Сборник стихотвореній и отрывков прозы из всемірной литературы "Человеческая трагикомедія" в трех частях. Часть вторая - Ломшаков М.С.

Автор: Ломшаков М.С.

Теги: проза стихотворения художественная литература всемирная литература сборник стихов

Год: 1913

Похожие

Избранная проза. США

Кругъ. Альманахъ 01. Берлинъ

Карлик фаворита. История жизни Ивана Андреевича Якубовского

Архивъ русской революціи. Томъ 22

Текст

Сборник
СТИХОТВОРЕНІЙ И ОТРЫВКОВ ПРОЗЫ
из
ВСЕМІРНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
„Человѣческая трагикомедія"
в трех частях.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ:
, Слезы льются —
Льются на землю — и тихо.
Тихо их земля впивает“.
Г Гейне.
СОСТАВИЛ
Домашній учитель М. С. Ломшаков.
Цѣна 50 к.
С.-ПЕТЕРБУРГ.
Типо-Литографія .Энергія", Загородный пр, 17.
1913.

„Человѣческая трагикомедія".

Сборник
СТИХІИ ВиРЕШЙ И ОІРЫВНѵВ ПРОЗЫ
ЕЗ
ВСЕМІРНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
„Человѣческая трагикомедія"
в трех частях.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ:
$ і „Славы льются -
Льются на землю—и тихо,
Тихо их земля впивает".
Г. Гейне.
СОСТАВИЛ
Типо-Литографія „Энергія'1, Загородный пр.» 17.
1913.
ІІІ1ІІІ
2007082436
Афины. Комната во дворцѣ Тезея.
Входят Егей, Герміа, Лизандѳр и Деметрій.
Егей.
Тезой.
Егей.
Будь счастлив вѣк, наш герцог знаменитый!
Благодарю... Что новаго, Егей?
Я прихожу, исполненный печали,
Просить на дочь, на Гермію мою.
Приближься ты, Деметрій: добрый герцог,
Вот человѣк, которому я дал
Согласіе на Герміи жениться.
Приближься ты, Лизандер: государь!
А этот вот околдовал ей сердце.
Лизандер, да, ты ей давал стихи,
Ты с дочерью моею обмѣнялся
Залогами любви, ты под окном ея
При мѣсячной сіяньи ей пѣвал
Притворно нѣжным голосом слова,
Дышавшія притворною любовью!
Ты голову вскружил ей разный вздором:
Браслетами из собственных волос,
Колечками, бездѣлками, сластями,
Игрушками, букетами, цвѣтами—
Посланники, которые всегда
Над юностью неопытной всесильны!
Ты хитростью у дочери моей
Похитил сердце, и повиновенье,
Которым мнѣ обязана она,
Ты измѣнил в настойчивость, в упрямство...
Мой государь, когда руки и слова
Она не даст Деметрію при вас,
То я прошу вас предоставить мнѣ
Старинное афиняиипа право.
Она моя, и я ея судьбою
Располагать могу; пускай она
6
Здѣсь изберет Деметрія иль смерть,
Которую при случаѣ подобной
Немедля произносит напт закон.
Тезей. Ну, Герміа, что скажешь? Разсуди!
Тебѣ отец твой богом должен быть.
Он красоты твоей творец и для него
Ты тоже, что фигура восковая,
Которая им вылита: имѣет
Он право полное—и уничтожить,
И довершить созданіе свое.
Деметрій вѣдь достойный человѣк.
Герміа. Не то же-лъ и Лизандер?
Тезей. Точно;
Но так как от родителя согласья
На ваш союз лишен, то ты должна
Предпочитать Деметрія.
Герміа. О, еслиб
Мои глаза отцу могла я дать,
Чтоб он глядѣл как я!
Тезей. Скорѣй же ты
Должна глядѣть его благоразумьемъ
Герміа. Я вас прошу, простите, государь,
Не знаю я, откуда эта смѣлость,
И может быть, я скромность оскорблю,
Что чувствую, высказывая здѣсь;
Но я молю сказать мнѣ вашу свѣтлость,
Что худшаго в грядущей ждет меня,
Когда Деметрія женой не буду?
Т е|з е й. От общества на вѣки отлученье
Иль смерть тогда должна избрать,
И так, извѣдай, Герміа, себя,
Подумай, как ты молода, пылка,
Подумай и о том, что если ты
Откажешься отцу повиноваться,
То ты должна навѣк оставить свѣт
И навсегда безплодною остаться,
Чтоб гимны пѣть к безчувственной лунѣ.
Тѣ трижды счастливы, в ком столько силы,
Чтоб, обуздав себя, свершить спокойно
Путь дѣвственный; но роза на землѣ
7
Счастливѣе, когда она цвѣтет
И не таит свое благоуханье;
Счастливѣе, повѣрь мнѣ, розы той,
Которая на стеблѣ тихо вянст,
Ростет, жмвет и принимает смерть,
И все одна, все в одиноком счастьѣ.
Герміа. Так я рости, и жить и умереть
Хочу одна, скорѣй, чѣм соглашуся
Я дѣвственность мою отдать тому,
Чью власть душа всей силой отвергает!
(Тезей, Ипполита, Егей, Деметрій и свита уходят).
Лизандер. Ну, что с тобой, друг милый? Отчего
Ты так блѣдна? Что вдруг поблекли розы
Твоих ланит?
Герміа. Конечно, оттого,
Что нѣт дождя; по буря глаз моих
Легко замѣнит этот нсдостаток!
Лизандер. Мнѣ никогда не удалось прочесть,
Иль услыхать в исторіи, в разсказѣ,
Чтоб гдѣ-нибудь путь истинной любви
Был совершен спокойно. Иногда
Он возмуіцем различіем рожденій...
Герміа. Мученіе, когда высокій родом
Влюбляется в простую дѣву!
Лизандер. Иногда
Различьем лѣт.
Герміа. Какое наказанье,
Когда ску.ют со старостью юность!
Лизандер. А иногда спокойствіе зависит
От выбора родных.
Герміа. О, это ад,
Когда должны мы выбирать не сами
Предмет любви!
Лизандер. А если выбор их
С влеченіем душ любящих согласен.
Тогда война, болѣзни или смерть
Их счастію уж вѣрно помѣшают!
Игак—любовь мгновенна, будто звук,
8
Кратка как сои, как призрак преходяща,
Как молнія среди глубокой ночи,
Она быстра—блеснет и озарит
ІІред взорами и небеса и землю,
Но прежде чѣм успѣет человѣк
Сказать: „Смотри!" Уж снова бездны мрака
Все поглотят! Так быстро па землѣ
Все свѣтлое в хаосѣ исчезает!
Гсрміа. Но ежели для истинной любви
Страданіе всегда необходимо,
То видно уж таков закон судьбы?
Научимся сносить его с терпѣньем;
Страданія нельзя нам избѣжать:
Оно принадлежит любви, как вздохи,
Мечты и сны, желанія и слезы
Всегдашніе товарищи влюбленных!
Л и з а н д е р. Прекрасна эта вѣра!
„Сон в Иванову ночь" Шекспира.
1.
Сон монахини.
Па желѣзную цѣпь ворота заперты,—
Опочила обитель святая;
Не домчится сюда шум мірской суеты
И грѣховная пѣснь удалая:
Всюду мрак и покой,—и темницей сырой
Монастырь этот смотрит уныло;
Сколько жизни цвѣтущей и силы младой
Здѣсь на-вѣки схоронено было!..
Охватила степная, томящая ночь
Эти кельи—могилы живыя,
Слышна пѣснь соловья: гонит сны опа прочь
II смущает молитвы святыя..
Ароматом весны от цвѣтущих садов
Вѣет, словно дыхапьсм любви.
Эта ночь много-много нарушила снов,
Зажигая желанья в крови!..
В душной кельѣ святая лампада гори г,
В темный сад отворилось окно;
9
Разметавшись, в постели черница лежит,—
Грѣшный сон ее мучит давно:
Снится ей тот чудесный, невѣдомый мір,
Что лежит ва оградой святою—
Там и пѣсни, и смѣх, и веселый там пир,
Всюду вѣет там жизнью иною.
Снится ей, что на балѣ блестящей она,
Прислонившись к колоннѣ, стоит—
Любопытства, испуга и нѣги полна;
В грудь высокую сердце стучит —
И так страной на ней монастырскій наряд—
Эти четки и ряса черницы;
На нее с изумленіем гости глядят,
Полны жизни и счастья их лица.
Отдѣлясь от толпы, к ней подходит один.
Тихо тпепчет ей страстныя рѣчи:
„Сбрось печальный, ненужный наряд инокинь
И открой свои юныя плечи;—
И звѣздою роскошной и первою здѣсь
Станешь тотчас же, милая, ты!
Полюблю я тебя и отдамся я весь
Дивным чарам твоей красоты!"
И внимая мольбѣ, она нѣжно к нему
Протянула прекрасныя руки,
Поклялася отдаться навѣки ему,
И полна была счастья и муки...
И сняла опа черный клобук с головы
И, блѣднѣя, откинула прочь;—
II разсыпались до-полу, на двѣ волны,
Ея темныя косы, как ночь...
Пробудившись мгновенно от сладкаго сна,
Она в ужасѣ встала с постели,—
И, босая, стыда и испуга полна,
Затворила окно своей кельи;
И, повергнувшись нпц пред иконой святой,
Она долго и жарко молилась;
Но мѣшала ей пѣснь соловья,—и душой
Она к милому сну уносилась.
Ив. Якунин.
10
2.
Чрез нѣсколько минут Гастингс стоял перед дѣвушкой, ко-
торой дважды клялся в любви и вѣрности. Они были одни,
только в сосѣдней комнатѣ слышался стук машины. Сибилла
узнала шаги Гастингса, когда он {шел еще по лѣстницѣ, выбѣ-
жала к нему навстрѣчу и в порывѣ радости бросилась па шею
своему возлюбленному.
— Ты пришел?—вскрикнула она.—Значит это была ложь,
он обманул меня,—я это знала’
Да благословит тебя Господь! Наконец-то опять вижу я
тебя.—Но вдруг она отшатнулась и, пристально заглянув ему в
лицо, спросила:
— Лорд Гастингс, я слышала, что рука твоя принадлежи!
другой. Правда это?
— Выслушай меня,—отвѣчая Гастингс. Первый раз, когда я...
— О! Боже! Божеіон не отвѣчает. Он колеблется... Говори же,
правда это?
— Да, правда; я женат на другой.
Сибилла не упала без чувств, не произнесла ни одного
упрека. Но прелестный румяпец, покрывшій было ея щеки, за-
мѣнился смертельною блѣдностью, губы ея побѣлѣли, руки дро-
жали, пальцы судорожно сжались: ничѣм больше не выдала она
своего волненія.
— Благодарю вас, милорд, за это откровенное признаніе.
Больше мнѣ ничего не надо. Да благословит Господь вас и всѣх
ваших! Прощайте!
— Постой! Ты должна выслушать меня; это необходимо.
Ты знаешь, как нѣжно любил я Катерину Невиль, когда еще
был юношей. Возмужав, я почувствовал, что воспоминаніе этой
любви снова ожило в моем сердцѣ; но в присутствіи твоем я
забывал предмет моей первой юношеской любви, мнѣ казалось,
что твоя прелестная улыбка навсегда изгнала ея образ из моего
сердца. В послѣдній раз, как мы видѣлись о тобой, я прямо от
тебя отправился к королю просить у него согласія на наш брак.
Я не буду упоминать о преградах, ставших между нами, я ста-
рался преодолѣть их. Но вот я узнал, что Катерина овдовѣла,
что рука ея стала свободна. По ея приглашенію я отправился
к пей, я узнал, что она всегда любила и теперь еще любнт
меня. Я предался своим юношеский грезам. Затѣи наступили
11
несчастіе и изгнаніе. Катерина покинула родпых, друзей, богат-
ство, всѣ удобства жизни, родину и послѣдовала за бѣдным
изгнанником. Итак, воспоминанія, благодарность, рок, все по-
могло тому, чтобы возлюбленная моей юности стала моей женой.
Никакая другая женщина не могла бы замѣнить образ твой в
моем сердцѣ, никакая другая не могла бы заставить меня за-
быть данныя тебѣ клятвы. Воспоминаніе о тебѣ всегда преслѣ-
довало меня и будет преслѣдовать до конца жизни. Даже те-
перь, хотя и не смѣю сказать, что все еще люблю тебя, но...—Он
остановился, потом продолжая:
— Но довольно! довольно! Ты для меня дороже сестры. Благо-
дари Бога и добродѣтель свою, что ты осталась еще чистою и не-
порочною! Рука твоя может еще осчастливить человѣка, который
будет болѣе меня достоин ея. Если побѣда останется за нами,
первой моей заботой будет составить счастье твое и твоего отца.
Но до тѣх пор совѣсть моя не будет знать покоя, пока обожаемая
супруга и, быть может, мать, разливая вокруг себя счатстіе и
сама упиваясь им, ты не скажешь мнѣ: Ты обманул меня, ну,
а я всетаки счастлива.
При послѣдних словах холодная улыбка пробѣжала по гу-
бам молодой дѣвушки: улыбка разбитаго сердца; она скоро
исчезла. Сибилла сдѣлала отчаянное усиліе над собой, чтобы
сохранить свое достоинство и скрыть отчаяніе, и кротко, но с
гордостью отвѣчала:
— Дальнѣйшіе разговоры, милорд, не приведу? нас пи к чему,
я справедливо наказана за свою глупую гордость. Женщина ни-
когда не должна любить человѣка, который стоит выше ея по
своему положенію. Не заботьтесь болѣе о моей участи.
— Нѣт, нѣт,—возразил Гастингс, терзаемый угрызеніями
совѣсти,—напротив, я буду заботиться о тебѣ, буду охранять тебя
до тѣх пор, пока не явится другой с большими правами на
тебя, чѣм я.—Теперь, когда он вторично высказал желаніе передать
ее другому, чувство благороднаго негодованія изобразилось палицѣ
молодой дѣвушки, которое до сих пор цѣною нечеловѣческих
усилій заставляло казаться спокойный.
— Измѣнник!—вскричала опа с жаром,—неужели невѣрность
твоя дает мнѣ право обманывать другого? Мнѣ выйти замуж!
Мнѣ, перед алтарей, клясться в любви, исчезнувшей для меня
навѣки! Зачѣм насмѣхаться надо мною, зачѣм бросать мнѣ в
лиЦо эти лживыя слова:
12
Ты чиста и непорочна?
Развѣ я сохранила непорочность души? Развѣ слезы, кото-
рыя я пролила из-за тебя, развѣ біеніе моего сердца при звукѣ
твоего голоса, развѣ поцѣлуи твои, которые до сихпоржгутмопя,
развѣ все это позволяет мнѣ отдать другому пепел души моей,
истерзанной тобою?
Какія низкія, грубыя понятія у мужнин’
Они воображают, что ничего еще по потеряно, если тѣло
сохранило чистоту! Так ты не знаешь, что такое свѣжесть первых
чувств, первый вздох, румянец страсти, внезапно выступающій
на лицѣ, и ты не знаешь, что все это бывает только раз в
жизни?
Вот гдѣ истинное приданое, которое дѣвушка должна при-
нести тому, кто пзборет ее в свои супруги! Какая насмѣшка!
Какое оскорбленіе! Говорить мнѣ послѣ этого о счастіи, об
алтарѣ! Пѣт, милорд, вы никогда не знали, как искренно, как
глубоко любила я вас.
И бѣдная дѣвушка в первый раз во все время их разговора
облегчила свое сердце потоком слсз.
„Послѣдній барон“ Э. Бульвера.
з.
Подземный мір.
В чертогах подземных, на тронѣ златом,
С Плутоном, супругой сердитым, рядком
Сидит Прозерпина;
А злая кручина
У бѣдной богини на сердцѣ лежит.
„Там розы алѣют, поет соловей,
При блескѣ денницы под сѣнью вѣтвей,
А я здѣсь горюю!
Меня молодую
Тоска по отчизнѣ совсѣм изсушит!
„Тяжел мнѣ с немилым нерадостный брак
В проклятой берлогѣ, гдѣ царствует мрак,
Гдѣ ночью лишь тѣни
В окно моей сѣни
Глядятся, и Стикс так уныло птумит!
13
„Сегодня к обѣду был мной приглашен
Сердитый, костлявый и лысый Харон;
/V прочіе гости—
Лишь кожа да кости...
Ах, общество это мнѣ душу мертвит! Гейне
4.
Письмо Юліи к Сен-Прэ.
Де-Вольмар пріѣхал; перемѣна моего лица не оттолкнула
его от меня. Отец мнѣ не дал вздохнуть. Траур матушки бли-
зился к концу, время не оказало никакого вліянія па мое горе.
Ни то, ни другое не могло снять с меня моего обѣщанія, и я
должна была его исполнить. День, который должен был навсегда
отнять меня от вас и от себя самой, казался послѣдним дней
моей жизни. Я с меныпим ужасом смотрѣла бы на приготовленія
к моему погребенію, чѣм на приготовленія к моей свадьбѣ. Чѣм
болѣе приближалась роковая минута, тѣм менѣе было у меня
сил вырвать из своего сердца свою первую привязанность,—мои
старанія потушить это пламя только сильнѣе разжигали его.
Наконец, я перестала напрасно бороться. И в то мгновеніе, когда
я была готова поклясться другому в вѣчной вѣрности, мое сердце
приносило вам клятву в вѣчной любви; меня повели в храм, как
нечистую жертву, осквернявшую алтарь, на котором должны были
ее принести.
Прибыв в церковь, я почувствовала при входѣ такое волненіе,
какого не испытывала никогда. В этом простои и святой мѣстѣ,
исполненной величія Того, Кому служат, мою душу охватил, не
знаю, какой-го ужас. Внезапный страх приводил меня в трепет;
дрожа, готовая упасть в обморок, я с трудом подошла к подножію
алтаря. Во время служенія, вмѣсто того чтобы успокоиться, я
чувствовала, что мое смущеніе увеличивается, и если оно и
позволяло мнѣ замѣчать окружавшіе меня предметы, то только
для того, чтобы усиливать мой страх. Темные своды церкви,
глубокое молчаніе зрителей, их набожное благоговѣніе, присут-
ствіе всѣх моих родственников, внушительный вид моего почтен-
наго отца—все это придавало такую торжественность происхо-
дившему, что вызывало во мнѣ почтительное вниманіе и заставляло
содрогаться при одной мысли о клятвопреступленіи.
„Новая Элоиза“ Ж. Ж. Руссо.
14
Тайна, которой Гай Дэррелль не повѣряя Альбану Морли.
Был ясный полдень в том грустной промежуткѣ вреыеіг
года, когда осень уже прекратилась, а зима еще не начиналась.
Тот же самый наемный экипаж, который, болѣе чѣм за пять лѣт
назад, привез Ляйонелля в Фаули, снова остановился у ворот
древняго замка, окруженнаго дикой, безтѣнистой зеленой степью.
Экипаж этот был нанят, на станціи лондонской дороги, дамою,
которая сѣла в него с другою женщиной, повидимому, ея слу-
жанкой. Извозчик сошел с козел, отпер дверцы, и дама, прика-
зав дожидаться ея возвращенія и сказав нѣсколько слои своей
спутницѣ, вышла из кареты, и, завернувшись в манто, пошла
одна к замку. Сначала шаги ея были тверды и быстры. Она на-
ходилась еще под вліяніем той пылкой рѣшимости, которая
заставила ее вдруг задумать и быстро исполнить эту поѣздку.
Но по-мѣрѣ того, как дорожка извивалась посреди безмолвія
старой рощи, мужество начало измѣнять ей, шаги замедлились,
гііаза блуждали вокруг неопредѣленно, робко. Казалось, мѣсто-
положеніе было не ново для нея. Когда она смотрѣла, в ея
печалыіых и смутных мыслях быстро пронеслось воспоминаніе
о счастливых лѣтних днях, проведенных ею в дѣтствѣ, посреди
этой муравы и тѣни, нотой другое, болѣе волнующее воспоминаніе
о послѣдней посѣщеніи (уже в цвѣтущей юности) древняго жи-
лища, которое хотя и было скрыто от глаз ея холмистой мѣст-
ностью и пожелтѣвшими вѣтвями гигаптских деревьев, обнаружи-
вало себя дымом, высоко поднимавшимся к прозрачной атмосферѣ.
Она склонила голову и закрыла глаза, как бы затѣм, чтобы не
видать ни мѣст, ее окружавших, ни образов, возникавших леред
нею, подобію привидѣніям, и как будто спѣшивших населить эти
мѣста. Опа вздохнула тяжело, тяжело. В это время лань, которую
Дэррелль сдѣлал ручною, заслушав шорох, приподнялась с своего
мягкаго ложа, между папортником, и смотрѣла с любопытством
на странную гостью. При звукѣ тяжелаго вздоха незнакомки,
лань подошла к ней и дотронулась до ея платья. Без сомнѣнія,
как подруга Дэррелля в его самые задумчивые часы, лань освои-
лась со вздохами п соединила звук их с своими кроткими по-
нятіями о человѣчествѣ.
Незнакомка вздрогнула, подняла опущенныя рѣсницы и
встрѣтилась с нѣжными черными глазами, черными и нѣжными.
15
как ея глаза. На шеѣ животнаго был иадѣт простой ошейпик,
с новой серебряной дощечкой, очевидно недавно к нему при-
крѣпленной; и когда животное протянуло голову, как бы ожидая
ласки, незнакомка прочла надпись. Слова были итальянскія и
могли быть переведены таким образом:
„Женскаго пола, однако не вѣроломная, взлелѣянная, однако
не неблагодарная".
Сердце молодой женщины переполнилось, рѣшимость ея
исчезла, как будто бы опа получила уже отказ. Она воротилась
назад торопливыми шагами. Лань долго слѣдовала за нею, но
когда незнакомка остановилась опять, кроткое животное медленно
повернуло в сторону и побѣжало по узкой тропинкѣ, которая
вела к*берегам маленькаго озера.
Незнакомка скоро оправилась.
„Это мой долг п ои должен быть исполнен"—прошептала она.
Опустив вуаль, который приподняла, входя в парк, она
пошла торопливо по той тропинкѣ, куда побѣжала лань, может
статься, по разсѣянности, а может быть и от оживленных воспо-
минаній о мѣстности, потому что, дѣйствительно, этот путь к
дому был короче, нежели заросшая травою проѣзжая дорога.
Показалось озеро, свѣтлое и прозрачное; безлиственный лѣс
отражался далеко в его спокойной поверхности. Лань остано-
вилась, подняла голову, - обнюхала воздух и, ускорив шаги,
исчезла за пригорком, покрытый кустарником, который прида-
вая старому парку первобытный характер лѣса.
Незнакомка все шла вперед; направо от нея возвышались
величественныя башни неоконченнаго зданія; а слѣва, под фанта-
стический терновый кустом, лежал Гай Дэррелль; лань пріюти-
лась возлѣ своего господина, а спокойное озеро у пог его отра-
жало его тѣнь, еще болѣе спокойную, чѣм оно.
Так неожиданно было для незнакомки это зрѣлище—тот,
кого она искала и между тѣм боялась увидѣть, так близко был
от нея—что опа слабо, но пронзительно вскрикнула и Дэррелль—
вскочил с своего мѣста. Она стояла перед ним, закрытая вуалью,
опустив голову, как будто безмолвно молила о чем-нибудь.
— Прочь!—ирошептал Дэррелль безумно—что это, духъ, вы-
званный моим мрачный уедипеніем, обманчивая мечта или сно-
видѣніе?
— Это я... я? Каролина, нѣкогда дорогая вам, если ненавиди-
мая теперь! Простите меня! Я пришла к вам не для себя.
16 —
Она откинула вуаль: ея умоляющіе глаза старались встрѣ-
титься с глазами Дэррелля.
— Итак,—сказал., Дэррелль, сложив руки на груди, как он
дѣлай всегда, когда старался или успокоить бурное движеніе,
или укрѣпить суровую рѣшимость в своем сердцѣ:—итак, Каро-
лина, маркиза Монтфорт, судьбѣ было угодно, чтобы мы встрѣ-
тились, наконец, лицом к лицу!
Понимаю—Ляйонелль Гаутон гтоказал вам письмо?
— О! мистер Дэррелль, как у вас достало духу написать
в таких выраженіях о той, которую...
— О той, которая вырвала сердце из груди моей и за-
топтала сго в грязь. Конечно, легкомысленные люди скажут:
„Фи! в словарѣ джентльмснов нѣт жестких выраженій о жен-
щинѣ."
Свѣтскіе люди, для которых любовь пустое препровожденіе
времени, оставляют женщину или сами получают отставку с
изящной горестью и вѣжливыми поклонами.
Милостивая государыня, я никогда не был ни легкомыслен-
ныя, ни свѣтским человѣком. К несчастію, я человѣк серьезный;
я отдал в ваши руки жизнь своей жизни, я сказал вам, еще в
цвѣтѣ своих лѣт: „Вот мое будущее—возьмите его и пользуйтесь
им, пока оно не исчезнет с лица земли!"
Вы сдѣлали эту жизнь безцвѣтной, как жизнь призрака, это
'будущее безплодным, как могила. А когда вы осмѣливаетесь опять
стать на пути моем и хотите предписывать мнѣ законы, когда
я говорю, как человѣк то, что простые люди должны чувство-
вать, ваше оскорбленное сіятельство возражает:
„О! Мистер Дэррелль, как у вас достало духу?"
Женщина! развѣ вы не самая вѣроломная из вѣроломнѣй-
ших? Вѣроломство не должно ужасаться выговора, вѣроломство
не имѣет привилегій пола.
— Дэррелль... Дэррелль... пощадите меня, пощадите меня!
Я была так жестоко наказана, я так несчастна!
— Вы были наказаны? Как? Чѣм? Вы продали себя юношѣ,
умильным взорам, знатным титулам и свѣтской лести, и розовые
листья вашей молодости обсыпались на великолѣпной брачной
ложѣ. Приличное наказаніе! Правда, этот человѣк был... Но за-
чѣм буду я дурно говорить о нсм? Не вы, а он был наказан,
если, приияв сго званіе, вы нашли в нем самом ничтожество,
котораго не могли ни любить, ни уважать. Вѣроломной и не-
17
благодарной были вы также к человѣку, котораго избрали, к
человѣку, котораго бросили.
А теперь, похоронив одного, вы замыслили унизить другого.
— Унизить! О! Это обвиненіе пронзаег насквозь мое сердце.
Всѣх другнх я заслуживаю; но этого... Выслушайте... вы выслу-
шайте меня!
— Я стою здѣсь именно за тѣм. Говорите же теперь все,
что хотите сказать, потому что в послѣдній раз я слушаю вас.
В послѣдній раз—пусть будет так.
Каролина остановилась, как бы желая собраться с мыслями,
с силами; и как ни странно может это показаться тѣм, которые
никогда не любили, но молодая женщина—среди всего ея горя
и униженія, в присутствіи того, кого она не видала с самой
своей юности—находила какое-то странное наслажденіе—насла-
жденіе, необъяснимое для нея самой—даже в грубых и язви-
телыіых упррках Дэррелля, потому что инстинкт говорил ей,
что ненависти не было бы в словах, еслибы любовь не остава-
лась в душѣ.
— Говорите,—сказал Дэррелль, нѣсколько смягчившись, про-
тив воли.
Видно было, что страшныя усилія леди Монтфорт удер-
жать свое волненіе трогали его.
Два раза начинала она, два раза голое измѣняя ей. Па-
коне ц слова ея вылились внятно Она начала мольбою за Ляйо-
нелля и Софи и участіе к ним придало ей смѣлость. Она оправ-
дывала причины, побудившія ее пріѣхать к Дэрреллю. Могла ли
ей придти в голову даже одна мысль унизить его! Она увле-
калась только желапіем сдѣлать его счастливым, избавить его
от упрсков совѣсти. Сначала Дэррелль слушая ее с надменный
спокойствіем, сказав только о Софи и Лягіопеллѣ:
— Мнѣ нечего измѣнять в намѣреніи, которое я сообщил
Ляйонеллю.
Но когда Каролина нечувствительно примѣшала свое дѣло
к их дѣлу, он с нетерпѣніем перебил ее.
— Мое счастіе! хорошо вы доказали искренность, с какою
замышляли сдѣлать это! Избавить меня от упреков совѣсти!
меня! Вѣроятно, лэди Монтфорт совершенно забыла о том, что
она была нѣкогда Каролиной Линдзей, если считает себя в правѣ
принимать на себя роль ангела-хранителя и избавлять меня от
упреков совѣсти.
„Человѣч. трагикомедія". 2
18
— Ах,—прошептала Каролина:—неужели вы можете пред-
полагай это, как ни вѣтрена, как ни легкомысленна могу я вам
казаться...
— Казаться!—повторяя Дэрреллъ.
— Да! казаться!—сказала опа с кротостью—именно казаться
и казаться справедливо; однако, как можете вы предполагать,
что, получив свободу говорить о моем угрызеніи, о моей призна-
тельности, об уваженіи к вам, я говорила об этом не искренно?
Дэрреллъ, Дэррелль, вы не можете думать таким образом!
Письмо мое, которое вы получили за-гранпцей, около года
тому назад, и в котором я положила к вашим ногам мою жен-
скую гордость, как кладу и теперь, пріѣхав сюда, это письмо, в
котором я спрашивала вас, можете ли вы простить меня, было
написано мною на колѣнях. Оно вылилось нз самой глубины
моего сердца. Нѣт, нѣт, выслушайте меня. Не воображайте,
чтоб я опять возымѣла надежду, так презрительно разрушен-
ную! (Густой румянец выступпл на ея щеках). Я вас не осу-
ждаю, даже ваша строгость по внушила мнѣ того стыда, который
я могла бы справедливо чувствовать, если бы писала ко вся-
кому другому мужчинѣ, а не к вам, котораго я так уважаю с
самаго моего дѣтства...
— О! не опасайтесь!—злобно перебил Дэррелль:—чтобы я
не понял вас. Конечно, вы не поступили бы таким образом с
молодым, прекрасный и счастливый мужчиной. Нѣт! Гордая кра-
савица, окруженная толпою умоляюіцпх поклонников, вы скорѣе
сожгли бы эту руку, чѣм рѣшились написать к молодому чело-
вѣку любимому так, как бывают любимы молодые, то, что без
всяго стыда паписали старику, уважаемому, как уважают стари-
ков! По сердце мое не старо и ваше хваленое уваженіе было
для меня оскорбительной насмѣшкой. Ваше письмо, изорванное
в куски, было вовращено к вам—обида за обиду! Вы не стыди-
тесь, что я так грубо отвергпул ваше состраданіе. Зачѣм было
вам стыдиться? Отвергнутое состраданіе пе то, что отвергнутая,
любовь. Чсловѣк не сдѣлался моложе оттого, что не примирился
с своими лѣтами.
Это истолкованіе ея искренняго раскаянія, это объясненіе
его горькаго презрѣнія чрезвычайно удивили Каролину Монт-
форт. Из какой страшной агоніи раздирающаго самолюбія про-
исходила эта гордость, которая была іге что иное, как самоуни-
женіе? Напрасно старалась опа выразить чувства, волновавшія
19 —
ер! Напрасно, напрасно! Женщина может прошептать: „Я оскор-
била вас, простите!" Но опа не может воскликнуть: „Вы прези-
раете меня, но я люблю вас!" Напрасно грудъ Каролины возды-
малась, а губы шевелились под вліяніе» ужаса, который ощу-
щала она, смотря па сверкающіе глаза и нахмуренное от гнѣва
чело Дэррелля.
— А!—продолжая Дэррелль, слѣдуя теченію своих мыслей
с негодованіем, которое заставляло его почти забывать о присут-
ствіи Каролины*—а, сказал я сам себѣ: она воображает, будто я
так страдаю по ней, что моя душа тотчас полетит навстрѣчу ея
притворной улыбкѣ, будто я буду таким низким рабом своих чувств,
что прощу ея вѣроломство, потому что лицо ея прелестно и пре-
слѣдует меня во снѣ. Нѣт! Опа обманывается; опа не соста-
вляет необходимости для моей жизни. Я покажу ей, если она
опять удостоила вспомнить обо мнѣ, что я ие так стар, чтоб
быть признательны» за остатки ея сердца. Я полюблю другую,
я буду любим. Она не екажст с тайным торжеством: „Старше,
хотя меня отвергнул, однако любит меня до безумія."
— Дэррель, Дэррель, вы несправедливы, вы жестоки;
убейте меня лучше, чѣм говорить таким образом.
Дэррелль не обращая вниманія на ея слезы; слова его ли-
лись с той чудной, разнообразной гармоніей, которая, в нѣж-
ности пли гнѣвѣ, всегда придавала его голосу могущественную
силу, чарующую, успокопвающую, покоряющую человѣческія
души.
— Но вы торжествуете; посмотрите: я еще одни.
Я посѣщая общество, искал себѣ жены между красавицами.
Увы! Если глаза мои и плѣнялись на минуту, так только тѣм,
что хотя нѣсколько напоминало мнѣ вас. Я замѣчая прелестное
лицо, сіяющее дѣвически» румянцем, восхищенный им, я подви-
гался ближе, вздыхая и отвертывался... это были не вы! Я слы-
шал серебристый смѣх жизни, свѣжій, как апрѣльское утро.
„Слушай!—говорил я,—не эти ли нѣжные, веселые звуки нѣ-
когда разсѣивали мои мрачныя думы". Слушая, я забывал тя-
жесть лѣт. Почему? потому что, слушая, я вспоминая о вас.
„Не обращай вниманія на вѣроломный румяпец и лживый смѣх",
шептало благоразуміе. „Ищи приличной подруги для души
твоей". Но развѣ душа ваша но была для моих глаз открытой
книгой, на каждой страницѣ которой, как мнѣ казалось, нахо-
дилась какая-нибудь милая, поэтическая истина, никогда пре-
2*
20
жде не открывавшаяся человѣческому разуму! Да! вы убили для
меня всѣх женщин! Ухаживать за другой! Жениться на другой!
Возможно ли это? „Да! говорил я, это должно быть. Прошло
восемнадцать лѣт с тѣх нор, как мы разстались; я не видал ее,
но опа остается для меня вѣчно такого же! Если я увижу ее
опять, перемѣна произведенная в пей вроменсм, должна при-
нести излѣченіе". И вот я увидал вас и все прошлое снова стре-
мительно вернулось назад в эту таинственную минуту. Тогда я
еще раз бѣжал вас, болѣе не мечтая, чтобы я мог изгнать из
души моей проклятое воспоминаніе, смѣшанное с каждой каплей
моей крови, свитое с каждый нервом моего сердца, эту кость о г
костей моих, плоть от плоти моей, этот ядовитый корень, от ко-
тораго каждый расцвѣт мысли вяпет—проклятое воспоминаніе о
том, что я любил вас и вѣрил вам.
— Милосердый Боже! Могу ли я перенести ото?—восклик-
нула Каролина, прпжав руки к груди.—И развѣ моя вина так
велика, так непростительна? О! если в серцдѣ столь благородной,
в натурѣ столь возвышенной я имѣла невыразимую честь воз-
будить привязанность столь продолжительную, то неужели только
затѣм, чтобы заслужить проклятіе? Почему не могу я загладить
прошлаго? Вы не переставали любить меня. Называйте это нена-
вистью это—всетаки любовь. Неужели же и теперь, когда между
вашей и моей жизнью нѣт преграды, когда я знаю, что не так
не достойна вас, неужели, повторяю, я уже не могу быть для
вас прежней Каролиной?
— Ха! ха! ха! Подумаешь, как груба женская натура под
ея тонкой изящностью!—воскликпул с горечью Дэррелль.—Взгля-
ните на этих деликатных созданій, за которыми мы едва осмѣ-
ливаемся ухаживать! как мало даже поиимают онѣ то обожаніе,
которое сами внушают. Прежней Каролиной! Дѣвушка, до руки
которой мы касались с рыцарский уваженіе», первый застѣнчи-
вым поцѣлусм которой мы дорожили, как святыней, бросила нас,
продала себя, освятила перед алтарей свою невѣрность нам, и
когда годы прошли, когда смерть возвратила ей свободу, она
приходит к нам, как будто никогда не склоняла головы своей
на грудь другого, и говорит: „Не могу ли я опять быть для
вас прежней Каролиной'“
О! мы, мужчины, слишком грубы, чтоб простить невѣрной.
Гдѣ та Каролина, которую я любил? Вы—леди Монтфорт! Посмо-
трите вокруг. На этой муравѣ вы, еще дитя, играли с моими
— 21
дѣтьми. Они умерли, но для меня не столько умерли, сколько
вы. В то время, еслияидумал о вашем будущей, то без горести
воображая вас жепой другого. Я давно был вдовцом. Я и не
думая о вторичпом бракѣ. Сын мой выросты, чтобы пользоваться
моим богатством и осуществить мои любимыя мечты: он был по-
хищен у меня! Кто имѣя силу утѣшить меня? Кто та, у которой
достало мужества прокрасться в мрачную комнату, в которой я
предавался отчаянію, в увѣренности, что в ея голосѣ я найду
утѣшеніе, что ея непритворныя слезы смягчат горечь моих? Кто,
кромѣ прежней Каролины? А! вы теперь плачете; но слезы лэди
Монтфорт не имѣют для меля талисмана! Тогда вы были еще
ребенком, моим успокоивающим ангслом... Через год я потсрял
дочь, па которую перешла вся гордость моего дома, вся надежда
моего рода, дочь, счастіе которой я цѣнил на столько болѣе
моего честолюбія, что отказал в ея рукѣ вашему лорду Монтфорту,
который без своих титулов не был достоип замѣнить куклу!..
В одни всчср я сжал чою дочь в объятіях, умолял ее признаться,
не имѣет ли она какой-нибудь надежды, которую я мог бы осу-
ществить, не знает ли какого горя, в котором я мог бы ее утѣ-
шить... Она обѣщала сказать... Склонила голову под мое благо-
словеніе и—прежде чѣм разсвѣло,, убѣжала с человѣком, одно
прикосновеніе котораго было безчестіем и оскверненіем. Она по-
гибла для мепя навсегда... Когда я пріѣхал сюда излить, на
могилѣ отца, мое негодованіе, мое горе, которых не хогѣл пока-
зать свѣту, вы и ваша мать (всегда выказывавшая мнѣ такую
благородную дружбу, такую неизгладимую признательность), вы
обѣ явились раздѣлить мое одиночество и тогда (в то время вы
уже не были ребенком) солнце, никогда не позлащавшее моей
жизни, вдруг засіяло для меня в лицѣ прежней Каролины!
Дэррелль остановился на минуту, не обращая вниманія на
слезы леди Монтфорт. Он был оторван от настоящаго избытком
той тоски, которая для горя то же, что восторг для радости, он
далеко был увлечен потоком мыслей, которыя, казалось, не про-
буждались в долгіе дни и безсонныя ночи, проведенные им в
одиночествѣ.
В эту минуту раздались звуки флейты. Чудная, полная грусти,
мелодія долетѣла до слуха Дэррелля, перенесясь через холодныя,
синія волны озера, пробравшись сквозь сухіе осенніе листья.
— Слышите!—сказал Дэррель:—помните? Взгляните на то
буковое дерево! Мы стояли под ним, когда тѣ же самые звуки,
— 22 —
то возвышаясь, то утихая, раздавались по рощѣ, словно голое
из волшебной страны, и как будто хотѣли истолковать біеніе
моего сердца. В ту минуту вы испрашивали прощенія для чело-
вѣка, менѣе неблагодарнаго, менѣе вѣроломнаго, чѣм послѣ ока-
залась моя утѣшительница. Я слушая вас, удивляясь, почему
гнѣв и оскорбленіе в эту минуту как будто не существовали
для меня, и шептал в отвѣт безсознательно:
„Счастлив тот, чьи проступки простите вы в своем мило-
сердіи, чыо горесть облегчите вы своей нѣжностью. Если, через
нѣсколько лѣт, у вас будут дѣти, отдайте мнѣ одну из ваших
дочерей, которая болѣе всѣх походила бы на вас и могла бы
замѣнить для .меня дочь, которой я тогда только могу искренно
простить, когда что-нибудь утѣшит мое горестное существованіе1,
когда я найду себѣ новый лредмет для обожанія, не вспоминая
о вѣроломствѣ и не боясь поношенія". Когда я перестал говорить,
раздалась.эта музыка; когда звуки ея еще дрожали в лѣтпем воздухѣ,
я повернулся и встрѣтил ваши глаза, увидѣл ваш румянец, услыпіал
слабый лопет, заглушившій их болѣе божественной сладостью,
и вдруг я узнал, как-бы по откровенію, что дитя, воспитанное мной,
сдѣлалось женщиной, которую я полюбил. Душа моя обнаружи-
лась передо мной, мнѣ блеснул луч надежды. Вся вселенная обле-
клась свѣтом! О, прежняя Каролина! Что удивительнаго, если она
была так невыразимо любима! Помните старинную сказку, в ко-
торой оракул велит изгнаннику искать счастливаго острова...
Помните, как этот страдалец, на пути своем, воздвигаст
жертвеипик и ставит на нем своих родных пепатов.—Так и я...
все, что жизнь оставила мнѣ, заключил в вас... Я оторвался от
родной почвы, от прежнпх небес.
В обширной океанѣ времени я увидѣл обѣщанный золотой
остров. Но все это было пустой сказкой! оракул солгал! Остров
исчез! До того времени в жизни моей не было любви! Жизнь
моя прошла в безнлодных трудах: всѣ потоки невѣдомой мнѣ
страсти были остановлены до тѣх пор, пока чары не разрушили
преграды, препятствовавшей их теченію, пока каждая волна,
каждая капля их не заискрилась, подобно одинокой звѣздѣ.
Однако-ж, в своей юности я так же, как и другіе, мечтая об
идеальной. Паконец этот идеал осуществился, зацвѣл передо
мной; здѣсь, под этим буковый деревом, стояла прежняя Каролина.
О, несчастная женщина, плачь, плачь? Никогда земля не даст
тебѣ такой любви, какую ты потеряла в .моем сердцѣ.
— 23 —
— О, не говорите этого... я была безумна!
— Утѣшьтесь, я был еще безумнѣе!
Ваша мать была права. „Вѣтренная дѣвочка?—говорила опа,—
она сама не зпает своего сердца. Она не знакома со свѣтоы, не
видала молодых людей ея возраста. И для вас и для нея, я
должна настоять на испытаніи: вы должны разстаться. Одни год
испытанія—и тогда, посмотрим, останется ли она при ттрежпих
мыслях". Я удивлялся ея холодности, с гордостью покорился ея
предложенію, безбоязненно довѣрился вам. Ах! Как лучезарна
была ваша улыбка, когда, в час разлуки, я сказал: „Год, два—
и вы воротитесь опять!"
Под предлогом, что испытаніе должно быть полное, мать
увезла вас за границу и потребовала от нас обоих торжественнаго
обѣщанія, что мы не будем переписываться, что наша помолвка
будет для всѣх тайною. Напрасно поступила она так, если только
не сдѣлала этого с намѣрепіем мучить меня сомпѣпіем. В моем
вѣрованіи сомнѣніе было измѣной. Как прелестей сдѣлался для
меня тогда суровый лпк честолюбія!
Слава казалась мнѣ вѣстницей от меня к вам! При звуках
рукоплесканій, я говорил: „Эти звуки донесутся до ушей ея!
Все, что я могу выиграть у чести, будет моим свадебныя подар-
ком моей царственной невѣстѣ". Взгляните на это неоконченное
зданіе, начатое в то время, когда родился мой сый, оставленное
тогда, как он умер. Я снова вспомнил о нем и задумал возсо-
здать ого в болышіх размѣрах, когда надѣялся, что вы будете
ходить по этому полу, что ваша тѣнь отразится на этих стѣнах.
Теперь это зданіе оставлено навсегда!
Архитекторы могут выстроить дворец; но могут ли они
создать домашній кров? А вы, вы, все это время, вы улыбались
другому... думали о другом!
— Нѣт! Нѣт! Ваш образ никогда не нокидал меня! Я была
легкомысленна, безразсудна, ослѣплена! Я сказала вам в письмѣ,
которое вы возвратили мнѣ, что я была обманута!
— Обманута! Неужели вы воображаете, будто я не вижу
всего, что происходило передо мною, как в волшебной зеркалѣ?
Каролина Монтфорт, вы никогда меня не любили; вы никогда не
знали, что такое любовь. Когда судьба вдруг бросила вас в шум-
ный, веселый свѣт, в которой вы упивались эффектом вашей
красоты, моя мрачная фигура постепенно тускнѣла псред вами...
была блѣдным при видѣніем в атмосферѣ цвѣтов и люстр. Явился
24
маркиз-кузеи, пользовавшійся преимущество» фамильярной корот-
кости бывать у вас, когда хочст, ѣздить с вами верхом, танце-
вать с вами, сидѣть возлѣ вас в уголку многолюдной бальной
залы, называть вас просто: „Каролиной". Кузены—все равно, что
братья и сестры в любящей домѣ Випонтов. Притом, сплетницы
болтают, молодыя дѣвушки завидуют, всѣ говорят, что краси-
венькій лорд Монтфорт лучшій жених во всей Англіи. II когда
мать ваша сказала Гаю Дэрреллю: „подождите год“, она, должно
быть, думала о кузенѣ, имѣла виды на его маркизскую корону.
И я был невидим, и я не должен был писать; а отсутствующіе
всегда не правы, еще болѣе, когда присутствуют кузены’
И я слышал, как ваша мать говорила обо мнѣ, слышал
сладкіе звуки ея убійственных похвал: „Вот еще длинная рѣчь
твоего талантливаго поклонника!
Не воображай, что он теперь тоскует; люди такого рода не
думают ни о чем, кромѣ своей политики". И вот кузен сдѣлал
предложеніе и вы сказали со вздохом:
„Нѣт: я дала слово Гаю Дэрреллю".
А мать ваша сказала милорду: „Подождите и все-такн прі-
ѣзжайте к нам, как кузен!" И вот каждый день нѣжная
мистрисс Линдзеи вливала вам в уши яд, который должен был
отравить ваше сердце. Выдумали какую-нибудь басню, чтобы очер-
нить меня, и вы кричали: „Это неправда; докажите мнѣ, что это
правда, или я навѣк останусь вѣрна Гаю Дэрреллю". Потом добрая
матушка шептала вам: „Ежели эта исторія несправедлива, кузен
должен нас оставить, если же все то, что говорят о Дэрреллѣ,
правда, ты послушаешься меня, как покорная дочь. Увы! сердце
твоего бѣднаго кузена разрывается, а сердце сорокалѣтпяго адво-
ката сдѣлано из пергамента!" Ага! вы были опутаны и, разу-
мѣется, обмануты! Ваше письмо не объясняло, какую басню сочи
нили вам. Я не забочусь узнать об этом. Для меня довольно
знать, что если бы вы любили меня, вы полюбили бы еще болѣе
при всякой новой клеветѣ на меня. Итак, вы повѣрили баснѣ,
потому что повѣрить ей было для вас облегченіем. Итак, все
произошло в тайнѣ, брак был совершен в капеллѣ посланника.
За четыре дня до конца года, назначеннаго для испытанія, я
вскричал, упоенный восторгом: „ Еще только четыре дня!" Передо
мною лежала газета. Я взял ее: три столбца о вчерашней рѣчи
Гая Дэррелля; один о дѣйствіи, которое она произвела на пра-
вительство, и двѣ строчки, двѣ коротенькія строчки, которыя
— 25
убили Гая Дэррелля, о столичной новости: „Брак в высшей
обществѣ. Маркпз Монтфорт женится на Каролинѣ Линдзей".
И солнце не упало с неба. Пошлый конец нелѣпаго стараго
ромапа! В шумной, вссслом свѣтѣ подобныя вещи случаются
каждый день. Молодыя дѣвушки имѣют преимущество подавать
надежду одному, а руку другому. „Неужели это такой непро-
стительный грѣх’“ спрашиваете вы с простодушной улыбкой.
Леди Монтфорт, это зависит от обстоятельств. Подумайте! Какова
была моя жизнь прежде, чѣм я отдал ее в ваши руки? Лишена
счастія, я согласен, грустна, одинока, для меня самого вещь
ничтожная. По чѣм была эта жизнь для других? О, она была
исполнена благодѣтельнаго вліянія, энергіи, дѣятельности, твер-
дой силы, стремившихся к благородной цѣли! Парализировав эту
жизнь в том, чѣм была она для других, вы совершили, может-
быть, преступленіе, болѣе важное, болѣе страшное, чѣм невѣр-
ность любви. Теперь осмѣлитесь ли вы еще спросить: „Развѣ я
не могу опять быть для вас прежней Каролиной?"
— Я ничего не прошу, даже прощенія,—прошептала несчаст-
ная женщина.—Может быть, я и могла бы сказать что-нибудь в
свое оправданіе, чтобы показать вам, в чем вы не совсѣм спра-
ведливо осуждаете меня, что-нибудь такое, что во мпогом изви-
нило бы меня; но нѣт, пусть будет так, как вы говорите.
Голое Каролины был так грустей я безнадежеи, что Дэр-
релль вдруг отвел глаза от лица ея, как бы боясь, чтобы печаль
ея не поколебала его рѣшимости.
Каролина машинально повернулась назад. Они шли рядом,
в мрачной молчаніи, удаляясь от озера, по сухим листьям, обле-
тѣвшим с деревьев, которыя выдержали вѣковыя бури, может
статься, затѣм, чтобы подломиться внезапно в минуту совершен-
ной тишины, когда не будет дуть ни малѣйшаго вѣтерка. Флейта
смолкла; воздух сдѣлался холоден и пронзителен; маленькій парк
скоро был пройден; показалась калитка, а за нею смиренный
экипаж. Дэррелль и Каролина остановились; вдруг они оба вспо-
мнили, что должны разстаться,—разстаться, может быть, за тѣм,
чтобы никогда уже не встрѣчаться опять, и хотя многое было
высказано ими, но сколько еще осталось недосказанный. Сердца
их были наполнены тѣм, чего губы, казалось, не могли произнести.
— Леди Монтфорт,—паконец сказал Дэррелль.
При звукѣ его голоса, она вздрогнула.
— Я говорил с вами грубо, жестоко...
— 26
— Пѣт... нѣт...
— Но это было послѣдиим употреблсніем права, от котораго
теперь я отказываюсь навсегда. Я говорил с тою, которая была
нѣкогда Каролиною Липдзеи; с вдовой лорда Монтфорта слѣдо-
вало бы говорить болѣе кротко. Каково бы ни было зло сдѣлан-
ное вами мнѣ—зло незагладимое—я все-таки признаю в вашем
характерѣ качества, которыя доставили бы человѣку, истинно
вами любимому и никогда вами не обманутому, то блаженство,
на которое нѣкогда я надѣялся...
Каролина нетерпѣливо покачала головой.
— Я знаю, что в несчастливой союзѣ, посреди всѣх иску-
шеній, которым подвержена красавица, окруженная лестью, ваше
поведеніе было безукоризненно. Забудьте старика, мысли кото-
раго будут отнынѣ обращены только на его могилу.
— Замолчите, замолчите... имѣйте человѣческое милосердіе!
— Я раскаиваюсь в моей несправедливости относительно
причин, заставивших вас взять под свое покровительство бѣдную
дѣвушку, на которой хочет жениться Ляйопелль Гаутои. Благо-
дарю вас за это покровительство, хотя отказываюсь согласиться
на просьбу моего родственника. Каково бы пи было ея происхо-
жденіе, но я должеп радоваться, узнав, что та, которую Ляйо-
пелль так любит, спасена от такого злодѣя, как Лозели. Еще
одно слово... подождите, о... мнѣ тяжело произнести его...
Будьте счастливы... простить я не могу, но я могу благо-
словить вас. Прощайте навсегда!
Болѣе уничтоженная нѣжност ыо Дэррелля, нежели его гнѣ-
вом, Каролина долго не могла придти в себя от рыданій. Когда
опа опомнилась, Дэррелля уже не было: он ушел, он исчез во
мракѣ рощи, и его торопливый шагам измѣняя только іпелест
вѣтвей, жалобно колыхавших своими увядшими листьями.
„Что он с этим сдѣлает?" Роман Э. Бульвера.
6.
Записки сумасшедшаго.
„Сумасшедшій—да! Каким неистово ужасным звуком это
слово раздавалось в моих ушах в давно бывалые годы! Помню
смертельный страх, насильственно вторгшійся в мою молодую
грудь, помню бурливое клокотаніе горячей крови, готовой застыть
27 —
и оледениться в моих жнлах при одпом этом словѣ, и помню я,
как замирал во мнѣ дух, и колѣна мои тряслись и подгибались
при одной мысли о возможности сойти съ ума!
„Как часто, в глухой полночный час, проникнутый судорож-
ныя трспетом, я вставая с своей постели, становился на колѣни
и молился долго, пламенно молился, чтоб всемогущая сила изба-
вила меня от проклятія, тяготѣвшаго иад родом моим! Как часто
отуманенный инстинктивною тоской среди весслых игр и забав,
я вдруг удалялся в уединенныя мѣста и проводил сам с собою
унылые часы, наблюдая за ходом горячки, начинавшей пожирать
мой слабый постепенно размягчавшійся мозг. Л знал, что заро-
дыш бѣшенства был в моей крови, что оно глубоко таилось в
мозгу моих костой, что одно поколѣніе нашего рода окончило
свой вѣк, не быв зараженный этою фамильною чумой, и что я
первый должен был начать свой особый, новый ряд бѣвіеных
людей. Так было прежде, и, слѣдовательно—я знал—так будет
впереди. Забиваясь по временам в уединенный угол шумной залы,
я видѣл, как вдруг умолкали веселыя толпы, перемигивались,
перешептывались, и я знал, что рѣчь их идет о несчастной чело-
вѣкѣ, близкою к потерѣ умствеішых сил своей духовно-нрав-
ственной природы. Заранѣе отчужденный от общества людей, я
молчал, скучал и думая.
иТак прошли годы, длинные-предлинные годы. Ночи в здѣш-
ней мѣстѣ тоже иной раз бывают очень длинны; но ровно ни-
чего не значат онѣ с тогдашними ночами и страшными грезами
печальных лѣт тревожной юности моей. Больно вспомнить про
тѣ годы, и грудь моя надрывается от страха даже теперь, когда
я воображаю мрачныя формы чудовищ, выставлявших свои гнус-
ныя рожи из веѣх углов моей одинокой спальни. Склоняясь над
моим изголовьем и передразнивая меня своими длинными язы-
ками, они гомозились вокруг моих ушей и нашептывали с ди-
ким затаенный смѣхом, что пол того стараго дома, гдѣ умер
отец моего отца, обагрен был его собственною кровью, которую
исторг он сам из своих жил в припадкѣ бѣшеннаго пароксизма:
Напрасно затыкал я уши и забивая свою голову в подушки.
Чудовища визжали неистово и дико, что поколѣніе, предшество-
вавшее дѣду, оставалось свободный от фамильной маніи, но что
его собственный дѣд нрожил цѣлые десятки лѣт, прикованный
к стѣнѣ желѣзною цѣпью и связанный по рукам и иогам. Чудо-
вища говорили правду—это я знал, хороню знал. Я отыскал всѣ
28 —
подробности в фамилыіых бумагах, хотя их тщательно старались
отменя скрывать.
Ха, ха, ха! Я слишком хитер,— нѣт нужды, что сума-
сшедшій.
„Манія, накоисц, обрушилась надо мной всею своею силой,
и я удивился, отчего мнѣ прежде было так страшно сойти съ ума.
Теперь вступил я в большой свѣт, пришел в соприкосновеніе с
умными людьми, говорил, острил, дѣлал предположенія, проекты,
и привел в исполненіе множество пелѣпых планов, озадачивших
своею оригинальностью дальновидных мудрецов. Я смѣялся до
упада в тиши своего кабинета, и никто в цѣлой мірѣ не подо-
зрѣвая, что голова моя страдала размягчепіем мозга. С каким
восторгом поздравил я себя, что умѣл так искусно провести,
надуть, одурачить всѣх своих любезнѣйпіих друзей, видѣвших
во мнѣ остряка и прожектера, готоваго работать вмѣстѣ с ними
на общую пользу!
О, если бы знали они, с кѣм вели свои дѣла! Случалось,
иной друг обѣдал со мною за одним столом глаз на глаз и без-
заботно веселился, выпивая тост за тостом за мое „драгоцѣн-
ное “ здоровье; как бы поблѣднѣл он и с какою быстротою ри-
нулся бы вон из дверей, еслиб мог вообразить на одну минуту,
что любезнѣйшій друг, сидѣвшій подлѣ него с острыя и бле-
стящим ножом в руках, есть никто гдругой, как сумасшедшій
человѣк.
„Сокровища перешли в мои руки, богатство полилось че-
рез край, и я утопал в океанѣ удовольствій, которых цѣнность
сто крат увеличилась в моих глазах от сознанія, что я с таким
искусством умѣл скрывать свою завѣтную тайну. Я получил в
наслѣдство огромное имѣніе. Закон, даже сам стоглазый закон,
приведенный в заблужденіе поручил сумасшедшему управленіе
землей и капиталом, отстранив цѣлые десятки разумных пре-
тепдеитов. Куда смотрѣли проницательные люди, гордые своим
здравый разсудком? Куда дѣвалась опытность законовѣдов, спо-
собных открывать проблеск истины во мракѣ заблужденій?
У меня были деньги:—за мной ухаживал весь свѣт. Я мо-
тал свое золото безумно—каждый проелавлял мою щедрость. О,
как унижались передо мной эти три гордые брата! Да и сам
отец, сѣдовласый старец—какое уваженіе—почтеніе—снисходи-
тельность—благоговѣніе ко мнѣ с его стороны! У старика была
дочь, у молодых людей—сестра; всѣ пятеро не имѣли, иной раз,
— 29
чѣм накормить голодную собаку. Я был богат, и когда меня
женили на молодой дѣвицѣ, улыбка торжества озарила веселыя
лица убогих родственников, воображавши* в простотѣ сердеч-
ной, что замысловатые их планы увѣнчались вожделѣнный
успѣхом.
Дошсл чсред и до моей улыбки. Улыбки? Нѣт, я смЬялся,
хохотал, рвал свои волосы и катался по ковру пред брачной
постелью, упоенный своим блистательный успѣхом. Как мало
думали они, на какую жертву была обречена молодая дѣвица!
„Думали—Зачѣм им думать?—Какая нужда всѣм этим господам,
что сестра их связала свою судьбу с сумасшедшим мужем? Что
значило для них счастье сестры, противопоставленное золоту ея
супруга! Что могло значить легкое перо, бросаемое на воздух
моеіі рукой, в сравненіи с золотою цѣпью, которая украшает
мое тѣло?
„В одной только я ошибся жестоко, несмотря на всю свою
хитрость. Быватот иногда минуты умственнаго омраченія даже с
тѣми, которые, как я, лишены своего природнаго разсудка. Го-
лова моя была в чаду, и я стремглав низринулся в разставлен-
ныя сѣти. Не будь я сумасшедшій, я бы, вѣроятно, понял и до-
гадался в свое время, что молодая дѣвушка—будь это в ея вла-
сти—согласилась бы скорѣе закупорить себя в свинцовом гробѣ,
чѣм перешагнуть за порог моих мраморпых палат с титулом
невѣсты богача. Поздно узнал я, что сердце ея уже издавна по-
священо было плѣнительный формам розоваго юноши:—с чер-
ными глазами:—раз она произнесла его имя в тревожном снѣ,
убаюканная зловѣщей мечтой. Узнал я, что ее с намѣреніем при-
несли в жертву, чтобы доставить кусок хлѣба гордым братьям и
старику отцу.
„Теперь я не могу помнить лиц, очертаній и фигур; но я
знаю, молодая дѣвушка слыла красавицей и вполнѣ заслужила
эту славу. Она прелестна, я это знаю. В свѣтлыя лунныя ночи,
когда все спокойно вокруг, и я пробуждаюсь от своего сна, я
вижу, как в углу этой самой келіи стоит, без слов и без дви-
женія, легкая прозрачная фигура с длинными черными воло-
сами, волнующимися на ея спинѣ от колыханій неземнаго вѣтра,
и с блестящими глазами, которые пристально смотрят на меня,
не мигая и не смыкаясь ни на одно мгновеніе. Уф! кровь сты-
нет в моем сердцѣ, когда я пишу эти строки—ея это форма, ея
вид и осанка Лицо ея блѣдно; глаза блеегят какпм-то свѣтом,
30
но я помню и знаю, что всѣ эти черты принадлежали ей. Фи-
гура не двигается никогда, ие морщит своего чела, не хмурит
бровей и не дѣлаег гримас, как другіе призраки, наполняющіе
эту келію; но опа страшнѣе для моих глаз, чѣм всѣ эти духи,
терзавшіе меня в давно истекшіе годы. Пз могилы вышла она,
и свѣжее дыханіе смерти па ея челѣ.
„Цѣлый год почти наблюдая я, как лицо ея блѣднѣло со
дня на день; цѣлый год почти я видѣл, как слезы текли по ея
печальный щекам без всякой видимой причины. Паконец, я все
узнал. Она не любила меня никогда—это я отнюдь не подозрѣ-
вая, ома презирала мое богагство, ненавидѣла блеск и пышность,
среди которой жила—этого я никак ие ожидал. Она любила дру-
гого. Об этом я никогда и не думая. Странныя чувства забились
в моей груди, и мысли, одна другой мрачнѣе и страшнѣе, ви-
хрем закружились в моем размягченной мозгу. Я далек был от
того, чтобы ненавидѣть ее, хотя ненависть к прсдмсму ея любви
с диким буйством заклокотала в моом сердцѣ. Я жалѣл о зло-
счастной жизни, на которую обрек ее холодный эгоизм безчув-
ственной родни. Я знал, что бѣдственные часы ея жизни сочтены
неумолимой судьбой, но меня мучила мысль, что ранѣе своей,
смерти, опа, быть может, произведет на свѣт злосчастное суще-
ство, осужденное, подобно мнѣ, выносить страданія наслѣдствен-
наго умопомѣшательства... и я рѣшился убить ее.
„Нѣсколько недѣль я раздумывая, какому роду смерти
отдать предпочтеніе. Сперва я подумал об отравѣ, потом мнѣ
пришла мысль утопить мою жертву; паконец, я остановился па
огнѣ. Наш громадный дом объят пламенем; а жена сумасшед-
шаго превратилась в уголь и золу—какая поразительная кар-
тина! Я долго лелѣял эту мысль и хохотал до упаду, предста-
вляя себѣ, как разумные люди ставут относиться к эюй штукѣ,
ничего в ней не понимая, и как ловко они будут проведены хи-
тростью сумасшедшаго! Однакож, по зрѣлом размышленіи, я на-
шел, что огонь пелригоден для моей цѣли. Бритва заняла все мое
вниманіе. О! какое наслажденіе испытывая я день за дней, на-
тачивая ее и представляя в своем воображеніи тот рубец, какой
будет сдѣлай ею на шеѣ моей жены
„Наконец, явились ко мнѣ старыя чудовища, которыя п
прежде руководили моими дѣйствіями, и па разные голоса про-
шептали, что пришла нора дѣйствовать, и положили мнѣ в руку
открытую бритву. Я крѣпко сжал ее, быстро вскочил с постели
— 31
и наклонился над своей спящей женой. Ея лицо было прикрыто
рукой; я осторожно отодвинул руку, и она упала на грудь не-
счастной женщины. Видимо, жена моя плакала недавно, потому
что па іцеках ея еще оставались незасохпгія капли слез. Ея
блѣдное лицо было кротко и спокойно, и в то время, как я смо-
трѣл на него, оно озарялось нѣжной улыбкой. Я осторожно по-
ложил руку на плечо. Она вздрогнула, но еще во снѣ. Я накло-
нился ниже... Она вскрикнула и пробудилась.
„Одно движеніе моей руки—и звук навсегда бы замер в ея
груди. Но я испугался и отступил шаг пазад. Ея глаза при-
стально смотрѣли па меня, и не зпаю, отчего это случилось, по
только ея взгляд производил во мнѣ чувство трепета и смятенія.
Она поднялась с кровати. Я задрожал, бритва была у меня в
рукѣ, но я не мог пошевелиться. Она стала медленно отступать
к двери, продолжая смотрѣть на меня своим спокойныя, при-
стальный взглядом. Приблизясь к двери, опа обернулась. Очаро-
ваніе исчезло. Я скакнул вперед и схватил ея за руку. Она
вскрикнула раз и другой, и упала па пол.
„Теперь я мог убить ее без всякаго сопротивленія, но в домѣ
уже была произведена тревога. Я слышал стук шагов на стуііе-
нях лѣстницы. Я вложил бритву в футляр, отпер дверь на лѣст-
ницу и громко позвал на помощь.
„Пришли люди, подняли ее и положили на кровать. Цѣлые
часы не приходила она в себя, а когда пришла и к ней вороти-
лась способность говорить, она потеряла разсудок, стала дпка и
даже свирѣпа.
„Призвали докторов. Великіе люди подкатили к моему подъ-
ѣзду на прекрасных лошадях, и жирные лакеи стояли па запят-
ках их карет. Нѣсколько недѣль сряду бодрствовали они при
постели моей жены. Открылся, наконец, между ними великій
консиліум, и они совѣщались в другой комнатѣ с торжественною
важностью обращаясь друг к другу на таинственной нарѣчіи
врачебнаго искусства. Послѣ консультаціи, одни из самых зпа-
меиитых эскулапов предстал передо мной с глубокомысленный
лпцом, отвел меня в сторону, сдѣлал ученое вступленіе, сказал
в утѣшеніе и назиданіе нѣсколько краснорѣчивых слов и объя-
вил мнѣ, сумасшедшему,—что жена моя сошла съ ума. Он стоял
со мною у открытаго окна, и его рука лежала на моем плечѣ.
Стоило употребить весьма легкое усиліе, и премудрый эскулап
полетѣл бы вверх ногами па кирпичный тротуар. Это была бы
32
превосходнѣйшая штука! Но я глубоко таил в своей груди завѣт-
ную тайну, и эскулап остался иевредим. Через нѣсколько дней
мнѣ было объявлено, что больную должно запереть в каком-иибудь
чуланѣ, под строгим падзором опытной сидѣлки: сумасшедшій
должеп был озаботиться на счет ареста своей жены. Я удалился
за город в открытое поле, гдѣ никто не мог меня слышать, и
громко хохотал я, и дикій крик мой долго разносился по широ-
кому раздолью.
„Она умерла на другой день. Почтенный старец с сѣдыми
волосами сопровождая на кладбище свою возлюбленную дщерь,
и нѣжные братцы оросили горькими слезами безчувственное тѣло
своей сестрицы.
„Дух волновался, чувства били постоянную тревогу, и я
предугадывая инстинктивно, что секрет мой, рано или поздно,
сдѣлается извѣстный всему свѣту, что меня назовут ея убійцей.
Я не мог постоянно скрывать своей дикой радости и буйнаго
разгула, клокотавшаго в моей груди. Оставаясь одни в своей
комнатѣ, я прыгал, скакал, бил в ладоши, кувыркался, плясал,
и дикій восторг мой раздавался пной раз по всему дому. Когда
я выходил со двора и видѣл на улицах шумныя толпы, когда
сидѣл в театрѣ, слушая звуки оркестра и смотрѣл на танцую-
щих актеров, неистовая радость до того начинала бушевать в
моей груди, что я томился непреодолимым желаніем выпрыгнуть
па сцену и разорвать на мелкіе куски весь этот парод. Но, удер-
живая порывы своего восторга, я скрежетал зубами, топал ногой
и крѣпко прижимая острые ногти к ладоням своих собственных
рук Все шло хорошо, и никто еще не думая, не гадая, что я
был сумасшедшій.
„Помню... это, однакож, послѣдняя вещь, которую еще могу
я хранить в своей памяти: дѣйствительность в моем мозгу пере-
мѣшивается теперь на половину с фантастическими грезами, да
и нѣт у меня времени отдѣлять перепутанныя идеи одну от
другой.—Помню, как, наконец, меня вывели на свѣтлую воду,
Ха, ха, ха! Еще я вижу, как теперь, их испуганные взоры, еще
чувствую, как сжатый кулак мой бороздил их блѣдныя щеки, и
как потом, с быстротою вихря, я бросился вперед, оставив их
оглашать безполезный взвизгом и гвалтом пустое пространство.
Сила гиганта объемлег меня, когда я думаю теперь об этом по-
слѣдней подвигѣ в своей жизни между разумными людьми. Вот...
вот как дребезжит, хрустит, ломается и гнется эта желѣзная
— 33 —
рѣшетка под моей могучей рукой. Я мог бы искромсать ее, как
гибкій сучок, если бы мог видѣть опредѣленную цѣль для такого
маневра; но здѣсь пропасть длинных галлерей, запоров, дверей:
трудно было пробить себѣ дорогу через всѣ эти преграды. Да
еслиб и пробил, на дворѣ, я знаю, пришлось бы натолкнуться
на желѣзныя ворота, всегда запертыя и задвинутыя огромный
желѣзный болтом. Всѣм здѣсь извѣстно, что я был за человѣк*
„Ну, да... так точно: я выѣзжая на какой-то спектакль. Было
уже поздно, когда я воротился домой. Мнѣ сказали, что в гости-
ной дожидается меня один из трех братьев, желавшій, сказал
он. переговорить со мною о каком-то важном дѣлѣ: я помню это
хорошо.
„Этот человѣк, должно замѣтить, служил для меня предме-
том самой остервенѣлой ненависти, к какой только способен
сумасшедшій. Уже давно я собирался вонзить свои когти в его
надменную морду. Теперь мнѣ доложили, что он сидит и ждет
меня для переговоров. Я быстро побѣжал наверх. Ему нужно
было сказать мнѣ пару слов. По данному знаку, слуги удалились.
Было поздно, и мы остались наединѣ, с глазу на глаз—первый
раз в жизни.
„Я тщательно отворотил от него свои глаза, так как мнѣ
было извѣстно—и я гордился этим сознаніем—что огонь бѣшен-
ства изливался из них ярким потоком. Мы сидѣли молча нѣ-
сколько минут. Он первый начал разговор. Странныя выходки с
моей стороны, говорил он, послѣдовавшія немедленно за смертью
моей сестры, были нѣкоторый образом оскорбленіем священной
ея памяти. Соображая различныя обстоятельства, ускользавшія
прежде от его вниманія, он был теперь почти убѣжден, что я
дурно обращался с его сестрой. Поэтому он желал знать, спра-
ведливо-ли он думал, что я злонамѣренно оскорбляю память не-
счастной покойницы и оказываю явное неуваженіе к ея осиротѣ-
лому семейству. Званіе, которое он носит, уполномочивает его
требовать от меня таких объясненій.
„Этот человѣк имѣл должность, красивую должность, куплен-
ную на мои деньги. В его головѣ прежде всѣх родился и созрѣл
остроумный план—заманить меня в западню и овладѣть моим
богатством. Больше всѣх :и настойчивѣе всѣх других членов
семейства принуждая он свою сестру выйти за меня, хотя знал,
что сердце ея принадлежало молодому человѣку, любившему ее
до страсти. Званіе уполномочивает его! Но это званіе было по-
„Человѣч. трагикомедія“ 3
34
Лорной ливреей его стыда! Против воли я обрати.! на него свой
взѳр, по не проговорил пи слова.
„Под вліяніем этого взора, физіономія его быстро начала
измѣняться. Бы г он не трус, но краска мгновенно сбѣжала, с его
лица, и оп отодвинул свой стул. Я ітодсѣл к нему ближе, и
когда я засмѣялся—мнѣ было очень весело—он вздрогнул. Бѣ-
шенство сильнѣе заклокотало в моей крови. Он испугался.
— „А вы очень любили свою сестрицу, когда она быта
жива? спросил я:—очень?
„Оп с безпокойство»! оглянулся вокруг, и я увидѣл, как рука
ёго ухватилась за спинку стула. Однакож, он не Сказал ничего
— Вы негодяй, сэр,—продолжая я веселый тоном:—я открыл
ваши адскіе замыслы против меня и узнал, что сердце вашей
сестры принадлежало другому, прежде чѣм вы принудили ее всту-
пись в ненавистный брак. Я знаю все и повторяю—вы негодяй, сэр.
„Он вскочил, как ужаленный вепрь, высоко поднял стул
йад своею головою, и закричал, чтоб я посторонился, тогда как
мы стояли друг перед другой лнцом к лицу.
„Голое мой походил па дикій визг, потому что я чувегвовал
бурный прмлив неукротимой злобы в своей груди. Старыя чудо-
вища выступили на сцену перед моими глазами п вдохновляли
меня мыслью—растерзать его па части.
— Будь ты проклят, изверг! взвизгнул я во всю мочь.—Я
сумасшедшій! Провались ты в тар-тарары!
„Богатырский взмахом я оібил деревянный стул, брошенный
мнѣ в лицо, схватил ого за грудь, и оба мы грянулись на пол.
„То была не шуточная борьба. Высокій и дюжій мужчина,
он сражался за свою жизнь. Я знал, ничто в мірѣ не сравняется
с моей силой, и иритом—правда была на моей сторонѣ... Да, на
моей, хоть я был сумасшедшій. Скоро оп утомился в неравной
борьбѣ. Я насгупил колѣном на его грудь и обхватил обѣими
руками его мясистое горло. Его лицо покрылось багровой краской,
глаза укатились под лоб, он высунул язык, и, казалось, принялся
меня дразнить. Я сгиснул крѣпче его шею.
„Вдруг дверь отворилась, с шумом и гвалтом ворвалась
толпа народа и дружно устремилась на сумасшедшаго силачи.
„Секрет мой был открыт, и теперь надлежало мнѣ бороться
за свою свободу Быстро вскочил я на ноги, бросился в самый
центр своих врагов и мгновенно прочистил себѣ путь, как будто
моя могучая рука была вооружена сѣкирой. Вы юркнув из двери,
35 —
я одним прнжком перескочи.'! через перила и в одно мгновеніе
очутился среди улицы.
„Прямо и быстро бѣжал я, и никто не смѣя меня остановить.
Я заслышал шум позади и удвоил свое бѣгство. Шум становился
слабѣе, и слабѣе и, наконецъ совсѣм заглох в отдаленной про-
странствѣ, но я стремительно бѣжал вперед, перепрыгивая через
стѣны, е дикпм воем, криком и визгом, которому дружный хором
вторили воздушныя чудовища, толпившіяся вокруг меня спереди
и сзади, справа и слѣва.
Демоны и чертенята подхватили меня па свои воздушныя
руки, понесли на крыльях вѣтра, заголосили, зажужжали, засто-
нали, засвистали, перекинули меня через высокій забор, закру-
жили мою голову, и я грянулся без чувств на сырую землю.
Пробужденный и приведенный в себя, я очутился здѣсь—в згой
веселой кельѣ, куда рѣдко заходит солнечный свѣт, и куда про-
крадываются лучи блѣднаго мѣсяца единственно для того, чтобы
рѣзче оттѣнять мрачные призраки и эту безмолвную фигуру,
погорая вѣчно жмется в своем темном углу. Бодрствуя почти
всегда, днем и ночью, я слышу иногда странные визги и крики
из различных частей этой обширной палаты. Кто и чего доби-
вается этим гвалтом, я не знаю; по в том нѣт сомнѣнія, что
блѣдная фигура не припимает в нем пи малѣйшаго участія.
Лишь только первыя тѣни ночного мрака пабѣгут па эту келью,
она, тихая и скромная, робко забивается в свой темный уголок
и сгоит неподвижно на одном и том же мѣстѣ, прислушиваясь
к веселой музыкѣ моей желѣзной цѣпи и наблюдая с напряжен-
ныя вниманіе»! мои прыжки по соломенной постели".
Замогильныя записки Пикквикскаго клуба. Ч. Диккенса.
Елена одна
Прости! прости, Лоренцо!—Так меня
Покинуть здѣсь обязанность велит?
Душа полна счастливѣйших мечтаній,
Когда со мною он,—и самый воздух,
Которым дыптит милый, мнѣ так сладок,
А нѣт его—и сердце замирает
Тоской и етрахом; мысли всѣ томятся,
С ним так свѣтло, с ним так отрадно было,
з*
36
Лишь он сокрылся, все перемѣнилось!
Теперь он там в кругу своих друзей
И смѣлая душа его несется
Дорогой славы к подвигая великим.
Ах! мысли тяжкія во мнѣ проснулись...
Я вижу, вот, дымится град и замок,
И рытцет смерть повсюду—кровь струится—
И всѣх могильный холод уж объемлет!
Предчувствіе томит меня, как пытка.
И мой Лоренцо—там, в бою свирѣпом...
Что ждет его?—О, Боже мой!.. Нѣт!.. нѣт!
Ужасна мысль, страшнѣе самой смерти.
О! если-бы душою погрузиться
Я в душу милаго могла, тогда
Не знала-б я ни страха, ни печали
И бодро-б ожидала смерти час.
Увы! Я здѣсь одна должна томиться,
И слезы лить, и за него молиться. Т. Кёрнер.
8.
Ожиданіе.
„Вот скрипнули дверцы. Быть может, она
Идет на свиданье, любови полна.
С какою горячностью встрѣчу ее,
Как вспыхнет веселіем сердце мое!
Но это не дѣва, а легкій эфир,
Летая, нарушил полуночи мир.
„Сплетитесь вершинами в купол березы,
И выстроите пѣгою дышащій храм!
Падите со стеблей душистыя розы,
И землю покройте, подобно коврам,
Чтоб мог я на мѣстѣ, давно ей знакомом,
Прекрасную встрѣтить нежданный пріемом.
„Кто там, в отдаленьи, сквозь сумрак древес
На миг показался и снова исчез?
Не дѣвы ли это атласный покров,
Блестящій и бѣлый, как лоно снѣгов?
37
Нѣт, это не он!—Это мѣсяца луч
Скользнул по деревьям, мелькнул из-за туч.
„Свѣти постояннѣй, ночное свѣтило!
Страшись и на миг в облаках потонуть!
Будь горней свѣчою для дѣвы мнѣ милой,
И золотой сыпься на сумрачный путь,
Чтоб, к другу спѣша потаенной дорожкой,
Она не споткнулася маленькой ножкой!
„Мнѣ слышится пюрох на скатѣ брегов—
Не робкій ли шелест дѣвичьих шагов?
Быть может, мечтает лю(Гви херувим
Меня испугать появленьем евоим.
Нѣт! внятно я слышу—ночная струя
Цѣлует, ласкался, берег ручья.
„Сбери, вѣтерок, ароматы растеній
С лугов заповѣдных, е цвѣтущих полей,
И тайно снеся их в условныя тѣни,
На мѣстѣ свиданія тихо разлей,
Чтоб дѣва, усталая в радостной бѣгѣ,
Могла утонуть в упоительной нѣгѣ!
„Чей голое так сладко в дали прозвучал?
Не друга ли голое меня призывая?
Могла заблудиться отрада моя,
Цвѣток наслажденій, звѣзда бытія!
Нѣт! это в просонках пѣвец—соловей,
Вдруг свиснув, замолкнул под сѣнью вѣтвей.
„О, ночь! распусти по усталому свѣту
Всѣх геніев сна пз неволи дневной,
И землю—тревожную нашу планету,—
До утра в покровѣ своем успокой!
Любовь любопытнаго глаза не любит,
Лишь мрак одинокій страсть эту голубит".
Так юноша пламенный нѣжно мечтая,
И милую сердца избранницу ждал;
Но легким видѣньем, одѣяна в тьму,
Незримо она поднеслася к нему,
И прежде, чѣм дѣву замѣтить он мог,
Его поцѣлуй от мечтанья отвлёк. Шиллер.
38
Королева мятелей.
Темной ночью, мятель и гудит, и піумит,
Под окошком избушки летая, свистнт;
А в избѣ при огнѣ, у сырого окна,
Ждег красотка кого-то одна.
Все на мельницѣ стихло—огонь не горит—
Вышел мелышк-красанец, к красоткѣ спѣши г,
Он и весел, и громко и стройно пост,
II по спѣжным сугробам идег.
Оп п с вѣтром поет и с мятелыо свистнт,
По сугробам глубоким к красоткѣ спѣшит...
Королева мятелей, па бѣлой конѣ,
Показалась вдали, в сіоронѣ.
II завыл ея конь, как израненный звѣрь,
II запѣла она: „Мой красавец, теперь—
Ты так молод, прекрасеп*—со мною пойдем!
Ты не хочешь тп быть королей?
У меня есть чертоги в горѣ ледяной,
Влеіцут радугой стѣны и пол расписной,
II на мягком сугробѣ нам быстро постель
Нанесет полуночи мятель".
Все темно, и мятель и шумит, и гудит...
— Мой красавец! Не бойся, что мѣсяц гляди г,—
Чтоб не впдѣл он пае—до земли с облаков,
Заколеблется полог енѣгов...
Ярко солнце блестит в голубых небесах
II сверкают пылинки на спѣжных полях,
И на брачной постели покоится ои—
Тих и свѣж <то утренній сои., Апдерсеи.
Жалоба дѣвушки.
Дубрава шумит:
Сбираются тучи.
Па берег зыбучій
Склонившись, сиди г
В слезах, пригорюпясь, дѣвица краса.
И полночь и буря мрачат небеса,
II черныя волны, вздымаясь, бушую г;
И тяжкіе вздохи грудь бѣлу волнуЮТ.
39
„Душа отцвѣла; Любовь измѣнила,
Природа уныла; Любовь унесла
Надежду, надежду—.мой сладкій удѣл.
Куда ты, мой апгел, куда улетк.і?
Ак, полно! я счастьем мірским насладилась:
Жила, и любила... и друга лишилась.
Теките струей Дубравы дремучи,
Вы, слезы горючи; Тоскуйте со мной!
Уж болѣ по встрѣтить мнѣ радостны* дней;
Простилась, простилась я с жизнью моей:
Мой друг не воскреснет; что было—не будет!..
П бывшаго сердце во вѣк не забудст!
Ах! скоро-ль пройдут С весною—природы
Уны. тые годы? Красы расцвѣтут?
Но сладкое счастье не дважды цвѣгет.
Пускай же драгое в слезах оживет;
Любовь, ты погибла; ты, радость, умчалась;
Одна о минувшем тоска мнѣ осталась'1. Шиплер.
«).
Катерина.
За столом сидит родимый—
Па руки склонился.
Не глядит на свѣг он Божій.
Сердце» истомился.
Рядом мать сидит (гаруха—
Старая, сѣдая—
II, сквозь слезы, еле с іыіппо
Говорнт, вздыхая-
„Что же свадьба, Катерина’’
Гдѣ жени* твой—пара?
Гдѣ подруги, сваты, дружки,
Старосты, бояра?
Знать в Московщинѣ! Иди же
К ішм, когда посмѣешь,
Да не сказывай дорогой,
Что ты. мать имѣешь.
Видно, в день и час проклятый
Я тебя родила!
Еслпб знала, до восхода
Солнца утопила:
Пусіь бы гадина сглодала—
Не москаль поганый!
Ой, дитя мое родное,
Цвѣти к мой румяный!
Точно ягодку, как пташку
Нѣжила, росгила—
Па бѣду знать. Так-то, дочка,
Мнѣ ты отплатила!
Ну, иди же—на чужбинѣ
Поищи свекрухи,
Если слушать не хотѣла
Матери—с тару хи!
40 —
Поищи ее: отыщешь—
Крѣпко приласкайся!
Будь счастлива меж чужими,
К нам не возвращайся.
Никогда ие возвращайся
Из чужого края!
Кто-то мнѣ глаза закроет,
Без тебя, родная?
Кто меня здѣсь пожалѣет
В людях сиротину?
Кто посадит на могилѣ
Красную калину?
Кто помянет, кто молиться
Будет надо мною!
Ой, ты, дочка дорогая,
Дитятко родное!
Ну, иди-ж!“
Благословила:
„Бог с тобой, родная!"
И на лавку повалилась,
Будто не живая.
Встал отец и молвил: „с Богом!
С Богом, сиротина
Зарыдала и упала
В ноги Катерина:
„Ты прости меня, родимый,
В чем я согрѣшила!
Не кляни меня ты, бѣдной,
Если опостыла!"
— „Пусть Господь тебя и люди
Добрые прощают!
Помолись—и в путь-дорогу:
Сердце зла не знает!"
Еле встала, поклонилась,
Вышла со слезами—
И старик с своей старухой
Стали сиротами.
Вышла в садик, помолилась,
Горсть земли набрала
И на крест ее в мѣшочкѣ
Крѣпко навязала.
„Не вернусь!" проговорила:
„Далеко умру я,
И чужіе закопают
В землю мнѣ чужую;
А своя—щепотка эта—
Надо мною ляжет,
И про долю и про горе
Добрый людям скажет.
Не разсказывай, голубка,
Гдѣ-б ни схоронили,
Чтобы грѣшницу, по смерти,
Люди не бранили!
Ты не скажешь—вот кто скажет,
Кто его родная!
Боже мой, куда я дѣнусь,
Убѣгу куда я?
Я сама, дитя родное,
Спрячусь под водою,
Ты же грѣх мой отстрадаешь
В людях сиротою,
Без отца". Тарас Шевченко.
Мать-убійца.
Слышишь? бьет ужасный час!
Укрѣпитесь силы!
Вмѣстѣ к смерти: ищут нас
Бросить в ров могилы.
Все исчезло!—Божій свѣт
И небес отрада,
Для меня вас болѣ нѣт—
Я добыча Ада!
Ах! прости и свѣтлый день—
Взоров услажденье.
Сладострастна ночи тѣнь—
Чувств обвороженье!
41
Блеск отрадный ваш погас,
О, мечты златыя!
Быстро скрылись вы от глаз,
Радости земныя!
Я, в убранствѣ юных лѣт,
Веселясь красою,
Улыбалась здѣсь, как цвѣт
На зарѣ весною:
Днесь во гроб осуждена—
И покрои кончины
Блѣдный лик, гдѣ смерть видна,
Скрыл до половины.
Лейте слезы надо мной,
О, подруги милы!
Вы, кому даны с красой
И душевны силы!
У жестокаго в руках
В радости безпечной,
В милых яд пила устах—
И погибла вѣчно.
Может быть, теперь с другой,
(О, измѣнник лютый!)
Как встрѣчаю я с тоской
Смертныя минуты—
Пьет он радость и любовь,
Скорбь забыв и страхи...
А моя здѣсь брызнет кровь
Высоко от плахи.
Эдвин, Эдвин! за тобой
Пусть сей глас печальный
Всюду слѣду ет сей вой
Страшный, погребальный!
Пусть всегда в твоем умѣ
Смерть Луизы бѣдной,
И призрак ея во тьмѣ
Пред тобою блѣдный!..
Вѣроломный!—страсти жар,
Ни цвѣтуща младость,
Ни залог любви—сей дар,
Львов и тигров радость.,.
Все отвергнул!—на землѣ
Скорбь со мной оставив,
Ты летишь один вдали,
Паруса расправив.
А младенец? горькій плод!
Ах! почто явился?
В полной образѣ красот
Лик твой обновился...
Сердце матери мечтой
Сладкой оживилось;
Вдруг отчаянье с тоской
В нем соединилось.
Гдѣ отец мой?—вопросил
Он ужасный взором;
Гдѣ супруг твой?—Он грозил
Мнѣ пѣмым укором.
О, невинность!., горе нам!..
Он навѣк с другою,
Глух к стенаньям и мольбам:
Вѣчный стыд—с тобою.
Ах, и матерь?., грозный Ад!—
Там ея обитель!
Страшен мнѣ твой милый вгляд—
Муки возвѣститель;
Каждый смѣх твой на устах
Есть мое страданье,
Каждый вопль твой—сердца страх
И души терзанье.
Ад навѣк уже со мной—
Прочь твои лобзанья!
Вопли фурій—голое твой:
Слышу их воззванья...
Здѣсь, спѣшите!—вот онѣ!
Адскій сонм явился—
Их огонь вспылал во мнѣ...
И кинжал вонзился.
Эдвин, Эдвин! за тобой
Тѣнь сія летает—
Хладной пусть своей рукой
Грудь твою ласкает!
— 42
Пусть ея послѣдній взгляд
Ты повсюду встрѣтишь!
Взоры страшны... с нимивряд
Тѣнь мою примѣтишь.
Здѣсь, смотри, у ног упал
Весь облитый кровью,
Будто к матери припа.т
С дѣтскою любовью.
Слышу грозный глас судей
В сердцѣ глас бонами...
Здѣсь, готова! смерть—скорѣй!—Путь ко плахѣ мнѣ скорѣй!..
Муки лютой казни!.. Час ударил, мститель!..
Эдвин! милое гив Творец!— Мать-убійца—не блѣднѣй
И небесна сила Казни исполнитель!
Шиллср.
10.
Казнь смягчает злых сердец:
Я тебя простила.
Все исчезни*! клятв обѣ г,
Поцѣлуев сладость—
Лютый пламень все пожрет:
Уж горпт... о, радость!..
Ах, не льститесь красотой,
Дѣвы непорочны!
Красота—губитель мой
II удѣл непрочный!
(Общественный сад па высокой берегу Волги, за Волгой сельскій вид. На
сценѣ двѣ скамейки и нѣсколько кустов. Сумерки).
Катерина (одна).
Нѣт, нигдѣ нѣт! Что-то он теперь, бѣдный, дѣлает? Мнѣ
только проститься с ним, а іам... а там хоть умирать.
За что я его в бѣду ввела? Вѣдь мнѣ не легче от того!
Погибать бы мнѣ одной! А то себя погубила, его погубила; себѣ
безчестье—ему вѣчный покор! Да! себѣ безчестье—ему вѣчный
покор.
(Молчаніе)
Вспомнить бы мнѣ, что он говорил-то? Как он жалѣл-го
меня? Какія слова-то говорил? (Берет себя за голову). Не помню, все
забыта. Ночи, ночи мнѣ тяжелы! Всѣ иойдут спаіь, и я пойду,
всѣм ничего, а мнѣ как в могилу. Так страшно в потемках! Шѵм
какой-то сдѣлается и поют, точно кого хоромят; только так тихо,
чуть слышно, далеко, далеко от меня... Свѣту так рада сдѣ-
лаешься!.. А вставать не хочется, опять тѣ же люди, тѣ же раз-
говоры, га же мука. Зачѣм пни так смотрят па меня? Отчего ято
нынче не убинают? Зачѣм так сдѣлали? Прежде, говорят, уби-
вали. Взяли бы да и бросили меня в Волгу; я бы рада была.
„Казни гь-то тебя, говорят, так с тебя грѣх снимется, а ты живи,
да мучайся своим грѣхом". Да уж измучилась я! Долго-ль еще
мнѣ мучиться!.. Для чего мнѣ теперь жить, ну, для чего? Ничего
43
мнѣ не надо, ничего мнѣ не мило, и свѣт Божій не мил!—А смерть
не приходит. Ты ее кличешь, а она не приходит. Что но увижу,
ЧТО ПС услышу, ТОЛЬКО тут (показывая на сердце) боЛЬНО. ЕіЦв Кабы
с ним жить, может быть, радость бы какую-нибудь я и видѣла...
Что ж: уж все равно, уж душу свою я, вѣдь, погубила. Как мнѣ
по нем скучно! Ах, как мнѣ по пем скучно! Уж коли не увижу
я тебя, так хоть услышь ты меня издали! Вѣтры буйные, пере-
несите пы ему мою печаль-тоску! Батюшки, скучно мнѣ, скучно!
(Подходит к берегу и громко, во весь голое).
Радость моя, жизнь моя, душа моя, люблю тебя! Откликнись!
(Плачет; входит Борис),
Катерина и Вор ис.
БорИС (не видя Катерины).
Боже мой! Вѣдь это ея голое! Гдѣ же она? (Оглядывается).
Катерина (нодбѣгает к нему и падапт на шею). У ВИДала-Т.1КИ
я тебя!
(Плачет на груди у него. Молчаніе).
Борис. Ну, вот и поплакали вмѣстѣ, прнвел Бог.
Катерина. Ты по забыл меня?
Борис. Как забыть, что ты!
Ка герина. Ах пѣт, не то, не то! Ты не сердишься?
Борис. За чю мнѣ сердиться?
Катерина. Ну, прости меня! Не хотѣла я тебѣ зла сдѣ-
лать; да в себѣ не вольна была. Что говорила, что дѣлала, себя
не помнила.
Борис. Полно, что ты! что ты’
Ка герина. Ну, как же ты? Теперь то ты как?
Борис. Ѣду.
Катерина. Куда ѣдешь?
Бори с. Далеко, Катя, в Сибирь.
Ка герина. Возьми меня с собой отсюда!
Борис. Нельзя мнѣ, Катя. Не по своей я волѣ ѣду: дядя
посылает, уж и лошади готовы; я только отпросился у дяди на
минуточку, хотѣл хоть с мѣстом-то тѣм проститься, гдѣ мы с
тобой видѣлись.
Ка тер и іг а. Поѣзжай с Богом! Не тужи обо мнѣ. Сначала
развѣ только скучно будет тебѣ, бѣдному, а там и позабудешь.
Борис. Что обо мнѣ-то толковать! Я—вольная птица. Ты-то
как? Что свекровь-то?
— 44
Катерина. Мучает меня, запирает. Всѣм говорит и мужу
говорит: „не вѣрьте ей, она хитрая". Всѣ и ходят за мной цѣлый
день и смѣются мнѣ прямо в глаза. На каждом словѣ все тобой
попрекают.
Борис. А муж-то?
Катерина. То ласков, то сердится, да пьет все. Да постыл
он мнѣ, постыл, ласка-то его мнѣ хуже побоев.
Б'орис. Тяжело тебѣ, Катя?
Катерина. Уж так тяжело, так тяжело, что умереть легче.
Борис. Кто-ж это знал, что иам за любовь нашу так му-
читься с тобой! Лучше-б бѣжать мнѣ тогда.
Катерина. На бѣду я увидѣла тебя. Радости видѣла мало,
а горя-то, горя-то что! Да еще впереди-то сколько! Ну, да что
думать о том, что будет! Вот я теперь тебя видѣла, этого они у
меня не отымут; а больше мнѣ ничего не надо. Только вѣдь мнѣ
и нужно было увидать тебя. Вот мнѣ теперь гораздо легче сдѣ-
лалось; точно гора с плеч свалилась. А я все думала, что ты
на меня сердишься, проклинаешь меня...
Борис. Что ты, что ты!
Катерина. Да нѣт, все не то я говорю; не то я хотѣла
сказать! Скучно мнѣ было по тебѣ, вот что; ну, вот тебя и
увидала...
Борис. Не засталн-б нас здѣсь!
Катерина. Постой, постой! Что-то я тебѣ хотѣла сказать.
Вот забыла! Что-то нужно было сказать! В головѣ-то все пу-
тается, не вспомню ничего.
Бо.'рис. Время мнѣ, Катя.
Катерина. Погоди, погоди.
Борис. Ну, что же ты сказать-то хотѣла!
Катерина. Сейчас скажу. (Подуиав). Да! Поѣдешь ты доро-
гой, ни одного ты нищаго так не пропускай, всякому подай, да
прикажи, чтоб молились за мою грѣшную душу.
Борис. Ах, кабы знали эти люди, каково мнѣ прощаться
с тобой! Боже мой! Дай Бог, чтоб им когда-нибудь так же сладко
было, как мнѣ теперь. Прощай, Катя!
(Обннмает ее и хочет уйти).
Злодѣи вы! Изверги! Эх, кабы сила!
Катерина. Постой, постой! Дай мнѣ поглядѣть на тебя в
послѣдній раз. (Смотрит ему в глаза). Ну! будет с меня! Теперь Бог
с тобой, поѣзжай. Ступай, скорѣе ступай!
— 45
Борис. (Отходит Нѣсколько шагов и останавливается) КЯТЯ, НС
хорошо что-то! Не задумала-ли ты чего? Измучусь я дорогой-то,
думавши о тебѣ.
Катерина. Ничего, ничего! Поѣзжай с Богом!
(Борис хочет подойти к ней).
Не надо, не надо, довольно!
Борис (рыдая). Ну, Бог с тобой! Только одного и надо у
Бога просить, чтоб она умерла поскорѣе, чтоб сй не мучиться
долго. Прощай! (Кланяется).
Катерина. Прощай!
(Борис уходит. Катерина провожает его глазами и стопт нѣсколько времени
задумавшись).
Катерина (одна).
Куда теперь? Домой идти? Нѣт, мнѣ что домой, что в мо-
гилу—все равно. Да, что домой, что в могилу!., что в могилу.
В могилѣ лучше... Под деревцом могилушка... как хорошо...
Солнышко ее грѣет, дождичком ее мочит... весной на ней травка
выростет, мягкая такая... птицы ттрилетят на дерево, будут пѣть,
дѣтей выведут, цвѣточки расцвѣтут: желтенькіе, красненькіе,
голубенькіе... всякіе (задумывается) всякіе... Так тихо, так хорошо!
Мнѣ как будто легче! А об жизни и думать не хочется. Опять
жить? Нѣт, нѣт, не надо... не хорошо! И люди мнѣ противны, и
дом мнѣ противеи, и стѣны противны! Не пойду туда! Нѣт, нѣт,
не пойду! Придешь к ним, они ходят, говорят, а на что мнѣ это!
А.х, темно стало! И опять поют гдѣ-то. Что поют? Не разберешь...
Умереть бы теперь... Что поют? Все равно, что смерть придет,
что сама... а жить нельзя! Грѣх! Молиться не будут? Кто любит,
тот будет молиться... Руки крест-на-крест складывают в гробу!
Да, так... я вспомнила... А поймают меня, да воротят домой на-
сильно. Ах, скорѣй, скорѣй! (Подходит к берегу. Громко). Друг МОЙ!
Радость моя! Прощай! (Бросается в воду). Гроза Островскаго.
11.
Вальпургіева ночь.
(Гарцовы горы).
Фауст и Мефистофель.
Фауст (задумчиво). Потом...
Мефистофель. Ну, что еще такое?
Ф а у с т (задумчиво). Ты видишь, Мефисто, созданье молодое
— 46 —
Вой там, вдали?.. Как хороша она!
Но как изнурена, но как она блѣдна!..
Чуть движется... как будто бы цѣпями
Она опутана... Гляжу—не нагляжусь.
Своими дивными чертами
Она напомнила мнѣ Гретхнг—и мечтами
Невольно к ней я уношусь.
Мефистофель. Оставь в покоѣ призрак чудный:
Волшебный образ пред тобой;
Его сковал сон смерти непробудный,
И встрѣча с ним гровит бѣдой,
Он кровь отеденит, погаси? жизни пламень
И даже обратить он тѣло может в камень.
Вѣдь о Медузѣ слышал ты?
Ф а у с т (задумчиво). Да, смертью скопаны черты;
В глазах безжизнеішых разлита
И скорбь, и гробовая мгла...
Да, это грудь и тѣло Маргариты,
Которыя любовь ея мнѣ предала.
Мефистофель. Все это чар волиісбных сила;
В них каждому мслькает образ милой.
Ф а у с т. Какое выраженіе страстей
И сладострастія, и скорби, и мученья!
Нѣт, не могу я глаз отвесть от ней!..
И что за странное на шеѣ украшенье:
Полоска красная видна
Не шире, как ножа тупая сюрона.
Мефистофель. Я вижу тот же призрак ложный.
А, право, голову бы ой
Носить под мышкой очень—можно:
Ей отрубил ее Персеи.
Пойдем! вѣдь это все химера. Гете.
Тюрьма.
Фауст (со «.вязкою ключей и фонарей в руках перед небольшою желѣзною
дверью).
Какой-то страх мнѣ в душу иропикает...
Вся скорбь земная овладѣла мной.
Так здѣсь, за этою стѣною, обитает
47 —
Она, преступная лишь пылкою мечтой!
А! ты дрожишь? тебя свиданье с ней пугает?
А! ты теперь боишься встрѣчи с ней?
Внеред! вперед! смерть угрожает ей!
(Он борет кліоч. В тюрьмѣ слышна пѣсня).
Схоронивши в тѣни,
„Как развратница мать
Извела меня,
Как разбойник отец
Съѣл свое дитя,
А малютка-сестра,
Ото всѣх берегла
В ямкѣ кости мои;
А потом стала птичкою я.
Ну, лети же ты, птичка моя!
Фауст (отворяя дверь). У ней и в мыслях нѣт, чго близко
вѣрный друг,
Что СЛЫШИТ шорох ОН СОЛОМЫ, цѣпи звуіг... (Входит).
М а р г ар и г а (прячется на постели). Идут, идут... О, страшно умирать!
Фауст. Тс! Я пришел тебя отсюда взять...
Маргарита (на колѣнях). Когда ты человѣк, так сжалься
надо мной!..
Фауст. Тс! тише! сторожей разбудит голое твой.
(Он старается развязать ея цѣпи).
Маргарита. Кто дал тебѣ право, палач, надо мною?
И в полночь зачѣм ты приходишь сюда?
О, сжалься над жизнью моей молодою!
Дай жить мнѣ!.. Послушай: с зарею
Приди... Иль нельзя уж тогда?
Иль поздно уж это?
Смотри: молода етце я; в эти лѣта
Мнѣ рано в могилу.. Я очень была хороша;
И это меня погубило...
Тогда был со мной мой милый;
Теперь от меня уж далек он, далек...
Разорван, увял, облетѣл мой вѣнок!..
О, нѣт, пощади! не хватай так ужасно!
Куда меня тащишь? что сдѣлала я?
Ужель я тебя умоляла напрасно?
Вѣдь я никогда и нигдѣ не встрѣчала тебя.
Фауст. О, как устоять перед скорбью такою!
Маргарита. Ты властей теперь надо мною;
Но дай мнѣ ребенка еще покормить;
Его я всю ночь у груди прокачала!
— 48
Его унесли, чтоб я больше страдала!
И что же? всѣ стали теперь говорить.
Что будто его я сама умертвила...
Нѣт, мнѣ уж веселой не быть никогда,
И пѣсня у них про меня сложена.
Не правда-ль, что злобы их много тут было?
Есть сказка, такой же конец у ноя..
ЗачѢм же ко мнѣ примѣнили ее?
Фауст (бросаясь к ея ногам). Смотри: И» КОлѢнях ЛЮбоВНИК
гной страстный;
Тебя он спасет от неволи ужасной.
Маргарита (становясь на колѣни). Да, да, на колѣни,
И всѣх призовсм мы святых...
Вон там, гдѣ ступени,
Вон там, под порогом дверей запертых,
Ты слышишь, как ад весь клокочет?
Как зубы скрежещу??как демон хохочет?..
Фауст (громко) Гретхен! Гретхен!
М а р г а р и т а (со вниманіем). О, это мнѣ милаго голое звучал!
(Она вскакнвает; цѣии падают).
Но гдѣ же он? гдѣ же? Он звал меня, звал!
Теперь я свободна! к нему полечу я,
У сердца его на груди отдохну я!
Он „Гретхен'* назвал;
Вон, там он стоял—
Вон там, на порогѣ,
II в адкой тревогѣ,
Средь демонских криков и хохота их,
Средь их завыванья и стонов глухих,
Когда я от них вся дрожала,
Я милаго голое узнала.
Фауст. Да, это я; смотри, смотри!
Маргарита. О, этот звук еще, мой милый, повтори!
(Обнимая его).
Он, он! И куда же дѣвались страданья,
Тоска от тюрьмы и бряцанья
Тяжелых я ѣдких цѣпей?
О, да, спасена я рукою твоей!
Вот улица, гдѣ я тебя увидала;
49
Вот сад, гдѣ не раз
Я с Мартой тебя ожидала
В условленный час.
Фауст. Пойдем же, мой ангел, со мною.
Маргарита. Останься! И здѣсь хорошо мнѣ с тобою.
(Она ласкает его).
Фауст. Скорѣй! иль нельзя уж нам будет бѣжать.
Маргарита. Иль ты уж не можешь меня цѣловать?
Ужели с тѣх пор, как со мной разлучился
Мой друг, цѣловать он меня разучился?
Откуда-ж берется тоска
В то время, как жмет меня к сердцу рука?
Бывало, слова твои, взгляды,
Лобзаніе, которым меня ты душил,
Восторгом их в душу ты лил
Мнѣ цѣло* небо отрады.
Цѣлуй же! иль я цѣловать тебя буду!
(Кидается к нему на шею).
Но холодны губы, но нѣмы уста...
О, кѣм же та страсть у меня отнята?
Фауст. Идем со мною, друг прекрасный!
Я цѣловать тебя все так же буду страстно;
И гак же все люблю тебя. Идем.
Маргарита (всматривается в него).
Но ты-.ти это, друг? увѣрен-ли ты в том?
Фауст. Да, да; но слѣдуй же за мною!
Маргарита. И ты разорвать мои хочешь оковы.
И к сердцу горячему жмешь меня снова?
Но как же ты в ужас теперь не придешь:
Ты, знаешь, кому ты свободу даешь?
Фауст. Уж ночь на исходѣ, мой ангел, идем!
Маргарита. Вѣдь мать я родную убила,
Родное дитя утопила!
Вѣдь твой был ребенок, равно как и мой—•
Да, твой!., а вѣдь ты... О, едва я лишь вѣрю...
Дай руку свою! Нѣт, не призрак то сна!
О, как влажна вся она:
Скорѣй оботри ее. О, мнѣ сдается,
.Чѳлонѣч. трагикомедія". *
— 50 —
Что кровь все на ней остается...
О, Боже: что сдѣлял ты, милый? Молю:
В ножны поскорѣе спрячь шпагу свою
Ф а у с т. Что сдѣлано, то без возврата...
Иль смерти моей тебѣ надо?
Зачѣм вспоминать о былом?
Маргарита. Нѣт, надобно жить тебѣ, милый.
Тѣбѣ разскажу я про наши могилы,
А ты позаботься о том.
Дай лучшее мѣсто для матери: рядом
Пускай она будет таи с братом.
Поодаль могилу ты выроешь мнѣ,
Но только не очень далеко.
С ребепком моим на груди одиноко
Мы ляжем в нѣмой тишинѣ.
Кому же охота лечь рядом со мною?
Бывало все счастье: быть вмѣстѣ с тобою,
Льнуть к милаго груди, сго цѣловать;
Но этого счастья уж мнѣ не видать!
Повѣришь ли: много мнѣ надобно силы,
Чтоб броситься снова в объятья твои...
Мнѣ кажется, милый,
Что ты отвергаешь п ласки мои.
А ты, вѣдь, все тот-же, и так же всѣ взгляды
11 нѣжны, и полны отрады.
Фауст. Когда меня ты узнаешь,
Иди-ж за мной!
Маргарита Идти? Куда же?
Фауст. Н а- волю, друг.
Маргарита. Там гроб и смерть на стражѣ!
Ну, чюж? готова я. Пойдем!
Но только прямо лишь отсюда
На ложе то, гдѣ без пробуда
Спят вѣчныя и покойный спом.
Идем! Ни шагу только дальше.
Ты, Гснрих, уж идешь? а я?
Зачѣм же мнѣ у идти нельзя?
Фауст. Ты также можешь, друг; оставь лишь страх свой
ложный...
Рѣшайся! дверь уж отперта...
— 51
Маргарита. Нѣт, невозможо, невозможно!
Уж вся надежда отнята,
Куда бѣжать? Сдѣдят за нами,
И страшно совѣсть тяготит,
И страшно нодаяньем жить,
II под чужими небесами
Остагок дней своих влачить.
Нѣт, мнѣ не скрыться!
Фауст. Так с тобою я остаюсь.
Маргарита.
Скорѣе родного
Ребенка спасай!
Все вдаль, по потоку
Тропинкой ступай:
За маленьким мостом,
Налѣво, в лѣсу,
У берега пруда
Ты доску найдешь.
Скорѣе, скорѣе
Его ты хватай!
Он жив еще, бьется,
Он силится вепчыть...
Спасай его, спасай!
Фауст. Опомнись, друг! Лишь шаг одни—и ты свободна.
Маргарита. О, еелиб скорѣе мы гору прошли!
Там мать моя—видишь? па камнѣ, вдали...
Меня все мороз подирает..
На камнѣ сидит, головою кивает;
Глаза неподвижны; как камень она...
У ней готова тяжела ото сна...
Опа, вѣдь, так долго дремала
Для прихотей нашей любви...
Счастливые были тѣ дни!
Фауст. Когда не мог склонить тебя мольбами,
Я силой унесу тебя.
Маргарита. Пѣг, без насилія! Оставь, пусти меня!
Так звѣрски не хватай меня руками!
Вѣдь все, что ты хотѣл, все исполняла я.
Фауст. Мой друг, посмотри разбвѣтает!
М а р г а р и т а. Да небо пылает зарей;
Послѣдняго дня уже свѣ'і ііроникает
Сюда... В этот день нам вѣіічаіьея с тобой!
Смотри же, мой милый ни слова,
Что с Гретхсн ты видѣлся снова.
Растошан, разбит мой вѣкец,
Но все же мы свидимся, друг, наконец,
52
Но только не в пляскѣ на праздникѣ пышном...
Тѣснится толпа... ничего в ней не слышно...
Всѣ улицы полны, безмолвен народ...
Повсюду набата разносятся звуки...
Вот хрупнула палка... вот вяжут мнѣ руки...
Хватают и таіцат—и вот
Меня положили на плаху...
У каждаго дрогнуло сердце от взмаху
Сѣкиры над бѣдной моей головой—
И мир весь, как гроб, стал нѣмой...
Фауст. Зачѣм родился я!
МефиСТОфеЛЬ (показываясь в дверях).
Ко мнѣ! Иль сгубите себя
Своей пустою болтовнею.
Уж небо вспыхнуло зарею
И кони возжи рвут, храпя.
Маргарита. О, кто из земли там выходит?
Что надобно ,в мѣстѣ святом для него?
Гони его, Генрих! Мнѣ страшно его.
Да. он это, он; он за мною приходит.
Фауст. Ты будешь жива, увѣряю тебя!
Мавгарита. Суд Божій! я вручаю себя!
Мефистофель (Фаусту) Ко МНѢ! ИЛЬ брошу ВЭС обоИХ.
Маргарита.
Отец! я твоя, я твоя!
Спаси и помилуй меня!
Вы, Божіи ангелы,
Вы, силы небесныя,—
О, осѣните меня!..
Ты страшен мнѣ, Генрих!
Мефистофель. Она осуждена!
Голое с вышины. Она спасена!
Мефистофель (Фаусту). Ко Мнѣ. (Исчезает с Фаустом).
Голое изнутри (ослабѣвая). Генрих! Генрих!
Фауст. Гете.
Человѣческая трагикомедія".
„®іе ІіеЫ і^п! |іе Ііебі і$п!"
& феЬіе.
„Она любит его! она любит его!“
Г. Гейне.

Картина. Лунная ночь.
Веселый час.
Дайте бокалы!
Дайте вина!
Радость—мгновенье,
Пейте до дна!
Громкія пѣсни
Гряньте, друзья!
Пусть нас весслых
Видя г заря!
Нынѣ пируом—
Юность на час—
Нынче веселы*,
Радость у нас!
Оаибеатив і^ѣиг.
Оаисіеатиз
Диѵелез сіит зитиз!
Розѣ з'исигкіаіп .іиѵепѣиѣет
Розѣ тоіезѣат зепесѣиѣет
КТО8 ЬаЬеЪіѣ іішпиз!
Коя ЬаЪеЪіѣ кшпиз!
БЫ зипѣ диі апѣе поз
Іп тиініо Тиеге?
Тгапзеаз а<3 зирегоя,
АЬсаз аі іпТегоз,
фиоз зі ѵіз ѵійеге!
Оиоз зі ѵіз ѵісіеге!
Ѵііа по&ѣга Ьгеѵіз ечѣ,
Вгеѵі йпіеѣиг;
Ѵепіѣ тогз ѵеіосіѣег,
Наріѣ поз аѣгосіѣег,
Кешіпі рагсеѣиг!
Кетіпі рагсеѣиг!...
Завтра, что будет,
Знаю ль, друзья?
Пусть нас веселых
Видит заря!
Шумно, разгульно,
Пейте, друзья!
Лейте в бокалы
Больше вина?
Ну-те-ж все разом
Выпьем до дна?
Пусть нас веселых
Видит заря! Кольцов.
Будем веселы, друзья.
Будем веселы, друзья!
Развѣ юность дремлет?
Послѣ младости веселой,
Послѣ старости тяжелой,
Нас земля нріемлет.
Гдѣ всѣ тѣ, что прежде нас
В этом мірѣ жили?
Кто в подземный мір сошел,
Кто в мір горній отошел;
Гдѣ мы прежде были?
Жизнь вѣдь наша коротка,
Промелькнст не видно.
Смерть лихая к нам нридет,
В мать сыру землю сведет
Всѣх нас безобидно...
56 —
Волшебная ночь!
И кружок наш привѣтный так дружески тѣсен!
Чу! слушайте всѣ,
Чѣм напѣвы звенят упоительных пѣсен!
Скорѣе, друзья!
Вѣк блаженства лишь миг! но и миг здѣсь чудесен!
Забудьте весь мір!
Отряхните с сердец скуки жизненной плѣсень!
Свободен ваш круг!
Он свободен, как дух, он, как дух, безтѣлесен!
Так в море любви
Погружайтесь под звоя упоительных пѣсен!
Вот что говорят
Нам свирѣли, под лад этих нѣжащих пѣсен.
Смотрите! луны
Показался уж лик. О, как свѣт ея тихій чудесен!
О, радость друзья!
Упоительна ночь! И напі круг—так сіяющ и тѣсен!
Магомет—Эмир Хозру.
Утѣшеніе в слезах.
— Скажи, что так задумчив ты?
Все весело вокруг;
В твоих глазах печали слѣд:
Ты вѣрно плакал, друг?
— О чем грущу, то в сердце мнѣ
Запало глубоко;
А слезы... слезы в сладость нам:
От них душѣ легко.
— К тебѣ ласкаются друзья—
Их ласки не дичись;
И чтобы не утратил ты,
Утратой подѣлись.
— Как вам, счастливцам, то понять,
Что понял я тоской?
О чем... но нѣт! оно мое,
Хотя и не со мной.
— Не унывай же, ободрись:
Еще ты в цвѣтѣ лѣт;
Ищи—найдешь: отважныя, друг,
Несбыточнаго нѣт.
— Увы! напрасныя слова!
Найдешь—сказать легко...
Мнѣ до него, как до звѣзды
Небесной далеко.
— На что-ж искать далеких звѣзд?
Для неба их краса;
Любуйся ими в ясну ночь,
Не мысля в небеса.
— Ах! я любуюсь в ясный день.
Нѣт сил и глаз отвесть...
А ночью... ночью плакать мнѣ,
Покуда слезы есть.
Гете.
Сои.
Два существа во цвѣтѣ юной силы
Передо мной стояли на холмѣ
Прелестнѣйшей; отлогій и зеленый,
Он цѣпь холмов, казалось, замыкал;
Но ног его вода не омывала.
За то ландшафт весь полой жизни был:
Кругом лѣса и нивы золотыя,
И сельскія жилища тут и там,
И тихій дым на их убогих крышах.
Зеленый холм носил на головѣ
Как будто-бы корону из деревьев,
Насаженных в кружок рукой людей,
А не игрой случайною природы.
Там дѣвушка и мальчик на холмѣ
Передо мной стояли и смотрѣли:
Она—на все, что близ нея
И, как она, блистала красотою;
А он смотрѣл лишь на нее одну.
И молоды тот и другая были,
Но не равны годами; как луна
Прекрасная на краѣ горизонта,
58
Она теперь была близка к порѣ
Послѣдняго, цвѣтущаго развитья.
А мальчик был годами не бога),
Но сердце в нем опередило годы.
Его глаза лишь на одно лицо
На всей землѣ с любовію смотрѣли,
И то лицо блистало для него
Как солнца свѣт; не мог он оторваться
От глаз ея; он сю лишь дышал,
Лишь сю жил; в ней слышал он свой голое,
Пред ней молчал, но звук ея рѣчей
В него вселял какой-то сладкій трепет.
В ней видѣл он и зрѣніе свое:
Глаза его слѣдили за глазами
Ея одной и видѣли лишь то,
На что она смотрѣла; всѣ предметы
Ея лишь взор ему украсить мог.
Он псрестал жить сам собой; в ней видѣл
Он жизнь свою, великій океап,
Куда текли стремительно потоки
Всѣх дум его; звук голоса ея,
Ея руки одно прикосновенье
В его крови то дѣлали прилив,
То вдруг от.тив, и щеки загорались
Огнем любви, и сердце замирало
В груди, само не зная отчего.
Но этих чувств она не раздѣляла,
И вздох ея летѣл не для него. Вайрон.
Бѣлѣе бѣлаго горностая, прекраснѣе яснаго весенняго дня—
ангел, неземная дѣва, предстала пред моими ослѣпленными очами.
Безсмертная Матерь Божія! Так она была прелестна, что я, по-
мимо воли, преклонна колѣна и сказал ей: „О, царица любви,
всегда, всегда, всегда я буду любить тебя!"
Упоеніе мое было непродолжительно, так как вскорѣ по-
доспѣли ея слуги, в богатых ливреях. Прости, радость! прости,
счастіе! По я остался ей вѣрен. Пламенем, неожиданно меня
объявити, я сгораю, несмотря на то, что, увы! отдален от нея,
и повторяю про себя: „О, царица любви, я всегда, всегда, всегда
буду любить тебя!“
-- 59 —
Хор еобссѣдников (с хохотом). Его наивность безподобна!
Почтительный поклошіик, он дрожит и теряется при видѣ пары
прекрасных глаз! (Смѣясь). Ха!., ха!., ха!., ха!., ха!..
Гугеноты, опера.
Милая дѣвушка! Губки пурпурныя,
Кроткіе, свѣтлые глазки лазурные...
Милый мой друг, дорогая, желанная!
Все о тебѣ моя мысль постоянная...
Длинен так вечер наіп в зиму унылую.
Как бы хотѣл я с тобою быть, милая!
В комнаткѣ тихой с тобой, друг плѣнительный,
Сидя, забыться в бесѣдѣ живительной,—
Крѣпко к губам прижать эту нѣжную,
Милую ручку твою бѣлоснѣжную,
И за нее, эту ручку прекрасную,
Вылить в слезах всю тоску мою страстную.
Г. Гейне.
Мольба к черноокой.
Ты хочешь знать, гдѣ домик мой:
Сокрыт в долинѣ он глухой;
Там злачный луг
Найдешь, мой друг;
Там тихо, тихо все вокруг.
Для пас обоих там готов
ПІатер зеленый из цвѣтов,
Там много роз
Переплелось
Меж виноградных лоз.
Ручей струится там из гор,
Там пѣгой полой темный бор,
И соловей
В тѣни вѣтвей
Поет там слаще и живѣй.
За счастье в тихом том дому
Всего я свѣта не возьму!
О, жить бы там
Всю вѣчность нам,
Дѣля невзгоды пополам!
Вукатиновпч'.
Когда б я был царем всему земному міру,
Волшебница, тогда б поверг я пред гобой
Все, все, что власть дает народному кумиру!
Державу, скипетр, трои, .корону и порфиру
За взор, за взгляд единый твой.
И еслиб Богом был,—селеньями святыми
Клянусь, я отдал бы прохладу- райских стр$й
60 —
И сонмы ангелов с их пѣснями живыми,
Гармонію міров и власть мою над ними
За твой единый поцѣлуй. В. Гюго.
Иной гордится тѣм, что в золотѣ родился,
Тот—родом, силой мышц, игрою острых слои,
Тот бархатный плащом, в который нарядился,
Тот сворою собак, тот стаей соколов—
И радость в том они тѣм большую находят,
Чѣм кажется она заманчивѣй других;
Но так как их мои избытки превосходят,
То нѣт им и цѣны большой в глазах моих.
Любовь твою цѣню я выше, чѣм рожденье,
А взор дороже мнѣ пурпуровых одежд,
Затѣи, что в мірѣ всем, исполненной надежд,
С тобой одной, мой друг, возможно наслажденье.
Одно меня страшит, что можешь ты притом
Меня лишить всего и сдѣлать бѣдняком.
Шекспир.
Глаза.
Погубили меня
Твои черны глаза:
В них огонь неземной
Жарче солнца горит!
Омрачитесь, глаза.
Охладѣйте ко мнѣ!
Ваша радость, глаза,
Не моя, не моя!
Не глядите же так,
О, не мучьте меня!
В вас страшнѣе грозы,
Блещут искры любви.
Нѣт, прогляньте, глаза,
Загоритесь, глаза!
И огнем неземныя
Сердце жгите мое!
Мучьте жаждой любви.
Я горю—и в жару
Безконечно хочу
Оживать, умирать,
Чтобы, черны глаза,
Вас с любовью встрѣчать,
И опять, и опять
Горевать и страдать!
Кольцов.
Ф е н и кс.
Летит с запада птица,
Летит к востоку,
К восточной отчизнѣ садов,
Гдѣ пряныя травы душисто растут.
61
И пальмы шумят
И свѣжестью вѣют ручьи...
Чудная птица летит и поет:
„Она любит его! она любит его!
Образ его у ней в сердцѣ живет—
В маленькой сердцѣ,
В тайной завѣтной его глубинѣ.
Самой ей невѣдомо.
Но во снѣ он стоит перед нею...
И молит она и плачет,
И руки цѣлует ему,
И имя его произносит,
И с именем тѣм на устах
В испугѣ вдруг пробуждается,
И протирает себѣ в изумленьи
Прекрасныя очи...
Она любит его! она любит его!“
На палубѣ, к мачтѣ спиной прислонясь,
Стоял я и слушая пѣніе птицы.
Как черно-зеленые кони с серебряной гривой,
Скакали бѣло-кудрявыя волны;
Как лебединыя стаи
Мимо плыли,
Парусами блестя, суда гелголандцев,
Смѣлых номадов полночнаго моря.
Надо мною в вѣчной лазури,
Порхали бѣлыя тучи
И вѣчное солнце горѣло,—
Роза небесная, пламенно-цвѣтная,—
Радостно в морѣ, собою любуясь...
И небо, и море, и сердце мое
Согласно звучали:
„Она любит его! она любит его!" Г. Гейне.
Разскажите вы ей, цвѣты, про любовь мою!
Фауст, опера.
Если-б знали малютки цвѣточки,
Как в душѣ моей боль глубока,
Зарыдали они бы со мною,
Чтоб моя излечилась тоска.
62 —
И когда-б соловьи понимали,
Как я грустей и болен душой,
С наслажденьем они-бы пропѣли
Утѣшенія пѣснь надо мной.
И когда-б золотистыя звѣзды
Мое горе могли понимать,
Снизошли бы онѣ с поднебесья
Мнѣ привѣтное слово сказать,
По никто моей ррусгп не знает,
Знает грусть мою только одна:
Безпощадно сама разорвала,
Разорвала мнѣ сердце она.
Г. Гейне.
Ночью в каютѣ.
У моря есть дивные перлы,
У неба есть звѣзды свои,
Но сердце мре—это сердце
Одной только полно любви.
Велики и море, и небо,
Но сердце-то болѣе их,
И блещет любовь его ярче
Всѣх перлов и звѣзд золотнх,
Тебѣ это сердце, мой ангел,
Тебѣ оно все отдано.
В любви моей сердце и море,
И небо с^Цѵіися в одно.
К лазурному своду, гдѣ звѣзды сіяют,
Прилыцл бы я жадно в лобзаньях устами,
II долго-б дал волю слезам я горючим
Пз глаз моих литься ручьями.
Вѣдь звѣздочки эти глаза моей милой,
II с неба лазурнаго, полны сіянья,
Опѣ мнѣ миліоны шлют нѣжпых привѣтов,
ІІоклонов и ласк, и желаній.
К лазурному небу, к глазам моей милои,
Иодъемлю я вечером набожно руки,
II к ним я одно возсылаю моленье
Душою, исполненной муки:
О милые глазки!—живыя свѣтила!
Пошлите душѣ моей счастье со смертью
И там мнѣ отдайтесь вполнѣ, беззавѣтно
С небесною вашею твердью!
Убаюканный моря волнами
И мечтами моих сновидѣній;
Я лежу, молчаливый, в каютѣ.
63 —
Па печальной и сумрачной койкѣ.
Через люк растворенный я вижу
Над собою блестящія звѣзды—
Дорогіе и милые глазки
Ненаглядной и милой подруги.
Дорогіе и милые глазки
Сторожат над моей головою,
И блистают они, и кивают
С голубого небеснаго свода.
С голубого небеснаго свода
Глаз по цѣлыя часам не свожу я,
Пока бѣлый покровом тумана
По закроются милые глазки.
У досчатой стѣны корабля,
Гдѣ лежу я в мечтательных грезах,
Ходят волны, сердитыя волны,
И кипят эти волны, и мнѣ
Таинственно на ухо шепчут:
„Безумец!
Коротки твои руки, а небо далеко,
И звѣзды там держатся крѣпко—
Золотыми гвоздями прибиты...
Ты напрасно томишься и стонешь—
Ты бы лучше уснул поскорѣе!"
И снилась мнѣ далекая страна,
Снѣгами бѣлыми покрылаея опа,
Под спѣгом я лежал похоронен,
В холодный сон, сои смерти погружен.
А с неба темнаго, на гроб холодный мой,
Смотрѣли очи звѣзд, сіяя надо мной—
Глаза прекрасные, блистали с вышины
Спокойно и свѣтло, любовію полны. Г. Гейне.
I.
Пмѣл оіг дочь, дочь эта—Гагідс. Ей
Соперниц по богатству было мало;
По красотой плѣнительной своей
Скорѣе всѣх богатств она плѣняча.
Как южное растопи*, опа
64
Росла, забот и горя лишена.
Хоть женихи руки ея искали,
Но чувства Гайде все еще дремали.
В ней нѣт кокетства; ни себя,
Ни друга лаской не обманет,
И ненавидя, и любя,
Она притворствовать не станет.
Ей сердце гордое дано:
Купить нельзя его за злато.
Но—неподкупное—оно
Полюбит надолго и свято.
Ей чужд насмѣшливый отказ,
Ея мечты, ея желанья—
Всю страсть, всю преданность на вас
Излить в годину испытанья.
Ея глаза—я без ума от них—
В себѣ таили море знойной страсти.
Заговорит—-в ея глазах живых
Не то любовь, не то величье власти,
Какое-то желаніе любви.
Которое молчит еще в крови,
Но каждую-б минуту запылало,
Когда-б душа его не подавляла.
Вилися кудри вкруг ея чела.
Гдѣ ум и мысль высокая сверкати,
Дугою бровь над черным глазом шла
И щеки блеском юности пылали;
И вспыхивая на них огонь не раз,
Как будто-б кровь на миг одни зажглась.
Высокая, держалась стройно, просто...
Ея глаза—как смерть сама черны,
II длинныя рѣсницы черны были;
Рѣсницы тѣ казались так длинны,
Что бахрамий для чудиых глаз служили,
И из под них она глазами жгла,
И тѣ глаза сверкали, как стрѣчл...
Чело ея сіяло бѣлизной,
Румянцем щеки нѣжныя играли.
Вайрой.
Байрон.
Байрон.
— 65 —
Л губка верхняя? О ней одной
Так долго бы всѣ юноши мечтали!.. Байрон.
В шестнадцать лѣт она явилась в свѣт,
Плѣняя красотою и манерой;
Казалось всѣм она в семнадцать лѣт
Из пѣны воли явившейся Венерой.
А восемнадцати пренебрегла
Толпой влюбленных франтов и нашла
Счастливаго Адама. Байрон.
4.
О, Зитца—сад уединенья!
Земли священной уголок!
Что за цвѣты, что за растенья
Растут внизу у самых ног!
Сверканье рѣк и рощ прохлада—
Природа южная щедра...
Чу! звучный ропот водопада
Дробится звоном серебра...
Лазурь небес ласкает взоры,
Повсюду блеск и аромат
И окал висящих цѣлый ряд.
Но эти скалы, эти горы,
Как ни отвѣсны, ни страшны,
А все ж манить к себѣ должны.
Байрон.
Картины: Цвѣты Мипьон, Цвѣты Рудиг, Ваза цвѣтов Гюй-
су м, Ваза с цвѣтами Брук, Цвѣты и плоды Столль, Плоды Уйтрехт.
Розы, жасмины, фіалки, нарциссы, гіацинты, анемоны, тюль-
паны, ранункулы, гвоздики, лиліи, и безконечное множество дру-
гих растеній, цвѣтущих обыкновенно в разное время, цвѣли здѣсь
всѣ разом, наполняя воздух упоительныя благоуханіем.
Шехерезада.
Картины: Пейзаж Вейнантса, Пейзаж Пера, Пейзаж Те-
нирса, Пейзаж и Гористый пейзаж Блуменса, Гористый пейзаж
Берхема, Гористый пейзаж Роса, Пейзаж и Гористый пейзаж
Рюйсдаля, Каскады в Тиволи и Каскад в Велино Матвѣева, Берег
Дюккера, Южный берег Головкова, Морской вид Молейна, Черное
море и Па морѣ Айвазовскаго.
„Человѣч. трагикомедія*. 5
— 66
Итак, в тот час весь берег точно спал.
И словно небо самое дремало.
Песок недвижной массою лежал,
И синяя волна не бушевала.
Лишь криком птиц смущалась тишина.
Да иногда безсонная волна
О грудь скалы прибрежной разбивалась
И брызгами по камням разсыпалась.
Жуан и Гайде, я уж говорил,
В отсутствіи отца вдвоем гуляли.
За Гайде брат дозором не ходил
И к ней опекуна не приставляли.
Лишь только Зоя с нею всюду шла,
Но у нея обязанность была—
Услуживать, чесать и для награды
Выпрашивать потертые наряды.
Настал тот час, когда с вершины скал
Повѣяла вечерняя прохлада
И из-за гор луч солнечный сверкал...
В эфирѣ тишь и нѣга, и отрада.
Всѣ берега озарены тепло
И море тихо, ясно, как стекло,
И блещет небо розовою краской;
А в пем горит звѣзда с любовной лаской.
Рука с рукой гуляет их чета.
По ровному песку они блуждали
И забирались в дикія мѣста,
Глубокія пещеры посѣщали.
Пред ними открывался мрачный зал.
Гдѣ темный свод кристаллами сверкал,
И там они, обнявшись, отдыхали
И солнце пред закатом провожали.
Они глядѣли в небо—ясный свод
Пылал кругом, как розовое море,
И диск луны всплывал из синих вод
И отражался в синем их просторѣ.
Ласкал их вѣтерок своей игрой,
Когда-ж встрѣчались взоры их, порой,
Тогда они в забвеніи склонялись
И в поцѣлуй восторженный сливались—
67
В тот долгій, долгій поцѣлуй любви,
В котором отражается все счастье,
Когда огонь горит у нас в крови
И нас охватит страсти самовластье,
Когда наш пульс клокочет, как волкан,
И поцѣлуй есть тот же ураган.
Я силу поцѣлуя понимаю,
И долготой его я измѣряю.
Их поцѣлуй 'был долог, без конца,
(Они его едва-ли измѣряли)...
Одним біеньем бились их сердца,
Они без слов друг друга понимали.
Нечаянно сливались их уста,
Как пчелы у цвѣточнаго куста,
И их сердца—для них цвѣтами были,
Гдѣ оба мед сладчайшій находили.
Они одни—не в комнатѣ пустой,
Гдѣ прячемся мы часто для свиданья—
Пред ними—море, мѣсяц золотой,
Пески, пещеры, звѣзд ночных сіянье.
Все это окружало их в тот час...
Они сидят друг к другу наклонясь,
Как будто в мірѣ нѣт других созданій...
Им дѣла нѣт до будущих страданій.
Никто не мог их ночью испугать,
Они вдвоем в ту ночь не трепетали...
Не много слов пришлось им повторять,
Но ими все счастливцы выражали.
Все то, что мог бы выразить язык,
Им тихій вздох передавать привык...
Вздох, этот лучшій способ выраженья,
Нам Ева завѣщала по паденьи.
Клятв и обѣтов Гайде пе ждала,
Она о них едва ли и слыхала,
Как и о том, что дѣвушка могла
Опасности найти в любви не мало.
Невѣдѣнье—один ея оплот,
И к юношѣ любовь ее влечет.
Невѣрности она не понимает,
А потому о ней не поминаёт.
5
— 68 —
Опа любила сильно и была
Любима тоже и хотя, казалось,
Любовь могла сердца их сжечь до тла,
По в сердцѣ много жизни оставалось.
Их чувства замирали, чтоб опять
Для новаго блаженства воскресать...
Все больше, больше Гайде убѣждалась,
Что для него на свѣт она рождалась. Байрон.
Картина. Амур, развязывающій Венерѣ пояс, Рейнольдта.
Армида сладострастно Кипящій страстію живой
Раскинулася па цвѣтах
И с ней—Ринальд прекрасный.
С трепещущих ея грудей
Был снят покров ревнивый,
В струях разсыпанных кудрей
Играл зефир счастливый;
С чела, весь жемчуг в час утѣх,
На грудь струей катился,
В очах дрожащій пламень нѣг,
Как луч в водѣ, свѣтился.
Картины: Буря в горах
Ринальд, склонясь к прекрасной—
Уста к устам, глава с главой,
Дыханье черпая страстно,
И не сводил с нея он глаз;
Любовію лаская,
Он таял, млѣя, горѣл и гас;
Она его, лаская,
То к груди бьющейся прижмет,
То слпв уста с устами,
И обомлѣет и замрет...
Торквато Тассо.
и Буря въ Швейцаріи Калама.
Свадьба.
Нас вѣнчали не в церкви, не в вѣнцах, не с свѣчами, нам
не пѣли ни гимнов, ни обрядов вѣнчальных!
Вѣнчала нас полночь средь мрачнаго бора; свидѣтели были
туманное небо, да тусклыя звѣзды; вѣнчальныя пѣсни пропѣли
буйный вѣтер да ворои зловѣщій! На стражѣ стояли утесы да
бездны; вѣнки нам сплетали любовь да свобода, вѣнки нам спле-
тали любовь да свобода.
Мы не звали на праздник ни друзей, ни знакомых! Посѣ-
тили нас гости по своей доброй волѣ!
Всю ночь бушевали гроза и ненастье; всю ночь пировали
земля с небесами, гостей угощали багровыя тучи.
Лѣса и дубравы напились до пьяна.
Лѣса и дубравы напились до пьяна.
— 69 —
Столѣтніе дубы с похмѣлья свалились!
Гроза веселилась до поздняго утра! до поздняго утра!
Разбудил нас не свекор, не свекровь, не невѣстка, не не-
волюшка злая. Разбудило нас утро! Восток заалѣлся стыдливым
румянцем. Земля отдыхала от буйнаго пира. Веселое солнце
играло с росою. Поля разрядились в воскресное платье. Лѣса
зашумѣли заздравною рѣчью. Природа, в восторгѣ вздохнув,
улыбнулась! Природа, в восторгѣ вздохнув, улыбнулась! вздохнув,
улыбнулась! Даргомыжскій.
5.
Вечер; всѣ двери настеж, кромѣ двери в спальню Софьи. В перспективѣ откры-
вается ряд освѣщенных комнат.
Г-н Н потом Г-н Д.
Г - н № С ума соіпел!.. Ей кажется?—вот—на!
Не даром стало быть... с чего б взяла она!
Ты слышал?
Г-н Д. Что?
Г-н Ы. Об Чацкой?
Г-н Д. Что такое?
Г-н № С ума сошел!
Г-н Д. Пустое!
Г-н Н. Не я сказал, другіе говорят.
Г-н Д. А ты разславить это рад?
Г-н К Пойду, освѣдомлюсь: чай, кто-нибудь да знает.
Тѣ же и Хлестова, Софья, Молчалин, Платой Михайлович, Наталья Дмитріевна
Графиня внучка, Княжна „с дочерьми", Загорѣцкій, Скалозуб, потом Фамусов и
многіе другіе.
Хлестова. С ума сошел? прошу покорно!
Да невзначай! да как проворно!
Ты, Софья, слышала?
Платой Михаилович. Кто первый разгласил?
Наталья Дмитріевна. Ах, друг мой, всѣ!
Платой Михайлови'ч. Ну, всѣ, так вѣришь поневолѣ;
А мнѣ сомнительно.
Ф а м у с о в (входит). О ком? о Чацкой, что ли?
Чего сомнительно? я первый, я открыл.
70
Давно дивлюсь я, как никто его не свяжет?
Попробуй о властях—и не-вѣсть что наскажет!
Чуть низко поклонись, согнись-ка кто кольцом,
Хоть пред монаршіем лицом,
Так назовет он подлецом!
Хлестова. Туда же из смѣшливых:
Сказала что-то я—он начал хохотать,
М о л ч а л и и. Мнѣ отсовѣтовал в Москвѣ служить в архивах.
Графиня — внучка. Меня модискою изволил величать!
Наталья Дмитріевна. А мужу моему совѣт дал жить
в деревнѣ!
Загорѣцкій. Безумный по всему!
Графиня — внучка. Я видѣла из глаз.
Ф а м у с о в. По матери пошел, по Аннѣ Алексѣвнѣ:
Покойница с ума сходила восемь раз.
Хлестова. На свѣтѣ дивныя бывают приключенья!
В его лѣта с ума спрыгнул!
Чай, пил не по лѣтам?
Княжна. О, вѣрно!
Графиня — внучка. Без сомнѣнья.
Хлестова. Шампанское стаканами тянул.
Наталья Дмитріевна. Бутылками-с, и пребольшими.
Загорѣцкій (с жаром). Пѣт-с, бочками сороковыми...
Грибоѣдов.
Нѣт, я больше не имѣю сил терпѣть. Боже! что они дѣлают
со мною! Они льют мнѣ на голову холодную воду! Они не внемлют,
не видят, не слушают меня. Что я сдѣлал им? За что они мучат
меня? Чего хотят они от меня, бѣднаго? Что могу дать я им? Я
ничего не имѣю.
Я не в силах, я не могу вынести всѣх мук их, голова горит
моя и все кружится предо мною. Спасите меня! возьмите меня!
дайте мнѣ тройку быстрых, как вихорь, коней! садись, мой ямщик,
звени, колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого
свѣта! Далѣе, далѣе, чтобы не видно было ничего, ничего.
Записки сумасшедшаго Гоголя.
В это время вдали пронесся глухой, протяжный звон цер-
ковнаго колокола. Звон этот раздался так неожиданно и в такую
необыкновенную пору, что невольно заставил всѣх вздрогнуть и
прислушаться, как постепенно замирали в ночном воздухѣ глухіе,
переливные звуки, которые казались отзвуком голоса человѣче-
— 71
скаго, но таким страшный, таким безотрадный, как будто оп на-
поминая людям, что звучит не на радость, а только напоминает
о чем-то неизбѣжной, неотвратимой. Может быть, потому и был
страшен этот крик мѣднаго горла, что раздавался он в неурочное
время, что в темнотѣ проносился он над спящим селом и что
кому-нибудь из слышавших этот звон днем никогда уже больше
не придется его услышать ни днем, ни ночью... Марина с испугом
взглянула на отца, а потом па брата. Она знала, что означая
этот крик мѣднаго горла в ночную пору. Больной также с ка-
ким-то странный безпокойством поглядѣл на окружающих, и потом
на свою постель.
— Что это такое?—спросил он почти шопотом.
— Это, мой друг, звонят у Николы,—отвѣчал отец с неволь-
ной дрожью в голосѣ.
— Зачѣм же?., так поздно...
Больной испуганно глядѣл на отца.
Звон долго не повторялся. Всѣ напряженно ждали второго
удара. Ждал его и больной, озираясь и прислушиваясь. Колокол
ударил так же глухо и протяжно, и опять в ночном воздухѣ
долго замирая этот страшный, не человѣческій, но такой знаме-
нательный крик...
— Кто-это?.. Я?—спрашивая больной, и хватал себя за голову.
— Это... по покойникѣ, друг мой,—отвѣчал старик.
— По покойникѣ... Развѣ я уж... умер?—говорил больной с
ужасом, и снова брал себя за голову.—Это обо мнѣ звонят.
— Что ты, Митенька!—Успокойся... Кто-нибудь умер на селѣ
— А я... не умер еще?
— Помилуй, дружок... Бог милостив, тебѣ лучше...
— Кто же это... не вывез телѣги?—спрашивая больной.
— Не знаю, мой друг... Кто-нибудь скончался... Село большое.
Колокол снова ударил, но еще глуше, еще протяжнѣе.
В то же мгновеніе в комнату больного неслышными шагами
вошла пожилая женщина. На лицѣ ея выражался такой тупой
испуг, что опа, повидимому, ничего не сознавала, только глаза
ея, едва она показалась на порогѣ, с ужасом приковались к
постели больного. Волосы ея, прикрытые чепцом, были в безпо-
рядкѣ и неровными прядями падали на виски и на шею. Это
была женщина плотная, высокая. В иеуловимых чертах лица ея
проглядывала рѣшительность и твердость, хотя в настоящую
минуту лицо это и боролось с тайный ужасом.
72
- Митенька! Ох... голубчик мои,- тихо, сдержанно простонала
эта женщина и в изнеможеніи опустилась в кресло около постели.
— Слышите, звонят?—спросил больной, обращаясь к ней и
протягивая руку по тому направленію, откуда донеслось три
колоколыіых удара.
— Слыхала, Митенька.
— Это не я умер?—снова спросил больной.
— Женщина, повидимому, готова была вскрикнуть, по онапере-
силила свой ужас, поднялась и нѣжно обхватила больного за плечи.
— Христос с тобой!.. Христос с тобой,—говорила она, цѣлуя
его в голову.
— На меня вѣнчик положат... Холодный вѣнчик... вѣнчик
цѣловать будут...
И Бармитинова и Марина отошли в темный угол комнаты и
тихо плакали. У постели больного остались только мать и отец.
Знаменіе времени, роман Мордовцева.
Мать.
Кто нас малюток с колыбели
Лелѣет, нѣжит, бережет,
Кто лепет дѣтскій разберет,
Когда мы даже пе умѣли
Ее по имени назвать?
Родная мать, родная мать!
Кто нас голубит и питает,
Мы спим—она не спит для нас;
Малютку слабаго подчас
Кто на руках своих качает?
Для нас готова жизнь отдать?
Родная мать, родная мать!
Кто учит нас молить Благого
И Всемогущаго Творца
О счастьи добраго отца,
И дома отчаго родного,
Кто рада вѣчно нас ласкать?
Родная мать, родная мать!
Кто учит нас добру и чести;
Умны мы—счастлива она,
Печальны, и она грустна?
Кто с нами нераздѣльно, вмѣстѣ,
Чтоб нас от горя охранять?
Родная мать, родная мать!..
Кто счастье жизни полагает
Лишь в нашем счастьи и живет
Для нас, и, не боясь забст,
Свое здоровье истощает?
Кѣм мы так счастливо живем,
Ту мы родимой назовем!
Ея родным благословеньем
Мы можем счастливо прожить.
Нѣт, мало сил ее любить,
Благоговѣть к ней уваженьем.
Нѣт!—словом нам не передать,
Что значит мать, родная мать!
За нѣжность к нам и попеченье
Должны ее благословлять,
Едва мы станем понимать,
.И до минуты разлученья
Души с сей жизнью земной—
Вот долг дѣтей к своей родной!
73
Чу! Штраусов валъс,—упоительный глас!
Ст! тише! Невѣста пріѣдет сейчас.
Да тише-ж! Иль всѣ убирайтеся вон!..
Себя не слыхать! Слыиіен гам лишь да стой...
Вон ѣдет карета... Моя красота!..
Гей, люди! Бѣжать, отпирать ворота!
О, милая пери! Почтенный пастор!
Садитесь, прошу вас.—Как блещет твой взор,
Подруга моя, и душа как полна
Твоя обаяніем сладкаго сна.
Сейчас обвѣнчают, прелестная, нас,—
Пастор дорогой мой, мы ждем только вас...
Г. Гейне.
Дидье
(долго и задумчиво смотря? на портрет).
Взгляни еще в глаза мнѣ, образ ненаглядный!..
Вот так!.. О, Господи, какая красота!..
То вдохновеннаго художника мечта,
Подумаешь, а не созданіе земное!..
Как непорочностью святою
В ней дышит каждая черта!.
Нѣт, то не женщина!—То аигел воплощенный,
Небесный свѣтом озаренный...
И вдруг!..
(Пристально смотриг на портрет).
Увы, клеймить презрѣнье»!
Ту суждено, кого считал я божеством...
Нѣт, пріютися вновь на сердцѣ ты моем,
Кумир развѣнчанный, но вѣчно сердцу милый!
(Прячвт портрет). В. Гюго.
Солнце золотое—лучезарное О! — папоминает ея имя, вен-
зель котораго—весь небесный свод, брильянтно украшенный по
темно-голубому фону мерцающими: О! О! О!..
Послѣ кораблекрушенія.
Надежда и любовь! погибло все,—
И сам я, точно тругі,
Изверженный сердитый морем.
74 —
Лежу на берегу,
Холодной и пустынном берегу.
Передо мной—пустыня водяная,
За мной—лежат страданья и печаль,
А надо мной—проходят тучи,
Уродливыя воздуха созданья,
Что черпают из моря воду
В свои туманные сосуды
И за собой с трудом их тащут, тащут,
И снова выливают в море—
Печальная, несносная работа
И безполезная, как жизнь моя.
Шумят валы, несутся с криком чайки,
И снова вѣтот на меня
Минувших лѣт воспоминанья...
Сны позабытые, погасшіе, картины
Мучительно-отрадныя, опять
Наружу выплывают...
Есть женщина на сѣверѣ далеком...
Прекрасна, царственно она прекрасна!
На стройный кипарисный стан
Сбѣгает страстно бѣлая одежда.
И кудри темныя волной,
Как ночь блаженная, бѣгут
С увѣнчанной косою головы
И вьются сказочно-прекрасно
Вкруг блѣднаго и милаго лица,
И на лицѣ том милом, блѣдном,
Сіяет глаз могучим свЬтом,
Как солнце черное...
О, солнце черное, как часто
В восторгѣ пил я из тебя
Огонь безумный вдохновенья,
И пред тобой стоял, как опьянѣлый!..
И голубино-кроткая улыбка
Тогда на гордых губках появлялась,
И губки гордыя дышали
Словами, милыми, как свѣт луны,
И нѣжными, как запах розы...
II воздымалася моя душа,
— 75
И, как орел, взлетала быстро в 'небо!
Молчите, волны, молчите, {чайки!
Погибло все—и счастье, и надежда,
Надежда и любовь! Лежу я на землѣ,
Один, разбитый морем,
И к влажному песку
Лицом горячим припадаю!
Г. Гейне.
6.
Нартина: „Он и Она в санях на тройкѣ".
(Он поет):
Запрягу я тройку быстрых
Темно-карих лошадей
И помчусь я в ночь морозну
Прямо к Любушкѣ своей.
По привычкѣ, кони знают,
Гдѣ сударушка живет,
Снѣг копытами взбивают.
Ямщик пѣсенки поет:
Эй! вы, други дорогіе!
Мчитесь сокола быстрѣй.
Не теряйте дни златые,
Их немного в жизни сей.
Пока сердце в груди бьется,
Будем весело мы жить,
Пока кудри в кольца вьются,
Будем дѣвушек любить.
Ночь была морозна, ясна,
Ямщик тройку осадил,
С поцѣлуем жарким, страстный
Любу в сани посадил.
И Любаша, не краснѣя,
Его ручкой обвила,
И потом скорѣй, скорѣе
В свою хату повела.
Русскій пѣсенник.
Картина-
Вѣк юный, прелестный,
Друзья, пролетит.
Нам все в поднебесной
Измѣной грозит.
Летит стрѣлой
Наш вѣк младой,
Как сладкій сон
Минует он.
Лови, лови часы любви,
Пока любовь горит в крови!
Затмится тоскою
Наш младости пир;
Обманет мечтою
„Оргія1.
Украшенный мір.
Блѣднѣе? свѣт:
Что день, то нѣт
Мечты златой,
Мечты живой:
Лови, лови часы любви.
Пока любовь горит в крови!
Как май ароматный,
Веселье весны,
Как гость благодатный—
С родной стороны;
Так юность дней,
Друзья, скорѣй
— 76 —
За здравье ей, Лови, лови часы любви,
О восторгом пей! Пока любовь горит в крови
Русскій пѣсенник.
В разгарѣ ппр. Мѣняются чредой
Неслыханно-затѣйливыя блюда,
Финифтью расцвѣченная посуда
Вездѣ блистает грудой золотой,
Прельщая вкус и удивляя взоры,
Обходят избалованпых гостей
Завѣтные потэры и амфоры,
Безцѣнные и рѣдкостью своей
И нектаром, заботливо храненный:
Спокойное фалернское вино
Библосским искрометный смѣнено,
Библосское—хіосским благовонный,
Хіосское—фазосским золотым,
Фазосское—коринфским вѣковым.
Шумнѣе пир, смѣлѣе разговоры,
Нескромнѣй смѣх, живѣй огонь очей... Феокрит.
Вот уж полночь. Взор, доселѣ хладный,
Заблистал, лицо оживлено,
И уста безцвѣтныя пыот жадно
С темной кровью схожее вино;
Хлѣба ж со стола
Вовсе не взяла,
Словно ей вкушать воспрещено.
И ему фіал она подносит,
Вмѣстѣ с пей оп ток багровый пьет,
Но ея объятій, как пи просит,
Все она противится—и вот
Тяжко огорчен,
Пал на ложе он
И в безсильной страсти слезы льет.
И опа к нему, ласкаясь, сѣла:
„Жалко мучитъ мнѣ тебя, но ах,
Моего когда коснешься тѣла,
Неземной тебя обхватит страх:
Я, как снѣг блѣдна,
Я, как лед холодна,
Не согрѣюсь я в твоих руках!"
„Нѣт, клянусь любовію моею,
Эта ночь не даром нас свела.
Я тебя в объятіях согрѣю,
Хоть бы ты из гроба изошла!"
Он в разгарѣ сил
Дѣву обхватил,—
И она в блаженствѣ замерла.
Все тѣснѣй сближает их желанье,
Уж она, припав к нему на грудь,
Пьет его горячее дыханье
И уж уст не может разомкнуть.
Юноши любовь
Ей согрѣла кровь,
Но не бьется сердце в ней ничуть.
Между тѣм дозором поздним мимо
За дверьми проходит мать,
Слышит шум внутри необъяснимый
И его старается понять:
То любви недуг,
Поцѣлуев звук,
И еще, и снова, и опять!
И недвижно, притаив дыханье,
Ждет она—сомнѣній болѣ нѣт—
Вздохи, слезы, страсти лепетанье
И безумнаго восторга брсд:
„Скоро день—но вновь
Нас сведет любовь!"
„Завтра вновь!" С лобзаньем был отвѣт.
Дольше мать сдержать не может гнѣва,
Ключ она свой тайный достает.
„Развѣ есть такая в домѣ дѣва,
Что себя пришельцам отдает?"
Так возмущена
Входит в дверь она—
И дитя родное узнает.
Гете.
78
7.
Что грустно мнѣ? О чем я так жалѣю?—
Во’мнѣ уж нѣт ни силы, ни огня...
Слабѣет'взор... Я стыну, холодѣю...
И жизнь, и свѣт отходят от меня.
Меня зовет какой-то голое свыше.
Мнѣ кажется, что я уж не живу:
И шум людской становится все тише,
И смерти вздох я слышу на-яву.
Как лист’в ручьѣ, теченьем струй гонимый,
Поблекшій лист, оторванный с куста,—
Куда-то вдаль я мчусь неудержимо,
Не слышно мчусь, как дух или мечта.
Душа назад, как птица, рвется жадно;
Но мчит вперед поток ее нѣмой...
А солнце свѣтит ярко и отрадно,
Душистый клей шумит над головой.
И дороги душѣ моей скорбящей
Лѣса, луга, сіяющая высь,—
И я взываю к жизни уходящей:
„Не покидай! Постой! Остановись!"
„Мнѣ дорог свѣт!"—твержу в бреду я страстно:—
„Не уходи!" Желаньем грудь полна!
Я трепещу, я плачу,—но напрасно!
Вот—вот уйдет послѣдняя волна...
Что-ж будет там, в невѣдомом мнѣ мірѣ
За этой страшной, тайною чертой?
Польется-ль жизнь спокойнѣе и шире
В пространствѣ свѣтлой вѣчности нѣмой?
Иль будет тьма мертвящая, и эта
Нѣмая тишь, и бездна пустоты?..
Ни чувств, ни слов, ни времени, ни свѣта,
Ни мимолетной радостной мечты...
Нестися в даль, не чувствуя движенья,
Жить и не жить, томиться в полуснѣ,
-Іе видя снов, не зная пробужденья...
Ничтожным быть'—О, страшно, страшно мнѣ!
Суриков.
79 —
А вкруг всѣ веселы—что недоступно мнѣ,
У всѣх есть радости—я их не назову... Байрон.
В усталости моей я жажду лишь покоя!
Как видѣть тяжело достойных в нищетѣ,
Ничтожество—в тиши вкушающим благое,
Измѣну всѣх надежд, обман—в святой мечтѣ,
Почет среди толпы, присвоенный неправо,
Дѣвическую честь, растоптанную в прах.
Клонящуюся мощь пред роком величаво,
Искусство, свой огонь влачащее в цѣпях.
Низвергнутое в грязь прямое совершенство,
Ученость пред судом надменнаго осла,
Правдивость, простотѣ сулимая в блаженство
И доброту души в служеніи у зла!
Всѣм этим утомлен, я бредил бы могилой,
Когда бы не пришлось тогда проститься с милой
Шекспир.
8.
Ей снилось, что, прикована к скалѣ,
Она стоит, и волны вкруг играют—
Валы рсвут и прядают во мглѣ
И гибелью ей страшной угрожают:
Они лицо уж стали заливать...
Она не может болѣе дышать...
Над головою волны заревѣли,
Как будто задавить ее хотѣли.
Но вот она свободна и бѣжит
По острый камням... кровь из ног сочилась...
А впереди—и Гайде вся дрожит—
Как будто что-то бѣлое катилось.
Хоть с ужасом, бѣжит за ним опа
И разглядѣть, схватить его должна,
Но всякій раз, как руку поднимает—
Неясный призрак быстро ускользает...
Сои измѣнился вдруг. Она идет
Пещерою... встают рядами залы
И стѣны их, их полутемный свод
Украсили роскошные кораллы.
— 80 —
На Гайде влажны были волоса
И слез полны пылавшіе глаза.
Когда-ж со щеки слеза ея спадала,
То становилось блесткою кристалла.
А перед пей недвижный, будто труп,
Как пѣна моря блѣдный и холодный,
Лежал Жуан, не раскрывая губ...
Не бьется сердце жизнію свободной...
Вкруг пѣли волны пѣсню похорон...
И этот сон, ужасный, краткій сон,
Ей безконечный вѣком показался,
Ее пугал и все не прекращался. Байрон.
9.
Бѣдный Петр.
В груди моей горе такое ношу я,
Которое сердце на части мнѣ рвет.
Куда б ни поіпел я, куда ни приду я,
Тоска меня гонит вперед;—
Влечет оно сердце к моей ненаглядной,
Как будто излечится сердце при пей;
Но нѣт, устоять не могу я па мѣстѣ
От взгляда мнѣ милых очей.
С тоскою моей я взбираюсь на горы;
Брожу между скал, между бездн и стремнин
И там остаюсь я порой неподвижен
И долго я плачу одни.
П Петр возвращается снова в деревню.
Он блѣден, как мертвый, он весь изнурен,
И смотрят сосѣди из окон, как тихо
Проходит, задумчивый он.
И на ухо шепчут друг другу дѣвицы:
„Да что-ж измѣнить его вдруг так могло-б?
„Вѣдь он, как мертвец,—точно вышел из гроба. “
Неправда: идет только в гроб.
Навѣк распростился бѣдняк с своей милой,
Надежду свою потерял навсегда,
И лучшій пріют ему сумрак могилы
До страшнаго будет суда. Г. Гейне.
— 81
Горное эхо.
Как долиною горной плетется ѣздок,
Он печальной плетется рысцой.
„Гдѣ отраду найду я? В обълтьях ея?
Иль отрада в могилѣ сырой?"
И пустынное эхо в дали голубой
Отвѣчает: „В могилѣ сырой!"
И он далѣе ѣдет долиной в горах
И уныло вздыхает порой:
„Ах, ужели в могилу мнѣ надобно лечь?
Ну, да впрочем~в могилѣ покой!"
И пустынное эхо в дали голубой
Повторяет: „В могилѣ покой!"
И катится слеза у него по щекѣ,
И рѣшает, махнув он рукой:
„А вѣдь правда, что счастія нѣт на землѣ,
Что блаженство в могилѣ одной!"
И пустынное эхо в дали голубой
Подтверждает: „В могилѣ одной!" Г. Гейне.
Мнѣ снился рѣдкій страшный
сон:
Отраден и ужасен он!
Еще. теперь передо мной
Парит из призраков иной.
Мнѣ снилось, будто я иду
В каком-то неземном саду,
И в том саду растут цвѣты
Необычайной красоты.
И птицы в зелени кустов
Поют про страстную любовь,
И солнце красное пятном
Горит.в сіяньи золотой,
И каждой травки нѣжный
лист
Струит бальзам и так душист,
И дышит так теплой эфир,
И весел так весь свѣтлый мір!
Средь цвѣтника родникжурчит
„ЧеловЬч. трагикомедія".
И в мраморный бассейн бѣжит.
И вижу дѣвушка... Она
Полощет в родникѣ одна.
ГІолощет,—не забуду вѣк,—
В нем платье бѣлое как снѣг...
Все в ней краса: лазурь очей,
Румянца цвѣт и лен кудрей.
Под звучный говор струйпых
вод
Она полощет и поет:
„Шуми, бѣги, вода, скорѣй,
„Мой платье бѣлое бѣлѣй"..,
И подошел и молвил я:
Скажи, красавица моя.
Созданье нѣжное мечты,
Чье это платье моешь ты?
Она в отвѣт: „О милый мой!
Я это мою саван твой!.."
Сказала и в моих глазах
— 82 —
Разсыпалась и стала прах.
И очутился я потом
В лѣсу высокой и густом.
То был дремучій темный лѣс,
Чуть не касавшійся небес.
Смущался слух, томился взор...
Но—чу! вдали стучит топор.
Иду—и все слышнѣе стук,
И вышел вскорѣ я на луг.
Средь луга дуб стоит один,
Окрестных дебрей исполни,
И призрак мой, стуча по нем,
Блестящим рубит топором.
И рубит, и не устает,
И тихо про себя поет:
„Руби, топор, руби, мой друг,
„Сруби дубовый мнѣ сундук"...
И подошел и молвил я:
Скажи, прелестная моя,
Царица женской красоты,
Кому сундук готовишь ты?
Она в отвѣт: „О милый мой!
„Я это гроб готовлю твой!"
Сказала и в моих глазах
Разсыпалась и стала прах.
И вмиг исчезло все... Одна
Окрест пустая степь видна!
Невольный страх меня объял
И я, задумавшись, стоял...
Пошел... вдруг вижу пред собой
Видѣніе в дали степной...
Спѣшу к нему, и узнаю
Красу—пророчицу свою.
Стоит в степи, как смерть
блѣдна,
С могильным заступом она,
С могильным заступом стоит
И роет яму, не глядит,
И роет, и не устает,
И тихо про себя поет:
„Рой, острый заступ, рой, сталь-
ной,
„Рой яму в сажень глубиной"...
И подошел и молвил я:
Скажи, безцѣнная моя,
На что средь здѣшней пустоты
Спѣшишь и яму роешь ты?
Она в отвѣт: „Не утаю—
„Могилу рою я твою!.."
Сказала, и вдруг шире стал
Зіяющій в землѣ провал,
И, с ужаса оцѣпенѣв,
Я полетѣл в могильный зѣв,
И вѣчный мрак обдал меня,
И тотчас же проснулся я.
Г. Гейне.
Окончить жизнь—уснуть—
Не болѣе!—И знать, что этот сои
Окончит грусть и тысячи ударов,
Удѣл живых... такой конец достоин
Желаній жарких!—Умереть,—уснуть;
Уснуть?— Шекспир.
Гора Юнг-Фрау. Утро.
Манфред (один на скалѣ).
О, мать земля! ты, утро золотое,
Вершины гор, зачѣм вы так прекрасны?
— 83 —
Зачѣм теперь любить вас не могу я?
Ты, солнце лучезарное вселенной,
Равно для всѣх готовое на ласки,
Ты сердца моего уж не согрѣешь...
Вы скалы, дикія! с вершины вашей
Передо мною пропасти открыты,
Бѣгут ключи в зіяющія бездны,
Іі с высоты, гдѣ голова кружится
При видѣ необъятнаго пространства,
Гигантскій лѣс мелькает, как кустарник...
Один прыжок отсюда, шаг—не больше —
Одно движенье вѣтра—и довольно,
Чтоб эти скалы стали мнѣ гробницей,
И я б уснул... Зачѣм же я так медлю?
Я смерть зову—но к ней нейду навстрѣчу,
Хочу прыгнуть—но недвижим стою я,
Прикованный к скалѣ какой-то властью,
И эта власть меня связала с жизнью.
А что мнѣ жизнь? Слѣпая немощь духа,
Сознаніе своих неправых дѣйствій,
Безсилье зла, безсильнаго на дѣло,
Холодный гроб, в который труп мой брошен...
(Над его головой пролѳтаст орел).
Пернатый царь заоблачнаго царства!
Ты, чье крыло так часто видит небо,
Не даром пролетѣл ты надо мною:
Мой прах твоей добычей скоро будет,
И обращусь я в ужип твой кровавый!..
Но ты опять взвился и потерялся
Там, в синевѣ небеснаго пространства,
Откуда все твоим открыто взорам.
А вкруг так хорошо!.. Вайрон.
О, дальше умчись гы, ужасная дума!
Доступна Создателю ты одному,—
И даже подумать безсмертному страшно
О том, чтоб увянуть и смертью погибнуть!
Когда человѣк на землѣ умирает,
То взор его меркнет и он уж не видит,
Пред ним, как в туманѣ, вертится земля
о*
84
И небо скрывается ночью глубокой.
Не олншит и голоса он человѣка,
Несчастный и слова не может промолвить,
И только прощаніе, с близкими сердцу,
Едва пролепечет дрожащій язык.
Становится тише и тише дыханье,
Лицо покрывается, потом холодный,
И медленнѣй сердце забьется в груди...
Потом... остановится,—он умирает...
В объятіях матери дочь умирает,
Охотно бы с ней умерла сама мать,
Но час ея смерти еще не пробил;
Иль часто послѣдняго сына теряет
Отец и горячія слезы он льет.—
Родители мрут и без помощи всякой
Оставлены юныя дѣти—сироты;
Иль часто убитая скорбью невѣста,
В объятьях любимых, на вѣк увядает.
И всѣ благородныя, пылкія чувства,
Которых немного осталось на долю
Тѣм людям, утратившим всю непорочность,
Проходят, как слабыя, жалкія тѣни,
Проходят мгновенно—и всѣ умирают;
Над ними не сжалится Бог правосудный,
Не сжалится Он над прощальной улыбкой,
Ни даже над взором, который Творца умоляет,
Еще хоть мгновеніе жизни подать.
Не сжалится Он над отчаянным стоном
Несчастнаго юноши, сжавшаго крѣпко
В объятьях страсто любимую им. Клопшток.
Старый садовник.
В саду опустѣвшей, угрюм и суров,
Проходит садовник—старик;
Под вѣтром осенним не стало цвѣтов,
Стоит опустѣвшим цвѣтник.
Не слышится пѣнія птиц в вышинѣ,
Весь сад обнаженный уныл.
85 —
Старик обрывает цвѣты в тишинѣ,
Которых мороз не сгубил.
Сплетает вѣнок он дрожащей рукой—
И взор его мутен от слез:
„Затѣм-ли вы здѣсь расцвѣтали весной,
Чтоб сыну на гроб я вас спес?
Как вы, по веснѣ он роскошно расцвѣл,
Как вы, в непогоду поблек
И жизнью цвѣтущей своей пріобрѣл
Один этот жалкій вѣнок.
Теперь для меня вам, цвѣты, не цвѣсти,
Не тѣшить вам взоров моих:
Над трупом моим вам придется взойти—
Цвѣсти, отцвѣтать для других.'“
Карл Людвиг Пфау.
Путешествіе в Кевлаар.
I.
У окошка мать стояла.
Сый больной лежал в постели..
„Встань, мой милый, мы бы
вмѣстѣ
На процессью посмотрѣли.**
— Мать моя, я тяжко болен,
Видѣть, слышать не могу я;
Плачу я о мертвой Гретхен,
И болит душа, тоскуя.
— Встань, пойдем мы к Кевла-
ару
На процессію свяіую,
Матерь Божія излечит
Душу бѣдную, больную;
Мать уходит за толпою,
Сына грустно провожая,
И поет она со всѣми:
„Слава, Дѣва Пресвятая’**
II.
Матерь Божья в Кевлаарѣ
Платье лучшее надѣла;
К Ней пришло страдальцев много,
Ей сегодня много дѣла.
И ее больные люди
Покрывают всю дарами,
Покрывают восковыми
И руками, и ногами.
Кто прияес из воска руку,
Тот с рукой без раны снова;
Кто дал ногу восковую,
У того нога здорова.
Мать взяла свѣчу из воска,
Сердце из нея слѣпила...
„Дай Свягоп Маріи сердце,
Чтоб страданье излечила."
Сын берет, вздыхая, сердце,
Стал у образа святого;
Из очей струятся слезы
И из сердца льется слово:
„Дѣва, чтимая высоко,
Дѣва чистая, святая,
О, небесная царица,
Я пришел к Тебѣ, страдая’
,,Жил я с матушкой моею
86
В Кельнѣ,—городѣ, гдѣ много
Есть капелл великолѣпных
И церквей во славу Бога.
„Подлѣ нас жила и Гретхен;
Но ее взяла могила...
Я принес из воска сердце,
Чтоб-ты сердце излечила.
„Излечи больное сердце,
Буду я, ложась, вставая,
Пѣть с горячею молитвой:
Слава, Дѣва Пресвятая!"
ПІ.
И склонилась над страдая ьцем,
И рукою прикоснулась
До больного сердца тихо,
Кротко, свято, улыбнулась...
Мать во снѣ все это видит,
Все старушка замѣчает...
Просыпается тревожно...
На дворѣ собака лает...
Пред старушкой, без движенья
Мертвый сын лежал в постели;
Свѣтлым, утренним сіяньем
Щеки блѣдныя алѣли...
Мать скрестила тихо руки
Сын больной и мать—старушка И, себя не понимая,
Спали в комнатѣ убогой. Пѣла набожно и тихо:
И вошла неслышт, тихо, „Слава, Дѣва Пресвятая!"
К ним Святая Матерь Бога. Г. Гейне.
Ребенок.
Мать в гробу лежит, цвѣтами „Мама, мама, подари мнѣ
Убрана в послѣдній раз,
А ребенок удивленный
С тѣх цвѣтов не сводит глаз.
На одеждѣ бѣлой розы,
Иммортели в волосах;
Не срывая цвѣтов красивѣй
Он ни в полѣ, ни в лѣсах.
И звучит его молящій,
Серебристый голосок:
Хоть один такой цвѣток!"
Но, отвѣта по дождавшись.
Про себя он говорит:
„Спит она! Когда проснется,
Непремѣнно подарит!.."
И на цыпочках ушел он;
Но потом к дверям опять
Подходил не раз послушать-
Может быть, проснулась мать.
Фридрих Геббель.
Сумерки.
Сумерки грустны, туманны:
Вѣтер печально свистит,
Словно как бѣлыя чайки,
Пѣна морская блестит
В хижинѣ бѣдной рыбачьей
Свѣт красноватый дрожит;
В тусклыя стекла малютка
В темень ночную гляди г.
Личико жмется к окошку—
Точно в ночи увидать
Думают дѣтскіе глазки
Бѣдную, милую мать...
Думает крошка—гдѣ мама?
Вспомнила гроб и цвѣты,
Вспомнила холмик зеленый
Кчадбища... мама, гдѣ ты?
— 87 —
Женщины тѣнь пронеслася—
Тихо скользит здѣсь и там,
И подымаясь, спускаясь,
Бродит крутой по стѣнам.
Что разъяренное море
С вѣтром так дико ревет?
Что эта грозная буря
Бѣдной малюткѣ поет?
Все одинокая крошка
В темень и бурю глядит,
Ночь эта сердце малютки,
Сердце ея леденит.
Лонгфелло.
Тишина ночи.
В глубинѣ бездонной,
Полны чудных сил,
Идут милліоны
Вѣковых свѣтил.
Тускло освѣщенный
Блѣдною луной,
Город утомленный
Смолк во тьмѣ ночной.
Снит он, очароваи
Чудной тишиной,
Будто заколдован
Властью неземной.
Лишь, объят дремотой
Закричит порой
Сторож беззаботный
В улицѣ пустой.
Кажется, мір сонный,
Полный сладких грез,
Отдохнул спокойно
От забот и слез.
Но взляни: вот домик
Освѣщен огнем,
Картина:
Пѣснь
Ужасна ночь, а я одна
Здѣсь на вершинѣ одинокой.
Вокруг меня стихій война.
На столѣ покойник
Ждет могилы в нем.
Дочери не спится,
В уголкѣ сидит...
И в глазах мутится,
И в ушах звенит.
Ночь минет; быть может,
Христа ради ей
Кто-нибудь поможет
Из чужих людей.
Может быть, как нищей,
Ей на гроб дадут,
В гробѣ на кладбище
Старика снесут...
И никто не знает,
Что в нѣмой тоскѣ
Сирота рыдает
В тѣсном утолкѣ.
Мір заснул, и только
С неба видит Бог
Тайны жизни горькой
И людских тревог.
Никитин.
10.
»Дуб“. Дюпре.
Кольмы.
В ущеліях горы высокой
Я слышу вѣтра свист глухой.
Здѣсь по скалам с горы крутой
88
Стремится вниз поток ревучій;
Ужасно над моей главой
Гремит Перу», несутся тучи.
Куда бѣжать? гдѣ милый мой?
Увы, под бурею ночною
Я без убѣжища, одна!
Блесни на высотѣ, луна,
Возстань, явися над горою1
Быть может благодатный свѣт
И гласа друга не слыхать.
О, вѣрный друг! Сальгар мой
милый!
Гдѣ ты? ах, долго-ль мнѣ уны-
лой
Среди пустыни сей страдать?
Вот дуб, поток, о брег дроби-
мый,
Гдѣ ты клялся до ночи быть—
Меня к Сальгару приведет.
Он вѣрно, ловлей изнуренный,
Своими псами окруженный,
В дубравѣ иль в степи глухой,
Сложивши с плеч свой лук
могучій
С опущенною тетивой
И, презирая гром и тучи,
Ему знакомой бури вой,
Лежит на муравѣ сырой;
Иль ждет он на горѣ пустын-
ной,
И для тебя мой кров родимый
И брат любезный мой забыт.
Семейства наши знаю г мщенье,
Они враги между собой.
Мы не враги, Сальгар, с тобой.
Умолкни, вѣтр, хоть на мгно-
венье!
Остановись, поток сѣдой!
Быть может, что любовник мой
Услышит голое, им любимый!
Сальгар! тебя здѣсь Кольма
ждет!
Доколѣ не наступит день Здѣсь дуб, поток о брег дро-
И не разсѣет ночи длинной. бимый;
Ужаснѣй гром ужаснѣй тѣнь; Здѣсь все, .тишь милаго здѣсь
Сильнѣе вѣтра завыванье; нѣт.
Сильнѣе воли сѣдых плесканье;— Джемс Макферсон.
Бывает.
Чудесное что-то бывает порою со мной:
В душѣ нѣт ни горя, ни счастья, ни даже любви;
Без чувств равнодушно гляжу я на мір и людей,
И кажется мір мнѣ пустынным, и мрачным, и скучный,
А люди какими-то куклами... я же сама—
Ничтожным кажусь я созданьем, без воли и силы.
И если бы, мнится, в эти минуты явилась
Мнѣ грозная смерть, со всѣм своим страшным величьем—
Она б не смутила меня, и я б тихо главу
Склонила, в надеждѣ покой обрѣсти и забвенье.
Юлія Жадовская.
89 —
„Нѣт! Надо, надо неотмѣнно
От стѣн Зоблицовки бѣжать!"
Тадеуш в этом размыіплепьѣ
ІІошел лишь к мѣсту своему—
Вдруг что-то встрѣтилось ему
Похожее на привидѣнье:
Высоко стан свой вознося,
Идет фигура—в бѣлом вся—
С простертою к нему рукою,
И но рукѣ той свѣт луны,
В окно упавшій с вышины,
Разлит серебряной волною.
Идет... Вот стало перед ним
Видѣнье в сферѣ свѣтозарной
И тихо, голосом глухим,
Произнесло: „Неблагодарный!
Давно ли взоров ты моих
Искал? Теперь бѣжишь от них.
Давно-ль со .мною жаждал
встрѣчи,
Чтоб звук моей услышать рѣчи?
И вот—ты уши рад заткнуть,
Чтоб не дошел он как-нибудь
До слуха твоего случайно,—
Как будто рѣчь моя и взгляд
Отравлены, как будто тайно
В них вмѣшай злой, смертель-
ный яд?
Мнѣ по дѣлом! Всему при-
чина—
К тебѣ довѣренность моя:
Зачѣм же было вѣрить? Я
Вѣдь знала: кто ты, что? Муж-
чина!
Кокетства всякаго чужда,
Тебя томить я не рѣшилась
И уступить поторопилась,
Чтоб ты скорѣй бы. і счастлив,—
да!
Ну вот и благодарность! 1 Іламень
Мой встрѣтив, ты и охладѣл;
Найдя в груди моей не камень,
А сердце—сам окаменѣл;
Без всякой трудности достался
Тебѣ тріумф—и оттого
Лишь только им ты увѣнчался—
Взгляиул с презрѣньем на
него.
Я ио дѣлом казнюсь жестоко;
И послѣ этого урока,
Одну себя во всем виня,
Сама себя я презираю
Гораздо больше,—увѣряю-—
Чѣм презираешь ты мепя“.
„Нѣт, Телимена! я ссылаюсь
На Бога!“—тот, чело склоня,
Дал отзыв: „сердце у меня—
Не камень;—еслиж удаляюсь
Я от опаснаго огня,
То не презрѣнье тут виною,
Ты разсуди: слѣдят за мною
И за тобой подсмотры есть:
Нельзя-ж открыто перед свѣ-
том
Любиться нам. Приличье,
честь—
Преграды нам... И грѣх при
этом“.
„А! Вот что!**—та сквозь горь-
кій смѣх
Со злобой возразила: „Грѣх?
Грѣха боишься ты: ребенок!
Невинность сущая! Ягненок!
Боишься, что осудят: трус!
Я—женщина, и не боюсь
Дурной молвы: мнѣ все едино—
Пусть говорят! ты—мужчина!
Боишься толков!—Но клянусь,
Мужчинѣ не вредит ни мало,
Хотя бы все на свѣтѣ знало.
90
Что десять разом у него
Любовпиц: это—ничего
Для вашей братьи. Что лука-
вить
Напрасно! Правда мнѣ нужна:
Ты захотѣл меня оставить?
Скажи!"—И смолкпула она,
Склонив увлаженныя вѣки,—
И слез обильных из-под них,
При лунном свѣтѣ, в этог миг
Текли серебряныя рѣки.
„Ах, Телимена!"—возразил
Тадсуш: „как бы свѣт судил,
Подумай ты о человѣкѣ,
Который в возрастѣ моем,
О долгѣ позабыв своем,
Питаясь только лаской женской,
Здоров и бодр, но одного
Рабом став чувства своего,
Коснѣл бы в сферѣ деревен-
ской,—
Когда соотчичи сго,
Гдѣ—тысячи людей женатых,
Уходят от дѣтей и жен
Под сѣнь воинственно подъятых
Его отечеством знамен?
Хотя-б я и желал остаться—
Мой долг—отцу повиноваться;
Отец же ясно изложил
В своем духовной завѣщаньѣ,
Чтоб в польской войскѣ я слу-
жил,—
А дядя это приказанье
Теперь мнѣ лично подтвердил.
Я завтра ѣду, Телимена,
Рѣшенье это неизмѣнно,
Клянусь тебѣ".
На эту рѣчь
Она в отвѣт: „о, Боже правый!
От поприща воинской славы
Я не хочу тебя отвлечь.
Быть может, счастье там судь-
бою
Тебѣ назначено: к чему
Препоной стала-б я ему?
Ты хочешь ѣхать: Богс тобою!
Вѣдь ты—мужчина! Ты най-
дешь,
Скитаясь по земному кругу,
Себѣ достойнѣе подругу,—
Богаче, лучше изберешь
Другую... По по крайней мѣрѣ,
Перед разлукою со мной—
Утѣшь меня - скажи, друг
мой,
Могу ли я дать мѣсто вѣрѣ,
Что ты любил меня своей
Любовью искренней и правой.
Что не игрушкой я твоей
Была лишь только, не забавой,
Не шуткой;—что меня любил
Не потому лишь ты, что кровью
Тебѣ внупюн был этот пыл,
По что ко мнѣ привязан был
Своей сердечной ты любовью!
Из уст твоих услышать вновь
Хочу я этот звук: „любовь".
Пусть оп попѣжит, поголубиі
Мой слух в тяжелый этот час!
Дай слышать мнѣ еще хоть
раз.
Что мой меня Тадеуш любит!
Я это слово, этот звук
На этом сердцѣ, милый друг,
Хочу нарѣзать, напечатать—
И в памяти глубоко спрятать;—
И легче будет мнѣ тогда
Простить тебѣ твою измѣну
Когда все кончится; когда
Ты позабудешь Телимену;
91
Мнѣ все бы помысл этот был
Отраден: „Он меня любил".
Итак—в залог воспоминанья—
Хоть это слово дай свое!
Скажи: ты любишь?"—И ры-
данье,
Казалось, сжав ря дыханье,
Готово задушить ее.
Тадеуш, видя Телнмену
В слезах, в которыя опа
Его отъѣздом введена,
И слыша, что теперь взамѣну
Всѣх благ, минувшаго всего,
Средь мук, которыя выносит,
Она рыдающая просит
Такой бездѣлки у него —
Сам тронут был. Какая малость
Теперь нужна ей! Грусть и
жалость
Им овладѣли,—и когда-б
Сам своего он сердца в хлябь
До дна в развѣдках погру-
зился—
В тот миг едва-ль бы оп до-
бился:
Ее любил он пли нѣт?
Скорѣе—да! И вот отвѣт,
Который высказап им живо:
„Есть в небѣ Вог—Он правду
зри г,—
И гром меня да разразит,
Коль это слово не. правдиво:
Тебя глубоко я любил,—
Да, Телимена, предай был
Тебѣ я сердцем. Хоть мгновеній
Немного было мнѣ дано
Провесть с тобою вмѣстѣ,—но
Таких блаженпых упоеній
В душѣ моей завѣтный слѣд
Хранить я долго, вѣчно буду.
Повѣрь, что я до поздних лѣт
Тебя... даю в том клятву...
нѣт—
Нѣт—никогда не позабуду!"
И Телимена, подскочив
К Тадеушу и друга шею.
Подобно вьющемуся змѣю,
Кольцом объятій обхватив:
„Ты — мой!" — вскричала: —
„уцѣлѣла
На этом словѣ жизь моя.
Самоубійством кончить я
Сегодня-ж дни свои хотѣла.
Меня спасли твои слова,
Меня ты любишь: я жива'
Нѣт невозможно, мой безцѣн-
ный,
Чтоб нас судьба разорвала,
Чтоб ты разстался сТелименой!
Тебѣ я сердце отдала,
Отдам и все, что я имѣю—
Весь на землѣ участок мой,
И вѣрной спутницей твоею
Пойду повсюду за тобой;
Мнѣ каждый уголок земной
С гобою будет свѣтлый краем;—
Жизнь без любви, мой друг,
пуста;—
Любовь, повѣрь мнѣ, Божьи м
расм
Твори г и дикія мѣста".
С усильем из ея об’ьятій
Тадеуш вырвался: „Что? Как?"
Воскликиул он: „Вот было-б
кстати—
За мною ѣхать!—Как поляк,
Солдатом я в рядах собратій
Служить там буду—ну, а ты.
Ославив здѣсь себя бѣглянкой,
Выла-бы чѣм там? Маркитанткой?
92 —
Что за нелѣпыя мечты!"
А та в отвѣт: „Ну, ты со мною
Соединиться-б мог тогда,
И я была-б тебѣ—женою"..,
„Как? что я слышу? Никогда!"
Тадеуш грянул, возражая:
„Возможно-ль это? Нѣт,—бла-
женная
Мысль о женитьбѣ и во снѣ
На ум. не приходила мнѣ;
Совсѣм не думаю я даже
Теперь и о любовной блажѣ:
Все это—вздор! Не полно-ль
нам
Томить, терзать по пустякам
Друг друга?—Ну, к чему тре-
вога,
Волненья? -Покорись судьбѣ!
Да, Телимена, ради Бога—
Одумайся!—Обязан много
И благодарен я тебѣ...
Но — надобно -ж взглянуть
серьезно
На жпзь: ты видишь—вмѣстѣ
быть
Нельзя нам,—можно же любить
Друг друга, будучи и розно!
Прощай, мой друг, душа моя!
Судьбы рѣшенье непреложно:
Я ѣду,—медлить невозможно,—
Прощай же! Завтра ѣду я“.
И шляпу на глаза насунув,
Тадеуш, послѣ этих слов
Вдруг повернувшись, был го-
тов
Бѣжать от женственныя неру-
нов;
Но силой взора своего
Та удержала здѣсь его:
Из глаз ея такой вдруг пламень
Сверкнул Тадеушу, что он
Был в то-ж мгновенье превра-
щен,
Как головой Медузы, в камень,
П тут же, к мѣсту пригвожден—
Остался против воли. Сцена
Нѣмая вышла: робкій взгляд
Тадеуш прятал; страхом сжат;
Стояла прямо Телимена
Во весь свой рост пред ним;
она
Была недвижима, блѣдна,
И самое дыханье, мнилось,
В ея груди остановилось:
Мертва!—Из жизненныя при-
мѣт—
Тот смотрит—ни единой нѣт.
Свѣт лунный!., бѣлые покровы!..
К нему, он видит, свысока
Ня протянута рука,
Как меч, пронзить его готовый,
И палец той руки в глаза
Ему направлен... Пролетѣла
В тиши минута—и гроза
Строптивыя слов ея взгремѣла:
„А! Я того-то и хотѣла!
Язык эхидны! Все открыл
Мнѣ яд твоей змѣиной рѣчи,
Ты мною поймай,— крокодил,
Носящій образ человѣчій!
Так это—вздор, что я, избрав
Тебя любви моей предметом,
Пренебрегала цѣлый свѣтом?
Ассесор, Регент, даже граф—
Отвергнуты остались мною!
Так это—-вздор, что ты увлек
Меня и бросил,—пренебрег
Тобой прельщенной сиротою?
Что значит сердце сироты?
Все это—вздор!.. Мужчина ты!
93 —
Я наперед уж зная цѣну
Мужской «любви, и зная тож,
Что в этом ты со всѣми схож,
Твою предвидѣла измѣну.—
Но не могла предполагать,
Что ты так подло можешь
лгать,
Как здѣсь, в глаза мнѣ прямо
глядя.
Ты лгал, безсовѣстный, теперь:
Я все подслушала сквозь дверь,
Что там ты говорил при дядѣ.
А! Что? На Зоею—на дитя
। Теперь взор жадный обратя,
Ее в свои ты сѣти ловишь?
| Одну несчастную сгубил
И вслѣд за тѣм себѣ готовишь
I Другую жертву, крокодил?
Бѣги!—Не в силах удержать я
Тебя;—но знай: мои проклятья,
Гдѣ б ни был ты, тебя найдут,
Настигнут!... Иль останься тут:
Я не щадя себя при этом,
Всѣ эти гнусныя черты
Твоей злодѣйской черноты
Открою перед цѣлый свѣтом.
Чтоб ты не мог других увлечь—
Я их должна предостеречь:
Что ты—обмаящик уж извѣ-
стный,—
Заранѣ знают пусть онѣ?
Прочь с глаз моих! Ты гадок
мнѣ;
Ты—лжец и человѣк безче-'
стныи,
Презрѣнья стоющій вполнѣ!14
А. Мицкеви
11.
Ночь.
Узкая готическая комната со сводами. Фауст за пнсьмевным столои.
Фауст.
Но что ж мой взор влечет туда—
К той стклянкѣ силою магнита?
С моей души сбѣжала темнота,
И свѣтом вся она облита.
Так мы в лѣсу, во тьмѣ ночной,
Озарены бываем вдруг луной.
(Берет стклянку с ядом).
Соеуд таинственный! склоняюсь ігред тобой.
С благоговѣніем рука тебя берет.
Ум творческій в тебѣ мой разум чтет:
Твой сок цѣлительной струею
Успокоеніе дает.
Он сил могучих извлеченье
Из ѣдких, смертонооных трав,
94 —
Он средоточіе отрав,
Он в душу льет самозабвенье;
Отрадный сном смежает он глаза.
Пролей же и в меня свое благоволенье!
При взглядѣ на тебя, затухнула гроза,
С души отхлынули приливы думы черной...
Я в море вѣчное уж вихрем унесен;
Уж я зеркальными волнами окружен,
И вѣет на чело мнѣ воздух благотворный,
И новый берег мой дней ясный озарен.
Я вижу колесницу пред собою:
Вся пламенем окружена,
На крыліях спускается она,
И я готов, готов уже душою.
О, как кипит восторгом грудь!
Как рвется в тот эфирный путь!
Но свѣтлой жизни той, но счастія такого
Достоин ли ты, бѣдный червь земной?
Так отвернись же ты от солнца золотого,
От солнца, полнаго сіянья над тобой.
Рѣшайся! дверь уже открыта...
Пред ней объемлет страх весь род земных сынов.
Вот миг, чтоб доказать, что та же сила скрыта
В груди у смертнаго, как и в груди богов;
Вот миг, чтоб разрѣшить твои сомнѣнья
И смѣло броситься в невѣдомую тьму,
Гдѣ муки создает воображенье
II вѣрит с трепетом созданью своему;
Вот миг—не отступать дрожащею ногою
Перед картиною ужасной впереди.
Гдѣ ад гееною клокочет пред тобою,
П ринуться туда безтрепетной душою,
Хотя-б ты должен там ничтожество найти.
(Берет бокал).
Ко мнѣ, ко мнѣ бокал, забытый мною!
Оставь теперь старинный свой футляр!
Ты, лившій на пирах с кипучею струею
В сердца отцов моих веселья буйный жар,
Безцѣнный мой бокал! Средь кликов их и шума
Ты прочь сгонял морщины с их чела;
95 —
Бѣжала далеко их пасмурная дума
И в пламенных стихах лилась тебѣ хвала,
И раздавались пѣсен звуки,
И, осушаемый до дна, из рук ты в руки
Переходил в кругу друзей.
О, сколько сладких ты напомнил мпѣ ночей:
Не передай тебя уж в руки я сосѣда!
Уж не услышишь ты привѣта
Рѣзьбѣ затѣйливой твоей.
Другая влага покрывает
Блеск твоего сіяющаго дна:
Она мутна, она темна,
Она в мгновенье опьяняет.
Я сам, я сам избрал ее,
И, как привѣт души кипящей
Зарѣ торжественно-блестящей,
Я подношу к устам послѣднее питье.
(Подноси? бокал к губам. Слышны звон колоколов и пѣніе хоров).
Ада плѣнителю,
Уз разрѣшителю,
Всѣх искупителю
Пойте хвалу!
Христос воскрес!
Слава возставшему,
Смертью поправшему
Смертную мглу!
Ф а у с т.
Какой чудесный звон внезапно отрывает
От жадных уст моих спасительный сосуд?..
Гудят колокола! Иль час уж наступает—
Час первый праздника, и вѣсть они несут
О днѣ торжественной Христова воскресенья?..
И ты, незримый хор, ты-ль пѣснью утѣшенья
Звучишь ушам моим—той пѣснею святой,
Что сонмом ангелов была когда-то лѣта
Над гробом Господа, в тиши, во тьмѣ ночной,
Залогом новаго завѣта?
Хор
Пречистое тѣло
Обвив пеленами,
Весь гроб мы Господній
Убрали цвѣтами,
И в нем положили.
жен.
Его со слезами.
Но снова напрасно
Сюда мы приходим;
Увы, мы уж во гробѣ
Христа не находим.
— 96
X о р а и г о л о в.
Христов впскрес!
Блажей тот пылающій
Любовью святой,
Который в смущаюгцих
Бѣдах, искушаюіцих
И душу снасающих,
Пребыл тверд душой!
Ф а у с т.
О, звуки сладкіе! зачѣм вы надо мпою
Во прахѣ пронеслись? Звучите там, гдѣ есть
Отвѣт торжественный вам вѣрою святою!
Во мнѣ уж нѣт ея, хоть слышу вашу вѣсть;
Во мнѣ уж нѣт ея—а чуда нѣт без вѣры:
Оно дитя ея любимое всегда.
О, мнѣ ли воспарить в тѣ радостныя сферы,
Откуда благовѣсть несете вы сюда!
Вы мнѣ напомнили младенческіе годы—
И к жизни вновь зовет меня мечта.
Бывало, в день торжественный субботы,
Небесный поцѣлуй слетает на уста.
Каким-то сладостный высоким упованьем
Звучали мнѣ тогда колокола—
В тѣ дни отрадою молитва мнѣ была.
Какая-то мечта неяснаго желанья
Влекла меня и в долы и в лѣса.
Я плакал жаркими слезами,
И предо мной творились чудеса.
И новый мір блистая перед глазами.
В тѣх звуках сладостных мнѣ вѣсть теперь слышна
О днях вееелых игр, что праздник вел с собою,
О том, что уж близка цвѣтущая весна..
Воспоминаігіе слилось с моей душою,
И им окован мой послѣдній в жизни гпаг:
О, звуки сладкіе, звучите надо мною!
Опять, опять слеза блестит в глазах,
И примиряюсь я с землею!
X о р у ч е н и к о в.
Из тѣснаго гроба В небесное лоно
Возстал он торжественно; Вознесся божественно.
— 97 —
В той жизни блаженной
Восторг, ликованья;
А участь земная—
Лишь скорбь и страданья.
Увы, Он оставил
Нас с ними в юдолѣ!
Твоей мы, Учитель,
Завидуем долѣ.
Хор ан
Христос воскрсс!
В обители тлѣнія
Оковы плѣненія
Расторгнуты днесь!
Его величающим,
Всѣх нищих питающим
е лов.
Всѣм благость вѣщающим
И всѣм уповающим
Явился Он здѣсь.
Он с вами—Учитель,
Христос—Избавитель
Из мертвых воскрес!
' 12.
В послѣдній раз.
В головѣ моей мозг хочет треснуть,
Кровью сердце мое истекло.
Измѣняют мнѣ ноги: О, Вилли!
Умереть, видно, время пришло.
Приложи свою руку мнѣ к сердцу
И щекою приникни к моей
И скажи—ты меня не забудешь,
Даже там,—даже в царствѣ тѣней?
О, к чему утѣшать меня? полно!
Пусть бѣснуется горе в груди.
Только дай мнѣ наплакаться вволю;
На колѣни меня посади.
Дай обнять твою голову, Вилли,
Дай облить мнѣ слезами се;
Дай потухшим глазам наглядѣться
На лицо дорогое твое!
Никогда уж я больше не буду
На колѣнях сидѣть у тебя.
Я, несчастная мать, без супруга,
Умираю глубоко любя.
Приложи свою руку мнѣ к сердцу,
Приложи ее крѣпче—вот так.
Это сердце так бѣшено рвется,
Что мой шелковый лопнет кушак.
„Человѣч. трагикомедія".
— 98 —
Проклинаю тот день, как впервые
Образ твой в мою душу проник,
Рокового с тобою свиданья
Проклинаю я сладостный миг.
И ту рощу, тот рай, гдѣ бывало
Не устанем всю ночь мы бродить.
И судьбу, что меня допустила
Безпредѣльно тебя полюбить!
О, прости мнѣ, мой милый; не слушай,
Я сказала тебѣ не в укор,
Но вѣдь я так глубоко страдаю,
Вѣдь на долю мнѣ выпал позор!
Вижу—градом внезапныя слезы
Из очей покатились твоих...
Но о чем же ты плачешь, скажи мнѣ?
О грѣхѣ-ль, о страданьях людских?
Опостылѣл мнѣ мір этот, Вилли!
Я всѣх радостей стала чужда,
Чѣм была—не могу я остаться,
А женой мнѣ не быть никогда.
О, прижми это сердце больное
К своему еще раз, еще раз...
Поцѣлуй эти впалыя щеки,
На которых румянец погас!
В головѣ моей мозг хочет треснуть!
Кровью сердце мое истекло...
Еще раз—перед вѣчной разлукой
Я твое поцѣлую чело,
Еще раз—и в послѣдній, мой милый.
Подогнулись колѣни... прощай...
На кладбище, гдѣ буду лежать я,
Не ходи... надо мной не рыдай.
Этот жавронок, звонкою пѣснью
Оглашающій воздух полей,—
Дѣлый день будет пѣть не смолкая
Над могилою тихой моей,
Эта влажная зелень долины
Скроет бѣдное сердце мое,
Что любило тебя так безмѣрно,
Как тебя не полюбпт ничье!
— 99 —
Не забудь, гдѣ бы ни был ты, Вилли,
Не забудь своей Мэри! Она
Одного тебя только любила,
И до смерти осталась вѣрна.
Не забудь, что засыпаны прахом
Будут свѣтлыя кудри лежать
И прильнет он к ланитам, которых
Уж тебѣ никогда не лобзать!
Вилліям Мотервель.
О, мой коварный друг! Улыбкой иль слезою
Меня проводишь ты, когда свои глаза
Навѣки я сомкну? Для трупа под землею
Не все-ль равно: улыбка иль слеза?
Прощай! Послушай: что-то там,
Как будто глухо шепчет нам!..
В улыбкѣ у тебя, о, милый мой—змѣя;
В слезах твоих, мой друг, отраву слышу я.
О, сои? когда бы смерть была, как ты отрадна,
Иль еслиб ты давал забвенье навсегда,—
Усталые глаза сомкнула бы я жадно,
Чтоб не вставать для жизни никогда!
О, мір, прости!.. Но слышишь звон
Колоколов? Как грустей он!
Он говорит, что мы должны разстаться, друг,
С душой исполненной и радости, и мук!..
Шелли.
13.
Вопросы.
У моря, пустыннаго моря полночнаго
Юноша грустный стоит.
В груди тревога, сомнѣньем полна голова,
И мрачно волнам говорит он:
„О, разрѣшите мнѣ, волны,
Загадку жизни—
Древнюю, полную муки загадку!
Уж много мудрило над нею голов—
Голов в колпаках с іероглифами,
— 100 —
Голов в чалмах и черных, с перьями, шапках,
Голов в париках, и тысячи тысяч других
Голов человѣческпх, жалких, безсильных...
Скажите мнѣ, волны, чю есть человѣкѣ
Откуда пришсл он? куда пойдет?
И кто там над нами на звѣздах живет?"
Волны журчат евоим вѣчным журчаньем;
Вѣет вѣтер, бѣгут облака;
Блещут звѣзды, безучастно—холодныя...
И дурак ожидает отвѣта! Г. Гейне-
Безпредѣльность.
4 Над бездной возникших из мрака міров
Несется челнок мой на крыльях вѣтров.
Проплывши пучину,
Свой якорь закину,
Гдѣ жизни дыханіе спит,
Гдѣ грань мірозданья стоит.
Я видѣл—звѣзда за звѣздою встает
Свершать вѣковѣчный, размѣренный ход.
Вот к цѣли, играя,
Несутся... Блуждая,
Окрест обращается взор
И видит—беззвѣздный простор.
И вихря, и свѣта быстрѣй мой полет
-7 Отважнѣе! в область хаоса, вперед!
л По тучей туманной,
По тверди пространной
Ладьѣ дерзновенной во слѣд
Клубятся системы планет.
И вижу—пловец мнѣ навстрѣчу спѣшит.
„О, странник! зачѣм и куда ты?“—кричит,
„Проплывши пучину
Свой якорь закину,
Гдѣ жизни дыханіе спит,
Гдѣ грань мірозданья стоит!"
„Вотще! безпредѣльны пути прсд тобой!"
„Межи не оставил и я за собой.
Напрасны усилья!
Орлиныя крылья.
Пытливая мысль, опускай
И якорь, смиряясь, бросай!" Шиллер.
• ' • Боги Греціи. ’ ’ ” *
О, полноблистающій мѣсяц! В твоем величавой сіянъѣ
Широкое море сверкает, как золото в быстрых струях;
Весь берег облит как бы утрепним свѣтом,
Но с призрачно-сумрачным, тихим оттѣнком.
По свѣтло-лазурному своду беззвѣзднаго неба
Проносятся бѣлыя тучи,
Как лики богов исполинов
Из ярко блестящаго мрамора...
Нѣт, нѣт, то ие тучи!
То сами они, то могучіе боги Эллады,
Тѣ боги, что весело так заправляли когда-то вселенной,
А нынче забыты, без жизни,
Как сонм привидѣній громадных,
Проходят по небу в полуночный час.
Объят изумленіем чудным, смотрю я
На этот воздушный, большой Пантеон,
На этих богов—исполинов,
Безмолвно и страшно свершающих по небу путь,
Вот он, вот Кроніон, владыка небеснаго царства!
Узнал я сго бѣлоснѣжныя кудри,
Тѣ славныя, нѣкогда цѣлый Олимп потрясавшія, кудри.
В рукѣ он потухшую молнію держит,
В лицѣ громовержца—несчастье и скорбь,
Но старая гордость с него не исчезла донынѣ.
Да, славное время было, о Зевс,
Когда ты себѣ на потѣху
Брал отроков, нимф, гекатомбы
И ими небесно себя услаждая!..
Но царствовать вѣчно нельзя и безсмертный,
И новые старых сгопяют,
Так нѣкогда сам ты сѣдаго отца своего
— 102 —
И дядей—Титанов согнал,
Отцеубійца—Юпитер!..
Узнал и тебя я, надменная Зевса супруга!
Теперь уже ты не царица на небѣ,
Ревнивой тоскою наполнено сердце твое,
И очи большія твои потускнѣли,
И нѣт уже силы в лилейиых руках.
Узнал и тебя я, Паллада—Афина!
Пи щит твой, ни мудрость, как видно, спасти не сумѣли
От гибели гордых богов!
Узнал и тебя, Афродита,
Тебя, что была золотой и серебряной стала...
Хоть пояс волшебный ты носишь еще и теперь,
Но, с ужасом тайным гляжу на твою красоту я,
И если бы тѣлом своим осчастливить меня
Ты вдруг пожелала, как древних героев,—
Я умер бы вѣрно от страха!..
Богинею трупов ты кажешься мнѣ,
Венера—Либитина!
Не с прежней любовью глядит тебѣ в очи
Безстрашный и гордый Арей.
И юноша Феб—Алоллон омрачился печалью:
Молчит его лира, та лира,
Что весело так на пирах олимпійских звучала.
Еще молчаливо—грустнѣе Эфест. Да и как же
Не быть ему грустный? Вѣдь он, хромоногій,
Не будет уж Гебу смѣнять на пирах
И в кубки вливать торопливо
Спасательный нектар... Давно уж умолкнул
Когда-то немолкнувшій хохот богов...
Я вас никогда не любил, олимпійскіе боги!
Затѣи, что мнѣ греки противны давно
И римляне мнѣ ненавистны’
Но все ж состраданье святое и горькая жалость
Сжимают мнѣ сердце, '
Когда я гляжу в вышину
На вас, позабытые боги,—
Вас, мертвыя, ночью бродящія тѣни,
Непрочныя, словно тумап, разгоняемый вѣтром.
— 103 —
И только я вспомню, как пусты и как малодушны
Тѣ идолы—боги, что вас побѣдили—
Несносные, властные, новые боги.
Под маской смиренья носящіе гнусную злобу,—
О, в эти минуты исполнен я мрачнаго гнѣва,
Готов бы разрушить всѣ капища новых богов
II броситься в битву за вас, побѣжденные боги,
За вас и за ваши права;
И стать на колѣни пред вами,
И чествовать вас высоко возносящейся жертвой,
И руки с любовію к вам простирать...
Да, древніе боги!
Хоть в битвах людских стаповилисъ
Всегда вы на сторону тѣх, кто одержит побѣду;
По великодушнѣе вас человѣк,
И в битвах богов принимаю
Я сторону вашу, разбитые боги!
Такія слова говорил я,—и видимо глазу,
Краснѣли воздушные образы в небѣ,
Взглянули в глаза мнѣ они умирающим взглядом
И вдруг с небосклона исчезли.
Скрылся и мѣсяц за черною, новою тучей,
Запѣнилось бурное море,
И в небѣ зажглись побѣдительно вѣчныя звѣзды.
Г. Гейне.
Афины—старец величавый!
Твоих героев древних нѣт.
Они явились в мірѣ с славой,
Прошли с побѣдой... Гдѣ ж их
слѣд?
Вся эта слава для того ли,
Чтоб древним подвигом добра
Подчас дивился в скромной
школѣ
Досужій разум школяра?
Героя меч, софиста тогу
Здѣсь меж развалин не най-
’ дем;
Под тьмой вѣков могильным
сном
Здѣсь все сковалось понемногу,
И даже тѣни прежней нѣт
Могущества прошедших лѣт.
Встань, человѣк одной минуты?
На эту урну посмотри:
Здѣсь вѣжды націи сомкнуты,
Богов распались алтари.
Нѣт, не безсмертны даже боги:
Упал Юпитер, Магомет,
В иные храмы, в синагоги
Еще пойдет молиться свѣт,
— 104 —
Пока не будет в нем сомнѣнья,
Что безполезно небесам
Курить ненужный фиміам
Пред кровью жертвоприно-
шенья...
Ханжи! Твердите вы сердито,
Что жизнь иная нам дана,—
Скажите ж скептикам открыто:
Гдѣ та завѣтная страна?
Как хорошо бы в мірѣ новом
Друзей погибіпих увидать
И обмѣняться с ними словом,
И тѣнь любимую обнять!
Да, встрѣтить было хорошо бы
Без погребальпых их вѣнцов
Могучій призрак мудрецов,
Па жизнь смѣнивших тьму и
гробы
И возвѣстивших міру вновь
Свободу, славу и любовь.
Байрон.
Додона! гдѣ ж твоя дубрава?
Ручей пророческій был там.
Гдѣ твой оракул вѣщій, слава?
Гдѣ громовержца вѣчный храм?
Их нѣт крутой. И вы ли, люди,
Теперь рѣшитесь сожалѣть,
Что так легко из вашей груди
Жизнь может в вѣчность от-
летѣть?
БезумцыІ’если гибли боги,
Искусства дивнаго дары,
Крушились націи, міры,
То вы ли—слабы и убоги,
Лишь на мгновенье рождены—
Погибнуть с ними не должны?
Байрон.
О Рим родной! друзья стра-
данья
Пускай к тебѣ теперь придут:
Ничтожно горе наше тут.
Что наши скорби и рыданья?
Здѣсь кипарис бросает тѣнь,
Совы полночной слышны стоны..
Идем с ступени на ступень,
Гдѣ распадались храмы, троны....
О люди! стихнут в краткій
срок
Всѣ ваши скорби с вѣчным
страхом
Смотрите: здѣсь у ваших ног
Великій Рим стал тѣм же пра-
хом,
Которым также будем мы,
Узнав покой могильной тьмы.
Байрон.
Картины* „Развалины Рима" Панини, „Храм Януса" Рубенса. Эрм.
14.
Кольцо.
Я затеплю свѣчу
Воску ярова,
Распаяю кольцо
Друга милова.
Загорись, разгорись,
Роковой огонь,
Распаяй, растопи
Чисто золото.
Без него для меня
Ты не надобно;
Без него на рукѣ—
Камень на сердцѣ.
— 105 —
Что взгляну, то вздохну,
Затоскуюся,
И зальются глаза
Горьким горем слез.
Возвратится ли он?
Или вѣсточкой
Оживит ли меня
Безутѣшную?
Нѣт надежды в душѣ...
Ты разсыпься же
Золотой слезой,
Память мллова!
Невредимо, черно
Па огнѣ кольцо,
И звѣнит по столу
Память вѣчную.
Кольцов.
Я любила его
Жарче дня и огня,
Как других не любить
Никогда! Никогда!
Только им лишь одним
Я на свѣтѣ жила,
Ему душу свою,
Ему жизнь отдала.
Что за ночь, за луна,
Когда друга я жду!
Холодна и блѣдна
Замираю, дрожу.
Вот идет он, поет:
Гдѣ ты, зорька моя?
Вот он руку берет,
Вот цѣлует меня...
„Милый друг, погоди!..
погаси
Поцѣлуи твои.
И без них, при тебѣ
Огонь пылает в крови,
И без них, при тебѣ
Жжет румянец лицо
И волнуется кровь,
II кипит горячо,
И блистают глаза
Лучезарной звѣздой!.
Я любила его
Всею пылкой душой.
Кольцов.
Картина: „Осень". Графа Муравьева.
О, Боже! Как она ужасно измѣнилась!
Румянец молодой в щеках ея потух;
Покорность на челѣ; в глазах ея—испуг...
Байрон.
Нартина: „Начало зимы". Графа Муравьева.
езумная.
Меня красавец обольстил.
Скажи: нѣт, он не измѣнил?
„Бывало, только тѣнь ночная
Одѣнет дальній небосклон;
Замолкнет пѣсня плясовая,
И всѣ пойдут на тихій сои:
А я, украдкой от родимой,
Б
„И я любила!
Забыла я отца и мать;
Дѣвичью совѣсть погубила,
В Москву хотѣла с ним бѣ-
жать:—
Но не Москвой с ея весельем,
И не жемчужным ожерельем
106 —
Что
Что
Бѣгу одна в лѣсок любимой.
Но в тот лѣсок ходила я
Не с тѣм, чтоб слушать соловья,
Не с тѣм, чтоб небом любо-
ваться,
Когда в нем звѣзды загорятся:
В сѣни берез, во тьмѣ ночей,
Моя звѣзда, мой соловей—
Все он один!—И как, бывало,
Как сердце билось, замирало,
Когда, в полночной тишинѣ,
Я жду его, дохнуть не смѣю, 1
Дрожу, то вспыхну, то хладѣю—
И он идет!—И, как во снѣ,
Исчезло все!—Стыдом, тоскою
Я с той поры сокрушена;
И всѣ смѣются надо мною,
И я—Безумной названа.
Но если б то, что миновалось,
Опять к нам, бѣдный, возвра-
щалось:
В груди стѣснила б я тоску,
Мой стыд и горе утаила—
И, страх сказать Духовнику,
Опять бы в рощу я ходила!“
И покраснѣв, она лицо
Рукой стыдливо закрывала,
И долго молча цѣловала,
Ее сгубившее, кольцо;
Но вдруг, окинув бѣглым взгля-
ДОМ
Дорогу, даль, кладбище, храм—
Она вздрогнула; слезы градом
Катились по ея щекам,—
И буря тайнаго страданья
Волнует грудь сильнѣй, силъ-, То позабыть, что вспоминать
И молвил я:—„Ты убиваешь
Себя напрасною тоской.
Он жив, он будет здѣсь—с то-
бой!
О чем же слезыЬроливаешь?"—
„Нѣт, путник, добрый, нѣт!
повѣрь:
Когда б я знала, что разбой-
ник...
прорубь темная... что
звѣрь...
нѣт его... что он покой-
ник...
что же? Золотым вѣнцом
Так
Нельзя вѣнчаться с мертве-
цом;—
Но я бы с иим не разлучилась:
Я б в бѣлый саван нарядилась,
Тихонько в гроб.’к нему легла—
Навѣк моим бы назвала!
У Бога Правда—неземная!
Его Закон—Любовь Святая;
А я без слез не знаю дня.
Отрада сердцу за могилой!
Ты мнѣ сказал, что жив мой
,милой?
Он жив, хорош—не для меня!
И может быть, давно с другою
Злодѣй смѣется надо мною!
И страшно мнѣ, что, может
быть,
Его не стану я любить!
„На бѣлом свѣтѣ мнѣ скитаться
Зачѣм? томиться, горевать,
В укорах совѣсти бояться
нѣй—
Как будто Ангел упованья,
Мелькнув, навѣк простился с
ней.
Так мило мнѣ.—Заря ль алѣет
На радость всѣм; ая'проснусь
И жду его—и не дождусь,
И все кругом меня темнѣет;
— 107 —
Ночныя ль звѣзды зажжены,
И томны очи я закрою:
Но мнѣ и сонной нѣт покою...
Какая ночь! какіе сны!
То на конѣ его видаю;
Бѣгу за ним—не догоняю!
То между им и между мной—
Овраг с тернистою травой.
Но, путник, ах! всѣх снов страш-
нѣе
Мой вѣщій, мой послѣдній сон:
Под ивой темной, вижу он.
Со мной’один—милѣй, нѣжнѣе,
Нѣт, никогда он не бывая,
И как божился, как ласкал!
Я в нем жила! я им дышала!
Но лишь к груди его прижала—
В могилу он столкнул меня,—
И тьма кругомі—но зрѣли очи
Всѣ ужасы подземной ночи.
С тѣх пор на смерть просну-
лась я.
Молися, путник" и—дрожала
Она, как лист, и мрачный яд
Опять затмил бродящій взгляд.
Она внезапно с камня встала,
И быстро кинулась в сугроб.
„Я гибну! я горю!" вскри-
чала:
„Он жжет меня, мой душ-
ный гроб!"
Я к ней стремлюсь; она трепе-
щет,
Часовню кажет мнѣ рукой,
Гдѣ образ Дѣвы Пресвятой,
Лампадой озаренный блещет.
„Идти не смѣю я одна—
„Мнѣ кто-то шепчет: ты
грѣшна!"
И пред стеклянными дверями,
Как снѣг бѣла и холодна.
Она простерлась со слезами,
Молитва бродит на устах...
И. Козлов.
16.
Да, устал я
И болей я, и болѣе чѣм болей,—
Мнѣ жизнь сама—жестокая болѣзнь,
И только смерть одна помочь ей может.
Лекарство это горько, но оно
Послѣднее и можно отыскать
Его вездѣ, и дешево оно. Г. Гейне.
Надо кончить:
Отсрочка тут—лишь промедленье пытки.
Погас свѣтильник—прочь пустыя грезы:
Ложись и спи!
Шекспир.
— 108 —
Картина: и3акат солнца*.
Манфред.
Великолѣпное свѣтило неба!
Кумир для первепцов земного шара,
Кумир гигантов, нѣкогда рожденных
От свѣтлых херувимов и созданій,
Пересіявших даже херувимов,
Которые, узнав земныя страсти,
За них падеиьем вѣчный поплатились.
Лучистое, безсмертное свѣтило!
Тебя еще тогда боготворили,
Когда незнали тайны мірозданья.
Ты самый чистый спутник Саваофа;
Ты, пастухов халдейских вдохновлявшій
И слушавшій их теплыя молитвы,
Ты сдѣлался для вссй природы богом,
И самый бог явил в тебѣ свой образ,
Царь между звѣзд и центр для звѣзд небесных,
Ты землю обливаешь свѣтом жизни
И грѣешь все цѣлебными лучами!..
Тебѣ покорны климаты и время,
И наши скорби, мысли, и желанья
Ты видишь, проникая в нашу душу;
Ты в вѣчной славѣ всходишь и заходишь!..
Прощай? тебя я не увижу больше!..
Прощай! как нѣкогда тебѣ принес я
Свой первый взор любви и удивленья,
Так и теперь прими мой взгляд послѣдній.
Ты вновь взойдешь, но не увидишь снова
Того, кому награды жизни этой
Наградами служили роковыми...
Конец! потухло солнце за горами,
А вслѣдъ за ним теперь и я потухну.
Байрон.
Лѣниво движутся стрѣлки и протяжно раздается бой часов.
Постой! Повремени! Напрасно! Час настал! Мысль о наступленіи
утра торопит меня в могилу.
Гете.
— 109 —
Да! завтра, завтра, и все то же завтра
Скользит невидимо со дня на день,
И по складам отсчитывает время:
/V всѣ вчера глупцам лишь озаряли
Дорогу в гроб. Так догорай, огарок!
Что жизнь?—тѣнь мимолетная, фигляр,
Неистово шумящій па помостѣ,
И через час забытый всѣми; сказка
В устах глупца, богатая словами
И звоном фраз, но нищая значеньем!
Шекспир.
К себѣ.
Теперь усни без грез и пробужденья,
О сердце! утомленное борьбой!
Пора пришла. Погибни заблужденье—
Надежды призрак роковой.
Надѣяться душа моя устала,
Я не хочу обманов золотых.
Довольно ты, о сердце, трепетало:
Усни—земля не стоит слез твоих.
Мір этот—грязь, жизнь—горечь и мученье,
Ни счастья нѣт, ни радости для нас.
Желанное вкуси отдохновенье,
Отчаяньем замри в послѣдній раз.
Одно судьба дарует пам—могилу.
О презирай отнынѣ, сердце, ты
Природы злой безсмысленную силу
И вѣчный мрак ничтожной суеты. Леопарди.
В послѣдній, в послѣдній раз я раскрыл глаза! Солнце, я
больше не увижу тебя! Мрачен, ненастен день, и пусть же он
будет моим послѣдним днем!—Печалься, природа! твой сын, твой
друг, твой возлюбленный, — на краю гроба! Лотта! чувства этого
не сравнить ни с чѣм; как выразить то, чему как бы в грезѣ
тяжелой любо сказать себѣ: это послѣдній твой день!—послѣдній!—
пойми, Лотта, сама смысл этих слов! — Сегодня на ногах, в пол-
нотѣ жизни; завтра, на полу, в непробудной снѣ. Еще принад-
лежу себѣ —тебѣ, тебѣ, возлюбленная, — мгновенье, и мы разлу-
чены, быть может, на вѣки! Нѣт, Лотта, нѣт, — могу ли исчез-
— 110 —
нуть! Можешь ли ты исчезнуть? мы существуем! Исчезнуть? Слово,
опять слово, звук пустой: сердце не внемлет ему. Сыро, холодно,
тѣсно, темно! Гете.
И грезится мнѣ: забивают мой гроб...
Г. Гейне.
Пустынное мѣсто у| Чернаго камня,—Ночь.—Влѣво—груды скал прнчудлнвыі
форм и древесные пни. Вправо—памятник, в видѣ креста.—Видны два туманные
призрака, простирающіе друг к другу руки и потом исчезающіе.
'Входит Ратклифф,
(Указывает на пистолеты и нотой, вынув одни из них, говорит).
О, вѣрный Друг! Как он глядит почтенно!
Ко рту его прижал бы я охотно
Свои уста. Прижал бы крѣпко, крѣпко...
И поцѣлуй наш огненный мгновенно
Души больной страданье исцѣлил бы,
И так легко мнѣ стало-б, так спокойно!
(В раздумьи).
А в этот миг, быть может, точно также
Прильнул Дуглас к устам Маріи крѣпко!
Вот, вот она—причина, почему
Я умереть еще не должен! Г. Гейне.
16.
Картины. „Весна-, „Лѣто”.
Часовня.
В углубленіи образ Маріи Многострадальной.
Мар;
О, склони,
Склони Многострадалица,
Взор свѣтлый на меня!
Истерзана печалями,
Ты видѣла, Ты с ним была,
Ты помнишь, милосердная,
Смерть сына Твоего!
К Отцу Ты обратила взор
И шлешь к Нему с молитвами
II вздохи и рыданія’.
ар И т а (наполняя цвѣтами сосуд перед
образом).
Кому же исповѣдуюсь,
Кому, как не Тебѣ одной!
Кто может знать,
Кто чувствовать,
Как у меня душа болит,
Как страх ее, тоска гнетет,
Как на сердцѣ ужасно мнѣ!
Тебѣ одной, одной Тебѣ
Понятно все, извѣстно все...
Спаси меня!
—111 —
Так боязно, так грустно мнѣ!
Меня тоска замучила,,.
Одна-ль сижу, все плачу я,
А сердце словно высохло,
Распалося...
Слезами омочила я
Окно мое,
Когда я по утру рвала
Цвѣты, что приношу к Тебѣ,
И рано, рано встала я:
Лишь только показался свѣт,
Уж сидя на постели, я,
Рыдаючи, терзалася...
Спаси меня, спаси меня,
От смерти, от стыда спаси!
О, склони,
Склони, Многострадальная,
Взор свѣтлый на меня!
Гете.
Убаюкай меня.
Убаюкай, родная, больную меня,
Как баюкала, в люлькѣ качая!
Мнѣ изнывшее сердце, родная,
Убаюкай, крестом осѣня!
Головой утомленной склонилась бы я;
Засыпает цвѣток ночью темной;
Отдыхает и странник бездомный...
Убаюкай, родная, меня!
Непогодой запугана птичка твоя...
Тяжела ты мнѣ, жизнь молодая!
И зачѣм я любила, родная?..
Ах, баюкай, баюкай меня!
Филиція Гименс-
17.
Сон и жизнь.
День пылал, и в груди моей сердце пылало.
Я блуждал, и со мной мое горе блуждало,
А когда день потух, любопытством влеком,
К пышной розѣ подкрался я ночью тайком.
Я приблизился тихо и нѣм, как могила,
Лишь слеза за слезою струилась уныло...
Но едва я склонился над розою той,—
В ея чашечкѣ луч мнѣ сверкнул золотой.
Я веселый заснул под кустом этой розы
И увидѣл манящія, чудныя грезы;
Мнѣ румяная дѣвушка снилась,—надѣт
Был на ней ярко-алый, красный корсет.
— 112 —
Мнѣ блестящее что-то она подарила;
Я подарок унес в свѣтлый домик, гдѣ было
Шумно-весело; музыки слышался звук.
Суетился народец какой-то вокруг.
Там двѣнадцать танцоров без устали в залѣ,
Крѣпко за руки взявшись, кружились, мелькали,
И едва одни тапец кончался, опять
Начинали тотчас же другой танцовать.
И жужжала мнѣ музыка танцев: „Обратно
Не воротится час, проведенный пріятно,
И вся жизнь твоя, милый мой, грезы однѣ,
Да и то, что ты видишь, ты видишь во снѣ“.
Сон умчался, заря загоралась лѣниво,
А когда я на розу взгляну л торопливо,
Вмѣсто искры пылающей в чашкѣ цвѣтка
Я холоднаго только нашел червяка.
Г. Гейне.
Добавленіе в Третью часть:
На 253 стр. Эрнст Геккель. Соя.: Естественная исторія мірозданія, Міровыя
загадки, Борьба за эволюціонную идею.
На 254 стр. Генри Джордж (1839—1897), американскій писатель. Соя.: Обще-
ственныя задачи, Прогрѳсс и Бѣдность, Избранныя рѣчи и статьи.
На 254 стр. Август Бебель. Соя.: Наши цѣли, Женщина и соціализм, Бу-
дущее Общество.
На 256 сгр. Гергард Гауптман. Драма „Ткачи*.
На 276 стр. Умерли: Мордовцѳв, Ибсен, Мѳнделѣев, Л. II. Толстой и А. Бебель.
ОГЛАВЛЕНІЕ.
Она любит его! она любит его!
1- СТР.
Кольцов. Веселый час . ... 55
— С-аиііеатиэ і&Киг .... —
Вугас. Будем веселы, друзья . . —
Магоыет - Эм нр - Хозру. Волшебная
ночь .... . . 56
Гете. Утѣшеніе в слѳаах —
Вайров. Сон. Два существа .... 57
Гугеноты, опера. Бѣлѣе бѣлаго гор-
ностая ...................58
2.
Г. Гейне. Милая дѣву шка . ... 59
Вукатинович. Мольба к черноокой —
В. Гюго. Когда б я был царем . .
ПІокспир Иной гордится........... 60
Кольцов. Глаза. . . —
Г. Гейне. Феникс................... —
Фауст, опера. Разскажите вы ей,
цвѣты ............................ 61
Г. Гейне. Если-б знали малютки-
цвѣточки ..........................01
— Ночью в каютѣ .... 62
3.
Байрон. Имѣя он дочь.............. 03
— В ней нѣт кокетства . . .64
— Ея глаза—я без ума ог них
— В шестнадцать лѣт . . . . 65
4.
Байроп. О, Зитца, сад уединенья . —
Шехерезада. Розы, жасмины .... —
Байрон. Игак, в тот час........... 66
Торквато-Тассо. Армида . . 68
Слезы льются:
Шекспир. Афнны. Егей. СТР
Будь сч'астлив вѣк................. 5
1.
Лкуніш. Сои монахини............... 6
2.
Бульвер. Чрез нѣсколько мннут . . 10
3.
Г. Гейне. Подземный мір............ 12
4.
Ж Ж. Руссо. Письмо Юліи к Сен-Прэ. 13
5.
Бульвер. Тайна, которой Гай ... 14
в.
Диккенс. Записки сумасшедшаго . 26
’•
Кёрнер Елена. Прости! прости, Ло-
ренцо ............................. 35
8.
Шиллер. Ожиданіе.................... 36 ,
Андерсѳн. Королева мятелей ... 38
Шиллер. Жалоба дѣвушки............. 38
9.
Шевченко. Катерина................. 39
Шиллер Мать-убійца..................40
10.
Островскій. Катерина. Нѣт, нигдѣ
н Ьт!...............................42
11.
Гете. Фауст. Нотой..................45
— Тюрьма Фауст. Какой-то страх 46
II
Музыка Даргоиыжсиаго. Свадьба.
Нас вѣнчали не в церкви .
5.
Грибоѣдов.Вечср. Г-и И Сума сошел1
Гоголь. Нѣт, я больше не имѣю
сил *.............................
Мордовцев. В это время............
Стих. „Мать*......................
Г. Гейне. Чу! Штраусов вальс! .
В. Гюго. Дидье. Взгляни еще в глаза
мнѣ, образ ненаглядный!
„ Солнце золотое.................
Г. Гейне. Послѣ кораблекрушенія .
6.
Русскій пѣсеиник. Запрягу я тройку
— Вѣк юный, пре-
лестный .........................
Феокрит. В разгарѣ пир............
Гете. Вот уж полночь..............
Суриков. Что грустно мнѣ? . . . .
Байрон. А вкруг всѣ веселы . .
Шекспир. В усталости моей . .
8.
Байрон. Ей снилось . . ...
9.
Г. Гейне. Бѣдный ІІетр . . .
— Горное эхо .....................
— Мнѣ снился рѣдкій, страш-
ный сон.......................
Шекспир. Окончить жизнь . .
Байрон. Манфред. О, мать-земля!
Клопшток. О, дальше умчись . .
Л. Пфау. Старый садовник .
Г. Гейне. Путешествіе в Кевлаар
Ф. Геббѳль. Ребенок
Маіь в гробу ложнт. . .
Лонгфелло. Сумерки ...
Никитин. Тишина ночи
10
Макфарсон. Пѣснь Кольмы . .
Ю. Жадовская. Бываѳт.............
68 Гете. Ночь Фауст. Но что-ж мой
взор влечет туда . . .
69' 12.
?0! В. Мотервель. В послѣдній раз .
_ Шелли. О, мой коварный друг! .
72
73
75
76
78
79
13.
Г. Гейне. Вопросы......
Шиллѳр. Безпредѣльность ....
Г. Гейне, Боги Греціи...........
Байрон. Афины—старец велича-
вый! ...........................
— Додона, гдѣ-ж твоя дуб-
рава? . . ..........
— О, Рим родной! ....
14.
Нольцов Кольцо..................
— Я любила его . .
Байрон. О, Боже! Как она ужасно
измѣнилась......................
И. Козлов. Безумная . . ...
„И я люби іа!
15
Г. Гейне. Да, устал я..............
80
82
83,
84
85
Шекспир. Надо кончить . . . .
Вайрой. Манфред. Великолѣпное
свѣтило неба! ................
Гете. Лѣниво движутся стрѣлки . .
Шекспир. Да! завтра, завтра . . .
Леопарди. К себѣ.........
Гете. В послѣдній, в послѣдній раз
Г. Гейне. И грезится мнб . .
— Ратклиф. О, вѣрный другі
16.
СГР
93
97
99
100
101
103
104
104
105
107
108
108
109
ПО
Мицневич. ПЬт! Надо, надо.............
86 1 Гете. Часовня. Маргарита. О, склони,
__ склони, Многострадалица .
87 Ф. Гимѳнс. Убаюкай меня . ...
17.
87 I Г. Гейне. Сон и жизнь
88
89 Добавленіе в Третью часть .