когда качнулась маленькая дверка.




Но это была не квартира хозяина, а кухня трактира.
Горел тусклый огонек ночника.

Черного хода тоже не было! Зато прямо на двор
выходило низкое окно, вровень с землей, но оно было
плотно закрыто. И куда шел двор?!

Оглядываясь, я увидел у стола спавшую старуху.

Да ведь это Матрена, жена Гордея!

Теперь я догадался, куда попал. Это, значит, сынок
Гордея держал черносотенный притон. Так, так.

В это время рядом уже был гвалт. Погоня ворвалась
в трактир, шумно выражая радость, что загнали красного
дружинника. Но добычи не было.

Никому, конечно, не пришло в голову заглянуть за
маленькую дверь.

Громко ругали прибежавших,что прозевали «мальчишку».

— Убить его, как собаку, нужно было!

~ Да здесь он... никуда не мог уйти...

— Идиоты... даром водку жрете...

Ругань пошла на все корки, а в кухне—от шума—
проснулась Матрена... и широко раскрытыми глазами,
в немом изумлении смотрела на меня.

Однако, положение было очень опасно.

— Тетушка Матрена,-—тихонько шепчу я,—ты всегда
была жалостлива ко мне... спаси меня и сейчас..', выпусти
или укрой...

И этого оказалось довольно. Матрена поняла. Видно,
и она виды видала.

Она тотчас-же бесшумно встала и отодвинула створки
маленького оконца над землей, выходящего на двор.

— Лазь... - шепчет,—а там через три двора ворота,
подворотня, собак стерегись...

Я уже влез на стол и ухватился за оконце, как из
передней комнаты донесся чей-то взбешенный визгливый
голос:

— Ежели вы, пьяные хари, завтра так-же с Советом
в дураках останетесь...

— Как можно, ваше благородие, там при оружии, да и,
можно сказать, народ пойдет... заторопились услужливые
ответы.

Я сразу раздумал.

1905 год

11
«Эге-ге... мелькнуло у меня в голове—тут я кой-что
узнаю...»

— Лучше спрячь меня здесь до утра, —говорю.

Матрена опять тотчас же согласилась.

— Слезавай, в перине укрою...

Перины были, действительно, таковы, что когда я,
в сапогах, в пальтишке и с револьвером, лег, то сразу
утонул, исчез.

Матрена набросила одеяло, подушки, улеглась сама...
и никто, даже подойдя к кровати, не догадался бы
о моем присутствии.

А я между тем жадно вслушивался в откровенные речи
за стеной. Как на ладони, раскрылся заговор.

Завтра в полдень, на Сенной, сгонят митинг, где поп
соседней церкви скажет проповедь с призывом «к друзьям
царя и отечества» избавить страну от «жидов». . они-де,
мол, захватили власть и решают русские дела в Совете.
Отряд заранее вооруженных черносотенцев окружит толпу
и двинет ее к Вольно-Экономическому обществу, где засе-
дал Совет.

По уходе «их благородия» языки развязались.

Узнал я тут даже адреса все, фамилии всех жертв,
назначенных к избиению «Миколкой»... Узнал, что руга-
ются черносотенцы на недостаток оружия, особенно огне-
стрельного.

— Ежели бы нам, да как следует всего отпустили,
мы бы живехонько все дела обделали...

— Пропили бы,— презрительно бросил хозяин из-за
стойки.

— Плати хорошенько и пропивать не будем... и зачем?
Для себя работаем.

Уже стало светать. Шайка разошлась, и притон поне-
многу опустел.

Как тихо и быстро ни выкарабкался я из оконца, но
задремавшие-было к рассвету собаки вскочили и с ревом
бросились ловить мои застрявшие в подворотне пятки.

Ну, от них-то я спасся.

Бежал я только по первой, совершенно пустой улице.
Дальше, чтоб не возбуждать подозрения, пошел обычным
шагом.
Раза два полиция меня остановила, потребовала пас-
порт, хотела обыскать, но 15 лет, красовавшиеся в годах
моей бумажонки, заставили их презрительно отказаться от
лишнего труда.

Шел я к Афанасию. Надо было предупредить и при-
нять меры.

Как ни медлил, а пришел слишком рано.

Еще по дороге я решил, что стучаться не буду. У них
дворник тоже был членом союза << истин но-русских»
людей, то - есть хулиганствующих черносотенцев. Увидя
меня в такой необычный час, мог донести,—там спохва-
тятся, изменят, чего доброго, весь план нападения.

Этот раз, однако, мне не повезло. Прождал я на соседней
улице до 7 часов, пока не началось движение и можно
было проскользнуть незаметно.

А тут, оказывается, Афанасий и не ночевал дома.

Бросился я его искать по районным штабам, да нашел
только в десятом часу.

Мой рассказ сильно встревожил его. Но твердо решили
немедленно поднять все 6.000 нашего отряда, а очередных
расставить на посты.

Сказано—сделано. Один от одного бежал1 с вестью.
К 12 часам все были на ногах. Весь путь от Сенной
был на наших глазах. Следили и за 4-ой ротой. У митинга
дежурили по-очереди.

Митинг запоздал и затянулся.

За ним по очереди следили дружинники, докладывая
в штаб. Наконец, равнодушная и тупая толпа была разо-
грета.

Последний возглас проповедника в рясе:

— Бог и царь не оставят вас за доброе дело!

Зарычали «ура...а!...» и грузно двинулись к Вольно-Эко-:
номическому обществу. Вооруженных было мало, видно,
полиция, действительно, не слишком-то доверяла.

О движении толпы мы доложили тотчас же.

И один за другим, стройными колоннами вышли пат-
рули рабочих в полной боевой готовности. В садике перед
Советом разместилась боевая дружина, вооруженная с го-
ловы до ног.
Появились передние ряды толпы. Уперлись, быстренько
забегали глазами с одного поста на другой, с одной улицы
на другую, пошушукались... и поплыли кучками и в оди-
ночку в разные стороны.

Через какой-нибудь час толпа растаяла, без единого
выстрела.

Не узнал я, а любопытно мне тогда было, какими
словами ругал «Миколка» своих «идиотов, даром водку
жрущих» и опять «оставшихся в дураках», и чем оправ-
дались они на этот раз!

Но погрома в Питере так и не удалось им устроить.

Да, организованность рабочих давала себя знать каж-
дую минуту. Был я тогда еще мал и глуп, хоть и торчал
все время в Совете, хоть и частенько бегал по поруче-
ниям Афанасия, но толком-то со мной, с 15-летним пар-
нишкой, кто станет разговаривать! Да и некогда было.

Теперь то я, читая книги про 1905 г., вижу, как эт
я много мимо ушей пропустил. Рядом стоял, а не видел.

Но весело мне было, хоть куда!!

Уверен был: «на нашей улице праздник!»

Еще-бы: куда ни примчишься, на завод, на телеграфа
на станцию, везде тебя, ка$ родного, встречают.

, — Из Совета?!.. Ладно, беги, парень,—скажи, что все
будет сделано—в един миг!...

И чудилось мне, что я всему пружина, что я, Илю-
шка Семенов, нынче самого Витте, царского министра,
сильнее...

Несусь, как ветер, с приказом от Совета, смотришь—
казенную телеграмму задержат, а твою, советскую, пошлют^
казенные газеты в ящик бросят, а советскую напечатают...

И ноябрьская забастовка меня в неистовый восторг
привела. Начали ее, чтобы не допустить военно-полевого
суда над восставшими кронштадтцами-матросами.

- Ровно в 12 часов, стрелка в стрелку, по распоряжению
Совета, остановились все предприятия и все заводы.

А в Совет повалили матросские шапки да серые сол-
датские шинели, послышались мужицкие разговоры.
«Тронулось—решил я и упрямо сам себе говорю: —вот
и не к чему было солдат за 25 верст угонять; с мужиком
крепче...»

И вспомнить сейчас смешно: уселся я раз вечером за
стол, дома у Маши, и застрочил письмо в деревню, к дяде
Семену.

«Шлю поклон вам, дяде Семену и тете Анне и ребя-
там. и дедушке, от Ильи, от сестры и брата. Не писал я
вам после смерти бати и матери, так как далеко был,
в плавании находился на том самом «Потемкине», который
бунтовал. А теперь живу опять в Питере у Степана и
Маши. Живу я очень хорошо. У нас в Питере революция,
и рабочие в Совете всеми делами распоряжаются. Скоро
и деревне полное облегчение пойдет. Вы в деревне тех,
кто вас стращает или за царя итти велит, тех не слу-
шайте и вон гоните... а землю всю себе берите, на то не
смотрите, что барская. И Гордея не бойтесь, его сына
здесь заарестовали и, хотя выпустили, но скоро опять
в тюрьме будет. И вы там таковских арестовывайте, и
ежели кровь пролить придется, не жалейте, постойте до
конца,—потому это последнее время приходит нашим
врагам».

И что вы думаете: дошло ведь письмо.

Но напрасно я ответа ждал.

Дядя Семен так напугался, что вот теперь только, года
три назад, признался мне, что письмо тогда получил и
только кое с кем шопотком и почитал его.

И советам моим никто не последовал. Запоздала
тогда деревня. Раскачалась она на следующий год только,
а рабочие уже задавлены были, и с деревней легко рас-
правиться стало.

За всей этой работой, дежурствами, тревогой, я со-
всем забыл о младших ребятах.

Они сами напомнили о себе.

Раз вечером, в том же ноябре, вернулся я домой и
смотрю: сидят Ариша и Сергунька. У Сергуньки лицо
вспухло от слез, Ариша только глазами мечет.

— Ты что?—спрашиваю.

Ариша сразу загорелась.

— Что? .. А еот то, что Сергуньку с приюта выгнали...
— С чего же?...

— Говорят, обворуешь ты нас, у тебя брат в Совете,
значит, состоит... Дружинник, мол...

— Пронюхали, сволочи...—крикнула от печки Маша.
Она, видимо, была в курсе событий.

Я ничего не понимал:

— Почему обворуешь?

— А что им сказать? Разве мальчишка когда брал
что?... Разве я его не знаю...—горела Ариша.

— Подожди... Говори толком... Разве у них пропало-
что?

— Ну, да, а на Сергуньку свалили...

Щеки, нос. подбородок, даже лоб Сергуньки сразу
взмокли.

— Говорят: у тебя брат с револьвером ходит, ты, мол,
надеешься, что тебе с рук все сойдет...—кипятилась Ариша.

— Дурачье. Только они права не имеют сироту из
приюта выгонять...—вспомнил я.

— Правое захотел.,. Говорят, у тебя брат зарабатывает
хорошо, а у нас, мол, приют только для бедных... и потом
подозрение есть, что ты вор...

Я опять вспомнил, что доктор и докторша в январе
начальницу приюта, как либеральную, рекомендовали...

— Начальница тоже тебя гнала?—спрашиваю.

— А как же, шибче всех кричала...

— А доктор с докторшей что сказали?—опять любо-
пытствую.

— А, ну их! Я и узелок свой притащила, не пойду
туда больше...

— Вот раз! Это отчего?

— Надоело. За свою работу все разговоры ихние слушать!
Все губы поджимает: «если бы у меня самой что ни на
есть родной брат социалистом стал, я бы его на порог
не пустила».

— И доктор??.

— Одного поля ягодка... Совет ругает... А сегодня
Сергуньке переночевать не дал... Сейчас же увести велел.

Пришел Степан, ему все с таким же жаром рассказали.

— С чего это они? А?—спросил я уж поздно вечером
Степана.
Но Степан не был удивлен.

— Ну, как же. Им конституцию дали, с них и довольно.
А рабочих, и Совета особенно, они боятся и ненавидят.
Ради этого страха они опять к царю на мировую пой-
дут,—вот увидишь.

С этого вечера я стал потрезвее. Не так уж все хо-
рошо кругом, как мне казалось.

Но для детей это обернулось к лучшему.

Сергуньку Степан оставил у себя за малышом смотреть
и домовничать, а Маша поступила на фабрику и Аришу
поставила.
ЧАСТЬ VII

ПОСЛЕДНИЕ ПОЖАРЫ

Глава I

Поворот

Этот вечер стал для меня поворотным. То, что сказал
Степан о либералах, не замедлило подтвердиться. Ко-
нечно, и раньше можно было бы заметить, как сбираются
тучи над молодой революцией, — только в радости своей
я ничего не видел.

Начали рабочие вводить 8-мичасовой рабочий день
сами: шабашили после 4-х часов и кончено.

А фабриканты об'явили, что закрывают заводы, и рас-
считали рабочих. И первые закрылись казенные заводы.
За ними—уж частные. Там пошло катать—один за другим.

Свыше ста тысяч рабочих остались без дела.

На плечи Степана свалилась огромная забота. Надо
было организовать помощь безработным. Но откуда взять
деньги? Этот раз ««либералы» не давали. А рабочие... они-то
несли, особенно путиловцы. Да разве у них могло хва-
тить?

Со страхом стал я примечать, как угрюмы, как исху-
дали заголодавшиеся лица наших друзей.

Боевые дружины попритихли. Дела там не было.
Я больше толкался в столовых для безработных. Их на
собранные гроши устраивали союзы и студенческие орга-
низации.

Правительство и капитал стакнулись крепко. Они
.ждали спокойно, пока костлявая рука голода давила
борцов.
♦

День ото дня малолюднее и тише пошли собрания,
труднее стало говорить жаркие речи.

Одна за другой убегали стихающие волны.

3 декабря стоял я около Совета. Дела-то не было, но
дома сидеть не мог. Слух пошел, что сегодня Совет
арестуют.

Ни боевых дружин, ни патрулей рабочих не было.
Афанасий уж с неделю куда-то исчез. Кто приходил, так
туча-тучей стоял. Доброго не ждали.

К вечеру уж смотрю-Степан из залы заседания вы-
шел, меня ищет.

Я подбежал.

— Слушай,—говорит,—принесли сейчас копию секрет-
ного приказа по Преображенскому полку, чтоб помогли
Совет арестовать. Так ты, Илюша, пожди тут, а если нас
арестуют—ты записочку передай: одну Маше —ну... того...
скажи, чтоб не скучала... Ну, да она у меня умная, а
другую—Афанасию: дело важное, не попадись...

Степан ушел, а я записки спрятал и стал ждать. Со-
вет решил не расходиться.

И опять увидел я, уже четвертый раз в своей жизни,
как нагло-торжествующе заблестела сталь шашек у при-
шедшей в Совет полиции, как угрюмо закололи глаза
винтовки у солдат.

Все сгрудились у дверей зала заседаний. Там звенела
последняя речь:

«Пусть донесется до солдат братский привет всей из-
мученной страны. Пусть он, не заглушенный грохотом
барабанов, сквозь' законопаченные двери казарм найдет
себе дорогу к солдатскому сердцу! Пусть в предстоящей
схватке с правительством солдаты перестанут играть роль
слепых народных палачей и повернут свои винтовки про-
тив тех, кто заставляет их укреплять кровью их братьев
царство насилия, разврата и грабежей...»

Пророческая это была речь. Вспоминали мы ее
в 1917 г. Тогда-то просто сердце кровью обливалось.

Шеренга городовых повела членов Исполнительного
Комитета под арест.
Я побежал сзади, сжимая кулаки.

— А ты чего тут околачиваешься, парнишка?—резко
остановил меня один из преображенцев, — ступай ка во-
свояси!

Я хотел было окрыситься, да во-время вспомнил за-
писку для Афанасия. Закусил губы и пошел к двери.

Стоявшие по лестнице и у здания угрюмые солдаты
хмуро из-под бровей оглянули меня и отворотились
в сторону. Никто не задержал.

Как это случилось,—я и сам не понимал! Как это
рабочие стерпели? Как не поднялось новой волны забасто-
вок? Изголодались, видно, устали.

Афанасия я нигде не нашел. Маша горько всплакнула,
но, как и следовало ожидать от такой умницы, тотчас же,
засучив рукав на своих молодых сильных руках, принялась за
работу, не забывая наведаться и в предварилку, куда по-
садили всех арестованных.

А вот я, ребятки, не оказался умницей. Нет! Как ле-
том, при неудачном повороте дел на «Потемкине», так и
сейчас, при крушении своих горячих надежд, я упал ду-
хом. И, как тогда, завалился на кровать, — не двигался
с места.

Маша меня не тронула. Сергунька и Ариша косились,
но помалкивали.

Я ни о чем не спрашивал. .По утрам только с тоскою
приподнимал голову и прислушивался к гудкам.

«Работают. Забастовки нет. Им все равно. Все кон-
чено». В таком положении застал меня Афанасий, прибе-
жавший дня через три. Я приоткрыл глаза и равнодушно
сказал:

— А... это ты? Тебе там записка...—И не встал даже.

Афанасий опешил.

— Ты это что?.. Что он?.. Болен? —-обратился он
к Маше.

Маша смущенно плечами пожала.

— Да нет, кажется, что нет...

— Ты это что, парень?—С ума сошел?—И он сильной
рукой посадил меня прямо. Я безвольно остался сидеть.
— Ты где был?—лениво спросил я его.

— В Москве. Новостей полный короб, бодро на-
чал он.

— Глупости... ничего не будет...—буркнул я.

— Что... о...?—рассердился Афанасий. — Ну, и дурак.
Да пока ты тут нюнишь, я, парень, знаешь, кого видел?

Я подумал— Лукьяныча, Новосельцева и опять равно-
душно спросил:

— Ну, кого?

— Дурак ты! Владимира Ильича Ленина.

Ну, тут и я встрепенулся. Глаза раскрыл.

— Он разве здесь?

— Да. В Москву ездил, а теперь нас послал...

У меня что-то стало оживать в груди.

— А что? Почему?—уже живенько спрашиваю.

— Что? Почему?—передразнил меня Афанасий.—Там
боевые дружины везде организованы. Нас послали пере-
дать, чтоб начать вооруженное восстание. Я за тобой.
Мы там нужны.

Сами понимаете, — я очнулся. Через минуту я был
уже на ногах.

— А Ленин какой?

Афанасий пустился было в длинные рассказы. Все кру-
гом стояли с горячими глазами. Но он не мог отложить
дела.

— Сегодня же и едем с ночным поездом. А то не
сегодня-завтра—дорога остановится,—сказал он.

Сборы были недолги. Была, наконец, отдана и записка.

— А! — прочел Афанасий.—Это в Москву. Сделаем...
Ночью мы уже ехали.
Глава И

Бой

Приехали мы в Москву с последним поездом. 7-го утром
уже стали все фабрики, заводы и железные дороги. Как
раз это был день моего рождения: 16 лет исполнилось.
Мы сразу прошли на Пресню к прохоровцам,—в столовую.
Было очень рано, а столовая была уже битком набита
рабочими.

Сразу увидали Лукьяныча. Вокруг него стояло чело-
век десять рослых рабочих—только что организовавшийся
десяток боевой дружины. Спешно записывая на клочках
бумаги, Лукьяныч выдавал ‘десятнику тяжелые маузеры.

Все кругом говорили, все приносили разные вести,
все настойчиво предлагали свои планы борьбы. И все
с каким-то азартом хватали оружие. Его на вид было
очень много. Но десятки рабочих все шли и шли.

Приехавших сразу окружили.

— Что в Питере?

Мне пришлось рассказать об аресте Совета. Слушали
жадно.

— Да, как раз в пору начинать.

— Да. Мы начинаем, начинаем...

— А Питер поддержит?

Афанасий был уверен, что да. И мне стало так ка-
заться. Боевое огненное настроение кругом, пламень
взглядов, жар горящих на лету слов стали захватывать.

— Разве от такого пожара не загорится вся Россия?

— А у вас что решено, какой порядок?

— Да видишь ли, их-то больше, так мы партизанский
псрядок приняли.

— Баррикады будете?
# а>	4>.*» 4* -iB *В *У •	X лВ л* а© aS aS

1 * -* >4;3»C!^nc^^3»V3w<

— А как же? Но только для помехи их движенью:
отстреливаться за ними не будем.

— Мы из-за углов, с крыш, из окон домов...

— В один миг появиться и исчезнуть...

— А как войска?

— Да почти что наши...

— Митинги у них во всех частях, наших ораторов
зовут...

— Вон что...

У меня словно крылья стали расти.

Шум стоял в столовой. Трудно даже разобраться.
Народу валило, как прибой моря. Конечно, мы отыскали
где-то на дворе у кучи оружия и Новосельцева и "Дуню.
Оба что-то, громко крича, распоряжались.

Очень друг другу обрадовались.

Слух об их аресте и высылке оказался ошибкой. Ново-
сельцеву везло; что бы он ни делал, он не попадался. Дуня
попала раз на замечание, да сошло.

В ноябре приехали в Москву.

— Здесь хорошо. Народ — как озверел. Оружия...
и никаких.

— А много дружинников?

— Да не скажу, чтобы много. И тысячи не наберется.
Зато народ уж чистый.

Действительно, я присматривался зорко, сравнивая
с массой «потемкинцев». Да. Эти не повторят ошибок
потемкинского восстания. Никого —кто напомнил бы
проклятых кондукторов, а во главе... никого, похожего
на гнусного Алексеева. Здесь все свои. Рабочие сами
держали дело в своих руках.

И быстрота! Решимость! Готовность отдать всего себя...
Выдержка...

— Вот посмотри,—щепнула Дуня, показывая на
мимо идущих рабочих: это печатники, они сейчас при-
ходили просить, чтоб им позволили забаррикадироваться
в типографии. Они отвлекут внимание войск, значит,
а мы развернемся в это время. Ведь это почти верная
смерть, а люди просят...

Я жадно впился в их лица. Они были спокойны
и просты... о чем-то говорили.
!

«О, как хорошо на свете! Повоюем, чорт возьми!!»
Я жи?о перескочил через какое-то бревно, лежавшее
посередине, и перекувырнулся.

Кругом засмеялись.

— Ты это чего, парень?..

С той же кипучей энергией бросился я на работу.
Строили баррикады, да не так, как в Питере 9-го января
или в Одессе. Эта была целая наука, сложная техника...
Строили, главным образом, ночью. Днем же подготовляли
материал.

Всю ночь на Пресне и кругом были слышны топоры,
молоты, пилы.

Точно лес во время лесорубки или какой-то огром-
ный лесопильный завод. Особенно удачно вышла Садовая
улица, сплошь оплетенная проволокой, пересеченная бар-
рикадами ряд за рядами.

По земле незаметно тянулись проволочные загражде-
ния. И работавшие с восторгом рассказывали, как отряд
казаков, направленный переулками в обход баррикады,
попал в засаду.

Из-за углов по нему был открыт огонь в то время,
как лошади запутались в незаметно протянутых над
самой землей проволоках.

Кое-где по городу уже начались стычки. Рабочие
устраивали демонстрации со знаменами и схватывались
с налетавшими казаками.

Новосельцев повстречался у одной из баррикад и, за-
дыхаясь от волнения:

— А Дуняша-то какова, а? слышал?

— Нет, а что?

— А как же... Они идут в шествии с демонстран-
тами... Дуняша и еще одна работница, Настенька, знамя
несут,—впереди, конечно. На встречу—целый отряд каза-
ков... Что делать? У наших оружие только холодное,
а казаки с головы до ног увешаны... Уйти — зазорно,
а начать биться,—-верная смерть всем... Так Дуня с Настей
как бросились вперед, руки раскрыли, грудь подставляют
и кричат: «Бейте нас, рубите, режьте... а знамени мы не


отдадим...» Так казаки даже попятились, помялись, да
и назад повернули... А? каково?»

— Да,—только и мог сказать я.

Только 9-го Афанасий вспомнил о записочке. Отыскал
меня и говорит:

— Мне невозможно уйти. А ты сбегай по адресу.
Еще пройдешь. Только в схватки не ввязывайся. Револь-
вер отдай... Коли арестуют, записку проглоти...

Обыскал, обезоружил меня и послал.

Я рад был пробежаться по Москве. С запиской все
сошло благополучно,—рассердились только, зачем раньше
не принес. Спешу назад. Я уже прошел Чистопрудный
бульвар. Путь лежал мимо реального училища Фидлера,
где в прошлые дни происходили партийные совещания,
и которое было оставлено, так как в случае нападения
там было очень трудно защищаться. Но я с удивлением
увидал, что здание опять кем-то занято. В окнах мель-
кали красные знамена, на одном я успел прочесть:
«В борьбе обретешь ты право свое»..

«A-а... это эс-эры... зачем же это они?»

Я видел, как улицы, которые я только что миновал,
занимаются пехотой. А на углу Машкова переулка с Лоб-
ковским стояли два орудия. Я только хотел было свер-
нуть, как столкнулся с каким-то высоким человеком,
манера держаться и походка которого показались так
странно знакомыми. Заглянул в лицо и вскрикнул:

— Иван Петрович!!

Иван Петрович (я угадал) тревожно оглянулся, всмо-
трелся и тоже удивился.

— Илюшка... вот где встретились... не думал—не
гадал... Ну, ты каков?

Я коротенько рассказал.

— Ну, а я тороплюсь, брат, к своим... там вся наша
молодежь собралась, — он кивнул на училище, — наша
боевая дружина решила почтамт сегодня взять... надо
руководить: все же молодежь...

— Да кругом ведь осада!

— Ну что же, брат, бывало и похуже...—И он бегом
бросился через улицу.
В это время училище оцеплялось солдатами. Офицер,
командовавший отрядом, вступил в переговоры,—очевидно,
предложил сдаться. Я прижался к стене и с любопыт-
ством ждал. Через минуту из окна высунулась чья-то
молодая готова, и звонкий голос отчетливо прокричал:

— Боевая дружина партии эс-эров умирает, но
не сдается...

И в ту же минуту послышался ответ. Открыли артил-
лерийский огонь. Сквозь завесу дыма я увидел, что Иван.
Петрович не добежал до своих. Он странно взмахнул
обеими руками и упал навзничь на панели недалеко от
порога.

Я уже привык к смерти, но и у меня потемнело
в глазах. Хорошо, что Афанасий предусмотрительно отнял
револьвер. А то не снести бы головы.

Тем временем в окне училища появился белый флаг.
Дружина сдалась.

Солдаты заняли здание и стали выводить арестован-
ных дружинников.

Волченком смотрел я на расходившихся победителей.

Как только стало возможным, я пробрался к трупу
Ивана Петровича.

Сел рядом с ним и тихо всматривался в знакомые
черты.

«Что за человек он был? Вот отец говорил, будто
прячется он... Спрятался... Чудной человек... То азбука,
то боевая дружина... а умер-то как!... Да что ж это никто
из них не идет поднять погибшего товарища?...»

Но кругом было безлюдно.

Я постоял еще немного, закрыл тихонько веки своему
первому учителю и в раздумьи пошел к себе.

В организации рассказ о сдаче эс-эровской дружины
вызвал большую досаду.

— Экая жалость! Они были лучше всех нас вооружены.

— Им либералы охотнее денег давали, чем нам...

10-го стычки и перестрелки все усиливались. А в сере-
дине дня раздались пушечные выстрелы. Стреляли карте-
чью по густым массам толпы. По ним же открыли огонь
из пулемета с колокольни Страстного монастыря?

Ужас и возмущение охватили весь город.
К 11-му вся постройка баррикад была закончена, и в
этот же день дружина, в которой я работал, решила при-
ступить к делу. В этот день повсюду была стрельба. Обе
стороны достаточно подготовились.

Дружина подвесила винчестеры на ремнях под мышкой
и скрыла их под накинутыми на плечи пальто. Было
решено итти пока вместе, при первой необходимости раз-
бежаться, а там прислушиваться: у каждого десятника
была сирена и на ее зов нужно было немедленно подбе-
жать к зовущему, хотя бы он был и из другой дружины.

Наша группа не возбуждала особого подозрения: шли
свободно и наблюдали, как перевозят пушки с одной пло-
щади на другую. И везде была толпа. Ее нельзя было
разогнать. На нее наводили пушки, она рассеивалась
и моментально собиралась в другом месте.

Под ее прикрытием дошли до Театральной площади*:

Отряд драгун, довольно многочисленный и вооружен-
ный, надменно раз‘езжал по площади. Сытые, холеные
лошади. Черствые лица с тонкими усиками. Наглые глаза..
Мы переглянулись; «Начнем?»—«Начнем».

Мы спокойно встали в передних рядах толпы, как
будто поглазеть на пышных кавалеров. Драгуны также
спокойно под'ехали совсем близко.

— На прицел,—тихо раздалась команда и затем через
секунду:—пли...

Огонь открылся так внезапно, что лошади вздыбились,
и понеслись раньше, чем перепуганная толпа успела раз-
бежаться, обнажив нашу десятку на опустевшей площади.

Драгуны бросились в бегство. Но из-за угла уже несся
второй отряд еще...

— Беги!.. — крикнул десятник и тут же шопотом:—
Садовая...

Передавая друг другу на-лету «Садовая», наши дру-
жинники в одно мгновение догнали толпу и вклини-
лись в ее ряды.

Примчавшимся казакам оставалось бить по обывате-
лям. Они сделали два, три выстрела и замолчали.

• Я один из первых добрался до Садовой. Никого из
десятка там еще не было.

По всей улице были видны следы недавнего боя.

1905 год

12
Одна из баррикад была, видимо, только-что разру-
шена. И тотчас же к ней стеклась толпа. Стали .вновь
ее строить. Строили, окнечно, как попало: из ворот, стол-
бов, извозчичьих саней.

Невдалеке звонко прокричала сирена. Я тотчас же
подбежал к зовущему. Следом за мной из толпы выбе-
жало еще несколько человек и присоединились.

— Надо упорядочить постройку—кто умеет? — сказал
призывной.

Все умели. И сейчас же взялись за работу и за руко-
водство. Был мороз. Руки и лицо сильно щипало. А, глав-
ное, мостовая промерзла, не поддаваясь ломке.

Все это очень затрудняло работу. Работавшие закопа-
лись. Но баррикада выходила по всем правилам искусства.

Несколько раз приходилось разбегаться от обстрела
врага. Но только стрелявшие от‘езжали, толпа, как му-
равьи, сползалась снова и снова.

Работа была закончена. Но было уже поздно. Я с уди-
влением видел, что товарищей-дружинников нет ни одного.
«Не добрались»—решил. Действительно, положение на
улицах менялось каждую секунду, и отставший на не-
сколько шагов мог быть загнан совсем в противополож-
ный конец города.

Я решил итти на место обычной стоянки дружины,
на Пресню. Пришлось невероятно кружиться. На Карет-
ной—Садовой примкнул к другой дружине и помог ей
обстрелять конных жандармов.

Меткие маузеры и винчестеры заставили жандармов
умчаться под градом камней и гиканьем толпы. Толпа
окружила дружинников и устроила им овацию. Но пра-
вила партизанского боя не позволяли оставаться долго
на одном месте. Дружина быстро перенеслась на другую
улицу, посоветовав мне разыскать своих. Действительно,
девять—далеко не то, что десять.

• И я поторопился.

Пришлось пройти мимо совершенно разрушенного
дома. Видимо, это была какая-то фабрика, разгромленная
долгой и жаркой осадой.

Сейчас она была пуста и мертва.

— Это что?—спросил я кого-то из толпы.
— Это типография. Недавно только войска взяли ее.
— А-а,—я вспомнил печатников и гордо поднял голову.
На Пресне было спокойно. Подошел я в очень тор-
жественный момент. Огромная демонстрация рабочих
браталась с казаками. Картина была невиданная и по-
трясающая.

— Это что?—замер я на месте.

Кругом мне все разом закричали в страстном возбу-
ждении:

— Братаются!..

— Они обещают не стрелять!..

— Не гонять нас!..

— Да, отказались нас трогать... понимаешь!..

— Сначала остановили, не пускали демонстрацию!

— Наши говорили им!

— Рабочий один как стал их усовещевать!

—	Обещают не	трогать народ!

—	Насилий не	будет	больше... да?

—	А это какой	полк?

—	1-й Донской	полк.	Запомни,	брат, запомни...

И я запомнил. За все время событий, я не встретил
ни одного из этого полка среди палачей народа.

Своей дружины я так и не нашел не только сегодня,
но и весь следующий день; много раз обращался к центру,
что мне делать? Но гоняли: не до тебя! И так я видел
многих, тосковавших без руководства.

Сколько драгоценных сил, страстной энергии и недю-
жинного умения осталось неприложенным в эти дни!

Партия еще не могла сразу охватить огромнрго, сти-
хийного движения.

Войска знаменитого палача Дубасова усилились новыми
пригнанными из Питера частями. И они пододвигались
к боевому центру, к Пресне.

На Пресне скопились все боевики, которых войска уже
успели вытеснить из других районов. Но баррикад стано-
вилось все меньше и меньше. Ик не успевали восстана-
вливать. Тесное кольцо сжималось. Здесь, в тесном кольце,
я опять встретил всех своих: Лукьяныча, Афанасия, Ново-
сельцева, Дуню. Увидал и Настю, о которой говорил Ново-
сельцев. Она так тепло напоминала мне Машу.

Все знали о том, что приближается конец.

Кругом свозились и стягивались войска. Ждали семе-
новцев. Силы были слишком неравны. И оружия не хватало.

Питер молчал. Молчала вся провинция.

Все знали, что дни сочтены.

Знал и я. Но кругом не видел ни одного жалкого,,
трусливого или равнодушного лица. Ни тени колебания,
сожаления, сомнения. Кругом все горели жаждой бояг
быть может, еще более страстной, чем в первые дни.

И я был бодр, как все.

Всю свою жизнь потом вспоминал я эти дни среди
лучших сил рабочего класса, среди самого яркого цвета
пролетариата, как лучшую закалку от всякой мещанской
апатии, от мелкой и позорной болезни «разочарования».

Какие страшные потери и неудачи ни- переживал я
после, в своей полной приключениями жизни, каждый
раз вспоминал узкие улицы Пресни, дорогие лица, бод-
рые речи под непрерывным грохотом пальбы,-и никогда
не падал духом.

И всегда горячо благодарил судьбу за то, что бросила,
она меня, шестнадцатилетнего юнца, в самую кипу-
чую, самую благородную струю жизни.

Впрочем, один раз я, несмотря «а свою мужественность,,
разревелся, как мальчишка.

Вот как было дело.

Пресня бомбардировалась со стороны Кудрина и от
Ваганьковского кладбища. Это не считая ружейного об-
стрела с пожарной каланчи и с колокольни соседней
церкви. Нашу дружину послали на разведки, - нельзя ли
еще раз, напоследок, вступить в бой с побеждающим
врагом?

Я выбрал направление Ваганьковского кладбища.

Ловко прополз опасные места и подобрался к про-
тивнику.

Вот так... Позиция для орудия была избрана вблизи
дровяных складов. У меня сейчас же созрел военный
план. Духом примчался обратно.

План мой выслушали серьезно и найти прекрасным..


Дружинники по той же дороге, которую только что я
исследовал, прокрались к дровяному складу. Положение
их было отличным.

Прислуга, поставленная около орудий, спокойно рас-
положилась возле пушек, совершенно не подозревая бли-
зости противника.

Наши подползли еще ближе. Ни малейшей тени подо-

зрения у врага.

Дружно грянул огонь. Неожиданность и близость вы-
стрелов, точно с неба или из-под земли, на-смерть пере-
пугали стороживших. В безумном страхе, бросились они
спасаться паническим бегством.

Я первый сидел верхом на пушке и в припадке без-
удержного восторга орал во все горло:

— Наша!., наша!., наша!..

Все окружили орудие. Это была крупная победа. Рабо-
чие враз говорили:

— Сюда., сюда... пихай, чорт, сюда...

— А эту верти, понимаешь, дурак.

— Да ты горло-то поверни, на цель, понимаешь...

— Харю не суй... спалит...

— Врешь ты все, этот винт совсем не к тому...

— Перебьете своих, дураки...

— Осади назад... чего лезешь... поспеешь помереть-то...

Я вьюном вертелся вокруг людей и пушек. На «Потем-
кине» я видел, как обращаются с орудиями, но сам нико-
гда не трогал.

— Ну что? Приноровились? Наставили?—волновался я.

— Кой чорт... еще своих же и уложим...

— Задом наперед стрелять хочет...

— Это, брат, не шутки...

У меня стало вытягиваться лицо.

— Так как же, товарищи, надо скорей: вон там, смо-
трите, идут никак...

— Да не учены мы с пушками обращаться, пони-
маешь...

— Уж как-нибудь: скорей,—ведь идут, дьяволы...

— И впрямь, лезут; шевелись, братва...

— Укатим пушку, товарищи; может, кто найдется
знающий.
— Вали... и...—все напружились, натянулись... Пушка
сдвинулась и остановилась... —На руках, товарищи...

Напряглись выносливые плечи, багровыми стали лица.
Не поддается.

— Шабаш, товарищи. Не по силам,—строго сказал
десятник.

Я совсем позеленел.

— Так как же, что же делать?...

— Люди дороже, парень. За склады, ребята...

Действительно, отряд неприятеля был слышен совсем
близко.

Я навалился на пушку в полном отчаянии.

— Не зевать! Быстрее... и десятник сгреб меня за
шиворот и с силою швырнул за угол. Над головою уже
просвистела пуля.

Ну, я поднялся и побежал со всеми, ревя во весь
голос. Крупные слезы ползли даже за воротник тулуп-
чика и стыли на морозе.

Когда вошли в квартиру стоянки, я повернулся к стене
и заплакал навзрыд.

Вошла Дуня и остановилась, изумленная.

— Ты это что?., тревожно спросила она, стараясь
повернуть мое лицо к себе.

— Пушку взяли... наши... и бросили... опять там...—
горько всхлипывая, говорю я.

— Я не понимаю... что?

Один из товарищей-дружинников" рассказал, в чем
дело.

По тонким бледным губам Дуни проскользнула улыбка.

— Успокойся, Илюша,—душевно сказала она,- подо-
жди... верь мне, будет время...—и голос ее поднялся:—
когда у рабочего класса будет своя революционная
армия, которая будет все уметь, все, и будет грозою
всему миру... верь. мне...

Так оно и вышло по ее слову.

Черные вести сгущались. 16-го я с товарищами,
посланные на разведки, увидели новые военные части
далеко в тылу Пресни за городом. Мы благополучно мино-
вали раз'езды противника, но было ясно, что подгото-
вляется полное окружение революционного гнезда. В тот
же день узнали, что в городе кой-где прекратили заба-
стовку и приступили к работам. Пресненцы стали пого-
варивать, что, видно, придется и им стать в понедельник
на работу. Запас патронов приходил к концу.

Я был на последнем совещании руководителей вос-
стания. Там прямо был поставлен вопрос: «Можем мы
отбить серьезную атаку?»

И был прямой и единодушный ответ: «Нет, ни в каком
случае».

И в тот же день из окон той же столовой видел
я, как по Пресненским улицам потянулись рабочие
с узелками и котомками.

Пока дороги еще свободны, они расходились по своим
деревням.

Оставались лишь те, кому некуда было деться. И таких
было много.

Всю ночь я лазал на разведках по последним пози-
циям. Еще до рассвета Семеновский полк двинулся
с Брестского вокзала, захватил железнодорожную дружину
и занял всю северную часть Пресни. Я едва удрал из
дома, куда уже вошли солдаты для обыска. Перескакивая
через заборы и дворы, слышал, как в каждый дом вхо-
дили семеновцы, обыскивая каждую щель.

К утру Пресня была окружена.

Пробраться в столовую было очень трудно. Вокруг
Прохоровки шел бой уже третий день, а 17-го у Горба-
того моста поставили пулемет и открыли ураганный огонь.
Улицы были засыпаны свинцом и сталью. Окраинные
дома загорались один за другим. Собственно, проникнуть
войскам вглубь ничего бы не стоило. Но они еще боялись.
Слишком сильно было сопротивление дружин за прошлые
дни и не верилось, что оно уже сломлено.

На Прохоровке я застал ужасную картину. По спаль-
ням рабочих били из 6-дюймовых орудий. Все окна
повылетели. Казалось, не было ни души. Но мой слух
уловил тяжкие стоны где-то внизу.

Это в подвалах. Я быстро спустился. Ужас охватил.
В подвалах, где было паровое отопление, было невы-
носимо жарко. Мелкая серая пыль била в глаза. И пройти
было некуда: все было полно людьми, спасавшимися
от пулеметного огня. Дети изнемогали вокруг матерей.
Страшные проклятия неслись с уст несчастных женщин.

— Пи-игь, дяденька, пи ить... залепетала крохотная
белокурая девчурка, хватая меня за полы тулупа.

— Пи-ить! Воды... — донесся еще откуда-то вблизи
голос ребенка.

—Молчи!.. — резко, надрывно закричал кто-то...—разве
наверх можно лезть?, без воды не умрешь!..

Но я уже бросился наверх за водой. Навстречу шла
Дуня, с трудом тащившая обеими руками большое ведро
воды. Помог ей. Шли молча. Говорить было не о чем.
Слишком все ясно.

К вечеру загорелись деревянные здания. Кольцо, сжи-
мавшее Пресню, стало огненным. Спасения ждать было
неоткуда.

Всю ночь от яркого зарева было светло, как днем.
Всю ночь земля дрожала от непрерывной канонады.

И всю ночь Дуня и я были на ногах: носили воду,
приводили в чувство падающих в обморок женщин, отво-
дили ребят, покрывая их своими телами, в более безо-
пасные места.

К утру бомбардировка стала стихать и только> на
окраинах был слышен разгул выстрелов и пожара. Так
мстили царские опричники ’ за свои пережитые страхи.

Только теперь нашел нас с Дуней Новосельцев. Сейчас
делать было нечего, и мы оба сидели в убежище камен-
ной стены молча, вперив глаза в землю.

Новосельцев передал приказание итти в школу, где
собрались партийцы. Пошли по улицам прямо: редкие
пули уже не пугали.

В школе был и Лукьяныч. Афанасию ' еще вечером
было дано поручение в город и он не вернулся.

— Малая Грузинская свободна...—тихо сказал кто-то.--
Надо пробраться в город.

Один за другим, переодеваясь во что возможно, стали
уходить. Прощаясь, крепко жали друг другу руки.


Я с Лукьянычем вышли вдвоем. Проход был еще сво-
боден, и мы легко выбрались с Пресни.

Лукьяныч остановился около парикмахерской.

— Знаешь, зайдем... на всякий случай, а то мои
волосы да борода им глаза намозолили...

— А не схватят?

— Ну, попробуем, а то хуже будет...

Мастер парикмахерской чуть не бегом бросился за
водой и приборами. Редко, вероятно, он работал с такой
тщательностью.

— Ну, теперь вас никто не узнает,—гордо сказал он,
кончив работу.

Мы сердечно поблагодарили неожиданного друга.

Меня вряд ли кто знал, и мы спокойно дошли до
назначенного места.

По улицам уже красовались об’явления Дубасова.

— Восстание подавлено. Руководители бежали за

пределы досягаемости.

Месяца через два вся наша компания собралась
в условленном месте. Афанасий был уже в Питере и от
него было получено письмо. Вести были разные. Рево-
люция везде подавлена.

«Восстание,'вспыхнувшее было опять на Черном море
еще в ноябре под рудоводством Шмидта, разгромлено
пушками же других кораблей. Шмидт казнен. Депутаты
Совета приговорены К высылке в Сибирь. Высылается
и Степан. За ним едет Маша, забирая сына и Сергуньку.
Ариша работает на фабрике. Афанасий живет под чужим
именем. Лукьянычу лучше скрыться: его ищут даже
в Питере. Илюшку надо сберечь. Пригодится парень.
О нем уже пронюхали в Москве и в Питере; не поща-
дят, если попадется».

Мы прожили все это время в кладовушке квартиры
одного товарища и сами чувствовали, что пора выбираться.
За квартирой была явная слежка. И Лукьяныча искали.

Первым делом и стали обсуждать, как Лукьяныча
устроить.

— Вот что, — надумал он сам,—есть у меня подле
Питера, за Удельной, один чухна хороший, верный человек.
Мы с Илюшкой туда и махнем. Через Питер уж про-
шмыгнем как-нибудь. Не больно прытка она, самодержав-
ная полиция-то!

Это был лучший исход из всех возможных.

— А Новосельцев с Дуней?

Их очень звали в Питер, судя по письму Афанасия.

— Ты в чем попадался?—спросили у Новосельцева.

— Ни в жизнь. Всегда сух из воды,—засмеялся тот.—
Меня и не знают...

— А Дуню как знали, по девичьей фамилии?

— По девичьей...	•

— Ну, вот, пусть едет, она теперь мужняя жена.
Обвенчаться надо бы..,.

— Уже. В провинции обвенчались, чтоб Дуне имя
переменить...

— Видишь, как ладно. Ее и не заметят. А она связи
наладит.

Тем совещание и кончилось.
Заключение.

Можно было бы долго рассказывать о моей жизни..
Как скрывались мы с Лукьянычем у «чухны», как не
выдержали скучной безопасности и удрали в Кронштадт, как
принимали участие в Кронштадтском восстании 1906 г. как.
после жестокого разгрома мятежа был захвачен Лукьяныч
и увезен в Питерскую тюрьму, как меня загреб, почти
насильно, один повстанец-матрос, свалил ночью в лодку,
доплыл со страшным риском к финскому побережью,
отыскал, бродя * ночами, знакомого «чухну*) и отдал ему
меня с сопровождением секретной записки; как секретная
записка эта оказалась настолько грозной, что «чухна»,
чуть прочитав ее, стремглав сложил свое имущество,
навалил его на меня и поехал на дровнях в глубь фин-
ских лесов; как уже далеко, за синим и тихим озером,
высвободил он меня, и мы уже вдвоем шли все глубже и
глубже, пока не добрели до поселка с юртами и оленями,
и уже на оленях домчались к самому берегу Ледовитого
океана.

Можно было бы рассказать, как ошарашенный всем
этим крутым поворотом, потрясенный, я стал приходить
в себя; как зажил в рыбачьем поселке, ловил рыбу при
свете яркого северного сияния, в солнечные ночи край-
него севера, как увлекался охотой на кита, как ходил
далеко от берега на льдины бить белых медведей, как
чуть не уехал было с проходившей мимо экспедицией на
Северный полюс.

И уехал бы. Но только жгучие видения пережитого
слишком часто и слишком ярко подымались в душе.

Что делается в России? Что стало с дорогийи това-
рищами?

Здесь об этом никто ничего не знал. И говорить-то
по-фински я научился с трудом. И опять одиноко говорил
сам с собой при всплесках холодного океана, при вспышках
серебряных молний на тихом небе.

И без конца задавал сам себе вопрос: «Почему рево-
люция разбита?»)

Вспоминал события, речи, людей... Кого винить?
Никого.

Где ошибки?

Последнй удар нанесло войско. Но кто же это войско?
Кто они, эти серые шинели и мохнатые папахи? Откуда
взялись? Разве мало видел я среди них горячих друзей
революции, разве мало сочувствия мелькало на этих
лицах?

Я перебирал в уме все свои встречи; с одной стороны —
Гордей, его сынок, Петр, хозяйственный дядюшка Антона;
с другой стороны—Василий, отец, Иван Безземельный,
старик Пахом, Митя... Почему голос одних так громок,
так властно душит, а голоса других, бедняка, батрака
деревенского—не слышно вовсе?

Да. Да. Они не организованы, эти батраки, бедняки.
Те — кулачки и кулаки—они организованы, их об'единяет
деревенский поп, их связывает с городом урядник!

Но где-то я слышал голос и вторых... Где? Да у Ивана
Петровича в хате. Там они говорили, печалились, рвались
в дело... Да не понимал он их, как следует.

— Вот, если бы наших рабочих, как Владимир, Дуня,
Афанасий, как Лукьяныч, дядя Егор, как Степан да свя-
зать крепкой связью с деревенской беднотой... И войско
наше стало бы иным. Да,—думал я свою горячую думку.

— Ну, а дальше что? —пытал я дальше. Вот, как
в Питере, добились бы своего, ну, как в Москве, если бы
не стреляло в нас войско. Дальше: закрыли бы фабрики,
лавки, и голод, холод, стон детей заставил бы рабочих
отступиться...

Опять жутко стало.

Да. Тогда взять, крепко взять всю власть в свои
руки, никого не допускать, чтобы носу никуда не про-
сунул тот, кто раньше жил за счет другого, чтобы вся
власть была-в руках рабочих и крестьян, чтобы они распоря-
жались всеми деньгами, фабриками, землями, всей тор-
говлей, всем войском, всем...
’ £ч^<^Ч^Ч^5^С^Ч^Чг$®Ч^5чс§£ч^ , 1 89 ^Ч^Сч^5^5Чг^к^Ч^к^Ч^Ч^Ч^Ч^

И дух захватывало.

И давило страстное желание рассказать какому-нибудь
умному опытному другу свои юные думы, самому послу-
шать, где верный путь победы.

И опять вспомнил вопрос, который на собрании задал
раз Лукьяныч: «А что говорит Ильич ?

Да. Что обо всем этом говорит Ленин?

И невмоготу стало жить . мне одному. Уйти зимой,,
-когда в лесах стоят лютые морозы, или весной, когда
тают болота—было невозможно. И я собрался в конце
лета, когда все подсохло и можно было надеяться на
месяц тепла в дороге. Мне везло, я и в этой Чухляндии
завоевал себе много друзей.

Снабдили меня одеждой, деньгами, дали, оленя до
крайнего поселка, подробно рассказали дорогу. «Чухна»
хотел было протестовать:

— Русск парт Лукьян не велел пускать...

Но что же делать было с большим парнем, которому
не сегодня, завтра 18 лет стукнет?!

И мы сердечно распростились.

От одного «знакомца» к другому, встречая радушие и
помощь, добрался я до Финляндской жел. дороги,
у какой-то маленькой станции, вблизи границы.

Сидел я и ждал поезда. Был уже сентябрь месяц,,
когда солнце уже светит косо и природа из золотой
становится серой.

Подошел ко мне один «знакомец» и полу-финским,
полу-русским языком таинственно пошептал:

А сейчас поезд придет из Питера... там твой брат,
русский, политический, за границу удирает, их пять чело-
век там, мы следим, как бы не попались... свой брат-
большевик.

— Да что ты?—заинтересовался я,—можно посмо-
треть—кто?

— Тебе можно... к окошку подойди, где я буду...

Подошел, громыхая, поезд. Покричал, пошипел и оста-
новился. Я живо пробрался к вагону, около которого
стоял товарищ, и любопытно заглянул в окно. В глубине
вагона сидело четверо незнакомых мужчин, занятых чте-
нием. Но рядом с одним из них был молодой юноша...

— Яша!..—невольно вскрикнул я и мигом вскочил
в вагон.

Там немного встревожились. Но Яков,—это был он,
нельзя было не узнать его синих глаз и высокого блед-
ного лба—быстро успокоил. Он тоже радостно вскочил.

— Это Илюша Семенов...—вполголоса радостно об‘яс-
нил он.

Один из сидевших поднял глаза. Я узнал товарища
Леонида, когда-то передававшего питерцам слова Ильича.
Тот всмотрелся и тоже признал.

— А... так это вы... я бы .сам не узнал... как попали
сюда?

Я вполголоса рассказал,

— Ты хочешь ехать в Питер?..—перебил Яша.

— Да.

— Невозможно .. Там свирепствует террор...—Отец,—
обратился он к товарищу Леониду,—этого нельзя допу-
стить... Я думаю, можно устроить с нами...—с юной
быстротой решил он.

— Все уезжают из России... Уехал и Владимир
Ильич, мы едем к нему,—шепнув он мне.

— К Владимиру Ильичу?!

Это в один миг изменило все мои планы. Я вскинул
умоляющие глаза на уезжавших.

— Можно мне с вами?

Обо мне в партии еще помнили, и ехавшие, поговорив
между собой, подозвали «знакомца», посоветовались с ним.

И раньше, чем позвонил третий звонок, все было
обдумано и решено.

Я ехал за границу.

Многое узнал я о России и о своих друзьях.

В несчастной, задавленной стране буйствовала реакция.
«Столыпинские галстуки» (виселица) стали действовать
уже бесцеремонно. Интеллигенция и либералы молчали,
фабриканты и помещики энергично поддерживали царя,
рабочие и крестьяне были залиты кровью. Двое из дорогих
друзей моих погибли: Лукьяныча, после страшных пыток,
расстреляли, а с Дальнего Востока писали, что Василия,
принимавшего участие в восстании войсковой части,
расстреляли вместе со всей его ротой. Самое ужасное
услышал я о семье дяди Егора. Разгулявшаяся черная сотня
в Томске подожгла митинг в театре, и вся семья погибла
в пламени. Остававшаяся же дома Леночка бесследно
исчезла.

Степан с семьей поселился в Сибири в ссылке. С ними
и Сергунька.

Товарищ Владимир с Антоном попрежнему на Ленских
приисках.

Афанасий где-то скрывался, говорили, что жив. Но я
его с тех пор не встречал. Пропал без вести.

Новосельцев с Дуней пока тихонько и благополучно
работают в Питере. У них дочурка родилась: Верой на-
звали, а попросту Верунька. Крепка у них была вера в
победу рабочего класса.

— Я у нее Аришу, твою сестру, встретил. Она очень
на тебя похожа,—ласково сказал Яков.

— И на мать,—тихо добавил я.

— Не знаю. Но Дуня говорит, что из нее большой
человек выйдет.

И о своей жизни много интересного рассказал Яша.
Тогда в санатории встретился он с товарищем Леонидом,
который стал ему за отца. Много он видел и слышал
за границей, хорошо знает Ильича. Эти два года пробыл
в России, пока только было возможно.

— «Да», задумчиво перебирал в уме я все слышанное,
«отчего погибла наша революция»? «Первая большая рево-
люция. Не все подготовили. И ошибок не мало сделали.
Всем нам надо на выучку, на выучку»!

Когда все заснули, я долго не спал.

Поезд громыхал в ночной темноте, верно и крепко
неся нас в далекие страны. Я радостно слушал и повто-
рял сам себе под мерный стук колес:

«К Ленину! к Ленину»!

Конец.
ОГЛАВЛЕНИЕ.

ft

Стр.

Вместо предисловия..................................... 3

Часть I. В ДЕРЕВНЕ.

Глава I.	Роковой день................................. 5

„ II.	Спасение.................................... 15

„ III.	Бунт . ..................................... 27

Часть II. В ГОРОДЕ.

Глава I.	На новосельи..............................   33

„ II.	Опять борьба.	.	. . ...................... 40

„ III.	Один.......................................  52

Часть III. КАК	НАЧАЛОСЬ.

Глава I. Переселение..............................  .	62

„ II.	Питер....................................... 71

„ III.	Чья правда?................................. 81

Часть IV. ЧТО	БЫЛО ПОСЛЕ.

Глава I.	Разоренное гнездо........................... 93

„ II.	Еще встречи................................ 103

„ III.	В дорогу..................................  114

Часть V. НА МОРЕ.

Глава I. Восстание..................................  119

„ II. У берега................................  .	.	129

„ III. По волнам . . . .	.................... 137

Часть VI. НАТИСК.

Глава	I.	У своих.................................... 145

„	II.	За работой...............................  158

Часть VII. ПОСЛЕДНИЕ ПОЖАРЫ.

Глава	I.	Поворот.................................... 168

„	II.	Бой......................................  172

Заключение...............................................  187
Цена 85 коп.

СКЛАДЫ ИЗДАНИЙ:

Ле н.и н г р а д: Проспект 25 Октября, 52, магазин „Книжные
•	'	Новинки**. Тел. 5-45-77.

Москва: Московское отделен, издательства „П Р И Б О Й*\

Лубянский пассаж, №№ 47—49. Тел. 2*24-09.