/
Автор: Канторович Эрнст
Теги: история исторические науки биографии
ISBN: 978-5-93615-283-2
Год: 2022
Текст
ERNST
KANTOROWICZ
Kateer
rieorich
Ыг Swcltc
ЭРНСТ
КАНТОРОВИЧ
Перевод с немецкого
Л. В. Ланника и И. П. Стребловой
1^1
Санкт-Петербург
«Владимир Даль»
2022
f.
r KMe>er
rieoricb
6cr ^AVCltC
УДК94(4)“653”
ББК 63-3(4)
К19
Эрнст Канторович. Император Фридрих II / пер. с нем. Л. В. Лан-
ника и И. П. Стребловой, коммент. и послесл. Л. В. Ланника. — СПб.: Влади¬
мир Даль, 2022. — 779 с.
ISBN 978-5-93615-283-2
Книга Эрнста Канторовича — один из крупнейших памятников не¬
мецкоязычной медиевистики XX столетия. Автор выстраивает перед чи¬
тателем громадную панораму не только военно-политических сверше¬
ний Фридриха II Гогенштауфена, но и, что для автора намного важнее,
истинного вклада уникального императора-мыслителя в развитие евро¬
пейской культуры и науки. Опираясь на массив источников и богатей¬
шую эрудицию в литературоведении и теории искусств, автор убедитель¬
но доказывает преемственность едва ли не всего европейского Ренессанса
и в особенности творчества и идей Данте по отношению к устремлениям
императора Священной Римской империи.
Издано при финансовой поддержке Министерства цифрового
развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации
© Klett-Cotta-Verlag, 1998, 2021
© Издательство «Владимир Даль»,
2022
© Ланник Л. В., перевод с немецко¬
го, комментарии, статья, 2022
© Стреблова И. П., перевод с не¬
мецкого, 2022
© Палей П., оформление, 2022
ISBN 978-5-93615-283-2
ТЗрссшсдооис
К ПО С < Y\C pntHOiWV
/£|2\
W
Вольдемару, графу Иксюолю-Гилленбанду,1 другу,
посвящается в ответной благодарности
Эрнст Канторович долго медлил, прежде чем не слишком охотно
дал согласие на новое издание этой знаменитой работы об императо¬
ре Фридрихе II.
Решение далось ему столь тяжело по двум соображениям: он
полагал, что результаты новых исследований и ряд аспектов, от¬
крывшихся нашему вниманию с момента первого издания книги,
ведут к необходимости серьезного пересмотра исходного текста.
Однако вторым, и более важным, аргументом явилось то, что его
личные и политические убеждения в связи с событиями в Германии
и его приобретенным американским опытом за истекший период
существенно изменились, да и тон, в котором была написана кни¬
га, уже не соответствует его преобразившемуся мировоззрению. Он
считал, что теперь эту книгу следовало бы полностью переписать,
а особенного стремления к этому в себе он не ощущал. Я смог в этом
убедиться во время многих наших с ним дружеских бесед в его по¬
следние годы.1 2
Посему следует читать эту книгу с учетом этих оговорок, что со¬
вершенно не отменяет прежнего значения этой удивительной работы.
Эрих фон Калер,3
Принстон, 1964 г.
1 Вольдемар фон Икскюль-Гилленбанд (1898—1939) был одним из членов
кружка Штефана Георге (с 1916 г.), историком Античности, до своей гибели в ава¬
рии занимал кафедру в Тюбингенском университете. Был близок к Канторовичу,
но резко разошелся с ним после прихода к власти нацистов, которым фон Ик-
скюль искренне симпатизировал. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных слу¬
чаев, примечания Л. В. Ланника.)
2 Эрнст Канторович скончался 8 сентября 1963 г. в Принстоне.
3 Эрих фон Калер (1885—1970) был въедающимся философом и социологом
культуры. Он был членом кружка Ш. Георге, был близок к Т. Манну и Ф. Гун-
лольфу. С 1933—1934 гг. жил в эмиграции. Умер в Принстоне.
7
Глава I
Юстстоо
Фридриха
/Я5\
Стихи знаменитой четвертой эклоги Вергилия были для запад¬
ноевропейского мира стихотворным пророчеством о рождении Хри¬
ста. Еще до создания великого эпоса о судьбах Римской империи поэт
в этой сравнительно небольшой песни нарисовал образ будущего
властителя мира, придав ему мессианские черты: как божество он
должен явиться на свет с улыбкой на лице, принести на землю мир и
увенчать золотой век, восстановить Аполлоново царствие. В Сред¬
ние века никому и в голову не приходило относить предсказание Вер¬
гилия еще и к Августу, миротворцу и покровителю поэтов. Да и что
иное, как не предстоящее явление Христа, могли означать для хри¬
стианской эпохи эти пророческие стихи? То обстоятельство, что здесь
говорилось о рождении властителя, ничего не меняло в толковании,
потому что славить Христа как пантократора и правителя Римской
империи было делом привычным, ведь на изображениях его пред¬
ставляли в диадеме, с державой и сводом законов в руках. И тем
большим чудом было, что язычник Вергилий, подобно ветхозавет¬
ным пророкам, знал и предсказал приход Спасителя. Именно это
знание, поведанное им в небольшой четвертой эклоге, снискало поэ¬
ту восхищение и трепетное почитание в Средневековье. Пророчество
Вергилия о грядущем приходе Спасителя послужило материалом
и повлияло на общий строй стихотворного сочинения кампанского
поэта Петра Эболийского,1 воспевающего рождение единственного
сына Генриха VI.
Среди ученых и мудрецов не один только Петр Эболийский встре¬
тил появление на свет царственного младенца, пришедшееся на вто¬
рой день Рождества 1194 г., вещим пророчеством. Учитель Генриха
VI Готфрид Витербоский1 2 также предрекал ребенку предсказанную в
пророчествах славу будущего Спасителя, великого цезаря грядущего
времени. Еще до его рождения Готфрид сообщает своему царствен¬
1 Пьетро да Эболи (ранее 1220 г.) стал придворным поэтом Генриха VI, на¬
писав на латыни восхвалявшее его подвиги произведение.
2 Готфрид из Витербо (около 1120/25—1192/1198), известный хронист, при¬
ближенный трех императоров-Штауфенов, дипломат и поэт.
И
ному повелителю: его ожидаемому сыну предназначено объединить
Восток и Запад, как предсказывала Тибуртинская сивилла. Поэтому-
де, как рассказывали позднее, при рождении младенца возликовали
Восток и Запад. Однако вскоре стали известны и другие, не столь
благоприятные, высказывания по поводу рождения наследника
Штауфенов. Бретонский волшебник Мерлин не только возвестил о
«чудесном и нежданном» рождении мальчика, но в туманных фразах
предрекал беды: дитя это будет агнец, которого можно разорвать, но
нельзя проглотить, среди своих же оно будет свирепым львом. Ци-
стерцианский аббат из Калабрии Иоахим Флорский,1 предтеча свято¬
го Франциска, распознал в новорожденном Бич Божий и Антихри¬
ста, который явился, дабы принесть на землю смуту. Исполненный
пророческого духа, Иоахим заранее объявил императору, что импе¬
ратрицей во сне овладел демон и она, сама того не зная, понесла от
него. Но, подобно многим другим матерям полубогов, таким как
Олимпиада, Атия, мать Августа, и Герцелойда,1 2 которые увидели
во сне, что родили дракона, императрица видела вещий сон, что ро¬
дит могучий пламень, факел Италии.
Императрица Констанция вообще изрядно будоражила фанта¬
зии современников.3 Уединенная жизнь, которую в юные годы вела
наследница сицилийского престола — посмертная дочь гениального
норманнского герцога и основателя Сицилийского королевства Ро-
жера II,4 могучего бородатого витязя; ее позднее замужество — брак,
заключенный на четвертом десятке с сыном Фридриха Барбароссы,
который был на десять лет моложе супруги; затем вдруг, после девя¬
ти лет бездетного супружества, неожиданная беременность уже ста-
1 Иоахим Флорский (1132—1202) был одним из крупнейших деятелей Като¬
лической церкви своего времени, проповедовал распространение монашеского
образа жизни, став основателем одного из орденов. Долго был аббатом в Кала¬
брии, славился откровениями и толкованиями Апокалипсиса. Его почитал отец
Фридриха II Генрих VI.
2 Также Херцлейда, мать эпического героя Парсифаля, известного по произ¬
ведениям сразу нескольких великих поэтов Средневековья.
3 Констанция Норманнская (1154—1198) действительно имела достаточно
яркую, но преимущественно трагическую биографию, став одной из последних
представительниц некогда разветвленного рода Отвил ей. Автор допускает лишь
незначительные неточности. Она забеременела почти через девять лет бездет¬
ного брака, в 39 лет.
4 Рожер II (1095-1154) стал первым королем Сицилийского королевства
(с 1130 г.). Ему удавалось успешно выдерживать давление и Священной Римской
империи, и Византии, а также сильно расширить владения не только в южной Ита¬
лии, но и в Северной Африке.
реющей женщины — все это было, или казалось, в те времена чудом
и давало пищу для легенд. По преданию, дурные сны преследовали
еще мать Констанции Беатрис, дочь графа Гюнтера Ретельского,1 ког¬
да она после смерти короля Рожера родила будущую императрицу
и звездочеты полувосточного норманнского двора объявили ей, что
Констанция навлечет на страну погибель. Девочку, вероятно, для
того чтобы избежать несчастья, предназначили в монахини, подоб¬
но тому как некогда в весталки была предназначена праматерь Рима
Илия, и поскольку Констанция действительно долгое время прово¬
дила жизнь в монастырях Палермо, это еще больше укрепило подоб¬
ные слухи. Поговаривали, что Констанция с большой неохотой согла¬
силась на брак, и это стало определяющей чертой ее образа у Данте:
из-за того, что императрица лишь вынужденно согласилась покинуть
ради супружества «милую келью», ей досталось место в «Рае». Леген¬
да, что Констанция постриглась в монахини, была распространена
повсеместно, а впоследствии из ненависти к сыну ее нарочно распро¬
страняли гвельфы, поскольку в ней выражена та же мысль, которая
заключена в сложившемся позднее поверье, что Антихриста долж¬
на родить монахиня. Между тем поздняя и единственная беремен¬
ность тогда уже сорокалетней императрицы дала повод и для легенд
другого толка. Констанцию стали изображать еще более старой, чем
она была на самом деле, чтобы сблизить чудо столь позднего зачатия
с некоторыми библейскими прообразами, поэтому в преданиях ее
описывают морщинистой старухой. Отсюда недалеко до слухов, что
родившийся мальчик — подставной ребенок. Говорили, что на самом
деле он — сын мясника, однако умная Констанция сумела предот¬
вратить эти сплетни, велев поставить посреди площади шатер, что¬
бы роды происходили на виду у всего честного народа, и с гордостью
продемонстрировав свои налитые груди.
Констанция родила сына не в Палермо, а в маленьком городке
еще римских времен, в Анконской марке. Будучи уже императором,
Фридрих II восславил этот город в примечательном документе, на¬
звав его своим «Вифлеемом», а «божественную матерь», которая его
там родила, поставил наравне с матерью Спасителя. Анконская мар¬
ка и впрямь принадлежит к числу святых мест ренессансной Ита¬
лии, и народ Италии с самого первого дня Возрождения признал эту
область таковой, почитая ее как sancta regio. В 1294 г., спустя ров¬
1 Беатрис Ретельская (1131—1185) была замужем всего три года, а остаток
жизни — 31 год — прожила вдовой.
13
но сто лет после рождения младенца Штауфена, в Анконской марке
был установлен назаретский дом Богоматери, а город, куда он был
окончательно водворен, — Лорето — стал одним из самых знамени¬
тых центров паломничества в Италии. Поэтому неудивительно, что
ландшафтный фон многочисленных изображений Мадонны, игра¬
ющей с младенцем, — в той степени, в какой вообще мифические
ландшафты можно отнести к какой-то конкретной местности, — сле¬
дует искать в области Марке, учитывая, что там же, кстати, была и ро¬
дина Рафаэля.
Ничего подобного этим светлым картинам не встречалось в дет¬
стве мальчика, которого мать изначально нарекла Константином.
Уже через несколько месяцев Констанция отвезла дарованного по
Божьей благодати сына в Фолиньо, близ Ассизи, и оставила там на
попечение герцогини Сполето, а сама поспешила вернуться в свою
отчину — в Сицилию.
Констанция задержалась в Ези исключительно из-за родов, в то
время как император Генрих спешно отправился на юг, в Сицилию,
чтобы утопить в крови разгоревшийся там мятеж и после многолет¬
них трудов и сражений окончательно утвердить свою власть в наслед¬
ственных землях супруги. Осуществив накануне рождения своего на¬
следника давнюю мечту Барбароссы, ради которой и было затеяно
бракосочетание с наследницей Сицилии, — окончательно поставить
мат докучавшим ему норманнам, постоянно выступавшим в Италии
в союзе с враждебными императору силами, чтобы затем, создав на¬
дежную опору для империи Штауфенов как к северу от Альпийских
гор, так и на крайнем юге, обрести господствующий удобный плац¬
дарм для наблюдения за Патримонием святого Петра и для обуздания
вечно бунтующих имперских земель Италии независимо от благорас¬
положения немецких князей, — под рев сарацинских труб Генрих VI
на глазах испуганного, преклонившего колени народа торжественно
вступил победителем в Палермо и в рождественский праздник 1194 г.
был коронован в соборе столицы королем Сицилии. Вскоре после
этого он мог в одном письме сообщить о победоносном завершении
долгой войны и о рождении сына. Лишь теперь, когда с рождением
наследника было обеспечено продолжение династии, установление
наследственной, а не выборной власти в южном королевстве, подоб¬
но другим достижениям неутомимого Генриха VI, по-настоящему об¬
рело смысл.1
1 Именно поэтому некоторые немецкие националисты, например Ф. Хиль-
шер, считали Генриха VI более выдающейся фигурой, чем его сын.
14
Всего лишь шесть лет продлилось правление Генриха в Священ¬
ной Римской империи. Но этого времени ему хватило, чтобы повер¬
гнуть мир во прах перед его престолом. Умей он, как его сын, читать
по звездам и знай заранее, какое короткое время ему отпущено для
решения громадной задачи, он и тогда не смог бы более скупо рассчи¬
тать свои действия, уложив их в столь сжатый срок, чем сделал это,
оставаясь в неведении. Никакие иные ценности, кроме объективно
заданных реальной действительностью, были для него недопустимы,
никаких сомнений, которые бы замедлили его беспримерный взлет,
он не мог себе позволить, и любые конвенции были в его глазах пу¬
стой мишурой, когда речь шла о государственных задачах. Проявив¬
шийся в этом трезвый государственный ум был свойствен ему, как
и всем Штауфенам. Однако некоторые другие черты этой династии
у него отсутствовали: не было в его характере светлой штауфенской
легкости, да и внешне он был совсем не похож на Штауфена. Телом
он был сухопар и слаб, лицо, в котором самой выдающейся частью
был широкий лоб, было бледное, с жиденькой бородкой. Он совсем
не обладал неотразимым обаянием и любезностью в обращении,
свойственными роду Барбароссы, держался властно и мрачно, как
политик действовал масштабно, ставя перед собой задачи мирового
масштаба, но делал это так жестко, что в нем не чувствовалось поле¬
та фантазии. Жесткость вообще была его характерной чертой, — это
была та жесткость и цельность гранитной глыбы, какая редко встре¬
чается у немцев, и также он обладал на редкость несокрушимой во¬
лей при ледяной страсти в сочетании с поразительным умом и поли¬
тическим талантом. Все это придавало его облику что-то старческое.
Глядя на Генриха VI, можно запамятовать, что он завершил свой
жизненный путь, не дожив и до тридцати трех лет.
Барбаросса, вдобавок к царству, оставил сыну в наследство еще и
все имперские притязания, на которые он мог претендовать согласно
римскому праву, ибо по этим законам власти Римской империи ему
должен был подчиняться целиком весь шар земной. Императору Ген¬
риху VI выпала задача в кратчайшие сроки осуществить эти притяза¬
ния. Хотя Генрих не был наделен сокрушающим все на своем пути
жаром и всепобеждающим пылом Барбароссы и его простодушной
алчностью, которая выразилась, например, в его обращении к султа¬
нам с повелением отдать ему, как наследнику Августа, в подданство
свои земли на том основании, что эти восточные владения некогда
были завоеваны полководцами цезарей, — тем не менее наследник
Фридриха, наделенный абсолютно трезвым объективным умом, был,
кажется, еще большим римлянином. Генрих VI умело использовал
15
первоначальный мощный рывок, совершенный Барбароссой, и на¬
строения его времени, в которые тот вдохнул столько огня, послу¬
жили завоевателю мира опорой в его деятельности. «Подобно тому
как величие и яркий свет солнца затмевают собой сияние всех дру¬
гих небесных светил, так и сияние Римской империи превосходит все
прочие королевства в мире. Римская империя некогда царила едино¬
властно, и как звезды небесные получают свой свет от солнца, так
и короли принимают свою власть от императора». По крайней мере,
так писал монах цистерцианского монастыря в Рейнланде Цезарий
Гейстербахский,1 и так же, как он, думали тогда не только немцы.
«Маленькими корольками» называл в то время остальных монархов
англичанин Иоанн Солсберийский,1 2 придерживавшийся тогда уже
почти гуманистического мировоззрения, а Угуччо Пизанский,3 буду¬
чи выразителем римской идеи права, писал, что «хотя в Римскую им¬
перию входят разные провинции с разными королями, в ней только
один император, который стоит над ними».
Такого взгляда на империю, высказанного впоследствии и Валь¬
тером фон дер Фогельвейде:4 «бедные короли теснятся толпой»,
придерживались императоры династии Штауфенов, и пускай это
требование было выражено не в том смысле, что его надлежит непо¬
средственно воплотить в форме абсолютнй власти, все же подразуме¬
валось опосредованное достижение этой цели через ленное право: на
протяжении нескольких лет западный мир, да и не он один, видел
в лице Генриха VI верховного сюзерена.
Генрих VI заявил о своих правах на восток Польши и Данию
еще при жизни Барбароссы. В результате пленения Ричарда Льви¬
ное Сердце — интриги, представляющей собой вершину расчетливых
политических действий, — Англия стала вассальным государством
и данницей Римской империи. Воспользовавшись посредничеством
Филиппа II Августа Французского, поскольку огромные английские
владения от Нормандии до границ Наварры находились в ленной за¬
1 Цезарий из Гейстербаха (ок. и8о — ок. 1240), приор монастыря, теолог
и известный кёльнский хронист, автор жития святой Елизаветы Тюрингенской.
2 Иоанн Солсберийский (1115/20—1180), известный англо-французский бо¬
гослов, дипломат, писатель, схоластик и епископ Шартра, автор ряда крупных
трудов по педагогике и политике.
3 Также Угуций Пизанский (1140—1210), итальянский правовед и филолог,
епископ Феррары.
4 Вальтер фон дер Фогельвейде (ок. 1170 — ок. 1230) по праву считается од¬
ним из крупнейших представителей средневековой немецкой литературы эпохи
классического миннезанга.
16
висимости от Франции, Генрих потребовал от Ричарда Львиное Серд¬
це, чтобы тот признал себя его вассалом. Затем оставалось лишь фор¬
мально принудить Францию к вассальной присяге, и Львиное Сердце
должен был вступить с ней в войну как исполняющий волю сюзере¬
на полководец, а мир заключать только с дозволения императора.
Благодаря женитьбе Барбароссы на Беатрис1 имперские притязания
Штауфена распространились через полученную теперь Бургундию и
на Кастилию, в то время как о подчинении Арагона должны были
позаботиться для него генуэзцы. Италия уже была в руках императо¬
ра. Империи принадлежали итальянские острова: города Ломбардии
почти не оказывали сопротивления, а папа, которому не по силам
было тягаться с имперской мощью, вынужден был довольствовать¬
ся частью Кампании, «где, однако, императора боялись больше, чем
духовной власти». Весь Патримоний святого Петра, Тусция (Этру¬
рия), Марке и Сполето находились во владении Штауфена. Префект
Рима назначался императором, да и вся правобережная часть города
входила в территорию Тусции, и, таким образом, после подчинения
Сицилии, которая на протяжении долгих лет отвлекала на себя все
силы императора, Италия целиком превратилась в единую могучую
державу.
Овладение Сицилией открыло перед Генрихом совершенно но¬
вые возможности, изменив окружающий мир: теперь его влияние
распространялось на все пространство от Геркулесовых столпов до
Геллеспонта. Генрих Штауфен ощущал себя преемником норманнов
не только как хозяин королевского замка в Палермо и обладатель ко¬
ролевского титула, но и как носитель давних державных замыслов
и притязаний. Со времен Рожера II норманнские властители имено¬
вали себя «королями Африки», и дань, которую они в этом качестве
собирали с мусульманских владык от Марокко до Триполи, должна
была теперь отойти к новому государю Сицилии, германскому им¬
ператору; и уже очень скоро на выплату подати согласился султан
Альмохадов, так как после завоевания Сицилии под угрозой оказа¬
лись принадлежавшие ему Балеарские острова.1 2 Кроме того, как на¬
следник Роберта Гвискара3 и его преемников Генрих VI намеревался
продолжить их походы против Восточной Римской империи. Ведь
1 Беатрис I Бургундская (1145—1184) была с 1156 г. второй женой Фридриха I
Барбароссы и матерью одиннадцати его детей, включая Генриха VI.
2 Балеарские острова были окончательно отбиты у Альмохадов лишь в 1229—
1230 гг.
3 Роберт Гвискар (1059—1085), ставший первым герцогом Апулии, а затем
(с 1061 г.) отвоеванной им у арабов Сицилии, может считаться истинным ос-
17
живая идея единого всеобъемлющего германского мира, еще очень
далекая от своего воплощения, была несовместима с существованием
второго, греческого императора. Без Византии кольцо вокруг Среди¬
земного моря осталось бы незамкнутым. У Генриха VI имелись раз¬
личные правовые основания, на которые он мог сослаться, а там, где
они оказывались недейственными, простой страх перед его мощью
быстро заставил бы греков идти на уступки. В качестве наследника
норманнского владычества он потребовал себе Эпир до самой Фесса¬
лоники и предъявил слабовольному узурпатору Алексею IIP требова¬
ние о выплате подати, вассального служения военной силой и кораб¬
лями. «Словно государь государей и король королей разговаривает
он с византийским двором». Чтобы собрать деньги на выплату пода¬
ти, Алексею III пришлось ввести особый «алеманнский налог». В по¬
исках денег он не постеснялся вскрыть царские гробницы, включая
усыпальницу великого Константина, и ограбить покойников, забрав
их драгоценные украшения.2 Но все это были лишь подготовитель¬
ные шаги к завоеванию Востока, на которое были нацелены далеко
идущие планы императора Генриха. К этому времени часть христи¬
анских государей Ближнего Востока уже признали над собой единую
власть, приняв покровительство, которое им мог оказать еще совсем
молодой, тридцатилетний император; князь одного из основанных
крестоносцами государств, Боэмунд Антиохийский, сам попросился
к нему в вассалы. Посланцы князя Киликийского принесли ему при¬
сягу на верность, испросив из его рук право на «корону Армении»
для своего государя, таким образом перешедшего из восточно-рим¬
ского подданства под эгиду нового повелителя западного мира. По¬
сланцы короля Амальриха с Кипра совершили дальнее путешествие
в Вормс, чтобы получить в ленное владение для своего государя
страну и корону. Между тем Генрих уже замышлял начать кресто¬
вый поход, который должен был открыть ему настоящую власть над
Востоком. Приготовления к походу велись со всей тщательностью,
и хотя папа — в то время им был перешагнувший за восьмой десяток 1 2нователем норманнской державы в Средиземноморье, будущего Сицилийского
королевства.
1 Алексей III Ангел (1153—1211) был византийским императором в 1195—
1203 гг., действительно узурпировав трон после серии измен и преступлений.
Одним из неизбежных результатов его деятельности были катастрофические
для Византии итоги Четвертого крестового похода.
2 Собранная таким образом дань так и не была отправлена, ведь Генрих VI
умер, а его преемники были не в силах продолжить натиск по меньшей мере не¬
сколько лет.
15
Целестин IIP — по всей видимости, понимал истинные цели священ¬
ной войны, но, будучи главой западного христианского мира, не мог,
по крайней мере в те времена, не оказать этому предприятию бла¬
гожелательную поддержку. Против воли ему пришлось старательно
помогать императору в осуществлении его плана, и только в одном
пункте папа успешно воспротивился воле Штауфена.
Генрих VI прекрасно осознавал, что его гигантской империи не¬
достает внутреннего единства, так как у каждой из входящих в нее
стран положение властителя зиждилось на разной основе: в Герма¬
нии императорская власть была выборной, в Сицилии существовала
наследственная королевская власть, в других странах власть импера¬
тора, основанная на ленном праве, порой носила весьма косвенный
характер. Поэтому Генрих старался по возможности объединить все
это в единое целое, придав ему общий характер, и когда у него родил¬
ся сын, решил, что для этого настал наконец нужный момент. Предо¬
ставляя светским князьям их ленные земли в наследственное владе¬
ние, а духовным — право самостоятельно выбирать себе преемников,
он стремился заручиться их поддержкой при осуществлении своего
плана: превратить выборную королевскую власть в Римскую импе¬
рию с наследуемой императорской властью. Для этого его вотчину,
Сицилийское королевство, нужно было инкорпорировать в империю.
За исключением архиепископа Кёльнского и небольшой группы его
сторонников, немецкие князья поддержали это предложение, и, дабы
окончательно подавить всякое сопротивление, император отправил¬
ся в Рим, добиваясь, очевидно, чтобы папа, невзирая на возражения
князей, провозгласил сына Генриха VI римским цезарем и короновал
его как соправителя императора. Но папа отказался это делать, и Ген¬
риху не оставалось ничего другого, как поступить по примеру своих
предшественников и ждать, чтобы князья избрали его сына королем,
и таким образом закрепить империю за домом Штауфенов.
Наследника своей огромной империи Генрих, кажется, видел
всего два раза и оба раза очень недолго: сначала — вскоре после рож¬
дения в Фолиньо, во второй раз, вероятно, когда присутствовал при
крестинах, которые состоялись с большим запозданием. Первона¬
чально мать назвала мальчика Константином — очевидно, ради сход¬
ства со своим именем: Констанция желала видеть в мальчике только 11 Целестин III (ок. 1106—1198) действительно был одним из самых пожи¬
лых пап римских за всю историю, он был избран на престол Святого Петра
в 1191 г., в возрасте 85 лет, под нажимом наступавшего на Рим ради коронации
Генриха VI.
19
наследника по материнской линии; под этим именем немецкие кня¬
зья избрали его во Франкфурте королем. Однако при крещении, ко¬
торое наконец состоялось в присутствии кардиналов и епископов, но
без участия папы, на которое так надеялся Генрих, ему даны были
имена двух дедов — Фридрих и Рожер, на которых он был похож
больше, чем на своих родителей. Первым имена предложил в своем
гимне Петр Эболийский. Неудивительно, что внуку этих могучих
властителей и сыну Генриха VI он пророчил небывалую, богоравную
мощь. В таком предсказании сошлись все поэты и мудрецы, стояв¬
шие у колыбели мальчика: как те, кто вместе с друзьями императора
встретили его радостным ликованием, так и остававшиеся на стороне
папы и с тревогой размышлявшие о грядущей судьбе Римской церк¬
ви. Но очень скоро картина так изменилась, что могло показаться,
будто пророки ошиблись в своих предвидениях.
Летом 1197 г. император Генрих находился в Сицилии. Весной
он обнаружил готовившийся там против него заговор сицилийской
знати и едва избежал смерти. Поговаривали, что к заговору были
причастны папа Целестин и императрица Констанция, и этому мало
что противоречит: схватив зачинщиков, император заставил свою
супругу присутствовать при ужасной расправе над ее преступными
земляками, подвергнув их мучительной казни, сопровождавшейся
страшными пытками, и смотреть, как придворные шуты глумились
над не успевшими еще окоченеть телами казненных. Вскоре после
этого события начался крестовый поход. Большая часть крестонос¬
цев летом переправилась на кораблях из Сицилии в Святую землю,
и не исключалось, что сам император лично примет участие в походе.
Но он почел за лучшее сначала понаблюдать за тем, как будут раз¬
виваться события, и остался с небольшой свитой в Сицилии. Но ему,
подобно Барбароссе, не было суждено даже издалека увидеть Святую
землю.
Как многие северяне, он не вынес летних опасностей сицилий¬
ского климата и, отправившись на охоту, подхватил дизентерию
и через несколько недель, когда, казалось бы, уже начал поправ¬
ляться, внезапно скончался в Мессине.1 Один хронист превозносил
Генриха за то, что он, дескать, показал всему миру величие герман¬
цев, которые своей воинской доблестью навели страх на все сосед¬
ние народы. Со смертью Генриха все это сразу же кануло в прошлое.
Германское господство, которое держалось не на целом народе, 11 28 сентября 1197 г.
20
а лишь на одной гениальной личности, мгновенно рухнуло, поко¬
рившись судьбе.
Сам Генрих прекрасно осознавал опасность, которая угрожала им¬
перии. Его завещание, во всем призывающее уступать и отказываться
от своих притязаний, служит тому шокирующим свидетельством.
В империи также понимали, что означала смерть Генриха VI в тот мо¬
мент, когда начатое им дело еще не было завершено, а его преемником
оставался трехлетний ребенок: его противники, которых до сих пор
останавливала сила и незамедлительные ответные действия импера¬
тора, ныне могли собраться, чтобы нанести ответный удар. Это неми¬
нуемо случилось бы и при жизни императора, но теперь, когда ушел из
жизни единственный, кто мог ему противостоять, враждебные силы,
князья и папа атаковали опустевшие позиции, где их нападение могло
нанести невосполнимый урон. Не прошло и нескольких месяцев после
смерти императора, как в Германии в лице Филиппа Швабского1 и От¬
тона Брауншвейгского1 2 появилось два короля — один из дома Штауфе-
нов, другой из династии Вельфов. В то же самое время престол Святого
Петра занял истинный преемник имперской власти — самый выдаю¬
щийся в своем роде и наиболее удачливый в политике папа Иннокен¬
тий III.3 В эти дни несколько человек стали свидетелями страшного
знамения: явившийся им на черном коне Дитрих Бернский4 возвестил
о великих бедствиях, которые скоро обрушатся на Римскую империю.
1 Филипп Швабский (1177—1208), младший сын Фридриха I Барбароссы и
Беатрис Бургундской. Первоначально был епископом Вюрцбургским, однако
вскоре был вынужден отказаться от церковной карьеры. Герцог Швабии и ко¬
роль Германии в 1198—1208 гг. Он так и не сумел добиться победы в схватке
за корону Германии и тем более коронации императором, поскольку был убит
на свадьбе своей племянницы Оттоном Виттельсбахом. Его наследница Беатрис
была вынуждена выйти замуж за конкурента покойного отца, но умерла после
трех недель брака в августе 1212 г.
2 Оттон IV Брауншвейгский (1175/76—1218), король Германии в 1198—1212 гг.,
император Священной Римской империи в 1209—1218 гг. Он сумел воспользо¬
ваться поддержкой Иннокентия III и почти добился утверждения на троне дина¬
стии Вельфов, однако конец его правлению был положен разгромом его армии
в битве при Бувине королем Франции Филиппом II Августом в 1214 г.
3 Иннокентий III (1161—1216) был недаром прозван Великим, при нем мощь и
авторитет папства достигли одного из максимальных уровней за всю историю
Католической церкви. Заявив о себе как о знатоке канонического права, он был
избран понтификом всего в 37 лет, в 1198 г., и отличался редкостной энергично¬
стью и властностью.
4 Под этим именем в германских сагах, в том числе в эпосе о Нибелунгах,
проходил основатель Остготского королевства в Италии и соседних с нею регио-
Когда происходили эти события, трехлетний сын императора
Генриха еще находился в Фолиньо. Отсюда его должен был забрать
Филипп Швабский, брат императора, чтобы отвезти в Германию на
коронацию. Но, добравшись до Радикофани (близ Витербо), Филипп
получил известие о смерти императора и вспыхнувшем затем по всей
Италии мятеже против императорской власти и всех ненавистных
немцев вообще, что заставило его, не успевшего выполнить начатое
дело, немедленно повернуть назад и, перейдя через Альпы, возвра¬
титься домой. Лишь с трудом он проложил себе путь в Германию. То
обстоятельство, что поручение императора так и не было выполнено
(причиной чему стало промедление всего в несколько дней), оказа¬
лось роковым и повлияло на всю дальнейшую судьбу Фридриха. Во-
первых, потому что он по этой причине остался в Италии, и его юные
годы прошли на юге, на родине матери, а не в отеческой Швабии.
А во-вторых (что, наверное, было хуже всего* 1), не приехав в то вре¬
мя, он лишился германской короны, которая тогда ждала своего из¬
бранника. Но не только события в северной части империи привели
к таким последствиям: родная мать Фридриха сделала все от нее за¬
висящее, для того чтобы ее сын не получил немецкую корону.
Вскоре после смерти императора Генриха Констанция отправила
за сыном нескольких графов, которые должны были забрать его из
Фолиньо и привезти в Сицилию. Еще не окончился траур, как она
уже ожидала сына в Палермо. В стране тогда носились мрачные слу¬
хи, императрицу обвиняли в тяжком преступлении — поговаривали,
что она отравила Генриха VI. Всем было известно, что она не любит
немцев. И если подозрения в отравительстве были ничем не обосно¬
ваны, то пресловутая ненависть к немцам, которую она разделяла
со своими сицилийскими соотечественниками и жителями Италии,
натравливаемыми на немцев папской курией, была общеизвестным
фактом. В обоснование этой ненависти приводились те же доводы,
что и во все времена: народы Средиземноморья отталкивала в нем¬
цах неумеренность «в сочетании с безрассудством», а также «упрям¬
ство и самоуверенность». Вдобавок южан пугала физическая сила
и необузданность, немецкие междоусобные распри делали их посме¬
шищем, как «властители мира» они и вовсе казались «неотесанны¬
ми, грубыми невежами», а их еще не обретший гибкости язык звучал
нах Теодорих Великий (493—526). Именно Дитрих Бернский предводительство¬
вал Диким Гоном, ужасным шествием потусторонних сил по небу.
1 Здесь проявляется немецкий национализм автора, что далеко не всегда за¬
мечает он сам.
на слух романских народов как «собачий лай и воронье карканье».
Между тем главной причиной ненависти был страх перед немцами,
перед «вторжением северных бурь и зим в цветущую розами Сици¬
лию» и перед жестокостью, с которой Генрих VI отнесся к сицилий¬
цам. Но, возможно, прав был все-таки папа Иннокентий III, который
в библейских образах высказал свое видение миссии, которую тогда
несли германцы. Он писал: «Народ Италии и прочие обитатели коро¬
левства, изнеженные леностью и похваляющиеся своим богатством,
чересчур безудержно предавались телесным радостям, смрад их под¬
нялся до небес, и за грехи свои они были преданы в руки притесни¬
телей». Но сказано это было Иннокентием отнюдь не из дружеских
чувств к немцам, напротив, вспыхнувшая по всей Италии после смер¬
ти Генриха VI ненависть к немцам была заранее заботливо вскормле¬
на курией, которая представляла ее как движение за национальную
независимость Италии в качестве средства для того, чтобы, свергнув
на юге императорскую власть, установить в Италии папское господ¬
ство. На этом поприще особенно отличился сам Иннокентий III, умело
разжигая ненависть и не давая ей погаснуть. «Свирепый северный
ветер ураганом проносится по калабрийским горам, сотрясая землю,
а на низинах равнинной Апулии вихрями вздымает пыль, застилая
глаза путникам и обывателям», — писал он о немцах Генриха VI,
«буре, налетевшей из Швабии». Тем же сравнением воспользовался
и Данте, описывая императора.
Такого рода реакция на деспотию Генриха VI была неизбежна.
В Сицилии же это движение приобрело особое значение, потому что
его поддержала даже императрица Констанция. В ее случае решаю¬
щими, вероятно, оказались личные причины, поскольку свирепая
расправа Генриха VI не обошла и представителей ее норманнской
королевской династии, а те из них, кто остался в живых, были сосла¬
ны в Германию. Сразу же после смерти Генриха императрица Кон¬
станция взяла управление доставшимся ей наследством в свои руки.
Исполняя тем самым волю покойного императора, она в то же время
воспользовалась своими правами норманнской королевы. С этого
момента Сицилией правила только норманнская королева, а не су¬
пруга Генриха VI; заняв престол, она первым долгом изгнала из ко¬
ролевства наместника императора Маркварда фон Аннвайлера,1
1 Марквард фон Аннвайлер (ок. 1150—1202), министериал Барбароссы, до¬
служившийся при Генрихе VI до стольника и получивший благодаря ряду по¬
бед титул герцога Равенны и Романьи и ряд д рут их ленов. В 1198—1202 гг. был
регентом Сицилийского королевства, заложив основы многолетнего конфлик¬
та Фридриха II с папской курией.
23
а вместе с ним и всех остальных представителей немецкой знати, во
множестве получивших в норманнском королевстве лены и должно¬
сти. Как было заявлено, они представляли возможную опасность для
мира и спокойствия в королевстве, в особенности Марквард, который
вскоре выдвинул требование стать регентом Сицилии. Кроме того,
Констанция отправила в заточение канцлера Сицилийского королев¬
ства Вальтера Палеарийского, епископа Трои, который, будучи про¬
тивником старой норманнской династии, проявил непоколебимую
верность немецкому императору. Потребовалось заступничество
пап, чтобы освободить канцлера и епископа и вернуть его на преж¬
нюю должность. Антинемецкое движение на юге было таким силь¬
ным, что возвращающиеся из Святой земли немецкие крестоносцы
должны были остерегаться захода в опасные и негостеприимные си¬
цилийские гавани, после того как возбужденные сицилийцы напа¬
ли и ограбили ничего не подозревавших немецких паломников. При
этом именно находившиеся в крестовом походе немецкие князья,
получив в Анконе известие о внезапной смерти своего императора,
вновь подтвердили избрание Фридриха римским королем.
Но Констанция не желала об этом и слышать. Ее ненависть к нем¬
цам совпала с той тревогой, которая руководила и другими матеря¬
ми героев. В обладании немецкой короной Констанция не видела
для своего сына ничего, кроме опасностей и грядущей борьбы. От
этого она хотела по возможности его оградить: Фридрих должен
был стать королем богатой Сицилии и, владея такой страной, о
которой можно только мечтать, он спокойно забудет о титуле им¬
ператора западного мира. Через несколько месяцев после прибы¬
тия сына в Палермо, на Троицу 1198 г., состоялась торжественная
церемония, обставленная с большой пышностью в духе византий¬
ского двора, на которой Фридрих был коронован и провозглашен
сицилийским королем под ликующие крики толпы, встречавшей
его словами, которые и поныне можно увидеть на каждом кресте
южной Италии и которые так многозначительно вырезаны в виде
круговой надписи на первой печати Фридриха II: «Христос побеж¬
дает! Христос король! Христос император!» С этого дня по велению
Констанции на грамотах ее сына прежний императорский титул
больше не значился. Отныне Фридрих Штауфен должен был но¬
сить только многочисленные титулы «счастливых королей» (reges
felices) норманнской династии. Ему надлежало оставаться сыном
одной только Констанции Сицилийской и держаться подальше от
смутных стремлений, к которым звала его опасная отцовская кровь
Штауфенов.
24
С волей императрицы во многом совпадали и планы римской
курии. Обе стороны сходились в общей неприязни к немцам, обе же¬
лали закрепить за Фридрихом власть над Сицилией, при условии,
что ею он и ограничится. Ведь Сицилия была в вассальной зависи¬
мости от Римской церкви, и папе было весьма выгодно, чтобы ее ко¬
ролем был четырехлетний ребенок. Тем самым влияние папы в делах
этого королевства было бы обеспечено на долгие годы вперед. Не
допустить мальчика до полагающейся ему по праву императорской
короны было жизненным интересом церкви, так как объединение
империи с Сицилийским королевством с одним властителем во гла¬
ве означало бы, что вокруг церковного государства со всех сторон
сомкнется кольцо имперских земель, сжимая его границы. Такого
стеснения, после того что ей пришлось пережить при императоре
Генрихе, папская курия не намерена была допускать. Эта точка зре¬
ния возобладала в ее политике по отношению к Римской империи.
Таким образом, Иннокентий III, вопреки юридическому и мораль¬
ному праву, делал все, чтобы предотвратить объединение империи
под властью кого бы то ни было из Штауфенов, включая Филиппа
Швабского.
Так в отношении молодого Фридриха сошлись интересы ку¬
рии и императрицы, которой к тому же требовалась поддержка
папы. В королевстве Сицилия вследствие антигерманских действий
Констанции дело шло к полному развалу; сторонники Генриха VI,
главным образом немецкие рыцари, вместо того чтобы выступить
в поддержку императрицы, сделались ее злейшими и опаснейшими
врагами. На протяжении десятилетия они успешно противились не¬
когда отданному ею, но не подкрепленному силовыми средствами
приказу покинуть пределы королевства, что грозило ввергнуть стра¬
ну в нескончаемые войны. В таких обстоятельствах папа оказался
единственным другом, союз с которым мог помочь бессильной им¬
ператрице, и Иннокентий III сумел сделать так, чтобы она как можно
дороже заплатила за этот союз. Императрица теперь была вынужде¬
на пойти на то, в чем всегда отказывал папе Генрих VI, — купить Си¬
цилию ценою вассальной зависимости от папы, да еще и просить об
этом папскую курию как об одолжении. Просимое одолжение было
милостиво исполнено, но лишь после заключения конкордата, по
которому отменялась исключительная независимость сицилийской
церкви купно с большей частью церковных привилегий сицилийской
короны. Императрица сначала еще пыталась противиться такому ус¬
ловию, но вскоре ей не осталось другого выхода, как подчиниться.
Затем ей пришлось сделать и следующий шаг: через год после смерти
25
императора, когда сама уже была при смерти, она в своем завеща¬
нии назначила папу регентом королевства и опекуном своего сына,
за что Иннокентию наряду с оплатой всех затрат должна была вы¬
даваться сумма в 30 ооо таренов.1 Императрица сочла, что так ее сын
будет под надежной защитой. Непосредственную заботу о Фридрихе
и королевстве она поручила наиболее приближенным лицам — сове¬
ту фамилиариев, старинному органу норманнской верховной адми¬
нистрации, который при ней состоял из четырех епископов во главе
с возвращенным канцлером Вальтером Палеарийским, епископом
Троянским. Таким образом, после кончины Констанции, последовав¬
шей в ноябре 1198 г., Сицилийское королевство осталось под надзо¬
ром епископа, а малолетний сын Генриха VI стал подопечным папы
римского и церкви. Немецкая же корона была для Фридриха времен¬
но утрачена.
За начавшимися в Германии распрями между Вельфами и Штау-
фенами, их борьбой за престол и другими бурными событиями о си¬
цилийских Штауфенах скоро все забыли. Только в самом начале по¬
рой где-нибудь всплывало имя Фридриха, когда кто-то вспоминал,
что кроме двух противоборствующих королей — Филиппа Швабско¬
го и представителя Вельфов Оттона — в качестве претендента суще¬
ствует еще живущий на далеком юге мальчик. Однако сторонники
Штауфенов в Германии в большинстве своем поддерживали другого
Штауфена — Филиппа Швабского. Поначалу тот, как тому и следова¬
ло быть, выступал только за то, чтобы «согласно законному пра¬
ву и праву наследования править от имени своего малолетнего пле¬
мянника». Но когда князья, желавшие в существующих критических
обстоятельствах видеть на троне не ребенка, а зрелого мужа, почти
все отказались от избранного год назад мальчика и на Рейне под гла¬
венством кёльнского архиепископа Адольфа1 2 образовалась сплочен¬
ная антиштауфенская оппозиция, Филипп в ответ на настойчивые
требования своих сторонников, немного поколебавшись, согласился
1 Чаще эту серебряную к тому моменту монету называют тари. Эта появив¬
шаяся еще при сарацинах монета была одной из основных денежных единиц
в норманнском Сицилийском королевстве, в том числе после появления при Фрид¬
рихе II августалов. Тари чеканились до конца XVIII в.
2 Адольф I фон Альтен-Берг (1157—1220) не отличался последовательной
антиштауфеновской позицией, так что через несколько лет был отлучен за под¬
держку Филиппа Швабского, зато смог существенно повысить самостоятель¬
ность рейнландских магнатов и от папской курии, и от императорской власти.
26
сам принять корону, чтобы сохранить ее для своей династии. С каким
благородством и достоинством носил ее этот злополучный король,
воспел Вальтер фон дер Фогельвейде, после того как увидел этого
«молодого, прекрасного мужа» со столь же прекрасной, но несчаст¬
ной королевой и искренне любимой супругой Штауфена в Магдебур¬
ге, увенчанного короной и шествующего к собору:
Ег ging gemessen, war nicht jach,
Es schritt die hochgeborene Konigin ihm nach,
Ros ohne Dorn und Taube sonder Gallen...1
В двух братьях Штауфенах, Филиппе Швабском и Генрихе VI,
резко проявлялась вся противоречивость многочисленных задат¬
ков, свойственных их роду. Если в Генрихе воплотился жестокий
и суровый нрав, то Филипп был сама любезность, грация и кротость,
которые у него, в отличие от других Штауфенов, сочетались с искрен¬
ней набожностью, так как Филиппу изначально была предназначена
духовная стезя, и его часто можно было видеть среди мальчиков
в церковном хоре, распевающим часослов и респонсории. Возмож¬
но, власть под его скипетром была самой мягкой и кроткой, какая
когда-либо правила Германией, и оказалась слишком мягкой для
его времени: ведь все десять лет частичного правления Филиппа не
утихали военные действия, и молодой король, которому куда больше
по нраву пришелся бы мир, вынужден был предпринимать поход за
походом. Ибо тотчас вслед за его выбором на престол партия про¬
тивников провозгласила королем Оттона Брауншвейгского, которого
также без видимой причины начали третировать как отлученного от
церкви.
Подробно описывать распри между Вельфами и Вайблингами
здесь было бы неуместно. Ни Фридрих И, ни его имя уже не играли
в них никакой роли, после того как Иннокентий III в казуистических
«Размышлениях по вопросу об империи» высказался против любых
штауфеновских притязаний, а в одном месте — конкретно против си¬
цилийского мальчика.
В ходе пространных и глубоко продуманных рассуждений отли¬
чавшийся изрядным умом папа разобрал по пунктам все за и против
относительно признания Фридриха римским императором. На пер¬
1 Он ровным шагом шел, без горести в лице,
За ним ступала царственная дама,
Подобен скакуну он без изъяна и голубю без пятен на крыле... (средненем.).
27
вый взгляд, говорит он, здесь как будто недопустимы никакие возра¬
жения, так как Фридрих законно избран, все князья уже присягнули
ему на верность, а многие дали и вассальную присягу. Но, несмотря
на это, правомерность выборов сомнительна, так как решение было
принято с условием, что Фридрих при вступлении на престол будет
правомочен его занять, то есть достигнет предусмотренного законом
возраста. Однако это условие не соблюдено, и к тому же Фридрих
в то время еще не был крещен, избрали его под греческим именем
Константин. А во-вторых, рассуждает папа, не подобает, казалось
бы, папе отнимать законное право у своего подопечного, которому
он, напротив, должен во всем помогать. Однако он, папа римский,
назначен опекуном не для того, чтобы сохранить за Фридрихом им¬
перию, а для того, чтобы сохранить ему материнское наследие — Си¬
цилийское королевство, к тому же, мол, вспомним слова Писания:
«Горе тебе страна, когда царь твой отрок».1 Порассуждав о «недо¬
пустимом» и «неподобающем» и покончив с обоими возражениями
против отстранения Фридриха от германского престола, Иннокентий
сопоставляет плюсы и минусы, связанные с его воцарением. Бросая
провидческий взгляд в будущее, папа, по сути дела, предсказывает
всю дальнейшую жизнь своего подопечного: «Когда этот мальчик
войдет в возраст разумения и поймет, что Римская церковь лишила
его почетного звания императора, он не только откажет ей в должном
почтении, но и начнет с нею бороться любыми доступными способа¬
ми, разорвет вассальные узы Сицилии и откажет церкви в обычном
послушании». Тем не менее, хорошо понимая, что же в дальнейшем
ждет церковь, Иннокентий поступил вразрез со своим знанием. Точ¬
ность его аргументов была неопровержима, и, поступая им вопреки,
он погрешил бы против истины. Поэтому он заявил, что со стороны
мальчика не грозит месть, потому что не папа-де отнял у него импе¬
рию и герцогство Швабия, а король Филипп Швабский вознамерился
руками своих вассалов отнять еще и Сицилию, которую церковь ста¬
рается отстоять для своего подопечного.
Это решение папы положило конец всем притязаниям Фридриха,
которые могли возникнуть с немецкой стороны, и тем самым маль¬
чик на долгие годы исчез для немцев с политической и дипломати¬
ческой арены. В их памяти он существовал только в виде смутного,
полусказочного образа живущего где-то на юге ребенка, ведь и во¬
обще на протяжении многих десятилетий все, касающееся Сицилии,
звучало для немецкого слуха как сказка. Еще во времена переселения
1 Эккл., ю: 16.
ts
народов Сицилия влекла к себе немцев какими-то волшебными чара¬
ми. Чем дальше мужи севера продвигались на юг, тем больше перед
ними открывались плодородные и изобильные земли, словно впере¬
ди их манил Эдем; все здесь казалось им ожившей мечтой, земным
раем. Уже в самом начале германской эпохи встает львиная фигура
молодого короля, вестгота Алариха. Движимый еще смутным пред¬
чувствием и безошибочным инстинктом, он устремился к земному
раю и там нашел свою смерть.1 Конец германской эпохи в лице юного
Штауфена Конрадина, отдавшего жизнь за Сицилию, сопрягается
с ее началом, и королевство Сицилия также становится судьбоносной
для немцев землей. Почти все средневековые императоры так или
иначе пытались присоединить эту страну к своим владениям, пока
она не досталась счастливчикам Штауфенам, оказавшись благодаря
удачным действиям Барбароссы в руках Генриха в качестве придано¬
го королевы Констанции.
Но вместе с судьбоносной властью над землями южного мира из¬
менилось что-то и в самих немцах, ибо для немецких рыцарей времен
крестовых походов заветный клад Рейна перекочевал на юг, в Сици¬
лию. Здесь его тоже вскоре окружили предания, но не о бургундских
королях и гуннских воинах, а о героях Рима и Греции, которые тогда
начали усваивать немцы. Чего только не рассказывал сопровождав¬
ший однажды императора в Сицилию в качестве канцлера епископ
Хильдесхайма Конрад1 2 пробсту своей церкви в родной Германии о
чудесах Сицилии! Он повидал, мол, источник Пегаса, жилище муз
и Неаполь, полный чудес волшебника Вергилия, который заключил
этот город в стеклянную бутылку. Затем епископ, будто бы не без
опаски, проплыл между Сциллой и Харибдой, а на высотах Таорми¬
ны видел дом Дедала, вспоминая при этом судьбы Икара и рожден¬
ного Пасифаей Минотавра. Повидал он источник Аретузы, которая
первой поведала обеспокоенной матери Церере о похищении Про¬
зерпины, и Алфей, истоки которого находятся в Аравии, и Этну...
Пользуясь случаем, вставил сюда же мифы о боге-кузнеце Вулкане
и легенду о святой Агате. Увидел, правда, ученый епископ только
1 Король вестготов Аларих после взятия и разграбления Рима в 410 г. дви¬
нулся на юг Италии, намереваясь переправиться на Сицилию, однако скончался
и был погребен неподалеку от современной Козенцы. Вестготы при его преемни¬
ках покинули Италию, обосновавшись в южной Галлии и Испании.
2 Конрад I фон Кверфурт (ок. 1160—1202) был одним из самых влиятельных
князей церкви и рейхсканцлером в 1194—1201 гг. Именно он покровительство¬
вал Петру Эболийскому и содействовал укреплению Штауфенов в Сицилийском
королевстве.
то, о чем уже был начитан из римских поэтов. Но благодаря поездке
мифы оказались привязаны к местности и лучше запоминались, тем
более что он благоговейно посетил все места и все чудеса, о которых
рассказывали поэты. И он с гордостью мог написать пробсту: «Вам не
надобно даже выезжать за пределы империи, не придется покидать
земли, подвластные немецкому народу, чтобы увидеть вещи, на опи¬
сание которых поэты потратили столько времени».
Такие красочные рассказы давали немцам богатую пищу для во¬
ображения, чтобы те живо представили себе Сицилийское королев¬
ство, и Вольфрам недаром поместил волшебный замок Клингзора1
именно там. Но многое немцы видели и своими глазами в Германии.
На следующий год после рождения Фридриха, когда Генрих завоевал
Сицилию, в Германию прибыл караван из ста пятидесяти мулов, гру¬
женных золотом и шелками, геммами и драгоценностями, направ¬
лявшийся в императорский замок Трифельс, и стало известно, что
это еще далеко не все сокровища, а лишь часть тех богатств, которые
император захватил в королевском замке Палермо, так как на пути
в Германию императора догнал гонец королевы с сообщением, что
без него там нашли еще и сокровища короля Рожера. Они хранились
за потайной дверью, и эту тайну раскрыла королеве старая служанка.
Поэтому в Германии с Сицилийским королевством связывали
представление о далеком мире чудес; считалось, что в этой сказоч¬
ной роскоши проводит свои детские годы Фридрих. Другие, правда,
слышали, что ребенка тайно увез оттуда какой-то епископ, спасая его
от злобы сицилийцев, и воспитывает в неизвестном укрытии, чтобы
его не нашли и не убили. В жизни мальчика действительно хватало
опасностей и чудесных событий, но то, что происходило с ним в старом
королевском замке Кастелламаре, где Фридрих провел свое детство,
было невероятнее и чудеснее всего, что только могли придумать ле¬
генды.
После смерти императрицы четырехлетний Фридрих остался со¬
вершенно один на свете, без единого родственника или настоящего
друга. Немногие родственники королевы, которые еще были живы,
изначально враждебно настроенные к штауфенскому отпрыску, со
времени Генриха VI находились в изгнании за пределами королев¬
ства, а единственный уцелевший Штауфен — король Филипп — был
слишком занят борьбой, которая шла на севере, чтобы у него остава¬
лось время на племянника. Хотя вокруг Фридриха было много людей,
называвших себя его друзьями, все они только пользовались его ко-
1 Персонаж романа о Парсифале Вольфрама фон Эшенбаха.
30
I м женским титулом и полномочиями для осуществления собственных
н 'шпон, и первым среди них был опекун короля — папа Иннокентий III.
11гш,зя не признать, что Иннокентий не жалел ни трудов, ни затрат
фш того, чтобы в условиях продолжавшейся более десяти лет смуты
и раздоров сохранить для своего подопечного Сицилийское королев¬
ами >. 11о постоянно отправляя в Сицилию папских легатов с войсками,
пм делал это в первую очередь чая защиты своего вассального госу¬
дарства и лишь во вторую — в интересах мальчика. Насколько важнее
дчн папы была его собственная мировая политика, чем судьба его по¬
допечного, показывает не только его выбор в вопросе немецкого пре-
пол онаследия, но и его позиция по отношению к последовавшему в
ю время выступлению зятя последнего, незаконного норманнского
короля Сицилии, французского графа Вальтера де Бриенна,1 претен-
д< жавшего на графства Лечче и Таранто. Тот факт, что Иннокентий III,
несмотря на взятое на себя обязательство обеспечивать безопасность
Фридриха, без какой бы то ни было юридической необходимости ре¬
шил это дело в пользу графа, открыв тем самым доступ в Сицилию
изгнанной старой норманнской династии, выглядело со стороны за¬
ботливого опекуна весьма рискованным поступком. Но и тут осущест¬
вление собственных планов оказалось для папы важнее, чем гарантия
безопасности Фридриха: французский граф в тот момент как раз мог
ему пригодиться. И тут уж было не до судьбы наследника Штауфена.
Разумеется, он никогда не собирался лишать Фридриха сицилийского
престола. Но для папы не имело особенного значения, будет ли пра¬
вить в Сицилии Фридрих II или агнат норманнской династии; глав¬
ным для него было не допустить, чтобы Сицилия присоединилась
к империи, и сохранить в ней влияние церкви в полном объеме. Папа
Иннокентий вел расчетливую политику, преследуя практические
цели, и в этом было его величие. Но, с другой стороны, этим объясня¬
ется, почему Фридрих впоследствии с горечью и гневом вспоминал
о своем опекуне, хотя только стараниями папы в период его регентства
для малолетнего наследника было сохранено королевство. Личных
человеческих отношений между опекуном и опекаемым Иннокентий
не устанавливал, хотя принимал участие в судьбе ребенка, по возмож¬
ности назначал ему в лице своих легатов воспитателей, беспокоился,
когда королю грозила опасность, с похвалой отзывался о его успехах
1 Вальтер III де Бриенн (ум. в 1205) был старшим братом Жана де Бриенна
и мужем дочери короля Сицилии Танкреда, побежденного Генрихом VI в 1194 г.,
ото и позволило ему претендовать хотя бы на Лечче и Таранто, ради чего папа
даже освободил его от крестоносного обета.
31
и выразил искреннюю радость по поводу его освобождения из рук вра¬
гов. Однако увиделся он с Фридрихом в первый и единственный раз,
когда тому было семнадцать лет, а до задуманных поездок в королев¬
ство дело так и не доходило или они осуществлялись только отчасти.
Вторым человеком, которому Констанция доверила ребенка,
был сицилийский канцлер Вальтер Палеарийский. Он, фактически
будучи регентом Сицилии, провел рядом с королем много лет, хотя
и с долгими перерывами. Но то, что сказано о папе Иннокентии III,
к нему относится в еще большей степени: полученные полномочия
он использовал в собственных целях, правда с тем отличием, что эти
цели не имели того всемирного размаха, что у папы. Вальтер Палеа¬
рийский был главным образом озабочен тем, чтобы единолично со¬
хранить за собой регентские права и при этом свободно распоряжать¬
ся в свою пользу и в пользу своих друзей и сторонников владениями
короля, разбазаривая их как придется. Политически, как это под¬
тверждает откровенно враждебное отношение к нему императрицы,
он всегда был сторонником императора Генриха VI, а потому — про¬
тивником норманнской династии, и то, что в своем завещании Кон¬
станция оставила его канцлером, объясняется, очевидно, тем, что она
опасалась оставить сыну такого могущественного врага. Вальтер Па¬
леарийский и впредь неизменно сохранял ту же позицию сторонника
Штауфенов — отчасти потому, что она представлялась ему практич¬
ной, отчасти потому, что любые перемены ослабили бы его независи¬
мое положение регента при малолетнем короле. Не находится ника¬
ких свидетельств его заботы о мальчике, да и отношение Фридриха
к нему в последующие годы тоже показывает, что такое предположе¬
ние маловероятно. Однако он, насколько известно, по меньшей мере
никогда не обижал ребенка.
Если во внутриполитических делах канцлер всегда выступал
защитником династии Генриха VI, то его внешняя политика была
очень непостоянной. Интересы юного короля, а еще более собствен¬
ные интересы он должен был защищать от немцев, которых Кон¬
станция изгнала из страны, нажив тем самым в их лице врагов себе
и своему сыну. Как сторонник Генриха канцлер мог бы с ними до¬
говориться, если бы предводитель немцев Марквард фон Аннвайлер
не заявил, что император назначил его регентом Сицилии. В заяв¬
лении Маркварда, несомненно, была доля правды, по крайней мере
он поддерживал связь с Филиппом Швабским и зачастую действо¬
вал, вероятно, по его указанию. Одного этого уже было достаточно,
чтобы вызвать к себе враждебное отношение папы за поддержание
связей с немецким Штауфеном и канцлера Вальтера Палеарийского
П
за притязание на регентство в Сицилии. Неудивительно, что папа
и канцлер очень скоро объединились для совместных действий про¬
тив Маркварда и немцев. Фридрих II мало интересовал Маркварда,
ибо этот «якобы сын» Констанции, как выразился однажды бывший
наместник Генриха VI вслед за расхожими слухами, будучи наслед¬
ником норманнских правителей, был помехой на пути объединения
Сицилии с империей Филиппа Швабского. Марквард же, помимо
того что добивался собственных целей, работал над созданием по¬
добной «унии». Папская сторона утверждала, что он даже покушал¬
ся на жизнь мальчика.
Еще больше осложняло общую картину в Сицилии появление вы¬
шеупомянутого Вальтера де Бриенна, и папа, поддержав его притяза¬
ния на графства Лечче и Таранто, тотчас использовал его вместе с его
рыцарями для борьбы с немцами. Однако это выступление на стороне
зятя норманнского Танкреда сразу поссорило папу с канцлером Сици¬
лии, который, будучи заклятым врагом норманнской династии, отнес¬
ся к появлению в королевстве французского графа с небезоснователь¬
ным недоверием. При первом же удобном случае он, вместо того чтобы
поддерживать папу, переметнулся на немецкую сторону. Бесконечные
политические интриги основных игроков, разногласия в совете фами-
лиариев, где понадобится — предательство и, конечно же, сила оружия
в конце концов привели к тому, что столица Сицилии Палермо вместе
с королевским замком оказалась во власти Маркварда фон Аннвайле-
ра, а потом, когда он умер (в 1202 г.), в руках его преемников, других
немецких вожаков военных дружин, таких как Вильгельм Каппароне1
и Дипольд фон Швайншпойнт.1 2 Лишь спустя несколько лет Вальтеру
Палеарийскому удалось вернуть себе королевский замок, когда после
смерти графа Бриеннского он сумел вновь договориться с папой.
Подробно описывать все распри, интриги, раздоры и союзы, ко¬
торые имели место на протяжении десятилетнего регентства, пред¬
ставляется здесь излишним. Все они составляют запутанный клубок,
так как кроме четырех основных группировок, за которыми стояли
папа, канцлер, Марквард и Вальтер де Бриенн, в них участвовал ряд
1 Вильгельм Каппароне (ум. после 1210) после смерти Маркварда фон Анн-
вайлера возглавил гвардию малолетнего Фридриха II и при поддержке пизанцев
удерживался в Палермо в 1206 г., однако затем вынужден был уступить натиску
Вальтера Палеарийского.
2 Дипольд фон Швайншпойнт (он же Дипольдо д’Ачерра) (ок. 1160—1221), из
баварских министериалов, также выдвинулся при Генрихе VI, став при Оттоне IV
герцогом Сполетским. Он продолжил курс на конфликт с папской курией, нача¬
тый Марквардом фон Аннвайлером.
33
второстепенных игроков, примыкавших то к одной, то к другой пар¬
тии, в зависимости от того, какая из них, по их мнению, лучше всего
могла продвинуть их частные интересы. Сюда относятся, во-первых,
сарацины из внутренней, гористой области острова. Они, будучи му¬
сульманами, не ожидали в целом ничего хорошего для себя от пап¬
ской власти и были враждебно настроены к его подопечному. Они,
как правило, придерживались немецкой стороны, хотя папа тоже
всячески пытался заручиться их военной поддержкой. Всеобщая
анархия давала горным сарацинам (городские сохраняли нейтра¬
литет) прекрасную возможность безнаказанно грабить и временно
захватывать деревенские поселения, не огражденные городскими
стенами. Другую, также очень важную для основных игроков группу
составляли бароны континентальной части Сицилийского королев¬
ства. Их политика была в общем очень проста: не ожидая никаких
выгод ни от одной из партий, они держались папской — как той, ко¬
торая служила залогом непрекращающихся беспорядков. На сторо¬
не немцев выступали также пизанцы, которые традиционно были на
стороне императора, но с Сицилией их вдобавок связывали торговые
интересы, за которые они вели борьбу с генуэзцами, пока наконец
после долгой войны оба противника не угнездились в разных при¬
морских городах.
Если правда, что этот мальчик в юные годы был игрушкой тех са¬
мых сил, над которыми он позднее, уже возмужав, властвовал и кото¬
рые видел насквозь, то значит, он еще в те годы был предназначен для
мирового господства. Ибо в маленькой Сицилии были представлены
отдельными группами все силы Запада и Востока, которые кишели
на острове и в Апулии, сражаясь между собой: сарацины, пизанцы
и генуэзцы; то и дело среди них появлялись легаты с италийскими
войсками, а в конце концов явились еще и испанские рыцари. У этих
партий было только одно общее стремление: всеми двигала голая ко¬
рысть и желание обогатиться за счет беззащитного короля, который
в результате непосредственным или косвенным образом становился
центральной фигурой, вокруг которой велись эти схватки. Завладеть
особой короля было желанной целью всех участников, потому что
этот мальчик представлял собой для каждого очередного победителя
легальное оправдание захвата им власти. Так же как королевская пе¬
чать Сицилии, из рук в руки перекочевывал и сам Фридрих И, словно
некая ценная, но для всех безразличная вещь, эксплуатируемый каж¬
дым из власть имущих, всегда враждебных ему, зачастую оказываясь
под угрозой насильственной смерти, «агнец среди кровожадных вол¬
ков», как писал о нем один хронист.
34
Такова была атмосфера, в которой рос Фридрих И, порой дей-
11 иительно оказываясь на краю гибели и годами терпя неприкры¬
тую нужду. Правда в первое время, пока рядом с ним был Вальтер
Палсарийский, все, вероятно, выглядело более или менее сносно.
Но когда в семилетием возрасте Фридрих попал в руки Маркварду
фон Аннвайлеру и его соратникам и преемникам, для него настали
1ижслые и страшные времена. Уже события, происходившие при
смене регентства и захвате королевского замка, не предвещали ни¬
чего хорошего. Но они имеют особое значение, поскольку Фридрих,
несмотря на то что ему было всего лишь семь лет, тогда впервые вы¬
ступил как самостоятельный участник событий. Марквард захватил
столицу в ноябре 1201 г. Предатель кастелян открыл нападающим
hi мок, в котором находился король, укрывшийся со своим учителем
Вильгельмом Францискусом во внутренних помещениях. Но стража
и тут поступила предательски, выдав преследователям местонахож¬
дение короля. Измена личной стражи и детское бессилие мальчика,
очевидно, не оставили никакой возможности защищаться. Фридрих
внезапно увидел перед собой ворвавшихся в его покои преследова¬
телей. Но когда те уже хотели его схватить и, как он думал, связать,
маленький король, возмущенный тем, что какой-то низкий негодяй
посмел его коснуться, невзирая на безнадежность своего положения,
Просился на него, пытаясь выкрутить руки тому недостойному, кото¬
рый осмелился прикоснуться к нему, помазаннику Божию. Когда это
не удалось, он сбросил королевскую мантию, разорвал на себе одеж¬
ды и в приступе неудержимой ярости разодрал ногтями свое тело до
крови: такую злость вызвал у этого ребенка негодяй, кощунственно
посягнувший на священную королевскую особу! Во всяком случае,
гак воспринял поведение мальчика автор письма, описавший эту
сцену папе, добавив к этому: «Хороший пролог для будущего госу¬
даря, который не может скрыть благородства царственной натуры и,
подобно горе Синай, чувствует себя оскорбленным прикосновением
хищника».
С тех пор никто в королевском замке, кажется, не занимался
мальчиком. А с королевским добром, по-видимому, обращались так,
что мальчик терпел нужду в самых необходимых вещах, пока его не
пожалели горожане Палермо и не стали обеспечивать хотя бы пропи¬
танием: одну неделю его кормил один, следующую — другой, в зави¬
симости от достатка. Людям приятно было видеть рядом красивого
мальчика, уже тогда все отмечали ясный взгляд его лучистых глаз,
и восьми- или девятилетний король один, без сопровождающих,
разгуливал по улицам, рынкам и садам полуафриканской столицы
35
у подножия Пеллегрино, где царило пестрое смешение народов, ре¬
лигий, обычаев, где рядом стояли мечети, синагоги и соборы, укра¬
шенные золотыми мозаиками византийских мастеров, с карнизами,
которые покоились на греческих колоннах, а наверху красовались
выбитые руками сарацинских резчиков куфические письмена с име¬
нем Аллаха. Вокруг города на равнине Конка-д’Оро тянулись экзоти¬
ческие сады и зверинцы, загородные замки и фонтаны сицилийских
королей, которыми некогда восхищались арабские стихотворцы, а на
рынках кипела торговая жизнь: здесь толпились норманны и итальян¬
цы, сарацины, немцы, евреи и греки. Смышленому мальчику надо
было как-то с ними общаться, и он быстро изучил обычаи и языки
всех этих племен и народов. Как знать, не занял ли тогда какой-ни¬
будь мудрый имам место Хирона при беспризорном мальчике? Или
кто-то еще учил будущего мирового властителя наблюдать силы зем¬
ли и природы и познавать их пользу, так что впоследствии своим
знанием законов, которые управляют жизнью человека, животных
и растений, он так же поражал окружающий мир, как вызывал страх
своею прочной связью с юдолью земной? Этого мы не знаем. Но одно
можно сказать наверняка: он получил очень необычное для его со¬
отечественников воспитание, в корне отличающееся от воспитания
всех других королевичей.
Фридрих II, в отличие от своего отца, воспитывался не ученым
капелланом вроде Готфрида из Витербо, и не в монастырской тиши
каким-нибудь удалившимся от мира монахом, как многие другие.
Из-за обширных познаний, которые его впоследствии отличали,
и поразительной, чужеродной учености все старались дознаться, кто
же был настоящим воспитателем Фридриха, но так и не обнаружили,
кто был его Аристотелем. И это вполне понятно. Ибо учителя, кото¬
рого он мог бы либо превзойти, либо разочаровать, в то время просто
не существовало, а одного лишь обучения под руководством масте¬
ра воинского искусства для него было бы недостаточно. Фридрих II
был типичным не-учеником; он никому ничем не был обязан и всего
достиг sua virtute.1 Начатки знаний ему, возможно, преподал Виль¬
гельм Францискус, упоминаемый среди членов окружения, присут¬
ствие которого в свите мальчика документально подтверждается
и в 1208 г. Необходимые библейские познания он мог получить от
того или иного из папских легатов, которые время от времени им за¬
нимались. Возможно, и по другим предметам он получал какие-то
нерегулярные уроки, но по-настоящему его никто не воспитывал,
1 своей доблестью (лат.).
36
и н его позднейшей учености заметно, что она не явилась плодом
■ школьного» образования, а была взята из самой жизни, которая уже
и гамом нежном возрасте заставила его самостоятельно извлекать не¬
обходимую именно ему суть из любой материи без посторонней по¬
мощи- Поэтому его знания так сильно отличались как по существу, так
и но качеству от тех, какими владели его современники. Ибо, как вы¬
разился однажды папа, юного Штауфена воспитывала насущная по¬
требность, заложенная в порядке вещей, она «научила его красноре-
'1и но выражать свои жалобы еще в том возрасте, когда он только едва
начинал лепетать», а дальше дело продолжили палермская улица
и базар, то есть сама жизнь. Эти вылазки, которые по-приятельски
спели его со всем светом, очевидно заложили также основу его буду¬
щей житейской мудрости.
Никто и никогда не подвергал сомнению, какую важную роль
сыграло в жизни Фридриха то обстоятельство, что детство его про¬
шло в Сицилии. И если уже германо-романское смешение кровей —
шннбско-бургундской с отцовской стороны и норманнско-нижне-
нотарингской с материнской — заложило в его характере основу
духовного универсализма, то чувственная реальность, окружавшая его
п Сицилии, способствовала развитию этой черты, поскольку здесь со¬
прикосновение трех великих культурных миров — Античности, Вос¬
тока и церкви — не казалось каким-то фантастическим чудом, а ощу¬
тимо присутствовало в наблюдаемой действительности. Не только дух
и атмосферу трех миров, но также языки, ритуалы и обычаи, а вместе
с ними и человеческие особенности разных народов мальчик воспри¬
нял с раннего возраста. Читая у папы Иннокентия высказывание
о Сицилии: «Его наследная земля, страна богатая и благородная сре¬
ди других королевств, их гавань и средоточие», мы готовы принять
ечч) в непосредственном, почти физическом смысле: что это был пуп
нового, еще только зарождающегося мира.
Пять лет продлилось господство Маркварда фон Аннвайлера и его
преемников и столько же — вольная жизнь юного сицилийского ко¬
роля. И когда в начале 1207 г. Вальтер Палеарийский вновь принял
иод свое крыло подопечного, то сам канцлер и те, кто его окружал,
вероятно были немало поражены, увидев, каким зрелым человеком
с тал двенадцатилетний Фридрих. Его манеры, правда, все они соч-
яи «неподобающими и неприличными его званию», но винили
в этом общество «неотесанного» люда, с которым он привык во¬
диться, а не его натуру, беспокоясь только о том, как бы «слишком
широкое общение и всеобщая о нем молва» не пошатнули почтения
сицилийского народа к своему королю. Между тем сразу бросалась
37
в глаза царственная осанка, жесты, выражение лица и властная ве¬
личественность отрока, а также полнейшая неуязвимость и глу¬
хота ко всем замечаниям и призывам: он прислушивался только
к велениям собственной воли, так гласило мнение о нем. Эта ис¬
полинская, ни от кого не зависимая воля Фридриха И, обуздать
которую не было дано никому, кроме него самого, его разума, да
еще крайней необходимости, очевидно, делала его в отрочестве не¬
обузданным, но она же потом породила непререкаемую властность
будущего императора. Уже в двенадцать лет Фридрих был способен
отмести любые попытки ограничить его самостоятельность, в сво¬
ей ребяческой гордости он даже считал унизительным для себя,
если с ним пытались обращаться как с мальчиком, а не как с ко¬
ролем. У всех, кто его видел тогда, он вызывал чувство почтения,
все догадывались, что совсем скоро он заставит неукоснительно по¬
виноваться всё и вся. Именно это чувство достоинства, естественно
возникшее, а не искусственно взращенное, позволило ему уже с дет¬
ских лет допускать такие вольности, которые, по мнению окружа¬
ющих, превышали меру того, что дозволено королю. В то же время
окружающие признавали несокрушимую уверенность его поведения;
они говорили, что у молодого короля есть необыкновенное чутье на
то, что правильно и неправильно, у него уже было свое суждение и без¬
ошибочный взгляд на людей, которые его окружали. И как однажды
сказал Иннокентий, он был прирожденным королем и благодаря
своему благородному происхождению «уверенно шагал, твердо сту¬
пая обеими ногами».
В годы, которые Фридрих провел в основном будучи беспризор¬
ным, он также заметно развился физически. Он был среднего роста,
но уже мальчиком отличался большой выносливостью и ловкостью,
а сильные мускулы придавали ему способность с легкостью перено¬
сить любые физические нагрузки. Известно, что мальчик умело вла¬
дел разными видами оружия, уже тогда он был хорошим стрелком
из лука, страстно увлекался верховой ездой и особенно любил ска¬
кунов благородных пород, как того и следовало ожидать от такого
страстного охотника, каким он стал в дальнейшем. Особенно ловок
он был в фехтовании на мечах, и его противникам по упражнениям
нередко приходилось туго в этих боях, потому что при таком, как
у него, горячем темпераменте он в пылу боя, разгорячившись, часто
приходил в неистовую ярость. Как совершенно особенную черту его
личности отмечали, что «он, не зная покоя, каждый день проводил
в постоянной деятельности». Если днем он занимался физическими
упражнениями, то после этого уже в двенадцать лет продолжал рабо-
35
I m i. до самой ночи, расширяя свои познания, причем особенно его
шнпмала история — очевидно, римских войн и походов. Так в нем
нроннлялась неутомимо деятельная натура, общая для его рода, ко-
трин впоследствии многим казалась какой-то нечеловеческой. Но
при атом он всегда сохранял присущую ему изначально способность
н созерцанию вещей.
Папе Иннокентию III уже недолго оставалось опекать маль¬
чика. Подобно другим Штауфенам, для Фридриха II характерно
Пило раннее возмужание, однако он не принадлежал к тем аксе¬
лератам, особенно встречающимся среди немцев, у которых ран¬
има зрелость ведет к скорому исчерпанию сил. Похоже, ко всему
дому Штауфенов можно отнести то, что однажды сказал Иннокен¬
тий III о своем малолетнем подопечном: «Зрелое мужество Цеза¬
ри до срока вступило верхом на коне». Страна, в которой вырос
Фридрих II, и тяжелая юность, которая уже в детские годы сде-
чала его самостоятельным, вероятно еще усилили эти природные
качества. Во всяком случае, папа недаром признал, что отрок бод¬
рим шагом переступает порог зрелости и что у него день ото дня
прибавляется мудрости и умения. Отмечали современники и его
ненмй и острый ум, они говорили, что у Фридриха важны не про¬
житые года, так как знанием он уже зрелый муж, а царственным
достоинством — государь. Несмотря на свою сверхъестественную
одаренность, Фридрих вовсе не был похож на хилого утонченного
последыша, а был олицетворением того, чего невольно ожидаешь
от юности в ее лучшем воплощении, и так случилось, что в нем от¬
мечали как раз нормальность, духовную полноту и гармоническое
развитие, определяя это словом completus. Вот так, например,
описывают его рост: «Представляя себе короля, не думай, что он
мал ростом, однако и не выше, чем должно быть в его возрасте».
Другой же пишет о нем: «Что касается знаний и силы, король на¬
столько полно удовлетворяет всем требованиям своего возраста,
что в нем видны все совершенства, которые служат украшением
зрелого мужа». Так Фридрих подошел к моменту, когда он смог
сбросить тесные узы опеки, а как сицилийский король он, соглас¬
но сицилийскому ленному праву, должен был достичь совершен¬
нолетия в возрасте четырнадцати лет.
Но, прежде чем отпустить своего подопечного, папа Иннокентий
хотел довершить свои обязанности, и он позаботился о том, чтобы
женить юношу. Еще при жизни императрица Констанция подумы-
нала о том, чтобы связать сына брачными узами с Арагонской дина¬
стией, и когда семилетний Фридрих очутился в руках Маркварда фон
39
Аннвайлера, папа из практических соображений вспомнил об этих
планах. В 1202 г. он устроил помолвку своего подопечного с Санчей,
сестрой короля Педро Арагонского,1 в связи с чем папа рассчитывал,
что тот приведет в Сицилию испанских рыцарей, чтобы освободить
Фридриха из рук Маркварда и немцев. Кроме того, он надеялся, что
королева-мать переедет в Сицилию, чтобы вместе воспитывать маль¬
чика и девочку, так как чересчур мужская атмосфера, в которой рос
Фридрих, наверное казалась папе нежелательной и неподходящей.
Но планам папы тогда не суждено было осуществиться, помолвка
была расторгнута. Иннокентий не отказался от первоначального
плана — задуманный союз с Арагоном обещал определенные выгоды
для церкви, так как Арагон, как и Сицилия, был связан вассальной
зависимостью со Святым Престолом. Спустя несколько лет, в августе
1208 г., после долгих переговоров был заключен договор о помолвке,
однако — и тут невольно вспоминается история ветхозаветных праот-
цев и другие сказки — теперь в нем вместо младшей Санчи1 2 невестой
выступала уже Констанция, которая была намного старше сестры
и только что овдовела после смерти первого супруга, короля Вен¬
грии, так что между нею и юным наследником Штауфенов разница
в возрасте составляла не менее десяти лет.3 Папе пришлось немало
потрудиться, чтобы уговорить четырнадцатилетнего Фридриха на
этот брак, но он все же согласился, главным образом из соображений
государственных интересов, хотя в конечном счете это кончилось
сплошным разочарованием. Тогда же он покорился необходимости,
так как Констанция Арагонская обещала привести с собой в качестве
дара новобрачному пятьсот рыцарей, которые должны были помочь
Фридриху заново завоевать распавшееся тем временем королевство
Сицилия. Такой отряд воинов казался мальчику достаточно ценным
приобретением, чтобы в придачу к нему взять и супругу, — несмотря
на отдельные многообещающие успехи, у него не было надежды по¬
кончить с разбушевавшейся анархией без посторонней помощи.
1 Педро II Католик (1178—1213), король Арагона в 1196—1213 гг., стал пер¬
вым из вассалов римского папы из арагонских королей и вообще прославился
крайней ревностью в борьбе за папские интересы, что и привело к его гибели в
крестовом походе против альбигойцев.
2 Санча Арагонская (1186—1241) была дочерью Санчи Кастильской, матери
Педро II Католика. Она в 1211 г. вышла замуж за графа Раймунда VII Тулузского,
поддерживавшего альбигойцев и потому лишившегося ряда владений.
3 Констанция Арагонская (1179—1222), сестра Педро II и Санчи, была старше
Фридриха II на 15 лет. В 1198—1204 гг. была женой короля Венгрии Имре, овдо¬
вела и была вынуждена бежать из страны в Вену в 1205 г.
40
I lana Иннокентий III, в особенности в последние годы своего опе¬
кунства, приложил большие усилия к тому, чтобы установить в наслед-
И1 iM владении Фридриха какой-то мало-мальски сносный порядок, хотя
и он надеялся главным образом на арагонскую помощь. Иннокентий
11 й"ктвенной персоной явился в Сицилию, собрал в Сан-Джермано (близ
Момте-Кассино на границе Папской области) сицилийскую знать и обв¬
инил земский мир, назначив для его сохранения в материковой части
империи двух самых могущественных вассалов великими капитанами,
надеясь, что, поручив им эту должность, он ослабит опасность, которую
несло в себе их могущество. Хотя принятые папой меры кардинально не
изменили положения, но по крайней мере в северной части империи,
граничащей с Папской областью, после долгих лет беспорядков почув¬
ствовалась рука власти. На острове же по-прежнему творился хаос, пока
молодой король по достижении совершеннолетия не вмешался сам,
применив силу и действуя умело и энергично.
Едва достигший четырнадцатилетнего возраста юноша, при¬
ступив к самостоятельному правлению, сразу выказал немалую ре¬
шительность, с нескольких сторон начав борьбу против мнимых и
нштоягцих недругов, покусившихся на его королевские права. 26 дека¬
бря Г2о8 г., когда королю пошел пятнадцатый год, папа сложил с
себя обязанности регента. С этого дня Фридрих правил сам, и уже
через две недели произошла его первая многообещающая стычка
с напой, могущественным Иннокентием III. Речь шла о назначе¬
нии епископа Палермо. С согласия короля соборный капитул соби¬
рался приступить к выборам. Но три члена капитула по неизвест¬
ным причинам отказались это делать, обратившись с апелляцией
к папе. Юноша, усмотрев в таком обращении неуважение к своей
особе, разгневался и вмешался в происходящее: он изгнал прови¬
нившихся из страны и написал изумленному папе, что поступил
гак умеренно только из уважения к его сану и всему духовному со¬
словию. Иннокентий, один из могущественнейших властителей
мировой истории, признаваемый тогда всеми королями Европы
как verus imperator1 христианского мира, отнюдь не разделял этого
мнения своего недавнего питомца, только что выпущенного из-под
опеки. По конкордату, заключенному между ним и императрицей
Констанцией, права сицилийских королей в деле выбора епископа
ограничивались одним пунктом: избранному без участия короля
епископу для вступления в должность требовалось официальное
согласие короля, но последнее слово оставалось за церковью, ибо
' Здесь: истинный властитель (лат.).
41
избранный епископ получал соответствующие полномочия только
после того, как его выбор одобрял еще и папа. То есть даже после
того, как капитул и король пришли к согласию относительно того,
кто станет епископом, за папой еще оставалось право отвести кан¬
дидатуру того, кого он сочтет персоной нон грата, а таковой поч¬
ти всегда оказывалась персона грата короля. Согласно конкордату, у
Фридриха было право давать согласие, но не было никакого способа
предотвратить апелляцию непосредственно к папе даже в тех случа¬
ях, которые предусматривались прежними, ныне же отмененными
установлениями норманнских королей.
У папы Иннокентия хватило ума ограничиться в этом деле про¬
странным отеческим увещеванием: Фридрих, дескать, наслушался
плохих советов. Ему следует довольствоваться светскими вопро¬
сами и не вмешиваться в духовные, которые находятся в ведении
папы. «Тебе следовало помнить об этом, — писал он, — и принять
как предостережение пример своих предшественников, которые,
посягнув на решение духовных вопросов, навлекли на королевство
ужасную смуту». И затем, объективно изложив положения заклю¬
ченного с Констанцией конкордата, Иннокентий заканчивает свое
послание советом как можно скорее возвратить в Палермо изгнан¬
ных каноников.
Бесспорно, Фридрих был не прав, и ему не оставалось ничего дру¬
гого, как только послушаться папского совета. Главное во всей этой
истории одно: в качестве первого шага своего правления он с без¬
ошибочным чутьем тотчас обратился к важнейшему для Сицилии во¬
просу о выборах епископа, который на десятилетия стал источником
конфликтов в борьбе императора с папской курией. Зато в другом
деле Фридрих добился успеха. Первые шаги, предпринятые молодым
королем для наведения порядка в своем государстве, внешне не про¬
слеживаются с такой же отчетливостью, но, по-видимому, он достиг
тогда большего, чем считалось до сих пор. Доподлинно известно, что
весной 1209 г. Фридрих предпринял поход по Сицилии, как он сам
пишет, «с большою силою», своего рода королевское шествие, путь
которого лежал через Никозию в Катанию и далее до Мессины.
Из его собственных уст мы слышим, что это был не мирный поход:
«Сынов мятежа, ненавидящих мир, он, по его словам, усмирил сам,
заставив склониться под ярмо своей власти». За считанные месяцы
четырнадцатилетний король, судя по всему, более или менее подчи¬
нил себе северо-восточную часть острова и уже носился с дальней¬
шими планами: отдельные распоряжения, в тоне которых слышится
властная решительность, показывают, что он намеревался высадить¬
42
ся на материковой части, с тем чтобы и тут восстановить королевскую
власть. Но для этого ему требовалась помощь арагонцев.
Еще до совершеннолетия Фридриха сицилийский епископ в ка¬
честве представителя короля совершил в соборе Сарагосы брако¬
сочетание Фридриха с Констанцией Арагонской. Королева должна
была прибыть в Палермо в марте 1209 г., но произошло это только
и августе.1 Она приехала в сопровождении своего брата, графа Аль¬
фонса Прованского, и обещанных пятисот рыцарей. Фридрих, на¬
ходившийся в августе еще в Мессине, поспешил ей навстречу в Па¬
лермо, где прошли свадебные торжества. Сразу после церемонии он
хотел отправиться с испанскими рыцарями обратно в Мессину, что¬
бы оттуда начать задуманный поход на материк. Не прошло и года
после съезда1 2 в Сан-Джермано, как папа уже собрал несколько сотен
рыцарей из числа своих вассалов, которые вместе с испанцами со¬
ставили бы немалое войско. Но все надежды молодого короля ока¬
зались тщетными. Среди испанцев, на помощь которых так рассчи¬
тывал Фридрих, то ли еще во время приготовлений к походу, то ли
сразу после выступления из Палермо началась эпидемия, которая
за несколько дней унесла в могилу брата королевы Альфонса Про¬
ванского3 вместе с большинством рыцарей. Мало того что из-за это¬
го невозможно было осуществить задуманное предприятие, но еще
хуже было то, что недовольные бароны, видя затруднения, с которы¬
ми столкнулся Фридрих, воспользовались этим и затеяли заговор,
ставший первой ласточкой в цепи дальнейших попыток избавиться
от властителя, который уже сейчас стал доставлять им неудобства.
Как это ни удивительно, Фридриху удалось справиться с мятежни¬
ками. Зачинщик, калабрийский граф, был взят в плен, и Фридрих
воспользовался этим поводом, чтобы отобрать у заговорщиков и вер¬
нуть короне часть своего домена, незаконно присвоенного ими во
времена регентства.
Несмотря на эти успехи, продемонстрировавшие как решимость
и энергию молодого короля, так и всю безнадежность его положения,
ему, совершенно обнищавшему, без посторонней помощи никогда не
удалось бы добиться в этом отношении существенных результатов.
Но по воле матерей (его кровной матери — императрицы Констанции
и духовной матери — Римской церкви) ему предназначено было про¬
1 Это спорное утверждение, ведь граф Альфонс Прованский умер в Палер¬
мо уже 2 февраля 1209 г.
2 В старой русскоязычной традиции эти собрания нередко назывались на
польский манер сеймами.
* Альфонс II Беренгар (1180—1209) был графом Прованса с 1196 г.
43
вести жизнь в королевстве Сицилия и «счастливом городе» Палермо.
Впереди его ждали задачи куда крупнее. Покуда он отважно воевал
с сицилийским хаосом, в Германии уже за год до этого произошли
важные для него события. В июне 1208 г. в Бамберге рукой пфальц¬
графа Оттона фон Виттельсбаха был предательски убит король Фи¬
липп Швабский.1 Фридрих II стал единственным оставшимся в жи¬
вых Штауфеном. Это открыло перед ним новое поле деятельности:
материнские дела больше не удерживали его внизу — ему предстояло
подняться от них ввысь, к отцам.1 2
1 Виттельсбах оказался возмущен отказом Филиппа выполнять данное обе¬
щание о браке его дочери с Оттоном.
2 Автор имеет в виду юг и север соответственно.
X’lindif,
Л)П&
II в а в i/j
Папа Иннокентий III из дома графов Конти правил христианским
миром, пользуясь такой земной властью, о какой, вероятно, мечтали
многие римские епископы, но никто после него не обладал таким мо¬
гуществом. Эпоха необычайно благоприятствовала этому величаво¬
му и гордому ученому священнослужителю с худощавым лицом бла¬
городного римлянина, изучавшему богословие в Париже и Болонье
и в совершенстве овладевшему науками по меркам своего времени:
когда он, едва достигнув тридцати семи лет (1198), через три меся¬
ца после смерти Генриха VI занял папский престол, мир, ненадолго
собранный воедино великим императором из династии Штауфенов,
опять распался на составные части. С властными полномочиями
папы, основанными на правах, заявленных Григорием VII,1 не могла
поспорить никакая светская власть. Ибо вступать в противостояние
с папой считалось в первую очередь делом императоров Римской им¬
перии. Но в раздираемой борьбой между Вельфами и Вайблингами1 2
империи в то время не было императора, и дабы земной круг вовсе
не остался без главы, Иннокентий III царил и в Римской империи
как настоящий verus imperator — так назвал его современник Герва-
сий Тильберийский.3 Это выражение в устах Гервасия было не про¬
стой лестью придворного, сам папа Иннокентий пользовался куда
более амбициозными наименованиями, хотя классическая форму¬
лировка папских императорских притязаний — ego sum Caesar, ego
imperator4 — появилась век спустя и принадлежит дантовскому папе
1 Григорий VII (Гильдебранд) был папой римским в 1073—1085 гг. и стал
одним из самых известных понтификов в истории, хотя схватку с императором
Генрихом IV за инвеституру и власть в Италии он проиграл.
2 Вайблингами называли Гогенпггауфенов, по именованию их старейшей
резиденции в замке Вайблинген.
3 Гервасий Тильберийский (ок. 1150 — ок. 1235), английский правовед,
хронист и географ; приближенный Генриха II Английского и Оттона IV Браун¬
швейгского, у которого стал гофмаршалом королевства Арелат. Автор хроники
с историей и описанием известного мира, а возможно, и Эбсторфской карты, яв¬
лявшейся вершиной средневековой западноевропейской географии.
4 Я суть Цезарь, я — император (лат.).
47
Бонифацию VIII, которым завершаются два века папского мирового
господства, заложенного Григорием VII.
Иннокентий III, чье время приходится примерно на середину
между Григорием и Бонифацием, фактически воплотил в жизнь меч¬
ту о вселенской власти папского престола. «При нем церковь, будучи
в расцвете и на вершине могущества, царила над Римской империей
и над всеми королями и князьями во всем мире», — так писал один
хронист. Автор сочинения «О презрении к миру», которое он напи¬
сал еще будучи кардиналом, Иннокентий был глубоко проникнут
идеей священного величия церкви, но, подавая пример скромности
и непритязательности в частной жизни и указывая на это другим, он
при публичном появлении широко использовал атрибуты импера¬
торского величия и роскоши. Так, после своего избрания он, против
обыкновения, несколько долгих недель откладывал интронизацию,
чтобы с тем большей помпой торжественно взойти на папский пре¬
стол в день празднования его основания. Собственно говоря, в этот
день он пожелал сам явиться олицетворением Петра, которому был
посвящен этот праздник, а возможно — и самого Спасителя. Расска¬
зывают забавную историю, как Иннокентий однажды надел на себя
хранившееся в Латеране одеяние без единого шва, чтобы посмотреть,
не был ли Господь меньше его ростом, однако платье оказалось ему
велико. Зато он вполне ощущал себя императором христианского
мира, да и был им в своем роде, ибо как великий властитель и поли¬
тик он впервые превратил церковь — в узком смысле как иерархию
епископов и духовенства — в настоящее «государство» и, более того,
в абсолютную монархию, в которой только он один как глава госу¬
дарства был источником власти, права и милосердия. Речь тут не
о невероятно насыщенной жизни этого папы, к ногам которого скло¬
нялись короли Западной Европы, когда он принимал их в вассалы,
наделяя ленными землями, и который во имя истинной веры затеял
войну с альбигойцами со всеми сопутствующими ей ужасами, а после
завоевания Константинополя крестоносцами, которых он сначала
подверг отлучению от церкви, основал на Востоке под эгидой орто¬
доксальной церкви Латинскую империю, — не о жизни его идет здесь
речь, а о Иннокентии-политике, который однажды объявил себя ду¬
ховным отцом, приставленным к Фридриху II вместо родного, запол¬
нив собою пробел, образовавшийся в череде средневековых власти¬
телей мира между сыном и внуком Барбароссы; о том человеке, после
духовно-клерикального владычества которого в эти годы междуцар¬
ствия остался живой след, еще витавший в воздухе ко времени вос¬
шествия на трон Римской империи последнего из Штауфенов.
45
Царственный первосвященник христианской церкви, verus impe-
rator христианской Римской империи и верховный судья христиан¬
ского мира представляют собой в лице папы единство в силу своего
происхождения из единого источника. Таков основополагающий прин¬
цип, если и не заявленный как требование, то фактически действующий
и обобщенный до целостного представления в итоговой формулировке,
которая впервые выходит на сцену при Иннокентии III. Иннокентий
исходил из того, что он, хотя и является преемником поставленно¬
го на царство апостола, не является наследником какого бы то ни
было человека вообще, а поставлен наместником самого Христа
и тем самым является местоблюстителем Бога. Plenitudo potestatis —
вся полнота власти — вручена ему непосредственно Богом, и из этой
полноты власти также непосредственно выводятся все виды земной
власти: духовной, судебной и королевской. Что это обстоит именно
так, а не иначе, Иннокентий объяснил, среди прочего, прибегнув к не¬
обыкновенно прямому истолкованию своей посреднической миссии
между Богом и людьми: поскольку, мол, всякая власть от Бога, а папа
поставлен посредником между Богом и людьми, то он занимает ме¬
сто по одну сторону с Богом и по ту сторону от людей; он меньше,
чем Бог, но больше, чем человек. И завершая круг с другой стороны,
он далее заявляет: «...почитая нас, почитают Бога, а непочитание нас
есть непочитание Бога». Из этого последнего довода вытекает позд¬
нейшая догма, впервые высказанная Фомой Аквинским: ради спасе¬
ния души всякий обязан почитать папу.
Между тем такой круговорот сил, основанный на двояком посред¬
ническом положении папы, теснейшим образом связан с произве¬
денным Иннокентием превращением церкви в духовное государство.
Хотя сама идея изначально принадлежала не ему, он осуществил ее,
воспользовавшись благоприятными историческими обстоятельства¬
ми. Но для того, чтобы духовная власть, исходящая от Бога, через
папу могла распространиться в полной мере непосредственно на епи¬
скопов, необходимо было, чтобы в их избрании не участвовала ника¬
кая другая власть, и в первую очередь это касалось светской власти,
которая и без того невысоко ставилась, на какие бы старинные пра¬
ва и привилегии королей и императоров та ни опиралась. Действуя
обдуманно и умело, а когда нужно без зазрения совести пользуясь
повсеместным, за исключением Франции, бессилием власти, папе
Иннокентию удалось, порой при помощи договоров и конкордатов,
почти во всех странах изменить процедуру избрания епископов так,
как он считал нужным, так что в результате спор об инвеституре был
окончательно решен в его пользу, и все епископы христианского
49
мира сделались его ставленниками, которых он сам, а еще более его
преемники, могли самодержавно назначать, смещать, перемещать
и снимать с должности по своему усмотрению. И а га власть дана ему
«не как человеку, поскольку он не человеком, а богом поставлен
в наместники», и потому этот Богопапа имел право связывать и раз¬
решать нерушимые в принципе брачные узы, соединяющие еписко¬
па с его епископством. Эта «свобода выбора епископов» завершила
собой процесс преобразования церкви в отдельное, охватывающее
весь светский мир государство, в котором епископам отводилась роль
послушных чиновников, управляющих провинциями наместников
обладавшего императорской властью папы. Орудием окончательно¬
го отделения от светской власти и выхода из-под ее патроната стали
папские легаты, которые в качестве полномочных представителей
папы стояли выше даже патриархов и надзирали за чиновничьей де¬
ятельностью епископов, а светская власть, лишенная таким образом
права надзирать за церковью, не имела возможности даже поднять
голос против такого положения. Поэтому договоры с отдельными
странами включали в себя особую статью о правовом положении ле¬
гата. В качестве третьего пункта в него, как правило, включалось еще
и право духовенства на апелляцию, то есть право духовных лиц, ми¬
нуя светскую власть, непосредственно обраща ться к папе, благодаря
чему уже на государственном уровне обеспечивалась их тесная связь
с главой папского государства. Из всего этого следовало еще и то, что
ради сохранения прочных устоев церковного государства о тныне еще
более важным принципом становилась неподсудность «папских чи¬
новников» светским властям, за исключением отдельных редких слу¬
чаев. В результате всего этого требовалось усовершенствование кано¬
нического права, которое впервые было предпринято по инициативе
папы и завершилось через два десятка лет после смерти Иннокентия
изданием собрания декреталий.1 Как почти все великие папы уходя¬
щего Средневековья, и в первую очередь Александр 111 / И i и юкентий III
был превосходным юристом, а в те времена это было почти равно¬
значно превосходному политическому деятелю. Само собой подразу¬
мевалось, что при построении своего государства он должен был дей¬
ствовать решительно, не брезгуя никакими средствами. 1 21 Имеются в виду декреталии Григория IX, Кодекс канонического права, об¬
народованный специальной буллой в сентябре 1234 г.
2 Александр III был папой римским в 1159—1181 гг. Нго длительный понти¬
фикат запомнился сложным противостоянием с Фридрихом Ьлрблростой и ан¬
типапами, а также проведением III Латеранского собора.
50
Епископы и духовенство и прежде достаточно часто и с выгодой
для себя играли на противоречиях папской власти и королевской.
За потерю некоторых свобод от преобразования церкви в монархи¬
ческую, основанную на послушании государственную структуру им
воздалось другой выгодой: в соответствии с тем высоким значением,
которое придавал своему духовному сану папа Иннокентий III, все
остальное духовенство также стало занимать более высокое положе¬
ние по сравнению с мирянами. Все старые эдикты, которые могли
возвысить авторитет духовенства, получили новое подтверждение
и стали энергично применяться: например, о безусловной зависи¬
мости мирянина от посредничества священнослужителя, о том, что
последний должен быть законно рукоположен в сан, что сакральная
власть священнослужителя не зависит от его личных достоинств,
что симония — преступление «против государственной и монаршей
власти». Понятно, что это было особенно важно с государственной
точки зрения, ибо симония нарушала кругообращение даваемых по¬
жалований, поскольку милость в этом случае исходила бы не от Бога
и папы, а покупалась бы за деньги. Характерными для возникшей
тогда дистанции между священнослужителем и народом и строго
соблюдаемой границы между ним и мирянами были введенные то¬
гда же новшества культа, возникшие также отчасти в ходе жесткого
противоборства с зарождавшимися в ту эпоху еретическими тече¬
ниями, направленными как раз на то, чтобы сократить расстояние
между мирянами и священниками. Одним из проявлений последне¬
го является, например, то, что священник теперь совершал таинство,
обратившись на восток и стоя не лицом к народу за алтарем, а лицом
к алтарю и спиной к пастве, будучи «меньше, чем Бог, но больше,
чем человек». Присутствие мирян теперь не имело никакого значе¬
ния, ибо чудо пресуществления, «транссубстанциация», как впервые
назвал его Иннокентий, несла через священника прощение грехов
всем. В 1215 г. Иннокентий возвел это учение в догму.
Начатая в XI веке папой Григорием VII реформа папской власти,
отделение папской должности и выборов папы от императорской вла¬
сти продолжилась при Иннокентии III и передалась от него на нижние
уровни, распространившись на епископов, избрание и власть которых,
таким образом, получали полную независимость от светской власти.
Но изменившиеся условия таили в себе угрозу для церкви: теперь уже
и носитель светской власти мог без особого труда построить отделен¬
ное от церкви, чисто светское государство. До сих пор едва ли отме¬
чался тот факт, что именно церковь, первая начавшая и всеми сред¬
ствами добивавшаяся этого разделения, созданием своего духовного
51
государства, представлявшего собой первое независимое и единое го¬
сударственное образование, во многих отношениях подала тем самым
пример светской империи. Дело в том, что, уподобив светскую импе¬
рию духовному царству, церковь сама впервые создала необходимые
предпосылки, можно сказать, «неправомерным путем». Когда папа
Иннокентий III настаивал на безусловном и исключительном праве
своей духовной власти, его притязания представлялись убедительны¬
ми. Но этим он, как известно, не ограничился: благодаря данной ему
как наместнику Бога plenitudo potestatis его посредническая миссия
также подразумевала не только духовную, но и светскую власть: как
судебную, так и королевскую. А вдобавок к этим словам, которыми он
в апофеозе самовозвеличивания превозносил свое положение посред¬
ника, он присовокупил продолжение, что ему как посреднику надле¬
жит «всех судить, не будучи никем судимым». Вложив в свою судей¬
скую функцию высокое духовное содержание, Иннокентий III придал
светской власти еще одно новое качество, а именно то, что обусловли¬
вает динамическую силу всякого посредничества, выражающуюся
в непрерывном перетекании и передаче божественной власти через
посредника судьям и королям, а не только священнослужителям. Ра¬
нее Средневековью такая динамика — по крайней мере, в области мир¬
ской жизни — была чужда, поскольку властитель, хотя и получал свою
власть непосредственно от Бога в ленное владение в качестве бенефи¬
ция, но, будучи светским государем, мирянином, не был посредником
в том смысле, в каком им было духовенство. Что касается самого Ин¬
нокентия, то здесь вопрос о разделении светского и духовного посред¬
ничества даже не возникал, так как ему как первосвященнику была
присуща вся полнота власти — plenitudo potestatis; однако тем весомее
должны были оказаться последствия, если однажды светская власть
отделила бы мирское посредничество в сфере судебных и королевских
функций от того, что принадлежало первосвященнику, и последовала
примеру папы в апофеозе самовозвеличения.
Иннокентий III невольно проложил дорогу для возвышения до
священного иерейского уровня также судебной и королевской власти.
В своем стремлении утвердить неограниченность папской судейской
власти он сознательно старался смазать все границы. Слова sacerdos
sive judex — священнослужитель или судья — он применяет в отноше¬
нии Петра, а в качестве первоначального прообраза единой фигуры
судьи-священника приводит в пример левитов.1 А в подтверждение
1 Одно из колен Израилевых, представители которого были предназначены
на занятие всех должностей, связанных с богослужением и храмовым хозяйством.
52
ими, что высшая судебная власть находится в Риме, и это, мол, при¬
нимал сам Господь, он приводил слова Господа, сказанные в ответ
Огжаншему из Рима Петру на вопрос “Domine quo vadis?”: “Romam
vrnio iterum crucifigi”.1 Отсюда следовало, что Рим, а теперь, значит,
и папа, действительно представляет высший суд на земле, который
распространяется и на мирские дела там, где речь идет о разбира¬
тельстве сомнительных и темных судебных дел. Сам Бог, неустанно
повторяет Иннокентий III, возвел папу на трон Юстиции, дабы он су¬
ди;! и князей. Так папа, не вмешиваясь в разбирательства светского
суда, становился и верховным судьей, который мог выносить на свое
рассмотрение любые спорные вопросы христианского мира.
Подобным же образом Иннокентий III смешивал сан священ¬
ника и царя. Ветхий и Новый Завет, пишет он, одинаково считают
царскую власть священнической, а священство — царским делом,
и потому, дескать, Спаситель, как и папа, был посредником между
Богом и людьми: как отпрыск дома Давидова он был царем, а как
сын Божий — священником. В связи с этим Иннокентий наполняет
новой жизнью почти забытый к тому времени библейский образ, по
крайней мере почти не использовавшийся курией: речь идет о при¬
мечательной префигурации Христа в лице царя Шалема Мелхиседека,1 2
и в качестве его наместника папы являются священниками соглас¬
но ordo Melchisedech. Эта формулировка неоднократно повторяет¬
ся в писаниях Иннокентия. При этом он то и дело в новых образах
внушает, что, подобно тому как душа главнее тела, так и священник
главнее царя, и соответственно этому в отношении папы приводят¬
ся слова Писания: «Мною цари царствуют и повелители узаконяют
правду».3 Иннокентий силился отыскать все новые и новые примеры
ради того, чтобы наместника и посредника Господня тоже предста¬
вить как истинного императора — verus imperator, императора-свя-
щенника и властелина мира. Это, конечно, тоже не было чем-то аб¬
солютно новым. Требовалось при помощи постоянных, настойчивых
напоминаний покрепче внушить миру мысль о священстве импера¬
1 «Камо грядеши, Господи?» — «Иду в Рим, чтобы меня распяли». Знамени¬
тый диалог апостола Петра с явившимся ему Христом, после которого апостол
вернулся в Вечный город и принял мученическую смерть во время гонений Не¬
рона.
2 Мелхиседек, царь Шалема, современник пророка Авраама и один из самых
загадочных персонажей Ветхого Завета, отождествляемый с рядом других про¬
роков и царей.
3 Притч., 8:15.
53
торской власти и об императорском достоинстве священнического
сана наместника Божьего.
И, очевидно, папа достиг своей цели: носитель тиары царил
в недосягаемой вышине. Но, с другой стороны, и величие светского
императора вознеслось невиданно высоко, подпитанное атмосферой
священническо-иератических представлений, вопреки воле папы,
присвоившего себе множество знаков и символов римских императо¬
ров. Вместо того чтобы ослабнуть, авторитет императорской власти,
напротив, невероятно усилился благодаря духу священства, на про¬
тяжении двух десятилетий усердно насаждавшемуся в мире, и потому
папа Иннокентий III, наряду с норманнами и Штауфенами, принад¬
лежит в качестве «духовного отца» к числу предтеч и предшествен¬
ников Фридриха II.
Исходя из таких представлений, Иннокентий III вмешался в борь¬
бу за германский престол. В то время он поддержал против Филиппа
Гогенштауфена Вельфов в лице Оттона: во-первых, потому что «ни
один папа не любил Штауфенов», во-вторых, потому что именно
при Штауфенах, а не при Вельфах, всегда возникала угроза присо¬
единения Сицилии к империи, а в-третьих, потому что Оттон, при
его бедности и малом числе сторонников, целиком зависел от под¬
держки римской курии и потому должен был превратиться в покорное
и полезное орудие в руках папы. И наконец, не блиставший умом,
необразованный, но физически очень сильный Оттон показался папе
наиболее подходящим кандидатом на роль «светского меча церкви».
Однако, несмотря на поддержку папы, Оттону не удалось одержать
в Германии верх над Штауфеном. В назначенном на лето 1208 г. по¬
следнем походе короля Филиппа Швабского Оттон наверняка потер¬
пел бы поражение. О том, как плохо обстояли его дела, ясно говорит
поведение римской курии: папа Иннокентий перестал поддерживать
Оттона Вельфа, отменил отлучение Штауфена, признал его королем
и обещал ему коронацию по прибытии в Рим. Убийство Филиппа
пфальцграфом фон Виттельсбахом, совершенное из личной мести,
было первым убийством короля за все время существования Священ¬
ной Римской империи, и это событие, случившееся накануне победы
Штауфена, решило исход борьбы за престол в пользу Оттона Вельфа.
Ибо немецкие князья, уже уставшие от гражданской войны, очень
скоро договорились и выбрали Оттона Брауншвейгского, который,
заключив с одобрения папы помолвку с одиннадцатилетней дочерью
Филиппа, постарался примирить враждующие стороны, чтобы они
54
и|дали за него все голоса. Но папа Иннокентий III одержал победу
м Германии, не приложив к этому со своей стороны никаких усилий:
искоре он объявил, что готов короновать в Риме Оттона, которому
патла оказывал поддержку, а прекратив ее, поступал против своего
желания.
С тех пор как римская курия добилась власти, она никогда не усту-
иала императорскую корону без ответной уступки. От Отгона же, как
от своего ставленника, она намеревалась получить плату побольше:
по-первых, пресловутую «свободу выбора епископов» в Германии,
и которой ей до сих пор всегда отказывали Штауфены, затем призна¬
ние вассальной зависимости Сицилии от папской власти и гарантию
неприкосновенности этой страны, и наконец, отказ в пользу папы от
некоторых среднеиталийских земель: от Анконской марки, Сполето,
гак называемых земель Матильды Каносской и некоторых других. Во
время начавшейся после смерти Генриха VI смуты папа Иннокентий
быстро вступил в борьбу и под предлогом «рекуперации» законным
или незаконным путем отхватил у империи эти земли и присоединил
их к Патримонию святого Петра, который теперь, впервые достигнув
при папе Иннокентии таких внушительных размеров, превратился
в цельный комплекс, протянувшийся через среднюю Италию между
находившейся в вассальной зависимости от папы Сицилией и вечно
враждовавшей с империей Ломбардией. Мечта об объединенной под
властью папы Италии вот-вот, казалось, готова была воплотиться
в жизнь.
Оттону Вельфу, стремившемуся поскорее добиться желанной
цели и к тому же еще в 1201 г. согласившемуся выполнить территори¬
альные требования, не оставалось ничего другого, как подтвердить
документом, что он выполнит предъявленные условия. Вскоре после
этого он отправился в Италию. Когда он в сопровождении блестя¬
щей свиты с шумом проезжал мимо маленького Ривоторто, святой
Франциск якобы поручил одному из учеников напомнить будущему
императору о том, сколь преходяща земная слава. Но Отгона это не
остановило: в конце 1209 г. он был коронован папой в Риме и стал
императором. Иннокентий III, как могло показаться, добился все¬
го, чего хотел: его ставленник сделался императором, и отделение
штауфеновской Сицилии от империи Вельфов казалось уже делом
решенным.
И тут вдруг стали происходить события, грозившие нарушить все
тонкие политические расчеты папы. Оттон, едва успев короновать¬
ся в императоры, не стал выполнять данные понтифику обещания:
когда папа напомнил ему о предшествующих договоренностях, он
55
только захохотал, а в самом начале переговоров по вопросу о средне¬
италийских землях Оттон повел себя вовсе не так, как подобает «по¬
корному сыну» церкви. Непосредственный повод к непоправимому
раздору между императором и папой дали бароны материковой ча¬
сти королевства Сицилия. Дело в том, что приезд Вельфа Оттона
в Италию апулийские вассалы решили использовать для того, чтобы
под его началом навсегда избавиться от власти бессильного молодого
короля. После того как в сентябре 1209 г. неудачей закончился за¬
говор против него баронов Сицилии и Калабрии, попытать счастья
решили апулийские бароны, прибегнувшие к измене. Их предводи¬
телем стал граф Ачеррский Дипольд фон Швайншпойнт, один из тех
германцев, которые в детские годы Фридриха II вслед за Марквардом
фон Аннвайлером захватили власть и хозяйничали в Палермо. Пре¬
следуя личную выгоду и рассчитывая завоевать власть, Дипольд, по¬
добно Маркварду, считал, что Сицилия во что бы то ни стало должна
входить в состав империи, а владычество Штауфенов как наследни¬
ков норманнской линии этому только препятствует. Поэтому, когда
наконец по прошествии более чем десяти лет в Италии в лице Оттона
снова появился немецкий император, Дипольд тотчас начал пред¬
принимать действия, направленные на то, чтобы передать королев¬
ство в его руки как единственному законному властителю Сицилии.
Вскоре после коронации (9 ноября 1209 г.1) Оттон остановился
в Пизе, которая с давних пор поддерживала союзнические отноше¬
ния с ним и Дипольдом. Здесь к нему явились апулийские магнаты,
дабы подтвердить свою преданность, и уговаривали его завладеть
беззащитной Сицилией, поскольку править ей «может только носи¬
тель императорской короны». Хотя Оттон уже пообещал папе соблю¬
дать неприкосновенность королевства, теперь и в этом не сдержал
данного слова. Было ли воссоединение с Сицилией заранее задуман¬
ным планом императора или он, по примеру Генриха VI, склонился к
такому решению, прислушившись к уговорам пизанцев, по существу
не имеет значения. Оттон согласился, даровал Дипольду титул герцо¬
га Сполетского, что было откровенно враждебным действием по от¬
ношению к папе, и в последовавшие затем месяцы, приводя в поря¬
док дела в средней и северной Италии, исподволь начал подготовку к
сицилийскому походу. Возможно, тут были и другие причины, побу¬
дившие его к такому решению: для него, как для Вельфа, последний
Штауфен, чье присутствие уже его беспокоило, всегда мог обернуться
опасной угрозой, так как Фридрих, которому и после убийства Фи¬
1 Коронация состоялась 4 октября 1209 г.
56
липпа Швабского опять не досталась императорская корона, мог по
крайней мере заявить свои права на швабскую вотчину, причем меж¬
ду императором и папой во время переговоров уже заходила речь о
том, какую компенсацию можно предложить молодому королю. Так
что набралось много разных причин, которые подталкивали Вельфа
к злополучному решению начать сицилийский поход.
Папская курия славилась тем, что у нее было «много глаз и ушей».
Уже очень скоро папа узнал о планах Отгона. Папе пришлось признать,
что «выкованный нами для себя меч наносит нам тяжелые раны», а
теперь он увидел, что и со стороны Вельфов против него поднимается
грозный призрак сицилийско-германского объединения и для церкви
уже встает вопрос о сохранении этого ленного владения. Едва почуяв
опасность, папа начал строить хитрые козни. Сидя в своем Латеран-
ском дворце, он тотчас начал сговариваться с противниками Вельфов.
Сначала Иннокентий с помощью энциклики ознакомил с планами От¬
тона немецких епископов. Его послание начиналось словами Писания:
«Я раскаиваюсь, что создал их (человеков)»,1 а завершалось указанием,
чтобы епископы в случае пока еще не предрешенного отлучения им¬
ператора незамедлительно освободили подданных от присяги. Инно¬
кентий не давал прямых повелений, только жаловался на императора,
однако немецкие епископы были теперь информированы о том, какую
позицию им следует занять в отношении Вельфа, или по крайней мере
о том, чего желает от них папа Иннокентий. Вероятно, они пытались
также повлиять на немецких князей: если в Германии против Отгона
еще и не сложилась княжеская оппозиция, ее нетрудно было органи¬
зовать, и оставалось только объединить эти силы в действенное орудие.
Вслед за энцикликой папа обратился с посланием к влиятель¬
ному королю Франции из династии Капетингов Филиппу II Авгу¬
сту.1 2 Филипп давно враждовал с Вельфом, так как тот, будучи пле¬
мянником его главного противника — английского короля Иоанна
Безземельного,3 всегда находился в союзе с Англией и не раз уже
1 Быт. 5: 7.
2 У автора это прозвище поставлено в кавычки, что может отражать его не¬
приятие французских притязаний на лидерство в христианском мире вне за¬
висимости от того, какой эпохи они касались. Филипп II Август был королем
Франции в 1180—1223 гг., внеся решающий вклад в централизацию этого госу¬
дарства, расширение королевских владений и сокращение земель, доставшихся
правившим в Англии Плантагенетам после женитьбы Генриха II на Алиеноре
Аквитанской.
3 Иоанн Безземельный, король Англии в 1199—1216 гг., считается в истори¬
ко-литературной традиции одним из самых слабых правителей. Именно он вы-
57
угрожал Франции войной. Поэтому король франков1 изначально про¬
тивился тому, чтобы императорская корона досталась Вельфу, хотя
папа и пытался посредничать между обоими государями. Однако
нынешнее послание Иннокентия было выдержано отнюдь не в преж¬
нем примирительном духе. Он выражал сожаление, что, в отличие
от Филиппа Августа, не сразу разгадал Вельфа, но поставил его в из¬
вестность о том, что написал в послании епископам, и, ловко ввернув
в конце письма несколько высказываний Вельфа, передал Филиппу,
что от стыда не смеет поднять глаз, пока французский король держит
оккупированными несколько владений его английского дядюшки,* 1 2
и другие подобные вещи. Иннокентий и в этом случае не предла¬
гал ничего определенного, но мог быть уверен в том, что его яд ока¬
жет свое действие. Филипп Август понял все с полуслова. Соблюдая
предосторожности, он тоже связался с оппозиционными немецкими
князьями, и уже через несколько месяцев, в сентябре 1210 г., Филипп
Французский, ряд среднегерманских князей и Иннокентий III при¬
шли к согласию по всем важнейшим вопросам.
Вот теперь Иннокентий мог приступить к действиям: когда им¬
ператор Оттон, закончив военные приготовления, весной 1210 г. на
пути через Апулию напал на земли патримония в Тусции, папа, как
было условлено, после недолгих, безрезультатно закончившихся пе¬
реговоров объявил о его отлучении от церкви и освободил подданных
от присяги. Поначалу это не остановило Оттона: уже через несколько
недель его войска заняли значительную часть Апулии, а в течение
года предстоял захват всей южной части Италии.
Теперь уже молодой король Сицилии оказался перед лицом не¬
посредственной угрозы. Папа первым поставил его в известность от¬
носительно планов Вельфа, но что мог противопоставить могучему
войску императора, за которым послушно последовали все вассалы
Сицилийского королевства, Фридрих, который не мог совладать с
врагами даже в пределах своего королевства? В одичавшей от буше¬
вавших беспорядков стране не было никого, кому мальчик мог бы
доверять, причем это, по-видимому, касалось даже его ближайшего
окружения: при известии об измене баронов материковой части и Ди-
нужден был подписать Великую хартию вольностей, лишился многих владений
во Франции и безусловно покорился власти папы после конфликта и отлучения.
1 Именно Филипп II Август начал титуловать себя «королем Франции» вме¬
сто прежнего «король франков».
2 Война между английским и французским королями шла почти беспрерыв¬
но с 1202 г. двенадцать лет, а по ее итогам Иоанн вынужден был смириться с по¬
терей Нормандии, Мэна, Анжу, Турени и Пуату.
5$
польда, которого он сам поставил великим юстициаром королевства,
он вынужден был сместить еще и канцлера-епископа Вальтера Палеа-
рийского. Иннокентий III сразу же выразил свое осуждение этому
поступку короля (ведь канцлер был еще и епископом), заметив при
этом, что сейчас не время для «мальчишеских шалостей». Фридрих
не отменил своего решения. Канцлера связывали с мятежными ба¬
ронами родственные и дружеские отношения, а при большой изво¬
ротливости Вальтера в политике, которая Фридриху была извест¬
на лучше, чем папе, оставить его на такой важной должности было
(*лишком рискованно. Однако смещение канцлера еще не снимало
нависшую угрозу.
В течение 1210 г., когда император Оттон еще был занят приго¬
товлениями к военным действиям, и даже в первые месяцы следу¬
ющего года, когда ободренная поддержкой папы Аверса на время
задержала продвижение императора, Фридрих, кроме Палермо, еще
пользовался некоторым авторитетом в Катании и Мессине и, побы¬
вав в этих городах, вероятно, попытался закрепиться в отвоеванном
северо-восточном треугольнике острова, чтобы удержать остатки
своих владений. Видя беспрепятственное продвижение Оттона по
материковой части королевства Сицилия, где тот почти не встречал
сопротивления, — в Апулии ему сдались такие города, как Барлет-
та и Бари, затем к нему присоединились ближайшие к Сицилии ма¬
териковые провинции Калабрия и Базиликата, и вдобавок ко всему
этому горные сарацины стали приглашать императора высадиться
на остров, обещая ему свою поддержку, — Фридрих, казалось бы,
должен был потерять всякую надежду удержать от своего королев¬
ства хоть что-то, кроме Палермо. Никто не ожидал, что лишившийся
своих городов, крепостей и земель regulus, а не гех,1 еще сможет спа¬
стись от гибели. И хотя сам Фридрих, гордо подражая императору,
включил тогда в королевскую печать Сицилии изображения Солнца
и Луны как символы вселенской власти, всерьез надеяться на победу
ему уже не приходилось.
Еще весной Фридрих пытался вести переговоры с Вельфом, за¬
являя о своей готовности отказаться от всех прав на Швабию, кото¬
рые только недавно письменно засвидетельствовал документами,
касающимися швабских монастырей. В конце концов он предложил
императору многие тысячи фунтов золота и серебра, которых у него,
впрочем, скорее всего не было, поскольку, чтобы возместить свое¬
му опекуну папе Иннокентию потраченные им во время регентства
1 Здесь: королёк, а не король (лат.).
S9
средства, Фридрих был вынужден уступить ему графство Сора. Одна¬
ко все попытки оказались напрасными. Рвущийся вперед Вельф ни¬
чего не слушал и на все предложения папы и мальчика, которые обе¬
щали ему только то, что и без того уже было в его руках или вскорости
должно было в них оказаться, Оттон просто «наплевал». И вот в 1211 г.
он уже был с войсками в Калабрии и готовился переправиться через
неширокий Мессинский пролив. Императору нужно было только до¬
ждаться прибытия пизанского флота, который вышел в море в том
же месяце. Положение Фридриха к тому времени стало таким отча¬
янным, что он постоянно держал возле замка Кастелламаре наготове
галеру, чтобы в последнюю минуту бежать на ней в Африку. И если
в момент крайней опасности внезапно произошло самое невероят¬
ное — Вельф вдруг бросил верную добычу и поспешно покинул со
своим войском королевство, то такой поворот случился только благо¬
даря неутомимой деятельности папы.
Все это время Иннокентий с ужасом наблюдал за продвижением
Оттона. Переговоры, в ходе которых папа выразил готовность в об¬
мен на признание Сицилии папским владением уступить императору
свои «рекуперированные» земли в средней Италии, лишь ненадол¬
го приостановили его натиск. Иннокентий ничего не достиг этой по¬
пыткой, оставалось только окольными путями добиться свержения
Оттона. И тогда папа пустил в ход все доступные ему средства ди¬
пломатического искусства и интриги, в поддержке которых немалую
роль сыграло и отлучение от церкви: он разослал письма немецким
князьям, италийским клирикам и французскому королю. Он угрожал
сторонникам Оттона отлучением, поддерживал его врагов, и все это с
одной целью — ослабить позиции императора в Италии и в первую
очередь в Германии. Соединенными усилиями в последнюю мину¬
ту был достигнут успех. После нескольких тайных совещаний враж¬
дебно настроенные против Вельфов немецкие князья, находящиеся
в значительной степени под влиянием короля Франции, собрались
в Нюрнберге и со своей стороны тоже публично объявили о смеще¬
нии отлученного и в качестве другого короля, опять-таки во многом
благодаря подстрекательству Филиппа Французского, который, враж¬
дуя с Вельфами, и раньше предпочитал королевскую корону в руках
Штауфенов, избрали последнего из этой династии — Фридриха Си¬
цилийского. В Германии, конечно, можно было найти князей побо¬
гаче и повлиятельнее сицилийского мальчика, но все понимали, что
в борьбе против Вельфа уже одно имя Штауфена обладало большей
силой, чем чье бы то ни было богатство и армия. Блеск великих цеза¬
рей из дома Штауфенов тогда еще сиял так ярко, что представителю
60
пой династии было обеспечено гораздо больше сторонников, чем мог
(>м собрать в такой короткий срок тюрингский или какой-либо другой
князь. Сыграло роль и состоявшееся некогда избрание сына Генриха VI
германским королем. Потому собравшиеся в Нюрнберге князья по
общему согласию срочно отправили посланцев к папе за одобрением
и к Фридриху, чтобы заручиться его согласием на избрание. Но одно¬
временно и друзья Вельфов отправили своему патрону весть о том,
что в Германии поднялся мятеж, там избран антикороль и Оттону
нужно как можно скорее возвращаться, так как в Германии сейчас под
угрозой его трон и владения.
Император Оттон еще стоял в Калабрии, когда к нему прибыли
германские посланцы, а также эмиссары Милана и других друже¬
ственных городов Ломбардии и стали умолять его, чтобы он прервал
сицилийский поход и вернулся домой спасать самое главное — им¬
перию. Своими сильно преувеличенными донесениями они оказали
императору дурную услугу. Этот орясина Вельф, который в случае
военной удачи, завоевав Сицилию, легко мог сбросить своего сопер¬
ника с трона, при известии о подлом предательстве и измене немец¬
ких князей совершенно потерял голову и, утратив трезвый взгляд на
создавшееся положение, «потрясенный до глубины души», покинул
королевство и поспешил на север. К тому же его напугал увиденный
сон, в котором на его ложе забрался молодой медведь, который начал
расти на глазах и в конце концов вытеснил его, Вельфа, с ложа. Про¬
ведя последний блистательный съезд на италийской земле в городе
Лоди, Оттон IV, уже в зимнюю погоду, перешел через Альпы и в мар¬
те 1212 г. прибыл во Франкфурт.
Фридрих, король Сицилии, был спасен, и сразу после ухода войск
Вельфа к нему явился посланец германских князей с нюрнбергско¬
го съезда — представитель родовитой швабской знати Ансельм фон
Юстинген1 — и сообщил отроку о его избрании и призвании на пре¬
стол Римской империи. Что-то совершенно фантастическое было
в том, что ему, только что еще не помышлявшему ни о чем, кроме
спасения бегством, вдруг предлагают диадему космократора, корону
христианского мира. В памяти Фридриха это событие навсегда запе¬
1 Ансельм фон Юстинген сделал достаточно успешную карьеру, став гоф¬
маршалом, однако в конфликте между Фридрихом II и его сыном Генрихом стал
на сторону последнего, после чего был лишен владений, замок его был срыт,
а сам он умер в плену в начале 1240-х гг.
61
чатлелось как чудо. Впоследствии, торжественно именуя себя оруди¬
ем судьбы, избранником самого Провидения, он всегда называл пер¬
вым очевидным знамением своего божественного предназначения
это призвание себя, еще мальчика, которое пришло к нему «вопреки
всякому человеческому разумению и чаянию». Однако все в Палер¬
мо, в первую очередь королева Констанция, только что родившая их
единственного сына Генриха,1 уговаривали юношу не соглашаться на
это избрание. Вся знать Сицилии старалась удержать своего семнад¬
цатилетнего государя от такой безнадежной авантюры, не сулившей
ничего хорошего, подозревая, что за нею кроются какие-то козни
«коварных немцев», один из которых, Дипольд, только что предал
Фридриха.
Подозрения эти были не так уж беспочвенны. Ничто не гаранти¬
ровало Фридриху, что ненадежные немецкие князья к его прибытию
снова не передумают, не говоря уже об опасностях предстоящего пу¬
тешествия, о бессилии и бедности короля. Так оно и случилось: когда
Вельф Оттон воротился в Германию, целый ряд князей переметну¬
лись и выступили в поддержку Вельфов: «туда — сюда», как назвал
эти «княжеские игры» Вальтер фон дер Фогельвейде. А главное, кто
мог гарантировать Фридриху, что папа Иннокентий, закрепив Сици¬
лию за престолом Святого Петра, по-прежнему будет поддерживать
своим авторитетом возвышение Штауфенов, тем более Штауфена
Сицилийского? Ибо действия папы были непредсказуемы: сначала
он сделал все, чтобы свергнуть Штауфена и поставить на его место
Вельфа, а как только это ему удалось, стал добиваться свержения
Вельфа в пользу Штауфена. Подобное поведение отнюдь не свиде¬
тельствовало о постоянстве, так что лучшие люди того времени с не¬
пониманием относились к действиям курии, как, например, Вальтер
фон дер Фогельвейде, который, язвительно намекая на притязания
папы, высказался в своем стихотворении из цикла «Рейхсшпрюхе»,1 2
начинающемся со слов «Бог ставит королем, кого захочет»:
Бог ставит королем, кого захочет он,
И этим я не удивлен.
Но вот попам дивлюсь я много:
Чему они учили весь народ,
1 Точная дата рождения в 1211 г. будущего короля Германии Генриха VII не¬
известна.
2 Три произведения цикла («Речения об империи») особого размера и то¬
нальности переводились буквально как «шпрухи», по-немецки их иногда назы¬
вают и «рейхстоном».
62
То стало все у них совсем наоборот.
Так пусть во имя совести и Бога
Нам растолкуют, что безбожно,
Что истинно, — начистоту!
Ведь мы им верили недаром,
Где ж правда — в новом или в старом?
Коль то правдиво, значит, это ложно:
Два языка не могут быть во рту!1
Да и вообще такое положение дел, при котором король Сицилии
занял бы трон императора Римской империи, плохо согласовывалось
с папской политикой в целом. В вопросе, кому быть королем, папа
Иннокентий III был поставлен Филиппом Августом Французским
перед почти свершившимся фактом, а в предположениях, кто высту¬
пит его соперником, оставалось только выждать положенное время,
когда вопрос решился бы сам собой, поскольку немецкие князья уже
сделали свой выбор. События в этом случае принимали оборот, не¬
взирая на папскую политику, помимо его воли. Может быть, папа
Иннокентий полагал, что восшествие на императорский трон Фрид¬
риха, его подопечного и вассала, только укрепит папскую власть, по¬
тому что при нем римским императором окажется настоящий вассал
Святого Престола? Тут уж поневоле начнешь вслед за Фридрихом
считать, что папой руководило само Провидение, — сам Господь, во¬
преки человеческому разумению, назначил Фридриху стать во главе
Римской империи и хранил его для этой миссии.
Глубоко проникнутый убеждением в своей призванности свыше,
Фридрих оставался глух ко всем возражениям, которые приводили
умные советчики. Он постиг свою миссию, принял свое избранни¬
чество, и в словах, которыми впоследствии объяснял свое согласие с
избравшим его Провидением, слышится только радостная гордость
от сознания своей неповторимой судьбы: «...потому что не нашлось
никого, кто пожелал бы взять на себя предложенное Нам император¬
ское звание, оспорив его у Нас, когда Нас призвали на царство кня¬
зья, по выбору которых Нам по праву досталась корона». И избрание,
словно чудом, вскоре получит свое подтверждение в столь же чудес¬
но выдержанном испытании.
Благодаря редкой, фантастической удачливости на грани воз¬
можного и своеобразному обаянию, которое излучала его личность,
Фридрих, несмотря на бесчисленные ловушки и старания преследо¬
вателей, достиг цели своего путешествия: без войска, без денег, поч¬
1 Перевод В. Левика.
ти не владея немецким языком, зависимый от поддержки папы, по¬
лагаясь на возможную верность нескольких немецких князей и силу
имени Штауфенов, он, выступив из Палермо и Мессины, пустился
в путь — завоевывать себе Римскую империю. Светлокудрыми рыже¬
ватыми штауфенскими волосами, всем своим юношеским обликом,
красивым и приятным лицом, ясным челом и лучистым взглядом
ясных глаз этот смуглый сицилийский мальчик был менее всего по¬
хож на «избранного римского императора», как он себя именовал,
напоминая скорее искателя приключений или сказочного принца
в нищенском рубище, ибо в середине марта 1212 г. «бедным, как ни¬
щий оборванец», в сопровождении совсем небольшой свиты покинул
он на чужом корабле пределы своей страны. По требованию папы,
который всеми средствами желал обезопасить себя от объединения
стран, еще до отъезда Фридриха его сын Генрих был коронован коро¬
лем Сицилии,1 регентство же было поручено королеве, а с Фридриха
была повторно взята присяга в вассальной верности, которую он за¬
тем должен был повторить в устной форме лично папе.
Поэтому сначала Фридриху надо было посетить Рим. Но уже
в Гаэте ему пришлось задержаться на месяц, очевидно потому, что
на пути его подстерегал верный Вельфам пизанский флот. В город
он прибыл лишь в середине апреля. Здесь ему была устроена торже¬
ственная встреча, в ходе которой, согласно недавно возрожденному
римскому обычаю, папа, кардиналы, сенат и народ Рима чествовали
его как будущего римского императора. Тогда состоялась первая и един¬
ственная встреча Иннокентия III и Фридриха И, однако об этом исто¬
рическом свидании сменяющих друг друга властителей мира оста¬
лись лишь скудные свидетельства. Как король «Божьей милостью
и милостью папы» Фридрих выдал соответствующую грамоту своему
бывшему опекуну, ведь он, по его же словам, наряду с Богом именно
ему был обязан своим правлением. Кроме того, по обычаю норманн¬
ских королей Сицилии он принес папе вассальную клятву верности
и взял на себя обязательство поддерживать его военной силой. Ведь
в то время интересы папы и Штауфена совпадали. Иннокентий обо¬
дрял и, где только мог, поддерживал юношу. Получив на прощанье
от первосвященника некоторую денежную сумму, Фридрих уже через
несколько дней покинул Рим, где все расходы во время его краткого
пребывания оплачивал папа. В позднейшие годы он с похвалой рас¬
сказывал о своем отъезде из Вечного города, вспоминая о нем в особом
символическом смысле, что-де не папа и немецкие князья, а римский
1 Генриху было около полугода.
64
/ю/ш/i/s и сам славный град Рим проводили его, «как родная мать
споет сына в Германию за верховной императорской властью», и,
возможно, именно тогда, как говорится в одном из позднейших пане¬
гириков, и вселился в него, еще мальчика, августейший дух цезарей.
Штауфен пока не блистал великолепием цезарей. «Сыном церк¬
ви», как называл его папа, и «поповским императором», как про¬
знали его противники из лагеря Вельфов, продолжил Фридрих свое
путешествие. На наемных генуэзских кораблях — сухопутная поездка
была чересчур опасна из-за того, что всюду стояли императорские
войска, — он 1 мая добрался до Генуи, которая, соперничая с Пизой,
держалась на стороне Штауфенов; здесь его, как и повсюду, встре¬
тили радостно и с большим почетом. Несмотря на нетерпение, ему
пришлось там задержаться, так как все дороги были перекрыты. Это
стало последней продолжительной остановкой на пути в Германию.
Ценою ряда милостивых обещаний, заканчивавшихся довольно
странно, и фантастически звучащим добавлением, что они будут да¬
рованы «тогда, когда я стану императором», Фридрих получил от ге¬
нуэзцев деньги на свое содержание, тогда как издержки на переправу
из Рима в Геную взяла на себя Павия, куда король с немногочислен¬
ными друзьями отправился в середине июля в сопровождении ге¬
нуэзцев. Между тем прямая дорога на Павию лежала через города,
выступавшие на стороне Вельфов, поэтому Фридрих отправился из
Генуи в обход: сначала в Асти, а уже оттуда, сделав крюк, добрался до
Павии. Тут клирики, рыцари и простой народ встретили его словно
коронованного кесаря: его провели под балдахином, «как того тре¬
бует почтение к величию императора». Но самое трудное было еще
впереди. От Павии до Кремоны Фридриху предстояло проложить
себе путь через территорию, сплошь занятую вражескими силами.
Преградой на его пути была Кремона, а обойти ее с севера значило
чересчур близко приблизиться к Милану. Вдобавок в Пьяченце и
Милане уже стало известно о поездке Фридриха и его планах, там
взволновались, собрали войско и снарядили кароччио,1 грозя войной.
«Однако, — говорится далее, — то, что они грозились сделать на сло¬
вах, им не удалось исполнить на деле». Дружественные Штауфенам
жители Павии прилюдно поклялись хитростью или силой оружия
надежно проводить будущего императора и ради этого договорились
с кремонцами встретиться на полпути у реки Ламбро. Туда же с севера
1 Тяжелая повозка с водруженным на нем знаменем города, имелась в войсках
многих итальянских коммун. На основе таких кароччио воздвигался укреплен¬
ный полевой лагерь для отражения атак тяжелой конницы.
65
направились и миланцы, в то время как граждане Пьяченцы задер¬
живали на реке По все спускающиеся по течению корабли и досма¬
тривали их в поисках молодого Штауфена.
И вот в одну из суббот в конце июля, когда зазвонили к вечер¬
не, павийцы с мальчиком в сумерках выехали из города и, проскакав
всю ночь, примчались к Ламбро. В ту же ночь кремонцы, как было
условлено, выступили из города под водительством маркграфа д’Эсте
и в воскресенье на рассвете подошли к реке. Едва они остановились
там на короткий привал, как вдруг появились миланцы, пытаясь
захватить короля. Но тот, как рассказывают, при их приближении
вскочил на неоседланного коня и переплыл на нем через реку, так
что насмешки миланцев его уже не достали, как, впрочем, и кровавая
бойня, учиненная ими возвращающимся домой павийцам. Фридрих
был спасен, все решилось в одно мгновение. Все только удивлялись:
«Христу было угодно явить свое чудо», — говорили об этом люди.
Когда Фридрих прибыл наконец в дружественную Кремону, счаст¬
ливчика встретили громким ликованием с таким почетом, «словно
это был не мальчик, а ангел Господень». Но он не стал задерживать¬
ся, а поскакал дальше через Кремону, где с небесного посланца тут
же стребовали дарования земных благ, о чем тотчас была составлена
соответствующая бумага; после Штауфен поспешил в Мантую, а от¬
туда в Верону. Из Вероны он по долине Этча добрался до Триента. Он
не мог воспользоваться перевалом Бреннер дорогой оттуда: герцо¬
ги Мерана и Баварии поддерживали императора. Поэтому Фридрих
свернул в сторону от главного пути — через Альпы на запад, держа
путь через самые безлюдные места в направлении Энгадина. В нача¬
ле сентября он в сопровождении немногочисленных спутников при¬
был в Кур.
И тут дало о себе знать влияние папы, который распорядился,
чтобы в Германии Штауфена повсюду встречали с почетом. Юношу
тотчас радушно принял епископ Кура и сам сопроводил его в Санкт-
Галлен, где благодаря аббату и фогту Пфеферса к скудной свите коро¬
ля присоединились триста всадников. Фридрих спешно отправился с
ними в Констанц, и опять в пути его сопровождала удача, снова для
судьбы империи и его собственной участи решающими оказались
какие-то несколько часов. В то время, когда он во весь опор мчал¬
ся в Констанц, на другом берегу Боденского озера его уже поджидал
противник — император Оттон. За прошедшие месяцы он в основ¬
ном успел восстановить свою власть в Германии и, получив известие
о прибытии Фридриха, поспешил отправиться на юг Германии, что¬
бы сразу перехватить Штауфена. Едва он собрался войти в Констанц,
ЬЬ
где все готовились к торжественной встрече императора, — его слуги
прибыли в город заранее и повара уже были заняты приготовлением
императорской трапезы, — как вдруг вместо ожидаемого Оттона у во¬
рот Констанца неожиданно появился Фридрих. Епископ, который уже
приготовился встречать в своем городе Оттона, сначала отказывал¬
ся впустить Фридриха. Для него на кону стояло все. И тут сопрово¬
ждавший Фридриха папский легат, епископ Бари Берард, повторно
объявил о предстоящем отлучении императора Оттона, и тогда кон-
станцский епископ, еще колеблясь, все же уступил и позволил Фрид¬
риху войти в торжественно украшенный для встречи императора го¬
род. На мосту через Рейн, от которого шла дорога на Юберлинген,
поспешно возводили укрепления. Через три часа к стенам Констанца
подошел Оттон, но ему не открыли ворота. Прибыв с небольшими
силами и малолюдной свитой, он не решился дать сражение. «При¬
будь Фридрих в Констанц на три часа позднее, — сказано об этом со¬
бытии, — не бывать ему в Германии императором».
Теперь же новость о чудесном появлении Штауфена распростра¬
нилась с необычайной скоростью. С каждым часом у него прибывало
сторонников. В течение нескольких дней все князья и знать с верхо¬
вьев Рейна перешли на его сторону. В городах, замках и прочих на¬
селенных пунктах устраивалась праздничная иллюминация. Через
неделю, при торжественном вступлении в Базель, он вошел в город
уже с королевской свитой: к небольшому отряду, который он при¬
вел с собой, примкнули епископы Кура и Констанца, аббаты Рай-
хенау и Санкт-Галлена, графы Ульрих фон Кибург и Рудольф Габс¬
бург и многие другие. В самом Базеле к ним присоединился епископ
Страсбурга с отрядом в пятьсот конников, а посланники чешского
короля1 испрашивали у семнадцатилетнего Фридриха грамоту, под¬
тверждающую права их государя на корону. В радостном победителе,
возглавлявшем это триумфальное шествие, не осталось уже и следа
былого детского бессилия и загнанности преследуемого Вельфами
отрока: в одночасье рано повзрослевший Фридрих не в фантастиче¬
ских мечтах, а в не менее фантастической действительности обрел
уверенность молодого воина, хотя из-за молодости люди все еще вос¬
принимали его как «мальчика» — «апулийского отрока».
Получив в союзники Базель и Констанц, Фридрих укрепил свои
позиции. Хотя император Оттон предпринял попытку путем быстро-
1 Автор термин «чешский», разумеется, не употребляет. Имеется в виду
Пржемысл I Отгокар, король Чехии в 1198—1230 гг., который сумел добиться по¬
вышения самостоятельности своего королевства в рамках империи.
Ь?
го захвата Брейзаха блокировать Рейнскую долину, Фридриху для
защиты не пришлось даже самому браться за меч: озлобленные на
Оттона из-за совершаемых саксами беззаконий южные немцы, уз¬
нав о приближении Штауфена, прибегли к самообороне и обратили
в бегство перепуганного императора вместе с его войском. Когда по¬
кинутый многими приверженцами Оттон бросился в Хагенау, его
оттуда прогнал двоюродный брат Фридриха герцог Лотарингский.1
Лишь на Нижнем Рейне в Кёльне, где когда-то он был возведен на
трон, Вельфу наконец удалось собрать имеющиеся у него силы. Все
верховья Рейна были открыты для Фридриха.
Незадолго до этого здесь уже прошла многотысячная толпа под
предводительством другого отрока, ибо в эти же солнечные дни на
исходе лета, когда ведомый Фортуной и уверенный в своем призва¬
нии апулийский король принимал во владение свое царство, по ту
сторону Альп вступал в северную Италию другой немецкий мальчик,1 2
хотя и без покровительства первосвященника, но все же под знаком
креста, призванный ангелом освободить Гроб Господень. За ним сле¬
довала необозримая толпа детей из прирейнских земель, мальчики
и девочки. Увлеченные идеей крестовых походов, ослепленные смут¬
ной страстью, они с пламенной верой в душе устремились навстречу
неотвратимой гибели. Не в силах остановить этот крестовый поход
детей, люди смотрели на него с щемящим чувством, зато тем радост¬
ней встречали теперь праздничное шествие юного Штауфена.
Он неспешно проходил, продвигаясь вниз по долине, через
празднично украшенные города, и жители с небывалым восторгом
приветствовали его как немецкого короля. Он пересек Эльзас, «лю-
бимейшую из наших наследных немецких земель», как назвал его
Фридрих, и, где бы он ни проходил, везде ликующий народ привет¬
ствовал его радостными криками, под которые юный Штауфен с тол¬
пой своих сторонников прошествовал по долине Рейна. Как сказал
один итальянец, только взглянуть на красавца Штауфена — уже ра¬
дость. На Рейне народ, наверное, почувствовал то же самое. Даже
в самых скупых хрониках ощущается сочувствие и радость при виде
успехов молодого короля, чьи первые победы, одержанные без тру¬
да, воспринимались всеми как чудо. Ведь даже во внешних обстоя¬
тельствах, окружавших его появление, словно оживали всем извест¬
1 Герцогом Лотарингии в эти годы был Ферри II, который не был двоюрод¬
ным братом Фридриха II ни по одной из линий родства, но действительно вре¬
менно перешел на сторону Штауфенов в 1212—1213 гг., но вскоре скончался.
2 Имеется в виду некий Николаус из Кёльна, который наряду со Стефаном Клуа
стал одним из наиболее известных предводителей этого трагического похода.
ные предания и легенды: вот нищий принц, постучавшийся в ворота
Констанца, находит там пиршественный стол, приготовленный для
другого, потому что пришел в нужный час, и обретает свое царство
благодаря тому, что поспел на несколько часов раньше соперника, —
это были давно знакомые вещи, но, осуществившись в действитель¬
ности, они представали как нечто сказочное и небывалое. Те же чув¬
ства. овладевали немцами при виде мальчика, еще овеянного духом
сказочного детства в далекой Сицилии, и все в его облике — таком
знакомом, несмотря на чужеземные черты, — говорило о том, что он
свой. Впечатление было такое, словно народу явился швабский гер¬
цог Эрнст,1 о котором только начали слагать песни, в блистательном
образе которого теперь видят другого «сироту» — юного Штауфена.
Тогда его называли не иначе как «апулийский мальчик», «мальчик
из Пулле», «наше дитя», и почти никогда не пользовались официаль¬
ным титулом. Даже спустя десятки лет хронисты прибавляли к имени
могущественного императора старое прозвище Puer Apuliae, словно
это было его вторым именем. Как избранник папы, он, вероятно, был
окружен блеском, и народ, привычный видеть в земных явлениях от¬
ражение вечных образов, преклоняясь перед Штауфеном, видел в нем
обобщенный образ победившего младенца — «дитя» вообще, незри¬
мым оружием побеждающее противника гораздо сильнее себя. Сам
папа послал мальчика, как Давида, на бой с огромным Вельфом, исто¬
рия которого, по мнению Иннокентия, прекрасно перекликалась с его
современностью. И в том же смысле стали трактовать и одержанную
победу: у одного рассказчика Вельф, словно сказочное чудовище, при
виде апулийского мальчика уползает в свое логово. «С помощью скорее
небесных, а не земных сил дитя победило Вельфа»; «Премудрое дитя из
Апулии» — говорится у другого. «Узрите силу ребенка!» — поет труба¬
дур, и в том же духе ведется рассказ в одной из рифмованных хроник:
Das chint von Pulle
Der Chaiser hete groezer chraft,
Doch wart das chint sigehaft
Gar ane swertes slac
Diu gunst dem chint die menge wac.1 2
1 Имеется в виду Эрнст II Бабенберг, герцог Швабии в 1015—1030 гг., пасы¬
нок императора Конрада II, который лишил его герцогства за мятежи, так что он
вынужден был жить разбоями и пал в бою в возрасте не старше двадцати лет. Он
стал героем народных преданий.
2 Се смог свершить юнец из Пулле,
, Сей день наш кайзер грозен силой,
Ь9
В это же время или, возможно, несколькими годами позднее при
дворе графа Монферратского трубадур Эмерик де Пегилэн утверждал,
что только глядя на Фридриха он смог поверить в деяния Александра
Македонского, в которых раньше, дескать, всегда сомневался, ибо
благодаря «врачу из Салерно» Штауфену заболевшая Щедрость на¬
конец исцелилась от поразившего ее недуга. Трубадуры прославляли
и другие достоинства Фридриха — его молодость и веселость, а также
красоту, ведь его наружность во всем отвечала тому образу короля, ко¬
торый воспевали миннезингеры, начиная от среднего роста (в то вре¬
мя ценилась maze — мера) и кончая белокурыми волосами. Но более
всех остальных качеств молодого короля они прославляли его щед¬
рость — milte, образцом которой считался Александр Македонский.
Правда, в число королевских добродетелей щедрость была включена
под влиянием трубадурской этики, во многом языческой. Ибо христи¬
анское Средневековье как таковое за отсутствием библейского образ¬
ца не знало понятия liberalitas1 ни в качестве выражения богатства и
полноты жизненных сил, ни в качестве черты характера и поведения
человека. Вместо нее была caritas* 1 2 в основе которой лежала забота
о спасении души. Но начиная примерно со времен Штауфенов щед¬
рость снова сделалась необходимой чертой в образе идеального коро¬
ля, и если в первой же грамоте Фридриха II, написанной на немецкой
земле, сказано, что «щедрость приумножает королевское достоинство,
а не умаляет величия короля», то эти слова во многом буквально по¬
вторяли то, что говорилось в стихах миннезингеров, ибо и королевская
канцелярия следовала духу времени и тому примеру, который пода¬
вала жизнь. Впрочем, Фридрих II поступал в этом случае, как он сам
неоднократно подчеркивает, «согласно общепринятому королевскому
обычаю, а также из свойственного ему великодушия», а потому, про¬
славляя его, миннезингеры особенно выделяли его innate liberalitas,3
несмотря на то что в позднейшие годы он, исходя из определенных по¬
литических соображений, менее всего выказывал ее по отношению к
трубадурам. Теперь же milte едва ступившего на почву Германии юно¬
ши граничила с расточительством. В опьянении от первых успехов мо¬
лодой король щедрой рукой раздавал отцовское достояние и богатства
империи всем, кто становился его соратником, или ввиду отсутствия
Однако победитель стал,
Меча не обнажая вовсе,
Ведь Божья воля затмевает все (средненем.).
1 щедрость (лат.).
2 попечение (лат.).
3 Здесь: присущую ему широту (лат.).
70
денежных средств одаривал обещаниями наградить их тогда, когда у
него с Божьей помощью появятся деньги. Если же у него оказывались
деньги, он тотчас отдавал их своим приверженцам. Каково же, навер¬
ное, было удивление посланцев французского короля, которые в пер¬
вые же недели привезли ему значительную денежную сумму, когда на
вопрос, куда положить на хранение эти деньги, услышали в ответ, что
они предназначены не для хранения, а для раздачи князьям. «Когда
люди услышали про такую великодушную щедрость Фридриха, они
возликовали, прославляя короля». Этим он привлек всех к себе и всем
стал любезен своею щедростью, в один голос говорят все хроники.
Между тем Puer Apuliae прекрасно понимал, что он делает и какими
средствами он может привлечь на свою сторону ненасытно жаждущих
новых земель и денег князей и графов. Впрочем, щедрый жест вполне
соответствовал его натуре, а сейчас он хотел показать себя в выгодном
свете по сравнению с Вельфом, слывшим скупым и жадным. Как он
сам однажды сказал в те молодые годы, «поступать так нам советует
разум, и это наводит на мысль о нашем противнике, который, посту¬
пив иначе, навлек на себя людскую вражду и Господню немилость».
Так Фридрих в течение нескольких недель получил власть над
всем югом Германии, от Бургундии до Богемии, без малейшего труда и
ни разу не обнажив меча. Этим он в огромной степени был обязан папе
Иннокентию. Совершенно верно отмечалось, что вначале Фридрих
имел дело исключительно с церковными владениями: Кур, Констанц,
Базель и Страсбург, как и все почти княжества в верхнем течении Рей¬
на, управлялись епископами. Наряду с папой большую помощь ему
предоставил король Франции, который в дальнейшем оказал ему еще
большие услуги. В ноябре 1212 г. в Вокулёре, близ Туля, у Фридриха
состоялась встреча с наследником французского престола,1 во время
которой он якобы чудом спасся от подосланных Вельфом убийц. Там
он подписал с Францией союзный договор против Англии и Вельфа
Оттона, в котором обещал не заключать без согласия Франции мира
ни с одним из противников. Поэтому французская сторона нередко
выступала с завышенными амбициями, как это, например, явствует
из присяги одного французского вассала, который клянется своему
королю поддерживать его и Фридриха Штауфена, а в случае его смер¬
ти «того, кто с согласия короля франков будет избран наделенными
правом голоса князьями в императоры Римской империи».
Если Фридриха поддерживала Франция, то на стороне Вельфа
была Англия, и это привело к тому, что однажды настал день, знаме¬
1 С будущим Людовиком VIII Львом, королем Франции в 1223—1226 гг.
71
нующий собой весь ужас того раздора, до которого дошла Германия:
когда судьба короны Германской империи решалась в схватке между
Англией и Францией. Присутствовали французские послы и на офи¬
циальном провозглашении Фридриха II королем, которое последова¬
ло 5 декабря 1212 г. во Франкфурте в присутствии большого собрания
князей, и на коронации в Майнце, которая состоялась четыре дня
спустя. Причем использовались лишь копии регалий, так как насто¬
ящие еще оставались в руках Вельфа, и совершена была коронация
не там, где следовало по обычаю, так как в Аахене примерно в то же
время происходила встреча Оттона с его сторонниками.
До сражения между обоими противниками дело пока не доходи¬
ло. Оттон в это время был занят беспрерывными междоусобными вой¬
нами на Нижнем Рейне, в родной Саксонии и в Тюрингии, а Фрид¬
рих еще не собрал войска. Чтобы набрать их и в то же время показать
себя вассалам в различных провинциях, дав им возможность воздать
ему королевские почести, Фридрих после коронации провел целый
ряд съездов: в Регенсбурге для Баварии и Богемии, затем в Констанце
для Швабии. Однако, при том что Фридрих очень многим был обязан
папе и королю Франции, здесь, на юге Германии и особенно в Шва¬
бии, хорошо видно, что к победе его привели не только эти, но и дру¬
гие силы, ведь народ приветствовал Штауфена как своего законного
государя. Его противники распускали о нем зловредные слухи, буд¬
то бы он не сын императора Генриха, а его отцом был какой-то пап¬
ский чиновник, — то есть те самые, которые распространялись сразу
после его рождения, затем время от времени снова всплывая на по¬
верхность. О том, что достаточно было одного появления Фридриха,
чтобы эти слухи смолкли, лучше всего поведал один хронист: «И вот
когда эта злокозненная молва уже звучала из многих уст, вдруг с тол¬
пою своих швабов, баварцев и богемцев появляется молодой король,
торжествующий победу над своим противником, доказывая красотой
и пристойностью поведения свое благородное происхождение».
Фридриха встречали как легитимного наследника, вступающего в
свои права, как природного государя швабов, которого швабские мо¬
настыри после убийства Филиппа сразу признали герцогом Швабии.
При его появлении все тут же вспомнили о том, что сразу после смер¬
ти императора Генриха королем был избран Фридрих, и только его
младенческий возраст, его отсутствие и происки недругов помешали
ему тогда получить корону, а императорская корона по праву принад¬
лежит Штауфенам. Ибо, как тогда говорили, есть только один род,
одна regia stirps, от которой рождаются императоры: это род Вай-
блингов, ведущий свою родословную от двух королевских династий —
П
Каролингов и Салической династии, а через нее — от троянцев. По
преданию, предок Штауфенов женился на представительнице рода
На йбл ингов по Божьему указанию, и потому Барбаросса мог говорить
о себе, что происходит из «славного рода Вайблингов — regia stirps
Waiblingensium». Все это немало способствовало избранию последне¬
го Штауфена, призванного из Сицилии. Когда-то, как с восхищением
рассказывали в Византии, герульские посланцы ездили на край света
и 'Гуле, чтобы разведать, не найдется ли там отпрыска старинного цар¬
ского рода.1 Швабы поступили точно так же, как герулы, которые, от¬
чаявшись дождаться возвращения своих гонцов, избрали себе нового
короля, но тотчас покинули его, как только узнали, что их посланники
уже едут с потомком древнего королевского дома. Отгон, поспешно
вернувшись из Италии, по совету своих друзей женился на наследной
принцессе рода Штауфенов Беатрис, с которой давно был помолвлен,
и на этом основании получил в свое подчинение баварских и шваб¬
ских воинов. Но после того, как вскоре после женитьбы швабская
принцесса умерла и в то же время распространилась весть о скором
прибытии последнего из Штауфенов, эти воины, бросив все снаряже¬
ние, тайком сбежали от него под покровом ночи к себе на родину. По¬
тому что Вельфа — «сакса», как его здесь называли, — там не любили.
Неудивительно, что жизнь, наполненная борьбой чуть ли не со
всеми сильными мира сего, начиналась с решающей схватки, кото¬
рой завершилась кровная вражда двух родов; других противников
юноша просто еще не успел себе нажить. Оттон Вельф, которому как
сыну англичанки1 2 было изначально предназначено занять самый се¬
верный трон Европы, шотландский, подобно тому как Штауфену —
самый южный, сицилийский, уже по самой крови своей был непри¬
миримой противоположностью Вайблинга во всем, включая даже
наружность. Оттон Вельф принадлежал к богатырской породе сак¬
сов. Необычайно крупный при необыкновенно пропорциональном
сложении, отчаянно храбрый и воинственный, лихой, бесстрашный
рыцарь, главной силой которого был его могучий кулак, полагаясь
на который он держался вызывающе и действовал резко и грубо,
«как лев, чей рык всех повергает в трепет». За несколько лет до того,
как Фридрих совершил свое шествие по герцогству Швабия, Оттон,
в связи со своей коронацией, тоже посещал эту страну. Но Швабия,
1 О восточногерманском племени это рассказывал в своей «Истории войн»
Прокопий Кесарийский, повествуя о событиях начала VI в.
2 А именно Матильды Плантагенет (1156—1189), дочери короля Генриха II Ан¬
глийского. Права ее детей на шотландский трон по меньшей мере дискуссионны.
П
расположенная вокруг «швабского моря» и простиравшаяся тогда
на запад далеко за русло Рейна и включавшая в себя весь Эльзас, на
юге же охватывавшая в Альпах территорию почти до самого озера
Комо, будучи старейшей германской провинцией Рима, всегда тя¬
готела к югу, Оттон Брауншвейгский навсегда так и остался для нее
«чужаком» и «саксом».
Впрочем, род Вельфов тоже происходил из Швабии. И только по¬
сле низвержения отца Оттона Генриха, могучего градостроителя, его
власть ограничилась пределами Брауншвейга. Сам Оттон с ребяче¬
ским пиететом посещал в Швабии места, которые были дороги его
династии: такие как, например, Аугсбург и «домашний» монастырь
Вельфов Вайнгартен. Однако детство, проведенное при английском
дворе Ричарда Львиное Сердце, привело его, очевидно, к полному от¬
чуждению от родины предков. В нем ощущались многие черты, вы¬
несенные из Англии, такие как доходящая до скаредности скупость,
которую иногда высмеивал Вальтер фон дер Фогельвейде: «Будь он
столь щедр, сколь долговяз, то был бы добродетелей целый запас»,
а также редкостная малообразованность и духовная неразвитость.
Куда уж было неотесанному простаку тягаться с тонкими интригана¬
ми римской курии и тем более с самим папой Иннокентием! Беспо¬
мощность императора, особенно когда ему приходилось сталкивать¬
ся с этими могущественными противниками, к которым он даже не
знал, как и подступиться, почти что вызывает жалость: простодушно
и ничего не подозревая, он сам идет в подставленную ловушку, со¬
вершенно не догадываясь, какую готовит себе судьбу и чего хочет до¬
биться. Только когда событие уже грянет, он поймет, что случилось,
и, встретив его неподготовленным, впадет в недоумение: perplexus —
назвал его состояние один хронист. Неудача сломила его, тогда как
должна была бы взбодрить, дав толчок к действиям.
К тому же из-за своего характера Оттон испортил отношения с
представителями всех сословий, по крайней мере так обстояло дело
на юге, где он не поладил с князьями из-за чрезмерной жесткости, ко¬
торую воспринимали не как справедливость, а как проявление высо¬
комерности, с низшими клириками из-за того, что в ответ на их про¬
шения отказывал им в доходных приходах, приберегая их для саксов
и англичан, с высшим духовенством из-за невежливого обращения —
Оттон называл их попросту «попами». В сущности, он по пустякам сам
себе, можно сказать, на ровном месте подставлял ножку, так что даже
его справедливые решения не шли ему на пользу. Одним словом, не¬
счастливая у него была рука, и хотя зачастую правота была на его сто¬
роне, это редко приносило ему любовь окружающих. Поэтому все, кто
74
«был несхожего с Вельфом нрава», только злорадничали по поводу
его отлучения. «Обуза для итальянцев, ярмо для швабов, нелюбезный
своим соратникам» — гласило общее суждение об Оттоне на юге, где
его грубая резкость воспринималась скорее как проявление неуверен¬
ности, нежели гордыни. Ибо та истинно королевская гордость, кото¬
рая позволила, например, Барбароссе, не унизив своего достоинства,
преклонить колено перед Вельфом, самым могущественным из своих
вассалов, не дана была этому богатырю: его гордость вассала, сломить
которую могла только сила, слишком легко оборачивалась своей про¬
тивоположностью и ужасающей сокрушенностью, в которой суждено
было умереть низложенному императору в неполные тридцать шесть
лет в Гарцбурге, где этот верзила, до крови исполосованный розгами,
которыми его нехотя секли послушные монахи, исповедовался в гре¬
хах, валяясь в растяжку у ног аббата.
В тот век умственное и духовное развитие людей уже достигло та¬
кого уровня, что просто быть храбрым витязем, пускай даже с льви¬
ным сердцем, теперь было недостаточно для того, чтобы управлять
Священной Римской империей. Древний миф с беспощадной ясно¬
стью указывает, какую задачу предназначено выполнить каждому из
двух родов. В нем говорится, что Вайблингам надлежит быть импера¬
торами, Вельфам же, хоть они первые и самые могущественные гер¬
цоги, всегда надлежит быть вассалами. Ибо в царстве Вайблингов есть
место для богатырских витязей Вельфов, сохраняющих и питающих
древнюю мощь, однако же в царстве Вельфов никогда не найдется ме¬
ста для духовной силы гибеллинского героя. Начиная со времен Каро-
лингов и окончания Великого переселения народов1 сохранялся этот
равновесный порядок, но уже с той поры судьба Вельфов неизменно
повторялась, оставаясь всегда одинаковой: все попытки вырваться
из тенет древнего предсказания всегда кончались поражением непо¬
корного и гордого вассала, и за ним следовала одинокая смерть. Над
Вельфами тяготеет ужас древнего проклятия, они овеяны чарами нор¬
дической поэзии, начиная с первого Вельфа, который от горя скрылся
в горной глуши, после того как его сын без ведома отца принес вас¬
сальную присягу королю франков из рода Вайблингов, исполнив тем
самым судьбу Вельфов.1 2 Затем Генрих Гордый, который после долгой
1 Мнения о том, когда окончилось Великое переселение народов, серьезно
расходятся, очевидно лишь, что самая активная его фаза проходила с последней
трети IV в. по конец VI в. Династия Каролингов стала править во Франкском ко¬
ролевстве с 751 г., но выдвинулась уже в середине VII в.
2 Сложно сказать, имеет ли в виду автор Вельфа I (778—825), выдавшего
свою дочь замуж за сына Карла Великого Людовика Благочестивого, или леген-
75
безуспешной борьбы с первым королем из династии Штауфенов умер
внезапной смертью в тот момент, когда мог бы победить;1 и Генрих
Лев, низвергнутый и ставший изгнанником;* 1 2 и Оттон — единствен¬
ный император из дома Вельфов, хоть и не самый великий в своем
роду, но, казалось бы, преодолевший чары древнего предсказания,
который, вместо того чтобы основать северную державу Вельфов (что
папа бы только приветствовал), заплатил за посягательство на держа¬
ву Штауфенов ужасным, сокрушительным покаянием; а возможно,
и вплоть до некоронованного основателя северной державы, одино¬
кого низвергнутого вассала в Саксонском лесу, самого выдающегося
из этих богатырей, чья судьба так схожа с судьбой Вельфов.
Церковь нередко брала под свое покровительство Вельфов (недол¬
гое союзничество с сицилийским отроком было скорее исключением из
правила), и это можно понять: в качестве императора и «меча церкви»
ей нужен был не император по духу, а послушный воин. Свободный и
неклерикальный дух Штауфенов представлялся ей опасным. Именно
борьба Оттона Вельфа и Фридриха Штауфена, в которых характерные
черты обоих родов предстали в своем крайнем воплощении, породила
еще долгие столетия гремевшие в Италии, как боевой клич, названия
враждующих партий гибеллинов и гвельфов. То случайное, на первый
взгляд, отождествление гвельфской партии с папством на самом деле
отражает истинную суть дела. Ибо под «гибеллинством» в XIII веке
подразумевали тот свободный, граничащий с еретичеством просве¬
щенный и светский дух, который, еще не порывая с церковью, тем не
менее уже обособился от нее, наблюдая ее извне независимым взгля¬
дом. Поэтому-то Боккаччо и сказал о Данте, что он вряд ли смог бы
создать свой труд, если бы не стал гибеллином. Впервые названия обе¬
их партий прозвучали, судя по всему, в связи со свадьбой в семействах
Амидеи и Буондельмонти (1216), во время которой вражда обеих семей
дарного основателя династии Эдекона, отца Одоакра, свергнувшего последнего
римского императора Запада Ромула Августула.
1 Генрих Гордый (1108—1139) был отцом Генриха Льва, герцогом Саксонии,
герцогом Баварии и маркграфом Тосканы. Он поддерживал Лотаря II, последне¬
го императора перед началом эпохи Штауфенов в Германии. Именно он вступил
в борьбу за королевскую корону с Конрадом III, императором в 1138-1152 гг.,
а проиграв выборы, отказался передать одно из своих герцогств и умер в разгар
войны.
2 Генрих Лев (1129—1195), герцог Саксонии и Баварии, самый могуществен¬
ный из германских князей. Он прославился крестовыми походами против сла¬
вян, а также упорным конфликтом с Фридрихом Барбароссой, который стоил
ему изгнания и большей части владений, так что лишь к концу жизни возникла
перспектива компромисса с Генрихом VI.
76
переросла в противостояние двух партий. «Партией гвельфов» тогда
объявили себя сторонники императора Буондельмонти, семейство же
Амидеи в честь его соперника стало называть себя «партией гибел¬
линов». О противостоянии сторонников императорской и папской
власти тогда еще не было речи, поскольку в то время сторонниками
папы в таком случае оказались бы гибеллины. Уже позднее, когда со
вступлением на императорский трон Фридриха II партия гибеллинов
стала отождествляться с «императорской» и «цезарианской», партия
гвельфов стала означать партию папской власти.
Борьба между Вельфами и Штауфенами распространилась не
только на юг за пределы Германии. Куда более непосредственное
участие в ней принимали Англия и Франция по причине союзниче¬
ства Вельфа с королем Иоанном, а Штауфена — с Филиппом Августом
Французским. Для обеих западных держав эта борьба за престол была
лишь продолжением их старинного, надолго затянувшегося спора;
для Оттона же, который в самой Германии уже не мог ничего проти¬
вопоставить Фридриху, она несла в себе еще некоторые надежды на
успех. Вельф совершенно справедливо полагал, что победа Англии
над Францией должна была заметно пошатнуть еще не упрочившие¬
ся позиции Штауфена в Германии. Поэтому было решено предпри¬
нять совместные англо-вельфские наступательные действия против
Франции. Филипп Август оказался в тяжелом положении: в 1214 г. ан¬
глийский король высадился в Ла-Рошели, и одновременно с этим на
севере войска Оттона и герцога Брабантского начали наступление на
Францию. Фридрих II после безрезультатного похода на Кведлинбург,
состоявшегося осенью предыдущего года, на Пасху 1214 г. объявил в
ответ о сборе южнонемецких войск, для того чтобы сразиться с Отто¬
ном на Нижнем Рейне, облегчив тем самым положение Франции. Но
развернувшиеся события опередили его, так что военного вмешатель¬
ства не потребовалось: Фридриху не пришлось принимать участия в
войне французских и англо-вельфских сил, французы победили, и
ему оставалось только воспользоваться результатами победы. После
того как наследник французского трона наголову разбил под Пуату
английского короля Иоанна, Филиппу Августу вскоре удалось рас¬
правиться и с вельфско-нижнерейнской коалицией. 27 июля 1214 г.
состоялась историческая битва при Бувине, в которой решилась даль¬
нейшая судьба сразу трех стран: победившая Франция, под знаменем
которой — орифламмой — тогда уже выступало городское ополчение,
заложила тогда основу своего будущего объединения. Поражение
Англии привело к восстанию баронов против короля и к появлению
Великой хартии вольностей 1215 г. В Германии же в условиях евро¬
77
пейской политической жизни проявилась ее внутренняя раздроб¬
ленность. Германии по воле судьбы только один-единственный раз
довелось пережить хотя и недолгий, но блистательный период объ¬
единенного существования при Фридрихе Штауфене, который тогда
получил из рук Франции захваченного в виде трофея у побежденно¬
го императора Оттона золотого орла. Но это мало что изменило, хотя
внимательный Филипп Август позаботился о том, чтобы починить его
поврежденные крылья. Как сказано у одного хрониста, «с тех пор под
Вельфами слава немцев пошла на убыль». Император Оттон так и не
оправился после этого поражения: небольшие походы, которые вре¬
мя от времени предпринимал против него Фридрих, в дальнейшем —
при поддержке короля Дании1 — не имеют большого значения и не
представляют особого интереса.
Однако, кроме Филиппа Августа и Фридриха, третьим победите¬
лем в битве при Бувине стал папа Иннокентий. Его дело здесь тоже
одержало победу, и письменные обещания его бывшего подопечного
только сейчас обрели весомое значение, поскольку теперь Фридрих
был в силах их выполнить. Иннокентий III никогда не предоставлял
свою помощь безвозмездно. Уже вскоре после своего прибытия
в Германию Фридрих во время празднования Троицы в Эгере с одо¬
брения множества присутствовавших при этом князей выдал важную
привилегию, в которой он уступал папе упоминавшиеся внутрицер-
ковные права, а также спорные земли в центре Италии, от прав на
которые Оттон отказался еще до того, как получил императорскую
корону. Ибо Фридрих ни в чем не мог отказать своему «защитнику и бла¬
годетелю», как он теперь называл папу, и тем более в том, что уже
было обещано Оттоном. Особое значение имеет то, что пресловутая
Золотая булла Эгера,2 которая целиком отдавала немецкую церковь
в его распоряжение, по требованию папской курии была оформлена
в виде имперской привилегии: все собрание князей, а затем каждый
князь по отдельности должны были подтвердить папе свое согласие
с содержанием этого документа. Ибо, глядя на пример Оттона, папа
1 Имеется в виду Вальдемар II Победоносный (1170—1241), король Дании
в 1202—1241 гг., один из самых успешных воителей в истории этой страны, а так¬
же талантливый администратор и законодатель.
2 Была дана 12 июля 1213 г., где Фридрих II отказывался от особых прав и ре¬
галий короля Германии, в том числе на выбор кандидатур на епископские кафе¬
дры. Этим же актом было оформлено последнее крупное расширение Папского
государства.
г$
уже Пыл научен тому, что даже слово самого императора не всегда
может служить надежной гарантией.
благодаря таким успехам власть папы постепенно достигла не-
Г)мпалых высот. Иннокентию III, как и всякому властителю, захоте¬
лось показать всему свету зримое доказательство этого факта. Труд¬
но представить более внушительную демонстрацию своей мощи, чем
церковный собор, и вот в 1215 г- папа созвал его в Латеране. Он был за¬
думан как самый великий съезд всех представителей церкви, который
когда-либо собирали папы, и Иннокентий с удовлетворением наблю¬
дал, как к нему, наместнику истинного Бога, в Рим толпами стекались
представители всего христианского мира: семьдесят один архиепи¬
скоп с патриархами Иерусалимским и Константинопольским, более
четырехсот епископов, более восьмисот аббатов, да в придачу еще
бесчисленные посланники князей и городов и почти всех королей
Европы. Отправили своих посланцев и Оттон Вельф, и Фридрих II,
представителем которого приехал архиепископ палермский Берард,
так как на соборе должно было быть вынесено решение о германском
престолонаследии. Не вызывало сомнений, что будет принято нуж¬
ное Фридриху решение о низложении Вельфа, но, выгодное в данном
случае, оно могло создать на будущее опасный прецедент низложе¬
ния императора решением церковного собора. Остальные решения
Латеранского собора относились к внутрицерковной дисциплине.
Папе Иннокентию III уже не довелось увидеть их в действии, он умер
в возрасте пятидесяти шести лет в Перудже (в июле 1215 г.).1 Тут же
вспомнили, как он, открывая собор, словно в предчувствии близкой
кончины обратился к нему со словами Священного Писания: «Как же
желал я разделить с вами эту пасхальную трапезу, прежде чем я буду
предан смерти».2 Сто лет спустя Джотто, или один из его учеников,
изобразил на фреске легенды из цикла о святом Франциске — извест¬
ный сон этого папы, в котором ему в ночь перед первым утвержде¬
нием существовавшего еще только в зачаточном состоянии ордена
явился Франциск, плечом подпирающий христианскую церковь. Под
эгидой этого могущественного папы выросли два величайших деяте¬
ля будущих лет — Франциск Ассизский и Фридрих II.
1 Автор допускает ошибку ровно на один год. Иннокентий III умер в Перуд¬
же 16 июля 1216 г., на 56-м году жизни. Эта неточность весьма существенно от¬
разилась на описании Канторовичем последующих событий. Прошедший в ноя¬
бре-декабре 1215 г. IV Латеранский (XII Вселенский у Католической церкви)
собор Иннокентий довел до успешного завершения.
, 2 Лука, 22:15.
79
Еще до начала Латеранского собора дело Штауфена в Германии
пришло к частичному завершению. В то же время Фридрих оказал церк¬
ви большую услугу, о которой Иннокентий старался не упоминать.
В последний год жизни папы все его помыслы были направлены на под¬
готовку нового крестового похода, организатором которого на этот раз
должен был выступать не кто-то из носителей светской власти, а сама во¬
инствующая церковь. Возможно, Иннокентий подумывал даже сам воз¬
главить поход. По всему христианскому миру были разосланы послания
с призывом встать на защиту Святой земли, во все приходы папа напра¬
вил специальных священнослужителей, чтобы проповедовать кресто¬
вый поход, подпитать пламя, некогда зажженное в сердцах немцев Бер¬
нардом.1 От слов этих проповедников, разошедшихся по городам и весям
и начавших на рыночных площадях и ярмарках призывать народ к свя¬
тому походу, опять начали совершаться чудеса, знамениями подбадривая
нерешительных. Однако громкого отклика они на сей раз не получили;
виной тому, что былой фанатизм поостыл и сменился равнодушием,
в немалой степени был плачевный исход крестового похода детей.
Однако часть князей, например герцог Баварский,1 2 к тому времени,
когда Фридрих весной 1215 г. стал готовиться к походу на Кёльн, уже
приняли крест. Ибо годом ранее, отправившись после битвы при Буви-
не в нижнерейнские земли, он, невзирая на то что у него было немалое
войско, так и не смог взять Кёльн, а попытка приступом взять Аахен за¬
кончилась неудачей. Из союзников Отгона ему удалось тогда привлечь
на свою сторону только герцога Брабантского. В мае в Андернахе он ре¬
шил начать новый поход в Рейнской области. Но когда в июле Фридрих
собрался выступить из Эльзаса, на Нижнем Рейне вдруг резко измени¬
лось положение, горожане сами изгнали из Аахена императорского
фогта, а Фридриха позвали, чтобы он мирно вошел в город, который
примет его как законного государя. Так в конце июля 1215 г. Фридрих,
вместо того чтобы ворваться туда под лязг мечей, вступил в основан¬
ную римлянами «священную столицу римских императоров»,3 как сам
1 Бернард Клервоский (1090—1153), один из крупнейших церковных деяте¬
лей Средневековья, основатель монастыря в Клерво. Он не только придал ци-
стерцианскому ордену новую жизнь, но и стал одним из главных организаторов
крестового похода 1147 г. против поморских славян.
2 Людвиг I Кельгеймский, герцог Баварии в 1183-1231 гг. Он был одним из
лидеров недовольных Оттоном IV Брауншвейгским князем и сурово обошелся
с памятью о казненном еще в 1209 г. убийце Филиппа Швабского, его двоюрод¬
ном брате пфальцграфе Оттоне VIII Виттельсбахе.
3 Точнее, Каролингов. Аахен был столицей империи Карла Великого и его
преемников.
50
Фридрих величал Аахен за то, что «только в этом городе, первом светоче
после Рима, сияющем превыше всех других городов и стран, коронуют¬
ся и принимают миропомазание римские короли», при праздничном
Плеске коронационных торжеств, в окружении всех князей и вельмож.
Согласно представлениям того времени, для полной легитимности ко-
|юля, чтобы он законно мог претендовать на корону императора, дей¬
ствительно необходимы были миропомазание и коронация в Аахене
и восшествие на трон Карла Великого. По этой причине и Фридрих на¬
чинал отсчет своего правления со дня коронации в Аахене, которая
была проведена здесь с возведением его на трон Карла Великого. Ко¬
ронация сопровождалась и другими торжествами. За пятьдесят лет
до этого (в 1165 г.) Барбаросса, будучи тогда отлученным от церкви,
извлек останки Карла Великого и провел его канонизацию. Это дей¬
ство в присутствии князей и епископов совершил находившийся при
нем антипапа, тогда тоже отлученный, как и сам Барбаросса, «в честь
и во славу Христа и для укрепления Римской империи».1 Совершая ка¬
нонизацию первого христианско-германского императора, Барбаросса
желал освятить Римскую империю, которая впервые была им назва¬
на sacrum imperium, и освятить самый сан императора, подобно тому
как ранее он, перенеся из Милана в Кёльн мощи трех царей-волхвов,
напомнил о библейских деяниях королевской власти. Тогда же, во дни
Барбароссы, была создана торжественная секвенция, прославляющая
Карла Великого:
Dies ist Christi tapferer Streiter
Unbesiegter Truppe Leiter.1 2
Наверное, она звучала как призыв и требовательное напомина¬
ние из раскрытых дверей Аахенского собора, когда туда вступал его
внук для погребения останков первого немецкого императора. Аахен¬
цы изготовили для этого великолепную серебряную раку, украшен¬
ную вокруг изображениями императоров, подобно образам святых,
ведь обращение язычников в истинную веру входило в обязанности
императора. На гробе среди прочих изображений есть и Фридрих II,
в чьем присутствии тогда должны были этот гроб закрыть. И вот на
следующий день после коронации все увидели, как молодой король,
сняв тяжелую мантию, которую носил при коронации, поднялся по
1 Католическая церковь так и не признала этого акта.
2 Храбрый он Христов воитель
Славной рати предводитель (нем.).
51
ступеням помоста, на котором стоял гроб, и сам забил в крышку пер¬
вый гвоздь. Неудивительно, что во время коронации перед глазами
внука как никогда ясно вставали образы воевавшего с язычниками
Карла Великого и седого Барбароссы, погибшего в крестовом похо¬
де, и он тогда подчеркивал, что для него «в порядке вещей, выполняя
свой долг, следовать примеру Господа и святого Карла, а также других
своих предков». И слова эти уже были подкреплены делом: ибо сразу
же после возложения императорского венца, которым его короновал
архиепископ Майнца Зигфрид, Фридрих неожиданно для всех дал
обет креста, а затем обратился к присутствующим князьям и рыцарям
с настоятельной просьбой и увещеванием, подкрепленными дарения¬
ми и обещанием вознаградить в будущем, чтобы они приняли участие
в крестовом походе, к которому в те дни призывали проповедники.
Ожидалось ли тогда, что этот юноша, которого недавно сравни¬
вали с Давидом, действительно поведет рать крестоносцев в Иеруса¬
лим — город, где был коронован Давид? Сам Фридрих, наверное, в это
верил. Самолично возглавить подготовку крестового похода было
очень ловким, более того — гениальным дипломатическим ходом мо¬
лодого короля, он как бы невзначай вырвал из рук Иннокентия III
роль вдохновителя и руководителя крестового похода и в соответствии
с общепринятым тогда мнением, что первейшая обязанность импера¬
тора — быть предводителем рыцарства в Святой земле, вернул себе
это право как прерогативу римского императора. Поэтому на папу не¬
ожиданное рвение его бывшего подопечного произвело неприятное
впечатление, и, узнав, что тот принял крест, он ни единым словом не
отозвался на это событие. Но эта политика была лишь необходимым и
неизбежным следствием правильного человеческого и королевского
настроя, ведь нельзя из-за прагматической направленности привхо¬
дящих политических задач разрушать целостную картину того непо¬
вторимого момента, когда после чудесного возвышения этот гордый,
пылкий юноша, только что увенчанный короной, в самый судьбонос¬
ный час своей жизни, сразу же после коронационной литургии при¬
нятием креста с благородным смирением жертвенно посвящает себя
служению Богу и императорскому призванию. Сам Фридрих хотел,
чтобы его обет понимали как жертву, принесенную императорскому
сану и своему призванию. «От чистого сердца он не просто посвятил
себя Богу душой и телом, но принес себя в жертву, возложив на алтарь
всесожжения, „холокоста", — как называл он это сам». За призванием
и испытанием последовали посвящение и обет. А для двадцатиодно¬
летнего Штауфена на этом закончились годы юности, то время, когда
он был апулийским мальчиком — Puer Apuliae.
imuui ОЧЧ’ИГП
Ill BflBl/j
После перенасыщенной бурной деятельности в юности Фридри¬
ха последующие годы его жизни в Германии хотя и небогаты собы¬
тиями, но отнюдь не бездеятельны. Посвятив себя Римской империи,
он уже показал, к какой цели стремится и на что направлены его по¬
мыслы. Но те, кто ожидал, что молодой Штауфен тотчас проявит
себя в выдающихся деяниях, должны были испытать разочарование.
Внешние события ближайших лет не отличались значительностью
и прослеживать их в подробностях было бы неинтересно и утоми¬
тельно. Слишком далеки от действительных задач, которые стояли
перед Римской империей, были такие мелкие распри и усобицы,
как, например, те, что происходили у него с герцогом Лотарингии или
с Эгино фон Урахом по поводу выморочного наследства рода князей
Церингенов;1 это был внутренний германский вопрос, не имеющий
никакого значения кроме локального. Даже борьба с Вельфом, толь¬
ко что имевшая общеевропейское значение, так как в ней решался
вопрос устройства всего христианского мира, опустилась до уровня
второстепенной междоусобной распри, с тех пор как Отгон IV, оста¬
вив Кёльн, ушел из низовьев Рейна и засел в своем Брауншвейге.
Фридрих II предпринял против него еще один поход летом 1217 г., но,
в сущности, в этом уже не было особой необходимости, так как теперь
уже никто всерьез не посягал на господство Штауфенов и на устано¬
вившийся в Германии определенный порядок. Тем не менее последо¬
вавшая в мае 1218 г. в Гарцбурге кончина Оттона IV, очевидно, все же
прояснила обстановку в Германии, облегчив тем самым и положе¬
ние Фридриха. Как гласит легенда, по воле случая за несколько дней
до смерти Оттона Фридрих стал восприемником мальчика, которому
суждено было в самый мрачный час спасти для своего дома остатки
развалившейся империи, а вместе с ними и отблеск ее былого вели¬
чия и великолепия — Рудольфа Габсбургского.
1 После смерти герцога Церингена Бертольда V Богатого (правил в 1186—
1218 гг.), некогда бывшего потенциальным претендентом на императорскую ко¬
рону, прямых мужских потомков древнего рода не осталось. Так что владения
Церингенов были разделены между их родственниками по женским линиям
и императором. Одна из боковых ветвей Церингенов правила Баденом до 19x8 г.
55
Итак, для внешнего хода событий этого времени характерны
одни только мелкие усобицы, причины которых давно забылись,
еще больше, чем имена их участников; ряд более или менее важных
съездов, происходивших при участии короля в различных частях
империи; государственные акты; выдача привилегий; дарения и ут¬
верждение прав владения; кроме того, разрешение усобиц, урегу¬
лирование конфликтов и споров между сторонами, то есть текущие
дела, входившие в обязанности короля. В эти годы Фридрих выбрал
местом пребывания Эльзас и Рейнскую область — Вормс и Шпей¬
ер, куда по его повелению из Бамберга были перенесены останки
убиенного Филиппа Швабского, чтобы похоронить его рядом с Беа¬
трис, супругой Барбароссы и матерью Штауфенов. Из других гер¬
манских резиденций Фридрих отдавал предпочтение замку Хагенау
с его обширными лесами, который привлекал его, заядлого охотни¬
ка, обширными окружающими лесами, а также хранившимся там
большим собранием сочинений античных авторов, утолявшим его
любовь к знаниям. Он часто появлялся также в Франконии и Шва¬
бии, в Вюрцбурге и Нюрнберге, Аугсбурге и Ульме, по различным
поводам побывал в Тюрингии и Лотарингии, так что в эти годы он
хорошо ознакомился с Германией.
Однажды этот период в жизни Фридриха II был назван «года¬
ми странствий». Их содержание выражалось скорее не в том, что он
сделал, а в том, что он тогда воспринял, как тому и следовало быть
в таком возрасте. Однако при этом имеются в виду не личные впе¬
чатления, которые расширили бы его знания, о них нам ничего не
известно. Также это были не юношеские поиски того, к чему лежа¬
ла бы его душа. Такие искания, как мы видим на примере Наполе¬
она, привели того в соответствующем возрасте к написанию фило¬
софских трактатов. Фридриху в этом отношении повезло, и он уже
перерос муки этого выбора. В те годы он уже точно знал, чего хочет,
да и по своему складу он был чужд всякой неясности, так что можно
поверить его словам, сказанным в более поздние годы, что его воля
с ранней юности была направлена на одну высокую цель: посвятить
все силы возвышению Римской империи. Поэтому он включал в свои
планы только то, что могло послужить ей на пользу. С самого начала
он воспринимал все, с чем сталкивался, только через призму того,
насколько это необходимо для империи в целом, в которой Герма¬
ния представляла собой хотя и важную, но всего лишь одну из ча¬
стей. Такой взгляд стал определяющим и для всей его внутренней
политики: если в своих отношениях с князьями он по большей части
занимал пассивную позицию, мирволил им, предоставлял поступать
но своему усмотрению и одно за другим уступал им права короны,
то в конечном счете это делалось из общеимперских соображений.
Ибо Фридрих II таким образом хотел обеспечить в своих целях хоть
какую-то заинтересованность князей в делах большой империи, по¬
скольку изначально их интерес к ней был очень слаб, и обязать кня¬
зей этими уступками хотя бы малую часть своих сил употребить на
благо большого целого.
Конечно, этого было мало. Но Фридрих по отношению к кня¬
зьям находился в трудном положении. Отстаивать права короны
и тем более расширить их — то есть управлять страной напрямую,
без посредства имперских князей, — Фридрих мог бы, только всту¬
пив в борьбу с князьями, а добровольно они ни за что не отказались
бы от своей независимости и от прав, завоеванных в период долгой
смуты, царившей в условиях борьбы за императорский престол. Но
этих князей Фридрих сам призвал в Германию, и именно на них он
опирался в своей борьбе с Вельфом. Самую многочисленную группу
среди них составляли духовные князья, они-то и оказали поддержку
Фридриху, поскольку ему покровительствовал папа. Поэтому пред¬
принять какие-то шаги против князей означало бы для Фридриха
вступить в противостояние с папой — второй из двух сил, которым
он был обязан своим возвышением. Этот путь для Фридриха был
закрыт, а оказать на князей какое-либо силовое давление он, явив¬
шийся в Германию нищим, не имел никакой возможности. Его ослаб¬
ленное герцогство Швабия не могло предоставить ему достаточных
средств, чтобы вступить в борьбу со всеми немецкими князьями, так
что даже если бы Фридрих решил ограничиться одной лишь Герма¬
нией, чтобы с привлечением всей Германо-Римской империи создать
«национальное» немецкое королевство, то и для этого у него, исхо¬
дя из имевшихся в его распоряжении сил, отсутствовали необходи¬
мые предпосылки.1 Во-вторых, этой династии, в которой так сильны
были универсальные устремления, было не свойственно строить че¬
столюбивые замыслы в этом направлении, а тем более не было их у
него — сицилийского Штауфена! Многое, напротив, указывает на то,
что Фридрих до поры до времени старался обходить стороной встре¬
чавшиеся на его пути препятствия, хотя в конце концов они стали его
сильно раздражать. Но он придерживался этой политики, несмотря
1 За явное предпочтение Италии, а не Германии, Фридрих нередко подвер¬
гался острой критике немецких националистов. Эрнст Канторович на протяже¬
нии всей книги не упускает возможности любыми примерами продемонстриро¬
вать значимость своего героя для становления именно немецкой нации, ее духа
и важнейших явлений в ее истории.
S?
на то что она дорого обходилась ему и стоила множества привилегий.
Действуя опосредованно, пользуясь для этого могуществом Римской
империи, Фридрих II рассчитывал скорее укрепить в Германии коро¬
левскую власть, чем воевать с князьями.
Таким образом, Фридрих, действуя по наитию, поддерживал в эти
годы в Германии то, что приносило непосредственную пользу Рим¬
ской империи: все, что по своему значению относилось к мировому
уровню и служило мировому устройству, то есть то, что заслужива¬
ло внимания и интереса не только в Германии, но и во всем римском
мире. Фридриха интересовали не сугубо немецкие ценности, а только
мировые силы, присутствующие в Германии, а они в свой черед слу¬
жили не только империи в целом, но и возвращали что-то существен¬
ное в сотканную из слишком непрочной и дырявой материи Герма¬
нию. Действительно, чтобы упрочиться и избавиться от «дырявости»,
Германии нужно было обрести «широту» и вольно раскинуться, по¬
больше вобрав в себя и упрочив свою структуру. Ибо не существова¬
ло еще немецкого духа, была римская форма, которая объединяла
северные народы, делая их похожими друг на друга, в остальном же
это была общность только по крови. Но она нечасто заявляла о себе,
громко провозглашая эту общность, разве что только в редкие часы
вдохновенного подъема и ликования. В такие возвышенные момен¬
ты, когда они действительно становились единым целым, собираясь
в крестовый поход, на паломничество в Рим или в других столь же
торжественных обстоятельствах, позволявших им ощутить свою при¬
частность к мировой жизни, в приливе высочайшей гордости все эти
саксы и франки, швабы и баварцы ощущали свою общность не как не¬
мецкую, а чувствовали себя наследниками империи цезарей. Они как
будто приближались к римлянам и мнили себя чуть ли не потомками
троянцев, даже называя себя римлянами. Назвать себя «немцами»
мы можем разве что только теперь.1 Поэтому если Фридрих II искал
в Германии что-то, по его представлению, «римское», то эта «рим-
скость» была тогда наиболее полным выражением национального.
Молодая, пробуждающаяся Германия в XIII веке дала много
такого, что расцвело ей на радость в молодом короле, «апулийском
1 Автор, очевидно, имеет в виду решающий этап сплочения некогда раздроб¬
ленной немецкой нации в ходе Первой мировой войны, которая сделала Герма¬
нию значительно более единой, а немцев — по-настоящему сплоченным наро¬
дом, нежели они были по итогам войн за объединение страны в 1864—1871 гг.
$$
мальчике», глядя на которого она любовалась сама собой. Ибо в те
неповторимые штауфенские времена Германия, озаренная и согре¬
тая жарким светом Рима, в первый и единственный раз пережива¬
ла в пределах своих земель неповторимый по его всесторонности
расцвет, породивший мечты и песни, сказку и эпос, создания изо¬
бразительного искусства и зодчества. Среди свершавшихся всемир¬
но-исторических битв, в условиях напряженнейшей политической
обстановки, сопровождавшейся большими тяготами для живущих
там людей, она обрела ту удивительную светлую и ясную безмятеж¬
ность, ту душевную свободу, раскрепощенность и открытость, совер¬
шенно невероятную в германской жизни, которую мы встречаем во
всех памятниках того времени и существование которой заставляет
верить в обнадеживающую правоту слов, сказанных в самые смутные
времена: «В них есть что-то почти эллинское, пробудившееся от со¬
прикосновения с югом». И не всегда эти южные веяния обусловлены
путешествием в южные страны: климат тоже может меняться под ду¬
ховным воздействием, а сама Германия до берегов Балтийского моря
смогла стать южной страной благодаря Римской империи и Римской
церкви. Причем это не значило, что германцы отреклись от своей са¬
мобытности и лишились ее, — все лучшее, что в них было заложено,
эти силы скорее вбирали в себя, чем отвергали, как это продемон¬
стрировало именно XIII столетие, самый римский век во всей не¬
мецкой истории. Ибо почти все средневерхненемецкие произведения
немецкого героического эпоса окончательно сложились в эпоху Штау-
фенов, а некоторые тогда только зародились, как «Песнь о Нибелун-
гах» и «Кудруна», весь крут эпических сказаний о Дитрихе Бернском,
включая «Розовый сад в Вормсе», «Короля Лаурина», «Равеннскую
битву» и «Хутдитриха», эпические поэмы о герцоге Эрнсте и Ортни-
те, — все они, а также целый ряд других относятся к этому времени.
Рядом с этими монументальными эпосами, в которых слышен отзвук
древнегерманских времен, соседствуют полные живого чувства пес¬
ни куртуазных поэтов рыцарской эпохи — Гартмана фон Ауэ и Генри¬
ха фон Фельдеке, Готфрида, Вольфрама и Вальтера,1 которые звучали
наряду с латинскими гимнами церковных богослужений. С другой
стороны, в эпосах куртуазных миннезингеров, таких как «Энеида»,
«Бедный Генрих», «Тристан» и «Парцифаль», уже произошло слия¬
ние германского героического эпоса и христианского духа. Но и герои¬
1 Автор намеренно называет только по имени трех величайших немецких
поэтов эпохи — Вольфрама фон Эшенбаха, Вальтера фон дер Фогельвейде и Гот¬
фрида фон Нейфена.
$9
ческое сказание, и куртуазная рыцарская поэзия приобрели благо¬
даря империи крепкую, по-римски четкую форму, приняли в своем
выражении тот пластически-осязаемый облик, который с тех пор уже
больше не появлялся в Германии.
Многие черты тут можно хорошо проследить. Вспомним, напри¬
мер, слова епископа-канцлера из Хильдесхайма Конрада, который,
описывая чудеса южной Италии, сказал: «Вам даже не придется по¬
кидать земли, подвластные немецкому народу, чтобы увидеть вещи,
на описание которых поэты потратили столько времени». На громад¬
ных просторах Римской империи немецкий человек все время оста¬
вался в «своих пределах», и римские поэты вдруг стали иметь к нему
непосредственное касательство, перестав быть исключительным до¬
стоянием образования и учебным пособием в руках Римской церкви.
На освоение римского наследия убедительно указывает то, что в это
время впервые после сделанного Ноткером1 перевода Вергилия была
предпринята попытка перевода Овидия на средневерхненемецкий
язык. Перевод Альбрехта фон Гальберштадта, продолженный затем
уже только гуманистами, показывает, что тогда в Германии интерес
к античной культуре начал зарождаться даже в кругах людей, не вла¬
девших латынью, под которыми в первую очередь следует понимать
профанных представителей рыцарского сословия, например из окру¬
жения ландграфа Германа Тюрингского, по заказу которого в 1210 г.
был создан этот перевод. Напомним также о том, что при Штауфе-
нах в Германию пришло римское право, что стало величайшим про¬
рывом римского духа на немецкую территорию, оставившего самый
значительный след в ее светской культуре.
Между тем куда более примечательно внезапное проявление
римско-античной немецкости в известной бамбергской скульптуре,
так как здесь в качестве «чужеземного пришельца» предстает образ,
наделенный типично немецкими чертами. Самое неожиданное и по¬
разительное в этой скульптуре, целиком и полностью принадлежа¬
щей последнему периоду правления сицилийско-итальянского Шта-
уфена Фридриха И, то, что в таких произведениях, как этот «всадник»,
и в бамбергском, и в магдебургском варианте впервые представлен
как возможность наглядный, пока что предназначенный только для
зрительного восприятия (ибо в песне и словесном искусстве он еще
не запечатлен) высеченный в камне образ всемирно-широкого и в то
1 Ноткер Немецкий (или Губастый) (ок. 950—1022), монах-бенедиктинец,
ученый-энциклопедист, один из первых переводчиков классических латинских
текстов на древневерхненемецкий язык.
90
же время немецкого характера. Кажется почти чудом, как из иде¬
ального слияния чутко-отзывчивого струнного инструмента немец¬
кой дутый с двуединым папско-императорским Римом мог родиться
такой свободный и такой, при всей его связанности, нескованный,
почти средиземноморский тип германца. В немецком искусстве он
нигде больше не представлен, и в дальнейшем разглядеть его сумели
только итальянцы. Отмечается, что бамбергский мастер работал под
влиянием французской и римско-античной традиции, и это, конеч¬
но, важно, однако этот факт отнюдь не отменяет того, что этот пре¬
красный и благородный рыцарский тип тогда на самом деле должен
был существовать в Германии. Ибо если бы речь шла исключительно
об одних образцах, а не о живых людях и тех, кто их видел воочию, то
какие же высокие образцы скульптуры должно было бы тогда созда¬
вать нынешнее время!
Определяющими для характера эпохи являлись две формы ари¬
стократической жизни, которые делали Германию частью мирово¬
го исторического развития: рыцарство и монашество. Обе они были
мировыми и в то же время немецкими, причем последними в такой
абсолютной степени, что это не допускало в Германии появления ни¬
какого другого самостоятельного типа, равного им по значению, как,
например, во Франции и Италии. Франция со времен Эриугены, Иво
Шартрского и Абеляра1 в школах Парижа, Шартра и Орлеана созда¬
вала ученых; Италия благодаря морской торговле Пизы, Венеции
и Генуи произвела купцов. В Германии в то время новые пути про¬
кладывали рыцарь и монах — зримые носители двух главных сил,
воплощенных в фигуре князя и епископа, которые, будучи связаны
с определенной территорией и обладая свободой передвижения,
опираясь на народную почву, являли собой отражение того образа,
который на имперском уровне являли миру император и папа. Впер¬
вые в истории раздробленной на мелкие княжества Германии в ней
была решена проблема, которая в последующие периоды всегда оста¬
валась неразрешимой; только в эту эпоху аристократическая моло¬
дежь, представители которой пополняли собой состав ее мужских мо¬
настырей и женских обителей, получала тогда воспитание не только
1 Иоанн Скот Эриугена (8ю—877), выдающийся деятель позднего Каролинг¬
ского возрождения; Иво Шартрский (ок. 1040—1115/1116), епископ Шартра, бо¬
рец за реформу церкви, схоласт; Пьер Абеляр (1079—1142), один из крупнейших
средневековых схоластов и писателей.
91
в духе принятых в округе манер и правил, но в традициях, принятых
в остальном окружающем мире; только в это время немцы получали
«светское» воспитание в широком смысле этого слова. Это подгото¬
вило почву для появления великой немецкой пластической формы,
однако такое развитие вскоре оборвалось вместе с падением Римской
империи, угаснув в затхлом воздухе бюргерского существования или
потому, что немцы вынуждены были, покинув Германию, уходить
в наемники и сражаться под чужими знаменами.
В этот германский период своего правления Фридрих II сосредо¬
точил свои усилия на том, чтобы привлечь на свою сторону эти две
силы, и создал два ордена — монашеский и рыцарский. Уже спустя не¬
сколько недель после коронации в Аахене можно отметить его особый
интерес к цистерцианцам и ордену святого Бернарда, в котором в те
времена «процветала Божья церковь». Бернард, аббат Клервоский,
хотя и не был основателем этого сообщества, но только его ревностно¬
му служению она была обязана своей значимостью. Возникновение
этого ордена, как и всех других монашеских орденов Католической
церкви, было вызвано потребностью в реформировании монастырей
и церкви. Бернард установил там строгую дисциплину и укрепил су¬
ровые аскетические правила, но этот doctor mellifluus1 умело сочетал
суровость и строгость с горячей любовью, за что Данте сделал его во¬
дителем на последнем отрезке пути к Господню Престолу:
Die Himmelskonigin, fur die im Feuer
Der Liebe ganz ich gliihe wird uns helfen
Voll Huld, denn ich bin Bernhard ihr getreuer.1 2
Это он впервые привил ордену дух восторженно-экстатического
поклонения Деве в ту эпоху, когда в мире зазвучали ранние любов¬
ные песни трубадуров, и не кто иной, как он, освятил «целомудрен¬
ный труд земледелия», тем самым указав монашеству новое направ¬
ление, в котором созерцание сочеталось с деятельной жизнью. Как
писал однажды Фридрих II, «свободный от шума и треволнений
дольнего мира орден и в бренной жизни обретает душевный мир»,
и действительно, орден всегда старался селиться в самых тихих и от¬
1 Доктор сладкозвучия (лат.).
2 Владычица небес, по ком я всей
Горю душой, нам всячески поможет,
Вняв мне, Бернарду, преданному ей.
(Рай. Песнь XXXI. Перевод М. Лозинского)
92
даленных долинах, чтобы строить там свои монастыри с хозяйствен¬
ными усадьбами и простые, не украшенные картинами и статуями
церкви без башен, в которых вместо роскошного убранства красова¬
лись в честь Небесной Царицы первые окна-розы бургундской го¬
тики. Примерами ранней поры, когда серые братья, «обитая среди
людей, жили в горних высях», могут служить Маульбронн и Эбрах.
Территориальное расширение ордена, вызванное потребностя¬
ми сельского хозяйства, развивалось быстрыми темпами. Тихо, но
настойчиво распространяясь вокруг, цистерцианцы культивирова¬
ли старые области и, что особенно важно для Германии, осваивали
новые; именно они положили начало христианизации и заселению
11руссии. Само устройство монастырей было нацелено на дальней¬
ший рост. В каждом монастыре должно было жить не более двенад¬
цати братьев при одном аббате и такое же число братьев, не имею¬
щих сана священника; лишних отправляли искать себе новое место
для поселения. Ограничивая себя этим скромным числом, равным
числу апостолов, цистерцианцы постоянно образовывали новые до¬
черние монастыри, подчинявшиеся материнскому, а те в свой черед
подчинялись монастырю в Сито,1 от которого отпочковались все по¬
следующие, образуя целую сеть, напоминающую структуру генеало¬
гического древа. Таким образом сохранялась связь всех монастырей
между собой, и цистерцианцы превратились в силу, которая охва¬
тывала весь мир и никогда не распадалась. Уже одно это придава¬
ло им необычайную крепость, тогда как, например, у бенедиктинцев
каждый монастырь существовал как самостоятельная единица, не
связанная с остальными. Неразрывное, прочное единство и монар¬
хическая иерархия цистерцианского ордена получила дальнейшее
развитие. Ежегодно в Сито съезжались на генеральное собрание ка¬
питула аббаты всех монастырей, начиная с самых южных сирийских
и кончая северными, шведскими. Этот строгий государственный по¬
рядок управления, собиравший воедино все силы всех монастырей
и соответственно оказывавший одинаковое влияние в одинаковом
для всех духе на весь круг монастырей вплоть до Померании и Прус¬
сии на северо-востоке Германии, где имелись немецкие церкви цис¬
терцианцев, почти без исключения основанные в XIII в., что само по
себе немало говорит о цистерцианском ордене, — эта централизация
была таким же новшеством, как и садовые и полевые работы, в ходе
которых монахи в новоосвоенных местах занимались земледелием,
1 Этот бургундский монастырь основан в 1098 г., он и дал название ордену.
93
выводя новые культуры. Глядя на то, как эти fratres,1 неустанно про¬
двигаясь вширь, колонизировали и возделывали все новые долины
и, распространяя веру Христову, выдвигали вперед все новые дочер¬
ние колонии, поневоле подумаешь, что их ведомое Девой воинство
воскресило в своей деятельности что-то, напоминающее отблеск пер¬
воначального христианства, первозданную ver sacrum.1 2
Цистерцианцы с их обширными земельными угодьями, стро¬
гой организацией и огромным территориальным охватом пред¬
ставляли собой аристократический орден штауфеновской империи
и аристократической церкви Средних веков в противоположность
нарождавшимся тогда плебейским орденам нищенствующих мо¬
нахов, приспособленных главным образом к городской жизни.3
Соответственно этому охвату и монархическому строению цистер-
цианский орден находился в непосредственном подчинении глав
христианского мира, и руководил им не какой-нибудь фогт, назна¬
ченный местным князем или епископом, его духовным главой был
сам папа, а в качестве светского патрона выступал император. Мно¬
жество пожалований цистерцианскому ордену было сделано еще
предшественниками Фридриха II, но именно в годы его правления
последовало максимум даров в Германии. Невозможно перечесть
всех знаков благоволения, которыми Фридрих щедро оделял, а вре¬
менами прямо-таки осыпал этот орден на протяжении всей жизни
вплоть до своего последнего часа. Ни одно другое братство не может
похвалиться таким теплым и уважительным отношением Фридри¬
ха, которое засвидетельствовано в масштабных посланиях, адресо¬
ванных этому ордену, где его называют «тенистой кущей Христо¬
вой». Сразу же после принятия крестового обета Фридрих попросил,
чтобы его приняли в молитвенное собрание цистерцианцев, обра¬
тившись к аббатам могущественного ордена с покорной просьбой,
выраженной в послании, необычайно смиренный тон которого, ве¬
роятно, объясняется и приливом религиозных чувств в связи с при¬
нятием креста. Но при этом нет сомнений в том, что покаянный тон
письма, в котором Фридрих называет себя грешником, сожалея о
слабости плоти, отвечал практической задаче — обосновать свое же¬
лание быть принятым в молитвенное собрание. С этой же просьбой
он еще раз обращался в дальнейшие годы.
1 Братья (лат.).
2 «Весна священная» (лат.). Здесь: строгое соблюдение данного Господу
обета, не считаясь с потерями.
3 То есть францисканцам и доминиканцам.
94
Все это, конечно, было заведено и прежними императора¬
ми, и Фридрих II тоже следовал таким приемам, руководствуясь при
этом главным образом желанием обрести сторонников в церковном
лагере. Цистерцианцы должны были выступить в качестве «храни¬
телей согласия между императором и папой», как это с выгодой для
дела не раз происходило и прежде, при Барбароссе и Оттоне IV. Но
Фридриху II нужно было от ордена не только это. Ведь цистерцианцы
в силу своего большого опыта были признанными мастерами в об¬
ласти хозяйственного управления, и Цезарий Гейстербахский — мо¬
нах именно этого ордена — с гордостью рассказывал, как они посове¬
товали епископу Кёльнскому взять в экономы послушника из серой
братии в качестве лучшего управляющего. Такие люди требовались
и Фридриху II, и он охотно принимал многих послушников из числа
цистерцианских монахов, знающих толк в земледелии и скотовод¬
стве, для устройства и ведения хозяйства своих доменов в Апулии
и Капитанате. Другим он поручал надзирать и руководить строитель¬
ством часовен и загородных замков, так что на стройках важнейших
зданий, возведенных при нем в южной Италии, работало много цис¬
терцианских монахов. Участие цистерцианцев в строительных рабо¬
тах подтверждено множеством документов. Из одного из статутов
генерального капитула явствует, что при будущем императоре нахо¬
дилось очень много отряженных к нему братьев-мирян и монахов,
и папа даже жаловался, что Фридрих привлекает и externis irttacta1
к своему строительству в слишком большом числе. Еще отчетливей
свидетельствуют об этом возведенные Фридрихом в Апулии дворцы
и замки: все они — насколько это еще можно различить — отмечены
новым готическим стилем, характерным для цистерцианцев, кото¬
рые при Фридрихе стали все больше и больше вытеснять норманн¬
ско-византийский архитектурный стиль. Тут, правда, имеются в виду
не ломаные формы поздней готики, а сам принцип использования
опор и несущих балок в качестве выразительных средств, заключаю¬
щих в себе страстную устремленность ввысь и силу, ведь вся прелесть
этого переходного периода заключалась в том, что тогда позднеро¬
манская основа впервые обогатилась силой молодой готики, которая
пронизала ее всю, так что всего несколько десятилетий такого ин¬
тенсивного синтеза могли одновременно существовать и цветы его,
и зрелые плоды. Воистину правление Фридриха представляло собой
эпоху, отличавшуюся «полнотой времен».
1 Здесь: послушников, еще не прошедших подготовку к принятию мона¬
шества.
95
Всю культуру Германии времен Штауфенов называли «рыцар¬
ской», включая и строгий архитектурный стиль цистерцианских
монастырей. Действительно, в этих монахах жил своего рода рыцар¬
ский дух, да и вообще в существовавших тогда рыцарских орденах
границы между рыцарством и монашеством были размытыми. Ведь
и автор эпических поэм, хотя и вопреки исторической правде, сде¬
лал своего монаха Ильзана в дружине Дитриха Бернского, столь со¬
крушительно ворвавшегося в Розовый сад, цистерцианцем. Именно
у серых монахов связь с рыцарством сложилась уже с давних времен.
Рассказывается даже, что первый западноевропейский рыцарский
орден был основан цистерцианскими монахами, которые храбро взя¬
лись за оружие, когда Калатраве угрожали мавры.1 Связь между эти¬
ми орденами легко объяснима. Ибо рыцари духовного ордена, как и
монахи-цистерцианцы, считали своим основателем святого Бернар¬
да, и хотя на самом деле, возможно, все было и не так, как о том
повествует легенда, согласно которой святой Бернард буквально про¬
диктовал рыцарям Гуго де Пейну и Готфреду де Сент-Омеру1 2 первые
правила ордена тамплиеров, однако тот дух мистической религиоз¬
ности и строгого аскетизма, которым славился этот святой и его мо¬
нашеский орден, был чрезвычайно близок первым тамплиерам. Во
времена Второго крестового похода3 не кто иной, как Бернард, рато¬
вал в своих выступлениях за орден тамплиеров и в одном из своих
трактатов «О новом рыцарстве Христовом» высказался о нем так:
«Эти воины кротче агнцев и свирепее львов, они соединяют в себе
монашеское смирение с рыцарской доблестью, так что не знаешь, на¬
звать ли их монахами или рыцарями. Они украшают храм Соломона
не драгоценными каменьями, а оружием, щитами вместо златых вен¬
цов, конской сбруей и седлами, вместо канделябров жаждут победы,
а не славы, боя, а не помпезных торжеств, бегут суесловия и суетных
занятий, неумеренного смеха, болтовни и шепотни, презирают тщету
земную и при всем своем многолюдстве живут в одном доме, одушев¬
ленные единым духом согласно единому правилу. Все, как одна душа.
и одно сердце...»
1 Орден Калатравы был основан цистерцианцами в Кастилии в 1157 г. и бы¬
стро утвержден папой Александром III. Затем на базе этого ордена в Пиренеях
появились орден Алькантара и орден Ависа.
2 Гуго де Пейн (1070—1136) и Годфри (Готфред) де Сент-Омер (?—после 1130)
были участниками Первого крестового похода и основателями ордена тамплие¬
ров, которым была передана захваченная мечеть Аль-Акса, отождествляемая
с Храмом Соломона в 1119 г.
3 Проходил в 1147—1149 гг., окончился без особенных успехов.
9Ь
Таким образом, напомнив тамплиерам о духовной жизни и на¬
правив монахов-цистерцианцев на путь активных свершений, святой
Бернард, по сути дела, в обоих случаях показал образец одного и того
же или сходного общежительного устройства. Но если монахов он на¬
правлял на путь почитания и истового служения Царице Небесной,
то орден Храма Господня должен был по его замыслу целиком по¬
святить себя служению самому Христу, ради которого его братия с тер¬
пением выносила все возложенные на себя житейские и воинские
тяготы. Их духовным предводителем считался сам Спаситель. Люди
часто прославляли святого Бернарда за сотворенные им чудеса: но
какое же великое чудо являло собой основание первого рыцарского
ордена! Какой огромный переворот произвело его появление! Бродя¬
чие, вечно странствующие в поисках приключений или жертвующие
собой во имя любви и служения даме, эти воины, сосредоточенные
только на собственной жизни, чье существование протекало совер¬
шенно отдельно от задач государственного строительства, теперь,
объединенные в строгих рамках ордена, стали сражаться уже не за
свои личные, а за общие интересы, вдохновляемые на подвиги не
волею своей единоличной повелительницы, а самим Христом, под
его непосредственным началом и подчиняясь его закону. К тому же
это был первый после рождения Христа пример того, чтобы не мо¬
нахи, ведущие созерцательную жизнь, а воины и мужи деятельной
жизни — vita activa — столь массово объединялись под знаменем
идеи ради духовной цели и под водительством духовного властителя,
равняясь на единый образец. И uniformitas, то есть единообразие,
хотя и вызванное уже другими влияниями, стало в конечном счете
ведущим и постоянно подчеркиваемым принципом организации
Тевтонского ордена, который распространялся не только на форму
одежды — орденский плащ с изображением креста. Служа, подобно
монахам, одному господину, рыцарские ордена стали первым при¬
мером того удивительного, сурового, мужского государственного
устройства, к которому поневоле должен был так или иначе приспо¬
сабливаться каждый государственный деятель, развивая его уже для
решения чисто посюсторонних задач, сам занимая место трансцен¬
дентального государя. Одна из форм такого земного, посюсторон¬
него рыцарского государственного образования представлена в Тев¬
тонском ордене. Основанный столетие спустя после тамплиерского,
этот орден со свежими силами принялся за решение как раз таких,
земных, государственных задач.
Идея духовного рыцарства на Ближнем Востоке уже угасала, ког¬
да на рубеже XII—XIII веков госпитальное братство при церкви Девы
97
Марии в Акре1 выделилось в новый орден наряду с французскими
тамплиерами и англо-итальянскими иоаннитами. Этому Тевтонско¬
му ордену папа Иннокентий III придал устав тамплиеров, по пути ко¬
торого они должны были следовать в духовной и воинской жизни,
подобно иоаннитам оказывая помощь бедным и больным. Но орден
носил ярко выраженный национальный характер и принимал в свои
ряды только немцев рыцарского звания.
История этого нового ордена гораздо прозаичнее, чем история
тамплиеров. Его истоки не освящены участием святого Бернарда, ко¬
торое придало бы ему тот же пламенный накал и печать долга, окра¬
сило бы его борьбу сказочным ореолом дальних восточных стран,
а его смерть окружило бы атмосферой безвременной гибели, всегда
увязываемой с образами мифических героев. Богатство германских
рыцарей было не так баснословно,1 2 выпавшие им искушения не так
велики, их прегрешения не шли ни в какое сравнение с греховностью
тамплиеров, однако о них не было сложено таких поэтичных и таин¬
ственных преданий и песней, как о тамплиерах, тайных хранителях
Грааля. Но зато у рыцарей Тевтонского ордена есть история действи¬
тельная, потому что его начало и конец не покрыты тайной, как все
мифическое, а битвы его происходили в доступных для обозрения
близких краях.
К тому времени, когда Фридрих II прибыл в Германию, немецкий
орден еще не представлял собой чего-то значительного. В тот пери¬
од, когда Генрих VI строил планы крестового похода, он уделял вни¬
мание и рыцарям Тевтонского ордена, но поднявшаяся в империи
после смерти Генриха смута, несмотря на дарованные милости, при¬
остановила дальнейшее развитие этого братства. Церковь и давние
соперники смотрели на него косо, так что новый подъем его начался
только с воцарением Фридриха II. Когда он дал обет идти в крестовый
поход, перед орденом открылись новые возможности, и вскоре ожи¬
вились его связи с Фридрихом. Целый ряд пожалований, сделанных
им в эти годы ордену, свидетельствует о желании Фридриха усилить
его всеми доступными средствами; иногда он одаривал ордена таки¬
ми привилегиями, которые вступали в противоречие с имперскими
правами или заставляли его поступаться значительной частью коро¬
левских доходов. Но тут Фридрих еще более, чем в отношении кня¬
1 Автор употребляет название Аккон, близкое к современному Акко, однако
в русскоязычной традиции относительно событий Средних веков и Нового вре¬
мени закрепилось название Акра, на французский манер.
2 Основатели ордена тамплиеров, француз и фламандец, также были весьма
бедны.
98
зей, не скупился на щедроты. В первую очередь это делалось ввиду
предстоящего крестового похода, а в более отдаленной перспективе
Фридрих старался привлечь на свою сторону цвет немецких рыца¬
рей для осуществления грядущих задач, создавая себе не связанную
сложной системой вассальной зависимости, свободную от влияния
духовных и светских князей, независимую, безоговорочно предан¬
ную ему, пускай еще не очень большую, силу, которая станет таким
же послушным мечом в руках императорской власти, каким в духов¬
ных делах служила папе. Фридрих с таким усердием стал добиваться
от папы расширения церковных прав ордена, что вскоре служители
папской канцелярии были завалены работой по составлению соот¬
ветствующих грамот для ранее совершенно обойденного вниманием
курии Тевтонского ордена, так что ни на какие другие дела уже не
находили времени.
Фридрих и в иных вопросах выказывал большое предпочтение
рыцарям Тевтонского ордена. Он охотно способствовал вступлению
в орден молодых дворян, например трех братьев Гогенлоэ, как впо¬
следствии переманивал молодых аристократов из нищенствующих
орденов. Там, где требовались надежность и проверенная честность,
Фридрих, особенно в начале своего правления, часто пользовался ус¬
лугами тевтонских рыцарей, будь то для надзора при строительстве
кораблей или когда требовался курьер для доставки важных сообще¬
ний и тому подобных важных поручений. В Святой земле он пола¬
гался вообще почти исключительно на рыцарей Тевтонского ордена,
а в позднейшие годы не только поручил управление Эльзасом одно¬
му из братьев Тевтонского ордена Бертольду фон Танненроде,1 но на
какое-то время даже устроил так, чтобы регент Германии подчинял¬
ся влиянию этих рыцарей, так что один летописец по праву утверж¬
дал, что управление Германии ведется ныне только согласно советам
Тевтонского ордена. Конечно, он преувеличивал, но все же бросается
в глаза, сколь сознательно Фридрих привлекал этот орден на свою
сторону. Ибо одной из первых выданных Фридрихом привилегий
значится, что каждый магистр ордена, приезжая ко двору, будет чис¬
литься членом королевского двора, то есть представителем ближнего
круга (familia), и он и его свита будут получать от двора содержание,
кроме того, двое должны быть приняты на постоянную придворную
службу при особе короля. Сходные правила были установлены в Ис¬
пании королем Альфонсо VIII в отношении рыцарей ордена Калатра-
1 Бертольд фон Танненроде был членом ордена в 1220—1240-х гг., стал ланд-
мейстером его в Германии в 1243—1245 гг.
99
вы.1 Но и это указывает только на то, что рыцарские ордена, причем
только национального толка, понемногу уже превращались в «при¬
дворные», а в период Позднего Средневековья принадлежность к
рыцарским орденам в XIV—XV веках вообще стали разновидностью
почетного звания в аристократическом обществе, но не более.1 2
Тевтонский орден, основание которого Фридрих часто приписы¬
вал временам прежних Штауфенов и, в частности, Барбароссе, чтобы
древним происхождением возвысить его значение, он также называл
своим любимейшим созданием. На самом деле его появление было
делом рук исключительно самого Фридриха и великого магистра
Германа фон Зальцы.3 На протяжении более двух десятилетий Гер¬
ман фон Зальца часто пребывал в резиденциях Фридриха II в каче¬
стве особо приближенного первого советника не только благодаря
своей должности гроссмейстера, но и с учетом тех высоких личных
достоинств, которые делали его незаменимым во многих делах. Гер¬
ман фон Зальца, по-видимому, был родом из Тюрингии, во всем его
поведении заметно проступают черты тюрингского характера:4 не
отличаясь бойкостью и расторопностью, он, скорее, был основателен
и рассудительно медлителен; во всех его делах чувствуется надеж¬
ность, справедливость и мужественность, которыми славился весь
его орден. Особенно часто хвалят его верность, которая у него была
воистину не просто одним из качеств, а, как это издревле бывало ис¬
ключительно у германцев, некоей позитивной движущей силой, ру¬
ководившей всеми его действиями. Она придавала этому великому
магистру Тевтонского ордена оттенок трагического. Ведь у Германа
фон Зальцы было два господина: он давал клятву верности папе и им¬
ператору, и всякий конфликт между двумя этими силами заставлял
великого магистра мучительно разрываться между обоими. Поэтому,
1 Альфонсо VIII был королем Кастилии в 1158—1214 гг. В его правление был
отражен последний приступ исламской экспансии династии Альмохадов на Пи¬
ренеях (битва при Аларкосе в 1195 г.) и одержана решающая победа в Реконкисте
(битва при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 г.). Орден Калатравы проявил себя в обе¬
их битвах, вернув себе утраченную после поражения при Аларкосе свою резиден¬
цию и после 1212 г. вышел на новый уровень развития.
2 Это же можно сказать о многих орденах и впоследствии, вплоть до середи¬
ны XX в.
3 Герман фон Зальца (ок. 1179—1239) был гроссмейстером Тевтонского ор¬
дена 30 лет, заложив основы его будущего могущества, невзирая на непростой
путь в Пруссию.
4 Тюрингия самое позднее с XVII в. стала считаться в Германии образцом
глубинки, вызывая даже некоторую иронию у представителей более крупных
и сплоченных земель.
IOO
когда мы видим, как Герман фон Зальца в последующие времена без
конца безостановочно путешествует туда и сюда, от курии ко двору
императора и обратно, то понимаем, что его гнала необходимость со¬
хранять или восстанавливать мир между ними. «Трудиться во славу
церкви и империи», — вот слова, которыми он сам однажды обозна¬
чил главную задачу, которой посвятил свою жизнь, и, по-видимому,
он действительно не мог дальше жить с той минуты, когда между обе¬
ими силами произошел окончательный разрыв. В Великий четверг
1239 г-> когда было объявлено об отлучении Фридриха И, скончал¬
ся и Герман фон Зальца. В окружении Фридриха гроссмейстер, бу¬
дучи, вероятно, значительно старше его по возрасту, был глашатаем
спокойного и рассудительного благоразумия, зачастую удерживая
страстного молодого властителя от принятых сгоряча решений, ко¬
торые могли вызвать у противной стороны напрасное раздражение.
Но самым главным были замечательные дипломатические и полити¬
ческие таланты Зальцы, которые делали его незаменимым помощни¬
ком монарха мировой империи, тем более что он благодаря долгому
опыту был детально осведомлен о положении на Ближнем Востоке и
в Италии, в кулуарах римской курии и в Германии, так что, как никто
другой, мог быть полезен на всех направлениях императорской по¬
литики. Сотрудничество Фридриха с великим магистром, с которым
они впервые встретились в 1216 г. на нюрнбергском съезде, особенно
широко развернулось в том, что касалось северо-востока Германии.
Происходящему на северо-востоке Германии Фридрих II уделял
относительно ограниченное внимание, поскольку, по словам лиф-
ляндского хрониста, «был занят разнообразными и важными делами
империи». Но в этом вопросе он как раз мог положиться на Германа
фон Зальцу, чья орденская политика очень скоро теснейшим образом
переплелась с интересами германского северо-запада, а потому само
собой получилось так, что все происходившее в прибалтийском про¬
странстве на территории от Дании до Ливонии проходило через руки
великого магистра Тевтонского ордена или подвергалось его контро¬
лю. Когда выдающийся датский король Вальдемар, расширивший
свои владения за счет германских земель и захвативший территории
на побережье Балтийского моря вплоть до устья Западной Двины и
далее до Ливонии и Эстонии, в конце концов попал в плен к одному
из вассалов империи, то переговоры с ним вел Герман фон Зальца.
Именно он заключил мирный договор с датским королем,1 а Фрид¬
1 В 1223 г. шверинский граф Генрих I Черный смог выкрасть короля Валь-
мара и его наследника с отдыха после охоты и затем держал их в заточении,
101
рих II, действуя, вероятно, по совету великого магистра, в 1226 г. да¬
ровал балтийскому порту Любек статус имперского города, устранив
тем самым все притязания Дании и поддерживавшей ее курии на
приэльбские земли. Тот же Герман фон Зальца обратил внимание
императора на Пруссию, где до того времени миссионерскую и ко¬
лонизаторскую деятельность руками цистерцианских монахов вела
только Римская церковь.
Забегая вперед, упомянем здесь о некоторых событиях, проис¬
ходивших позднее. Зимой 1225/26 года польский князь Конрад Ма-
зовецкий1 обратился к Тевтонскому ордену за помощью в борьбе с
прусскими язычниками, пообещав на словах отблагодарить орден за
оказанную помощь, отдав ей Хелминскую землю. Это предложение
пришлось очень кстати Тевтонскому ордену, который только что по¬
терпел неудачу в похожей сделке с Венгрией, лишившись Бурценлан-
да.* 1 2 На помощь нечаянной удаче пришло умение правильно оценить
общую ситуацию, и великий магистр тотчас ухватился за новое пред¬
ложение, всесторонне обсудил его с Фридрихом И, и тот сразу выдал
очень важную и весомую привилегию, придав тем самым всему за¬
теянному предприятию четкую окончательную форму — настолько
законченную, что в достопамятной булле из Римини 1226 г. еще до
начала переговоров и заключения соглашения с польским герцогом,
когда еще ноги Тевтонского ордена не ступало по Хелминской земле
и никто там братьев-рыцарей и не видывал, уже был детально очер¬
чен весь характер и изложены почти все будущие задачи и цели это¬
го ордена. Недаром тот документ об основании Тевтонского ордена
назвали «программой действий», ибо то, что он давал во владение
требуя выкуп и возвращения ранее захваченных датчанами владений. После не¬
удачных попыток добиться освобождения военными действиями в ноябре 1225 г.
был подписан мирный договор, где Вальдемар отказался от притязаний на Шве¬
рин и Гольштейн и заплатил выкуп. Отражены были и последующие попытки
датского короля продолжить экспансию.
1 Конрад I Мазовецкий (1187—1247), князь Куявии и Мазовии, неоднократно
захватывавший и Краков. В 1217 г. папа римский объявил крестовый поход про¬
тив пруссов, атаковавших его земли. Князь, что было зафиксировано и в Золо¬
той булле 1226 г. Фридрихом И, выделил прибывшим к 1231 г. рыцарям Хелмно
(Кульм). Все свое правление ориентировался на союз с галицкими князьями и с
рыцарями ордена, что впоследствии в польской традиции было сочтено роковой
ошибкой, трагедией всей истории Польши.
2 Эта территория в Трансильвании (не путать с Бургенландом) затем неред¬
ко называлась Семиградьем, в честь замков, основанных рыцарями во время их
пребывания там в 1211—1225 гг. Далеко не все из них покинули регион, влившись
в состав многочисленных немецких колонистов — трансильванских саксов.
102
ордену, тот должен был сначала еще завоевать, так что ему на деся¬
тилетия вперед было известно, чем он должен заниматься. Эта при¬
вилегия действительно обеспечила орден готовой программой, рас¬
считанной на долгое время и такой всесторонней, что, какие бы меры
не предпринял орден, его деятельность благодаря этой привилегии
всегда оставалась бы под особым покровительством императора,
пользуясь его поддержкой. Так, в этом документе было прописано,
что все дарованные и завоеванные им земли всегда будут оставаться
в свободном владении ордена, что ему принадлежит там вся полно¬
та власти и он ни перед кем не обязан отчитываться, что великому
магистру принадлежит власть наравне с князьями империи, включая
все возможные регалии, и что в Прусской земле орден освобожда¬
ется от любых имперских повинностей. Таким образом, Фридрих II
наделял орден правами автономного государственного образования,
во главе которого стоял бы не князь, а сам орден. Последний, как
сказано в документе, «входит в состав империи» не только потому,
что орден уже в силу уже имеющихся у него привилегий находится
под особым покровительством империи, а по причине одного весьма
примечательного убеждения Фридриха И.
Дело в том, что со времен Карла Великого борьба с язычника¬
ми входила в обязанности римского императора,1 и еще император
Карл указал те два направления, по которым она должна вестись.
Первое — это борьба с исламом, пример которой он дал своим ис¬
панским походом,1 2 но при этом не следовало забывать и вторую за¬
дачу, которая сохраняла огромное значение вплоть до времен Бар¬
бароссы, и Фридрих И, продолжая войну с сарацинами, продолжил
и миссионерскую деятельность в Восточной Европе. Империя тоже
призвана проповедовать Евангелие — таково было убеждение Фридри¬
ха И,3 о котором он не раз заявлял и в очередной раз повторил его
в пожалованной Тевтонскому ордену привилегии: «Ради таковой
1 Имеются в виду в первую очередь многочисленные войны с саксами
в 772—804 гг., которые сопровождались массовым истреблением и изгнанием
непокорных.
2 Пример скорее неудачный. Единственный поход самого Карла Великого в
Испанию в 777—778 гг. окончился неудачной осадой Сарагосы и последующим
конфликтом с басками, разгромившими франкский арьергард в Ронсевальском
ущелье. Последующие успехи и расширение Испанской марки были делом рук
наследника Карла — Людовика, управлявшего Аквитанией.
3 Это не убеждение Фридриха, а базовый канон христианского вероучения,
где проповедовать истинную веру, свидетельствуя о ней, является долгом любого
христианина.
103
цели Бог воздвигнул Нашу империю превыше всех земных королей,
и по всему свету расширил пределы Нашей власти, дабы в мире этом
Наши труды и заботы были направлены на приумножение и распро¬
странение его имени, поелику он назначил Римской империи пропо¬
ведовать Евангелие, чтобы мы устремили свои помыслы не только на
подавление, но и на обращение языческих народов в христианскую
веру...» При этом совершенно очевидно, что этими словами он желал
уколоть папу. Ведь в Пруссии церковь уже начинала миссионерскую
деятельность, используя для этого в качестве орудия цистерцианцев,1
и существовала опасность, что Пруссия окажется в такой же ленной
зависимости от курии, как Сицилия, завоеванная норманнами в ходе
борьбы с язычниками. Папа уже намекал на это, назвав обращение
язычников «освобождением», потому что-де обращенные в христи¬
анство язычники должны будут «подчиняться только Христу и Рим¬
ской церкви», то есть никак не империи. И тут против него выступил
Фридрих II со своей имперской теорией миссионерской деятельно¬
сти, объявляя целью этого предприятия «подавление» язычников
в смысле их подчинения, включив земли ордена в состав владений
«имперской короны» и опираясь при этом на стародавнее королев¬
ское право: земли язычников рассматриваются как ничейные, а по¬
тому должны принадлежать не тому, кто их завоюет, а государю,
каковым здесь является император, который в данном случае высту¬
пает, подобно папе, наместником Христа. Таким путем Фридрих рас¬
считывал закрепить Прусские земли за империей.
Какое значение имело размещение Тевтонского ордена в Прус¬
сии, понятно без лишних объяснений. Для духовного ордена оно
означало обретение телесного воплощения, благодаря которому он
вместо воображаемого пространства — когда он существовал нигде
и повсюду — получил на земле вполне определенное место и вскоре
превратился в настоящее государство, в котором сохранялся ры¬
царский дух даже в те времена, когда остальная Германия погрязла
в буржуазности или вообще пришла в духовном отношении в полный
упадок.1 2 Фридриха II очень ярко характеризует тот вклад, который он
чуть ли не попутно внес в основание Прусского государства. Ибо, как
1 Неоднократные попытки христианизировать пруссов предпринимались
с конца X в., однако были скорее безуспешными.
2 Автор сильно идеализирует Тевтонский орден, упадок которого был оче¬
виден послед Грюнвальдской битвы и Первого Торуньского мира, а верность
католическим обетам лучше всего характеризовалась быстрым переходом его
гроссмейстера Альбрехта Гогенцоллерна в лютеранство и превращением ордена
и светское герцогство в 1525 г.
104
это не раз можно было наблюдать впоследствии, мы здесь впервые
сталкиваемся с тем, как во все, к чему бы он ни прикасался, пускай
даже ненароком и между делом, словно вливалась живая струя, ко¬
торой хватало на века, и что все начатое им приобретало впослед¬
ствии такое значение, какого не мог ожидать и сам Фридрих, так что
затраченные на это небольшие усилия окупали себя многократно.
У него, как было позднее отмечено, была, что называется, легкая,
животворящая рука, и пожалованная ордену привилегия — Золотая
булла из Римини, писанная в беспокойные времена, тоже словно бы
между делом, когда император был занят другими, казалось бы, куда
более важными на тот момент вещами, — пожалуй, лучше всего под¬
тверждает эти слова: крестный отец Габсбургов одновременно стал
и крестным отцом Пруссии.1
Установленные им тогда отношения с цистерцианским и Тевтон¬
ским орденами оказались для Фридриха самой большой удачей из
всего, что он сделал в те германские годы, никакие другие связи не
шли с этим ни в какое сравнение. Сословие горожан было тогда еще
недостаточно сильным. Кроме того, города, находившиеся под вла¬
стью епископов или князей, были совершенно неподвластны его вли¬
янию, а дарованные отдельным из них вольности, как, например, это
случилось с Камбре и Базелем, ему впоследствии не раз приходилось
отменять по решению имперских князей, немедленно объединяв¬
шихся против него при малейшей попытке королевского вмешатель¬
ства в их права. Доступны Фридриху были только швабские и под¬
чиненные непосредственно империи города. Он старался по крайней
мере облегчить им сношения между собой и особенно обеспечивать
купцам свободу передвижения в пределах империи, за что они были
ему так же благодарны, как и за охрану дорог от разбойников. Фрид¬
рих вообще умел, ничем особенно не одаривая города, вызвать у них
впечатление, что относится к ним с особенным благорасположени¬
ем, и отдельные вольности или дарения укрепляли горожан в этом
мнении. Вдобавок он давал некоторым деревням городской статус,
в других разрешал учреждать ярмарки или выдавал грамоту, в кото¬
рой были собраны воедино уже имеющиеся отдельные права, а это
уже было равносильно присвоению городского статуса. Так что впо¬
следствии, когда для него настали трудные времена, города первыми
выступили против князей за Штауфенов и были на стороне империи.
1 Автор подчеркивает это, имея в виду драму многочисленных австро-прус¬
ских конфликтов XVIII—XIX вв., определивших ход и условия объединения Гер¬
мании по боруссианскому пути.
105
Германия, по большому счету, с ее неповоротливым натураль¬
ным хозяйством оказалась неподходящей почвой для создания той
государственной экономики, которая позднее с таким успехом была
осуществлена Фридрихом в Сицилии, да и царившее здесь ленное
устройство не давало ему возможности осуществлять непосредствен¬
ное административное управление. Решение мелких внутригерман-
ских вопросов только отнимало силы Фридриха, не принося замет¬
ной пользы для целого, так что Фридрих, по-видимому, вскоре после
своей коронации в Аахене стал подумывать о том, чтобы передать
второстепенные немецкие дела в другие руки, самому же заниматься
только наиболее важными вопросами. Главный принцип, сформули¬
рованный в тот период Фридрихом II, гласил: Германия — всюду, где
находится римский император с несколькими князьями, а это озна¬
чало, что немецкой может быть не только та часть державы, которая
лежит к северу от Альп, а вся империя — благодаря римскому импе¬
ратору.
Устройство вспомогательного правительства для решения вну¬
тренних вопросов Германии, чтобы освободить себе руки для боль¬
ших задач мирового масштаба, — вот главная цель, на которую были
устремлены многие предпринимаемые в это время усилия. Но Фрид¬
рих II никогда ничего не делал второпях. Во всех крупных делах, ко¬
торые он затевал, видна заблаговременная подготовка, иногда зани¬
мавшая многие годы, и он никогда не скрывал от людских глаз свои
планы: что бы он ни предпринимал, он всегда делал это совершенно
открыто, заранее оглашая свои планы. Если его удар и казался не¬
ожиданным и внезапным, то лишь потому, что в свое время ему не
поверили, или потому, что он осуществлял давно объявленное реше¬
ние в такой момент, когда этого уже никто не ожидал. Показатель¬
ным примером может служить его первая дипломатическая победа
над Римской церковью.
С 1216 г. папский престол занимал папа Гонорий III. Любой, кто
бы ни занял его после великого Иннокентия, должен был показаться
по сравнению с этим титаном мелковатым. Так случилось и с Гонори¬
ем. Как юрист он был специалистом по административным вопро¬
сам. До своего избрания Ченчио Савелли,1 будучи папским камера¬
рием, составил знаменитую оброчную книгу Римской церкви — liber
1 Гонорий III (ок. 1150—1227) одно время был даже наставником совсем юно¬
го Фридриха II, но император об этом вряд ли вспоминал, а автор не упомянул
вовсе. Хотя он действительно не обладал величественностью предшественника,
однако понтификат его был достаточно важным этапом дальнейшего укрепле¬
ния позиций Католической церкви как универсалистского института.
106
censuum,1 и если церковь, будучи мощной финансовой силой, смогла
противостоять императору, то это во многом было заслугой Гонория III.
Впрочем, новый папа был уже стар и немощен, а потому был не во¬
инственно настроен, а, скорее, миролюбив и уступчив, хотя в вопро¬
сах огромной власти, которой тогда обладала церковь, он отстаивал
ее права так же, как и его предшественники. Уж коль скоро миро¬
устройство в то время покоилось на равновесии двух могущественных
сил, то Гонорий в этой игре был самым подходящим противником
для молодого Фридриха, чтобы успешно его сдерживать. Главной за¬
дачей, которая занимала умы обоих глав христианского мира, тогда,
несомненно, был крестовый поход, и Гонорий III рассматривал отвое¬
вание Иерусалима как важнейшее дело своего понтификата, за кото¬
рое он несет личную ответственность.
На первых порах известие о том, что Фридрих II в качестве римско¬
го короля принял крест, не вызвало в Риме громкого отклика. Инно¬
кентий сам собирался повести народы на Иерусалим, а потому совер¬
шенно проигнорировал решение Фридриха отправиться в крестовый
поход и независимо от молодого соперника сам назначил начало по¬
хода на 17 июля 1217 г. Эта дата никак не могла устраивать Фридриха,
поскольку тогда, при живом еще Оттоне IV, Штауфен ни в коем случае
не мог покинуть Германию. Поначалу и Гонорий III никак не выска¬
зывался о том, что Фридрих принял знак креста; во главе крестового
похода как исключительного церковного мероприятия был постав¬
лен папский легат. Папа направил воинство не в Святую землю, а в
Египет, завоевание которого должно было привести к падению Иеру¬
салима. Однако затеянный поход оказался плохо подготовленным и
плохо организованным с военной точки зрения. Хотя приступом была
взята Дамьетта, но, когда армия крестоносцев легкомысленно углуби¬
лась в долину Нила, воины оказались в очень опасном положении.
И только когда попавшие в беду крестоносцы обратились за помощью
к Фридриху II, римская курия вдруг вспомнила, что Фридрих давал
обет пойти в крестовый поход. Папа Гонорий III подхватил всеобщий
вопль, призывавший германского императора стать вождем и спаси¬
телем, и в заманчивых красках расписал перед Штауфеном исполне¬
ние данного им обета, заранее называя его победоносным королем,
перед ликом которого неверные бросаются в бегство, и обещая ему,
что вступление в войну принесет ему в награду вечное блаженство.
Но Фридрих II уже успел упредить папское послание. Он заявил о го¬
1 Точнее, Liber Censuum Romanae Ecclesiae; этот труд был создан в 1192 г. и со
временем достиг размера в 18 томов. Оригинал сохранился до сих пор.
107
товности повести крестовый поход Германии и на ближайшем съезде
объявить дату его начала. А папа Гонорий-де пускай отлучит от церк¬
ви пренебрегающих своими обязанностями крестоносцев, ибо если
кто-то проявит небрежение, то вина в том падет только на римскую
курию, а никак не на него. Напоследок Фридрих просил папу на время
своего отсутствия оказывать покровительство империи и ее регенту,
какового он в ближайшее время намерен назначить.
Обращаясь к папе Иннокентию III, Фридрих почти всегда имено¬
вал себя «королем Божьей милостью и милостью папы». При Гоно¬
рии III это прекратилось, да и не соответствовало бы фактическому
положению дел. К тому же в тоне, в котором Фридрих обращался
к курии, при всей его вежливости звучала такая беспрекословность,
что в Риме невольно насторожились. Но Фридрих был нужен папе.
Положение армии под Дамьеттой, при которой находился еще и Фран¬
циск Ассизский, отправившийся с крестоносцами, чтобы проповедо¬
вать христианство египетскому султану, становилось все более угро¬
жающим, несмотря на значительное пополнение, и папе Гонорию
ничего не оставалось, как только добиваться, чтобы Фридрих как
можно скорее поспешил на выручку бедствующим. Перед выступле¬
нием в крестовый поход Штауфену еще предстояло принять в Риме
императорскую корону, и Гонорий с нетерпением дожидался этого
момента. Но хотя Фридрих тоже стремился к этому, он вынужден был
несколько раз откладывать время отъезда в Рим, а тем самым и нача¬
ло крестового похода: с Ивана Купалы 1219 г. дата отправления была
перенесена на Михайлов день,1 затем на март 1220 г., потом на май и,
наконец, отложена без указания срока. А отпущение за невыполнен¬
ный обет мог дать только папа.
Так что же удерживало Фридриха II в Германии? Не говоря уже о
разных мелочах, ему необходимо было до отъезда уладить кое-какие
дела: нужно было заключить с папой соглашение по сицилийскому
вопросу, затем позаботиться об урегулировании дел в Германии на
время своего отсутствия и, наконец, провести избрание своего сына
Генриха римским королем. Хотя папа его торопил, Фридрих ставил
поездку в Рим и крестовый поход в зависимость от решения этих во¬
просов.
Папа Иннокентий III всегда старался воспрепятствовать опасно¬
му соединению империи с Сицилией и поэтому сразу после восше¬
ствия Фридриха на императорский трон потребовал от него гаран¬
тий: сын Фридриха Генрих по желанию папы стал королем Сицилии,
1У католиков — 29 сентября.
10$
в ряде документов Штауфен сам письменно подтверждал вассальную
зависимость Сицилии от церкви и давал обязательство не присоеди¬
нять Сицилию к империи, а в день своей императорской коронации
подтвердил, что полностью отказывается от Сицилии в пользу сына.
До наступления совершеннолетия Генриха королевством Сицилия
за него должен был управлять регент, назначенный по совместному
выбору папы и императора. С крестовым походом и коронованием
в Риме приближался день, когда Фридриху предстояло выполнить
обещание и отказаться от управления Сицилией, но будущий импе¬
ратор, уже имевший определенные планы относительно своего на¬
следного королевства, не скрывал от папы, что, подтверждая согла¬
сие на все прежние уступки, не собирается выпускать из своих рук
по крайней мере управление Сицилией. Однако курия не желала на
это соглашаться, а, напротив, требовала, чтобы Фридрих еще раз под¬
твердил свои прежние обещания, и он с готовностью на это пошел.
Это отнюдь не означало, что Фридрих отказался от своих планов от¬
носительно Сицилии: ведь всю жизнь он не мыслил себе империи без
своего наследного королевства. Для этого нужно было пойти другим
путем, а каким именно — ему показала сама курия, потребовав, что¬
бы он короновал сына сицилийской короной.
Вторым делом, которое Фридриху надо было наладить, было
устройство управления Германией на время его отсутствия. Для это¬
го была разработана сложная система, но скоро стало понятно, в чем,
собственно, состоял замысел Фридриха, осуществления которого он
так энергично добивался. Сразу после коронации в Аахене он при¬
звал к себе в Германию супругу Констанцию с сыном Генрихом, в чем,
казалось бы, не было ничего странного. В 1217 г. он передал сыну
в ленное владение герцогство Швабия, а в 1219 г. отдал ему в управ¬
ление королевство Бургундия, и с этого времени начал трудиться над
тем, чтобы склонить князей в пользу Генриха, чтобы они избрали его
римским королем. В этом также не было ничего необычного, а опас¬
ности, которые грозили Фридриху в крестовом походе, служили до¬
статочно убедительным доводом для такого желания: он, дескать,
просто хотел, следуя примеру предыдущих императоров, еще при
жизни обеспечить порядок престолонаследия в своей династии. Од¬
нако Фридрих еще не стал императором, и по множеству причин ему
пришлось столкнуться с трудностями. Но главное было — заручиться
согласием князей на свой план, поэтому Фридрих основные усилия
сосредоточил на решении этой задачи.
Таким образом, зимой 1219/20 года велись переговоры. Во-
первых, по вопросу о крестовом походе, во-вторых, насчет поездки
109
в Рим, в-третьих, по сицилийской проблеме, в-четвертых, о поряд¬
ке управления Германией и, в-пятых, по поводу избрания королем
младшего Штауфена — все эти тесно связанные между собой дискус¬
сии нужно было завершить в кратчайшие сроки. Общее положение
все более обострялось: папа торопил Фридриха II с началом похода
и уже раздражался постоянным откладыванием, между тем как пе¬
реговорный процесс чем дальше, тем больше запутывался, пока на¬
конец Фридриху не удалось решить все сразу одним махом, причем
сделать это в такой момент, когда, казалось бы, все стало выглядеть
совсем уже безнадежно. При помощи весомых обещаний и пожерт¬
вовав еще целым рядом прав, принадлежащих короне, он в послед¬
ний момент купил согласие князей на избрание Генриха, и на
прощальном съезде во Франкфурте, состоявшемся перед отъездом
Фридриха в Рим весной 1221 г., король Сицилии Генрих был избран
еще и римским королем.
Так Фридрих победил в этой игре. Династии Штауфенов было
обеспечено сохранение власти, устроено регентство, а сицилийский
вопрос решен в точности так, как запланировал Фридрих. Хотя офи¬
циально Сицилия еще не была включена в империю и по-прежнему
оставалась в ленной зависимости от церкви, благодаря избранию
уже коронованного сицилийским королем Генриха королем Герма¬
нии вновь возникла та личная уния, от которой вынужден был от¬
казаться Фридрих, получая императорскую корону, причем это про¬
изошло без нарушения договоренностей с папой, в которых речь
шла только о Фридрихе, без упоминания Генриха. Всю власть и все
права, на которые Фридрих в силу имеющихся договоренностей не
мог претендовать сам, он целиком закрепил за сыном, воспользовав¬
шись единственным слабым местом, которое нашлось в договорах.
И даже если бы курия настаивала на том, чтобы правил восьмилет¬
ний Генрих, это отнюдь не исключало того, что в роли «советника»
выступал бы его отец, а это означало, что Фридрих становился пра¬
вителем обеих стран — Сицилии и Германии. Короче говоря, все по¬
пытки папы отстранить короля от управления Сицилией привели бы
только к сохранению внешней видимости того, чего на самом деле
добивалась церковь. Римская курия, встретившая это с большим не¬
удовольствием, вскоре поняла, что грамоты, которые остались в ее
руках, — а число их Фридрих под конец даже приумножил, послушно
добавив к ним еще одну, — уже ничего не стоят, и смирилась, приняв
это как факт. Фридрих одержал первую крупную дипломатическую
победу над римской курией. Принадлежность Сицилии к империи,
предотвращая которую папа Иннокентий III в свое время привел в
ПО
движение силы воистину мирового масштаба, возводя на трон и свер¬
гая Вельфа, была вновь восстановлена, а Папское государство опять
оказалось зажатым в клещах империи с севера и юга, с той лишь раз¬
ницей, что император Генрих1 никогда не признавал вассальной за¬
висимости Сицилии от папского престола. Фридрих же, по крайней
мере до поры до времени, признавал и неоднократно подтверждал
это документально.
Тут впервые проявилась одна особенность, типичная для Фрид¬
риха II и уже однажды давшая о себе знать во время принятия обета
креста в Аахене. Она заключалась в том, что он умел одним точно
рассчитанным ходом одновременно достигать нескольких целей.
Кроме упомянутого выше, Фридрих, желая освободиться от внутри-
германских дел, с тем чтобы посвятить себя задачам мирового мас¬
штаба, благодаря избранию Генриха отныне получил возможность
учредить в Германии при дворе молодого римского короля вспомо¬
гательное правительство. Это было сделано в первую очередь ввиду
крестового похода, а после этот временный институт получил по¬
стоянный статус, так что с тех пор Германией управлял римский ко¬
роль, в то время как основным местом пребывания императора стала
Италия, занимавшая тогда центральное положение в христианском
мире. Все эти изменения появились в результате одного удачного
хода. Принятие креста в Аахене также отозвалось многосторонними
последствиями, но предпринятое под влиянием внезапного вдохно¬
вения, оно еще не было отмечено той почти звенящей, прозрачной
и жесткой ясностью, столь характерной для кристально светлой ат¬
мосферы при дворе Фридриха И, в которой протекала его игра с про¬
тивниками, зачастую окрашенная легкой иронией. Впервые все это
отчетливо проявилось при избрании Генриха сицилийским королем
и в вызванных этим последствиях — в первую очередь в том, как лег¬
ко и непринужденно, словно играючи, но не заигрываясь, решаются
здесь сложнейшие задачи. Фридрих и в дальнейшем на протяжении
нескольких десятилетий выказывал во всех начинаниях ту же не¬
принужденную легкость, и, хотя порой случалось действовать весьма
решительно и жестко, ему всегда удавалось обходиться без прямого
насилия. Разрубать мечом гордиев узел было не в характере Фридри¬
ха, но он к этому и не стремился. Его метод, напротив, заключался в
том, чтобы дождаться, когда все нити безнадежно запутаются, чтобы
затем, выбрав решительный момент, схватить их все сразу и одним
ловким движением завязать в такой замысловатый узел, разобраться * Ill1 Отец Фридриха, Генрих VI.
Ill
в котором уже было не под силу никому, кроме как Александру,1
а второго Александра в то время нигде не нашлось.
В этой связи победа Фридриха над курией может служить при¬
мером еще одной особенности, хотя тогда он еще не достиг в этом тех
вершин, как в конце своего правления. Римская курия очень хорошо
понимала, чего добивается Фридрих. Он давно дал ей понять, что же¬
лал бы сохранить за собой власть над Сицилией. Знала курия и то,
что сына Фридриха должны избрать королем Германии, и наверняка
в Риме хорошо понимали, к чему приведет это избрание. Несмотря
на это, там все настолько запутались в хитросплетениях Фридриха И,
что не смогли из них выбраться. Сам Фридрих при этом мог сохра¬
нять совершенно невинную мину, что он, мол, тут ни при чем и от¬
ветственность за избрание Генриха королем лежит на князьях. А что¬
бы довершить подобную видимость, избрание во Франкфурте было
произведено в отсутствие Фридриха, так что он мог, не греша против
истины, заявить, что все произошло без его ведома. Курия хотя и ви¬
дела, к чему идет дело, но вынуждена была признать, что избрание
немецкого короля ее не касается. Гонорий III, надо думать, пытался
исподтишка, действуя через духовных владык, помешать этому из¬
бранию, чем, вероятно, и было вызвано первоначальное сопротивле¬
ние. В нарушении прежних договоренностей папа тоже не смог обви¬
нить Фридриха, иначе он не преминул так и сделать. Таким образом,
у курии оказались связаны руки, и ей оставалось только надеяться
на то, что избрание короля просто не состоится и это в очередной раз
предотвратит роковые для нее последствия. Но тут-то и заявляет о себе
особенное свойство, присущее Фридриху: то, что уже очень скоро даст
знать о себе, окружая его своеобразной аурой, а в поздние годы про¬
явится с колоссальной силой, а именно — что в его лице зримо пред¬
стает шествие неумолимого рока, причем не всегда он шествует в грозном
рокоте громовых раскатов, а порой — что делает это зрелище еще бо¬
лее устрашающим и волнующим — легкой поступью и с улыбкой, как
бы невинно играя, или, как в поздние годы, с усмешкой и циничной
шуткой на устах, временами напоминающими пир во время чумы.
Эта печать рока, лежащая на Фридрихе, выражалась у него не только
в действиях, а, скорее, как черта, присущая его личности. Еще будучи
«апулийским мальчиком» — Puer Apuliae, он, не прилагая никаких
усилий, точно таким же образом сыграл роковую роль в жизни тако¬
го титана, как Иннокентий III, так что этот самый могущественный
противник Штауфена, безвыходно запутавшись в сложном перепле-
1 Александр Македонский.
т
тении сетей, не нашел иного выхода, как своими руками посадить на
императорский трон последнего, да к тому же еще и сицилийского
Штауфена, а ведь в свое время мог бы его уничтожить одним ударом.
И в этом от Фридриха веет чем-то исключительно немецким, истин¬
но-германским, чего не было у Наполеона, чем-то непомерно опас¬
ным, напоминающим предтечу будущего Мефистофеля, который не
хром и не носит козлиных рогов, а проходит по земле прекрасным
светлокудрым юношей, невинным с виду «апулийским дитятей»,
и без борьбы побеждает похищенным у Бога оружием.
В качестве завершающей черты в портрете Фридриха в его гер¬
манские годы можно привести тот факт, что ради победы над курией
и удержания своей сицилийской вотчины он, не раздумывая, поку¬
пал поддержку князей ценой новой раздачи прав, принадлежавших
прежде короне. Особенно противились поначалу избранию Генриха
духовные князья, но когда Фридрих одарил их правом самостоятель¬
но распоряжаться выморочным имуществом, когда отдал в их рас¬
поряжение таможенные сборы и право чеканить монету, закрепил за
ними право распоряжаться на своей территории ленами и частично
отказался в их пользу от своего суверенного права ставить людей вне
закона — поскольку отлучение от церкви теперь автоматически со¬
провождалось объявлением вне закона, — князья церкви не устоя¬
ли и за такие милости предали папу и изменили его политической
линии в отношении Сицилии. Вследствие уже выданных исключи¬
тельных привилегий эти коронные права были и так урезаны, так что
Фридриху это не принесло значительного ущерба. Опасность, зало¬
женная в такой «конституции в пользу князей церкви», состояла в
том, что даруемое ранее в виде исключения теперь становилось пра¬
вовой нормой, а потому Фридриху часто ставили этот указ в упрек.1
Но власть над Сицилией в конечном счете он справедливо ценил
выше всех регалий, вместе взятых; князьям же можно с не меньшим
основанием поставить в упрек, что участвовать в великих делах они
соглашались только за большую мзду и из-за пивоваренного налога
могли либо пойти за своим императором, либо его предать.
Однако все это были не те условия, в которых Фридрих мог раз¬
вернуться как государственный деятель; ему нужен был тот матери¬
1 Розданные Фридрихом привилегии стали решающим шагом к длительной
раздробленности Германии и к становлению на ее территории сразу нескольких
крупных государств.
ИЗ
ал, из которого он мог что-то вылепить, и крупные враги, чтобы
с ними сражаться, а мелочные стяжательские делишки князей были
ему не по росту. Доблестные немецкие мужи, которые тогда еще не
перевелись в мире, — вот сила, которую он привлекал на свою сторо¬
ну. Заботу же о княжеских запросах и дрязгах он предоставлял на по¬
печение вспомогательного правительства, во главе которого на вре¬
мя несовершеннолетия короля Генриха поставил тогда архиепископа
Энгельберта Кёльнского,1 назначив его управителем Германии.
В одном из своих «речений об империи» Вальтер фон дер Фо-
гельвейде резко и с горькой иронией отзывается о положении дел
в Германии того времени. Отказавшись избрать Генриха королем,
князья помешали Фридриху отправиться в Рим, а оттуда — в Святую
землю. Чтобы подтолкнуть их к избранию короля так, как того желал
Фридрих, Вальтер дает совет князьям, как они, «сами давно мечтаю¬
щие избавиться от короля», могут достигнуть своей цели, если избе¬
рут Генриха, и тогда, мол, он «сам ускачет за тысячу миль в Трани»:
Ihr, Feinde, sollt ihn fahren lassen seine Bahn
Vielleicht daft hier daheim er nimmer mehr euch wirret.
Bliebe er dort, daft Gott nicht gab, so lachet ihr.
Kommt er uns Freunden wieder heim so lachen wir.
Der Mare warten beide Teil'und habt Rat von mir.1 2
Очередное «речение» было написано в поддержку планов Фрид¬
риха, к которым Вальтер относился с сочувствием, и, надо думать,
за оказанную поддержку Вальтер наконец получил давно желаемый
лен, которого так и не допросился в свое время у Оттона IV. Таким
образом, Штауфен привлек в союзники этого миннезингера: так
и в Германии все, что было в ней лучшего, откликалось на его зов.3
Однако все указывало на то, что Фридриху пришло время покинуть
1 Энгельберт I (граф фон Берг) (1185—1225), короновавший Генриха VII ко¬
ролем Германии в 1222 г., был убит в схватке графом Фридрихом фон Изенбер-
гом и его соратниками 7 ноября 1225 г., когда его подопечному шел пятнадцатый
год. Убийца архиепископа вскоре был предан мучительной казни. Архиепископа
пытались объявить святым, но так и не канонизировали. Его житие было напи¬
сано Цезарием Гейстербахским.
2 Враги его, оставьте ему путь, который он избрал,
Он домы ваши уж не потревожит боле.
Останься же он там, чего Господь не дал, то вам лишь на забаву.
А к нам, друзьям его, вернется — веселиться нам.
А оба дома ждет расплата: поверьте моему совету (нем.).
3 Особенно с учетом щедрости Фридриха, в том числе на раздачу ленов.
114
Германию. В тот же год ему предстояло показать в Сицилии свое ис¬
кусство дипломатии и добавить к первому успеху еще и другой, более
крупный.
В сопровождении королевы Констанции и группы князей, в ос¬
новном состоявшей из тех, кто, как и король, уже приняли крестовый
обет, в августе 1220 г. из Лехфельда, что близ Аугсбурга, традицион¬
ного места сбора для похода в Италию, Фридрих II с небольшим вой¬
ском отправился на юг. Отряд медленно двигался по Бреннерской
дороге, освященной предыдущими императорами, мимо Инсбрука,
Боцена и Триента — по пути, с которого восемь лет назад он, молодой
искатель приключений, свернул в сторону, чтобы самыми глухими
тропами перебраться через Альпы, — и далее проследовал на Верону.
Но в те сентябрьские дни в город он не вошел, а расположился со
своей свитой в шатрах на берегу озера Гарда. Первое послание, от¬
правленное им на итальянской земле, было адресовано папе Го¬
норию. В нем он благодарил папу за все благодеяния и сообщал, что
в заботе о спасении души исполнил все положенное по назначенно¬
му церковью покаянию и даже добился снятия наложенного на него
отлучения, которому мог подвергнуться за промедление с началом
крестового похода. Однако, как он добавлял тут же, только ради того,
чтобы показать церкви свое послушание, а не потому, что в чем-то
перед ней провинился. Вскоре путешественники двинулись дальше
через Ломбардию. Канцлер двора архиепископ Меца Конрад был по¬
слан вперед, чтобы в качестве королевского легата обеспечить без¬
опасный проезд через неспокойные земли северной Италии. Города
Ломбардии, включая даже издавна враждующий со Штауфенами
Милан, уже признали Фридриха, однако брожение там не утихало,
и все только ждали момента, когда станет ясно, какую позицию за¬
нимает Фридрих по отношению к различным партиям. Впереди него
уже бежала слава деятельного, храброго и умного короля, которую
распространяли о нем в последние несколько лет трубадуры при дво¬
рах североитальянских аристократов. Встреча с будущим императо¬
ром, казалось, несколько разочаровала ломбардцев, так как, несмо¬
тря на его возраст (Фридриху шел тогда уже двадцать шестой год), он
имел, по их представлениям, еще слишком юношеский вид. Кроме
того, Фридрих II постарался не выказывать своего предпочтения тем
или иным городским группировкам и зашел в своей сдержанности
так далеко, что на всем протяжении своего пути в Рим не посетил ни
одного города, всегда располагаясь лагерем за пределами городских
стен. Только для Болоньи — города, где процветало римское право, —
он сделал исключение, и очень скоро среди его окружения появился
И5
бывший болонский, а затем аретинский1 правовед: знаменитый в то
время ученый Роффред Беневентский.
Тогда было замечено, что Фридрих, который по обычаю того
времени, вступив в Италию, выдавая италийским городам грамоты,
подтверждающие их права, и предоставляя им имперские свободы
и привилегии, не затрагивал при этом ничего касающегося Сицилии.
Правда, папское решение по поводу сицилийской короны еще не
было обнародовано, что, очевидно, послужило причиной той край¬
ней сдержанности, которую Фридрих II соблюдал в этом вопросе
в отношении своего королевства, воздерживаясь до поры до времени
от выдачи ему привилегий. У генуэзцев, спешно отправивших своих
послов в королевский лагерь под Моденой, это вызвало величайшее
разочарование. Ибо Генуя, так горячо поддержавшая Фридриха при
его походе в Германию, что после похвалялась тем, что послужила
для Фридриха «вратами» империи (Генуя, иначе говоря — Janua1 2),
рассчитывала на большие привилегии в связи с Сицилией. Но Фрид¬
рих и ей подтвердил только имперские привилегии и дал знать, что
до того, как прибудет в королевство, ни в коем случае не будет под¬
писывать ничего, касающегося Сицилии. И вскоре выяснилось, что
он имел в виду.
В первых числах октября Фридрих поставил папу в известность
о своем скором прибытии, отправив к нему посольство, в состав ко¬
торого впервые был включен Герман фон Зальца. Избрав старую
Фламиниеву дорогу, Фридрих не спеша следовал за своими предста¬
вителями. Через месяц, подойдя к Риму, он принял у себя ответное
посольство от папы, которое должно было добиться от него послед¬
них перед императорской коронацией уступок, а именно заверения
в том, что сама империя не претендует на власть над Сицилией, ко¬
торая будет оставаться для него всего лишь материнской вотчи¬
ной, а потому Фридрих не претендует на право назначать туда чуже¬
земных чиновников и будет пользоваться специальной королевской
печатью. Все это совпадало с желаниями Фридриха, а то, в какой
правовой форме он будет осуществлять свою королевскую власть,
в тот момент ему было безразлично. Гораздо важнее для него было
то, что курия по этому соглашению официально давала свое согласие
на персональную унию. Заключив еще некоторые договоренности
1 Республика со столицей в Ареццо в XIII в. переживала расцвет и была од¬
ной из верных союзниц императора, а также конкурентом менявшей свои пред¬
почтения Флоренции.
2 В честь Януса, покровителя всех входов, дверей и ворот.
116
по поводу крестового похода, в завершение назначили дату корона¬
ции — 22 ноября, последнее воскресенье перед адвентом.
И вот время чудесного восхождения осталось позади, но Фрид¬
рих II еще не раз напоминал миру об этих годах: еще с отроческих лет
его-де хранило Провидение, спасая от всех опасностей, чтобы через
него усмирить бури, сотрясавшие империю. С ранних лет он ощущал
себя орудием высших сил, и с годами это приобретало в его жизни
все большее значение. Если прежние императоры доказывали свою
богоизбранность, опираясь на теоретические рассуждения и доку¬
менты (что всегда ставилось под сомнение папой Григорием VII), то
Фридрих II сравнительно редко прибегал к таким доводам, он гораз¬
до удачнее просто приводил в пример собственную судьбу, которая
ясно доказывала в глазах всего мира его избранность. Правда, тем
самым доказывалось не столько божественное происхождение импе¬
раторской власти как таковой, сколько подкреплялась его личная бо¬
гоизбранность, но это, в конце концов, было для него гораздо важнее.
Это делало всякое чествование императорской власти чествованием
самого Фридриха, а императорскую миссию представляло как мис¬
сию именно этого монарха, или, говоря словами самого Фридриха,
выразившего то же самое в яркой образной форме: «Наша неутоли¬
мая воля возрастала вместе с будущим императорским званием».
То есть таким образом произошло взаимопроникновение личности
и звания.
В завершение этого периода первоначального восхождения к вла¬
сти Фридриху II предстояло теперь, пройдя старинный обряд коро¬
нации, обрести титул императора. В назначенный день Фридрих
с королевой Констанцией вступил во главе шествия на старинную до¬
рогу времен цезарей — Виа Триумфалис, ведущую с вершины холма
Монте-Марио в Рим. Как будущий император он должен был перед
входом в город, дойдя до небольшого моста, подтвердить римлянам
их городские права, а затем возле Порта Коллина рядом с термами
Диоклетиана его ждала торжественная встреча городского клира,
который оттуда присоединился к шествию, чтобы с крестами и вос¬
курением ладана сопроводить его в собор Святого Петра. Впереди
шествовали служители казначейства, разбрасывая милостыню, и
префект города, несший меч. На площади перед собором Петра по¬
рядок шествия поменялся: по правую руку от короля теперь шли
римские сенаторы, чтобы у ступеней собора принять у него коня.
Тем временем из ризницы в торжественной процессии навстречу
ему уже вышел папа и, сидя на троне, ожидал короля на крыльце, по
правую руку его стояли кардиналы-епископы и кардиналы-священ¬
\\?
ники, по левую — кардиналы-диаконы, остальной клир расположил¬
ся ступенькой ниже. И вот к папе подходит король со своей свитой.
Фридрих с благоговением целует туфлю папы и преподносит ему как
наместнику Христа золото. Папа Гонорий милостиво приветствовал
его поцелуем и обнял, тогда король встал, и они прошествовали вдво¬
ем на виду у народа — король по правую руку от папы — в часовню
Санта-Мария-ин-Турри,1 где Фридриху предстояло клятвенно дать
обет, что он во всех бедах и нуждах будет хранителем и защитником
папы и Святой церкви. В то время как папа, подойдя к алтарю, помо¬
лился перед ним, а затем поднялся и сел на престол, король еще за¬
держался в часовне, пока его принимали в братство каноников церк¬
ви Святого Петра.
В предшествующие времена императоров при коронации дей¬
ствительно принимали в духовное сословие и обряжали в одежды
священнослужителей; они становились клириками Римской церкви,
поскольку считалось, что император и в духовной жизни не может
быть «совсем профаном». Но и на церемониал коронования нало¬
жил свой отпечаток ход истории; по мере того как верховная светская
власть папы крепла, священнические свойства императоров хотя
и продолжали существовать, но уже в сильно ослабленном виде. Им¬
ператор теперь уже не получал епископского перстня, а знаки креста
при помазании наносились не на чело, а между лопаток и на правое
плечо, и употреблялось для него уже не миро, а просто освященный
елей, а посвящение в сан епископа было заменено вступлением в ор¬
ден каноников Святого Петра, которое как раз совершил Фридрих II.
И все же весь обряд с принятыми при нем молитвами и порядком
богослужения все еще был очень схож с обрядом рукоположения
в епископы. В императорском облачении он вошел через серебря¬
ные ворота в храм Святого Петра, там кардиналы благословили его
и прочитали над ним молитву, у могилы святого Маврикия он совер¬
шил поклонение и один из кардиналов помазал его миром. Только
после этого он взошел по ступеням к алтарю Петра, чтобы испове¬
даться и принять от папы поцелуй в знак мира; затем он вместе со
свитой занял предназначенное ему место. Папа произнес молитву,
присовокупив к ней отдельную просьбу к Господу за короля, после
чего Фридрих приблизился к папе, чтобы принять из его рук рега¬
лии. Тот короновал его митрой и короной, а затем вручил сначала
меч, которым Фридрих должен был трижды хорошенько взмахнуть
1 Ныне не сохранилась, была разрушена в эпоху Возрождения. Церемония
коронации весьма походила на ту, что была у Фридриха I Барбароссы в 1155 г.
в знак того, что отныне он — miles Beati Petri,1 затем ему были вру¬
чены скипетр и держава. И тут хор возгласил: «Фридриху, непобе¬
димому императору римлян, вовеки преславному, победа и слава».
Соответственным образом происходило и коронование Констанции.
Во время последовавшей затем торжественной мессы император
должен был, сняв мантию и корону, прислуживать папе в качестве
младшего диакона, после чего они с императрицей приняли из рук
папы причастие и получили поцелуй мира. Затем папа благословил
обоих и вместе с императором покинул церковь Святого Петра, с тем
чтобы у ступеней собора сесть на коня. При этом Фридрих держал
папе стремя и несколько шагов вел лошадь под уздцы, прежде чем
самому сесть на белоснежного коня. Возле церкви Санта-Мария-ин-
Транспонтина император и папа расстались, еще раз обменявшись
поцелуем, и Фридрих воротился в свой лагерь на Монте-Марио.
Из рук кардинала Остии Уголино, будущего папы Григория IX,
Фридрих снова взял крест, еще раз дав обет, что он в августе 1221 г.
отправится с крестовым походом в Святую землю. Кроме того, в день
коронации Фридрих издал целый ряд постановлений: в первую оче¬
редь эдикт против еретиков и закон, в котором было закреплено обя¬
зательное правило, что отлученный от церкви в то же время объяв¬
ляется империей вне закона. Для Фридриха II, посетившего во время
своего путешествия в Рим из всех городов только Болонью, харак¬
терно, что он приказал докторам и студентам канонического права
включить постановления о коронации в свод законов римского права
и трактовать их как установленные на вечные времена. И законы
о коронации действительно были включены в Corpus (juris civilis),1 2 в
котором они оказались сразу после законов Барбароссы. Эти два гер¬
манских императора стали единственными, чьи имена увековечены
в римском праве. Впрочем, коронация прошла без каких-либо про¬
исшествий, что вообще случалось довольно редко. Зачастую между
королевскими войсками и горожанами Рима возникали какие-ни¬
будь трения: коронацию Барбароссы пришлось проводить тайно,
а при коронации Оттона IV3 дело доходило до настоящих сражений
из-за того, что оба императора, вопреки обычаю, не пожелали делать
никаких подарков. Однако такое поведение совершенно противоре¬
чило всей натуре Фридриха, да и сам он любил говорить о себе как
об избранном римлянами императоре и называть себя их посланцем
1 Воин Святого Петра (лат.).
2 То есть в Кодекс гражданского права.
3 В октябре 1209 г.
119
в Германии. Не уступая своим предшественникам в гордости, ради
важных вещей он не гнушался тем, чтобы подержать папе стремя, и
не скупился на раздачу подарков в честь коронации, тем более что
ему и без того было обеспечено достаточно конфликтов из-за куда
более важных вещей.
Сразу же после коронации Фридрих направился в свое королев¬
ство Сицилия. Отчасти его тянуло в Сицилию, потому что там была
его родина, но в основном потому, что Сицилия представляла собой
для него как политика тот исходный материал, из которого он мог
вылепить то, что ему было нужно, чего не позволила бы ему сделать
Германия. Там при каждом шаге ему приходилось так или иначе под¬
страиваться под желания князей, он ни в чем не мог проявить креп¬
кую хватку, зато повсюду наталкивался на такие формы управления,
которые никак не могли его полностью устроить, поскольку веками
складывавшаяся система ленных отношений, подкрепленная обыча¬
ем, исключала безусловную власть государя и не допускала его не¬
посредственного вмешательства в существующие отношения, и без
коренного переворота в этом ничего нельзя было изменить. Так что
из того чересчур насыщенного, но отнюдь не совершенного образо¬
вания, какое представляла собой Германия, Фридрих не мог извлечь
для себя ничего, кроме некоторого потенциала, еще не исчерпанно¬
го, хотя и послужившего до него подобным образом многим пред¬
шествующим императорам, и, следовательно, целиком полагаться
только на него для осуществления далеко идущих планов было весь¬
ма рискованно.
Между тем в Сицилии обстоятельства складывались гораздо бла¬
гоприятнее. На протяжении двух поколений здесь правили норманн¬
ские короли, в том числе дед Фридриха II Рожер II, чрезвычайно
энергичный правитель и гениальный государственный деятель. За¬
тянувшиеся на три десятилетия раздоры и смуты до неузнаваемости
разрушили все достигнутое их трудом, и в стране, еще в детские годы
Фридриха охваченной анархией, дикой разрухой и оставленной им,
будучи отроком, в состоянии безнадежного запустения, по возвра¬
щении он обнаружил все ту же картину. В Сицилийском королевстве
царил хаос, но этот хаос таил в себе возможности в будущем. На про¬
тяжении десятилетий в Сицилии ширилась неразбериха, в которой
поучаствовали все силы тогдашнего мира, да и сейчас тут все нахо¬
дилось в непрестанном движении, ничего пока не устоялось. Так что
здесь были наилучшие условия для настоящего политического дея¬
120
теля, которому, чтобы развернуться, лучше всего подходит неустой¬
чивость (всем великим всегда нужна была «революция»1); то есть как
раз тот хаос, в котором не бывает организованного сопротивления,
представлял собой для него самое благоприятное поле деятельно¬
сти. К этому добавлялось еще одно обстоятельство. Для правителя,
который в первую очередь хотел быть императором Римской импе¬
рии, Сицилия уже по одному лишь ее географическому положению
представляла собой наилучшую платформу для его власти. Если три
великих Штауфена так упорно сосредоточивали свое внимание на
Сицилии, значит, они наверняка прекрасно понимали, что она могла
им дать такого, чего они не находили в Германии, ибо в эпоху Кресто¬
вых походов Сицилия действительно была «пуповиной и всесветной
гаванью всех королевств» — в таком же смысле, в каком ею в эпоху
Великих географических открытий была Испания Карла V, для кото¬
рого главной опорной точкой на севере таким же естественным обра¬
зом стали Голландия и атлантическое побережье Германии, как для
Штауфенов «средиземноморская» Швабия и вся южная Германия
в целом.1 2 Фридрих И, несомненно, испытывал к Сицилийскому коро¬
левству и личную симпатию, и в сложившихся условиях это тоже шло
на пользу делу. Но любил он ее еще и за то, что она была ему нужна.
Любовь эта относилась не к субтропическому климату, характерному
для Палермо, — его он в последние годы избегал посещать, — а к Апу¬
лии, Кампании и Капитанате, трем провинциям, соседствующим
с Папской областью и с Римом — «головой мира», caput mundi.
Соответственно разному состоянию севера и юга Европы разным
был и подход к этим областям. В Германии Фридрих подчеркнуто
ставил на первый план интересы Римской империи и стремился вы¬
свобождать и развивать силы широкой общеимперской направлен¬
ности. В Сицилии же, где, напротив, и без того кипела жизнь, а гос¬
подствующее место занимали общеимперские интересы, которым
здесь грозило не заглохнуть в вязком болоте, а, скорее, погибнуть
в бурном водовороте кровавых событий, задачей Фридриха было
придержать, укротить и не дать растратить впустую те самые силы,
которые в Германии он оживлял, давая им свободу. Тогда обе части
империи во многом должны были, каждая по-своему, измениться в
«римскую» сторону. Благодаря такой тонкой политической педаго¬
1 Авторские кавычки вызваны общим неприятием современного Канторо¬
вичу явления и даже представления о революции, в первую очередь Ноябрьской
1918 г.
2 Автор имеет в виду то, что юг Германии несколько веков входил в состав
средиземноморской Римской империи.
гике Фридрих действительно достиг того, что раскрепощенная
и расширившая свои горизонты Германия смогла создать собствен¬
ную пластическую форму, в то время как выкованная им до стальной
твердости Сицилия (пожалуй, впервые со времен тиранов1), натяну¬
тая, как струна, возродилась и зазвучала. В обоих случаях это была
невероятно смелая, да и рискованная игра, на которую способен был
только один мастер, но даже и он — лишь на протяжении немногих
лет.
Понятное дело, что прибытия императора в Сицилии ожидали
с тревогой: ведь предать его в отрочестве довелось тут практически
каждому. Поэтому множество сицилийских баронов предусмотри¬
тельно явились на коронацию в Рим, чтобы выразить Фридриху свою
преданность и по возможности загладить прошлые грехи. У Фридри¬
ха же был тщательно продуман каждый шаг, и подготовку он провел
еще в германские годы. Во что это выльется, в Сицилии, вероятно,
догадывались по некоторым признакам. Так, одного из былых узур¬
паторов, графа Райнера Манентского, будто бы в свое время замыш¬
лявшего убийство Фридриха, он арестовал еще в Германии, когда тот
неосторожно явился к королю без охранной грамоты. Правда, после
по просьбе папы Фридрих отпустил его, но все королевские земли,
которые он самовольно захватил, а его родственники пытались удер¬
жать за собой при помощи наемников, ему пришлось вернуть. Да и
то обстоятельство, что Фридрих, проезжая через северную Италию,
не пожаловал Сицилии никаких привилегий, тоже кое-что говорило
о его намерениях. Сейчас главной задачей было вернуть короне ее
владения, раздаренные и разбазаренные за предшествующие деся¬
тилетия, а затем уничтожить размножившиеся в стране самозванные
власти и таким образом заново выстроить государство. Фридрих со
свойственной ему энергией, которую скорее с неодобрением, чем с по¬
хвалой упоминает папа Гонорий, рьяно приступил к решению своей
первой большой задачи.
Способность за один правильно выбранный ход решать сложные
и запутанные вопросы Фридрих уже доказал в дипломатической игре
с римской курией. Если в этом случае его успех еще можно было спи¬
сать на ловкое владение искусством казуистики, то сейчас то же са¬
мое ему предстояло сделать не на поле умственной игры, а в области
материальной действительности. И Фридрих одним-единственным,
до смешного простым законом разом остановил разбушевавшиеся
1 Имеются в виду тираны греческих полисов Великой Италии, в первую оче¬
редь Сиракуз V—III вв. до и. э.
т
полны в разливанном море сицилийской неразберихи и столпотво¬
рения, и все замерло почти в той форме, какая нужна была лично
ему. После смерти последнего легитимного норманнского короля
Вильгельма И1 вот уже тридцать лет в стране царил беспорядок. За
это время были розданы регалии, права короны, королевские лены.
Отчасти это происходило еще при Генрихе VI, который собирался
при случае вернуть их себе обратно, отчасти это сделали многочис¬
ленные временщики, которые оказывались у власти в юные годы
Фридриха, — все было раздарено и растрачено в ущерб короне, кото¬
рая обнищала и утратила всякую власть. Чтобы исправить положе¬
ние, нужно было отменить все произошедшее за эти годы и вернуть
королю ту власть, которой обладали норманнские короли и которая в
основном опиралась на обширные земельные владения королевско¬
го домена. Поэтому Фридрих своим загодя подготовленным законом
/)е resignandis privilegiis2 объявил все пожалования, дарения, приви¬
легии, все подтверждающие права грамоты последних тридцати лет
недействительными и ничтожными и постановил, что в ближайшие
месяцы каждый обязан представить документы на владение такого
рода нечастной собственностью в императорскую канцелярию, где
они будут проверены и заново подтверждены в случае благоприят¬
ного решения. В один миг все обладатели коронных земель, корон¬
ных ленов, регалий и таможенных сборов и особых привилегий ли¬
шились всего, чем владели, и только от воли императора зависело,
сохранится ли за тем или иным обладателем эта собственность или
ее придется вернуть. Как прошло распределение этой собственности,
трудно сказать, поскольку исходные документы были уничтожены
канцелярией; однако это затронуло как дворянство, так и церковь,
монастыри, города и даже многих горожан — например, обладателей
права взимать какие-то мелкие пошлины или обладателей тех или
иных вольностей. В решении об отмене привилегий главным было
то, требуется или не требуется Фридриху тот или иной замок, те или
иные земли для нужд его государства. Если что-то было нужно, то со¬
ответствующее имущество, для того и представленное на суд импера¬
торской курии, отбиралось, в противном случае обладатели данных
привилегий получали назад свои переписанные грамоты, однако
с добавлением оговорки, согласно которой император сохраняет за
1 Вильгельм II Добрый был третьим королем Сицилии в 1x66—1x89 гг. Он
умер, не успев отправиться в Третий крестовый поход, после чего началась чере¬
да междоусобиц в Сицилийском королевстве, подорвавшая его статус средизем¬
номорской державы.
2 Об отмене привилегий (лат.).
№
собой возможность в любой момент отобрать и это заново заверенное
право. Ко всему прочему, императорская канцелярия благодаря про¬
веденному мероприятию поставила на учет выданные привилегии и
их обладателей, что позволяло в любой момент легко найти среди
учтенного то, что понадобилось бы короне. Кроме того, у императора
появилась возможность отобрать у неугодных лиц или сил хотя бы
самые ценные для них привилегии. Вдобавок корона, то есть король
и государство, — ибо в те времена между этими понятиями не дела¬
лось различия — снова получила в свое распоряжение огромные вла¬
дения. И наконец, последнее: император приобрел легальную опо¬
ру для действий, направленных против более мелких сил. Это тоже
было характерной чертой Фридриха, который таким образом только
исполнял закон, так что ему не приходилось поступать как завоева¬
телю. Он и сам говорил, что предостерегает всех, кто хотел бы пойти
незаконным путем, из этого все равно ничего не получится, так как
он пришел, чтобы восстановить справедливость, и она уже воссия¬
ла. Правда, под справедливостью Фридрих понимал не столько со¬
вокупность раз и навсегда установленных законов, сколько живое
государственное право, руководствующееся государственной необ¬
ходимостью, которая может меняться под влиянием изменившихся
условий. В результате этого само понятие справедливости — в от¬
личие от некоторых средневековых представлений — стало живым
и подвижным, а из этой непонятной без соответствующего толко¬
вания концепции обладающей внутренним устройством Юстиции
вытекал и своеобразный правовой макиавеллизм1 императора, ори¬
ентированный не на выгоду князей, а на государственную пользу,
впервые громко заявивший о себе в применении закона о привиле¬
гиях, разносторонние результаты которого легли в основу новой ор¬
ганизации Сицилийского королевства.
Множество сицилийских баронов собрались в Риме, чтобы при¬
сутствовать на коронации императора. Даже самый могуществен¬
ный магнат — Томмазо да Челано, граф Молизский, который один
мог выставить 1400 рыцарей и солдат, послал своего сына встречать
Фридриха, чтобы присягнуть ему на верность и воззвать к его мило¬
сердию. Ибо как большинство знатных вельмож, граф Молизский в
прошлом тоже предавал Фридриха, а отец графа был видным сторон¬
ником императора Оттона. Но, несмотря на заступничество самого
папы и кардинала Томмазо из Капуи, Фридрих не принял доброволь¬
ного подчинения. Нет никаких свидетельств, которые бы говорили
1 Автор имеет в виду принцип «Цель оправдывает средства».
124
of) особенной ненависти Фридриха к этому графу, но если Фридрих
желал привести к покорности всю высшую знать континентальной
Сицилии, то, когда он с самого начала объявлял войну самым могу¬
щественным противникам, в то же время привлекая на свою сторону
мелких баронов, его поведение в точности соответствовало тем про¬
стым правилам, которым впоследствии учил Макиавелли.1 Ибо пода¬
вив с их помощью самого могущественного, победитель мог затем са¬
мостоятельно избавиться и от тех, что помельче. Фридрих II принял в
Риме их присягу и заодно немедленно воспользовался явившимися к
нему графами Рожером да Аквила, Якопо ди Сан-Северино, Рикардо
да Аньелло, Рикардо да Челано и еще многими другими, чтобы сразу
же после окончания коронации на основании нового закона о приви¬
легиях, который вот-вот должны были огласить, и других новейших
постановлений приказать им, чтобы они вернули короне указанные
им укрепленные замки, находившиеся в их владении. Ибо обладание
имевшимися в королевстве крепостями было тогда для Фридриха
важнее всего.
Император, конечно же, был доволен, что бароны стали свиде¬
телями церемонии коронации и увидели, что между императором и
папой царит доброе согласие, ибо они, напуганные увиденным, бес¬
прекословно повиновались его приказу. Нужно заметить, что для
императора в таких вопросах он поступал нелицеприятно, для него
было важно дело, а не личность. Например, никогда не изменявший
императору и безусловно преданный ему аббат Монте-Кассино вы¬
нужден был на основании закона о привилегиях расстаться не только
с некоторыми доходными привилегиями, но и с большой неохотой
отдать две пограничные крепости: Рокка д’Эвандро и Атину. За счет
еще трех крепостей: Сессы, Тиано и Мондрагоне, полученными от
графа Рожера да Аквила, Фридрих обезопасил свое вступление в ко¬
ролевство, которое произошло уже в декабре 1220 г. при Монте-Кас-
сино, а также дорогу на Капую. При выборе замков, конфискованных
в первую очередь, Фридрих исходил из сугубо стратегических интере¬
сов. Кстати сказать, в древности именно в этих точках римляне возво¬
дили крепости для обороны от нападений самнитов,1 2 и это в равной
мере относится также и к замкам Соро и Каяццо, которые были кон¬
фискованы вскоре после первых. Именно для создания линии защи¬
1 В трактате «Государь», посвященном возможности объединения Италии,
не останавливаясь перед любыми приемами.
2 Жители горного Самния оказались очень упорными противниками рим¬
лян, так что понадобилось три войны с переменным успехом, прежде чем в на¬
чале III в. до н. э. они были покорены Вечным городом.
125
ты со стороны юга и юго-запада послужили эти замки двигавшемуся
с севера императору, первой целью которого стала Капуя.
Таким образом, император, еще не вступив в свое королевство,
уже обеспечил себе крепкую опору. Другие силы, на поддержку ко¬
торых он мог рассчитывать, представляли несколько надежных и пре¬
данных ему знатных семейств; наряду с родами Чикала и Эболи
к ним принадлежало семейство графов да Аквино, одного из пред¬
ставителей которого, Ландульфа, Фридрих при своем вступлении в
королевство назначил юстициаром провинции Терра Лаборис (при¬
близительно соответствующей нынешней Кампанье), в то время как
другого, старшего, Томмазо да Аквино — великим юстициаром этой
же области и Апулии, отдав ему во владение графство Ачерра. Кроме
того, в его распоряжении были вооруженные отряды вышеупомяну¬
тых баронов, которые ранее ему изменили, а теперь снова присяг¬
нули на верность. Итак, располагая только вооруженными силами
баронов, Фридрих приступил к борьбе с другими баронами. Если
в Италию он пришел с очень малочисленным немецким отрядом, к
тому же состоявшим в основном из крестоносцев, то в Сицилию ему
предстояло войти уже и вовсе без войска, но зато в сопровождении
бывшего болонского правоведа Роффреда Беневентского. Фридрих
собирался подчинить себе свою страну с помощью только местных
сил. Уже в декабре 1220 г. он был в Капуе, где провел большой съезд и
издал ряд законов. Самым важным из них был закон о привилегиях,
с которым было тесно связано другое постановление, направленное
именно против баронов: закон о том, что все возведенные вассала¬
ми за последние тридцать лет замки и крепости надлежит передать
короне или разрушить, ибо право на строительство укреплений при¬
надлежит к числу королевских регалий, а потому вассалам изначаль¬
но было воспрещено самовластно строить на своей земле крепости.
Так что и это право следовало вернуть королю. На капуанском съез¬
де были заложены законодательные основы дальнейших действий
Фридриха, в число которых входила борьба с баронами, а изъятие
у них коронных земель было только прелюдией к ее дальнейшему
ходу. Император даже не стал проводить эти мероприятия лично:
если передача происходила мирным путем, то с этим могли спра¬
виться специально назначенные чиновники. Вооруженным путем
сломить сопротивление должны были подчинившиеся императору
бароны; главой похода против графа Молизского был назначен граф
Томмазо да Аквино, у самого же Фридриха II появилась возможность
заняться другими делами, так как ему предстояло одновременно ре¬
шить несколько задач.
т
Проследим в подробностях, как протекала растянувшаяся на два
года борьба с непокорными баронами. В течение нескольких месяцев
император вернул себе целый ряд крепостей, расположенных в се¬
верной части королевства. Так, граф Аньелльский вернул свой одно¬
именный замок, замок Рокка д’Арче. Крепость на границе с Папской
областью быстро была отвоевана графом Рожером да Аквила. Крепо¬
сти Каяццо и Алифе вернул короне брат того самого Дипольда фон
Швайншпойнта, который, проведя несколько лет в плену у импера¬
тора, за выдачу этих замков был выпущен на свободу и, по некото¬
рым сведениям, вступил в Тевтонский орден. Далее было возвраще¬
но отданное когда-то в залог папе Иннокентию III и переданное им
своему брату Рикардо графство Сора с замком Сорелла. За ними в те¬
чение нескольких лет последовал еще целый ряд крепостей, часть из
которых была завоевана, часть разрушена, часть заново укреплена,
как, например, замки Неаполя, Гаэты, Аверсы и Фоджи. То, что эль¬
засцы говорили о первом Штауфене, герцоге Фридрихе,1 «на хвосте
своего коня он всегда тащит за собой какой-нибудь замок», — можно
было в известной степени сказать и о его потомке. Уже весной 1221 г.
началась война с графом Молизским, который, засев в двух почти не¬
приступных замках в Абруццо — Бояно и Роккамандольфи, держал
там оборону против осаждавших его императорских полководцев.
Они захватили Бояно, Роккамандольфи вынужден был сдаться. То¬
гда граф перешел в третий замок Овиндоли, сопротивление которого
войска императора долго не могли сломить. Продлившийся два года
поход наконец завершился мирным договором, согласно которому
крепость была сдана. Граф отправился в изгнание, его собственные
земли в Молизе сначала были оставлены в его владении, вернее, во
владении его жены, но когда граф якобы нарушил соглашение, а за¬
тем отказался явиться на суд императора, Фридрих конфисковал все
молизские земли, поступив так, как, вероятно, и было задумано
с самого начала. Челано, самый главный город во владениях графа,
в наказание за вероломное нападение на отряд императорских войск
был разрушен до основания, его жители изгнаны, затем их, разбе¬
жавшихся кто куда, снова собрали и выслали в Сицилию, где у Фрид¬
риха нашлось для них употребление. Лишь годы спустя им разреше¬
но было вернуться в родные места и восстановить Челано, которому
1 Имеется в виду Фридрих I фон Штауфен (1050—1105), ставший герцогом
Швабии в 1079 г. Первыми его владениями стало наследство от матери в Эльзасе,
а затем он быстро возвысился благодаря твердой поддержке императора Генри-
. ха IV, с которым он породнился через его дочь Агнес фон Вайблинген.
127
отныне было предписано называться Цезарией. Так что родному
городу Фомы Челанского1 пришлось на себе испытать, каково это —
пережить что-то похожее на dies irae.2
Хотя молизский поход на этом закончился, и самый могуще¬
ственный из континентальных баронов был побежден, борьба с
остальными феодалами еще не завершилась. Фридрих II не мог
оставаться в зависимости от мелких баронов. Их тоже нужно было
уничтожить. После молизского похода он, не раздумывая, восполь¬
зовался первым представившимся поводом. Когда графы Рожер да
Аквила и Якопо ди Сан-Северино вместе с несколькими другими в
ответ на его призыв выступить на войну с сарацинами привели с со¬
бой слишком малочисленное войско, он приказал их арестовать, а их
земли конфисковал. После заступничества папы он отпустил плен¬
ников, но изгнал их из страны. Как и граф Молизский, они отправи¬
лись прямиком в Рим. Этот решительный шаг положил конец всяко¬
му серьезному сопротивлению со стороны вассальной аристократии
на все время правления Фридриха II. Это на деле доказало, что самые
жесткие и беспощадные меры являются и самыми щадящими, когда
тот, кто их применяет, знает, чего он хочет, или, говоря словами Пла¬
тона, что «тягостные и наилучшие [очищения] мог бы установить
лишь тот, кто одновременно является и тираном, и законодателем...
Наилучший способ мучителен совершенно так же, как бывает, когда
принимают подобного рода лекарства. При этом способе правосудие
влечет за собой справедливое возмездие; возмездие заканчивается
смертью или изгнанием... Так или иначе всякому законодателю над¬
лежит это сделать сразу».3 Удивительно, насколько точно совпадают
его действия с правилами, сформулированными Макиавелли, кото¬
рый также считал обязательным условием непременное устранение
первоначальных помощников, так как из них впоследствии вырас¬
тают самые опасные противники, потому что они слишком много
позволяют себе по отношению к государю, а их честолюбие ничем
невозможно удовлетворить. Такая мысль была Фридриху гораздо
ближе, чем советы его современника Томмазо из Гаэты, старого си¬
цилийского чиновника, выполнявшего в свое время многочисленные
поручения при папском дворе и в значительной мере разделявшего
взгляды римской курии. С ужасом глядя на то, что теперь творилось,
1 Фома Челанский (ок. 1190—1265) был знаменитым автором жития Франци¬
ска Ассизского и нескольких церковных гимнов, в том числе “Dies Irae”.
2 День гнева, Страшный суд {лат.). Здесь: роковой день.
3 Платон. Законы. 735d—736а.
№
он советовал императору, что пора бы ему, вместо того чтобы возво¬
дить крепости по горам и холмам, строить там церкви и монастыри,
наверстывая упущенное, и лучше бы завоевывать сердца, а не тела,
потому что любовь подданных — это единственный несокрушимый
оплот государя. Но Фридрих II к этому совету явно не прислушался,
гак как за всю свою жизнь выстроил только одну ничем не выдающую¬
ся церковь, да и ту не вполне добровольно.
Власть могущественных феодалов в Сицилии была, таким об¬
разом, сломлена. Как и многие другие государственные деятели,
Фридрих II привлекал к себе на службу бедное низшее дворянство,
но остерегался сильно его обогащать. Все эти меры связаны и с еще
одной его чертой — он в принципе был недоволен системой ленных
отношений, которая не позволяла государю оказывать непосред¬
ственного влияния на своих подданных. Самые могущественные фео¬
далы, владевшие крупнейшими ленами, были устранены, но уже на
капуанском съезде соответствующими указами была заложена осно¬
ва изменений, которые Фридрих собирался внести в ленное право и
которые должны были привести к значительному усилению власти
императора над вооруженными силами его аристократии, отдав их
в его распоряжение. Фридрих даже не «изобретал» новых законов,
а только заставил всех вспомнить старинные норманнские законы
определенного толка с некоторыми добавлениями. Во-первых, он
ставил себе целью отобрать как можно больше ленов в пользу коро¬
ны и по возможности их уже никому не раздавать. Этой цели служил
закон, запрещавший вассалам заключать браки, не испросив на это
разрешения у императора, — и этот закон стал соблюдаться так же
строго, как и запрет на передачу наследства. Дети вассалов могли
наследовать родителям тоже только по предварительному согласию
императора — так должно было ускориться возвращение ленов в ко¬
ролевскую казну. Вассалы по примеру императора, который повсе¬
местно собирал в свою собственность розданные ранее земли, со сво¬
ей стороны должны были также истребовать обратно утраченные во
времена смуты лены, чтобы тем самым предотвратить раздробление
ленов на мелкие части. Это также делалось ради возможного изъятия
крупного лена в имперскую казну, но отвечало интересам и нынеш¬
него владельца. Из тех же соображений был наложен строжайший
запрет на передачу отдельных частей большого лена мелким васса¬
лам без разрешения короля, поскольку при большом числе вассалов
второго ряда это подрывало потенциал лена, что создавало трудно¬
сти для короны, у которой при возврате большого лена возникали
обязательства по отношению к мелким вассалам. Вообще независи¬
мо
мость подданных, в частности в деле раздачи ленов, никоим образом
не отвечала принципам государственного управления, которых при¬
держивался император Фридрих.
Если говорить о том, чего достиг Фридрих введением новых по¬
рядков, то вкратце это сводится к следующему: поскольку никто те¬
перь не мог менять что-либо в существующем положении лена и его
распределении, которое оценивалось по тому, насколько оно соот¬
ветствовало сложившемуся в год смерти последнего норманнского
герцога, и без разрешения короля не мог ни жениться, ни передать
его по наследству, ни отдать какую-то часть в лен своему вассалу, это
привело к тому, что одним приказом живущая своей жизнью, теку¬
чая система ленных отношений была заморожена и застыла в том со¬
стоянии, в каком она некогда находилась. Производить какие-либо
изменения отныне мог только сам император, вдобавок благодаря
неизменным отношениям собственности получивший возможность
держать под своим контролем и влиянием всю разветвленную систе¬
му ленного устройства. Таким образом, всякое самостоятельное дви¬
жение было вдруг остановлено, и, как того требовала принципиаль¬
ная установка Фридриха, всякое проявление жизни, всякое движение
должно было исходить только от него лично, от его императорской
воли, которой все должны были беспрекословно повиноваться. Сла¬
бые и опосредованно заданные земельной собственностью связи в стра¬
не, основанной на ленной системе, должны были теперь уступить
место жесткому государственному устройству. Аристократию отныне
связывали с императором не общность страны и ленная зависимость,
так как в этих новых условиях обладателю лена оставались одни
лишь обязанности и никаких прав; теперь она была связана только
личной обязанностью служить императору. С тех пор так и повелось:
значение аристократа зависело уже не от того, каким леном он об¬
ладает, а только от его личных заслуг перед королем, будь то военное
поприще либо, что для Фридриха было еще важнее, чиновническое.
Здесь впервые появилось что-то вроде «придворной аристократии»
в духе позднего абсолютизма.
Параллельно такому «огосударствлению» аристократии и ры¬
царства шел и другой процесс. Дело в том, что при Фридрихе II боль¬
шое количество замков и крепостей впервые было взято короной под
непосредственное государственное управление, а это означало, что
рыцарские замки превратились в укрепления страны. Во времена
Фридриха насчитывалось более двухсот таких государственных кре¬
постей, башен и замков, и соответственно ему пришлось включить
в свой государственный аппарат совершенно новое ведомство, кото¬
130
рое занималось этими государственными оборонительными соору¬
жениями, — управление, которое отвечало за строительство новых
и поддержание старых, надзирало за работой назначенных на эту
должность чиновников, выдавало жалованье персоналу и следило за
всем прочим, что было с этим связано. Разумеется, в мирное время
и государственных крепостях, как это повсеместно было принято, не
держали гарнизонов, ограничиваясь одним лишь смотрителем и во¬
оруженной охраной из одного или двух вооруженных людей. В во¬
енные же времена гарнизон должны были поставлять феодалы и жи¬
тели окрестных населенных пунктов. Они, кроме того, обеспечивали
и, как правило, за свой счет вели строительство и ремонт зданий,
предоставляя в соответствии со своими обязательствами по первому
требованию военную силу для обороны крепости и платили пошли¬
ны на ее содержание. Таким образом, была создана оборонительная
система страны на базе старых, но значительно упрощенных ленных
отношений. По тем временам она представляла собой небывалое
и своем роде явление, учитывая, что она была создана по единому,
тщательно продуманному плану.
Следует отметить и еще одну особенность, вызванную превраще¬
нием рыцарских замков в государственные крепости. Дело в том, что
строительство новых государственных крепостей, которое началось
при Фридрихе II, привело к появлению нового архитектурного стиля.
Речь шла не о строительстве жилых замков, как это было прежде, в
которых предстояло жить рыцарю с женой и домочадцами, а о госу¬
дарственных оборонительных сооружениях, где должны были нахо¬
диться только мужчины. Поэтому стало возможно строить крепости,
подобные римским укреплениям, распланированным с небольшими
отклонениями по единому образцу, чертеж которого отличался край¬
ней простотой и безыскусной математической прямолинейностью в
виде каменного квадрата или прямоугольника с четырьмя башнями
по углам, как это можно видеть на примере неаполитанской крепо¬
сти. Можно, конечно, отметить различные вариации — в первую оче¬
редь во внутренней планировке и обязательно присутствовавших де¬
коративных элементах, а также связанные с рельефом местности, но
основной принцип повсюду сохранялся одинаковым, а наиболее по¬
следовательно применялся в равнинных местах и на морском побере¬
жье. По-видимому, правы те, кто считает, что образцом для прусских
замков Тевтонского ордена, отличающихся такой же простой пла¬
нировкой, послужили итальянские крепости Фридриха II, тем более
что государственные условия у этого ордена во многом были сходны
с условиями штауфеновского государства южной Италии. Орденские
камки в Пруссии также не были предназначены для семейного про¬
живания, там жили только воины, и тоже были государственными
оборонительными сооружениями. Во всяком случае, в прусских кре¬
постях, как и в южноитальянских, отсутствовал элемент «живопис¬
ности», уступивший место строгой монументальности прямых линий
и четкому плану, в котором все сводилось к простой, математически
выверенной форме. Во внутреннем пространстве можно было уви¬
деть и ребристые крестовые своды, и стрельчатые аркады дворов,
встречались также стрельчатые окна и готические порталы, но сна¬
ружи видны были только прямоугольные башни и плоские крыши
и вообще почти сплошь одни прямые углы — громадные каменные
кубы и блоки.
И если уже приезда Фридриха II ожидали с некоторой опаской,
то всего через несколько месяцев его стали бояться: «Все в королев¬
стве склонили перед императором выю», — писал хронист. В то вре¬
мя как военачальники Фридриха и бароны начали молизский поход,
сам император спустя несколько месяцев после капуанского съезда,
пробыв некоторое время в Апулии и Калабрии, в мае 1221 г. перепра¬
вился на остров Сицилию. В Мессине он провел новый съезд и здесь
также огласил новые законы, но уже не в краткой повествователь¬
ной форме, а в той, которая стала для него характерна в дальнейшем:
оглашая не только их содержание, но присовокупляя соответствую¬
щие обоснования и разъяснения их необходимости. Если Капуанские
ассизы обрисовывали в основных чертах первое уложение основных
законов Сицилии, то Мессинские указы касались только тех под¬
данных, которые, по существу, выпадали из организованной госу¬
дарственной системы. Тут Фридрих проводил черту, разделяющую
своих и чужих: указы об игроках и богохульниках, о евреях, о про¬
ститутках и бродячих певцах. Пример, который они подавали, был
опасен, и потому Фридрих II ввел для них ограничения. У игроков в
обычае клясться и богохульствовать, поэтому им неуместно быть сре¬
ди клириков, которым надлежит учить людей правилам поведения
и какие слова приличествует употреблять. Евреям надлежит носить
на одежде желтую метку и не брить бороду, как было постановлено
по примеру мусульман еще Латеранским собором в 1215 г., ибо без
отличительного знака они «внесут смуту в должный порядок и обы¬
чаи христианской веры». Блудницам запрещено было жить в городе
и ходить в баню вместе с честными женщинами, ибо «одна шелуди¬
вая овца заразит все стадо». Наконец, жонглеры и бродячие певцы
132
должны объявляться вне закона, «если они посмеют тревожить по¬
кой императора непотребными песнями». Их всех император, со¬
гласно церковным правилам, отделил от своего народа, желая видеть
сто очищенным от шелухи.
Необходимость очистить свой народ от чужеродных сил сподвиг-
ла Фридриха на следующий решительный шаг, который он совершил
уже на острове. Опираясь на закон о привилегиях, он отнял у зару¬
бежных морских держав их привилегии и изгнал их из сицилийских
портов. Амальфи и Пиза, Генуя и Венеция обзавелись за прошедшие
годы многими торговыми правами на этом плодородном острове.
Ведь Сицилия была не только житницей, из которой вывозили хлеб
и, может быть, сахар и финики, пеньку и лен, шелк и шерсть. Сици¬
лийские гавани служили также важными перевалочными пунктами
левантийской торговли, где возвращавшиеся из плавания суда про¬
давали по дороге домой восточные товары или обменивали их на
зерно. Амальфи, разоренный норманнами в 1135 г., после этого так
и не оправился, Венеция пользовалась гаванью Бриндизи, так как
Сицилия лежала в стороне от ее торгового пути на Восток, так что
оставались Генуя и Пиза. Эти два города по-прежнему использовали
возможности сицилийской торговли. Близко расположенные северо¬
итальянские торговые республики поневоле всюду соперничали на
внутренних водах Лигурийского моря — на Сардинии и Корсике, в
Провансе и Святой земле, а также на Сицилии. Когда-то они обе поль¬
зовались почти равными привилегиями: имели свои жилые здания
во всех важнейших гаванях, свое консульство, товарные склады в по¬
строенных еще арабами фондачи, но главным было право свободной
торговли, которое освобождало купцов от уплаты пошлин и сборов.
Политически это соперничество пизанцев и генуэзцев выражалось
в том, что в соответствии со сложившимся положением генуэзцы,
как правило, выступали в союзе с ломбардцами и враждебно относи¬
лись к императору, пизанцы же были на его стороне. Пиза с давних
времен предоставляла к услугам императоров свой флот. Поэтому в
юные годы Фридриха Пиза склонялась на сторону Вельфа Оттона IV,
а враждебная императорам Генуя предпочитала поддерживать Фрид¬
риха. Благодаря дружеским отношениям с королем генуэзцы скоро
заняли на Сицилии преимущественное положение. Но когда Оттон,
а вместе с ним и пизанская политика потерпели поражение, на остро¬
ве, казалось бы, окончательно укрепилось господствующее положе¬
ние генуэзцев.
Как вели себя в таких условиях эти морские города, можно про¬
иллюстрировать примером происходившего во время распрей, буше¬
вавших в годы несовершеннолетия Фридриха. Воинственные пизанские
мореплаватели или купцы — они же, без сомнений, корсары — восполь¬
зовались царившей в королевстве смутой, чтобы захватить город Сира¬
кузы и изгнать из него жителей вместе с епископом. Сиракузы превра¬
тились в пиратскую твердыню под покровительством Пизы, которая
пользовалась им как опорным пунктом, отказываясь официально
признавать свою ответственность за происходящее. Возвращавшиеся
из Леванта летом 1204 г. генуэзцы случайно встретились на Крите со
своими соотечественниками, возвращавшимися из Александрии, так
что на этом острове собрался большой торговый флот генуэзцев. По¬
совещавшись, они решили отнять у пизанцев Сиракузы. Зачинщиком
этого предприятия был знаменитый генуэзский корсар Аламан да
Коста, только что захвативший у пизанцев груженный партией ору¬
жия корабль. Он взял на себя командование этим флотом. Отплыв с
Крита, генуэзцы взяли курс на Сиракузы. На Мальте, которая тогда
находилась в зависимости от Генуи, получили подкрепление в виде
нескольких генуэзских военных галер и напали на Сиракузы, а че¬
рез неделю завладели городом. Аламан да Коста сел там государем и,
подписывая документы, именовал себя «Милостию Божией, а также
милостию короля и города Генуи граф Сиракузский и фамилиарий
короля» и старался расширить подвластную ему территорию, рас¬
пространив свое политическое влияние на всю Сицилию. Этот кор¬
сар, установивший свою тиранию, пользовался покровительством
Генуи, которая на основании выданной Барбароссой привилегии
действительно могла заявлять о некоторых правах на Сиракузы.
В результате всего этого Генуя, владея Критом, Мальтой и Сиракуза¬
ми, оказалась обладательницей важнейших опорных пунктов на пу¬
тях, ведущих в страны Востока.
Так Генуя правдами и неправдами угнездилась на Сицилии. Фрид¬
рих II относился к генуэзцам вполне благосклонно и, конечно же, не
забыл, что они помогли ему во время его путешествия в Германию.
Однако появление генуэзского графства Сиракузы было для него так
же неприемлемо, как и выдача торговых привилегий представите¬
лям какого-либо иностранного государства, будь то генуэзцы или пи¬
занцы. Никогда не изменявшая императору Пиза в каком-то смысле
оказалась в более выгодном положении, так как Фридрих, одинаково
обращаясь с обеими соперничающими морскими державами, сохра¬
нил как за генуэзцами, так и за пизанцами, которые после смерти
Оттона принесли ему присягу на верность, права имперских городов,
подтвердив их соответствующей грамотой, но сицилийские льготы
отобрал. Однако, в отличие от генуэзцев, пизанцы, менее зависи¬
134
мые от связей с Сицилией, были вполне довольны имперской при¬
вилегией и просто перенесли те дружественные отношения, которые
раньше они поддерживали с императором Вельфом, на Фридриха,
сохранив их на весь период его правления. Генуэзцам же, обладав¬
шим самой большой мощью на море, пришлось дорого поплатиться
за те преимущества, которыми они прежде пользовались. Ибо Фрид¬
рих II незамедлительно принял меры: графа Аламана да Косту из¬
гнали из Сиракуз вместе с генуэзцами, в Палермо на основании зако¬
на о привилегиях конфисковали дворец, используемый купцами из
Генуи под склады, то же произошло и в Мессине, Трапани и других
городах. Бывший адмирал Сицилии, генуэзец Гильельмус Поркус, на
всякий случай заблаговременно сбежал, не дожидаясь беды. Закон о
привилегиях, отменивший все вольности, нанес генуэзцам тяжелый
удар, а еще тяжелее сказался на них один закон из Капуанских асси-
зов, отменявший выдачу любых привилегий чужестранцам, которые
ставили бы их в более выгодное положение по сравнению с местным
населением, например об освобождении от пошлин и сборов. Все это,
конечно, было для генуэзцев столь болезненно, что они даже обвиня¬
ли Фридриха в неблагодарности. Но император не мог во имя личной
признательности ставить под угрозу существование своей державы,
так что ему приходилось мириться со все более возрастающим недо¬
вольством генуэзцев, которое, несмотря на все усилия императора,
в конце концов переросло в откровенную вражду. В первую очередь
Фридрих думал о нуждах Сицилии, и доходы государства от пошлин
и портовых сборов неизбежно должны были снизиться до минималь¬
ных размеров, если полностью освободить от них главные торговые
города. Насколько значительными были доходы, которые до сих пор
недополучала королевская казна, лучше всего доказывают слова ге¬
нуэзского городского писаря: «Десять процентов, — жалуется он в
своей хронике, — десять процентов и более того составляет теперь
пошлина, налагаемая на товары в этом королевстве».
В континентальной части страны Фридрих II уже сломил силу
феодалов и одновременно с этим ввел позитивное новшество в сфере
обороны, теперь так же он поступил в области мореходства. Изгна¬
ние чужестранных морских сил неизбежно потребовало и здесь опре¬
деленных новаций: необходимо было создать сицилийский флот.
В этом также помог закон о привилегиях: не возобновляя прежних
привилегий, Фридрих тем самым возродил норманнские законы о
мореходстве, согласно которым определенные населенные пункты
должны были поставлять на службу матросов, а на баронов налагали
обязательства по поставке корабельного леса. Довольно быстро Фрид-
135
рих построил государственные верфи. Но поскольку строительство
кораблей требует времени, то первый флот был составлен из арен¬
дованных и закупленных судов. Действовал он при этом без лишних
церемоний: корабельщикам сицилийских приморских городов и
другим купцам, заходившим в сицилийские гавани, предлагалось доб¬
ровольно отдать в аренду или продать свой корабль или просто вы¬
нуждали это сделать принудительно, венецианцы даже заранее пред¬
упреждали своих купцов о такой возможности, а продавших корабль
привлекали к ответственности. Но одних только торговых кораблей
было мало для флота; для их защиты требовались военные суда, нуж¬
ны были галеры, и император тотчас начал их строительство. Судя
по всему, над строительством кораблей тогда трудились с большим
усердием, не жалея средств, и уже в 1221 г. к берегам Египта отплыли
две большие эскадры. По словам самого Фридриха, к 1224 г. у него
было построено сто галер и пятьдесят транспортных судов. Во всяком
случае, император постепенно создал солидный торговый и превос¬
ходный военный флот, который хорошо послужил ему впоследствии
в италийских войнах, одержав целый ряд славных побед. Сначала,
правда, это был сицилийский флот, который уже в дальнейшем дал
начало флоту Римской империи. С первых дней своего существова¬
ния он плавал под штауфеновским стягом с императорским римским
орлом на золотом поле, так что именно при Фридрихе немецко-рим¬
ский императорский флот впервые стал бороздить Тирренское море
и воды Архипелага и впервые при нем немецкие купцы под немец¬
ко-римским флагом отправились морем торговать в Сирию, Египет
и Тунис. «Аквила», «Нусф эд-Дунья», «Полмира» — так назывались
эти корабли. Повторилось нечто подобное только спустя триста лет,
уже во времена Карла V.1
Командующим флотом Фридрих поставил нового адмирала, гра¬
фа Генриха Мальтийского. Подобно своему беглому предшественни¬
ку, по происхождению он был генуэзцем. Этот бывший корсар был,
по-видимому, довольно опасным человеком, соперничество с ко¬
торым Фридрих предотвратил, назначив его адмиралом. Одновре¬
менно со строительством флота Фридрих приступил к конфискации
замков, отдавая их в управление казны, и начал создавать береговые
укрепления как для защиты от вражеских нападений с моря, так и
1 Карл V Габсбург правил Испанией с 1516 г., а Священной Римской импери¬
ей — с 1519 по 1556 г. При нем на короткое время габсбургская держава преврати¬
лась в империю мирового масштаба благодаря быстрой экспансии в Новом Свете
и активным географическим открытиям, включая экспедицию Ф. Магеллана.
Mb
в целях подготовки к будущей войне с сарацинами, которую в первые
годы начать пока было невозможно.
Очистка Сицилии от засилья чужеземцев способствовала укреп¬
лению единства страны, восстановление флота привело к усилению
суверенитета. Достигнутая благодаря созданию флота независи¬
мость от чужеземной торговли и иностранного судоходства в скором
времени в условиях активизации сицилийской торговли позволила
перейти к новой экономической политике, которую Фридрих совер¬
шенно сознательно начал проводить по всем направлениям тотчас,
как только избавился в области торговли от удушающего давления,
которое, опираясь на свои привилегии, оказывали иностранные мор¬
ские державы, уничтожая сицилийскую коммерцию. Вызывавшая
восхищение и превосходно организованная императором Фридри¬
хом экономика страны относится, правда, уже к более поздней эпохе.
Но уже на раннем этапе отдельные проявления позволяют распоз¬
нать в деятельности Фридриха страстную устремленность, целиком
направленную на объединение страны, и одновременно демонстри¬
руют прямолинейную мощь энергичных приемов, которыми пользо¬
вался император.
Несмотря на строгое исполнение закона о привилегиях, получен¬
ных в последние тридцать лет, у генуэзцев и пизанцев все еще остава¬
лось множество более давних привилегий и льгот, так что сицилийцы
и теперь еще не могли соперничать с ними в торговле. Этого можно
было бы добиться, если бы Фридрих путем выдачи привилегий и
льгот создал для своих подданных такие же благоприятные условия,
какие были у чужеземных мореплавателей. Но это средство противо¬
речило бы всей его политике, ведь сицилийские города также лиши¬
лись при нем всех привилегий. Мало того что иностранная торговля
уже понесла ущерб от того, что Фридрих стал скупать чужеземные
корабли (забирая тем самым у иностранных государств средства для
морской транспортировки нужного им на родине зерна), он нанес
удар и с другой стороны, чтобы вытеснить торговлю иностранных го¬
сударств, не нарушая притом старинных соглашений, сохранивших¬
ся от норманнских времен. Поток прибыли, текущий к иностранным
купцам от торговли сицилийским зерном, которое они по-прежнему
могли покупать по очень низкой цене, Фридрих со временем отвел
в собственную казну, начав перевозить зерно на заграничные рын¬
ки кораблями своего флота и продавать его по тамошним высоким
ценам. Однако в первоначальные годы, пока флот еще только созда¬
вался и был целиком востребован для задач, связанных с крестовым
«походом, император прибегнул к другому способу, чтобы сократить
т
непомерно большие доходы чужестранных перевозчиков. В 1224 г.
он ввел временный полный запрет на вывоз зерна, продуктов пита¬
ния и скота. Иностранные торговцы могли покупать зерно только из
рук государства, а твердая цена, установленная императором, была
так высока, что от нее не спасали никакие привилегии. Корона же
таким способом смогла неплохо заработать. Правда, этому сопут¬
ствовало такое резкое подешевение продуктов питания, что их про¬
изводители еле-еле могли вернуть себе себестоимость. Но император
тут же использовал и это временно сложившееся положение, чтобы
произвести большие закупки зерна для нужд короны. Однако это со¬
путствующее явление, каким бы оно ни было благоприятным или не¬
благоприятным, было лишь временным следствием, а не целью тор¬
гового запрета, так как все действия императора были устремлены
на одно — на борьбу с преимущественным положением иностранной
морской торговли. То, что при таком резком вмешательстве постра¬
дала, оказавшись в невыгодном положении, частная торговля, кото¬
рая, кстати, на следующий год должна была осуществить большие
поставки в Венецию, было неизбежным последствием, которое, ве¬
роятно, не слишком волновало императора. Ибо его решительные
меры были тогда необходимы, чтобы в нужный момент не упустить
большую государственную выгоду, незаметную и недостижимую для
отдельного человека.
Изгнание морских торговых держав, закрытие их складов и
представительств на Сицилии позволило лучше контролировать си¬
цилийские порты, чем вскоре и воспользовался император. Для того
чтобы во время войны с сарацинами заполучить на остров как можно
больше продовольствия, Фридрих разрешил беспошлинные постав¬
ки товаров в Палермо. Открытием этой гавани, одновременно с кото¬
рым, вероятно, были закрыты другие, Фридрих, во-первых, повысил
ввоз товаров в страну вообще, а во-вторых, направил его в выгодные
с точки зрения военных операций места. Это тоже обеспечило желае¬
мый результат, обеспечив продовольственное снабжение армии.
Такого рода правительственные меры власти можно отметить и
в других областях экономики, хотя их назначение не так отчетливо
выражено. Во всяком случае, был наложен строгий запрет на вывоз
благородных металлов, и расплачиваться с иностранцами разреша¬
лось только недавно отчеканенными, очень грубыми серебряными
«империалами», которые должны были ходить по твердому курсу.1
1 Эти монеты не получили сколько-нибудь существенного распространения,
в отличие от золотых августалов.
Фридрих распорядился, чтобы торговцы клятвенно обязались со¬
блюдать этот курс, а кроме того, велел тщательно следить за испол¬
нением данного обещания. О централизации торговли говорит так¬
же и то, что были ликвидированы многочисленные ярмарки, из-за
которых торговля становилась раздробленной, и только отдельные,
самые крупные, могли приносить стране пользу. Далее Фридрих ввел
прямой налог1 — впервые это произошло в 1223 г., а затем, в зависи¬
мости от потребности, повторялось каждые два-три года, пока нако¬
нец в поздние годы его правления он не принял форму регулярной,
ежегодно взимаемой подати. Эта коллекта,1 2 возникшая сначала как
дополнительное, чрезвычайное средство, взималась таким образом,
что император заранее устанавливал общую сумму, которую надле¬
жало собрать, и иногда сам назначал, с какой провинции сколько
приходится, а дальнейший расклад уже зависел от наместников про¬
винций, юстициаров, которым вместе со сборщиками налогов нужно
было обеспечить ожидаемую сумму. Только рассмотренные воедино,
эти немногочисленные отдельные распоряжения дали бы полную
картину экономической деятельности императора, но и то немногое,
что мы видим, показывает, что в экономике он, как и в остальном, про¬
водил одну и ту же линию — на единство государства, стараясь сосре¬
доточить внешнюю торговлю в руках государства.
Здесь уже неоднократно упоминалась война с сарацинами, ко¬
торую Фридрих начал на второй год своего пребывания в Сицилии,
летом 1222 г. Вести войну Фридриху пришлось не с самостоятельным
мусульманским эмиратом Аглабидов, пришедших из Туниса, так ска¬
зать, внуками пунийцев,3 и захватившими Сицилию в IX веке, — это
задолго до него уже сделали норманны. Ему пришлось воевать с рас¬
сеянными остатками независимых прежде сарацин, которые еще
держались в труднодоступных горах центральной части острова. Они
1 Автор подчеркивает это не только потому, что прямые налоги были до¬
вольно редки в Средневековье, но и потому, что их долгое время не знала и Гер¬
манская империя, в которой прошло его детство и юность.
2 То есть чрезвычайный сбор, не раз объявлявшийся на разнообразные «бо¬
гоугодные» цели, особенно на крестовые походы. Наряду с появившимся тогда
же адуаменто (формой отбывания ленных повинностей) была отменена только
в 1443 г., уже при Арагонской династии.
3 То есть карфагенян. Династия Аглабидов действительно правила в этом
регионе Магриба, однако только до 909 г., когда ее земли перешли под власть
Фатимидов.
\}9
получили подкрепление благодаря многочисленным беженцам из
Палермо, среди которых были и представители сарацинской знати.
Им пришлось уйти в горы, спасаясь от кровавой резни, которую учи¬
нили им в 1190 г. христианские соседи по городу. К ним присоедини¬
лись и беглые сельские рабы, и, возможно, сородичи из Африки. Во
всяком случае, собралось достаточно большое число сарацин, кото¬
рые уже десятилетия не подчинялись никому и постепенно заняли
всю внутреннюю часть Сицилии. В ходе распрей в период опекунства
папы Иннокентия эти сарацины, как и рыцари Фридриха и корсары
прибрежных вод, могли выступать как опасные враги или как цен¬
ные союзники, но всегда выступали против папского подопечного
Фридриха и не раз покушались на его жизнь. Подобно генуэзцам
в Сиракузах, сарацины одно время укрепились в Джирдженти, веро¬
ятно, чтобы поддерживать связь с Африкой. Они захватили в плен
местного епископа, выгнали из города часть населения и распростра¬
нили свои грабительские походы на север чуть ли не до самого побе¬
режья, до Монреале (к югу от Палермо). Столкновение с ними было
неизбежно, так как пока на Сицилии императору была подвластна
только узкая полоска побережья.
Поход Фридриха против засевших в горах сарацин вылился в за¬
тяжную и дорогостоящую войну, состоявшую из мелких стычек.
О ее подробностях мало что известно, но в первое же лето состоялась
осада главной сарацинской крепости Ято, и временно ее даже уда¬
лось захватить. Эмир Ибн Аббад, потеряв надежду на победу в этой
войне, отправился с сыновьями к императору просить у него поща¬
ды. Но император был страшно возмущен и разгневан на мятежного
эмира, вероятно за то, как Ибн Аббад обошелся с его послами, и при
встрече между ними разыгралась сцена, очень похожая на тот взрыв
ярости, который когда-то произошел у семилетнего Фридриха. Когда
Ибн Аббад вошел в императорский шатер и бросился перед импера¬
тором на колени, Фридрих И, едва увидев его, так ударил его ногой
в живот, что острой шпорой разодрал эмиру бок. Фридрих приказал
вывести Ибн Аббада из шатра, а через неделю повесил его как мятеж¬
ника вместе с сыновьями. Двое купцов из Марселя, попавшиеся вме¬
сте с ним, разделили участь эмира: десять лет назад они продавали
в рабство мальчиков и девочек, отправившихся в детский крестовый
поход, на рынках Туниса и Каира, а теперь вознамерились, помогая
эмиру, выдать ему Фридриха.
Добившись первых успехов, император провел зиму на материке.
Но отряд, который должен был составить гарнизон крепости Ято,
в результате предательства был перебит мусульманами весь до еди¬
140
ного, а оставшийся на острове адмирал Генрих Мальтийский не смог
предотвратить воссоединения разбитых сарацинских сил. Фридрих
не принял его отговорки, что, дескать, имевшихся в его распоряже¬
нии сил было недостаточно для наступательных действий, так что он
попал в опалу, а кроме того, потерял Мальту. Позднее Фридрих ми¬
лостиво простил его и даже вернул ему его владения, но крепость на
Мальте уже не отдал. Войну с сарацинами необходимо было продол¬
жать, и следующим летом Фридрих возобновил военные действия.
Для того чтобы отрезать сарацинам связь с Африкой и укрепить по¬
шатнувшийся авторитет императора, был проведен рейд на острова
у побережья Магриба, в котором впервые был задействован военный
флот. Невзирая на успешные результаты, императорским войскам
пришлось на несколько лет задержаться на Сицилии, да и самому
императору хотя бы время от времени приходилось отвлекаться от
других дел, чтобы уделять внимание этой войне.
Так, если говорить вкратце, происходило подчинение сарацин, с
таким восхищением описанное хронистами. Еще большего признания
заслуживает то, как Фридрих воспользовался одержанной победой.
Уже после второго похода император решил убрать с острова всех сара¬
цин : в сицилийских горах их было не успокоить, поэтому их переселили
на равнины Апулии. Постепенно Фридрих переселил в Лучеру 1б ооо
мусульман, начав в основном с сельскохозяйственных рабов, сервов, —
кстати говоря, рабами императора считались вообще все мусульмане и
иудеи, — превратив тем самым этот город в военное поселение, то есть
в то, чем он был изначально при римлянах.1 Во времена Штауфенов
этот захудалый городок, расположенный в Капитанате, неподалеку от
Монте-Гаргано и Фоджи, влачил жалкое существование, население его
наполовину уменьшилось. Здесь, в Лучере, для защиты которой Фрид¬
рих вскоре построил замок, мусульмане жили отдельной общиной,
управляемой собственным кади,1 2 со своими органами управления, с
шейхами и факихами.3 Так посреди старейшей христианской страны,
невдалеке от границы, за которой начинался Патримоний святого Пе¬
тра, возник настоящий магометанский город, над которым на фоне
апулийских равнин издалека были видны приметные здания мечетей
и минаретов. Новые поселенцы должны были восстановить земледе¬
лие на заброшенных землях, но приносили и другой доход благодаря
1 Это древнегреческое поселение было превращено в направленную против
набегов самнитов латинскую колонию в конце IV в. до н. э.; в ходе войн визан¬
тийцев и лангобардов в VII в. оно пришло в упадок.
2 Судья и администратор, обеспечивающий соблюдение норм шариата.
3 Факих — знаток мусульманского закона и вероучения (фикха).
141
наложенным на магометан пошлинам: подушной пошлине, gezia/ за
терпимое отношение к их вере, terragium, или так называемый канон,
за право пользования землей. Как только Фридрих, по мере того как
отлавливались сарацинские сервы, перевез их в Лучеру, включая и
тех, кто не воевал, островные сеньоры лишились работников, и при¬
сланные императором взамен люди из разоренного Челано, а затем
из Ломбардии не восполнили возникшего недостатка в рабочей силе.
Но императору для его обширных земельных угодий требовалось еще
больше рабочих рук, чем остальным землевладельцам, и, кроме того,
у него нашлось для поселенцев лучерской колонии еще одно, гораздо
более важное применение. Эти мирные землепашцы могли в любой
момент взять в руки самодельное оружие, луки и стрелы, и выйти с
ним на поле боя — это была хорошо обученная, находящаяся в посто¬
янной боевой готовности армия, пригодная как для пешего строя, так
и для формирования легкой конницы, обеспеченная превосходны¬
ми конями собственных коневодческих хозяйств. В лице этих воинов
Фридрих получил очень грозных бойцов, не подверженных опасности
отлучения от церкви и повиновавшихся только императору лично. Он
сумел быстро переломить первоначальную дикую ненависть побеж¬
денных в свойственную жителям Востока фанатическую преданность
к победившему их могущественному покровителю, которого они при¬
знали своим господином, будучи его рабами. В дальнейшем Фридрих II
чувствовал себя в их окружении безопасней всего, и потому этот гер¬
манский император или, как его называли в Лучере, султан всегда
держал при себе личную охрану из сарацин. По-видимому, с тех пор
также повелось, что прислуга у короля в значительной мере состояла
из сарацин, а в императорских покоях Лучеры, пресловутом «гареме»
Фридриха И, прилежно трудились сарацинские девушки для импера¬
тора, изготавливая для него ткани и что еще ему было угодно.
Остается только восхищаться, с какой мудростью едва достиг¬
ший тридцати лет император всегда умел найти противоборствую¬
щие силы и поставить их на службу государственным интересам. Для
него, казалось, вообще не существовало такой вещи, как бесполезный
материал. Мысль о том, чтобы переселить сарацин в новое место,
разорвав все их прежние связи, показать им, что самое выгодное для
них — служить ему, своему господину, и наконец, прибегнув к мето¬
дам восточного деспота, которые отвечали одной из сторон натуры
Фридриха II, воспитать из них покорных и фанатически преданных 11 В русской традиции — джизья, налог с иноверцев, взимавшийся в мусуль¬
манских странах, а здесь позаимствованный в прямом смысле.
142
рабов, в сущности, несет в себе очень характерный для Востока прин¬
цип, получивший свое идеальное воплощение в янычарском корпусе
османских султанов. Легко понять, что в глазах церкви появление та¬
кой мусульманской колонии посреди христианской страны было воз¬
мутительным соблазном, но император с этим спокойно мирился, так
как в лице этих воинов у него было то, чего не имел тогда ни один за¬
падный государь, — регулярное войско, готовое выступить по первому
зову и беспредельно преданное ему как защитнику ислама. В этом
крылась вторая причина их крепкой связи с Фридрихом II: только в
нем они видели покровителя своей веры, который защищал их, жи¬
вущих в чужой стране в отрыве от родной почвы, и Фридрих благо¬
разумно берег и не разрывал эту связующую нить. Крещение сарацин
было для него совершенно нежелательно, и только в период напря¬
женных отношений с папой он весьма неохотно, поскольку терял из-
за этого подушную подать, ненадолго дал нескольким доминиканцам
разрешение помиссионерствовать некоторое время в Лучере, но сам
при этом заметил, что не видит в этом особой нужды, так как некото¬
рые сарацины уже обратились в христианство.1 Точно так же и араб¬
ские завоеватели вовсе не стремились обращать побежденных про¬
тивников в ислам, не желая терять на этом доход от подушной подати,
которая в Сицилии по старому обычаю перешла потом на сарацин.
Но все-таки благодаря переселению мусульман, как упоминает один
хронист, Сицилия «освободилась от язычников и языческих домов».1 2
И действительно, только при Фридрихе II Сицилийское королевство
после отселения мусульман на отдельную территорию впервые сдела¬
лось почти сплошь христианским, если не считать немногих евреев,
поскольку греки считались всего лишь повинными в расколе схизма¬
тиками. Благодаря этому перед государством Фридриха II открылась
возможность установления религиозного и даже расового единства.
Сам Фридрих впоследствии примечательно высказался об этом, от¬
метив, что его победа в сарацинских войнах положила конец борьбе
с исламом в итальянских землях, и теперь она из всех европейских
стран продолжается только в Испании.3
Так Фридрих II менее чем за три года добился того, что царивший
в Сицилии хаос сменился более или менее упорядоченной государствен¬
1 Община сарацин была полностью христианизирована к началу XIV в.
2 В средневековой Европе нередко полагали мусульман приверженцами
языческих культов.
3 То есть на Пиренеях. В 1250 г. Реконкиста завершилась в Португалии,
а в Испании велась не слишком активно еще более 200 лет, до 1492 г.
143
ной властью. Средства и оружие, которыми он при этом пользовался,
менялись в зависимости от того, какой перед ним был противник: в их
выборе он поступал настойчивее, чем ненадежные и всегда готовые на
измену бароны, а в решении экономических вопросов оказался если
не дальновиднее, то по крайней мере вровень с великими морскими
державами. Во всем он преследовал одну и ту же цель: ликвидацию не¬
оправданных привилегий ради поддержания государственного един¬
ства. В этот период в деятельности императора впервые с такой нагляд¬
ностью проявилась прямолинейность, с которой он действовал, — в
любых сложных переплетениях он двигался к цели кратчайшим путем,
отметая излишние рефлексии морального, эмоционального и прочего
характера ради государственной необходимости, которой неизменно
отдавал предпочтение. Благодаря этому следованию государственным
нуждам был основан и один из важнейших институтов: весной 1224 г.,
едва покончив с самыми неотложными делами, Фридрих королевским
эдиктом учредил Неаполитанский университет. На капуанском съезде
император запретил духовным и светским властям заниматься судеб¬
ной деятельностью или поручать ее кому бы то ни было от своего лица.
Юстициары и судейские власти должны были назначаться исключи¬
тельно самим императором, и никто другой не мог посягать на это пра¬
во. Юстициары же, говорилось в законе, должны были приобретать зна¬
ния определенных разделов, относящихся к судопроизводству. Давать
им эти знания должен был Неаполитанский университет.
В учредительной грамоте император четко заявил, что новый уни¬
верситет предназначен для того, чтобы готовить для императорской
службы знающих и просвещенных людей, которым он смог бы дове¬
рить осуществление правосудия в своем королевстве. Но поскольку
что бы ни затевал император, он ничего не бросал на полпути, то и в
этом случае он не ограничился созданием юридической школы, а ос¬
новал «генеральную школу наук», которая должна была охватывать
все дисциплины, кроме медицины, ведущее положение в которой
уже занимал близлежащий Салерно. Таким образом в Неаполе в
соответствии с потребностью впервые был основан государственный
университет, отличавшийся от всех ранее существовавших город¬
ских и церковных университетов тем, что преподавание в нем велось
не ради знания, а по соображениям государственной необходимости,
готовя не будущих клириков, а будущих государственных служащих.1
1 Автор несколько преувеличивает исключительность светского образова¬
ния в университете Неаполя, далее сам же приводя контрпример в виде Болон¬
ского университета.
144
()тсутствие таких школ раньше объяснялось тем, что потребность н
них была тогда невелика, с управлением страной справлялись графы
и епископы, и характерный пример такого положения дел мы видим
it лице двух паладинов Фридриха Барбароссы — Оттона фон Виттельс-
баха1 и архиепископа Райнальда Дассельского.1 2 Необходимость пере¬
дать управленческие функции в руки высокообразованных мирян
с юридической подготовкой впервые возникла в государстве Фридри¬
ха II. Поэтому при нем наряду с городскими и церковными универси¬
тетами появился университет государственный, руководство которым
взяло на себя государство, где преподаватели назначались государ¬
ством и оплачивались из государственных средств, из чего явствует,
что основанный Фридрихом университет отчасти был задуман как
противостоящий церковному влиянию, хотя главным образом Неа¬
политанский университет должен был противостоять Болонскому,
причем не для того, чтобы составить конкуренцию этому старинному
учебному заведению, к которому Фридрих всегда относился с боль¬
шим уважением, а для того, чтобы оградить будущих императорских
чиновников от влияния мятежного и свободолюбивого духа северо¬
итальянских коммун, с которыми Фридриху очень скоро предстояло
столкнуться. Таким образом, в Неаполитанском университете долж¬
ны были воспитываться деятели, не уступавшие в образованности
служителям церкви и представителям городских коммун, чтобы до¬
стойно противостоять этим двум силам, но именно эти люди вскоре
обернулись смертельными врагами императора, в чем Фридриху при¬
шлось убедиться еще на раннем этапе своего правления.
Если отвлечься от причин, связанных с большой политикой, то
основание университета сопряжено и с государственными соображе¬
ниями более частного порядка. На этом примере видно, как Фридрих II
волевыми средствами старался сплотить все силы общества, вклю¬
чая и духовные. В учредительной грамоте сказано, что сие главное
училище устроено для того, чтобы все жаждущие и алкающие мудро¬
сти в королевстве Сицилия получали желаемое здесь же, чтобы ради
учебы им не надобно было отправляться в чужие края. Избавленные
от дальних странствий на чужбину, школяры могли отныне учить¬
ся, оставаясь под заботливым родительским присмотром. А чтобы
школяры сразу поняли, что речь для них не идет о свободном вы¬
1 Оттон I Рыжий (1117—1183), пфальцграф и герцог Баварии, сменивший из¬
гнанного Генриха Льва как один из ближайших соратников Барбароссы. Осно¬
вал правившую до 1918 г. Баварскую династию.
2 Райнальд фон Дассель (ок. 1114/1120—1167), архиепископ Кёльна и импер¬
ский канцлер Италии.
145
боре, хотят ли они воспользоваться благодеянием императора или
нет, Фридрих незамедлительно издал указ о том, что отныне ни один
подданный королевства Сицилия не имеет права учиться ни в каком
ином университете, кроме Неаполитанского, а уже находящие¬
ся в других университетах школяры-сицилийцы обязаны к заранее
обозначенному сроку вернуться, чтобы продолжить свои занятия
в Неаполе. Главной целью этого указа, разумеется, было обеспечить
новый, открытый на пустом месте, а не сложившийся путем посте¬
пенного роста университет достаточным числом учащихся. Поэтому
Фридрих II звал в Неаполь чужестранцев и даже всячески старался
привлечь их заманчивыми обещаниями: дескать, все жители Рим¬
ской империи имеют право учиться в императорском университете,
открытом по его повелению в «пленительном Неаполе». Здесь, мол,
созданы все условия: есть где найти пристанище для пребывания,
взять взаймы денег, обеспечены безопасность и дешевое прожива¬
ние, поскольку эта страна богата, имеет в избытке вина, мяса и рыбы.
В Неаполе можно найти лучшие преподавательские силы, ибо импе¬
ратор назначил в преподаватели нового университета своего судью
Роффреда Беневентского, а также многих других выдающихся уче¬
ных. Запретив своим подданным поступать в другие университеты,
Фридрих II закрепил за своим университетом привилегированное
положение: в Сицилии было запрещено вести где бы то ни было пре¬
подавание тех предметов, что изучались в Неаполитанском универ¬
ситете. Приказом императора все школы с преподаванием таких дис¬
циплин были закрыты.
Все эти постановления свидетельствуют еще об одном явлении.
Если в масштабах империи Фридрих скорее приветствовал стрем¬
ление школяров к передвижениям по ее территории, то в пределах
государства оно представлялось ему крайне нежелательным и даже
вредным. Странствующие рыцари, странствующие школяры и даже
странствующие певцы, которые «непотребными песенками наруша¬
ют покой императора», — все они только мешали в его сосредоточен¬
ном и взятом под уздцы государственном организме, и он по мере
возможности перекрыл им свободу передвижения, за исключением
тех случаев, когда она требовалась в интересах государственной служ¬
бы. Созданием университета Фридрих хотел удержать в государстве
лучше силы, и, воспитанные в его духе, они должны были, не распы¬
ляясь на другие задачи, безраздельно посвятить себя служению госу¬
дарству и лично ему, императору. Сам он собирался позаботиться о
том, чтобы все, что привлекало их за границей, они отныне находили
у себя на родине. Таким образом, Фридрих II с той же интенсивно-
146
ггыо, какую вкладывал во все свои мероприятия, занялся и духовной
жизнью — первый император, который сознательно распространил
снос властное влияние на сферу умственной жизни.
Таким образом, Фридрих II одним махом очертил весь круг жиз¬
недеятельности государства, наложив на него свою печать. В этой
жизнедеятельности почти все, что истекало бы не от него и не при¬
текало бы снова в русло государства, просто не имело права на су¬
ществование. Всему жизненному распорядку была придана оконча¬
тельная и неизменная форма, крупные феодалы были ограничены в
своей деятельности исключительно службой на императора, замки
превращены в казенные крепости, многочисленные рынки и ярмар¬
ки сведены к немногим крупным, создан государственный флот, по
сравнению с которым частные торговые корабли стали играть лишь
незаметную роль, в значительной мере установлено единство веро¬
исповедания (сарацины выселены в четко ограниченный район),
создана регулярная армия, пресечено любое некоролевское судопро¬
изводство и в довершение всего основано учреждение, на которое
возлагались распространение императорской идеологии и подготов¬
ка новых соратников, — совсем немало для тридцатилетнего монар¬
ха, который создал все это весело и почти играючи на основе одного-
единственного закона. Притом все это произошло единовременно, а
многое вообще стало возможным только благодаря взаимодействию
отдельных правильно примененных сил. И только одна сила, правда
не сицилийская, а всемирная, еще продолжала сопротивляться ак¬
тивным действиям Фридриха — церковь.
Уже два года Фридрих II носил императорский венец, но пока вся
его деятельность еще протекала в зауженных рамках, его деяния оста¬
вались еще «королевскими», и хотя вскоре они должны были приго¬
диться в масштабах империи, их влияние еще не распространялось на
весь христианский мир. В качестве коронованного властителя Рим¬
ской империи Фридрих, конечно, уже мог на равных разговаривать
с той мировой державной властью, какую представлял собой папа,
стоявший во главе церкви, однако, чтобы выступить против нее, ему
сперва необходимо было самому стать величиной «мирового» поряд¬
ка. Этой стадии невозможно было достичь одним волевым решени¬
ем, и уж тем более Фридрих не мог по желанию своему перейти на
другую ступень, минуя королевскую. Недаром папа Гонорий мог тог¬
да написать Фридриху, что смотрит сквозь пальцы на некоторые слу¬
чаи, где он превысил свою власть, объясняя их «молодым задором»
147
Фридриха. Такого замечания было достаточно, чтобы отразить все
выпады Фридриха, представив их как несерьезные. В политическом
плане картина была точно такой же, как в личном: у Фридриха еще
не было целостной и крепкой мировой империи, чтобы противопо¬
ставить ее империи церковной. Его Империя только начинала стро¬
иться: власть Фридриха над Германией была лишь опосредованной,
он еще не появлялся там в качестве коронованного императора. Хотя
он подчинил Сицилию, но плоды нового устройства еще не созрели,
а в имперских землях Италии он еще не успел предпринять никаких
действий. Поэтому любая попытка императора оказать давление на
церковь была заведомо обречена, в то время как на уровне диплома¬
тических отношений он почти всегда мог добиться успеха, и уже это
было немало. Дело в том, что Фридрих так и не исполнил данный
обет пойти в крестовый поход. Ему всегда удавалось откладывать на¬
значенный срок, чтобы выиграть время для наведения порядка на
Сицилии.
При коронации Фридрих II обязался начать крестовый поход к
осени 1221 г. Но в Дамьетту были отправлены только две эскадры под
командованием Генриха Мальтийского и Вальтера Палеарийского,
теперь уже епископа Катании. Сам Фридрих остался в Сицилии. Вой¬
ска, отправленные на выручку крестоносцам, прибыли в Египет
с опозданием, к тому же воители за дело креста допустили ошибки,
и катастрофу в дельте Нила предотвратить было уже невозможно. Не
дожидаясь прибытия императорского подкрепления, армия кресто¬
носцев двинулась из Дамьетты вверх по течению Нила, с тем чтобы
своими поредевшими силами взять Каир. Она подошла к Каиру как
раз тогда, когда начинался разлив Нила. Египтяне разрушили дам¬
бы, и христианскому войску пришлось капитулировать и покинуть
Дамьетту.1 Императору стало незачем отправляться в Египет.
Поражение крестоносцев было воспринято как тяжелый удар
всем христианским миром, в особенности папой Гонорием, кото¬
рый выступал в качестве его главного организатора. Но и Фрид¬
риха II оно не могло не затронуть. Его переписка этого времени и
несколько его встреч с папой в основном посвящены событиям на
Ближнем Востоке. В переговорах с папой были приняты решения
о новом значительном усилении вооруженных сил, для осуществле¬
1В сентябре 1221 г. было заключено восьмилетнее перемирие, с учетом оста¬
вавшихся у крестоносцев благодаря сподвижникам Фридриха позиций в Египте.
Их пришлось обменять на спасение оказавшейся в безвыходном положении кре¬
стоносной армии.
14 $
ния которого потребовалось снова отложить начало крестового по¬
хода, вследствие чего Фридрих опять выиграл время для сицилий¬
ских дел. Он совершенно справедливо указывал на то, что у себя на
острове он, как и в Святой земле, ведет борьбу с сарацинами. При¬
шлось снова призывать людей к крестовому походу (в Германии
этим занимался Герман фон Зальца) и собирать в течение трех лет
чрезвычайный налог — как с мирян, так и с клириков. Эти меры
не принесли, однако, большого успеха, энтузиазм населения к кре¬
стовым походам заметно поугас, потребовались длительные приго¬
товления. Прислушавшись к доводам представителей Тевтонского
ордена, мнение которых было поддержано и другими сторонами,
папа Гонорий признал повсеместное нежелание и согласился дать
императору новую отсрочку, до 1227 г. Соответствующая догово¬
ренность была достигнута в 1225 г. в Сан-Джермано и закреплена в
письменном соглашении, после того как в 1222 г. в Вероли, а затем
в 1223 г. в Ферентино между папой и императором прошли сове¬
щания по ближневосточному вопросу. На этих совещаниях Фрид¬
риху II удалось отстоять новый срок начала похода, а папа ввиду
сложившихся обстоятельств не мог ему в этом отказать. Впрочем,
папа Гонорий не скрывал своего недовольства, так как затеянный
крестовый поход занимал главное место в его планах, став смыслом
жизни этого больного, престарелого человека. Сан-Джерманское
соглашение стало для Гонория гарантией того, что поход все-таки
состоится, хотя при этом ему пришлось бессильно наблюдать, как
все это предприятие окончательно ускользало из рук курии, пере¬
ходя — как тому и следовало быть, по общему мнению, — к импера¬
тору. Условия заключенного соглашения оказались нелегкими для
Фридриха, вся ответственность легла на него, но то, что он мог взять
на себя такие обязательства, показывает силу его Сицилийского ко¬
ролевства. Фридрих обещал, поклявшись спасением своей души, от¬
правиться в Святую землю в августе 1227 г. с тысячью рыцарей, со¬
держать их там два года на свои средства, кроме того, предоставить
корабли для переправы еще двух тысяч рыцарей вместе с теми, кто
будет их сопровождать, и с конями, и наконец, до дня переправы
выплатить пятью взносами залог в сто тысяч золотых унций (около
5,2 миллионов марок), который в том случае, если поход Фридриха
по какой-либо причине не состоится, должен был отойти в поль¬
зу Святой земли. В качестве доверенного лица при передаче этой
крупной суммы выступал Герман фон Зальца. Фридрих объявил,
что в случае нарушения с его стороны назначенного срока или иных
условий по обязательствам, наряду с возможной потерей им этих
149
денег, вступит в силу отлучение его от церкви, уже заранее объяв¬
ленное с его согласия.
Несмотря на все обязательства, император в конечном счете
оставался в выигрыше: он выгадал еще два года, для того чтобы на¬
ладить дела в Сицилии, и вдобавок мог использовать крестовый по¬
ход в своих целях. Благодаря такой сговорчивости Фридриха все су¬
ществующие разногласия были забыты еще на пять лет. Дело в том,
что во время первой встречи с папой в 1222 г. император, судя по
всему, сделал попытку в том или ином виде вернуть под начало им¬
перии бывшие территории центральной Италии, прежде всего об¬
ласть Марке с городом Анкона и герцогство Сполето, так называемые
рекуперации, которые он в свое время вынужден был уступить церк¬
ви. Сии попытки тотчас были отвергнуты курией, а папа назвал их
«неуместными просьбами». Эти земли, расположенные в срединной
части Италии, разрывавшие целостность империи и вклинивавшие¬
ся между Сицилией и имперскими землями Италии, очень мешали
императору, так что рано или поздно этот вопрос неизбежно требо¬
вал какого-то решения: Фридриху необходимы были хотя бы провин¬
ция Марке и Сполето в качестве связующего звена между Сицилией
и Ломбардией. Но время добиваться этого силой еще не пришло, и,
огласив свои помыслы, император только преждевременно выдал
свои планы; это насторожило римскую курию, и когда вскоре после
этого наместник императора Гунцелин фон Вольфенбюттель1 позво¬
лил себе самовластно изгонять папских чиновников и требовать от
населения принесения присяги императору, а тот стал оправдываться,
что был к этому непричастен и наместник действовал самовольно, не
ставя его о том в известность, курия просто не поверила его словам.
И только снятие Гунцелина с должности и дипломатические усилия
Германа фон Зальцы помогли на первое время замять этот инцидент.
Когда в Сан-Джермано Фридрих согласился взять на себя серьез¬
ные обязательства, связанные с крестовым походом, он поступал
так по убеждению и в полном согласии с изначально данным обе¬
том, считая, что императору, как светскому мечу церкви и предво¬
дителю христианского мира, надлежит возглавить крестовый поход.
К этому добавились и другие причины. В 1222 г. в Катании умерла
императрица Констанция.1 2 Для того чтобы «как можно лучше за¬
1 Гунцелин фон Вольфенбюттель (ок. 1170—1255) был имперским министе-
риалом и стольником при Оттоне IV и Фридрихе II. В 1222 г. он был имперским
легатом в Тоскане, а после конфликта с папой отправился в северную Германию.
2 Констанция Арагонская скончалась 23 июня 1222 г. в возрасте около 38 лет.
150
першить дела, касающиеся Святой земли», Фридрих, идя навстречу
пожеланиям папы и магистра Тевтонского ордена, дал согласие на
новый брак — с дочерью короля Иерусалимского Иоанна. По замыс¬
лу курии этот брак должен был еще крепче привязать Фридриха
к делам Святой земли. Для императора единственно важным в этом
бракосочетании было то, что совершенно обедневшая Изабелла
Иерусалимская1 должна была принести ему в приданое корону Свя¬
той земли, это, как ничто другое, могло бы украсить его власть, при¬
дав ей особенный блеск.
По праву наследования Сирийского королевства Изабелла после
смерти своей матери стала наследницей иерусалимской короны, то¬
гда как ее отец Жан де Бриенн был только носителем королевского
титула. В начале ноября 1225 г. в Бриндизи состоялись пышные тор¬
жества по случаю бракосочетания, и даже в простом пересказе собы¬
тий перед нами встает мерцающий отблеск блистательной картины
эпохи Крестовых походов: император посылает в Акру эскадру кора¬
блей со своими вельможами, в храме Святого Креста на глазах изум¬
ленного народа совершается помолвка королевской дочери с остав¬
шимся в Сицилии императором, а сицилийский епископ надевает
ей на палец кольцо, затем рыцари Иерусалима приносят присягу на
верность юной четырнадцатилетней королеве, и вот француженка из
Сирии в сопровождении рыцаря Тевтонского ордена поднимается на
борт императорской галеры и отправляется за море, чтобы стать су¬
пругой властителя Западной империи. Этот сюжет со временем был
дополнен множеством выдуманных подробностей; расцвеченный
таким образом, он принял вид сказки, и в «Ортните»,1 2 который дей¬
ствительно многими чертами как будто бы намекает на Фридриха И,
немецкий эпос ставит в центр повествования это сирийское сватов¬
ство. Герой, пережив множество приключений, с помощью «мудро¬
го язычника из Пуллы» (Апулии), короля сицилийских сарацин За¬
харии, завоевывает невесту, которая молится Аполлону и Магомету.
Вся жизнь Штауфена, которая, поскольку он был сыном завершаю¬
щейся эпохи, должна была сочетать в себе все черты императорского
жития, какие сохранили история и легенды, озарена здесь тем све¬
1 Иоланта де Бриенн (она же Изабелла II Иерусалимская; 1212—1228) была
дочерью Марии Иерусалимской, скончавшейся после родов. Числившаяся ко¬
ролевой всю недолгую жизнь, Изабелла II Иерусалимская была несчастлива в
браке и умерла во время вторых родов.
2 Герой этого эпоса Ортнит, король лангобардов, был якобы предком Дитри¬
ха Бернского. Некоторые варианты этого произведения на основе норвежской
саги связаны с событиями на Руси.
151
том рыцарства, который лишь на первый взгляд плохо сочетается
с трезвым государственным мышлением сицилийского самодержца.
Все вместе дает нам ту картину типичной рыцарской жизни, которая
представлена в рыцарских романах о крестоносцах.
Но для римского императора даже эти очевидные волшебные
чары не могли заслонить реального политического содержания,
а подчеркивание последнего с его стороны, судя по всему, значи¬
тельно приглушило блеск праздничных торжеств. Ибо уже в самый
день свадьбы Фридрих воспользовался своим правом и принял титул
короля Иерусалима, который с тех пор следовал у него сразу после
титула римского императора, а титул короля Сицилии был на тре¬
тьем месте. Сверх того, он потребовал от Жана де Бриенна, носив¬
шего титул иерусалимского короля, чтобы он официально отказался
от всех королевских прав. Король Иоанн,1 который до тех пор от¬
носился к Фридриху дружественно, как и он, был одним из первых
авторов песней на итальянском языке и уже несколько месяцев про¬
вел у него гостем, наверняка рассчитывал сохранить за собой хотя бы
должность иерусалимского наместника. Поэтому он очень обиделся,
когда Фридрих потребовал от него отказа от всех королевских прав и
после бурной ссоры с императором сбежал от него в Рим. Император
же вскоре принял присягу сирийских феодалов. О дальнейшей судь¬
бе Изабеллы мало что известно. Ссора императора с королем Иеру¬
салима, вероятно, послужила почвой для всякого рода легенд. Один
француз рассказывает, будто бы император провел брачную ночь
с сирийской племянницей Иоанна. Но этому противоречат реальные
факты: Фридрих отвел своей супруге для проживания дворец Терра-
чина близ Салерно, а впоследствии посещал вместе с нею Сицилию.
Никакого влияния на Фридриха эта девочка не имела. Она умерла
в 1228 г., родив сына, короля Конрада.1 2 Но благодаря иерусалимской
короне крестовый поход неожиданно приобрел для Фридриха ося¬
заемый политический смысл: ему предстояло завоевать себе новое
королевство на Ближнем Востоке. Лишь теперь, когда соединились
государственные и личные интересы, когда сошлись в одной точке
мировая церковь, мировая империя и мировая политика, крестовый
поход приобрел для Фридриха достаточно важное значение, и надо
было дождаться нужного момента, чтобы и в этом деле добиться ис¬
1 Жан (Иоанн) де Бриенн был королем иерусалимским лишь в 1210—1212 гг.,
затем до 1225 г. он регентствовал при своей дочери Иоланте (Изабелле).
2 Будущий Конрад IV (1228—1254) родился 25 апреля (5 мая) 1228 г. и сразу
же унаследовал титул короля Иерусалима.
152
ключительного успеха, последствия которого ощутимо сказались бы
затем в самых разных направлениях.
В вопросе крестового похода папа и император были крепко свя¬
заны друг с другом общим интересом, и в этом отношении между
ними, как правило, царило согласие, хотя и тут порой возникали раз¬
молвки, неизбежные в ходе многочисленных переговоров. Но таких
недоразумений обе стороны старались избегать, так же как на пер¬
вых порах оба старались не затрагивать тему рекуперации централь¬
ноиталийских земель. Только в отношении Сицилии между ними
возникли первые серьезные конфликты, когда Фридрих И, наводя
порядок в своем государстве, начал вмешиваться в дела церкви, регу¬
лируя их на свой лад. На капуанском съезде он внушал своим поддан¬
ным, что уплата церковной десятины — непременная обязанность.
А вскоре напомнил им о норманнском эдикте, согласно которому за¬
прещалось накопление в своих руках выморочных земельных владе¬
ний: церквям и монастырям предоставлялось право покупать землю
и получать ее в дар (впоследствии император распространил запрет и
на это), ведь они обязаны были в течение определенного срока снова
ее продать, иначе церковь, как считал Фридрих, в скором времени
скупила бы все королевство. Эти законы относились к обычному пра¬
ву, и они не вызвали враждебной реакции. Иное дело, когда Фридрих
вздумал принять меры против сицилийского епископата. Всюду, где
требовалось, Фридрих, по его любимому выражению, огнем и желе¬
зом выжигал и вырезал язвы, и так же он поступил, произведя чистку
среди сицилийского клира. Епископа Чефалу Ардуина он, как пока¬
зывают сохранившиеся материалы процесса, с полным основанием
сместил за растрату церковного имущества и недостойный образ
жизни, вскоре за ним последовал архиепископ Николай Тарентский.
Бывший канцлер Вальтер Палеарийский, епископ Катании, которо¬
му Фридрих уже давно не доверял и потому отправил подальше от ко¬
ролевства вместе с войском выручать крестоносцев в Египет, даже не
решился возвращаться в Италию. Из Дамьетты он направился в Рим,
а кончил свою жизнь, насколько известно, в Венеции в крайней бед¬
ности. Возможно, среди сицилийского священства и впрямь царили
чрезвычайно распущенные нравы: мало того что Фридрих посадил в
тюрьму целый ряд низших священнослужителей, но и сам папа был
вынужден сместить отдельных епископов — таких как, например, об¬
ладателей кафедр в Кариноле и Сквиллаче. Смещенные Фридрихом
епископы отправлялись в Рим, который постепенно становился при¬
станищем изгнанных императором сицилийцев: кроме трех еписко¬
пов, там осели граф Томмазо Молизский, Рожер да Аквила, Якопо ди
I si
Сан-Северино и другие бароны, там же, очевидно, находились и граф
Сиракузский Аламан да Коста и король Иоанн Иерусалимский. Уже
эти события вызывали раздражение курии, но решительные меры,
принятые императором в отношении епископов, папа, пожалуй, еще
готов был стерпеть, хотя и ставил их в упрек императору. Однако
резкие взаимные высказывания в переписке, как и в дни Иннокен¬
тия III, вызвал вопрос о назначении сицилийских епископов.
Выше уже рассматривался вопрос о том, какое важное значение
для системы иерархии в целом имела тогда «свобода выбора еписко¬
пов». Рассмотрим его подробнее и с другой стороны. Параллельно
стремлению курии упрочить зависимость епископов всего христиан¬
ского мира от римской церкви, сделав их папскими наместниками,
шел другой процесс — укрепление «национального» самосознания
в отдельных странах. Устанавливая абсолютную зависимость епи¬
скопатов разных стран от Рима, церковь, несомненно, стремилась
противодействовать угрозе распада универсалистского римского
пространства на отдельные нации. Однако она еще и препятствовала
национальной консолидации в отдельных странах и тем самым укре¬
плению государственности, поскольку сама везде становилась «го¬
сударством в государстве» лишь по той причине, что представляла
собой не только духовную власть, но владела землей и прочими бо¬
гатствами и не подлежала надзору со стороны государства и светско¬
му правосудию даже в важнейших вопросах. Поэтому во всех странах
Европы рано или поздно начинались серьезнейшие столкновения по
этим вопросам. В основном они разгорелись при Фридрихе II, достиг¬
нув такого масштаба потому, что он, будучи королем Сицилии, в то же
время был императором. Как император он оказывался в странном и
двойственном положении: в вопросе сохранения мирового единства
его интересы совершенно совпадали с интересами церкви, так как в
качестве римского императора он чувствовал одинаковую с папами
ответственность за сохранение универсального пространства. Но от
пап он отличался тем, что, несмотря на поддержание мирового един¬
ства, он не только признавал нации, но как раз был занят сплочением
нового народа, с тем чтобы создать из него нацию. Эта двойственная
позиция Фридриха II, на первых порах не проявлявшаяся открыто,
дала о себе знать открыто только тогда, когда он приступил к по¬
строению сицилийского государства, то есть когда этот вопрос при¬
обрел для него практическое значение. И тут впервые возникло одно
из внутренних противоречий, которые стали определяющими в его
жизни; его здесь можно выразить формулой: Римская империя — и
все-таки отдельные нации. Это было то единство противоречий, в ко¬
154
тором еще далее развел обе противоположности Данте: индивидуум
на фоне Imperium Romanum.
Характерно также то, что в Германии, где противоречие между
национальными интересами и Римом еще не назрело, Фридрих II не
стал вмешиваться в выборы епископов, в то время как в своем Сици¬
лийском королевстве, для которого он был не только императором,
но и главой страны, он вел с папой ожесточенную борьбу. Еще в от¬
роческие годы он выступил против папы Иннокентия III в вопросе
о кафедре в Палермо. С течением времени такие случаи учащались,
и чтобы понять значение выбора епископов для Сицилии, доста¬
точно взглянуть на состав сицилийской церкви. Ни в одной другой
стране выборы не приходилось проводить так часто, как в Сицилии,
ибо в этой небольшой стране был 21 архиепископ и 124 епископа —
огромное число, если сравнить это с тем, что на Латеранском соборе
1215 г., на который собралось почти все духовенство христианского
мира, из 405 участников 105 прибыли из Сицилии. Такое большое
число архиепископов объяснялось пережитками византийского гос¬
подства в южной Италии: здесь греческие архиереи превратились
в римских архиепископов, хотя первые совсем не были их преемни¬
ками, а архиерейский титул указывал только на независимость от
константинопольского патриарха. Таким образом, в Сицилии очень
часто возникали свободные вакансии, и для императора было чрез¬
вычайно важно, чтобы епископские кафедры занимали верные ему
прелаты, которые не стали бы ему мешать, а, напротив, поддержали
бы его политику, то есть чтобы епископы, как это было в норманн¬
ские времена, были институтом, работающим на государство и под¬
властным королю. Сама многочисленность епископов облегчала эту
задачу, потому что сицилийские епископы, в отличие от немецких,
не были одновременно имперскими князьями, феодалами, владею¬
щими огромными ленными землями, а, по сути дела, были церков¬
ными либо, если угодно, государственными чиновниками.
Удобный для Фридриха II тип епископа представлен, к примеру,
в лице предстоятеля сицилийской церкви Берарда ди Кастачча, архи¬
епископа Палермо. После споров о выборах епископа Палермо, же¬
лая сделать шаг навстречу молодому Фридриху, папа Иннокентий III
назначил епископом Палермо бывшего архиепископа города Бари
Берарда. Для Фридриха II это был чрезвычайно удачный выбор. Па¬
лермский архиепископ Берард впоследствии стал незаменимым
помощником Фридриха, своего рода копией магистра Тевтонского
ордена, с которым Берард хотя и не мог сравниться в политической
мудрости, однако превосходил образованностью и учеными позна¬
155
ниями. В скором времени без Берарда, пользующегося уважением
римской курии и безгранично преданного императору, не обходи¬
лись уже ни одни переговоры с папой; умный и полный достоинства
прелат всегда принимал в них участие в качестве представителя им¬
ператора. Да и вообще уже ни одно событие не проходило без участия
Берарда, заслужившего полное доверие императора. Неисчислимы
его заслуги перед Фридрихом: «...во всех опасностях он помогал Нам
словом и делом, и многое ради Нас претерпел», — писал о нем сам
император. Берард — один из немногих прелатов, вполне прижив¬
шихся при дворе, принимавший участие в его литературной жизни.
Именно он был тем, кто первым заметил и привлек ко двору тако¬
го выдающегося деятеля, как Пьетро де Винья.1 Но его величайшей
заслугой — несомненно, не самой легкой задачей — было уже одно
то, что он провел всю жизнь бок о бок с императором в его ближай¬
шем окружении. Ибо ему, который в сане епископа города Бари уже
в детские годы Фридриха входил в совет фамилиариев, сопровождал
молодого короля в его опасной поездке в Германию, убедил епископа
Констанца отворить ворота города, а затем выступал представителем
своего государя на Латеранском соборе и с тех пор постоянно нахо¬
дился при дворе императора, — ему еще суждено было пережить сво¬
его государя и поднести ему на смертном одре святые дары. Пускай
нам неизвестны никакие подробности из жизни Берарда, все равно
палермский архиепископ, достойно служивший верным орудием
императора, стойко разделивший с ним годы церковного отлучения,
как личность представляет собой неотъемлемую фигуру второго пла¬
на в истории императора, и хотя с его именем не связано выдающих¬
ся деяний, довольно того, что он присутствовал при всех великих со¬
бытиях.
Такого рода прелатов, по-видимому, желал видеть рядом с со¬
бой Фридрих, и таковых в Сицилии нашлось не так уж мало, хотя
ни один из них не смог стать настолько близким императору, как
Берард Палермский. Следовало добиться того, чтобы именно таких
прелатов выбирали на должность епископа, ведь лишь это право
оставляли за императором заключенные ранее конкордаты, сильно
урезавшие его власть в этом вопросе. Потому что по конкордату, за¬
ключенному императрицей Констанцией,1 2 права короля ограничи¬
1 Иногда — делла Винья, что не вполне корректно. Пьетро де Винья (ок. 1190 —
апрель 1249). О деталях его биографии, начавшейся около 1220 г., и последующем
падении см. подробнее далее, с. 314 и сл.
2 В начале 1198 г.
156
вались лишь подтверждением решения капитула, и только папа мог
назначить избранного на кафедру. Однако эти и без того ограничен¬
ные права еще больше сокращались тем, что папа сохранял за собой
старинное «деволюционное1 право», согласно которому в случае,
если вакансия пустовала полгода, папа мог своей властью произве¬
сти назначение на эту должность независимо от капитула и короля.
Поэтому римская курия практиковала такой прием: затягивая окон¬
чательное утверждение под ничтожными предлогами, она затем на¬
значала на должность епископа своего ставленника, не угодного ни
королю, ни капитулу, но такого, который наиболее соответствовал
желаниям курии. С другой стороны, император старался, превышая
свои права, путем заманчивых обещаний или прямого принуждения
добиться от капитула избрания своего кандидата, например импе¬
раторского лекаря или нотариуса, курия же отказывалась это до¬
пустить. В эти годы даже сложилась традиция, когда монарху было
достаточно рекомендовать курии какого-то человека, как она, не
раздумывая, отвергала его кандидатуру. Так, например, в Капуе из¬
брали некоего декана Гуго, якобы совершенно незнакомого импера¬
тору, и Фридрих рекомендовал его папе как «образованного и подхо¬
дящего человека местного, сицилийского происхождения», но папа
в ответ отверг этого кандидата. В Ноле был избран магистр Перрон-
нус, императорский нотариус, но его так и не утвердили, хотя воз¬
ражало против него меньшинство. Обратную картину можно видеть
на примере долго пустовавшей вакансии Салерно: здесь покойный
архиепископ Николай Аньелльский сам предложил, кого сделать
его преемником, но он приходился родственником графу Рикардо да
Аньелло, к которому Фридрих II относился неблагосклонно, к тому
же тот в свое время был сторонником императора Оттона, да вдоба¬
вок выступал против закона о привилегиях. Поэтому у Фридриха он
временами оказывался в немилости. Для Фридриха это было доста¬
точным основанием, чтобы отвергнуть предложенного им преемни¬
ка. Но самым крайним выражением этих обстоятельств может слу¬
жить то, как сложились дела в Бриндизи. Здесь единогласный выбор
пал на королевского нотариуса и фамилиария Иоанна из Траетто.
Фридрих горячо ходатайствовал в его пользу перед папой, даже от¬
правив в Рим специальное посольство, чтобы добиться утверждения
1 Автор, возможно, не столько описывает нюансы имевшихся у сторон пол¬
номочий, сколько намекает на юридическое обоснование французской экспан¬
сии на испанские владения в конце XVII в., следствием чего стала серия войн,
первой из которых была Деволюционная — 1667—1668 гг.
157
на должность этого кандидата, уже хорошо известного курии. Но
для Рима это значило бы изменить своему принципу — отклонять
всех, кого рекомендует император. Сославшись на допущенное при
выборах формальное нарушение — они были проведены с запозда¬
нием, когда прошло уже более трех месяцев со дня смерти предше¬
ственника, — Рим отказался признать кандидатуру Иоанна из Тра-
етто, несмотря на то что Фридрих послал Гонорию еще одно письмо.
Подобное происходило и в Аверсе, Ачерно, Сарно, Конце и Бари:
императору, насколько можно ныне судить, нигде не удалось прове¬
сти своего кандидата, и это свидетельствует о принципиальном не¬
желании курии идти ему навстречу.
Ожесточение нарастало с обеих сторон. Гонорий упрекал Фрид¬
риха, что тот вмешивается в инвеституру, и предостерегал его теми
же словами, которые тот мальчиком слышал от папы Иннокентия:
дескать, откажись от беззаконий, творимых предшествующими
представителями его рода, после которых и остался единственным
потомком. Император в ответ писал, что папа делает все, чтобы его
погубить: что папское покровительство направлено не к защите, а
ведет лишь к разрушению, и с крайней резкостью заявлял, что если
папа не утвердит поименно указанных им епископов, то пускай не
утруждает себя посылкой новых епископов в Сицилийское королев¬
ство, так как он со своей стороны тоже не примет тех, кого избрал
папа. Он прикажет не только не пускать их в церковь, но и не откры¬
вать им городские ворота. Это уже походило на объявление войны,
но папа Гонорий не стал придавать этим письмам такого значения,
отделавшись замечанием, что император-де, наслушавшись дурных
советов, по молодости лет вспылил, а такое поведение неизбежно ве¬
дет к досадным последствиям. В заключение он предлагал императо¬
ру извиниться за неподобающие речи своих посланцев, в сущности,
подразумевая послание императора. Были ли принесены извинения,
неизвестно. Папа занялся назначением епископов, предварительно
написав Фридриху, чтобы он не вмешивался в дела церкви, ибо для
мирян такое вмешательство опасно, и тому есть пример в Библии:
Озу поразила внезапная смерть, когда он, непосвященный, желая
поддержать покачнувшийся Ковчег Завета, дерзнул к нему прикос¬
нуться.1 О назначении же епископов он, папа, как пастырь позабо¬
тится сам. Несмотря на то что в личном плане Фридрих, скорее все¬
го, ничего не имел против поставленных папой епископов — один из
них, Маринус Филангьери, был, очевидно, братом императорского
12 Цар. 6: 2—8.
155
маршала Рикардо Филангьери,1 — он все же отказался признавать это
назначение. Тон переписки между императором и папой Гонорием
становился все более враждебным, и в конце концов тлеющая в обоих
злость полыхнула в самый неподходящий для Фридриха момент —
когда он был занят восстановлением порядка в Ломбардии.
Не успел окончиться ранний период правления Фридриха, а ему
уже пришлось испытать на себе вражду и других заклятых недру¬
гов — городов Ломбардии. Сражаться с ними тогда ему было еще не
по плечу, в немалой степени это объяснялось тем, что за ломбард¬
цами тоже стояла римская курия. По Сан-Джерманскому соглаше¬
нию Фридрих получил еще два года отсрочки до начала крестово¬
го похода. Он хотел использовать это время на то, чтобы более или
менее привести к завершению дела на Западе, прежде чем заняться
Востоком. В Сицилии введение новых порядков было в основном за¬
кончено, а вопросы, связанные с Германией, Фридрих собирался ре¬
шить на съезде, который должен был проходить в Ломбардии, что¬
бы и здесь поднять на должный уровень авторитет императорской
власти. Поэтому он вместе с королем Генрихом1 2 созвал немецких
князей в Кремону на Пасху 1226 г.: «Даже если у вас нет для поезд¬
ки иной причины, кроме той, чтобы лицезреть мою особу, каковая
тоже рада повидать вас», — такими словами заканчивалось при¬
глашение. В качестве повода для проведения съезда указывались
вопросы самого общего характера: восстановление в Италии импер¬
ских прав, искоренение еретичества и приготовления к крестовому
походу, причем Фридрих особенно настойчиво выделял два послед¬
них момента, касающихся церкви. Имея опору в виде соединенных
вооруженных сил Германии и Сицилии, он мог надеяться привести
к подчинению и ломбардцев.
Однако ломбардцы, глядя на то, как Фридрих возвратил короне
ее полномочия в Сицилии, уже достаточно отчетливо поняли, что
такое «восстановление имперских прав» правителя. Ибо при том
положении, которое установилось в Ломбардии по Констанцскому
1 Возможно, это имя принял в священстве один из братьев Рикардо, но имен¬
но такого имени в генеалогии этого рода не встречается. Рикардо Филангьери
(ок. 1195— ок. 1275) был маршалом при дворе императора в Сицилии с 1224 г.
Участник крестового похода, оставлен наместником Фридриха в Заморье и был
вынужден вести затяжные бои с местными баронами до своего отзыва в 1242 г.,
за которым последовала опала и переход на сторону папы в начале 1250-х гг.
2 Ему в тот момент было около 15 лет.
159
мирному договору Барбароссы 1183 г.,1 ее города за то время, что они
были свободны от императорского присмотра, значительно отдали¬
лись. За последние десятилетия имперская власть утратила в север¬
ной Италии многие права и земельные владения, узурпированные
городами. Так что здесь империя понесла урон, сравнимый с тем
ущербом, который феодалы нанесли королевской власти в Сицилии.
Некое подобие «закона о привилегиях», которого, по-видимому, опа¬
сались ломбардцы, принесло бы Фридриху в северной Италии плоды
куда ощутимее тех, что он дал в Сицилии. Но ломбардцы не желали
подвергать себя таким репрессиям. В довершение стали ходить раз¬
дутые слухи о военной силе, которую ведет с собой на съезд император,
и ломбардцы во главе с Миланом, как это уже бывало, составили
Лигу, в которую вошла большая часть североитальянских коммун.
Впрочем, вряд ли Фридрих имел в виду вводить в Ломбардии по¬
добный закон о привилегиях, так как здесь он встретил бы совсем
другого рода сопротивление, чем то, с которым столкнулся в Сици¬
лии: это было бы не смешение множества не связанных между собой
сил, а большое число одинаково мыслящих противников, которые
примерно так же, как и немецкие князья, будучи привязаны к кон¬
кретному региону, невзирая на все междоусобные раздоры и дрязги,
немедленно объединялись перед угрозой постороннего вмешатель¬
ства. Хотя Констанцский договор допускал образование союза горо¬
дов, возобновление старой Ломбардской лиги все же представляло
собой откровенно враждебное действие, направленное против импе¬
ратора, вызванное, однако, общей политической позицией Фридри¬
ха, который в ломбардских вопросах проявлял очевидную ангажи¬
рованность. В Ломбардии обстоятельства складывались для него так
неудачно (все разделились там на две большие партии), что нечего
было и думать о том, чтобы императорская власть заняла надпартий¬
ную позицию. А Фридрих принял тот из вариантов, который был ему
ближе по складу характера и к которому толкала традиция.
Подобно тому как в западном Средиземноморье боролись за ге¬
гемонию Генуя и Пиза, в Ломбардии шло соперничество между Кре¬
моной и Миланом. В Ломбардии издавна самым могущественным
городом был Милан. В своей гордыне епископы, занимавшие пре¬
стол святого Амвросия,1 2 еще в XI веке доходили до того, чтобы про¬
1 По этому миру Фридрих I Барбаросса фактически смирился с невозможно¬
стью покорить города Ломбардии, а те вынуждены были согласиться с сохране¬
нием хотя бы некоторых обязанностей перед империей.
2 Амвросий Медиоланский (ок. 340—397) признан одним из отцов церк¬
ви, он — учитель Августина Блаженного. В годы его пастырства Медиолан дей-
160
должать старинное соперничество с Римом. О нем однажды напом¬
нил даже Фридрих II — правда, сделал он это, обращаясь к римлянам
с призывом сломить гордыню Милана. Милан тоже был городом, где
исстари короновались короли, и в последний раз там был увенчан
короной Италии Генрих VI.1 Раньше других коммун народ Милана,
движимый оправданной гордостью, начал борьбу за свою свободу:
здесь впервые объединилось низшее дворянство с горожанами для
совместного выступления против крупной знати, образовав союз
motta, легший в основу единой городской коммуны.* 1 2 Милан стал пер¬
вым городом, который уже на раннем этапе сумел успешно противо¬
стоять императору. Свободолюбивый дух, однажды пробудившись,
заставил миланцев под водительством своих консулов вступить
в борьбу за государственную самостоятельность; церковному и свет¬
скому начальству стоило большого труда заставить вольнолюбивых
горожан подчиняться законам. Эта рано зародившаяся привычка
к борьбе с церковной и имперской властью привела к тому, что Ми¬
лан вскоре превратился в главный центр еретических и бунтарских
выступлений. Могуществом, богатством и славой ни один из городов
Ломбардии не мог сравниться с Миланом, который владел террито¬
рией размером с герцогство. И хотя дух свободы пробудился вскоре
и в других городах, а вместе с ним и стремление к независимости и
территориальному расширению, они, несмотря на нескончаемые
междоусобные войны, охотно предоставляли «срединному городу»
главенствующую роль, когда вмешательство извне начинало угро¬
жать их общим свободам, заставляя объединиться для совместного
сопротивления, хотя бывало, правда, и так, что они объединялись
против подавляющей мощи Милана, а в 1162 г. помогли Барбароссе,
приложив руку к разрушению этого города. Но такое временное объ¬
единение отдельных городов проистекало не из желания стать ча¬
стью чего-то большего, и представления ломбардцев не шли дальше
полиса, он был для них всё и вся. Это узко ограниченное пределами
города мышление препятствовало появлению великой политиче¬
ской мысли, а следовательно, и желанию подчиниться власти Рим¬
ской империи.
Не все города держали сторону Милана — некоторые выбрали
Кремону. Долгое время над этим городом словно бы тяготело про-
ствительно был одной из столиц Римской империи, так что Амвросий оказывал
огромное влияние на императора Феодосия I, чем способствовал победе над ари¬
анством.
1 Это было вскоре после его женитьбы на Констанции, летом 1186 г.
2 Милан стал коммуной в 1045 г., а затем — в 1117 г.
161
клятие, высказанное Тацитом: bellis externis intacta, civilibus infelix,1
но в IX веке Кремона разбогатела, обрела могущество, и кремонские
корабли стали ходить вниз по течению реки По в Венецию и далее до
самой Византии. Кремона, насколько известно, владела самой старой
имперской привилегией, и взятые под защиту Оттоном IIP кремонцы
с тех пор были сторонниками империи. Веком позднее, в 1098 г., при¬
верженность Кремоны империи установилась навсегда, ибо великая
маркграфиня Матильда, на глазах у которой в Каноссе разворачива¬
лась величайшая распря,3 и пожалования которой только множили
рознь, подбросила яблоко раздора между Кремоной и Миланом, ког¬
да в добавление к уже сделанному дару выдала кремонцам грамоту
на владение землей между реками Адда и Серио — так называемым
островом Фулькери с городом Крема. Как пишет хронист, «в этом
году впервые вспыхнула борьба за Крему», и с этих пор Кремона
всегда выступала на стороне императоров — только они могли обе¬
спечить Кремоне обладание этим подарком, отстаивая ее право про¬
тив превосходящих сил миланцев, которые тоже претендовали на
это владение. Императорам же было очень важно усиление верной
им коммуны, примеру которой следовали города, враждовавшие по
тому или иному поводу с Миланом или его союзниками. В политиче¬
ской обстановке Ломбардии то и дело происходили резкие переме¬
ны. Но какие бы перемены ни случались в стане мелких соратников,
поддерживавших крупных соперников, неизменной в Ломбардии
оставалась вражда между Кремоной и Миланом.
Фридриху II в первую очередь необходимо было определить
свою позицию по отношению к враждующим сторонам. В принципе
тут возможны были два пути: Фридрих мог, не принимая сторону ни
одной из партий, оставаться над схваткой, которую вели между со¬
бой эти города, если бы сумел рассудить их споры и достичь общего
примирения на условиях, удовлетворительных для всех участников,
и тем самым привлечь на свою сторону все города Ломбардии. И это
было действительно возможно, если бы Фридрих, вместо того чтобы
1 Внешние войны его не коснулись, гражданские же принесли горести и беды
(лат.) (Тацит. История. 3.34).
2 Император Оттон III (правил в 983—1002 гг.) много времени проводил в
Италии, но жалованная грамота Кремоне была дана еще во время регентства над
ним его матери Адельгейды, в 992 г.
3 Матильда Тосканская (1046—1115), великая графиня, владычица Тосканы,
владелица огромных земель и сторонница Григория VII, хозяйка Каноссы. После
неудачи в борьбе с императорами завещала все свои земли церкви, что не было
признано империей и обострило борьбу.
№
пытаться договориться с аристократической церковью, встал бы на
сторону ломбардцев, дабы вместе с ними выступить против общего
врага — папства. Но союз императорской власти с «третьим сослови¬
ем», который в совершенно иных сферах стал величайшим достиже¬
нием Фридриха, по соображениям политической выгоды тогда был
невозможен, а потому оставался только второй путь: встать на сторо¬
ну одного из соперников и, подобно предшествующим императорам,
поддержать Кремону. С помощью этого города и опираясь на те си¬
цилийские силы, которых еще не было у предшественников, а также
с привлечением сил Германии, по возможности не доводя дело до
прямого столкновения, устрашить противника и таким образом вос¬
становить имперские права. Ко всему здесь добавлялся еще и личный
момент — во время своей поездки в Германию преследуемый Мила¬
ном семнадцатилетний Фридрих, обратившись за помощью к Кремо¬
не, подписал грамоту, подтверждающую права Кремоны на владение
городом Крема и «островом». Союз с Кремоной император посчитал
для себя полезным и в этом случае не отказывался от взятого на себя
обязательства, что бывало у него далеко не всегда. Кремона, «испо-
кон веков хранящая верность империи», а впоследствии, по преда¬
нию, ставшая крестной матерью сына Фридриха Конрада, получила
от него подтверждение императорского благоволения, выдержанное
в таком тоне, какого ни до, ни после не удостаивался ни один город.
Сыграло свою роль и еще кое-что: императором двигало врожден¬
ное неприятие любых мятежников и, в частности, унаследованная от
предков ненависть к Милану. «Как только Мы на заре возмужания,
когда еще только крепли в Нас пробудившиеся духовные и телесные
силы, нежданно для всех, одним мановением вознесены были по ми¬
лости Божественного Провидения на вершину имперской власти...
все силы Нашего ума постоянно были направлены на то, чтобы по¬
карать за оскорбления, нанесенные [Миланом] отцу и деду, и растоп¬
тать уже взлелеянные в других местах саженцы мерзостной вольно¬
сти», — так писал император десять лет спустя. С такой безмерной
ненавистью, такой жаждой возмездия бесполезно бороться, ее оста¬
ется только признать как факт. Еще в 1218 г. он поклялся кремонцам,
что никогда не простит миланцев без их согласия, а вскоре отдал в их
руки контроль над всеми делами, касающимися Ломбардии.
Это было одним из разделений на враждующие партии, кото¬
рые существовали в северной Италии, и к нему у императора уже
сложилось совершенно определенное отношение. Созыв съезда
в Кремоне должен был открыть глаза и противникам. Но среди
множества противостоящих друг другу и враждующих партий со-
перничество городов представляло собой лишь одно из подобных
разделений. Приблизительно с начала века начался и внутренний
раскол среди городского населения. В XI веке горожане и дворян¬
ство объединились, чтобы единым фронтом выступить против
маркграфов и графов, и отвоевали у феодалов территории для сво¬
их городов. Теперь же против мелкого дворянства и городских ры¬
царей повсеместно восстали пополаны, или плебеи.1 Почти везде
оба сословия объединялись в союзы, создавались партии рыцарей
и пополанов, а кое-где одинаковые партии отдельных городов уже
заключали между собой союз. В эту рознь, разделившую города
по иному признаку, императору тоже предстояло вмешаться, но в
этом случае Фридрих руководствовался не односторонней симпа¬
тией, заставлявшей его поддерживать рыцарей, — хотя они были
настроены лояльно к императору, — плебеи же как революцион¬
ный и враждебный власти элемент выступали против него. Не¬
смотря на это, для императора обстановка выглядела далеко не
такой простой и однозначной, так как зачастую рыцари оказыва¬
лись его противниками, пополаны же выступали в его поддержку.
Порой даже случалось, как это произошло впоследствии в Сиене,
что стороннику императора удавалось стать во главе движения
пополанов, и тогда победившая партия пополанов переходила на
сторону императора. Но все-таки возможно проследить некоторые
правила, которые определяли линию императора: так, в городах,
традиционно верных императорской власти, таких как Кремона,
Парма и Павия, Фридрих старался примирить между собой ры¬
царей и пополанов, чтобы привлечь на свою сторону весь город в
целом. Иначе он поступал там, где дело шло о городах ненадеж¬
ных, где он не мог привлечь на свою сторону все население. Тут
Фридрих становился на сторону рыцарей, как это было, например,
в подозрительной Пьяченце, где он запретил плебейскую партию,
объявил ее участников вне закона как мятежников, а партию ры¬
царей, готовую служить ему верой и правдой, признал и принял
под свое покровительство, повелев соседним городам поддержать
рыцарство Пьяченцы. В результате на короткое время образовался
союз между рыцарями Пьяченцы и верной императору коммуной
Кремоны. Наконец, во враждебно настроенных городах Фридрих
старался по возможности подогреть взаимные распри. Так что, не
имея возможности решить дело одним приемом и не желая сразу
применять силу, действуя огнем и мечом, он следовал довольно
1 Автор не вполне корректно пользуется терминологией.
164
сложной системе, будучи вынужден вместо прямолинейных дей¬
ствий подбирать индивидуальный подход к каждому городу.
Принципиальное различие взглядов приверженных и нелояль¬
ных императору городов можно проиллюстрировать на примере из
одной переписки, которая, если она не выдумана, заслуживает того,
чтобы придать ей более общее значение. Согласно этому докумен¬
ту, Флоренция в те годы писала, обращаясь к императорской Сиене:
«Действительно, Его Императорское Величество, не связанное зако¬
ном, обладает всей полнотой власти. Тем не менее Он соблюдает за¬
кон и не может его нарушить, посягая на чужое, если не хочет, чтобы
ему указали, что он не прав, когда он потребует повиновения от дру¬
гих». И ответ на это императорской Сиены: «Хотя Государю Римской
империи свойственно одерживать победу в делах войны и мира, это
не означает, что подобного жаждут и его подданные. Ибо если бы все
были в равных условиях, то звание Государя было бы пустым словом,
ибо не бывает власти без подчинения. И ничего бы не значило право
народов, утверждающее неравенство положений и градацию иерар¬
хических различий».
Вряд ли возможно более отчетливо сформулировать различия
между противоборствующими партиями, что заставляет задаться
вопросом, как к ним относилась папская курия. Ибо аристократиче¬
ская церковь Средних веков должна была относиться к партикуля¬
ризму пополанского движения, боровшегося как против светской,
так и против церковной власти, так же отрицательно, как император.
И действительно, отношение папской церкви к плебейским партиям
не всегда бывало благосклонным, и незадолго до этого, когда народ
Милана взбунтовался против епископа, папский легат в Ломбардии,
кардинал Остии Уголино, поддержал рыцарскую партию в борьбе
против пополанов. Сам Фридрих, подобно предыдущим императо¬
рам, всегда старался по мере возможности сохранять в городах Ита¬
лии остатки былой епископской власти. В этом случае он действовал,
казалось бы, в полном согласии с папой, который наложил на Милан
отлучение и объявил, что этот город «отравлен ядом ереси». Едино¬
гласие с церковью он выразил и в том, что существенно ожесточил
эдикты, изданные при коронации в марте 1221 г.: человек, уличен¬
ный епископом в ереси, предавался светскому суду и приговаривался
либо к сожжению на костре, либо к вырезанию языка, дабы еретик
не мог впредь глумиться над Богом. Эти эдикты император издал
не только ради любезности папе; они, как будет продемонстрирова¬
но ниже, выражали глубокое убеждение императора Фридриха, для
которого всякий мятежник, бунтующий против Богом данной импе¬
165
раторской власти, был отъявленным еретиком. Полностью разделяя
отношение церкви к мятежникам и еретикам, Фридрих рассчиты¬
вал, что его ломбардский съезд получит самую широкую поддержку
римской курии, поскольку два пункта объявленной программы на¬
прямую затрагивали интересы церкви: борьба с ересью и крестовый
поход.
И Фридрих II не обманулся в своих ожиданиях, так как ради
крестового похода курия действительно не могла не оказать ему
поддержки. Однако это еще не значило, что она готова была отка¬
заться от дружественных отношений с ломбардцами. Напротив, как
политическая сила церковь была в союзе с ломбардцами заинтере¬
сована. Ведь если бы императору удалось так же восстановить свою
власть в северной Италии, как он это сделал в Сицилии, то Папское
государство снова оказалось бы зажатым с севера и юга имперскими
землями, и в этом случае курия могла без труда предсказать его сле¬
дующий шаг — и тогда под угрозой окажутся все папские рекупера¬
ции: центральноиталийские провинции церкви и в первую очередь
прилегающие к Адриатике области — Марке и Сполето, а возможно,
и другие части церковного государства, закрывавшие Фридриху про¬
ход с юга на север. От курии не укрылось, как тяжело Фридрих II пе¬
реживал потерю этих земель. Но до тех пор, пока ломбардские города
продолжали противиться императору, не допуская установления его
господства по образцу Сицилийского королевства, до тех пор и Пап¬
ское государство находилось в безопасности, поэтому курия никогда
не простила бы себе, если бы, вместо того чтобы всячески способство¬
вать усилению того сопротивления, которое оказывали императору
города Ломбардии, сломила его своими руками. Поэтому в Лиге лом¬
бардских городов курия видела самую надежную опору. В Риме толь¬
ко приветствовали развитие Лиги в сторону государственного обра¬
зования: она заново подтвердила существующий союз, продлив его
на двадцать пять лет. Клятву предполагалось возобновлять каждый
год, запрещались сепаратные мирные договоры, а выход из Лиги
рассматривался почти как «мятеж», который соответствующим об¬
разом должен караться. Для императора Лига была не чем иным, как
мятежным государством в государстве, для церкви же — надежным
оплотом, не дававшим императору взять ее в тиски.
Но и в отношении еретичества и движения пополанов позиции
императора и курии не совсем совпадали. Хотя в Риме во многом раз¬
деляли отношение императора к мятежным, непокорным плебеям,
у Рима с ними поддерживались и другие связи, которых не было у
императора. Искоренение ереси мечом императора было желательно
для курии, но его помощь была для нее не столь необходима, как это,
по-видимому, представлялось Фридриху. Это объясняется следую¬
щим обстоятельством. С недавних пор решением этой задачи — воз¬
вратить еретиков в лоно церкви или как-то их обезвредить — стали
заниматься два ордена нищенствующих монахов: близкие к народу
францисканцы и посвятившие себя преследованию ереси домини¬
канцы, родившиеся в лоне церкви на «склоне времен». Они придали
союзу ломбардцев и курии новый смысл, помимо чисто политиче¬
ского. Не вдаваясь в подробности разнообразной деятельности этих
орденов, отметим как пример взаимодействия Франциска Ассизско¬
го с широкими слоями пополанов событие, о котором повествует ле¬
генда: однажды, когда этот святой проповедовал перед собравшимся
народом, на площадь прискакали рыцари и затеяли на ней турнир,
мешая проповеди, и плебеи возмутились против рыцарей. Ведь свя¬
той Франциск обращался со своей проповедью в первую очередь к
городским простолюдинам, а они относились к обручившемуся с бед¬
ностью Франциску с фанатической преданностью.
Такова была обстановка, сложившаяся в северной Италии к тому
моменту, когда Фридрих отправлялся на съезд. К уже имевшимся
сложностям добавился еще один конфликт с курией по поводу инве¬
ституры епископов в Сицилии, который усугубился из-за нового об¬
стоятельства, так что отношения и вовсе оказались на грани разрыва.
Не спрося у курии позволения, император со своим войском прошел
прямиком через отданные папе центральноиталийские земли, да еще
и стребовал с этих земель вспомогательные части на время съезда,
основываясь на том, что империя уступила церкви эти земли толь¬
ко в вассальное владение. По отношению к курии это было, конечно,
бесцеремонным поступком. Но Фридрих II умышленно не спросил ее
позволения: если бы папа не разрешил ему проход, это все равно не¬
минуемо привело бы к конфликту, а вдобавок император сам создал
бы прецедент, означающий, что императорские войска могут следо¬
вать из Сицилии в северную Италию только с позволения папы. И тут,
когда папа Гонорий укорил его за проход через церковные земли,
упрекая в неблагодарности, с новой силой вспыхнуло обоюдное раз¬
дражение. “Quosque tandem patientia mea abutetur pontifex!”1 — этот
1 «До каких же пор ты будешь злоупотреблять нашим терпением, понти¬
фик» (лат.). Аллюзия на первую речь Цицерона против обвинявшегося в под¬
готовке государственного переворота Гая Луция Каталины в 63 г. до н. э.
167
ответ, вложенный позднейшим автором в уста императора и прирав¬
нивавший папу к Каталине, хотя буквально не значился в ответном
послании императора, но по смыслу вполне соответствует его содер¬
жанию. Все, что у Фридриха накопилось против курии, высказано
в его резком ответном послании: что он не обязан церкви благодар¬
ностью, так как, помогая ему, она всегда искала только собственной
выгоды, что, несмотря на это, он исполнял все, чего бы ни пожелал
папа, а тот между тем пригревает у себя всех его врагов и всех изгнан¬
ных за пределы королевства, урезает права императора в Сицилии,
не дает ему принимать меры против зарвавшихся клириков, что папа
ни разу даже пальцем не пошевелил, чтобы облегчить императору
бремя, легшее на его плечи в связи с крестовым походом, и множе¬
ство других обвинений.
Папа Гонорий ответил ему длинным посланием, в котором по
пунктам опровергал сказанное императором. Это письмо, настоящий
стилистический шедевр, начинается словами: «Удивительным пока¬
залось тебе Наше письмо, но и Нам твое тоже». Гонорий ничего из
императорского письма не обошел молчанием, а обратившись к теме
скрывавшихся в Риме от Фридриха беглецов, в частности несчастно¬
го Иоанна Иерусалимского, которым-де император может поставить
в вину только одно — что они еще живы, напомнил Фридриху II о
том, кто был для него великим образцом: «Уж этого ты никак не мог
вычитать из деяний Юлия Цезаря, который спас Домиция чуть ли
не против воли оного, Метелла же почел недостойным своего гнева,
хотя тот сам подставлял грудь мечам».1 Послание, при всех его сти¬
листических красотах, было злым и ядовитым, и папа сполна излил
в нем накопившуюся злость. В этих письмах взаимные обиды достиг¬
ли своего апогея, но на том дело и кончилось. Фридрих ответил папе
очень коротким письмом, не отказав себе, правда, в удовольствии
отпустить несколько саркастических замечаний насчет необычайно
длинного для папы письма: пространное послание папы извлекло,
дескать, из папской сокровищницы столько всего старого и нового,
что по восприятии ответных писем императора переполненная тако¬
го рода материей матка вновь породила бы плод, похожий на этот.
А посему я, мол, с сыновним чувством послушно выслушав брань
отца, на этом прекращаю споры, хотя бы уже в виду превосходящего
числа писцов и ученых книжников, которыми располагает папа.
Такую «уступчивость» Фридрих проявил, правда, только после
того как его ломбардское предприятие закончилось полным крахом. УУ Светония эти деяния Цезаря пересказываются не совсем так.
Как это происходило, можно рассказать в нескольких словах. На ред¬
кость непримиримую позицию Ломбардской лиги император снача¬
ла попытался смягчить подчеркнуто миролюбивыми заявлениями,
выставляя на первый план заботу о предстоящем крестовом походе.
На протяжении всей кампании он тщательно избегал столкновений с
каким-либо из городов. Но такая сдержанность еще больше раззадо¬
рила ломбардцев, причем они наверняка были в курсе разногласий
между императором и курией, и это придавало им уверенности в том,
что самые мрачные их опасения, заключавшиеся в том, что против
них могут объединиться император и курия, не имеют под собой осно¬
вания. Вскоре они дали волю воинственным настроениям: когда гер¬
манское войско под предводительством короля Генриха приблизи¬
лось по дороге через Бреннер к Триенту, то города, входящие в Лигу,
к числу которых принадлежала Верона, перекрыли дорогу в узком
месте ущелья Клаузен и не пропускали по ней вооруженных людей.
Немецкий отряд Фридриха, состоявший из одной только конницы,
был, вероятно, чересчур мал, чтобы прорваться сквозь заграждение,
а кроме того, применение силы не отвечало задачам императора, ко¬
торый пока не желал, да и не имел возможности начинать открытую
войну с ломбардцами, а потому предпочел на этот раз представить
дело так, чтобы ломбардцы оказались перед папой в положении
виноватых. Поэтому король Генрих остановился со своим отрядом
в Триенте. С другой стороны, войско Фридриха без немецких рыца¬
рей могло только пугать противника, но было слишком слабо, чтобы
предпринимать какие-то решительные действия. Поэтому Фридрих
вступил в переговоры с главами Лиги, главным образом о проходе
немецких рыцарей в Италию. Однако условия, которые выставляли
ломбардцы для снятия заграждения, нарушали все мыслимые права
и были настолько неприемлемы, что император решил прекратить
дальнейшие дискуссии, в чем его поддержали все присутствовавшие
при них сеньоры, а также множество епископов из Германии, Ита¬
лии, Бургундии и Сицилии. Убедившись, что все призывы к покорно¬
сти остаются безуспешными, император обратился к епископам, и те
отлучили все города Лиги от церкви, обвинив их в препятствовании
крестовому походу, а сам император объявил их вне закона как мя¬
тежников и преступников против монаршей власти, тем самым на¬
ложив запрет не только на какое бы то ни было общение с ними, но и
на все существующие городские законы и университетские уставы, —
последнее относилось и к Болонскому университету. Вот и все, чего
он добился в результате затянувшегося на месяцы противостояния,
более или менее сносно выкрутившись из неудобного положения.
Удалось это только потому, что он последовательно придерживался
линии защитника крестового похода, отстаивавшего в Ломбардии
вовсе не свои интересы, а Божье дело и интересы веры, а значит, лом¬
бардцы взбунтовались не против него, а против церкви. Таким обра¬
зом, ему действительно удалось сделать так, что церковь вынужденно
оказалась на его стороне. Однако императору пришлось удовольство¬
ваться лишь отлучением ломбардцев и объявлением их вне закона,
а с возмездием за предательские действия — в Фаэнце был убит ры¬
царь, которого ошибочно приняли за императора, — пришлось пока
подождать, отложив его на будущее. Съезд так и не состоялся. Лишь
небольшая горстка немецких князей присоединилась к нему, добрав¬
шись через Венецию. Король Генрих и большинство остальных по¬
сле нескольких месяцев ожидания так и уехали из Триента ни с чем.
Обстановка в Ломбардии еще больше запуталась, Фридрих ничего не
добился. В июле 1226 г. он двинулся в обратный путь в свое королев¬
ство, на котором ему теперь тоже грозила опасность. В конце концов
ему навстречу вышло пизанское войско и сопроводило императора в
свой город, где он ненадолго задержался.
В Пизе, очутившись в своем дворце, Фридрих II среди всех не¬
взгод нашел все-таки время для подробных бесед с одним ученым, с
трудами которого он уже успел ознакомиться, чтобы обсудить с ним
интересующие его проблемы из области геометрии и алгебры. Это
был Леонардо Пизанский Фибоначчи,1 величайший математик своего
времени, да и всего Средневековья, которого ввел к императору ис¬
панский ученый Доминикус. Леонардо изучал науки в Египте и Си¬
рии, Греции и Испании, а в это время увлекся тем, что старался ввести
в Европе новую систему счета «по индийскому способу» при помо¬
щи арабских цифр и с использованием нуля. Задачи, которые Фрид¬
рих ему предложил, сформулированные магистром и придворным
философом Иоанном Палермским, так сложны, что в них и сегодня
с трудом может разобраться нематематик. К удивлению Фридриха,
Леонардо легко с ними справился. Он изложил их для императора в
книге и с тех пор поддерживал связь с учеными его двора — с неким
магистром Теодором и с Майклом Скотом, который вскоре был туда
приглашен.
Однако установление научных связей было не единственным ре¬
зультатом посещения Ломбардии. Окольным путем через Венецию к
Фридриху II прибыли несколько немецких князей, и встреча с ними
1 Известен в основном под этим прозвищем (1170—1250), знаменитый мате¬
матик, один из творцов теории числовых последовательностей.
170
заставила его обратить более пристальное внимание на германские
дела, участие в которых ограничивалось для него утверждением того,
что ему предлагали санкционировать. За прошедший год там был
убит архиепископ Кёльна Энгельберт, назначенный управителем
Германии, и на его место был поставлен герцог Людвиг Баварский,1
которому одновременно досталось и опекунство над малолетним ко¬
ролем. Кроме того, к Германии без каких-либо усилий со стороны им¬
ператора после крушения датской власти отошли северные приэль-
бские земли вплоть до реки Эйдер, так называемая Нордальбингия.
К этому же времени относится Золотая булла из Римини, по которой
Пруссия передавалась Тевтонскому ордену, который должен был
распространить власть империи на эту область. Для самого Фрид¬
риха II самой главной политической задачей сейчас было решение
ломбардских дел, а для этого ему нужна была курия.
Хотя многие современники утверждали, что в неудаче со съездом
виноваты были папа и курия, с этим вряд ли можно согласиться пол¬
ностью. Понятно, что в Риме с некоторым чувством удовлетворения
смотрели на то, как развивались события, и позлорадствовали, ког¬
да Фридрих потерпел неудачу, тем более что Рим мог извлечь из нее
некую пользу, ибо император теперь соглашался на все требования
папы, легко шел на уступки, спокойно позволял назначать епископов,
словно по этому поводу никогда не бывало никаких недоразумений,
а когда в Риме начался голод, выручил папу поставкой сицилийского
зерна. То есть Фридрих II со свойственной ему гибкостью поменял
политическую тактику, внезапно проявив в отношениях с курией не
жесткое противостояние, а обходительность и уступчивость. Однако,
что ни говори, папа тоже оказался в затруднительном положении: из-
за строптивых ломбардцев под угрозой оказался крестовый поход, он
мог вообще не состояться, если бы император решил отодвинуть его
сроки, сославшись на сложную политическую обстановку. Поскольку
для папы важнее всего было не оставить императору ни малейшего,
пускай даже номинального, повода для отказа, он стремился создать
в Ломбардии сносную политическую обстановку, и с этой целью он
взял на себя роль посредника между Фридрихом и ломбардцами. Это
была задача не из легких, тем более для Гонория, который боялся
1 Людвиг I Кельгеймский (1173—1231), младший сын верного соратника
Барбароссы герцога Оттона I. Он был верным сторонником Штауфенов, однако
после убийства Филиппа Швабского перешел на сторону Вельфов. При первой
возможности Людвиг поддержал притязания подросшего Фридриха II. Людвиг
попал в плен в ходе Пятого крестового похода, но после выкупа стал регентом в
Германии.
171
потерять таких союзников в борьбе против императора. В то же вре¬
мя право на этот раз было целиком на стороне императора. После
ряда переговоров благодаря уступчивости императора было достиг¬
нуто временное соглашение: договорились, что император отменит
свое решение, ставящее ломбардцев вне закона, а папа снимет с них
отлучение от церкви. Лига же обещала не воевать с имперскими го¬
родами, Кремоной и ее союзниками. Таким образом, был восстанов¬
лен прежний порядок, который раньше не устраивал императора,
причем без какого бы то ни было возмещения урона, понесенного
Фридрихом. Но император закрыл глаза на этот недостаток выне¬
сенного папского вердикта и в интересах крестового похода согла¬
сился принять предложенные временные условия. Но теперь от него
не мог укрыться тот факт, что по мере укрепления его власти союз
между папой и ломбардцами срастался все теснее. С императорской
точки зрения, он по праву воспринимал такие дружеские отношения
папы с ломбардскими еретиками и мятежниками, врагами империи
и веры, как прямое предательство папой интересов церкви, то есть
как предательство по отношению к клиру, в Средневековье бывшему
аристократическим по составу. Иначе он и не мог к этому относиться,
ибо только тот гнев, который он испытывал от такого вероломства,
мог в глазах всего света и в его собственных служить оправданием его
борьбы с папой. Вообще его вера в собственную правоту в значитель¬
ной степени основывалась на том, что такая богопротивная коалиция
церкви с еретиками подрывает самые основы мироздания, которое в
истинно аристократическом духе зиждилось на единении обоих ме¬
чей, единении двух властителей: императора и папы.
Фридрих был бы безусловно прав, говоря о предательстве, если
бы этот противоестественный союз римской курии с ломбардскими
горожанами, ради которого папа в конечном счете отвернулся от
императора, разрушив тем самым единство двух властей и миров, —
если бы эта коалиция сводилась по своему содержанию к случайной
выгоде проводимой папой политической линии. Однако как ни важ¬
на она была для папской курии, за ее орудиями, ломбардцами и пап¬
ской властью, скрывалась другая мировая сила, восставшая против
императора, с поборниками которой он сознательно сражался и на
которой возрос, бессознательно ратуя против нее всю жизнь: Фран¬
циск Ассизский и пробужденный его стараниями образ Христа.
Личность Франциска Ассизского послужила в дальнейшем толч¬
ком для внутреннего роста Фридриха, величайший современник
Штауфена был носителем той тайной мощи, противостоять которой,
собрав против нее все силы существующего мира, от рождения было
т
предназначено Фридриху. Еще за несколько десятилетий до их рож¬
дения провозвестником обоих выступил Иоахим Флорский, говорив¬
ший, что с основателя нового братства начнется на земле Царство
Христа и апостолов, обновится церковь, а император станет их биче-
вателем. И, как гласит миф, Иоахим предсказал, что будущим Бичом
мира и носителем соблазна должен стать сын Генриха VI — гряду¬
щий предтеча Антихриста. Это было вполне ожидаемо, так как новое
явление Христа заведомо предполагало и появление его противопо¬
ложности.
Есть легенда о том, как встретились эти две противоборствующие
силы. В ней говорится, что будто бы в 1222 г., когда Фридрих со сво¬
им двором находился в Бари, туда явился Франциск, чтобы словами
Святого Писания предостеречь народ от грехов, а знатных людей от
опасностей, подстерегающих при дворе. Эта встреча молодого побе¬
доносного короля и обрученного с бедностью святого в человеческом
плане какими-то чертами, вероятно, напоминала встречу Алексан¬
дра Великого с киническим философом Диогеном. В соответствии
со своей будущей ролью носителя соблазна Фридрих уже в то вре¬
мя представал в роли искусителя, пытавшегося смутить славящегося
целомудрием святого с помощью молодой красотки, но когда это не
удалось и император убедился, что «его жизнь не противоречит его
проповеди», он отослал свою королевскую свиту и много часов про¬
вел наедине со святым в серьезной беседе, внимательно слушая, чему
тот учил во спасение души.
Вскоре после этого, в 1223 г., папа Гонорий утвердил устав
миноритов,1 а еще спустя три года, в 1226 г., после смерти Франциска,
зажженное им пламя уже подхватили десятки тысяч последователей.
То, что он принес, было, по сути, еретическим учением, облаченным в
каноническую форму. На первых порах Франциск проповедовал уче¬
ние, очень близкое к еретической проповеди «лионских бедняков»,1 2
а также к учению альбигойцев, с которыми церковь долгие годы вела
кровавые войны в Провансе. Еретики распространяли опасное учение,
смысл которого наиболее ярко выражен в пресловутом высказывании:
«Повиноваться следует более Богу, чем людям». По этому учению,
душа может достичь единения с Богом без посредства священников и
без помощи таинств. Именно в борьбе с этим принципом папа Инно¬
1 То есть францисканцев, часто называвшихся «меньшими братьями». По¬
степенно внутри ордена стали формироваться несколько течений и ветвей.
2 То есть вальденсов, еретического учения, распространившегося из Бургун¬
дии по всей Европе с конца XII в.
173
кентий III всячески возвышал священников и снова ввел положение
о том, что мирянин зависит от посредничества священнослужителя.
Однако святой Франциск, менее всех нуждавшийся в священнике, в
отличие от еретиков признавал посредничество, буквально ставя на
службу церкви свойственные человеку неискоренимые «еретические
наклонности», и, принося величайшую жертву, сам первым склонялся
перед вселенской папской церковью, признавая ее необходимость.
Вскоре после смерти, в 1228 г., Франциск Ассизский был канони¬
зирован. Чудес он сотворил без счета. Чудо, о котором пойдет речь
сейчас, на первый взгляд лишено ореола небесного волшебства и се¬
рафического сияния, зато оно являет нам Франциска как мужа, при¬
чем мужа зрелого, почти забытого сегодня и вытесненного образом
тонкого, преисполненного любви, детски восторженного мечтателя.
Несмотря на ту «царственную», по словам Данте, свободу, которую
он являл в отношениях с папой, несмотря на его многочисленные вы¬
ступления против церкви, несмотря на то, что он запретил братьям
выискивать в Священном Писании красоты, потому что святость ле¬
жит за пределами прекрасного и безобразного, несмотря на то, что
он принадлежит к числу тех великих, для кого блаженство совпада¬
ет с суровой строгостью к «слишком уж бренной плоти». Стигматы
на теле причиняли ему гораздо меньше боли, чем то страшное дав¬
ление, которое он терпел и которое мешало свободно воспарить его
окрыленной, устремленной к Богу душе, принуждая ее втискиваться
в застывшие формы римской иерархии. Раздирающие противоречия,
от которых убегали еретики, объединяясь в особые группы за преде¬
лами церкви, Франциск принял на себя, хотя чувствовал их глубже
и страдал от них тяжелее, чем другие. Он поступал так в полном со¬
знании того, что непосредственное единение души с Богом — выше,
однако церковь папы римского — это то, что необходимо. Среди со¬
временников Франциска, наверное, трудно сыскать кого-то, кто был
бы более него преисполнен разрушительных для церкви сил, и хотя
он изначально не признавал никакую иерархию и запрещал прини¬
мать от нее привилегии, а братии — соглашаться на церковные долж¬
ности, он тем не менее, в отличие от еретиков, признавал единую
вселенскую церковь и заключил свою огромную, всеохватную боже¬
ственную самость в узкие и строгие рамки законов иерархии. Напря¬
женность этих противоречий была столь велика, что ее плотность по
своему масштабу была сравнима с тем полем противоположностей,
которые только еще наметились в светской сфере у его противника
Фридриха II: олицетворенная противоположность отдельной лично¬
сти и всесветной Римской империи. И только великому Данте было
174
суждено явить собою человека, который осознанно вместил в себе ту
и другую противоположность.
В лице Франциска проклинаемые прежде своекорыстные устрем¬
ления еретиков впервые вошли в качестве составной части в целост¬
ную структуру церкви и были поставлены ей на службу. Сам зачина¬
тель этого дела едва ли справился бы с этой задачей самостоятельно,
но ему оказывал дружескую поддержку кардинал Римской церкви,
приставленный к новому ордену в качестве протектора, — кардинал
Остии Уголино. Этот кардинал, один из эпигонов прежней культу¬
ры, отягощенный огромным запасом схоластической премудрости
и ученых знаний, как личность был полной противоположностью
обратившегося к первоначальным истокам Франциска. Со святым
его связывала тоска по простоте, тяга к погружению в мистическую
экзальтацию, от которой его то и дело отрывали, уводя все дальше
в сторону, его кардинальские обязанности и мирская суета. Однако
влечение к мистике всегда жило в душе Уголино Остийского, кото¬
рый в юные годы увлекался Иоахимом Флорским, ставшим пред¬
течей францисканского ордена, и даже основал на собственные
средства два флорских монастыря. Кроме того, Уголино Остийский
сформулировал итоговый вариант францисканского устава и тем са¬
мым впустил в Римскую церковь дух его основоположника, поддер¬
жав распространенный в покаянных братствах северной Италии дух
францисканства, не позволив ему развеяться или, что было бы еще
хуже, вернуться в условиях опасной атмосферы Ломбардии в лоно
еретичества, из которого он изначально возник. Здесь кардинал Уго¬
лино Остийский вмешался и своей властью навел порядок, создав во
всех городах опорные точки в виде братств кающихся грешников,
в рамках которых индивидуальные устремления еретиков, отвечав¬
шие потребностям этого времени, в конечном счете послужили на
пользу церкви. Хотя союз папской курии с Ломбардией не относился
к сфере чисто политических задач, он был достигнут в основном бла¬
годаря усилиям кардинала Остии Уголино, чья рука часто чувствует¬
ся в последний период правления папы Гонория.
Последним деянием папы Гонория оказалось его миротворче¬
ское посредничество между Фридрихом II и ломбардцами: вскоре
после этого, в марте 1227 г., он умер. Его преемником на папском пре¬
столе стал кардинал Уголино Остийский — друг Франциска, занимав¬
ший должность легата в Ломбардии. Как представитель рода Конти
он состоял в близком родстве с Иннокентием III1 и в молодости про¬
1 Был его племянником.
175
шел его школу. Взойдя на папский престол, он принял ко многому
обязывающее имя Григория IX.1 С появлением этого противника,
соединившего в себе все враждебные императору силы, закончился
ранний период правления Фридриха. Ему приходилось готовиться
к жестокой борьбе, и нужно было собрать все силы, чтобы противо¬
поставить папе всю мощь совершенно иного, императорского устрой¬
ства мира.
1 Имеется в виду продолжение дела Григория VII (Гильдебранда), всю свою
жизнь посвятившего превращению Католической церкви во владычицу Запада.
Понтификат Григория VHI в 1187 г. был очень кратким и запомнился лишь уси¬
ленной подготовкой Третьего крестового похода, для чего курия примирилась
с Барбароссой.
Глава IV
JSpccmoobiu
noxog
Высшей ступени мирового господства во все времена западно¬
европейской истории достигал только тот, кто подчинил себе Ближ¬
ний Восток и включил в свои владения этот, отличный от западного,
мир. Каждый владыка христианского мира должен был — и это пра¬
вило, кажется, действовало как закон, — перед тем как обустраивать
свою Западную империю, сперва обновить монархию в тех краях,
в которых она возникла, и только затем, обновленную и блистатель¬
ную, вернуть на Запад. Для тех немногих, кто становился владыка¬
ми мировых монархий, это было непременным условием, ибо толь¬
ко Восток делал их власть абсолютной, вознося ее на божественную
высоту. Так что с самого зарождения штауфеновских имперских
устремлений крестовые походы сделались наипервейшим и неотъ¬
емлемым правом немецких императоров Священной Римской им¬
перии.
Сразу после первого, французско-норманнского, похода Готфри¬
да, Боэмунда и Танкреда1 во втором, к которому призвал крестонос¬
цев святой Бернард, во главе христианского войска рядом с королем
Франции1 2 уже стоял Штауфен Конрад III. Еще два десятилетия спустя
Фридрих Барбаросса уже совершенно сознательно соединил пред¬
ставление о крестовых походах и идею императорской власти в одно
неразрывное целое. Произведенная по его инициативе канонизация
Карла Великого была лишь первым шагом, а некоторое время спу¬
стя по указанию Барбароссы один монах из Аахена создал «Легенду
о Карле Великом», в которой большое место было отведено сказанию
о крестоносце Карле и его паломничестве в Святую землю. Поход на
Ближний Восток — в действительности это был поход против испан¬
ских мавров — в жизнеописании императора мировой державы Кар¬
ла постепенно превратился в легенду о крестовом походе. Барбарос¬
са вполне осознанно постарался, чтобы эта версия французской по
своему происхождению легенды проникла в Германию. По крайней
1В Первом крестовом походе 1096—1099 гг. действительно преобладали ры¬
цари из Французского королевства.
2 Людовиком VII Молодым, королем Франции в 1137—1180 гг.
179
мере, только благодаря его поддержке эта легенда, переосмысленная
в имперско-христианском духе, получила в Германии повсеместное
распространение. Поступая так, Барбаросса осуществлял некото¬
рые мечты своего времени, но и сам создавал новые. Ибо воцарения
в Иерусалиме западного императора весь мир тогда ожидал со все
возрастающим нетерпением, так как с этим событием связывалось
исполнение всех надежд. Тот, кто войдет царем в Иерусалим, дол¬
жен был, согласно древним пророчествам, до прихода Антихриста
установить на земле обетованное Царство Божие. Вскоре в Толедо,
одном из главных центров мантики, стало известно, что после ряда
землетрясений и моровых поветрий исламу останется существовать
недолго, между тем как сивиллы и легенды гласят, что император За¬
пада соединится в Иерусалиме с императором Востока, и тогда снова
зазеленеет «засохшее древо», как только западный император в знак
грядущего суда повесит на него свой щит. Со времен Барбароссы та¬
кие прорицания все больше множились, раздавались всё настойчи¬
вее, и все с надеждой ждали предстоящего крестового похода. Несмо¬
тря на преклонный возраст, Барбаросса не преминул взять на себя
выполнение высочайшего права и обязанности императора, когда
великий султан Саладин захватил Иерусалим в 1187 г. Однако ста¬
рику, которого, провожая во главе избранной рати в Святую землю,
торжественно именовали вторым Моисеем, суждено было только из¬
дали увидеть заветный берег; его могущественному сыну Генриху VI
тоже не довелось войти в столицу Востока императором христиан¬
ского мира, так что на эту землю все еще не ступала нога ни одного из
германских императоров.1
Фридрих II продолжил дело, начатое его предками. Крестовый
поход был для него уже не просто долгом и обязанностью императо¬
ра или долгом перед христианской церковью, ибо в Иерусалиме его
ждала новая корона. Кроме всего прочего, для Фридриха Восток не
был той сказочной землей, какой он казался его предкам. Для него,
с юных лет впитавшего дух арабского просвещения, он был духовной
отчизной. Перед крестовым походом Фридрих II провел тщатель¬
ную подготовку: в качестве наместника своего королевства в Сирии
он заранее послал туда графа Томмазо да Аквино, а на Западе ему
благодаря приложенным к этому стараниям удалось вновь разжечь
1 Автор не указал, что во время Второго крестового похода Конрад III решил
после его неудачи под Дамаском вернуться на родину, а вот его союзник Людо¬
вик VII сначала все же посетил Иерусалим в 1149 г., так что ничего рокового,
кроме недостаточного к тому стремления, в этом совпадении обстоятельств нет.
150
угасший было энтузиазм к крестовым походам. Разумеется, это было
достигнуто не усилиями специально назначенных проповедников,
а Герман фон Зальца был не святой Бернард. Но обещания и золото,
которым император обещал оделить всех, кто за ним пойдет, тоже
оказались большой силой, за которой толпы народа готовы были
отправиться в Святую землю. Князьям, рыцарям и знатным людям
Фридрих обещал бесплатный переезд через море, а вдобавок еще
и щедро снабдил их деньгами. Этой мерой он привлек к своему пред¬
приятию множество князей, и в первую очередь ландграфа Людвига
Тюрингского, супруга впоследствии канонизированной Елизаветы,
который прибыл со своим войском к Фридриху в Сицилию в августе
1227 г. Из всех немецких земель через Альпы паломники потянулись
в Бриндизи, откуда должны были отправиться суда, тогда как фри¬
зы выбрали дальний морской путь вокруг Испании, как и англичане,
которые под предводительством своих епископов тысячами отклик¬
нулись на зов. Церковь также поддержала этот призыв, подкрепив
его щедрой раздачей индульгенций. В результате в Бриндизи стал
прибывать нескончаемый поток паломников, привлеченных заман¬
чивыми условиями. Те немногие, которые, передумав в пути, верну¬
лись назад, не оказали заметного влияния на численность прибыв¬
ших. Многие шли через Рим, где у дверей собора Святого Петра их
встречал мошенник, переодетый папским викарием, предлагавший
за плату в четыре марки серебром освободить их от данного обета, не
отбирая выданной индульгенции. Римляне потешались, глядя на эту
проделку, и не мешали мошеннику, пока спустя несколько недель об
этом не прознал находившийся в Ананьи папа и не положил конец
этому мошенничеству.
Лучше, наверное, было, чтобы как можно больше людей отку¬
пились в Риме от крестового похода. В лагере паломников в Брин¬
дизи скопились огромные толпы крестоносцев, число которых не¬
возможно было указать даже приблизительно. Во всяком случае,
их оказалось куда больше, чем ожидал император. Казалось даже,
что, несмотря на всю подготовку, на них не хватит кораблей, недо¬
ставало им и продовольствия, впрочем, император не давал обеща¬
ния взять на себя заботу об их пропитании. А вот места на кораблях
вскоре оказалось вполне достаточно, несколько лишних судов так и
остались в гавани, так как уже в середине августа в Бриндизи начал¬
ся ужасный мор, косивший крестоносцев толпами, в то время как
якобы до ю тысяч сбежали из зачумленного лагеря и рассеялись по
Италии. В начавшейся эпидемии винить никого не приходится, уже
не впервые немецкое войско, застигнутое в Италии в августовском
т
пекле, гибло подобным образом. Непривычность к южноитальян¬
ской пище и образу жизни — вот причина возникновения любой по¬
вальной болезни вроде чумы. Многие из немецких сеньоров стали
ее жертвой, а в конце концов подхватил заразу и сам император. Не¬
смотря на болезнь, он сам отправил две первые эскадры, а затем
с последней флотилией отплыл вместе с ландграфом Людвигом Тю-
рингским, своим главным помощником в затеянном предприятии,
на маленький остров Сант-Андреа, расположенный за пределами
гавани Бриндизи, чтобы там, где не надо было дышать зачумлен¬
ным воздухом, вместе с другом дожидаться выздоровления. Людвиг
тоже уже был болен. Невзирая на это, они оба 9 сентября отплыли из
Бриндизи в надежде, что морское плавание и чистый воздух помогут
им справиться с недугом. Но спустя два дня после отплытия ланд¬
граф Людвиг скончался, и император, послушавшись совета врачей,
а также магистра Тевтонского ордена и патриарха Иерусалимского
Герольда, сошел с корабля в Отранто, отложив участие в крестовом
походе до своего полного выздоровления. Передав верховное коман¬
дование герцогу Лимбургскому,1 он пообещал присоединиться к вой¬
ску следующей весной и привести с собой новое подкрепление, а сам
отправился на воды в Поццуоли. В Ананьи к папе он послал двух су¬
дей верховного суда с извинениями, чтобы они сообщили ему о сло¬
жившихся обстоятельствах.
В те немногие месяцы, что прошли со времени интронизации
папы Григория IX, между ним и императором складывались друже¬
ственные отношения. Фридрих несколько раз, пользуясь случаем,
оказывал папе различные услуги, так что к описываемому моменту
ни с той, ни с другой стороны не возникало никаких причин для вза¬
имного недовольства. Император в положенное время начал кресто¬
вый поход, а Григорий I, еще будучи кардиналом, не раз изъявлял
особую симпатию к бывшему подопечному курии: еще не так давно,
всего несколько лет назад, он называл Штауфена «любимым ростком
церкви». Но с тех пор благоприятное мнение папы об императоре
сильно изменилось. Необычайно тонкое чутье на определенные про¬
тиворечия, развившееся, возможно, от общения со святым Франци¬
ском, вскоре подсказало папе Григорию, какую огромную опасность
несет в себе Фридрих, причем он сделал это открытие уже тогда, когда
1 Генрих IV Лимбургский (1195/1200—1247), граф Берга и герцог Лимбурга,
один из основных союзников Фридриха II в Рейнланде.
никто другой еще об этом не догадывался. Григорий не был прирож¬
денным политиком государственного масштаба, зато он стал тонким
дипломатом, который насквозь видел все политические интриги, и
как дипломат он вдруг почуял — вероятно, это случилось во время
ломбардского съезда, — что надвигается новая опасность, создающая
угрозу для Папского государства в средней Италии. Ведь патримоний
преграждал императору путь, связывающий север и юг, и в случае
усиления императора папские земли оказывались в опасности. Так
как папа, глядя на первые шаги Фридриха, уже не мог надеяться, что
тот станет послушным орудием в руках церкви, ему оставалось толь¬
ко одно: нужно было всеми силами сдерживать императора.
Григорий IX не боялся предстоящей схватки, а считал ее необ¬
ходимой. Глубокий старик, он был еще крепок и хорош собой; как
священнослужитель он умел и любил окружать свою особу сияю¬
щим блеском и торжественным великолепием, являясь народу в об¬
лике тиароносного властителя. Вдобавок в этом старце еще пылал
юношеский пламень, который ярко вспыхивал как в экстатическом
восторге Франциска Ассизского, так и в неудержимой, страстной не¬
нависти к Фридриху И. Такие задатки, в сочетании с пониманием
угрозы, исходящей от Фридриха, скоро заставили его перейти в насту¬
пление, потому что Фридриху открытая борьба с церковью не сулила
ничего, кроме неприятностей. Папа Григорий ощущал себя тем из¬
бранником, которому предназначено уничтожить Штауфена, и он,
повинуясь необходимости, незамедлительно принялся делать все,
чтобы каким-то образом принудить противника к борьбе. Методы
и средства, которые он для этого использовал, — мелкие искажения
истины, несправедливые упреки и клеветнические заявления — не
отличались привлекательностью: чересчур очевидные, они порой
вызывают ощущение неловкости, лишая действия папы даже ма¬
лейшей видимости правоты, хотя бы потому, что никто, кроме него
самого, не видел, что борьба эта вызвана высшей необходимостью.
И озлобленный, упрямый старик до последнего часа неуклонно
продолжал гнуть свою линию, не обращая внимания, когда его на¬
зывали «еретиком» и когда от него отворачивались самые близкие
люди, так что при всех его порой нечистоплотных приемах он со
временем все же вырос не только в опасного, но и в великого про¬
тивника.
Едва представилась первая возможность, папа Григорий тот¬
час произвел резкий выпад против Фридриха II. 12 или 13 сентября
император принял решение задержаться в Отранто, 18-го папа для
укрепления своих позиций назначил кардиналами нескольких лом¬
1*3
бардцев, а уже через десять дней объявил об отлучении Фридриха.
Посланцев императора он даже не допустил до аудиенции, не говоря
уже о том, чтобы их выслушать. Папа имел полное право отлучить
Фридриха. Согласно Сан-Джерманским соглашениям, Фридрих II
заранее признавал правомерность своего отлучения, если не выпол¬
нит обещания к назначенному сроку — августу 1227 г. Ввиду его бо¬
лезни папа мог бы, конечно, дать ему отсрочку, однако он имел пол¬
ное право объявить отлучение, которое всегда признавал за ним и
сам Фридрих. Фактическое положение дел не оставляло сомнений —
император не отправился в крестовый поход, следовательно, он под¬
лежал отлучению, а объяснения причин тут даже не требовалось.
Особенно ясно это должен был понимать сам Фридрих, для которо¬
го, как и для папы, реальные факты были важнее причин. Но папа
Григорий оставил без внимания и то и другое. От всех доводов, глав¬
ным из которых была болезнь императора, он отмахнулся и, даже
не выслушав многочисленных свидетелей, назвал их ложью. Так же
он обошелся и с фактами, хотя для отлучения достаточно было про¬
стого упоминания об истинном положении дел — что император не
выполнил своего обещания. Это понял бы весь христианский мир.
На Фридриха и так уже неодобрительно смотрели из-за того, что он
уже не раз откладывал крестовый поход, а общественное мнение в
те уже достаточно просвещенные времена представляло собой очень
сильное оружие, которое постоянно оспаривали друг у друга импе¬
ратор и папа.
Но ядовитые энциклики папы содержали в себе очень мало ре¬
альных фактов, зато были полны голословных обвинений. Начало
крестового похода в свое время было назначено на август — по согла¬
шению между папой Гонорием и императором. Очевидно, об опас¬
ности августовской жары думали тогда меньше всего, главным было
использовать для похода все осеннее и зимнее время. Вполне понят¬
но, почему в качестве порта отправления был выбран Бриндизи, —
этот город с давних пор был излюбленной гаванью для путешествия
на Ближний Восток. Венецианцы тоже постоянно пользовались им
при выходе из Адриатики на просторы Средиземного моря. В сво¬
ем обращении к миру Григорий IX представил дело так, будто бы
у Фридриха II вследствие разрухи, царящей в его королевстве, — в
подчиненных папе вассальных землях! —■ не оставалось иного вы¬
бора, кроме Бриндизи, самой нездоровой гавани Сицилии, что он
нарочно выбрал для отправления самый нездоровый месяц в году,
умышленно приготовил недостаточное число кораблей и намерен¬
но задержал отправление паломников, вызвав тем самым страшный
154
мор. В последующее время Григорий зашел еще дальше: теперь он
заявил, что император погубил не только паломников, но и отравил
ядом ландграфа Людвига Тюрингского, и болен император не телес¬
ной, а душевной болезнью; Фридрих-де просто до того погряз в ро¬
скошестве и низменных наслаждениях, которым предавался в своем
государстве, что не нашел в себе сил от них оторваться, и ради этого,
не задумавшись, предал Святую землю. Но Григорий поведал всему
христианскому миру и другое: в поражении под Дамьеттой, по его
словам, тоже виновен император, это из-за него случилась катастро¬
фа в дельте Нила (хотя на самом деле именно Фридрих об этом пред¬
упреждал остальных) — он, мол, позволил своим людям разграбить
город, а затем сдал его на произвол султана. Свои обязательства
в отношении крестового похода он, дескать, не выполнял с самого на¬
чала, и, мало того что у него оказалось недостаточно кораблей (а это
действительно было так), но для паломников не было припасено про¬
довольствия, тысячи рыцарей, которых он обещал с собой привести,
он так и не предоставил войску и не выплатил тысячу золотых унций,
которые обещал. Вскоре, правда, Григорию пришлось выслушать от
сицилийских епископов и сицилийского адмирала Генриха Маль¬
тийского, как все обстояло на самом деле: что и государь отправил
в Сирию не тысячу, а гораздо больше рыцарей, что золото выплачено
и что император обязался доставить паломников в Святую землю, но
не обещал оплачивать их содержание. Напомнили они папе и о том,
что ломбардцы так и не прислали четырехсот рыцарей, хотя по ре¬
шению папы только этим они могли искупить свою вину, после того
как закрыли дорогу через Клаузен. Однако возражения епископов ни
к чему не привели и только побудили папу к тому, чтобы повторно
провозгласить отлучение императора.
Между тем император уже объявил о своей готовности понести
любое покаяние, возложенное на него папой, и возобновить свое
обещание, заявив, что в мае отправится в крестовый поход. Он счел
это отлучение обычной дисциплинарной мерой со стороны церкви,
и думал, что отлучение будет с него снято, когда он исполнит по¬
каяние. И у папы Григория действительно не оставалось предлога,
под которым он мог бы отказать в отпущении грехов раскаявшемуся
грешнику. Но поскольку у него были совершенно другие планы, то ему
во что бы то ни стало нужно было оставить отлучение в силе. И папа
добился своей цели, неожиданно переведя обвинение в другую об¬
ласть: вскоре вдруг оказалось, что несостоявшийся крестовый по¬
ход имеет всего лишь второстепенное значение и занимает не самое
заметное место в длинном списке провинностей императора. Речь
теперь главным образом шла об управлении Сицилией, вассаль¬
ном королевстве, подвластном папе: о порабощении сицилийской
церкви, о разногласиях многолетней давности — таких как, напри¬
мер, угнетение и изгнание мятежных баронов, и еще о ряде вопро¬
сов, которые, казалось бы, были давно улажены. Последовали но¬
вые безосновательные обвинения, часть которых являлись заведомо
ложными. Стало ясно, что папа не хочет мирно уладить возникший
конфликт, а, напротив, желает сделать наметившийся разрыв непо¬
правимым. Получить отпущение Фридрих мог только при условии,
что он, например, поставит Сицилию под верховный папский над¬
зор. На это Фридрих пойти никак не мог, так что о примирении пока
не могло быть и речи.
Замысел Григория был примерно таков: подстроить императору
на Западе столько трудностей, чтобы он и в мае следующего года не
смог выступить в крестовый поход. И если Фридрих снова его отложит,
то в глазах всего мира папа будет вправе отобрать у него Сицилию, ко¬
торой он владеет на вассальных правах, а то и низложить императора
как нарушившего обет, подобно тому как Иннокентий III в свое время
низложил Вельфа. В Ломбардии такие осложнения устроить было не¬
трудно, поэтому папа стал сближаться с ломбардцами. Он не только
назначил нескольких ломбардцев кардиналами и ни словом не упомя¬
нул о том, что ими не был предоставлен воинский контингент для кре¬
стового похода, но вскоре в своих дружественных отношениях с ними
зашел еще дальше. Когда Фридрих II решил назначить на март съезд
в Равенне и вызвать туда немецких князей, чтобы обсудить с ними ве¬
ликую распрю, то ломбардцы по уговору с папой тотчас объявили, что
готовы вновь закрыть проход через Клаузен, из-за чего император был
вынужден отказаться от проведения съезда. В конце концов согласие
между папой и Лигой, в которую вошли почти все города Ломбардии,
кроме трех или четырех во главе с Кремоной, окрепло настолько, что
дело дошло до заключения официального союза, а так как главным
для папы было помешать крестовому походу Фридриха, он позволил
своим союзникам ломбардцам задерживать и грабить паломников,
которые хотели присоединиться к крестовому походу.
Таковы были подготовительные шаги папы. Однако случались
более откровенные враждебные выпады. Однажды в Святой четверг,
когда традиционно провозглашались решения об отлучении от церк¬
ви и папа в очередной раз заявлял об экскоммуникации Фридриха II,
произошла неприятная выходка. Городская знать Рима под води¬
тельством Франджипани — семейства, которое Фридрих сумел при¬
влечь на свою сторону, — без труда смогла взбунтовать римлян про¬
156
тив римского епископа, и на второй день Пасхи, в понедельник, во
время мессы возмущенный народ с руганью окружил папу, так что он
еле унес ноги, чтобы укрыться в Латеране. Но римляне не потерпели
его присутствия в городе, и он, получив заверения в свободе выезда,
сбежал в Риети.
Долгое время Фридрих II в ответ на обвинения папы хранил мол¬
чание, надеясь как-то уладить размолвку. Но в конце концов он был
вынужден ответить на многочисленные обвинения и тогда, впервые
в жизни, тоже разослал энциклику. В отличие от папских, послания
Фридриха были написаны в спокойном и объективном тоне; он не
ораторствовал против папы с пеной у рта, а только сообщал факты:
что происходило в Бриндизи и как поступал папа. Фридрих не стре¬
мился усилить разрыв, который, как говорится в хронике, «на дол¬
гие годы сделался сущим наказанием почти для всего христианского
мира, внося в него нескончаемую смуту». В целом он выступал очень
сдержанно. Лишь в самом конце этого первого послания пробивает¬
ся первый намек на тот пафос, которым отличаются последующие,
когда он торжественно предупреждает «перед лицом неба и земного
круга», предлагая адресатам своего обращения: «Позаботьтесь, что¬
бы сие Наше послание было с почтительным вниманием зачитано
и выслушано, дабы все очевидно увидели из его содержания, как
Нас и Нашу державу без вины ославили». В Риме же, его «столице»,
оглашение послания Фридриха по требованию сената и народа Рима
было произведено особенным образом: послание императора было
оглашено с вершины Капитолия специально присланным для этого
судьей высшего суда Роффредом Беневентским.
Своими манифестами император преследовал одну цель: свести
раздор к фактам, имевшим место в действительности. В своих посла¬
ниях он подчеркивал не то, что его отлучение было несправедливым,
а что оно вызвано исключительно неисполнением обета выступить
в крестовый поход. Ибо эту основную причину папа старательно
задвигал куда-то на задний план, в то время как Фридрих ее всяче¬
ски подчеркивал. Поэтому император, для того чтобы обезоружить
папу, громко заявил на весь мир, что обещает весной следующего
года отплыть на Восток, «если только, чего не приведи Господь, до¬
садный раздор не вынудит нас против воли воздержаться от столь
святой рати». Этими словами Фридрих намекал на папские прои¬
ски, которые затем во всех подробностях разобрал в двух следующих
посланиях: что папа перед большим собранием прилюдно предал
императора, став на сторону миланцев, что папа издает приказы с
оружием идти против императора и уже начал призывать раздувать
I $7
в Сицилийском королевстве смуту, требуя бунтовать против закон¬
ного государя. Григорий IX действительно запретил сицилийскому
клиру оказывать королю помощь в военных приготовлениях, грозя
уже сейчас освободить его подданных от присяги, если Фридрих не
будет слушаться курии. Но и об этом император смог поведать всем
сторонникам, какие у него были по всему свету: поскольку папа-де не
только отказался дать ему положенное благословение, которое всегда
давалось тому, кто отправлялся в Святую землю, но и не пожелал от¬
ветить посланнику императора, достопочтенному архиепископу Аль¬
брехту Магдебургскому,1 когда тот спросил, какое удовлетворение он
желает получить от Фридриха. Главное и самое тяжкое обвинение, от
которого папе нечем было защититься, император приберег напосле¬
док: «На деньги, которые он обязан был потратить на крестоносцев,
которые служат Христову делу, этот римский священнослужитель
покупает наемников против Нас, чтобы всюду, где только возможно,
вести против Нас войну».
Но Фридрих прекрасно понимал, что словами может только пред¬
ставить вещи в правильном свете, но что доказать свою добрую волю
он может «не устами, а только делами»; только так он мог отразить
нападки папы и даже обратить против понтифика его же собственное
оружие, если изобличит его деяния перед всем светом и покажет, что
его слова были ложью. Теперь ничто более не могло удержать его вы¬
ступление в крестовый поход, даже то, что папа, опасавшийся «дья¬
вольских наущений», почти напрямую запретил Фридриху выходить
в поход, прежде чем с него будет снято отлучение. Однако интриги
неглупого папы были все же слишком явны и откровенны. Запре¬
щая императору выходить в поход, пока на нем лежит отлучение, он
и не думал его снимать и даже ни единым словом не намекал, какого
удовлетворения ожидает от императора. Если бы Фридрих, повину¬
ясь папе, действительно остался в Сицилии, то все козыри оказались
бы в руках Григория, ибо новое промедление окончательно подтвер¬
дило бы его правоту. Учитывая эти обстоятельства, император сделал
очень удачный ход, когда, невзирая на все угрозы папы, не поддался
на его уговоры и не отказался от крестового похода. Только демон¬
1 Альбрехт I (ок. 1170—1232), граф Кефернбург, основатель готического собо¬
ра в Магдебурге, с 1212 г. поддерживал Фридриха, покровительствовал Вальтеру
фон дер Фогельвейде. Несмотря на многолетние усилия, в Италии мира между
папой и императором он так и не добился.
188
стративный и крупный поступок мог снова сделать его хозяином по¬
ложения, и весной он выслал вперед пятьсот рыцарей под началом
своего маршала Рикардо Филангьери и провел в Барлетте съезд, на
котором назначил своим наместником в королевстве герцога Споле¬
то Райнальда фон Урслингена.1 В конце июня, получив добрые вести
из Сирии, Фридрих сел на корабль и отправился со своими галерами
в Святую землю. «И вот Мы уже благополучно повернули из Брин¬
дизи в сторону Сирии и спешим, подгоняемые попутным ветром, со
Христом, водителем Нашим», — сообщал отлученный император
о начале путешествия.
Никто не ожидал, что император отправится в путь, и тем бо¬
лее Григорий IX, который теперь наверняка подумал, что своей не¬
примиримостью сам поставил себя в неудобное положение. «Мы
не знаем, чьему глупому совету он последовал, а вернее, какая не¬
мецкая хитрость заставила его так поступить, чтобы без покаяния
и отпущения тайком покинуть гавань Бриндизи, так что никто
даже в точности не знает, куда он направляется», — писал папа
вскоре после отплытия Фридриха. Но и поставленный в невыгод¬
ное положение человека, которому надо оправдываться, Григорий
все еще не помышлял о том, чтобы сделать шаг к примирению, а,
напротив, зная, что император уехал далеко на Восток, он решил,
что в мире Запада он получил полную свободу действий. Едва при¬
шло известие, что Фридрих высадился в Сирии и можно не опа¬
саться его скорого возвращения, как Григорий IX уже открыл дав¬
но задуманные военные действия, освободив подданных империи
и Сицилии от присяги на верность своему государю, а затем стал
хлопотать о том, чтобы посадить на германский трон нового коро¬
ля — в соперники прежнему. Ему действительно удалось подыскать
нового Вельфа, но тот скоро одумался, поняв, что не хочет умереть
такой же смертью, как его дядя Оттон IV.1 2 Рухнули и все остальные
1 Райнальд фон Урслинген (ок. 1185 — ок. 1240), герцог Сполето в 1218—
1230 гг. Наследовал титул отца, сподвижника Барбароссы, однако вынужден
был бороться с папством за свои владения, уступленные Фридрихом Папскому
государству; после признания Сполето за понтификом фон Урслинген попал
в опалу.
2 Оттон I Люнебургский Дитя (1204—1252), i-й герцог Брауншвейг-Люне-
бурга, основатель Брауншвейгской династии, сумевший значительно усилить
позиции Вельфов, пошатнувшиеся после поражения Генриха Льва и распри его
наследников. Он был племянником императора Оттона IV Брауншвейгского.
В союзе с его дядей Вальдемаром II Датским он пытался расширить свои вла¬
дения в северной Германии за счет Шверина, но неудачно, а потом с середины
1230-х гг. пошел на примирение со Штауфеном.
планы папы в отношении Германии. На этот раз светские и цер¬
ковные князья оказались на стороне своего щедрого императора,
и, хотя они не видели причин для того, чтобы выступить в защиту
Фридриха, его отлучение от церкви, под которое вместе с отцом
подпал и шестнадцатилетний Генрих, их нисколько не волновало.
А когда до Германии дошли вести о первых победах, одержанных
на Ближнем Востоке, то даже среди простого народа раздались
недовольные голоса, резко критиковавшие папу за нечистые ма¬
хинации. Папа-де одержим дьяволом, от больной головы хороше¬
го ждать нечего. Другие говорили, что поведение папы — дурной
знак, предрекающий падение церкви, третьи возмущались: «Этого
вреда христианскому народу не расхлебать и до Судного дня». Но
больше всего негодования в Германии и во всем остальном мире
вызвало коварство папы Григория. Ибо когда наместник импера¬
тора Райнальд Сполетский, совершенно справедливо восприняв
освобождение подданных от принесенной государю присяги за
объявление войны, вторгся со своими сицилийцами и сарацина¬
ми в провинцию Марке и свое бывшее герцогство Сполето, — чем,
конечно, превысил свои полномочия, — папа, давно ожидавший
чего-то подобного, со своей армией «ключарей» — первым во¬
оруженным формированием под знаком святого Петра1 — при
поддержке ломбардских мятежников напал на Сицилийское ко¬
ролевство и, обрабатывая умы населения в нужном ему духе с по¬
мощью францисканцев, распространил слух, будто бы император
умер, так что народ перестал понимать, как себя вести, и вскоре
большая часть материковой части оказалась в руках понтифика.
Тут-то люди и поверили в то, что говорил император, что Григо¬
рий потратил деньги, предназначенные для крестового похода, на
своих наемников, и если уж всех удивляло непонятное упорство,
которое папа проявлял в борьбе с крестоносцем, то совершенно
невозможно было понять, как наместник Бога на земле, которому
вообще нельзя призывать к пролитию крови, может завести себе
наемное войско и пойти войной против христианского государя,
чьи земли, пока он далеко на Востоке сражается за правое дело, по
старинному, освященному временем обычаю должны находиться
под защитой церкви. Все это так испортило репутацию папы, что
вряд ли кто-то поверил в его оправдания, хотя в конечном счете
они имели под собой справедливое основание: что «эта война не¬
1 Знаменем войск папы римского стал символ ключа, в знак святого Петра,
который держит в руках ключи от Царствия Небесного.
обходима для защиты христианской веры, дабы такой могучий
враг церкви был изгнан с вершины имперской власти». Григорий
понимал, почему это необходимо. Но в глазах целого света все пред¬
ставало в совершенно противоположном виде.
Решение императора покинуть Европу при таких обстоятель¬
ствах показывает, что он затеял очень опасную игру, где на кон
было поставлено все. Ко времени его отъезда Ломбардия была для
него, можно сказать, полностью потеряна. Ему также было извест¬
но, что папа собирается разрешить его подданных от присяги и за¬
брать себе Сицилию, которую он рассматривает как данную коро¬
лю в ленное владение. Фридрих II был достаточно опытен, чтобы
понимать: следующим шагом папы будет его низложение. Таким
образом, под вопросом оказалось все его западное владычество,
и случись так, что к этому добавится поражение на Востоке, оно бу¬
дет воспринято как знак свыше: Бог осудил его за гордыню, за то,
что он, отлученный от церкви, осмелился все же ступить на Свя¬
тую землю. Тогда Фридриху вместе с обоими тронами пришлось
бы навсегда распроститься с мечтами о Римской империи. Поэто¬
му у него не оставалось другого выхода, как во что бы то ни стало
добиться успеха на Востоке. Там ему предстояло преодолеть мно¬
жество трудностей, и Фридрих это наверняка прекрасно понимал.
Но, как он сам говорил, он не подавал вида, и окружающие видели
на его лице привычное светлое и спокойное выражение. Воистину
этот странный крестовый поход отлученного от церкви императо¬
ра, над которым даже в Святой земле тяготело папское проклятие,
относится к числу самых прекрасных и удивительных моментов его
богатой событиями жизни. Ибо на короткий промежуток времени
Фридрих II вырвался из хаоса европейских неурядиц и был свобо¬
ден, как какой-нибудь авантюрист или, выражаясь словами папы
Григория IX, «словно пират».
В июле 1228 г. Фридрих II вышел из Бриндизи с флотилией из
сорока галер под командованием адмирала Генриха Мальтийского,
сопровождаемый преданным ему епископом Берардом Палермским
и камергером сицилийцем Рикардо, который постоянно находился
при императоре, начиная с путешествия «апулийского мальчика»
в Германию. Кроме того, с ним были архиепископ Капуи Иаков, ко¬
торый также принадлежал к числу приближенных придворных, в то
время как другие друзья императора — магистр Тевтонского ордена,
граф Томмазо да Аквино и маршал Рикардо Филангьери — уже ожи¬
дали императора в Сирии. В императорской свите было и множество
представителей немецкой знати, один из которых — Конрад фон Го-
191
генлоэ1 — вскоре поступил на службу при особе императора. Среди
сарацинской челяди, которая, как всегда, сопровождала императо¬
ра, находился учитель Фридриха II, арабский диалектик родом из
сицилийских сарацин. В скором времени императору, знавшему
арабский язык, больше всех воинов и оружия пригодилось именно
владение им.
Папа Григорий недаром говорил, что неизвестно даже, куда
поплыл император. Ибо к крестовому походу Фридрих приурочил
и другое предприятие. Через три недели после отплытия из Брин¬
дизи и, держа курс в основном вдоль побережья и миновав Корфу,
Кефалонию, Крит и Родос, галеры стали на якорь у Кипра в гава¬
ни Лимасола. В свое время Амальрих Лузиньян,1 2 правитель этого
острова, принял корону Кипра из рук Генриха VI и с тех пор счи¬
тался вассалом Римской империи. Однако в годы, когда в Германии
шла борьба за престол, этот остров вышел из-под власти империи,
и Фридриху пришлось прервать свое путешествие на Святую землю,
чтобы осуществить давно задуманное дело — вернуть себе Кипр. Та¬
кая необходимость была вызвана не только тем, что Фридрих счи¬
тал возвращение утраченных ранее земель задачей императорской
власти, но и потому, что в условиях сирийского похода Кипр приоб¬
рел для него особое значение в качестве важного опорного пункта.
Этот крупный остров мог с легкостью найти средства на тысячу во¬
оруженных воинов, и они могли прийти на смену войску Фридри¬
ха, которое он мог бы использовать для других нужд. Достаточно
отметить, что Фридрих, хотя и с некоторыми приключениями, од¬
нако без применения оружия, достиг на Кипре всего, чего хотел.
В результате был заключен договор с опекуном двенадцатилетне¬
го короля, сирийским аристократом Жаном Ибелином,3 известным
1 Конрад фон Гогенлоэ (ок. 1195 — после 1249), один из трех братьев, ставших
основателями этого знатного рода, занимавшего высокие посты в германских го¬
сударствах и Российской империи до начала XX в. Конрад был верным сподвиж¬
ником Фридриха II, получив от него немалые владения в Италии.
2 Амори II Иерусалимский и Амори I Кипрский де Лузиньян (ок. 1145—1205),
король Кипра с 1194 г., а с 1197 г. король Иерусалимский. Автор не слишком то¬
чен в описании судьбы кипрской короны, доставшейся старшему брату Амори
Ги де Лузиньяну на исходе Третьего крестового похода. Остров был выкуплен у
тамплиеров при участии Ричарда Львиное Сердце. Основанная династия прави¬
ла Кипром до 1474—1489 гг.
3 Жан I Ибелин (1177—1236), сеньор Бейрута и регент Иерусалимского и
Кипрского королевств. После отплытия Фридриха II в 1229 г. попытался вер¬
нуть себе контроль над Кипром как регент короля Генриха де Лузиньяна, но
неудачно.
как выдающийся правовед и славящимся своим красноречием, на¬
ходчивостью и изворотливостью. Согласно этому договору, опекун¬
ство над королем и регентство переходили на условиях вассальной
зависимости к императору, который вскоре назначил в Кипрское
королевство сицилийского наместника, поставил в крепости сици¬
лийских кастелянов, а на местах для сбора податей поставил чи¬
новников своего казначейства. Ибелину и кипрским рыцарям было
приказано присоединиться к войску на Святой земле.
Таковы были итоги продлившегося несколько недель пребыва¬
ния на Кипре. Несколько событий, случившихся на этом острове, как
и многое другое в жизни императора, похожи на эпизоды из рыцар¬
ского эпоса, так что с удовольствием читаешь рассказ о том, как Жан
Ибелин, возглавлявший партию противников императора, на первую
встречу явился к нему в траурном одеянии. По его словам, он надел
его в знак скорби по умершему брату. Император велел поднести ему
в подарок богатые багряные одежды и попросил надеть их для импе¬
раторского пира, так как радость от лицезрения императора должна
перевесить даже скорбь по покойному брату. И вот спустя несколько
дней состоялось блистательное застолье, во время которого Ибелин
сидел одесную императора, а его сыновья прислуживали за столом
в качестве пажей. Но к окончанию пира дворец наполнился воина¬
ми и матросами с императорских галер, и Фридрих суровым голосом
потребовал от Ибелина отчета о выполнении опекунских обязанно¬
стей. Испуганный Ибелин сначала не нашелся, что ответить. Но ког¬
да разгневанный император поклялся своей головой, что прикажет
арестовать Ибелина, великий юрист был вынужден произнести одну
из тех своих знаменитых речей, которыми, бывало, восхищенно за¬
слушивались при сирийском дворе, так что Фридрих выслушал ее со
вниманием. Но Ибелина это происшествие насторожило, и однажды
ночью он тайком сбежал с кипрскими рыцарями, которые давно уже
предостерегали его об опасности, а теперь решили отомстить импе¬
ратору за грубый прием. При шуме, поднятом беглецами, император,
опасаясь нападения, провел ночь на своих кораблях, с тем чтобы по¬
утру пуститься за ними в погоню; беглецы же укрылись в неприступ¬
ной крепости Dieu сГAmour.1 В конце концов был заключен договор,
положивший конец этим приключениям. Ибелин отправился с им¬
ператором в Святую землю и не раз оказывал там полезные услуги,
за что потом, правда, еще сильнее ему отомстил.
1 Замок Св. Илариона (также Дидимы) на северном побережье Кипра. Не¬
когда считался неприступным, просуществовал до XVI в.
№
Весть о быстром успехе на Кипре, очевидно, долетела до Сирии
вперед императора. Когда он высаживался в Акре, его встретили не¬
описуемым ликованием, а паломники ожидали, что приезд импера¬
тора принесет «спасение Израилю», памятуя о древнем и вечно жи¬
вом пророчестве, что с Запада придет император, который объединит
Восток и Запад, освободит Иерусалим и тогда исполнятся времена.
Встречать императора явились и клирики, и, хотя пастырский по¬
целуй отлученному императору они дать не могли, иоанниты и там¬
плиеры преклонили перед ним колена. Мусульмане же подумали,
что могущественный император, «царь эмиров», явился с огромным
войском, и испугались.
Вскоре они поняли, что их страхи были напрасны: в Акре собра¬
лось не более десяти тысяч паломников и тысяча конников, и оказа¬
лось, что даже на эти невеликие силы император не может полностью
положиться. Ибо через несколько дней после того, как он высадился,
в Акру явились два францисканца — посланцы папы с повелением
ни в чем не повиноваться отлученному императору. Так раздор меж¬
ду папой и императором был перенесен и на Святую землю, где все
ожидали, что за выполненный обет с императора будет снято отлуче¬
ние, и это подрывало отношение к императору как к главе христиан¬
ского мира и вносило раздор среди паломников, разделив их на два
враждующих лагеря. В распоряжении императора оставались только
сицилийцы и немцы с их рыцарским орденом, да еще пизанцы и ге¬
нуэзцы, остальные же: англичане и французы вместе с иоаннита-
ми и тамплиерами, а главное — клир, объединялись отныне целью
по возможности чинить помехи императору и препятствовать всем
его начинаниям. Император в интересах дела вел себя чрезвычайно
сдержанно и старался убрать все поводы для раздора. Номинально
он даже передал руководство в руки магистра Тевтонского ордена
Германа фон Зальцы, своего сицилийского маршала Рикардо Филан-
гьери и сирийского коннетабля Одо де Монбельяра,1 чтобы приказы
исходили не от него, а все делалось бы по велению Господа и ради
христианской веры. Но все старания императора были напрасны,
пока папа и его легат, патриарх Иерусалима Герольд, продолжали
свою безудержную травлю. В условиях непрекращающегося подстре¬
1 Одо де Монбельяр (ок. 1205—1247), бальи Иерусалима и князь Галилеи.
Один из организаторов брака Изабеллы Иерусалимской с Фридрихом и актив¬
ный участник междоусобных войн в Заморье после отъезда Гогенштауфена из
Святой земли. Одним из следствий этого, а также благодаря дестабилизации об¬
становки в Азии в ходе монгольских завоеваний стала полная потеря его владе¬
ний.
194
кательства, усугубленного известием о том, что папа Григорий осво¬
бодил подданных императора от присяги на верность, Фридрих II
приступил к решению труднейшей задачи, которая стояла перед ним
на Востоке. В силу обстоятельств он не мог предпринимать против
сарацин военные действия, даже если бы хотел. Однако таких планов
у него не было с самого начала.
Еще недавно политическая обстановка на Востоке складывалась
чрезвычайно благоприятно для Фридриха. Мусульманские князья
перессорились между собой, и император намеревался воспользо¬
ваться их раздорами в свою пользу. У него давно уже шли перего¬
воры с султаном Египта Аль-Камилем. Аль-Камиль, сын основателя
династии Айюбидов, рыцарственного Саладина, огромная держава
которого после его смерти была разделена между его сыновьями,
подозревал, что ему угрожает опасность со стороны его брата Аль-
Ашрафа.1 Поэтому египетский султан стал искать против него союз¬
ника. И как только этот султан услышал о предстоящем крестовом
походе императора в Сирию, который неизбежно означал, что он ста¬
новится врагом правящего в Дамаске Аль-Ашрафа, тотчас отправил
в Сицилию послов, которые предложили Фридриху заключить союз,
предлагая вместе завоевать и отдать ему Иерусалимское королевство,
а взамен требуя только, чтобы Фридрих поторопился с походом. Они
обменялись еще несколькими посольствами, которые со стороны
Фридриха возглавлял епископ Берард Палермский, а со стороны сул¬
тана — эмир Фахр ад-Дин, а также дарами, причем Фридрих получил
в подарок слона. Когда переговоры заметно продвинулись, Фридрих,
хотя и позднее задуманного, наконец прибыл в Акру и оповестил об
этом султана через своего сирийского наместника графа Томмазо да
Аквино.
Впоследствии рассказывали, что султан в честь прибытия Фрид¬
риха II устлал коврами улицы. Но даже в переносном смысле, как
выражение величайшего дружелюбия, это вряд ли было возможно,
1 Айюбиды правили в Египте, свергнув шиитских халифов Фатимидов,
а затем в Сирии в 1171—1250 гг. Они вернули эту часть мусульманского мира
под духовный контроль багдадского суннитского халифа. После смерти осно¬
вателя династии Салах ад-Дина в 1193 г. их держава и сам род распались на
множество уделов и ветвей. Хотя Аль-Камиль (правил в Египте в 1218—1238 гг.) и
его братья отразили Пятый крестовый поход совместными усилиями, однако
сразу после победы, в начале 1220-х гг., они стали ожесточенными соперни¬
ками.
т
так как султан Аль-Камиль стоял в это время со своим громадным
войском под Наблусом. Он принял послов императора с большим
почетом, провел военный парад и со своей стороны отправил к Фрид¬
риху Фахр ад-Дина с богатыми дарами: тканями и драгоценными
каменьями, скаковыми верблюдами и мулами. Однако о том, чтобы
отдать Иерусалим, речи уже не шло, так как обстановка сильно пе¬
ременилась в невыгодную для императора сторону. Их общий враг,
султан Дамаска Аль-Ашраф, которого боялся Аль-Камиль, в это вре¬
мя умер, а его малолетний сын не представлял для султана Египта
большой угрозы. Таким образом, Аль-Камиль, успевший недавно
заключить еще и союз с султаном Месопотамии,1 уже без помощи
Фридриха завоевал большую часть Дамасского царства вместе с
Иерусалимом, и западный союзник, которого он только что при¬
зывал и которому столько наобещал, стал для него лишней обузой.
Ведь Фридрих требовал отдать ему землю, которая принадлежала
египетскому султану и которую тот только что сам для себя завоевал.
Аль-Камиль прибегнул к распространенному на Востоке в подобных
случаях средству: он с величайшей вежливостью, нескончаемыми
знаками внимания и живейшими заверениями в нерушимой друж¬
бе упорно замалчивал самый главный вопрос. К тому же от султана
не укрылась слабость императорского войска и не были тайной раз¬
доры между Фридрихом и папой, поэтому он вдруг «запамятовал»
существование императора, а следующего посланца, нотариуса, про¬
сто не заметил.
Фридрих оказался в отчаянном положении: ему необходим был
успех, а все точно сговорились против него. Вступать в вооруженную
схватку с могучим войском Аль-Камиля он просто не мог себе по¬
зволить. Паломники и ратники, которых он все же стянул поближе
к Наблусу, в Яффу, были еле живы от голода, потому что корабли
с продовольствием задержались в пути из-за штормов. Переговоры,
на которые он делал ставку, закончились неудачей, из Сицилии шли
тревожные вести о военных приготовлениях папы, и наконец, самое
скверное — в собственном войске против императора пуще прежнего
усердствовали подстрекатели. Из перехваченных писем можно было
узнать, что папа уговаривает султана ни в коем случае не возвращать
Иерусалим императору. Вот до чего дошло дело из-за страха папы,
что, если бы отлученный император добился успеха, для него это
было бы равносильно приговору Божьего суда. И люди действитель-
1 Точнее, с правителем северной части этого региона, где в 1220—1244 гг.
правил Шихаб ад-Дин Гази.
196
по верили, что папа способен на такое предательство, об этом свиде¬
тельствуют как подметные письма, так и многочисленные сказания о
крестовых походах, связанные с этими событиями. В позднейших ва¬
риантах говорится даже о пленении Фридриха, якобы папа велел на¬
рисовать портрет Фридриха и послал его султану, дабы тот не ошиб¬
ся, перепутав императора с кем-то другим. Поэтому Фридрих не мог
продвинуться на Востоке ни на шаг, при том что в Сицилии срочно
требовалось его присутствие, но сам он был вынужден бесполезно те¬
рять драгоценное время. Тут поневоле поверишь в то, что он говорил
об этом позднее: он, мол, плакал от горя и злости и уже подумывал,
не вернуться ли лучше назад, «но поспешно скрыв раздирающую
боль за безмятежной миной, чтобы недруги не возликовали, прознав
про это... принимался за переговоры о мирном соглашении, чтобы
ускорить возвращение».
И вот посреди такой безнадежности снова возобновились пере¬
говоры, причем благодаря вражеской стороне. Восхищавшийся им¬
ператором и дружески расположенный к нему Фахр ад-Дин, послан¬
ник султана, сочувствуя Фридриху, дал ему понять, что он скорее
сможет чего-то добиться, если заменит неугодного султану послан¬
ца кем-нибудь другим. На переговоры с султаном вместо нотариуса
снова стал ходить граф Томмазо да Аквино, в то время как Фридрих
совещался с Фахр ад-Дином — что, в общем, говорит о том, какую
большую роль в этих переговорах играли личные отношения.
Фридрих был большой мастер в таких собеседованиях. Благодаря
своему обаянию, широким познаниям и находчивости он по мень¬
шей мере не уступал в споре любому противнику, подвести его могла
разве что его страстная гордость и его язвительное остроумие. Но
•|ут, где речь шла не о резких требованиях, а о том, чтобы добиться
встречной любезности, такая опасность не возникала, так что бесе¬
ды с таким образованным человеком, как Фахр ад-Дин, по сравне¬
нию с нескончаемыми дрязгами в собственном лагере должны были
казаться Фридриху приятным отдохновением. Фридрих в совершен¬
стве владел арабским языком, был знаком с арабской поэзией, а свои
поразительные познания в области философии и логики, математи¬
ки и медицины, а также во всех других науках благодаря владению
арабской диалектикой он всегда умел применить к месту в столь
ценимой на Востоке философской беседе. Зная, каким должно быть
правильное обхождение на примере переселенных в Лучеру сара¬
цинских подданных, он, очутившись на Востоке, являл безупречные
светские манеры. В беседах с Фахр ад-Дином он не избегал разгово¬
ров на философские темы и рассуждений о государственном устрой-
т
стве, а его собеседник наверняка что-то потом рассказывал султану
об императоре.
Аль-Камиль, без сомнения, тоже был способен по достоин¬
ству оценить такие качества. Его вообще можно было бы назвать
восточным двойником императора, но, может быть, правильнее
будет провести это сравнение в обратную строну. Султан любил
обсуждать с учеными вопросы юриспруденции и вступать с ними
в особенно ценимые у арабов рассуждения о грамматике. Он сам
был поэтом, и до нас дошли некоторые его стихи. Рассказывают,
что в его дворце в горах «по вечерам рядом с троном собирались
на креслах пятьдесят ученых, и он вел с ними беседы». Он тратил
много денег на науку, основал в Каире школу и платил стипендии
знатокам юриспруденции. В нем отмечали любезное обращение,
хотя держался он строго и величаво. К тому же он был хорошим
администратором, сам проверял налоговые списки и придумывал
новые, небывалые налоги. Как и Фридрих, он не стремился к лиш¬
нему кровопролитию, если находилась возможность решить во¬
прос мирным путем, а потому переговоры оказались недолгими и
принесли результат.
То немногое, что нам о них известно, свидетельствует о том, что
Фридрих стремился прежде всего установить с мусульманами лич¬
ные дружественные отношения. Он пришел, мол, не как завоева¬
тель, а только чтобы получить ранее обещанное. «Если бы мне не
приходилось опасаться утраты уважения среди франков, я бы не по¬
требовал от султана таких условий», — откровенно признался он под
конец переговоров. И, вероятно, все предшествующие переговоры
проходили в той же тональности. Но пока они продолжались, ника¬
ких сведений об их политическом содержании наружу не проника¬
ло. Эту таинственность, необходимую ввиду партийных разногласий
в христианском лагере и подстрекательских происков сторонников
папы, императору ставили в большой укор. Сторонники папы по¬
лагали мерзостью то, что он вообще вступает в переговоры с не¬
верными, но и швабский поэт Фрейданк, восхищавшийся Фридри¬
хом, сам участник крестового похода, считал, что пора «положить
конец шептаниям», ценность которых без Высокого совета вообще
сомнительна. Ни сторонники папы, ни немецкая сторона не могли
одобрительно смотреть на самодержавную манеру ведения перего¬
воров не прибегавшего к советам знати Фридриха, но такой подход
к переговорам соответствовал методам Аль-Камиля. О нем известно,
что государственные дела он всегда решал самостоятельно, не пола¬
гаясь на визиря, а по смерти последнего визиря более никого на эту
т
должность не назначал, а довольствовался одним писцом. С другой
стороны, Фридрих был достаточно опытен и хорошо знал, что путем
публичных переговоров недостижимо многое из того, чего можно
получить в качестве взаимных любезных одолжений. Секретность
переговоров облегчала, а порой и открывала возможность пойти на
отдельные уступки, а вопрос сейчас стоял именно об уступках. До¬
говор, который в конце концов 18 февраля 1229 г. заключил Фрид¬
рих, носит на себе отчетливый отпечаток компромисса и окрашен
дружелюбным отношением Аль-Камиля. Среди христиан преобла¬
дало недовольство тем, что единственным ручательством за соблю¬
дение договоренностей было слово Фридриха и Аль-Камиля. По это¬
му договору Фридриху был возвращен Иерусалим, за исключением
Храмовой горы аш-Шариф с мечетью Омара Аль-Аксы и Куполом
Скалы — Храмом Соломона. Но христианским паломникам разре¬
шалось творить там молитву, так же как мусульманам разрешалось
молиться в Вифлееме, который отошел к Фридриху. Отошел к Фрид¬
риху и Назарет вкупе с узким коридором для прохода от побережья
в Иерусалим, достались ему также Сидон и Цезария, Яффа, Акра
и некоторые другие места. Почти везде христиане имели право воз¬
водить укрепления, и, поскольку Иерусалимское королевство невоз¬
можно было в таком виде удерживать с помощью оружия, одновре¬
менно на десять лет было заключено перемирие, которое Фридрих,
полагаясь на дружеские отношения с Аль-Камилем, надеялся прод¬
лить и по истечении этого срока.
У договора, правда, были некоторые недостатки. Но фанатиче¬
ские нападки сторонников папы против этой «неуклюжей поделки»
тем не менее были безосновательны. Отлученному от церкви Фрид¬
риху II удалось сделать то, чего после завоевания Иерусалима вой¬
сками Саладина не добивался до него ни один император и чего не
достигли без него крестоносцы: освободить священный Иерусалим.
Когда Фридрих объявил об этом перед созванными для этого сообще¬
ния паломниками, они встретили его слова громким ликованием,
и по совету Германа фон Зальцы император решил первым войти
в Иерусалим во главе шествия паломников. С папской стороны это
известие было встречено с яростью, не уступавшей по силе той радо¬
сти, которая охватила сторонников императора. Для папской партии
ничего не могло быть страшнее, чем успех императора. Патриарх Ге¬
рольд безуспешно попытался запретить паломникам идти в Иеруса¬
лим вместе с императором. Обозленный тем, что Фридрих не спросил
у него совета и что все немцы радуются, он писал папе: «У немцев
вообще была одна забота, как бы им поскорее посетить Гроб Госпо¬
199
день, и они, единственные из всех народов, громко торжествовали
и зажгли в городе праздничные огни, тогда как все прочие не видели
в этом ничего, кроме глупости».
Озлобление Герольда против императора в конце концов пере¬
шло все границы. Подробно пересказывая папе содержание дого¬
вора, он фарисейски комментировал все его слабые места, которые
появились в основном из-за его же предательского поведения, и вы¬
ставлял императора глупцом, который позволил мусульманам про¬
вести себя. Особенно подогревало его злобу то, что в договоре не
было ни единого пункта о возвращении церковного и монастырско¬
го имущества. Папа незамедлительно опубликовал это донесение,
добавив в него черных красок и коварно выставив в нем вредонос¬
ность всего сделанного императором Фридрихом, в первую очередь
того, что он вообще вступил в переговоры с неверными и позволил
язычникам молиться в Иерусалиме. А тот факт, что в конечном сче¬
те Фридрих достиг того, чего не добились за все время огромные
рати крестоносцев, папа Григорий умело затушевал.
Между тем реакция, которую утрата Иерусалима вызвала среди
мусульман, показывала, что Аль-Камиль пошел в ходе переговоров
на такие крайние уступки, дальше которых он не мог бы зайти ни на
шаг. «Иерусалим для нас, — писал когда-то Саладин Ричарду Льви¬
ное Сердце, — такая же святыня, как и для вас, и даже еще большая,
ибо оттуда пророк совершил свое ночное восхождение на небеса и там
собираются ангелы». За это халиф Багдада потребовал Камиля к от¬
вету, другие султаны рассердились на него, и общая скорбь, вызван¬
ная утратой Священного города, воспринятой как тяжелейший удар
по исламу, вылилась в открытые выступления против Аль-Камиля,
завершением которых стало протестное богослужение. Впрочем, сул¬
тан в наказание за него просто-напросто забрал драгоценности ме¬
чети. На Фридриха, очевидно, произвело должное впечатление, что
султан прибегнул к такому средству. Но мусульмане все-таки при¬
знали, что Аль-Камиль призвал Фридриха, находясь в безвыходном
положении, и утешались, возлагая надежды на будущее и на волю
Аллаха. Султан действительно получал от этого договора очень не¬
значительную выгоду, она заключалась разве что в том, что на слу¬
чай своих будущих завоевательных походов он убрал с пути помехи,
предотвратив новый крестовый поход, который бы неизбежно на¬
чался, если бы он отказался отдать Иерусалим. Зато личные связи
между Аль-Камилем и Фридрихом становились все теплее, хотя оба
государя вызывали недовольство и с той и с другой стороны своей
дружбой с иноверцем.
200
Фридрих, несомненно, достиг желанного большого успеха — ос¬
вобождения Иерусалима, осуществленного в основном благодаря
эмиру Фахр ад-Дину. Есть легенда, что император посвятил его в ры¬
цари и дозволил носить в своем гербе императорского орла. В этом
нет ничего невероятного, и подобная история сохранилась в преда¬
ниях о Ричарде Львиное Сердце. Мир Запада и Востока представ¬
лял собой тогда единое большое рыцарское «койне», в котором при
многочисленных совпадавших чертах религиозные границы уже не
представляли собой непреодолимых преград,1 тем более когда речь
шла о рыцарях. Нормы аристократического рыцарства, как показы¬
вает эпос Фирдоуси,1 2 на Востоке, в Персии, были выработаны даже
раньше, чем в Европе. И здесь и там в это время очень живо было
ощущение рыцарской общности, и в западном эпосе сарацинский
рыцарь всегда изображен особенно благородным в своих поступках:
достаточно вспомнить Фейрефица, «пестрого брата» Парцифаля, по¬
мощника Ортнита, мудрого язычника Захарию, да и Ариостова Ме-
дора, а главное — Саладина, славный идеал восточного рыцарства,
которого Данте поместил в Элизий великих языческих поэтов и ге¬
роев, хотя тот и отвоевал у христиан Иерусалим. Общий космос без
такого рода героя был бы не полон.
Фридриху II и самому довелось познакомиться с сарацинской ры¬
царственностью. Из Иерусалима он с небольшой группой спутников
хотел отправиться в паломничество к месту крещения на реке Иор¬
дан. Тамплиеры, превратившиеся в слепые орудия патриарха, опо¬
вестили, якобы по указанию самого папы, султана Аль-Камиля, что
сейчас ему представится возможность взять Фридриха в плен, а то
и убить. У Аль-Камиля такое предательство вызвало отвращение, и он,
чтобы посрамить христианских рыцарей папы, добавив к письму не¬
большую приписку, отослал его Фридриху, который с тех пор пресле¬
1 Скорее не «уже», как полагал автор, а «еще». Глубокие отличия ислама
были в Европе даже к окончанию эпохи Крестовых походов совершенно не осо¬
знаны. Едва научившись отличать мусульман от язычников, католический мир
попытался относиться к мусульманам как к странной, но христианской еретиче¬
ской секте, которую можно обратить в истинную веру, продемонстрировав «ис¬
тинные» заповеди и обряды. Мусульмане значительно лучше представляли себе
соотношение мировых религий, хотя заходили в своей критике христианства за
«многобожие» и «идолопоклонство» значительно далее того, что завещал про¬
рок Мухаммед.
2 То есть «Шахнаме».
201
довал тамплиеров с неугасимой ненавистью. Фридрих был благода¬
рен султану за эту услугу и всю жизнь сохранял к нему дружеские
чувства, а после смерти Аль-Камиля перенес их на его сына.
У арабов сохранилась о Фридрихе добрая память. Отчасти из
политических интересов, отчасти по личной симпатии Фридрих II
всегда выказывал себя в общении с арабами почти как один из них.
Искренне восхищаясь арабской ученостью, он в то же время созна¬
тельно демонстрировал уважение к их религии и обычаям. Среди
арабов ходило много историй об императоре, общий тон которых
вполне соответствовал другим высказываниям Фридриха. Так, на¬
пример, в Иерусалиме один эмир султана сводил Фридриха в мечеть
Омара. При выходе император увидел стоящего у дверей христиан¬
ского священника, который с Евангелием в руках собирал милосты¬
ню, обратился он также и к Фридриху. А тот в ответ на рыцарский
поступок сарацина оттолкнул просящего с такой силой, что сбил
священника с ног, и воскликнул: «Ах, ты, негодник! Мы все здесь
всего лишь рабы султана, который многое нам позволяет, а ты еще
смеешь выходить за пределы предписанных им границ! Когда еще
кто-то из вас вот так сюда сунется, то ей-ей, убью его своими рука¬
ми!» Что император не чурается рукоприкладства, было достаточно
хорошо известно, об этом много рассказов. В Иерусалиме Фридрих
жил в доме кади Шаме ад-Дина. Из учтивости, чтобы не оскорбить
религиозных чувств своего друга, султан запретил муэдзину сзы¬
вать при нем верующих на молитву. Но тот забыл о распоряжении,
и когда пришло время утренней молитвы, взошел на минарет и стал
выкликать стихи, обращенные против христиан: «Не брал себе Ал¬
лах сына» и тому подобные. Кади призвал его к ответу, и в следую¬
щую ночь он уже такого не делал. А наутро Фридрих позвал кади и
спросил у него, почему муэдзин нынче молчал. Кади рассказал ему
о повелении султана. «О, кади, — сказал ему на это Фридрих, — не¬
правильно, что вы ради меня изменяете свой обряд, свои обычаи
и религию. Такого не надо делать, даже если бы вы были в моей
стране». И впоследствии один арабский ученый, гостивший у ко¬
роля Манфреда, был очень удивлен, что в Лучере с минарета раз¬
дается голос муэдзина, на арабском языке призывающего верующих
к молитве. О том, что император, который выступал героем истории
о трех кольцах, в отношении различных религий имел собственное
мнение, отличное от того, которое господствовало в его время, и не
признавал многих границ, арабы узнали и в связи с другой исто¬
рией. На куполе мечети Захры в Иерусалиме Фридрих прочитал
выполненную золотыми буквами надпись завоевателя Саладина.
202
«Сей храм очищен от многобожцев Саладином». Император сделал
вид, что не понял ее, и, чтобы смутить мусульман, попросил, чтобы
они объяснили ему, кто такие эти многобожцы. Ему сказали, что
мусульмане подразумевают под этим словом христиан за то, что те
верят в Троицу. В ответ он сказал: «Для чего нужны решетки на две¬
рях мечети Захры?» — «Для того, чтобы не залетали воробьи», —
сказали ему. И тогда император, употребив бранное слово, которым
на арабском называли христиан, сказал: «А Аллах даже привел к вам
свиней».
Подобные высказывания Фридриха II пугали, похоже, даже му¬
сульман, ибо они говорили о нем, что он даже не христианин, а ма¬
териалист, не верящий в бессмертие. Наружность его — безбородое
лицо, рост не выше среднего — не впечатляла их. Говорили даже:
«Будь он рабом, за него бы не дали и двухсот дирхемов», но всех
подкупало его дружелюбие и благородное поведение. Мусульмане
были поражены, когда увидели, что в час полуденной молитвы все
слуги и даже учитель императора встали, чтобы, как это принято
среди правоверных, сотворить положенную молитву: все они были
сицилийскими сарацинами из императорской свиты. То есть Фрид¬
рих не старался даже формально соблюдать видимость войны за
веру: его крестовый поход был делом чисто человеческим и велся
ради политических целей. Он отстаивал не религиозные, а импер¬
ские интересы, и яснее ясного это демонстрировал состав его му¬
сульманской свиты. Не было ничего удивительного в том, что в Си¬
рии он, исходя из государственных соображений, сам выступал в
восточном обличье: Наполеон, назвавшись Султан-Кебиром, готов
был зайти на этом пути очень далеко,1 так что даже с учетом разни¬
цы веков человеческая позиция всех великих одинакова. Каждому
из них довелось побыть на Востоке человеком Востока. К тому же
ряду принадлежит и использование в отдельных случаях приня¬
тых в Леванте символических форм. Так, при заключении договора
он поклялся «съесть мясо собственной левой руки», если нарушит
договор, а когда однажды переговоры не заладились и император
двинулся со своими войсками на Яффу, он, пользуясь образной вос¬
точной символикой, послал султану свои императорские доспехи —
кольчугу и шлем — в знак того, что на худой конец эти средства у него
всегда под рукой.
1 Автор весьма показательно не упоминает в этом ряду кайзера Вильгельма II,
многие годы разбрасывавшегося фразами о том, что он — друг ислама и всех му¬
сульман, пытаясь воспользоваться этим во время Великой войны.
203
Для каждого из великих Восток имел свое значение: для Штау-
фена главным было его безграничное восхищение арабской образо¬
ванностью. Фридрих очутился в стране, которая для Европы тогда
была таким же источником всех знаний, как для жителей севера —
Италия, а для римлян — Эллада, эллинское искусство и философия.
Такое же значение приобрела для увязнувшей в церковной форма¬
листике европейской культуры свежая струя левантийско-эллинских
наук о законах природы. Более чем кто-либо другой Фридрих II стре¬
мился открыть для Европы эти источники, и благодаря своей необы¬
чайной восприимчивости и сицилийскому происхождению, своим
двоякого рода корням он стал одним из главных посредников между
Востоком и Западом. Мы видим его ведущим философские беседы с
Фахр ад-Дином, обсуждающим с Аль-Камилем вопросы геометрии и
алгебры, общающимся со знаменитейшим арабским астрономом, ко¬
торого по его просьбе прислал к нему султан. Кроме этих ученых шту¬
дий, его увлекала архитектура: правильная восьмиугольная форма
мечети Омара в Иерусалиме с зелено-золотым куполом и искусной
кафедрой, на которую он даже взошел, восхитившись ее красотой.
Взял Фридрих у Востока и кое-что для своего любимого охотничьего
дела: «Будучи на Востоке, мы видели, что в соколиной охоте у арабов
используется колпачок... так как арабские цари прислали нам тогда
своих сокольничих, людей опытных в этом искусстве, с соколами раз¬
ных пород». Разумеется, что во время своего пребывания на Востоке
он большое внимание уделял вопросам государственного устройства.
Об этом мы кое-что узнаем на примере одной беседы. Однажды меж¬
ду Фридрихом и Фахр ад-Дином зашел разговор о халифате. Эмир
рассказал императору, что непрерывное царствование династии Аб-
басидов ведет свое начало от Аль-Аббаса, дяди пророка, и начиная
с него власть непрерывно остается в руках его семьи.1 «Это хорошо, —
сказал император, — и гораздо правильнее, чем то, как устроено дело
у этих глупцов, я имею в виду христиан. Потому что они выбирают
себе духовным главой кого попало, человека, не состоящего в кров¬
ном родстве с Мессией, и назначают его местоблюстителем. И этот
папа не имеет никакого права занимать такой сан, не в пример ваше¬
му халифу — потомку дяди Магомета». В этих словах прорывается не¬
укротимая гордость родовитого аристократа, который в дальнейшие
' Это не совсем так: политическую власть потомки умершего в 653 г. Аббаса
получили лишь по итогам междоусобной войны 749—750 гг., но лишились
се в середине X в., а в описываемый период были исключительно духовными
владыками, с властью и влиянием далеко уступавшим таковым у папы рим¬
ского. В 1258 г. халифат Аббасидов был ликвидирован монголами.
204
годы, явно в противовес папе, любил, говоря о себе, напоминать,
что он сын и внук королей и императоров. В его словах слышится,
что природные качества он ставит выше духовных, хотя бы потому,
что он давно перерос слишком спиритуалистическое Средневековье.
Всем этим и воспользовался папа, упрекая Фридриха II в том,
что он-де перенял сарацинские обычаи, а легенда — неважно, из бла¬
гожелательных намерений или наоборот, — еще больше укрепила
такое мнение. Сарацинские танцовщицы, присланные ему для раз¬
влечения султаном, превращались в послании папы в христианок,
которых Фридрих-де заставляет плясать перед сарацинами, «прежде
чем с ними совершали плотский грех», а один английский паломник
даже рассказывал в письмах домой, будто бы император взял в жены
дочь султана и пятьдесят сарацинок. Отчасти для этого могла дать по¬
вод женитьба Фридриха на Изабелле Иерусалимской, отчасти то, что
у него был внебрачный сын — Фридрих Антиохийский.1 Кем была его
мать, осталось неизвестным, но, судя по имени, все считали, что она
родом откуда-то с Востока. Впоследствии даже одеяние мусульманок,
черный чаршаф, стали объяснять тем, что мусульманские женщины
стали носить его в знак вечной скорби после того, как император по¬
кинул Восток.
Легко можно понять, что пребывание Фридриха в Святой зем¬
ле больше всего подогревало фантазию его современников, в осо¬
бенности связи Фридриха с ассасинами, а именно с их ливанской
ветвью, исмаилитами,1 2 с которой он действительно обменялся по¬
сольствами. Ассасины, как позже рассказывал Марко Поло, были
сектой фанатиков, воспитанных ее главой Хасаном ибн Саббахом,
так называемым Старцем Горы, в беспрекословном повиновении
и для служения чистому исламу. Покорность достигалась тем, что
1 Фридрих Антиохийский (ок. 1221—1256) был активным сподвижником
отца и занимал ряд высоких должностей в его италийских владениях. Вопрос
о матери его до сих пор не выяснен, хотя есть ряд версий сицилийского проис¬
хождения либо от одной из знатных дам из Заморья.
2 Автор неточен. Исмаилиты — более широкое понятие, чем ассасины, ко¬
торые являлись лишь одной из военизированных сект этого учения. В конце XI в.
центр распространения переместился из Египта в Сирию, а затем в Гилян, где
благодаря деятельности Хасана ибн Саббаха (1050-е—1123) возникло исмаилит-
ское государство, которое было уничтожено монголами. Ассасины получили
в Европе столь широкую известность, что изменили лексику, связанную с убий¬
ством, в ряде европейских языков.
205
туда брали подходящих мальчиков, годами держали их в скудных
условиях, но постоянно рассказывали им о блаженстве, ожидаю¬
щем их в раю. Когда наступало их время, им давали выпить гаши¬
ша, после которого они просыпались в настоящем раю, который
Старец Горы устроил в прекрасном ущелье в соответствии с чув¬
ственными описаниями Корана, с ручьями, которые текли медом,
молоком и вином, фонтанами, с гуриями и мальчиками. После
нескольких дней таких райских наслаждений питомцев снова на¬
паивали гашишем, после которого они пробуждались за столом у
Старца — с отчаянной тоской по райским кущам, в которых они по¬
бывали и которые, как им говорили, они снова увидят, когда отда¬
дут жизнь в служении Старцу. Заветной мечтой ассасинов с этого
дня было поскорее умереть.
Какое-то время император поддерживал отношения с этой чудо¬
вищной сектой, жертвами которой пало огромное число знаменитых
крестоносцев. Поговаривали даже, будто бы однажды Фридрих и сам
побывал у Старца Горы. Тот, желая продемонстрировать послушание
своих подчиненных, сделал едва заметный знак двоим на башне, что¬
бы они сбросились с нее, и те радостно повиновались, чтобы поско¬
рее умереть и попасть в рай. В более поздней легенде утверждается
даже, что Фридрих и сам стал воспитывать для себя «послушных го¬
ловорезов», пользуясь такими же методами. Он якобы держал детей
в подземелье, изредка показывался им, но велел говорить им, будто
бы он Бог. Слыша такие слова, маленькие пленники верили, что он
и вправду сам Господь:
Do waenten die, im waer also,
Er waer Got von Himmel do.1
С тех пор, если где-то убивали коронованную особу, потом все¬
гда говорили, что дело не обошлось без ассасинов Фридриха, и даже
папы распространяли такие слухи.
Пускай в этом начисто отсутствует какая-либо историческая до¬
стоверность, но все же примечательно то, как все чудесные и жут¬
кие сказки эпохи сосредоточиваются вокруг одной великой фигуры,
прикрепляясь к ней, с одной стороны, чтобы утвердить свою досто¬
верность известным именем, а с другой — из желания соединить в
образе одного человека два раздельно существующих мира: мир ре¬
1 На деле он оказался им
Господом самим с небес (средненем.).
206
ального и нереального или, как здесь, мир Магомета и мир Христа,
миры императора и халифа. Эта восточная атмосфера, делавшая из
Фридриха сказочного халифа, помещавшая его образ в условный мир
призрачной, далекой мечты, постоянно сопровождает его на всех
ступенях развития и во всех жизненных обстоятельствах, как бы ни
менялись при этом сопутствующие символы и знаки, выражая собой
ту силу, которая властно распоряжается человеческой жизнью как
сырым материалом, ту высшую силу, неисповедимая воля которой
неведома никому, кроме халифа. Здесь снова, хотя уже не так завуа¬
лированно, как это было с «апулийским мальчиком», император,
принявший образ «Старца Горы», предстает в глазах заключенных
в подземелье пленников как воплощение рока или фатума, причем
не отдельного человека, как прежде, в юные годы, а для целого на¬
рода или сообщества. Несомненно, этот пример беспрекословного
повиновения, с одной стороны, и безграничная власть восточного
деспота — с другой, и вся пронизанная фатумом атмосфера вокруг
оставили заметный след в памяти императора. Недаром несколько
лет спустя папа укоризненно заметил ему в письме: «В твоем Си¬
цилийском королевстве никто не смеет сделать ни шагу без твоего
приказания».
Во всех рассказах и разговорах, вопросах и действиях императора
во время его пребывания в Сирии и в общении с мусульманами неиз¬
менно прослеживается, с каким безграничным восхищением и ува¬
жением относился Фридрих к тому, что видел на Востоке, и к людям,
которых он там встречал. Никто не спорит, что тогда это было важно
для него из политических соображений, но то же самое прослежива¬
ется на протяжении всей его жизни. Показывая впоследствии самым
знатным гостям свой бесценный планетарий, демонстрировавший
непостижимую гармонию движения Солнца, планет и Луны, он лю¬
бил повторять, что это подарок одного арабского друга, и у его сына
и наследника, сицилийского короля Конрада эта вещь — самая лю¬
бимая на свете. Из этого высказывания явствует, с каким уважением
относился к мусульманским правителям этот император, далеко пре¬
восходивший их величием и значением — почти единовластный вла¬
дыка всего западного мира. От него то и дело можно было слышать,
как он гордится дружбой с мусульманскими царями, например когда
он обратился к египетскому султану с просьбой прислать ему неболь¬
шой отряд для устрашения ломбардских мятежников или когда он
говорил о том, что в дальнейшем определенные события никогда не
207
произошли бы на Востоке, если бы он, император, мог своевремен¬
но вмешаться, а затем со вздохом прибавлял: «Если бы жив был мой
друг султан Аль-Камиль!» Или когда на съезде в Фриуле он с особым
почетом принял посланцев своих арабских друзей и на глазах сво¬
их князей и епископов отмечал вместе с ними торжественным пи¬
ром мусульманский праздник Хиджры, а затем отправился в Апулию
в окружении мусульманской свиты. Или когда он много лет спустя
скорбел о своем покойном друге Аль-Камиле, с которым лично при
жизни почти не встречался, и горестно оплакивает его смерть — по
крайней мере, так сообщает об этом хронист, сопровождая свои слова
странным пояснением: что, мол, император так горюет оттого, что
султан умер некрещеным.1 В целом все это показывает, как ясно Фрид¬
рих II ощущал, сколь многим он обязан Востоку. При ближайшем
знакомстве с Востоком один только Фридрих почувствовал огромное
превосходство этих людей, которое он всегда признавал, отдавая им
дань восхищения и облекая ее в красивую форму, чему у них же на¬
учился. Если выразить то же его собственными, более сильными сло¬
вами, «все мы всего лишь рабы султана». Этим все сказано. При этом
всегда заметно его старание сравняться с этими вызывающими его
восхищение властителями, показать себя одним из них. Это сказы¬
вается, например, в том, как он в переписке предлагает им для раз¬
мышления математические и философские вопросы или как просит
халифа передать тому или иному ученому императорское послание,
содержащее в себе такого рода вопросы. Фридрих продолжал эту пе¬
реписку и после своего возвращения, рассказывает в ней мусульма¬
нам о своей борьбе с папой и ломбардцами, сопровождая это цитата¬
ми из арабских поэтов, и, следуя арабскому обычаю, подписывается
в них с добавлением своих многочисленных титулов, среди прочего
называя себя «Фридрих, сын императора Генриха, сына Фридриха».
Даже в обмене подарками ощущается это соревнование с султанами.
Так, например, в ответ на подаренного Аль-Камилем слона Фридрих
послал ему белого медведя, который, к удивлению арабов, оказыва¬
ется, питается одной рыбой. Фридрих нескрываемо гордился тем,
что сумел достойно отплатить султану за его драгоценный подарок.
Только в общении с представителями Востока Фридрих испытывал
то чувство благодарности за полученное, которого незаслуженно тре¬
бовали от него папы, ибо одаренным в высоком смысле этого слова
он чувствовал себя только со стороны Востока, который открыл ему
1 В 1238 г. ходила легенда о шансах на принятие христианства после беседы
с самим святым Франциском.
20 8
новый духовный мир. Если сам император стремился заслужить от
мусульман уважительное отношение к своей особе, то ему это вполне
удалось: ни один из западных князей не привлекал к себе такого вни¬
мания на Востоке, как император Фридрих II. Мало того что там вос¬
хищались обширными знаниями императора, чья ученая переписка
простиралась от Египта и Сирии, Ирака, Аравии и Йемена до Марок¬
ко и Испании, но также были в курсе важнейших событий его жиз¬
ни — на Востоке за ними следили с неослабевающим интересом. Там
знали о его борьбе с Ломбардией, о кознях папы римского, рассужда¬
ли о Тоскане и Ломбардии и с восхищением цитировали громадный
перечень титулов, которые носил император, где были перечислены
все его страны и провинции. «Мне захотелось включить [это письмо
с титулами], — пишет один арабский историк, — чтобы установить,
какие царства включает в себя держава этого короля и императора.
Воистину нигде в христианском мире со времен Александра и до на¬
ших дней не найти другого столь могущественного монарха, как он,
хотя бы уже потому, что он решается бросить вызов их халифу, папе,
идет на него войной и прогоняет».1 И даже веком позднее на Востоке
в представлениях об Италии господствующее место все еще занимал
образ Фридриха: кто хочет владеть Италией, говорили там, тот дол¬
жен водить дружбу с папой, владеть Миланом и его силами, и притом
иметь хороших астрологов.
Обручение с Востоком произошло у Фридриха очень своеобраз¬
но — это была своего рода духовная «свадьба в Сузах», которую после
Александра Македонского1 2 повторяли вслед за ним все великие. Не
теряя себя, каждый в свой час погружался в «другое». Но Штауфен
был заворожен не широтою пространства и не чувственными чарами
Востока, которые ему как сицилийцу были знакомы с младых ногтей,
как никому другому. Его поразила не скованная церковной схоласти¬
кой, не ограниченная никакими рамками широта и свобода духа, с
которой он, единственный из средневековых императоров, познако¬
мился поистине близко и непосредственно, и теперь собирался обру¬
чить ее с Римской империей германской нации, державой Оттонов,
Салической династии и Штауфенов.
1 Историк лукавил: к началу XIII в. багдадские халифы были в политиче¬
ском отношении беспомощны.
2 Пытаясь сплотить элиту создаваемой империи, Александр Македонский
устроил в 324 г. до н. э. в древней персидской столице массовую свадьбу греко¬
македонских соратников и дочерей сатрапов разгромленной Персидской импе¬
рии. Эффект был в лучшем случае частичным.
209
Но не просто путешествие на Восток, а одержанный там небыва¬
лый триумф увенчали его ореолом Цезаря. 17 марта 1229 г. состоялся
торжественный въезд императора Фридриха II в Иерусалим. За ним,
вопреки запрету патриарха Герольда, валила толпа паломников, дви¬
жимых, вероятно, не столько мечтою поклониться Гробу Господню,
сколько желанием присутствовать при исполнении пророчества
о том, как властитель Запада придет и освободит Иерусалим. Еще за
десять лет до этих событий получило широкое хождение арабское
предсказание о том, что Гроб Господень будет освобожден королем
из Калабрии, и уже пошли слухи, что на подходе некий царь Востока,
который ударит по исламу с тыла. Однако хотя тогда уже знали о том,
что на Востоке мусульмане ведут тяжелые бои, и это соответствовало
истине, никто еще не мог сказать толком, что это значит на самом
деле. Ибо далекие раскаты возвещали нашествие конных полчищ
Чингисхана, тогда как христиане все еще верили в несторианского
пресвитера короля Иоанна,1 с которыми император якобы уже обме¬
нялся посольствами. «Благочестивые», как впервые назвал своих
сторонников Фридрих, за которым сейчас следовали паломники,
не сомневались в том, что на самом деле в пророчестве говорилось
о нем, ведь ему чудом удалось «без войны и применения оружия»
и без кровопролития осуществить предсказанное освобождение
Иерусалима. Сторонники папы уже тогда приписывали Фридриху
черты глумящегося над верой Антихриста, который как Бог воссядет
на престол в Господнем Храме, дабы ввести в соблазн мир и истинно
верующих.
В день вступления в Иерусалим император сразу же направил¬
ся в Храм Гроба Господня, чтобы «как католический император по¬
клониться и помолиться у Гроба Господа». Все были уверены, что с
императора, после того как он не только исполнил данный обет, но
и освободил Иерусалим, должно быть снято наложенное папой отлу¬
чение, «ибо по-божески никакое отлучение не может продолжаться,
когда вина искуплена». Таково было почти еретическое высказыва¬
ние Фрейданка, ставящее под вопрос данную папе власть связывать
и разрешать. Еще более антипапским было продолжение этих слов:
«Послушание — вещь хорошая, пока поучающий поступает правиль¬
1 Согласно распространенной в эпоху Крестовых походов легенде, далеко на
Востоке есть огромная христианская теократическая империя, управляемая пре¬
свитером Иоанном. Основанием для этой легенды стало действительно широкое
распространение несторианства, в том числе среди монголов, так что несколько
раз предпринимались попытки с помощью специальных миссий обнаружить эту
державу, чтобы заключить с ней христианский альянс.
210
но. Если же он станет принуждать к тому, что в глазах Господа не¬
праведно, то надобно отвернуться от такого наставника и поддержи¬
вать правого». Так же как Фрейданк, считали и другие паломники,
а в Германии скоро стали и вовсе называть еретиком самого папу.
Император тоже полагал, что теперь уж отлучение с него снято, и по¬
тому собирался совершить в воскресенье богослужение в Храме Гро¬
ба Господня. Но умный и осторожный Герман фон Зальца отговорил
императора от того, чтобы поступать самовластно, не дожидаясь, что
скажет папа, чтобы не раздражать его еще больше, памятуя о том,
чем кончались все попытки примирения со стороны Фридриха, кото¬
рые он делал, находясь на Востоке, — папа оставлял их без ответа или
только повторял отлучение.
Непримиримое упорство папы Григория IX неожиданно обер¬
нулось во благо. Благодаря ему 18 марта, в третье воскресенье Стра¬
стей Господних, в иерусалимском Храме Гроба Господня произошло
достопамятное самокоронование императора, единственное вплоть
до времен Наполеона. В торжественном императорском облачении,
в сопровождении свиты и друзей отлученный от церкви, и следова¬
тельно, не принадлежащий к общине верующих император вступил
в Храм Гроба Господня и там, где в свое время первый король Иеру¬
салима Готфрид Бульонский1 не решался надеть корону, ибо здесь
в терновом венце царил Христос, Фридрих II без какого-либо цер¬
ковного посредничества, без епископа и торжественной мессы сам
гордо и смело шагнул к алтарю, недрогнувшей рукой взял лежавшую
на нем корону и надел себе на голову, невольно совершив тем самым
глубоко символический акт. Ибо своим действием в месте, где распо¬
лагалась главная святыня христианского мира, он еще раз напомнил
о непосредственном происхождении королевской власти от Бога и сам
как триумфатор, без посредничества церкви, продемонстрировал бо¬
жественность своей власти.
Идея божественного происхождения императорской власти, от¬
рицаемая церковью с тех пор, как ею была выстроена своя иерар¬
хия, была почерпнута Фридрихом II не столько из доктрин и теорий,
сколько из наглядного примера, очевидного для всех, — собствен¬
ного чудесного возвышения, доказывающего прежде всего не бо¬
жественную природу императорской власти, а лично его избран¬
ничество. Доктрины послужили дополнительным подкреплением
1 Готфрид Бульонский (ок. юбо—ноо) стал первым правителем Иеру¬
салима в 1099 г., а королевский титул принял наследовавший ему брат Бал¬
ду и н I.
личных прав императора, и одной из них было положение о некото¬
рой сверхъестественной природе фигуры императора. Бог поставил
императора как херувима, говорил папа Григорий в послании Фрид¬
риху, написанном до начала великого раздора. И возвышен был
император «как второй херувим, а не серафим, в знак его сходства
с единородным сыном», писали впоследствии. Об этой ангельской
природе — «меньше, чем Бог, но более, чем человек», — на обладание
которой претендовал также папа Иннокентий III, и говорил Фрид¬
рих II в своем обращении к миру в связи с торжествами в Иерусали¬
ме. Сразу же после коронации он обратился с речью к собравшимся
паломникам, а Герман фон Зальца повторил сказанное императо¬
ром по-немецки и на латыни. В этом манифесте, оповещавшем насе¬
ляющие Святую землю народы о только что состоявшемся славном
событии, слова императора были многократно усилены величавым
пафосом, который должен был огласить слово императора, произне¬
сенное в Сирии так, чтобы его слышно было на весь Orbis Terrarum.1
«Да возликуют и возрадуются о Государе все чистые сердцем, ибо
угодно ему в народе, когда славит он дела миролюбия. Так восхва¬
лим же и мы, кого славят ангелы». Уже во вступительном предложе¬
нии Фридрих II ставил себя на подобающее ему место, приближен¬
ное к Богу, где находятся ангелы, подобно которым он возвышается
над народом, и далее устами императора уже говорил сам Господь
и глас Божий возвещал народу о чудесных деяниях императора как
о своих собственных, которые помазанник претворил в жизнь во ис¬
полнение Божьего промысла. Только Господь един творит великие
чудеса и, памятуя о нас в своей великой милости, возобновляет при
нашей жизни чудеса, которые творил в стародавние времена, о чем
сказано в Писании. Ибо Он кажет свою силу не всегда, облекая ее во
множество коней и колесниц, ныне Он явил свою славу в малой гор¬
стке людей, дабы поняли и узрели народы, что Он грозен силою, сла¬
вен величием превыше людей и чудесен его промысел, по воле своей
Он вершит течение времен и обращает сердца разделенных народов
ко Всевышнему. Ибо ныне за малое число дней силою чуда более,
нежели отвагою, благополучно завершилось дело, которое до сего
времени долгие годы не могли привести к завершению множество
князей и могучих властителей всего света, имея под рукой целые на¬
роды, ни страхом, ни другими средствами.
Собственное достижение Фридрих II расценивал как Божье де¬
яние: Господу-де было угодно совершить великое дело через малую
1 Круг земной (лат.).
т
горстку людей. Но славя торжество Всевышнего, император тем са¬
мым вместе с Богом прославляет и себя. Затем, после обращения
к народу: «Зрите, вот настал день славы!», в содержании манифеста
идет перечень чудесных доказательств того, что сам Бог с самого на¬
чала помогал ему советом и поддержкой. Сначала пространно опи¬
сывалось бедственное положение паломников в Яффе, когда из-за
штормов на море началась нехватка продовольствия, а затем, когда
среди паломников уже поднялся ропот и их стал обуревать страх, Го¬
сподь повелел волнам и ветрам утихнуть, и они улеглись и наступил
полный штиль, и тогда все воскликнули: «Как он велик, если слову
его повинуются волны и ветер!» После этого чуда император рас¬
сказывает о других трудностях, которые тоже Бог и Сын Божий с по¬
мощью многих чудес убирают рукой императора: как войска враж¬
дебных султанов остановились на расстоянии всего лишь дня пути,
и тогда сам Христос, видя свыше терпение и нерушимую веру им¬
ператора, сделал так, что священный город был отдан императору,
а в день, когда все праздновали воскресение Христово, состоялось
и подписание договора. Под конец, совсем уж вкратце, описывает¬
ся день в Иерусалиме, когда император возложил на себя корону:
«Ибо провидя с высоты престола Своего, что Нам это предначертано
получить, Всевышний Господь по великой милости Своей чудесно
возвысил Нас среди других земных князей, дабы при Нашем лико¬
вании о получении столь высокого сана, законно принадлежащего
Нам по праву королевской власти, всему свету открылось бы со всей
очевидностью: все это свершила рука Всевышнего. А так как в Его
делах превыше всего остального Его милосердие, то пускай все по¬
читающие святую веру узнают и возвещают отныне о том по всей
земле, что посетил нас Тот, Кто благословен во веки веков, и принес
своему народу спасение, воздвиг нам рог спасения в доме Давида,
отрока Своего».
Это благочестивое заявление, объявляющее успешность импера¬
торских начинаний одной лишь милостью Божией, на самом деле слу¬
жило возвышению императора. В этом манифесте Фридрих II впер¬
вые отнес слова Священного Писания о сыне Божием к собственной
царственной власти — и сближало его со Спасителем не что иное, как
Богом данная власть царя Давида. По сути дела, в этом не было ниче¬
го нового. Но если императоры, начиная с Карла Великого, ощущали
себя наследниками и преемниками Богом избранного царя Давида,
то это послужило еще одним основанием утверждать, что их власть
исходит непосредственно от Бога. «Давида, отрока своего, вознес ты
на вершину царской власти», — гласила устойчивая формула, про-
№
износимая при церемонии коронации. Но одно дело заявлять свои
права и другое — осуществлять их. Фридрих II претендовал не только
на то, чтобы стать преемником царя Давида в духовном смысле, а,
чудесным образом будучи избран для этого Богом, вступил в права
наследства самым наглядным образом и предстал перед всем светом
в качестве короля Иерусалима. «Давидом ты был в Иерусалиме!» —
возглашали, славя императора, а сам Фридрих писал: «Также радует
нас, что наш Спаситель Иисус из Назарета был отпрыском царского
рода Давидова». Нечто подобное имел в виду и один немецкий поэт,
когда, в восторженных гекзаметрах воспевая триумфальную корона¬
цию этого императора, сравнил его с другим царем Иерусалима:
Jauchze Jerusalem, den Namen des Herrn zu verehren,
Weil als hehrer Konig einst Jesus jetzt Kaiser Friedrich
Beide zu dulden bereit, in deinem Glanze erhoht sind,
Opfer brachten sie beide: der erste sich selbst fur den Zweiten
Und fur des Ersten Ruhm der Zweite sich und das Seine.1
В едином образе царя Иерусалимского слились здесь Спаситель
и император как два — первый и последний — преемника Давида, два
ангелоподобных гения, выступающие связующим звеном между Бо¬
гом и человеком. Это качество отсутствовало у Готфрида1 2 и его пре¬
емников на иерусалимском троне, так как они, в отличие от римского
императора, не были носителями идеи космократора. «Христос — по¬
бедитель, Христос — царь. Христос — император», — эти слова, воз¬
глашаемые при коронации, были старинным девизом сицилийских
королей, которые, родившись еще в те раннехристианские, чуть ли
не языческие, времена, когда Христа изображали в виде царя Апол¬
лона, тем более сохраняли свое значение для победоносного повели¬
теля мировой державы. Только такому царственному Христу, кото¬
рому поклонялись германцы, изобразившие его вместе с апостолами
в «Гелианде»3 в виде царя-воина, предводителя боевой дружины,
1 Ликуй, Иерусалим, имя властителя славя,
Как некогда преславный царь иудейский Иисус,
Ныне — кесарь Фридрих, обоих готов он принять, сияньем своим возвышая.
Отдали многое оба: а первый и жизнь за второго,
Второй же по первого славу — себя и своих (нем.).
2 У Готфрида Бульонского.
3 Древнесаксонская эпическая поэма о жизни Христа, появившаяся во вре¬
мена Людовика Благочестивого (814—840), один из первых памятников ранне¬
средневековой немецкой литературы.
214
только этому гению-триумфатору с мечом правосудия и власти и мог
приравнять себя Фридрих И. Но тем самым были очерчены пределы
и императору. Недаром сей исполнитель завета был назван «в знак
подобия с единородным сыном» вторым херувимом, а не серафимом.
Но и «другой» в этой паре также превращался тем самым в человека:
совсем недавно серафического Христа, Спасителя и Страстотерпца
воссоздал в своей жизни Франциск Ассизский.
Еще юношей, после первого одержанного в Аахене триумфа, Фрид¬
рих II жертвенно посвятил себя Богу. Спустя четырнадцать лет, в се¬
редине жизненного пути, в возрасте тридцати пяти лет он исполнил
данный обет на Иерусалимских торжествах и соединился с Богом.
Впереди, на склоне лет, его ждал еще один, третий триумф. Однако
новые горизонты в жизни всегда открывались перед ним после три¬
умфальных побед. Конечно, и церкви знакомы были триумфы — до¬
статочно вспомнить “Gloriari in Christo” или “Ecclesia triumphans...”,1
но это всегда триумф целого сообщества, а не индивидуума. И в этом
заключался решающий поворот. Если в лице «апулийского мальчи¬
ка» победу торжествовала церковь и в первую очередь папа Инно¬
кентий III, то к божественному триумфу императора в Иерусалиме
она уже не была причастна — по вине обиженного первосвященника.
В манифесте Фридриха ни разу не упомянута торжествующая цер¬
ковь — победу торжествует Бог, Спаситель, а через Бога — импера¬
тор. Их деяния, по сути, не отличаются друг от друга, и перечисля¬
емые чудеса служат тому наглядным доказательством. У Фридриха
они показывают, что он действует в согласии с Господом, примерно
так же, как у Цезаря перечисление чудесных знамений в день бит¬
вы при Фарсале1 2 должно было подтверждать, что он действовал в со¬
гласии с волей богов. Не с помощью церкви, а помимо и независимо
от нее Фридрих II в ходе триумфального празднества как бы совер¬
шает unio mystica, мистический обряд соединения с Богом, и здесь
уместно вспомнить, как антагонист императора, святой Франциск,
тоже достиг слияния с Господом не посредством церкви, а путем ве¬
личайшего самоуничижения. Конечно, ни гордый и величественный
триумф императора, ни крайнее смирение святого Франциска уже не
укладывались в рамки существующей религии, как гении — херувим
и серафим, один с мечом, другой с пальмовой ветвью — служили
1 «Славясь во Христе» и «Церковь торжествующая» — первые фразы пап¬
ских энциклик последующих эпох, ставшие афоризмами.
2 9 августа 48 г. до н. э. Цезарь одержал во многом сенсационную победу при
Фарсале в Греции над Помпеем, который после этого бежал в Египет, где был
убит. Накануне битвы все пророчили легкую победу именно Помпею.
церкви в борьбе с неверными и еретиками, но как непосредственно
связанные с Богом они уже обрели независимость от посреднической
помощи церкви, а потому оба были вынуждены создать: один — соб¬
ственный орден, другой — свое государство.
Самокоронация Фридриха II у Гроба Господня может рассма¬
триваться как показательный пример такой установки на непосред¬
ственную связь с Богом. Теперь наряду с волшебством сказочного
мира и атмосферой, напоенной дыханием фатума, которая окружала
халифов, он получил и сияющий ореол славы, божественный нимб
восточного владыки. Согласно сказанному в пророчестве сивилл —
хотя и не в том виде, как это представлялось миру, — в Иерусалиме
в лице Фридриха II соединились владыки Запада и Востока и про¬
изошло освобождение священного города. С появлением Фридри¬
ха, единственного императора, увенчанного короной в Иерусалиме,
действительно в мире пробил час христианской империи. Началась
новая эпоха, ибо Фридрих II восстановил, начиная с Востока, не
«христианскую империю», а западную «Монархию»,1 и сейчас толь¬
ко от него, императора «последнего престола», зависело воссияв¬
шее напоследок в двуединой полноте имперское величие и святость
всехристианской державы, а также сияющий блеск новой монархии
земель заката. Фридрих вновь возвысил франкско-германское фео¬
дальное королевство, основанное на ленном устройстве и свято хра¬
нившее верность родовому началу, и штауфенско-римскую империю
Барбароссы, свято чтившую государственную власть, воспользовав¬
шись средством восточной деспотии, которая освящала власть в лице
ее носителя, почитая его как Homo Dei — богочеловека и сына Бо¬
жьего — и равняя его с божеством. Для Фридриха II его четвертая,
и последняя, корона означала завершение его личного «развития»
и конечную точку в его персональном восхождении: дальнейший
рост в личном плане для него теперь стал невозможен, оставалось
расти только посредством своих государств и вместе с ними. Теперь
для него все зависело от того, сумеет ли он найти и пробудить от¬
клик в своем народе и воспримет ли его народ так, как это сулила
ниспосланная ему божественная власть. Вместе с успехом на Востоке
начало укрепляться и пошатнувшееся было положение императора
на Западе: сначала, правда, только в Германии, где папские интриги
прошли почти незамеченными, зато большое впечатление произве¬
1 Всехристианское королевство, автор явно имеет в виду произведение Дате.
216
ли известия об одержанных императором победах. Так, например,
герцог Альбрехт Саксонский,1 получив радостный манифест, немед¬
ленно направил его к немцам в Ревель, а граф Адольф Голштинский1 2
вместо даты даже писал на своих документах «в год возвращения
Святой земли Фридриху, непобедимому королю римлян». В Сици¬
лии же положение Фридриха II все более осложнялось. Несмотря на
ревностные усилия графов Аквинских, председателя великого импе¬
раторского суда Генриха фон Морра, регента Райнальда Сполетского
и впервые доказавших на деле свою надежность сарацин, порядок
в королевстве оказался не таким прочным, как полагал Фридрих II,
и тем более это дало о себе знать в его отсутствие. Вдобавок военные
силы императора были разделены на две части: одна находилась
в Абруццо, другая — под Капуей. Папским «ключарям» под предво¬
дительством бывшего короля иерусалимского Жана де Бриенна уда¬
лось вторгнуться в Сицилию и добиться отделения большей части
континентальных провинций. Церковь, как не раз бывало, выступи¬
ла при этом в роли «освободительницы угнетенных», а суровые по¬
рядки Фридриха II и распускаемые папой слухи о смерти государя,
сопровождаемые объявленным папой освобождением подданных от
присяги, ускорили распад императорского режима, по крайней мере
в материковой части королевства. Однако, несмотря ни на что, у Фрид¬
риха и здесь еще оставалось достаточно сторонников, с надеждой
ожидавших его скорого возвращения, которого со страхом ждала
папская сторона. Поэтому ставший ныне папским полководцем Жан
де Бриенн издал тайный приказ сторожить апулийские порты, что¬
бы немедленно захватить императора при его возвращении. Но, не¬
смотря на все меры предосторожности, в начале июня 1229 г. вдруг
прошел слух, что император высадился в Апулии.
Еще на Святой земле Фридриху II пришлось столкнуться с непри¬
ятностями. В своей речи, с которой он при коронации обратился
к собравшимся паломникам, Фридрих II говорил о папе только в при¬
мирительном тоне и даже вместо того, чтобы в чем-то обвинять Гри¬
гория, старался находить какие-то оправдания его поступкам, хотя
первое было гораздо проще второго. Такая линия поведения вообще
была характерна для императора, и ее он неизменно придерживался
с тех пор, как начались раздоры между ним и папой. Для папской
1 Альбрехт I (ок. 1190—1260), герцог Саксонии с 1212 г., родоначальник сак¬
сонской ветви династии Асканиев.
2 Адольф IV Голштинский (ранее 1205—1261), граф Гольштейн и Шауэнбург
в 1225—1238 гг., после разгрома датчан и освобождения от них северной Герма¬
нии постригся в монахи.
217
же стороны со времени первых успехов, одержанных императором,
характерно было противоположное — постоянное усиление враждеб¬
ных интриг и заговоров. Папа даже не признавал Фридриха II кресто¬
носцем, называл его «пиратом», и, глядя на папу, патриарх Герольд
понимал, что папа не осудит его, какие бы козни он ни строил против
императора. По крайней мере, так объяснил в своей речи Фридрих,
оправдывая Григория. В результате богатое событиями пребывание
Фридриха в Иерусалиме продлилось всего два дня, в субботу состоял¬
ся торжественный въезд, в воскресенье совершилась коронация, а уже
в понедельник Фридрих оставил этот город. Ибо Герольд не толь¬
ко в очередной раз объявил устами доминиканского монаха об отлу¬
чении Фридриха, но даже не побоялся наложить интердикт на Свя¬
той Иерусалим, что вызвало возмущение всех паломников, которые
из-за него лишились возможности сотворить молитву в только что
возвращенных благодаря императору святынях, и были обозлены на
церковь и папу за то, что те оставили их в дураках. Немедленно вслед
за этим император, после резкой стычки с клиром и тамплиерами,
покинул Иерусалим. Предательство тамплиеров пришлось прибли¬
зительно на это же время. Паломникам он, впрочем, посоветовал
присоединиться к себе, чтобы отплыть из Акры.
В Акре императору пришли дурные вести из Сицилии, и теперь
уже ничто не могло удержать его на Святой земле. Он с нетерпением
стремился поскорее вернуться домой, а потому еще на Пасху велел
своему адмиралу Генриху Мальтийскому прибыть с флотом галер
в Акру. Но еще до того, как он отбыл из Святой земли, там произо¬
шел ряд бурных и позорных событий. Невзирая на императорский
запрет, патриарх не постеснялся вербовать войска в Иерусалиме —
королевской резиденции Фридриха. Это было неслыханным наруше¬
нием монарших прав, причем дело еще больше усугубляло то обстоя¬
тельство, что войска эти могли вербоваться только против самого же
Фридриха, поскольку с сарацинами у него было заключено перемирие.
В результате императорские войска заперли патриарха и тамплиеров
в их домах в Акре, закрыли им доступ к продовольствию, город бло¬
кировали, а горстку нищенствующих монахов, возбуждавших народ
против Фридриха, стащили с кафедры и избили. Но это еще было не
всё: когда император в назначенный для отплытия день рано утром
отправился на галеры, его по пути подкараулила подстрекаемая пап¬
скими сторонниками чернь и забросала грязью его самого и его спут¬
ников. Фридрих покинул Святую землю с проклятием на устах.
Несколько недель спустя в Апулии случилось неожиданное:
опередив других крестоносцев, ю июля Фридрих высадился в гава¬
т
ни Бриндизи. «Да хранит его Бог», — напишет вскоре об этом собы¬
тии Фахр ад-Дин. Его прибытие стало такой неожиданностью, что
народ в Бриндизи, увидев развернутые императорские знамена, не
сразу понял, что это означает, потому что уже оплакивал Фридри¬
ха И, считая его умершим. Только увидев императора, все поняли,
как их обманывал папа, и стали приветствовать своего государя
громким ликованием. Новость о прибытии Фридриха моментально
распространилась в королевстве. Это совершенно перевернуло соз¬
давшееся положение. Из Бриндизи император тотчас направился в
Барлетту, обратился к народу с призывом, в котором сообщал о своем
возвращении, призывал капуанский отряд держать оборону, обод¬
рил всех, чтобы хранили верность присяге, отправил туда на подмо¬
гу Томмазо да Аквино и обещал, что скоро прибудет сам. Тем време¬
нем он быстро, но без излишней спешки, собирал войска. Со всех
сторон к нему стекались сторонники, вскоре из Аббации подоспел со
своими частями Райнальд Сполетский. Великий юстициар привел
с собой своих сарацин и всех сицилийцев, которые остались верны
императору. На помощь пришел счастливый случай: занесенный
в эти края бурей, туда как раз приплыл большой отряд немецких
рыцарей, возвращающихся из крестового похода, и они тотчас за¬
явили о своей готовности прийти на помощь императору. Встали на
его строну и пизанцы. Так что если император снова заговорил о
зримом вмешательстве Бога и снова назвал это чудом, то он имел на
то все основания.
Между тем вокруг императора собралось удивительное войско:
в рядах с сицилийцами сражались немецкие крестоносцы бок о бок
с сарацинами против папских наемников-ключарей и ломбардцев,
вернее сказать, собирались сразиться. До сражения дело так и не до¬
шло. Страх перед императором, понимание того, что распускаемые
папой слухи о смерти императора были обманом, вкупе со скудной
платой, которую они получали от курии, неудачное командование,
а у ломбардцев еще и нежелание попасть в плен к императорским
войскам в качестве отъявленных мятежников и изменников, заста¬
вили «ключарское» войско бежать без оглядки до самых границ пап¬
ских земель. Одно лишь появление императора и даже просто звук
его имени уже наводили на них панику. Кое-где, правда, наемникам-
ключарям удавалось некоторое время удерживать укрепленные по¬
зиции. Но когда в конце августа император двинулся на Капую, тут
уж воинов Святого Престола невозможно было заставить защищать
даже крепости: не дожидаясь нападения, они ринулись через грани¬
цу, несмотря на то что папский легат Пелагий конфисковал церков¬
ные драгоценности монастырей Монте-Кассино и Сан-Джермано,
чтобы выплатить солдатам жалованье. А сколько было возмущения,
когда Фридрих II поступил потом так же!
Так прошло знаменитое изгнание наемников-ключарей из Си¬
цилии. Поход на том и закончился. Весь мир восхищался императо¬
ром, который снова победил без единого взмаха меча. Мусульмане
сравнивали его тогда с Александром, а греческий император сна¬
чала отправил к нему из Никеи посольство, а затем послал драго¬
ценные дары и большую сумму денег в поддержку.1 В то же время
сторонникам императора на итальянской территории империи уда¬
лось одержать победу над Ломбардской лигой. В королевстве же,
согласно источникам, в течение четырех дней 200 городов заявили
о своей приверженности императору, и лишь считанные единицы
еще продолжали этому противиться. Этим немногим нужно было
продемонстрировать устрашающий пример: император сам взял
в осаду мятежный город Сора, захватил его и сжег, с тем чтобы он
навсегда остался невосстановленным. Как рассказал позднее импе¬
ратор, место, где он стоял, предполагалось перепахать, как некогда
Карфаген.1 2 Понятно, что некоторых изменивших ему чиновников
Фридрих покарал с особой суровостью: тем, кто в результате свер¬
жения императора рассчитывал получить повышение, досталось
место на самой высокой виселице — так написано в хронике. Ры¬
царские ордена тоже поплатились за свое предательство на Вос¬
токе, Фридрих приказал конфисковать все сицилийские владения
тамплиеров и иоаннитов.
Как же повел себя при этих событиях папа? Он оказался в труд¬
нейшем положении. Озлобленная знать не позволила ему вернуться
в Рим, все денежные и военные средства были исчерпаны, ломбард¬
цы от него отвернулись, а европейские короли словно не слышали
призывов о помощи. И тем не менее многочисленные посольства
Фридриха, направляемые к Григорию IX, возвращались ни с чем. Не
он, побежденный, а император должен был в конце концов пойти
на уступки. Фридрих мог бы сейчас, если бы захотел, захватить все
Папское государство и силой принудить Григория IX к миру. В даль¬
нейшем он однажды предпринял такую попытку. Но вплотную под¬
ступив со своим войском к границе владений курии, он остановился,
1 Никейский император Иоанн III Ватац (1222—1254) позднее стал союзни¬
ком Фридриха.
2 Автор не желает упоминать, что ту же участь попытался устроить Милану
Фридрих I Барбаросса, после побед в конце 1150—1160-х гг., однако разгромлен¬
ный город быстро оправился.
220
благоразумно продолжая ту же политику миролюбивой сдержанно¬
сти, которую соблюдал с самого начала распри. Фридрих понимал,
что в сложившихся обстоятельствах такой мягкой уступчивостью на¬
несет папе больший ущерб, чем если бы он применил вооруженную
силу. В таких условиях папа от начала и до конца выступал в качестве
нарушителя мира в Европе, и император мог извлечь из этого боль¬
ше выгод, чем ему дала бы временная оккупация папских земель, не
снятое отлучение и мученичество духовного главы христианского
мира, тем более так обстояло дело теперь, когда империи как никогда
требовалось установление порядка и единства. Поэтому к папе был
снова отправлен магистр Тевтонского ордена, который однажды уже
безуспешно вел с ним мирные переговоры, и, поскольку часть карди¬
нальской коллегии неодобрительно относилась к политике папы, на
этот раз было по крайней мере заключено перемирие. Даже на это
папа согласился с трудом, хотя только он оставался в выигрыше от
принятого соглашения. Но как-никак таким образом был проторен
пусть к дальнейшим мирным переговорам.
Тянувшиеся целый год переговоры рисуют показательную кар¬
тину того, какой огромной властью обладала тогда церковь. Победи¬
тель Фридрих II выступает в роли смиренно просящей о мире сторо¬
ны, в то время как побежденный папа упорно отказывается пойти ему
навстречу и пытается диктовать ему условия мира, которого на самом
деле совсем не желает. Здесь отчетливо проявилось, что папа был не
просто военным противником, и ясно видно, как сильно могущество
римской курии. Только от Григория IX зависело снять или не снять
с императора отлучение, а для него Фридрих оставался непокорным
сыном церкви до тех пор, пока не уступит решительно во всем. Папу
совершенно не волновало, что отлучение было наложено за неиспол¬
нение обета пойти в крестовый поход, а потому утратило уже всякий
смысл. Экскоммуникация понадобилась ему для низложения нена¬
вистного императора, и хотя оное не удалось, Фридрих должен был
тем более дорого заплатить за снятие отлучения, пойдя ради этого
на огромные уступки в сицилийском вопросе. Таким образом, полу¬
чалось, что мира должен был желать не папа, а император, так как
угроза войны вообще не пугала Григория IX, а, напротив, даже устра¬
ивала. Поэтому на всем протяжении переговоров Фридрих II выка¬
зывал просто беспримерное терпение и невероятную уступчивость,
и не его вина, что дело опять чуть не дошло до войны. Но тут импера¬
тор воззвал к немецким князьям, чтобы они добились от понтифика
миролюбия. Их стараниями наконец-то было достигнуто соглаше¬
ние, после того как князья поручились за императора, что он будет
соблюдать договор, и у Григория больше не осталось оснований для
отказа от мирного соглашения. У него имелись свои особые причины
не снимать с императора наложенное на него отлучение, так как тем
самым ему пришлось бы признать ошибочность своих предшествую¬
щих действий. И действительно, когда летом 1230 г. Григорий снова,
обращаясь к императору, которого недавно еще обзывал «учеником
Магомета», назвал его «любезным сыном церкви», это производило
странное впечатление. И это не укрылось от окружающих: когда в
Сан-Джермано была достигнута договоренность, а затем в Чеперано
подписан мирный договор, один из современников назвал все проис¬
ходящее «позором для церкви». Еще резче высказался об этом один
трубадур, послав папе проклятие, и грозно предрек папской столице:
«Меня утешает, о Рим, что скоро придет твоя погибель, когда чест¬
ный и правый император вернет счастливые времена и сделает то,
что следует».1
Под возвращением счастливых времен подразумевалось вос¬
становление власти, ради этого Фридрих и заключал этот мир на от¬
нюдь не выгодных для себя условиях. Он согласился даровать про¬
щение сторонникам папы в Сицилийском королевстве и вернуть
конфискованные во время войны церковные владения, включая те,
что принадлежали тамплиерам и иоаннитам, но это было еще дале¬
ко не самым тяжелым условием, которое ему пришлось выполнить.
На первый план опять вышли вопросы, касающиеся сицилийского
духовенства, так как папе Григорию уже стало мало того, что давал
конкордат королевы Констанции. Согласиться на такие огромные
уступки, на которые пошел Фридрих II ради снятия отлучения, ка¬
залось бы, противоречило всем его принципам. Сицилийское духо¬
венство, кроме отдельных исключительных случаев, не подлежало
отныне суду светских инстанций и освобождалось от налогообло¬
жения, а в вопросе выбора епископов дело, судя по всему, дошло до
того, что Фридрих совсем отказался от сохранявшегося за ним права
консенсуса. Об этом мире высказывались самые разнообразные суж¬
дения, ведь, как правило, полагали, что император уступил слишком
уж ценные права. Как мало реальной пользы приносило императору в
деле выбора епископов это право консенсуса, достаточно ясно пока¬
зала уже история его распри с папой Гонорием III. А вопрос налого¬
обложения и освобождения клириков от светского суда и ранее был
1 Суровая расправа императорских войск во взятом Риме последовала
только в 1527 г. при Карле V Габсбурге, когда Вечный город был сильно раз¬
граблен.
222
предметом споров. Покуда между императором и папой царил мир,
об этих вопросах еще как-то договаривались, но в случае открытой
войны, угроза которой постоянно присутствовала в жизни Фридри¬
ха, все достигнутые договоренности автоматически переставали дей¬
ствовать. На тот момент для императора важнее всего было выиграть
время, чтобы снова навести порядок в своем государстве и сосредо¬
точить власть в своих руках, а затем одолеть ломбардцев. Ввиду этой
предстоящей борьбы главной его целью было не только обеспечить
себе несколько лет спокойного существования, но, что еще важнее,
добиться, чтобы в этой борьбе с мятежниками и еретиками папская
курия заняла нейтральную позицию, а еще лучше, чтобы она его под¬
держала, несмотря на свой союз с Ломбардской лигой. И сейчас для
этого как раз настал благоприятный момент, так как ломбардцы не
только не поддержали папу в сицилийском походе в той мере, в какой
он того желал. Во всех отношениях с папой Григорием в последую¬
щие несколько лет усилия Фридриха были направлены на то, чтобы
показать курии, насколько выгоднее для нее в условиях, когда дей¬
ствуют три главенствующие силы, выбрать сторону императора про¬
тив ломбардцев, а не сторону ломбардцев против императора. Вы¬
ступая за объединение обеих этих сил, Фридрих искренне его желал
и знал, что весь мир того же мнения, так как это выражало Богом
установленный порядок. В этом отношении Фридрих всегда оста¬
вался завзятым реакционером. Поэтому он тем ревностнее старался
любой ценой приковать к себе курию, отдалить ее от ломбардцев и про¬
будить все дремлющие аристократические элементы клира, чтобы
сохранить стародавнее единство обеих властей. На короткий про¬
межуток времени появилась возможность этого достичь, а для папы
союз с императором оказался полезен и из других соображений. Ибо
и ему в условиях напряженного противостояния между императором
и ломбардцами приходилось нелегко. На какое-то время всем трем
участвующим сторонам требовалась некоторая передышка. Однако,
по мере того как император, папа и ломбардцы восстанавливали свои
силы, все более сгущалось витавшее в воздухе ощущение надвигаю¬
щейся грозы.
Так закончилась первая большая схватка Фридриха II с курией,
на десятилетие перейдя в латентную стадию.1 Вновь восстановленное
согласие между императором и папой было зримо продемонстриро¬
вано всему миру в ходе посещения Фридрихом папы Григория, когда
1 Несколько меньше. «Худой мир лучше доброй ссоры» продлился в лучшем
сдучае около семи с половиной лет.
тот находился в Ананьи в своем отчем доме, там они скрепили мир
между собой «священным поцелуем», как описал это Фридрих. За¬
тем оба наедине сели за трапезу, при которой присутствовал только
один человек — тот, для кого делом всей его жизни было трудиться
во славу церкви и империи и кто вложил свою особую лепту в дело
достижения мира: магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца.
Император же принялся за укрепление своей власти сначала в Сици¬
лии, затем — в Германии.
Глава V
Сицилийский
тиран
3
Первая абсолютная монархия Запада была основана Фридри¬
хом II сразу после триумфальной победы, одержанной на Востоке:
момент, очевидно, не случайный. Ибо это событие повлекло за собой
принципиальное изменение, наступающее, когда герой убеждается
в своем божественном происхождении и в него зримо вселяется Бог.
Провозглашая себя сыном Зевса-Аммона, внуком Венеры Генетрикс1
и тем самым эманацией божества, он постепенно добивается своего
обожествления, и тот час, когда открылось его божественное проис¬
хождение, знаменует собой коренной перелом в жизни монарха. От
стадии личных достижений и подвигов он переходит к этапу деяний,
имеющих всемирно-историческое значение, когда превращает свою
державу и ее государственное устройство в телесное воплощение веч¬
ного закона, дух которого он несет в себе.
Один из таких поворотных моментов в жизни Фридриха II, со¬
вершенно очевидно, наступил в день его коронации в Иерусалиме.
Начиная с детских лет в Палермо он прошел ряд кругов, которые
привели его в Аахен и Рим, а затем он, единственный из немецких
императоров, своей победой на Востоке придал империи вселенский
размах. Но этот последний круг его орбиты, граничащий уже с бес¬
предельным пространством мечты, означал конец личного роста.
Положение венценосца уже не обещало дальнейшего возвышения;
впереди не манила новая корона, которая могла бы вознести своего
обладателя еще выше. По возрасту Фридрих II уже достиг середины
жизненного пути, ему тогда шел тридцать пятый год, таким образом,
как личность он тоже завершил развитие. Однако обнаружило себя
и нечто новое: впервые Гогенштауфен привлек к себе внимание все¬
го мира — христианского Запада и мусульманского Востока — в ка¬
честве императора, впервые проявил себя как император всего хри¬
стианства и предводитель крестоносцев в деле мирового значения,
и впервые в большом иерусалимском манифесте его устами сам Бог
1 Имеются в виду соответствующие акции Александра Македонского и Гая
Юлия Цезаря.
Ш
возвещал о совершенных императором деяниях как исполненных по
его воле, орудием которой он выступал. Так Иерусалим стал пово¬
ротным пунктом в деятельности Фридриха II, — моментом поворота
вспять, когда ему пришлось втиснуть открывшиеся ему широкие го¬
ризонты Востока в тесные рамки привычных ему пространств, чтобы,
опираясь на позаимствованную у Востока неограниченную власть,
положить начало новому росту на Западе, но расти уже не только са¬
мому, а вместе со своими государствами.
Наложив Богом данную Давидову царскую власть Востока на гер¬
манское ленное устройство и римский принципат, Штауфен поднял
средневековую императорскую власть на небывалую высоту. И тут
Штауфену выпала необыкновенная удача найти восприимчивых
и согласных людей, с которыми он, несмотря на свою недосягаемую
высоту, сохранял связь, которые, несмотря на его грозное величие,
способны были полностью его понять и в лице которых он, будучи
главой универсальной империи, обрел такой народ, с которым мог
слиться. Ибо до него средневековые германские императоры зани¬
мали очень странное положение: государи христианской Римско-
германской империи, претендовавшие на то, чтобы быть сияющим
светочем всех народов, еще менее, чем подвластные им «провинци¬
альные короли», могли похвастаться, что у них есть свой народ, на
который они могут опереться, который безусловно и непосредствен¬
но принимал бы их волю, был бы с ними одной сущности и, ощущая
родственное сходство с государем, чувствовал, что государь выража¬
ет его чаяния, и который преданно служил бы ему душой и телом,
позволяя причаститься к той почвенной силе и земной тяжести, без
которых не может существовать даже властелин. Императоры хотя
и были вождями христианского мира, но только наряду с папой, и
лишь в определенных условиях — например, во время крестового по¬
хода — христиане действительно осознавали свое единство, олицетво¬
ряемое императором. Однако христианского народа как такового не
существовало, и хотя такое понятие бытовало, им пользовались для
обозначения духа и веры, объединяющих этот мир. Его властители
называли себя римскими королями и императорами, но старинная
populus Romanus, некогда подчинившая себе весь мир, давно пере¬
стала существовать, и ее опустевшая оболочка, используемая в им¬
перских титулах и торжествах, создавала внешнюю форму империи.
Что же представляли собой императоры как правители Германии?
Единство немецкого народа всегда возникало как кратковременная
вспышка, о немецком народе как отдельной нации нельзя было даже
помыслить, не говоря уже о том, чтобы представить его в жизни, со¬
хранять немецкую общность можно было только на службе империи
и церкви. Прежние саксонские, франконские и швабские императо¬
ры1 опирались не на немецкий народ, а на отдельные племена. Но
им неоткуда было взять такую страну и такой народ, которым они
могли бы самодержавно править, пользуясь неограниченной, боже¬
ственной властью. Искать — искали, причем всегда в Италии, как,
например, юный император Оттон.1 2 Он, как никто другой из пред¬
шественников Фридриха II, предугадал ту вершину императорской
власти, когда император является царем-первосвященником. Но не
получив от выродившихся городских низов Рима народного откли¬
ка, который подпитывал бы его силу, и обманутый римлянами, этот
юноша унесся в великомысленных мечтах в надземные выси, в то
время как он сам — всего лишь «Чудо мира» — рано погиб, обречен¬
ный на безвременную кончину, напоминая этим судьбу Конрадина,
последнего отпрыска династии Штауфенов — юного поэта, искавше¬
го, но так и не нашедшего своего королевства. Только для того, что¬
бы показать миру огромную мощь и крепость немецкой имперской
мечты, которая подвигала на попытку ее осуществить даже детей, в этих
двух отпрысках еще раз вспыхнуло напоследок стремление, владев¬
шее помыслами могучих предшественников. Ни тому, ни другому не
суждено было найти спасение в народе, дабы исполнилась их цар¬
ская мечта.
Один только Фридрих II, последний основатель германской дер¬
жавы на италийской земле, стал тем, кто претворил в жизнь немец¬
кую мечту. Правда, и его вознес на эту вершину не народ, а тоже им¬
перия — Римско-христианская, воплотившая в себе традиционную
идею мирового устройства, Божий промысел, как Фридрих не раз
подчеркивал в своих высказываниях, а в конечном счете — он сам.
Возможно, и он бы растворился в возвышенных призрачных мечтах,
превратившись в некий призрак императора, чье царство на земле не
имеет корней, и утратил бы опору под ногами, если бы, несмотря на
чреватое опасностью величие своих помыслов, не обращался вовре¬
1 Из Саксонской, Салической и Штауфенской династий.
2 Имеется в виду Оттон III (973—1002), император Священной Римской им¬
перии в 983-1002 гг., аналогии с которым напрашиваются. Его романтизиро¬
ванный образ, предоставляемый автором, недалек от действительности: «Чудо
мира», бывшее отпрыском и византийских и германских императоров, так и оста¬
лось уникальным эпизодом, но едва ли реальным шансом на воссоединение
Римской империи Востока и Запада. Потомства он не оставил, Саксонская ди¬
настия пресеклась в 1024 г., после правления Генриха II, представителя женской
ее линии.
229
мя к природным силам почвы, снова и снова спускаясь все ниже, на¬
правляя свой полет к народным глубинам, чтобы, обеспечив себе в них
надежный тыл, взмыть выше прежнего и добыть в космическом эфи¬
ре частицу вечного огня. Один только Фридрих II нашел такую землю
и такой народ, который поверил в него и принял эту власть, парящую
где-то на недосягаемой высоте, — народ, согласный и готовый следо¬
вать за ним и служить — все равно, с любовью или из страха.1
Каждому властителю требуется почва, которая питала бы его кор¬
ни, которая пускай в незначительной, ограниченной мере порождала
бы людей, которых он мог бы формировать по своему подобию, вы¬
ращивая из них повелителей мира. Так в Азии правила македонская
аристократия, в обширных землях Габсбургов — гранды Карла, а у На¬
полеона французские маршалы держали в узде всю Европу. У преж¬
них императоров хотя и не было народа, зато были племенные союзы,
у более поздних — ресурсы их владений. Но сейчас сила саксонских,
франкских и швабских племен была уже на исходе — они уже отдали
свою энергию окружающему миру, империи, у них уже не было же¬
лания, былого стремления и охоты, да, пожалуй, и силы времен пере¬
селения народов, чтобы неустанно следовать за императором, куда бы
он ни повел. В качестве наемников они шли за королем во все боль¬
шем числе, но наемники не образуют народа, и их послушание — это
не то, что преданность имеющей общие корни племенной дружины.
Но императору Фридриху, чтобы напитать империю новой кро¬
вью, нужны были безусловная и добровольная преданность делу,
послушание и сплоченная сила целого народа. Такой личности, как
Фридрих II, как раз особенно требовались народ и государство — о нем
значительно позже один англичанин1 2 сказал, что «этот Штауфен по
своему характеру представлял собой такую личность, которая пред¬
назначена была остаться в истории в качестве предводителя какой-то
большой общности — секты, партии или нации и которую последую¬
щие поколения чтили бы как основоположника или освободителя».
И Фридрих, наследник Римской империи, казалось, самой природой
был предназначен стать основоположником собственного государ¬
ства, потому что только такие, им самим созданные сущности могли
стать той уздой, которая оказала бы сдерживающее влияние на не¬
обузданную натуру, сложившуюся в условиях беспризорного детства
1 Вся дальнейшая трагическая судьба амбиций Фридриха II этого романти¬
ческого тезиса автора не подтверждает, он явно выдает желаемое (для него и
Фридриха) за действительное.
2 Видимо, имеется в виду Э. Гиббон.
230
в чужой стране, когда он рос без родительской заботы и без опоры,
которую дает человеку семья, родная земля и окружение соплеменни¬
ков. В условиях такой роковой вольницы и свободы личности, какой
не знал до него ни один из прежних императоров из племенных ди¬
настий, были заложены все те достоинства, что отличали Фридриха II
от других представителей его духовно закрепощенного века: зоркая
ясность и широта видения, живость ума и незашоренность, дар поли¬
глота и внутренняя свобода, то непосредственное восприятие Бога, ко¬
торое позволило ему вырваться из церковных уз, а в общении с людь¬
ми и в отношении ко всем явлениям всегда находить кратчайший и
самый верный путь, без оглядки на какие бы то ни было посторонние
соображения, не имеющие отношения к политике. Но сама необыч¬
ность дарованной ему натуры, дабы она не растратилась впустую как
гениальная разносторонность, а претворилась бы в созидательную
деятельность, требовала четких и строгих рамок в виде созданного
государственного устройства с собственными законами, которым он
сам поневоле бы следовал ради своего творения. Ибо властитель его
склада мог наложить на себя узы только сам, дарованными собою за¬
конами. А проводить их в жизнь по собственному свободному выбору
и согласно своей воле было для него необходимым условием, и такую
возможность ему, скорее всего, обещало дать бывшее норманнское
королевство, его любимая материнская вотчина Сицилия.
«Сицилия — родина тиранов». Такими словами, повторяющи¬
ми высказывание Орозия,1 начинается один из позднейших указов
Фридриха И. Это выглядит почти цинично, ибо в христианском по¬
нимании «тиран» — это сам сатана. Опираясь не столько на знание,
сколько руководствуясь безошибочным инстинктом, подсказываю¬
щим правильный выбор, Штауфен, а до него преемники Гвискара, во
многом следовал примеру древнегреческих сицилийских тиранов,1 2
а в эту эпоху здесь более, чем когда-либо, нужен был мудрый тиран,
чтобы круто изменить создавшееся положение.
К моменту возвращения императора географическое положение
королевства, с трех сторон окруженного морем, а с севера защищен¬
ного предусмотрительно возведенной им цепью крепостей, было, по¬
1 Павел Орозий (ок. 385 — ок. 420), крупнейший историк христианизиро¬
ванной Римской империи, его заслуги отмечены и Данте.
2 Самым выдающимся из них был сиракузский тиран Дионисий Старший,
создавший на острове собственную державу в 405—367 гг. до н. э.
231
жалуй, единственным, что объединяло эту страну в единое целое.
К этой общности добавился монолит правящей воли и власти, одним
словом — главы государства. Отсутствовало только главное связую¬
щее звено между правителем и страной — единство народа, которое,
в свою очередь, обеспечивается общностью языка и крови, веры и
празднеств, истории и права. Так что здесь императору из династии
Штауфенов предстояло решить воистину самую чудесную задачу из
всех, какая может выпасть демиургу: сотворение народа, то есть со¬
творение нового человека. Задача почти неразрешимая, если не быть
«тираном» и не мнить себя богом, и что еще важнее — заставить дру¬
гих поверить в себя! Ибо любое слово или повеление богоравного го¬
сударя должно быть свято, а перед его окончательными решениями,
которые Фридрих II порой называл «оракулами», народ должен был
повергаться во прах.
Такое возможно было только в Сицилии, так как для Сицилии
это было привычно, и более того — эта плодоносная райская земля
без тиранов приходила в упадок и запустение, и если сицилийцы —
недаром они были полувосточными людьми — преклонялись перед
властью как перед божеством, то они имели на то все основания, по¬
тому что для этой от природы благодатной и ленивой страны тиран
был настоящим спасением. Еще во время триумфального вступления
победоносного Генриха VI в Палермо1 народ при появлении высоко¬
го гостя бросался перед ним ниц. При норманнских «счастливых ко¬
ролях» тоже была в ходу проскинеза, и, вероятно, этот обычай сохра¬
нялся во времена Нарсеса, победителя готов, который присоединил
эту страну к Византии,1 2 и еще больше укрепился при арабах. А раз
уж Сицилия так привыкла к адорации, что преклоняла колени перед
любым властителем, то легко представить себе, до какой степени дол¬
жен был дойти этот культ государя, когда вместо норманнских гра¬
фов или иных князей перед ними в соответствии с более просветлен¬
ными временами являлся в качестве короля Сицилии сам император
Фридрих II, который почитался, согласно римскому праву, как Divus
и которого по старинному обычаю почитали как живое воплощение
бога. Даже христианские рыцари, иоанниты и тамплиеры, преклоня-
1В 1194 г., после победы над Танкредом.
2 Нарсес (478—573), евнух армянского происхождения, выдающийся полко¬
водец эпохи Юстиниана, покоритель Остготского королевства. Автор не слиш¬
ком точен: сам остров Сицилия был покорен разгромившим вандалов Вели-
зарием (505—565), предшественником Нарсеса во главе византийских войск в
Италии. Он же присоединил и наиболее прочно подчинявшийся Константино¬
полю в дальнейшем юг Апеннинского полуострова.
232
ли перед ним колена. Здесь Фридрих II мог уверенно рассчитывать на
добровольное послушание, которое было ему так необходимо.
Сицилия, райская земля, о которой мечтали германцы, оставав¬
шаяся и для Гёте «ключом ко всему»,1 была для императора, который
всегда стремился осуществить свои мечты, землей обетованной. Ибо
Фридрих II, побывав во время крестового похода за морем и позна¬
комившись с Землей обетованной, о которой говорится в Писании, —
Палестиной и Сирией, со свойственной ему, зачастую кощунственной
иронией высказался якобы так: видно, что Иегова не видал королев¬
ской вотчины римского императора Апулии и Terra Labora, иначе он
так не расхваливал бы ту землю, которую дал евреям. Это южное ко¬
ролевство, в котором прошло детство Фридриха И, земля, с которой
он был знаком и сроднился с юных лет, на всю жизнь осталась его
единственной настоящей любовью. Он разговаривал со «своей Апу¬
лией», как с живым существом, как с женщиной, и только лоно на¬
следного королевства пленило его раз и навсегда. Наполеон говорил:
«У меня есть только одна страсть, одна возлюбленная — Франция.
С ней я сплю, она никогда не бросала меня в беде, она жертвует ради
меня всем, даже жизнью», и то же самое мы находим у Фридриха. Он
объяснялся в любви стране, которая ему отдалась и с которой он по¬
венчался. Мы встречаем у него образы из Библии и слова, не чуждые
поэзии его времени и восточной лирике. Эта южная страна для него —
«зеница ока», она сладостней всех земных прелестей, она — «гавань
среди бушующих волн и дивный сад среди дикой чащобы», куда его
«тянет вернуться из плавания по морю империи». «Еще немного по¬
терпеть, чтобы завоевать великую победу под стягами Нашими и по¬
ложить конец вашим тяготам, и Наши общие ожидания закончатся,
несомненно, желанным для Нас возвращением, когда Мы, радуясь
нашей обоюдной любви, каждодневно будем баловать лицезрением
Нашего улыбающегося лика вас, коих ныне лишь урывками одарива¬
ем лаской в письмах», — так сказано у Фридриха в одном послании из
северной Италии. В другом мы читаем: «Хотя великое множество на¬
родов, которые под Нашим господством счастливо наслаждаются ра¬
достями мирной жизни, непрестанно занимает Наши мысли, однако
же собственно Наш сицилийский народ по праву любви постоянно
присутствует в Нашей памяти, забота о нем не покидает Нас ни днем,
ни ночью, а его наследие для Нас драгоценнее всех других владений,
дабы красовалось оно в мирном спокойствии и приумножалось в прав¬
ление цезаря Августа».
Гёте побывал на Сицилии в конце 1780-х гг.
Таково было отношение Фридриха II к Сицилии. Слово «Сици¬
лия» он всегда употреблял в политическом смысле, понимая под ним
«Южноиталийское королевство», то есть включая материковую Апу¬
лию, и в том же смысле обращался к народу сицилийцев. С ними он
ощущал себя в полном единстве; подобно тому как бог иудеев среди
всего множества населяющих землю народов выделил один избран¬
ный, — причем это сравнение следует воспринимать в самом прямом
и буквальном смысле, — так и император, царь царей, властелин им¬
перии, избрал сицилийско-апулийский народ. Сицилия для него —
страна обетованная, а ее жителей он превозносит как избранный
перед всеми остальными, самый близкий ему народ, на который он
опирается, «как если бы покоился головой на подушке». «Мы купа¬
емся в сиянии его верности, как в лучах небесной звезды, которые с
годами светят все ярче». К сицилийцам он испытывает «то благодат¬
ное чувство, которое вызывает отцовскую нежность к сыновьям» —
очень точное высказывание, так как только начиная с Фридриха II
появляется такое понятие, как Landesvater,1 когда это слово еще не
приобрело нынешнего карикатурного значения, а употреблялось
в своем первоначальном смысле. Его живая связь со своим народом
особенно отчетливо проявляется в одном из более поздних посланий:
«Потому Мы избрали Сицилию Нашим главным владением среди
прочих стран и сделали главный дворец этого королевства основным
местом Нашего пребывания, что, окруженные сиянием кесарского
титула, Мы тем не менее не считаем для себя зазорным называться
„апулийским мужем" и чувствуем себя скитальцем вдалеке от родно¬
го дома, покуда — следуя призыву текущих дел империи — наш ко¬
рабль носит Нас по волнам далеко от дворов и портов Сицилии. <...>
И всегда оказывалось, что ваши чаяния совпадали с Нашей волей,
и чего хотели или не хотели Мы, того же и вы».
И этим немало сказано. Но все многочисленные заверения в люб¬
ви и единстве с народом остались бы пустыми словами, если бы они
не подтверждались действиями Фридриха II. В годы его пребывания
на королевском престоле2 он не сделал почти ничего ощутимого
в этом направлении, но и слов таких пока не говорил. Ибо тогда ему,
в соответствии с его возрастом, нужно было сперва очистить свое ко¬
ролевство от присосавшихся к нему пришлых и местных кровопийц.
И он где силой, а где хитростью навел в борьбе с многочисленными,
1 По-русски этому слову, пожалуй, по своей эмоциональной окраске более
всего соответствует «государь-батюшка». — Примеч. И. П. Стребловой.
- То есть до середины 1212 г.
234
хотя и разрозненными силами в этом хаосе маломальский порядок.
Еще тогда он заложил каркас будущего государства и заключил его в
определенные рамки, наметил пути его будущего развития, в самых
различных областях заложил основы будущего единого государства,
одним словом — везде заложил основу. Но все это было только подго¬
товкой плодоносного лона, в которое еще предстояло вложить семя.
Ибо это «второе государство» создавалось уже в зрелые годы Фрид-
рихом-философом и номотетом, он соткал отдельные нити в «единую
ткань» и как в живое существо влил в государство новую жизнь, как
бы одухотворил его — «подобно тому как душа создает тело», как ска¬
зано об этом в одном из княжеских зерцал.1 Подготовленное тогда
пространство Фридрих II теперь решил привести в движение, пред¬
став в нем сам в облике кесаря-законодателя, который, начав с на¬
силия, затем переходит к силе любви. «Первой любви» в духе хри¬
стианских цесарей, которую прославляет Данте, в особенности на
примере законодателя Юстиниана.1 2
Как законотворцу Фридриху II тогда впервые представилась воз¬
можность сравняться с римскими цезарями не только титулами и
властью, но и деяниями. Конечно, по части военных побед Фридрих II
еще ничем особенно не прославился. Но там, где цезари проявили
себя в духовных трудах и деяниях, — а формула, по которой опреде¬
лялись их заслуги, аспекты arma et leges,3 — он поднялся на их высоту
куда более всех прочих христианских монархов Запада.
Император Фридрих II изначально занимал особое положение
благодаря связи Сицилии с Римской империей. Ведь Штауфены, так
же как и норманнские короли, задолго до других монархов Европы
считались наследниками римских и византийских цезарей. Но даже
украшенные звучными императорскими титулами времен Юстини¬
ана наследники Гвискара, короли и абсолютные деспоты Италии,
носили их как роскошную царскую мантию с чужого плеча, им она
была великовата и пришлась впору только тогда, когда норманн¬
ский трон занял уже не просто король, а сам император. С другой
1 Этот специфический жанр литературы получил особенное распростране¬
ние в XIII в., хотя истоки его восходят к Античности.
2 Юстиниан I, правивший в Византии в 527—565 гг., смог добиться макси¬
мального расширения ее пределов, сокрушив ряд варварских королевств и отвое¬
вав многие ранее потерянные земли. Он вошел в историю и как законодатель,
и как строитель Святой Софии, а также рядом других свершений.
3 оружием и законом (лат.).
235
стороны, как бы яростно ни отстаивал Барбаросса повсеместное аб¬
солютное значение положений римского права, как бы Генрих VI
ни объявлял своими вассалами весь круг земной, но, возведя блеск
римского императорского величия на недосягаемую высоту, они так
и не обрели под собой твердой почвы, на которой могли бы укоре¬
ниться. Ибо в их громадной империи не было ни одной самой кро¬
хотной провинции, где они могли бы править с непререкаемостью
сицилийского короля. Барбаросса, хотя и претендовал на абсолют¬
ную власть, исходя из римского права, и по идее, никто ее не оспаривал,
однако в Германии он не мог бы осуществить этого ни в одной даже
захудалой деревеньке.
Фридрих II никогда так горячо не настаивал на соблюдении уста¬
новлений римского права. Так как в Сицилии еще с норманнских
времен это и без того давно вошло в привычку, там никого не удивля¬
ло, что император пользуется этими законами. И благодаря такому
удачному стечению двух обстоятельств — что потомок сицилийских
деспотов стал римским императором и что римский император хри¬
стианской империи не только претендовал на абсолютную власть, но
действительно правил реальным народом реальной страны, пользу¬
ясь укорененной в этой земле деспотической властью, — Фридрих II
мог беспрепятственно и естественно прибегать к римским жестам,
формам и титулам. Он отличался в этом от своих предшественников
не столько более обширными знаниями или более основательным
знакомством с античными авторами, сколько тем, что у него имелись
подходящие внешние предпосылки. Так что сближению с цезарями
очень способствовали сицилийские условия. В основном, судя по не¬
которым его высказываниям, он следовал образцу трех императоров:
Юстиниана, Августа и Цезаря.
Как законодатель Фридрих, несомненно, следовал примеру
Юстиниана, который наряду с Сципионом, Катоном и Траяном счи¬
тался в Средние века образцом справедливости; как minister Domini1
и собиратель римского права он был фигурой, которую свято чтил
Данте. Примирившись с папой, Фридрих немедленно принялся за
создание единого свода сицилийских законов, и плоды напряженной
работы Великого императорского суда были явлены в Мельфи — зна¬
менитые Мельфийские конституции. Это собрание, представляющее
собой свод законов государственного и административного права,
основывалось на старинных норманнских законах, восстановленных
со слов старейших жителей Сицилии, дополненных прежними им¬
1 Управляющий Господа (лат.).
236
ператорскими указами, к которым прибавлено было большое число
новых законов, впоследствии еще увеличенное. Трудами императора
и его помощников все это было соединено в одно целое. Эта кодифи¬
кация государственного административного права — первая со вре¬
мен Юстиниана, да и вообще первая за все Средневековье, — была
встречена с должным восхищением, и впоследствии этот труд не раз
комментировали ученые, так что это сочинение сохраняло свое зна¬
чение на протяжении ряда веков и оказало огромное, еще не до кон¬
ца оцененное влияние на развитие европейского абсолютизма. Под¬
ражание Юстиниану выразилось не только в самом факте создания
свода законов, хотя отчасти и в этом тоже, но и в той форме, в какой
это было сделано. Над всем этим предприятием витал дух Юстиниа¬
на, который был воспринят потомком Штауфенов, во-первых, в виде
еще живо сохранившегося у него римского чувства формы и стройной
структуры, а во-вторых, доведенной до невероятных пределов визан¬
тийской помпезности, которой окрашены как отдельные детали, так
и весь кодекс в целом. Подобно тому как Юстиниан в интитуляции
к Дигестам1 перечисляет свои именования триумфатора, как, напри¬
мер, Alanicus Goticus Vandalicus, что в Средние века воспринималось
как перечень побежденных народов, и, в общем, вполне отвечало ис¬
тине, Фридрих II тоже в начале свода законов кичливо помещает вы¬
сокопарный титул:
IMPERATOR FRIDERICUS SECUNDUS ROMANORUM
CAESAR SEMPER AUGUSTUS - ITALICUS SICULUS
HIEROSOLYMITANUS ARELATENSIS FELIX
VICTOR AC TRIUMPHATOR1 2
Это звучало значительно как в содержательном, так и в стили¬
стическом отношении, и говорило не только о том, что законодатель
ощущает себя ровней Юстиниану, но и показывало, сколь серьезное
значение император придает этому труду, хотя кодекс и был предна¬
значен не для Римской империи в целом, а только для королевства
Сицилия. То, что Фридрих предпослал своду законов не менее значи¬
тельную преамбулу, разъясняющую происхождение монаршей и су¬
1 Дигесты (иногда — Пандекты) были составлены в 530—533 гг. и насчиты¬
вали 50 книг, став итогом развития римского права в Античности.
2 Император Фридрих Второй Римский, неизменный кесарь и август Италии,
Сицилии, Иерусалима и Арелата, счастливый победитель и триумфатор (лат.).
В Средние века буквальное значение заимствованных римских формулировок
в титулатуре было достаточно широко переосмыслено.
237
дебной власти, а само сочинение посвятил божеству государственно¬
сти, поставив на первое место законы о еретиках и о защите церкви,
вполне отвечало духу законодательного свода Юстиниана.
Наряду с Юстинианом, императором-законодателем, другим об¬
разцом Фридриха был прославившийся как миротворец император
Август.1 Согласно Писанию, времена Августа были «временами изо¬
билия» и со времен райского существования единственным золотым
веком — aurea aetas. Ибо в правление миротворца Августа сын Божий
впервые возжелал жить по закону в человеческом облике и умереть
по приговору римского императора. При этом императоре, жившем
в одно время с Христом, которого также называли Сотером, то есть
Спасителем и Искупителем, в мире царил совершенный порядок,
так как Август каждому воздавал должное, и потому на земле тогда
царил мир. Восстановление этого божественного порядка и мирной
жизни времен Августа Фридрих II считал своей миссией. Так как вос¬
становление порядка означало возвращение времени изобилия, ког¬
да Рах1 2 и Justitia, составляющие единственный смысл земного госу¬
дарства, вновь воцарятся на всей земле, как во времена Августа. Эта
мысль напрашивалась сама собой. Тогда, в XIII веке, люди как никог¬
да со дня на день ожидали конца света, а пророчества обещали, что
конец света станет спасением и одновременно сотворением нового.
Так что рай на земле — aurea aetas — и всеобщий мир времен Августа
казались уже близкими, и потому Фридрих II стремился, чтобы его
наследное королевство «красовалось в мирном спокойствии и при¬
умножалось, как во времена Цезаря Августа».
Но цепочка, которой Фридрих II был связан с Августом, включа¬
ла в себя не только имперский Рах. Ибо один-единственный раз Спа¬
ситель подтвердил правомерность существования империи, когда
произнес слова: «Отдавайте кесарю кесарево». Поэтому Фридрих II
возводил свое императорское звание к тому событию, когда «Господу
показали изображение на монете, которой платили подать и кото¬
рая являла изображение императора, поставленного судьбою выше
всех властителей». На той монете, что держал в руках Христос, как
думали люди того времени, можно было видеть изображение импе¬
1 Октавиан Ав1уст (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.), единолично управлявший Рим¬
ской империей фактически с 31 г. до н. э., действительно пытался создать ви¬
димость крайнего миролюбия. Тем не менее именно в его правление Рим вел
беспрецедентно большое количество войн, а его границы, особенно в Европе,
сильно расширились, невзирая на отдельные — как поражение в Тевтобургском
лесу в 9 г. н. э. — неудачи.
2 Мир (лат.).
23$
ратора-Спасителя, Цезаря Августа, ведь такие монеты действительно
чеканились при Тиберии, а их обратная сторона была украшена рим¬
ским орлом. Поэтому, начиная чеканку новой сицилийской монеты,
Фридрих II приказал чеканить золотые монеты и не только назвал
их августалами, но и внешне велел уподобить определенной монете
с изображением Августа. На этих монетах помещалось изображение
Фридриха II в императорской мантии и в лавровом венке или с сия¬
ющей диадемой на голове, легенда вокруг представляла собой над¬
пись: IMP ROM — CAESAR AUG.1 Таким образом, Фридрих вплоть до
мелочей следовал примеру Августа, имя которого также значилось
на реверсе. Но к Античности Фридрих II обратился не из чисто эсте¬
тических соображений, хотя его чувство прекрасного тоже сыграло
некую роль, а пришел к этому под влиянием особого рода спекуля¬
тивных рассуждений. Ведь если его времена — это времена изобилия,
то сам он — император, который привел к этому изобилию, поэтому
все должно было быть так, как во времена Спасителя. Такое обраще¬
ние к Античности, основанное на умозрительном рассуждении и стре¬
мящееся к своему осуществлению в реальной действительности, ос¬
новывалось и у Фридриха II, и у всего зарождающегося Ренессанса на
одинаковом представлении о том, что вновь наступает эпоха Христа,
а тем самым и эпоха Августа.
Самое замечательное здесь — это та свобода, которую проявил
Фридрих, заменив изображение императора Сотера своим собствен¬
ным, которое с каждой новой чеканкой становилось все отчетливей
и тоньше, а в орле со скрюченными когтями чувствуется свойствен¬
ное тому времени сдержанное напряжение. Удивительно, как, оста¬
ваясь самим собой, он на свой лад предстает римлянином. В даль¬
нейшем еще придется подробнее остановиться на том, какую роль
играло это портретное сходство и зачем оно вообще понадобилось.
Но уже сейчас понятно, какое значение имело то, что на этих горе¬
льефных работах великолепной чеканки, даже в эпоху Возрождения
еще долгое время остававшихся непревзойденными образцами, вме¬
сто какой-нибудь абстрактной головы, вместо Христа или агнца, или
креста, как на прочих монетах, оказывался отчеканенный в золоте,
которое не так уж часто шло на изготовление монет, лик Цезаря Ав¬
густа и державный орел. Ибо во все эпохи, не утратившие религиоз¬
ного чувства, гарантом стоимости монеты выступало изображенное
на ней в той или иной форме божество государства, в которое верил
человек: в примитивном обществе гарантом денежного знака высту¬
1 Император римлян, кесарь, автуст (лат.).
239
пало тотемное животное, у греков — божество, являющееся покро¬
вителем того или иного полиса, соответственно в Риме таковым был
обожествленный император, а в Средние века — Спаситель, обозна¬
чаемый тем или иным символическим знаком. Однако на августалах
Фридриха II мы нигде не находим даже крошечного крестика — его
нет ни на скипетре и державе, ни на короне: здесь и безотносительно
к Христу царило свое божество, divus, претендующее на веру в себя
лично как новый Цезарь Август.
Образцами для Штауфена были император правосудия Юстини¬
ан и император миротворец Август: мир и правосудие — Рах и Justitia,
эта формула, повторяемая во многих вариантах, выражающая смысл
земного государства, эти «две неразлучные сестры». Через весь свод
сицилийских законов проходит эта неразделимая пара: следовавшая
сразу после вводных указов, самая главная книга отчетливо разде¬
лена на две части — первую, посвященную миру в стране, теме Рах9а,
и вторую, посвященную правовому устройству — теме Justitia. Свой
кодекс Фридрих II назвал в честь великого Августа Liber Augustalis, и,
будучи выпущен в сентябре 1231 г., он датирован августом.
Таким образом, Юстиниан и Август были для Фридриха II во¬
площением и символами определенного государственного порядка и
властных установок. Однако, помимо идей, выраженных понятиями
Рах и Justitia, здесь уже присутствует образ властителя — Цезаря.
В позднейшие годы Фридрих II вспоминает его оплакивающим смерть
Помпея как «великого Юлия, первого Цезаря». Повелев праздновать
в Сицилии день рождения императора, который, как известно, при¬
ходился на следующий день после Рождества Спасителя, Фридрих,
ведая или не ведая, следовал в этом светлому примеру Цезаря, кото¬
рый первым — якобы под угрозой смертной казни — распорядился
отмечать праздничными торжествами день своего рождения.1 Вероят¬
но, Фридриху II вспоминались при этом легендарные праздники, во
время которых Цезарь устраивал угощения для народа. В этот день
император потчевал десятки тысяч людей, если судить по маленькому
Сан-Джермано, где на площади были накрыты столы с вином, хлебом
и мясным угощением на пятьсот с лишним человек, хотя здесь воз¬
можны и библейские ассоциации. Во всяком случае, день рождения
императора стал первым общим праздником всего сицилийского на¬
рода, в котором участвовали сарацины и греки, евреи и христиане.
1 12 ИЛИ 13 ИЮЛЯ ЮО Г. ДО Н. Э.
240
По-видимому, для Фридриха II три цезаря исчерпывающе вопло¬
щали собой и символически выражали единство трех составляющих
смысла государственности. О том, в чем заключаются эти силы, эти
virtutes, и толкует сицилийский кодекс императора, Liber Augustalis.
Будучи изложены схоластическим языком юридической науки того
времени, они, однако, имеют громадное значение уже потому, что
эти основополагающие энергии и силы создали первое отделенное от
церкви, чисто светское государство и, пройдя долгий путь через абсо¬
лютную монархию и бюрократическое государство, несмотря на все
опошление и материалистическое упрощение, которому с тех пор
подверглись, и поныне продолжают его сохранять. В целом же об¬
разу сицилийского императорского государства суждено было войти
в творчество Данте, в его высокую теорию о монархическом единстве
мира и Божией монархии на земле, за которую этот самый высокий
духом поэт ратовал столь же страстно, что и предшествующий ему по
времени высочайшего духа император.
У такого важного документа, как Мельфийские конституции,
которые однажды даже были названы «Свидетельством о рожде¬
нии современной бюрократии», интерес представляет и час рожде¬
ния. Назначение всякой светской власти определялось в Средние
века тысячекратно повторяемой формулой: Pax et Justitia. Там, где
царит правосудие, господствует мир, мир же, в свою очередь, свиде¬
тельствует о господстве правосудия. Вся деятельность правительства
происходила во имя Юстиции, она была самоцелью, и как божий дар
представляла собой абсолютную ценность, поэтому единственной
задачей земного государства, порожденного первородным грехом,
было сохранение этого абсолюта. Это отличало средневековое обще¬
ство от всех последующих: Юстиция в нем не стояла на службе у го¬
сударства как его охранительница, а государство существовало ради
Юстиции. Это государство, теснейшим образом связанное с Юсти¬
цией, обретало свое трансцендентное обоснование согласно такому
высказыванию Августина: «Истинная справедливость царит только
в таком государстве, которое основано и руководствуется Христом».
Необходимо помнить о том, что Фридрих II жил в конце тысяче¬
летия, для которого единственной целью земного государства была
Justitia1 — то есть цель, которая, как известно, уже мало заботила по¬
литиков Возрождения, — и что, кроме того, Фридрих Штауфен ро¬
1 По-видимому, автор имеет в виду отсчет этого тысячелетия с написания
Августином Блаженным (354—430) его эпохального труда «О граде Божием»
(в 413-427 гг.).
241
дился в период высшего расцвета «века юриспруденции», которым
завершились эти тысячелетние поиски Юстиции-справедливости.
На Фридриха это оказало такое же решающее влияние, какое он сам,
в свою очередь, оказал на юриспруденцию. Достаточно вспомнить
о его посещении Болоньи, о правоведе Роффреде Беневентском и об
основании Неаполитанского университета. Недаром это столетие
между 1150 и 1250 гг., завершившее собой период Средневековья,
называют «веком юриспруденции». Начиная с времен таких юри¬
стов, как Грациан или Ирнерий,1 и с такого знаменательного собы¬
тия, как восстановление римского права при Барбароссе,1 2 — события,
которое можно считать символическим для этой эпохи, — средневе¬
ковый мир ни к чему не выказывал такого живого интереса, как к
юриспруденции, и в своем увлечении постепенно дошел до безумия.
Так, например, в конце XIII века Институции Юстиниана были пере¬
ложены на стихи, подобно тому как в наше время был создан риф¬
мованный пересказ кантовской «Критики чистого разума». Такого
рода излишества указывали на то, что данная область уже исчерпа¬
ла свои возможности. Хотя развитие правоведения не закончилось
на том, что было сделано в этом веке, но трудами усердных коммен¬
таторов ее материал был полностью изучен, а с другой стороны, с
началом Возрождения открывалось столько новых, более важных
отраслей знания, что светское образование уже перестало ограничи¬
ваться — как это было в начале правления Фридриха II — изучением
юриспруденции, которая прежде царила в нем почти невозбранно.
Однако развитие юриспруденции, правоведение, ознаменовало со¬
бой появление нового образования, не богословского, а светского
мышления. С другой стороны, сама церковь удерживала в области
правоведения одну из ведущих позиций, все выдающиеся папы того
времени — Александр III, Иннокентий III, Гонорий III, Григорий IX,
Иннокентий IV — были юристами, а знание канонических законов
стало восприниматься как главное в богословском образовании,
вернее сказать, теология и юриспруденция превратились в опасное
сочетание противоположностей в лоне церкви, а юриспруденция сде¬
лалась даже орудием тяжкого урона. Данте яростно клял собрание
1 Грациан (ок. 1075/80 — ок. 1147), монах, который составил своего рода свод
светского и канонического права, преподавал в Болонье. Ирнерий (ок. 1050 —
ок. 1130), один из первых глоссаторов и преподавателей Дигестов, профессор Бо¬
лонского университета.
2 Имеются в виду решения Ронкальского съезда в 1158 г., где Фридрих Бар¬
баросса зафиксировал тот объем власти, на который претендует в Италии как
император Священной Римской империи.
242
декреталий, потому что в них уголки уже загибались от постоянного
перелистывания, а папа и кардиналы, увлеченные этим занятием,
забывают-де о Назарете. Начало было давно положено ассизами нор¬
маннского короля Рожера И* почти одновременно с произведенной
Фридрихом кодификацией, в 1234 г. Григорий IX издал «по примеру
Юстиниана» и «за изъятием лишнего» начатое папой Иннокентием III
собрание папских декреталий.
Удивительно, что в эту эпоху, когда все ежечасно ожидали яв¬
ления Всевышнего Судии, Страшного суда и конца света, повсюду
вдруг пошло бурное развитие правоведения, как будто знание за¬
конов могло предотвратить Страшный суд, и что в эту эпоху, люди
которой как никогда верили, что вот-вот исполнятся предсказанные
сроки, и впрямь словно бы наступила обетованная цель, к которой
давно стремился мир: наступит справедливость — Юстиция. Но из
всей этой юридической суеты, как всегда бывает, только одна книга
принесла настоящий прорыв, а именно Liber Augustinalis Фридриха И.
В этом своде сицилийских законов так удачно сплелись воедино от¬
дельные тенденции, что она представала апофеозом Юстиции. Ибо
в силу своего императорского положения и занимаемого им сана вер¬
ховного судьи Фридрих выступил как вождь и вершитель всего дви¬
жения, объединенного под знаменем Юстиции, чтобы с ее помощью
создать светское государство, которое не обращалось к церковной ду¬
ховности. А все это вместе задумывалось как конструкция, созданная
силами духовными.
В соответствии с дуалистическим мышлением Средневековья,
в котором господствовало противопоставление бренного и вечного
начала, для него существовало два рода права, не имеющих между
собой ничего общего: вечное божественное, или естественное, пра¬
во и никогда не совпадающее с ним позитивное, или человеческое,
право. Это человеческое право, действующее в земных государствах
и, как все земное, несовершенное, отчасти опиралось на традици¬
онное обычное и народное право, отчасти на законы, полученные
путем откровения и данные в Священном Писании. И лишь благо¬
даря откровению они хоть как-то приближались к божеским. С не¬
давнего времени в основу законов легло и римское право, освященное
и признанное тем, что ему подчинился и сам Спаситель. Первейшей
задачей государей было поддержание мира, а так как любые право¬
вые изменения кому-то неизбежно нанесли бы ущерб, нарушив тем
самым мир, то государи как охранители оного должны были также 11 Арианские ассизы были даны королем Сицилии Рожером II в 1140 г.
243
защищать действующее законодательство. Поэтому внесение необ¬
ходимых изменений в существующее право предпочитали произво¬
дить, ссылаясь на старинные нормы, которые пришли в забвение,
а соответствующие постановления власти объявляли восстановле¬
нием забытых законов, так было безопасней, чем объявить, что ты
сам создал новое право. Таким образом, для средневекового государ¬
ства характерны «правоподцержание, правоохранение, но отнюдь не
правотворчество», и теми же понятиями можно очертить круг обя¬
занностей правителей того времени: в основном они были заняты
правоподцержанием и правоохранением. Главная ответственность
за исполнение этих функций в условиях иерархической системы вла¬
сти средневекового мира ложилась на императора. «Что на небе Бог,
то на земле император» — гласила соответствующая поговорка. По¬
этому римские императоры со времен Карла Великого были земным
подобием Бога-Отца. Они стояли на вершине иерархии земной так
же, как Господь был во главе иерархии небесной. В своем качестве
защитника и охранителя права земного он уподоблялся Богу как все¬
держителю вечного и неизменного естественного права.
Итак, император христианского мира выступал в Средние века
как подобие Бога-Отца, правителя и хранителя Вселенной. А теперь
представим себе, что вдруг в эту область высокой символики неждан¬
но врывается молодая динамичная сила, что с заоблачных небесных
высот в императора вдруг западает искра, и император, олицетворяв¬
ший только подобие Бога-Отца, становится также подобием Сына,
посредника и судии. Тут император становится уже источником бо¬
жественно-естественного права, дарующим своему государству боже¬
ское право, своими небесно-вечными заповедями он устанавливает
в посюстороннем мире небесный порядок в виде священных законов
Юстиции — и только что не Духа Святого, ведь молить о благодати
последнего по-прежнему оставалось прерогативой церкви.
Всякое право идет от Бога, гласила старая немецкая пословица,
а источник справедливости — Бог, как учил Августин. Правоведы
последующей эпохи воспринимали последнего Штауфена как по¬
средника между божественным и человеческим правом. И это было
действительно точным толкованием той концепции, что излагается в
кодексе Фридриха II. Ибо положение о том, что государь в силу Юсти¬
ции — как и в силу благословения от священнослужителя — являет¬
ся посредником между Богом и человеком, то есть, иными словами,
что между Богом и императором, так же как между императором и
народом, посредником становится само правосудие, «поскольку зем¬
ное право подчиняется государю, над ним же властвует небесное»,
244
это положение содержит в более напыщенной формулировке ту же
самую мысль, которая кратко сформулирована в окончательно про¬
ясняющих суть дела вступительных словах императора Фридриха
к Конституциям, содержащим около семидесяти законов, касаю¬
щихся нового правопорядка. «Таким образом, необходим Цезарь,
Отец и Сын Юстиции, Господин и Слуга». А это означает — вспом¬
ним учение о Логосе — не что иное, как то, что живой Бог представ¬
лялся в понимании императора как воплощение закона и права, то
есть в образе Юстиции. А согласно возрожденному римскому праву,
император и без того считался земным воплощением законности —
lex animata in terris. Хотя изначально лишь мистическое единство
императора с живым Богом, подателем правосудия, обусловливало
его право издавать и толковать законы. «Император основывает свое
право на благодати, дарованной ему свыше по Божией милости», —
так сформулировал ученый Роффред Беневентский юридическое
обоснование законодательного права Фридриха II, а сам император,
следуя кодексам Юстиниана, не раз заявлял, что движим был «волею
Всевышнего». Так император сам становился источником правосу¬
дия в государстве: руководствуясь Божьей волей, он, будучи подобен
Богу, являлся законотворцем не только как правоохранитель, но и как
«основоположник нового права», заявляя, что «из его лона каждо¬
дневно рождается новое право», и требуя, чтобы «подобно тому как
из одного источника истекают новые ручьи, так проистекающие от
императорского двора во все края распространялись по королевству
нормы Юстиции». Только ему, глашатаю законов, дан говорящий
язык. В заключительной части всего собрания сказано: «Пускай по¬
томки в грядущем веке не думают, что мы создали этот сборник за¬
конов ради вящей славы, а более ради того, чтобы покончить с бес¬
правием прежних времен, когда язык права немотствовал». И то, что
здесь имелось в виду не только бесправие былых времен, от которого
здесь отмежевывался Фридрих И, а фактическое безгласие права, от¬
сутствие письменных законодательных уложений, подтверждается
словами вступления, в котором, как во всяком художественном про¬
изведении, содержится посвящение и обращение к божеству: «Итак,
мы вдвойне возвратим Богу доверенный нам талант и сим сводом за¬
конов, составленным во имя служения Юстиции, принесем жертву
уст Христу, вручившему нам то, чем владеем».
Отверстые уста Фридриха II и данный ему язык рекущий воспри¬
нимаются здесь почти что как благодатный дар, ниспосланный свы¬
245
ше лично ему. Но было и другое качество, которое давало ему особое
право заниматься законотворчеством. Ибо его способность служить
посредником между божественным (естественным) правом и пози¬
тивным (человеческим) правом опиралась на огромное знание и неу¬
станное изучение законов природы. Император неоднократно похва¬
ляется тем, что, в отличие от суждений, «не учитывающих природу
вещей», он сам «изучал истинную науку ее законов», и оттого непо¬
грешимость императора опиралась не только на его единство с Бо¬
гом, но и на глубокое знание природы, как он сам утверждает вслед
за только что сказанным: «Заблуждения мы отвергаем». Если папа
непогрешим в вопросах веры благодаря посещению Святого Духа, то
император непогрешим в вопросах права, поскольку сам «исполнен
Юстиции». В соответствии с этой непогрешимостью император при¬
нял положение римского права, гласящее, что «обсуждение пригово¬
ров, решений и установлений императора является святотатством».
Это положение представляло собой столь важную часть самых основ
государства, что Фридрих отважился воспользоваться им в ответ на
попытку папы выступить с критикой его нововведений.
Хотя император, стоя на вершине мироздания, непосредственно
воспринимал лучи, исходящие от «взирающей с небес Юстиции»,
с тем чтобы передать и далее через посредство разветвленной сети
судей и правоведов остальному миру, — ради чего законы Сицилии
были изданы не как королевские, а как императорские, — этим не
был еще завершен тот замкнутый круг, какой мы видим, например, в
отношениях полярно противоположной пары заимодавца и заемщи¬
ка, после того как в него включается поручитель. В качестве треть¬
его источника права после Бога и своего знания природы вещей
Фридрих II добавил еще один, идущий от земли источник — народ,
чьи токи он принял в себя, опираясь на римский закон lex regiae.' На
давно, казалось бы, забытой латыни прозвучали эти почти не под¬
дающиеся переводу слова в тоне торжественного maestoso, в котором
на фоне окрыленного ритма христианского духа явственно слышит¬
ся грозная поступь Цезаря: “Non sine grandi consilio et deliberation
perpensa condendae legis jus et imperium in Romanum Principem lege
regia transtulere Quirites”.1 2 Уже современники и авторы глоссариев
1 Царский закон (лат.) Полумифические законы, якобы бывшие в царском
Риме, VIII—VI вв. до н. э.
2 «Не без изрядного совещания и размышления квириты, согласно lex regia,
предоставили римскому принцепсу право создавать законы и imperium» (лат.).
Автор приводит здесь лишь часть фразы, но в своем позднем труде «О двух телах
короля» цитировал и комментировал его более обширно.
246
обращали внимание на великолепное звучание этих слов, в кото¬
рых император напоминал, что, согласно царскому закону Рима, вся
полнота власти и право законотворчества вручаются царю народом,
квиритами. Этим напоминанием о важнейшем событии времен осно¬
вания римского государства Фридрих II, следуя в качестве последне¬
го Цезаря примеру первого, отменял законодательное право и власть
народа, если точнее — брал их на себя, подобно тому как вобрал в себя
божественный источник правосудия. Таким образом, все высшие
силы, собственные знания и все могущество, идущие от Бога, приро¬
ды и народа, Фридрих II собрал и сосредоточил в своих руках.
Бог, народ и император — вот источники права, которые со¬
единились в лице Фридриха II, исполнив его собою. Бог, император
как его эманация, как сын Божий, и Юстиция — такова была новая
светская троица, признаваемая, невзирая на церковь, в государстве
Фридриха И, живым воплощением которой выступал Фридрих, «оду¬
шевленный закон в земном мире». На культе этой троицы покоилось
все здание юридического чиновничьего государства Фридриха И,
и в этом частично уже приоткрывается, в чем заключалось великое
деяние Штауфена: пронизывавший своим духом пространство все¬
ленной Бог, который на протяжении тысячелетия являл себя только
в чудесах, благодаря этому императору был привязан к чему-то опре¬
деленному и в отношении к государству превратился из непостижимо
разлитой во всей благодати в словесно формулируемый, доступный
пониманию государственный закон, конкретный образ Юстиции.
Она в строгом смысле слова даже становится «государственным бо¬
гом» — таким, каким, например, во времена Константина был, заняв
место Митры, Христос. Фридрих II обвенчал потустороннего Бога
с единственным понятием, составляющим абсолютный смысл госу¬
дарства, — с Юстицией, приравнял его к тому единственному, что со¬
ставляет смысл средневекового государства: Deus etJustitia — гласит
постоянно повторяемая формула. И только благодаря этому впервые
стало возможно представить единого Бога-вседержителя как бога го¬
сударственного, чтобы обращаться к нему и славить его без посред¬
ничества церкви, то есть низвести Бога с небес в посюстороннее го¬
сударство, а не только возвышать государство до далекого от мира
вселенского Бога.
Если Бог в образе Юстиции действительно становится «государ¬
ственным богом» в узком смысле слова, то императорская государ¬
ственная служба Юстиции неизбежно должна была сделаться бого¬
служением. Папа Иннокентий III учил, что «в нас почитают Бога,
когда почитают нас», — император же в ответ заявил, что «исполняя
247
культ Юстиции», подданные «служат и угождают Богу и импера¬
тору», и эти слова очень сходны с формулировкой римского права:
«Кто почитает Юстицию, поклоняется святыне Бога». Из этого вы¬
текали определенные следствия внешнего проявления этого культа.
Параграф закона, касающийся «культа Юстиции», начинается сло¬
вами: «Культ Юстиции требует молчания». И если папа и священни¬
ки преподносили верующим Бога в образе чуда и волшебства, то Бог
как закон и норма преподносился его приверженцам через посред¬
ство императора, его судей и правоведов, которые тем самым факти¬
чески выступали в роли «жрецов Юстиции». Такое отношение было
вынесено еще норманнами из чтения римских Дигестов. Так что
очень скоро империю по праву стали называть не только «храмом
Юстиции», но и imperialis ecclesia — императорской церковью, и это
императорское государство Юстиции действительно вплоть до мель¬
чайших подробностей повторяло церковное государство Бога, окон¬
чательно оформленное Иннокентием III в виде церковной иерархии.
Ибо, подобно тому как от папской plenitude potentatis благодать пере¬
давалась народу через епископов и священников, правосудие импе¬
ратора доходило до народа через посредство его чиновников и судей.
Все иллюстрации, встречающиеся в своде законов, имеют оди¬
наковую направленность. Император — единственный источник
права, и на троне, где он сидит, обнимая Юстицию, он, соткавший
ткань правосудия, занимает главное место. Правосудие истекает из
его рук полноводным потоком, он выступает как толкователь права,
разрешает сомнения правоведов и издает законы, чтобы положить
конец непримиримым спорам. Ему каждодневно приходится изобре¬
тать средства против новых пороков, так как в мире непрестанно все
меняется и старые законы уже не справляются с задачей разбивать
пороки, плюща их своим молотом. От него ручьями истекает право¬
судие по всему королевству. А те, кому надлежало распространять
в государстве порядок, чиновники, которым вручено было импера¬
торское кормило, были таким же образом и подобием императора,
как император был подобием Бога. Но этими чиновниками были уже
не представители прежнего сословия вассалов, а люди, избранные
на эту должность милостью императора, и получали ее не в качестве
бенефиция в ленное владение, а в качестве оффициума, как служ¬
бу и функцию, то есть, говоря церковным языком, их служба была
служением Богу. Поскольку подразумевалось, что этим чиновникам
с юридическим образованием, которые, по словам императора, «со-
причастны нашему знанию», дарована свыше особая благодать, то
продажа должностей в государстве запрещена и считается симони¬
245
ей. Чиновник занимает должность независимо от его личных досто¬
инств, а лишь пока император считает его достойным этого звания
и пока на нем почиет харизма. «Кощунственно спорить о том, досто¬
ин ли тот, кого избрал и назначил император».
Выбор чиновников — это личное дело императора, поэтому толь¬
ко он может назначать их, и их должность не может передаваться
кому-то другому, поскольку была дана непосредственно ему. Назна¬
чение чиновников — исключительное право императора, на которое
никто не вправе посягать без соответствующего указания и позволе¬
ния императора, поэтому за самовольное назначение чиновников
грозили самые суровые наказания: город, который осмелился так
поступить, подлежал разрушению, его жители навсегда лишались
всех свобод, занявший должность обезглавливался. Численность чи¬
новников должна была быть достаточной для того, чтобы обеспечить
правосудие в должном объеме и возвещение «священной воли» им¬
ператора. Ибо чиновники осуществляли «святое служение» — культ
Юстиции, служа таким образом Богу, и судопроизводство, ежедневно
производимое чиновниками, а трижды в неделю самим императо¬
ром, было священнодействием и потому требовало молчания, когда
должностные лица священнодействовали на службе Юстиции, а ист¬
цы обретали справедливость. Эта служба должна была совершаться
так же безвозмездно, как в церкви безвозмездно раздавалось свя¬
щенниками причастие, ибо служители Юстиции получали за свою
службу, которую сами называли mysterium Юстиции, жалованье от
щедрот и по милости императора.
Ничто не дает повода не принимать сакральную торжествен¬
ность, которой пронизано каждое слово Конституций, так же серьез¬
но, как оно сказано императором, тем более что сохранилось немало
свидетельств, показывающих императора во время торжественной
церемонии этого sacratissimum ministerium,1 которое вошло в обы¬
чай только в поздние годы его правления. Всякий новый культ со¬
здает себе новые ритуалы, так и в этих церемониях стали сочетать¬
ся такие формы и обычаи, какие до сих пор вообще не встречались в
Европе, и тем более в таком сочетании. Ибо на этих торжественных
действах император, облеченный величием священной власти, вос¬
седал на троне высоко над толпой, над головой его сверкала в воздухе
корона. Перед ним совершали обряд проскинезы, чтобы поцеловать
его стопы, народ повергался ниц перед божественным цезарем —
Divus Augustus, а он сам, как положено божеству, держался в отдале¬
1 Здесь: священнейшее таинство (лат.).
249
нии, почти ничего не произносил, а только давал указания стоящему
рядом логофету, который, повинуясь мановению царственной руки,
словно оракул, оглашал перед присутствующими священное и про¬
видческое волеизъявление государя, причем в некоторых случаях ре¬
чения императора сопровождались колокольным звоном. Это были
воистину священнодействие и величайшая мистерия, верховный суд
и торжественная месса Божественного императора Юстиции.
И здесь уместно упомянуть предшественников Фридриха II, сде¬
лавших первые шаги на пути, которым он двинулся, в частности в
том, что касалось этого необычайного культа. Для установления са¬
мого ритуала и юридического духа, царящего в государстве, много
сделали король Рожер II и Барбаросса. Норманнский король — со¬
хранением византийского церемониала и своей правотворческой
деятельностью, которой он занимался как законодатель только что
завоеванной страны; Барбаросса — тем, что придал сакральный ста¬
тус империи и особе императора. Только начиная с Барбароссы при¬
шел обычай именовать империю «священной», называть священны¬
ми императорские указы, письма и дворцы, прилагать к его имени
эпитеты Sacra Majestiit, Perennitas, Numen,1 а к именам прежних, уже
покойных, государей — Divi. Но самым главным предшественником
Фридриха II на этом пути, о котором здесь необходимо упомянуть,
был папа Иннокентий III. Ибо этот папа, неустанно внушавший
миру, что судья и священник едины в одном лице и священнослу-
жение равнозначно царской власти, возвысил тем самым судейскую
и королевскую власть, приравняв их носителя к первосвящен¬
нику, и Фридрих II воспользовался этим как мирской посредник.
Лишь этот папа, сам будучи истым императором — verus imperator,
перенесший понимание титула императора на первосвященника, по¬
средника между Богом и людьми, сам стер прежнее, существовавшее
еще во времена Барбароссы символическое уподобление императора
Богу-Отцу. Именно произведенное этим великим понтификом отде¬
ление церковного государства от светской власти и открыло импе¬
ратору возможность построения своего, независимого от церкви, ду¬
ховно совершенно свободного светского юридического государства,
что, правда, привело к еще большему углублению разделяющей их
пропасти. Ибо ту сферу нематериального, объединявшую в себе все
душевное и духовное, которой до сих пор ведала церковь, Фридрих
1 Священное Величество, Вечный, Божественный (лат.).
250
теперь окончательно расколол на душевную, предоставив ее церк¬
ви, и духовную, отныне востребованную государством. Так, по ана¬
логии с церковной иерархией образовалась иерархия юридическая.
Здесь нужно напомнить еще один момент. Еще в римском праве
судей называли жрецами, но Фридрих И, при его прекрасном знании
мусульманских обычаев, в своих беседах с Фахр ад-Дином о церков¬
ных и государственных вопросах наверняка должен был обратить
внимание на тот примечательный факт, что мусульманские улемы
были одновременно богословами, юристами и священнослужите¬
лями. Это подкреплялось и словоупотреблением, закрепившимся
в Западной Европе, где словом «профан» обозначали не только че¬
ловека, не принадлежащего к числу священников, но и человека, не
являющегося ученым юристом. Последнего же, хотя и не называли
sacerdosy однако обозначали словом clericos в значении «духовно об¬
разованный, ученый человек». Чтобы привлечь таких «клириков»,
император Фридрих и основал Неаполитанский университет.
Так Фридрих II в нужный час взял все то, что нашлось пригод¬
ного в мире, и, собрав воедино, поставил это на службу величествен¬
ного культа торжествующей Юстиции, богини светского государства.
Юстиция воплощала в себе не все стороны Бога, но одну несомненно,
а именно ту его ипостась, которая отражала феномены и отношения
государственной жизни. Какое это имело значение, становится по¬
нятно, если обратиться к важнейшему вопросу схоластики — про¬
тивопоставлению веры и знания. Тут становится ясно, что Юстиция
выступает в качестве той ипостаси Бога, которая воспринимается
разумом — с помощью знания — и представляет собой высший за¬
кон государства. Подразумевается, что наряду с ней есть и другая,
церковная ипостась Бога — благодать, воспринимаемая только через
веру. Тем самым становится очевиден переворот, произведенный
Фридрихом II: из двух единственно возможных форм религиозного
почитания Бога — как закона и как чуда — после тысячелетнего го¬
сподства такой веры, которая основывалась на явленных Богом чуде¬
сах, теперь в каждодневном бытовании возник Бог, воспринимаемый
рассуждающим разумом в виде закона, помимо церковного культа
и наряду с ним. Тем самым было положено начало борьбы противо¬
положностей между богоданной империей и богоданной церковью,
достигшей своего апогея у Данте.
Воплощение Бога существовало теперь не только в виде благо¬
датного чуда, обитающего в Civitas Dei/ в церкви, но также и в зем- 11 Граде Божием (лат.).
251
ном государстве, явившееся по воле императора и в нем же и его
служителях воплощенное. Существенно новым было здесь понима¬
ние Юстиции не как неизменного письменного свода законов, а как
живой вездесущей силы. «Поскольку мы не можем лично находить¬
ся повсюду на свете для исправления правосудия, то, поскольку как
сила мы присутствуем везде, мы избрали некоторых из числа верных
служителей королевства, дабы то, чего мы желаем достигнуть через
наших полномочных представителей, претворилось в правосудные
приговоры». Такими словами современники, опираясь на письмен¬
ные высказывания императора, передавали понимание Фридри¬
хом задач чиновничьего государства, и такое понимание Юстиции
как распространяемой на других силы вполне соответствует другим
высказываниям императора, где он говорит, что поступать так или
иначе его побуждает Божий промысел, от него он получает motus,
который затем передает дальше в виде приказа или указания, вызы¬
вающего у получателя «внутреннее побуждение» (motum interioris
homini), посредством которого приводятся в исполнение повеления,
исходящие от Единой Силы.
Это чисто аристотелевское положение, которое учит восприни¬
мать монарха как средоточие государственной мысли и силы, лежит
в основе всех вышеприведенных слов законодательного свода. На¬
личие силы, которая насквозь пронизывает собою «Град земной» —
Civitas terrena, обнаруживает одновременно различие между «го¬
сударством» и «империей», тем более что «империя» как порядок
с соответствующим режимом основывалась на идее и питалась ду¬
ховными силами церкви. Государство же, будучи по необходимости
ограниченным, не столько опирается на идею, сколько держится на
той силе, которая целиком, до самых границ и окраин, пронизыва¬
ет его плотной сетью своих излучений. Бог, воплощенный в Юсти¬
ции, понимаемой как исходящая от императора действенная сила,
является характерным признаком сицилийского государства. И этим
сразу раскрывается важный секрет: в перспективе империи, где им¬
ператор, подобно своим предшественникам, по-прежнему выступает
в основном как хранитель и покровитель мира — Рах — и справед¬
ливости — Justitia, он остается в рамках средневековой традиции,
между тем как в отношении сицилийского государства он произво¬
дит впечатление чуть ли не «модерниста», потому что здесь он вы¬
ступает как «сила». Но в этом вопросе опять-таки следует проявлять
осторожность, ибо человек «модерна» уже не имеет ничего общего
с символом Бога, хотя именно таковым Фридрих II и оставался для
Сицилии. Именно эта двойственность — что он одновременно высту¬
пает как живая сила, ни на миг не переставая быть символическим
воплощением Бога, — довершает цельный образ Фридриха II.
В этой принципиально новой концепции — понимании божества
как постоянно действующей, независимой от церкви силы, — выра¬
жается ренессансный характер нового государства, и в связи с этим
снова уместно вспомнить неизменного антагониста императора свя¬
того Франциска. Согласно его учению, сформулированному им неза¬
висимо от церкви, Бог тоже понимается как сила. Его простодушному
взгляду эта сила открылась как неустанно творящая любовь, которая
в виде божественно живой пневмы чудесным образом одушевляет
человека, животное и растение, в то время как насквозь рациональ¬
ный ученый монарх усматривал в законах мира и природы действие
Божественного промысла. Таким образом, оба, каждый по-своему,
один — умом, другой — душою, прозревали Бога уже в земном, доль¬
нем мире.
Как это отразилось в практике государственного устройства,
можно продемонстрировать на примере двух важных новшеств, ко¬
торые ввел император. Вездесущее присутствие императора хоро¬
шо иллюстрирует необычный закон: по словам глоссаторов, «новое
право», задуманное кесарем в помощь слабым, которых сильные
зачастую противоправно притесняют. Согласно этому защититель¬
ному закону, император предоставлял каждому подданному право
в случае беспричинных нападок, если он невиновен, воззвать к им¬
ператору, чтобы таким образом «путем инвокации (invocation) На¬
шего имени защититься от обидчика, запретив насильнику именем
императора продолжать бесчинства. Тот, кто пренебрежет таким
воззванием к Нашему имени, привлекается прямо к верховному
суду, приговор которого считается окончательным и не подлежит
обжалованию». Однако никто не отменял заповедь, что нельзя
употреблять имя Божие всуе. И тот, кто вздумал бы всуе взывать к
имени императора, например для приобретения выгоды, подлежал
суровому наказанию. Каков должен быть ход мысли, чтобы в ми¬
нуту крайней опасности взывать не к Богу, а к ближайшей и более
действенной силе — Юстиции, воплощением которой являлся им¬
ператор, понятно без лишних объяснений. Ранее подобного закона
в истории нигде обнаружено не было. Между тем активный и даже
агрессивный характер императорской юстиции еще отчетливее про¬
является в другом новшестве, означавшем настоящий переворот в
западноевропейском судопроизводстве, — розыскном (инквизици¬
253
онном) процессе, первоначально введенном Фридрихом в области
светского права. Дело в том, что в общем и целом в Средние века
господствовало представление, что возбуждение уголовного про¬
цесса предполагает наличия обвинения: без жалобщика нет и судьи.
Фридрих II решительно покончил с этим принципом в отношении
некоторых уголовных преступлений: даже при отсутствии жалоб¬
щика открывался розыск от имени государства. Так делалось в
случае самых тяжких преступлений; например, при преступлениях
против монарха следствие начиналось незамедлительно, для этого
не требовалось отдельного императорского постановления, розыск
открывало ответственное за это должностное лицо. Для открытия
розыскного дела за другие преступления требовалось специальное
постановление императора. Таким образом, в уголовных делах жа¬
лобщик уже не мог по своему желанию прекратить дело, пойдя на
мировое соглашение. В случае тяжких преступлений расследование
продолжалось, и по нему выносился приговор — даже против воли ист¬
ца. То есть речь идет о первых начатках «прокуратуры», совершенно
чуждого средневековому мышлению понятия. Глоссатор соответ¬
ствующих императорских эдиктов замечает: «Таким образом, мож¬
но по справедливости сказать: этот закон содержит новое право». Он
называет императора тираном, и люди действительно должны были
воспринимать как тиранию то, что они видели, как императорская
юстиция творит правосудие не ради того, чтобы восстановить по¬
пранные права потерпевшего, а ради возмездия, или рассматривает
его как самоцель: стремится удовлетворить требованиям юстиции
или возместить ущерб государству и наказать за нарушение государ¬
ственного порядка. Примечательно, что первым изобретателем этой
процедуры был не Фридрих II, а папа Иннокентий III — именно он
впервые ввел в духовные дисциплинарные суды инквизицию, чтобы
легче было наказывать еретиков за любое оскорбление религиозных
святынь, не дожидаясь, когда появятся жалобщики. Однако эта про¬
цедура, перенесенная на светское государство и светское право, из¬
менилась и приобрела совершенно особый характер. Все это можно
трактовать как секуляризацию духовного судопроизводства или же
объяснять существованием соответствующих сакральных государ¬
ственных святынь и мистерий, потребовавших такого рода защиты.
В таком случае было вполне логично, что государственная инквизи¬
ция в первую очередь боролась с преступлениями против монарха,
которые по аналогии с церковными еретиками рассматривались го¬
сударством как «неверные». И розыскной (инквизиционный) про¬
цесс действительно проводился верховным судом в обстановке особо
254
торжественного церемониала. Во всяком случае, появление такого
«прокурорского» судопроизводства в светском государстве означа¬
ло, что отныне не только церковный порядок, но и порядок земного
государства обрел наравне с Civitas Dei, церковью, самодовлеющий
смысл священного в силу своей духовности устроения.
Такое обоснование земного государства на собственной основе
представляет собой еще одно нововведение Фридриха II, ибо если
Бог пребывает на земле не только в благодатной сфере церковного
государства, но в ипостаси Юстиции нисходит и в область профанно¬
го земного государства, это значит, что государство перестает быть
«порождением греха» и лишь относительным добром в погрязшем
во зле мире, а само по себе несет абсолютное добро, ибо освящается
присутствием Бога. Разумеется, это не снимало необходимости спасе¬
ния, которое связывалось с бессмертием души и ее существованием
в потустороннем мире, но это мало волновало императора, озабочен¬
ного тем, что происходит здесь и сейчас, — и эти заботы настолько его
поглощали, что это давало людям серьезный повод говорить, будто
бы он вообще отрицал потустороннее существование. Но созданием
нового «Божьего государства» Фридрих II в один ряд со спасением
души поставил другую, не менее важную цель, не менее священную
и божественную, чем задача спасения, — идею вознаграждения при
жизни, в посюстороннем мире земного государства.
Фридрих II весьма своеобразным путем выводил мысль о само¬
ценности государства, приписывая ему чуть ли не божественную
силу спасительной благодати, присущей ему в не меньшей степени,
чем церкви. Начав с космологии, на которой еще придется остано¬
виться позднее, Фридрих II во введении своего свода законов излагал
историю сотворения мира, к которой впоследствии несколько раз об¬
ращался в выдаваемых наместникам при назначении дипломах.
В основном он следовал религиозным взглядам своего времени, и,
уложившись с рассказом в несколько предложений, дойдя до исто¬
рии грехопадения, переходил к самому важному. Ибо в состоянии
невинности и бессмертия, когда еще господствовало естественное
право и люди наслаждались полной свободой, в золотом веке рай¬
ской жизни, короли и государства были не нужны, и лишь грехопаде¬
ние надело на человека рабское ярмо. Из грехопадения выводилась
вся государственность Средневековья, и, возможно, по этой причине
в земном рае у Данте Римская империя символически представлена
древом познания. Из этого следует очень многое: ведь, по Данте, за¬
дача императора — вести человечество навстречу высшему разуму,
вернуть его к стоящему у входа в рай древу познания, к тому момен¬
255
ту, когда человек был еще безгрешен, и уже от него дальше должна
повести человека церковь, чтобы он мог вернуться в рай небесный
и к вечному блаженству, которое освободит его от проклятия смерт¬
ной судьбы. С этого места, где речь шла о грехопадении, Фридрих II
в своих целях вносит в миф, легенду и догму некоторые изменения.
Если церковь из грехопадения делала вывод о первородном грехе,
после которого человек за грех прародителя наказан порабощением
и должен нести ярмо княжеской и королевской власти, то император,
не вдаваясь в вытекающую отсюда мораль, характеризует поступок
родоначальников человечества как нарушение «предписанного в за¬
коне» (то есть нарушение библейской заповеди), за что люди были
наказаны изгнанием из рая и утратой бессмертия. На этом вопрос
о грехопадении в общем и целом был решен. Правда, люди, будучи
смертными, подобно своему самим Богом сотворенному прароди¬
телю, стали подвержены пороку преступления заповедей, но пуще
того: род человеческий, который с тех пор в большом числе населил
землю, мучила ненависть к себе подобным. Но как раз против этого
недуга нашлось средство: юстиция, а следовательно, государь и го¬
сударство. Таким образом, Фридрих II без лишнего морализаторства
извлек из грехопадения вполне практический вывод, чрезвычайно
близкий по духу античному мышлению и построенный только на
реальной человеческой природе, на существующих фактах, «таких
как они есть». Они сводятся лишь к тому, что люди по окончании
райской жизни стали порочны и преисполнены ненависти, и с этим
ничего не поделаешь, и потому, не будь сдерживающей узды в руках
правителя, они бы растерзали и уничтожили друг друга.1
И уже здесь делается вывод: не из соображений морали, как на¬
казание за грех, а из соображений разума, ради того, чтобы предот¬
вратить самоуничтожение, поставлены править князья. А вместе
с родом человеческим, продолжает далее император, «погибло бы
и все остальное из-за того, что над тем, что занимает подчиненное
положение, не стало бы тех, кто над ними главенствует, и оно пере¬
стало бы служить чьим бы то ни было нуждам». То есть существо¬
вание природы, чье предназначение — служить человеку, потеряло
бы всякий смысл, и потому она бы погибла, — распространенное
и в конечном счете идущее от Аристотеля представление, но тем не
менее отражающее весьма имперское мировоззрение. Ибо если про¬
должить это рассуждение, из него следует не что иное, как то, что и
без императора, верховного главы, вымерла бы вся природа, так как
1 Здесь автор вполне мог бы указать на параллель с взглядами Т. Гоббса.
256
без него сначала поуничтожают друг друга короли и князья, а затем
и все остальные. Эта картина дает представление о головокружитель¬
ной высоте императорского положения и той громадной ответствен¬
ности, которая на нем лежит. Отсюда и суровость наказания, налага¬
емого на преступников против монарха, обретает особый смысл, ибо,
как неустанно повторяет император, от его жизни «зависит телесное
существование всех других», а следовательно, преступник против мо¬
нарха покушается на безопасность всего мира.
Итак, без властителя люди бы растерзали друг друга, и потому,
дескать, чтобы спасти род человеческий и предотвратить угрозу все¬
общей гибели, «были созданы властители народов, столько же по
насущной необходимости, неотвратимой силою вещей, сколько и по
внушению Божественного провидения», или, как это уже более про¬
сто выражено в позднейшем высказывании, по необходимости, то
есть исходя из собственной потребности, а не в наказание за грехи.
Великое искусство Фридриха оборачивать все в положительную сто¬
рону проявилось и здесь: государи и государство — это не только бич,
наказующий за грехи человечества, а в первую очередь спасительное
начало для поддержания мирового порядка. Они сделались таким же
благим средством спасения, как церковь и священники, поставлен¬
ные для спасения человеческих душ. Господь же только спас души,
«но ни воды Всемирного потопа, ни крестильная купель не смыли
последствий проступка, опрометчиво совершенного нарушившим
закон прародителем», сказал однажды Фридрих II, и эти слова не
отрицают спасения, но относят его к грядущей жизни души после
смерти. Ибо земной человек еще не обрел спасения, и государству
и государю надлежало привести его, так сказать, в состояние без¬
грешности — а вернее, к состоянию «правильности» — посредством
«регулирующей человеческую жизнь Юстиции», силою правосудия.
Юстиция же, таким образом, оказывалась той высшей силой, кото¬
рая продолжает дело спасения.
Таким образом, император, Divus Augustus, зримо представший
как носитель божественной силы, стал, подобно римскому импера¬
тору Августу, Сотером, божественным спасителем мира. А как учил
Августин? «Истинная Справедливость есть только в государстве, ос¬
нованном на Христе и в котором правит Христос».1 И Фридрих II,
когда пришел его час, не побоялся сделать из этого соответствующий
вывод: выступив не только как посредник и судья, но, подобно Сыну
1 Августин не раз обращается к теме справедливости, в том числе государ¬
ственной, особенно в книгах 4 и 19 своего великого труда.
257
Божиему, как исполнитель закона и спаситель. Ибо его царство стре¬
милось не приблизиться к справедливости в Царствии Небесном,
а было основано на Юстиции. «Взирающая с небес Юстиция воздвиг¬
ла среди народов престолы», и как наивысший из них — согласно ре¬
чению «отдайте кесарю кесарево» — престол римского императора.
Фридрих опубликовал свои новые Конституции почти как свя¬
тое благовестие, в котором впервые обрели дар речи умолкшие было
уста права и зазвучал его язык. Фридрих желал, чтобы эти положе¬
ния читались как своего рода этика и правила жизненного устройства,
и потому в конце призывал своих приверженцев: «И да примет наша
община сей труд, во славу и хвалу Бога нашего начатый с надеждой
на Божие благословение и завершенный под его милостивым покро¬
вительством, украшенный Августовым именем ради почтения к авгу¬
стейшему императору и во славу королевского достоинства. Примите
же, народы, с благодарностью эти законы, дабы пользоваться ими
для судебного и внесудебного употребления, дабы с победой нового
короля прорастал новый саженец Юстиции». Это и впрямь была бла¬
гая весть, так как император объявил об отмене былого пристанища
далекой от жизни закоснелости. Ибо если до тех пор государствен¬
ные установления воспринимались отчасти как наказание за грех,
отчасти как несовершенное стремление приблизиться к недостижи¬
мому в земной юдоли совершенству, к вечному Божьему закону и да¬
лекому естественному праву, то император, в отличие от этого, учил,
что государство само каждодневно рождает истинный и единственно
правильный божеский закон, что живой закон бренного мира есть
живой Бог, и даже все вечное и абсолютное должно изменяться со
временем, чтобы оставаться живым. Это означало полный разрыв со
всем, что было прежде.
«Мы нисколько не умаляем достоинства прежних властителей,
порождая в лоне своем новое право в соответствии с особенностями
нового времени, изыскивая против новых злоупотреблений новые
целительные средства. В силу необходимости, вызванной потребно¬
стями служения, когда с течением времени людям становится недо¬
статочно существующих законов для надлежащего искоренения по¬
роков и насаждения добродетелей, августейшее звание императора
дает государю право изыскивать новые насущные способы для воз¬
награждения честных и порядочных и наказания порочных, побивая
их молотом закона». Юстиция здесь приобретает совершенно новый
характер: она не только изливает вокруг себя живую силу, идущую от
ZSS
Бога, но и сама оказывается под влиянием другой силы, приобретая
способность меняться в соответствии с насущными потребностями
государства, которым тоже свойственно изменяться. Подобно тому
как император «отец и сын Юстиции», она сама — основоположница
государства — в то же время им и основывается. Ибо если государ¬
ство стало самоцелью, залогом всеобщего блага, то государственная
необходимость божественна, и она же определяет, в чем заключает¬
ся спасение. Таким образом замыкается обратный силовой круг: бо¬
жественная Юстиция творит земные законы, а земные потребности,
в свой черед, творят богиню Юстиции. И действительно, далекая от
земных интересов, неподвижная Юстиция утратила свою окостене¬
лость: наполнясь жизнью, приблизившись к текущим событиям и
обретя связь с природными изменениями, она теперь могла высту¬
пать в виде «живого бога» государства, и с ее помощью император
действительно сделался «одушевленным земным законом». Тем са¬
мым зримо проявляется вторая движущая сила — сила самой жизни:
necessitas.
Ради «служебной necessitas» императору позволительно изме¬
нять право и законы. На том единственном основании, что в зави¬
симости от возникающей у людей и государства необходимости им¬
ператор может изменять форму божественной Юстиции, покоится
«легальный макиавеллизм» Фридриха II. Фридрих представлял
и провозглашал «право государства». Но если уже король Манфред,
опираясь на слова Цезаря — “si violandum est jus, regnandi gratia
violandum est”,1 — говорил о нарушении права, пока наконец Макиа¬
велли не выдвинул теорию, что польза и необходимость государя ло¬
мает любой моральный закон (то есть божественное и естественное
право),* 2 то Фридрих II, при всей неразборчивости в средствах, все же
исповедовал принцип, что государственная необходимость не ло¬
мает божественное и естественное право, а сама таковым является.
Это правило признавалось Фридрихом, но только им, — для князей
Ренессанса оно уже не существовало, — потому что в его время от
учета или неучтенности малейшей государственной необходимости
действительно еще зависели судьбы всей «императорской Европы»,
а потому император вынужден был придавать огромное значение
любой возникающей государственной необходимости, поскольку
' «Ибо если есть у тебя право нарушать закон, нарушай его для того, чтобы
царствовать, а в прочих случаях будь благочестен» (лат.). Фраза восходит к Све¬
тонию, а также к речам Цицерона.
2 Трактат «Государь» появился более чем 250 лет спустя после смерти Фрид¬
риха II.
2 59
всякая неудовлетворенная потребность государства неизбежно вы¬
растала до космических размеров, затрагивая целые миры, равняясь
по своему масштабу вселенским заботам Бога, Божественного про¬
видения. Тем самым жизненные нужды государства приобретали аб¬
солютное значение, они не противостояли божественному, но сами
были божественны, а потому могли влиять на право и вносить измене¬
ния в божественную Юстицию.
Ex Aristotelismo Machiavellismus1 — заявил впоследствии
Кампанелла,1 2 вскрыв тем самым важнейшие взаимосвязи. Совер¬
шенно очевидно, что для изменения средневекового мировоззрения
в нем, несомненно, должен был произойти какой-то приток идей из¬
вне, рука об руку с которым произошло коренное изменение средне¬
векового мышления. В фигуре императора-законодателя перед нами
внезапно возникает образ философа, прошедшего школу арабско-
эллинистической философии. Поразительно, как, в сущности, по од¬
ному только слову Фридриха II кардинально изменился весь образ
средневекового государства, наполнившись жизнью и движением. В то
время как о том, в чем надо искать истоки государства — в Боге или
Сатане, в добре или зле, — спорили весь тот век, Фридрих II прозаи¬
чески трезво заявлял: должность государя возникла по естественной
необходимости. Necessitas как присущая вещам естественная сила,
как живая закономерность природы принадлежит к кругу идей Ари¬
стотеля и арабских аристотеликов, она представляет собой новую ак¬
сиому, которую император вбросил в западную философию, занима¬
ющуюся вопросами государственного устройства, чтобы поместить
себя в его основание. Во введении к сицилийским законам сказано,
что властители народов созданы необходимостью, неотвратимой
силою вещей, сколько и по внушению Божественного провидения,
в позднейших дипломах это выражено еще обнаженнее: престолы
властителей воздвигнуты Юстицией necessitate — по необходимости.
И даже говоря о происхождении императорской должности, импера¬
тор избегает ссылаться на сверхъестественные причины, неиспове¬
димую волю Божественного провидения, а просто напоминает слова
Господни о надписи на монете. Указанием на «естественную необхо¬
димость» император неоднократно пользовался для того, чтобы дать
разумное объяснение вещей там, где раньше аргументом служили
1 От аристотелизма макиавеллизм (лат.).
2 Томмазо Кампанелла (1568—1339) был не только автором утопического
трактата «Город Солнца», но и крупнейшим научным критиком аристотелизма
и основанной на нем трудами Фомы Аквинского версии схоластики и католиче¬
ского вероучения (томизма).
260
только религиозные догмы и церковные установления: те же доводы,
которыми он объяснял государство, он применял и для обоснования
брачного союза, помимо того что он представляет собой священное
таинство, и так заповедано Богом, брак существует «по естественной
необходимости» ради сохранения рода людского. А то, что естествен¬
ная необходимость брака ему важнее его сакраментального характе¬
ра, он очень скоро доказал насильственными, не считающимися ни
с какими догмами мерами в сфере сицилийских браков, принятыми
ради того, чтобы получить в Сицилии более совершенную расу. Все
это привело к весьма серьезным последствиям: поскольку государ¬
ство здесь вследствие ограничения церковно-библейских представ¬
лений и теорий в пользу естественных хотя и не низводилось к ста¬
родавнему состоянию чистого насилия и власти меча, но получило
новую основу, тоже духовного толка, но уже не подчиненную церкви,
в виде признанного разумом и законами природного начала. Можно
сказать, что трансцендентность здесь была заменена метафизикой.
Necessitas была неотъемлемым звеном проповедуемой Фридри¬
хом II доктрины в качестве обоснования светского государства, обра¬
щающейся не к вере, а к разуму. Сколько бы пафоса ни вкладывали
предшествующие властители в свои заверения, что они поставлены
Богом, люди могли в них поверить, но сами собой эти утверждения
веру не вызывали. Зато необходимость государя и властителя очень
хорошо могла быть доказана доводами разума: иначе род людской
сам бы себя уничтожил. А потому, когда Данте взялся доказать не¬
обходимость единой мировой монархии, он подхватил идеи импе¬
ратора, рассуждая очень сходно, поскольку он так же верил в спаси¬
тельную миссию государства. В противовес учению папы Бонифация
о том, что для спасения души все живущее должно подчиняться папе,
Данте, выступающий почти что как поборник кесарей-Гогенштауфе-
нов, за отсутствием настоящего императора смело выдвигал в ответ
папе великий имперский догмат о том, что ради спасения мира каж¬
дое существо должно также подчиняться римскому монарху. Свое
безусловное приятие земного государства Данте выражает, развивая
идеи и теории Фридриха, пользуясь почти теми же средствами для
их выражения, и первая книга «Монархии», в которой излагается
доктрина о божественной природе государства, носит название
“De Necessitate Monarchiae”.1 В этой книге описывается природа мо¬
нархии и доказывается ее жизненная необходимость, а почти каждая
глава заканчивается возгласом: монархия необходима для блага, для
, 1 «О необходимости монархии» (лат.).
спасения мира! Так что в этом император и поэт полностью сходи¬
лись: оба, в отличие от схоластики и церкви, придавали государству
огромное значение как средству реализации «лучших сторон челове¬
ческой натуры» и мира в целом.
Каково же было значение этой теории необходимости, necessitas,
которую современники столь часто воспринимали как гибеллинскую
прихоть и модное словцо штауфеновского двора, что оно стало сти¬
листическим украшением всякого рода поддельных посланий, авто¬
ры которых, стремясь воспроизвести стиль императорской канцеля¬
рии, как правило, не забывали вставить в них выражение necessitas
rerum?1 Фридриха II Гогенпггауфена, самого разностороннего и к тому
же, пожалуй, самого ученого человека своего времени, образован¬
ного диалектика и философа, вооруженного знанием схоластики и
античной философии, проштудировавшего Аристотеля, Авиценну1 2
и Аверроэса,3 часто называют просветителем. Главный лозунг всяко¬
го просветительства, то есть смелого выхода за пределы навязанных
и воспринимаемых как противоестественные ограничений, действи¬
тельно представлен в его учении о государстве понятием necessitas —
естественной необходимости, заложенной в природе вещей, соглас¬
но которой по законам причины и следствия вершится неизбежная
судьба, то есть существующая наряду с божественным и человече¬
ским законом природная закономерность вещей. Какой это означало
переворот, понятно, наверное, без лишних слов.
Ведь до тех пор, пока полагали, что мир может обновить и сохра¬
нить лишь чудо, едва ли могли отойти от провиденциализма в пользу
причинно-следственных связей, сводя естественную смену событий
к вмешательству Провидения. И не потому, что не могли иначе, а как
раз потому, что иначе и не хотели, ведь в этом ином ничего нет, а Го¬
сподь, которого искали и в которого верили, являет себя вовсе не в за¬
конах причины и следствия, а как раз в чуде милости своей. И до тех
пор пока господствовало представление о чуде, а сама каузальная по¬
следовательность явлений скрывалась за этим чудом, не было и подхо¬
дящего инструмента для восприятия человеческого рока: самая насы¬
щенная жизнь тогда была бы исполненной чудес, подобной сказке
и волшебству, но ни в коей мере не земным уделом и судьбой, не пропи¬
санной следованием собственным законам, вовсе не «демонической».
1 Здесь: силою вещей (лат.).
2 Ибн Сина (980—1037), врач, философ, ученый-энциклопедист.
3 Ибн Рушд (1126—1198), крупнейший арабский (из Кордовы) комментатор
Аристотеля, способствовавший становлению схоластики и западноевропейского
рационализма.
262
Таким образом, учение о necessitas было тем более насущно для
новых представлений, ведь оно ломало господство прежних магиче¬
ских воззрений с помощью признания законов природы, заключен¬
ных в самой ее сути. И в этом смысле Фридрих II как естествоиспыта¬
тель и мыслитель, познающий бытие, этот vir inquisitor, как называл
его даже сын, был просветителем, или, точнее: он содействовал Про¬
свещению тем, что наряду с магией насаждал познание. Ведь хотя он
и приступил к развенчанию чудес, волшебства и магии, уже тем, что
использовал их и пытался воплотить, — чем несомненно творил и не¬
что новое, — однако же считавшиеся до того реальными чудеса он
вовсе не уничтожил, а лишь водрузил рядом с ними Знание и тем са¬
мым положил начало одному из тех немногих и несравненных пере¬
ходных периодов, в которые оживляются попросту все и каждый, а
мифы, как и прозрение, вера и знание, чудо и регламент, подтверж¬
дают друг друга, но в то же время и конкурируют, оказываясь одно¬
временно заодно и вопреки. Примерно такой была духовная атмо¬
сфера, в которой действовал Фридрих II: на удивление образованный
и при этом в чем-то почти наивный, витающий мыслями едва ли
не в космических проблемах и при этом проявлявший здравый до
твердокаменности рассудок, он был суров, строг и страстен одновре¬
менно. И это был именно тот воздух, которым дышал и Данте.
Лишь учение о пронизывающей природу во всей ее полноте
necessitas подчиняет все живое тем же законам, что воздействуют на
все сущее. Ведь тем, что Фридрих II решил использовать как движу¬
щую силу государственной машины — эту necessitas самой Природы,
он — точно так же, как и с Юстицией, — отошел от средневекового
двойственного понимания естества... как состояния греховного и брен¬
ного, если только это касается человека, либо некоей вечной и свя¬
щенной сущности, когда имеется в виду пребывание в нем Господа.
Саму эту концепцию Фридрих II никогда не затрагивал, однако до¬
статочно тонко указывал на пронизывающую как макромир, так
и микромир силу природы и ее законов, управляющих всей Вселен¬
ной: на эту самую necessitas. И только там, где эта сила, объединя¬
ющая людей с всеобщими законами, обретает суть, только там и бу¬
дет человеческая судьба, причем проявилось это для начала в самом
императоре, который возглашал и объяснял смысл той или иной по¬
требности.
Тем, что Фридрих II придавал такую громадную важность соб¬
ственным устремлениям, приравнивая их к необходимостям государ¬
ства, вздымая их до necessitas вселенского масштаба, он и сам пере¬
ходил к восприятию уже ощутимого мирового Рока в судьбе своих
263
подданных. Хотя бы из теории императорской власти — без импера¬
тора весь мир погибнет, уничтожив себя, — отчетливо следовало, в ка¬
ком масштабе мыслит себе император участь Мира, так что сам Фрид¬
рих II довольно отчетливо заявлял в своих законах, что «подданные
живы помимо Господа лишь кротостию благородства своего цезаря».
Своей особой участи эти fideles, то есть верующие и последователи,
конечно, не имели: посредством lex regia они были вручены импе¬
ратору, так что судьба их вершилась в императоре, «жизнь которого
была жизнью всех». Он — что при таком виде власти попросту неиз¬
бежно — был в своем государстве единственным «индивидуумом»,
ведь только он — словами Данте — «был чем-то, что не часть друго¬
го», ведь как единственный в своем роде он имел доступ и к Госпо¬
ду. Со своей ледяной, грозной и опасной вершины только он, будучи
вздымающимся венцом мира, ощущал и земные нужды, и суетность,
и разреженные выси мировой necessitas, неразрывную единую работу
сил макро- и микромира, сливающихся в нем воедино. И никому не
суждено было столь непосредственно ощутить на себе Рок небесный и
Рок земной, как этому устремленному к звездам Штауфену, полагав¬
шему себя связанным как с Господом, так и с этими двигающимися
согласно вечным законам светилами. И здесь он и посредник, и про¬
возвестник, и толкователь, который следит за путями небесных тел,
чтобы по их ходу определить свою судьбу и познать через них мир,
и наоборот: уподобить стезю смертного траекториям светил. Лишь
за счет этой связи индивидуума с законами Вселенной и стали вновь
возможными Судьба и Рок, и все те великие, что пытались постичь
космос как огромное единство, — каждый на свой лад был проникнут
воззрениями Фридриха II о том, что «расположение планет в целом
воздействует на благополучие земных существ тем, что выражает не¬
бесную волю».1 Так что едва ли может удивить, что такое сопоставле¬
ние природы небесной и природы земной привело для начала самого
императора на вершину устремленной к небесам всемирной башни,
которому из-за двойственной его натуры был свойствен характер и ге¬
ния, и ангела, так что его называли херувимом, а то и сравнивали
со Спасителем. И в этом слиянии вечных, «лучших», как их называл
Фридрих II, сущностей с людскими натурами, сбитыми с толку сиюми¬
нутными и легендарными представлениями, для него и заключались
цель и смысл всякого земного государства. Желаемое Фридрихом II
единство законов людских, законов Божественных и природных, ко¬
1 Имеются в виду по меньшей мере Тихо Браге и Иоганн Кеплер, еще не
вполне разделявшие занятия астрономией и астрологией.
264
торое для начала он желал воплотить собою, очень отчетливо было
выражено во фразе хрониста: «Этот император, истинный владыка
мира, слава которого пронеслась по всему кругу земному, был испол¬
нен веры, что он сможет уподобить свое естество небесному, возмож¬
но — с помощью познаний в математике».
И Фридрих И, без сомнений, верил именно в это, хотя добился
строго обратного: сопоставив Божественное естество с природой им¬
ператорской власти, рассматривая теперь Божественность и ее про¬
явления в куда более гуманистической манере, нежели было принято
прежде. В предисловии к законам его позиция по важнейшим фило¬
софским проблемам того времени — создан ли мир Господом или
же Господь придал форму существовавшей и до того исходной ма¬
терии — была зафиксирована однозначно. Господь, словно демиург,
преобразил имевшуюся материю, говорилось там, то есть: так же как
и император! Однако стремление поставить Бога в собственные рам¬
ки проявилось и в другом. Ведь в редкостном сопряжении были по¬
ставлены в предисловии к сборнику законов подле друг друга силы,
положенные в основу полномочий властителя: «Принуждающая
сила вещей сама по себе и не менее того проявление Божественно¬
го провидения». И в этом, разумеется, не было противоречия: ведь
присущие природе законы вовсе не отличаются от Божественного
провидения в его воплощении. Однако, с другой стороны, природа
все же повинуется собственным законам, то есть принудительной
силе вещей, и если Господь не желает погубить созданное им, он не
сможет противодействовать законам природы: словно бы и Господь
как-то связан законами своего творения, природы. И это не является
отрицанием свободы Божественной воли: ведь Господь при этом не
следует некоему иному закону, помимо им самим установленного и
предполагаемого, собственно Господнего правила, — а значит, и здесь
то же таинство уз и свободы, которое было столь важно императо¬
ру: «Отец и Сын, Господин и Слуга» своим законом, безусловно, был
сам император, ведь если бы он не принял на себя такие узы, на этом
сразу же и окончилось бы его подобие Божественности. Ведь законы
императора точно так же соответствовали necessitas его же создания,
то есть государства, как законы Господа были отражением necessitas
его творения, то есть природы. И здесь мыслили иными категория¬
ми, нежели древние, полагавшие, что с судьбой не могут справиться
даже боги.1 Таинство свободы через подчинение законам здесь впол¬
1 Фраза восходит к Геродоту, хотя в различных формах употреблялась и до
него, и тем более после.
265
не можно понять с помощью христианского подхода, ведь один из
поздних современников императоров как-то заметил: король — если
уж его так называют — ходит под Богом и Законом, а не среди людей.
Однако законы король пишет лишь так, как предписывает король За¬
кон. «И то, что король тоже должен повиноваться Закону, хотя он —
наместник Божий, отчетливо видно из подобия Иисусу Христу, вме¬
сто которого король и правит на земле, ведь он (Сын Божий)... тоже
изволил подчиняться Закону».
Таким образом, в следовании законам заключалось таинство
святости и искупления светского государства и императора. Господа,
пусть и милосердного, но действующего лишь произвольно, являя
чудеса, но не следующего Закону, здесь и быть не могло. Ведь Прови¬
дение, которое бы действовало своевольно, не будучи связано ни за¬
конами природы, ни — таким образом — и рассудком, попросту взор¬
вало бы государство. И выводы были сделаны Фридрихом II сразу же.
Хотя именно император ни в коей мере не мог считать, что ему лично
не хватает чудотворного Промысла Божия: ведь оный беспрерыв¬
но являл себя в жизни императора знамениями и признаками, им¬
пульсами и внушениями. Фридрих II отрицал подобное Провидение,
которое бы чудесами своими, чисто внешними проявлениями, про¬
тиворечащими законам природы и разума, вмешивалось бы в дела
государства непосредственно, а не через фигуру императора. Так что
был отменен Божий суд — не потому, что он искушает Господа, как
провозгласил папа Иннокентий III, но так как он противоречит зако¬
нам природы и разума. «Как можно доверять тому, что естественный
жар раскаленного железа остынет, а то и вовсе замерзнет без вмеша¬
тельства истинной на то причины или что... только лишь из-за нечи¬
стой совести сама натура (обвиняемого) не примет холодной воды».
Император даже добавил с насмешкой: эти Божьи суды, которые на¬
зывают «открывающими правду», следовало бы назвать «скрываю¬
щими ее». Был отменен и другой вид ордалий — судебные поединки,
которые допускались — за исключением особых случаев — только
при оскорблении величия. И это было не только последовательно,
но и вполне показательно: ведь эти поединки, считаясь проявлени¬
ем Божественной воли (divinatio), теперь касались и божественной,
священной персоны императора, ведь за нее не могли вступаться по
человеческому разумению, здесь мог вмешаться только сам Господь.
По элементарным соображениям здравого смысла были запрещены
любовные зелья и отдано и еще кое-какое распоряжение: чудес в го¬
сударстве происходить не должно. Ведь всякая законность в государ¬
стве будет нарушена, если Господний промысел, вместо того чтобы
Ш
самому стать «законом», станет мешать своими чудесами правлению
Justitia, государственного божества.
Понимание Господнего Провидения как закона означало такое
Провидение, что всегда целенаправленно воздействует на поддержа¬
ние законного порядка в государстве и во всем мире, которое поэтому
не отличается от законов природы, и при таком условии и естествен¬
ный мировой порядок становится в полной мере Божьим, такое Про¬
видение и является здравым смыслом. Да и в схоластике полагали,
что «предвидение суть здравое размышление о направленном на
конкретную цель порядке вещей», и опять-таки: при штауфеновском
дворе велись самые оживленные дискуссии насчет «цели в природе».
Если же, однако, Провидение по воздействию своему не отличалось
от закона necessitas, то нет ничего удивительного в том, что уже в по¬
сланиях Манфреда периодически можно встретить термин ratio там,
где в императорских формулярах — что было одновременно и шире,
и глубже, и реальнее — все еще говорится о necessitas.
Описанная выше ситуация теперь повторилась и относительно
providentia, ставшей, помимо justitia и necessitas, третьей мировой
силой, положенной в основу государственности. С одной стороны,
сохранялся непоколебимый принцип подобия: ведь Провидению,
как вселенским планам Господа, на земле соответствовало провиде¬
ние в государственных замыслах императора. Однако если схоласти¬
ка тщательно разграничивала две эти сферы, отчетливо напоминая
о вечности первой и преходящести второй, то император опять-таки
брал на себя это различие и вместо этого специально подчеркивал
духовный транзит Провидения: «Будучи исполнителем воли и Боже¬
ственного промысла, властитель определяет долю и участь народов,
устанавливая каждому из них то, что ему следует». Таким образом,
и здесь император оказывался посредником и толкователем Господ¬
них планов, и в нем олицетворялся наряду с justitia и necessitas также
Божий промысел, в той его части, что имела целью упорядочение го¬
сударства. Да и Провидение теперь в его специфической государство¬
образующей ипостаси понималось как постоянно действующая сила,
связанная с императором. Ведь Фридрих II уж само собой не отменял
Провидение, являющее себя в чуде милости, и он правил «Божьей
милостью» так же, как и любой другой средневековый монарх: имен¬
но его Божий промысел абсолютно непосредственно возвел на трон,
и чудо этой милости для последнего Штауфена, более чем для кого
бы то ни было из прочих властителей, было облечено магической зо¬
лотой пеленой, недоступной профанам. Однако Провидение как пла¬
номерно действующая сила не включало в себя императора, а лишь
267
проявлялось в лице его благодаря соображениям высшего порядка:
«Вождь на пути рассудка» — как тогда говорилось.
Разграничение от позднейшего рационализма представляется
чуть ли не излишним. Ведь как раз здесь впервые было явлено пони¬
мание рассудка как высшего просветления, удостоенного милости,
в данном случае — императора: то была пока что скромно утаиваемая
конечная цель человека, на которого — в таком прочтении — именно
так и могла снизойти в земной жизни Божественность. Ведь рассудок
отнюдь не сводился всего лишь к средству, а цель земной жизни во¬
все не исчерпывалась благоденствием и выгодой. И «средством»
в государстве Фридриха была главным образом justitia, которая сама
когда-то была «целью». Поэтому ratio обретало смысл прежде всего
в отношении его к праву и закону. «Справедливо и разумно» — juste
et rationabiliter — такова была исконная взаимосвязь, а новым было
лишь одно: как justitia, так и рассудок теперь были увязаны с зако¬
нами живой природы, с necessitas. Поначалу это соединение прояви¬
лось в области права: намеренное подчеркивание рациональности
в полной мере соответствовало трудам юристов из Болоньи, а еди¬
нение из природы, рассудка и предвидения в сфере justitia очевидно
укладывалось и в римское право. Все эти силы, равные промеж себя,
довольно часто переходили одна в другую: импульс император по¬
лучал от Провидения, нередко заявляли именно так, а в другой раз
говорили: не отличающееся от природы разумение императора при¬
вело к тем или иным действиям. Однако то, на что в конце концов все
было нацелено, — это justitia как живое проявление Божественности.
Она менялась по мере тех или иных надобностей государства и тем
самым была связана с текущим ходом событий. И опять-таки justitia
подчинялась Божественному разуму, который связывал ее с вечным,
а контрагентом был только сам император: «И хотя Наше Величество
не связано никакими законами, оно все же не возвышается над гла¬
сом рассудка, то есть матерью всякого права». То есть император был
подобен Богу еще и в этом соотнесении себя с разумом, который не
преступает и Господь, ведь он сам и есть разум. И посредством этой
новой юстиции, получившей человеческое воплощение в императо¬
ре и, как он, растянутой между законами и Божиими, и природного
естества, оказывалось ликвидировано имевшееся раздвоение между
позитивным или людским правом и вечным божественным или при¬
родным — то был со стороны Фридриха II поистине освободительный
акт.
Но, прежде чем продемонстрировать цель императорской тео¬
дицеи, следовало бы кинуть общий взгляд на величественное зда¬
ние государственности в целом, ведь всякое произведение искусства
по-своему уникально. Базовые черты этого государства были тако¬
вы: имевшая в себе немало от тирании императорская власть, про¬
межуточное положение между двумя эпохами и философ на троне.
Поэтому-то рассуждения о том, было ли государство Фридриха на
Сицилии все еще средневековым или уже принадлежало Ренессансу,
мало продуктивны: основанное в столь насыщенную эпоху, оно от¬
носилось к обеим эрам и при этом ни к одной из них. Из общности
средневековых явлений его выделяет то, что цель и духовный смысл
государства заключались в нем же самом и что правитель, вместо
того чтобы легитимировать свое владычество только волей незем¬
ных сил, привлекал Господа, как вездесущего, и к земным делам, вы¬
ставляя государственность одной из его ипостасей. Кроме того, ново
было и то, что в этом государстве, пронизанном живительными сила¬
ми, помимо типично средневековой раздвоенности между законами
людскими и божественными теперь еще являла себя и особая третья
сила, то есть законы природы. Лишь благодаря этому государство
и обретало глубину, лишь эта физическая тройственность и обеспе¬
чивала постоянный круговорот сил. Все это указывает на Ренессанс.
Однако в государстве эпохи Возрождения вовсе не было ни теокра¬
тического оттенка установившегося некогда на Сицилии импера¬
торского режима, не было и доли того истинного или надуманного
мирового значения империи и вселенского ее восприятия. Государ¬
ство Ренессанса было лишь средством и объять мир не стремилось:
обращен к целому свету и едва ли не космосу в Ренессанс был лишь
правитель лично, индивидуум, но не государство.
И совершенно неважно, намерены ли усматривать в державе
Фридриха II воплощение римской правовой мысли, или же аристо¬
телевско-неоплатонических воззрений с арабским оттенком, или
попытку перенять элементы христианской теократии: все эти со¬
ставляющие оказались переоформлены в некий новый феномен. Им¬
ператорское правовое государство представлялось суровым, строгим
и ясным, в его основе были три вселенские силы: necessitas, justitia,
providentia. Пульс этого тройственного союза факторов пронизывал
государство в неразрывном унисоне, который отражался в каждой из
частей опять-таки троичностью законов природных, божественных и
людских. Абсолютная симметрия этой конструкции, в которой урав¬
новешены друг с другом земное и небесное владычество, и отраже¬
ния их, что не мешает им составлять единое целое, в строгой своей
закономерности может быть представлена даже графически, этим
действительно напоминая архитектурные проекты эпохи Ренессанса.
Каждая из трех сил действовала и во Вселенной в целом, и в государ¬
стве, стояла и выше императора, и ниже его, проистекала потоком
через посредника между небесным и земным миром и возвращалась
обратно, пропитанная токами земли и народов. Каждая из них дей¬
ствовала на другие и подвергалась их воздействию.
Но это государство являлось «произведением искусства» не по¬
тому, что столь искусно была выстроена система управления. Скорее
такое соотношение с Господом человека и природы, закрепленное
отныне законом, было довольно близко к любой исходной модели
государства, так что сознательно или неосознанно новая монархия
служила образцом еще столетия. Это государство на основе justitia
императора-Штауфена кажется едва ли не позднейшим воплощени¬
ем того представления, что когда-то в поисках Дикайосины1 привнес
на Сицилию Платон, а через несколько столетий его же по плато¬
новскому образцу еще раз пытался воплотить в Кампании Плотин.1 2
Таким специфическим способом почва уже была подготовлена, так
что Фридрих II мог полагать, что и сам призван создать на свой лад
«идеальное государство», поэтому он приказал занести в свой ко¬
декс: «Сицилия должна быть: зерцалом для подражания всем, кто ей
восхищается, завистью для князей и нормой для всей империи».
Сам Фридрих II переустроил по сицилийскому образцу Италию.
Однако на том, чтобы такое устройство было растянуто на весь зем¬
ной шар, через всю «дотянувшуюся до океана римскую державу»
(хотя мысль об этом, очевидно, у Штауфена возникала), стал настаи¬
вать лишь Данте, когда он создавал необозримо масштабное полотно
единой всемирной римской державы. Все это и близко не было столь
«утопичным», как принято было полагать до сих пор. Ведь представ¬
ления поэта о государственности на самом деле уже были сформу¬
лированы и имелись на практике, как существовало до Платона и
«платоновское» государство. «Монархия», а не «Империя» называл¬
ся его труд, и в трех частях этой работы о государстве отчетливо про¬
слеживается троичное распределение сил в пггауфеновской монархии.
В первой книге этой государственнической апологетики Данте про¬
поведует о «необходимости монархии», а в центральной книге три¬
логии он доказывает, что с самого начала Римской империи была
1 В греческой мифологии божество справедливости.
2 Платон дважды (если не трижды) пытался воплотить в Сиракузах свои
представления о направляемом философом управлении с помощью огромной
власти тирана, в 360-х гг. до и. э. В 260-х гг. и. э. попытку основать платоновского
образца полис предпринял в Кампании Плотин с тем же негативным результа¬
том.
270
присуща справедливость, а в третьей, что император поставлен са¬
мим Господом и как орудие Божественного промысла, привносящего
в мир порядок, и как властитель наивысшего разумения. Данте искал
доказательств в обоснование монархии. Фридрих создал монархию,
пусть и на меньшем пространстве. Ведь и три живительные базовые
силы: necessitas —justitia —providentia в представлении о государстве и
у Данте ровно те же, что и в созданном на практике государстве импе¬
ратора. Конечно, произведение поэта показывает не столько распро¬
странение совокупности этих сил на весь мир, сколько одновременно
их совокупное воздействие на отдельного человека, на индивидуума.
И тогда был бы достигнут предельный случай: мир в составе государ¬
ства громадных размеров и при этом в каждом отдельном его члене
проявление того же единства и гармонии сил, что и во всей державе.
После Платона и Данте и поныне никто так основательно не рассма¬
тривал и не прописывал Вселенную как существующее государство
и государство как Вселенную. Фридрих II, вершитель, лишь наметил
и расширение, и уплотнение державы: оно вскоре привело его к ос¬
нованию всеитальянской колоссальной синьории, а вот уплотнения
государственности в воздействии на отдельного человека, индивиду¬
ума, он едва ли всерьез желал и тем более вряд ли к нему стремил¬
ся — не считая себя лично. Он сам был первым, кто познал сакраль¬
ную силу государства.
Каково же было то благо, которое призвана была нести мировая
монархия императора и о котором позднее с таким жаром пропове¬
довал Данте, углубив и расширив представления об этом? В начале
правления Фридриха II Франциск Ассизский обновил духовное по¬
слание принявших знак креста своими словами и преображением,
вернув любовь ко всем оживленным Божьим дыханием творениям
и сделав мирскую бедность путем к искуплению. С той же настойчи¬
востью проповедовал теперь Фридрих II евангелие Преображенного,
ведь тот сам был царем и царского рода и указывал путь к благоден¬
ствию, когда, несмотря на то что был Сыном Божьим, подчинился
закону и как человек закон исполнил. То, что на земле искуплением
является исполнение законов, означало скованность свободы зако¬
ном, а законопослушность возводилась к желаемой Господом пря¬
моте и справедливости человека: таково было таинство императо¬
ра. Ведь justitia понималась не только как воздающая и карающая
сила, сохраняющая человечество от гибели, но, кроме того, она была
и средством исправления заблудшей человеческой натуры, которую
Господь первоначально создал «честной и простой; то была сила, что
вела к высшей цели: к воплощению «улучшенной природы» создан-
т
ного по подобию Господа существа эпохи еще до грехопадения. Поэ¬
тому император выступал для «олицетворяющего небесный образец
человека» с догмой о том, что «(людская) натура подчинена юстиции
по необходимости, а свобода должна определяться судом». Лишь за
счет преклонения перед законами justitia человек может прийти к
истинной свободе, то есть в христианских терминах — к райской без¬
грешности. Ведь несвобода вызвана лишь греховностью.
Честный и простой от природы человек, подобие Господне, дол¬
жен был, таким образом, восстановить justitia. Сия юстиция, которой
обязан подчиниться человек, вовсе не лишенная конкретных очерта¬
ний сила (как позднее стали воспринимать «совесть»), «ведь, — как
заявил император, — не подобает доходить до того, чтобы извне был
бы явлен иной род созданий Божьих, который бы подчинился вопло¬
щенному в человеке небесному образцу: но над человеком был постав¬
лен человек». А над всеми людьми царствовал на основе своего поло¬
жения император. Он был людским воплощением justitia, которому
должен быть подвластен человек, а поэтому к свободе придет тот, кто
выполняет законы императора, а оный ответствен за их справедли¬
вость лишь перед Богом: и суду его над подданными соответствует Суд
Божий над императором. Однако так как в юстиции пребывает и рас¬
судок, то император был вождем на пути и к этой высшей категории:
«Путь разума требует от него стать предводителем», — писал Пьетро
де Винья о своем прославляемом императоре, который первым, полу¬
чив искупление через justitia, вновь обрел подобие Божие. И отныне
императора следовало называть Imago Dei...1 Однако Фридрих пред¬
ставлял собой особый случай и еще в одном отношении: ведь ему через
юстицию первому полагалась благодать, о которой он извещал. Он от¬
личался от всех прочих, хотя «была сила закона, которой подчинялся и
император», он был слугой, должником и сыном justitia, он, как никто
другой, был законом ограничен и оному подчинен, и как раз поэтому
в нем опять-таки явлен был человек, созданный по образу и подобию
Божьему, как прежде было с самим Спасителем: «И схожесть с Иису¬
сом Христом, наместником которого на земле является король... от¬
четливо показывает, что и король должен подчиняться закону... ведь
и он (Сын Божий)... изволил быть во власти закона», — так пояснял
поздний современник императора, и здесь на память приходят слова
Гёте, что свободы нет и на высшей ступени.1 2
1 Образом Бога (лат.).
2 В России куда более известна аллюзия авторства Пушкина: «Но правды
нет и выше» из «Моцарта и Сальери», маленькой трагедии, задуманной вскоре
272
И теперь юстиция становилась истинной свободой в том смыс¬
ле, что возвращала человека в состояние безгрешности, но следова¬
ло сделать и еще один вывод: именно император вновь стал подобен
первочеловеку в раю, созданному Богом по своему подобию, то есть
еще безгрешному Адаму, чья более совершенная природа едва ли
уступала естеству ангельскому. И здесь в предисловии к кодексу кое-
что высказывалось и о космологии. Там говорилось: «После того как
Господним Провидением была придана форма всему сущему, а изна¬
чальная материя обрела исходный облик, чтобы воплотить лучшую
природу, Он, предвидя то, что предстоит сделать, решил согласно хо¬
рошо обдуманному плану поставить над всеми прочими тварями во
всем подлунном мире человека как самое достойное из своих творе¬
ний, созданное по своему образу и подобию, которое он ставил лишь
немного ниже ангелов. Ему, взятому из плоти земной, он дал жизнь
и дух и увенчал его диадемой чести и славы...» Адам, созданный са¬
мим Богом первочеловек, еще безгрешный, здесь послужил импера¬
тору примером первого владыки Вселенной: он был заступником за
всех тварей земных и увенчан диадемой чести и славы, и этот образец
первого, связанного с Богом напрямую и лишенного изъянов челове¬
ка был свободен, пока соблюдал закон, пока не преступил Господню
заповедь. То есть первый человек, созданный Господом, и был пове¬
лителем земли: значит, место Фридриха и образец ему были созданы
тогда же, когда Бог создал человека, и это королевское достоинство
существовало еще до грехопадения, а значит, не было следствием его.
Следующим на земле после этого безупречного первого властителя
мира Адама был Спаситель — второй, «новый Адам», как его называ¬
ли, которого тоже создал сам Господь, так что он наравне с праотцем
Адамом был лишен земных грехов: и он был земным владыкой, и он
тоже жил под властью закона. И здесь слова императора звучат слов¬
но строки из Писания: «Ты поставил его лишь немного ниже ангела:
честью и славой увенчал ты его». И к этой притче Фридрих II доба¬
вил лишь одно, но очень важное слово, относящееся в Псалтыри к
Адаму, а в Послании к Евреям — ко Христу,* 1 а именно о «венце чести
и славы», диадеме владыки мира, которую теперь возложил на себя
он, римский император! И чтобы уж рассеять всякие сомнения в том,
что Фридрих II берет образцом себе обоих единственных созданных
после обращения поэта к гётевскому «Фаусту» и публикации пушкинского вари¬
анта одного из его фрагментов.
1В Послании к Евреям апостола Павла мысль о месте Христа в истории мира
и человечества, а также его сопоставлении с великими иудейскими пророками
является сквозной, поэтому выделить точную цитату невозможно.
273
Господом и лишенных земного греха люей, получивших венец вла¬
стителей земных, —■ как Иннокентий III видел прямым своим пред¬
шественником первосвященника Мелхиседека, — то надо вспомнить,
что самый близкий ему друг, прославляя своего царственного вла¬
дыку, писал впоследствии прямо: «...истинный правитель, которому
человеческое обличье придала рука Высшего создателя».
Свободны, лишены изъянов и безгрешны суть три земных вла¬
дыки, ведь они выполняли закон в своем человеческом обличье. Од¬
нако прослеживается и еще одно весьма показательное воззрение,
которое ставило Штауфена на одну доску с Адамом до изгнания из
рая и Спасителем: вера, что золотой век уже близко. В самом общем
смысле понималось, что акт Творения — Адам в раю, а затем иску¬
пления — явление Христа, был началом и серединой времен, за кото¬
рыми последует равный им конец. Однако теперь этот временной от¬
резок пройдет под скипетром императора, олицетворяющего justitia,
Фридриха И, ожидавшегося правителя-мессии, о котором говорилось
еще в сивиллиных книгах. И то, что этот обещанный земной владыка
должен был быть подобен Спасителю, не могло удивить... а о том, что
мессия по сути своей подобен Адаму, императору весьма подробно
разъяснял один арабский философ. И здесь круг императорской тео¬
логии замкнулся: к очищению от грехов, к воплощению лучшей при¬
роды человека, не изгнанного из рая, на земле может привести лишь
подчинение юстиции и императору. А если вместе с императором,
первым среди всех живущих обретшим возможность жить свободно,
будет исполнять законы юстиции и остальной мир, тогда и будет по¬
строен рай на земле и начнется золотой век, Божество которого, со¬
гласно древнейшим сказаниям, как раз и звалось Justitia.
Здесь следовало бы вспомнить о Данте, ведь все эти представле¬
ния оставили глубокий след в «Божественной комедии», в которой
поэт предрекал свой путь от греховности назад к земному, а потом
и небесному раю, а также к изначальному, созданному по образу и
подобию Божиему человеку. В его мировоззрении к очищению от
грехов тоже ведет именно императорская власть: ведь до тех пор,
пока освобожденный от всех грехов с просветленным разумом и ли¬
шенный изъянов Данте не получит возможность вступить в райский
сад с древом познания, к земному раю проводником будет Вергилий,
императорский поэт, воспринимаемый как представитель римских
цезарей и высшего рассудка. И только тогда Вергилий оставит его,
однако до этого — будучи безгрешным и теперь уже равным импера¬
тору — увенчает Данте обоими знаками императорского достоинства,
«митрой и короной».
274
На этом для мистического владыки в представлении Данте и окан¬
чивалась его миссия предводителя, однако реальный Фридрих не на¬
мерен был воплощать никакого иного рая, кроме земного, а за это его
равнодушие к жизни вечной Данте и уделил ему место среди отступ¬
ников от веры и лжеучителей, ввергнутых в раскаленные могилы,
промеж «эпикурейцев».1 И все же Данте глубоко уважал и восхищался
Штауфеном: в его эпоху Фридрих II представлялся ему правителем
и судией, ученым и поэтому образцовым владыкой, который — «ав¬
густейший герой» — всюду и всегда, «пока ему сопутствовала удача,
следовал истинно-человеческому, «гуманному», а будучи к тому же
коронованной особой, собирал вокруг себя благороднейших и свет¬
лейших духов людей на земле. В трудах поэта Фридрих II предстает
не столько реальной фигурой, сколько иллюстрацией идеи об импе¬
раторе, воплощающем justitia. Ведь уже земная цель императора — за
счет выполнения законов и развития государственности вновь упо¬
добить земное бытие божественному образцу — была прямой пред¬
посылкой для того, что стало кредо для Данте: что созерцаемое в каж¬
дом человеке хоть и нуждается в искуплении через церковь, однако
действия его на земле, в рамках закона и государства, являются не
менее благой миссией. «Ведь у Провидения две цели, неизреченные
и заражающие людей страстью: счастье в этой жизни, состоящее
в задействовании своих сил и воплощенное в земном парадизе...
и счастье жизни вечной, наслаждения взглядом Господа, подняться
к которому через парадиз небесных не хватит лишь своих сил, без по¬
мощи божественного света и постижения его».
Однако, в отличие от Штауфена, Данте полагал, что и небесный
рай открыт для человека еще при жизни его на земле. Ведь с реа¬
лизацией в делах своих сил и в высшем разумении возможности
человека еще не исчерпаны: да и есть и луга блаженных, где само
Божество можно узреть с восторгом, и слой любви, охватывающей
молитвенников: Франциска Ассизского и Бернарда Клервоского,
прежде всего последних проводников к Трону Господню. Для того
чтобы познать себя как подобие Господа, необходимы высшее про¬
светление и великие свершения, но возможность самому созерцать
Господа требует от человека и иного — чтобы он был облагодетель¬
ствован Божьим светом. Такова, с первой и до последней песни по
пути поэта, стезя смертного. Того, кто наравне с императором был
Imago Dei и, несмотря на высшее знание, все же остался в своей вере
способным стать самым праведным молитвенником: ему открыва¬
1 В 6-м круге Дантова ада.
275
ется видение самого Божества, в котором очищенный от грехов и став¬
ший подобием Господа человек вдруг видит мерцающие черты della
nostra effige.1
ЪЪ
Императорское законотворчество вызвало глубочайшее недове¬
рие у папы Григория IX. Еще до опубликования Конституций понти¬
фик обратился к императору с письмом, которое отчетливо показыва¬
ло, сколь верно была оценена исходящая от всего этого предприятия
угроза. «До Нашего слуха дошло, что ты, по собственной ли воле или
введенный в заблуждение дурными советами, задумал издать новые
законы, из которых с неизбежностью последует, что тебя станут на¬
зывать преследователем церкви и нарушителем государственной
свободы, а потому ты таким образом свои же силы обратил с яростью
против себя самого... Воистину, если тебя на это сподвиг ты сам, то
Мы весьма опасаемся, что ты вовсе лишился милости Божией, ведь
столь открыто губишь и собственное имя, и благо. Если же тебя под¬
били на это другие, то Мы удивляемся, как ты прислушиваешься к
подобным советчикам, растлеваемым духом испорченности и жела¬
ющих превратить тебя во врага Господа и рода людского». Не менее
резко обрушился папа Григорий и на архиепископа Капуи Иакова,
который содействовал составлению кодекса. Он передал иерарху
строгое порицание, так как он, вместо того чтобы выступить с от¬
крытым протестом, позволил обратить себя в «письменный прибор»
императора ради этих законов, «которые губят благодать и внуше¬
ны безграничным озлоблением», а потому папа «ни в коем случае
не может спокойно это снести». Опасения папы были, разумеется, не
лишены оснований. Фридрих И, однако, был столь мало досягаем,
что Григорий IX даже посчитал себя вынужденным поскорее умиро¬
творить глубоко задетого папским посланием императора: то было,
дескать, вовсе не публичное, а глубоко конфиденциальное увещева¬
ние, на которое сын должен пенять отцу. И все же папа прекрасно
понимал, как следует относиться к этому кодексу.
Ведь и действительно, могло возникнуть ощущение, что новое
светское государство, основанное на законе, природе и рассудке и
в целом самодостаточное, оказывалось столь самостоятельным и ком¬
пактным, что в нем не оставалось ни места для церкви, ни даже по¬
требности в ней. Однако и здесь сказывалось то же, что и вообще
1 Схожие с нашим обликом (шпал.).
во всем, что окружало императора: светское государство и все-таки
церковь. Ведь по одной очень простой и очень личной причине —
не считая тысячи прочих — для императора авторитет церкви был
фактически незыблем: была усмотрена природная необходимость
для властвующего руководствоваться рассудком, но вовсе не предре¬
шалось этим то, что именно этот Штауфен, сам Фридрих И, именно
таким властителем станет. Вера в самого себя, по крайней мере тог¬
да еще, была прочно связана с авторитетом церкви. Император уже
здесь довольно далеко отошел от непременной зависимости от по¬
следней, явив свое непосредственное призвание к стезе властителя
им же сотворенными чудесами, этим редкостным восхождением
к власти Puer Apuliae, которое было лишний раз упомянуто в пре¬
дисловии к кодексу. Однако именно вера в провиденциальность сво¬
его призвания никак не могла быть отделена от воплощенной цер¬
ковью веры вообще, ведь время не властно над героем как таковым,
да и только через себя самого император мог поставить веру в себя
лишь в теснейшие рамки необходимой непреклонности. Как раз для
укрепления этой безусловности императорской власти — прежде
всего, однако, ради громадных пространств, где самого императора
можно было увидеть лишь изредка, — нужна была церковь с ее об¬
рядами и освящением. Довольно примечательно и характерно для
личной власти Фридриха то, что после второго отлучения, когда ку¬
рия полагала, что обязана любыми средствами расшатать веру в ми¬
стическую фигуру Штауфена, по меньшей мере половина ойкумены
продолжала верить в избранность именно Фридриха II, несмотря на
заявления церкви. Но даже если в тот поздний период он тем сильнее
напрягал все имеющиеся у него для молитвы силы, чем дольше про¬
должалось его отлучение от причастия и церковного благословения,
и даже если он вынужден был сам принижать значимость этого в гла¬
зах подвластных ему народов, все же все последующее его поведение
демонстрирует, сколь тяжело он переживал то, что оказался лишен
церковной своей опоры. Конечно, и то, что Фридрих II — помимо сво¬
ей воли — дал доказательство тому, что вполне можно обойтись и без
воцерковленного бытия, само по себе стало очень тяжелым потрясе¬
нием для папства.
То есть церковь вынуждена была даже усилить веру в личность
императора. И даже более того: большинство законов, да и весь культ
justitia, имели предпосылкой воцерковленность подданных, даже
если император столь охотно ссылался на природу и рассудок и на
внедогматические аксиомы, которые опять-таки были вполне тож¬
дественны тому Господу, что славила церковь. Вот так и получилось,
277
что в известном смысле императору еретики были едва ли не опаснее
мятежников, — ведь бунтовщик в своей наглости попирает законы
природы и рассудка тем, что вообще смеет противиться император¬
ской власти, а ее необходимость просто обязана быть очевидной лю¬
бому здравомыслящему. Но еретик вместе с основами католической
веры потрясает еще и веру в самого императора и тем самым — фун¬
дамент императорских законов. Миссия императора как защитника
церкви, ее покровителя и наместника выводилась, таким образом, из
прямой к тому государственной необходимости.
И уже только из этой своей функции как защитника истинной
веры Фридрих II и демонстрировал в своем кодексе связь с церко¬
вью. «Правитель неизменно требует от всех королей и всех князей,
чтобы те не допускали ущерба святейшей Римской церкви, матери
христианского единения, от допустившей тайное вероломство вра¬
гов веры, отражая нападки врагов государственных мечом светской
власти». Вот так говорилось в предисловии, а вслед за ссылкой на
Юстиниана Фридрих II приступил к указу против еретиков, врагов
государства. И, на первый взгляд, едва ли можно вполне оценить, с ка¬
ким искусством и какой осмысленностью именно эта связь церкви
и государства была выставлена в кодексе как исключительная, ведь
помимо нее там содержались лишь не слишком важные указания от¬
носительно сицилийского клира. А указ против еретиков был отнюдь
не простым вежливым реверансом перед папой, как порой полагают,
а как раз наоборот: он должен был продемонстрировать церкви, что
без попечения со стороны государства она никак не обойдется. Одно¬
временно, однако, с упоминанием о миссии правителя по покрови¬
тельству демонстрировалась та единственная ситуация, в которой
именно церковь была зависима от государства, подчинялась ему или
оказывалась включена в него. А вот другую линию взаимоотношений
с церковью император избегал даже упоминать, ведь она могла бы
только нарушить представление о единстве и сплоченности государ¬
ства. Едва ли можно более погрешить против истины, чем из частого
упоминания об обязанностях императора по защите церкви сделать
вывод о его слабости и зависимости от папы, либо истолковать как
проявление религиозного ханжества то, что Фридрих II и вправду го¬
тов был выступить против «еретической заразы» огнем и мечом.
Здесь важно и другое обстоятельство. Штауфен воспринимал ка¬
толическую веру как «государственную религию» в почти античном
понимании этого и хотел, чтобы таковой она стала и для всего мира:
в первую очередь это была вера его государства. Когда Фридрих по¬
шел вслед за Юстинианом в том, что его кодекс тоже открывался
27$
эдиктом против еретиков, то и для Штауфена, и для византийца это
было не что иное, как подтверждение статуса государственной ре¬
лигии, на которой основываются государство и законы. Причем та¬
кое государственническое отношение к религии в самой строгой его
форме выражено в формулировках эдикта против еретиков, пред¬
назначенного для Сицилии, значительно сильнее, нежели в указах,
обращенных к империи. Ведь в то время как в Священной Римской
империи Фридрих II всегда ставил на первое место сосуществование
imperium и sacerdotium1 — и тогда церковь была в первую очередь
экуменическим единством, духовно сводящим воедино многонацио¬
нальную империю, — то для предоставленного полностью самому
себе сицилийского государства ситуация уже описывалась выше: от¬
ныне государству не было нужды в подчинении универсальной церк¬
ви, последняя даже не ставилась подле него, а напротив: государство
теперь принимало на себя защиту церкви и тем включало ее в свой
состав. Поэтому в сицилийском эдикте папство не упомянуто вообще,
а Римская церковь затронута в юридической плоскости лишь мимо¬
ходом, ведь она считается главой всех церквей, а еретичество для
Фридриха II было не одним из преступлений против церкви, а, ин¬
терпретируясь через богохульство, становилось куда более прямым
оскорблением величества и потому рассматривалось как преступле¬
ние именно против государства.
Уже великий предшественник Фридриха II Иннокентий III, этот
vents imperator, который был до мозга костей государственником и
истинным сторонником имперской идеи, связал между собой ерети¬
чество и оскорбление величества, когда заявил: тот суть злодей, кто
уязвляет небесное в правящем ныне монархе. Эти слова папы были
использованы уже в указе Фридриха по случаю коронации (1220 г.),
однако только теперь этот подход был полностью закреплен в госу¬
дарственных актах. В указе для Сицилии говорилось: «Самым суро¬
вым образом осуждая распространение на Сицилии ереси, мы прика¬
зываем, чтобы отныне: виновность в ереси и принадлежность к одной
из тех проклятых сект, под каким бы именем сектанты ни выступали,
как это записано в прежних законах (Римской империи), теперь при¬
числялась к преступлениям против государства, причем осуждалась
бы даже жестче, нежели положено карать за преступление в оскор¬
блении Нашего величества, ведь это представляет собой покушение
на материю Божьего величия, даже если размер наказания и не пре¬
вышает такового за прочие преступления». О единстве обеих властей
1 Здесь: царства и священства (лат.).
279
в эдикте речи не шло: виновность в ереси теперь прямо числилась
среди преступлений против государства, Господа и как оскорбление
величества императора, так что этим границы между Богом и импе¬
ратором стирались более чем когда бы то ни было, да и шедшее ис¬
подволь возвышение от императорского к божественному величеству
было даже немного приглушено в приписке, дескать, наказания за
оба в любом случае одинаковы, а в конце концов императорское ве¬
личество вовсе не противопоставляется прямо величию божествен¬
ному. Ведь там говорилось: материя Божьего величия! Следует ли
понимать отныне под этим Господа или же самого императора? Уж в
любом случае соотнесение с императором столь напрашивалось, что
папа Иннокентий IV, когда он напоминал об императорском эдикте
против ересей в 1254 г., изменил слово materiam на injuriam,1 чем не¬
сколько лишил остроты данный оборот. Теперь говорилось просто:
покушение на оскорбление Божьего величества — вместо: против его
материи. И здесь, кстати, очень отчетливо проявилось, что помимо
одностороннего соотнесения государства с Господом теперь и Боже¬
ственность, наоборот, отнесена к государству: ведь еретики оскорбля¬
ли Господа, а через Господа — императора, а потому оскорбляющие
императора мятежники этим выступали и прямо против Господа.
Все это в редакции эдикта против еретиков, предназначенной
для империи, выражается не настолько отчетливо, ведь там в соот¬
ветствующем фрагменте вполне недвусмысленно и просто говорит¬
ся: «...то есть когда Мы распаляем нашу праведность против позо¬
рящих имя Наше, когда Мы проклинаем обвиненных в оскорблении
величества, лишая их и их детей наследства, то Мы тем неотступнее
и справедливее выступаем против хулящих имя Господне и унижаю¬
щих католическую веру...» И хотя сразу после этого император высту¬
пает в качестве мстителя за Господа, который карает еретиков за их
вину до второго колена, «чтобы (дети), памятуя об отцовских грехах,
озаботились бы истинным осознанием, что Господь — ревнитель, а
потому грехи отцов падут отмщением на сыновей», здесь персона им¬
ператора остается лишь подобием deus zelotes,* 2 но все же не материей
Божественного величия. Да и практика преследования еретиков до¬
ходчивее любых слов демонстрировала, что только на Сицилии ере¬
тичество вполне прямо объявлено государственным преступлением
и соответствующе карается, ведь инквизиторы там были не церков¬
ными инстанциями, а императорскими чиновниками, которые впол-
' возмездие (лат.).
2 Господа ревностного (лат.).
не в духе императорских указаний совершенно не желали проводить
тонкого различия между еретиками, через хулу на Господа оскор¬
бляющими и императора, и мятежниками, что, оскорбляя импера¬
тора, хулят и Господа, — обе категории ждал костер, так что против
такого рвения императора выступил даже ужаснувшийся папа Гри¬
горий. Поэтому нет никаких оснований для мнения, что «либераль¬
ный и свободомыслящий» Штауфен преследовал нечестивых ерети¬
ков только под давлением церкви, выпустив поэтому такие эдикты:
«проклятое сектантство, как они всегда себя называют» подлежало
смерти в огне, и так как именно этот императорский закон, один из
немногих, особенно понравился церкви, то Фридрих II, разумеется,
ни разу не постеснялся именно так церковь и задобрить. В 1238 г. си¬
цилийский государственный эдикт в ужесточенном его варианте был
сделан общеимперским законом, а в 1254 г. по приказу папы он был
внесен в сборники статутов и законов итальянских городов.
Все законодательство Фридриха против еретиков тесно связано с
концепциями римского права, что охотно подчеркивал и сам импера¬
тор. Ересь была оскорблением величества, ведь Господь и император
были едины. Да и в императорском Риме не было никакого crimen
laesae Romanae religionis,1 — это понятие появляется только у отцов
церкви, у Тертуллиана, — однако и религиозное кощунство в импе¬
раторскую эпоху вполне последовательно представлялось как оскор¬
бление величества, и поэтому хотя Фридрих II и описывал ересь как
perduellio, как государственную измену и предательство, но только в
сицилийском государстве. Только там слово было произнесено, а, как
можно было не раз убедиться, в императорской канцелярии умели
подбирать слова и отмеривать им предельно точный вес.
Таким образом, еретики были государственными изменника¬
ми, «сеющими заразу» врагами государства, как и мятежники, что
было показано уже самим их описанием: следует подчиняться Богу
больше, чем человеку... Но подобный принцип вводился в государ¬
стве Фридриха II, догмой которого было: «Над человеком постав¬
лен человек!» И здесь можно было бы заметить одно из «внутрен¬
них противоречий» императора: «свободный дух издает законы
против еретиков». Но даже при стремлении заострить внимание на
удивительной свободе и широте духа этого императора, сравнив ее
со свободомыслием еретиков, — например, в том, что и тот и другие
пытались преобразовать и использовать до сих пор растрачиваемые
жизненные силы еще в земной жизни, — надо все же понимать, что
1 преступления против римской веры (лат.).
т
император был этим силам хозяин, он пользовался ими на вполне
определенных основаниях и полагал себя скованным в своей госу¬
дарствообразующей деятельности четкими законами, оказавши¬
мися благотворными и действенными. Однако те же силы, если к
ним получат доступ и примутся их использовать не имеющие на то
полномочия, окажутся крайне опасными для государства и будут
угрожать его распадом. И если уж в отношении императора лично
вполне действовала фраза: что ему лично подлежит подчиняться
только Господу, но не человеку, то отсюда был вывод, что никто не
вправе претендовать на эту, да и любую другую привилегию самого
императора. Поэтому Фридрих II в течение всей своей жизни, даже
в ходе последней и самой напряженной своей схватки с церковью,
самым решительным образом отрицал какую-либо свою связь с ере¬
тиками, в том числе когда последние обращались к нему во время
осады и предлагали свою помощь.1 Император моментально ответил
отказом: для него они были отщепенцами от единого мира, к которо¬
му сам он так стремился, хотя довольно часто вынужден был — как
раз ради сохранения этого единства — задействовать силы, догмам
этим противоречащие. Поэтому-то Данте поместил императора не
среди сектантов, а именно среди эпикурейцев, презиравших всякую
жизнь после смерти.
Но усматривают порой у императора в его законах против ерети¬
ков и еще одно несоответствие: противоречие с отмечаемой его тер¬
пимостью в отношении мусульман и евреев, а также православных
греков. Отношение императора к иноверцам в государстве является
одной из самых поучительных страниц в его государственной прак¬
тике вообще, особенно если пытаются при этом определить границы
этой толерантности. По сравнению со смешением народов и рели¬
гий во время правления норманнов, когда рядом друг с другом мир¬
но уживались христиане, евреи и сарацины, при Фридрихе II были
введены чрезвычайно серьезные ограничения — и не ради религии,
не ради папы и церкви, а в интересах государства. Ведь его умение
с пониманием относиться к иноверцам, которое разделяли наравне
с обладавшим определенной широтой взглядов Фридрихом II лишь
немногие из его современников, простиралось, однако, лишь до того
предела, пока это шло на пользу государству и не затрагивало его
сакральных ценностей. Конечно, он, чтобы избежать любых злоупо¬
треблений со стороны сторонников иных конфессий, с самого начала
1 Имеется в виду неудачная и крайне дорого обошедшаяся императору осада
Брешии в 1238 г.
провел весьма четкое различие, уже описанное выше: так, сарацины
были выселены с Сицилии и поселены в Лучере. Ведь после того, как
переселением сарацин был блокирован яд антигосударственного
и мятежного духа мусульман, он, конечно, вполне мог выказывать
терпимость в отношении их религиозных обрядов, как не раз по¬
казывал свою благосклонность к безвредным городским обычаям
предварительно покоренных мятежников.
Ровно тот же принцип император исповедовал в отношении ев¬
реев: в одном из первых его законов после возвращения из Германии
Фридрих II распорядился, чтобы евреи отличались от христиан сво¬
им платьем и отпускали бороды, чтобы «не путали заимствованием
обычаев христианской веры». Нарушителям грозила конфискация
имущества или, если они были бедны, их наказывали клеймением
лба — вовсе не из религиозной ненависти, а просто в рамках госу¬
дарственного порядка. В остальном же евреям можно было и даже
следовало жить согласно обычаям своей религии, если только это
не наносит ущерба государству. Некоторые из религиозных установ¬
лений были государству даже полезны и потому отчетливо фикси¬
ровались в кодексе, где говорилось: «Обязательное действие этого
закона против мздоимцев мы не распространяем только на евреев,
которых нельзя обвинить во взимании недозволенного Господом
процента, ведь они, как известно, и не находятся во власти запове¬
дей отцов церкви». Однако вся терпимость императора заканчива¬
лась моментально, как только он ощущал ущерб государству. Когда
однажды на его рассмотрение представили обвинение в якобы имев¬
шем место ритуальном убийстве со стороны евреев, которое, правда,
благодаря его удивительной просвещенности в обычаях иноверцев
немедленно было признано ложным, император тут же заявил: если
бы действительно оказалось, что иудейские ритуалы требуют чего-
либо подобного, он сразу же вознамерился бы перебить всех евреев
в Римской империи на месте. Если же, с другой стороны, император
и действительно не раз вступался за евреев при нападках со сторо¬
ны церкви, то в этом опять-таки была своя специфика. В шедшем ис-
покон веков споре — должны ли евреи, как чужаки, находиться под
надзором государства или, как неверующие, пребывать в церковном
ведении — Фридрих II к пущему озлоблению папы Григория само со¬
бой выбирал первый вариант. Он отнес евреев к сфере ответствен¬
ности государства, как ранее и сарацин. Во времена норманнов они
по большей части оставались под контролем церквей и монастырей.
Фридрих II покончил с таким положением дел чуть ли не повсемест¬
но, тем что уступал права короны в отношении евреев либо никогда,
либо уж крайне редко, зато тем более резко подчеркивал прямую их
зависимость от своих ведомств. Даже на территории империи из¬
бранный еврейскими общинами еврейский «епископ» подчинялся
юденмейстеру, фактически бывшему императорским чиновником.
И чтобы относящиеся к сфере контроля государства евреи при этом
были как можно полезнее этому государству, Фридрих II одним точ¬
ным движением закрепил государственную монополию на эту ка¬
тегорию возобновленной им экономической монополией, а именно
государственным исключительным правом на красильни и на обра¬
ботку шелка. То есть государственные красильни, обработка и тор¬
говля шелком были переданы императором — конечно, специально
отобранным и сведущим в деле — евреям, превратившимся тем са¬
мым в служащих государственной казны, что было по-своему выгод¬
но обеим сторонам. Однако же здесь ни в коем случае не следует не¬
дооценивать позицию императора, которая не имеет ничего общего
с веротерпимостью, ведь он исходил единственно из того, чтобы ис¬
пользовать на пользу государству любые, даже малейшие, ресурсы,
не упуская попусту ничего. При таком варианте в конце концов исхо¬
дили из того, что зависимость евреев от государственных инстанций
была бы максимально использована, так что даже передаваемые ими
из поколения в поколение навыки заработка средств на жизнь тоже
пошли бы на пользу казне.
С другой стороны, иноверцы, тем самым отошедшие в область
государственных ресурсов, на Сицилии и в других императорских
владениях пользовались государственной защитой, что вообще-то
было тогда далеко не в порядке вещей. Ведь последовало очень яс¬
ное указание: «В слуге его почитают и господина...», а также: «...не
дозволено поэтому никого, будь он еврей или сарацин, преследовать
безвинно». Так что о полной эмансипации их не может быть и речи.
Нераскрытое убийство, например, обходилось всей общине в сотню
августалов, если убитый был христианином, и в пятьдесят, если он
был евреем или сарацином. Отступничество от католической веры и
переход в ислам или иудаизм сурово наказывались согласно преж¬
ним нормам. Ну а креститься мусульманам и евреям, разумеется, до¬
зволялось. Однако другой вопрос: насколько желательны были такие
переходы в христианство самому Фридриху II, ведь из-за этого он ли¬
шался зависимых от казны людей и причитающихся с них податей:
подушной, пошлины при рождении, свадьбе и по ряду иных случа¬
ев. Не считая весьма пестрого набора причин, факт остается фактом:
смена веры была императору в целом нежелательна, и как показыва¬
ет политика Фридриха II в отношении евреев и сарацин, здесь можно
254
констатировать лишь одно: для истинного государственного деятеля
неприемлемых средств и ресурсов нет, ведь они всегда будут им при¬
способлены для своих нужд.
Фридрих II никого не преследовал за веру, как-никак у него и без
того было хлопот с преследованием мятежников и еретиков за их не¬
верие. И потому весьма странными оказываются представления, что
терпимость в отношении иноверцев означала бы таковую и в адрес
неверующих, ведь для Фридриха II последние были не кто иные,
как еретики, разрывающие эту «ткань без шва», а потому раскалы¬
вающие государство. Противоречие здесь постигло не императора, а
кроется, во-первых, в неверной оценке того факта, что для Фридриха
еретики были врагами не столько веры, сколько государства, а во-
вторых — в неверном и произвольном переносе понятия о терпимо¬
сти из времен после Реформации (то есть эпохи, когда протестантизм
уже был отдельной религией, включая в нее и сектантов) и примене¬
ния его к Фридриху II и его отношению к сторонникам сект, с одной
стороны, и к иноверцам — с другой, что было тем более опасно, что
вследствие этого начинали охотно приписывать характер в целом ли¬
беральных и толерантных правителей всем Штауфенам. Это и соз¬
дает шокирующе ложное представление, под которое далее не под¬
ходит почти ничего. В действительности по складу своей личности
и в отношении к сакральным правам государства, против которых
выступали как мятежники, так и еретики, Фридрих II был, возмож¬
но, чуть ли не самым нетерпимым из императоров, которого только
знала история Запада, ведь ни один император так не стремился и
не претендовал на то, чтобы стать Судией, как Фридрих И, которого
и далее представляли именно как судью целого века и ожидали его
возвращения в этом качестве как своего рода мстителя за людские
беззакония. Толерантный же судья сравним с остывшим очагом.
И против мятежников и еретиков, хулителей государственно¬
го божества justitia, освященного порядка в государстве, никогда не
выказывавший ненависти к иноверцам император действовал как
«ревнитель», даже как фанатик, охватываемый бешеной исконной
злобой и поистине беспощадно преследующий всякого диссидента
до второго, а то и третьего колена. Против таких преступников ему
казались слишком мягкими даже самые жестокие кары. Тот эдикт
против еретиков, которые, по словам императора, осмелились — как
некогда ариане по Арию, а несториане по Несторию, — называть себя
патаренами от слова «пассия», имея в виду те «страсти», что выпали
на долю героических мучеников, завершается жестокой насмешкой:
«Так что законом сим мы повелеваем, чтобы проклятые патарены ис¬
285
пытали страсти от той смерти, которой они так взыскуют: чтобы они
живыми были сожжены у всех на глазах, преданы милости огня,
и сие совершенно не доставит нам печали, ведь мы, таким образом,
попросту поступим по их же собственному желанию».
За счет ипостаси защитника церкви императору предоставлялась
уникальная возможность инкорпорировать в государство вселенскую
Римскую церковь, а в случае потребности в покровительстве ей даже
пришлось бы подчиниться государству. С другой стороны, церковь
для него была незаменима, ведь на католической вере покоилось все
его устройство и все законы. И такие отношения взаимозависимости
в полной мере соответствовали и иным воззрениям Фридриха II
о связях человеческих и божественных, и хотя он в своей миссии за¬
щитника поднимался до орудия Божьей кары и воспринимал через
себя лично оскорбление величию Господнему, все же он никогда не
останавливался перед тем, чтобы откровенно заявить папе, что тот
должен относиться как священник к императору, как отец к сыну,
даже как солнце к месяцу. Он признавал это за папой даже в разгар
самой упорной борьбы, правда подчеркивая, что и месяц суть отдель¬
ное небесное светило. И это едва ли было признаком слабости. Ведь
здесь скорее проявлялась высшая степень внутренней свободы, уве¬
ренности и достоинства — без опасений признавать чье-то преиму¬
щество в том или ином отношении, нежели таковое только отрицать.
И этим Фридрих вполне соответствовал дантовскому представлению
о мировом монархе, чью независимость от папы и непосредственную
связь с Господом поэт и пытался показать в своей работе, которую,
однако, завершал вполне сдержанными словами Фридриха: «То есть
цезарь проявил к Петру ту почтительность, что обязан выказывать
отцу его первенец, так что, осиянный светом отцовской милости, он
еще сильнее будет пронизывать круг земной, над которым он постав¬
лен Тем, Кто является управителем всего духовного и всего светского
в этом мире».
Уникальность императорской метафизики в понимании госу¬
дарства уже отмечалась выше. Она была в целом связана конкретно
с его личностью и поэтому была возможна только при его правле¬
нии. А то, что по всей ойкумене между тем очень быстро распро¬
странилось и каждым европейским государством рано или поздно,
опосредованно или прямо было заимствовано, так это исходившая
из подобного понимания государства техника работы государствен¬
ной машины: юридический административный аппарат, получаю¬
щее жалованье чиновничество, финансово-экономическая полити¬
ка. Здесь не место для обзора дальнейшего распространения этого,
а тем более — последующего угасания, ведь соответствующие прин¬
ципы управления государством со временем смогли утвердиться
повсеместно, особенно в соседних романских королевствах: помимо
раздробленной Италии, например, во Франции и в Арагоне, возмож¬
но, и в Кастилии, причем еще в конце того же столетия. В последую¬
щую эпоху новая система управления — с оплачиваемыми королем
чиновниками — попросту не имела альтернатив. Ведь последние,
находившиеся в совершенно иной зависимости от правителя, неже¬
ли самостоятельные ленные сословия, обеспечивали невиданную
до того мощь, а также возможность формирования администрации
государства, направляемой из его центра вплоть до самых низших
слоев и планомерно действующей согласно воле одного-единствен-
ного человека. Но при этом никогда не терялось из виду оконча¬
тельно понимание того, что такое государственное управление на
основе юристов появилось в связи с противостоянием с церковью,
средствами которой, несмотря на это, все равно пользовались. Ведь
именно Фридрих II с его «государством юристов», просуществовав¬
шим в итоге вплоть до недавнего времени, и смог показать, какую
громадную опасность для церкви представляло собой духовно са¬
мостоятельное, независимое от церковных чинов чиновничество из
юристов. Это вполне ясно демонстрирует фраза Наполеона времен
его борьбы с папством и церковью: «Следует задействовать суды,
мантию против мантии, дух одной корпорации против духа дру¬
гой. Судьи тоже на свой лад теологи, как и священники. У них есть
свои предписания, правила, свое каноническое право... Монархия
(то есть старая королевская Франция) смогла оказывать сопротив¬
ление клиру потому, что противопоставила ему суды». Таков был
всегда направленный в корень взгляд этого великого человека, ссы¬
лавшегося, как уже было сказано, на то, что единственной группой
государственных органов, что обладали собственными духовными
представлениями, а потому могли противостоять клиру, были су¬
дейские чиновники. И в этом можно усмотреть гений императора
Фридриха II, который в своей борьбе с церковью с непоколебимой
точностью первым создал такое духовное устройство светского го¬
сударства в качестве единственно действенного противовеса (хотя
при возникновении его еще был полностью связан с сакральными
категориями, действовал в рамках христианско-церковной эпохи
в ойкумене), но смог добиться триумфа, доведя его до культа боже¬
ственной Юстиции.
И уже в формировании этой первой в странах Запада группы
чиновников, в этом придании юстиции сакрального оттенка прояви¬
лась особая иерархия. Сам Фридрих II называл корпус чиновников
«орденом Юстиции», или «орденом официалов», и подобное орден¬
скому управление чиновничьими кадрами, юстициарами, проявля¬
лось весьма отчетливо, как и в титулатуре высших ступеней, которых
вскоре стали называть гросс-юстициарами или даже гроссхоф-юсти-
циарами, приспособив латинские термины. Согласно реформе 1239 г.,
сословие юстициаров подразделялось на три ступени: юстициары-
штатгальтеры десяти провинций; юстициары как штатгальтеры обе¬
их частей империи: материка и острова; юстициар-гроссхофмейстер
как глава всей администрации, который одновременно как магистр
ордена управлял вместо обожествляемого императора, так же как
гроссмейстер Немецкого ордена считался управителем и намест¬
ником Христовым. И дело здесь не в «заимствовании» на Сицилии
некоего орденского устройства. Однако тогда любое корпоративное
сообщество, занятое vita activa и базирующееся на некоторых духов¬
ных принципах, вынуждено было приближаться по образцу к рыцар¬
скому ордену, и хотя на деле владения Немецкого ордена в Пруссии
имели устройство, схожее с императорской Сицилией, как никакое
другое из государств, все же Сицилия и Пруссия и стали единствен¬
ными примерами того, как в целом во вполне светских государствен¬
ных образованиях все же явно проводится некий духовный завет.
Далекое государство Немецкого ордена было вовсе не на отшибе,
ведь если в нем в противоположность сицилийской бюрократии, по¬
ходившей на орден, и произошла быстрая бюрократизация действи¬
тельно орденских структур, то произошло это в целом под влиянием
сицилийского государства, с которым гроссмейстер ордена Герман
фон Зальца был знаком очень хорошо. В существенном отличии от
иоаннитов и тамплиеров в Немецком ордене занимавшие высшие
должности — например, маршал или комтур — уже очень скоро стали
приравниваться к «официалам», к чиновникам, четко определенная
сфера деятельности которых весьма напоминала таковую у сицилий¬
ских чиновников. Однако само сицилийское чиновничество, буду¬
чи самой ранней государственной интеллектуальной корпорацией
Средневековья, было к рыцарству ордена по меньшей мере столь же
близко, как и к современной бюрократии, что впоследствии было по¬
просту не замечено на фоне созданного императором сицилийского
государственного аппарата.
Да и сам Фридрих II пытался привить новому чиновничеству
взгляды, до некоторой степени схожие с духом ордена. У юстициа-
ров не должно было быть ни перед кем и ни перед чем обязанностей,
кроме как перед императором и перед службой justitia, ни в коей
мере не допускались личные связи и в провинциях, ведь им строжай¬
шим образом запрещалось владеть в пределах округа, где они рабо¬
тали, землями или состояниями, вести там торговые дела, покупать
или продавать, обменивать или дарить. Даже сыновья не обладали
правом иметь собственность в провинции, где служит отец. Юсти-
циары должны были «хранить чистоту рук» и нигде не стремиться к
обогащению, не поддаваться ни подкупу, ни торговым выгодам, ни
угнетению народа с помощью прочих мер, удовольствуясь лишь тем
содержанием, что милостиво установил им император. Даже трапе¬
зы у подданных они должны были принимать по служебной надоб¬
ности, если только приехали на судебное заседание в сравнительно
отдаленную местность. Также на весь срок пребывания в должности
юстициарам было запрещено соглашаться на обручение или брак
в пределах их провинции или даже только давать подобные обеща¬
ния. Да и вообще брак, хотя большинство юстициаров и так были в этом
вопросе зависимы, будучи ленниками императора, мог заключаться
только с позволения последнего. Им даже нельзя было приезжать
с женами — по крайней мере, впоследствии в итальянских владени¬
ях — к новому месту службы.
Принципиальное стремление оторвать чиновников от любых их
частных связей и интересов подчеркивается повсеместно и крайне
настойчиво. Юстициар не может быть уроженцем выделенной ему
провинции, не может после прекращения службы брать в ней поме¬
стья или пытаться как-то иначе скрытно в ней закрепиться, чиновни¬
ки обязаны меняться ежегодно. Впоследствии стало повсеместным
правилом — на основе древнеримских порядков, на которые ориен¬
тировались в городах Ломбардии, — что все чиновники должны за¬
нимать должность лишь в течение года, по итогам которого должны
предоставлять отчет, а император мог на его основе сделать их про¬
консулами или пропреторами провинций, оставив еще на один год.
Этим стремились добиться сразу нескольких целей: во-первых,
за счет такого дистанцирования от местных связей поднимали авто¬
ритет наместника и его должности в целом, они же были «отраже¬
нием» императора. С другой стороны, необходимо было исключить
любую возможность для предательства и подкупа, что определялось
императорским «спасительным предвидением». Все эти меры были
приняты таким образом, чтобы чиновники могли надзирать за ис¬
полнением обязанностей друг другом, и так — вплоть до самых ниж¬
них ступеней иерархии. Фридрих II почти всегда не упускал из виду
и другие механизмы контроля за верностью во всем остальном едва
ли не всесильных чиновников: последние должны были оставить
своих родственников и земельные владения в других провинциях,
так чтобы император всегда мог за них взяться, если только чинов¬
ник посмеет быть нелояльным.
Юстициары обязаны были заседать в судах ежедневно, за исклю¬
чением воскресных и праздничных дней, в то время как раньше они
делали это примерно раз в месяц. Постоянной резиденции у них не
было, ведь главная их задача подразумевала беспрерывные разъезды
по провинциям, чтобы вершить суд, надзирать за вверенными земля¬
ми и подозрительными лицами, а также карать предателей или скры¬
тых мятежников. Таким образом, быть императорским чиновником
оказывалось вовсе не легкой стезей. На время службы с частной
жизнью приходилось расстаться. Ведь помимо текущих дел в своих
округах, — а максимально ускорить их ход было важнейшим долгом,
так что ни один процесс не мог длиться более двух месяцев, — порой
чуть ли не ежедневно каждый юстициар получал от императора на¬
бор особых приказаний или поручений, касавшихся любых сфер: суд,
финансы, войска, администрация, университет, сельское хозяйство,
строительство, наказания, расследования, проблемы ленов, вопросы
брака и, наконец, в не меньшей степени — личные императорские по¬
ручения, связанные с его охотами, сокольничими забавами, лошадь¬
ми, дичью, искоренением мелких хищников и волков и тому подоб¬
ным. И нигде при императоре нельзя было отсидеться, ни вблизи от
него, ни вдалеке: Фридрих II беспрерывно держал в тонусе все госу¬
дарство, даже когда находился в отъезде. Всесилие чиновников и их
широкая самостоятельность были в известной степени ограничены и
управляемы непосредственным вмешательством императора в дела,
но при этом они по-прежнему несли ответственность за все, отвечая
лично, своей жизнью и имуществом, за весь нанесенный государству
ущерб. Помимо надзора за чиновниками, с их же помощью деятель¬
ность оных контролировалась не только жалобами подданных, кото¬
рые могли подавать их дважды в год, но и свыше, их начальниками.
Каждая их функция была строго разграничена, господствовала жест¬
кая субординация.
Таким образом, император хотел всеми возможными способами
исключить злоупотребления чиновников. Удалось ли ему это, пред¬
ставляется — прежде всего на основании последних лет правления
Штауфенов — сомнительным, так что именно на него возлагали от¬
ветственность за то, что система была испорчена чиновниками, то
есть превратилась в тиранию. Однако при этом забывают, что суще¬
290
ствование тирании и потребность в таковой всегда имеют предпо¬
сылкой испорченность и неуправляемость народа в целом. Поэтому,
несмотря на все меры, предпринятые Фридрихом И, подкуп и халат¬
ность чиновников все же имели место, хотя это ничего не доказывает
в стране, на протяжении тридцати лет лишенной всякого управле¬
ния. Ведь данная система вообще требовала от всех получивших
в ней должности слишком высокого уровня сознательности. Изматы¬
вающая служба теперь уже была не просто платой вассала за выгоды
пользования его леном — обязанности ленников, как и подати, с вла¬
девших ленами чиновников тоже никто не снимал, — да и жалованье,
положенное им, оставалось весьма скромным. А потому следовало
предложить сицилийским государственным служащим какую-либо
иную мотивацию, чтобы они приняли должности: не новые прибыли,
а, например, саму честь состоять на императорской службе, возмож¬
ность властвовать над другими, перспективу прославиться и снискать
особую похвалу императора, которая выразится не только в почестях,
но и в наградах, но паче всего — все выгоды, что дает принадлежность
к ближайшему окружению властителя, то есть главным образом при¬
обретения нематериального характера. И все это — в стране насквозь
коррумпированного дворянства и весьма ненадежного в своей лояль¬
ности населения крайне смешанного состава!
Фридриху II надлежало для начала пробудить само ощущение
ценности подобных нематериальных привилегий, создав здесь ба¬
зовые условия для возникновения подобного чиновничества, то есть
понятия о чести и о дисциплине чиновного лица. Весьма показатель¬
но, сколь внезапно дали здесь о себе знать все хорошо известные
и присущие чиновникам явления, хотя они пока коренились в самых
исконных чертах человеческой натуры и еще сохраняли тесную связь
с сакральной сферой. Например, понятие об оскорблении чиновника
отныне основывалось на том, что чиновники суть отражения импе¬
ратора. И поэтому, как утверждалось, оскорбления в адрес чинов¬
ников нацелены на достоинство самого монарха, а потому должны
тем более строго наказываться. В самом общем смысле полагалось,
что преступления против лиц, которые находятся в прямом подчи¬
нении императору — неважно, будь то чиновник, воин или служа¬
щий в иных сферах, — должны наказываться вдвойне строже, неже¬
ли аналогичные преступления в отношении частных лиц. При этом
задействовали принцип римского права, что достоинство человека,
которому император доверил некую должность, выше, нежели тако¬
вое у прочих частных персон. То же стремление к защите чиновников
было выражено и в эдикте: «Судить о том, достоин ли он был выбора
291
его императором, уже святотатство». Так что и в чиновниках олице¬
творялась та неприкосновенность, что император в качестве милости
распространял и на служащих ему.
Однако из этого логически следовало и еще одно обязательство са¬
мих чиновников: также очень тщательно оберегать свой особый статус
соответствующим ему поведением. Всем любителям азарта не должно
было быть места в этой иерархии. Никто не имел права оставить вме¬
сто себя заместителя: это означало смертную казнь и для чиновника,
и для согласившегося его замещать. Император ограничивал покрови¬
тельство чиновникам в том смысле, что оным пользовались лишь до
тех пор, пока находились на службе, но ни в коем случае не в частных
целях. Даже напротив: если чиновник «свершал несправедливости
под сенью доверенного ему поста», то есть злоупотреблял своими пол¬
номочиями, то его cum perpetua infamia1 изгоняли с должности, ведь
он нанес ущерб императору в глазах его подданных, покрывая свои
преступления его именем. Само понятие perpetua infamia, заимство¬
ванное из римского права, отчетливо демонстрирует понятие о чести
чиновника: вводились регулярные кары за нелояльность чиновников,
которые всегда были связаны с конфискацией имущества. Император
четко разъяснял каждому из служащих смысл его должности. «Само
звание и правила юстициара сводят воедино jus и justitia, и чем бли¬
же они самим именем своим к юсгициару, столь искренне и ревност¬
но должны последние чтить их». Схожие фразы были и относительно
высшего из чиновников — гроссхоф-юстициара, или юстициара-гросс-
мейстера: он, дескать, «отражение Юстиции», а потому поставлен над
другими юстициарами не только по названию своей должности; он
обязан служить им образцом, «так чтобы с низших ступеней взирали
и видели в нем то, что они затем обязаны обнаружить и в себе самих».
И здесь обозначена та чиновничья субординация, которую в другом
месте император описывает уже исключительно через «астральное»:
«Чтобы сохранить положенную ему и особую честь нашего великого
двора, Мы повелеваем: если когда-либо гроссхоф-юстициар вступит
в некий город, где должен будет вершить суд вместе с гофрихтерами,
то юсгициары тех провинций, которые будут этим затронуты, обязаны
молчать, ведь и малый свет гасят, когда хотят устроить более сильное
освещение». И этим вводили явную новацию, так что глоссатор этого
закона немедленно пустился в возражения: ведь закон оказывается
в противоречии обычному праву, а низшие должностные лица вовсе
не обязаны молчать в присутствии высшего.
1 навечно обесславив (лат.).
й9й
Юстициар — как уполномоченные и назначенные, как предста¬
вители короля в провинциях — объединяли в своих руках не только
исполнительные и судебные функции, но также и военные: они обя¬
заны были собирать рыцарей-ленников и платить наемным рыца¬
рям, а в последнее десятилетие правления Фридриха II, когда из-за
постоянных войн все королевство пришлось постоянно держать на
осадном положении, они стали и главнокомандующими в провинци¬
ях. То, что различные функции не разделялись, а юстициары порой
и командовали войсками, вряд ли может удивить: не считая факта,
что тогда военного «искусства» как такового еще не выделяли, на¬
местники провинций всегда командовали всеми вооруженными си¬
лами на местах. Так было и в Риме, и у наполеоновских маршалов, да
вообще всегда, как только возникала необходимость в поддержании
особенно строгой дисциплины в государственных вопросах: тегит
imperium, то есть полнота командной власти, вообще не отделялась
от gladiipotestas, то есть исполнительной власти, либо такое допуска¬
лось исключительно в мирные гражданские периоды.
Юстициары должны были осуществлять и высшую полицейскую
функцию. Предположительно младшими полицейскими инстанция¬
ми были comestabuli, констебли. И то, что Фридрих II уделял полити¬
ческой полиции особое внимание, придает его государству сходство
с любым диктаторским режимом. Само собой, до мелочей была раз¬
работана система слежки, так что император, даже находясь вдалеке
от Сицилии, ведя военную кампанию, зачастую был осведомлен о по¬
ложении в провинциях чуть ли не лучше юстициаров. Нимб «все-
ведающего» ему был столь же незаменим, как и слава вездесущего.
Чтобы постоянно держать всех подозрительных под государствен¬
ным надзором, император ввел особую систему, которая, несмотря
на преимущество в ее публичности, была при этом несравнимо бо¬
лее жестокой, чем самое дотошное тайное наблюдение. Ведь любой,
кто попал под политическое подозрение (связь с римской курией,
с изгнанниками, еретиками и мятежниками), получал от высшей ин¬
станции небольшую квитанцию, где было зафиксировано основание
для подозрений, а также имя обличителя. Тем самым, без сомнения,
облегчался контроль за подозрительными со стороны юстициаров,
однако вполне можно поверить хронистам в том, что такой показа¬
тельный способ воздействия был и для подозреваемого, и для обли¬
чителя лишь поводом к большей скрытности и взаимной ненависти.
Собственно, в судебной сфере юстициары выступали как пред¬
ставители королевской справедливости и председатели суда. Теперь
уже наряду с ними не было места для высшей судебной власти лен¬
ников, не считая незначительных реликтов этого права. Хотя отны¬
не юстициары обладали неплохими познаниями в законодательстве,
все же ученые юристы среди них попадались в редчайших случаях,
ведь военному губернатору вовсе не обязательно быть юристом, что¬
бы стать во главе высшей судебной инстанции. Они обязаны были
поддерживать порядок силой закона и возглавлять работу судов. В ка¬
честве специалистов, образовывавших само судебное присутствие, то
есть курию юстициара, им придавались профессионалы-законники,
которые составляли второй слой чиновничества наряду с юстициа-
рами. В него входило очень большое число судей и управляющих,
а также нотариусов и канцеляристов. Судебные присутствия низших
ступеней всегда представляли собой уменьшенную копию вышесто¬
ящей инстанции. Да и сам император постоянно находился в окру¬
жении большого числа правоведов, являвшихся его постоянными
советниками, его consiliarii, и исполнявшими государственные пору¬
чения самого разного рода: таким образом, профессиональные юри¬
сты приходили на смену держателям ленов! Гроссхоф-юстициару,
как председателю высшей судебной инстанции, придавались четы¬
ре гроссхоф-рихтера, а гросс-юстициарам — и еще два судьи и один
юстициар в качестве судьи. Юстициар мог привлечь по необходимо¬
сти в любом судебном присутствии и еще судей, ведь в каждом городе
было три городских судьи и шестеро нотариусов, а в больших горо¬
дах, как Мессина, Неаполь и Капуя, и того больше. Вплоть до низших
ступеней в финансовой, войсковой, городской, доменной, лесной
и портовой администрации действовало большое число нотариусов,
ибо они обязаны были взять на себя всю бумажную работу в процессе
администрирования, осуществлявшегося исключительно письмен¬
ным путем. Каждый из чиновников обязан был вести впечатляющее
количество расчетных книг, списков, журналов, нередко в двойном
экземпляре, так что их можно было бы отправить в определенные
сроки на проверку во введенную позднее инстанцию Высшей счет¬
ной палаты. Кроме того, всякий приговор должен был составляться
в письменном виде, отчетливым почерком, а не значками и сокра¬
щениями, что запрещалось особо и строго. Так как приговоры потом
хранились, то для них следовало использовать только пергамент, в то
время как бумагу было позволительно применять лишь для обычных
справок. Юристы тоже имели особые степени и ранги: от гроссхоф-
рихтера и императорского консилиария и до низших местных судей,
однако все они назначались или приводились к присяге императо¬
ром или по его поручению наместниками. Никому не дозволялось
получать должность судьи, как и нотариуса или адвоката, самосто-
294
ятельно. Судей следовало обучать и давать им образование, а импе¬
ратор весьма пристально следил за тем, чтобы судейская мантия не
попала в руки ее недостойного. И так как велся персональный учет
всех чиновников, то императору могли в любой момент представить
справку на чиновника даже низшего ранга, так что, как правило, лю¬
бые злоупотребления этим пресекались. К примеру, он писал из по¬
левого лагеря под Лоди в Сицилию:
«Томмазо Монтенеро, юстициару Беневента и его принципата.
Недавно до Нашего Величества дошли чудовищные слухи, ко¬
торые выдвигают тяжкое обвинение в твоей верности и оправданно
вызвали Наше желание узнать подробнее: а именно о том, что Наш
последний эдикт о выборе судей на год не принес результатов в На¬
шем городе Салерно, где ты допустил выбор судьей Матеуса Кури-
алиса, который суть необразованный купец и для должности судьи
совершенно не годен... и это в городе, среди выходцев из которого не¬
редки образованные люди, так что — как Мы полагаем — определен¬
но возможно было найти иного и образованного человека, который
бы мог принять должность судьи. И это тем более не угодно Наше¬
му Величеству, что, как ты должен знать, из этого, во-первых, может
возникнуть ущерб городу, а кроме того, потому, что оказался невы¬
полненным Наш приказ, которого надлежит слушаться. Таким об¬
разом, так как Мы не желаем, чтобы защиту прав наших под данных
осуществлял какой-то купец, заслуга которого лишь в самых ловких
пальцах, так что он смог предложить должную цену за продажность,
то Мы повелеваем тебе вышеуказанного М., согласно всем правилам,
удалить с должности и назначить вместо него другого, дельного, вер¬
ного и достаточно образованного человека...»
Во всем сицилийском государстве не было такой сферы жизни,
в которую не вмешалось бы правительство, стремясь навести поря¬
док. Низшие органы власти лишились всякой самостоятельности: не
только ленники и (после второго разрыва с папой) церкви и монасты¬
ри, но и города. Главы местных органов власти, бальи, назначались
императором ежегодно, и если уж Фридрих II боролся против стрем¬
ления городов к самостоятельности в Ломбардии, то было вполне по¬
следовательно и то, что он самым суровым образом запрещал сици¬
лийским городам самим определять главу городских властей — под
угрозой полного их разорения. Он очень быстро продемонстрировал,
что не будет медлить с тем, чтобы заставить соблюдать этот закон.
Ведь когда через год после издания Мельфийских конституций си¬
цилийские города подняли бунт, император подавил это восстание
с беспощадной жесткостью, не стесняясь в средствах. Глав мятежа,
Z9S
которых ему удалось схватить благодаря тому, что он заявил об амни¬
стии, были распяты либо сожжены как еретики и смутьяны. Подоб¬
ные карательные акции он провел в Мессине, Сиракузах и Никозии,
а более мелкие города, что приняли участие в восстании: Чентурипе,
Трайна, Капицци, Монте-Альбона, были совершенно опустошены,
жители — как того требовал закон — были изгнаны и переселены во
вновь основанный город, который император назвал Аугуста, и заста¬
вил мятежные Сиракузы уступить ему часть их территорий. Результа¬
том этого было то, что второй попытки добиться коммунальной само¬
стоятельности при жизни императора сицилийские города более не
предпринимали.
Все королевство должно было управляться императорскими чи¬
новниками равномерно. Если же представить себе картину прочих
средневековых государств с их бесконечно запутанными и тяжеловес¬
ными правовыми и экономическими конструкциями, бесчисленны¬
ми мелкими и мельчайшими властными инстанциями: ленниками,
епископами, монастырями, городами, сферы ответственности кото¬
рых постоянно пересекались и дублировали друг друга, причем они
пронизывали все сферы и ниши между правителем и народом; если
же еще прибавить к этому необозримую паутину привилегий и ис¬
ключений из правил, особых прав у каждого сословия, каждой про¬
фессиональной группы, каждого города и любого клочка земли, все
эти тысячекратные препоны и сомнения любого рода, — только тогда
можно осознать всю необходимость подобного целостного и скрупу¬
лезного упорядочивания. Масштабное упрощение в целом государ¬
ственного и «мирового» устройства зачастую было равносильно до¬
вольно жестоким мерам, которыми Фридрих II выстраивал единство
системы управления во всем королевстве, в итоге протянувшемся че¬
рез всю Италию. Да и саму Сицилию он привел к «нормам империи».
При этом Фридрих II воздействовал на правовую сферу жизни госу¬
дарства лишь извне, заключив всю эту чересполосицу в целостные
рамки государственных и административных полномочий. Частное
и гражданское право для различных категорий подданных он, одна¬
ко, затрагивать не стал, оставшись в общем-то равнодушным к тому,
будут ли вестись частно-правовые отношения согласно франкскому,
лангобардскому или римскому, а то и еврейскому или сарацинскому
праву, только если оные не будут противоречить законам государ¬
ства.
Новацией императорской администрации было то, что впервые
на таком сравнительно обширном пространстве была достигнута
uniformitas, которой в те времена удавалось добиться лишь на очень
Mb
небольших территориях. И здесь в пользу императора сыграли и гео¬
графические условия унаследованной им страны. Ведь королевство
самой природой было превращено в четко отграниченное образова¬
ние с одной-единственной сухопутной границей, которую император
пытался закупорить всеми возможными методами. После того как
он подчинил своей власти почти все приграничные бурги — причем
довольно часто коварным способом: попросту приказав арестовать
аббата, который и возводил укрепление, а затем конфисковав твер¬
дыню, — то здесь, на севере, он сам основал несколько городов, на¬
пример Флагеллу и Аквилу, устроив в них своего рода плацдармы.
Основание этих северных городов проходило очень просто: огоражи¬
вали определенный кусок территории, живших ранее на нем разбро¬
санно жителей заставляли съехаться в новый укрепленный лагерь,
освободив их от всех повинностей перед прежними владельцами,
а затем в уплату за свободу заставляли участвовать в строительстве
укреплений.
Оборонительная зона на северной сухопутной границе служила
заслоном как вовне, так и внутрь: теперь под надзором оказались
все границы королевства. Ведь благодаря своему продуманному и
корректному управлению портами Фридрих II смог прибрать к ру¬
кам все гавани Сицилии, так что на какой-то момент всякие связи
королевства с внешним миром прекратились — как экономического,
так и политического или духовного рода. Снять блокаду был в силах
лишь император, надзирая за контактами с внешним миром, слов¬
но при огромной системе шлюзов или как в замке с сотней охраняе¬
мых входов, превращая одним приказом целое королевство в единую
крепость или с экономической точки зрения «замкнутое торговое
государство».1 Посему Сицилия вполне может быть представлена как
своего рода осажденный средневековый город, в чем ключ и к эконо¬
мической политике Фридриха И, вызывавшей такое удивление, хотя
ее легче всего понять через аналогии со средневековым городским
хозяйством, которое растянули на целое королевство. Фискальная
экономика, монополия, денежное хозяйство, а в некоторых отно¬
шениях и администрация, например ежегодно сменявшиеся маги¬
страты, введение в должность преемника его предшественником, от¬
чуждение юстициаров от вверенных им округов, — все это в самых
разнообразных формах уже было введено в итальянских коммунах,
так что вполне можно представить, что и коммуны давно уже стали
не просто обозримыми и окруженными стенами городами, а целы¬
1 Явная аллюзия на труды И. Г. Фихте.
297
ми сообществами, как Милан, Кремона, Пьяченца, Равенна, которые
владели округой размером с герцогство. То есть в искусстве городско¬
го управления ломбардские города стали для императора образцом
в не меньшей степени, нежели в иной сфере источником заимствова¬
ний стала церковь. Ведь учился он в первую очередь у врагов.
Здесь следовало бы выделить лишь базовые черты столь часто
описываемого в литературе управления сицилийским государством.
Отличительной его чертой было подчинение частных интересов го¬
сударственным; это наряду с фразой императора «Сицилия — мать
тиранов» заставляет как раз в экономической сфере вспомнить о
Дионисии Сиракузском, чьи приемы управления в свое время вызы¬
вали не меньшее удивление, нежели способы руководства Фридри¬
ха И. Замкнутость фискального хозяйства едва ли уступала таковой
в других администрациях, так что в период правления Фридриха II
все явственнее вырисовывался фундамент централизации. На что
всегда обращают особенное внимание, так это на введенную импе¬
ратором лишь в 1231 г. монополию. Этому могли посодействовать
распоряжения еще византийского и норманнского времени, однако
в целом замысел государственной монополии был очень близок по
духу императору и его политике охраны регалий, ведь одним из его
принципов было вновь сполна использовать все права короны. Так
обложение пошлинами добычи соли, изготовления стали и железа
вполне можно выводить из особых регалий в горном деле. У монопо¬
лии на дёготь и пеньку были, без сомнения, иные истоки: здесь сказа¬
лись потребности императорского флота. Монополизация красиль¬
ного дела также восходила к старым регалиям, и только монополию
на шелк, безусловно, следует объяснять византийским примером. То,
как использовались монопольные права, наиболее отчетливо видно
по существующей и поныне соляной монополии.1 Часть добычи при¬
ходилась на государственные солеварни, другая — на частных произ¬
водителей, которые затем обязаны были сдавать соль казне. В один
прекрасный день вся торговля солью перешла в руки государства, во
всех местечках были отобраны подходящие лица для розничной тор¬
говли солью, а во всем королевстве вводилась единая цена на соль,
которая при оптовых партиях превышала закупочную цену вчетверо,
а в розничных продажах — даже вшестеро. Так же было и в торговле
железом и сталью, а монополия на красильни и шелкоткачество была
передана евреям. Шелкоткачество, первоначально бывшее привиле¬
1 Соляная монополия в Италии просуществовала по меньшей мере до меж¬
военного времени.
Ю$
гией византийского императора, пытался развивать на Сицилии еще
король Рожер, который после одного из военных походов пригнал
в Палермо пленных ткачей шелка из Фив, Коринфа и Афин, среди
которых было много евреев. Вскоре королевский «Тираз»,1 шелковая
мануфактура, приобрел едва ли не мировую известность. Торговлю
сырым шелком Фридрих II передал в руки евреев из Трани; только
им разрешалось закупать сырой шелк, но при дальнейшей продаже
по меньшей мере треть всего закупленного они теряли, ведь именно
столько они обязаны были поставить казне. Обработка шелка тоже
была в их руках, а кроме того, и государственные красильни, несколь¬
ко из них были основаны и самим Фридрихом.
Самым значительным свершением императора в экономической
сфере была, без сомнения, превосходная таможенная система, уни¬
фицированная им. Уже название таможенных инстанций — doana —
восходит к арабскому «диван». Арабское происхождение имела и
введенная императором система государственных складов, фондачи,
имевших особенно большое значение при взимании таможенных по¬
шлин. Внутренние таможни, представлявшие выгоду отдельным маг¬
натам или городам, Фридрих II по возможности ограничил и вместо
них ввел государственные пошлины на границе таким образом, кото¬
рый в итоге был принят за образец во всех странах Западной Европы.1 2
Ведь теперь доходы от таможни более не текли в карманы мелких
местных властителей, приморских или торговых городов, а достава¬
лись прежде всего государству. Во всех приморских городах, а также
и на переходах на северной сухопутной границе Фридрих II устроил
государственные фондачи. Любой пустившийся в дорогу, морем или
сушей, местный или чужеземец, кто хотел ввезти товары в замкнутое
таким образом королевство, обязан был сгружать их на государствен¬
ных складах, где под надзором императорских чиновников и прохо¬
дила их продажа. Ввозную пошлину, которая в среднем — не считая
особых торговых договоров с иностранными державами — составля¬
ла з %, обязан был уплатить продавец, а лишь немногим большую
подать за складское хранение вносил покупатель. Уплатив однажды
таможенную и складскую пошлины в Сицилии, можно было отправ¬
лять товары морским или сухопутным путем и в другие ее города,
при этом предъявляя расписку, чтобы более не платить сборы. Ана¬
1 Тиразом называли дорогие ткани вообще, а также особые элементы в одеж¬
де высокопоставленных чиновников и правителей в исламском мире.
2 Здесь и вообще на протяжении книги автор пользуется шпенглеровским
термином «закатные земли» для Запада и «утренние земли» для Востока.
999
логично поступали и при вывозе: складские пошлины были того же
размера, однако тарифы на экспорт устанавливались для различных
товаров по особым и порой менявшимся правилам. Вывоз регулиро¬
вался в зависимости от потребностей страны, а в военное время даже
вводился запрет на экспорт некоторых видов продукции, например:
оружия, лошадей, мулов, крупного рогатого скота.
Склады, одновременно служившие постоялыми дворами для
купцов, давно уже были распространены на Востоке, например
в Александрии, где свои фондачи устроили венецианцы, пизанцы,
генуэзцы, а позднее и флорентийцы. Еще до правления Фридриха
такие склады появились во всей приморской Италии: знаменитый
Fondaco dei Tedeschi в Риальто впервые упоминается в источниках
в 1228 г. Во внутренних областях Италии, напротив, они были поч¬
ти неизвестны и в конце XIII века. Возникает впечатление, что эти
фондачи на постоялых дворах для проезжих купцов у Немецкой
Ганзы в итоге появились вновь именно тогда, когда во второй по¬
ловине столетия стали крепнуть ее связи с Немецким рыцарским
орденом. Прежде эти фондачи находились в частном владении
у иностранных заезжих купцов, но Фридрих II обратил их все в го¬
сударственную собственность, заставив всех коммерсантов пользо¬
ваться государственными складами, запретив торговлю любыми то¬
варами за пределами таковых, а также принудив и проживать в этих
государственных постоялых дворах, включив оплату за постель, ос¬
вещение и дрова в и без того немалый складской сбор. Когда при
введении всей этой системы оказалось, что имевшихся государ¬
ственных складов недостаточно, а потому купцы пытаются найти и
иное размещение, им все равно приходилось сполна платить этот
сбор за фондачи, а взамен государство освобождало их от любой
платы квартирным хозяевам. Данная система имела преимущество
в наглядности и контроле за всем вывозом и ввозом, которые точно
фиксировались, а через определенные промежутки времени пода¬
вались сводки — от низших чиновников в провинциальные палаты,
а оттуда на казенный двор. При этом все книги учета складов и та¬
моженных пошлин обязаны были вести в нескольких экземплярах.
Так как таможенный чиновник, magister doanae, не совмещал эту
должность с постом управляющего склада, fundicarius’a, то и здесь
оказывалось, что магистраты надзирают друг за другом. Кроме того,
обязаны были за далеко немалую плату взвешивать все товары на
государственных весах либо измерять (если это были ткани), а еще
помимо якорных, причальных и портовых денег добавлялись и не¬
которые дополнительные сборы.
ЗОО
Государственными стали меняльные конторы, купальни, мясо-
бойни, а также оборудование для измерения и взвешивания. И как
Фридрих II введением золотых августалов добился единства валютно¬
го пространства, так за счет единства мер и весов он смог внести опре¬
деленный порядок в ранее совершенно хаотическое состояние в этой
сфере. То, что при этом во всем исходили из целесообразности и жела¬
ния упростить, показывает, например, новый порядок работы рынка
и проведения ярмарок. Чтобы устранить бытовавшие недоразумения,
несоответствия, разнобой и временные совпадения меду ними, импе¬
ратор постановил: каждый месяц ярмарка должна проходить в дру¬
гой провинции, начиная с самой северной провинции королевства,
Абруццо, а затем они проходили в Кампании, Принципате, Капитана-
те, Апулии и Базиликате, заканчиваясь в Калабрии, после чего на пару
зимних месяцев ярмарки приостанавливались, пока купцы пополня¬
ли запасы своего товара и возвращались обратно на север, чтобы вес¬
ной следующего года пуститься в дорогу по прежнему маршруту.
Такая целостная и сомкнутая система пограничных таможен едва
ли оставляла место для исключительных привилегий: свободны от
уплаты пошлины были только император лично, государство или каз¬
на. И это особенно сказывалось на практике в отношении вывоза про¬
довольствия, которым Сицилия располагала в явном избытке. Однако
император не просто обладал таможенным иммунитетом, он же был
и крупнейшим землевладельцем в королевстве, а потому и занимал
с большим отрывом первое место среди производителей зерна. В пер¬
вую очередь здесь имеются в виду находившиеся в ведении лично им¬
ператора коронные земли, массарии, которые нередко успешно пере¬
устраивали для него цистерцианские монахи, а порой они уже ими и
управляли, так что императорским прокураторам был оставлен лишь
самый общий надзор. Производство не только зерна, но и шерсти, ведь
на менее плодородных землях в больших масштабах развивали овце¬
водство, при грамотном руководстве могло давать очень серьезные ре¬
зультаты. Да и сам император был сведущ в сельском хозяйстве. Так
он однажды привел в изумление итальянцев в Ломбардии тем, что дал
им указания, что именно следует сажать — зерновые или бобовые —
в зависимости от плодородия земель. Кроме того, он предпринимал
всевозможные усилия для распространения новых культур: к приме¬
ру, он приказывал сажать индиго и лавсонию,1 способствовал куль¬
тивированию финиковых пальм, а в Палермо распорядился перера¬
батывать сахарный тростник, основав сахарные заводы. Он же вводил
1 Из листьев лавсонии получают краситель хну.
301
и действенные меры против болезней и вредителей: когда однажды
урожаю грозила гибель из-за расплодившихся гусениц, он приказал,
чтобы каждый житель ежедневно собирал определенное количество
насекомых, которых он потом должен был сдать, причем на этот спо¬
соб Фридрих явно полагался больше, нежели на молитвы устремив¬
шихся на поля священников. Он вовсе не отрицал, что на урожайности
может отрицательно сказаться погода, однако же основной ущерб он
усматривал в лености населения. И потому он отдал приказ, чтобы тем
трудолюбивым людям, что не имели земли, передавали землю от тех,
кто имел больше, чем успевал обрабатывать.
За счет подобных мер он смог существенно повысить урожаи в сво¬
их владениях. Однако зерно ему давали не только его массарии. Он по¬
лучал двенадцатую часть продукции и с имений домена; кроме того,
часть предназначенного на вывоз зерна должна была сдаваться казне,
если только за это не вносили платежи в денежной форме. В любом
случае ни один из частных владельцев не мог тягаться с массой зерна,
принадлежащего государству, к тому же обладавшая большими денеж¬
ными средствами корона еще и могла закупать урожай у мелких произ¬
водителей. Поэтому-то была сразу пресечена любая конкуренция пусть
и не слишком действенной, но все же скрытно введенной монополией
на торговлю зерном государства, и без того обладавшего всеми сред¬
ствами для господства в этой сфере. Использование Фридрихом таких
возможностей показывает один пример: ведя войну в верхней Италии,
он получил известие, что в Тунисе воцарился голод, так что генуэзские
купцы закупают в сицилийских портах зерно на тунисские деньги, что¬
бы затем погрузить его на суда и переправить. Император немедленно
отправил своего придворного философа, владевшего арабским, маги¬
стра Теодора из Пизы, послом в Тунис, а в Сицилию одновременно от¬
правил приказ закрыть все порты, не выпуская никакие частные суда, а
императорский флот немедленно нагрузить 15-ю тысячами мер зерна,
которое надлежало взять из государственных запасов либо закупить у
мелких торговцев, чтобы незамедлительно отплыть в Тунис. Погрузку
же на купеческие корабли следовало разрешить только после того, как
покинут порты Сицилии императорские суда, которые очень быстро
прибудут в Африку. На этом государство заработало около полумилли¬
она марок, и об этом инциденте мы узнали лишь случайно.
Вне сомнений, подобные меры могут вызвать ассоциации с мер¬
кантилизмом Кольбера.1 И все же холодный этатистский рациона¬
1 Жан-Батист Кольбер (1619—1683) был министром финансов при Людови¬
ке XIV. Его реформы привели к формированию единого экономического про-
302
лизм позднейших столетий капитализма и эмоциональная манера
Штауфена действовать, всегда исходя из текущих государственных
потребностей, явно принадлежат разным мирам. Так, император в
той истории с погрузками зерна для Туниса поначалу отказывался от
такого насилия над торговлей, однако его казна была пуста, он силь¬
но задолжал даже римлянам, да и война с папой шла полным ходом,
так что выбора не осталось вовсе. Да и взимание прямых налогов,
коллекты, всегда считалось чем-то чрезвычайным, хотя в последние
годы император приказывал собирать их ежегодно. Это всегда обо¬
сновывалось текущей государственной imminens necessitas.1 То есть
императорские финансовые операции должны были удовлетворить
текущие потребности, но никогда они не были направлены на нако¬
пление капитала. Ведь как только положение императора станови¬
лось более благоприятным, он сразу снижал ставку налогов либо во¬
обще не прибегал к взиманию коллекты. Разумеется, Фридрих II был
знаком с холодным государственным рассудком, однако прибегал к
нему лишь затем, чтобы выбраться из беды, но не ради планомерного
и постоянного стремления к обогащению.
В те годы император также стремился открыть иностранные рын¬
ки за счет торговых договоров. Выше уже упоминались торговые от¬
ношения с Тунисом. Там Абу Закария Яхья, бывший наместник сул¬
танов Альмохадов, отложился от них в 1228 г.* 1 2 и основал династию
Хафсидов, которая подчинила себе Тунис, Триполи и часть Марокко.
Тремя годами спустя (в 1231 г.) Фридрих II заключил с Абу Закарией
торговый договор сроком на ю лет, который устанавливал взаим¬
ные таможенные пошлины на уровне ю % и гарантировал взаимную
поддержку приезжих купцов. Следуя примеру приморских городов,
император назначил в Тунис своего консула: то был первый раз,
когда монархическая держава Запада имела постоянное заморское
представительство. Первым католическим консулом в Тунисе стал
сарацин Генрикус Аббас, позднее — христианин Петрус Капуанус из
Амальфи. Обмен посольствами с Тунисом был весьма оживленным.
Обе стороны стремились завоевать расположение друг друга, так что
странства Франции, резкому росту внешней и особенно внутренней торговли,
активной колониальной и флотской политике, развитию мануфактурного про¬
изводства. Его стремление обогатить государство ростом торговли и усилением
сбора налогов сделало его образцом для многих реформаторов, включая Петра
Великого.
1 острой необходимостью (лат.).
2 По современным данным — в 1229 г. До территории современного Марокко
владения Хафсидов не доходили, но включали в себя немалую часть Алжира.
303
император не просто обзавелся через Тунис берберскими лошадьми,
охотничьими леопардами и вьючными верблюдами, но еще и пе¬
риодически пополнял бойцами из Туниса ряды своих сарацинских
стрелков. Порой императорские суда еще и принимали на себя мис¬
сию транспортировки тунисских посланников в Испанию, а также
к «властителю правоверных», к гранадскому халифу, отправляя туда
же сицилийских чиновников как эмиссаров императора. Очевидно,
в те же времена мусульманская часть Испании оставалась важным
рынком сбыта для сицилийского зерна.
Торговый договор со своим другом — султаном Египта Аль-
Камилем — Фридрих заключил еще в Сирии. По-видимому, им¬
ператору не удалось добиться полного освобождения от пошлин
сицилийских купцов в портах Александрии и Розетты, как он плани¬
ровал, однако торговля с Египтом не сбавляла размаха. Огромным
уважением у египтян пользовался из-за своих размеров один из им¬
ператорских кораблей, «Половина Мира», который вошел в гавань
Александрии, имея на борту экипаж из 300 человек. Кроме того, по¬
говаривали, что Фридрих II намерен через Египет направить агентов
для установления прямой связи с Индией. Теперь это уже невозмож¬
но проверить, однако то, что Фридрих был весьма хорошо инфор¬
мирован об Индии, будет еще продемонстрировано ниже по иному
поводу. Здесь уже можно наблюдать пробуждение того магического
воздействия самого слова «Ост-Индия»1 на первооткрывателей, ведь
всего через несколько десятилетий после того, как иссякла династия
Штауфенов, путешествиями Марко Поло была открыта эпоха, когда
рвались к открытию мира, чем, разумеется, была разрушена прежняя
картина римской ойкумены, сводившейся к Средиземноморью.
Таким образом, фискальное устройство Сицилии в целом выпол¬
няло свою цель: те средства, что можно было получить в этой богатой
стране, смогли взять в оборот императорские чиновники. До начала
масштабных войн Фридрих II считался богатейшим правителем Ев¬
ропы со времен Карла Великого. Знаменитым принципом императо¬
ра было: Германия дает ему бойцов, а Сицилия — деньги для схват¬
ки, а схватка эта велась против самой могущественной в финансовом
отношении силы тогдашнего мира: против церкви и итальянских
городов. Созданной императором экономической системе всегда по¬
ражались, однако же неизменно подчеркивали, что выдвижением
чрезмерных требований Фридрих II в ходе войн сам же ее и грабил.
1 Едва ли корректно использовать именно этот термин применительно к до¬
колумбовым временам.
304
Однако Фридрих, как и всякий властитель его масштаба, занимался
этим хищничеством силами всей ойкумены, так что и Сицилийское
королевство, пользовавшееся при нем благами прочного мира, не
было избавлено от этой участи: без такой жесткой эксплуатации, до
полного истощения страны, еще никогда не удавалось свершить дей¬
ствительно великое — достаточно вспомнить Францию во время и после
Наполеоновских войн.
Начиная с императорского вступления на арену даже витавшее
в самых тонких духовных материях новое государственное устрой¬
ство Фридриха II было опущено на унаследованную им землю; за счет
унификации администрации, развития правовой и экономической
сферы все королевство обрело прочное единство извне: тем было соз¬
дано государственное его устройство. Но и тогда не достигалось то,
чтобы сицилийцы стали ощущать себя этнической общностью, пред¬
ставителями одного народа, ведь пока существовали лишь наметки
к этому. Лишь в редких случаях введенные законы по-настоящему
пронизали толщу народной жизни, добравшись до низовых сооб¬
ществ, которые бы могли постепенно свести местное население в на¬
род, нацию, собственно и создав народ и нацию вообще, то есть общ¬
ность языка, крови, истории и обрядов. Сицилийской смеси народов
не хватало именно таких общих базовых элементов куда более, чем
другим народам, так что здесь в пользу императора сыграло только
одно: и в остальных странах Европы осознание имевшихся естествен¬
ных связей пока только начиналось. Ведь церковь столетиями стре¬
милась оттеснить на задний план эти естественные силы, заменяя
народные нравы обрядами церкви. Священное Писание подменяло
историю народа, а прежние торжества вписывали в церковный ка¬
лендарь, подбирая любому духовному понятию в языке простона¬
родья аналог из церковной латыни, а единство кровного происхож¬
дения церковь замещала указанием на кровь, пролитую Спасителем.
Просыпающееся в XII—XIII веках ощущение национальной принад¬
лежности означало, однако, не что иное, как смену церковно-духов¬
ных связей естественными спайками внутри народов.
И теперь, поскольку он был императором, Фридрих II нигде не
мог перерезать эти опутывавшие народы церковные узы, ведь лишь
они несли в себе суть его императорской власти и само содержание
Римской империи. Их надо было поддерживать и далее. И все же он,
как никто другой, взывал и к «национальным» силам противодей¬
ствия, так что в Сицилии ему надо было именно эти пока дремавшие
потоки подстегивать и будить, чтобы на все времена влить их в из¬
бранный им народ, сделав его нацией по-настоящему. И здесь вновь
305
стали зримыми упомянутые выше противоречия по линии: империя —
и все-таки отдельные нации!
Фридрих II часто подчеркивал, что с него лично для сицилий¬
цев начинается новая эпоха: раз за разом в кодексе он именует себя
«новым королем», что, безусловно, сделано с умыслом. Лишь при
нем сицилийская смесь начинала становиться народом и как таковая
должна была обрести и свою историю. В одном из примечательных
посланий тех лет император описывал одному из корреспондентов
историю Сицилии и намерен был использовать прошлое ради ны¬
нешнего своего стремления представить Сицилию как сообщество,
имеющее общую историю. При греках и римлянах Сицилии довелось
пережить немало бедствий, ведь они беспощадно делили и дробили
ее земли, лишь норманны смогли добиться здесь некоего единства.
С тех пор как теперь эта благородная земля в героическом и первом
ее укреплении нашими предками приобрела название королевства,
жители обрели название от оного, а трон — королевское достоинство.
Однако кульминацией истории Сицилии стали нынешние дни: «...так
как Господней волей нашим временам послано столь благоденствия,
что ее король, вскормленный молоком ее любви и отлученный от ее
груди, по небесному разумению достиг величия быть римским импе¬
ратором», то есть правление сицилийского Штауфена, «отпрыска но¬
вой породы, которая включает в себя выросших уже при королевской
власти». Поэтому храбрость сицилийцев по-настоящему возросла
лишь при императоре, «хотя и в прежние времена благородные рост¬
ки упомянутого геройства уже нередко прививались нашими пред¬
шественниками». Вот так пришпоривал император своих подданных
в борьбе против ломбардского вероломства: они должны были изба¬
виться от следов своего прошлого, покорить Африку и другие дале¬
кие народы и «помимо решения своей судьбы на суше испробовать
себя, отправившись в неизвестность за море».
Условием для успеха подобных призывов было наличие народа,
который, с точки зрения императора, должен был существовать хотя
бы потому, что сам он обращается к оному такими словами, причем
слова эти вполне могут воздействовать. «Первую крепость», конечно,
придали ему норманны. Однако наследники Гвискара не имели воз¬
можности так говорить, обращаясь к этой смеси из арабов, греков,
латинян, евреев, так что смогли воодушевить свершениями предков
лишь немногих своих благородных норманнских соплеменников.
А для Фридриха сицилийцы уже являлись народом с собственной и
славной историей, и он первым смог использовать это духовное бо¬
гатство, смог предоставить сицилийцам общую для них традицию
306
и призвать их хранить свое единство... Да, он был совершенно осо¬
бенным, вовсе не узурпатором, а отпрыском этого нового сицилий¬
ского рода, которого взрастили вместе с новым народом, состоящим
из тех, кто родился уже во времена королевства, причем теперь стала
действовать и новая связь, которой не было раньше, — новая кровная
общность властителя и его подданных. Но то, что указание импера¬
тора на единство крови и на появление новой общности было далеко
не случайно вырвавшимися словами, демонстрирует и еще одно его
распоряжение.
Таинство брака император с ходу объяснял естественной необхо¬
димостью сохранения рода человеческого. Однако не каждый брак
представлялся ему полезным и в воплощении иной цели: сотворения
«лучшей натуры» людской. Вследствие этого император выпустил
закон, который столь явно был посвящен проблеме отбора и настоль¬
ко очевидно не замыкался на сакральном видении проблемы, что
даже спустя довольно долгое время глоссатор счел необходимым за¬
метить насчет этого акта: «Столь сильно было это душевное смятение
императора Фридриха, что он устроенный Господом еще в раю брак
мешал сделать праведным и равным. Подобный закон перед престо¬
лом Господним и вовсе ни к чему не обязывает». А именно: Фридрих II
под страхом конфискации имущества запретил всем сицилийским
мужчинам и всем девушкам вступать в брак с теми, кто не равен им
по происхождению, то есть не был рожден в Сицилийском королев¬
стве, без особого на то разрешения императора, чему приводилось
весьма глубокомысленное, указывающее на истоки всякой государ¬
ственной мудрости объяснение: «Уже не раз нам причиняли боль
известия, что праведность в королевстве страдает испорченностью
из-за смешения разных народов и их нравов, так что с тех пор, как
мужи Сицилийского королевства стали брать за себя дочерей чужа¬
ков, чистота человеческая оказалась запятнана, и мало того, в то вре¬
мя как учащались ослабление и подрыв нравов, народы оказывались
лишены искренности, замаранной речами и привычками чужестран¬
цев, а от семени последних пошел целый очаг их присных». Против
такой «пестроты людской в королевстве» и выпускался запрет на
браки с чужеземцами.
Едва ли еще более отчетливо, чем в этом законе, могла быть вы¬
ражена воля императора создать из разных по крови сицилийцев
единый народ, однако то была мера, которая при ее необходимой
и благотворной строгости в пользу некоего высшего порядка, разу¬
меется, противоречила всяким церковным представлениям по этому
вопросу и всегда воспринималась едва ли не как возмутительная, что
307
и отметил глоссатор. Конечно, не без некоторого удивления он при¬
писывал: «Однако этот император ревностно следил за тем, чтобы
люди его королевства не позволяли запятнать себя нравами и бол¬
товней чужаков». И в этом жестком, словно стекло, государстве, ко¬
торое основывалось на necessitas rerum1 не только теоретически, все
и вся было нацелено на это высшее единение: ведь единство-то от Го¬
спода, а пестрота — от дьявола. И история демонстрирует, что Фрид¬
рих II добился того, к чему стремился, — пробудил у своего народа
ощущение уважения к достоинству своей крови, своего происхожде¬
ния. Ведь когда спустя три десятилетия после смерти их единствен¬
ного императора1 2 сицилийцы поднялись против французов, устроив
вечерню анжуйцам, — а более всего поначалу свирепствовали жите¬
ли Палермо, — то под вновь развернутыми знаменами с орлом и под
крики «Смерть галлам!» состоялась беспримерная кровавая баня для
французских гарнизонов, и тогда беременные от французов сици¬
лийские женщины вспарывали себе животы мечами, чтобы достать
из себя чуждый плод и тем покончить с ним.
Фридрих II познал, что законодатель сможет принуждением и на¬
силием добиться должного результата, правда до тех пор, пока он
знает, чего хочет. И все же непосредственное духовное давление по¬
велителя на широкие массы народа также имеет свои границы, так
что желания, мысли и задумки властителя, как правило, в упрощен¬
ном по необходимости виде передаются толпе посредниками: теми
доверенными лицами, что находятся под личным влиянием монарха,
то есть двор, свита, «орден» императорских чиновников. И по чело¬
веческому воздействию на приближенных можно поэтому составить
едва ли не самое верное представление о самом императоре.
ъъъ
С точки зрения истории идей и духа новое светское государство
Фридриха II стало победой нового, пока еще дилетантского3 обра¬
зования, которое смогло в течение века обрести все более широкий
круг в него посвященных. Однако впервые сколько-нибудь спло¬
ченно это сообщество профанов выступило именно в сицилийском
государстве. Уже не клирики, а именно образованные миряне ста¬
1 необходимости вещей, здесь: силой природы вещей (лат.).
2 То есть в 1282 г., после смерти Фридриха в конце 1250 г.
3 Автор играет тем, что в немецком языке Laie, как и вошедший в русский
термин «профан», может означать.и «мирянин», и «дилетант».
30$
ли отныне духовной опорой государства, и потому в целом понятно,
что сам основатель был одним из самых образованных мирян своего
времени. Лишь за счет проведенной государственными средствами
концентрации этого «секуляризованного», освободившегося духа
Фридрих II окончательно разорвал то кольцо, что было сомкнуто
церковью в качестве духовно-душевной сплошной линии вокруг все¬
го нематериального. Полная духовная самостоятельность этой новой
государственности — и куда отчетливее, нежели в философских рас¬
суждениях о государстве, — следует из того простого факта, что клир
был отстранен от реального управления Сицилией, чем и было суще¬
ственно подорвано его духовное воздействие.
Само сицилийское государство убеждает в том, насколько во вре¬
мена Фридриха II продвинулось в своем развитии это мирское обра¬
зование: ведь император смог пойти на рискованную попытку только
на нем одном и построить свое королевство. Но так как ему, впро¬
чем, всегда было недостаточно уже имевшегося, то он лишь теперь
счел необходимым привлекать к себе на службу образованных мирян
в крупных масштабах, в пользу чего опять-таки говорит основание
им университета в Неаполе. «Знанием, яствами и питием учености
намерены мы привлечь многих благоразумных и осмотрительных,
которые искушены учением о наблюдении за справедливостью За¬
кона Божьего, которому служат все, а нам любезны культом Юсти¬
ции... Мы призываем к себе на службу ученых мужей, чтобы иметь
возможность бестрепетно вверить им — образованным ревностным
изучением jus и justitia — управление государством». Таким образом,
уже во вступительном своем слове он заявил и вполне ясно выразил,
каким духом должно быть исполнено его государство: юридическим.
И это вряд ли может удивить. Ведь юстиция была для императора по¬
средницей перед Господом, и таковой она должна была стать для его
последователей и слуг.
Юристами была пронизана вся держава. Прежние столпы духов¬
ной жизни — клирики — теперь оказались полностью оттеснены свет¬
скими юристами при императорском дворе, заменив клерикальный
дух свободным и светским, что было чревато самыми серьезными по¬
следствиями для существовавшего прежде порядка, но важно и для
большой политики. Ведь то, чем давно уже начала заниматься цер¬
ковь: привлекать на свою сторону пробудившееся в городах бюргер¬
ство, — теперь стал использовать против нее и Фридрих II. Конечно,
церковь сумела привлечь широкие народные массы благодаря под¬
держке нищенствующих орденов, а императору удалось оставить за
собой лишь образованных, дворянство духа. Однако последнее тогда
309
нередко поддерживало власть предержащих в городах, так что Фрид¬
рих II, осознавая всю ценность и коренной смысл этого, собирался
ради своих высоких целей заключить союз с исполненными духа
свободы городскими юристами из числа бюргеров, предоставив им в
самых широких масштабах доступ в его правительственные инстан¬
ции, в канцелярию, в свое окружение, так что всего за несколько лет
полностью преобразились центральные органы управления не толь¬
ко на Сицилии, но и во всей империи. Ведь администрации империи
и королевства, разделенные поначалу по соглашению с курией, позд¬
нее были объединены.
Таким образом, профессионалов-юристов должны были гото¬
вить в университете Неаполя, оттуда выходили судьи и также имев¬
шие юридическое образование нотариусы. Однако твердо опреде¬
ленного карьерного пути, который надлежало пройти, в государстве
Фридриха II не было, как и жесткого порядка распределения мест.
Уже годичный, как правило, срок пребывания на большинстве долж¬
ностей в известной степени препятствовал этому, так что помимо
личных дарований и воли случая выдвинуться можно было прежде
всего благодаря удаче, оказавшись поблизости от императора и его
двора, в чем и заключалось тогда содержание понятия «сделать ка¬
рьеру». При тогда еще сравнительно обозримом количестве чинов¬
ников едва ли хоть один по-настоящему способный из их числа мог
быть обойден вниманием императора, который назначал годных для
него кандидатов на должности, им подходящие, или в те места, где
они были по-настоящему нужны, вне зависимости от того, следует
ли он при этом сложившимся правилам или нарушает их. И все же
можно выделить некоторые общие черты в том, как проходила ка¬
рьера чиновного юриста, причем здесь, как правило, надо отличать
судейский путь от одной должности к другой и таковой у нотариусов,
хотя бывали и случаи перевода из одной категории в другую.
По окончании обучения в университете Неаполя, продолжитель¬
ность которого неизвестна (например, в верхней Италии на это тре¬
бовалось от з до 6 лет), судья мог быть предложен одним из городов
на место городского судьи, причем кандидат направлялся с рекомен¬
дательным письмом ко двору, чтобы там предъявить себя как судья
императору лично или его представителю, затем принести судейскую
присягу и при необходимости пройти в придворном суде проверку на
владение пером или степень знания законов. За счет этого император
или гофрихтер до некоторой степени знакомились с новым поколе¬
нием юристов, если только в отсутствие императора об этом не поза¬
ботились наместники провинций, юстициары. Затем судьям предо¬
ставлялась возможность войти в курс государственных дел, будучи
юрисконсультами при юстициаре или позднее (в верхней Италии)
при одном из многих императорских викариев, генеральных викариев
и подеста. В лучшем случае они в конце концов могли дойти до долж¬
ности гроссхоф-рихтера, что было пределом их возвышения. Однако
этот путь явно был не единственным к посту гроссхоф-рихтера, ведь
мы знаем тех из них, кто никогда не служили обычными судьями:
примером тому знаменитый Таддеус из Сессы, один из ближайших
доверенных лиц императора. Кроме того, примечательно, что вооб¬
ще целый ряд получивших звание гроссхоф-рихтера вообще никогда
не участвовали в работе суда при дворе. То были советники, консили-
арии императора, которые выполняли дипломатические поручения,
служили в канцелярии либо входили в личную свиту правителя. И все
же теперь ко двору императора профессиональные юристы впервые
были допущены на постоянной основе, а не в качестве временных и
вызванных лишь для определенных целей консультантов. Для судей
низшего ранга была масса и других возможностей найти себе место
на государственной службе. Так, судьи оказывались среди камерге¬
ров и обер-камергеров, в финансовых ведомствах они были предсе¬
дателями счетной палаты как взимающие подати, мытари, они были
хранителями императорской казны и так далее. То были должности,
которые могли быть, правда, заняты и не имевшими юридического
образования дворянами или бюргерами. Здесь важно именно наме¬
тившееся проникновение юристов даже в эти ведомства.
Второй заметной группой лиц, имевших юридическое образова¬
ние, были нотариусы. Им тоже требовалось пройти обучение, причем
явно следовало получить степень магистра, прежде чем приступать
к дальнейшей подготовке как регистратор в канцелярии или к эк¬
замену в придворном суде, где будет получено императорское на¬
значение, а также состоится утверждение нотариусом. Как и для су¬
дей, для нотариусов была весьма желанной служба при дворе. Здесь
также могли начать свое продвижение службой в суде при одном из
провинциальных юстициаров либо в одной из финансовых сфер,
а затем попасть ко двору и добиться места нотариуса придворного
суда либо главы одного из отделений императорской канцелярии,
например входящей корреспонденции или по делам ленов. Конечно,
в целом ряды придворных нотариусов и канцеляристов пополнялись
иным путем, о котором еще будет сказано ниже. Уже упоминалось,
что все государство было пронизано нотариусами, которым предсто¬
яло справиться с нелегким ведением постоянно нарастающей пере¬
писки в рамках этой — поэтому и кажущейся столь современной —
311
модели администрации. Бесчисленное количество отдаваемых при
дворе приказов, которые еще и по большей части нужно было изго¬
товить во многих копиях, требовало и здесь, как и в других инстанци¬
ях, довольно масштабного канцелярского персонала, который не был
бы подвержен принципу ежегодной смены чиновников. Нотариусы
также могли быть направлены на службу в другие отрасли админи¬
страции, прежде всего в финансовую сферу.
Пронизывающий светское государство юридический дух был
лишь одним из отражений того, что давно уже наметилось под сенью
церкви, ведь знание канонического права было почти незаменимо
для любого клирика высокого ранга. Да и развиваемое нотариусами
искусство стилистики также поначалу было достоянием церкви. По¬
этому обучение в университете Неаполя и работа в императорской
канцелярии могли стать дорогой и к карьере клирика. Поскольку изу¬
чали обе отрасли права, имелась возможность занять после этого и
церковные должности, а если этого не случалось, то они оставались
в распоряжении канцелярии. Попытки императора возвести своих
нотариусов на вакантные епископские кафедры даже обсуждались
в ходе выборов епископов. И то, что ранее неизменно заканчивалось
провалом, как раз теперь возымело лучшие шансы, ведь после второ¬
го отлучения император вовсе перестал учитывать какие-то ограни¬
чения и попросту стал назначать сам или через архиепископа Палер¬
мо сицилийских епископов, если только вообще не выбирал вариант,
когда нужные ему кафедры делались вакантными специально. Таким
образом, канцелярию при большом императорском дворе можно
считать далеким потомком той дворцовой капеллы, которую некогда
пытались устроить в Германии Оттоны и Салическая династия,1 гото¬
вя в будущие епископы ее капелланов. Существенное отличие от всех
прежних попыток заключалась, однако, в том, что при дворе Фрид¬
риха II эти канцелярские клирики, которых было, кстати, немного,
представляли собой духовный элемент не в силу принадлежности их
к клиру, а потому, что они были юристами, то есть даже в известной
степени вопреки своему клерикальному положению. Император во¬
все не был зависим от них, да и вообще их статус священнослужи¬
телей для него не играл никакой роли, не был значим вообще, а по¬
тому они были столь не опасны Фридриху И, — например, Вальтер
из Окры, нотариус и капеллан, а также один из самых титулованных
епископов, позднее даже стал сицилийским канцлером. Но его ни
в коей мере нельзя приравнивать к прежним епископам-канцлерам:
1 То есть в период 936—1002 и 1024—1125 гг. соответственно.
312
Вальтер из Окры был императорским чиновником, который, помимо
прочего, был еще и клириком. При императорском дворе вообще по¬
стоянно присутствовали те или иные высшие чины клира; в частно¬
сти, там пребывали те прелаты, что попытались приспособиться к но¬
вому духу времени. Так помимо архиепископа Берарда Палермского в
ближайшем окружении императора был и архиепископ Иаков Капу-
анский. Фридрих явно привлекал его не только на совещания по цер¬
ковным вопросам, но и к обсуждению тех глав Мельфийских консти¬
туций, которые касались сицилийского клира. Близки к императору
были и некоторые другие епископы, в том числе архиепископ Берард
Мессинский и епископ Петр из Равелло. Однако даже если эти пре¬
латы все же имели определенное значение для духовной жизни при
дворе, то только потому, что они следовали интеллектуальным и ли¬
тературным устремлениям нового окружения. А источниками новых
духовных исканий, как некогда епископы на их кафедрах, эти пре¬
латы уже не являлись. И все же не следует недооценивать тот факт,
что в общем универсалистском духе при дворе была некоторая струя
и канонического образования. Само собой и университет Неаполя,
в котором были все факультеты, нередко посещали и клирики, ведь
подданные Сицилийского королевства обязаны были там обучаться.
Помимо прочих светил церкви, тогда именно из стен Неапольского
университета вышла крупнейшая фигура в католичестве: Фома Ак¬
винский, doctor angelicus всей Римской церкви.
Через два года после основания университета Фридрих II в связи
с неудачным съездом в Кремоне (1226 г.) объявил о роспуске Болон¬
ского университета. И с этим он связывал особые планы. Ведь тогда
он обратился к профессорам, а также школярам Болоньи с послани¬
ем: он не желает, чтобы из-за строптивости восставших болонцев,
которые присоединились к Ломбардской лиге, пострадали и ученые
мужи. Поэтому он требует от них покинуть Болонью и перебраться
в Неаполь, «где цветет оснащенная нами со всей тщательностью уче¬
ность... туда влекут не только красоты местности, но и избыток все¬
го и вся, и почтенное сообщество докторов». Однако этот крупный
замысел — перевести знаменитую юридическую болонскую школу
в Неаполь — император реализовать не смог. Ведь когда вступил
в силу заключенный через посредничество папы временный мир с
Ломбардской лигой, императору пришлось отказаться от разгрома
Болоньи и от закрытия университета, а болонские школяры тогда
даже насмехались над императорской высшей школой в Неаполе:
дескать, это новое главное училище суть эмбрион, да еще и настоль¬
ко слабый, что никогда не сможет встать на ноги. Ведь жизнь его
313
зависит от воли основателя, который себя ни к чему обязанным не
чувствует, а потому пожелания могут легко измениться. И болонцы
были не так уж и не правы: ведь участь этого государственного уни¬
верситета оказалась обречена на быстрый рост и быстрое угасание,
ведь он был столь внезапно основан и целиком связан с судьбой го¬
сударства и самого императора, так что когда во время крестового
похода1 папские войска вторглись в Сицилийское королевство, то
образовательный процесс в Неаполе тут же прекратился, хотя и все¬
го на несколько лет. В 1234 г. Фридрих II открыл университет сно¬
ва, постепенно сумев привлечь в Неаполь поистине внушительный
преподавательский состав. Гражданское право поначалу препода¬
вал Роффред Беневентский, декреталии — канонист Бартоломей
Пиньятеллус,1 2 свободным искусствам учил магистр Терризиус из
Атины, каталонец магистр Арнальдус читал лекции о естественно¬
философских трудах Аристотеля. Кроме того, удалось привлечь в Неа¬
поль и грамматика Вальтера из Асколи, который там завершил на¬
чатый в Болонье труд: этимологическую энциклопедию. Наконец,
занимавшийся также естественными науками ирландец Петр Ги-
бернец, учитель Фомы Аквинского, которого современники прослав¬
ляли как gemma magistrorum et laurea morum.3
Тяжелые бои Фридриха II с церковью позднее вновь заставили
ввести некоторые ограничения в образовательный процесс, однако
вплоть до смерти императора до закрытия университета так и не до¬
шло. Администрация после восстановления работы в 1234 г. была
предоставлена в руки специального юстициара по школярам, так что
у высшей школы была своего рода самостоятельность. Несмотря на
это, она была все еще связана с императорским двором, но прежде
всего с тамошней канцелярией. Ведь преподаватели и школяры уни¬
верситета знали, кто именно отвечает за ход работы университета:
когда в 1234 г. они просили его о восстановлении, то обратились не
непосредственно к императору, а к некоему «мастерству»,4 который
уже тогда считался «тем, кто доносит до ушей императора одну лишь
правду», то есть к гроссхоф-рихтеру Пьетро де Винье.
Того, что мы знаем об этом известном ученом и писателе, явно
недостаточно, но он, словно другой апостол на земле, Петр, «нес оба
1 Имеется в виду Шестой крестовый поход 1228—1229 гг., когда Фридриху II
удалось договориться о возвращении Иерусалима христианам.
2 Возможно, Бартоломей Брешианский (ок. 1200—1258), известный специа¬
лист по церковному праву.
3 Драгоценный камень среди магистров и лауреат среди смертных (лат.).
4 Так в тексте: Meisterlichkeit.
314
ключа к сердцу Фридриха», поэтому позже он и оказался в дантев¬
ском аду, в призрачном лесу самоубийц: лишь зависть придворных,
этих «блудниц двора», погубила его. В Пьетро де Винье усматривали
один из постоянно встречающихся типов, так что Конрад Фердинанд
Мейер смог спокойно перенести его образ на англичанина Фому Бе-
кета.1 И все же из всех канцлеров Пьетро де Винья и по занимаемо¬
му им положению, и по отношениям с монархом был далеко от того,
чтобы считать его подобием Кассиодора или Райнальда фон Дасселя.
Ведь он был не источником недостающего военному вождю обра¬
зования, а лишь инструментом, который самый одухотворенный из
императоров вполне осознанно сотворил в своих целях: он был ора¬
тором и глашатаем идей своего властелина.
Как логофет, «который расставляет слова», как крупнейший
стилист латинских текстов в Средневековье он на словах и пером
излагал мысли императора и пояснял его действия; именно он был
творцом языка, которым говорили от имени императора, величе¬
ственного тона; однако, будучи одновременно видным юристом, он
же был и автором, вероятно, всех законов императора; этот тонко об¬
разованный ученый и гуманист был советником, доверенным лицом,
даже другом императора Фридриха II. И как раз как мастер нужных
формулировок, который как никто владел наиболее действенной для
мирских дел фразой, отражающей всю полноту императорских сил
и замыслов, как тот, кто придавал деятельности императора наибо¬
лее эффектную интерпретацию и тем самым в немалой степени и сам
определял образ императора, делая понятными его постоянные пе¬
ремены и смены фронтов, о которых приходилось извещать, Пьетро
де Винья был для Фридриха II просто незаменим. Фридрих вознес его
из ничтожества до самых высоких постов, сделав конфидентом всех
своих планов, но именно из-за этого в конце концов был вынужден
уничтожить его, ведь слуга непостижимым образом стал вдруг тер¬
петь неудачи. Любого другого достаточно было наказать, отправить
в ссылку, но ошибки де Виньи требовали немедленного его уничто¬
жения, ибо его жизнь уже была вовлечена судьбой в трагедию штау-
феновского дома.
Согласно легенде, Пьетро де Винья был самого низкого проис¬
хождения: сын неизвестного отца и негожей матери, которой кое-как
удалось сохранить жизнь себе и ему попрошайничеством. В действи¬
тельности же он был из видного рода, отец его, очевидно, был город¬
1 Швейцарец Конрад Фердинанд Мейер (1825—1898) был весьма знамени¬
тым историческим романистом и поэтом.
315
ским судьей в Капуе, а сама Капуя, без сомнения, была родным ему
городом. Правда, он отправился в Болонью, по-видимому, без под¬
держки семьи и там, действительно в нужде и во всем себе отказывая,
изучал каноническое и гражданское право, пока наконец не обратил¬
ся с прошением к архиепископу Палермо Берарду. Он был одинако¬
во силен в обеих отраслях права, так что только на основании этого
письма Берард Палермский немедленно рекомендовал просителя
императору, который по возвращении в Сицилийское королевство
(в 1221 г.) принял его нотариусом в свою канцелярию, а затем, при¬
знавая за ним большое дарование, быстро возвел в гроссхоф-рихте-
ры, а потом — и в протонотарии1 всего королевства, еще и создав спе¬
циально для Пьетро де Виньи пост логофета, который мог говорить
от лица императора не только в документах, но и во время заседаний
суда при дворе. Став гроссхоф-рихтером, Пьетро де Винья оказался
в кругу тех юристов, что входили в число ближайших советников
императора. Уже на этой должности он в 1231 г. придавал формули¬
ровку, видимо, всем законам Конституций, став «Трибонианом для
сего Юстиниана Сицилии»,1 2 поэтому потомки стали добавлять к его
имени прозвище Liber augustalis.3 Позднее де Винья взял на себя все
руководство императорской канцелярией, а славу черпал именно в
своем даровании стилиста. Причем свойственное ему искусство име¬
ло вполне отвечающее человеческой натуре развитие: ведь чем выше
поднимался император, тем — шаг за шагом, но выдерживая темп, —
росло и искусство слова у де Виньи. После того как в ходе крестового
похода ойкумена для императора расширилась, манифесты капуанца
стали все обширнее и велеречивее, взмывая к невыносимому пафосу,
так что год от года мировое господство Фридриха II превозносилось все
с большей напыщенностью и большим блеском. Его латынь превра¬
тилась в совершенно искусственный язык, зачастую не слишком вра¬
зумительный, так что уже современники прозвали высокий штиль де
Виньи «намеренно темным». Однако, только напуская такого тумана,
стало возможным окончательно возвести столетиями коверкаемую
латынь до нужных обертонов и глубин, не лишив этот язык его живо¬
го статуса. Ведь когда, чуть позже, гуманисты оживили классическую
речь римлян эпохи Цицерона, они — и то был примечательный рок
судьбы — открыли ее как язык уже мертвый, а потому нуждающийся
1 Как не раз отмечалось, в Сицилийском королевстве сохранилось сильное
влияние византийской чиновной иерархии.
2 Византийский юрист (475—542), ставший одним из создателей Кодекса
Юстиниана.
3 Здесь: златокнижный (лат.).
31Ь
в перерождении. Никто после Пьетро де Виньи уже не мог черпать
богатства языка из латинской речи. С его туманным стилем живая
латынь отыграла свое, в этих торжественно нагромождаемых красо¬
тах и помпе, в сверкающей роскоши изобилия, которая, разумеется, в ее
всеохватных пределах и разнообразии форм уже заключала в себе
и ядро новой — классической — латыни эпохи гуманистов. Ведь язык
де Виньи, ставший своего рода «Суммой» в своей сфере,1 в качестве
итога еще раз смог охватить все возможности языковой среды латин¬
ско-христианского мира в пределах всей империи и всей церкви.
Столетиями его письма, которые специально коллекционирова¬
ли, оставались образцом совершенного владения языком, использу¬
ясь в канцеляриях многих властителей, несмотря на то что тот хри¬
стианский римский мир, которому они принадлежали, давно уже
отошел в историю. В этих письмах хранился и образ императора, ко¬
торый некогда был внушен последним автору этих посланий. И что
в этих произведениях от Фридриха II, а что — от Пьетро де Виньи, уже
нельзя определить, ведь единство обоих определяло манеру письма
и других императорских канцеляристов. Искусные и патетические
фразы капуанца были бы неправдоподобны и пусты без истинности
стоявшего за ним и тайно направлявшего его перо императора, без
размаха той Римской империи, ведь уже в письмах в стиле де Виньи
короля Манфреда зачастую резко ощущается разрыв.
О личности де Виньи не получается собрать сведений в желае¬
мом объеме, однако его манифесты, письма и стихи демонстриру¬
ют его как тонко образованного интеллектуала, уместного, скорее,
в развившейся позднее при Петрарке эпохе гуманизма, где таковых
было уже немало. В раннем дученто де Винья, однако, был среди
очень немногих выдающихся представителей, ведь он, с одной сторо¬
ны, в полной мере овладел всей преходящестью, формальностями
своего времени: каноническими и гражданскими правовыми источ¬
никами, схоластикой и древней философией, наследием церковных и
античных авторов, эпистолярным искусством, риторикой и стихос¬
ложением, а с другой стороны, несмотря на свою зрелость, отличался
несломленной, бурной силой, которая зажигательно и страстно бьет
из его посланий, ибо он был способен на все: быть ученым и судьей,
философом и художником, стилистом, дипломатом и придворным,
посланником и переговорщиком, даже военным, так что ему дово¬
1 Имеется в виду «Сумма теологии» Фомы Аквинского, которая задумыва¬
лась (и позднее была таковой признана церковным собором) энциклопедией
и кодексом католического вероучения в целом.
317
дилось приводить в порядок ряды бойцов, а то и лично принимать
участие в сражениях. Служба поглощала его, поэтому он рано соста¬
рился (в отличие от всегда моложавого императора), как однажды
сам сказал о себе де Винья. О его внешности известно мало. Однако
даже если сохранившийся до наших дней так называемый бюст де
Виньи с капуанских предмостовых ворот едва ли изображает торже¬
ственного гроссхоф-рихтера Фридриха II, будучи скорее портретом
позднеантичного философа, то тогдашнее восприятие этого изобра¬
жения — судьи при дворе Штауфена — все же демонстрирует, что та¬
кой тип правоведа тоже был представлен среди придворных, имея
определенное сходство с позднеантичными философами: тяжеловес¬
ный, серьезный ученый муж, с задумчивым, даже несколько насмеш¬
ливым выражением лица, но при этом мощный, массивный из-за
пышной бороды, которая только придает веса этой мужской голове.
И по всему, что мы знаем, в этом он крайне несхож с императором.
Связи Пьетро де Виньи с Неапольским университетом, а также
с императорской канцелярией и двором вообще не ограничивались
административной сферой, а имели и вполне персональный аспект.
Во-первых, потому что придворные чиновники читали в Неаполе
лекции: сначала гроссхоф-рихтер Роффред Беневентский, потом им¬
ператорский придворный нотариус Николаус из Рокки, который вел
в Неаполе курс риторики. Еще важнее были связи канцелярии со сту¬
дентами, ведь вступающие на стезю юриста, прежде всего нотариусы,
проходили в университете лишь базовую подготовку, а окончатель¬
ную шлифовку получали уже при дворе императора. Литературная
подготовка избранного круга из них в большей или меньшей степени
была в руках самого Пьетро де Виньи, в канцелярии которого они и
овладевали stilum supremum.1 Пьетро де Винья, таким образом, стал
продолжателем традиции, зародившейся, однако, не при дворе, а
в его родной Капуе. Ведь искусство стиля, ars dictandi, в этом городе
было в особенном почете, а потому можно говорить даже о капуан-
ской стилистической школе, своеобразие которой было прямым про¬
должением позднеантичной высокой прозы. Пьетро де Винья и сам
учился искусству диктовать послания в Капуе, в то время как стили¬
сты предшествовавшего ему поколения, со своей стороны, усвоили
знаменитый письменный стиль папской курии при великом Инно¬
кентии.1 2 Именно стремление императора поднять свою канцелярию
на высоты того, свойственного курии стиля, могло посодействовать
1 высшим, превосходным стилем (лат.).
2 То есть при Иннокентии III, понтификат которого пришелся на 1198—1216 гг.
рекомендации от архиепископа Палермо для де Виньи, а также тому,
что его приняли ко двору, ведь, по-видимому, его письменное про¬
шение являлось своего рода пробой пера, причем высочайшего на¬
выка. Та ценность, что придавал Фридрих II стилю посланий, а также
его честолюбие, подталкивавшее к состязанию с курией, здесь, оче¬
видно, совпали с общим чувством формы у императора, но прежде
всего подобные умения являлись для него политическим инструмен¬
том. Ведь своими манифестами Фридрих обязан был привлечь на
свою сторону общественное мнение ойкумены, а потому император
заменял для него концепцию христианской универсальной империи
античным форумом, так что здесь искусство эпистолярного жанра
заменяло судейскую риторику Рима и эллинских городов. Поэтому
не без оснований капуанского ритора Пьетро де Винью раз за разом
сравнивали с Цицероном.
Было чрезвычайно важно, что Пьетро де Винья смог тесно свя¬
зать процветавшую в Капуе еще в начале столетия ораторскую
школу, из которой и сам вышел, с императорским двором, и даже
насадить ее влияние в канцелярии. Тем самым последняя и сама пре¬
вратилась в своего рода ораторскую школу, став средоточием лите¬
ратурной жизни при дворе. В окружении императора было немало
схожего с тем, что отличало эпоху гуманизма: ориентация на антич¬
ность, римский культ императора, цезарианство во внешних формах
и титулах, сравнениях и образах: все это коренилось в кружке де Ви¬
ньи и его ученых последователей, перед глазами которого опять-та¬
ки стояла фигура нынешнего императора. И здесь влияние взаимно
усиливалось: Фридрих II мог позиционировать себя как цезарь, ибо
его присные воспринимают подобный образ, и он должен был при¬
нимать это обличье, ведь в стилистике риторов и в эпистолярном
жанре его представляли именно цезарем. То же касается и его хри¬
стианской ипостаси: императорский литературный дар был взращен
в стиле папской курии, откуда шли все библейские сравнения, а то
и аллюзии с Христом. Присущее Ренессансу соединение христиан¬
ского и антично-римского, господствовавшее еще при Фридрихе II,
пестовалось этой группой стилистов, для которых прекрасное знание
Библии и античных авторов было обязательным условием их мастер¬
ства. Конечно, этим не объяснить всю полноту происходившего, ведь
из не столь малого количества дошедших до нас частных посланий
императорских канцеляристов постоянно следует, сколь сильна была
тяга к знанию у этих чиновников, подпавших под сильнейшее духов¬
ное воздействие императорского двора. И даже заточенный в темни¬
цу нотариус просил друзей прислать ему в тюрьму Тита Ливия или
319
другие исторические труды — при этом движим он был осознанием,
что «недостоин подобным авторам даже ремни на сандалиях завя¬
зывать». Повсеместно чувствовалось и подпитываемое императором
лично убеждение, что «знанием стяжают себе славу, славой себе вы¬
зывают уважение других, а уважением обретают богатство».
Подобное осознание, что сам император ценит их настолько, что
вывел в круг придворных, теперь в самом широком масштабе рас¬
пространилось и среди чинов двора, и в самой канцелярии. «При им¬
ператорском дворе вскормили грудью многих выдающихся деятелей
риторики», — написал однажды Пьетро де Винья своему молодому
другу, которого он позднее представил при дворе как нотариуса и
поддерживал с ним (как и с другими) переписку, служившую в том
числе и упражнением в отработке стиля. В данной форме преподава¬
ние и оттачивание стилистики зачастую шло само по себе, а письмо
сохраняло и базовую свою цель, и становилось средством для первой
из указанных задач. Кроме того, неудивительно, что следующее по¬
коление стилистов было по большей части из родного города Пьетро
де Виньи: в основном из Кампании, а то и собственно капуанцы. Из¬
вестен целый ряд учеников де Виньи, а в одном из соболезнований
двух секретарей императора по поводу смерти третьего (все они так¬
же были воспитанниками гроссхоф-рихтера) предстает весьма на¬
глядная картина гуманных трудов де Виньи: «Я знаю, что единствен¬
ный наш покровитель и мастер, Пьетро де Винья, был столь потрясен
смертью такого друга, ведь он не без оснований возлагал на него в
сердце своем сильнейшие надежды, что виноградник его (vinea) даст
три побега из плодородной лозы и что всех трех дорогих ему воспи¬
танников он сможет представить императору, трех любимцев полных
достоинств, трех продолжателей дела его жизни. И тогда незнающим
следовало бы вникнуть, а знающим — удивиться тому, как все трое в
равной мере восприняли от такого учителя его познания и как одно¬
временно во всех троих была взращена одна любовь. И эта общность,
это триединство счастливо обеспечили то, чтобы ни в чем не отошли
от учителя и от родного корня». Все это достаточно отчетливо опи¬
сывает и своего рода школьный характер взаимоотношений, и под¬
держание капуанской традиции. Очень ясно выступает и неизбежное
соревнование придворных между собой, когда сообщали: Пьетро де
Винья хотя и обрел славу и почести, но также и зависть, когда учени¬
ки его «обрели милость в глазах князей» и получили от него долж¬
ности, «ведь он любит это собрание новой молодежи». Раз за разом
поэтому в придворных кругах, обыгрывая его имя, де Винью назы¬
вали «плодоносящим виноградником»; он был средоточием и душой
МО
этого круга при дворе, и к нему обращались за разъяснениями, если
вдруг попавшие ко двору по той или иной проблеме «оказывались в
школе веселого спора», а ведь так бывает почти всегда, когда рядом
имеются духовно развитые люди.
Конечно, на всем этом сказывалось именно положение де Виньи
при императоре, чьим полным доверием он пользовался. Разумеет¬
ся, не обходилось без того, чтобы такому могущественному человеку,
«винограднику властителя», льстили. Например, один из прелатов
писал: де Винья суть Петр, на чьем камне стоит церковь императора,
ведь дух императора крепнет от причащения к нему юношей. Импе¬
раторский викарий называл де Винью соответствующим князю апо¬
столов Петру, викарию Христа, а потому он же «держал в руках клю¬
чи» от империи сего мира, к сердцу императора — именно этот образ
впоследствии использовал Данте. Опосредованное влияние Пьетро
на все придворное общество было столь же велико. Разумеется, ему
завидовали как фавориту императора, но именно у него высшие пре¬
латы и иные почтенные персоны осведомлялись об общем настрое¬
нии при дворе и о Dominus’e ,1 о Caesar’e, либо дулись на де Винью,
когда слишком долго не было от него вестей, либо направляли ему ту
или иную просьбу о ходатайстве и продвижении перед императором,
и во всех этих посланиях пытались придерживаться заданного масте¬
ром высокого штиля, так что его ответы довольно часто были состав¬
лены с тихой иронией над еще более помпезными фразами и обра¬
зами, а также оборотами корреспондентов. Некоторое время именно
Пьетро де Винья вел переписку с правоведами из Болоньи. Ведь если
некогда римский император запрашивал в Болонье консультации
о том, как следует толковать или изложить тот или иной закон, то
теперь доктора Болоньи приезжали к Фридриху II, чтобы запросить у
него о том, как применяется та или иная сицилийская правовая нор¬
ма, причем император отвечал им на это чрезвычайно охотно. Рабо¬
та самого Пьетро де Виньи над Мельфийскими конституциями стала
одним из крупнейших событий за столетие в сфере юриспруденции.
Уже очень скоро Liber augustalis был глоссирован,2 а глоссаторами
его зачастую выступали опять-таки юристы, вышедшие из стен Неа-
польского университета. Так что здесь одно сопутствовало другому.
К риторике и стилистике в качестве еще одного подлежащего из¬
учению в школе предмета относилось и латинское стихосложение,
поэтому оно было распространено почти исключительно в кругах
' Господине (лат.).
2 То есть сопровожден при копировании комментариями.
т
юристов и стилистов. Светская латинская поэзия получила в Италии
развитие сравнительно поздно, так что одно из самых ранних италь¬
янских творений в поэзии голиардов восходит как раз к Пьетро де
Винье: длинная сатирическая поэма против жадности прелатов
и нищенствующих монахов, которая, однако, отличается от прочих
вагантских песен позитивным политическим звучанием. Латинские
стихи и даже одна крупная поэма авторства магистра Терризиуса из
Атины, также входившего в число друзей де Виньи, ходили среди его
учеников. Хронист Рикардо из Сан-Джермано, который вставил в свою
хронику целый ряд стихотворений, был нотариусом. Однако он в
близкий круг де Виньи не входил, как и поэт Рикардо из Венузии, ко¬
торый написал комедию двустишиями, полную аллюзий на импера¬
торских чиновников. Комедия была посвящена императору, то было
первое произведение подобного рода.
Из того же чиновничьего круга выходили, кстати, стихи и на
греческом языке. Калабрия тогда еще оставалась во многом греко¬
язычной, поэтому именно там должны были быть все условия для
ренессанса в изучении древнегреческого: Варлаам, бывший якобы
учителем греческого у Петрарки и Боккаччо, был калабрийцем. По¬
этому и Мельфийские конституции уже очень скоро после их огла¬
шения были переведены на греческий, да и Фридрих II, который так¬
же владел этим языком, отправил целый ряд посланий своему зятю,
никейскому императору Иоанну Ватацу,1 которые явно формулиро¬
вал говоривший по-гречески нотариус, помимо этого занимавшийся
переводом на латынь греческих документов: Иоанн из Отранто. Им
была написана ямбом поэма на осаду Пармы. То было событие, кото¬
рое сделал содержанием еще более крупного произведения в стихах
Картофилакс Георгиос из Галлиполи (в Калабрии), где также содер¬
жалось восторженное восхваление Фридриха II, а император сравни¬
вался с громовержцем и метателем молний из пантеона греческих
богов-небожителей. Так что Штауфена овевала и такая атмосфера,
а в эпоху гуманизма тому было явлено и еще одно особого рода под¬
тверждение. В 1497 г. в одном пруду под Хайльбронном был пойман
карп, в жабрах которого оказалось медное кольцо с греческой над¬
писью, гласившей, что эту рыбу выпустил некогда Фридрих II соб¬
ственной рукой. Но гуманисты, ощущавшие, что в «руках Фридриха II
таилась особая жизненная сила», заинтересовались в первую очередь
1 Супругой Иоанна III Ватаца (1222—1254) стала Анна (Констанция) Гоген-
штауфен, внебрачная, но официально признанная Фридрихом II его дочь от од¬
ной из фавориток.
Ш
тем, что надпись была на греческом, что было истолковано как нали¬
чие у Фридриха якобы намерения придать изучению языка Эллады
в Германии новый импульс именно с помощью рыбы, символизиру¬
ющей обычно немоту.
Сколь сильна была духовная атмосфера при дворе Штауфена,
воздействовавшая и на зарубежные страны, показывает поэма ан¬
гличанина Генриха из Авранша, который предлагал в те годы импе¬
ратору свои услуги. Поэт дал понять, что он сведущ во всех отраслях
искусства стиля, знаком со всей раннегуманистической литературой,
которая уже была представлена в Англии Иоанном Солсберийским.
Он многоречиво распространялся о происхождении латинского сти¬
хосложения, которое перешло к латинам от евреев через Адониса
и Сапфо у греков, а сам он сколь владеет им, столь и почитает это ис¬
кусство. Рифмованная строка представлялась ему речью божествен¬
ного рода, а тот, кто умеет переложить прозу в стихи, тот способен
обратить в цветущие селения опустошенные земли королевства.
И потому он, англичанин, хотел бы быть при дворе императора, став
его товарищем в стихосложении, но стыдится своей славы как короля
сказаний и песен.
То, что сам кайзер упражнялся в стихах на латыни, вряд ли соот¬
ветствует фактам, даже если хотели бы в этом убедиться по тем риф¬
мованным надписям на императорских крепостях и замках, а так¬
же некоторым иным двустишиям, что, согласно традиции, были
созданы самим императором. И все же Фридрих II был довольно
близок к делам и повседневным хлопотам любого стилиста. Ему
приходилось владеть едва ли не всеми их навыками, а о том, что он
сам, весьма искусный в ораторском искусстве, произносил речи, со¬
общают многие источники. Правда, он все же предпочитал, особенно
впоследствии, чтобы вместо него произносились бы тексты от Пье¬
тро де Виньи, который в своих масштабных государственных мани¬
фестах базировался не только на стихах Овидия, но и на мессианских
притчах из Библии. А император был далек от того, чтобы выстав¬
лять напоказ свои умения, поэтому Фридрих II явно воздерживался
от того, чтобы много ораторствовать перед своим народом: «Он го¬
ворил мало, а знал и мог многое», — таково было общее мнение. По¬
этому тем более сильный эффект производило, когда по важнейшим
поводам после Пьетро де Виньи слово следом брал император, так
что под изумленными взорами народа с высокого трона над голова¬
ми толпы против римского епископа выступал в своей сакральности
Его Величество, как это, согласно дошедшим свидетельствам, однаж¬
ды произошло. Вероятно, традиция пышных речей, произносимых
монархами, как раз и пошла с Фридриха И, которого тогда превоз¬
носили как «зеркало мира в речах и нравах». Однако при Штауфене
это вызывалось все же крайней необходимостью, да и аналогичного
ореола таинственности правители эпохи Ренессанса и абсолютизма
могли добиться едва ли.
И сколь естественны были для императора размашистые жесты
монарха мировой христианской империи, столь же само собой разуме¬
ющимися были его непринужденность и открытость, когда он оказы¬
вался в кругу своих приближенных, ибо мог быть уверен, что ни одно
из его слов не будет неверно истолковано. Более всего Фридрих II
любил эти dilicato parlare,1 те одухотворенные и интеллектуальные
разговоры, в ходе которых от него просто должно было исходить не¬
описуемое очарование, да и для него самого это было потребностью.
Штауфену не требовалось выписывать себе какого-нибудь Вольтера
из-за рубежа,1 2 да и множество других иностранных ученых мужей
привлекали к его двору лишь для разработки или переоткрытия
новых вполне конкретных отраслей натурфилософского познания,
которые затем изучались императором или его придворными. Фрид¬
рих II вовсе не нуждался в иностранцах для резонанса этих dilicato
parlare. Духом Штауфена был пронизан весь его двор, но не было ни
одного, кто смог бы собственным разумением воспринять всю полно¬
ту натуры императора, но на каждого в отдельности из нотариусов,
придворных и стилистов снисходила изрядная доля влияния миро¬
воззрения императора и его общей учености. И многие десятилетия
после его смерти можно было с высокой точностью установить, на¬
ходился ли автор того или иного послания под интеллектуальным
воздействием одного из тех деятелей, «кто припал к материнскому
молоку риторики на груди императорского двора».
Ведь те определенного рода философские воззрения, которые
позднее было принято называть попросту «гибеллинскими», — им
свойственны были вывод на передний план Природы, а также Рас¬
судка и Необходимости во вполне определенном соотношении, позд¬
нее еще и особенная вера в фортуну вместо Провидения, а также
отход от затасканных библейских цитат в пользу фрагментов из ан¬
тичных авторов, — все это был тот дух, который распространялся не¬
посредственно Фридрихом II и его окружением, а для него и эпоха, и
1 Так в тексте. По-видимому, автор цитирует нормы старой итальянской ор¬
фографии выражения «деликатные беседы».
2 Намек на неудачное сотрудничество с Вольтером другого Фридриха II, ко¬
роля Пруссии, в 1740—1786 гг.
324
приближенные императора уже вполне созрели. Но сколь планомер¬
ным, намеренным и осознанным было создание подобной духовной
почвы, весьма наглядно продемонстрировали уже труды де Виньи.
Из придворных кругов исходило нечто похожее на проповедь но¬
вого учения, и это вообще стало одним из характерных признаков:
то, как ворвался этот дух обновления в эпоху заката и распада, став
тем живительным источником, к которому припадало все, желавшее
жить. Духовно одряхлевшим в этом государстве более нигде не мог¬
ло быть места, да и все окружение императора было молодо не про¬
сто духом, но и даже по физическому возрасту, будучи полным сил
и жизни. Древнему, словно статуя, папе Григорию теперь было чего
страшиться, когда он как-то раз начал жаловаться на слишком уж
юные годы императорских чиновников... конечно, с тем лишь успе¬
хом, что эти возражения император сразу же отмел: дескать, это папы
вообще не касается, а он должен обратить внимание оного на то, что,
согласно сицилийскому кодексу законов, высказываться о том, до¬
стойны ли своих должностей назначенные императором чины, уже
является святотатством. Это было цинично в принципе, а также это
было знаком всего того позитивного и живительного, что было свой¬
ственно друзьям императора, ибо при дворе царствовал несказанный
цинизм, через призму которого, беря пример с монарха, вообще от¬
носились ко всему миру... и не только к этому. Фридрих II, который с
трудом воздерживался от приходивших ему на ум, как правило, весь¬
ма острых и ядовитых шуток, и в кругу своих приближенных не лю¬
бил слишком уж натягивать вожжи, так что насмешки щедро лились
не только по адресу папы, но не оставляли в неприкосновенности
и друзей, и вообще современников, когда он, например, высмеял по¬
сланников самого верного ему города Кремона, лично передразнив
их потешную манеру выражаться, ведь они на аудиенциях имели
обыкновение сначала друг друга восхвалять, прежде чем кто-либо из
них перейдет к изложению сути дела. А как-то он заметил дружив¬
шему с ним маркграфу Монферрата: чтобы выцарапать из него день¬
ги, нужна мотыга... Это слово немедленно подхватил один трубадур,
вплетя его в свои сирвенты. Он насмехался даже над своим совре¬
менником Чингисханом, когда высказал предложение, которое ста¬
новится понятно лишь через призму азиатских представлений: если
уж Фридриху II необходимо ему подчиниться, явившись в ставку ве¬
ликого хана и получив придворную должность, то император ответил
моментально: что он мог бы стать ханским сокольничим. С другой сто¬
роны, монарх вполне мог посмеяться и в том случае, если остроты его
приближенных были направлены на него, так что один хронист за¬
325
метил, что Эццелино да Романо1 подобных шуточек не терпел, а сразу
же карал за них смертью.
Все это между тем лишь признак духовной раскрепощенности
и свободы как самого императора, так и окружавшего его при дво¬
ре общества. Здесь имеют существенное значение масштабы: любая
императорская ремарка, даже откровенное богохульство, которое
вполне просачивалось и во внешний мир, сразу же могли поставить
под вопрос всё и вся. Циничные замечания оправдывались лишь по¬
стольку, поскольку сам Фридрих был в состоянии на основании своих
сакральных усилий возвести новый, собственный мир. Однако если
кто-то задевал священные для государственности материи, то импе¬
ратор выказывал крайнюю чувствительность: «И того, кто задевал его
словом, того он карал делами». Чиновники, конечно, чрезвычайно
быстро усвоили цинизм своего господина, так что можно отчетливо
различить тон самого Фридриха II в том, как один из его чиновников
отказал взятым в плен гвельфам в исповеди перед казнью, ведь это
было бы для них совершенно излишним, так как все они, будучи дру¬
зьями папы, и без того святее некуда, а потому попадут прямиком в
рай. До Фридриха II едва ли хоть кто-то мог позволить себе подобные
насмешки: для этого необходимо было невыразимое презрение к лю¬
бой вере в потустороннее, отсутствие всякого страха перед смертью.
Эта сторона влияния императора также была неизбежна и — в отрыве
от задач государственного строительства — оказывалась, разумеется,
крайне опасной. Однако при Фридрихе II отпускаемые замечания
подобного рода, явно вызванные потребностью в контрмерах, все
еще оставались лишь одним из косвенных проявлений того вольного
духа, устремленного мыслью в просторы и глубины и стремящегося
объять всё и вся.
Фридриха II часто хвалили за то, что при отборе своих чиновни¬
ков он обращал мало внимания на их происхождение и родовитость.
Подобное воззрение, кажется, подтверждает не только его стремле¬
ние обзавестись юристами из мирян, но и иные способы пополнения
рядов чиновничества, хотя при этом в основе такой императорской
свободы от каких бы то ни было предубеждений лежит не что иное,
1 Эццелино III да Романо (1194—1259), один из лидеров гибеллинов, круп¬
нейший полководец из итальянских феодалов, ставших на сторону Фридриха II.
Отличался патологической жестокостью и непримиримостью и к окружающим,
и к себе, однако в XIX в. стал восприниматься едва ли не как романтический
герой.
Ш
как та разновидность восточного деспотизма, что позволяет вчераш¬
него кухаренка завтра возвести в великие визири, и применительно
к Фридриху II это вряд ли удивительно. Ведь при императорском
дворе была целая армия рабов и рабынь — зачастую мавров, кото¬
рые выполняли те или иные работы для императорских палат. Дей¬
ствовал целый ряд подобных палат: в Лучере, Мельфи, Каносе, Мес¬
сине, и здесь важно отметить их специфику. Еще совсем недавно в
этих складах одежды и оружейных арсеналах пытались обнаружить
императорский гарем, укрепляясь в этом предположении некото¬
рыми указаниями императора, который приказал, например, снаб¬
дить работавших в этих палатах девушек предметами одежды и пока
попридержать их для будущего ткачества, если уж им более нечего
делать, — и в этом пытались усмотреть любезное и хозяйственное
отношение императора к своим одалискам. Одно из этих распоряже¬
ний еще и однозначно свидетельствует, что этих сарацинских деву¬
шек охраняли евнухи, то есть именно так, как и приличествует об¬
ращаться с сарацинскими рабынями, которым и без того положено
быть одалисками своего господина, а также работать в мастерских
и на складах в удовлетворение потребностей императорского двора
либо шить белье для войска, шерстяные одеяла или ценные попо¬
ны и вальтрапы для лошадей, верблюдов и охотничьих леопардов.
Кроме того, в этих заведениях изготавливались оружие и предметы
оснащения, а также военные машины, упряжь для верховых и тягло¬
вых лошадей, седла, так что нередко Фридрих II приказывал вызвать
издалека ремесленников, чтобы они стали учителями для его рабов:
например, одного мастера из Сирии по изготовлению арбалетов или
некоего пизанца, умевшего делать кольчуги.
Помимо этих провинциальных складов, была и еще одна лич¬
ная кладовая императора, которая сопровождала повелителя во всех
военных походах и была схожа с обозом или с целым придворным
штатом в ее составе. В любом случае императора постоянно окружала
довольно большая свита. То было — до того на христианском Западе
явление невиданное — целое придворное государство некоего восточ¬
ного владыки, настоящая торжественная процессия, к которой импе¬
ратор пристрастился со времен его пребывания на Востоке. Ведь не
считая чиновников администрации, придворного суда, сарацинской
лейб-гвардии, за императором всегда возили еще целый зоопарк, так
что на него сбегалось жадно поглазеть издалека любопытствующее
простонародье: странных, до того неведомых зверей, которые еще и
служили монарху на охоте, но прежде всего должны были поднять до
невероятных высот таким чужестранным фоном впечатление от его
т
величия. Потом видели бесчисленных рабов, одетых в шелковые ту¬
ники и льняное белье, потом — упряжки четверкой роскошных коней
и повозки, доверху груженные ценностями, нагруженных поклажей
верблюдов в пышной упряжи, потом сарацины вели на цепях леопар¬
дов и рысей, ослов и медведей, пантер и львов... У императора был
даже жираф, а еще множество собак, охотничьи птицы, сипухи и фи¬
лины, орлы и сарычи, все виды соколов, белые и цветные павлины,
редкие сирийские голуби, белые индийские ара с желтыми коронами
из перьев, африканские страусы и, наконец, слоны с деревянными
башенками на крупах, а в них — сарацинские стрелки и трубачи. При
триумфальных шествиях, как однажды в Кремоне, император еще и
лично ехал во главе процессии: он являл собой человека, поставлен¬
ного Господом над всеми тварями земными.
Тогдашний свет оказывался крайне взбудоражен одной лишь
этой вереницей зверей, которым даже названия не знали, не говоря
уж о том, чтобы раньше их видеть. Все хронисты подробно описыва¬
ют императорские процессии. Брунетто Латини, учитель Данте, под¬
робно рассказывал о слоне, который как-то раз в Кремоне хоботом
прижал к земле осла, и помимо реально виденного поведал еще це¬
лый ряд небылиц: что слона императору прислал пресвитер Иоанн,
царствующий на Востоке, что этот зверь никогда не вступит на ко¬
рабль, если тот не вернется в гавань, и что он перед совокуплением
поедает корни мандрагоры, которые растут только рядом с раем зем¬
ным. И когда позднее слон скончался, кругом ожидали, что все его
останки обратятся в слоновую кость. Обращали внимание и на про¬
чих зверей, так что француз Виллар де Оннекур, которому довелось
видеть в поездке этот зоопарк, описывал льва и отметил: “ci lions fa
contrefais al vif
Однако фантазию современников будоражили не только экзо¬
тические животные, но и прочие члены императорской свиты и ее
обслуги. Ведь в состав придворных мастерских входили и сарацинки
и евнухи, которых довольно часто видели, когда обоз проезжал по
городам Италии. А потом ничто так не напрашивалось, да еще и в
папских посланиях указывалось на это, как версия о том, что эти за¬
кутанные девушки — фаворитки, и уже тогда в них видели легендар¬
ный гарем императора. Именно пелена неизвестности подстегивала
фантазию. Действительно ли эти девушки — наравне с канатоход¬
цами, жонглерами и акробатами, довольно часто сопровождавши- 11 На средневековом французском: «сей лев, обличьем спереди, так он вы¬
глядит живьем».
Ш
ми императора, — предназначались лишь для увеселения монарха?
Держали их ради их особой ловкости, как постоянно в искреннем
невинном удивлении отвечал император на упреки папы, либо же
Фридрих II использовал этих сарацинок иначе — «сорвав с них по¬
кровы», как это рисовалось папе? Все это теперь уже не выяснить...
«Но кто может это засвидетельствовать!» — как выразился позднее
императорский посланник на Лионском соборе. В любом случае они
попросту относились к дворцовому ведомству, где были и прачки,
и рабыни, возможно, и танцовщицы и певицы, что было вполне есте¬
ственно в ближневосточной атмосфере, царившей в императорском
окружении.
Однако свите императора были приданы и многочисленные
рабы мужского пола, применявшиеся на самых различных работах,
начиная с удовлетворения личных нужд повелителя и заканчивая са¬
мыми грязными миссиями. Император способствовал тому, чтобы те
из них, кто обладали дарованиями, получили приличествующее об¬
разование, которое можно было задействовать в различных сферах.
Некоторые учились читать и писать по-арабски. Однажды он при¬
казал отобрать юношей-негров в возрасте 16—20 лет, которые могли
бы стать музыкантами: их роскошно одевали и учили играть на ма¬
лых и больших серебряных трубах. Судя по тому, что позднее обык¬
новение держать духовой оркестр для сопровождения трапез завели
правители Анжуйской и Арагонской династий, во всем подражавшие
императору,1 назначение этой маврской капеллы и при Фридрихе II
было тем же. Нередко в источниках упоминаются и камердинеры
черной расы — некие Муска и Марзух названы парой servitelli negri;
причем они привлекли внимание именно потому, что императору
пришлось защищаться от выдвинутого папской стороной обвинения
в «едва скрываемой содомии», а позднее, когда император изрядно
запутал дело, его вновь сменили упреки и указания на сарацинок
и на «настоящую Гоморру» в виде гарема. Один из таких мальчиков-
мавров явно был из тех рабов, что выросли при императорском дво¬
ре, в дальнейшем ему удалось занять высокий государственный пост:
это был Иоганн Мавр. Видимо, когда-то взгляд императора упал на
этого служившего при дворе сына рабыни: он был библиотекарем
в личных покоях монарха, так что еще при жизни Фридриха II занял 11 Анжуйская династия правила на Сицилии лишь до Сицилийской вечерни
1282 г., зато до 1435 г. управляла Неаполитанским королевством. С 1282 г. на
Сицилии, а с 1435 г. и в Неаполе утвердилась Арагонская династия, которую сме¬
нили Габсбурги, а затем Бурбоны.
видное положение, входил в/атШа, получил баронство, а затем при
короле Конраде сделался председателем палаты, комендантом сара¬
цинской крепости Лучера и, наконец, главным хранителем Сицилий¬
ского королевства, пока его не постигла участь, обычная для таких
рабов, поднявшихся из дворцовых слуг до высших государственных
постов: он пошел на предательство и за это был убит — самими же са¬
рацинами, оставшимися верными королю Манфреду, после того как
сам папа принял под покровительство этого негра. То есть при дворе
Фридриха II встречались и такие типажи. Отдельные чиновники-са¬
рацины встречались и при норманнах, и порой при Фридрихе II, но
чаще всего — в финансовых ведомствах и в догане (на таможне). Но
их постепенно становилось все меньше, да и ни одному из них не суж-
дена была столь блестящая карьера, как Иоганну Мавру.
Помимо светских интеллектуалов вокруг де Виньи и этих экзо¬
тических типажей, третьей группой чиновников стало мелкое дво¬
рянство, рыцари. Хотя Фридрих II куда более интересовался ком¬
петентностью своих чиновников, а не их происхождением, все же
должности юстициаров, или, как их позднее называли в североиталь¬
янских государствах, викариев и генеральных викариев, занимали
почти исключительно дворяне, особенно выходцы из среды низшего
и обедневшего дворянства. Однако решающее значение для переда¬
чи того или иного поста дворянину имел не факт владения леном,
ведь теперь уже должности не были столь прочно увязаны с ленными
или иными земельными угодьями, как при норманнах, а предостав¬
лялись исключительно конкретному лицу; на службе императору
добиться почестей дворянам, если они оказывались действительно
способными, удавалось только за счет личных дарований. И здесь
примечательно то, что не только группа стилистов вокруг де Виньи,
но и чиновничество из дворян-рыцарей в подавляющем большин¬
стве своем комплектовалось отпрысками кампанско-беневентских,
но в любом случае апулийских родов. Из Беневента родом была семья
гроссхоф-юстициара Морра, которая — бездоказательно, как и любая
итальянская генеалогия, — вела свое происхождение от готов, яко¬
бы от одного из капитанов еще короля Тотилы.1 Кампанцами были
и владетели Аквино, гордившиеся своими лангобардскими корнями,
то был род, который, как никакой другой, поддерживал императора
в его замыслах, а потом даже породнился с Фридрихом II, и только
1 Тотила был королем остготов в 541—552 гг., став одним из последних пра¬
вителей основанной Теодорихом державы. Прославился военным талантом, по¬
зволившим оттянуть завоевание Италии Византией.
святой Фома выпадал из общего ряда. Третий дворянский род — Фи-
лангьери, якобы потомки бретонцев, прибывших в южную Италию
вместе с норманнами и осевшие в бывшем княжестве Беневент. Лан¬
гобардами явно полагали себя и Эболи, и династии Монтефускули
и Монтенери, также из княжества Беневент, и графы Казерты, с ко¬
торыми Фридрих II состоял в родстве. Помимо вышеперечисленных,
на службе у императора был и изначально, по-видимому, генуэзский
род Чикала, а также осевшие в Абруццо Аквавива, неаполитанские Ка-
раччиоли, калабрийские Руффи. Однако ядром и опорой королевства
были, без сомнения, эти кампанско-беневентские земли с сильным
оттенком лангобардской крови, уже очень рано попавшие под власть
норманнов, то есть менее всех разбавленного и перемешанного про¬
исхождения, цвет будущей нации;1 здесь можно вспомнить о таком же
лангобардском влиянии на культуру Тосканы. Однако для императо¬
ра определяющим было не германское зачастую происхождение это¬
го дворянства, а нерастраченные силы его. Ведь ничто не могло бьггь
столь же чуждо Штауфену, который и сам себя называл «отпрыском
нового побега» и нигде на юге не считался чуждым правителем-севе-
рянином, как попытки воззвать к полузабытой германской крови, что
вызвало бы ранее небывалые конфликты в его королевстве.
Южноитальянское дворянство поначалу должно было служить
Фридриху тем и так, в каком состоянии он его обнаружил. Лишь по¬
степенно и куда позже и это дворянство, раз затронутое царившим
при дворе духом, стало подстраиваться под данный образец, зало¬
женный уже при Фридрихе II и после него в новом его поколении.
Если проследить, как обучали и воспитывали чиновников из дворян,
то возникает самое наглядное ощущение всего этого рыцарского по¬
прища при довольно рыцарственном же дворе. Ведь почти все из тех
людей, что позднее должны были занять высшие посты наместни¬
ков, еще мальчиками служили при дворе пажами, входя в непосред¬
ственное окружение императора, усваивая ту придворную благород¬
ную манеру, что известна по рыцарской поэзии той эпохи. И в этом,
разумеется, особую роль играло воспитание, ибо такое обучение вы¬
соким манерам было увязано с целью подготовки чиновников для
государства.
При изучении окружения Фридриха постоянно встречаешься
с отпрысками дворян, или, как здесь выражались, переняв от нор-
1 Автору крайне важно подчеркнуть роль германской крови в славных стра¬
ницах истории Италии, в чем он не сомневается даже на фоне бездоказательных,
по его же признанию, генеалогических данных.
331
маннов французский термин — valetti imperatoris, валеты импе¬
ратора. Ведь ни один дворянин не мог стать рыцарем, не послужив
до того магнату, императору или папе, побыв в валетах у светского
или церковного владыки. Сицилийское же дворянство должно было
провести молодые годы при дворе императора. Служба валетом на¬
чиналась с четырнадцати лет. До того дворянские недоросли могли
получить образование при каком-либо из монастырей, и мы точно
знаем по меньшей мере об одном из Аквино, причем на этот раз —
однозначно о святом Фоме, что он «маленьким мальчиком должен
был разделить судьбу прочих отпрысков дворян, поэтому был отдан
в Монте-Кассино, как то было принято в Святом Отечестве». При¬
быв ко двору, валеты оказывались причислены кfamilia императора,
получали от него шесть унций золотом содержания в месяц, имели
право на двух оруженосцев и трех лошадей, которых наряду с ними
тоже содержали за счет двора, и оказывались теперь низшим слоем
рыцарства, ведь и в сицилийском кодексе законов было зафиксиро¬
вано: если валет покусился на рыцаря, то, поскольку последний был
более высокого ранга, юноша приговаривался к отсечению руки. Во
время пребывания при дворе, когда они не исполняли иные пору¬
чения, валеты подчинялись сенешалю. Они входили в его знамена,
обязаны были докладываться ему по приезде и по отъезде, даже
если об этом уже знал император. Сам же монарх нередко проявлял
о них заботу: одного заболевшего валета он отправил на излечение
в Апулию, а другого за счет двора — принимать ванны в Поццуоли
и Салерно. Обязанности валетов были весьма разнообразными. Не¬
которые должны были выполнять различные поручения, состоя при
императоре, один был избран для почетной миссии при посланце
Михаила Комнина1 при дворе, другой был выслан навстречу для при¬
ема прибывшего герцога Каринтии.2 Однако специально их отправ¬
ляли на все подлинно рыцарские миссии. Так, мы обнаруживаем ва¬
летов, занятых в императорском манеже, других — при псарнях, еще
один надзирал за охотничьими леопардами, то есть очень многие
были направлены для устройства столь любезных сердцу Фридриха
конных охот, а главным образом — соколиных. Страсть императора
к соколиной охоте хорошо известна, его часто видели в охотничьем
костюме; позднее верхнеитальянские гибеллины взяли моду на этот
зеленый цвет, и папский хронист насмехался: Фридрих являет свое
1 Имеется в виду Михаил II Комнин Дука, деспот Эпира в 1231—1266 гг.
2 Бернгард из династии Шпанхаймов был герцогом Каринтии в 1201—1256 гг.
и одним из основных союзников Фридриха II.
ж
величие на охотах, обрамляя его не военной славой и законами, а со¬
баками, пантерами и орущими птицами, так что император превра¬
тился в егеря, обменял свой скипетр на охотничью пику, а орлов три¬
умфа — на ловчих птиц. Императорским егерям необходимы были
услуги множества валетов, да и им было чем заняться: надо было
отвозить ястребов апулийским баронам, где за ними ухаживали во
время линьки, а также доставлять кречетов, sacrifalcones,1 из той же
Апулии. Других валетов отправляли на Мальту, а одного — даже в Лю¬
бек, чтобы доставить оттуда соколов определенных видов. Однако
лишь в исключительных случаях дозволялось участие этих молодых
людей непосредственно в соколиной охоте. Ведь император предъяв¬
лял невероятно высокие требования к «идеальному сокольничему»,
образ которого он набросал в своем трактате на эту тему: острый гла¬
зом и умом, с хорошей памятью и слухом, мужественный и стойкий
во всех испытаниях своей профессии; кроме того, сокольничий дол¬
жен был иметь среднее телосложение — ведь слишком длинные со¬
колятники будто бы не годятся. Подходивших по этим параметрам
лишь наполовину или на четверть император не допускал к соколам,
как и слишком молодых, ведь еще нужно было получить должную
выучку у монарха. Недвусмысленно заявлялось: «Сокольничий не
может быть юношей по своим повадкам, чтобы его не сбивала с толку
мальчишеская горячность, мешающая мастерству: ведь юнцы имеют
обыкновение быть рассеянными, так что более всего увлекаются тем,
чтобы смотреть на красивый полет, и как можно чаще. Однако мы
все же не отдаляем их от себя чересчур, ведь и они могут поумнеть...»
Валеты оставались при дворе, пока не созревали для церемонии
опоясывания мечом, в чем довольно часто им содействовал импе¬
ратор. Потом часть из них покидала двор и пребывала в своих ба-
ронствах или же вступала рыцарями за жалованье в императорское
войско, на чем и терялись из нашего вида. Однако другие вступали
на чиновничью службу, и такой вариант, видимо, был особенно пред¬
почтительным, ибо позволял валетам и далее служить при дворе.
Ведь и здесь было очень много отпрысков сицилийско-апулийских
дворянских родов. Так, среди валетов были двое господ из Аквино,
многие Морра, один Караччиоли, граф Казерты, один Филангьери,
один Аквавива, а также сыновья комендантов императорских крепо¬
стей, не имевших чиновных должностей баронов-ленников и многие
другие. До сего момента нередко сам император приказывал вале¬
там состоять при дворе, а Фридрих II не раз лично выискивал среди
1 священные соколы {лат.).
333
них «восприимчивых к императорской выучке», чтобы «взять их под
свое воспитание» и, как он писал, принять участие в их судьбе, слов¬
но отец родной, хотя телом созданы они были другими отцами. «Мы
приумножали в них зачатки доблестей, так что они стали достойны
самих себя, полезны другим и приносили бы пользу нам», как од¬
нажды выразился он в письме отцу одного из валетов, а также: что
эти молодые люди, «с почетом живя на службе нашей, с радостью
умерли бы, лишь бы не сгинуть в изнеженных развлечениях и пустых
хлопотах». Однако императорскими валетами при дворе станови¬
лись не только сицилийцы: прибывали и уроженцы северной Ита¬
лии, а когда Фридрих II был на Кипре, он взял сына Жана Ибелина1
валетом к себе на службу. Также позднее он увез с собой валетами в
Италию после краткого пребывания в Вене двух сыновей маркгра¬
фини фон Хоэнбург — Бертольда и Готфрида, которые стали чуть ли
не единственными немцами в итальянско-сицилийском государстве
императора, кому удалось сделать блестящую карьеру.
Мы ничего не знаем о специальном обучении валетов именно
административным миссиям, да и вероятность чего-либо подобного
не слишком высока. Император, видимо, полагал, что вполне доста¬
точно наблюдал за этими молодыми дворянами во время их службы
при дворе, так что вполне может судить, способен ли тот или иной из
них принять высокий пост. И действительно, даже двадцатилетний,
прослужив несколько лет при дворе валетом, хотя ему приходилось
заниматься только соколами и охотничьими леопардами, обладал не
меньшим опытом в жизни, чем некоторые пожилые епископы. Так
как недостаток опыта, как правило, с избытком возмещали предан¬
ностью и рвением по службе, то здесь можно вспомнить фразу Гёте:
«Если бы я был князем, то никогда не назначал бы на высшие по¬
сты людей, которые постепенно возвысились лишь по знатности и
древности своего рода... Я хотел бы иметь дело с молодыми... чтобы
было место и веселью». При Фридрихе II на самом деле высокопо¬
ставленными наместниками становились молодые люди, которые
еще совсем недавно служили валетами. К примеру, братья фон Хоэн-
бурги едва достигли середины третьего своего десятка, когда полу¬
чили в верхней Италии места генерал-капитанов. Еще моложе были
Рикардо граф Казерты и Фома Аквинский-младший, когда импера¬
тор поручил им аналогичные должности, а о Ландольфо Караччио-
ли, позднее бывшего юстициаром школяров в Неаполе, мы вполне
точно знаем, что он в 1239 г. был еще шестнадцатилетним валетом
1 Видимо, среднего сына Жана II Ибелина, сеньора Арсуфа.
334
и еще при жизни Фридриха IP получил непростую миссию викария
в Тоскане, в долине верхнего Арно. Другие дворяне из тех, что слу¬
жили валетами в последние годы фридриховской эпохи, затем об¬
наруживаются на высших постах уже при короле Манфреде: Берард
Аквавива — юстициаром на острове Сицилия, еще более молодой
Рикардо Филангьери — капитаном на континентальной части коро¬
левства и еще целый ряд других. Посещали ли дворяне-валеты Не-
апольский университет, установить сложно. Вполне вероятно, что
посещали, ведь, например, императорский валет Николаус из Трани
позднее поступил в судейские чиновники и во время Манфреда уже
был гроссхоф-рихтером. Здесь впервые можно наблюдать постепен¬
ное преображение статуса мелкого дворянства, пропитанного духом
юристов из бюргерства, а впоследствии, наоборот, юристов возводи¬
ли в рыцарское достоинство, а их сыновья затем опять-таки служили
валетами уже при королях из Анжуйской династии.
В окружении этой дворянской молодежи при дворе выросли и сы¬
новья императора, как законные, так и внебрачные, брали на воспи¬
тание и отпрысков других властителей. По-видимому, уже не удастся
выяснить, что сталось с обоими осиротевшими сыновьями короля
Иоанна Иерусалимского, зятя императора, которых тот хотел взять
к своему двору. А вот племянник его, Фридрих, сын кастильского
короля, действительно прибыл, чтобы повзрослеть, усвоив импе¬
раторские наставления. Конечно, плоды штауфенско-кастильского
кровного союза оказались неуправляемыми: Фадрике Кастильский,
через несколько лет сбежавший от императора, как и его брат Энрике
Кастильский — еще более испорченный и дикий, нежели первый, —
после разбитной и авантюрной жизни в позднештауфеновское время
сумели вмешаться в итальянскую политику, оказав немалое на нее
влияние.1 2 При дворе в Сицилии по меньшей мере несколько лет смог
провести и король Энцио, а также Фридрих Антиохийский, другой
внебрачный сын императора, а о Манфреде — которому к моменту
смерти отца было около восемнадцати лет, а в последние годы жизни
Фридрих любил именно его, как никого другого из сыновей, — под¬
робнее сообщается, как он духовно развивался в придворных кругах.
1 Фридрих II умер в 1250 г., то есть этот чиновник получил пост в возрасте
до 27 лет.
2 Имеются в виду сыновья короля Кастилии и Леона Фердинанда III (1217—
1252) и Елизаветы Гогенштауфен (Беатрис Швабской), двоюродной сестры им¬
ператора, умершей в 1235 г. Мятежные братья не только попробовали себя в ка¬
честве наемных рыцарей в Тунисе, но и поддержали наследников Фридриха II
н проигранной ими войне с анжуйцами в 1260-х гг.
335
Манфреда отдали на попечение «целой своры почтенных докторов»,
которые преподавали ему об «устройстве мира, о становлении мате¬
рии, о воспитании души, о вечности и совершенствовании, о прехо-
дящести всего сущего и незыблемости вечных истин». С детства Ман¬
фреда взрастили в философии, исповедуемой его отцом, и она стала
ему матерью и наставницей, и лишь после настойчивых просьб сына,
который более всего походил на отца именно в духовном своем раз¬
витии, Фридрих II в конце концов написал свою книгу о соколиной
охоте.
Позднее император поручил Манфреда особому покровительству
Бертольда фон Хоэнбурга, бывшего валета. А вот наследник империи
король Конрад, который оставил императорский двор уже в семь лет,
чтобы принять управление Германией от имени отца, получил в на¬
ставники одного неаполитанского рыцаря, которому было доверено
воспитание наследника благодаря его «благородному происхожде¬
нию, его крепкому уму и искусности в речах, а также высокой добро¬
детели, чтобы юноша смог бы обучаться на примере и стараниями
такого педагога, обретая доблести всякого рода, мудрость и умерен¬
ность». Предположительно этим неаполитанцем был Караччиоли,
который сопровождал молодого короля в Германию, как и шестнад¬
цатилетний валет Ландольфо Караччиоли. Более того, о Конраде
сообщали, что он вырос в окружении целого ряда отпрысков благо¬
родных родов, а также передавали такую историю: так как король
зачастую был неприлежен, то вместо него учитель обязан был бить
одного из этих мальчиков, а королю, имевшему благородное сердце,
явно было крайне неприятно, что за него вынужден терпеть наказа¬
ние невиновный.
Сохранилось несколько посланий императора сыну с наставле¬
ниями, в которых Фридрих II пытался объяснить, как тому следует
хранить истинно-королевское достоинство. Хотя к Конраду обраща¬
лись как к «божественному отпрыску цезаревой крови», все же эти
письма показывают, сколь скромны и далеки от всякой мании вели¬
чия были при императорском дворе, несмотря на все атрибуты обо¬
жествления властителя и его власти. «Для земного величия и коро¬
левской славы не хватит лишь высокого происхождения, если только
выдающемуся роду не сопутствует благородная натура и светлое при¬
страстие к монаршему долгу... Короли и цезари отличаются от про¬
чих не только тем, что они выше поставлены, но и тем, что они далее
видят и прилежнее действуют! Кроме же того, что они по своей чело¬
веческой природе совершенно равны прочим людям, да и мирской
своей жизнью, им нечего мнить о себе нечто особенное, если только
336
они не превосходят прочих людей доблестями своего ума. Они рож¬
даются как люди и умирают людьми». Лишь за счет мудрости духов¬
ной, писал далее Фридрих, короли отличаются от прочих людей, а не
воспользоваться мудростью, оставаться в неведении — куда более
достойно осуждения в адрес правителя, нежели простого человека,
«ведь король, тот, в ком течет благородная королевская кровь, за счет
воздействия тонкой и возвышенной души должен быть более вос¬
приимчив к наставлениям мудрости, чем прочие люди. Поэтому из
необходимости того, чтобы ты полюбил мудрость и со своей стороны
смог приобщиться к ней, и следует, сложив достоинство цезаря, быть
под палкой наставника, под розгами учителя не королем и монар¬
хом, но учеником». А в другом письме говорится: «Мы не запрещаем
тебе выезды с соколами и прочие привычные для королей охотничьи
увеселения, однако их следует проводить в нужное время и в нужном
месте со сведущими в том людьми. И все же Мы призываем тебя и
хотели бы предупредить, чтобы ты при охотах и забавах с ловчими
птицами не оказывался бы слишком близок с загонщиками, слугами
и егерями, дабы они не могли дерзкими словами обсуждать королев¬
ские навыки, принижая тебя своими пересудами и отравляя добрые
нравы».
Не следует забывать, что при всей тяге к юриспруденции и уче¬
ности двор Фридриха II все еще был двором средневековым, рыцар¬
ским, так что именно эта сторона жизни — придворно-рыцарская по¬
вседневность — десятилетиями оставалась здесь в центре внимания.
Для Италии это было тем более важно, ведь таким образом и в этой
стране смогла в полной мере получить развитие эта культура монар¬
ших дворов. Ибо в отличие от достаточно компактного в территори¬
альном отношении двора норманнских правителей Фридрих II и его
окружение представляли всю Италию: годами передвижной импе¬
раторский лагерь странствовал по северной и центральной Италии,
и даже когда император возвращался в свои наследственные владе¬
ния на юге, на него все еще были устремлены взоры всей страны, так
как он останавливался исключительно в континентальных провин¬
циях Сицилийского королевства. Может показаться удивительным,
что император вовсе не искал отдохновения с помощью столь часто
и высокопарно превозносимых наслаждений и плодов его сицилий¬
ской родины в Палермо, норманнской столице, ведь истории о бле¬
стящем штауфеновском дворе в Палермо относятся к сонму легенд.
В последние десятилетия своего правления Фридрих II и вовсе при¬
был на остров один-единственный раз, чтобы подавить восстание в
Мессине (1233 г.). Так что Палермо оставался столицей королевства
337
лишь номинально. Однако во фридриховские времена он лишил¬
ся своего привилегированного положения резиденции правителя,
причем по вполне прагматической причине: до него можно было
добраться только морем или после очень долгого пути по суше, а по¬
тому для властителя империи Палермо оказался слишком отдален¬
ным. Посему Фридрих II и перенес центр своего государства туда,
где следовало искать основной источник сил Сицилийского коро¬
левства, — в северные провинции.
Апулия, провинция на побережье Адриатики, и Terra Laboris,
современная Кампания, для Фридриха II имели большую ценность,
нежели страна обетованная, где его самого называли «человеком из
Апулии», но истинной его родиной были ландшафты, объединяю¬
щие эти две провинции, а именно обнимающая залив Манфредонии
Капитаната. Вплоть до правления Фридриха она не имела никакого
значения, и то, что здесь, в забытой всем светом Тавольере-ди-Пулья
на почти столетие сошлись нити мировой политики, вследствие чего
город Фоджа стал известен и на Востоке, и на Западе, объяснялось
исключительно тем, что император очень любил эту провинцию. На
выбор в пользу этого северного округа решающее влияние оказали
политические мотивы: Фридрих II был там ближе всего к арене сво¬
их конфликтов в центральной и северной Италии, так что всегда мог
лично вмешаться в события, двинувшись на север, либо пристально
наблюдать за происходящим в Риме. Однако в пользу приоритета
этой скудной местности говорили и иные соображения. Ведь в этой
округе (сегодня это каменистая пустошь, примечательная разве что
овцеводством) в штауфеновскую эпоху, когда она была куда более ле¬
систой и плодородной, кое-что притягательное было и сточки зрения
amoenitas,1 в том значении, которое придавали этому в Античности:
примечательная смесь гор и холмистых хребтов, лесов и равнин, да и
близость к морю. Однако до почти тропического, цветистого Палер¬
мо с его экзотической буйной красотой или до великолепия Неаполи¬
танского залива Капитанате все же было далеко. Кое-что, как можно
предполагать, для Фридриха в Капитанате искупали местные охот¬
ничьи угодья, и на это есть некоторые указания: в Италии распро¬
странилось мнение, что Фридрих провел зиму в Фодже именно из-за
соколиной охоты, а летом объездил окрестные горы. И все же сказы¬
валось и то, что как раз такая скудость еще не освоенной местности
была для него более удобным исходным материалом для преобразо¬
ваний, нежели пестроты тысячу раз оплодотворенной различными
1 Здесь: очарование (лат.).
Ш
влияниями Сицилии. Но как же Фридриху удалось реформировать
эти северные провинции!
Однажды он писал, что посещал Капитанату чаще других про¬
винций из-за замков. Ведь замков он там и не застал. В 1221 г. он
впервые приехал туда и вынужден был сразу принять решение
превратить эту часть королевства в провинцию, где будет его ре¬
зиденция: уже в 1223 г. он стал строить большой замок в Фодже,
и, как утверждает надпись, Фридрих сделал этот город королев¬
ства широко известной императорской столицей. И вскоре через
правильные промежутки растянулись вереницы увеселительных
замков, охотничьих домиков и сельских казале,1 которые, как пра¬
вило, включали в себя еще и дом для хозяина или управляющего.
Эта Solatia1 2 императора, которая была им обустроена из «большой
Капитанаты», как эту провинцию называл Энцио, развивалась
с той же скромностью и естественностью, что и соседние святы¬
ни, построенные в прежние эпохи. Расположенный высоко в го¬
рах Кастель-дель-Монте (рядом с Барлеттой), наиболее известный и
лучше всего сохранившийся из штауфеновских замков), в базовых
чертах своих попросту не имеет предшественников; как и многие
другие строения, он явно спроектирован самим императором: чет¬
кий восьмиугольник из желтоватого известняка, так что тщательно
отполированные и почти без швов подогнанные друг к другу пли¬
ты производят впечатление монолита. На каждом из восьми кон¬
цов — также восьмиугольная сплюснутая на высоте стены башня,
восемь одинаковой величины больших трапециевидных помеще¬
ний в каждом из двух одинаковой высоты ярусов, восьмиугольный
внутренний двор украшен антиками и изготовленными по антич¬
ным же образцам скульптурами, а в центре его — большой вось¬
миугольный мраморный бассейн для омовений. И повсюду можно
уловить следы того смешения духовных устремлений, что были
характерны для штауфеновского двора, без влияния на что бы то
ни было лишь одной прямой линии: восточная монументальность
в целом, похожие на ренессансные порталы, готические окна и вы¬
пуклые своды между балками перекрытий. Суровое и даже унылое
впечатление палат с небольшими оконцами скрашивается убран¬
ством: полы покрыты мозаиками, стены декорированы панелями
из красноватой брекчии или белого мрамора, своды между пере¬
крытиями держат полуколонны с коринфскими капителями либо
1 То есть деревенских усадеб.
2 Здесь: место отдыха, комфорта (лат.).
339
мягких очертаний готические пилоны из белого мрамора. Величе¬
ственность и грация здесь сплелись в единое целое.
У Фридриха II никогда не отмечалось недостатка в изысканном
великолепии, а также явно чуждые в этой скудной северной части
державы блеск и роскошь оказывали куда более мощный эффект,
нежели в полуафриканском, сарацинском Палермо. От каких тайн,
от сколь невероятных празднеств дрожал воздух за глухими стена¬
ми этих замков, сколь торжественно здесь великолепие — можно при
воображении легко представить. В этом просторном замке в Фодже,
который описывают как сплошь мраморный дворец со статуями и
колоннами из верде-антико,1 с мраморными львами и бассейнами,
именно здесь и могли устраиваться те легендарные церемонии, рас¬
сказами о которых и сегодня словно пеленой покрыт образ южного
Штауфена. «Здесь сливались воедино все виды праздничных увесе¬
лений, а еще более подогревали атмосферу сменявшие друг друга
капеллы и пурпурные одеяния задействованных в постановках лиц.
Целый ряд участников были из рыцарей, другие были украшены
знаками особого почета. Дни начинались торжествами, а когда солн¬
це клонилось к закату, при свете факелов, зажженных вокруг, свет
сменял мрак ночи под состязания музыкантов». Так описывал один
хронист, а другой кое-что сумел сообщить о тех чудесах внутреннего
двора, что довелось увидеть сыну английского короля, графу Ричар¬
ду Корнуолльскому.2 Сначала возвращавшегося из крестового по¬
хода английского графа заставили позабыть о летней жаре и муках
войны ванны, кровопускания и различные медицинские снадобья, а
потом его развлекали всевозможными увеселениями. Граф с удивле¬
нием слушал чуждое звучание иноземных инструментов, наблюдал
за жонглерами, демонстрировавшими свое искусство, радовался тан¬
цам привлекательных сарацинских девушек, кружившихся на огром¬
ных шарах по гладким цветным полам в залах под ритм цимбалов
и кастаньет. О празднествах Фридриха II рассказывали легенды и не¬
былицы, а роскошь его двора вошла в поговорки: о том, как импера¬
тор принимал в шелковых шатрах сотни рыцарей из разных стран,
как отовсюду стекались ко двору музыканты, а иноземные послы
демонстрировали редчайшие диковины. Так, послы от пресвитера
1 Особо ценная порода мрамора.
~ Ричард Корнуолльский был сыном короля Иоанна Безземельного и млад¬
шим братом Генриха III. Он участвовал в крестовом походе, был претендентом
на корону Сицилии, королем Германии (скорее номинальным, в 1257—1272 гг.),
а также не раз регентствовал в Англии.
340
Иоанна передали императору плащ из асбеста,1 эликсир для омоло¬
жения, делающее невидимым кольцо, а также философский камень.
А еще рассказывали, как во время одного из празднеств придвор¬
ный астролог, таинственный Майкл Скот, чье имя произносили с лю¬
бопытством и содроганием, по приказу императора заставил убрать¬
ся грозовые тучи, а также творил и иные чудеса.
Апулия едва ли когда-либо еще могла похвастаться такой при¬
дворно-рыцарской эпохой в ее истории, как во времена Фридриха II и
Манфреда. Во-первых, и рыцарская культура как таковая, связанная
с крестовыми походами и миннезангами, в позднештауфенское вре¬
мя уже отцветала. И, во-вторых, наследники Штауфенов на Сицилии,
Анжуйская династия, были крайне безрадостны в своем ханжестве и
были очень далеки — несмотря на свое провансальское происхожде¬
ние — от жаркого, почти языческого духа и жизненной силы любой
южнофранцузской песни куда дальше, чем весь Швабский дом.
С этой рыцарской, а не интеллектуальной ипостаси двора Фрид¬
риха II и началась для Италии новая эпоха песенной поэзии. При
этом совершенно излишен столь часто обсуждаемый вопрос, каким
же путем, через кого Фридрих познакомился с провансальской ли¬
рикой и как именно происходило ее «усвоение» при сицилийском
дворе: куда сложнее было бы ничего не знать о существовании этой
поэзии, нежели с ней ни разу не столкнуться. Более того, для импе¬
ратора был вполне открыт весь мир французской и провансальской
интеллектуальной жизни, так же как и наследие Ближнего Востока,
ведь Фридрих II с детства владел обоими языками и был знаком с ли¬
тературными произведениями и романами, обсуждавшимися в при¬
дворных кругах: он читал и о Тристане, и о Ланселоте и т. д. Так что
для него были близки и «Паламед», и Гирон де Куртуа, и «Мерлин».1 2
Ведь будучи Puer Apuliae, он обожал трубадуров, а легенда приписы¬
вает ему первую коронацию поэтов в Средневековье, а именно венча¬
ние странствующего шпильмана, а позднее францисканца, при дворе
тогда еще пятнадцатилетнего короля.3
Впоследствии по провансальским образцам — как по содержа¬
нию, так и по форме, — шло развитие литературы при императорском
дворе. Однако пользовались при этом не иностранным провансаль¬
ским языком, как это было принято при дворах североитальянских
1 Он же горный лен; для очистки изделий из него можно было бросить их
в огонь — и всяческая грязь выгорала.
2 Кавычки авторские.
3 То есть в 1210 г.
341
властителей, в Салуццо и Монферрате, или в окружении духовных
владык, где вообще охотно переходили на уже развившиеся языки, —
нет, именно здесь впервые сочиняли на итальянском языке, на си¬
цилийско-апулийском народном диалекте. И хотя отдельные раз¬
розненные попытки витийствовать на сицилийском простонародном
жаргоне тоже были — у легендарного Алькамо, например, — все же
настоящая история итальянской поэзии начинается с песен, создан¬
ных при штауфеновском дворе, ведь именно компактность созданной
там «сицилийской школы сочинителей» смогла обеспечить долж¬
ный эффект и быстрое распространение новой, написанной народ¬
ным языком поэзии, о которой вспоминал и Петрарка. «В короткое
время эта манера сочинять, зародившаяся в Сицилии, распространи¬
лась по всей Италии и дальше». Еще во время Данте любую поэзию
не на латыни в итальянском просторечии называли «сицилийской»,
что сам Данте обосновал в своем труде «О народном красноречии»
так: «Ведь королевский трон был именно на Сицилии».
И время для начинаний Фридриха, как оказалось, вполне назре¬
ло. Распространяясь из Прованса, эта любовная лирика на языках
простонародья уже давно была воспринята посредством других язы¬
ковых сообществ, прежде всего французского и немецкого, и лишь
теперь, когда расцвет миннезангов фактически уже миновал, она на¬
шла дорогу и в Италию. Ведь Италия тогда далеко отставала в деле ста¬
новления собственного языка от большинства стран Европы, вероят¬
нее всего потому, что никакая другая страна не оставалась так близко
к возможности сохранения латыни в полном ее объеме, как Италия.
До XIII века здесь едва ли возникало ощущение, что употребляемые
идиомы уже не являются языком римлян, а суть самостоятельное на¬
речие. Да и становление итальянского национального самосознания,
провозвестником которого в итоге стал Данте, в те годы также было
на стадии зарождения, позднее, чем где бы то ни было еще, ведь
и тут сказывалось представление, что в конце концов итальянский
и римско-латинский — один и тот же язык. И так как теперь в тече¬
ние столетия наречие простонародья и национальное самосознание
находились в постоянном взаимодействии, то нет поистине ничего
странного в том, что именно в южноитальянском государстве Фрид¬
риха II, то есть в той части Италии, где ранее и сильнее всего заявило
о себе ощущение принадлежности к единой нации и единому госу¬
дарству, впервые смог возникнуть итальянский диалект из говора
местного населения. Ведь в отдельный язык простонародья уже име¬
ющийся говор превращается лишь тогда, когда из неоформленной
массы средств взаимопонимания на улицах и рынках он становится
342
если уж не сразу языком письменным, то уж по меньшей мере язы¬
ком, на котором творят, причем вполне сплоченные группы людей,
а не только рассеянные отдельные представители.
Поэтому вопрос о том, как же император «пришел к мысли» о
том, чтобы использовать для своей литературы на местном сици¬
лийско-апулийском диалекте провансальский опыт, также излишен,
ведь он был основателем государства и народа, и этого объяснения
достаточно. О столь одаренных в вопросах государственного строи¬
тельства норманнах тоже сообщают, что они — пусть слишком рано
и неудачно — также предпринимали попытки ввести на Сицилии
французский в качестве gens efficiatur et ипа,1 чтобы создать единый
народ. Причем этого они желали добиться за счет языка, используе¬
мого при дворе, ибо еще в середине XII века в королевском замке в
Палермо говорили на французском. И вполне в духе и манере Фрид¬
риха II было то, что он, перенося центр тяжести своего королевства
с острова, где царило смешение языков, на однородный в этом от¬
ношении континент, не стал привлекать для создания придворной
литературы и проведения торжественных церемоний иностранный
язык, а по обыкновению взял из уже имевшегося сырья необходимое
для себя и преобразовал ради своих целей. А то, что он так и сделал,
убеждает опять-таки восхвалявший его Данте: «Хотя особенно уро¬
женцы Апулии имеют чрезвычайно грубый говор, все же некоторые
из их знати выражаются весьма искусно, ведь они вставляют в свои
напевы придворные выражения». Гладкие и изысканные обороты
новой ординарной речи Фридрих II и его школа смогли сотворить из
наречия простонародья своей страны, из диалекта — volgare illustre,1 2
подняв его до пышного придворного штиля и до статуса языка, на
котором уже сочиняют. Тем самым местный вольгаре оказался выр¬
ван из простонародной среды, народный говор получил особый ста¬
тус, одновременно устанавливая собой этническое единство и вместе
с монархом лелея «новое племя». И здесь не столь важно, насколько
при этом Фридрих II осознанно стремился к цели становления «из
государственного резона» расового, а также языкового единства в ко¬
ролевстве, — даже если он и не был создателем итальянского языка
(им был Данте), то, несомненно, был главным предтечей его появ¬
ления. Причем подобный результат на фоне связи с воплощением
идеи мировой монархии представляет собой явление совершенно
1 Здесь: языка официального и единого (лат.).
2 Высокий вольгаре (итал.) — у Данте так назывался предполагаемый обще¬
итальянский диалект.
343
уникальное во всей истории стран Запада, даже среди более мелких
властителей едва ли можно обнаружить аналогичные устремления.
Это испытание двуязычностью (давно обычное дело в иных стра¬
нах, поэтому Фридрих первым смог издать в Германии имперские
законы еще и на немецком языке наряду с латинской версией) те¬
перь пришлось проходить и южному штауфеновскому государству.
Конечно, и здесь языком сакрального была и оставалась латынь, от
которой римский император не мог отказаться из требований уни¬
версальности, так что кайзер явно поостерегся бы пользоваться для
своих «священных конституций», «заявлений», «верховных актов»
каким-либо иным языком кроме того, что был у цезарей, тем более
что им столь блестяще владела его канцелярия. Ведь для слов о веч¬
ном не слишком-то монументальный вольгаре подходить не мог, и
даже сам Данте проводил различие между вечной и неизменной ла¬
тынью как «господином» и непостоянным, переменчивым вольгаре
как «слугой». Ибо священные императорские заветы предназнача¬
лись вечности. И все же в Италии уже появились задатки к тому, что¬
бы и вольгаре обрел ту значимость, окончательно закрепленную за
ним дантовской роета sacro.1 Ведь почти одновременно с первыми
песнями Фридриха II пел и «ликующий в Господе» Франциск Ас¬
сизский. Языком его еще был грубый и сильно латинизированный
вольгаре, однако приходится признать, что и здесь прорывалась та
«душа», которой не хватало Фридриху и Сицилии.1 2 Для Фридриха II
вольгаре не был языком, которым можно было изъясняться о тор¬
жественном, великом и глубинном, для него он представлялся лишь
легким расхожим наречием для придворно-светских увеселений.
Песни эти не были, да и не должны были быть чем-то большим, не¬
жели проявлением светской страсти к увеселениям и отражением
подвижного духа придворного рыцарства, которое живет настоящим
и служит текущему моменту. Посему не столь важно, что в сравнении
с провансальскими в сицилийских песнях едва ли можно обнаружить
какие-то новые мысли или переживания: назначение их сводилось
к тому, чтобы подходить для празднеств, так что важно было вовсе
не то, что там поют, а то, что просто поют, причем на языке про¬
стого народа и среди людей, которые здесь живут. Однако при сици¬
лийском дворе не просто упражнялись в сочинительстве и размыш¬
1 Поэмой о священном, то есть «Божественной комедией».
2 Условия на Сицилии в X—XIII вв. были столь специфическими (длитель¬
ное арабское присутствие, значительное греческое население и византийское
влияние, норманнская и вообще романская миграция), что в рассуждениях о
вольгаре автору следовало бы учесть это особо.
344
ляли. Фридрих II и сам перенимал необходимое у певцов из Оверни,
Лимузена и Прованса, и, что не менее важно, их жизнерадостность,
горячий, праздничный, пышный настрой получили отклик и у при¬
дворных, и у императора, и у всей его семьи.
Мало что столь выделяет Фридриха Штауфена из вереницы ве¬
ликих правителей, как его пронесенная через все ужасы неизменная
веселость, то глубинное радостное настроение размышляющего над
всем и вся, наблюдающего за всем миром, как и над собственным су¬
ществованием, с небесных высот, потому его в официальном импера¬
торским стиле удостаивали эпитета jovialitas, то есть производным
от самого Юпитера, либо определением serenitas.1 И этот дух веселья
был связан не только с ощущением величия правителя, но и с опре¬
деленной зрелостью мировоззрения, со всем его зримым, укреплен¬
ным и преобразованным миром. Поэтому такую черту столь редко
можно обнаружить у монархов, в такой степени ею обладал разве что
Цезарь. А вот после Фридриха II великие деятели были лишены та¬
кой веселости, связанной с соответствующей широтой натуры, раз¬
махом и глубиной кругозора. Одухотворенные, остроумные короли
еще встречались; к примеру, уж точно были игривые и веселые мо¬
нархи во Франции — хотя бы Генрих IV, который с первым же вздо¬
хом по утрам наслаждался букетом гасконского вина.1 2 Однако от того
цезаревского величественного, веселого духа это было столь же да¬
леко, сколь далека веселая игривость от торжественной церемонии.
Веселость и радушие, несмотря на чудовищное давление ответствен¬
ности, поиск смысла в рифмах и песнях — более ни одна из герман¬
ских династий не смогла воплотить эту свободу и раскрепощенность
Штауфенов, да и ни один из Штауфенов, кроме Фридриха И, не су¬
мел еще раз проложить дорогу к этому, сидя на императорском тро¬
не. Фридрих передал все это своим прекрасным сыновьям, которым
уже не суждено было стать императорами; они тоже любили петь,
причем и тогда, когда над каждым из них явственно проявился их
рок: Генрих, первенец и блудный сын, не прервавший песни, когда
оканчивал свои дни в отцовской темнице и стражники уже снимали
с него изношенные знаки королевского достоинства, этот «певший
утром и плакавший вечерами»; Манфред, который за песнями до¬
шел до пределов легкомыслия и позабыл о своем королевстве, так
1 Латинский Juppiter при склонении получал корень Jovi, отсюда же русское
слово «жовиальный»; serenitas (лат.) — безмятежный.
2 Генрих IV, первый король Франции из династии Бурбонов (1589—1610),
действительно был известен веселым нравом, что отразилось и во французском
фольклоре.
345
что старый слуга императора Оккурсиус незадолго до смерти обоих
в битве при Беневенто1 с ворчанием, но все же и сам глубоко трону¬
тый восклицал: «Ну и где теперь Баши скрипачи, где Баши поэты,
которых Вы любили более, чем кнехтов и рыцарей? Может, теперь
они постараются так, чтобы от их сладких переливов и враг наш захо¬
тел танцевать!» Затем Энцио, который и в болонском заточении умел
растрогать и повеселить своих стражников веселым пением. Нарав¬
не со своими братьями пел и рыцарственный и любезный Фридрих
Антиохийский, которого называли королем Тосканы, и, наконец,
Конрадин,* 2 чье сказание о гибели своей и всей династии также было
обыграно с той же приторной печалью. И все это доказывает не игри¬
вость их и не королевские капризы, а ту несравненную витальность
и силу крови, которая аж в гибели все еще нуждается в торжествен¬
ном блеске, даже если пристрастие к красоте и стало причиной краха,
как это было у Манфреда и Энцио. Этой любовью к жизни пронизано
все искусство штауфеновской эпохи, а также поэзия Фридриха II —
та радостная жатва мирских наслаждений, как он ее умел устроить и
описать, а сочинительство в те тучные и насыщенные времена было
исполнено мыслями о любви, и желание петь ее заставляло ликовав¬
ших «творить кантилены и исполнять их».
Однако талантами из штауфеновской династии новая эпоха в со¬
чинительстве не ограничивалась, хотя без них ее попросту невозможно
представить. Именно потому, что сочинения Фридриха были творени¬
ями самого императора, а в ходе придворных празднеств особенно лег¬
ко было проникнуться новой атмосферой, эти произведения и получи¬
ли столь широкое распространение. Однако сколь сильно Фридрих И,
а позднее Манфред воздействовали уже личностью своей, самим фак¬
том своего существования, вряд ли можно описать удачнее, нежели это
сделал Данте своими похвалами, а также его непосредственно подчер¬
киваемым гневом против всех современных ему властителей Италии,
особенно же против наследников сицилийских Штауфенов, арагонца
Фридриха II и Карла II Анжуйского: «Однако эта поэтическая слава
Тринакрии, если мы будем верно толковать те знаки, на которые она
указывает, видимо, стала лишь позором итальянских владык, ведь они
пытаются подражать им не героизмом, а кичливостью, словно зазнав¬
шиеся плебеи. Но так как пресветлые герои, император Фридрих и его
' Битва при Беневенто между Манфредом и Карлом Анжуйским состоялась
26 февраля 1266 г. Манфред был разгромлен и погиб в бою. После этого нача¬
лось правление на Сицилии Анжуйской династии.
2 Фридрих Антиохийский был бастардом Фридриха II, а Конрадин — его вну¬
ком от наследовавшего отцу Конрада IV.
346
удачливый сын Манфред, являли присущие им формы благородства и
справедливости и до тех пор, пока им сопутствовала удача, следовали
истинно человечным целям, презирая зверство, поэтому-то приходит¬
ся полагать, что тем благородным сердцам и всем одаренным вели¬
чием начало было впервые положено при дворе этих коронованных
особ, именно в их времена, что навсегда воссияли среди латинов вы¬
сотами духа. И поскольку трон был на Сицилии, то там и случилось
то, что все, что смогли наши предки проявить в вольгаре, стали назы¬
вать сицилийским: так поступаем и мы, и наследники наши изменить
этого не смогут. Увы, увы! Что играет теперь труба самого нового из
Фридрихов?1 Где же колокольный звон второго из Карлов? Где поют
рога Иоганна и Аццо, этих сильных маркграфов? А если нет, придите
же, вы, слуги позора! Придите, о вы, двусмысленные! Придите, вы, пи¬
томцы алчности!»
И когда поэт ранга Данте и его же мужества воспевает челове¬
колюбие «прославленных героев», то это должно было быть доволь¬
но необычным явлением. И на самом деле, возможно, удивительнее
всего сама эта придворная школа сочинителей. Ведь Фридрих вовсе
не «покровительствовал сочинительству» лишь тем, что попросту за¬
влекал ко двору своей щедростью или чем-то еще музыкантов и бро¬
дячих певцов, как это обычно бывало при дворах относительно сво¬
бодомыслящих правителей. Напротив, к странствующим деятелям
искусства он испытывал скорее недоверие, их в своем королевстве
не привечал и даже на одном из устроенных в Германии празднеств
приказал тратить как можно меньше денег на людей бродяжничаю¬
щих. Удивительно же было то, что все деятели прежней школы, без
исключения, проявили себя при императорском дворе: последовав
примеру императора, за сочинительство вдруг взялись и чиновни¬
ки. Фридрих II действовал не так, как правители эпохи Ренессанса,
которые назначали на государственные посты поэтов, художников и
скульпторов, как в конце концов поступил Карл Август1 2 с Гёте. И уже
в этом заключался отход от существовавшего прежде порядка, ведь
Фридрих назначил этих людей на должности не потому, что они
были поэтами, а потому, что у чиновников именно этого императора
«продиктованной силою вещей необходимостью» развились тако¬
го уровня таланты. Здесь сказался, вероятно, единственный в своем
роде случай в истории, когда один из величайших законодателей и
1 Федериго (Фридрих) II Арагонский, в 1295-1337 гг. король Сицилии.
2 Карл Август, (великий) герцог Саксен-Веймар-Эйзенахский в 1758—1828 гг.,
нанявший Гёте на службу в 1775 г., будучи всего 18 лет от роду.
347
государственных деятелей не просто способствовал становлению ли¬
тературного языка целого народа, но и подготовил появление плея¬
ды поэтов в стране на следующие два, а то и три поколения. И этим
было подтверждено в самом глубинном своем смысле изречение Да¬
мона1 о том, что не бывает потрясений в стилях музыки без потрясе¬
ния важнейших политических законов.
И поскольку импульс к новой эпохе сочинительства исходил дей¬
ствительно от самого императора, то он едва ли отразился на сверст¬
никах Фридриха, а упражнялись в новом искусстве как раз пред¬
ставители более молодого поколения, ведь иначе и быть не могло.
По-видимому, ранее 1231 г. ни один из чиновников не занимался
витийством, да и расцвет школы состоялся по меньшей мере деся¬
тилетие спустя. При этом песни императорского авторства — и важ¬
но было не их количество, важен был производимый ими эффект, —
были созданы еще до крестового похода. Тогда при дворе был Жан
де Бриенн, король иерусалимский, и от него, под псевдонимом Ре
Джованни,1 2 сохранилась песня на сицилийском вольгаре, которая
едва ли могла возникнуть в более поздний период. Однако отчетли¬
вее всего хронология выявляется при ответе на вопрос, кто же зани¬
мался сочинительством, и поскольку в данном случае имеют дело не
с профессиональной, а с придворно-рыцарской лирикой, то и искать
следует именно среди чиновников-дворян, в первую очередь среди
тех, кто в самом плодотворном возрасте оставался под особенно дей¬
ственным влиянием двора.
Среди авторов сицилийской школы было сразу три представи¬
теля столь часто упоминавшегося графского рода Аквино: Райнальд,
Якоб и Мональдо. Райнальд, строчку одного из многочисленных сти¬
хотворений которого однажды процитировал Данте, около 1240 г. был
валетом и сокольничим императора, а всего через несколько лет уже
занимал видное положение при дворе. Его кузен Якоб не побывал
в валетах лично, но его старший брат несомненно им был, а так как
Фридрих II вполне ясно выразился в письме их отцу, что особое удо¬
вольствие ему бы доставило, если бы оба брата были на его службе,
то и Якоб да Аквино оказался среди отпрысков благородных родов
при дворе. А вот насчет Мональдо да Аквино не известно почти ни¬
чего, кроме самого факта его принадлежности к сицилийской школе.
Самого даровитого из всех Аквино, Фому, привлечь ко двору, конеч¬
1 Дамон Афинский (V в. до и. э.) считался учителем Сократа и одним из со¬
ветников Перикла, что не спасло его от изгнания.
2 То есть искаженное на вольгаре — «король Иоанн».
34 8
но, не удалось, хотя Райнальд и попытался однажды сбить с избран¬
ного пути молодого доминиканского монаха, своего брата. Причем
делалось это с помощью Пьетро де Виньи и не без тайного соизво¬
ления императора, который весьма охотно переманил бы южного
одаренного дворянина из нищенствующего ордена, куда в то время
они вступали толпами, ведь известен аналогичный случай, когда это
удалось с одним дворянином из Пармы.
В одном из циклов канцон имя Якоба да Аквино связано с име¬
нем Якопо Мостаччи, еще одним юным поэтом, который также око¬
ло 1240 г. вместе со своим братом был среди императорских валетов.
Позже он проявил себя как посланник к арагонскому двору от коро¬
ля Манфреда. Морра, сын гроссхоф-юстициара и старший брат двух
проходивших около 1240 г. службу валетами юношей, тоже не пре¬
минул войти в круг придворных сочинителей. Якоб из Морры, к тому
времени уже бывший императорским капитаном в герцогстве Спо-
лето, в связи с высоким положением его отца был среди ближайших
и самых доверенных лиц Фридриха II, стал одним из тех, кого импе¬
ратор «взрастил словно сыновей, не скрывая от них ничего». Якоб
из Морры посвятил немало времени знакомству с провансальским
языком, для него один из трубадуров — видимо, знаменитый Ук де
Сен-Кирк — написал donat proensal — старейшую из известных нам
грамматик провансальского языка, и с ее помощью прекраснейшие
из песен сицилийской школы были созданы под именем Джакомино
Пульезе. Он занимал один из высших постов, куда позднее император
назначил своего конфидента, — был генеральным викарием в Анкон¬
ской марке, здесь он в конце концов предал своего сюзерена: Якоб из
Морры оказался вовлечен в заговор, как и еще один из поэтов — Ро-
жер де Амичис. Он тоже числился среди высших чиновников, был
гросс-юстициаром или капитаном Сицилии, и от него до нас дошла
стихотворная переписка с бывшим моложе его Райнальдом да Ак¬
вино. Рожер де Амичис, один из приближенных императора, порой
исполнявший функции посланника к египетскому двору в Каире, про¬
исходил из калабрийского дворянства. Уроженцем тех же мест был
и Фолько Руффо. В последние годы правления Фридриха II его ча¬
сто упоминали среди ближайшего окружения, хотя он, должно быть,
был еще очень молод, когда при смерти императора был одним из
свидетелей, подписывавших завещание; он был поэтом и членом
мощного дворянского рода Руффи, один представитель которого был
императорским марштальмейстером, а другой по желанию монарха
стал гиппиатриком, то есть отвечал за ветеринарное дело. Наконец,
среди валетов императора около 1240 г. упоминается и Райнальд из
340
Палермо, из сицилийского ленного баронства, и его можно считать
автором дошедших до нас произведений некоего совершенно неиз¬
вестного Райнера из Палермо.
Много высших чиновников вышло из беневентского рода Мон-
тенери. Райнальд из Монтенеро был представителем сицилийской
школы, и в одной новелле, рассказывавшей о разыгрывавшихся на
Сардинии приключениях этого дворянина, назван kavaliere di corte.1
Но королем Сардинии был Энцио, так что этот Монтенеро должен
был находиться на службе императорского сына в том или ином ка¬
честве. Так как позднее императорская администрация была введе¬
на по всей Италии, и сицилийские чиновники управляли везде, то
совершенно неудивительно, что дальнейшее распространение сочи¬
нительства шло на вольгаре, причем характерно, что поначалу ав¬
торы происходили исключительно из гибеллинских городов, таких
как Пиза, Ареццо, Сиена, Лукка, а также из Флоренции. Говорили,
что к сидевшему в плену в Болонье королю и певцу Энцио зачастую
наведывались молодые образованные болонцы, и Энцио явно не
скрывал от посетителей, среди которых, несомненно, был и Гвидо
Гвиницелли, содержание своих оставшихся при нем и в заключении
сборников песен, о которых он упомянул даже в своем завещании.
Да и вообще имя Энцио часто упоминается в связи с произведения¬
ми нотариуса Семпребене да Болоньи, которого полагают одним из
первых сочинителей на вольгаре в северной Италии, а потому всегда
причисляют к «сицилийской школе».1 2 К ней же принадлежали и еще
несколько выходцев из верхней Италии, императорские чиновники-
дворяне, поддерживавшие тесные связи с двором. Тут и Арриго Те¬
ста, аретинский рыцарь, который не раз занимал должность подеста
в императорских городах, а также во Флоренции, где одновременно
с ним пребывал как генеральный викарий Тосканы Фридрих Антио¬
хийский, этот необычайно одаренный отпрыск императора, чьи пес¬
ни, созданные под псевдонимом Re Federigo, нередко приписывали
его отцу. Генуэзцем был Персиваль Дориа, императорский подеста в
Авиньоне, а затем в Парме, а также служивший потом королю Ман¬
фреду, пока не утонул в военном походе, будучи одним из коман¬
диров манфредовского войска. Из многих песен сочинения самого
короля Манфреда, которого всегда окружал целый рой немецких
таперов-скрипачей, — в те времена в Тоскане распевали: взяли ло¬
шадей из Испании, одежду из Франции, а поют и танцуют на про¬
1 То есть придворным кавалером (итал.).
2 Кавычки авторские.
350
вансальский манер с новыми инструментами из Германии, — до нас
не дошла ни одна. То же и с сочинениями его гросс-камергера графа
Манфреда Малетты, «бывшего в величии и могуществе при дворе
короля, богатого и любезного Манфреду... который был лучшим и
достиг совершенства в создании канцон, а также мелодий, которые
не имели себе равных в мире по звучанию в них струнных инстру¬
ментов».
Помимо этих сиятельных и рыцарственных певцов, в создании
литературы на вольгаре участвовали и юристы из бюргерской среды,
так что это творчество, как никакое другое из всех представленных
при дворе искусств, свело в единый народ династов, дворян и бюрге¬
ров. Конечно, численно юристы были представлены куда слабее, чем
выходцы из рыцарства, однако значимость их была тем более велика,
ведь именно Пьетро де Винья одним из первых принялся сочинять
песни на вольгаре. Да он, очевидно, стал и средоточием школы как
таковой, и многие из более молодых авторов переписывались с ним,
отправляя свои стихи. Поскольку Пьетро де Винья до крестового по¬
хода не слишком успел себя проявить, а его стихотворная переписка
относится к более позднему периоду, то кажется не столь уж неве¬
роятным, что и ему импульс к сочинительству придал лично импе¬
ратор. В любом случае именно он был одним из немногих сверстни¬
ков императора, что занялись стихосложением. Здесь, как и во всем
остальном, Фридрих II и Пьетро де Винья были очень близки.
Через де Винью новая поэзия проникла и в круг юристов, ведь
именно они, как самые бодрые духом и наиболее сведущие в оратор¬
ском искусстве, более всего способны были усвоить новую манеру со¬
чинительства и в конце концов обеспечить развитие этого рыцарско¬
го вида искусства, так что достойных продолжателей им не нашлось
и в рыцарской среде. Да и в Италии поэзия постепенно становилась
все более бюргерской, в отличие от Германии, где рыцарские минне¬
занги сменились бюргерскими мейстерзангами, чтобы потом и вовсе
одеревенеть до уровня ремесла. Та же опасность имела место и в Италии.
Именно утонченное чувство формы юристов и должно было приве¬
сти к изобретению ими нового построения строфы (а первый сонет
сочинил, должно быть, Пьетро де Винья), тем не менее ученость этих
поэтов привела к истощению и окостенению, пока уныние в стихах
верхне- или среднеитальянских юристов и философов не сменилось
трудами Данте и «нового сладкого стиля».
Кроме Пьетро де Виньи в круг сочинительствующих юристов при
императорском дворе входил в качестве крупнейшего представителя
сицилийской школы нотариус Джакомо да Лентини. Он тоже под¬
351
держивал связь с многими молодыми дворянами, а по количеству
своих произведений намного превосходил всех прочих, причем он
был столь типичен для школы в целом, что Данте в важнейших бесе¬
дах с Бонаджунта ди Лукка называл образцом старого направления
именно «нотариуса». Наконец, из более позднего времени необходи¬
мо назвать и поэта Гвидо Колонна, чьи стихи Данте порой цитировал
вместе со строками Райнальда да Аквино.
Так что в прославленном и знаменитом государстве Фридриха II —
«с первой современной бюрократией»! — возникло специфическое
ядро чиновничества, которое было близко императору в своих ипо¬
стасях ученых, поэтов или художников; все они были более или менее
одухотворенными людьми, самым тесным образом между собой свя¬
занными, а потому делились различными навыками, перенимая их
друг у друга. И как же отличались сицилийские поэты от трубадуров,
хотя бы тем, что они не пускались благодаря поэзии в странствия
и не занимались ею как ремеслом! Сицилийская школа поэзии — как
и позднее императорская школа ваяния — была в целом связана
с государством, была едина с ним, и носители новой поэзии были и
опорой государства, его чиновниками, так что оно нуждалось во всем
масштабе их личности, во всех их умениях и талантах благодаря ве¬
ликому искусству Фридриха II привлекать к государственному строи¬
тельству всё и вся, не позволяя попусту развеять ничего: конечно,
было здесь и управление индивидуальными порывами, что было не
так легко снести. Странствующие певцы об этом и понятия не имели.
В школе не было недостатка и в поэтическом соперничестве, однако
оно носило более возвышенный характер, чем простая зависть из-
за куска хлеба у трубадуров, ведь сицилийцам поэзия не давала ни
крова, ни заработка: все они были на службе у императора. От про¬
чих центров лирической поэзии императорская школа отличалась
еще и следующим: при дворе средоточием событий была не госпожа,
ведь согласно восточным нравам императрица с собственным шта¬
том придворных, как правило, пребывала вдалеке от императора
в «гареме», однако и множество возлюбленных Фридриха II никогда
роли при дворе не играли, мы с трудом устанавливаем даже их име¬
на. Был только один центр всего и вся: сам император, что опять-таки
соответствовало тому, как был устроен двор папы, и в куда большей
степени, чем все прочие дворы того времени. Совместное времяпре¬
провождение императора с его образованными чиновниками и при¬
дворными при всей духовной раскрепощенности создавало строгую,
жесткую и интеллектуально напряженную атмосферу, как более ни
в одной стране Запада. Это был новый мужественный дух, который,
352
разумеется, мог бы все смести на своем пути, если бы его не стянули
железные обручи государства. И такое духовное напряжение только
усиливалось теми познаниями, которые сам Фридрих II — при под¬
держке целого ряда иностранных ученых — пытался прививать свое¬
му двору: познаниями из сферы естественных наук.
Уже возникновение учения о rtecessitas, учения о наличии соб¬
ственных законов существования естества, показывало пределы, до
которых осмеливались посягнуть мыслью в те времена, чем подпиты¬
вали живость духа. Если однажды в древности из естественно-исход¬
ного мира богов и героев за счет открытия законов природы и Анан-
ке1 дошли затем до концепции Нуса,1 2 поднимаясь все выше и выше,
пока наконец не остался один-единственный и всем управляющий
Мировой Разум, то теперь после многовекового господства духа это
уже было нисхождение из сферы, где уже были размыты любые фор¬
мы, с покоящихся совершенных высот, то было новое проникновение
в ином направлении, где вновь двинулись вверх. И вновь это было
открытие животворных законов природы, пронизавших весь уни¬
версум, затем еще одно духовное нисхождение, пока Природа, Дух
и душа не воссоединились друг с другом в полной мере не земле в
эпоху Медичи во Флоренции.3 Всякая эпоха Средневековья пыталась
жить по образцу одной из прошлых эпох: император Оттон III же¬
лал обновить времена Константина,4 а его учитель Герберт назвался
поэтому, вступая на папский престол, по имени римского епископа
константиновской эпохи Сильвестром II.5 На протяжении всего XIII
века не ослабевало ощущение его близкого сходства с эпохой первого
христианского столетия. Начало тому положило пророчество аббата
Иоахима Флорского: новая эпоха, что грядет, будет сравнима с жиз¬
нью первых христиан при апостолах. Святой Франциск явился слов¬
но прямой предтеча второго пришествия. Фридрих II, в свою очередь,
пытался наследовать эпохе Августа, так что все спекуляции и конце
1 То есть судьбы, рока (греч.).
2 То есть Разума (греч.).
3 То есть между 1434 и 1737 гг. (с перерывами), однако автор явно имеет в виду
период не позже середины XVI в.
4 То есть Константина Великого (306—337), сумевшего объединить Римскую
империю к 324 г. и основавшему Константинополь.
5 Сильвестр I был епископом Рима в 314—335 гг., якобы именно он способ¬
ствовал обращению Константина в христианство; понтификат Сильвестра II
(Герберта Орильякского) продолжался с 999 по 1003 г.
353
времен были явно нацелены на то, чтобы мир, подошедший прямо
к краю существования, должен был соответствовать тому его состоя¬
нию, что было в I веке, то есть в годы жизни Христа. Конечно, этот мо¬
мент, день искупления, в новом смысле был постигнут лишь в Страстную
пятницу первого anno santo,1 юбилейного 1300 года, когда ведомый
Вергилием Данте двинулся в свой путь в рай.
На раннехристианскую или позднеантичную эпоху указывают и на¬
турфилософские искания тех лет. Те же античные авторы, что ранее
цитировались при спекулятивных абстракциях мира духовного, теперь
стали использоваться, чтобы вместе с ними наощупь двинуться в
сторону мира телесного. И всю путаницу позднеантичной философии
теперь лишь в самом первом приближении ощутили и переоткрыли
для себя, возвращаясь от духовных вопросов. Ведь что же в конце кон¬
цов происходит при любом органическом развитии? Абстрагируясь от
частностей, выявляют общие закономерности, и это было в эпоху схо¬
ластики первым и данным: всегда направленный на универсальные
понятия ум и привыкшее к ежедневному обращению с «универсалия¬
ми» мышление куда легче воспринимали общие законы Космоса
в целом, нежели мельчайшие отдельные предметы на земле, и только
идя от духа через спекуляции, через законы и классификации учились
видеть в природе и частные явления. То, что было связано с вечностью
и универсумом, вышколенный ум теперь мог воспринять быстро, по¬
этому астрономию и математику усвоили раньше, чем ботанику и зоо¬
логию, а первые, в свою очередь, куда раньше, чем антропологию.
И изобразительное искусство отразило каждый шаг на этом пути.
Если же с недавних пор пытаются обнаружить в Средневековье
ощущение природы и ее понимание, то это лишь игра слов. Разуме¬
ется, как некое вечное устройство мира природа на протяжении всего
Средневековья почиталась священной, однако она не была спекуля¬
тивной, так что понимание ее в духовном смысле как субстанции жи¬
вой, понуждаемой и пронизанной собственной жизнью и присущими
ей силами — от этого по меньшей мере до 1200 г. Средневековье было
далеко. Ничего подобного не было, так что предпочитали любые яв¬
ления трактовать через духовную сферу и с помощью аллегорий, ин¬
терпретируя их через спекулятивные выводы в трансцендентальном
смысле. В этом только помогало позднеантичное наследие Алексан¬
дрии, то есть Physiologus, бывший наряду с энциклопедией Исидора
Севильского и, возможно, Плинием чуть ли не единственным натур¬
1 Здесь: юбилейного года (лат.), который устраивали папы римские с 1300 г.,
н том числе ради повышения доходов.
354
философским источником Средневековья, и уж в любом случае са¬
мым распространенным и переведенным впоследствии на все языки
описанием животных. Помимо крохотных историй об отдельных зве¬
рях и их повадках, в нем большое место занимали аллегорические их
толкования, так что лев, бык и единорог воспринимались в мораль¬
ном, астральном и космическом смысле, и это вызывало куда боль¬
ший интерес, нежели то, чем они являются на самом деле.
Пример подобного отношения к природе подавал в оттоновские
времена епископ Кремоны Лиутпранд, который был отправлен с мис¬
сией к византийскому двору. Там епископу продемонстрировали
императорский зверинец, где была целая стая лесных ослов, причем
Лиутпранд немедленно понял, какую роль должны сыграть эти лес¬
ные ослы для судеб мира, ведь ему на ум сразу пришли строки сивил-
линых книг: лесного осла одолеет лев и кот. Поначалу епископ счел,
что это означает победу его монарха, императора Оттона I, и визан¬
тийца Никифора1 над сарацинами. Однако потом ему стало казать¬
ся, что оба императора, как равные друг другу, не могут быть один —
могучим львом, а второй — небольшим котом, так что в итоге после
недолгих размышлений он пришел к новой версии. Лев и кот — это
его властитель Оттон Великий и его молодой сын Отгон II,2 а вот тот
лесной осел, которого надлежит одолеть, судя по тому, что довелось
видеть в зверинце, это не кто иной, как сам император Никифор! Вот
так относился к природе Лиутпранд, один из самых ученых клириков.
А ведь он был знаком с многими произведениями античных авторов:
Цицерона, Терренция, Вегеция, Плиния, Лукреция, Боэция — и это
лишь некоторые из них, не говоря уже о поэтах. Но в таких вопро¬
сах Античность была бессильна, так что из писаний той эпохи брали
лишь то, что в них содержалось: мораль и любого рода истории о по¬
хождениях героев. Ведь и все описываемые авантюры тоже воспри¬
нимали с духовной точки зрения, то есть с точки зрения того, чему
в них можно научиться. Письмо канцлера Конрада, описывавшего
свою поездку по Сицилии, а при этом видевшего Сциллу и Харибду,
чудеса волшебника Вергилия и тому подобное, демонстрирует этот
перенос известного из духовной сферы на действительный телесный
мир, так что все эти сказочные звери и мифические создания Овидия
и Апулея, из «Сказания об Александре», затяжные блуждания Энея
1 Имеется в виду Никифор II Фока, бывший византийским императором
в 963—969 гт., он был убит Иоанном Цимисхием, что спровоцировало новый ви¬
ток конфликта Византии и киевского князя Святослава в Болгарии.
а Оттон II Рыжий (973—983) вступил на престол всего 18 лет от роду, так что
к моменту посольства Лиутпранда он действительно был еще юношей.
355
и Одиссея придавали фантазии во время крестовых походов опреде¬
ленное направление. И все же постепенно учились, переходя от фан¬
тазии, доверять и своим глазам.
Примечательно, что Античность, подарившая каждой из эпох то,
что той было необходимо, дала именно этому столетию. Вероятно,
в единственный раз она вынуждена была будить чувства, пусть даже
для далеких чудес и диковинок, нередко действуя здесь чуть ли не как
враг всего оформленного. Ведь в Средневековье и без того достаточно
было любых формальных и формализованных уз, которые были на¬
ложены на реальную жизнь из иного мира, на ту жизнь, которая была
столь прекрасна, священна и вечна в своих устоявшихся формах, что
переходила в чудо, но не жизнь, сводившуюся лишь к положенным
ей формам. Таким образом, тогда в Античности вовсе не искали но¬
вых форм, а лишь в уже имевшихся прежних пытались обнаружить и
пробудить те скрытые и рассеянные жизненные силы, которые в них
содержались. Таковы были те специфические авторы, что владели
умами в то время и пытались опереться на Античность, те их произве¬
дения, прямого доступа к которым сегодня мы почти не имеем, те бес¬
численные псевдоаристотелевские труды, в которых по большей части
передавался Аристотель, сделанный «более доступным» за счет нео-
платоновских спекуляций. Ведь тогда, разучившись полагаться на гла¬
за, искали не духовного смысла вещей, исходя от людей и их жизни, а,
наоборот, от мыслей вселенского масштаба нисходили до конкретики.
Таково было отношение к Античности, и только этого следовало ожи¬
дать от таких авторов, претендовавших на как можно большие образы
духовным оком, нежели реальным зрением. И здесь превосходными
посредниками послужили, разумеется, арабы. Именно они подобным
образом ознакомились с античной литературой, они восприняли ее
так, словно она как творение чистого духа была в конечном счете под¬
ходящей для насаждения ее на любой почве, в то время как все, что
придавало ей особую окраску специфического греческого и римского
бытия, для них оставалось совершенно скрытым. Ни один из истори¬
ков не перенял этого, ни один из поэтов! Что же должны были им дать
трагики, гимнопевцы и даже Гомер, из которого они считали нужным
знать и использовать лишь одну строчку: еГд KOtpavog алы, elg (3aaiAeug.‘
Однако они взяли все писания о медицине и природе, а также книги
почти всех философов со времен Александра Македонского, но из бо¬
лее ранних — лишь платоновские «Тимей», «Федон» и «Государство». 11 Да будет единый властитель, царь нам да будет единый (греч.) (из 2-й кни¬
ги «Илиады»; перевод Н. И. Гнедича).
iSb
Помимо авторов, писавших на натурфилософские темы, ближе всего
им оказались неоплатоники, в обработке которых они познакомились
и с великим систематизатором Аристотелем. Для великих арабских
философов X и XI веков Аль-Фараби1 и Авиценны Аристотель был все
еще доступен лишь в неоплатонической его компиляции, так что лишь
в XII веке появился великий арабский интерпретатор собственно ари¬
стотелевских текстов — испанец Аверроэс. Его аристотелевские труды
в более чистом виде, а также комментарии распространились по зем¬
лям Запада в переводах, однако в западноевропейский оборот, его же
посредством, вернулись и многие другие античные авторы, что было
одной из важнейших задач ученых. Сам Аверроэс умер в тот же год,
когда четырехлетний Фридрих был коронован в Палермо королем Си¬
цилии. Однако рассказывали легенду, будто Аверроэс жил при дворе
Фридриха.
Переводы с арабского действительно массово стали появлять¬
ся лишь с XII века, причем преимущественно, конечно, в Испании,
а там — в толедской школе, которая в эпоху Высокого Средневеко¬
вья одновременно славилась и как центр всяческого тайного знания:
астрологии, некромантии, хиромантии, пиромантии и всех прочих
мантий. Там трудились не только испанцы, как Доминикус Гундисса-
линус, но и выходцы из северной Италии, например Герхард Кремон¬
ский. По-видимому, уже на рубеже столетий из Толедо стали распро¬
страняться первые переводы аверроистских работ, а вместе с ними
«Физика» и «Метафизика» Аристотеля: уже в 1209 г. папа Иннокен¬
тий III на несколько лет запретил эти работы. Еще одним, пусть и на¬
много менее важным, сборным пунктом подобных трудов стал двор
норманнских королей в Палермо, второй портал, через который шло
проникновение восточной культуры. Здесь работали такие деятели,
как Евгений Палермский и адмирал Генрих Аристипп. Однако един¬
ственной, насколько нам известно, работой, что была там переведена
на арабский, стала «Оптика» Птолемея. Куда большее значение тог¬
дашний Палермо играл как перевалочный пункт для Византии, так
что здесь переводили на латынь в первую очередь греческие работы
и именно с греческого: помимо предсказаний Сивиллы Эритрейской
это были еще «Синтаксис» Птолемея, работы Евклида по оптике, его
«Элементы», а также труды Прокла, «Пневматика» Герона Алексан¬
дрийского, труды Аристотеля по логике и метеорологии, «Менон»
и «Федон» Платона и некоторые другие. Кроме того, известен и та- 11 Аль-Фараби (у Канторовича: Кинди Фараби) (870/872—951), философ, ма¬
тематик, теоретик музыки, комментатор Аристотеля.
мошний перевод на латынь «Тимея» авторства Халкидиуса и никог¬
да не подвергавшиеся утрате переводы аристотелевских «Топики»,
«Аналитики» и «Учения о категориях» авторства Боэция.
Следует предполагать, что Фридрих II был знаком с большин¬
ством этих работ. Вполне вероятно также, что уже в молодости он в
ходе тесных контактов с сарацинами Палермо познакомился с натур¬
философскими трудами на арабском, уж по меньшей мере испытав,
что такое арабская культура. В десятилетия смут на Сицилии, начав¬
шихся со смертью последнего норманнского короля,1 связанная с коро¬
левским двором деятельность переводчиков, разумеется, совершенно
прекратилась, и лишь когда в свое Сицилийское королевство вернул¬
ся Фридрих II, который везде пытался восстановить связь с древними
традициями, а уж тем более после его приезда из походов на Ближнем
Востоке, при императорском дворе возобновилась активная работа, и по
результатам своим она едва ли уступала свершениям центра в Толедо.
Но так как после взятия Константинополя крестоносцами (в 1204 г.)
и возникновения там Латинской империи интерес к Византии суще¬
ственно угас, а сам Фридрих II придавал большое значение именно
арабскому, то вопреки прежнему порядку теперь переводы с греческо¬
го оказались серьезно потеснены работой с трудами на арабском язы¬
ке. И теперь то, что ранее было открыто только самому императору,
усилиями многих ученых стало доступно всему Западу.
Когда Фридрих II в ходе своего коронационного похода прибыл
в Болонью, он уже тогда смог встретиться с самым знаменитым впо¬
следствии ученым, работавшим при его дворе: с Майклом Скотом. Мы
не обладаем надежными сведениями о биографии шотландца, в лю¬
бом случае карьеру свою как переводчика он начал в Толедо, где в
1217 г. перевел «Сферику» Альпетрагиуса.1 2 Через три года мы находим
его уже в Болонье, затем он некоторое время даже поддерживал связь
с папской курией, которой его рекомендовал епископ Кентерберий¬
ский, а около 1227 г. он, по всей видимости, уже прибыл к Фридриху II,
1 Не вполне ясно, имеет ли в виду автор Вильгельма II Доброго, деда Фрид¬
риха II по матери, скончавшегося в 1189 г., или наследовавшего ему незаконно¬
рожденного сына Танкреда, бывшего королем Сицилии в 1190—1194 гг. Послед¬
нему наследовал мальчик Вильгельм III, однако он проправил лишь 9 месяцев
в 1194 г., после чего был свергнут Генрихом VI, который стал королем Сицилии
как муж законной дочери Вильгельма II Констанции. Юный Вильгельм III был
через несколько лет (но уже после смерти Генриха VI) убит в заточении.
2 Имеется в виду «Книга об астрономии» Нур-ад-дина Юсуфа аль-Битруджи
(ум. ок. 1204 г.), известная очередной попыткой разработки теории вращения
небесных тел с опровержением теории эпициклов.
355
с которым он, возможно, познакомился во время беседы императора
с математиком Леонардо Пизанским. Майкла Скота — переводчика,
астролога и философа, математика и толкователя знамений — со¬
временники полагали магом, а Данте даже поместил его как мастера
«ведьминых плутней и колдовства» в одну из щелей Ада вместе с други¬
ми прорицателями, где они должны были шествовать вперед со свер¬
нутой назад головой. Тогда передавали бесчисленные удивительные
и жутковатые истории о нем и об императоре, которые и сегодня еще
обнаруживаются в новеллах и сборниках сказок романтиков, а весь тот
ореол суровости, что обрела эпоха до Фридриха II, частично связан
именно с этим придворным астрологом, которого называли «вторым
Аполлоном», а также рассказывали о нем, что, заранее зная о том, как
именно умрет, он всегда носил железный шлем, однако все равно был
убит — в точности как и предсказывал — упавшим камнем, видимо,
когда сопровождал императора в Германию в 1235 г.
Имя Майкла Скота стоит на куда большем числе произведений,
нежели было им создано. Однако вне сомнений то, что он перевел
аристотелевские De caelo и De anima с комментариями Аверроэса1
и, кроме того, сведенные Авиценной в единую книгу под названием
Liber animalium аристотелевские записи по зоологии: то есть «Исто¬
рию животных», а также «О частях животных» и другие трактаты,
всего 19 книг. Эта работа, как и большинство других, была посвящена
императору, впервые открыв для Запада аристотелевскую зоологию,
так что с личного экземпляра Фридриха уже в 1232 г. снял копию ма¬
гистр Генрих Кёльнский, которой позднее пользовался и Альберт
Великий.1 2 Да и переводы «Физики» и «Метафизики» приписывают¬
ся, хотя и необоснованно, также Скоту. Более вероятно его авторство
нескольких сомнительного рода философских трактатов вроде «Во¬
просов Николая Перипатетика» и попытки философской системати¬
ки. При дворе были известны и другие аристотелевские труды: по¬
мимо «Риторики» и «Метеорологии» также «Никомахова этика», в
то время как «Политика» появилась лишь десятилетие спустя. Зато
в большом количестве ходили при дворе различные псевдоаристо-
телевские сочинения. Позднее король Манфред приказал перевести
на латынь трактат De рото,3 который еще при Фридрихе был пере¬
веден на иврит, а в университет в Париже был отправлен труд Magna
1 То есть «О небе» и «О душе» (лат.).
2 Альберт Великий (1200—1280), один из крупнейших представителей схо¬
ластики, наставник Фомы Аквинского. Ныне признан в католичестве покровите¬
лем ученых за его заслуги в развитии западноевропейского аристотелизма.
3 «О яблоках» (лат.).
359
Moralia. Сам Фридрих в своей книге о соколиной охоте цитировал
псевдоаристотелевскую «Механику», а так называемая Problemata,
которую перевел с греческого один из живших в Греции ученых,
была посвящена императору; кроме того, известно о так называемой
«Теологии» или о «лер! pamAeia?»1 Аристотеля.
Извлечение из приписывавшегося также Аристотелю Secretion
secretorum1 2 для императора сделал другой ученый, магистр Теодор.
Как и Майкл Скот, он считался придворным философом и предпо¬
ложительно после смерти шотландца занял его место при дворе,
а позднее даже получил лен. Майкл Скот был представителем испан¬
ско-толедской школы, Теодор более склонялся к арабскому Ближне¬
му Востоку. Он прибыл, по-видимому, из Антиохии, якобы учился
в Багдаде и Мосуле и около 1236 г. был направлен к императору не¬
ким «великим халифом», вероятно — Аль-Камилем Египетским. Для
него было более чем достаточно объектов приложения сил: в течение
нескольких месяцев он работал астрологом и должен был составить
для императора гороскоп, трудился в канцелярии, ведя переписку
с арабскими владыками, был направлен посланником в Тунис; как
ученому ему пришлось переводить арабский трактат об охоте и, на¬
конец, — что не столь интеллектуально, но не менее важно, — он из¬
готовил для двора фиалковые сладости, порцию которых император
повелел отправить захворавшему Пьетро де Винье.
Учеником магистра Теодора называл себя в одном из медицин¬
ских трактатов Петр Испанец, о личности которого, правда, более
ничего не известно, как и о двух других деятелях, которых также на¬
зывали «придворными философами»: о магистре Иоанне из Палер¬
мо и о явно испанского происхождения магистре Доминике. Почти
все эти придворные ученые поддерживали тесные связи с кружком
Леонардо Пизанского, который добился распространения на За¬
пад арабской системы счисления. Как известно, и сам Фридрих II
встречался в Пизе с этим величайшим математиком Средневековья,
с которым он провел долгую беседу. И хотя Леонардо, в отличие от
других философов, не вступил на императорскую службу, однако са¬
мую значительную из его работ, «Абаку», он переслал для доработки
Майклу Скоту, а кроме того, ссылался на «великого философа» ма¬
гистра Теодора и посвятил свой Liber quadratorum3 императору, ко¬
торый, по-видимому, еще ранее основательно познакомился с рядом
1 «О царях» (др.-греч.).
2 «Тайна из тайн» (лат.).
3 «Книга квадратов» (лат.).
360
других трудов этого математика. Математика и астронома, ученого
Аль-Ханифи отправил к императору и султан Аль-Камиль, да и вооб¬
ще император лично очень высоко ставил математиков. Однако и все
придворные ученые тоже были математиками и должны были тако¬
выми являться, ведь это было непременным условием для решения
стоявших перед ними астрономических и астрологических задач.
Довольно редко оценивают в должной мере высокую значимость
в том столетии астрологии, именно в эту эпоху, пока что полностью
скованную рамками понятия о «времени»; из астрологического уче¬
та смены времен была поставлена задача, которой уделяли мало
внимания из-за веры в предсказания, ведь из пока что слабо офор¬
мившегося ощущения верного момента или же из метафизической
необходимости некоего события именно в этот момент в связи с рас¬
положением звезд намерены были получить подтверждение непо¬
средственно от вечности. Тогда еще не было места мнению, что и со¬
ответствующий миг может быть приближен силою вещей, а уж тем
более, что последняя может даже придать событиям вечный смысл.
Данте также при каждом важном событии сверялся с положением
планет, тем самым связывая вечное с моментом, в чем он оказывался
вовсе не так уж далек от воззрений Майкла Скота, заявлявшего: не¬
бесные тела не причина происходящего, но лишь знак его, как круг
перед входом в таверну — знак того, что внутри нее подают вино.
Астрономия и астрология занимали совершенно особое поло¬
жение при императорском дворе. От одного из султанов Фридрих
получил весьма дорого оборудованную обсерваторию, которая ста¬
ла и для него, и для его наследника Конрада самым драгоценным
из всех объектов на земле. От египетского султана он получил по¬
сланную тем арабскую работу по астрологии, «Книгу девяти судей», а
его сын Манфред приказал впоследствии перевести Centilogium des
Hermes,1 также астрологический труд, и Майкл Скот в конце концов
в своих Liber introductoris и Liber particularis1 2 смог свести в удиви¬
тельную энциклопедию всю полноту астрономически-астрологи-
ческих познаний своего времени. Не без причины Майкла считали
лучшим астрологом всего Средневековья, так что вскоре итальян¬
ские города оказались наводнены обнаруженными пророчествами
этого ученого.
Где бы ни показывался император, его всегда окружала толпа
толкователей звезд, и мало что итальянские властители сумели столь
1 «Пятикнижие Гермеса» (лат.).
2 «Книга по введению» (в астрологию) и «Книга частностей».
361
же быстро перенять у императора, как обращение к искусству астро¬
логов. Конечно, насколько Фридрих II на самом деле доверял мне¬
нию своих ученых, останется неизвестным. Хотя он нередко прика¬
зывал астрологам вычислить наиболее благоприятный час для того
или иного начинания — например, при основании города или высту¬
пая в поход, — однако вполне мог, подобно правителям эпохи Ренес¬
санса, думать при этом: звезды не лгут, лгут лишь астрологи. Он раз
за разом устраивал толкователям звезд проверку, к примеру Майклу
Скоту, который не только советовал ему: «Если Вы желаете получить
от мудреца хороший совет, то запросите его при нарастающей Луне»,
но и напоминал ему старый медицинский принцип: избегать крово¬
пускания, если Луна находится под знаком Близнецов. Император
захотел покарать астролога за ложь и в один из таких дней прика¬
зал вызвать его в баню.1 Кровопускание действительно прошло хо¬
рошо, однако, когда все уже было готово, банщик случайно выронил
ланцет, который пропорол императору ногу, так что он еще много
дней страдал от боли в этой ране. Другой раз Фридрих спросил своего
астролога, сколь далеко отстоит небо от его дворца. Как и ожидалось
всегда в таких случаях, Скот тут же вычислил расстояние. Тогда им¬
ператор отослал ученого, приказал углубить в землю данное помеще¬
ние или двор своей резиденции на ширину ладони, а по возвращении
просил Майкла еще раз вычислить расстояние. Тот немедленно заме¬
тил, что либо небеса отдалились на ладонь, либо дворец опустился.
Эти анекдоты весьма показательны для личности императора, ведь
они демонстрируют его недоверчивость не столько к вещам, сколь¬
ко к людям. Его окружение из астрологов, как и «гарем», очевидно
оставалось лишь на заднем плане на фоне его личности, которой та¬
инственный ореол был столь же нужен, как и ослепительный блеск.
Куда более астрономическим и философским интересам при¬
дворных, нежели астрологическим, послужили еврейские ученые из
Испании и Прованса, с которыми сносился император, а то и при¬
глашал их ко двору, за счет чего смог познакомиться и с еврейской
философией, которая тогда достигла расцвета в лице Маймонида.1 2
Фридрих II, о котором говорили, что он владеет девятью языками,
а письменно изъясняться может на семи из них, вполне возмож¬
но, учился и еврейскому, ведь он приказал перевести на этот язык
1 Кровопускания в Средневековье нередко проводились в банях, в том числе
без участия врачей.
2 Моте беи Маймой (1135/1138—1204), великий еврейский философ и бого¬
слов, врач, апологет и кодификатор средневекового иудаизма.
множество работ. В возрасте всего восемнадцати лет ко двору при¬
был Иуда беи Соломон Коэн, где составил энциклопедию из работ
Аристотеля, Евклида, Птолемея и испанского Альпетрагиуса. Один
из евреев упоминается и как секретарь Майкла Скота, ведь в Испа¬
нии было обычным делом, чтобы еврей помогал сведущему в латыни
при переводе с арабского. Выходцем из Прованса был Якоб беи Аб-
бамари, который перевел пять книг «Логики» Аристотеля с введени¬
ем Порфирия1 и комментариями Аверроэса, подготовил в Неаполе
перевод Птолемея на еврейский, а также изложил на этом же языке
«Элементы астрономии» Аль-Фаргани.1 2 Переводы были посвящены
императору и заканчивались пожеланием, чтобы при Фридрихе II,
этом «друге мудрости, который хранил меня», состоялось бы прише¬
ствие Мессии, и это было ни в коей мере не риторической фразой,
ведь 1240 год по иудейскому летоисчислению был 5000 годом от со¬
творения мира, так что как раз тогда ожидали появления Мессии;
а с другой стороны, однако, Фридрих пользовался среди евреев таким
уважением, что в одном из иудейских наставлений о мудрости, по¬
мимо анекдотов и высказываний Аристотеля, Александра Македон¬
ского, Порфирия и Теофраста, приводились в качестве одного из об¬
разцов высказывания и Фридриха II.
Работы Маймонида (ум. в 1205 г.) Фридрих II узнал благодаря
еще одному ученому: Моше бен Соломон из Салерно откомментиро¬
вал «Путеводитель растерянных». Но императору были знакомы и
другие труды великого еврейского последователя Аристотеля, а то,
что Фридрих действительно их читал, доказывают некоторые из его
бесед. Когда однажды говорили о Маймониде, а главный его труд
представлял собой интерпретацию Ветхого Завета и Талмуда,3 импе¬
ратор заявил: он пропустил объяснение, как же возник тот странный
ритуал у иудеев, согласно которому очищение производится пеплом
красной коровы. Он же, со своей стороны, полагает, что истоки этого
ритуала берут начало в Индии, где таким же образом сжигают крас¬
ного льва, о чем можно прочесть в «Книге индийских мудростей».
Но предположительно получивший Завет Моисей в связи с большой
опасностью, с которой сопряжена охота на льва, заповедовал евреям
вместо этого избрать для сожжения корову, ведь, как полагал импера¬
1 Порфирий (232/233—304/306), один из крупных представителей неоплато¬
нической школы, астролог, математик, теоретик музыки и критик христианства.
2 В русской традиции — Аль-Фергани (799—869/861), один из великих му¬
сульманских астрономов, доказавший шарообразность Земли. Имеется в виду
«Книга о небесных движениях и свод науки о звездах».
3 Имеется в виду «Мишне Тора».
363
тор, в пользу такого выбора могли быть и астрологические причины,
которые могли быть связаны с египетскими магами и заклинателями
духов!.. Другой раз беседовали о том, почему, согласно библейскому
предписанию, можно приносить в жертву только домашних живот¬
ных, но никогда — диких, на что император дал такое объяснение:
жертвы — это ведь своего рода подарки небесам, а дарить можно
лишь свою собственность, но не свободную дичь из окрестных уго¬
дий, которые никому не принадлежат.
Показательно, как в этой придворной «республике ученых» каж¬
дый был знаком с каждым и как поддерживали друг друга в научной
работе. Так, еврей Якоб бен Аббамари был дружен с Майклом Скотом,
на которого он нередко ссылался. Он, как сам писал, сработался со
Скотом, взяв у него профессиональные комментарии по поводу цело¬
го ряда фрагментов из Библии, в основном относительно натурфило¬
софских проблем, в ней затрагиваемых. Моше бен Соломон из Салер¬
но опять-таки вел ученые беседы с тем маркграфом Бертольдом фон
Хоэнбургом, который около 1240 г. служил валетом у императора,
а позднее его заботам был вверен юный Манфред... Таким образом,
научная жизнь при дворе распространялась и на эти дворянские кру¬
ги. Еще один придворный расспрашивал иудея Иегуду бен Соломона
о конструкции пяти тел из заданной фигуры, получив от него ука¬
зание обратиться к Евклиду. Еврейский ученый из Салерно вел, со
своей стороны, дискуссии с Петром Гибернцем, прославленным на¬
ставником из Неапольского университета, который позднее провел
чрезвычайно содержательную беседу с Манфредом и его друзьями.
Но что в этой вполне ренессансной по образу своему «академии»,
чьим главой был primus inter pares1 лично император, проявилось
впервые, так это тот взмывающий по-над религиозными и сослов¬
ными различиями свободный человеческий дух, который в светской
среде — пусть и в совершенно ином направлении — оказывался столь
же объединяющим началом, как в церковной — вера в Бога. Ведь уже
в послании, где заявлялось об основании университета в Неапо¬
ле (в некоторых отношениях копировавшего болонский документ
подобного рода), император указывал на эффект единения от имен¬
но этого ощущения: «Дворянство и владетельные лица последовали
бы обретаемым при учении доблестям и тем дали бы расцвет склон¬
ности к дружбе и даруемым ею благам». Обозначение такой свободы
человеческого духа как то, что формирует дружбу, предвещает но¬
вую, почти гуманистическую эпоху, которая уже смогла преодолеть
1 первым среди равных (лат.).
364
клерикальный дух. И это было проявлением той новой силы, что
принадлежала императору, ученым и школярам, которые, как пи¬
сал один из придворных, «населяют круг земной от моря до моря».
Когда Фридрих пересылал ученым и школярам Болоньи рукопись
логических и математических трактатов Аристотеля, которые наряду
с другими трудами заполняли шкафы в его сокровищницах, а теперь
попались на глаза ему, императору, когда он вел свои филологиче¬
ские и математические изыскания, то в сопроводительном письме
говорилось: адресатам сего письма следует с благодарностью при¬
нять сей подарок их друга, императора... amici Caesatis.1 Они, дескать,
вполне понимают, для чего пригодятся эти труды: чтобы «начерпать
новой воды из старых колодцев».
Таково было, правда, наилучшее из проявлений научной жизни
начинающегося при штауфеновском дворе Ренессанса. Однако для
собственно придворного круга при высокой ценности, придаваемой
всем проявлениям интеллектуальной сферы, возникала совершенно
иная проблема, которая становилась все более жгучей еще с эпохи
трубадуров, после появления духа светской вольности, ведь все чаще
задавались вопросом: в чем истинное благородство людское? благо¬
родство по крови или по духу? При императорском дворе, где собра¬
лись за единым занятием юристы из бюргерства, ученые и чиновни¬
ки из рыцарско-дворянской среды, где шло их общение и диспуты
с христианскими, иудейскими и мусульманскими философами, этот
вопрос обсуждался особенно оживленно, и однажды придворные об¬
ратились к Пьетро де Винье и Таддеусу из Сессы, обоим гроссхоф-
рихтерам, с просьбой рассудить этот спор. Посреднический ответ,
возможно, был дан с привлечением цитаты из Аристотеля самим
императором: благородство суть принадлежность к древнему вла¬
дельческому роду и достойное поведение. Точно так же высказывал¬
ся Фридрих и в послании об основании университета в Неаполе. Для
него, внука императоров и королей, духовное благородство было про¬
сто непредставимо без дворянства по крови, да и Данте в своей «Мо¬
нархии» занял схожую позицию. Правда, в своем «Пире» он полагал
ничтожным «потомственное владение», а основному трактату о вос¬
питании и входящим в него канцонам он предпослал слова Фридри¬
ха II, но лишь затем, чтобы с ним поспорить, хотя называл Штауфена
«великим логиком и большим ученым». Однако если уж спорить об
определении, то при императорском дворе уже состоялось взаимо¬
проникновение дворянства духа и дворянства по происхождению.
1 друга Цезаря (лат.).
Выше уже упоминалась беседа короля Манфреда с его другом
Петром Гибернцем. И этот разговор весьма наглядно демонстрирует,
какого рода вопросы занимали умы при дворе, пусть и в первое де¬
сятилетие после смерти Фридриха, однако же вполне в рамках круга
размышлений при жизни императора. Речь шла о важной проблеме:
«о целеполагании природы». Задавались вопросом: были ли созданы
части тела ради функций, либо же функции появились благодаря ча¬
стям тела, то есть, как спрашивал один из присутствовавших на дис¬
путе, являются ли когти хищных птиц, клыки волков, львиные пасти
изначально созданными природой для того, чтобы разрывать других
зверей. Весьма коварный и почти дьявольский вопрос! Ведь ответить
утвердительно означало: явление уничтожения — то есть Зло как та¬
ковое — в принципе дано от природы, причем по воле последней, да
и самого Творца. Так что Провидение посему имело целью не только
«добро» в христианском его толковании, а то желаемое состояние, ког¬
да в раю львы и агнцы вместе мирно играют на траве, теперь уже не
могло быть совмещено с установленным природой, то есть и самим Го¬
сподом, порядком во Вселенной. И вполне понятно... ведь любому го¬
сударственному деятелю такое идиллическое, словно шаббат, мировое
устройство должно было казаться диким беспорядком и искусствен¬
ной уравниловкой всех тварей земных, в том числе и Фридриху II, ко¬
торый полагал, что Адам был «королем». Однако насколько импера¬
тор заботился о сохранении рангов и иерархии даже в животном мире,
показывает такой анекдот: как-то раз он выпустил своего любимого
сокола, «которого лелеял больше, чем сына родного», на журавля. Со¬
кол взлетел и уже был над журавлем, когда вдруг увидел прямо под
собой молодого орленка, тут же спикировал на него и сразу убил. Ког¬
да это увидел император, он гневно подозвал юстициара и приказал
надеть колпачок любимому соколу, “perk’avea morto lo suo signore”,1
ведь орел — король птиц, а орленок, стало быть, являлся существом
более высокого ранга, но сокол убил своего господина! И то, что сам
Фридрих намерен был ввести aurea aetas,1 2 совершенно этому не про¬
тиворечит. Ибо если это сочтут необходимым, не только льву положе¬
но было демонстрировать выдержку, не разрывая пасущегося рядом
кролика в идиллии мирного насыщения на лугах, но и сохранять ее в
той же напряженности высочайшего темпа и выучки, что пестовалось
императорской юстицией. Таков был образ парадиза у императора,
ведь только в нем и сам он мог бы совершенно расслабиться.
1 «ведь эта птица убила своего господина» (вольгаре).
2 золотой век (лат.).
Петр Гибернец, кстати, уклонился от неверной постановки вопро¬
са: действительно ли когти и клыки созданы были для разрывания
других животных, но добавил: «В связи с потайным смыслом дан¬
ного вопроса некоторые усматривают здесь два принципа в устрой¬
стве вещей: принцип Зла и принцип Добра, но это же ересь, да еще
и безвкусная». Вместо этого он указал на заключающуюся в самой
материи необходимость всё и вся снабжать насущным. Под ересью
ученый здесь, очевидно, имел в виду популярное тогда неоманихей¬
ство; к тому времени повсеместно распространились секты дьяволо-
поклонников, к примеру люцифериане, утверждавшие, что Господь
несправедливо поместил Сатану в ад... ведь именно Сатана истинный
создатель всех вещей.
Еще одна группа проблем оказалась затронута (вероятно, возник¬
нув посредством труда Аристотеля) в беседе императора о толкова¬
нии одного фрагмента из Библии. Говорили о том, почему Маймонид
описывает земную материю, словно снег, на что император ответил:
ведь белое столь легко перенимает любой цвет, как и материя — при¬
даваемую форму... Поэтому снег здесь лишь образ этой пластичности
материи как таковой. Оформление материи вообще нередко занима¬
ло императора: уже в предисловии к кодексу подчеркивалось, что Го¬
сподь суть не просто творец исходной материи, но и тот, кто придал ей
форму. Однако эта проблема была тесно увязана с еще одной: создан
ли тот мир, о котором учил Аристотель, «Вечностью» или же Госпо¬
дом. На этот и иные метафизические вопросы, а также об известных
нестыковках между Аристотелем и его комментатором Александром
Афродисийским, труды которого также были знакомы императору,
Фридрих II пытался получить ответы от мусульманских ученых. Он
направил запросы в Сирию и Ирак, Малую Азию и в Йемен, так что в
конце концов через посредничество султана из Альмохадов1 они дош¬
ли до Ибн Сабина, марокканского ученого из Сеуты,1 2 который, как
писал он сам, «с улыбкой взял на себя труд ответить императору». Он
не пожелал принять многочисленные подарки императора, ведь он
лишь хотел выразить таким образом «торжество ислама» и неполно¬
ценность познаний христианского государя. И в ответах своих Ибн
1 Альмохады, берберская династия, правившая значительной империей
в Северной Африке и в мусульманской Испании в 1121—1269 гг* Власть халифов
имела сильный теократический оттенок. При дворе Альмохадов работал Аверро¬
эс. В период правления Фридриха II это государство переживало упадок.
2 Ибн Сабин (1217—1270), исламский ученый-суфий, ответы которого на
вопросы Фридриха даже стали отдельной книгой «Ответы на сицилийские во¬
просы».
Сабин продемонстрировал это более чем достаточно. В том числе
император спрашивал: «Каковы доказательства бессмертия души, и
вечно ли она пребывает?» На это Ибн Сабин в самых туманных вы¬
ражениях дал понять Фридриху, что император даже толком пра¬
вильно сформулировать вопрос не в силах. «О князь, который ищет
истины! — писал ученый. — Ты задал свои вопросы о природе души,
не указав, какого рода душа стала предметом твоего вопроса. Так что
Ты упустил из виду то, что безусловно необходимо, и в прискорбном
смешении нескольких предметов стал рассматривать одновременно
то, о чем следовало бы судить по отдельности. Однако что привело
тебя к такому смятению — так это Твоя неопытность в рассуждениях
о спекулятивных предметах, ведь исследования по ним следует про¬
водить в рамках особой сферы научного знания. Если бы Ты только
знал, сколь много выражений сводится к общему понятию о душе!
Если бы Ты знал диалектику и умел проводить различие между ко¬
нечным и бесконечным, между общим и частным, между одинаково
звучащими, но сомнительными понятиями и тем, что освящено в по¬
нятийном составе языка! Тогда Ты никогда бы так не ставил вопрос.
Ведь когда Ты спрашиваешь, что является доказательством бессмер¬
тия души, то твой вопрос можно понять и так: души растения, души
животного, рациональной души, души мудрости, души пророчества.
Но на какую же из этих душ направлен твой вопрос?»
В таком же тоне Ибн Сабин и продолжал, гордясь своими гро¬
мадными познаниями в различных мелочах, но будучи неспособным
дать ответ по-настоящему. О каждой из разновидности души он на¬
писал отдельную диссертацию и при этом ссылался и на Платона, и
на Моисея, и на Авиценну, и на брахманов, так что в итоге довольно
банально объявил ислам истинной верой. И все же кое-что ценное
содержалось даже в этой дискуссии, например ссылки на учения
брахманов, ибо за счет этого император не раз смог расширить свои
познания об Индии. Что же побудило императора вообще обращать¬
ся с такими вопросами к ученому? Разумеется, не простая прихоть
интеллектуала. Он искал доказательства в пользу того, чем он жил,
причем нередко шел на довольно странные способы их обретения.
Так, чтобы доказать смертность души, он однажды приказал запе¬
реть человека в очень плотно закупоривавшийся сосуд из-под вина,
чтобы тем самым продемонстрировать, что душа, которой никак не
выйти из этой емкости, погибла вместе с телом... По меньшей мере
так о нем рассказывали. Да и Маймонид в известной степени сбли¬
жался с подобной позицией тем, что он, как и аверроисты, пусть и с
иным обоснованием, отрицал всеобщую бессмертность, признавая ее
3>Ь8
лишь за душами истинно мудрых. Разумеется, общение императора с
ближневосточными учеными не было столь же неплодотворным, как
и его переписка с Ибн Сабином из Сеуты. Сами арабы рассказывали,
что Фридрих отправлял запросы по геометрии и астрономии в Мосул,
при этом речь шла о задаче, например, построения квадрата площа¬
дью в заданный сектор круга. Производился и обмен книгами. Так,
император якобы собрал для султана Египта пророчества Мерлина и
приказал перевести их на арабский, а сам получил из Туниса роман
«Сидрах», «книгу с любыми познаниями». Посланники императора,
которым бросилась в глаза необычайная ученость правителя Туниса —
позже они узнали, что он почерпнул ее из «Сидраха», — обратили
внимание своего монарха на эту книгу, а он тут же запросил у султана
позволения сделать с нее копию. В книге действительно содержались
вопросы и ответы по всем сферам жизни на земле и на небе. Некото¬
рые явно смогли заинтересовать императора, и он затем также задал
ряд вопросов. Ведь опаснейшим из качеств Фридриха было умение
за счет поставленных вопросов лишить устойчивости некогда столь
твердо установленные и само собой разумеющиеся истины. И как
позднее он пытался подорвать духовные основы папского владыче¬
ства за счет язвительно-невинного вопроса: а правда ли папа Григо¬
рий, так же как он, Штауфен, может подкрепить свои притязания на
власть ссылками на отца и деда, — так и теперь Фридрих II глубоко
вспорол средневековую картину мира целым рядом звучащих чуть
ли не ребячески вопросов, которые он порой задавал Майклу Скоту.
А тот рассказывал об этом в своей энциклопедии следующее:
«Когда Фридрих, император Рима, неизменно благородный,
очень долго поразмыслил в им же установленном порядке относи¬
тельно самых разных явлений по всей земле, о том, каковы они, как
себя проявляют на ней, в ней и под нею, то однажды он вызвал меня,
Майкла Скота, самого верного из его астрологов, на доверительную
беседу и тайно, что ему было по нраву, поставил передо мной целый
ряд вопросов об основаниях устройства на земле и о чудесах мира,
каковы они есть, причем начал говорить следующим образом:
„Наивернейший из моих мейстеров, Мы часто и различными
способами спрашивали и слышали от тебя ответы об одном или мно¬
гих небесных телах, о Солнце, Луне и созвездиях, об элементах, о Ми¬
ровой душе, о языческих и христианских народах и о прочих созда¬
ниях, что кругом распространены на земле и в земле, вроде растений
и металлов. Однако Мы ничего не слышали о тех таинствах, которые
есть увеселение Духа и отрада мудрости: о рае, о чистилище, об аде
и об основании, а также о чудесах земных. Поэтому Мы просим тебя
из любви твоей к мудрости и при верности твоей Нашей короне дать
нам разъяснение устройству земли.
Как именно укреплена земля над адом и как расположен ад под
землей?
Есть ли что еще, что несет земля, помимо воздуха и воды?
Или же она стоит сама по себе? Или покоится на небесах под нею?
А также: сколько есть небес?
Кто суть их управители?
Кто в основном пребывает на них?
Как далеко одно небо отстоит от другого по нашим меркам?
И что за пределами последнего из них, если их много?
Насколько одно из небес больше других?
На каком из небес явлен Господь, то есть где он представлен
в своем божественном величии и каким образом он восседает на не¬
бесном троне?
Каким образом сопровождают его ангелы и святые?
И что там делают без устали ангелы и святые пред лицом Господ¬
ним?
А также скажи Нам: сколько кругов ада?
Кто суть те души, что туда ввергнуты?
И каковы их имена?
Где эти круги ада, где чистилище, и где небесный рай? Под зем¬
лей, на земле или над землей?
И какова разница между душами, которые отправлены туда,
и теми, что низвергнуты с небес? И сколько мук адовых?
И знала ли душа обо всем этом во время земной жизни? И мо¬
жет ли душа к этой жизни вернуться, чтобы говорить или что-либо
показать кому-то? И как же тогда происходит, если душа живущего
человека переходит в другое живое существо и не имеет ни причины,
ни любви вернуться в первое из тел, а только ненависть, пусть даже
ничего и не произошло? Или кажется, что она вообще более не забо¬
тится о покинутых ею вещах, вне зависимости оттого, благословенны
они или прокляты?"»
И при сформулированных подобным образом вопросах можно
вспомнить схоластику, однако они в основном были чистыми мысли¬
тельными конструкциями вроде: как же без грехопадения стало бы
возможным распространение людей по всему свету? Или: как у но¬
ворожденного без зубов вырастают зубы, а у облысевших отрастают
волосы? Однако Фридрих II спрашивал только об устройстве мира.
Ведь с той же настойчивой деловитостью, с которой он пытался по¬
лучить сведения об устройстве потусторонних материй, он довольно
370
часто любил расспрашивать и посланцев из мусульманских стран о
том, как живут в различных экзотических странах, которые для него
были в известной степени столь абстрактны, как и Господни чертоги.
И эти вопросы о загробной жизни, которые до глубины души вол¬
новали людей в эпоху Фридриха, а людей пугливых доводили даже
до покаянного благоговения и до самобичеваний, для императора
удивительным образом были предметом совершенно безобидным,
из области познания и «увеселения духа». Он спрашивал потому,
что ему казалась чрезвычайно насущной задача познания тектоники
мироустройства, он должен был знать и то, как представляют себе
восседающего на троне Господа, ведь он должен был занимать трон
точно так же... Как судье ему было чрезвычайно важно ознакомиться
с казнями в аду, а как государственный деятель он задавал вполне
деловые вопросы об иерархии душ, ангелов и святых.
Этим размышлениям была чужда всякая музыка, ибо здесь вос¬
приятие оказывалось вполне предметным: о личной душевной со¬
причастности к предметам потусторонним, которых беспокойная
императорская душа попросту не ощущала. Вечное пребывание
души и вечное созерцание Господа для него не обладали никакой
привлекательностью: «Что же делают без устали ангелы пред лицом
Господним?» Однако другой вопрос — о том, невозможно ли возвра¬
щение к жизни, «хотя бы из-за ненависти», — вновь в полной мере
соответствует фразе, сказанной императором при известии об одном
городском восстании: «Ия был бы уже одной ногой в раю, однако
я вернусь, ведь мне необходимо отомстить Витербо!»
Позднее на все вопросы дал ответ Данте, причем так же деловито
и трезво, однако до самых сокровенных глубин он был увлечен миром
загробным и днем и ночью не переставал уделять ему место в своих
мыслях. И все же у него было много общего с императором в постанов¬
ке вопросов. Рассказывали о Фридрихе И, владевшем столькими язы¬
ками, что он пытался обнаружить и первый человеческий язык. Для
этой цели он приказал кормилицам специально вырастить нескольких
детей, строжайше запретив с ними разговаривать. «А вообще он наме¬
рен был получить доказательства тому, будут ли дети говорить на ев¬
рейском языке как на древнейшем, или на греческом, или на латыни,
или арабском, либо все же на языке родителей, от которых рождены».
Но попытка провалилась, ведь дети умерли... Однако эту же проблему
поставил и Данте, порой возвращаясь к ней в своем трактате «О народ¬
ном красноречии». Также и в другом небольшом труде De aqua et terra1
1 «О воде и земле» (лат.).
371
он описывает гидрологические явления, о которых так тщательно рас¬
спрашивал Фридрих II Майкла Скота. «Как же получилось, — любопыт¬
ствовал император, — что морская вода так горька и в различных местах
откладывает соли? А некоторые воды вдалеке от моря сладки, хотя все
они исходят из единого моря? И насчет сладкой воды: как получилось,
что она порой исторгается из земли, а иногда сочится из камней и дере¬
вьев, словно на виноградной лозе, когда ее обрезают по весне? И как же
это, что некоторые из источников сладки, мягко бурлят и чисты, другие
буйны нравом, а другие густы и полноводны? Мы очень сильно дивим¬
ся всем этим явлениям, ведь давно уже знаем, что все воды выходят из
моря и что, протекая через многие страны и русла, возвращаются
в море, которое суть исток и лоно всех вод текущих». Это мнение о един¬
стве всех земных вод разделял, как и все в его эпоху, Данте.
Однако самым важным здесь является эта способность импера¬
тора «очень удивляться по своему разумению». Ему бросались в глаза
вещи, на которые мог обратить внимание каждый, однако же столе¬
тиями они просто принимались как факт, без всякого стремления
как-то обосновать данное явление. И когда Фридрих однажды на¬
ходился в каком-то местечке вроде Поццуоли или Монтепульчиа-
но, то он, разумеется, захотел узнать подробности о тамошних уди¬
вительных источниках: «Откуда идут соленые и горькие источники,
которые в некоторых местностях бьют с такой силой, а также воды
с гнилостным запахом, как во многих купальнях и на болотах? Бе¬
рутся ли они сами по себе или откуда-то еще? Также и те воды, что
в некоторых местах горячи, очень теплы, а то и бурлят от кипения,
словно они в сосуде с разведенным под ним огнем? Есть ли в земле
какие-то пустоты, или же она твердое тело словно обыкновенный ка¬
мень?» Целый мир здесь внезапно открывался заново, он был полон
загадок. Во время крестового похода, пока плыли по морю, он хотел
наблюдать за ветрами: «Откуда идет ветер, исходит ли он из различ¬
ных частей круга земного?» Очевидно, здесь имелись в виду посто¬
янные сильные ветры в Средиземноморье. Предметом любопытства
для него были и вулканы: «Откуда берется огонь, который изливает¬
ся на землю, как на равнинах, так и с гор? Ведь дымы поднимаются то
тут, то там. Откуда они подпитываются и что вызывает их появление?
Ведь их видно в некоторых частях Сицилии и под Мессиной, у Этны,
Везувия, на Липарах1 и у Стромболи?» И уж явно имелись в виду
и поднимающиеся со дна морского вулканы, когда император спра¬
1 Группа островов вулканического происхождения, на которых и располо¬
жен знаменитый вулкан Стромболи.
Ж
шивал: «Как же так получается, что такие пламенные языки огня не
только над землей появляются, но и кое-где в индийских морях?»
А еще императора весьма занимали те тайные силы, что заклю¬
чены в материи, в различных предметах, а Фридрих II удивительным
образом умел обнаруживать их в своем государстве повсюду. Особую
любовь он питал к драгоценным камням, которые он покупал, даже
когда казна его была совершенно пуста, ведь он был уверен в том,
что в камнях должны быть заключены тайные virtutes.' И не толь¬
ко от пресвитера Иоанна получал Фридрих эти удивительные кам¬
ни: императору будто бы были доставлены и легендарные камни из
короны вавилонского дракона, обнаруженные неким рыбаком. Ему
была хорошо знакома и намагниченная стрелка, этот загадочный
инструмент, о котором еще в конце того столетия Брунетто Латини
писал Гвидо Кавальканти: «Мореход благодаря этому магниту может
избрать верный путь, однако лишь втайне... ведь ни один капитан
корабля не осмелится им воспользоваться, чтобы тут же не попасть
под подозрение в колдовстве. Даже матросы и те боятся идти на суд¬
но, если прознают, что у их капитана при себе подобные дьявольские
штуки». Различные качества минералов и металлов, опять-таки под¬
талкивавшие к изучению алхимии, также далеко не чуждому при
дворе искусству, очень точно описывал императору Майкл Скот:
к примеру, ртуть, это странное argentum vivum,1 2 залитая в ухо, делает
глухим. Кроме того, император поручил Майклу Скоту изложить ему
свойства различных веществ и трав (а на Сицилии был известен труд
Диоскорида о растениях3) как и об удивительных особенностях даль¬
них морей и рек: однажды Фридрих II отправил гонца в Норвегию,
чтобы разузнать о сути такого явления, как окаменелости.
Исходным пунктом для всех этих вопросов стала работа Майкла
Скота, являвшаяся не просто энциклопедией астрономическо-астро-
логического знания, но и компендиумом всех тайных знаний, в не¬
которых вопросах опиравшимся на опасные источники, например
на Liber perditionis animae und corporis,4 где содержались указания
на места обитания и имена демонов, а также на Liber auguriorum,5
о которой Майкл Скот — обычно послушное чадо церкви — писал,
что у него была эта книга и он ее прочитал, хотя Римская церковь
1 Здесь: духи (лат.).
2 живое серебро (лат.).
3 Точнее, «О лекарственных веществах» Педания Диоскорида (40—90), од¬
ного из основателей ботаники и фармакологии.
4 «Книга погибели для души и тела» (лат.).
, 5 «Книга авгуров» (лат.).
запрещает к ней обращаться. В его труде нет недостатка в числен¬
ной символике и в нумерологии: семерка господствует над миром,
ведь 7 — это число планет, металлов, искусств, цветов, тональностей
и запахов. И повсюду ощутимо стремление сочетать во Вселенной
всё и со всем согласно определенным законам. Так что Майкл Скот
пишет и о музыке сфер и при этом озвучивает старые принципы му¬
зыки еще от Боэция, а также новые — от Гвидо Аретинского,1 потому
что, уже по иному поводу, императору были даны пояснения и на¬
счет календаря. Свои огромные познания в астрономии и астроло¬
гии Скот черпал не только из «Альмагеста» и трудов Аль-Фергани,
многое он взял и у античных авторов, в том числе из сомнительных
схолий Германика, где содержались указания на Нигидия и Фуль-
генция, Гигина, Плиния, Марциана Капелла, Арата. Кроме того, из
старых схолий Скот перенимал и изображения звезд, и астрологи¬
ческие символы Марса и Юпитера, Стрельца и Кентавра, заимство¬
ванные у античных авторов, затем оказали влияние на живопись
Ренессанса, признаки чего там периодически встречаются, напри¬
мер на падуанских фресках Джотто. В астрологии Скот также об¬
ращался к арабскому наследию, прежде всего к Абу Машару, кото¬
рый также компилировал ряд античных работ: Гермеса, Дорофея,
вавилонянина Тевкра, а еще и персов и индийцев. Короче говоря,
при императорском дворе получил новую жизнь весь призрачный
мир Средиземноморья эпохи открытого всем восточным влияниям
Рима поздних императоров. Совершенно аналогично еретики в то
время обратились к гностицизму.
Обо всем этом было Фридриху II известно либо же он черпал все
ценные для себя познания в беседах, что демонстрирует ряд его диа¬
логов. «О счастливый император, — писал Майкл Скот, — если бы я
действительно верил, что в этом мире человек сможет когда-нибудь
уклониться от смерти благодаря своим познаниям, тогда Ты должен
был бы стать первым, кого Смерть минует...» Эрудиция Фридриха
должна была казаться громадной. Его взгляд обозревал все образо¬
ванные круги тогдашнего мира: испанский, провансальско-фран¬
цузский, римско-италийский, а также ближневосточный, который
делили меж собой арабы, греки и иудеи. Кроме того, сказывались и
его познания в языках, юриспруденции, античном стихосложении,
в римской образовательной литературе и схоластике, чьими метода¬
ми он, как показывает его книга о соколиной охоте, мог умело поль¬
1 Гвидо Аретинский (990—1050), монах и реформатор европейского нотного
письма, основоположник современного сольфеджио.
374
зоваться. Удивленные и завидовавшие современники называли его
stupor mundi.1
Еще более удивительным, чем этот набор сведений, было то, что
при этом император ни на мгновение не терял ясности кругозора, и
даже в научных сферах. Конечно, в том полумраке толкователей Все¬
ленной Фридрих II оставался одинок, однако в известном смысле
питавшую его почву просто нельзя переоценить. Но в том, на что он
действительно был нацелен, за ним не мог бы угнаться ни один из уче¬
нейших людей его времени, ведь это казалось слишком уж простым и
скромным, относясь к области воспринимаемого лишь зрением.
А принцип императора был такой: «Уверенность нельзя обрести лишь
ушами!», соответственно он и действовал, когда отправил искалечен¬
ных и ослепленных заговорщиков бродить по всем странам, чтобы все
народы узнали, каковы кары, налагаемые Штауфеном, «своими же
глазами, и на людей это производит большее впечатление, нежели то,
что дается слухом». При этом, разумеется, император вовсе не отка¬
зывался от тех духовных вспомогательных средств, что придают взору
должную остроту. Один арабский ученый, Шихаб ад-Дин, затронул
в своей работе по оптике «Внимательное наблюдение за увиденным
глазом» ряд интересовавших императора вопросов, ведь тот хотел
знать, например, почему Канопус на восходе кажется больше, нежели
в зените, почему при катаракте начинают видеть черные полосы и точ¬
ки, почему погруженное в воду копье кажется сломанным, то есть явно
о тех оптических иллюзиях, которым тщился найти объяснение Фрид¬
рих... Но для тех, кто полагается только на свои глаза, такие ошибки
восприятия могли бы оказывать лишь успокаивающее воззрение.
Как были связаны у Фридриха видение и знание, показывает
опять-таки его медицинское законодательство. В Мельфийских кон¬
ституциях говорится: «Так как никогда медицинские познания не
могут быть обретены без того, чтобы этого ранее не открыли логи¬
кой, то Мы повелеваем: чтобы никому не дозволено было изучать
медицину, прежде чем он по меньшей мере три года не занимался
логикой». Так что все изучавшие медицину в Салерно обязаны были
помимо своих хирургических и анатомических штудий, в которых им
порой предоставлялись в распоряжение трупы, посвятить пять лет
чтению Гиппократа и Галена. Лишь после этого, выдержав экзамен,
«если они полный год практиковались, помогая опытному врачу»,
они получали от императора назначение на должность врача. Ибо
они, как и аптекари, обязанные год изучать физику, тоже были госу-
1 Здесь: безумие мира (лат.).
375
дарственными чиновниками. Сам кайзер был весьма хорошо знаком
с искусством врачевания и анатомией как животных, так и людей.
Арабы просто поражались его медицинским познаниям, а Гиппокра¬
та он цитировал в своей книге о соколиной охоте. Кроме того, трактат
по медицине составил Скот, а также магистр Теодор, который, раз¬
рабатывая новую диетологию, писал императору: «Ваше Величество
приказали мне написать Вам определенные правила поддержания
здоровья... однако в Ваших руках давно уже есть древний список из
„Таинств" Аристотеля, который он направил царю Александру, когда
тот просил его в письме осведомить его о здравии телесном. Все, что
Вам следует об этом знать, целиком находится в этом письме». Меди¬
цинские рекомендации по поддержанию здоровья разрабатывал для
императора и некий Адам из Кремоны, и еще долгое время в Италии
были известны различные порошки, рецепты и снадобья, приписы¬
ваемые императору. Однако помимо медицински-анатомических
исследований человека Фридрих стремился к развитию и физиогно¬
мических наблюдений; по его требованию Майкл Скот составил по
арабским и греческим источникам в качестве третьей части своего
труда «Физиогномику», в посвящении которой он заверял импера¬
тора: усвоив такие знания, повелитель сможет узнать как грехи, так
и доблести окружающих с такой проницательностью, как будто за¬
глянул в их души.
Вот так постепенно спускались с горних высот духовных материй
к физическо-материальным воззрениям. Однако это созерцание, как
и наблюдение, исследование и обоснование природы и ее законов,
у Фридриха II превратилось в редкого вида страсть. Бесчисленные
анекдоты, повествующие о массе вопросов, но об одинаковом стрем¬
лении обосновать вновь наблюдаемый повседневный мир, выказы¬
вают и настоящую любознательность, стремление познать все ответы
на «как?» и «что?» и причинно-следственные связи жизни во всех ее
формах. Это была научная страсть, даже алчность, которая в извест¬
ной степени роднит Штауфена с Леонардо да Винчи, даже с Ницше —
правда, он был лишь начало, а те представляли собой финал соот¬
ветствующей эпохи. И там, где уже не хватало простого наблюдения,
Фридрих II переходил к научным испытаниям, что для Средневековья
было либо жестокостью, либо глупой шуткой. Так, рассказывали, что
Фридрих II приказал вспороть животы двум только что пообедавшим
мужчинам, один из которых прилег отдохнуть, а другой прогуливал¬
ся, дабы узнать, у кого из них лучше пищеварение. Изучая продол¬
жительность жизни рыб, Фридрих приказал продеть медное кольцо
в жабры карпа. На императора указывали и в истории про «ныряль-
т
щика», которого он отправил в Фаро,1 чтобы познакомиться с живот¬
ными и растениями морских глубин. В своих апулийских поместьях,
где император занимался коннозаводством, пытаясь улучшить поро¬
ду за счет скрещивания с берберскими лошадьми или, как на Мальте,
пробуя разводить верблюдов, не говоря уже о разведении собак, кур и
голубей, он ставил весьма своеобразные опыты. Так, чтобы иметь воз¬
можность пристального наблюдения за тем, как вылупляются цып¬
лята, каково их положение в яйце и вообще как идет высиживание,
он приказал построить искусственные инкубаторы, и, так как он слы¬
шал, что страусиные яйца зреют в горячем песке под солнцем, запро¬
сил у Аль-Камиля прислать ему их и несколько сведущих в этом деле
людей, а потом попытался добиться вылупления птенцов страуса на
апулийском солнце. Аль-Камиль, по-видимому, также прислал ему и
индийских какаду и пеликанов, а Фридрих на эти подарки ответил бе¬
лым павлином и белым же медведем. Он попытался выяснить, каким
образом воспринимают хищные птицы добычу — по запаху или зре¬
нием. «Нами было испытано это не раз. Ведь если соколов совсем ос¬
лепить (например, сшить им веки), то они не чувствуют даже брошен¬
ное в их сторону мясо, хотя обонянию их нет никаких препятствий».
Вероятно, впервые последовало продуманное и планомерное изуче¬
ние дикой природы, пристально наблюдали и фиксировали периоды
спаривания и выведения потомства, в итоге Фридрих установил пе¬
риоды запрета на охоту, и все звери Апулии, становившиеся добычей
охотников, могли быть благодарны именно ему за такое распоряже¬
ние. В целом ряде мест в своем королевстве он содержал зверинцы,
а большая часть его огромной коллекции, если только он не возил ее
с собой, размещалась в Лучере. Порой он рассылал по своим замкам
некоторое количество пойманных журавлей. Весьма символичен для
Фридриха был его большой виварий, огороженное стенами водоводов
пространство с болотами и прудами под Фоджей, где жили всевоз¬
можные виды водоплавающих птиц. То было фантастическое зрели¬
ще: колонны из мрамора и верде-антико, украшенный бронзовыми и
мраморными статуями дворец и в нем — германский император в со¬
провождении рабов-мавров и пажей, навещающий свои питомники,
чтобы наблюдать в них за пеликанами, журавлями, цаплями и дики¬
ми гусями, а также чужеземными болотными птицами!
Но все эти позывы увенчивались в конце концов страстью к охо¬
те, за которую Фридрих II заплатил крупнейшим поражением в сво¬
ей жизни: под Пармой. Охота для Фридриха не являлась, как для
.1 Ныне город в Южной Португалии.
его предков, заменой войне в мирное время, для него она стала ис¬
кусством, которое «целиком выходит из любви» (totum procedit ex
атоге), и то, как он охотился, оказалось связано и с духовными по¬
требностями, и с натурфилософскими штудиями. Конечно, для него
существовала лишь соколиная охота. Более всего в ней увлекала тай¬
ная власть над самыми быстрыми и наисвободнейшими животными:
над орлами, кречетами и соколами. Ведь когда одновременно в воз¬
духе на свободе кружились шесть, восемь, а то и десять соколов, почти
ускользающие за пределы взора и все же направляемые таинствен¬
ными силами, сокольничими, словно удерживающими их на невиди¬
мых нитях, чтобы по их знаку вернуться со смертоносной точностью,
презрев присущую им свободу, — то было не просто увлекательное
диво, но и высшая степень той выучки, которой Фридрих стремился
добиться и от людей. Он презирал охотников, которые выходили за
добычей с сетями или ловушками либо с помощью четвероногих, ибо
для него лишь соколиная охота была благородным занятием, ведь ей
следовало еще научиться от специального наставника, то есть овла¬
деть искусством. «Поэтому и получилось так, что хотя многие дворя¬
не пытались научиться этому, но даже немногие остались необучен¬
ными». Собак и охотничьих леопардов можно было смирить силой,
соколы в их дрессировке поддавались лишь человеческому интел¬
лекту. «Поэтому-то при соколиной охоте открывалось более тайн
о созданиях природных, нежели при всех иных видах охоты», — как
писал император в своей книге о соколах, чем, кстати, и объясняет¬
ся то, почему после исчезновения ловли с соколами властители дум,
вроде Фридриха Великого или Наполеона, не любили охоту. Однако
при этом ошеломляет и откровение о том, чего именно он искал в этой
забаве: тайной сути природы.
Из длившихся десятилетиями наблюдений за миром птиц полу¬
чилась в конце концов книга De arte venandi cum avibus.1 «Благодаря
своему великому и всепронизающему взгляду, а также занятиям на¬
турфилософией император лично написал книгу о природе и уходе за
птицами, в которой он продемонстрировал, сколь привержен любви
к мудрости», — писал хронист. И этот масштабный труд по зоологии
был ни в коем случае не монаршей причудой или игрой, ведь в мель¬
чайших деталях он был построен на личных наблюдениях или на про¬
зрениях и догадках, которыми с ним делились друзья и специалисты.
Многие десятилетия император вынашивал план написать эту рабо¬
ту по орнитологии (ведь это сам по себе изрядный труд) и десятиле¬
1 «Об искусстве охоты с птицами» (лат.).
Ш
тиями же собирал для нее материал, пока по настоянию своего сына
Манфреда наконец не засел за написание шести книг. «Его следует
полагать одним из крупнейших знатоков этой части зоологии из ко¬
гда-либо живших», — так отзывался, вовсе не переоценивая, Ранке об
этой книге, частично и до сих пор еще не утратившей актуальности.
Самое удивительное в этом трактате — та абсолютная деловитость, за
которой на самом деле скрывается более тайн из устройства природы,
нежели в космическо-астральных энциклопедиях придворных фило¬
софов, над которыми император при случае, как, впрочем, и по поводу
всего остального, бывало смеялся. Ибо следует представить себе, что
Фридрих II в столь специфическую по своему духу эпоху, когда всерьез
могли рассуждать о том, сколько ангелов танцует на кончике иглы,
в предисловии к своей книге об охоте с птицами по-академически ла¬
пидарно и почти программно заявлял: «Намерением нашим является
обозреть те вещи, как они есть (manifestare еа quae sunt sicut sunt)».
И прийти к такой трезвости и откровенности в оценках — когда не
ищут ничего ни под предметами, ни поверх оных, а только их самих,
и когда в любых познаниях видят в первую очередь повод убедиться в
самой главной мудрости из всех мудростей: что всякая вещь в первую
очередь является собой, — не помогли бы философы ни Запада, ни
Востока. И следует вспомнить о том, что всего столетие назад, ког¬
да в остальной Германии все еще пребывали на высотах философии
и чувственности, некто с разочарованием уезжал из Веймара потому,
что «там уже все лапки у жуков пересчитал».1
Сочинение императора «Об искусстве охоты с птицами» содержит
в себе куда больше, чем может показаться по названию. Первая часть
суть общие сведения о птицах, там дается их классификация, описаны
повадки, размножение и поиски пропитания, а также их расселение на
земле и способ гнездовки. Подробно описаны миграции перелетных
птиц, очень дотошно—строение костей, органы и их функции, отмечена
всякая мелочь в устройстве оперения, количество и расположение ма¬
ховых перьев, затем собственно полет, например: в каком соотношении
находится жесткость маховых перьев с частотой движения крыльями;
при этом бросается в глаза, что Фридрих привлекает для объяснений
известные ему трактаты, например «Механику» Псевдо-Аристотеля.
Любой взмах крыльями, говорится у него, суть часть кругового дви¬
жения, так что самые крайние из перьев описывают наиболее широ¬
кие круги. По законам, описанным в «Механике», куда большую роль
играет и больший вес. То есть внешние маховые перья с наибольшим
1 1 Вероятно, имеется в виду А. Шопенгауэр.
}79
размахом движения должны иметь возможность выдерживать и наи¬
больший вес, поэтому-то они имеют более прочное устройство, а жест¬
кость перьев возрастает во вполне определенной пропорции.
Во второй из шести книг император рассказывает о различных
видах охотничьих соколов, их ловле, натаскивании, порой ослепле¬
нии с помощью сшивания век, о том, как их нести на руке и бросать
в воздух. Фридрих II получал в подарок или просил прислать птиц
из самых разных стран, однажды он даже отправил осужденного на
казнь преступника в подземелье, чтобы тот выкрал гнездо белого
сокола. И когда император рассуждает о хищных птицах, прислан¬
ных ему из Испании и Болгарии, с Ближнего Востока и из Индии,
из Британии и Исландии, которую он помещает между Норвегией и
Гренландией,1 то здесь вновь проявляются его обширные познания
по географии животных и растений. При этом он отметил, что жи¬
вущие ближе к Северному полюсу, в арктических областях, птицы
сильнее, смелее, быстрее тех, что обитают в южных регионах, при¬
чем точно изложил, почему и отчего именно так, обнаружив, что два
считавшихся различными подвида соколов в действительности один
и тот же и лишь по климатическим причинам возникли некоторые
их различия. Фридрих собирал наблюдения из всех стран. Он при¬
казывал вызвать специалистов из Аравии и других далеких краев и
применял то, что оные «знали лучше», ведь «только наш опыт учит
нас тому или другому», как он писал, «а уверенность ушами не об¬
ретают». И то, что он знал только из рассказов, он по возможности
пытался обосновать. Так, к примеру, он исследовал легенду о том, что
черная казарка зарождается из червей и улиток в подгнившем дереве
на северных берегах. Однажды он отправил посланца на север, что¬
бы тот добыл такой кусок древесины, но посланец полностью про¬
яснил безосновательность этих россказней, и поэтому император смог
прийти к выводу, что этот вид диких гусей гнездится в слишком уж
отдаленных регионах, куда едва ли ступала нога человека. Рассказы,
проверить подлинность которых он не мог, Фридрих приводил лишь
с некоторыми оговорками. Так, упоминая описанную Плинием пти¬
цу феникс, он добавил: «Мы, однако, в это поверить не можем».
Хотя Фридрих II очень высоко ставил Аристотеля, однако пола¬
гал его ученым, все черпавшим лишь из книг, и осмелился отпустить
по поводу его рассуждений краткую ремарку: “non sic se habet”.1 2 «Мы
1 То есть император еще знал о Гренландии, контакты с которой до XIII в.
были весьма активными, но с конца столетия стали быстро сокращаться.
2 Здесь: но это не так (лат.).
350
следовали Аристотелю там, где надо было так поступить. Во многих
случаях, однако, казалось, что он отступает от истины, как мы смогли
убедиться на опыте, особенно в том, что касается природного устрой¬
ства некоторых птиц. Поэтому Мы следовали за князем философов
не во всем... ведь Аристотель не занимался охотой с ловчими птица¬
ми никогда или же редко, а вот Мы всегда ее любили и практикова¬
ли». Так что довольно часто император еще и поправлял Аристоте¬
ля: «Ведь Мы полагаем, что имеем некоторую сноровку в соколиной
охоте, не иначе». Или, после того как он описал смену вожака стаи
у водоплавающих птиц при их перестроении в клин или в вереницу:
«Таким образом, не слишком правдоподобно то, что Аристотель пи¬
шет, что вожаки у птиц не меняются...»
Таким образом, в книге императора содержались тысячи наблю¬
дений, формально ясных и наглядно расположенных, причем все¬
гда с переходом от общего к частному, как и учила схоластика. Строй
предложений, как правило, ясный, язык — в полную противополож¬
ность громыхающим императорским манифестам из канцелярии —
скромен, прост, деловит, однако всегда в превосходной форме, всегда
во множественном королевском числе и с такой определенностью,
что исключает какие-либо возражения. При этом, как признавался
император, зачастую оказывалось нелегко найти латинские синони¬
мы для арабских или провансальских специальных терминов. В но¬
вом подходе и угле зрения на проблему убеждают и многие сотни ри¬
сунков птиц, приложенных императором к его труду и, несомненно,
сделанных им собственноручно, ибо многие отчетливо сообщали, что
он хорошо рисовал. Уже первое роскошное двухтомное издание этой
работы, попавшее в 1248 г. под Пармой в руки врагов и, без сомне¬
ния, написанное рукой самого императора, а позднее доставшееся
Анжуйскому дому, содержало иллюстрации, повторенные и в после¬
дующих версиях трактата. Рисунки «соответствуют естеству» до мел¬
ких деталей, а вид изображений — птицы в полете и различные фазы
движения — свидетельствует об очень прилежном наблюдении их
автора, хотя великолепные цветные иллюстрации все же были изго¬
товлены каким-то художником. Видно влияние персидских или сара¬
цинских техник письма, возможно, имели в виду и античные стили...
Так или иначе, специалисты признают рисунки в книге о соколиной
охоте удивительно «ранними для своего времени», и то же относится
к сицилийской пластике.
Книга императора неоднократно переводилась на французский,
вытеснив все аналогичные произведения. У нее были и предшествен¬
ники в форме коротких инструкций сокольничим норманнского
351
был основатель, тот, кто станет первым такого рода: представляя со¬
бой забытый за много веков образ той борьбы, которая в позднейшие
времена даст сицилийскому тирану из династии Штауфенов прозви¬
ще Геракла Мусагета.
Фридрих II был более воин и спорщик, нежели рыцарь, так что
в нем недостает того блеска турнирных побед, слава которых тяну¬
лась за Фридрихом Барбароссой и в преклонные годы, ибо «игрой»
для Фридриха II были не рыцарские забавы, а развлечения интел¬
лектуального рода. Зато он никогда не избегал схватки действитель¬
но необходимой, будучи готов встретить любую опасность: схватив
щит, он шел на штурм осажденного города в передних рядах, а в ходе
битвы в открытом поле среди прочих всадников врубался в ряды вра¬
га, ведь его гнали вперед гнев и жажда мести. С юности он упраж¬
нял свое тело во владении оружием. Никогда и нигде его не могли
сломить испытания, и те трудности, что предъявляла жизнь в ходе
летних и зимних полевых кампаний, он вполне стойко переносил, не
подавая явных признаков утомления. Ибо несмотря на средний рост,
прекрасно развитое тело — не худощавое, а, скорее, крепко сбитое и
мускулистое, — обеспечило ему должную выдержку, боеспособность
и никогда не иссякавшую готовность к напряжению сил. Он оказался
совершенно не подвержен тяжелым заболеваниям, не считая перио¬
дического недомогания и единожды перенесенной лихорадки, так
что при всей внешней роскоши его необычайно строгий, в высшей
степени простой стиль жизни, когда он приказывал подавать ему тра¬
пезу единожды в день, а также казавшееся в его эпоху едва ли не дья¬
вольским стремление заботиться о своем теле по ближневосточным
канонам («Ведь даже по церковным праздникам он не отказывал себе
в принятии ванны!» — ворчал один нищенствующий монах) — все
это явно помогало ему сохранить известную моложавость, гибкость и
свежесть. В этом ему только способствовало то, какой образ жизни он
вел: не менее трети времени он проводил в седле, а половину из оно¬
го — еще и на охоте. Поэтому-то до последнего дня Фридрих II оказы¬
вался способен на любые физические усилия: к примеру, всего за два
года до смерти он предпринял по меньшей мере 24-часовую скачку
на своем вороном, Драконе, который в утренних сумерках мчал его
на охоту, в полдень — в бой, а ночью, еще и в крайней спешке, — от
Пармы до Кремоны, причем император оказался столь мало этим из¬
мотан, что после своего прибытия ночью в перепуганную Кремону
даже не отдыхал, а начал сразу же собирать войска, с которыми на
третий день снова ринулся в бой. И подобные свершения были для
него отнюдь не редки. Словно некогда тот Puer Apuliae, на неосед¬
354
ланном коне переплывавший реку вброд, император позднее, при
начале кампании в Ломбардии, преодолел со своей тяжелой конни¬
цей ускоренным переходом за две ночи и один день более 20 миль
(140 км), чтобы в финале этой скачки еще успеть застать врасплох и
захватить Виченцу, чему были до предела поражены современники.
При всей своей интеллектуальности Фридрих II был каким угод¬
но, только не неженкой. Столь же крепки и развиты были и члены
его тела: как-то раз ударом ноги он разорвал бок восставшему сара¬
цинскому эмиру, да и руки его славились не только красотой и силой,
но и умелостью и ловкостью пальцев. На одном из изображений, сде¬
ланных при вскрытии могилы 150 лет назад, показаны его длинные
и благородной формы кисти, спокойно сложенные на мече, и впол¬
не можно увидеть здесь штауфеновские наследные черты: еще в XII
веке современники обращали внимание на необыкновенной красоты
руки у Барбароссы.
Как именно изменилась внешность Фридриха II всего за пару
лет, теперь уже в деталях восстановить не удастся, к тому же важней¬
шее свидетельство, то есть большая мраморная статуя восседающего
на троне императора с капуанских ворот у моста, дошла до нас лишь
в виде остова. Помимо скудных литературных описаний хоть что-то
могут сказать монетные изображения на августалах, да и то лишь
полностью сохранившиеся экземпляры поздних выпусков. Однако
каждый из памятников отражает, насколько же много общего оста¬
валось у императора в любом возрасте с тем Puer Apuliae с «высоким
лбом и льющейся из глаз веселостью». Ведь все хронисты вплоть до
самых последних лет славили веселое выражение его большого от¬
крытого лица, да и все жители западных стран были едины в том, что
у него была красивая внешность, необычная и благородная. Все они
пытались обнаружить источник той загадочности, что излучал Фрид¬
рих II, которую, вероятно, он получил благодаря смешению крови:
смугловатую кожу и при этом подрумянившиеся щеки, а еще рыже¬
вато-светлые волосы, которых в последние годы, конечно, поубави¬
лось. Да и вообще: что-то неясное притягивало к Фридриху, так как
он и в зрелости совершенно не отпускал бороду, сохраняя впечатле¬
ние человека без определенного возраста, всегда в чем-то моложаво¬
го, хотя и открытое выражение лица лишь подчеркивало все его чер¬
ты, выдававшиеся вполне отчетливо: высоко посаженный, короткий
мощный нос, бросавшийся в глаза крепкий подбородок, как правило,
растянутый в насмешке рот — по меньшей мере так показано на мо¬
нетах — со слегка изогнутыми и полными губами. То есть этот особый
разной профиль императора, едва ли напоминющий традиционный
355
тип изображения германских императоров, схожих с Богом-Отцом,
который увенчался в образе Барбароссы, да и после Фридриха II им¬
ператоры эпохи Ренессанса быстро к нему вернулись.
«Пронырливый, скрытный, намеренно злой и жестокий, — так
отзывался об императоре один из его врагов, а затем добавлял: — Одна¬
ко если он хотел выказать свое благоволение, тогда мог быть и друже¬
любным, и веселым, и полным радушия». В присутствии Фридриха II
всякий испытывал чувство неуверенности, ведь внешняя любезная,
чарующая, привлекающая к себе дружелюбная манера странно со¬
четалась в нем с заставляющей отшатнуться строгостью, жесткостью
и жестокостью, оттенки которых неуловимо сменяли друг друга.
Ведь самым завораживающим во Фридрихе II должен был быть его
не свойственный эпохе, лишенный эмоций, а потому сбивающий
с толку и пугающий взгляд, так что никогда нельзя было понять, что
он выражает, и полагать его лишь «притворством» — значит строить
слишком неубедительные версии. По словам одного из друзей, у него
были глаза змеи, которые и притягивали, и гнали прочь: отнюдь не
тягуче-мигающий, острый или сверлящий взор, а предположитель¬
но тот совершенно откровенный и сияющий поток, незыблемость
которого словно отражает стабильность окружающего мира, и — что
было совершенно не по-христиански — ничего в нем не было от об¬
ращенного вовнутрь. И это деловитое спокойствие должно было дей¬
ствовать в тысячу раз более пугающим, таинственным, а то и жутким
образом, нежели бурные громыхания или проклятия. Возможно, это
именно то примечательное спокойствие совершенно ровно и парал¬
лельно взирающих на тебя глаз, что ранее почитали за mal occhio,1
а на Ближнем Востоке, что показательно, Фридриха II отметили как
человека с «пронзительным» взглядом.
Вряд ли можно передать словами, каким образом в этих таин¬
ственно-жутковатых глазах витал обнимающий мыслью как восточ¬
ные, так и западные земли утонченно-дерзкий дух его, отразившийся
в том громадном интеллекте, что сформировал и его «светлый лоб».
Но общее впечатление от облика при всей его откровенной твердости
и стальной несгибаемости включает в себя что-то неуловимо лириче¬
ское, что отражено даже не на полуримского облика августалах... То
было явно немецкое наследие, которое этот цезарь усвоил столь же
мало, как некогда это сделал и Наполеон.
Дурной глаз (итал.).
Глава VI
^Германский
император
Ш.
W
Фридрих II потратил на переустройство и закрепление нового
порядка в Сицилийском королевстве более года: в августе 1230 г. был
заключен мир с папой Григорием, а в августе 1231 г. было окончено
составление Конституций, и уже через несколько месяцев император
смог наконец покинуть свои наследственные владения, чтобы снова
полностью посвятить себя проблемам всей Римской империи. Обе¬
спечив свое владычество на юге, которое теперь едва ли можно было
сокрушить, он должен был задуматься о восстановлении авторитета
императорской власти и в империи, а потому распространить сферу
своего влияния на север, в верхнюю Италию и Германию.
У властителя империи были совершенно иные подлежащие ре¬
шению задачи, нежели у тирана Сицилии. Ни благоволение, ни
враждебность папы, буйно проявлявшиеся в открытых противоре¬
чиях, не имели никакого значения для Сицилийского королевства,
но спокойствие во всей империи все-таки основывалось на единении
обеих властей, да и само существование империи было возможно
лишь при условии, что обе силы будут осмотрительно дружелюбны и
миролюбивы. Имея духовных и светских князей как носителей вла¬
сти, эта империя олицетворялась не только монархом, как то было
в сицилийском чиновничьем государстве, но сообществом императо¬
ра и папы, которые лишь вместе, а не каждый по отдельности пред¬
ставляли собой «своего рода индивидуум», «словно два меча в одних
ножнах», словно два наместника истинного царя этого мира.
Правящий в самой прочной дружбе с папой христианский импе¬
ратор Средневековья: такова была картина, которую в последующие
годы пытался выказывать Фридрих II; казалось, что никогда еще он
так не стремился походить на своих предшественников на импера¬
торском троне, так демонстрировать преемственность с Карлом, От¬
тоном и Барбароссой, как в эти годы мира, когда его власть, вместо
того чтобы собирать в кулак силы для решительного удара, широко
растекалась над всеми землями обширной Римской империи, ибо
«по длине она была велика, а по ширине и вовсе оканчивалась у края
земли». Близилось блестящее завершение благородной император¬
ской эпохи, которой так резко положил конец Фридрих И. Однако
здесь предстояло еще раз обеспечить в ойкумене, согласно средне¬
вековым представлениям, «правильный порядок», то есть единение
обеих властей или же примат императора над подобными ему, над
князьями, и тогда в последний раз получили классические свои фор¬
мулировки представления о желаемом устройстве, демонстрируя то,
что они созрели для реализации. Идеалы эти были еще вполне со¬
держательные — потом, во времена доморощенных императоров
и увенчанных тиарами среднеиталийских местных князьков, они
раздавались лишь как пустые и лишенные смысла лозунги. В опреде¬
ленный момент во Фридрихе II еще узрели весь блеск старой герман¬
ской Римской империи, и незадолго до конца еще раз в пфальцах
на Неккаре и Рейне смогли увидеть светлое великолепие импера¬
торской роскоши, расцветшее под южным солнцем, а затем быстро
и навсегда угасшее. И только немцы хранили тоску по всему этому.
Однако, должно быть, смысл этих мирных лет заключался в созда¬
нии империи.
Из Фоджи император двинулся на север, в Равенну. Сицилийская
свита его была невелика, Берард Палермский и граф Фома Аквин¬
ский — единственные известные деятели, что в ней тогда состояли.
Предстояло навести порядок в делах Ломбардии и Германии, так что
задолго до этого германские князья получили приглашение прибыть
на съезд ко двору в Равенне в ноябре 1231 г. Первоначально Фридрих
явно планировал, что двинется в верхнюю Италию со своими войска¬
ми, однако по согласованию с папой, который дал ему определенные
гарантии покорности ломбардцев, он пока что отказался от военных
действий с тем результатом, что события 1226 г., когда он намерен
был провести съезд в Кремоне, повторились с завидной точностью.
Несмотря на то что император, чтобы побороть еретичество, пред¬
ставлялся как посланец папы, и Григорий IX действительно пытался
повлиять на ломбардцев, города даже и не подумали отправить своих
делегатов на придворный съезд, который должен был послужить «во
славу Господа, церкви, империи и цветущего состояния Ломбардии».
Напротив, Лига, хотя и находившаяся уже в стадии распада, при при¬
ближении императора немедленно снова сплотилась, и вновь мятеж¬
ники блокировали перевал Клаузен, отказавшись пропустить гер¬
манские войска.
В тот момент император просто не имел возможности эффек¬
тивно вмешаться. Так что съезд при дворе пришлось отложить на
несколько недель, до Рождества, и теперь император бесцельно про¬
водил время в древней столице готских королей и византийских ке¬
сарей. В ожидании он занялся отбором ценного строительного мате¬
390
риала — очевидно, это были античные колонны и изображения — и
перевозил их в свое королевство. Более того, из примечательного
и явно антикварного интереса он провел там настоящие раскопки,
в ходе которых расчистили могилу Галлы Плацидии,1 и снова были
открыты прекрасные мозаики, до того засыпанные обломками. Тог¬
да же открыли и три алебастровых саркофага с останками этой им¬
ператрицы, ее супруга Феодосия II,1 2 а также святого Елисея:3 однако
все же не это было целью императорского пребывания в Равенне. По¬
степенно туда стали съезжаться, и во все большем числе, германские
князья. Часть из них избрала морской путь через Венецию, другие,
переодевшись, пробрались через блокаду веронцев. Явился и гросс¬
мейстер Немецкого ордена Герман фон Зальца, а из средней Италии
прибыл недавно назначенный имперским наместником в Тоскане
Гебхард фон Арнштайн, тюрингский дворянин, старый знакомый
императора. Однако не хватало того, ради которого и планировалось
провести этот съезд при дворе: сына императора, короля Генриха.
Было известно, что уже некоторое время между Фридрихом II и
его молодым, примерно двадцати лет от роду, сыном нелады. Правда,
Фридрих не мог обвинить сына, которого он не видел более десяти
лет, в каком-либо тяжелом преступлении, однако он четко заметил
строптивое поведение германского короля: как в личных вопросах —
против своего царственного отца, так и в политических — против
империи в целом. В восемнадцать лет выйдя из-под опеки сначала
архиепископа Энгельберта Кёльнского, а после его убийства герцо¬
га баварского Людвига, Генрих вот уже три года, как правил само¬
стоятельно. Возможно, весьма походя в этом на самого императора,
который уже в двенадцать лет считал «позорным» иметь над собой
опекуна, а с четырнадцати лет имел счастье уже не быть обязанным
1 Галла Плацидия (388—450), дочь Феодосия Великого, жена императора
Констанция III и регент Западной Римской империи в 425—437 гг. за своего сына
Валентиниана III. Биография этой женщины была омрачена многочисленными
личными трагедиями и принуждением, а также массой политических ошибок.
В Равенне находится мавзолей Галлы Плацидии, а похоронена она была, веро¬
ятно, в Риме.
2 Автор ошибается: император Восточной Римской империи Феодосий II
(408—450) был в близком родстве с Галлой Плацидией, но он не был ее супру¬
гом. В мавзолее Галлы Плацидии находятся саркофаги ее мужа Констанция
и сына Валентиниана.
3 Сложно сказать, кого автор имеет в виду, однако один из крестителей Кав¬
казской Албании святой Елисей (конец I в. н. э.) вряд ли здесь имеется в виду.
391
признавать чью-либо власть, король Генрих был озабочен прежде
всего избавлением от покровительства и расширением своей само¬
стоятельности поначалу не столь от самого императора, сколь от ме¬
шавших, разумеется, всем германским королям князей. При этом он
вынужден был опираться на их противников: на бюргерство, которое
постепенно набирало вес в Германии (и уже недолго оставалось до по¬
явления крупных городских союзов), но также и на министериалов, то
есть тот слой низшего дворянства, который наряду с рыцарственны¬
ми менестрелями был весьма многочисленным в окружении Генриха.
Если бы король Генрих поступал так исходя из дальновидного поли¬
тического расчета, то есть из осознания, что в бюргерстве и рыцарстве
заключены самые мощные и жизнеспособные в Германии элементы,
то, вероятно, он вполне смог бы договориться на этой основе с им¬
ператором, уж по крайней мере выслушал бы его совет. Однако вся
его натура, в которой помимо любезных черт Штауфенов сочетались
признаки чего-то неопределенного, трепещущего и беспорядочного,
а потому его нередко упрекали в «легкомыслии», мало отвечала по¬
добному аккуратному обустройству в имеющейся политической об¬
становке, так что когда он раз за разом выказывал министериалам и
бюргерам свое благоволение, то это делалось прежде всего из строп¬
тивости и противоречия выступавшим против него князьям.
При таком поведении германский король уже очень скоро дол¬
жен был попасть в затруднительное положение. Ведь когда князья
в 1230 г. пребывали в Италии, чтобы добиться заключения мира меж¬
ду папой и императором в Чепрано,1 а потому Фридрих был весьма
обязан германской знати, Генрих принял в целом направленное про¬
тив князей решение, когда в ходе конфликта горожан Льежа с их епи¬
скопом взял первых под свое покровительство. Сам по себе это был не
особенно важный инцидент. Однако здесь речь шла о принципиаль¬
ном вопросе, так что на какой-то момент Генрих настроил против себя
всех князей. В январе 1231 г., сразу же после возращения из Италии,
князья вынудили короля собрать очень неудачный для него съезд
в Вормсе (май 1231 г.), во время которого все магнаты, временно забыв
о взаимных обидах, объединились в своем сопротивлении монарху
и на этот раз, правда с согласия императора, заставили беспомощного
короля гарантировать им привилегии, согласно которым — причем
именно в отношении городов — к «властителям земель» переходила
почти неограниченная власть на их территории, не считая нескольких
1 Часто этот договор, заключенный при посредничестве гроссмейстера Гер¬
мана фон Зальцы, называют миром в Сан-Джермано.
особых королевских полномочий. Король Генрих, намереваясь уси¬
лить свою власть на фоне становившихся все более могущественными
князей, ослабил корону, как никто другой из королей.
Поведение сына полностью противоречило политике императо¬
ра. Тот факт, что король вообще что-то решил предпринять против
находившихся на службе императора князей, должен был вызвать
негодование у Фридриха II, как и вообще курс сына, направленный
против князей. Ведь ничто не могло быть столь нежелательным для
императора, как беспорядки на севере, а действия сына весьма этому
посодействовали, и здесь теперь отчетливо проявился призрак анти-
штауфеновского союза князей. С другой стороны, король Генрих за
счет вырванных у него вормсских привилегий бессмысленно раздал
массу ценных залогов, и хотя сам Фридрих не выказывал серьезных
возражений насчет передачи князьям империи многих коронных
прав, это все же было сделано без всяких ответных жестов с их сто¬
роны, так что лишний раз проявилась политическая неловкость ко¬
роля. Сказывались и личные моменты. Генрих вознамерился разве¬
стись со своей супругой Маргаритой Австрийской, несмотря на то что
у пары уже родились дети; король хотел жениться на любви своей
юности Агнес Богемской. Это также случилось помимо воли импера¬
тора, который в свое время заключил этот австрийский брак с вполне
определенными политическими целями. Правда, этот вопрос быстро
удалось снять: Агнес, чтобы избежать лишних последствий, решила
принять постриг. И все же вся эта история только усилила взаимное
недовольство. Император вследствие данных инцидентов счел необ¬
ходимым провести с сыном беседу, поэтому пригласил его на съезд
при дворе в Равенне. И то, что король Генрих не последовал на зов
императора, было — вне зависимости от того, насколько он был или
не был при этом в своем праве, — явно необдуманным поступком.
Ведь до сих пор он мог показаться императору лишь неопытным го¬
сударственным деятелем, который объяснил бы свое отсутствие в Ра¬
венне, в конце концов, тем, что веронцы заблокировали перевал Клау¬
зен, но теперь король Генрих превратился в непочтительного сына,
и как раз из-за неповиновения, что ему было хорошо известно, он
и вызовет у Фридриха II особый гнев.
А последний тем временем совещался в Равенне с германскими
князьями и многочисленными итальянскими епископами насчет
Ломбардии и в итоге привлек Лигу к ответственности, когда она про¬
должила блокировать дорогу через перевал Клаузен. То, что объеди-
пившиеся города, теперь уже не имея никаких к тому оправданий,
своей строптивостью поставили в неудобное положение и папу, ведь
он же, в конце концов, за них ручался, хотя тайно только усиливал их
сопротивление, даже оказалось удобным для императора. Поведение
ломбардцев открыто продемонстрировало, что без насильственных
мер ему здесь не удастся восстановить сюзеренитет империи. Мир¬
ным путем наладить обстановку в верхней Италии, таким образом,
теперь уже было нельзя, к тому же каждое новое распоряжение импе¬
ратора вызывало только дополнительные осложнения. Так, Фридрих,
объявив бойкот Лиге, отдал указание, согласно которому остальные
города Ломбардии не должны были назначать ежегодных правите¬
лей — подеста — из городов, входящих в союз, из-за чего немедленно
ввязался в склоку с Генуей, которая только почтила императора осо¬
бенно торжественным посольством к нему. Незадолго до этого имен¬
но генуэзцы избрали на должность подеста одного миланца и теперь
оказались в тяжелом положении, ведь отказ от него привел бы их
к конфликту с Лигой, а в противном случае — с императором. И по¬
следний опять-таки не мог сделать для них исключения, едва успев
отдать распоряжение, так что, несмотря на сопротивление довольно
сильной проимператорской партии в Генуе, миланца все же остави¬
ли, после чего император немедленно принял контрмеры, причинив
немалый ущерб генуэзской торговле на Сицилии, хотя отношения
с Генуей ему портить очень не хотелось. Однако, не имея права силь¬
ного, проводить политику в Ломбардии было нельзя.
Папа Григорий вновь взял на себя посредничество между Лигой и
императором. Однако последнему едва ли приходилось многого ожи¬
дать от этого шага, ведь чем оканчиваются папские посреднические
акции и арбитражи, он уже хорошо знал. И недоверие, разумеется,
было вполне оправданным. Хотя Григорий утверждал, что поддер¬
живает императора, уже выбор и манера поведения папских деле¬
гатов отчетливо показывали, в чью пользу должен окончиться так
называемый непредвзятый третейский суд: папские переговорщики
были из числа явных врагов императора, кардиналы — уроженцы го¬
родов Лиги, которые, вместо того чтобы отправиться к мятежникам с
условиями обвиняемого ломбардцами императора, сначала провели
переговоры с лидерами восставших и наконец, уже с выработанными
требованиями, поехали в Равенну. Однако император не позволил бы
себе просто выслушать доклад о результатах этих переговоров — их
содержание ему было известно заранее. Как раз в этот момент он не
хотел настраивать против себя папу, который был ему еще нужен, по¬
этому, когда папские делегаты в начале марта прибыли в Равенну,
394
они, к своему удивлению, его уже там не застали. Фридрих, по своему
обыкновению, к вечеру выехал из города, поднялся на борт ожидав¬
шей его у берега и готовой к отплытию галеры и в сопровождении
небольшой свиты скрылся в тумане. Необходимые распоряжения он
давно уже отдал. Поскольку он знал, что ему придется какое-то вре¬
мя пробыть вдали от Сицилийского королевства, то направил на юг
Томмазо да Аквино, остальных участников съезда постепенно распу¬
стил, оставив лишь германских князей, вознамерившись провести на
Пасху еще одно собрание в Аквилее. И на этот раз он оправил своему
сыну не приглашение, а приказ прибыть туда морским путем.
Остававшиеся в Равенне очень скоро получили неожиданное для
них известие, что император сначала направится в Венецию, и туда
же за ним сухопутным путем должны были последовать его магна¬
ты. Поскольку отношения с Генуей император испортил, то теперь
он пытался привлечь на свою сторону Венецию, а также использо¬
вать в свою пользу соперничество обоих городов на Востоке. Однако
были тому и другие весомые причины. Поскольку перевал Клаузен
по-прежнему был закрыт, дорога через Венецию и Фриульскую мар¬
ку оставалась единственной связью с Германией, а потому хорошие
отношения с венецианцами для императора были весьма значимы.
Морское путешествие вело через Комаккьо, Лорето и Кьоджу. В Ло¬
рето император немного задержался, принял здесь поспешивших
к нему посланцев самостоятельной и не входившей в империю ре¬
спублики и сообщил им о своем желании посетить Венецию, дабы
почтить святого Марка, покровителя города. Немедленно собран¬
ный венецианский Большой совет решил удовлетворить пожелание
императора, и он отплыл в Кьоджу. И хотя император задействовал
все свое обаяние, когда в конце концов высадился на площади Сан-
Марко вместе с дожем Якопо Тьеполо,1 торжественно и с почестями
принятый венецианцами; и хотя он преподнес ценные вклады их
святому покровителю из золота и драгоценных камней, а от любив¬
ших реликвии жителей Венеции1 2 получил в ответный дар часть дере¬
вянного Креста Спасителя; и хотя он осыпал город, чуть ли не против
его воли, привилегиями и освобождениями от торговых пошлин
1 Якопо Тьеполо был дожем Венеции в 1229—1249 гг., являясь достаточно за¬
метным государственным деятелем за всю многовековую историю республики.
2 Ирония автора вызвана пристрастием венецианцев к спекуляциям много¬
численными подделками, вывезенными с Ближнего Востока и особенно Святой
земди.
395
в Сицилийском королевстве — преодолеть недоверие этих мореходов
и торговцев не смог, а оно было сравнимо только с их неукротимой
отвагой. Венецианцы благодаря своим громадным владениям в Ле¬
ванте, прежде всего в Латинской империи,1 чувствовали себя едва ли
не ровней императору. Они не желали связывать себя обязательства¬
ми перед ним, а когда один из венецианских золотых дел мастеров
получил от императора заказ выковать ему корону, то Большой совет
дал на то позволение лишь при условии, что это не нанесет ущерба
республике. Мощь императора казалась Венеции опасной, и поэтому
с ним не хотели иметь ничего общего. При первой же возможности
республика встала на сторону ломбардских врагов Фридриха, чтобы,
конечно, затем первым из городов заключить с ним мир, как только
папой стал генуэзец.2
На Пасху 1232 г. в Аквилею к Фридриху II съехалось невидан¬
но много германских князей. Король Генрих поначалу еще пытался
уклониться от отцовского приказа, однако по настоятельным увеще¬
ваниям нескольких вернувшихся из Равенны князей, которые при¬
были к молодому монарху в Аугсбург и сообщили ему о настроении
императора, Генрих все же позволил себя уговорить и крайне неохот¬
но явился на объявленный для него съезд при дворе. Однако Аквилея
по приказу императора была закрыта для короля: ему и немногочис¬
ленным его сопровождающим в качестве места пребывания был вы¬
делен расположенный неподалеку Чивидале. Вполне деловито Фри¬
дрих вел из Аквилеи переговоры со своим сыном, и лишь когда тот
подчинился императорским условиям, ему дозволили — впервые за
более чем десять лет — встретиться с отцом лицом к лицу. Как отец,
позднее писал Фридрих, он вполне оправдывал сына, однако как им¬
ператор выдвинул к непокорному королю жесткие требования. В Чи¬
видале, куда спустя несколько недель переместился съезд, королю
Генриху в присутствии его оппонентов-князей пришлось поклясться
впредь исполнять все приказы императора и относиться с уважением
к германским князьям как «к светочам и покровителям империи»,
«зенице ока» императора. Клятва сопровождалась еще и обратным
заверением: Генрих освобождал князей от присяги ему на верность
в случае, если он снова не повинуется отцу, причем ему пришлось
даже просить их, если таковое произойдет, обратиться против него
' В связи с решающей ролью Венеции в Четвертом крестовом походе именно
им досталась львиная доля при разделе византийских владений.
* Имеется в виду Иннокентий IV, ставший папой римским в июне 1243 г.
мосле затяжных выборов очередного понтифика. Его правление продлилось до
конца 1254 г¬
к императору. Однако император, используя все преимущества сразу,
выдвинул и еще одно требование: Генрих должен был написать свя¬
тому отцу о том, какую присягу он принес «божественному Августу»,
просить папу Григория отлучить его от церкви без предупреждения,
если он нарушит данные отцу обещания. Так что всегда протививши¬
еся римским императорам силы — князья и папа — были Фридрихом
ловко и незаметно перенаправлены в желаемом ему направлении за
счет непокорного сына. Генриху, веселому королю, находящемуся
теперь под надзором князей и папы, был назначен своего рода испы¬
тательный срок, и это было совершенно невыносимое для него поло¬
жение, куда хуже возможного смещения с трона, показавшегося бы
по сравнению с этим милостью. Теперь он, так стремившийся быть
самостоятельным и независимым, оказался лишен всякой положен¬
ной королю свободы действий. Однако действия императора в дан¬
ном случае были, по сути, теми же, что и в отношении восставших
против него городов: безусловное смирение перед монархом, при¬
сяга в повиновении, подчинение контролю императорского уполно¬
моченного. Но король Генрих не был бы Штауфеном, если бы конец
его мечтаниям не оказался началом его трагедии.
Съезд при дворе во Фриульской марке, который затянулся до
конца мая, а из Чивидале перенесенный сначала в Удине, а затем в
Порденоне, чтобы тем самым не взваливать все его тяготы на один-
единственный город, оказался чрезвычайно важен для устройства
Германии, и нередко отмечалось, что следствия принятых там реше¬
ний дают о себе знать и по сегодняшний день. После того как король
Генрих однажды позволил германским князьям иметь те огромные
вормсские привилегии, теперь и Фридрих II попросту не мог посту¬
пить иначе; он был вынужден подтвердить со своей стороны этот
«указ в пользу князей». Но этим же было сделано и так, что на Фри¬
дрихе, последнем из германских императоров, что был избран в старой
традиции как один из племенных герцогов, подошла к концу старая
германская племенная власть королей как военных вождей, ведь с
того момента с точки зрения государственного устройства Германия
уже была союзом князей или находилась под совместным княжеским
управлением.
Любой германский государственный деятель сталкивался с не¬
обходимостью решать одну и ту же проблему: устанавливать кор¬
ректные связи между империей и ее составными частями. Однако
из всех прежних вариантов решения каждый в отдельности казался
397
столь же верным для данного конкретного момента, сколь и непри¬
емлемым в качестве постоянного способа, при этом каждый имел
роковые последствия. В эпоху Фридриха II проблема представлялась
примерно так: нараставшее повсюду стремление к государственной
самостоятельности, а также абсолютизм, который был установлен
в Сицилийском королевстве, надо было непременно как-то увязать с
племенными, ленными и военными способами организации издавна
существовавшей власти у германцев. От Фридриха II вряд ли этого
можно было ожидать, он никогда даже не рассматривал попытку пре¬
вратить всю Германию в подобие того, что он сделал в Сицилийском
королевстве, то есть устроить единое германское чиновничье госу¬
дарство. Впоследствии он все-таки делал попытки применить свою
сицилийскую модель управления с помощью чиновников в Бургундии
и Тироле, а также, пусть и в более умеренных масштабах, в Австрии,
и даже казалось, что Фридрих вознамерился провести с юга на север
постепенное «сицилианизирование» всей империи, но попросту не
успел этого сделать, ведь он так и не смог усмирить Ломбардию и пре¬
ждевременно скончался. И все же признаков того, чтобы император
планировал распространить далее к северу свою уже известную по ее
сицилийской форме систему, не видно; она не только сразу же встре¬
тила бы сопротивление всех исторически сложившихся сил страны,
но оказалась бы лишена главного условия: базового и в том числе
бюргерского образования, то есть того самого широкого слоя низших
юристов, на которых и было основано сицилийско-итальянское го¬
сударство, где они сменили феодальную систему. Поэтому Фридрих
никогда и не думал искоренить феодальные власти в обширной и не¬
однородной Германии и править там с помощью чиновников без по¬
средничества князей, не говоря уже о том, что германские князья
и епископы были не чета сицилийским баронам и клирикам диоце-
зии, ведь они являлись ровней самому императору.
Таким образом, император отказался от того, чтобы осущест¬
влять в Германии прямое правление, а потому пришлось поставить
эту задачу перед князьями, которые и без того стремились к самосто¬
ятельности и давно уже пытались расширить свои права относитель¬
но короны. Если же Фридрих II теперь и дозволил, а то и поддержал
эти устремления князей, то это, разумеется, самым тесным образом
было связано с той универсалистской штауфеновской император¬
ской политикой, курс которой постепенно обострился только в Лом¬
бардии. Фридрих И, более чем любой другой император, являлся в
первую очередь императором, причем наднациональным, римским,
а потому выстраивал свою огромную центральноевропейскую им¬
перию, которая простиралась от Сиракуз до Фрисландии и Балтий¬
ского моря, но для этого ему нужна была прежде всего усмиренная
Ломбардия. Без ее покорения империя бы распалась. Но для того,
чтобы держать Ломбардию в повиновении, Фридрих нуждался в во¬
енных силах Германии, даже более того — в прочном спокойствии
на севере и в надежном тылу в виде преданных ему духовных и свет¬
ских германских владык. Все эти столь склонные к центробежным
тенденциям силы, так мешавшие победным шествиям целого ряда
императоров, он смог купить, отказавшись от ряда своих прав и при¬
вилегий. Он смело взялся за эту масштабную задачу, ибо благодаря
своим сицилийским богатствам и имевшимся у него средствам мог
достаточно легко перенести соответствующие затраты. Сицилийским
золотом в небогатой Германии можно было добиться многого; кроме
того, своей уступчивостью он твердо приковал к себе князей, и эта
связь — с учетом последовавших далее стычек с церковью — продер¬
жалась необычайно долго.
Нет оснований сомневаться в том, что к дарованию князьям при¬
вилегий Фридриха побудили соображения целесообразности и высшей
необходимости. Однако то, к чему это привело, — вне зависимости от
того, желал этого император или нет, — являлось чуть ли не суверен¬
ной самостоятельностью отдельных князей в их владениях. То есть те
уступки для духовных владык, на которые Фридрих пошел в начале
своего правления, теперь, после подтверждения вормсских решений
и после съезда во Фриульской марке, были распространены и на свет¬
ских властителей, чем было достигнуто известное единообразие среди
князей Германии. Будучи фактически уравненными в своих правах,
князья теперь воспринимали себя не столько как единое сообщество,
сколько как товарищество по интересам, и это могло быть выгодно или
невыгодно императору в зависимости от того, какую он займет в отно¬
шении них позицию. Согласно новым привилегиям, император теперь
уступал большинство прав короны во владениях князей, признавая за
ними примерно следующее: он не только отказывался от права коро¬
левской монетной чеканки в княжеских землях, а также от права воз¬
водить укрепления вне территорий собственно империи — он даже
от королевского правосудия в княжеских землях отрекался в пользу
князей или «владельцев земель», как они отныне стали называться,
и это говорило о многом. Их власть над подданными теперь была су¬
щественно усилена тем, что суды низшей инстанции оказались прямо
подчинены князьям, а прочая некняжеская юрисдикция в землях ока¬
залась ограничена или вовсе отменена. Все другие пункты привилегий
им$ли то же направление, так что теперь князья действительно полу¬
399
чили почти автократическую власть либо были на пути к тому, чтобы
обрести таковую. Тем самым всякая интенсификация государственно¬
го управления по сицилийскому образцу оказалась в Германии блоки¬
рована, но не в пользу центральной королевской власти и даже не ис¬
ходя из ее распоряжений, а только в пользу отдельных частей страны,
в пользу князей. Теперь они могли формировать свои государства, а
созидательные силы, присущие единству племени и страны, было на¬
много легче освободить и развивать под прямым и полным правлени¬
ем мелкого монарха, чем при опосредованном правлении императора,
которому мешают князья, или князя, которому мешает существование
навязчивых королевских прав. Таким образом, было положено нача¬
ло полному исключению промежуточных инстанций между уровнями
власти на местах, и поэтому стало возможным упрочить устройство от¬
дельных центров управления.
С этой точки зрения такая политика императора — усиление вла¬
сти — представляется шагом к упрощению всего германского госу¬
дарственного устройства, причем очень важным для консолидации
разобщенных, обширных германских земель, в которых вся сила и
государственность оказались в руках отдельных племен, а не герман¬
цев вообще. Однако такая политика Фридриха II таила в себе боль¬
шую опасность. Чем более укреплялось местное правление, тем менее
приходилось иметь в виду единое германское государство. Именно
этот курс закрепил многообразие Германии: прочное объединение
германцев в одно «германское государство» Фридрих II окончатель¬
но сорвал. Но даже для всемирной империи было, безусловно, вредно
то, что князья, полностью поглощенные обустройством только своих
территорий, теперь не выказывали сколько-нибудь деятельного уча¬
стия в судьбе целой державы. Но для Фридриха самым важным было,
возможно, то, чтобы князья сохраняли спокойствие и при необходи¬
мости могли выступить всем своим авторитетом на его стороне, как
затем и происходило в течение двух десятилетий. Сколь бесконечно
роковые последствия возымела такая усиленная самостоятельность
князей в тот момент, когда вместе с Римской империей рухнуло и то
последнее, что собирало и объединяло отдельные владения, когда
каждый из правителей теперь действовал лишь ради пользы и целей
своей земли, но во вред Германии в целом, постепенно увязая без им¬
ператора, без империи, в отрезанном от остального мира провинци¬
ализме, — все это достаточно хорошо известно. Такая многоголовая
гидра княжеской власти должна была только усилить безначалие,
по-настоящему обнажив и углубив множество трещин и расколов,
которые под пеленой Римской империи еще как-то скрывались.
400
Поэтому-то так сложно представить, чтобы государственный дея¬
тель масштаба Фридриха II, желая подчинить интересы Германии
нуждам общемировой империи, все же не смог составить себе пред¬
ставление об общей ситуации в северном из своих королевств, а по¬
тому стал приспосабливаться под реалии уже отступавшего Средне¬
вековья. Ведь едва ли его могла устраивать лишь видимость власти,
а уж если препятствовать таковой, то ему следовало, учитывая новые
обстоятельства, придать всему королевству совершенно иную форму.
И то, что он имел в виду нечто вполне определенное, показывают не¬
которые меры, которые должны были пойти на пользу поставленной
выше всех властей центральной императорской власти. Можно пола¬
гать, что император в случае быстрого и успешного исхода боев в Лом¬
бардии нацелился на установление в некоторой степени однородного
управления всеми территориями, а князей империи, гарантировав их
суверенитет, обратил в наместников, подобных появившимся позд¬
нее генеральным викариям Италии также княжеского, а то и коро¬
левского рода. Масштабное собрание имперских законов и вообще
кодификация, на которую император был вполне способен и о чем
он, несомненно, задумывался, вполне могли бы переориентировать в
определенном направлении княжеские местные правительства, а чуть
позднее назначение в Германию хоф-юстициара указало бы на то, что
высшая императорская юрисдикция теперь проявляется куда силь¬
нее, чем прежде, хотя текущие судебные дела на территории земель
остались бы в ведении князей. Но самое важное было то, что импе¬
ратор должен был обладать позитивной властью, которая могла бы
компенсировать те встречные гарантии верности князей, от которых
он отказался. То есть в его распоряжении должен был оказаться иной,
но равноценный рычаг власти, который бы принудил князей к пови¬
новению, то есть при необходимости обеспечил единство державы.
Поэтому-то огромный интерес представляют выводы, которые
сделал Фридрих II из этой реорганизации властей в Германии. Те¬
перь император, отрекшийся от стольких прав, должен был оставать¬
ся первым и самым могущественным из всех князей благодаря не
своим привилегиям, а своей реальной мощи: вместо неперсонифи-
цированного общего блага империи и прав короны тем самым засту¬
пала бы уже вполне личная «власть дома» этого монарха. И первый
намек на именно такую перемену можно усматривать в стремлении
Штауфенов создать для себя такую опору на юге империи: на Сици¬
лии император впервые обрел такую личную власть, которая была
полностью выведена из досягаемости князей, так что, опираясь на
Сицилию, император поэтому мог и отказаться от некоторых корон¬
401
ных прав в Германии. Конечно, в момент приобретения Сицилии
Штауфены еще не руководствовались такой политикой укрепления
своего домена: Сицилия, как и другие земли империи, должна была
послужить общим державным целям. Лишь Фридрих II, стоявший на
переломе эпох, уже счел себя вынужденным начать формирование
такого ядра личной власти на севере, на территории Германии, и, что
довольно неожиданно, Фридрих II прокладывал именно ту дорогу,
по которой позднее успешно шли Габсбурги. Как раз на той юго-вос¬
точной окраине империи, где в виде Богемии, Венгрии и герцогства
Австрия еще имелись крупные и связанные друг с другом террито¬
рии, Штауфен, чьи швабские владения даже в раздробленной старой
Германии были весьма внушительными, и попытался создать новую
силу, ведь тогда, в 1236 г., он сверг последнего из Бабенбергов, Фрид¬
риха И, властителя Австрии и Штирии, который поднял против него
восстание. Его герцогства, вопреки обыкновению, император не раз¬
дал тут же за считанные дни или годы, а сохранил для себя, подчинив
их прямому императорскому правлению. Война против австрийцев
вообще была лишь одной из второстепенных акций в более крупной
схватке, так что герцогу довольно скоро удалось отвоевать чуть ли не
все свои владения. Однако позднее пришли к соглашению; герцог¬
ство Австрия даже вознамерились превратить в королевство. Однако
этот план реализован не был. Когда же герцог Фридрих, прозванный
Строптивым, последний из династии Бабенбергов,1 умер бездетным
(в 1246 г.), то есть земля как выморочный лен отошла империи, Штау¬
фен сразу же вернулся к старым своим планам, оставив герцогство
за собой, но, уже не выпуская его из рук и назначив управлять им
сицилийских генерал-капитанов, а потом — уже как штауфеновское
наследие — отдал его в лен своему внуку.1 2 Правда, усилия императора
были сосредоточены на Италии, так что значение этого штауфенов-
ского домена в Австрии было невелико. Однако удивительна сама по
себе редкая дальновидность этого действительно мирового полити¬
ка, его безошибочное чутье грядущего.
1 Существует и более лестный для него вариант прозвища — Воитель. Ба-
бенберги были первыми владетелями Восточной марки (с 976 г.), при которых
она и стала герцогством Австрия, в том числе благодаря поддержке ими борьбы
Штауфенов с Вельфами.
2 Это не совсем так, ведь при поддержке папы Иннокентия IV в Австрии и
Штирии пытались закрепить правление баденской династии Церингенов, союз¬
ников Штауфенов, однако в 1251 г. герцогства захватил король Чехии в 1230—
1253 гг. Пржемысл II Оттокар.
402
Вот таким путем император пытался парировать ту опасность ко¬
ролевской власти в Германии, которую он же и породил усилением
всех имперских князей и отказом от многих гарантий в их пользу. Ко¬
нечно, весьма крупный властный ресурс представляла его личность
как таковая, и только поэтому могло произойти то, что во время
расцвета эпохи Фридриха II, когда он как римский император поль¬
зовался полной мерой реальной власти и всех ее прерогатив, что¬
бы направлять действия князей по своему желанию и раз за разом
устремлять их взоры на действительно крупные задачи всего римско¬
го мира, именно так и получилось, что в те же годы усиление княже¬
ской власти и двойственный блеск старой системы военной власти
и новой империи, состоящей из княжеств, довели развитие до не¬
обходимого логического завершения: сильный император, сильные
князья как финальная стадия развития прежней германской держа¬
вы, о возрождении которой потом мечтали в течение многих столе¬
тий. Тогда Германия как «империя» действительно была подобием и
образцом великой идеи об объединяющей все народы и племена дер¬
жаве. Она должна была являться отражением великой христианской
мировой империи и одновременно оставаться самой собою именно
потому, что в Германии все это зависело от благорасположения или
недовольства множества князей и племен и вполне соответствовало
воображаемому положению в общности королей и народов Европы.
Поэтому-то, в отличие от проникшихся государственной мудростью
соседей с запада, Германия всегда оставалась рейхом.1
И поскольку теперь такая идеальная мировая империя Средне¬
вековья была нацелена не на подчинение народов и не на господство
лишь одного из них, а на сообщество всех королей и князей, земель и
народов христианской ойкумены во главе с римским кесарем, кото¬
рый не принадлежит ни к одной из наций, и того, кто за пределами
всех наций восседает на престоле в единственном из Вечных городов,
все это позволяет вспомнить именно о том, как была устроена Гер¬
мания, для которой — с учетом ее князей и племен — по-настоящему
подходило только одно определение: Римская империя — и все-таки
отдельные нации. Поэтому-то для Германии покорение всех племен
одним из них означало искажение подлинного германства, фальси¬
фикацию в пользу саксонского, франконского, швабского, да в конце
концов и прусского образца. Ведь в таком состоящем из племен рей¬
1 Автор писал эти строки, когда согласно действовавшей с 1919 по 1945 г.
Веймарской конституции официальным названием его страны было «Герман¬
ский рейх».
403
хе — пусть и реализовавшемся, но все же не национальном едином
государстве, — никогда все лучшие силы всех племен не способны
расцвести в равной мере, сливаясь в то самое единое: в обнимаю-
1цую мир германскую нацию. Меньше повезло разве что ионийцам
и дорийцам, не являющимся единым племенем, или саксам, фран¬
кам или швабам, одержимым мировым духом, хотя каждое из этих
племен в отдельности вполне обладало государственной идеей, но
чувство всеобщего, разлученное, увы, с чувством государственности,
было заложено только в наднациональном германском целом. Разу¬
меется, на какую-либо фальсификацию Фридрих II никогда не поку¬
шался, никогда он не стремился и к тому, чтобы полагать швабских
рыцарей и кнехтов хозяевами в Германии, ведь он был не швабским
герцогом, он даже не был германским королем, он был единствен¬
ным в своем роде римским кесарем и императором, Divus Augustus,1
как никто ни до, ни после него. Однако как римский кесарь, который
все германство в целом относил на счет себя лично, Фридрих как раз
такое самое чуждое по форме понимание и считал одним из возмож¬
ных способов реализации, по которому тогда двигалась Германия, то
есть реализации себя в Римской империи.
Громадная держава этого великого императора вовсе не была на¬
циональным германским государством, сравнимым с таковым в Си¬
цилии или в капетинговской Франции, да и вообще никогда ни один
по-настоящему состоявшийся государственный деятель не станет
переносить единожды опробованную схему на все страны вообще.
И все же Фридрих II завершил создание единого германского рейха в
высшем смысле этого слова, доведя процесс до конца. Конечно, Фрид¬
рих не должен был представать перед германцами лишь как импе-
ратор-теократ или как императорский посредник в чиновничьем
государстве, как это было на юге, и не как ниспосланный небесами
полубог или сын Божий, хотя бы потому, что подобная восточная
форма героизации была сущностно чужда германцам, особенно пока
героизм был еще у них в крови и во плоти. Скорее здесь подейство¬
вал образ устремленного к небесам короля, который на плечах своих
возвышает и князей. Ведь именно такая неограниченность власти
князей, которые лишь теперь, с ослаблением их ленных связей и ко¬
ролевской присяги, впервые обрели в полном виде «свободное еди¬
нение» с эпохой Позднего Средневековья, как раз и делала Штауфе-
1 Божественный Август (лат.).
404
на-автократора в самом буквальном смысле «первым среди равных»,
среди прочих автократоров. Более того, поскольку он отказался от
королевских полномочий и прав на княжеских территориях, то его
императорский трон едва ли находился на земле, а именно так за¬
являлось германским князьям на съезде во Фриуле: «Императорский
трон, с которым мы связаны так же, как и члены тела с головою, как и
последняя покоится на наших плечах и укрепляется нашими усили¬
ями, так что отражается в блеске императорского достоинства, сооб¬
щая этот же блеск и нашим князьям». Такова была древняя импера¬
торская идея, которая здесь, в финале эпохи, обрела окончательную
формулировку, будучи в прямом смысле воплощена пусть и на очень
короткий срок и, возможно, даже вопреки воле самого властителя.
И хотя Фридрих II, в отличие от своих предшественников, никогда не
ограничивал княжескую власть и не теснил ее, чтобы на фоне более
мелких властителей показать свое величие, и даже наоборот — мощь
князей только росла и было основано аж еще одно герцогство, — и все
же даже при более выпуклом государственном взоре здесь прояви¬
лось более совершенное и целостное мировоззрение: власть, вели¬
чие и мощь собственно императорского скипетра вовсе не бледнели
из-за того, что делились сиянием своим, а только обретали большее
величие, испуская еще более ослепительный свет, чем более могу¬
щественными, властными, державными казались князья, «вставшие
вокруг трона того, кто судит всех, равных себе», у престола импера¬
тора и кесаря. Но теперь князья оказывались не опорами, на которых
стоит трон; они — подобно и в то же время иначе, чем чиновники на
юге, — теперь должны были стать носителями и столпами, они пола¬
гались той силой, что устремлена к движению, к славе «князя князей
и короля королей», который возвысился на плечах равных ему и тем
самым опять-таки поднял до своего уровня и королей, и князей.
И, как всегда было у Фридриха II, здесь видна та крайняя степень
напряжения, без которого жизнь для него была просто немыслима,
а именно та несравнимо дерзкая, отчаянная игра, в которой любая не¬
верная расстановка сил грозит немедленным крахом. Фридрих всегда
стойко смотрел опасности в лицо. Позже он откровенно и обдуманно
писал: «...князья Германии, от которых зависит Наше возвышение и
Наше падение». Опасность была под стать масштабу. На Фридрихе II,
воспринимаемом германцами как Рок и Судьба во плоти, которых ожи¬
дали и страшились, империя и рухнула. Однако более стойкую значи¬
мость, чем точно отмеренные ей столетия, имели те немногие часы, на
которые германский император дерзнул вознестись на необычайную
высоту, и неизбежным для этого казалось усиление власти князей. Ведь
405
если повсюду в Германии и было установлено истинное соотношение,
то теперь уже ослабленным членам единого организма не удавалось
поддерживать на плечах слишком тяжелую голову: князья и импера¬
тор, представлявшие воедино германцев вообще, поверх их племен,
стали воплощать «августейшее тело Священной империи», этот corpus
mysticum всего германства, который Фридрих II пытался одним махом
приравнять к своей особе. И это было достигнуто впервые именно
в этом чужаке, этом римлянине швабской крови, воплощавшем жела¬
емый образец европейско-германского человека, в котором сошлось
триединство трех духовных миров: Античности, Ближнего Востока и
церкви... в том числе и церкви! Ведь только при Фридрихе II она оказа¬
лась преодолена как нечто целое и имеющее пределы, оставшись вну¬
три этого императора и позади него как пройденный этап. Это было во¬
площено только в этом «первом европейце», как называл его Ницше, в
«этом колдовском Неуловимом и Немыслимом, в этом обреченном на
победы и на заблуждения человеке-загадке», пусть и крайне сложном
для восприятия германцами как своего из-за римского выточившего
его резца, никогда не открывшегося, полностью погруженного в себя.
Торжественные заявления во Фриуле были первым тактом для
личного вмешательства Фридриха II в германские дела. Однако обсуж¬
дались судьбы и других земель империи, кое-что важное было улажено
и там. В ломбардском вопросе благоприятный оборот дел был достиг¬
нут тем, что императору удалось перетянуть на свою сторону братьев
Эццелино и Альбериха да Романо, которые уже тогда стали проявлять
свою мощь в Тревизской марке. За счет умело спровоцированного вос¬
стания Фридрих сделал их правителями столь важной ему, но до сих
пор входившей в Лигу Вероны, так что теперь дорога через перевал
Клаузен для немцев была открыта. Кроме того, была усилена связь
империи с королевством Бургундия, до сих пор находившемся в доста¬
точно слабой зависимости от первой, а чуть позже впервые на службу
имперским интересам были призваны и бургундские войска. Затем
явились посланники французского короля Людовика IX Святого,1 что¬
бы заключить с Фридрихом договор о дружбе, а кроме того, к импе¬
ратору прибыли эмиссары от главы ассасинов, Старца Горы,1 2 а также
1У автора «Святой» в кавычках, что отражает эмоциональное его отношение
к этому неоднозначному средневековому деятелю.
2 Имеется в виду духовный лидер одной из исмаилитских сект, создавшей
собственное государство в ряде крепостей на территории современных Ирана и
Сирии, покоренное только с окончательным монгольским завоеванием Персии.
406
от дамасского султана, доставившие «малику аль-амирун», то есть
королю эмиров, планетарий из золота и драгоценных камней. Когда
же затем начался ежегодный праздник хиджры, император устроил
блестящее торжество в честь мусульманских эмиссаров в присутствии
германских князей и епископов, отмечая тем самым годовщину бег¬
ства Пророка.1
После затянувшегося на месяцы пребывания вдали от Германии
в середине мая князья, богато одаренные, наконец были отпущены
императором, а с ними был отпущен и король Генрих, от поведения
которого теперь зависело спокойствие на севере. Сам Фридрих в со¬
провождении гостей с Ближнего Востока отправился на корабле на¬
зад в Апулию, причем по пути ему еще удалось совершить успешный
набег на далматинских морских разбойников, многих из которых он
пленил и в цепях увез с собой. Затем последовали непростые перего¬
воры с папой о том, чем следовало далее заняться императору.
Внешняя демонстрация полного согласия между кесарем и перво¬
священником ничего не меняла в том факте, что мир этот был скорее
скрытой формой борьбы, которая велась средствами бесконечно утон¬
ченной дипломатии. Напряжение между Фридрихом II и Григори¬
ем IX, в тот момент еще подавляемое, достигло, однако, наивысшей
степени, как никогда прежде во всей истории противостояния между
императорами и папством. Ведь те силы, что изменились за прошед¬
шее со времен Генриха VI и Иннокентия III время, теперь вновь со¬
шлись друг против друга, постоянно предвкушая момент для начала
новой схватки, тем не менее обе стороны все еще избегали ее и пока
что стремились к умеренности и разрядке напряжения ради взаимной
выгоды. Смертельные враги, которые нисколько не уступали друг дру¬
гу в неукротимой ревности, пока что нуждались друг в друге, а также
пользовались плюсами от поддерживаемого мира, причем император
извлекал даже большую пользу, чем папа, ведь желание Фридриха
к согласию и миру с Григорием было, без сомнения, более честным,
даже слишком честным, хотя он и ненавидел римского старика.
Так что сразу после заключения мира последовала удивительная
дипломатическая игра между двором и курией, которая все же затя¬
нулась на несколько лет, несмотря на нарастающее ожесточение. В то
время обе власти в глазах христианского мира представали, как отец
и сын, и, осторожно обдумывая каждый шаг и наблюдая друг за дру¬
гом, чтобы использовать любую оплошность противника, они опять-
1 В мусульманской традиции принято говорить о «переселении» из Мекки в
Ясриб, позднее названный Мединой.
407
таки пытались выказать партнеру благоволение и даже спешно пред¬
ложить помощь, чтобы заставить врага быть за оную обязанным. Ну
а сложностей у обеих сторон было хоть отбавляй. Папа Григорий на¬
ходился в тяжелом конфликте с римлянами. Он даже вынужден был
покинуть город, ведь и в Риме, как уже давно в итальянских коммунах,
бюргерство поднималось на восстание против главы города, еписко¬
па. И здесь, разумеется, обыгрывалась идея о древних республикан¬
ских свободах Рима, да еще и мечтали о территориальной экспансии:
римляне всегда владели Кампанией, да и Патримоний святого Пе¬
тра1 не упускали из виду. И хотя римляне, как враги своего епископа,
оказывались естественными союзниками императора, Фридрих все
же по просьбе папы ввел воинский отряд в Витербо, то есть в первую
из его целей в случае их конфликта. Однако на дальнейшую помощь
императора папа Григорий пока соглашаться не желал, хотя и пред¬
видел, что настанет день, когда за ней все-таки придется обратиться.
Немалые трудности были и у Фридриха II. Даже если полностью
абстрагироваться от ломбардского вопроса, он в любом случае обязан
был заручиться папской поддержкой против своего сына Генриха, что¬
бы обезопасить себя от любых неожиданностей со стороны курии. Да и
в королевстве в Сирии проблемам не было конца. И не потому, что са¬
рацины нарушили договор, а потому, что там взъярились друг против
друга христиане. Сирийско-кипрское дворянство во главе с прежним
регентом Кипра Жаном Ибелином при поддержке патриарха Герольда
и народа нанесло поначалу удачно действовавшему императорскому
маршалу Рикардо Филангьери тяжелое поражение, так что в итоге че¬
рез год Кипр был потерян.1 2 И лишь теперь папа Григорий признал за
императором дотоле придерживаемый титул короля Иерусалимского,
ведь на отдаленном и совершенно для него незначимом театре воен¬
ных действий на Ближнем Востоке он мог, ничем не рискуя, встать на
сторону Фридриха, да еще и обязать последнего к встречным жестам.
А потому папа Григорий ревностно пытался осудить и без того хоро¬
шо известного патриарха Герольда, да и просто лишить его сана, когда
наконец у курии возникли сомнения относительно истинных мотивов
поведения патриарха в ходе крестового похода. «Уже тайком шеп¬
чутся, да и говорят открыто Нашему возлюбленному сыну во Христе,
Фридриху, вечно сиятельному императору римлян, королю Иерусали¬
1 То есть как минимум «Пипинов дар» (не говоря о «даре Константина») —
крупные земельные владения в средней Италии, ставшие основой Папского го¬
сударства.
2 Имеются в виду события 1231—1233 гг.
4 0$
ма и Сицилии, что держава в Сирии будет потрясена вмешательством
Твоим, ведь она действует во благо зачинщиков мятежа...» Вот в та¬
ком новом тоне зазвучали письма папы Герольду, которого он прика¬
зал заменить патриархом Альбертом Антиохийским. Также Григорий
оказался готов обрушиться и на короля Генриха, по вполне понятной
причине: при умелой папской политике свержение германского коро¬
ля могло бы, вероятно, подорвать господство Штауфенов на всем про¬
странстве к северу от Альп. А вот Фридрих, напротив, вел привычную
ему игру, задействовав друг против друга противоборствующие силы;
он обратился с просьбой к папе, думая этим еще больше повысить на¬
пряжение: приказал через самого короля Генриха запросить отлуче¬
ние сына от церкви, поскольку тот продолжает не подчиняться отцу.
То есть и здесь папа и император — каждый в радостном предвкуше¬
нии от уязвимости противника и в вере в то, что наконец перехитрит
другого, — перед лицом сторонних наблюдателей демонстрировали
самое любезное согласие.
Однако то, что такому неотягощенному взаимодействию не
суждено продержаться и дня, как только будут устранены текущие
осложнения Григория с римлянами, Фридрих прекрасно понимал, и
поэтому совершенно не собирался устранять такое выгодное положе¬
ние, которое могло бы посодействовать императору и в ломбардской
проблеме. Между тем обусловленная действиями римлян скром¬
ность папы в отношении императора столь окрепла, что в конце июля
1232 г., то есть вскоре после возвращения Фридриха из Аквилеи, папа
Григорий все же решился обратиться за помощью к кесарю против
жителей Рима, зная, что союз с ним будет стоить ему определенных
уступок по ряду других вопросов. Однако когда папское послание до¬
стигло императора, где от него требовалось «триумфальным правом
Его Величества сокрушить гордыню наглых римлян, развеять своры
демонов и покончить с безбожными кознями», Фридриху II при¬
шлось с сожалением папе отказать, ведь на то существовали реаль¬
ные основания: как раз в этот момент случилось восстание в Мессине,
из-за которого в итоге ему пришлось отправиться на Сицилию, где и
были заняты все вооруженные силы королевства. Так что император
мог лишь сообщить вообще-то дружески настроенным к нему римля¬
нам об имперской опале, зато он тут же предложил отправиться на
помощь попавшему в тяжелое положение папе германцам, а также
рыцарям-ленникам из Прованса и вообще всему Бургундскому коро¬
левству, причем на этот важный и прецедентный шаг он опять-таки
пошел не в своих, а в папских интересах. Кроме того, данный призыв
давал возможность направить императорского уполномоченного
409
в Бургундское королевство, которое, по словам самого Фридриха, вот
уже долгое время не оказывало империи никаких услуг, однако он
не намерен был упрекать в этом бургундцев, ведь они не получали об
этом никаких просьб. В-третьих, следовало ожидать, что эта помощь
подоспеет к папе не так уж и быстро, хотя Фридрих свою готовность
содействовать уже выказал. Кроме того, он вообще пока не начинал
враждовать с римлянами, ведь они всегда могли ему понадобиться,
да и среди тамошней аристократии у него была крупная партия сто¬
ронников. Наконец, он и сам мог спокойно заняться восстановлени¬
ем порядка в Мессине и в других городах на острове.
И хотя папа надеялся, что Фридрих (будучи королем Сицилии,
он оказывался ленником Святого Престола) явится к стенам Рима
лично, он все же должен был довольствоваться заявленной помо¬
щью, причем между ним и императором завязалась даже примеча¬
тельная переписка, которая на основе происходивших событий и в
самой полной форме отразила наконец идеальные отношения между
священством и империей. И это было самое блестящее достижение
той эпохи, ведь в любой момент текущих событий всегда можно было
обратиться к вечным основам устройства обоих миров. В одном из
писем папа Григорий благодарил за то, что «дух императора освещен
и правильно направлен лучом божественного сияния и вдохновения
самого Бога, который соединил сына с матерью (церковью) и мать с
сыном, чтобы восстановить права церкви и империи». Фридрих, ко¬
торый в этой треугольной расстановке сил (император — папа — лом¬
бардцы) ничего так не желал, как разорвать в ходе этого взаимодей¬
ствия с Григорием его роковые для себя связи с городами, вынужден
был услышать от очень неглупого папы именно те слова, которые
он уже давно ждал и которые хотел слышать всегда, и поспешил от¬
ветить папе в том же тоне в длинном письме, которое было переда¬
но ему тем, кто его и записывал, то есть Пьетро де Виньей, а также
гроссхоф-юстициаром Генрихом фон Морра. Оба последних стали
переговорщиками по ломбардской проблеме. В этом богатом на игру
слов и мастерски стилизованном послании было сформулировано
целое мировоззрение: Господь, словно врач-профилактик, своевре¬
менно распознал двойную угрозу церкви со стороны еретиков и по¬
встанцев, так что дал против этих двух зол не два, а именно двойное
по действию единое средство: «мазь священнического сана, которой
духовно излечиваются внутренние козни неверных слуг, и силу им¬
ператорского меча, который очищает своим лезвием воспалившиеся
раны, а отшлифованным клинком мирской власти кесаря устраняет с
пути всех низко павших открытых врагов и вызванные ими напасти».
410
А далее было написано: «И это, Святейший Отец, в действительности
двойное излечение от нашей заразы, и хотя оба, священство и свет¬
ская императорская власть, согласно молве кажутся разделенными,
однако по свершениям своим они все одно — того же происхождения,
а именно помазанные силой Господа, а также защищенные той же
милостью Его и, о чем нам даже страшно говорить, подверженные
устранению только вместе с общей их и единой верой».
Следует иметь в виду, что здесь император говорил с папой, как
и с князьями, о падении империи. Ведь Фридрих II всегда прекрасно
осознавал, на каком вулкане ему приходится сидеть, а потому сици¬
лийские свои государственные свершения всегда сочетал с твердым
пониманием зыбкости всего сущего. Бессмысленность одной власти
без другой едва ли когда-либо выражалась Фридрихом II столь же
ясно и однозначно, как тогда. Таково совершенно дантовское пони¬
мание мира и государства, основанных на обоих сыновьях Рима, —
понимание, построенное на подчеркиваемой здесь Фридрихом, но
никогда не признаваемой церковью прямой связи с Господом им¬
ператора, и далее еще будет показано, что и здесь образ идеального
папы, который позднее сформулировал Фридрих II, в полной мере
соответствовал таковому у Данте. Для Фридриха же подобное учение,
помимо его общего мировоззренческого смысла и рассуждений о
Вечности, имело и вполне практическую на тот момент цель, ибо да¬
лее он писал: «Так что, почтеннейший Отец, позвольте Нам, ведь Мы
чувствуем то же и всем сердцем, единодушно потрудиться на благо
общего дела, ведь Мы отстоим попираемую церковную свободу и тем,
что обновим право и церкви, и империи, выступим с вверенным нам
мечом в руках против гонителей веры и поднявших мятеж против ке¬
саря...» Это выражение полностью было обращено на текущие дела,
ведь оно значило: пусть папа — «ведь время уже поджимает, а оно
не требует мудрствований» — соизволит привести к покорности лом¬
бардских мятежников, так же как он лично преследует и еретиков.
Итак, Фридрих II передал посредничество в ломбардских делах
папе. Так как общее положение его после съезда во Фриуле, союза с
Эццелино и с Вероной, а также ряда успехов проимператорской пар¬
тии в верхней Италии казалось чрезвычайно благоприятным, то и
ломбардцы после некоторых уступок решили согласиться на его пред¬
ложения. Лишь по двум пунктам согласия добиться не удалось: импе¬
ратор требовал компенсацию за несправедливое блокирование верон¬
цами Клаузена и особенно твердо отказывался признать Ломбардскую
лигу как таковую. Ведь она оказалась бы государством бунтовщиков в
его державе, разделяя империю на две части: Сицилию и Германию.
4И
Ломбардский вопрос уже только поэтому становился источником
всех стычек между курией и императором: Фридрих нуждался в не¬
пременно покорной Ломбардии, чтобы создать сплоченную мировую
империю, в то время как папа, чтобы предотвратить появление такой
силы, должен был всегда благоволить любым направленным против
этого альянсам, даже вопреки закону и морали. Но поскольку папа
Григорий в тот момент нуждался в помощи императора, он осторожно
устранил все причины к недовольству и затянул решение ломбардско¬
го вопроса, что могло быть выгодно и императору, ведь за счет этого и
у него оставалась свобода маневра. Так что даже в вопросе о Ломбар¬
дии и о мятежниках император и папа оказались чуть ли не едины, как
и насчет еретиков, хотя взгляды на действия инквизиции у них все же
расходились. И если в то время Фридрих в связи с восстанием на Си¬
цилии ввел в своем королевстве имевшую явно политическую окраску
инквизицию силами имперских чиновников и некоторых покорных
ему прелатов, исключив при этом влияние папских органов, то в Лом¬
бардии была задействована исключительно папская инквизиция, пре¬
жде всего доминиканцы. И как бы ни устраивала папу императорская
манера преследования еретиков, столь же неприятна Фридриху была и
ломбардская инквизиция, функционировавшая без присутствия в ней
имперских чиновников, ведь он не без оснований опасался волнений в
городах, которые были всегда лояльны империи. Эдикты против ере¬
тиков были важным политическим орудием в руках не только кесаря,
но и папы, а вследствие этого вскоре над теперь уже императорской
Вероной и над ее властителем Эццелино нависло отлучение. Теперь
еретиком оказывался любой, кто не следовал папской или император¬
ской воле — ведь это ж было явное противление самому Господу!
И пока император и папа, каждый на свой лад, преследовали ере¬
тиков, вдруг произошло событие, которое следовало воспринимать
как природную стихию: вся верхняя Италия одним махом оказалась
охвачена исступлением и угаром всеобщего религиозного неистов¬
ства. С этим движением вполне могли быть связаны те преследова¬
ния еретиков, что вели на севере доминиканцы. Именно они были
главными подстрекателями этого призыва к покаянию, а их сопер¬
ничество с орденом святого Франциска тоже явно сыграло свою роль:
Франциск Ассизский был давно уже канонизирован,1 а в июле 1232 г.
1 Франциск Ассизский (1181—1226) был канонизирован в 1228 г., всего через
два года после смерти. Святой Антоний Падуанский (1195—1231) лишь ненамно-
412
святым был объявлен и францисканец Антоний Падуанский, в то
время как Доминик1 уже 12 лет как был в могиле, но пока не удосто¬
ился звания святого и процедуры канонизации. Один из близких к
проповеднику-монаху епископов даже требовал от братьев: «Теперь,
когда меньшие братья уже имеют своего святого, должны добиться
и вы своего, даже если вам придется самим сколотить его из досок».
Тогда в Италии о святом думали вполне реалистично. Следствием же
этого религиозного экстаза было то, что вскоре основатель ордена
Доминик был также канонизирован (1234 г.).
И эти вполне понятные амбиции доминиканцев, желавших, чтобы
их основатель был прославлен в лике святых, теперь придали вполне
конкретные цели и отдельным лидерам движения. Однако помимо это¬
го движения за покаяние и молитву сказывались и другие импульсы.
Вот уже три десятилетия Италию пугали и сотрясали слова пророчеств,
поэтому там, более чем где бы то ни было, народ находился в постоян¬
ном напряжении ожидания последних дней. Чудовищными видения¬
ми конца света положил начало смене эпохи аббат Иоахим Флорский,
и в течение всего XIII столетия, вплоть до Данте, определяющими оста¬
вались цитаты из его проповедей. Сильнее всего действовало его при¬
мечательное учение о трех эпохах: первая началась с сотворения мира
и изгнания Адама, вторая — с рождения Христа, а третью должны были
возвестить как раз сейчас. Такое разделение мировой истории было от¬
нюдь не новым. Однако аббат Иоахим возвел эту троичность эпох
к триединому Господу и поэтому первый из периодов соотнес с Богом-
Отцом, второй — с Сыном, а далее должен был последовать третий пе¬
риод, Святого Духа. И так как три ипостаси были единосущны, то и три
мирские эпохи тоже в своем развитии должны были быть тождествен¬
ны, так что состояние этого мира при наступлении последнего этапа
его существования должно было быть таким же, как и в начале первой
и второй стадий, то есть при Творении и при Искуплении. Таково было
восприятие в ту эпоху, которым воспользовался Фридрих II, чтобы по¬
ставить себя в один ряд с Адамом и Христом, как того, кто привнесет
появление третьего, и последнего, периода в мировой истории.
Между тем исходя из таких воззрений начали уже по-новому
интерпретировать Библию. Ведь если уж в точности повторяют друг
друга три эпохи, то и пророки Ветхого Завета, которые заявляли
го уступал в славе основателю ордена, а также играл видную роль в итальянской
политике.
1 Доминик де Гусман (1170—1221), основатель ордена доминиканцев —
«старших братьев», в отличие от францисканцев — «младших».
413
о всех ужасах погибели, а также пришествии Спасителя, тоже долж¬
ны были сообщить о приходе Мессии, которого следовало ожидать
прямо сейчас. И вдруг по городам Италии стали цитировать слова
о гибели и спасении из Исайи, Иеремии и Даниила, все чаще ссыла¬
лись на вызывавшие ужас видения из Откровения Иоанна Богослова
и из прочих апокрифических Апокалипсисов, пугая ужаснувшихся
современников, относивших все эти слова непосредственно к себе и
к ожидающему их будущему. Путь и здесь указал аббат Иоахим сво¬
ими толкованиями Апокалипсиса и приписываемыми ему коммен¬
тариями к Книге пророка Иеремии, ведь и среди нищенствующей
монашеской братии у него в кратчайшее время обнаружилась масса
последователей и подражателей. Дошло до того, что в каждом из те¬
кущих событий усматривали «исполнение» библейских притч, а все
хроники нищенствующих орденов оказались полны толкованиями
подобного рода: такое-то и такое-то из слов Писания ныне оказалось
явлено тем или иным событием во исполнение предсказанного. Так
что если Фридрих II явился, чтобы исполнить Закон, если он полагал
соблюдение Закона спасением мира, то в этом он в полной мере соот¬
ветствовал основным чертам своей эпохи.
Но там, где уже не хватало пророчеств Иоахима Флорского, все¬
гда находились другие иоахимитские предсказания и толкования.
Поддельные и настоящие сивиллины книги, колдовские заклинания
Мерлина, ватицинии1 Майкла Скота, ближневосточные оракулы, ис¬
панские видения — все это вносило смуту и волнение, ведь из-за слов о
предстоящем в ближайшее время Страшном суде, о конце света и ско¬
ром явлении Антихриста впадали в ужас, но одновременно надеялись
и на приход Мессии, на наступление всеобщего мира и не отказыва¬
лись от мечты о золотом веке. Ведь и Антихрист должен был бороть¬
ся с церковью изо всех сил, но ему предстоит быть ею побежденным
за счет энергичного вмешательства живущих в идеалах апостольской
простоты братьев орденов. Таково было обещанное. И вскоре после
аббата Иоахима действительно явился Франциск Ассизский, чтобы
исполнить предсказанное. Тем же оружием взялся за борьбу против
язычников Доминик. В Падуе чтили святого Антония. Народ Италии
давно уже устал от постоянной вражды, он нуждался в мире, то есть
в это взбудораженное и овеянное болезненным переходом к Возрож¬
дению время все духовные и любые иные силы оказались напряжены,
подстегнуты и собраны, как никогда прежде, чтобы добиться чуда, ко¬
торое обещает улучшение и общее смягчение страданий. А потому
1 Один из средневековых латинизмов, обозначавших предсказания.
414
в самые короткие сроки народ был взбудоражен силами появившихся
всюду и одновременно, призывавших к молитве и покаянию пропо¬
ведников, чьи ужасающие слова подталкивали толпы к экстазу и неис¬
товству. «Все были опьянены небесной любовью, ибо они испили вина
духа Божьего после испытания, что всякая плоть начинает бредить».
«Большая аллилуйя» — так называли общее движение за мир и по¬
каяние в 1233 г., ведь его лозунги во славу Троицы проповедники про¬
несли по всей стране, — внешне проходила почти везде одинаково. Так,
в Парме явился пророк в фантастическом облачении, не относившемся
ни к одному из орденов: чернобородый, в высоком армянском колпа¬
ке на голове, закутанный в черное мешковидное одеяние, на груди и на
спине — большой красный крест. Этот брат играл на небольшой медной
трубе, извлекая из нее то веселую, то грустную мелодию. И словно за
гаммельнским крысоловом, за ним с ветками и горящими свечами сле¬
довали по улицам и рынкам дети, громко возглашая аллилуйю этому
брату, при появлении которого вдруг забывались все распри и стихали
все схватки: «Наступала пора радости и ликования, всадники и народ,
горожане и крестьяне сливали голоса воедино во славу Господа, плача
бросались друг другу в объятия, более не было места ни гневу, ни смяте¬
нию, ни ссорам: господствовали только мир и благодать».
Помимо Сицилии, где имперские чиновники немедленно депор¬
тировали таких братьев-епитимейников, и Флоренции, где вообще
предпочитали только увеселения и развлечения, а на все рассужде¬
ния пророков о чудесах отвечали балагурством, почти вся Италия те¬
перь возглашала аллилуйю. В Милане объявился доминиканец Петр
из Вероны, который позднее был убит и сочтен святым и мучеником,
в Пьяченце — францисканец Лео, из Болоньи двинулся на север до¬
миниканец Иоанн из Виченцы, а в Парме быстро взялся за апостоль¬
ское дело брат Герхард, минорит, причем и он много раз являл чудеса.
Какого рода чудеса это были, наглядно рассказывал его брат по орде¬
ну Салимбене Пармский:1 периодически все крупные проповедники
встречались и договаривались о том, о чем они будут пророчество¬
вать, а также о дне, часе и месте. Затем они расходились и вещали.
«Вот так однажды брат Герхард, которого я видел своими глазами,
встал на площади Пармы на деревянный помост, который он при¬
казал сколотить для своих выступлений, и, когда люди его слушали,
остановился и накинул себе на голову капюшон, словно погрузился в
Господа. Но спустя время, к всеобщему удивлению, он откинул капю¬
1 Салимбене Пармский (1221—1287), один из известнейших итальянских
хронистов своей эпохи.
415
шон и продолжал говорить, словно бы хотел сказать: я есмь дух дня
Господнего».1 И затем он стал рассказывать ошарашенной толпе, что
он слышал, пересказывая такой-то текст брата Иоанна в Болонье и
такой-то другой текст брата Лео, и когда пармезанцы через посред¬
ство посланников убедились в истинности этих его «прозрений»,
то многие вступили в нищенствующие ордена. Но что действитель¬
но удавалось проповедникам, и не столь важно какими средствами,
так это внезапное прекращение всяких раздоров. В некоторых горо¬
дах доходило до того, что нищенствующая братия, как и двумястами
пятьюдесятью годами позже доминиканец Савонарола, захватывали
власть и реформировали города-государства по монашеским уставам.
Так, в Парме минорит фра Герард, сторонник и почитатель Фридри¬
ха И, а в Виченце настроенный против императора брат Иоанн, про¬
славляемый в Болонье как святой, полностью околдовали эти горо¬
да, а потом продолжили свои свершения на благо мира в Тревизской
марке, и наконец, когда фра Герард на рынке Вероны залез в повозку
гонфалоньера и стал проповедовать собравшимся из Падуи, Тревизо,
Виченцы, Феррары и Мантуи толпам народа (а присутствовали тыся¬
чи людей), он был провозглашен герцогом и наместником Вероны.
И никто не осмелился перечить воле возбужденной толпы и ее пред¬
водителя. Власти оказались бессильны. Все веронское владычество
Эццелино было уничтожено в один миг; он же, «Сатана во плоти»,
вынужден был поклясться в покорности фра Герарду, и делал это со
слезами на глазах — от избытка чувств, как показалось толпе.
Это молитвенное движение 1233 г. было лишь прологом к куда
более диким эксцессам флагеллантов в 1260 г., фантастических пер¬
сонажей, которые недалеко отстоят от цикла легенд, в центре кото¬
рых находится Фридрих II. Однако пока император был еще жив, эта
«Большая аллилуйя» с политической точки зрения была ему крайне
невыгодна, а единственным, кто выиграл от этого движения, оказал¬
ся папа Григорий. Вместе с Вероной император вновь лишился пути
через Альпы в Германию, а вот папа быстро воспользовался возмож¬
ностью заключить с римлянами мир. Теперь он одержал триумф в
Риме и без помощи императора, так что и не думал больше идти на¬
встречу Фридриху в ломбардском вопросе, особенно в тот момент,
когда именно в Ломбардии у императора возникли самые серьезные
осложнения. Да и сами ломбардцы вовсе не желали теперь идти на
уже согласованные уступки, и хотя папа не дал ходу их чрезмерным
требованиям, все же нашел выход: в целом неблагоприятный для им¬
Откр., 1: ю.
ператора договор, который был заключен при посредничестве пред¬
шественника Григория Гонория III, теперь был возобновлен в общих
чертах, так что вместо решения проблемы все осталось по-прежнему
в подвешенном состоянии. Такая манера действий папы вызвала не¬
довольство и разочарование не только у Фридриха, но даже у некото¬
рых кардиналов, о чем последние вполне открыто и заявили, когда
не последовали за папой в Рим, а остались в Ананьи, а когда сам папа
прибыл к ним, тут же оставили этот город и перебрались в Риети. Од¬
нако император, так и не признав Ломбардскую лигу, неожиданно
принял предложения папы, частью исходя из текущей необходимо¬
сти, частью потому, что у него в планах было совсем иное. Но компен¬
сацию за срыв съезда при дворе Фридрих II так и не получил.
«Большую аллилуйю» постиг печальный конец. На последнем
крупном торжестве во имя мира в Пакере собралось якобы до 400 ты¬
сяч жителей северной Италии, чтобы послушать Иоанна из Виченцы.
Торжественно был заключен пакт о вечном мире. Но всего через че¬
тыре дня в Тревизской марке и в Ломбардии вспыхнула война между
городами. Все смешалось, и брат Иоанн, «герцог» Вероны, в итоге
оказался в темнице у одного из своих многочисленных врагов. Рав¬
новесие между императором и папой постепенно восстанавливалось,
ведь и римляне очнулись от этого угара миролюбия: Лука Савелли,
избранный в 1234 г. сенатором Рима, заявил, что папские Тусция и
Кампания — собственность римского народа, потребовав присяги на
верность от этих городов. Папа бежал в Риети, отлучил римлян, ко¬
торые разграбили Латеранский дворец и дома кардиналов, а затем
призвал весь христианский мир защитить его.
И теперь настал момент для вмешательства Фридриха II: он явил¬
ся на глазах всего мира протектором Рима и защитником папы, а меч
светской власти был обнажен, чтобы защитить церковь, — в точном
соответствии с мировыми идеалами, которые он сам незадолго до
этого обрисовывал в письме папе. Он тут же предложил Григорию
действенную помощь, отправился к нему в Риети, взяв с собой своего
шестилетнего сына Конрада, чтобы оставить его папе в качестве за¬
ложника искренности своих побуждений, а потом сам вступил с вой¬
сками в Витербо, чтобы оттуда устроить осаду римской крепости Рис-
пампани. И здесь самое важное было в занятой позиции. Ведь папа,
само собой, не мог принять заложника, а император, для которого
был крайне нежелателен конфликт с римлянами, предпочел в Кам-
цании запускать своих соколов и охотиться в папских землях. Увидев,
417
что осада не увенчалась быстрым финалом, он вернулся в Сицилию,
в то время как войска его еще некоторое время принуждали римлян
к миру. Однако император добился того, чего хотел, и это было не¬
мало: ведь как показали ему недавние известия из Германии, теперь
уже настало время указать папе на его роль в предстоящих событиях.
Если сицилийский кодекс представлялся императору своего
рода роком, то первым, кого неминуемо постиг этот рок, оказался
сын самого императора. До того дня, как король Генрих впервые
воспротивился отцу, не прибыв в Равенну, судьба его, несмотря на
попытки смягчить ситуацию, была решена: медленно, неуклонно и
неизбежно он двигался к своей гибели. Поставленному в Чивидале
перед выбором, ему просто ничего не оставалось, как безоговорочно
склониться перед отцовской властью, поклясться в подчинении и вы¬
казать уважение князьям. Однако, вернувшись в Германию, он сразу
же начал ощущать давление наложенных на себя пут. Поначалу он
осторожно попытался снять их с себя, но довольно скоро обстоятель¬
ства заставили бросить вызов императору, папе и князьям. И здесь
едва ли приходится ломать голову над загадкой. Утратив император¬
ское доверие, он сам лишил себя свободы маневра. За ним следила
целая свора княжеских шпионов, да и император наблюдал за ним
со злостью. Его действия часто противоречили друг другу, а их бес¬
порядочность говорила об отсутствии какого-либо плана. Да и сам
Генрих чувствовал себя неуверенно. Он то отдавал приказы, то тут же
отменял их, ибо все, что он делал — правильно или неправильно, —
сразу оборачивалось его собственной погибелью.
Здесь нет смысла прослеживать все ступени на этом его пути.
И лишь одно событие послужит иллюстрацией той несчастливой
звезды, под которой проплывал молодой король. Примерно в то же
время, когда эхом разносилась по городам северной Италии «Ал¬
лилуйя!» бродячих проповедников, в Германии проявил себя пре¬
следовавший еретиков по папскому поручению инквизитор Конрад
Марбургский, темный и узколобый фанатик. Искоренение ереси — в
Германии якобы особенно проявила себя секта люцифериан, про¬
славлявшая Сатану как Творца мироздания, — было, как известно,
закреплено эдиктом императора, и король Генрих, как и все герман¬
ские князья, поначалу был целиком на стороне инквизиции. Однако
когда Конрад Марбургский стал вести себя словно маньяк, без разбо¬
ру объявляя горожан еретиками и предавая их смерти на костре, так
что рейнские города попросту не могли уже защищаться, наблюдая
за этой яростью, словно парализованные, и когда наконец он предъ¬
явил бессмысленные обвинения в ереси целому ряду германских
41$
магнатов, в том числе графам Арнсбергам, а также Сольмсам и осо¬
бенно графу Генриху фон Зайну, при этом вмешавшись и в полномо¬
чия епископов, то тут король Генрих с согласия князей призвал оста¬
новить все более дикое поведение инквизитора и направил жалобу
папе Григорию в Рим. Это послание прибыло к папе одновременно
с донесением о том, что Конрад Марбургский был убит самыми за¬
клятыми врагами Григория. Папа в ярости разорвал письмо короля
Генриха, который еще и заявил на придворном съезде во Франкфур¬
те, что является противником дальнейших судов над еретиками в ма¬
нере Конрада Марбургского, и даже обвинил епископа Хильдесхайма
в том, что он проповедовал еретический крестовый поход.
Действия короля были безупречны, но он навлек на себя папский
гнев именно в тот момент, когда это было в высшей степени неудобно
императору. Ведь именно теперь папа за счет эпидемии покаяния по¬
лучил явное преимущество и вернулся в Рим, в то время как Фридрих
полагал, что все его позиции в верхней Италии этим молитвенным
движением подорваны, и поэтому особенно стремился быть с папой
в хороших отношениях. Ему пришлось самым резким образом осу¬
дить поступок сына. Да и король Генрих, к несчастью, был замешан
почти в предательских делах, ведь он пытался сделать своими дру¬
зьями врагов императора, а вот как раз верных его друзей, например
братьев Готфрида и Конрада фон Гогенлоэ и маркграфа Баденского,
необоснованно преследовал, пока наконец в Германии не устано¬
вилось нечто, похожее на анархию. Навязанный князьями Генриху
ландфрид,1 на который он согласился, ничего не изменил. И как раз
когда Фридрих был в походе против римлян, сын, после строгого по¬
рицания со стороны отца, вместе со своими сторонниками учинил от¬
крытый мятеж в Боппарде, где соединилась самого пестрого состава
антиимператорская оппозиция. Помимо городов и министериалов
на его сторону встали и епископы из некоторых городов, в том числе
из Аугсбурга, Вюрцбурга и Вормса, а также аббат Фульды и несколько
светских властителей. Сложно понять, на какой успех мог рассчиты¬
вать король Генрих. Ведь все действительно крупные силы — папа,
князья, а теперь и император — были против него. Позднее Фридрих
назвал сына «сумасшедшим, вообразившим, что сможет удержать
трон на севере». Но Генрих все-гаки совершил этот жест отчаяния и
сделал еще один, последний, шаг: поздней осенью 1234 г., чтобы по¬
мешать возвращению императора в Германию через Альпы или хотя
1 То есть земельный мир, особое соглашение о поддержании мира в стране
по указанию церковных владык или по решению съезда местных властителей.
419
бы отложить его, заключил союз с заклятыми врагами отца и всех
своих предков, да вообще всего штауфеновского дома, — с Миланом
и остальными городами Ломбардской лиги. И теперь вернуть его на
путь истинный было уже невозможно.
Король Генрих больше не мог сдерживать ход событий. «Власть
империи не считается с людьми», — писал однажды Фридрих II. Так
что, предвидя подобное, он уже давно начал плести сеть и медленно,
без спешки и торопливости стягивал ее, сужая ячейки. Союз короля
с ломбардцами был обесценен еще до того, как он был заключен. При
первых же тревожных известиях из Германии Фридрих II, навестив
папу в Риети и предложив ему второго сына в заложники, запросил
у Григория отлучение для своего первенца. И тот охотно, даже с чрез¬
мерной готовностью, пошел на это, так что молодого короля вскоре
постигло папское осуждение. Однако на этом игра для Григория была
проиграна: он теперь не мог идти ни взад, ни вперед, прочно запутав¬
шись в сетях императора, а ведь плести таковые надеялся как раз сам
папа. Когда последовало соглашение между его ломбардскими друзья¬
ми, Миланом и его союзниками, а также королем Генрихом, вот тут-то
папе представилась единственная в своем роде возможность свергнуть
или по меньшей мере поставить в тяжелейшее положение императора,
примкнув к этой коалиции. Но использовать ее было нельзя: отлучив
короля и тем самым выступив против него, он сковал себя по рукам и
ногам. И не только это: вместо того чтобы помогать ломбардцам, он
обязан был по имеющемуся каноническому праву предать проклятию
и их как союзников короля. Оплошностью папы, который теперь не мог
защищать своих друзей-изменников из Ломбардии, Фридрих восполь¬
зовался немедленно. Трудно было найти лучшего поверенного в своих
делах, чем растерявшийся папа, так что он доверил первосвященни¬
ку эту задачу: начать в удовлетворение интересов курии и императора
процедуру взыскания и наказания за новый и теперь уже бесспорный
случай измены со стороны Лиги. Помощь императора против римлян
дорого обошлась папе. Фридрих же смог, не опасаясь, выехать в Герма¬
нию. Он уже давно писал германским магнатам: «В Нашем счастливом
возвращении нет никаких сомнений».
Достаточно было лишь известия о прибытии императора в Регенс¬
бург, как не такой уж мелкий мятеж в Германии тут же рухнул: король
позволил Герману фон Зальце быстро убедить всех, что придется пойти
на безоговорочное подчинение. Страх перед судьей, приближающемся в
одиночку с юга, оказывал парализующее действие. Без войска, без свиты
420
сицилийской знати, которой он позволил проводить себя только до гра¬
ницы Сицилийского королевства, Фридрих II выехал весной 1235 г.; на
своих галерах он двинулся на север: от Римини до Аквилеи, а затем через
Фриульскую и Штирийскую марки. С собой он взял только семилетнего
сына Конрада и личную казну, которую пополнил, введя новую подать:
теперь он точно знал, как может действовать в Германии. Как и раньше,
когда Puer Apuliae прибыл в Констанц в одиночестве, а вскоре оказался
в окружении тысяч людей, так и теперь сопровождение императора бы¬
стро увеличивалось: число устремившихся к нему сторонников росло с
каждым днем. И как уже не раз бывало — в Германии, Сирии или Сици¬
лии, — Фридрих II вновь использовал эффект личного присутствия, бле¬
ска и чар своего имени. Разумеется, ему были известны все средства, с по¬
мощью которых в этой, да и в любой другой стране он мог увлечь людей,
околдовав их. Учеными беседами о математике и астрономии он привлек
левантийцев в Сирии, Сицилию удерживал страхом перед почти боже¬
ственной властью, а также продуманными земными законами. Подоб¬
ные чары столь явно в Германии не подействовали бы, однако здесь не¬
минуемо покорились бы иному: очарованию выходца из дальних стран.
Некогда Puer Apuliae, которого сравнивали с Давидом, смог привлечь на
свою сторону германцев тем, что был выходцем с чуждого юга, и, словно
представший во плоти Карл Великий из древних саг и легенд, мудрый
король Запада, богатый и несказанно прекрасный властитель конца све¬
та со своим диковинным зверинцем, пришел и победил всех снова.
Германские хронисты с восхищением писали о великолепии Фрид¬
риха. «Как и подобает императорскому величеству, он двигался с боль¬
шой славою, а за ним следовали множество квадриг, груженных золотом
и серебром, тканями и пурпуром, драгоценными камнями и дорогими
вещами. Он вел с собой верблюдов, мулов и дромадеров, обезьян и лео¬
пардов, многих сарацин и темнокожих эфиопов, владевших различ¬
ными искусствами и служивших охраной драгоценностям и деньгам».
Легендарная южная роскошь, диковинные ценности и чудеса из его
кладовых, «которых в землях Запада не так-то много», — все это теперь
явил император городам на Дунае, Неккаре, Рейне. И если погонщикам
леопардов отдавали вдруг таинственные приказы по-арабски, то эти эк¬
зотические фразы производили впечатление и на простых германцев,
и на всю огромную свиту императора, состоящую из князей, дворян и
рыцарей. Явление императора в Германии неизгладимо запечатлелось
в умах ее жителей: когда во времена Рудольфа Габсбурга1 вдруг объявил¬
1 Рудольф Габсбург был первым представителем этой династии на престоле
Германии и Священной Римской империи; ранее он был активным сторонником
421
ся Лжефридрих, то он пытался доказать свою подлинность с помощью
трех камердинеров-мавров и тяжело груженных мулов. Да и в пропове¬
дях Бертольда Регенсбургского, когда он описывал величие небес, тоже
можно расслышать эхо этого триумфального императорского шествия.
Как только Фридрих II появился, сидя на своем благородном ска¬
куне арабских или берберских кровей, в королевском пфальце1 в Вимп-
фене, туда же поспешил и король Генрих, чтобы припасть к ногам
отца: после бунта его жизни угрожала опасность. Но император не
дозволил сыну узреть свое лицо: сначала Генрих на правах пленного
должен был проследовать за триумфальной процессией императора
по долине Неккара до Вормса. Там Фридриха II ждал ликующий на¬
род, а у входа в собор для его торжественной встречи выстроились
двенадцать епископов. Увидев среди них епископа Вормсского Лан-
дольфа, главного сторонника мятежного короля, император прика¬
зал убрать его с глаз долой и лишить епископского облачения. Что
касается короля Генриха, то он отправился в темницу, и трубадуры
рассказывали: утром, когда у него забирали оружие, он пел, а когда
вечером ему принесли трапезу — плакал.
Несколькими днями позже Фридрих приступил в Вормсе к суду
над сыном. В присутствии многих князей, графов и благородных
господ император восседал во всем своем sacra majestas.* 1 2 Король
Генрих вошел в зал, пал к ногам судии и начал каяться в том, что
оскорбил Его Величество; далее он попросил о помиловании. Под
холодным взглядом императора он склонился лбом до земли. Ему
пришлось надолго замереть в этой позе, в беззвучном давящем мол¬
чании, ведь никто не предложил ему подняться. Лишь после обра¬
щений нескольких князей император все же позволил сыну встать,
а тот, сбитый с толку и перепуганный, готов был ради милости им¬
ператора отказаться от королевской короны и от всего, чем владеет.
Этой покорностью он спас себе жизнь, однако на свободу ему наде¬
яться не приходилось, тем более что поначалу он отказывался сдать
крепость Трифельс, где еще оставались его сторонники, и удерживал
имперские регалии. Кроме того, он еще попытался бежать. Снача¬
ла Генриха отправили в Гейдельберг, а затем выслали в Апулию. Те
восставшие, кто еще не сдался, были разгромлены. Однако Фридрих
проявил ко всем большую снисходительность: епископ Ландольф
Штауфенов, а наследовать им смог только после длительного периода между¬
царствия и правил в 1273—1291 гг.
1 То есть в одной из королевских резиденций, устроенных в разных землях
империи в том числе при Фридрихе I Барбароссе.
2 священном величии (лат.).
422
был помилован, даже ломбардских посланников, которых схватили
в Трифельсе, вскоре отпустили, и только сын вынужден был познать
на себе всю строгость отца, императора и судии. Долгие годы он про¬
вел пленником в Рокка-Сан-Феличе, близ Мельфи, а затем был пере¬
веден в Никастро. После шестилетнего пребывания в темнице, когда
ему еще раз должны были сменить место заточения, он покончил
с собой. Говорили, что его собирались выпустить на свободу, но он об
этом не знал: опасаясь ужесточения режима и устав от такой жизни,
король Генрих, следуя по горной дороге из Никастро к новому ме¬
сту заключения, бросился, сидя на своем скакуне, в пропасть.1 Тело
тридцатилетнего короля положили в мраморный саркофаг в церкви
Козенцы, завернув его в саван из золотой и серебряной ткани, в ко¬
торый были вплетены орлиные перья. Следуя апулийскому обычаю,
брат-минорит произнес над усопшим проповедь, избрав для нее сло¬
ва из Библии: «И занес Авраам меч, чтобы принести в жертву сына
своего...» То была речь, прозвучавшая во славу Юстиции, божества
государственности, которой вынужден был принести в жертву своего
первенца Фридрих II. Однако не следует забывать, как страдал и сам
император: в траурном послании о смерти короля Генриха, в котором
он приказал провести погребальную литургию,1 2 эхом звучали слова,
сказанные на заседании суда в Вормсе, когда отцу пришлось вынести
сыну приговор согласно сформулированному им же самим закону:
человеческая природа неизбежно должна склониться перед правосу¬
дием. «Сострадание нежного отца возобладало над приговором стро¬
гого судии: мы должны оплакать судьбу Генриха, нашего первенца,
и из самой глубины естества нашего потоком идут слезы, удерживае¬
мые болью сочувствия и негибкостью справедливости».
Описание пребывания императора в Германии могло бы огра¬
ничиться серией блестящих торжеств. Прибывшие ко двору магнаты
предпочитали насладиться военными парадами, а также составить
впечатление о явленных им силе и духе. Первое из таких торжеств
было посвящено новому бракосочетанию императора3. Теперь леги¬
тимным престолонаследником мог быть только Конрад, король Ие¬
русалимский, поэтому Фридрих решился на этот третий брак. Папа
1 Это произошло в феврале 1242 г., впрочем, высказываются и иные версии
случившегося, включая заболевания Генриха VII проказой.
2 Что весьма характерно с учетом версии о самоубийстве Генриха.
3 Оно последовало в июле 1235 г. Вторая жена Фридриха II Иоланта де Бри-
Знн умерла в 1228 г., родами Конрада IV.
423
Григорий, как и его преемник, тут же подыскал императору невесту:
Изабеллу, сестру короля Англии Генриха III.1 Вскоре после встречи
императора с папой Григорием в Риети Пьетро де Винья отправил¬
ся в Лондон, чтобы подготовить брачный договор. То был важный
политический, причем в данном случае внешнеполитический, шаг,
ведь Фридрих до сих пор по внутригерманским соображениям всегда
был на стороне Франции против симпатизировавшей Вельфам Ан¬
глии. Таким образом, брак с англичанкой Изабеллой был первой сту¬
пенью в торжественном прекращении старой свары между Вельфами
и Штауфенами.
Пока король Генрих, будучи пленником, ожидал в Вормсе своего
приговора, в городе готовились к празднику. Уже в начале июля,
а точнее, с середины мая, Изабелла ожидала в Кёльне прибытия им¬
ператора. Английский хронист, со свойственным англичанам пони¬
манием важности «мелких черт» во всем великом, не смог достаточ¬
но подробно описать всю историю бракосочетания красивой и юной
(двадцати одного года от роду) императрицы из династии Плантаге-
нетов. Зато он вполне детально поведал об обручении: после того как
английский король одобрил брак сестры, императорские посланцы
попросили разрешения взглянуть на принцессу. Изабеллу проводи¬
ли из Лондонской башни, где она жила,1 2 в Вестминстер, и показали
эмиссарам. Они будто бы долго изучали ее внешность, потом, заявив,
что она во всех отношениях подходит императору, от имени Фридри¬
ха надели ей на палец обручальное кольцо и поприветствовали как
императрицу Римской империи. Далее с величайшей детальностью
рассказывается: об убранстве и отдельных нарядах императрицы и
о приданом, вплоть до пестрых шелковых покрывал и мягких поду¬
шек постели невесты, о кухонных котлах якобы из чистого серебра,
что «всем казалось уже излишеством». Затем описывается выезд и
путешествие императрицы морем, в том числе и тот торжественный
и радостный прием, который подготовили ей кёльнцы. Навстречу ей
будто бы вышли десятки тысяч людей с цветами и пальмовыми вет¬
вями, были и музыканты, всадники на испанских скакунах, с пиками
сопровождавшие свадебный кортеж, в то время как на судах, а их, ви¬
димо, катили по суше с помощью укрытых попонами лошадей, новы¬
1 Генрих III, король Англии в 1216—1272 гг., большую часть своего правле¬
ния провел в не слишком удачном противостоянии с баронами, заставивши¬
ми его (в 1265 г.) гарантировать регулярный созыв парламента. Таким образом,
мощным союзником для Фридриха II он не был и быть не мог.
2 Белая башня стала впоследствии центральной для лондонского Тауэра, в те
времена еще только формировавшегося в более крупный ансамбль.
424
ми гимнами ее встретили кёльнские клирики. Вышедшие на балко¬
ны матроны восхваляли красоту императрицы, когда Изабелла по их
просьбе сняла шляпку и вуаль, явив им свой лик. Лишь через шесть
недель, 15 июля, со всей возможной роскошью отметили в Вормсе
бракосочетание, и потом с восхищением рассказывали, что импера¬
тор в первую ночь не консумировал брак; это произошло лишь ран¬
ним утром: в наступлении подходящего часа его убедили астрологи.
Затем Фридрих, сказав супруге, что она беременна мальчиком, о чем
сразу же написал английскому королю, вручил ее заботам многочис¬
ленных сарацинских евнухов. То было государственное свершение,
столь же важное, как и любое другое, но не более. Супруги были для
Фридриха II лишь матерями его законных отпрысков и наследников,
а вот как императрицы они для него никогда значения не имели —
в этом было его отличие от прежних властителей. И если предки
императора, особенно при благотворительных акциях, охотно под¬
писывали важные документы как царствующая чета — Генрих II и
Кунигунда, Фридрих I и Беатрис, даже Генрих VI и Констанция, — то
в манифестах Фридриха II, последнего императора, за исключением
очень немногих и касающихся брачных вопросов бумаг супруги его
не упоминаются вообще. Фридрих II все время выступает в одиночку,
что возымело эффект и на его сыновей. Фридрих часто ссылался на
своих родителей, чуть ли не обожествляя свою мать, как до него это не
делал ни один из германских правителей, но все же сыновья его все¬
гда звались исключительно по отцу-монарху: Divi Augusti Imperatoris
Filius.1 Зачастую ответственность за такое чисто деловое отношение к
супругам возлагают на «недостаток у Фридриха душевности». Как бы
то ни было, ничего иного просто не мыслилось. Ведь Фридрих II был
в неведомой до сих пор степени своего рода вершина мира, и поэтому
никто не мог разделить с ним этот статус; изображение император¬
ской четы для него было вполне возможно как для германского им¬
ператора, как для тирана Сицилии, но только не в ипостаси римского
кесаря. Такому монарху необходимо было избегать даже видимости
всякого домашнего уюта и семейственности, его можно было увидеть
скорее в кругу сарацинских красавиц, нежели с законной супругой.
Английский король злился по этому поводу, ведь императрица за все
годы брака так ни разу и не показалась в императорской короне. Про¬
тивники же прямо обвиняли императора: он будто бы заточает су¬
пруг в «лабиринте своей Гоморры» (то есть в гареме, в отличие от Со¬
дома), делая их недосягаемыми и лишая возможности видеть своих
, 1 Сын божественного августа императора (лат.).
425
детей. И это, очевидно, было действительно так: вокруг Фридриха II
просто не оставалось пространства, на котором могла бы закрепить¬
ся женщина. Все его супруги умирали через нескольких лет брака,
и даже его возлюбленные, насколько мы о них знаем, разделили ту
же участь: ни одна из них не пережила его. В разреженном воздухе
этих исполненных сияния, заряженных напряжением вершин не за¬
держивался ни один друг, ни одна женщина не могла там дышать.
Поэтому-то очень скоро в «гареме» исчезла и отданная под надзор
евнухов Изабелла Английская,1 окруженная императорской роско¬
шью и придворным убранством.
В небывалом единстве и средоточии в то счастливое штауфенов-
ское время и явил себя включивший в себя все племена, своеобраз¬
ный и претендующий на мощь мирового уровня германский народ; в
то время закончилось оформление тех форм и материй человеческо¬
го бытия, которых с тех пор германцы ни разу так и не достигли. Это
произошло лишь тогда, когда Германия по пластике своей, пусть и со¬
вершенно неосознанно, действительно приблизилась к Античности.
И ничто не могло столь наглядно продемонстрировать устранение тех
извечных и глубоких внутригерманских конфликтов, то воплощение
«лучшей натуры» и в самих германцах, как тот большой съезд при дво¬
ре в Майнце, который состоялся в августе 1235 г., сразу после торжества
бракосочетания императора в Вормсе. Тогда, очевидно, этот всеим-
перский праздник в Майнце должен был напомнить то «несравнен¬
ное торжество», которым Барбаросса дотоле с невиданной в Германии
рыцарской благородной роскошью отпраздновал опоясывание мечом
своих сыновей. Ведь даже после того, как ему исполнилось шестьдесят,
Барбаросса все еще участвовал в турнирах, а потому присутствовавшие
певцы сравнивали его с Александром, Цезарем и королем Артуром.
Тот ясный свет зарождавшейся придворной рыцарской культуры те¬
перь засиял в Германии, уже получив воплощение в приветствии и
рукопожатии, которыми тогда на празднике обменялись французский
трубадур с Генрихом фон Фельдеке, одним из самых первых герман¬
ских авторов миннезангов.2 В последующие пять столетий — в эпоху
Готфрида, Вольфрама и Вальтера — это начинание весьма много¬
1 Изабелла Английская умерла в декабре 1241 г. на 28-м году жизни, скорее
всего, вследствие неудачных родов.
J Генрих фон Фельдеке (ок. 1150—1190/1200) известен прежде всего как ав¬
тор «Энеиды», написанной на одном из диалектов средневекового немецкого
языка.
426
обещающе развивалось, и в эпицентре этого взрыва немецкого гения
вдруг обозначился образ Puer Apuliae, привлекавшего к себе блеском
полного сияния, которое замечали еще когда Фридрих был юношей.
Когда император, теперь уже сорокалетний, вновь прибыл в Германию
спустя два десятилетия, времена этого расцвета были уже позади, так
что настала пора собирать первые плоды. Казалось, что наступил мо¬
мент, когда только что обретенные прекрасные «римские» немецкие
формы создали для себя возможность сохранить их, а также довести
до более совершенного и всестороннего развития, сплотив воедино
племена и князей, сделав их уже осознанным сообществом, народом,
который смог бы укрепить и закалить имеющую теперь явный немец¬
кий отпечаток Римскую державу и в государственном отношении, —
но не за счет отрыва от Рима или в борьбе с могуществом князей, а пу¬
тем вбивания и внедрения этой римской пластичной государственной
идеи в головы князей и в умы всех племен.
Этот большое майнцское curia solemnis1 Фридриха II и должно
было положить тому начало. Право, язык и происхождение, а в Герма¬
нии также верность сюзерену, которая на юге значила менее, теперь
был тем сосудом, который начал наполнять римский кесарь, когда
он с чуждой помпезностью и во всей торжественности поставленно¬
го самим Господом властителя, защитника и подателя мира и благ
выступал перед этим великолепным собранием, на которое смог¬
ли съехаться все германские князья. Фридрих II открыл этот съезд
распоряжением об установлении всеобщего мира (ландфрида), и во
вступительных словах этого указа звучала гордость законодателя, ко¬
торый впервые выпускает скрижали: «Люди во всей Германии в частных
ссорах и судьбоносных процессах живут согласно вековым традици¬
ям и обычаям, а также неписаному закону». В это майнцское про¬
возглашение мира на земле были включены старые и новые законы,
и оно далеко превосходило все предшествующие эдикты подобного
рода по своей значимости. Именно оно теперь должно было стать ос¬
новой для любого имперского законодательства. Городские союзы и
князья, а также такие короли, как Рудольф Габсбург, Адольф Нассау-
ский, Альбрехт Австрийский,1 2 не раз обновляли Майнцский ланд-
фрид в полном его составе. В двадцати девяти статьях говорилось
о юрисдикции князей и епископов, праве на чеканку монеты и сопро¬
1 Здесь: торжественное собрание (дат.).
2 Адольф Нассауский после некоторого междуцарствия стал королем Гер¬
мании после Рудольфа Габсбурга, его правление продлилось с 1292 по 1298 г.
Альбрехт Австрийский, сын Рудольфа, смог получить трон Германии, только по¬
беди? Адольфа в битве, после чего правил до своей гибели в 1308 г.
427
вождение грузов, а также об отмене незаконных пошлин, запрете на
произвольную самооборону, ограничении права судебных поединков
и о многом другом. Поскольку император всегда полагал, что самым
лучшим примером следования закону будет личный пример, то в
этот же день в Майнце он возвел свою персональную позицию в отно¬
шении только что приговоренного к вечному заточению сына в ранг
всеобщего имперского закона, а потому ландфрид начинался такими
словами: «Который сын изгонит отца из его замков или других име¬
ний, или же будет жечь и грабить, или вступит в заговор с врагами
своего отца, посягая на его честь и наследие... тот сын должен быть
лишен и собственности, и ленов, и движимого имущества и всего на¬
следия от отца и матери на вечные времена, да так, чтобы ни отец,
ни судья не могли ему помочь обрести их вновь». И далее говорится
жестко на средневерхненемецком языке: «Который сын покусился
на жизнь своего отца или же преступно на него напал, тот должен на
вечные времена быть лишен чести и поставлен вне закона, так чтобы
он более никогда не мог вернуть себе свои права».1
Важной новацией, а также заимствованием сицилийского го¬
сударственного законодательства было и введение имперских хоф-
юстициаров, которые ежедневно председательствовали бы в судах,
замещая императора, да и в других местах, с продолжительностью
пребывания на должности минимум один год. Им придавались спе¬
циальные нотариусы, которые могли и не иметь специального обра¬
зования, «так чтобы они могли заплатить штраф», если что сделают
неправильно. Везде можно обнаружить и иные отсылки к сицилий¬
ским законам, однако не в качестве насильственного искоренения
германского права, а, скорее, в виде уже испробованных законов в
других странах, но здесь выросших из прежних корней новых форм.
Предположительно ландфрид должен был остаться лишь времен¬
ной моделью устройства, как некогда в Сицилии провозглашение
о земельном мире, принятое на съезде в Капуе, стало лишь проло¬
гом к будущему большому кодексу Мельфийских конституций. Не¬
что подобное, как уже упоминалось, Фридрих II планировал и для
Германии: в свите императора, безусловно, находились сицилийские
гроссхоф-рихтеры, а потому замысел масштабной кодификации им¬
перского законодательства в те годы кажется по меньшей мере яв¬
ным, если посмотреть на высказывание одного из пламенно почитав¬
ших императора английских поэтов как раз в те годы: Фридрих будто
бы хотел противопоставить новому сборнику канонического права от
1 В оригинале цитируется на средневековой немецкой орфографии.
42S
папы (собранию декретов Григория IX, опубликованному годом ра¬
нее) такое же собрание необозримого набора имперских законов, чем
обрел бы неувядаемую славу.
Величайшее значение имело то, что это провозглашение о мире в
Майнце «итальянец» Фридрих впервые выпустил на немецком язы¬
ке, письменно зафиксировав его, лишь потом он был переведен на
латынь. Важность того, что тем самым немецкий язык стал использо¬
ваться в придворной документации римского императора наравне с
латынью, в доказательствах не нуждается. Здесь было показано, что
и самый римский император при необходимости может быть самым
что ни на есть немецким, и это было начало создания собственно
немецких форм в государственной сфере, и не просто в отдельных
вопроса; то была первая фиксация немецкого и по-немецки, первое
отражение того, что по меньшей мере в языковом отношении рим¬
ское веяние уже кажется излишним или необязательным. Данное
явление едва ли можно переоценить, ведь то была первая попытка
Фридриха II с помощью князей поднять государственное устройство
до уровня достижений того времени в искусстве и литературе. В ка¬
честве важнейшего из событий и без того богатого на знаковые собы¬
тия съезда при дворе было примирение крупнейших двух немецких
партий, гибеллинов1 и гвельфов. На съезде присутствовал племян¬
ник императора Оттон Люнебургский. Фридрих заявлял: «Когда на
торжественном съезде при дворе в Майнце, где в окружении князей
Наше Величество восседало на троне, перед Нами преклонил колени
Оттон Люнебургский, забыв все раздоры и ненависть, которые разде¬
ляли наших предков, и сим предался в Наши руки, будучи готов стать
над Наше покровительство». Все свои люнебургские владения Вельф
оставлял императору, а Фридрих передавал их империи, чтобы затем
предоставить их в лен. За это Фридрих увеличил прежние владения
Вельфов за счет пожалования еще и Брауншвейга, который он толь¬
ко что приобрел путем покупки и сделал из него новое герцогство:
Брауншвейг-Люнебургское. Когда затем Оттон Вельф, положив руки
на императорское распятие, произнес клятву верности Фридриху,
добровольно вверяя ему себя со всеми владениями Вельфов и выра¬
жая всевозможную почтительность, то Фридрих II тут же вернул ему
вновь основанное герцогство в качестве наследственного имперского
1 Автор принципиально пользуется немецкими аналогами названий этих
партий и соответствующих династий: Вайблингов и Вельфов.
429
лена, а затем торжественно вручил Вельфу знамена, под которыми
он теперь должен был выступать. И в простиравшейся теперь от Се¬
верного и Балтийского морей до императорского трона в Риме Гер¬
мании родовая вражда прежних времен лишилась всякого смысла:
теперь на севере уже не было ни Вайблинга, ни Вельфа. В тот день
буквально исполнилось древнее предсказание, согласно которому
в Германии должен установиться порядок: Вельфы всегда будут мо¬
гущественными герцогами, но императорами доведется стать только
Вайблингам. Однако теперь Фридрих II имел полное право сказать:
«Этот день следует внести во все анналы империи, ведь теперь в ней
стало на одного герцога больше». И это был достаточный повод для
того, чтобы на следующий день, будучи увенчанным императорской
диадемой, прошествовать в собор в Майнце, а после церемонии дать
торжественную трапезу всем германским князьям и двенадцати ты¬
сячам рыцарям из их свит. Это было последнее крупное всеимпер-
ское празднество старой, щедрой, благородной германо-римской
императорской эпохи, прошедшее незадолго до рождения нового
бюргерско-мещанского мира, чему Фридрих пытался помешать, уси¬
ливая родовитую знать. То был мир, который отказывал империи
в новом для нее пространстве и считал, что из ее стесненного поло¬
жения уже следует искать путь к небесам, в чертоги иной державы.
Фридрих II вернулся в Германию как судья, впервые явившись
именно в этом качестве, и вскоре ему уже представилась возмож¬
ность показать себя как высшую судебную инстанцию христианского
мира в одном из по-настоящему крупных правовых казусов, кото¬
рый он сам сочтет достойным масштаба всех земель Запада. Вскоре
после съезда в Майнце случилось так, что во время пребывания в
имперском пфальце в Хагенау императору сообщили о ритуальном
убийстве христианского мальчика, совершенном якобы евреями в
Фельде в связи с наступлением иудейской Пасхи, следствием чего
стал еврейский погром в самом Фельде, а также во многих других
германских городах. Решение по поводу этих беспорядков отклады¬
вали до прибытия императора в Германию, и вот теперь к Фридриху II
в Хагенау явились обе стороны: евреи и христиане. В качестве улики
против евреев христиане сохранили останки ребенка, доставив их в
Хагенау. Как рассказывали, император заслушал дело и затем вы¬
нес по-настоящему соломоново решение. Указывая на детский труп,
он вполне деловито и холодно сказал христианам: «Если он мертв,
идите и погребите его. Ни на что другое он больше не годен». А вот
евреям, в чей невиновности он смог убедиться, он повелел выплатить
крупную сумму денег, ведь они — вольно или невольно — подали по¬
430
вод к беспорядкам. Тем самым спокойствие в Германии вскоре было
восстановлено.
И все же на этом данный инцидент был не исчерпан. Императо¬
ра заклинали перебить всех евреев в империи, ведь и действительно
могли (якобы) проводиться ритуальные убийства, поэтому ради уста¬
новления истины он повелел провести масштабное расследование,
вызывая к себе сначала князей, магнатов, дворян, аббатов и различ¬
ных церковных сановников, чтобы выслушать их мнение. Все пре¬
зрение самодержца, а также ученого в адрес подобных консилиумов
отразилось в принятом позднее императором решении: «Оные, буду¬
чи разными, высказывали и различные мнения по этому случаю, и
так как они выказали себя неспособными к тому, чтобы найти подо¬
бающее решение, то Мы по глубинам знания Нашего предполагали,
что самым простым будет выступить против обвиняемых в подобных
преступлениях евреев с помощью тех людей, что, будучи иудеями,
обратились к культу христианской веры, а потому, став им врагами,
попросту не стали бы умалчивать о чем-либо подобном в книгах Мо¬
исеевых или за счет ссылок на Ветхий Завет. Хотя мудростью Нашей
с помощью многих книг, с которыми знакомо Наше Величество, не¬
виновность означенных евреев считается по разумению доказанной,
Мы все же к удовлетворению не столь образованного народа, а также
следуя закону приняли Наше предусмотрительное и целебное реше¬
ние, а затем с согласия князей, магнатов, дворян, аббатов и священ¬
нослужителей разослали всем королям земель Запада особых гонцов,
которые призывали из их королевств всех сведущих в Моисеевом за¬
коне новокрещенов к Нам как можно в большем количестве».
Так и произошло. Из Виндзора король Генрих III писал, что при¬
нял императорского посланца, маршала, как полагается и с должным
почетом, а также выразил его императорскому величеству всевоз¬
можные знаки почтения, ведь ему, английскому королю, сообщили
о до сих пор неслыханном происшествии, недавно имевшем место
во владениях императора. И насколько это в его власти, он следует
пожеланию императора, а потому посылает двух избранных ново¬
крещенов, что только удалось найти в Англии, которые исполнят
все императорские приказы. Примерно так же повели себя и другие
европейские короли: то был инцидент, касавшийся всех. И такой
общий для всех стран Запада подход к расследованию — очевидно,
впервые устанавливаемый императором, — привел к долго длившем¬
ся совещаниям, о ходе которых Фридриха самым подробным образом
информировали, так что в конце концов, как он и предполагал, было
доказано, что в еврейских книгах нет ничего подобного; более того,
431
отныне запрещаются любые кровавые жертвы, и еще — как писал
император — Талмуд и Берехет1 устанавливают суровые наказания за
пролитую при жертвоприношении кровь животных. На основании
этих свидетельств император высказал насчет евреев сентенцию, со¬
гласно которой впредь любые подобные обвинения иудеев строжай¬
ше запрещались во всей империи.
Для Фридриха II смысл этого расследования заключался прежде
всего в том, что он, как император, мог собрать судебное заседание
от лица всего Запада, а затем продемонстрировать свои громадные
познания, которые он и не думал скрывать, так чтобы и европейские
короли узнали об этом через его гонцов. Это произвело немалое впе¬
чатление в Германии, и злились на то, что император не признал
правоту христиан. Но сколь мощное удивление и любопытство те¬
перь были проявлены, ведь император продемонстрировал, что не
только окружает себя экзотической роскошью, но и может вести бе¬
седы о талмудических писаниях, а арабским, возможно, владеет даже
лучше, чем немецким, так что в момент подтвердилась правота тех
слухов, что ему служат сарацинские «авгуры и толкователи по полету
птиц, которых называют математиками и астрономами». Ведь и фи¬
лософ тогда означал примерно то же, что и колдун или маг, сведущий
во всех тайных знаниях, и даже такой человек, как Альберт Великий,
имел репутацию занимающегося магией. Согласно германским ска¬
заниям, император Фридрих посещал Альберта в его волшебном саду
в Кёльне, а другие мифы утверждали, что сам Аверроэс жил при дво¬
ре кесаря. Разумеется, для германцев император представлялся за¬
гадочной личностью, однако их благоговение было перемешано не с
отвращением или страхом, а, скорее, с тайным желанием любить его.
Зиму Фридрих II провел в императорском пфальце в Хагенау,
которому он отдавал предпочтение, как и вообще Эльзасу, самому
южному из германских регионов и по форме, и по облику. Он назы¬
вал его самым любимым из всех унаследованных в Германии вла¬
дений. Здесь он, всегда окруженный многочисленными князьями, с
небольшими перерывами провел несколько месяцев, улаживая ссо¬
ры, заключая соглашения и принимая послов. Сюда к нему явились
эмиссары из Испании, доставив императору ценных скакунов, а рус¬
ский герцог (из Киева?)2 отправил к императору гонца с подарками.
По-видимому, в это же время Фридрих II провел некоторые админи¬
1 То есть свод установленных Моисеем правил (ивр.).
" Так в тексте. Имеется в виду киевский великий князь, которым тогда был, по-
видимому, Изяслав Владимирович, хотя престол он занимал недолго, около года.
432
стративные преобразования и в своих германских владениях, то есть
там, где он был «правителем этих земель», централизовал налоговое
устройство — явно не без учета сицилийского опыта. Он прилагал и
иные усилия к тому, чтобы приумножить свои ресурсы и владения
в империи. На сицилийские деньги он купил у чешского короля не¬
которые его притязания в Швабии, приобрел от имени империи пра¬
ва на Ури, что было, несомненно, важным, поскольку тем самым он
мог контролировать теперь необходимое предполье к только что от¬
крытому перевалу Сен-Готард1, то есть следить за еще одним важным
проходом через Альпы. Правда, использовать эту дорогу для прохода
войск, например, чтобы таким образом выйти в тыл Милану, было
едва ли возможно. Поэтому Фридрих подумывал о старом пути че¬
рез Септимер или Юлиер и к началу войны в Ломбардии разработал
план одновременного вторжения в нее двумя армиями: рейнские и
нидерландские рыцари должны были собраться в Базеле, а другие,
что двинутся через перевал Бреннер, — в Аугсбурге. Вероятно, это
была первая великая стратегическая концепция в Средневековье.
Война в Ломбардии теперь была неизбежна. На съезде в Майнце
германские князья единогласно поддержали кампанию против лом¬
бардцев, союз которых с королем Генрихом являлся изменой импе¬
рии, а потому, согласно германскому обычаю, выкриками и подняти¬
ем рук заверили в верности присяге и гарантировали, что следующей
весной будут готовы к походу. Таким образом, на стороне Фридриха
было не только право, но и абсолютная власть. Папа Григорий, из¬
вещенный гонцами о событиях в Германии, неожиданно оказался в
полной изоляции. Положение его было отчаянным. Его союз с им¬
ператором против Ломбардии подорвал позиции папства как поли¬
тической силы: Папское государство, оказавшись полностью окру¬
женным императорской Италией, становилось легким трофеем для
кесаря, а сам папа вскоре мог оказаться всего лишь епископом го¬
рода Рима. Однако Григорий не мог открыто выступить на стороне
ломбардцев, ведь, заключив союз с Генрихом, они самым грубым
образом попрали имперские законы, да и повеления папы, который
попытался вести с ними переговоры, города Лиги пропускали мимо
своих ушей, так же как и приказы императора, так что Григорий даже
1 Почти не использовавшийся в прежние эпохи перевал около 1230 г. стал
более востребованным после открытия первой версии знаменитого впослед¬
ствии Чертова моста.
жаловался на их «дерзость». Однако и нейтралитет для папы теперь
был невозможен, ведь это было бы равносильно выступлению на сто¬
роне Фридриха II.
Сначала папа Григорий попытался как-то отсрочить угрожавшее
его ломбардским друзьям возмездие. И внезапно оказалось, что для
всего христианского мира нет ничего важнее нового крестового похо¬
да, да и вообще решения всех проблем в Святой земле, где — к ущербу
в основном именно для императора, а не для курии, — воевали друг
с другом христиане. Папа Григорий написал собравшимся в Майнце
князьям и просил их отказаться от похода в Ломбардию ради блага
Святой земли. Но просьба была напрасной, ведь Фридрих никогда бы
не нарушил подписанное им с его другом Аль-Камилем перемирие,
срок которого истекал только в 1239 г. И все же Фридрих дал папе
еще одну отсрочку: если ему, как третейскому судье, удастся в период
между августом и Рождеством 1235 г. побудить ломбардцев к предо¬
ставлению положенной за попрание чести императора и империи
компенсации, тогда он откажется от вооруженного вмешательства.
В ответ папа Григорий выдвинул Фридриху заведомо неприемлемое
требование: император должен был заранее заявить, что без всяких
условий признает любое решение папы как арбитра в ломбардском
вопросе. Исходя из уже имевшегося опыта, императору пришлось не¬
медленно ответить отказом, однако он отправил к папе на перегово¬
ры гроссмейстера Немецкого ордена, хотя долгое время император¬
ские дела там вел Пьетро де Винья.
Итак, Герман фон Зальца теперь приступил к своей великой роли
посредника между императором и папой. Он пользовался большим
авторитетом: папа Григорий всегда признавал неуклонную спра¬
ведливость гроссмейстера ордена, а Фридриху II он был чуть ли не
другом. Неделями, однако тщетно, гроссмейстер ожидал гонцов из
городов, заверяя папу в безусловном согласии подчиниться любо¬
му решению арбитража. В итоге Герман вернулся к императору, но
не без результатов. Папа Григорий попытался вновь побудить отло¬
житься от Фридриха Верону; не имея ни малейших к тому правовых
оснований; он вдруг назначил туда папского подеста. Но поскольку
Герман фон Зальца в сопровождении имперского легата Гебхарда
фон Арнштайна прибыл как раз вовремя, чтобы за счет быстрого
вмешательства еще спасти для императора этот важнейший город, то
теперь в него отправили имперского легата. И когда вскоре после от¬
бытия Германа из Италии к папе прибыли посланцы ни в коей мере
не готовой подчиниться Ломбардской лиги, то Григорий вынужден
был вернуть Германа, отправив за ним специального гонца. Но по¬
434
следний имел от императора другой приказ, а потому продолжил
свой путь в Германию. Установленный Фридрихом II срок для завер¬
шения папской посреднической миссии давно уже истек, так что все
надежды на мир провалились из-за строптивости ломбардцев, кото¬
рые вполне осознавали, насколько в них нуждается папа, и позволи¬
ли себе некоторые вольности по отношению к курии.
Тогда папа Григорий прибегнул к иному средству, уже испро¬
бованному во время первого отлучения императора. И сколь мало
в ходе прежнего столкновения заводили речь об истинной причи¬
не раздора, то есть о запоздалом выступлении в крестовый поход, а
только о сицилийских делах, столь же мало теперь папа обращался
к собственно ломбардскому вопросу: он невозмутимо жаловался на
некоторые злоупотребления сицилийских чиновников, на обложе¬
ние налогами церквей и клириков в Сицилийском королевстве, на
колонию сарацин в Лучере и по иным поводам, то есть пытался пере¬
вести весь конфликт на иную почву. Затрагиваемые им вопросы не
имели ничего общего с жгучими ломбардскими проблемами, а так¬
же — вне зависимости от справедливости этих обвинений — никак
не касались событий нескольких последних месяцев, с тех пор как
Фридрих, находясь в полнейшем согласии с папой, покинул Сици¬
лийское королевство. И словно бы о Ломбардии и вовсе никогда не
заходила речь, а давно обсуждаются исключительно проблемы Си¬
цилии, папа Григорий завершал свое послание угрозами: «И без
оскорбления Господнему величию, без ущерба славе нашей и нашей
совести Мы впредь ничего подобного на нашей груди укрывать не бу¬
дем». Очень скоро последовало и второе письмо, в котором, однако,
вместо сицилийских жалоб папа опять обратился к теме крестового
похода, который папа Григорий вдруг счел крайне необходимым, а
потому в конце этого послания говорилось уже следующее: «Церковь
не может равнодушно взирать на угнетение ломбардцев, вверивших
себя ее заботам, ведь тем самым откладывается и крестовый поход».
В таком деле, когда на кону стоит сама слава искупителя, папа уж, ко¬
нечно, не мог позволить зарабатывать авторитет кому-либо другому.
Но это был самый надуманный из предлогов, ведь когда позднее дей¬
ствительно состоялся крестовый поход, в результате которого могла
окрепнуть власть императора на Востоке, то первым, кто принялся
мешать этому, был именно папа Григорий.
Однако папа своим посланием слишком уж сильно возводил на¬
праслину и на императора, и на сплотившихся вокруг него герман¬
ских князей: в исполненном самого яростного ожесточения послании
император разобрал сицилийские жалобы по пунктам и попытался
435
их опровергнуть. Ведь даже если в его отсутствие, писал император,
и имели место какие-либо нарушения, не мог же он, находясь в Гер¬
мании, объять орлиным взором свою сицилийскую державу, не мог
же он донести свой голос раскатами грома! Однако довольно скоро
он доберется до Италии и будет готов обсуждать и эти вопросы. От¬
вет императора на второе папское письмо был краток: все походы за
пределы империи исключены до тех пор, пока не будет восстановлен
мир внутри ее. Тем самым общеимперская кампания против Ломбар¬
дии стала делом решенным.
И именно теперь, когда отношения Фридриха с римской курией
становились все более напряженными и сомнительными, он, каза¬
лось бы, решил еще раз продемонстрировать германцам всю полез¬
ность всегда поддерживаемой им идеи о единстве церкви и империи,
кесаря и папы, то единение, которое только и могло поддерживать
мир во всех христианских землях. Еще будучи юношей, Фридрих
во время торжественной коронации в Аахене, давая присягу своему
германо-римскому королевству, неожиданно взял крест и поклялся
перезахоронить останки святого Карла Великого. Теперь, когда он
уже был готов покинуть Германию, он замкнул круг родственной це¬
ремонией: император отправился в Марбург, чтобы перезахоронить
останки тюрингской ландграфини Елизаветы, признанной святой.1
Святая Елизавета запомнилась людям как благоверная и целому¬
дренная княгиня из Вартбурга. В ней благородство и царственность
происхождения сочетались с набожностью и самоотверженностью, а
также с истинно княжеской простотой, и то было самым большим чу¬
дом, явленным этой святой. Она была воплощением любви к супругу
и детям, но это не мешало ей почти со сверхъестественным усердием
заботиться о бедных и посвящать себя уходу за больными. Представ¬
ление об умерщвлявшей плоть сестре бедствующего ордена из Мар¬
бурга, завернутой в подпоясанное, суровое облачение братьев-минори-
тов, было равносильно забвению истинного облика кроткой родовитой
госпожи, дочери венгерского короля, проведшей свое детство при тю-
рингском дворе, в четырнадцать лет будучи обрученной с ландграфом
Людвигом. Уже в те ранние годы были заложены основы для прослав¬
ляемых в последующие столетия чудес Елизаветы — как это нежное
дитя отправляло корзину, полную еды, беднякам, а под покрывалом
1 Елизавета Венгерская (1207—1231), дочь венгерского короля и послушница
францисканского ордена, жена ландграфа Тюрингии, бывшего одним из спод¬
вижников Фридриха II, умершего в Шестом крестовом походе. Была канонизи¬
рована в 1235 г.
436
она вдруг оказывалась заполненной ароматными розами, так что
теперь уже никто не осмеливался оспаривать ее благотворительную
деятельность.1 На Елизавету, которая в пятнадцать лет познакоми¬
лась в Айзенахе с первыми последователями тосканско-умбрского
святого, произвело глубокое впечатление не столько учение Франци¬
ска Ассизского, сколько его требования целомудрия, смирения и бед¬
ности. Это был путь, по которому решила идти овдовевшая княгиня.
После смерти ландграфа Людвига (он умер в Бриндизи от лихорадки
во время крестового похода Фридриха II), всегда покровительствен¬
но относившегося к ее деятельности, Елизавета настойчиво желала
сменить платье княгини на облачение нищенствующей монахини. Ее
крестным отцом стал Конрад Марбургский, после смерти Елизаветы
превратившийся в охваченного фанатизмом инквизитора, и он пы¬
тался предотвратить ее радикальные поступки, причем нередко до¬
вольно суровыми мерами. Из-за него Елизавета, бежав из Вартбурга,
оказалась разлучена со своими детьми. Она соорудила себе в Мар¬
бурге жилище из глины и дерева, как завещал своим последователям
Франциск, и за счет своего богатого вдовьего наследства принимала
у себя бедных и нуждающихся. Княгиня помогала им пропитанием,
укрывала голодных и больных детей, омывая их раны и заботясь о
них, при этом не брезговала и целовать их, побеждая все несчастия
с улыбкой на лице. Ей являлись святые, причем впервые — в день
Страстной пятницы. Однако она не обращала внимания на знамения
и не стремилась извещать о них окружающих. При жизни никаких
чудес она не совершила, но когда в возрасте двадцати четырех лет
готовилась умереть и, исполненная радостью встречи с небесами,
лежала на одре с плотно сомкнутыми губами, из ее горла вдруг вы¬
рвались сладчайшие переливы музыки ангельских тонов. Через день
после погребения святая стала чудотворной, и к ней отовсюду устре¬
мился народ, разбирая части ее облачения, волосы и ногти в качестве
реликвий. Чуть позже по просьбе ландграфа Конрада Тюрингского,
который вступил в Немецкий орден, папа Елизавету канонизировал,
а потому в Марбурге в присутствии императора Фридриха в мае 1236 г.
были по-королевски перезахоронены ее останки.
В Марбурге собралась неисчислимая толпа народа (говорили
даже о 12 сотнях тысяч!), и в присутствии многих епископов и князей,
а также глав Немецкого ордена Фридрих II заложил первый камень в
усыпальницу своей родственницы-святой. И тут же случилось чудо —
1 Автор пересказывает лишь один из вариантов легенды, довольно типич¬
ной для целого ряда агиографических произведений.
4 37
святые мощи замироточили, и рыцари Немецкого ордена стали соби¬
рать миро и распределять его по церквям и монастырям. Затем мощи
были помещены в искусно убранную золотом и оснащенную серебря¬
ными статуями и античными геммами, богато украшенную дубовую
раку. А император Фридрих еще принес в дар святой золотой кубок,
из которого любил пить сам, а также короновал ландграфиню золотым
венцом, прославив в лике святых свою близкую родственницу. На ви¬
тражах усыпальницы святой Елизаветы в Марбурге, которая была за¬
ложена в то время, святая покровительница изображена босой, со сми¬
ренной гордостью раздающей подарки и прислуживающей бедным;
она одета в белые струящиеся одежды, увенчана короной. Дочь пресвя¬
той Царицы Небесной принимает корону от Богоматери и Девы Марии,
а рядом с ней Сын Божий короной же венчает святого Франциска.
На самом деле личное участие Фридриха в прославлении столь
любимой многими святой из нищенствующего монашеского ордена
могло казаться не столь уж необходимым, и многие намекали на это.
Не без оснований император пытался опровергнуть мнение, что все
его дары и восхваления относятся не столько к святой, сколько к род¬
ственной ему по крови госпоже княжеского рода. Ведь, как он тогда
писал, здесь и различия проводить не стоит. «Поскольку и Спаситель
наш Иисус из Назарета был царского колена Давидова, что наполня¬
ет Нас радостию, да и скрижали Ветхого Завета убеждают, что Ков¬
чега Завета может коснуться лишь благородная рука», — так писал
Фридрих о торжестве в Марбурге генералу ордена францисканцев.
Марбург стал завершением пребывания императора Фридриха II
в Германии. То были дни торжеств и праздничных церемоний, блеска
и роскоши установленного мира, который воспринимался по всей стра¬
не, да и по всем землям Римской империи как magna gloria1 кесаря.
В тот год явно присутствовало определенное ощущение наступления
мира на всей земле, а потому, когда хронисты отмечали небывалый
урожай винограда, а также мягкую и теплую зиму, это могло быть при¬
знаком того, что ныне в стране правит по-настоящему миролюбивый
правитель, император правосудия. И так должно было в самом деле
казаться, ведь Фридрих II всегда стремился одержать победу, не при¬
бегая к оружию; все его крупные успехи, поднимавшие его все выше
и выше, были достигнуты мирным путем, хотя и не без угрожающих
жестов, так что если теперь на летних военных сборах и слышался звон
оружия собранных императором воинов, то именно эта вооруженная
сила и должна была принести всему христианскому миру столь желан-
1 великая слава (лат.).
43S
ные блага мира. Поэтому предстоящую кампанию император назвал
«экзекуцией права», и ему казалось просто непостижимым, когда папа
позволил себе ославить это «сулящее блага намерение» царственного
судии таким характерным словом, как «война». Всеобщий мир, ко¬
торый был дарован всему земному шару Господом под управлением
воплощавшего собой Юстицию императора, был теперь уже совсем
близок, и лишь в ломбардском углу все еще вспыхивали отдельные ис¬
кры. Однако надо было принести мир и в эту легко возбудимую, всегда
жаждущую кровопролития, а теперь подпадающую под наказание су¬
дии и мстителя часть империи — и, конечно, с помощью острого меча,
ведь иного сами ломбардцы не пожелали.
Все письма императора того времени исполнены именно таких
утверждений: десять-двенадцать городов, входящих в Ломбардскую
лигу, и есть нарушители мира, а потому принудить их к спокойствию
представлялось Фридриху миссией, предназначенной ему самим Го¬
сподом. «Расположенное на Востоке Иерусалимское королевство, ма¬
теринское наследство, удерживаемое Нашим преданнейшим сыном
Конрадом, как и по-прежнему королевство Сицилийское, обретенное
Нами славнейшее наследие матери Нашей, а также после умиротво¬
рения народов и могущественная высшая власть в Германии удержи¬
ваются в почтении имени Нашего, и Мы полагаем, что не что иное,
как само Провидение Спасителя, твердо направляет шаги Наши,
устремленные к тому, чтобы эту средину Италии, что отовсюду окру¬
жена силами Нашими, вернуть ко благу Нашего Величества и к еди¬
нению империи». Задача покорения Ломбардии, располагавшейся в
центре империи, была поставлена перед ним самим Провидением, да
и Господь направлял его шаги именно к этой цели: «Таким образом,
Мы полагаем, что наиболее всего угодим Господу животворящему
тем, если тем более благ мира дадим испытать, установив его по всей
империи, чем зримее будут признаки той воли Небесной, ради кото¬
рой это было Нами предпринято». Сам Фридрих II не совсем так пы¬
тался представить свои политические устремления, и тем нагляднее
данный пример. Ведь для него, судии, исполнение наказания в Лом¬
бардии было чуть ли не равносильно служению Господу, что удиви¬
тельным образом совпадало с указанным Господним Провидением и
страстным личным пожеланием самого императора: исполнить Бо¬
жью волю в мирских делах и восстановить мир между народами, что
одновременно могло бы удовлетворить его врожденную ненависть к
Милану, о чем тогда Фридрих II и писал королю Франции: «...и как
только Мы в зрелые годы Наши против ожидания людей смогли од¬
ним мановением Господнего Провидения увенчать в цветущей силе
439
духа и плоти живой Римскую державу... причем острием помыслов
Наших всегда устремлялись лишь на то... чтобы покарать за нанесен¬
ные отцу и деду Нашему (ломбардцами) оскорбление и расточить
ростки этой проклятой вольности, взращенные в иных местах».
Столь безбрежная ненависть, конечно, имела определенный оттенок
явления определенно провиденциального и поэтому все — Провиде¬
ние, благо всего мира и личные устремления — указывало на одну и
ту же цель: принудить ломбардцев к миру.
А потому война в Ломбардии против мятежников и еретиков была
войной священной, она ничем не отличалась от крестового похода в
Святую землю, и опять-таки императору представлялось просто непо¬
стижимым, почему папа Григорий ради крестоносных свершений не
желает вложить ему в руки меч правосудия, ведь исполнение их яв¬
ляется необходимым условием и для боев в Сирии. «Намерения дей¬
ствий Наших нацелены с Нашей стороны очевидно не на что иное, как
принять на Нас дело в защиту креста, что, однако, может самым пря¬
мым образом воспоследовать лишь когда силою Юстиции все народы
кругом будут приведены к миру», — так писал он королю Людовику
Французскому.1 Фридрих отрицал всякие наветы в том, что он желает
извлечь выгоду из этой войны: «Ведь только тогда, когда во славу Го¬
сподню и империи будет победоносно покончено с распрями на груди
Италии, Мы можем надеяться подать сильною рукою помощь и Свя¬
той земле». Мог ли император задумываться о чем-либо другом? Воз¬
можно, он вспоминал о тех пророчествах, что давно уже относили на
его счет, то есть касавшихся освободителя Гроба Господня: что именно
после умиротворения всего Запада император-Мессия сможет отпра¬
виться в страны восхода солнца, чтобы там в средоточии самых святых
мест сложить с себя корону мирского правителя, повесить щит и при¬
ставить копье к иссохшему древу в знак Суда миру сему. Намерен ли
был Фридрих буквально исполнить это предсказание?
Правда, сам он избегал изрекать нечто подобное и не связывал
себя обязательствами. Однако о близости Страшного суда и уста¬
новлении державы всеобщего мира уже говорили повсюду. Тут дело
было в стремлении к миру не только в существовавшей в реалиях
Римской империи, но к этому моменту вообще во всем том наборе
стран, который представлял из себя христианский мир.1 2 Поэтому вой¬
1 То есть Людовику IX Святому (1226—1270).
2 Не вполне ясно, имеет ли в виду автор мир лишь западного христианства и
его союзников на Ближнем Востоке, или действительно весь христианский мир,
включая Русь.
440
на в Ломбардии воспринималась как дело, касающееся всего земного
шара, а потому на этот раз император пригласил на «ломбардский»
съезд к своему двору в Пьяченце еще и посланников из других госу¬
дарств, чтобы вместе с ними принудить к спокойствию всех тех не¬
многих, что мешали установлению мира во всем мире и за которыми,
пусть пока еще и не проявляя это открыто, стоял папа. Фридрих II
явно тронул нужную струну, ведь христианские короли Европы при¬
няли сторону императора, однако не решились оказывать ему воен¬
ную помощь без гарантии успеха в этой войне. Король Англии даже
писал тогда Фридриху о том, что он охотно взял бы меч и последовал
за императором, и в это же время отправил папе и некоторым близ¬
ким к нему кардиналам письма, в которых писал, что следует под¬
держать дело императора против ломбардцев, выражаясь об их бунте
с крайним возмущением. Еще более резким было письмо, которое в
те июньские дни 1236 г. отправил папе король Бела Венгерский:1 он
будто бы узнал, что злокозненность ломбардцев пытается побудить
папу воспротивиться походу императора, желающего обновления
империи, под предолгом необходимости послужить делу радения о
Святой земле. Поэтому-то он просил папу не слушать ломбардцев,
ведь следствием этого станет неугасимый огонь раздора между цер¬
ковью и империей, а также добавил, что такое вмешательство папы
в мирские полномочия князей станет и для него, и для других коро¬
лей Европы своего рода предупреждением.
Эти мужественные слова венгерского короля убеждают в том,
сколь сильна была тогда правота дела императора в глазах остальных
королей стран Запада и в каком авторитете был у них Фридрих II — не
только благодаря своей императорской короне, но и потому, что по ре¬
альной мощи своей он был первым среди всех королей, и с солидным
отрывом. Сообщество христианских королей Запада следовало спло¬
тить как можно сильнее: с этого момента это и стало политической це¬
лью императора, причем, естественно, отнюдь не пустым звуком было
то, что он именно тогда, в момент наибольшего расширения его вла¬
сти, вспомнил о том, что «теперь, более чем когда-либо, на всем круге
земном все живут духом империи, так что если последний угаснет, то
ослабеют всюду, а если окрепнет, тем более будет радости». И далее:
поскольку теперь «Римская империя в полную силу стремится к миру,
1 Имеется в виду Бела IV Арпад (1235—1270), один из величайших королей в
истории Венгрии, сумевший восстановить страну после катастрофического раз¬
грома во время монгольского нашествия в 1241 г. Он был родным братом описан¬
ной выше Елизаветы Венгерской.
441
тем настоятельнее она вынуждена посвятить себя установлению спра¬
ведливости между народами, и императорская власть словно перед
зеркалом поставлена перед всем миром». И, еще более чем прежде,
император предался тому, чтобы эта всемирная держава, которой уже
сулили желанный aurea aetas, где слова «воплощенная Юстиция» и
«Наша справедливость» уже употреблялись как синонимы, процве¬
тала под тем, что называлось: Наше Величество, Наше Августейшее
Правление. Он намерен был задействовать «Его Юстицию» и явить
ломбардцам свой лик, причем охотно выказал бы и мир, однако непо¬
корным это было недоступно: «Они не смогут бестрепетно взирать из
страха перед Юстицией». Помимо всеупорядочивающей и направля¬
ющей к рассудку Юстиции, теперь впервые вполне четко была явлена
и карающая ее ипостась, функция возмездия, здесь еще и увязан¬
ная с целью достижения всеобщего мира и совершенного мирового
устройства. Десятилетием позже эта мстительница, исполненная не¬
нависти, пронесется вихрем по всей Италии.
В это время надежды на установление мира во всем мире, а также
идея универсальной Римской империи нашли выражение и в другом
контексте: в нескольких примечательных посланиях Фридриха II на¬
селению города Рима. Эти письма также находятся в самой тесной
связи с убеждением в том, что конец света близок, а с ним грядет и
обновление мира. Ведь под обновлением понималось восстановление
положения на всем свете на момент искупления грехов Спасителем,
то есть империи времен Августа. Ожидаемый император-Мессия,
который установит царство справедливости на земле, должен был
проявить себя как тот, кто обновит прежнюю Римскую империю, как
тот, кто явится новым «князем мира», каким был Август, и вернет
императорскому Риму прежнее его место во Вселенной. Еще в дни
Барбароссы некий поэт, тягаясь с древними, ожидал этого renovatio1
римской справедливости и пел для своего императора:
Iterum describitur orbis ab AUGUSTO,
Redditur res publica statui vetusto,
Pax terras ingreditur habitu venusto,
Et iam non opprimitur iustus ab iniusto.1 2
1 обновления (лат.).
2 И АВГУСТ заново откроет кладь земную,
И вновь устроит державу по прежним заветам,
На землю мир снизойдет и всех осветит,
А зло уж не станет закон попирать (лат.).
442
Однако и эти представления, придававшие определенный рацио¬
нализм прежнему ожиданию правителя-Мессии, обрели теперь новый
смысл: Фридрих II обратился к образам древних кесарей и августов.
Были составлены помпезные воззвания к римлянам, чтобы «с помо¬
щью великого имени потрясти тени уже упокоившихся», а им, «ново¬
му миру, потомкам», «пробудить стремление к вершинам доблестей»
усопших. Слова императора, словно раскаты грома, обрушивались на
римлян, которые за мелкими домашними заботами и изнеженными
развлечениями позабыли о великом прошлом: «Узрите, как ныне ми¬
ланское высокомерие взгромоздилось на северный трон, не доволь¬
ствуясь тем, чтобы быть сродни Риму; оно отменяет даже римскую
императорскую власть. Узрите, как те, что некогда были во власти чу¬
жой и, как рассказывали, платили вам дань, ныне осыпают вас вместо
даров насмешками. О, как же далеко это от свершений ваших пред¬
шественников и доблести древних, а ведь только оными и прошло ста¬
новление императорской власти единственного из всех городов, ибо
ему не хватало просто покорить соседей, они брали все провинции,
завоевали отдаленную Испанию и уничтожили великий Карфаген!»
Однако отличие нового Рима от старого повергало в изумление всех,
кто имел представление о римском величии по старой памяти или
знал о былых событиях, кто мог прочесть памятники прежних эпох,
а теперь созерцал нынешние. Имея в виду современную ему коммуну
Рима, император писал: «Возможно, однако, вы ответите, что те вели¬
кие свершения были уделом королей и цезарей. Что ж, и у вас есть ко¬
роль и цезарь, который все делает во имя величия Римской державы,
открыв свои сокровищницы и не жалея сил. У вас есть король, кото¬
рый нарушает вашу дремоту этим призывом к достоинству...»
Итак, император пытался задействовать все духовные силы,
лишь бы весь мир увидел, что означает его меч, направленный про¬
тив ломбардцев, которые противятся цели, провозглашенной, оче¬
видно, самим Господом: миру во всем мире и установлению Царства
Справедливости. Поэтому Фридрих со всем основанием мог изве¬
щать, что ломбардские мятежники подняли руку не только на него,
императора, но замахнулись и на самого Господа Бога, на католиче¬
скую веру, посягнули на саму природу. И в то время как сам он, все
же сдержанно, рассуждал об императорской миссии установления
мира, добавив лишь одну фразу: «не только временами сияет сквозь
мрак своим светом императорский скипетр Рима», его друзья в Ита¬
лии уже возносили ему хвалу как приближающемуся «Спасителю».
Пьетро де Винья произнес перед народом в Пьяченце речь, известив
о.скором прибытии императора, и, что было далеко не случайно, хотя
443
и ловким шулерством это тоже едва ли можно назвать, положил в
основу своих высказываний стих из пророчества Исайи, цитируемый
в Евангелии, в рассказе о Рождестве Христовом: «Народ, ходящий во
тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет
воссияет».1
Таковы были признаки, что Фридрих II намерен теперь обра¬
титься от образа законодателя к стезе полководца, причем новое свое
явление он готовил, соответствуя завету Цезаря: arma et leges.1 2 Пред¬
стоящую кампанию император объявил «экзекуцией права», и уже
само представление о том, что вооруженная сила может наказывать,
делало серьезную стратегию невозможной. У Фридриха II не было
большой непрерывной территории, которую нужно было завоевать, а
потому для кампаний, сравнимых с походами Александра Македон¬
ского, Ганнибала или Цезаря, ему — как и почти любому средневе¬
ковому правителю — не хватало как пространства, так и противника.
Фридрих являлся военачальником лишь настолько, насколько это
вообще было мыслимо в Средневековье, где было достаточно пред¬
водительствующих войсками королей и князей, однако едва ли име¬
лись великие стратеги и полководцы, за исключением, возможно,
византийцев. Всякий храбрец годился в военные вожди, любой кар¬
динал или юстициар предводительствовал в войске подобно королю.
Нельзя было быть хорошим или плохим командующим, поскольку и
самого военного искусства толком не было, ведь оно стало развивать¬
ся лишь с появлением кондотьеров и вообще профессиональных ар¬
мий.3 Войско Фридриха, сформировавшееся в бесконечных боях пред¬
шествующего десятилетия, демонстрировало определенные зачатки
профессиональной армии, где военное ополчение держателей ленов
все более оттеснялось на задний план нанятыми непосредственно им¬
ператорами наемниками, да и сам Фридрих с его способностью легко
перестраиваться во всем великом тоже проникся своего рода кондо-
тьерством. И все же для крупных стратегических концепций попросту
не было возможностей — ни у его, ни у его противников: всякий бой в
Средневековье был более или менее импровизированным, случайным
и нуждался в быстром определении исхода. Фридрих II в полной мере
1 Ис., 9: 2.
2 Оружием и законом (лат.). Популярнее аллюзия авторства Цицерона:
«Когда гремит оружие, законы молчат».
3 Крайне спорное утверждение автора.
444
использовал те преимущества, которые дают быстрота, хитрость, эф¬
фект неожиданности и превосходящие силы. Однако редко когда он
вызывал противника на сражение в открытом поле, поскольку почти
всегда в нем проигрывал. Из-за несовершенства осадной техники враг,
находящийся за крепкими стенами городов, мог быть повержен лишь
голодом, штурмом — крайне редко. Поэтому осады затягивались на
много месяцев, и император хотел по возможности избегать их, хотя
бы из-за огромных расходов, которых требовало снабжение осадной
армии на протяжении такого долгого срока. Армии той эпохи казались
смехотворно маленькими, прежде всего на фоне громадного размаха
идей о вселенской власти императора и папы, ведь эти войска отража¬
ли идеи именно таких масштабов. Однако именно то, что столь малым
субстанциям довелось быть носителями идей мирового уровня, было
характерно для всей эпохи в целом, сумевшей снизойти от идей все¬
ленского масштаба до самых простых вещей и наделившей при этом
самые прагматические действия неизменно духовным содержанием.
Фридриху II ни разу не доводилось собирать под «победоносными ор¬
лами Римской империи» более 12, максимум 15 тысяч бойцов, да и это
войско было пестрым набором самых разных контингентов: герман¬
ские, итальянские, сицилийские рыцари-ленники, а также сарацины,
пешее ополчение из верных императору городов, а кроме того, наем¬
ные рыцари и стрелки различного происхождения. Императорская
конница в целом превосходила таковую противника, но если только
силы коалиционной армии не превосходили силы армии императора
или были равными им. В ходе сражения в открытом поле за счет кон¬
ницы еще можно было одержать победу, но при осаде тяжеловоору¬
женные рыцари оказывались бесполезными.
Войско, которое привел император для многомесячной кампа¬
нии в Ломбардии, даже по меркам того времени было необыкновен¬
но маленьким. Крупные силы из Германии пришлось направить про¬
тив герцога Австрии. Склонный к торгам Бабенберг так и не явился
в назначенный ему день, зато приказал схватить императорских по¬
сланцев, позволил себе совершить нападки на всех соседних князей
и в конце концов отказал в повиновении императору. И теперь им¬
перские законы были задействованы против него, причем экзекуцию
должны были провести король Богемии и герцог Баварии. В течение
нескольких месяцев им удалось разгромить Бабенберга, который
укрылся в последних остававшихся у него крепостях. Для этой вто¬
ростепенной акции император выделил большие германские кон¬
тингенты, по крайней мере ему не пришлось ослаблять свои силы
в. Италии.
445
Вся кампания 1236 г., продлившаяся несколько месяцев, оказа¬
лась лишь зондированием почвы и должна была прежде всего про¬
яснить общую обстановку в Ломбардии. Фридриху нужно было по¬
лучить надежные сведения о позиции папы, а потому он просил его
обрушить на мятежников церковные кары, ведь борьба с ними велась
под знаменем выступления против еретиков, а между обоими ветвя¬
ми власти — церковной и светской — пока еще существовал мир. Это
была не самая грандиозная просьба к курии о поддержке. Но Григо¬
рий IX ответа так и не дал; впоследствии он писал, будто бы затянул
с реакцией «словно бы из мечтательной задумчивости». Зато вместо
ответа, почти не касаясь ломбардского вопроса, он послал императо¬
ру новый перечень жалоб насчет сицилийской администрации, и на¬
конец, когда казалось, что военные действия императора на какой-то
момент застопорились, папа, уже не скрывая своих чувств, высказал
свое истинное мнение, которое грубо порывало с мечтой о единении
обеих ветвей власти. «Ты видишь, как склонили головы короли и
князья, — писал он императору, — и стоят на коленях перед священ¬
ством, и христианский император должен деяния свои подчинять не
только римскому понтифику; непозволительно ему и давать предпо¬
чтение иным священнослужителям». То была пресловутая формула
первосвященнического примата, которую именно тогда впервые за¬
действовал Григорий против Фридриха II, но явно преждевременно.
Здесь он намного превзошел заявления своих предшественников,
полагая, что император должен подчиняться всякому мелкому свя¬
щенству и в других делах кроме духовных. Такие притязания апо¬
стольского престола, расширенные теперь до пределов всего земного
шара, по заявлению папы Григория, означали следующее: Фридрих
обязан без возражений подчиниться решению папы в ломбардском
вопросе, несмотря на то что данный конфликт между императором
и мятежниками в пределах империи папы никак не касался. Однако
папа Григорий выводил полномочия Святого Престола относительно
решений по всем вопросам, и особенно касающихся Италии, из зна¬
менитой фальшивки — «Константинова дара»1, который на этот раз
был им процитирован так: «Константин, единоличный правитель
всех стран земных, в согласии с сенатом и народом Рима, которым вру¬
чена власть не только над городом, но и над всей Римской империей,
1 Впервые «Константинов дар» (якобы от Константина I Великого папе
Сильвестру) был использован для обоснования притязаний римских пап еще в
середине VIII в., а с XI в. ссылки на него становились все более частыми. Факт
подлога был доказан лишь в XV в., однако дискуссии продолжались до XIX в.
44 Ь
полагает, что наместник апостольского престола, которому надлежит
владычествовать над всеми священникам и паствой в мире, должен
иметь высшую власть и над делами мирскими да плотскими». И Кон¬
стантин будто бы поверил: тот, кому вверены на земле все дела духов¬
ные, должен принять на себя бразды установления справедливости
и в мирских вопросах. Поэтому знаки императорского достоинства и
скипетр были Константином будто бы переданы папе, а город Рим со
всей округой и сам император на веки вечные находятся под папской
властью. Константин будто бы передал в распоряжение апостольско¬
го престола всю Италию, а сам отыскал себе новое место жительства
в Греции. Ведь совершенно бессмысленно властвовать как земному
владыке там, где уже есть правитель от Бога, восседающий на троне
как глава всего христианского мира. Поэтому-то, немного сократив
список своих полномочий, апостольский престол в итоге передал
императорскую корону германцам и возложил ее на Карла, одобрив
власть его меча в ходе коронации и помазания на царство.
Цитировать далее папские утверждения нет никакого смысла.
В тот момент они послужили папе Григорию для того, чтобы пред¬
ставлять свой третейский суд и принятое им решение по всем ита¬
льянским вопросам, в том числе и против императора, как оконча¬
тельное и обязательное к исполнению. Фридрих II счел излишним
отвечать на это заявление. И если ранее у него еще были сомнения,
то отныне он точно знал, как обстоит дело. К чему были теперь сло¬
ва! Вполне ясный с точки зрения закона случай — ломбардцы пошли
на государственную измену, заключив союз с королем Генрихом, —
не нуждался в дальнейших диспутах, поучениях насчет юрисдикции
папы или императора, теориях о примате папы над императором или
о верховном владычестве первосвященника во всей Италии. Перего¬
воры с папой посредством Германа фон Зальцы могли продолжаться
еще долгие дни и многие годы, однако они лишь сопровождали на¬
чатые военные акции, а здесь могли иметь вес только дела.
В августе 1236 г. Фридрих подошел к окрестностям Вероны. Впе¬
ред был выслан Гебхард фон Арнштайн с пятью сотнями наемных
рыцарей и сотней наемных стрелков, чтобы занять город, и еще тыся¬
ча рыцарей с пехотным сопровождением шла вместе с императором.
В Италии к нему должны были присоединиться действительно круп¬
ные военные силы, прежде всего набранные в имперских городах.
Важнейшей задачей было расширить во всех направлениях выход из
перевалов. Эццелино должен был действовать на востоке в Тревиз¬
447
ской марке: против Падуи, Виченцы и Тревизо, поддержанных Вене¬
цией. Сам император двинулся на запад, непосредственно в Ломбар¬
дию. Так как Мантуя заявила о своем вступлении в Лигу, то оказалась
блокирована связь с Кремоной, важнейшим опорным пунктом Фрид¬
риха в северной Италии, а вооруженные силы верных императору
городов — Кремоны, Пармы, Реджо и Модены — было невозможно
подтянуть, к тому же объединению обеих группировок войск Фрид¬
риха пыталась помешать коалиционная армия противника. За счет
обхода с севера и вторжения на территорию вражеской Брешии вер¬
ным императору городам удалось тем временем установить связь с
Фридрихом рядом с брешианской крепостью Монтекьяро, что уже
считалось крупным успехом этой воюющей стороны. Важнейшее зна¬
чение теперь имело открытие дороги из Вероны в Кремону. Две из за¬
нятых войсками Лиги мелкие крепости — Меркария и Мосио — были
отвоеваны, затем после трехдневной осады Мантуи попытались вы¬
манить из нее мантуанцев, а когда это не удалось, продолжили марш
на Кремону. Но цель уже была достигнута: Верона была под охраной.
Император, выжидая, провел в Кремоне почти весь октябрь. Пе¬
реговоры с папой и ломбардцами уже начались, и в Кремоне необ¬
ходимо было провести съезд при дворе императора, который снача¬
ла планировалось провести в Пьяченце. Но добраться до Пьяченцы
было уже невозможно. В ходе «посреднической миссии папы» уда¬
лось побудить ее отложиться от императора и присоединиться к Лиге.
И теперь более чем на десятилетие этот город был потерян для им¬
ператора. Зато город Бергамо вышел из Лиги и перешел на сторону
империи. Обстановка в Ломбардии всегда была крайне переменчива.
До назначенного съезда, однако, дело так и не дошло: в конце
октября император внезапно покинул Кремону. Эццелино, который
пока что сдерживал армию Лиги из объединенных сил Виченцы, Тре¬
визо, Падуи и Мантуи на Адидже, в районе Леньяно, посчитал, что
выход из перевалов под Вероной опять оказался под угрозой, поэто¬
му призвал Фридриха перейти на восточный театр военных действий.
Император спешно вышел ему на помощь, по-видимому, намерева¬
ясь с севера через Сан-Бонифачо и Арколе выйти в тыл войскам Лиги.
Вечером 30 октября Фридрих выступил из Кремоны со своей тяже¬
лой конницей и за один дневной и два ночных перехода прошел до
Сан-Бонифачо (к востоку от Вероны, 112 километров), «словно лез¬
вие рассекая воздух». Утром 1 ноября он прибыл в Сан-Бонифачо, дал
войску отдых, только чтобы «успеть заглотить кусок хлеба», и тут же
поспешил дальше: однако не на юг, к Эццелино, а дальше на восток,
на Виченцу. Положение внезапно поменялось: когда в войсках Лиги
44$
получили известие о неожиданном выдвижении императора, воины
разбежались, ведь теперь оказались под угрозой их города. А впереди
всех неслись жители Виченцы, бросая вещи и палатки и устремляясь
к городу, ведь именно ему в первую очередь угрожали войска импера¬
тора. Но было уже поздно. Фридрих за несколько часов вышел к Ви¬
ченце (а это еще 30 километров), и вечером 1 ноября он уже штурмо¬
вал город, не пожелавший сдаться, а затем отдал его на разграбление.
Виченца была передана Эццелино, также успевшему подойти за это
время, и подчинена прямому управлению императорского капитана.
Именно с этого момента началось управление ломбардскими города¬
ми имперскими чиновниками. Говорили, что Фридрих II в Виченце
дал своему другу Эццелино краткое указание, как следует править
городом. Согласно молве, оба прогуливались в саду епископа, и тут
император вытащил кинжал и сказал: «Я покажу тебе, как нужно под¬
держивать свою власть», после чего уничтожил своим кинжалом все
длинные травинки. Эццелино понял. «Я, безусловно, буду следовать
Вашей инструкции», — ответил он. Вскоре с помощью ужасных мето¬
дов он начал формировать в Италии первую синьорию.
Прямым следствием победы под Виченцей было изъявление по¬
корности со стороны Салингверры с его городом Феррара, а также
районом Камино. Однако и другие города восточной верхней Италии
были настолько потрясены, что Эццелино и Гебхард фон Арнштайн
смогли еще зимой занять Падую, после чего сдался и Тревизо с его
маркграфом Эсте. Тем самым вся северная Италия к востоку по ли¬
нии от Вероны до Феррары стала имперской. Это была территория,
на которой под протекторатом императора обустроил свою тиранию
Эццелино. В Венеции это восприняли как опаснейшую угрозу. И хотя
короткая кампания 1236 г. еще не привела к решительному исходу,
все же были достигнуты значимые успехи, а именно обеспечены про¬
ход через Альпы и связь с Кремоной. В ноябре 1236 г. император смог
ненадолго покинуть Ломбардию. Он отправился в Вену, где и остался
на всю зиму.
О главных событиях в Австрии было сказано выше. Правда, под¬
чинение Бабенберга было отнюдь не окончательным, герцог Фрид¬
рих еще держался в единственном оставшемся у него укреплении.
И все же в Австрии пока что было спокойно. Император провел в Вене
несколько недель. Бабенберг был объявлен низложенным, и Штау-
фен приступил к оформлению собственного домена, даровав Вене
большие привилегии, согласно которым она должна была впредь
подчиняться непосредственно империи. На съезде в Вене еще раз со¬
бралось большое число германских князей, и возросшую мощь Фрид¬
449
риха II самым отчетливым образом демонстрировал тот факт, что
тогда без каких-либо дополнительных льгот и уступок германские
князья согласились избрать преемником Фридриха девятилетнего
Конрада, короля Иерусалимского, причем как наследника империи,
как «римского короля и будущего императора... в соответствии с це¬
лями правящей династии». Декрет о сделанном князьями выборе
был выдержан в столь гордом тоне, что они — в соответствии с зало¬
женной Штауфенами традицией — вполне непринужденно чувство¬
вали себя преемниками и продолжателями дела римских сенаторов:
«Хотя в начале истории Рима, после памятного исхода троянцев и
уничтожения их столь величественного города, высшая власть, срод¬
ни новой царской, и сбор голосов при выборе императора был у се¬
наторов, однако все же при постепенном и неудержимом росте дер¬
жавы, а также из нарастающей силы ядром такого творения не мог
оставаться один-единственный город — пусть и самый царственный
среди прочих. Однако, после того как (императорская власть) смогла
включить в замкнутый круг владений и самые отдаленные зоны, в
конце концов она осталась у князей Германии, что было не только
целесообразно, но и исполнено смысла, ведь из них, заботившихся о
нуждах и защите империи, и черпала начало держава».
Таким образом, престолонаследие в Германии и Римской импе¬
рии было обеспечено. Однако от коронации Конрада IV император
воздержался: история короля Генриха, на место которого и был из¬
бран Конрад, заставляла вспомнить историю Саула и Давида. Она
напоминала о том, что слишком большая самостоятельность гер¬
манского короля опасна, а потому править король Конрад или при¬
ставленные к нему регенты — сначала это был архиепископ Зигфрид
Майнцский, а затем Генрих Распе из Тюрингии — могут лишь как
уполномоченные императора. Весной император отправился из
Вены в Шпейер, чтобы там на Троицу еще раз собрать вокруг себя
князей, которые и подтвердили выбор короля. Император был по¬
глощен масштабными приготовлениями к продолжению войны в
Ломбардии. В августе с новыми войсками он снова стоял на равнине
у Леха.1 Римлян вновь оповестили о событиях коротким посланием:
все, что касается римлян, должно быть скрыто от них, поскольку каж¬
дое предприятие императора специально планировалось от их име¬
ни. Фридрих разбил лагерь на поле под Аугсбургом, чтобы под гордо
1 На этом поле, якобы именно там, в 955 г. Оттоном I была одержана знаме¬
нитая победа над венграми; здесь традиционно собирались войска германских
князей перед походом в Италию.
450
развернутыми знаменами, под победоносными орлами империи, с
соединенными вооруженными силами немцев вновь увидеть грани¬
цы Лациума. Как никогда прежде, Фридрих II ощущал себя во главе
своих воинов именно Цезарем, что было продемонстрировано еще в
ходе прежней войны в Ломбардии, когда он сам обратился к знаку
имперского орла, а в этой кампании его еще с большей любезностью,
чем в годом ранее, должен был сопровождать гений Рима.
В этом же году по просьбе гроссмейстера Немецкого ордена вновь
начались переговоры. Однако Герман фон Зальца оказался в тяжелом
положении. Ведь на крупном собрании капитула в Марбурге братья
ордена, так же как и германские князья, выразили свое крайнее не¬
довольство тем, что их гроссмейстер все время ведет переговоры, вме¬
сто того чтобы наносить удары. Однако и император не рассчитывал
на успех этих усилий, хотя на этот раз Герман фон Зальца все-таки
немного продвинулся. Успехи Фридриха в Тревизской марке испуга¬
ли как ломбардцев, так и папу, и Григорий даже отозвал очень не¬
любимого императором кардинала Иакова из Палестрины, бывшего
легатом в Ломбардии, и отправил на его место более приемлемых для
Фридриха кардиналов. Да и ломбардцы стали посговорчивее и, воз¬
можно, вполне могли пойти на компромисс, если бы мирные перего¬
воры косвенно не подрывали венецианцы. Объединенная под импе¬
раторской властью Ломбардии, но прежде всего отданная Эццелино
Тревизская марка в их тылу, — все это должно было казаться постоян¬
ной угрозой для Венеции. Так что теперь в Пьяченце, после отпадения
ее от императора, подеста был назначен венецианец, и он, видимо по
указаниям дожа, все время заклинал жителей города ни в коем случае
не принимать имперского управленца. А так как последнее было обя¬
зательным условием Фридриха, то переговоры провалились.
В середине сентября 1237 г. император и около двух тысяч герман¬
ских рыцарей вступили в Верону, а чуть позднее к ним присоединил¬
ся Гебхард фон Арнштайн, который был выслан императором вперед
и спешно собирал войска в Тоскане, а затем еще успел соединиться
с войсками Сицилийского королевства: с семью тысячами сарацин¬
ских стрелков и апулийско-сицилийских рыцарей. Через несколько
дней присоединились силы и верных императору городов во главе
с Кремоной, а также подошли вспомогательные силы от Эццелино и
рыцари из ряда других городов, например Бергамо и Тортоны. Так
что вместе с другими присоединившимися у императора было теперь
не менее 12—15 тысяч бойцов. Успехи не заставили себя ждать. Еще
в сентябре взяли крепость Редондеско (западнее Мантуи), и сразу же
после этого сдались два других замка на мантуанской территории.
451
Переговоры с главой Мантуи, графом Рикардо из Сан-Бонифачо,
проложили путь к сдаче этого важного города.
Далее император повернул на север, в область Брешии. После
четырнадцатидневной осады пал сильно укрепленный и имевший
большой гарнизон Монтекьяро. Его укрепления были срыты, взятые
там в плен 15 сотен пехотинцев и 20 рыцарей Ломбардской лиги до¬
ставлены в Кремону. Теперь путь на Брешию был открыт. Однако за
стенами этого города засело ломбардское союзное войско, явно до ю
тысяч человек, так что следовало сначала навязать основным силам
противника сражение в открытом поле. Ломбардцы от этого уклоня¬
лись, причем делать это было им нетрудно до тех пор, пока они могли
опираться на Брешию. Поэтому император пытался как-то отрезать
их от опорного пункта. Из района Брешии он двинулся обратно на
юг, опустошая все на своем пути, захватил четыре замка брешиан-
цев и заставил ломбардцев следовать за ним: если бы ломбардцы по¬
теряли связь с императорским войском, случилось бы нападение на
лишенные ныне крупных сил города. Участь Виченцы могла легко
повториться. В середине ноября оба войска встали друг против друга
недалеко от Понтевико, разделенные сильно заболоченной речуш¬
кой, которая в этом месте впадала в Ольо. Операция зашла в тупик.
На болотистой местности император не мог отправить в атаку глав¬
ную свою силу, тяжелую конницу, однако и ломбардцы на вызов не
решились. Так прошел почти весь ноябрь; переговоры, несмотря на
значительные уступки со стороны городов, оказались безрезультат¬
ными, и казалось, уже нет возможности нанести в этом году решаю¬
щий удар по ломбардцам, ведь они от него уклонились.
Тогда Фридрих II пошел на хитрость. Ольо — пересекавший Лом¬
бардию с севера на юг левый приток По — находился в тылу его по¬
зиции, которая как раз занимала угол, образованный Ольо и цепью
болот. По ту сторону Ольо находилась Кремона, до нее можно было
дойти в три-четыре марша. На этот город и указал император, имея
в виду отход на зимние квартиры, что казалось вполне вероятным с
учетом наступавшего времени года. В то время как ломбардцы оста¬
вались за своими укрытиями в болотах, продолжая наблюдение, им¬
ператор по нескольким мостам перешел Ольо, сразу же уничтожив
их после переправы, что должен был отметить противник, и действи¬
тельно распустил большую часть войска: обоз и городские пешие
ополчения, которые двинулись в Кремону. Сам же император, отде¬
ленный от ломбардцев рекой Ольо, двинулся со своим боеспособным
войском — всей конницей и легкими сарацинскими стрелками — не
на юг, к Кремоне, а по другому берегу реки на север, вверх по течению.
452
В каком-нибудь месте ломбардцам, по меньшей мере миланцам, при¬
шлось бы переправляться, на чем их и хотел поймать император. Два
дня Фридрих простоял в засаде у Сончино, тщетно выжидая, пока не
получил известие: почитавшие себя чуть ли не в полной безопасно¬
сти ломбардцы пошли далее на север, уже переправились через реку
и встали у Понтольо. Фридрих немедленно выступил утром 27 но¬
ября из Сончино, а вечером составленный из германских рыцарей
авангард уже напал на ошарашенных ломбардцев, которые как раз
начали собирать расставленные под Кортенуова кароччио миланцев.
Подступившие тем временем в нескольких колоннах основные силы,
один из отрядов которых вел лично император, тут же довели дело
до конца.1 Поскольку в это время года темнеет довольно рано, при
свете дня взять Кортенуова не удалось. И все же ночью ломбардцы
оставили это место, бросив все миланские кароччио, и обратились
в бегство. В ходе начавшегося с рассветом преследования они поте¬
ряли большое количество бойцов пленными, три тысячи пехотинцев
и более тысячи рыцарей, в том числе и миланского подеста Пьетро
Тьеполо, сына венецианского дожа. Победители обнаружили крест
с кароччио, который миланцы хотели спрятать, но при бегстве поте¬
ряли, а в захваченном лагере были взяты богатые трофеи.
Битва при Кортенуова, одно из немногих крупных сражений
Средневековья, стала полной победой имперского оружия и одно¬
временно славным завершением германского периода правления
Фридриха, к которому в полной мере относится этот триумф. В по¬
следний раз в старой империи по решению и при поддержке князей
состоялся поход императора в Италию в форме войны от лица всей
державы, и еще раз Фридрих II, как и его предки, придя с севера и
спустившись с Альп, смог одержать победу на равнинах Ломбардии.
Однако этот успех, достигнутый в первую очередь германским ры¬
царством, был немедленно облечен Фридрихом в римскую форму,
придававшую ему духовное содержание, ведь «победа германцев»
дала бы неверное представление о нем. У «победы германцев» еще
не было собственного лица. Так что значением этой победы стала
слава, gloria римского оружия, достигнутая от имени императорско¬
го Рима и его цезарей, о чем вполне правдоподобно писал Фридрих в
послании к римлянам. Уже в ходе сражения Штауфена сопровожда¬
ли божества-маны римских императоров, сама победоносная Рома.1 2
1 В большинстве версий ход битвы описывается как куда менее легкая по¬
беда императорских войск.
2 Богиня-олицетворение Рима.
453
Обращаясь к своим бойцам с новым боевым кличем, он призывал к
победе так: “Miles Roma! Miles imperator!”1 И чтобы остаться в сия¬
ющем нимбе древнеримских побед и сделать его более наглядным,
император приказал после одержанной во имя Рима победы устро¬
ить триумфальное шествие, вполне осознанно обновляя своей волей
уже позабытую традицию древних «торжеств посвящения». Ведь
когда через несколько дней Фридрих II со своим победоносным вой¬
ском, ведя множество пленников и являя большие трофеи, вступал
в Кремону, которую он, как рассказывали, хотел бы сделать вторым
Римом, то происходило это по образцу триумфов, устраиваемых рим¬
ским императорам: вели в оковах пленного вражеского полководца,
сына дожа и миланского подеста Пьетро Тьеполо, и за спиной его во¬
лочилось склоненное до земли боевое знамя с миланской кароччио.
И этот самый показательный победный трофей волочил слон, его
провели за триумфатором по улицам Кремоны под ликующие крики
толпы. Желтые императорские знамена с римскими орлами свисали
по бокам животного, а с деревянной башенки на его спине трубачи
возвещали триумф нового Divus Caesar Augustus.1 2 Римлянам импе¬
ратор объяснял проведение триумфа естественностью его римского
происхождения.
Угар этого полуэкзотического, полуримско-языческого и уж в лю¬
бом случае глубоко нехристианского торжества стал рубежом в жиз¬
ни и самого Фридриха II. Все роскошные римские титулы кесарей,
которые он вводил, как и его предшественники, этой победой вновь
получили подтверждение: ранее формальная и лишенная конкрет¬
ного содержания фраза Imperator invictus3 зазвучала иначе — так,
как она произносилась изначально. Лишенная трансцендентального
содержания, без всяких оговорок и того, что скрывалось за ней и по¬
мимо нее, теперь она выражалась буквальным смыслом слов: Felix
Victor ас Triumphator.4 Призраки Рима, римлян и их цезарей наслаж¬
дались кровью: они вновь начали оживать и проявляться во плоти.
То было первое настоящее дуновение возвращающейся Античности,
возрождаемой самой жизнью.
1 «Воины Рима! Воины императора!» (лат.).
2 Божественного Цезаря Августа (лат.).
3 Император непобедимый (лат.).
4 Счастливый победитель и триумфатор (лат.).
Глава VII
Жесарь
и *рилл
,/д\
Рим золотой, вечный, могущественный, великолепный, господ¬
ствующий над миром... Рим господин, город городов, счастливый,
царственный, святой город, ГОРОД, резиденция империи и славы!
Ни один эпитет не будет слишком велеречивым, ни один из тех, что
отзвучал в Античности или в Средние века, чтобы прославить все еще
сиявшую славу мировой столицы. Очарование этим городом, его бле¬
ском, а затем величественными развалинами не ослабевало веками,
а имя и его владения по-прежнему были синонимами господства над
всем римским миром. И если хотели польстить чьему-либо могуще¬
ству, то описывали словом и на изображениях, как Рим преклоняет
перед ним колени, и каждый из императоров вновь стремился явить
Риму свое почтение, совершив паломничество в город, где возлагают
корону мирового властелина.
Желание вернуть прежнюю славу Рима после его падения про¬
являлось во все времена. Римская империя германской нации сама
по себе представляла эту идею renovatio, да и на печати Каролин-
гов было написано: renovatio Imperii. И если поначалу императо¬
ры воплощали имперскую идею обновления Рима как пусть и не
единственная, но все же основная заинтересованная в этом сила, то
вскоре у них объявились два конкурента в этом стремлении: спер¬
ва папство, а затем и сами римляне, ощущавшие себя преемниками
римского Divi1 в не меньшей степени, чем императоры и кесари-па¬
пы Высокого Средневековья, которым даром Константина (якобы)
были вручены императорские регалии: паллий и пурпур, скипетр,
знамя и фригиум,1 2 а также императорский дворец на Латеране для
владычества над Римом, Италией, да и над всей империей. Мировое
господство всеимперского папства должно было возобновить преж¬
нюю мощь и былое величие Рима, а от Григория VII, основателя
сопоставлявшегося с империей Папского государства, через Инно¬
1 То есть обожествлявшегося Рима.
2 Паллий — элемент папского облачения, а фригийский колпак особого рода
некоторое время использовался как форма папской тиары, еще не получившей
во времена Фридриха II должного набора корон.
457
кентия III, verus imperator и номинального властителя византий¬
ско-латинской державы,1 и Бонифация III,1 2 который и сам называл
себя кесарем и императором, вел прямой путь к князю-полководцу
и последнему из претендовавших на цезаризм пап, который и имя
себе для понтификата избрал соответствующее: Юлий II.3 Понадо¬
билось немалое время, прежде чем римляне смогли заново открыть
себя: примерно в середине XII в. в тесном взаимодействии с изуче¬
нием римского права и с шедшими из Ломбардии идеями о свободе
началась новая эра и для жителей Рима, по которой они еще долго
датировали свои послания. В1144 г. в Риме был вновь открыт сенат и
возобновлен Ordo equester,4 да и римская res publica вновь управля¬
лась с Капитолия sacer senatus, который напомнил тогдашнему им¬
ператору, первому Штауфену, Конраду III,5 что некогда цезари смог¬
ли обрести владычество в мире лишь волей сената и народа Рима.
Так что и теперь миром следует править через S. Р. Q. R.6
Несмотря на этих двух соперников, вплоть до краха державы
Штау-фенов в германской имперской идее всегда сохранялась мечта
об обновлении Рима, то усиливаясь, то ослабевая, то почти совсем уга¬
сая, то вновь воспламеняясь, как в дни околдованного всем римским
1 Имеется в виду основанная после Четвертого крестового похода и взятия
Константинополя крестоносцами Латинская империя, рухнувшая в 1261 г., после
отвоевания Второго Рима Никейской империей.
2 Так в оригинале. В действительности имеется в виду не Бонифаций III, чей
короткий понтификат в 607 г. был отмечен очередными претензиями на исклю¬
чительность положения папы римского в христианском мире, а Бонифаций VIII
(1294—1303). Именно он довершил формирование доктрины верховенства духов¬
ной власти над светской, но подвергся унизительному краху в конфликте с коро¬
лем Франции Филиппом IV Красивым, что повлекло за собой крайне тяжелый пе¬
риод в истории папства и Италии.
3 Юлий II был папой римским в 1503—1513 гг., он пытался восстановить
престиж и могущество папства, подорванные действиями династии Борджиа, а
также укрепить военную мощь Папского государства, воспользовавшись Италь¬
янскими войнами. Он лично участвовал в военных действиях, стал нанимать
швейцарскую гвардию и покровительствовал Рафаэлю.
4 То есть ведшийся в древнем и императорском Риме учет принадлежавших
к всадническому сословию, что давало право на занятие определенного уровня
должностей в магистратах. Этот порядок сословного распределения не раз под¬
вергался реформам.
5 Конрад III был императором Священной Римской империи в 1138—1152 гг.,
он являлся двоюродным прадедом Фридриха II.
ь Senatus Populusque Romanus. Формула «(волею) сената и народа Рима» со¬
провождала любое постановление римских властей, в том числе в император¬
ский период.
45$
Оттона III,1 а затем при Барбароссе. Гибкость идеи Рима убеждает и
в ее жизнеспособности: каждый император, который увлекался ею,
в итоге делал ее смыслом всей своей жизни. И все же определенное
постоянство в содержании оставалось: с самого начала в этом замыс¬
ле обновления присутствовало соперничество с Византией, столицей
Восточной империи. И если Карл Великий смог добиться восстановле¬
ния того положения в христианском мире, которое существовало по¬
сле Константина Великого, с момента раздела империи между Арка¬
дием и Гонорием,1 2 то уж сыну Феофано Оттону III было просто на роду
написано стать новым Константином, то есть государем обеих столиц.
Во времена Барбароссы и восстановления действия римского права,
которое учило, что все народы обязаны покориться единому римскому
кесарю, римская мечта вновь стала целью: стремились восстановить
римский мир еще предконстантиновской эпохи в его масштабе, охва¬
тывавшем всю ойкумену, а крестовые походы еще и должны были раз¬
двинуть его пределы на Востоке. Ведь и Генрих VI «едва не стал воз-
обновителем прежней Римской империи», планировал получением
наследства Рожера Гвискара нанести смертельный удар ослабевшей
Византии. Западно-римский германский император должен был
остаться единственным в мире императором: такова была его воля.
Однако лишь его сыну суждено было это реализовать.
Соперничества с Комнинами и Ангелами Фридрих II уже не из¬
ведал. Еще до того как началось его правление, Византия была по¬
корена крестоносцами. Номинальный император и вассал папы те¬
перь властвовал на латинском Босфоре, бессильный басилевс владел
остатками империи из Никеи, став через внебрачную дочь зятем
императора. Фридрих II, вне сомнений, стал последним императо¬
ром старой Римской империи, являвшимся единственным главой
христианского мира. И если уж он обратился к идее обновления
Рима (а как же иначе!), то теперь новый смысл ей пришлось придать
в борьбе уже не с внешними,3 а с обоими внутренними конкурентами.
После иерусалимского триумфа Штауфен превратился в своего
рода Сына Божьего. Военный успех при Кортенуова превратил его
1 Оттон III (983—1002) был сыном византийской принцессы, а потому его
притязания на римское наследие принципиально отличались по содержанию от
всех прочих амбиций и мечтаний германских императоров в том же направлении.
2 Было бы куда точнее сказать: после Феодосия Великого, после смерти кото¬
рого в 395 г. империя и была разделена между его сыновьями.
3 То есть в первую очередь с Византией, временно прекратившей существо¬
вание как раз в годы, когда Фридрих был ребенком, и восстановившейся уже по¬
сле «его смерти.
459
в Сына всей земли. Последовало и становление сицилийской монар¬
хии, а за празднованием победы шло renovatio Imperii, устроенное
Фридрихом. Перемены в общем образе императора, помимо звания
триумфатора legibus et armis при Фридрихе II, последовали в нимбе
кесаря, ведь состоялся его переход к статусу правителя целого мира,
хотя и далеко не покорителя всех мировых пространств. «По умиро¬
творению народов вокруг центра Италии ради блага императорской
власти» Фридрих намерен был полагать знаки Провидения особой
своей миссией. И это указание — сделать Италию «провинцией из
провинций» — чудесным образом совпадало с желанием императо¬
ра: «С тех времен, как величественная натура цезарей с их счастливой
силой перешла на Наши королевские свершения, но еще до того, как
Нам посчастливилось обрести еще более высшую участь, с самого на¬
чала жизни Нашей сердце Наше пылало желанием основы империи
Римской и Рима, ее основателя, возобновить в прежнем благородном
состоянии... и неугасимая к тому воля возрастала вместе с последую¬
щим императорским Нашим достоинством».
Оглядываясь назад, можно представить себе короля-отрока, а за¬
тем императора в Палермо, Аахене, Вормсе и Майнце, восседающего на
троне в Иерусалиме, с самых юных лет преследующего великую цель:
свершениями своими продолжить старое величие цезарей и Рима.
Подгоняемый страстным этим желанием, Фридрих гордо перевопло¬
щался по всей своей империи: в Давида в Сирии, в Гвискара в Сицилии,
в Карла Великого в Германии — так полагали поэты той эпохи. И в каж¬
дой стране Штауфена принимали, однако каждое из его обличий по¬
велителя он пронизывал духом кесарей и новым импульсом, и каждое
из них он довел до зрелости и исполнения. Все прорастало из тех основ,
что были подготовлены для него другими: то было время исполнения
прежних чаяний, а Фридрих был избран собирать урожай прежних сто¬
летий. Лишь одну из ипостасей правителя следовало обретать не оча¬
рованием, а силой: «Цезарем ты стал в Риме!» — как писал об этом, не
без лести, поэт. И воплощением сказанного могла считаться лишь по¬
беда, которая распространялась бы на всю Италию, страну цезарей,
а не только их провинции: Сицилию, Германию, Сирию. Фридрих пи¬
сал римлянам, что хочет вновь увидеть пределы Лациума, а быть цеза¬
рем на родине цезарей, то есть там, откуда и пошла империя, — таково
было итоговое воплощение его стремлений и оформление мира.
Roma caput mundi!1 Начало этой старой поговорки стояло и на
печати Фридриха, будучи одновременно своего рода вызовом. И это
1 Рим всему миру голова! (лат.).
460
заклинание было исполнено словом и делом, как и прежние притя¬
зания императора на наследие Давидово, так что Фридрих II, импе¬
ратор Италии и великий понтифик, вновь был цезарем в Риме, делая
именно его не только номинальной духовной, но и в самом прямом
государственном смысле истинной столицей Италии и Римской им¬
перии, и столь часто провозглашаемое в манифестах владычество
кесарей вновь оказалось наполнено смыслом, являясь одновремен¬
но и политическим завершением оформления империи, что вполне
соответствовало эпохе. Ведь то, что «Рим, Глава Мира, держит в ру¬
ках бразды правления кругом земным», было в ту эпоху мнением,
почти очевидным по своей истинности, так что справляющий три¬
умф император именно в Риме должен был мистическим образом
вновь принять на себя господство над всеми странами Запада. Но
еще Рим был и ключом к царствию мира перед самым его концом:
обновивший августовскую эпоху на земле должен был воссесть в
Риме и управлять всей землей согласно римскому праву. Ведь и от
последнего тоже ожидали блага для всего мира, от одной и той же
Юстиции для всех стран. “Legibus antiquis totus reparabitur orbis”1 —
такие надежды высказывались уже давно, так что и главный поэт
времен Барбароссы пел своему повелителю именно об этом. А недав¬
но другой поэт уверял императора Фридриха, что собрание импер¬
ских законов сделает его «спасителем мира». Идея renovatio всегда
была связана с подобными спекуляциями на оздоровлении и все¬
общем благе, однако только сейчас она окончательно погрузилась
в веру скорого наступления конца, которая столь сильно давила на
всю тогдашнюю эпоху. Всё и вся теперь устремилось именно к тем
началам, на которых основывались церковь и империя, и ожидали
Князя Мира, Императора Правосудия и Обновителя времен Цезаря
Августа в одном лице.
«Ничто иное не заставляло его сердце биться так, как желание
быть повелителем и королем всего мира», — объяснял позднее Бру-
нетто Латини,1 2 и примерно о том же судачили современники Штау-
фена. Однако мировой державе Фридриха II угрожали не только со¬
седние властители: «Венцу императорской удачи, исполненному
высочайшего умиротворения и довольства собственным жребием,
завидовали вовсе не чужеземцы», ведь эту штауфеновскую мировую
империю нельзя было обрести на полях сражений в Галлии и Испа¬
1 «Старинные законы восстановят в мире все» (лат.).
2 Брунетто Латини (1220—1294) — один из учителей Данте и сторонник пар¬
тии гвельфов во Флоренции.
461
нии, Египта и Польши, ее можно было обрести только в Риме. Все
свои планы Фридрих сосредоточил на Вечном городе. Вопреки вся¬
кому современному представлению об органическом развитии, этот
последний император в своем восхождении к мировому господству
не расширял круг своих действий, а стягивал его все уже и уже. Сле¬
довало, проникнув до самой сердцевины, вернуть духовные просто¬
ры Римской державы, давно уже установленные его деятельностью
на троне, на исходный их стержень. Поэтому со все большей силой
этот монарх стремился отнюдь не к новым пространствам, а по мере
роста своего величия должен был укрепляться в средоточии своей
державы. Конечно, в конце концов он оказался бы под неимоверным
напряжением, которое, однако, попросту нельзя было бы когда-либо
разрядить вовне, а только внутрь, ведь единственным историческим
образцом для монарха всего мира было вовсе не расширение, а интен¬
сивность правления. Данте примерно так же стягивал всю Вселенную
воедино, и дантовская система всех трех кругов бытия также была по¬
строена как ступенчатый жизненный путь от внешних кругов к самым
глубинным и наивысшим.
После битвы при Кортенуова для Фридриха II ворота к дальним
пространствам империи были закрыты. Ему очень хотелось вырвать¬
ся из Италии, но оставлять полуостров было никак нельзя. Италия
совершенно поглотила его. Однако Кортенуова была началом его
бытия как цезаря, это был его переход от законодателя великой дер¬
жавы к предводителю небольшого войска, так же как теперь жизнен¬
ный путь отразился от создания идеальной мировой державы к об¬
ретению города из городов или поначалу «провинции провинций»,
то есть к италийскому ядру. Уже в ходе сражения и во время триум¬
фа после победы Фридрих II задумывался о ритуалах древнего Рима
и времен цезарей. Теперь его титулатура пополнилась и стала куда
убедительнее: Victor Felix Triumphator,1 и это уже не было простой
иллюстрацией некоей идеи, а заявление о фактическом положении
дел. Да и в императорской канцелярии теперь громоздили цезарские
титулы куда чаще. Разумеется, традиция называть императорскую
власть властью цезаря была довольно древней. Однако от привыч¬
ных оборотов здесь отличала не только пестрота дополнительных
эпитетов для цезаря (ведь мечи его войска всегда были победонос¬
ны, триумфальны и овеяны славой были штандарты цезаря, римские
орлы, войско), как не отличало и то самое «неумолчное стремление»,
а свершения римских цезарей теперь якобы вновь были во плоти.
1 Победитель, счастливый, триумфатор (лат.).
462
При этом вопрос о том, насколько победа при Кортенуова могла быть
поставлена в один ряд с достижениями Юлия Цезаря, был попросту
неуместен, ведь важно было происходящее на деле: деяния, жесты и
образы истолковывались в полностью древнеримском стиле, так что
хотели обнаружить нечто безусловно кесарево и находили его, и это
привносило истинно цезарианскую атмосферу в ту эпоху куда более,
чем любые ученые труды.
Весьма показательно то, что понимали под «цезаревским», явно
исходя из римского права, помимо славы, глории и триумфов, а имен¬
но неумолимость самого места, что приходится занимать цезарю, его
жестокость, неукротимость, львиную ярость, исполненную эмоций
силу, несгибаемую волю, упорство. В манифесте о победе де Винья из-
вещад, что «потоки крови окрасили мечи цезаря», а также что «це¬
зарь и его войско были охвачены дикой яростью»; в другой раз импе¬
ратор намерен был показать миру, что он «идет против врагов Августа
и железом вершит Цезареву месть», что он был «мститель Август», то
есть создавался образ блестящего в своем гневе, сеющего ужас цезаря,
который Фридрих хотел показать прежде всего врагам. И в целом этот
образ продержался потом на протяжении всей эпохи Ренессанса.
Разумеется, пытались сравнивать себя с цезарями и прежние импе¬
раторы. Однако Фридрих II совершенно по-новому стал судить именно
меркой цезаря и целый ряд особых своих качеств. «Историю цезарей,
украшенную несравненными по величию деяниями и описанную в
книгах древних анналов и хроник, можно исследовать и перелагать,
выискивая в ней свершения каждого императора в отдельности, од¬
нако ничего сравнимого с внушенной самим Господом мягкостью, что
отличает Нас, не сможет обнаружить и самый прилежный исследова¬
тель», — так писал Фридрих всему миру, когда освобождал из импера¬
торской темницы глубоко ненавидимого им кардинала. Как и всякий
деспот, он был совершенно уверен в крайнем своем мягкосердечии.
В своем знаменитом траурном послании относительно смерти низло¬
женного короля Генриха Фридрих II сам поставил себя в ряд с Давидом
и Цезарем, то есть с библейским и римским образцом, ведь ему по¬
лагалось оправдать слезы скорбящего отца: «Мы не первые и не по¬
следние, кому довелось переносить удары от порожденных сыновей
и проливать слезы над их могилами. Давид три дня оплакивал Авес¬
салома, своего первенца, а над прахом своего зятя Помпея, который
по удачливости и душевным качествам был сравним со своим зятем,
и сам великий Юлий, первый цезарь, не скупился ни на слезы, ни на
отеческую мягкость». И это было чуть ли не новым подходом к тому,
как следует рассматривать прошлое: великие фигуры минувшего при¬
463
ходили в движение, ведь помимо простых повторений имен теперь
к ним уже относились как к действующим лицам.
Образ, созданный вокруг Фридриха II и транслируемый импера¬
торской канцелярией, быстро оказался поставлен в ближнюю и даль¬
нюю перспективу. Ибо в ту эпоху были не просто способны, но и
готовы рассматривать императора в ряду римских цезарей, хотя опу¬
стевший и окостеневший со временем образ их Рима относился к впол¬
не живой в своей актуальности императорской субстанции Фридриха
примерно как классицизм — к эпохе Наполеона. Однако даже тени
их вновь проливали кровь, и хватило даже того, что имелось, чтобы
поставить императора в вереницу героев-цезарей. Поэты, хронисты,
литераторы начали сравнивать Фридриха с Цезарем и Августом, в том
числе они уже подмечали порой и вполне конкретные жесты. Один из
поэтов победы в этой bellum civile писал Фридриху: «Ты был велича¬
вее Юлия, когда этот мятежный народ был вызван тобой на бой». Ци¬
тировали и Лукана, чтобы сравнить обращение Фридриха с солдатами
с тем, как с ними поступал Цезарь. Чуть позже во Флоренции был на¬
писан исторический трактат «От первого императора Юлия Цезаря,
изначально называемого Гаем Юлием, до великого могущественного
господина, всемудрейшего Фридриха II, предсказанного Мерлином
и сивиллами», а затем Штауфена сопровождали всеми возможными
превосходными степенями и эпитетами, положенными античным
императорам, которых и перечисляли там же по именам. Отношение
императора к Пьетро де Винье сравнивали с таковым у Августа к Вер¬
гилию, Теодориха к Кассиодору, да и похвалы тоже являлись аллю¬
зией на строки Вергилия: «И вместе с Юпитером державою правит
Цезарь». Разумеется, поэт здесь шел вполне изъезженной колеей,
так что, понимая имя Цезаря как часть титулатуры, он в бесконечных
строфах заклинал:
Nullus im mundo Caesare grandior.
Nullus sub sole Caesare fortior.1
И если уж Фридрих II ставил себя в окружение уже распавшегося
античного мира, который пробудился вновь, то это для него возмож¬
но было сделать в форме, которая была бы совершенно отлична от
той, что использовали в Риме и сами римляне, также заявлявшие
о своем стремлении восстановить прежнее положение их города.
1 Величием с Цезарем в мире никто не сравнится.
Нет никого сильнее Цезаря под солнцем (лат.).
464
«Рядом с Римом и сама Фортуна охотнее благоволит цезарю, чем где
бы то ни было еще», — писал как-то Фридрих II. Так что с победой
императорского, римского оружия под Кортенуова теперь и сам Рим
оказался в пределах досягаемости, обещая совершенно иначе от¬
кликнуться на явление триумфатора, нежели это было совершено в
таких городах, как Кремона. Перед римлянами Фридрих II мог пол¬
ностью развернуть свое величие цезаря, придать ему более высокие
тоны, иначе восславить. Но момент для возвращения император¬
ской власти на место, где она зародилась, то есть в Рим, еще не пришел.
И все же кое-что Фридрих мог предпринять уже сейчас: он попытал¬
ся пролить свет своего триумфа в качестве своего рода предвкуше¬
ния будущей славы именно на тот город, где некогда праздновали
императорские триумфы. Вскоре после победы он отправил сенату
и народу Рима, придавая самые четкие очертания и достоверность
своим древнеримским атрибутам триумфатора, трофейные знамена,
боевые штандарты и штоки с миланских кароччио в качестве spolia
opima,1 которые когда-то победоносный Цезарь предъявлял Риму
как его император, а к трофеям было приложено помпезное тор¬
жественное послание: «Дабы во времена верховной власти Нашей
возвысить величие города, которое полагаем созданным славой и
триумфами предков, Мы исполнены непреодолимого замысла, кой
предоставляется королям, а также самой природой сделан долгом
Нашим, так что Мы смиренно и твердым голосом признаем, что та¬
ковое свершить обязаны. Зрите: коль необходимо по самой природе
происхождения сей триумф провести, то Мы не можем им увеличи¬
вать достоинство императора, до того не укрепив честь города, кото¬
рый мы полагаем истоком империи Нашей...
Однако воля Наша отдалилась бы от видимости всякого рассуд¬
ка, если бы Мы, находясь в окружении лучей славы Цезаря, позволи¬
ли бы римлянам безучастно пройти мимо торжества в честь победы
римской, если бы Мы лишили вас плодов того начинания, что вели
во имя ваше, когда от имени Римской державы победили мятежни¬
ков с боевым кличем римского народа, если бы мы не отнесли блеск и
славу нашего свершения на царствующий град, который и направил
Нас для обретения могущества императорского в Германию, посту¬
пив словно мать с сыном.1 2 К титулам вашим Мы прибавляем то, что
1 Роскошные доспехи (лат.). Такой почетный трофей мог приносить в дар
храму Юпитера лишь полководец, лично убивший в поединке предводителя вра¬
гов. За всю историю Рима такие случаи были единичны.
2 Это сравнение вполне естественно и для латыни, и для немецкого языка,
ведь «город» — существительное женского рода в них обоих.
465
всегда свершали под благими ауспициями, ведь мы со славой исхода
успешного возвращаемся к городу, который Мы еще юношей остав¬
ляли под стеснением сомнительной участи.
А именно Мы намерены вызвать в памяти тех древних цезарей,
которым положены были от Рима лавровые венки и триумфаль¬
ное шествие за их блестящие военные подвиги под победоносными
штандартами, к которым Мы по желанию Вашему давно готовили
путь, дав нынешний образец величия Нашего, тем что Мы после по¬
беды над Миланом отправляем вам знаменную повозку коммуны,
бесспорно бывшую знаком зачинщиков раскола Италии, чем уверя¬
ем, что у поверженного врага были взяты трофеи и прочие плоды по¬
беды, а вам оставляем их как залог Наших великих свершений и сла¬
вы Нашей, желая, чтобы оные в целости сохранились, пока Мы будем
умиротворять Италию, место пребывания римской державы Нашей.
Так что примите с благодарностию, квириты, победу императора ва¬
шего! Из этого питаемы будут наилучшие надежды, ведь Мы, сколь бы
охотно ни последовали на торжества сии по старому обычаю, все же охот¬
нее занялись бы обновлением в городе прежнего его благородства...»
И как Фридрих II своим образцом, своими торжествами в подо¬
бие триумфа хотел пробудить в новом Риме дух величия Рима ста¬
рого, сказано было и в сопровождавших этот подарок триумфатора
строках «истинного Цезаря Августа»:
Так что изволь, о город, помнить о древних триумфах,
Некогда данных тебе вождями бойцов и твоими царями.
Теперь вечно залатанный былой славой город городов видели
через призму амбиций нового цезаря: трофейная кароччио, как сво¬
его рода олицетворение позора Милана, теперь была запряжена не
белыми быками, а парой мулов; ее провезли по притихшим городам
Италии, а римляне выстроились в приветственные процессии. Под ли¬
кование народа трофей по приказу сената вкатили на Капитолий, где
его и водрузили на пять мраморных колонн. Затем был отдан приказ
выбить рельеф со сценами победы в мраморе, снабдив его надписью:
в целом ряде двустиший она прославляла императора и его любовь
к Риму, которая и побудила его подарить плоды своей победы городу.
И не только для Фридриха II лично, но и вообще для всех его со¬
временников этот триумф открыл новую эпоху: уже вполне ренессанс-
11014) образца римско-античное торжество в честь победы и одновре¬
менно эта тяга к трилистнику, к лавровым венкам, к личной славе и
466
к увековечиванию человека. И если Фридрих II еще в Иерусалиме, то
есть в источнике своей власти христианского короля, проводил три¬
умфы, то все же то празднество на Востоке было направлено на Го¬
спода, хотя и не во славу церкви, этим разозленной: то была окутан¬
ная мистикой глория во Христе, вызванная «более чудодейственной
силой, нежели просто храбростью». Однако новый военный триумф
прославлял только римского императора и цезаря, именно человека-
победителя. И хотя Пьетро де Винья не преминул в адресованном всем
христианским королям и папе манифесте возвести эту победу в сфе¬
ру чуда, все же триумф на Капитолии, который верующие христиане
полагали капищем языческих демонов (да и вообще это торжество в
честь победы, где не было никакого христианского благочестия) уже
не служил вечной славе Божией, а только пытался прославить в веках
смертного, который, впрочем, уже выставлял себя полубогом. Однако
поскольку без постоянного обновления блеска слава людская непре¬
менно блекнет, то и Фридрих II впредь нуждался в славе все больше и
больше. «Ведь мощь Августа суть не топливо для новых триумфов!» —
писал Фридрих в те годы, заполненные боями. Сами же эти бои в кон¬
це концов приносили подданным только новые тяготы, а вот «нашим
званиям — высшие из успехов». Победа опять же должна была давать
подданным желанный им покой, «а нам из битв — венок». Причем
«в похвалу и славу» имени своего Фридрих уже задумался о том, чтобы
приказать восстановить водосток и цистерны для Фуцинского озера,
некогда сооруженные императором Клавдием,1 а также «ради вечной
и бессмертной памяти» он в это же время приказал высечь в камне
рельеф, прославлявший победы императора, которым он затем укра¬
сил ворота у моста в Капуе, и сделанный вполне в духе убранства три¬
умфальной арки. В Средневековье как никогда важно было помнить
о бренности земной плоти, но столь же безудержно ее и прославляли.
И все эти жесты ради образа цезаря, делаемые исключительно
по личной воле императора, разумеется, имели сами по себе опре¬
деленный смысл. У государственного деятеля и самые интимные
его особенности обретают политическую цель. Барбаросса, который
спустя долгие годы стал первым германским императором, активно
вмешивавшимся в итальянские дела, опираясь на римское право,
первым вынужден был вновь грозно указывать на свое достоинство
цезаря, ведь в Италии уже не признавали ленных и военных вождей,
королей эпохи Оттонов и Салической династии. Тот, кто намерен
1 Точнее, Клавдием, а затем императором Адрианом (117—138); проект пол¬
ного осушения Фуцинского озера был осуществлен лишь в конце XIX в.
467
был властвовать над римлянами, должен был выказать им “et gestus
magnificos et verba tonantia et facta terribilia”,1 как выразился в позд-
нештауфеновское время один кардинал, и если римляне по меньшей
мере столетие воодушевлялись подобными притязаниями, то пото¬
му, что они вновь открыли себе самих себя: римская склонность
к широким жестам и пышным фразам, а также вызывающим трепет
свершениям Фридрихом II были только усилены. Для него римля¬
не были жителями его императорской столицы, которой он намерен
был вернуть власть над миром, и более того: ему нужны были римля¬
не в его борьбе с папой.
В 1236 г., когда италийско-римский вопрос уже назрел, Фридрих
начал убеждать римлян с помощью этих брызжущих помпезностью
посланий. Ведь он давно уже обзавелся в Риме сильной партией своих
сторонников и мог быть уверен в том, что получит отклик. Во время
первой его распри с Григорием IX по поводу крестового похода (тогда
послания императора в оправдание его позиции должен был зачи¬
тывать на Капитолии гроссхоф-рихтер Роффред Беневентский) уже
были завязаны первые политические контакты с римлянами. Фри¬
дрих должен был перетянуть на свою сторону самых могуществен¬
ных представителей фамилий римского дворянства во главе с родом
Франджипани, сделав их своими вассалами. Для этого он скупил у
них земли в окрестностях Рима, а затем вернул в качестве лена паш¬
ни, пастбища и виноградники, но прежде всего — здания и пашни в
черте самого города; это были постройки еще времен Древнего Рима.
Так, семье Колонна принадлежали Мавзолей Августа, Франджипа¬
ни — Колизей, арки Тита и Константина, Септизоний Септимия Се¬
вера. Все древние постройки, которые можно было приспособить для
обороны, служили замками для римской знати. И все это теперь им¬
ператор сделал своей собственностью, а римлянам такое обращение
их собственности в лены даже понравилось, ведь они продолжали на¬
слаждаться своими владениями, да еще и получили изрядную сумму
от императора за их покупку, так что и в последующие годы римская
знать продавала свои владения ему же, становясь вассалами. Далее
Фридрих раздал многим римским аристократам лены в Сицилий¬
ском королевстве: один из Франджипани получил лен в Принципате,
Джованни Поло получил графство Фонди, а позднее — Альба, и пред¬
положительно Фридрих еще и породнился с этим своим привержен¬
цем: супруга Фридриха Антиохийского якобы была из фамилии По¬
' То есть произвести впечатление: величественными жестами, грозными
словами и вызывающими трепет поступками (позднелат.).
4 Ь6
ли.1 Да и другие римляне опять-таки получали регулярные выплаты
от императора, а также удостоились весьма нечасто даваемой приви¬
легии — беспошлинной торговли в Сицилии.
Таким образом, сторонников у императора в Риме было вовсе не
так уж мало. И то, что он из-за папы вынужден был двинуть против
римлян свои войска, — неизбежная двойная игра, которой Фридрих
тогда купил себе спокойствие в Германии, — явно не пошло на пользу
императору. Однако ненависть римлян к правившему в городе пон¬
тифику раз за разом подталкивала их в руки императора, так что уже
через год после своего похода на римлян гибеллинская партия в Веч¬
ном городе вновь одержала верх. Было ли это следствием усилий им¬
ператора или случилось по ее инициативе — неизвестно, но в любом
случае знать вцовь настроила народ против папы, когда тот вступил
в конфликт с Фридрихом II по ломбардскому вопросу. В1236 г. в Риме
снова был избран императорский сенатор, и вот этому, император¬
скому, Риму и адресовал свои послания Фридрих. Разумеется, едва ли
оставались беспочвенными жалобы папы Григория на то, что импе¬
ратор, щедро разбрасывая деньги, только подстрекает мятежников
в Риме, на что ему Фридрих, впрочем, ответил: как раз напротив, с по¬
явлением императорского сенатора в Риме и воцарилось спокойствие.
Бросается в глаза, что Фридрих II в Риме пользовался теми ли¬
шенными тонов превосходства и вполне свободолюбивыми оборота¬
ми, которые он же огнем и мечом искоренял в Ломбардии. Однако
в Риме движение было направлено против папы, а стремление Лом¬
бардии к самостоятельности было вполне партикуляристского толка,
да и римляне вполне разделяли старые универсалистские представ¬
ления о мировом господстве своего города. Прежние императоры
пытались не признавать, что их власть осуществляется от имени се¬
ната и народа Рима, а потому стали врагами и римлянам. Требова¬
ние римлян к Конраду III, чтобы он перенес свою резиденцию в Рим,
caput mindi, возобновив Римскую империю на деле, как во времена
Константина и Юстиниана, когда сенат и народ Рима владели всем
кругом земным, Конрад оставил без ответа. И Барбароссе незадолго
до его коронации римляне направили схожий запрос, а также на¬
мерены были потребовать определенных гарантий, но тот выступил
перед посланцами Рима в великолепии своего роскошного, но почти
наивного кесарского высокомерия: сенат и ordo equester его, дескать,
не касаются. «Вы хотели видеть блеск вашего Рима? Придать вес до¬
1В настоящий момент сомнений в том, что с 1239 г. супругой бастарда Фрид¬
риха И Фридриха Антиохийского была Маргарита ди Поли, не осталось.
469
стоинству сенаторов? Доблести и чести сословию всадников? Тогда
узрите нашу власть: у нас это все, у нас ваши консулы, у нас ваш се¬
нат, у нас ваша военная мощь! Я — законный ее обладатель! Вырвите,
если сможете, ключ из кулака Геркулеса! Князь владеет народом, а не
народу полагается предписывать князю законы!»
Сходство и различие деда и внука едва ли можно представить
более наглядно, нежели в их отношении к Риму. У обоих — нескры¬
ваемая гордость и заносчивость при совершенно разной позиции:
у одного — царственного рыцаря и бойца, у другого — государствен¬
ного деятеля имперского масштаба и дипломата. Ведь Фридрих II ни
секунды не думал отрицать, что божественное императорское досто¬
инство вручено ему сенатом и народом Рима; напротив, он охотно
прославлял именно то, чего хотели бы сами римляне, некогда при¬
нявшие семнадцатилетнего юнца, «выросшего под ударами сомни¬
тельной судьбы отрока, отправив его сначала в Германию ради об¬
ретения императорского достоинства». Согласно lex regia ему, как
принцепсу римлян, и были по их же желанию переданы все долж¬
ности и почести, о чем он раз за разом и заявлял. Однако из этого он
делал вывод, разумеется, не о том, что дело в некоей особой привиле¬
гии, которую римляне могли бы передать и не ему, а лишь о том, что,
добровольно вручив ему императорскую власть, римляне тем самым
оказались обязаны теперь всегда поддерживать своего короля и це¬
заря, своего всадника и императора, pater Imperii,1 принцепса, ими
же избранного. И здесь их могла привлекать награда в виде сопри¬
частности к славе и триумфам своего императора, причем он уже дал
им попробовать это, послав в подарок плоды своей победы. «Тот же
Felix Roma,2 который переносил на римского принцепса все должно¬
сти и звания, мог бы стоять подле него, чтобы разделить все тяготы и
труды, а не безучастно наблюдать за той грудой почестей, обретения
которой он сам некогда добился».
Таким образом, Фридрих II желал разделить с римлянами ответ¬
ственность за неприкосновенность и величие его империи, но стре¬
мился он не только к этому. Он обещал римлянам выполнение их ис¬
стари питаемых желаний — мечты об обновлении прежнего римского
величия. Разумеется, для него были важны его кесарские титулы, как
и возвращение к античным традициям и формам, однако: «Если Мы
охотно следуем старым обычаям празднеств, то еще более желали бы
Мы обновления прежнего благородства Города». Тем не менее эти
1 отца империи (лат.).
J Счастливый Рим (лат.).
470
слова не следует воспринимать буквально или по существу. То, что
Фридрих II понимал под старой идеей renovatio, было не столько воз¬
вращением ритуалов и титулов, сколько перерождением самих рим¬
лян, простых жителей города и патрициев, что было опять же важ¬
но для управления империей. Следовало создать «римлян» заново.
Ведь Фридрих II не мог в одиночку осуществить обновление Рима и
Римской империи, он не мог сам заставить жить Римскую державу
по античным заветам. Он должен был взаимодействовать с римской
знатью, ведущей свое родство от древних Фабиев, Корнелиев, Тулли¬
ев, как сам Фридрих происходил от Августа и Цезаря. А потому им¬
ператор обращался к римлянам с таким призывом: «Мы призываем
вспоминать былых цезарей как образец, данный Нашей персоной!»
Однако это бцшо лишь предпосылкой к тому, чего бы ему хотелось:
«...чтобы в наши счастливые времена честь крови Ромуловой явила
себя вновь, вновь воссиял бы язык державы Римской, обновились бы
старые римские честь и достоинство и неразрывная связь милости
Нашей протянулась бы между Римской империей и самими римля¬
нами». И чтобы пробудить в римлянах чувство ответственности за
участь империи, прежнюю тягу к величию государства и распростра¬
нению его власти, теперь император приказывал: римской знати
и избранным римским горожанам следует отправиться к нему, ведь
он намерен передать им ряд видных должностей. Некоторые должны
были при дворе цезарей служить непосредственно императору, буду¬
чи в его окружении, другим он намерен был передать управление и
руководство различными имперскими поместьями и провинциями,
а третьим предлагал самые различные посты, подходящие для дво¬
рян вообще и с учетом способностей каждого из них в отдельности.
Он звал служить себе «проконсулами» представителей знатнейших
фамилий — Орсини и Поли, Франджипани и Малабранка.
Теперь и было продемонстрировано, что планировал Фридрих И,
вторгаясь в Ломбардию: заново устроить всеитальянское государство.
Его устройством он и занялся. Править в нем должны были римляне,
жители города Ромуловой крови, а римские проконсулы распоряжа¬
лись бы провинциями итальянской державы, ведь когда-то прежде и
вся громадная Imperium Romanum оказывалась в руках горстки рим¬
ских наместников. «Мы не намерены долее откладывать исполнение
некогда принятого плана устройства государственного, чтобы ко сла¬
ве и чести города виднейшие римляне заправляли его делами и кре¬
пили его блеск и достоинство». Римская империя, Италия как «исто¬
ки державы» римлян, кровь Ромулова — в этом была идея renovatio
Фридриха II, а центром и источником мощи итальянской Римской
471
державы должен был стать — после устранения Милана, «зачинщика
распрей в Италии», — сам Рим. В Риме же Фридрих II должен был
оставить знаки своей силы и благоволения — доказательства, что на
эту главу всего мира изливаются силы, а оттуда virtus1 наполняет все
прочие части мира... Вот так описывал планы императора его совре¬
менник. И это, разумеется, стало бы полным переформированием
прежней германо-римской империи, центр тяжести которой оста¬
вался в Германии. Однако для Фридриха теперь куда важнее было
добиться обновления древнеримской империи цезарей, вернувшись
к ее истокам: предстояло заложить основу Римской империи с помо¬
щью отпрысков истинно римской крови.
Таким образом, Фридрих II избрал для крупных свершений
именно римлян — ведь нельзя им было более дремать, нельзя было
упустить верный момент для великих дел! «Не спите! Очнитесь!» —
таков был смысл всех воззваний, полных энергии и жара, в этом была
цель всех напоминаний о венце прошлой славы. Последняя — неког¬
да столь трудно обретенная, но зато легко поддерживаемая, — была
утрачена римлянами, слишком уж отдалившимися от благородных
истоков своего происхождения. По-человечески император пытался
снизойти к римлянам, сблизившись с ними столь же, как некогда — с
апулийцами, и вскоре он уже называл их conromani,1 2 напоминая об
их происхождении из павшей и разоренной Трои. Вскоре он обра¬
тился и к славным именам прошлого и взывал к горстке квиритов,
к Ромуловым трибам, к patres conscripti3 и десяткам тысяч исконных
жителей. Он раз за разом призывал вспомнить о триумфе и славе
предков, о лаврах победителей, о старых имперских скрепах, о фас¬
циях магистратов и цензоров. Сам же Рим был для него не просто
городом, где ему довелось стать императором: Рим цезарей был для
Фридриха II, как до того лишь церковь, духовной матерью, а сам он
был сыном Рима. И когда в эти недели после победы под Кортенуова у
императора родился сын,4 «само появление которого под счастливой
звездой было отмечено этим триумфом как предзнаменованием»,
то всему миру поведали об этом сулящим будущее счастье событии,
представляя юного короля как залог «желаемого обновленной импе¬
рией мира и правосудия под старыми знаками закона, фасциями».
1 Здесь: воинская доблесть (лат.).
2 Буквально: соримляне, собратья по Риму (лат.).
3 отцам города, к сенаторам (лат.).
4 По-видимому, имеется в виду его законный сын Генрих Карл Отто (1238—
1254)-
4 П
Итак, при Фридрихе II исконная мечта германских императоров о
renovatio вновь вспыхнула ярким пламенем, причем он, последний из
них, желал не просто вернуть римские формы, как его предшествен¬
ники, но и обновить само течение жизни, саму государственность
римлян, а потому именно его renovatio в конечном итоге поспособ¬
ствовало переходу к настоящему Ренессансу, ведь от обновления ан¬
тичного государства в Италии перешли к возрождению и античного
представления о человеке. Рим как столица объединенной Италии,
а она — как центр Imperium Romanum: такое устройство державы
было воплощено Фридрихом II лишь частично, однако его представ¬
ления о таком варианте уже не исчезали: их перенял у него и воспла¬
менился ими Данте. Однако и поэт воспринимал эту императорскую
Italia ипа, этот центр Римской империи как провинцию провинций,
не как владения цезаря,' а именно как национальную Италию. Ведь
если Фридрих еще намерен был пробудить спящий сном мертвых
римский народ, то Данте уже был в поисках итальянского народа. Мо¬
нарх, правда, десятилетиями пытался возродить империю с центром
в Италии. И именно это вовлекло Фридриха в тяжелейший политиче¬
ский конфликт с курией, ведь она и сама вплоть до времен пап из се¬
мейств Борджиа и Медичи1 мечтала властвовать над единой Италией.
Фридрих II не желал довольствоваться только императорским
Римом, ему нужно было получить и Рим папский, а потому он посто¬
янно беспокоил папу Григория, положение которого после победы
императора под Кортенуова казалось почти безнадежным. Отчетли¬
во продемонстрированные притязания Фридриха на Рим, то есть на
резиденцию папского престола, а также все его маневры вокруг рим¬
ской знати самым серьезным образом ударили по лишь недавно воз¬
вратившемуся в Рим папе. Да и финальные фразы из триумфального
императорского послания римлянам содержали недвусмысленную
угрозу в адрес курии: римляне должны отвратиться от завистников
победы цезаря, которым хотелось бы лишить его всех ее плодов, а
потому тщательно охранять подарок императора и, если необходимо,
воспользоваться своим lex plebiscita,2 который в подобных случаях
обязан был выносить смертный приговор. И наконец, Фридрих еще
1 Из Борджиа были Каликст III (1458—1464) и Александр VI (1492—1503). Из
Медичи были Лев X (1513—1521), Климент VII (1523—1534). Пий IV (1559—1565) и
Лев XI (1605). Автор явно имеет в виду пап конца XV — середины XVI в.
г Закон путем плебисцита (лат.), то есть утверждение голосованием чрез¬
вычайных мер.
473
в одном патетическом манифесте, направленном папе, представлял
свою победу над оберегаемыми папой ломбардцами как победу Го¬
споднюю над Сатаной! Но и это было еще не всё. Фридрих И, этот опас¬
нейший из противников, прекрасно ощущавший все уязвимые места
папства, а потому становившийся центром притяжения для всех его
врагов, сумел обзавестись сторонниками и в окружении самого Гри¬
гория — в коллегии римских кардиналов.
Так что не без оснований еще современники сравнивали отноше¬
ния кардиналов и папы с таковыми между германскими князьями
и императором: и как императора выбирали именно князья, так и па¬
пой становились по выбору кардиналов, да и consilium и consensus
кардиналов в известных случаях оказывались столь же сковывающи¬
ми для папы, как порой император оказывался в зависимости от со¬
ветов и согласия князей. Поэтому и в римской курии очень многое
зависело от личности папы, насколько коллегиально или, напротив,
самовластно он правит. Кроме того, кардиналы также противодей¬
ствовали чрезмерным кесарским притязаниям пап, как то было со
стороны князей в адрес их императора.
Папа Григорий IX, ученик и родственник великого Иннокентия,
был, конечно, до мозга костей автократором и стремился обзавестись
послушной ему коллегией кардиналов, а посему сразу же после ин¬
тронизации назначил шесть полностью покорных ему кардиналов, на
прочный блок которых собирался опереться в своей политике. Однако
уже очень скоро некоторые из членов коллегии, озаботившись уча¬
стью церкви, стали выражать неодобрение слишком уж яростным вы¬
падам Григория против Фридриха II, ведь и они усматривали путь ко
всеобщему благу именно в согласии обоих властей. Император, буду¬
чи всегда хорошо информированным о происходившем при папском
дворе, сразу же вбил в состав курии едва различимый клин, то есть
воспользовался излюбленным методом папы, который натравливал
германских князей против императора, теперь обратив его во вред
понтифику. Он периодически высказывал сомнение в том, что папа
действует в согласии с кардиналами, и со все большим успехом по¬
степенно натравливал последних против их господина. И когда отно¬
шения с папой вновь ухудшились из-за войны в Ломбардии, Фридрих
стал все сильнее прибегать к связям с кардиналами, пытаясь устано¬
вить с ними контакт напрямую, минуя папу. В одном из спорных во¬
просов насчет принадлежности города в Италии к владениям империи
он напомнил, что папа, вопреки мнению чуть ли не всех кардиналов,
отказался вернуть этот город кесарю. Фридрих подавал жалобы на
деятельность папских легатов в Ломбардии кардиналам, да и король
474
Англии тоже написал в интересах императора одному из кардиналов
в Риме. Но окончательный раскол по рядам римской курии прошел
в связи с военными успехами императора: ход событий слишком уж
явно складывался не в пользу папы Григория, да и большинство кар¬
диналов с тревогой и ужасом смотрели на то, в сколь опасном положе¬
нии может оказаться церковь из-за чрезмерно заносчивой политики
их властителя. Вследствие этого партия мира, стремившаяся к дости¬
жению компромисса с Фридрихом II, насколько это вообще возможно,
стала набирать в курии сторонников даже без активного вмешатель¬
ства последнего. Так, кардинал Джованни Колонна жаловался одному
из пребывавших в Англии кардиналов, что «слишком уж бурно, даже
безрассудно» церковь отдалась на волю потока, что о недовольстве
кардиналов и вообще любых сигналах извне попросту не задумывают¬
ся, что сторонники мира оттеснены, коллегия кардиналов разобщена
и что ему, автору этих строк, пытаются чуть ли не в вину поставить то,
что он столь часто пытался восстановить порядок.
Так что и в папской курии складывались опасные для папы тен¬
денции. Однако осуждение папской политики «столпами и опорой
церкви» вскоре получило и дополнительное массовое подтверждение,
а потому для Григория IX это легко могло окончиться и вовсе ката¬
строфическими последствиями. Ведь когда Фридрих II отправил рим¬
лянам миланскую кароччио — знак поражения в том числе папы, то в
торжественной процессии, провожавшей трофей на Капитолий, поми¬
мо сената и народа Рима было и несколько кардиналов, хотя папа Гри¬
горий всеми силами пытался помешать доставке повозки. Кардиналы
же присутствовали при водружении последней, придав этой древне¬
римской церемонии еще и некоторый ореол церковного благослове¬
ния. Папа Григорий, брошенный одурманенными победными дарами
римлянами и недовольными им кардиналами, а потому «до смерти
удрученный», внезапно оказался одиноким в том Риме, которому
предстояло вскоре вновь обрести статус столицы империи и Италии,
ведь император провозгласил, что час близится: «как только Италия,
Нашей державы ядро, будет умиротворена...» Это усмирение, а точнее,
покорение Италии, судя по недавним военным успехам Штауфена,
казалось делом недалекого будущего: предотвратить его — что было
альфой и омегой всей папской политики — казалось, едва ли возмож¬
но. И все же этот отчаянно смелый, почти дерзкий старик, который
в последние годы жизни взмыл до невиданных высот, не считал свое
дело проигранным. Он решил, что будет ждать первой неудачи Фрид¬
риха, чтобы нанести контрудар, освободившись мечом и отлучением
из того угла, в который его загнал император.
475
Победа империи над ломбардскими войсками полностью раско¬
лола Лигу. Через десять дней после своего триумфа в Кремоне Фрид¬
рих II смог въехать в Лоди, а чуть позже, в январе 1238 г., он принял на
съезде при дворе в Павии изъявление покорности Виджевано, а затем
Новары и Верчелли. В феврале Фридрих вернулся в Пьемонт. В Турине
он провел еще один придворный съезд, где ему дали присягу на вер¬
ность дворяне этих территорий, а также Савойи, Монферрата и т.д.
Затем были заняты Савона, Альбенга и другие города Ривьеры, так
что теперь императору была подвластна вся западная Ломбардия в
верхнем течении По. Да и далее к югу победа тоже сказалась немед¬
ленно. С Флоренцией удалось договориться с помощью легата Гебхар-
да фон Арнштайна: флорентийцы выслали своего миланского подеста
и вместо этого приняли римлянина Анджело Малабранку, одного из
тех «проконсулов», которых Фридрих избрал для занятия различных
должностей в империи. Таким образом, теперь в руках императора
была и Тоскана. И как в пересохшее русло реки вдруг устремляются
новые потоки, после чего оживают рыбы, как теперь повсюду дали
о себе знать сторонники императора... Так выразился по этому поводу
один из хронистов, а вообще победа по всей Италии оказывала частью
отрезвляющее, частью бодрящее воздействие.
И все же война была пока не окончена. С Миланом мира добить¬
ся так и не удалось. Поведение императора после его победы только
укрепило волю этой коммуны к сопротивлению, а не сломило ее. Бу¬
дучи триумфатором, Фридрих II полагал, что с мятежниками и во¬
все не стоит вести переговоры: им надлежало попросту безусловно
покориться, и именно из-за такой позиции, вызванной его безбреж¬
ной ненавистью к Милану, он теперь чуть ли не впервые пренебрег
всякой политической целесообразностью. И хотя император разбил
миланские войска в открытом поле, да и в самом городе после пора¬
жения дошло до сильных беспорядков, ведь толпы еретиков штурмо¬
вали церкви, оскверняли алтари и переворачивали распятия, — од¬
нако ядро мощи Милана, его почти неприступная крепость, было все
еще невредимо. И все же Милан был согласен на подчинение, пусть
и на некоторых условиях, чтобы наконец обрести мир. Лоди подчи¬
нился требованию принять имперского капитана, выдал заложников
и был готов согласиться на другие условия. Однако Фридрих II, по-
видимому, не пошел ни на какие компромиссы, а лишь упорно тре¬
бовал полной и безоговорочной покорности: побежденные должны
были сдать город на его милость, вручив свои жизни в его руки.
И он изволил передать миланцам с загадочной двусмысленностью:
он сделает то, что должен сделать.
4 7Ь
Какие кары царственный судия намерен был обрушить на Милан,
выяснить, конечно, не удастся. Города, сдавшиеся на милость импера¬
тора, Фридрих II почти всегда щадил, выказывая им свою монаршую
мягкость. Однако мог ли рассчитывать на такое снисхождение особо
ненавидимый Милан, представляется по меньшей мере сомнитель¬
ным. Впрочем, миланцы на такое и не пошли. В память о разрушении
их города Барбароссой,1 исходя из верного рассуждения, что такой мир
без всяких условий можно заключить в любой момент, Милан откло¬
нил требования императора. Миланцы будто бы отправили гонцов
Фридриху с ответом, что «умудренные опытом, они страшатся ярости
императора». Вера в собственные силы и в прочность городских стен
позволила, таким образом, оставшемуся в одиночестве городу проти¬
востоять победоносному императору. Еще пять городов, разрознен¬
ные остатки некогда могущественной Ломбардской лиги, последовали
примеру мужественного Милана: Алессандрия, Брешия, Пьяченца — в
Ломбардии, а также Болонья и Фаэнца — в Романье. Война продолжи¬
лась, так что теперь императору предстояло или заставить шесть этих
городов покориться один за другим, или завоевать их, а при тогдашней
осадной технике это была тяжелая, но разрешимая, задача, если бы
Фридриху пришлось иметь дело только с городами.
Что именно побудило императора к такой резкости в отношении
Милана, почему он не удовольствовался явным унижением горо¬
да, зная, что куда более опасный его враг находится в Риме, нель¬
зя объяснить только деловыми и политическими соображениями.
Ведь если бы Милан в той или иной форме покорился императору,
то и вся Италия стала бы имперской, так что папа и вправду пре¬
вратился бы в римского епископа. Однако ненависть к любым мя¬
тежникам вообще и к Милану в особенности, да еще и слава неумо¬
лимого судии, который всегда добивается правосудия, а также угар
триумфа, самозабвение победителя, полагавшего себя орудием Про¬
видения, — все это могло повлиять на поведение императора, кото¬
рый, не без оснований, надеялся, что сможет сломить сопротивле¬
ние оставшихся пяти городов в ходе еще одной кампании. Однако
если бы победа оставалась на стороне императора, то и папе нечего
было опасаться, ведь он был опасен лишь в союзе с ломбардцами.
1 Фридрих I не раз конфликтовал с Миланом, после его продолжительной
второй осады в 1161—1162 гг. город сдался, его жители были выпущены, а сам
город подвергнут опустошению (и как планировал сам Барбаросса, навсегда).
Уже через 5—6 лет миланцы вернулись к противостоянию с империей, а в 1176 г.
одержали над ней при Леньяно решительную победу. Добиться реванша Барба-
pqcce так и не удалось.
477
Приготовления к новой кампании, к которым немедленно при¬
ступил Фридрих II, были поистине грандиозными. Были исполь¬
зованы все ресурсы, лишь бы покарать мятежные города, так что
Фридрих запросил поддержки против них даже дружественных ему
иностранных правителей, приведя примечательное обоснование:
ломбардцы, дескать, напали не столько на императора, сколько на
сам монархический принцип, это ему они бросили вызов. Ведь не¬
покорные магнаты довольно часто выступали против тех, кто предо¬
ставил им лены, но в восстании горожан, своих подданных бюргеров,
осмелившихся желать самостоятельности, император справедливо
усматривал куда более опасную угрозу. «Касается это и Вас, и про¬
чих королей круга земного, — писал он королю Франции. — Держите
слух Ваш и глаза в чуткости, тщательно следите, какое внушение к
восстанию дано будет здесь всем, кто хотел бы освободиться от гнета
господ, если только Римская империя допустит себе урон от такого
рода возмущений». Ломбардцы представлялись ему не просто бун¬
товщиками: Фридрих II инкриминировал им в принципе отрица¬
тельное отношение к монархии и оскорбление Его Величества, что
они исполнены еретических учений, что они намерены «вообще ис¬
коренить и изничтожить честь и интересы всех тех, кто властвует».
Бедствием будет, если подобные настроения и подобные требования
о «ненавистной свободе», пока что ограничивающиеся только Ита¬
лией, пойдут по всему миру. А потому все монархи должны быть за¬
одно, дав взаимные обязательства о помощи против ниспровергате¬
лей государственного порядка, и император запрашивал у королей
подмоги, — но не потому, что ему не хватало сил, а затем, «чтобы по¬
сеять священный ужас у возроптавших подданных, чтобы они при¬
соединили свои королевские войска к императорским силам, и пото¬
му в подобных случаях и последние обязаны оказывать им помощь».
А в письме короля Белы Венгерского говорилось: «И если таким об¬
разом рука императора протянута королям, если ради помощи друг
другу правители берут на себя обязательства, если действуют они по
доброй воле, то из народов будет выбито всякое искушение к возму¬
щению и всякие заговоры подданных, которые столь усилились на
просторах Италии, что повстанцы — хотя наши силы так и не сумели
рассеять их — последовали примеру грешников даже в самых отда¬
ленных и глухих местностях и, в конце концов, даже по соседству
с нами!»
Едва ли можно говорить о том, что Фридрих II не осознал глубин¬
ного смысла ломбардского мятежа. Именно потому, что он вполне
оценил опасность, он и желал воздвигнуть на вечные времена басти¬
4 78
он против нарождающегося «третьего сословия» за счет естествен¬
ной связи дворянства и клира и поэтому постоянно вынужден был
идти на союз с монархически-аристократической церковью. Однако
сдвинуть с мертвой точки вопрос о единстве обеих властей он так и
не смог: он так и остался лишь в письмах и формулировках. Поэтому
из-за угрозы монархическому принципу власти Фридрих теперь об¬
ращался не к церковным, а именно к светским властителям Европы.
Штауфен пытался еще раз под общим императорским руководством
добиться единения всех монархов земного шара в рамках Imperium,
предложить им участие в «крестовом походе» против неверных,
infiedeles, поднявшихся против государства и юстиции. Однако и при
этой акции религиозная сторона еще имела место, так как мятеж¬
ники воспротивились желанному Господом мироустройству, то есть
являлись истинными еретиками, так что Фридрих теперь обновил
свои эдикты против ересей. И все же сплочение всех монархов ради
подавления любых антиавторитарных движений, зародившихся ра¬
нее чем где бы то ни было в кипящей интеллектуальной атмосфере
Ломбардии, — у «алеманнов» южного подножья Альп, — оказалось
первой светской экуменической акцией в политических целях, пред¬
течей коалиций наследственных монархов против якобинцев.1
Монархи Европы откликнулись на требования и предостереже¬
ния Фридриха, ему сразу же были выделены необычайно крупные
вспомогательные силы, но для начала — вооруженные силы импе¬
рии, которые он собирал с начала года. Сицилия и Германия воору¬
жались, а придворные съезды в Турине, Кремоне, Вероне привели в
движение все и вся, от Бургундии до Тревизской марки. Весной 1238 г.
с севера в Верону прибыл король Конрад с германскими войсками,
а к лету в итоге была собрана громадная масса войск — самая боль¬
шая, но при этом и самая пестрая армия из всех, которыми когда-либо
командовал Фридрих. Помимо наемников, ленных рыцарей и сара¬
цин из Сицилии, германских рыцарей короля Конрада, ополчений
из Флоренции и Тосканы, североитальянской дворянской конницы,
бойцов из части Ломбардии, принадлежавшей императору, из Рима,
из Марок, из Романьи, а также пеших отрядов из императорских го¬
родов и бургундских рыцарей, которые ныне впервые должны были
послужить империи во главе с графом Прованским, — почти все мо¬
1 Автор не вполне точен: Первая и Вторая антифранцузская коалиции
были созданы и продолжали действовать и до прихода якобинцев к власти
(31 мая — 2 июня 1793 г.), и после свержения Робеспьера в ходе термидориан¬
ского переворота 27—28 июля 1794 г.
4 79
нархи христианского мира отправили императору вспомогательные
контингенты: и от короля Англии, и от короля Франции. Отправили
воинов король Кастилии,1 а также король Бела Венгерский. Да и на
Востоке не отстали от правителей с Запада: в императорском войске
сражались греки, которых прислал император Никеи Иоанн Ватац,
а также арабы, прибывшие в Италию от султана Аль-Камиля. За этой
вооруженной массой еще двигался и весь экзотический придворный
штат императора со всеми чужестранными диковинами, так что го¬
ворили, что Италия не видела ничего подобного со времен античных
игрищ на аренах. Вспоминали боевых слонов Александра Македон¬
ского1 2 и Антиоха,3 о которых читали в сказаниях и в Библии.
Это было не войско римского полководца, за которым с громо¬
вым топотом шли сплоченные легионы, это была церемониальная
процессия Властителя Вселенной, Космократора, владевшего людь¬
ми и животными из любых земель, что равняло его с царями древ¬
ней Персии, некогда двинувшими все свои народы против греческих
городов. Теперь Фридрих II двинул эти полчища против маленькой,
расположенной на холме Брешии, по которой был нанесен первый
удар. Предполагалась осада, и император уже похвалялся богатым
арсеналом соответствующих приспособлений. Причем именно для
этой осады Фридрих обзавелся и еще одним особым помощником,
выписав себе испанского инженера Каламандринуса, весьма изо¬
бретательного в строительстве штурмовых таранов и тому подоб¬
ных сооружений. Эццелино отправил его императору в цепях,
чтобы тот не убежал, но, к несчастью, испанец все же попал в руки
брешианцев. Ему, как говорили, немедленно предоставили в Бре¬
шии дом и очаг, дали в жены одну из горожанок, так что он снова
смог упражняться в своем искусстве, но уже на благо осажденного
императором города.
Кампания началась неудачно, и императору уже не удалось при¬
влечь фортуну на свою сторону. Несмотря на успешные стычки под
Брешией, огромное мужество отдельных воинских частей (причем
1 То есть породнившийся с Фридрихом II Фердинанд III.
2 Автор не вполне точен. В войске Александра Македонского боевых слонов
не было, однако в 326 г. до н. э. македоняне (и европейцы вообще) впервые стол¬
кнулись с этим родом войск в битве на реке Гидасп в Индии.
3 Имеется в виду, вероятно, Антиох III Великий (223—187), который провел
несколько крупных сражений с римлянами, хорошо описанных в римских ис¬
точниках. В битве при Магнесии 190 г. до н. э. слонов использовали обе стороны,
но сокрушительную победу одержали римляне. В Библии куда больше можно
прочесть об Антиохе IV Эпифане (175—164), активно воевавшем с Маккавеями.
450
особенно отличились англичане), осада никак не подвигалась впе¬
ред. Не увенчалась успехом ни одна из многочисленных атак, а мета¬
тельные снаряды Каламандринуса, летевшие с большой точностью,
разгромили весь императорский осадный парк. Чтобы защитить
свои орудия войны, Фридрих привязал к осадным башням пленных
брешианцев, но оборонявшиеся не пощадили сограждан, да еще и
отыгрались на плененных воинах из имперской армии. Жестокие
бои тянулись многие недели. Уже через четырнадцать дней импера¬
тор, надеявшийся на быструю победу с такой большой армией, начал
зондировать почву для переговоров, однако горожане на них не пош¬
ли. Эпизоотия в имперском лагере, а также непогода и проливные
дожди делали военные операции все более затруднительными. Де¬
легат Фридриха Бернардо Орландо ди Росси из Пармы, который был
отправлен в осажденный город, по-видимому, обхитрил императо¬
ра: вместо того чтобы уговорить брешианцев сдаться, он только под¬
толкнул их держаться и дальше. После множества напрасных жертв
и последней тщетной атаки император в октябре снял в конце кон¬
цов двухмесячную осаду Брешии. Все иностранные вспомогательные
контингенты были отпущены, оставлены только германские рыцари.
То, что это столь масштабно задуманное предприятие императора
оказалось безуспешным, было почти равносильно поражению. А по¬
тому предстоял тяжелый кризис.
Если еще недавно победы императора ободряли его друзей, то
теперь неудачи взбодрили его врагов. Ломбардцы поняли, какими
силами можно удерживать города, а потому, более чем прежде, уве¬
рились в своих силах. Вся Италия с напряжением ожидала исхода
боев, однако никто не следил за ними пристальнее папы Григория IX.
И пока бои под Брешией еще продолжались, он весьма благоразум¬
но не высовывался, не становясь открыто на сторону ломбардцев;
он даже вел себя по отношению к Фридриху якобы примиритель¬
но, а потому отправил к его двору генерального министра ордена
францисканцев фра Элиасу из Кортоны, причем заверял, что наме¬
рен быть с Фридрихом urtus et idem,1 Однако едва стало известно об
окончании осады, как папа тут же избавился от былой сдержанности.
И если до этого Фридриху II удалось поднять и объединить вокруг
себя все антипапские силы, то теперь основательно ответил ему тем
же и папа Григорий. Будучи вызволен из крайне стесненного по¬
ложения неудачей императора, он выказал удивительную подвиж¬
ность, несмотря на свой преклонный возраст. И то, чего не хватало
1 единым и тем же (лат.).
451
прежде врагам Фридриха, то есть точки сосредоточения усилий и об¬
щей для всех идеи, теперь и следовало им предоставить, и папа Гри¬
горий со всей одержимостью принялся наверстывать упущенное.
Ведь подспудно все уже давно назрело. Внутреннее единение папы
с ломбардскими врагами империи, повстанцами и еретиками, дав¬
но уже было тайной, известной всем. Однако лишь теперь ломбард¬
цев стали планомерно обрабатывать в папском духе, когда легатом
в Ломбардию был назначен злейший враг императора: Григорий да
Монтелоньо. За счет умелой деятельности этого прелата — который
начал свою карьеру нотариусом римской курии, а закончил ее на
посту патриарха Аквилеи, бывшего как никто сведущим в военном
деле, скрытным, изобретательным и испытанным мастером всех по¬
литических дрязг и хитростей, — удалось объединить всех тех в Лом¬
бардии, кто противился империи, и учесть их самые разнообразные
интересы. Так что этот легат создал прежде всего противовес един¬
ству императорских сторонников в Италии. Все антиимператорские
движения в городах и все группировки горожан, что заявляли о себе,
могли быть уверены в помощи с его стороны, так что все до сих пор
сутяжные и безымянные, мелкие и крупные конфликты вдруг об¬
рели имя и облик, ведь теперь они были связаны с идеей мирового
масштаба, с римским папством, а то и поставлены с ним наравне.
Отныне уже не повстанцами и мятежниками были все разнообраз¬
ные противники империи, всех лагерей, слоев и сословий. Теперь
они были защитниками и борцами за угнетенную церковь. И вскоре
противников властителя гибеллинов стали называть «гвельфами»,
что стало собирательным именем для всех врагов императора под
руководством церкви, среди которых были плебеи и дворяне, право¬
верные и еретики, священники и зеваки, — под названием борьбы
гвельфов и гибеллинов теперь уже не скрывались ни социальные,
ни религиозные, ни национальные разногласия. Как люди справед¬
ливо чувствовали, весь мир был вовлечен в это событие. Не было ни
одного ордена, ни одного города, сословия и ни одной семьи, да ни
одного индивидуума, в котором не сошлись бы в борьбе гвельфы и
гибеллины, попеременно одерживая друг над другом верх.
Однако образование антиимператорского блока под предводи¬
тельством церкви имело тем не менее не только оборонительный
смысл. Конечно, стороной, которая бросила вызов, был Фридрих II,
потому что само его существование было войной и битвой, хотя и
он желал мира. И все же агрессором, отрицающим всякий компро¬
мисс, который непременно хочет добиться войны, он не являлся,
зато всегда подмечали неукротимую ярость папы Григория. Еще до
452
того, как он открыто выступил как противник императора, он смог
в Латеранском дворце оформить свой союз с Венецией и Генуей, так
что теперь эти часто враждовавшие во всех акваториях приморские
города должны были оказывать друг другу помощь, да еще и взять
обязательство не заключать договоров с императором без одобрения
папы. В Генуе тогда власть перешла к антиимперской оппозиции
при подеста из Милана, а венецианцы, помимо угрозы Тревизской
марке, и вовсе могли быть особенно ожесточены против Фридриха И,
ведь он, к позору Венеции, провел в триумфе плененного при Кор-
тенуова сына дожа и до сих пор держал его в апулийской темнице.
Папа Григорий умело использовал недовольство императором.
Теперь он мог набирать сторонников даже в Риме. Когда в июле
1238 г. он оставил столицу, чтобы уехать в Ананьи, то есть как раз
в то время, когда мо1ущественная армия Фридриха двигалась к Бре¬
шии, Рим был еще, бесспорно, на стороне императора. Однако при
возвращении понтифика в октябре здесь уже явно заправляла пап¬
ская партия. И тогда Григорий IX, быстро решившись облегчить свое
положение, приказал уничтожить целый ряд замков проимперской
знати, дворцы еще древнеримских времен, как «находившиеся под
знаком Антихриста». Именно тогда и были уничтожены их мозаики
и мраморное убранство. Позднее Фридрих II отдал сицилийскому чи¬
новнику приказ восстановить, насколько это вообще возможно, все
разрушенные здания за имперский счет.
И хотя решившийся на войну папа, почти не скрываясь, работал
на разрыв отношений, он все же возобновил переговоры с импера¬
тором. А для последнего после неудачи под Брешией ничто не мог¬
ло быть более нежеланным, чем оказаться теперь в открытой враж¬
де с курией. Он приложил все усилия к тому, чтобы избежать нового
разрыва, до тех пор пока новая победа не изменит общее положение
в его пользу, и, что вполне логично, демонстрировал крайнюю сдер¬
жанность. Он приостановил формирование своего государства в
Италии, уже начатое было в западной Ломбардии, и охотно подверг
себя расспросам в Кремоне со стороны целого ряда прелатов. Одна¬
ко из тех четырнадцати пунктов, содержащих жалобы папы Григо¬
рия на императора и от удовлетворения которых якобы и зависело
урегулирование конфликта, ни один не касался существа дела. Ведь
ломбардцы, поддержавшие короля Генриха, и стали поводом для
новой стычки курии и императора, о чем папа забыл сразу же после
начала арбитража, предпочитая заводить с императором беседы не
об обоснованных жалобах, а о сицилийских чиновниках. Первона¬
чально совершенно ясный предмет спора папа Григорий (как и неког¬
453
да вопрос о крестовом походе) успешно затушевал и сознательно ис¬
казил, то есть вполне сумел чисто политический вопрос — кто будет
владеть Италией? — перевести в религиозную плоскость.
Но и здесь мало еще раз подчеркнуть высокую необходимость
этой схватки, ведь папа Григорий по-прежнему демонстрировал
удивительное личное мужество: несмотря на свой возраст, он все¬
ми средствами пытался спровоцировать конфликт. То, что все уси¬
лия папы были направлены на то, чтобы выставить оскорбленного
в Ломбардии императора стороной нападающей, а потому факты
полностью извращались, в конце концов должно было повредить
куда более самому папе, а не его противнику. Ведь в тех четырнад¬
цати пунктах, которые должны были прикрывать действия курии,
совершенно ничего не пояснялось. Там говорилось лишь об угнете¬
нии церквей, монастырей и клириков в Сицилийском королевстве,
о том, как обращаются там же с тамплиерами и иоаннитами, о сыне
одного из мусульманских владык, которому Фридрих II якобы по¬
мешал перейти в христианство, а также о нескольких других мало
относящихся к сути проблемах обвинений, часть из которых импе¬
ратор отклонил как не соответствующие действительности. То, что
он натравливал своих друзей в Риме против папы, было, разумеет¬
ся, правдой, однако он и здесь сумел найти себе оправдание: у него
тоже есть подданные в Риме, которые служат его целям. Тем не ме¬
нее ядра всего конфликта, то есть ломбардского вопроса, папа Гри¬
горий едва коснулся: он обвинял императора в том, что тот войной в
Ломбардии повредил делу защиты Святой земли. То есть выдвигал
ровно то же обвинение, которое еще двумя годами ранее прозвуча¬
ло, чтобы спровоцировать германских князей.
И все же компромисс был возможен даже на таком фоне; к тому
же император обещал, что вскоре наведет порядок в Сицилии. Од¬
нако все поведение Григория позволяло понять, что он не желает
никакого компромисса, и поэтому полемика с обеих сторон обретала
все более злобный оборот. Императору стало не хватать Германа фон
Зальцы, много лет бывшего посредником в деле мира. Но и на гросс¬
мейстера Немецкого ордена рассчитывать не приходилось: он при¬
был с германскими войсками короля Конрада в Италию тяжело боль¬
ным и теперь пытался лечиться в Салерно, пребывая в вынужденном
бездействии. Между тем атмосфера в Италии становилась все более
душной, как перед грозой, а действия самого Фридриха в конце кон¬
цов мало содействовали разрядке нарастающего напряжения: он сам
подбросил курии новый материал для конфликта — в те октябрьские
дни, когда все более проявлялись признаки надвигающейся бури, он
454
провел в Кремоне торжество по случаю опоясывания мечом своего
сына Энцио.1
Из всех сыновей именно Энцио, должно быть, более всего по¬
ходил на отца внешне. «По сложению и облику наше подобие», —
так говорил о нем сам Фридрих, да и этот красивый гордый юноша,
сын германской аристократки, возлюбленной Фридриха первых
лет его королевства в Германии, с его длинными, ниспадавшими
золотыми локонами и стройной фигурой при среднем росте, дей¬
ствительно вызывал в памяти образ Puer Apuliae, еще не забытый.
Тонкий чертами, легкий походкой и проворный — его за это и про¬
звали falconello, соколик, — дерзкий и мужественный выше всяких
пределов, всегда первый в бою, герой, который вместе с друзьями
искал опасностей и вынес с полей сражений немало ранений, — та¬
ким описывали Энцио. И с его свободной, раскованной фигурой
удивительно сочеталась духовная вольность, которую тогда смогли
привить ему воспитанием при дворе: Энцио и близко не был столь
образован, как его отец, однако все же обладал весьма солидными
познаниями, был восприимчив ко всему интеллектуальному, да еще
и не без поэтического дара, так что жизнь свою он услаждал кан¬
тиленами собственного сочинения, где славил радость и полноту
жизни, даже находясь в заключении. И как в отце его словно вновь
явилось нечто от Цезаря, так, казалось, и в Энцио, простом и му¬
жественном бойце, короле и певце, словно возродилось что-то от
Ахиллесовой породы, — легко можно представить себе, как Энцио
в перерывах между боями перебирает в королевском шатре струны,
сидя в окружении веселых спутников. Специфическое очарование,
которое столь часто отмечали у Энцио, следует объяснить именно
этим естественным присутствием духа, этой простой сердечностью:
даже враги не могли противиться ей, и лишь изредка в адрес это¬
го красавца раздавались слова, исполненные ненависти, которых
столько было брошено противниками всем остальным Штауфенам.
Такая эпическая простота пронизала все легенды и сказания, кото¬
рые густой светлой сетью окружили сына императора еще при жиз¬
ни: более простые, прозрачные и менее «глубокие», нежели всегда
связанные с чем-то таинственным анекдоты о его отце. То был пря¬
мо образ германской мечты, который в действительности встреча¬
ется, разумеется, не слишком часто.
1 Бастард Фридриха II Энцио был сыном Адельгейды из рода Церингенов.
455
После церемонии опоясывания Энцио мечом по желанию импера¬
тора последовал брак его примерно двадцатилетнего сына1 с Аделасией,1 2
наследницей двух юдикатов, или провинций, на Сардинии, по которым
Энцио и стал зваться «королем Торре и Галлура», или королем Сарди¬
нии. Сардинский брак Энцио должен был, однако, только обострить кон¬
фликт между Фридрихом II и римской курией. Ведь Сардиния, некогда
отвоеванная по папскому поручению у сарацин силами Пизы и Генуи,
считалась церковным леном. Но так как Барбаросса в ходе конфликта с
курией со своей стороны передал остров в лен этим приморским горо¬
дам, то теперь притязания на него выдвигала и империя, а потому с
этого момента Сардиния, как и владения Матильды,3 стала предметом
беспрестанных склок между императорами и папами. Фридрих рассчи¬
тывал браком Энцио с наследницей большей части этого острова под¬
крепить свои притязания на него, и хотя папа Григорий отчетливо за¬
претил брак Аделасии с сыном императора, не собирался отказываться
от своих намерений: он поклялся вернуть все принадлежащие империи
владения, а главную причину папской ярости из-за этого брака Энцио
следует искать именно в том, как полагал император, что папа Григо¬
рий уже задумал выдать за красавца одну из своих племянниц.
Но, как всегда, здесь имел место и юридический вопрос: дей¬
ствия императора вновь ожесточили папу, поэтому мир между ними
едва ли можно было спасти. И все же Фридрих II не раз пытался со¬
хранить контакт с папой. Однако папа только задерживал у себя им¬
ператорских посланцев — таких виднейших чинов его двора, как ар¬
хиепископ Берард Палермский, граф Томмазо да Аквино, Таддеус из
Сессы, — но на самом деле давно и планомерно готовился к разрыву.
Все посольства окончились ничем, и Фридрих должен был понимать,
что именно последует далее. К началу 1239 г. он прибыл на долгую
зимовку в Падую, где со всем своим двором разместился в монастыре
Санта-Юстина. Для монахов это было хоть и большой честью, однако
1 Данные о дате рождения Энцио сильно расходятся: от 1215 до 1224 г. Од¬
нако он был в любом случае старше Фридриха Антиохийского и родился до того,
как Фридрих II отправился на Ближний Восток. То есть ему могло быть и 23 года,
а значит, он давно созрел для такой церемонии, так что момент был избран поч¬
ти нарочито. Но и при двадцатилетием возрасте церемонию также можно счи¬
тать несколько запоздавшей.
2 Аделасия де Торрес (1207—1259) была старше Энцио почти на ю лет, а то
и более, в 1238 г. она как раз овдовела. Брак не был удачным, ведь Энцио не при¬
ложил никаких усилий к закреплению своего влияния на Сардинии.
3 Имеются в виду владения Матильды Плантагенет (1156—1189), второй
жены Генриха Льва, которая стала заложницей конфликта между Штауфенами
и Вельфами.
456
и немалой нагрузкой, когда им — как позднее и монахам Сан-Дзено
в Вероне — пришлось, помимо монарха, разместить и его слона, пять
леопардов и двадцать четыре верблюда. В Падую императора зазвал
Эццелино. Ведь его господству в Тревизской марке весьма угрожали
козни его брата Альбериха да Романо, а также Аццо да Эсте и других
аристократов, которые с крайней ревностью наблюдали за ростом
могущества Эццелино. Однако даже появление императора лично,
который перед новым годом еще и женил Эццелино на своей дочери
Сельваджии, могло на некоторое время устранить все его трудности,
так же как незадолго до этого явление Фридриха в беспокойную Пар¬
му, где он укрепил императорский дворец и сам принял обязанности
подеста, обеспечило быстрое установление порядка. Император все
силился как-то наладить отношения с папой, в том числе вновь под¬
твердив эдикт против еретиков, однако предположительно был и сам
убежден в бесполезности подобного шага. Ведь двумя неделями поз¬
же он двинулся совсем другим путем, стремясь уклониться от грозя¬
щего ему отлучения: теперь свои послания он направлял уже не папе,
а кардиналам, пытаясь воспользоваться расколом в курии.
И здесь Фридрих II решил прибегнуть к примечательной, поч¬
ти позабытой и потому по-своему новой теории, пытаясь поставить
коллегию кардиналов над папой, причем к этой попытке обраща¬
лись и позже. А именно: император напомнил кардиналам, что они,
светочи и истинные представители церкви, суть также наследники
апостолов. И как Петр был лишь устами и управителем, но не пол¬
новластным владыкой апостолов, так теперь и папа как наместник
святого Петра во всех вопросах церковной политики и законода¬
тельства лишь управляющий и предводитель равноправных с ним
кардиналов. Таким образом, Фридрих искал вместо строгого пап¬
ского единовластия олигархии кардиналов, поскольку знал, что в
их рядах немало его друзей, которые могли бы сказать веское слово.
Ведь задача кардиналов, как он писал им, помешать уже совсем не¬
минуемой вражде. Ведь она падет и на них, если только поставлен¬
ный нести Слово Божие папа вновь обнажит духовный меч в пользу
ломбардских еретиков и мятежников против защитника Рима. И ради
них самих, ради блага кардиналов, о которых он печется, он теперь
просил коллегию предостеречь папу от его необдуманных действий,
несправедливость и властный произвол которых стали очевидны
всему свету. Ведь и они, также ответственные за все происходящее
кардиналы, вынуждены будут ощутить императорское возмездие:
именно против них придется ему выступить, ибо «ни сам этот папа,
ци вся его клика и гроша не будут стоить, если двинутся вопреки
4 $7
благу империи». И уже тогда Фридрих II выставлял папу «недостой¬
ным» и с угрозой добавлял: он будто бы готов снести несправедли¬
вость, однако сумеет ответить на чинимое святым отцом насилие,
«как то привыкли делать цезари».
Высокопарное послание императора стало одновременно и по¬
следней его попыткой сохранить мир путем угроз. Фридрих II уже
отчетливо понимал, за что на самом деле идет схватка: ведь если дей¬
ствительно дойдет до разрыва с папой Григорием, ему предстоят от¬
лучение и анафема. И на его решения император, конечно, повлиять
уже не мог: независимо от его желания события уже шли своим че¬
редом. Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как хотя бы внешне
хранить невозмутимый вид, ведь по его повседневному облику никто
не должен был заметить того чудовищного давления, что нависло над
всем его двором. Напротив, то были веселые, беззаботные, чуть ли
не радостные недели, пока он оставался в Падуе, ожидая отлучения.
Охоты и празднества сменяли друг друга, а когда в Вербное воскре¬
сенье падуанцы, согласно древнему обычаю, предались различным
забавам на городских лугах, то к ним присоединился и император:
с установленного на возвышении трона он с удовольствием любовал¬
ся происходящим, в то время как Пьетро де Винья произносил перед
народом напыщенные речи, в которых особенно превозносил благо¬
воление и любовь монарха к падуанцам. Никто и думать не мог, что
над императором уже тяготеет папское отлучение.
Послание к кардиналам, от которого Фридрих ожидал каких-то
результатов, прибыло слишком поздно. Однако возможно, что папу
все же поставили о нем в известность, к тому же он действительно
опасался, что кардиналы займут промежуточную позицию, и поэто¬
му не стал дожидаться обычного срока для извещения об отлучении,
то есть Чистого четверга. Приняв решение все же вступить в борьбу
с Фридрихом II, он действовал быстро, почти лихорадочно. В то же
воскресенье, когда Фридрих II любовался в Падуе народными гулянья¬
ми, Григорий IX во второй раз отлучил императора от церкви. Под
звон колоколов и свете свечей во всех церквях христианского мира
каждый священник должен был с амвона провозгласить известие об
исключении Фридриха из паствы Христовой. Одновременно этим ос¬
вобождались от присяги на верность все подданные императора. То,
что причиной конфликта стали ломбардцы, Григорий не упомянул
ни словом: в оправдание отлучения пришлось привести жалобы на¬
счет Сицилийского королевства.
455
Тем самым жребий был брошен. И волею судеб случилось так,
что как раз в это Вербное воскресенье1 в Салерно умер гроссмейстер
Немецкого ордена Герман фон Зальца: его жизнь была посвящена
поддержанию единства двух властей, и теперь оно лишилось смыс¬
ла... Теперь, с этого дня на веки вечные было сокрушено представ¬
ление о желаемом устройстве мира: равновесие и единство царства
и священства. Последовала яростная, ожесточенная борьба не на
жизнь, а на смерть двух властей, и накал ее, порой превосходивший
силы обеих сторон и за несколько лет уничтоживший накопленное
столетиями, пока не определил исход. В этом столкновении в конеч¬
ном итоге обе силы потеряли то неизменное, что сохраняли в течение
полутысячелетия: эпоха Междуцарствия и Авиньон положили конец
эпохе Средневековья и вообще единству христианского мира.1 2
И когда спустя более недели известие об отлучении императора
достигло Падуи, то на какой-то момент это вызвало ступор. Фридрих
собрал падуанцев в их ратуше. И вновь Пьетро де Винье пришлось
говорить с ними от имени императора, но едва он окончил речь,
как, к удивлению присутствовавшего народа, восседавший на троне
император взял слово, чтобы выступить против поспешных действий
папы. Некоторое напряжение удалось рассеять. Император оставил
Падую, но тягучее чувство неуверенности, на которое он был обре¬
чен в прошедшие долгие месяцы ожидания в бездействии, теперь его
сразу же покинуло, сменившись нарастающей и вскоре почти лихо¬
радочной активностью. Вот теперь он мог действовать свободно, без
помех... И если в те последние недели нарастающего давления, когда
все приходилось делать осторожно и чуть ли не беззвучно (Пьетро де
Винья предупреждал сицилийского гроссхоф-юстициара: ему следу¬
ет поберечься и без особого приказа императора не раздражать легко
возбудимую римскую курию теми или иными мерами, то есть не под¬
ливать масла в огонь, так как этим может быть подвергнуто опасности
все дело в Италии), то теперь таких намерений уже не высказывали.
Долго назревавшее недовольство вырвалось наружу, и теперь импе¬
ратор обрушил на весь свет свои манифесты и послания, вызвав этим
не менее дикие жалобы и ответы курии. Однако эти фанфары сопро¬
вождались схватками и действиями, последовавшими быстрой чере¬
1 20 марта 1239 г.
2 Имеется в виду затяжное бескоролевье в Германии на престоле Священной
Римской империи в 1254—1273 гг., после смерти сына Фридриха II Конрада IV и во
время искоренения династии Гогенштауфенов, а также так называемое Авиньонское
пденение пап в 1309—1377 гг. и последовавший за ним Великий раскол 1378—1419 гг.
4 89
дой: лишь теперь для Фридриха открылась возможность одновремен¬
но задействовать все его крупные ресурсы ради самой большой цели.
Военные события — продолжение боев с мятежниками — оказа¬
лись теперь делом чуть ли не второстепенным, однако они еще отчет¬
ливее демонстрируют, сколь неслыханные организационные усилия
смогли предпринять всего за несколько месяцев. Теперь император бо¬
роздил всю Италию вдоль и поперек, во всех направлениях. Заявление
о его отлучении взбодрило мятежников, а легаты курии всюду подстре¬
кали против императора и во многих местах добивались результата. Из
Падуи Фридрих поспешил в Тревизо, затем назад в Падую и вновь в
Виченцу, чтобы там переубедить магнатов Тревизской марки, которые
во главе с врагом Эццелино — маркграфом Аццо да Эсте — казалось,
уже норовят от него отложиться. Однако здесь император уже мало что
мог остановить. Маркграф, который совсем недавно заверял импера¬
тора в своей верности, предал его: в середине мая Тревизо перешел на
сторону врага, а императорский подеста Якоб фон Морра был изгнан.
В середине июня предались врагу и Аццо да Эсте, и другие аристокра¬
ты. В ходе торжественного судебного заседания в Вероне устами Пьетро
де Виньи, восседавшего на коне, именем империи они были объявле¬
ны вне закона. Сам император отправился в Кремону, как вдруг в конце
июня Равенна, до сих совершенно покорная ему, тоже восстала. Карди¬
нал Синибальд Фиеско, будущий папа Иннокентий IV, смог там под¬
бить жителей на мятеж, а Пауло Траверсариус, глава города Равенны,
изгнал сторонников императора, хотя, как говорили, единственная его
дочь была заложницей в руках Фридриха. Равенна предалась под защи¬
ту Болоньи и Венеции. Вследствие этого Фридрих поспешил из Кремо¬
ны в Романью, чтобы выступить в поход против болонцев. Территории
этого города были опустошены, в течение двух недель были взяты две
болонские крепости Пиумаццо и Кревалькоре. В конце августа импе¬
ратор снова был в Парме, где еще в прошлом году доходило до беспо¬
рядков, чтобы наконец с середины сентября и до начала ноября вести
боевые действия в довольно тяжелых условиях против Милана и Пья¬
ченцы, новых союзников курии. Но теперь на завоевание этих городов,
как и Болоньи, Фридрих не слишком рассчитывал. На длительные оса¬
ды у него не было времени, следовало сделать нечто более важное. Он
искал возможности сразиться с городскими ополчениями в открытом
поле и, рассеяв их, опустошить владения городов, ведь это нанесло бы
последним существенный урон. Правда, до нового решительного сра¬
жения, как при Кортенуова, на которое император явно рассчитывал
с* учетом его существенного превосходства в силах, так и не дошло. От
всех ударов, который он нанес, захватывая или сжигая дотла укрепле-
490
ния, подходя с различных сторон, миланцы уклонились; они отступи¬
ли в свой город под прикрытием траншей и наскоро осушенных водо¬
токов. И все же Фридрих одержал тогда победу, ведь он смог вырвать
из-под власти Милана Комо и ряд соседних городов, переведя их на
сторону императора. Это было важно потому, что Комо «был ключом
к проходу из Германии в Италию», как писал император своему сыну
Конраду. Теперь кроме Бреннера в его распоряжении были пути через
Юлиер и Септимер, а возможно, и через Сен-Готард. Операцию против
Пьяченцы, спешно начатую накануне зимы, а также против недавно
возведенного ее жителями предмостного укрепления на реке По, при¬
шлось быстро прервать — из-за шедших сутками ливней По вышла из
берегов, а потому позиции у моста оказались недосягаемы. Да и оста¬
ваться здесь, на севере, означало лишить себя крупных успехов, так что
вскоре императора должна была сполна вознаградить победоносная
кампания в средней Италии.
Но едва начались все эти военные действия, то есть когда импе¬
ратор еще сражался на территориях Болоньи, как курия сама выну¬
дила его обратить взор на совершенно иные проблемы. Тот самый
союз между Венецией и Генуей, который был заключен при посред¬
ничестве папы Григория, теперь был расширен вступлением в него
Пьяченцы и Милана, а в конце концов — и римской курии. Договор
гласил, что ни один из его подписантов, в том числе и папа, не может
пойти на мир с императором без согласия остальных и, кроме того,
Венеция и Генуя должны высадить свои и папские войска на сици¬
лийских землях. То есть планировалось масштабное вторжение в Си¬
цилию, удар по фундаменту императорского могущества. Считалось,
что для этого хватит шесть месяцев, причем договорились даже о
разделе добычи: папа хотел оставить за собой все королевство, “quod
est beati Petri patrimonium”.1 Венеции достались бы порты Барлетта
и Сальпи, а Генуе — только сильно пострадавшие Сиракузы. Однако
обе союзницы должны были получить компенсацию за свои расхо¬
ды и иным способом. Такова была программа сплоченной коалиции
сил, с которой теперь предстояло иметь дело Фридриху.
Император счел, что Сицилийское королевство оказалось в вели¬
чайшей опасности. Даже если ему поначалу и не были известны эти
секретные договоренности, он, исходя из опыта прежних конфлик¬
тов, должен был считаться с вторжением папской армии на суше, хотя
оную еще предстояло сформировать. Поэтому теперь важно было, не
прерывая боев в северной Италии, оградить свои наследственные
, 1 «которое суть краса Патримония святого Петра» (лат.).
491
земли со всех сторон таким образом, чтобы не просто отразить лю¬
бые нападения, но и без помех продолжить начатое. А именно важно
было непременно дополнительно увеличить способность Сицилии
поставлять военные материалы и деньги. Но чтобы привести все ко¬
ролевство в военную готовность, требовались новые общие распоря¬
жения. К тому моменту наследственные земли Фридриха находились
под управлением коллегии фамилиариев, а именно гроссхоф-юсти-
циара Генриха фон Морра, графа Томмазо да Аквино, архиепископа
Берарда Палермского и еще двух прелатов, которым Фридрих пору¬
чил регентство на время своего отсутствия. Теперь же этот самостоя¬
тельный совет наместников уже был неприемлем. С началом войны
с церковью Сицилия должна была считаться не только со своими по¬
требностями, но и с постоянно нарастающими запросами воюющего
на севере императора, причем какого именно рода будут просьбы, его
чиновники предугадать не могли. Таким образом, императору надо
было вновь принять на себя бразды правления Сицилией. Отягчаю¬
щим обстоятельством при этом было то, что, с тех пор как весной 1235 г.
Фридрих выехал в Германию, он вот уже пять лет не ступал на свои ис¬
конные владения. Кроме того, поначалу император вовсе и не думал
возвращаться, да еще и сухопутной связи между верхней Италией и
Сицилийским королевством не было, ведь на пути лежало Папское
государство. Так что при самых неблагоприятных обстоятельствах
теперь предстояло по императорским указаниям проводить преоб¬
разования на Сицилии и перевод ее на военное положение. И только
весьма здраво продуманные мастерские и учреждения королевства
сделали это возможным.
Вскоре уже было продемонстрировано, на что в кратчайший срок
и ценой напряженных усилий способна воля одного человека, если
только его поддерживает блестяще образованное, ответственное и
пока совершенно неиспорченное чиновничество. Все распоряжения,
которые быстро были осознаны как необходимые, демонстрируют
одну общую черту — склонность императора к упрощению. Колле¬
гия фамилиариев была расформирована, центральные инстанции
Сицилии — администрация, придворный суд, канцелярия — теперь
должны были войти в состав спешно и с боями продвигающегося по
Италии императорского двора. Прежние договоренности с курией
о том, что руководство империей и унаследованным Сицилийским
королевством должно быть разделено, теперь уже не действовали.
Отныне была единая имперская администрация: один придворный
или имперский суд, одна общая имперская канцелярия и одно им¬
перское финансовое ведомство, а вскоре еще и вместо сицилийско¬
4 П
го — имперский флот во главе с имперским же адмиралом. Высший
чиновник в управлении Сицилией, гроссхоф-юстициар Генрих фон
Морра, с этого момента должен был постоянно пребывать не на Си¬
цилии, а при дворе как представитель императора по управлению
королевством. Тем самым и юстициары более не оставались без при¬
смотра, а весь сицилийский юстициаритет был сведен в две группы,
каждая из которых подчинялась капитану или гросс-юстициару: зем¬
ли на континенте — проверенному и надежному Андреасу Чикале,
который нередко обращался к императору с инициативами, а остров¬
ная часть — Рожеру де Амичису, о котором уже упоминалось как о
поэте. Количество провинциальных чиновников и срок их службы,
ради того чтобы положить конец «смятению из-за числа их» и «бес¬
конечности пребывания на должности», теперь нормировались са¬
мым простым путем: один юстициар, один гросс-камергер, у каждого
юстициара — один судья, один нотариус, и срок службы всех состав¬
лял один год. То есть теперь чиновники еще более прочно удержи¬
вали королевство под контролем; структура управления им казалась
еще более прозрачной, еще более ясной и строгой. Так что недаром
говорилось: Сицилия должна стать предметом зависти князей, об¬
разцом для всей империи.
Вся сицилийская администрация теперь оказалась в северной
Италии при императорском дворе. Груз забот с Фридриха снимала
его канцелярия, превосходно организованная обоими ее руководи¬
телями: Пьетро де Виньей и Таддеусом из Сессы. Предстояло выпол¬
нить громадный объем работы. Ведь теперь единственной возмож¬
ностью управлять из Ломбардии королевством в целом оставались
письменные распоряжения. Так как через канцелярию проходили
все императорские приказы, то и следовать она должна была за мо¬
нархом повсюду, вне зависимости оттого, квартирует ли император в
городе или встал лагерем в поле. При этом отдача приказов не оста¬
навливалась ни на день: указания места на мандатах показывают,
как в дни переходов канцелярия работала с утра и до выступления,
а затем сразу же принималась за работу по прибытии на место. С тех
пор как были объединены сицилийская и общеимперская канцеля¬
рии, нотариусам приходилось справляться с бесчисленными забота¬
ми. Если только представить себе, что каждый день дюжинами шли
самого разного рода письменные приказы, в двойной или тройной
копии, да еще и с основательно выправленным стилем (в некоторые
дни — 30, 40, а то и более), да еще часто направляли и циркуляры
всем юстициарам, то можно оценить тот объем работы, который об¬
рушивался на 6—8 писарей и такое же количество порученцев. В этот
критический период приходилось работать с крайним напряжением
сил, в темпе, который значительно превышал тот, что был некогда в
прежних канцеляриях. Император, разумеется, и не думал обращать
внимания на переутомление секретарей; по меньшей мере треть всех
исходящих приказов касалась исключительно его любимого зверин¬
ца: лошадей, соколов, собак, а также вопросов охоты. Но если Фрид¬
рих говорил про себя, что он работает и днем и ночью, так что «Его
Величество всегда бодрствует и внимает, а не дремлет», то того же
он, естественно, считал возможным требовать и от своих чиновни¬
ков. Non sit quiescendum, continue sit agendum1 — таков был лозунг
и отличительный признак жизни в этом новом темпе, ему и соответ¬
ствовали лихорадочные усилия при дворе. Беспрерывно прибывали
и уезжали гонцы, в основном из Сицилии. Поскольку путь по суше
через Патримоний святого Петра все еще был не слишком надежен
и двигающимся сухопутным путем следовало быть как можно осто¬
рожнее, то организовали нечто вроде морского курьерского сообще¬
ния, и теперь из Пизы в Неаполь ходили частью пизанские, частью
имперские галеры, а порой и быстроходные парусные яхты. Войска,
зерно, деньги, да и курьеры с важными донесениями отправлялись
по морю, а Неаполь и Пиза стали двумя пунктами приема, своего
рода базовыми складами. Крайне ценилась быстрая передача при¬
казов, так что чиновники могли именно за быстроту получить очень
высокую похвалу. С другой стороны, для скорейшего развития дела
не стали медлить с увеличением младшего персонала и писарей.
С помощью этих средств в первую очередь удалось отдать важ¬
нейшие распоряжения, чтобы защитить Сицилию от любого втор¬
жения. Все важные замки, где в мирные времена оставался только
комендант и несколько человек гарнизона, были теперь заняты либо
ближайшими ленниками, либо наемниками. Например, располагав¬
шийся неподалеку от границы с Папским государством Монте-Касси-
но получил сотню бойцов, другие бурги быстро снабдили баллиста¬
ми и метательными орудиями. Не стеснялись ни в каких средствах,
лишь бы оборудовать и другие важные на тот момент укрепления.
С величайшей осторожностью и избегая любых скандалов следовало
то взять бург Черро и несколько приграничных укреплений в Абруц-
цо, то заслушать какого-нибудь сицилийского рыцаря или аббата.
В связи с участием в войне Венеции и Генуи особое значение имела
и береговая оборона: в сторожевые вышки, которые и ранее ставили
для защиты судоходства от морских пиратов, отправили более серь¬
1 Здесь: не для сна, а чтобы продолжать действовать (создан человек) (лат.).
494
езные гарнизоны, спешно готовили и крупные укрепления на берегу
в Бари, Трани, Отранто.
Все королевство предстояло прочно закрыть от вторжений извне,
превратив его в одну сплошную крепость. Одновременно во всей Си¬
цилии вводилась и строжайшая блокада на границах. Всякое сооб¬
щение этой наследственной земли с противником было бы опасным,
а потому его следовало, безусловно, пресечь. Лица, которые хотели
въехать в королевство, обязаны были иметь подорожную. Император
не допускал, чтобы кто-либо ездил по его владениям, продавал что-
либо или покупал, если на правой его руке нет специального жетона,
номера с его именем, — так насмехались над этим распоряжением
враги. Корабли могли заходить только в определенные порты, ис¬
ключения не допускались, ведь купцы нередко искали более удобные
места выгрузки. Прибывавшие в указанные им порты суда самым
тщательным образом обыскивались имперскими чиновниками; всех
членов экипажа и пассажиров подробно допрашивали о том, отку¬
да каждый родом, зачем прибыл, куда и для какой цели направля¬
ется. Никому нельзя было сходить на берег до обыска, и никому не
дозволялось покидать королевство без позволения императора. По¬
дозрительных немедленно брали под арест. Прежде всего охотились
за письмами и посланиями — как у тех, кто прибыл на корабле,
так и у прочих. Доставка писем в королевство периодически и вовсе
требовала императорского одобрения. Без него любого, кто взялся
что-либо передать, могли и повесить. Самым строгим образом за¬
прещалась любая связь с Римом. Один человек из Казерты, который
доставил своему епископу довольно безвредное послание папы (сын
должен был получить один из приходов), был пленен «за свою на¬
глость» и его поместья были секвестированы. Один епископ не из Си¬
цилийского королевства, который был готов отдать важные бумаги,
вынужден был передать их на границе юстициару, на сицилийскую
территорию его так и не пустили. Император должен был опасаться
любых попыток внести смятение в умы жителей его наследственных
земель. Поэтому даже запретили обучение в Неаполе студентам из
восставших городов.
Блокада Сицилии от внешних влияний сопровождалась и чист¬
кой внутри страны от подозрительных элементов. Уже через несколь¬
ко недель после отлучения были переданы необходимые приказы,
которые поначалу касались подозреваемых из сицилийского клира.
Нищенствующие монахи, бывшие любимым средством папы для пе¬
редачи секретных известий и для подстрекательства населения к вос¬
станиям, были изгнаны — поначалу лишь те из них, кто был родом из
495
восставших итальянских городов, а позднее и вообще все. Поместья
клириков не из Сицилии были конфискованы. Ни одна духовная осо¬
ба без разрешения императора не могла отправиться в Рим. Бывшие
вне подозрений, верные представители сицилийского клира, оказав¬
шиеся в Риме по каким-либо делам, обязаны были незамедлительно
вернуться в королевство: под угрозой потери своих владений и запре¬
та на возвращение вообще. Юстициары получили, кроме того, при¬
каз собрать всех клириков и епископов в их провинциях и заявить им
от имени императора, что желательно и далее проводить богослуже¬
ния вне зависимости от отлучения, однако никого из священнослу¬
жителей не принуждали молиться за власть предержащего. Но тот,
кто отказался бы, потерял бы светские владения его церкви. К тому
же отказ от проведения богослужения становился поводом для подо¬
зрения любого священника — за то, что он подчиняется папе, более
чем императору, а уже этого было порой достаточно для того, что¬
бы выслать подозреваемого, а то и вовсе отправить его на виселицу.
Один мелкий поп, которому по его просьбе император узаконил сво¬
им рескриптом его незаконнорожденного сына, получив послание об
этом, стал было жаловаться: а правомочен ли теперь рескрипт, по¬
сле отлучения императора? Фридрих «за такую бесстыжую наглость»
приказал изгнать его, а имущество и земли конфисковать.
Папа Григорий жаловался на притеснения сицилийского духо¬
венства и раньше и якобы именно за это отлучил императора, однако
только сейчас Фридрих II продемонстрировал ему, что такое настоя¬
щие гонения. Император, еще с тех пор, как он четырнадцатилетним
юношей вступил в первый конфликт с папой Иннокентием, раз за
разом стремился образовать на Сицилии независимый от Рима епи¬
скопат, и теперь он смог реализовать это без всяких оговорок. Из около
145 епископских кафедр в королевстве к моменту отлучения 35 оста¬
вались вакантными. Теперь епископами по меньшей мере на часть из
них были назначены верные императору люди, иные кандидатуры не
допускались. Епископство получил где-то нотариус, где-то племян¬
ник лейб-камергера Рикардо, где-то еще кто-то из доверенных лиц.
Архиепископ Берард Палермский, который как вернейший соратник
императора был отлучен вместе с ним, стал своего рода главой си¬
цилийской церкви. На Рим теперь здесь не обращали никакого вни¬
мания, причем чем дольше продолжалось отлучение, тем с каждым
годом все меньше о нем вспоминали. Один клирик, добивавшийся
епископской кафедры без воли на то императора, был вызван дер¬
жать ответ ко двору — за исполнением всех императорских приказов
следили строжайшим образом.
4 9Ь
Сицилийский епископат за счет таких мер удалось очистить до¬
вольно быстро. Те, что остались, были безусловно преданы импера¬
тору, и в будущем они также сохраняли свою лояльность. Некоторых
епископов поначалу все же изгнали, причем по самым различным
причинам: в первую очередь тех, кто еще при первом столкновении
Фридриха с курией из-за крестового похода встал на сторону папы.
В этом вопросе Фридрих назначал изгнание и конфискацию имуще¬
ства одинаково как среди духовенства, так и среди мирян. Юстициары
беспрерывно получали задания проводить дознания насчет подобных
подозрительных лиц, а потому любой клочок бумаги, что был обнару¬
жен у них, мог существенно облегчить чиновникам их деятельность.
Теперь без всякой пощады последовали гонения и на то ленное дво¬
рянство, что участвовало в восстании 1229 г. Однако кара постигла не
только самих виновных, но и их семьи. И когда Фридрих II наказы¬
вал всех родственников еретиков до второго колена, он говорил: «ведь
они должны знать, что Господь наказует и детей за грехи отцов», то
есть были высланы и все родственники мятежников — как духовного
звания, так и миряне. Однако по ленному дворянству ударили иным
образом: частью они были отправлены в императорские войска в
Ломбардии, частью несли военную службу в Палестине. И ранее папа
Григорий жаловался, что Фридрих превратил свое Иерусалимское ко¬
ролевство в Святой земле в место ссылки для подозрительных и по¬
литических преступников, и теперь от этой практики ни в коем случае
не отказались. Один рыцарь, который без позволения покинул войска
в Сирии, немедленно был посажен в темницу. Его участь разделил и
другой, который также позволил себе уехать от императорского двора,
а третий по тем же причинам был отправлен в цепях на Мальту. Но
при этом император еще и удержал семьи высланных, ведь зачастую
как раз семьи оставались в заложниках и служили залогом верности
его людей. Если же в северную Италию посылали вооруженных лиц
или низших чиновников, то руководствовались такими инструкция¬
ми: они должны быть «из верных нам семей, и у них в королевстве
должны оставаться братья или сыновья». Таковы были заложники, к
которым при необходимости можно было обращаться. При этом само
собой разумелось, что Фридрих ни минуты не задумывался, если нуж¬
но было кого-то наказать, ведь таких заложников у него было доста¬
точно во всех городах. Когда его стали донимать венецианцы, он тут же
приказал повесить сына дожа Якопо Тьеполо. Дочь главы Равенны Па-
уло Траверсариуса, переметнувшегося на сторону его врагов, он велел
сжечь на костре. Как только представилась возможность взять в плен
брата папы Григория, Фридрих немедленно принял это предложение
4 97
и написал чиновникам: замысел ему нравится, а еще лучше было бы и
вовсе довести это дело до конца, и сами его подчиненные едва ли мо-
iyr угодить ему более, нежели совершением этой миссии. И действи¬
тельно рассказывали — правда, едва ли это было обоснованно, — что
он приказал перевешать всех кровных родственников папы Григория.
Фридрих говорил, что ненавидит весь этот сброд.
Во всей этой системе, вне сомнения, преобладали недоверие и
злоба. Однако без этих качеств, которыми он был сродни любому
оказавшемуся в опасности монарху, Фридрих II попросту сгинул бы.
Ведь здесь управиться можно было только тиранией: как бы выгля¬
дела Сицилия, да и вся Италия без тирана, сложно было и предста¬
вить. То, что при такой системе все чаще прибегали к карательным
мерам, имело и плюсы, и минусы. Зачастую жителей наказывали
просто по личным причинам, исходя из кровной мести, однако все
же любые доносы тщательно расследовались. При этом вскрывались
всевозможные факты, в том числе растраты и продажность чиновни¬
ков, которые прежде всего стремились обогатиться имуществом тех,
кто попал под проскрипции. Кроме того, все наветы были следстви¬
ем широко раскинутой сети доносчиков, в которой император крайне
нуждался. «У меня всюду посланцы и гонцы, я узнаю обо всем, что
происходит», — заявил как-то император генералу ордена домини¬
канцев. И действительно, он и вправду обладал тем удивительным
всеведением любого из великих, которые в курсе обо всем, что слу¬
чилось и за сотни миль. Из лагеря под Миланом император мог сооб¬
щить юстициару в Абруццо, что в округе такие-то и такие-то тайком
обмениваются дарами с повстанцами. И чиновник обязан был рас¬
следовать это дело и повесить виновных — «одним в наказание, дру¬
гим в устрашение». Да и юстициару Терра Лаборис тогда же он смог
дать указание обратить внимание, что в Риме все еще находится один
капуанец из его провинции, поэтому надо конфисковать его владе¬
ния. Он знал и о том, что некий тамплиер смог пронести под одеждой
деньги для помощи повстанцам, и просил великого магистра ордена
положить этому конец.
Чистка в королевстве была бы неполной, если бы Фридрих не
устранил папский анклав в Беневенте. Этот явный очаг агитации
и пользу курии, откуда призывали к восстанию против императора,
и вправду должен был являться «камнем преткновения и скалой для
нападения на Сицилию», как полагал Фридрих. Кроме того, туда сбе¬
гались многие сицилийцы из числа сторонников папы, так что в конце
концов император приказал: всем им отказать в возвращении в коро-
ленство; никого из города не выпускать и блокировать его от подвоза
4 98
продуктов: «пусть он лучше погибнет от голода и запаршивеет в его
сеющей чуму свободе, которую избрал себе сам...» В 1241 г. Беневент
был полностью разрушен.
Подобными мерами безопасность Сицилии внутри и снаружи
была обеспечена в кратчайший срок. Между тем унаследованные зем¬
ли должны были не просто наслаждаться обеспеченным их императо¬
ром миром, но и послужить этому, предоставляя своему повелителю
военные средства и прежде всего деньги. Фридрих не раз писал, что
ему нужны деньги, ведь его казна опустела. Он уже повсюду занял де¬
нег под невероятно высокие проценты: в Сиене, в Парме, у купца Ген¬
риха Баума в Вене и особенно много — у римлян. Насчет последних им
могли руководить и политические намерения: следовало заинтересо¬
вать как можно более широкие круги в Риме в победе императорской
партии. Ведь если Фридрих не одолеет курию, тогда велика будет опас¬
ность потерять эти деньги навсегда. Да и вообще связанные с импера¬
тором купцы довольно часто оказывались полезными для его планов в
Риме. Это были всегда небольшие товарищества из трех-четырех куп¬
цов, у которых император занимал по паре сотен унций (1 унция рав¬
нялась 52 маркам). Но так как общий объем занятых у римлян сумм
исчислялся десятками тысяч унций, то и в сделках этих участвовало
соответствующее число купцов: всего по одной платежной ведомости
известны имена восьмидесяти подобных кредиторов.
Потребности императора в деньгах, хотя бы из-за того, что нужно
было платить наемникам, возросли чрезвычайно, так что приходи¬
лось выручать в основном Сицилии. Сначала была проведена новая
коллекта,1 от которой теперь, правда, в отличие от прежних времен, не
был освобожден ни клир, ни чиновники. Кроме того, были отчекане¬
ны новые монеты, однако для этого использовать металл не пришлось.
Нужно было лишь обменять старые деньги на новые, а пошлина на об¬
мен принесла государству немалые средства, ведь обменные операции
были его монополией. Легирование новых монет император приказал
держать в строжайшей тайне, чтобы иностранные купцы не начали
расплачиваться ими, исходя лишь из истинного содержания благород¬
ного металла. Далее император приказал взыскать все без исключения
недоимки. Согласно старому закону, с вакантных епископских кафедр
деньги шли в казну, за исключением того, что тратили на содержа¬
ние церквей. То есть по финансовым соображениям император и во¬
все не был заинтересован в том, чтобы все епископаты были заняты,
1 То есть разовый чрезвычайный налог, вводился в том числе и ради кресто¬
вого похода.
4W
хотя здесь над экономическими выгодами значительно преобладали
политические. Еще более строго, нежели прежде, было организовано
финансовое устройство. В Мельфи была открыта казначейская пала¬
та, где чиновники должны были хранить все платежные ведомости
вплоть до 1220 г. Тем самым тщательной проверке подвергалось все
ведение хозяйства за последние двадцать лет, а за любую недостачу
чиновники, как известно, отвечали собственным имуществом. Одно¬
временно пересчитали и всю наличность в кассах. А еще император
отправил чиновников на поиски утаенных сокровищ.
Еще одним источником дохода стала императорская торговля зер¬
ном, транзакции которой охватывали теперь чуть ли не всю ойкумену.
Теперь из Лоди руководили теми сделками по фрахту с Тунисом, что
приносили Фридриху почти полтора миллиона марок. Император по¬
лучил в Вене огромную денежную сумму просто в обмен на сицилий¬
ское зерно. Галеры, что доставляли из Пизы плененных ломбардцев
в Апулию, на обратном пути использовались как грузовые для пере¬
возки зерна, которое шло частью на покрытие потребностей войска,
частью продавалось пизанцам, хотя на дружественной ему Пизе осо¬
бенно много император заработать не мог. Куда больше он заработал
на венецианцах. Даже находясь с ними в состоянии войны, император
не желал упускать торговую выгоду и дозволил вывоз продовольствия
в Венецию, «однако осторожно, чтобы не создавать видимость, что
это производится с Нашего разрешения». Венецианцы, со своей сто¬
роны, тоже не слишком церемонились, а потому принимали товары
и от «врага». Да и генуэзцам поначалу разрешалось заходить в сици¬
лийские порты. При строгом досмотре серьезной опасности они для
императора не представляли. Однако позднее торговля с этими мор¬
скими державами была все же запрещена. Также государство зараба¬
тывало и на пилигримах, ведь в казну следовало отдавать треть платы
за проход в Сирию. Было запрещено продавать лошадей за пределы
государства. А крупным мастерским и складам еще раньше было дано
указание, что теперь следует работать усерднее.
Вот так вскоре оказались сжаты воедино все силы Сицилии, что¬
бы император смог иметь все средства для войны в Италии. И если все
это переустройство королевства, несмотря на отсутствие императора,
прошло без особенных затруднений, то все же следует отметить заслу¬
гу в этом вышколенных и прилежных чиновников, немедленно пони¬
мавших суть пожеланий императора и то, ради чего это нужно делать.
Однако даже самых прилежных из своих служащих император уже не
мог оставить в своих наследственных землях, многие из них нужны
были ему в Италии. В Сицилии поэтому стали отмечаться признаки
500
той участи, которая часто постигает отечество победителя: чрезмер¬
ное напряжение сил, которые идут на пользу не самому отечеству, а
именно великодержавию монарха. Фридрих II, которому еще совсем
молодым приходилось заново завоевывать свое опустошенное на¬
следие, а затем во время своей законодательной деятельности являть
удивительное чувство равновесия и целостности в устройстве своего
государства, теперь стал Цезарем. Он вышел далеко за пределы своих
исходных владений и использовал теперь все свои средства и силы,
чтобы проделать и в мировом масштабе такую же работу, некогда
проведенную в своем отечестве. У других властителей, сравнимых по
рангу с этим Штауфеном, все это, тем более на данном этапе жизни,
означало бы растрату сил в попытках объять весь мир, но не таков был
Фридрих II. Его мировой империей должна была стать Италия, так
что люди и средства его государств изливались не на весь круг земной,
а целиком направлялись именно в страну, откуда и пошла империя,
чтобы вновь напитать ее жизненными соками ойкумены.
И в том же сверхъестественном темпе, теми же насильственными
методами, какими шла реорганизация Сицилии, теперь последовало
формирование большой синьории из Италии, столицей которой дол¬
жен был стать Рим. «В наших сердцах кроется замысел восстановить
Италию императорского блеска», — заявил Фридрих вскоре после от¬
лучения. Теперь уже не нужно было считаться с папой, напротив: по¬
скольку Григорий не просто отлучил императора как священник, но
и как один из итальянских владык и правитель Папского государства
заключил против него союз с Венецией и Генуей, а также дал повод к
войне, то теперь Фридрих мог еще больше расширить свое государство
в Италии, нежели предполагал изначально. Теперь уже никакой по¬
щады владениям папы не было, а уж более всего — обеим имперским
провинциям: маркам Анкона и Сполето, от которых Фридриху, будучи
мальчиком, пришлось отказаться, а теперь они — что было крайне чув¬
ствительно — блокировали ему дорогу из Италии в Сицилийское коро¬
левство. Поэтому император заявил, что обе эти «исконные провинции
империи» вновь переходят к ней, и обосновал возврат себе некогда по¬
даренных папе территорий с помощью римского права, а именно в свя¬
зи с «неблагодарностью одаренного». Однако, когда Фридрих заявлял
об том, он уже был в середине пути к устройству новой империи.
Насильственным и неотступным было даже то, что создавалось
и заявлялось в спешке: всего через несколько месяцев новое госу¬
дарство было готово. И если обычно в Средневековье требовались
десятилетия, если не столетия, чтобы весьма неспешно проводить
преобразования и куда меньшего масштаба, то теперь Фридрих II
501
декретировал вдруг новое и в высшей степени рациональное импер¬
ское устройство Италии, которое сразу же планомерно принялся во¬
площать. Разумеется, определенные приготовления к этому велись
уже несколько лет. Первый генеральный викариат (а новые провин¬
ции теперь назывались именно так, или генерал-капитаниями во гла¬
ве с соответствующими наместниками), затрагивавший территорию
Италии, был создан императором сразу же после победы под Корте-
нуова, на съезде при дворе в Турине: это был генеральный викариат
«вверх от Павии» (то есть от Павии и вверх по течению По), вклю¬
чавший в себя запад Ломбардии и Пьемонт. Однако главные меры
были приняты только теперь, в ответ на действия папы.
Будучи освобожденным папским отлучением от всяческих угры¬
зений совести, Фридрих немедленно и в крайней спешке довел на¬
чатое до конца. Лихорадочные его разъезды вдоль и поперек Италии
имели целью не только борьбу с мятежниками: там, где он появлялся,
вскоре появлялась новая провинция. Известие об отлучении застало
его в начале апреля 1239 г. в Падуе, а 1 мая он уже основал генераль¬
ный викариат в Тревизской марке, в июне, по-видимому, во время
пребывания в Кремоне, — генеральный викариат «вниз от Павии»,
примерно в центре которого и была Кремона. В то же время коро¬
левство Бургундия было преобразовано в генеральный викариат, тем
самым — пусть и не столь строго, как прочие провинции, — будучи
включено в общую итальянскую систему. В том же месяце во вре¬
мя похода против болонцев Фридрих добавил и Романью — сначала
как просто викариат, а затем как отдельный генеральный викариат.
Походы против Пьяченцы и Милана заставили сделать небольшой
перерыв, но вскоре вернулись к делу после победоносной зимней
кампании в средней Италии. И теперь при тех же обстоятельствах,
что и в Романье, Фридрих в декабре 1239 г. присоединил к новому
государству прибрежную провинцию в Лигурии в качестве викари¬
ата Луниджана, который позднее был увеличен за счет Версильи и
Гарфаньяны и сделан генеральным викариатом. В январе 1240 г.
последовал генеральный викариат Тоскана, в том же месяце — гене¬
ральные викариаты в Анконской марке и в герцогстве Сполето, а затем
в феврале — генеральный викариат «от Амелии до Корнето и во всей
Маритиме», образованный из только что завоеванных территорий
Папского государства, прежде всего из папской Тусции,1 с центром
в Витербо. Годом позже Фридрих, также из территорий Папского го¬
сударства, смог образовать провинцию Нарни. Если прибавить к этому
1 То есть папской части Тосканы.
502
еще две капитании Сицилии, далее к югу, то вся Италия — за исклю¬
чением нескольких мятежных городов и небольшого остатка Патри¬
мония святого Петра — получила четкое и наглядное устройство,
словно единый блок, теперь направляемый целостной император¬
ской административной системой, общим управлением и железной
волей великого тирана всея Италии.
Весь организм этого государства, созданный императором в ходе
войны, при всей его массивности и прочности оставался в целом эла¬
стичным и незастывшим, так что вполне мог приспосабливаться
к необходимым переменам в военной обстановке или перегруппиро¬
вываться ради прочих потребностей. Крупные генерал-капитании,
такие как Тоскана, «вверх от Павии» и прочие, при необходимости
делились на капитании, примерно соответствовавшие юстициариа-
там, да и вообще новое государство явно строилось по модели Си¬
цилийского королевства. Однако это новое образование было не¬
сравненно мощнее; в этой державе кесаря, еще более чем в Сицилии,
выглядевшей на фоне этой громады тонко отделанным шедевром,
почти игрушкой, государственные намерения Фридриха впервые за¬
явили о себе по-настоящему как о модели преобразования всей ойку¬
мены. И некоторые признаки дают основание взглянуть на эту огра¬
ничивавшуюся пока Италией мировую монархию именно так.
Каждый великий человек, противопоставивший себя всему миру,
рано или поздно сталкивается с противодействием объединенных на¬
родов, чувствующих угрозу, исходящую от него. С такой коалицией
противодействующих сил Фридрих II столкнулся не за пределами сво¬
ей империи, а в самом центре ее, в лице цезаристских амбиций пап¬
ства, а также городов Ломбардии. И поэтому когда другие властители
Вселенной с их огромными империями преодолевали ими же вызван¬
ное сопротивление универсума, одновременно формируя из него го¬
сударство, то шедший, напротив, от универсума Фридрих II собирал
все властные ресурсы и людей из окрестных стран, даже от чужих ко¬
ролей на Западе и на Востоке, чтобы придать осязаемость своей ми¬
ровой державе в стране, откуда она произошла. Из-за этого империя
и все антиимперские силы сошлись и теснились именно в ядре Рим¬
ской державы, на тесной и узкой итальянской земле. И то, что здесь
начинало обретать очертания государства, и было тем уже вполне
ренессансного типа напряжением чрезмерной мощи на минимуме
пространства, откуда должна была возникнуть с мировой столицей в
Риме, в качестве желаемого средоточия та совершенно уникальная це¬
заристская колоссальная синьория Италия, отличавшаяся настоящим
нагромождением всех тех признаков, которые проявились затем в на¬
503
полеоновской мировой державе. Это государство, основанное космо-
кратом, находящимся на вершине власти, причем с крайним насили¬
ем и величайшими усилиями, одновременно являлось воплощенной
на небольшом просторе верхней и средней Италии новой концепцией
всемирной Римской империи, обновление которой и близко не было
воплощено в старых провинциях, зато вполне реализовывалось в са¬
мой «провинции провинций». И поэтому это государственное обра¬
зование представлялось адекватным властителю мирового масштаба,
ведь именно этому образованию с отчаянной настойчивостью были
приданы такие параметры и столь монументальная массивность, что
римские провинции оказались здесь словно камни, которые сгребла
рука великана, а затем вжала в маленькое пространство, и перед этой
чудовищной силой, витальностью, интенсивностью, напряжением и
давлением также сжавшегося до предела в своей ярости сонма против¬
ников, всем понуканиям и козням вопреки Фридрих II теперь обнажил
грубую силу своей власти, действуя просто и размашисто.
Дух нового государства в общем соответствовал духу сицилийской
тирании; в грамотах наместников выражалась та же государственная
философия и те же мнения о благе, что содержались в предисловии к
сицилийскому законодательству, так что новый кодекс создавать не
было нужды, если только не считать законов по отдельным случаям,
касавшихся в основном чиновничества. Ведь если Фридрих II этой
гранд-синьорией и обновлял Римскую империю, желая восстановить
Италию под имперскими знаменами, как данность воспринималось
и то, что в новых римских провинциях вновь действует и римское
право. Итальянские города уже давно и нередко пользовались этим
правом, и все же новым было то, что основная территория империи
была буквально пронизана духом римского права, как и подобает
великому государству. В нее войдет вся Италия, а провинции ее свя¬
зывались в монументальное целое под главенством Цезаря и его чи¬
новников, да и Август теперь будет творить суд по всей Италии, как в
старые времена, так что от правления его следует ожидать оздоровле¬
ния по всему миру. И именно своим устройством, а не территориаль¬
ными масштабами это Renovatio Imperium Romanorum состоялось на
земле Италии. Правда, к первоначальному своему плану — вверить
наместничества в провинциях главным образом римлянам Ромуло-
вой крови — Фридрих II уже не возвращался. Будучи отлученным, он
нуждался в надежных силах, а они имелись только в Сицилии.
И сколь насильственным и быстрым было установление, столь
же силовым и неотступным было осуществление нового режима. По¬
скольку, в отличие от Сицилии, здесь нельзя было опереться на уже
504
имеющееся, приходилось по большей части устранять прежнее. До
сих пор императорскую власть в Италии представляли имперские ле¬
гаты, исключительно германские епископы и дворяне. Первоначаль¬
но был назначен один-единственный легат на всю Италию, однако
в 1222 г. этот слишком уж большой округ Фридрих II разделил на
среднеитальянское и верхнеитальянское легатства. Разумеется, вли¬
яние этих германских имперских легатов, имеющих большие полно¬
мочия, независимость и долгий срок службы, было довольно услов¬
ным; не имея младшего чиновного состава, им приходилось вникать
во все самим. Таким легатам не находилось места в новой тщательно
продуманной, в высшей степени действенной администрации импе¬
ратора. Имперские легатства были отменены, их обширные терри¬
тории поделены между генеральными викариатами, которым было
дозволено действовать жестко и быстро. На место независимых ле¬
гатов, представителей императора, теперь пришли зависимые чи¬
новники, органы императорской власти, получившие военно-дик¬
таторские полномочия, примерно как юстициары. И наконец, были
значительно сокращены сроки пребывания на посту даже для гене¬
ральных викариев, и часто производились переводы — затем, чтобы
избежать чрезмерного сближения чиновников с их подданными. Те¬
перь императорским наместникам, исполняющим обязанности по¬
деста в важных городах, под страхом суровой кары было запрещено
по истечению срока службы избираться вновь, ранее переизбрание
в Италии было в порядке вещей. И только в одном случае прежний
титул легата был еще сохранен, пусть и при изменившихся условиях:
персонально для короля Энцио. Будучи генеральным легатом во всей
Италии, он не был привязан к какой-либо конкретной провинции,
а должен был лишь вмешиваться в дела там, где это покажется ему
необходимым. Он был наместником императора — таким образом
Фридрих II, как было подмечено, с помощью сына, «подобия» свое¬
го, удваивал свое личное присутствие в Италии. Энцио был постав¬
лен над генеральными викариями, которые должны были получать
приказы как от него, так и от императора. И все же его легатство не
превратилось в промежуточное звено между монархом и наместни¬
ками в провинциях, ведь последние получали свои полномочия, как
и Энцио, непосредственно от императора.
Да и назначение чиновников, за редким исключением, прово¬
дилось только императором. Всю сферу распределения постов в Ита¬
лии императором следует полагать, как и на Сицилии, фундаментом
итальянского абсолютизма. Во всей Италии определяющей должна
была стать только воля монарха, ею следовало пронизать все до самых
505
низших слоев, до глубин всей толщи организации, и это могло быть
только в том случае, если хотя бы важнейшие из низших чиновников
будут назначены императором. В его государстве уже не могло быть
места самозванным, назначенным феодалами или городами органам
управления. Впредь в городах и графствах повсеместно должны были
распоряжаться однотипные имперские чиновные инстанции, кото¬
рые — при учете некоторых местных особенностей — обязаны были
стремиться к унификации. Все марки и пфальцграфства теперь были
включены в состав империи, даже если этому сопротивлялись их пра¬
вители. Всех прочих магнатов, особенно на севере, император принял
на государственную службу и раздал им должности. Однако права и
феодальных властителей, и городов в принципе признавались лишь
при условии, если это не противоречило общему замыслу. Причем ка¬
салось это и тех самостоятельных подеста, которых до того коммуны
имели обыкновение приглашать из дружественных городов. Теперь
все изменилось. Назначенные на год главы городов в важнейших из
них отбирались императором из числа генеральных викариев, или же
сам он принимал на себя обязанности подеста города и тогда назначал
туда заместителя, а если уж кое-где и дозволялись свободные выборы
подеста, то лишь с тем условием, что на самом деле в подобных случа¬
ях определять главу города будет все-таки император. Избрание же не¬
угодного императору городского главы было совершенно исключено.
Таким путем Фридрих II в итоге в довольно короткий срок распро¬
странил на всю Италию систему императорских чиновников, и поми¬
мо генеральных викариев и имперских подеста вскоре возник целый
сонм подвикариев, городских комендантов, чиновников финансового
ведомства, персонала судов и канцелярий и прочих служащих низ¬
шего ранга, поддерживавших установленный в государстве порядок.
Дисциплина для чиновников была весьма строгой. Для лучшего над
ними присмотра генеральные викарии обязаны были подавать спи¬
ски по находящимся в провинциях викариатам, подестариям, постам
глав городов, а также ведомости выплаты им жалованья. Чиновники
получали содержание непосредственно через дворцовое ведомство
или, к примеру подеста, из вверенных им городов, однако в любом
случае согласно установленным императором нормам. Но и здесь чи¬
новникам было приказано, чтобы они довольствовались положенной
им оплатой, держали руки в чистоте и избегали симонии,' которая су¬
рово наказывалась. В целом же теперь во всей Италии была установ¬
лена в противовес (а точнее, взамен) церковной чиновная иерархия. 11 В данном случае: продажа должностей вообще, а не только церковных.
506
Теперь в отношениях с епископствами и местным клиром проблем не
было вообще, ведь государство строил преданный анафеме кесарь,
и иной власти теперь в принципе не должно было существовать.
Но самые решающие перемены произошли в порядке получения
чиновных должностей. До сих пор в Италии на имперской службе
находились два германских легата либо направленные управлять го¬
родами в качестве подеста представители верхнеитальянской знати.
Теперь же вдруг всю Италию заполонили апулийцы. Все должности
на всех уровнях комплектовались апулийцами, уже хорошо вышко¬
ленными и имевшими порукой своей верности свои семьи и владения
в Сицилийском королевстве. Поэтому-то студенты в Болонье насме¬
хались над городскими жителями, чьи распри заставляют их «нести
повинности цезарю и стенать под апулийским игом». Но отныне
распространялось южноиталийское, а не германское «чужеземное
господство», и германцев в администрации больше не было, за ис¬
ключением бывших валетов — братьев Хоэнбургов, которые довольно
быстро получили в Италии посты наместников. Однако и Хоэнбурги,
как и молодые апулийцы, прошли по меньшей мере несколько лет
выучки в ближайшем окружении императора. Фридрих во всеуслы¬
шание объявлял, что важнейшие посты он вверяет преимущественно
тем, кто вырос при его дворе, «ведь когда они принимают порученные
им провинции, ими движет в первую очередь забота об император¬
ской чести». Теперь все зависело от безусловной надежности, личной
преданности и слепого повиновения чиновников, ведь церковь фор¬
мально призвала всех нарушить присягу, освободив от уз клятвы на
верность и даже суля вознаграждения в жизни земной и загробной.
В администрации на землях Италии вдруг появились все уже из¬
вестные нам сицилийцы, и некоторые из них были весьма талантли¬
вы: Филангьери и Эболи, Аквавива и Аквино, Морра и Караччиоли.
Рядом с ними — и сыновья императора: Энцио и Фридрих Антиохий¬
ский, мало известный Рикардо Теате и позднее король Генрих, сын
Изабеллы Английской, а также зятья императора, магнаты, ставшие
супругами его дочерей: Эццелино да Романо, властитель Тревизской
марки, и Якопо дель Карретто,1 маркграф Савоны, Рикардо Казерта и
Томмазо да Аквино-младший, и наконец, еще и породнившиеся с им¬
ператором маркграфы Гальвано и Манфред Ланчиа и граф Томмазо
Савойский. Однако нашли применение и итальянцам из гибеллин-
ских городов или столь же верных императору родов, прежде всего 11 Правильнее: Джакомо дель Карретто, который был женат вторым браком
на внебрачной дочери Фридриха II Катарине ди Марано, но лишь с 1247 г.
507
в качестве подеста; на другие должности их тоже назначали, но ге¬
неральными викариями они становились крайне редко. Не считая
итальянских родственников Фридриха, можно упомянуть уже назы¬
вавшегося как поэта Персиваля Дориа, а также необузданного марк¬
графа Уберто Паллавичини, который позднее стал первым наряду
с Эццелино синьором Италии вполне ренессансного типа.
Современник императорских генеральных викариев называл их
«князья», principes, что в целом соответствовало всей манере поведе¬
ния этих деспотов младшего ранга; сами они именовали себя так: «Бо¬
жией и императора милостью генеральный викарий от Павии и выше»
или только «Божией милостью генеральный викарий Тосканы». При
полнейшей зависимости от императора положение их оставалось все
же по-монаршему неограниченным, тем более в поздний период, ко¬
гда генеральными викариями становились едва ли не сплошь импе¬
раторские отпрыски, зятья и близкие родственники Фридриха. Они,
как и становившиеся затем все более самостоятельными Эццелино и
Паллавичини, стали едва ли не «зерцалом» своего сюзерена-импера-
тора — вплоть до внешних эффектов, включая астрологов, зверинец,
драбантов из сарацин, подражая ему и в роскоши, и в интеллекту¬
альных увлечениях, а также в насмешках над церковными догмами.
Вскоре им едва ли уступали в этом и подеста крупнейших городов,
таких как Флоренция, Пиза, Верона, Кремона. В другие времена эти
наместники явно правили бы крупными вассальными королевства¬
ми, как позже это делала родня Наполеона. Однако развиваемой ин¬
тенсивно, а не экстенсивно, мировой державе Штауфена в Италии
соответствовало бы только то, если бы обширные королевства были
разбиты на мелкие викариаты и деспотии, а еще лучше, если бы эти
мелкие викариаты, управляемые императорскими сыновьями как ис¬
тинными или номинальными властителями, выросли в королевства
и герцогства. Однако примечательного императорского плана насчет
этого предстоит еще коснуться ниже.
Итак, всемирно-историческое значение этого последнего и вели¬
чайшего из германских государственных проектов на итальянской
земле, задуманного еще и последним римским императором, на ко¬
тором и закончилась старая империя, теперь до некоторой степени
прояснено. Императорские генеральные викарии и императорские
подеста с их неограниченной деспотической властью на этом послу
подняли должность городского подеста до уровня, сравнимого с кня¬
жеским, к тому же позднее их избирали пожизненно; эти регенты и
наместники стали прямыми предшественниками синьоров и тиранов
государств эпохи Ренессанса. Первых синьоров из генеральных вика¬
505
риев — Эццелино и Уберто Паллавичини — еще столетие называли
«викариями» империи, пока около 1400 г. викариаты Висконти, Эсте
и Гонзага не были легитимированы германским императором как гер¬
цогства. Если же рассматривать Римскую державу Фридриха в Италии
как то, чем она на самом деле являлась, то есть как громадную обще¬
итальянскую синьорию, которая на короткое время объединила в себе
все элементы в ойкумене — германский, римский и ближневосточный,
а самого Фридриха, императора мировой державы, как римского маг¬
ната и великого тирана, который первым и последним из этих князей
красовался в римской диадеме властителя-космократа, так что его
статус цезаря были связан не только, как у Барбароссы, с германским
королевством, но и повенчан с ближневосточно-сицилийским деспо¬
тизмом, — только тогда откроется прозрение, что все эти тираны эпохи
Возрождения, Скала и Монтефельтро, Висконти, Борджиа и Медичи,
были лишь потомками и подражателями Фридриха II, диадохами это¬
го притянувшего к себе все силы «Второго Александра». Некий ни¬
щенствующий монах рассказывал о чудесном орешнике, который про¬
рос в Апулии из алтаря рухнувшей церкви; когда его срубили, на срезе
показался лик Спасителя, причем он проявлялся на каждом месте, где
обрубали ветви, и даже когда дерево рассекли на тысячу частей, он все
равно продолжал проявляться на каждой из них. И так же случилось,
когда после смерти своего верховного властителя-императора гранд-
синьория Италия разбилась на осколки. Каждая из частей при любом
из княжеских дворов подражала целому — императорскому двору, и
все княжеские сыновья, которых «священная земля Авзонии»1 родила
в последующие века, словно благородные или недостойные бастарды
все же отражали образ своего непризнанного и незаконного предшест¬
венника — все того же Фридриха II, который однажды схватил, изна¬
силовал и принудил к сожительству «Деву-Италию, госпожу борде¬
лей» (Данте).
Та власть насилия, которую осуществляли в Италии Фридрих II
и его чиновники, при всех ее зачастую жестких деспотических чертах в
основе своей была итальянцам вовсе не чужда по духу. Даже городские
уставы выказывают отчетливое стремление к диктатуре.1 2 Они прихо¬
дили на смену или двум консулам, что правили в городах до рубежа
XII и XIII столетий, либо тем приглашавшимся извне подеста, полно¬
мочия которых становились все более похожими на диктаторские.
1 Авзония — поэтическое название Италии.
2 Примечательно, что эти строки автор писал во времена расцвета режима
Муссолини.
509
И то, что понималось при этом в Ломбардии как «свобода», можно
уподобить партикуляристскому стремлению к самостоятельности, ко¬
торое направлено, безусловно, против любой власти более высокого
порядка, но ни в коей мере не против собственных и весьма строгих
инстанций. Поэтому и впоследствии партикуляристский дух и деспо¬
тизм оказывались столь удачно совместимы. Фридриху приходилось
посему выступать против любого стремления обособиться, так что он и
его чиновники прокладывали дорогу деспотии. Во многих отношени¬
ях император давал городам именно то, к чему они сами стремились,
и тем самым на какое-то время мог все же совладать с их партикуля¬
ризмом. А именно в городах, последовавших за Миланом, тем, что
заставил их самих объединиться против такого крупного врага, а в
иных — их вхождением в его империю и надеждой на всеобщий мир,
которого ожидали от твердой руки императора. И если Фридрих II в
те годы писал: «...италийские города не понимают своей же выгоды,
ведь они предпочитают роскошь неясной вольности спокойствию
мира и юстиции», то насчет очень многих из них он был вполне прав.
Ведь эта «неясная вольность», из-за которой города постоянно оказы¬
вались вовлечены во внутренние и внешние военные конфликты, не¬
редко быстро пресыщала, и поэтому горожане начинали стремиться к
той определенности и тому порядку, которые обещал установить им¬
ператор. Спекулятивно-мистические чаяния того времени, веру в ис¬
купительный эффект от Imperium Romanum и ее властителя Фридрих
также намерен был учесть, и он долго пытался использовать эту веру,
выступая в походы в Ломбардии, в качестве «имперской экзекуции», а
Пьетро де Винья описывал действия монарха словами Писания: «На¬
род, сидящий во тьме, увидел свет великий».1 Однако все это было
лишь вступлением. Когда папа своим отлучением и посланием к па¬
стве угрожал обрушить эту веру в святую миссию императора, именно
тогда Фридрих и задействовал эту до сих пор мало используемую силу.
Он сумел за ее счет противодействовать эффекту отлучения и париро¬
вать всякие последствия. И если Фридрих теперь внезапно и обратил¬
ся к давно уже позабытым предсказаниям о явлении Царя-Мессии, то
удалось ему это только потому, что и высшие церковные власти, то
есть папа Григорий IX, сами пытались представить императора в апо¬
калиптических декорациях. Если бы в ту эпоху не жили бы верой в
близость Страшного суда, то и эта последняя яростная схватка между
властителями христианского мира, сначала выражавшаяся в ма¬
нифестах и посланиях беспримерного ожесточения, уже убеждала бы
1 Матф., 4:16.
510
верующих в том, что мир вполне созрел для конца света. В течение де¬
сятилетия все христианские народы1 оказались в смятении из-за этих
громов и молний, чудовищных обвинений в заявлениях обеих сторон,
ведь они, будучи высшими властями в духовной и мирской жизни, за¬
веряли внимавших им монархов и подданных: сам враг рода человече¬
ского восседает на папском либо на императорском троне.
Всего через несколько дней после того, как папа Григорий IX за¬
явил при отлучении и сказал, что «император предался Сатане, так
что в день Страшного суда и душа его будет с ним», Фридрих II из
Тревизо приступил к борьбе за умы, выпустив большую энциклику
ко всем королям и властителям земным: «Внемлите все кругом очам
Вашим, преклоните слух свой, сыны рода человеческого! Осязайте
зло мира сего, раскол народов, проклятие справедливости, что со
времен древнего сокрушения Вавилона не являлось еще предкам Ва¬
шим, то, что тщится править народами, превращая законы в желчь,
а справедливость в горечь. Вслушайтесь же, Вы, князья, и вы, народы,
внемлите нашим словам!» Вот так начиналось послание императора
Фридриха, в котором он подробно излагал свою позицию в отношении
папы за все его правление. Одновременно он обрушивал на папу Гри¬
гория молнии своей критики, ведь с тех пор будто бы, как тот сел на
престол Святого Петра, он по неизвестным причинам только и дела¬
ет, что преследует императора, выказав себя его личным врагом. Тем
самым Фридрих заложил основы всех его нападок на Григория IX:
они относятся не к церкви и не к папству, а исключительно к самому
ныне действующему понтифику, которого он не может признать сво¬
им пастырем, ведь Григорий, поддержав восставших против импе¬
рии мятежников, сделался смертельным врагом. А под конец Фридрих
еще и излагал всему свету детали того, как папа Григорий ведет дела,
изобличая ряд нестроений в курии.
Фридрих II использовал весьма распространенные слухи, ходив¬
шие в народе. Одним казалось преступлением постепенное обмир¬
щение духовных властей, других донимали беспрерывные требо¬
вания курией денег. Общественное мнение давно уже готово было
услышать и песни, и сатиру, и пародии с пасквилями, которые те¬
перь не просто беспрепятственно ходили по свету, но еще и получи¬
ли подтверждение в словах самого императора. Именно в то отли¬
чавшееся оживленностью и острым взором столетие и расплодились
различные насмешливые послания о папе, кардиналах и курии,
произведения, пародировавшие гимны, литании, мессы, но прежде
1 Точнее, все католические народы.
5М
всего шельмующие алчность курии и лично первосвященника. Рас¬
пространялись и шуточные «евангелия от денег», где святого Марка
переделали в серебрянную марку, кардиналов — в carpinale, то есть в
рвачей, а Господом высочайшим, rex regnum,* назвали сами деньги.
Не секретом были и отношения папы с ростовщиками, которых при¬
равнивали к еретикам. Позднее на Лионском соборе1 2 посланец им¬
ператора отклонил упрек в ереси своему господину встречным уда¬
ром, ведь вовсе не Фридрих терпел в своих владениях ростовщиков.
Крайне озлоблены папскими запросами были и в других державах
Запада, и прежде всего именно обязанная платить курии Англия бес¬
прерывно жаловалась на папских сборщиков податей, ставших для
нее настоящим бедствием.
Эти выступления против римской курии и ее злоупотреблений,
внимание к которым еще в начале столетия привлекли громовые про¬
поведи аббата Иоахима, а затем, и еще сильнее, простота всего образа
жизни святого Франциска, теперь были использованы Фридрихом II,
однако не против церкви, папства или курии, но лишь исключитель¬
но против Григория IX. Император продолжал попытки оттолкнуть
от него и кардиналов, и других священнослужителей, ведь папа давал
разрешение от обетов или дозволения без согласия кардиналов и брал
за это деньги. Он сидит в своей каморке, плетя свою сеть и распуская,
словно торгаш, будучи сам себе и писарь, и хранитель печати, а воз¬
можно, и казначей. Вот так рассказывал об этом Фридрих, да еще и
приводил несколько примеров, которые были призваны продемон¬
стрировать всю низменность поступков нынешнего епископа Рима.
То было средство, которое вскоре было использовано императорским
окружением для листовок, в которых резко и выразительно напада¬
ли на папу Григория: «Ты, кто согласно заповеди Христовой призван
быть пастырем церкви, проповедующей бедность: о чем же ты мо¬
лишь, к чему призываешь?»
Важнейшим пунктом обвинения Фридриха II против папы Григо¬
рия было, однако, его единение с ломбардскими еретиками, прежде
всего с миланцами, которых и сам папа некогда изобличил в ереси.
И этим Григорий IX лишил себя всякого пастырского права судить.
И тревогой, что «стада Господни при таком пастыре свернут с пути
истинного», был вызван призыв императора к кардиналам провести
1 царь царей (лат.).
2 Состоялся в 1245 г., считаясь 13-м среди Вселенских соборов по версии Рим¬
ской католической церкви. Представителем императора на нем был Таддеус из
Сессы.
512
Вселенский собор, где был бы представлен клир всего христианско¬
го мира, но также и все светские владыки. Этот синод должен был
вынести свой приговор и императору, и папе. То было неслыханное
по тем временам предложение, ведь со времен Григория VII соборы
были органами исключительно папской власти и не были поставле¬
ны над понтификами. И потому Фридрих II постоянно повторял, что
он обратился лишь против нынешнего папы Григория: «Вселенскую
церковь и христианский народ вряд ли может удивить то, что Мы по¬
добного приговора суда вовсе не боимся: не из презрения к папскому
престолу или апостольскому его достоинству, которому все привер¬
женцы истинной веры и Мы отдаем должное со всей почтительно¬
стью... однако мы обвиняем в испорченности ту персону, которая вы¬
казала себя недостойной столь высокого престола».
Вот так Фридрих II настойчиво пытался избавить папство от ны¬
нешнего обладателя высшей церковной должности, что было под¬
мечено и современниками, которые сочли это чрезвычайно ловким,
ведь тем самым император уклонялся от борьбы с церковью и ее
институтами, действуя лишь против личного врага. Ведь Григорий
выказал к нему вполне достаточно враждебности тем, что заключил
союз с Венецией, Генуей и Миланом. С другой стороны, Фридрих по¬
добным отделением личности от занимаемого ею поста уже наносил
чувствительный удар по церковным догмам, согласно которым свя¬
щенническая власть независима от личных достоинств пастыря. И за
это вскоре ухватился папа Григорий.
Императорскому манифесту, вне сомнений, был придан ярост¬
ный тон. Однако по сравнению с ответом папы Григория даже самые
ожесточенные выпады императора показались бы образцом умерен¬
ности. Ведь ныне папа Григорий обрушил на него все образы ужа¬
сов из Апокалипсиса, против этого «скорпиона, плюющегося ядом
из жала на хвосте», против этого дракона и бича всего света, так что
даже вступление к этому совершенно несдержанному манифесту
должно было ужаснуть весь мир мерой жестокости этого предавше¬
гося Сатане орудия Страшного суда:1 «Из моря вышла бестия, изры¬
гающая из уст всевозможную хулу, образ же ее с лапами медвежьими
и пасть львиная для яростного рыка, а остальные члены как у леопар¬
да, и открыла она зев для поношения имени Господнего и не пере¬
стает возводить хулу на чертоги Господние и святых, что пребывают
на небесах, словно метая копья. Железным клювом и зубами тщится
1 Достаточно вольная аллюзия на текст Апокалипсиса, а именно на образ
зверя, вышедшего из моря (Откр., 13:1—2).
513
она все размолоть, а ногами втоптать в землю, а желая пробить стену
католической веры, давно уже готовила она башни осадные... Посему
не удивляйтесь же тому, как на Нас... нацелены стрелы клеветы, ведь
и самого Господа не пощадили от подобных наветов. Нечего удив¬
ляться, что этот удар своих поношений он нанес именно по Нам, ведь
он уже тщится присвоить себе имя Князя мира сего. И того более,
ей и лжи ее противостоит истина, и обман ее следует опровергнуть
явлением чистоты, но взгляните же на эту бестию с головы до пят,
ФРИДРИХА, так называемого императора...»
Папа Григорий воззвал ко всему христианскому люду, поскольку
ничего иного ему не оставалось, и призвал на борьбу с императором
силы неземные. Блестяще искажая факты, он предъявлял одно престу¬
пление за другим: Фридрих II якобы намеренно обрек на смерть кре¬
стоносцев в паломническом лагере под Бриндизи, отравил ландграфа
Тюрингского, чтобы заключить в Святой земле договор с султаном на
погибель христианам, а в отсутствие свое приказал начать борьбу с же¬
лавшим мира папой, ибо сам он желал вовсе опустошить свое королев¬
ство и из жадности обратить его в пепел. Все обвинения, высказанные
на счет лично его и того, как он исполняет свою должность, папа не¬
возмутимо отклонял: «Конечно, Мы согласны с тем, что по недостатку
заслуг Наших недостойны быть викарием Христовым. Мы признаем,
что не в силах нести подобное бремя, что всякая натура человеческая
не может выдержать без помощи на то Господней». Но он, насколько
позволяет ему старческая немощь, все же отправляет свои обязанности
по заветам Господним. Между тем Фридрих II, который ныне обречен
на гибель своими ухищрениями и коварством, стремится к своему ко¬
ролевскому трону еще добавить и пастырские функции, а потому рад
объявить себя предшественником самого Антихриста и еретически от¬
рицает всякую власть церковных уз и постановлений. В своем по¬
слании Фридрих и сам пролил свет на свои мрачные дела и тем самым
своими же руками лишил себя ценного орудия защиты, покрывавшей
его мерзости. «Ведь тем, что он упорно твердит, что он не может быть
скован Нами, наместником Христа, узами отлучения, он еще раз под¬
тверждает, что уже освободился от всякой принятой на себя святым Пе¬
тром и его преемниками власти и положенных ей полномочий... то есть
этим он еще раз подтверждает свою ересь, лично давая свидетельство
в оной и демонстрируя, сколь злостно искажает он и прочие постулаты
истинной веры...» Но папа Григорий не остановился и перед самым
чудовищным обвинением в адрес императора, улученного теперь в
ереси на основании своих же показаний: «Этот король чумы еще и от¬
крыто утверждает, будто бы — если пользоваться его же словами — мир
514
погиб от трех мошенников: Иисуса Христа, Моисея и Магомета, двое из
которых умерли в почете, а Иисус — еще и на кресте. И, кроме того, он
еще во всеуслышание утверждает, а точнее, пытается опорочить, назы¬
вая глупцами всех тех, кто полагает, будто бы Господа родила Дева, а на
самом деле от природы все устроено совершенно иначе. И в этой ереси
Фридрих утверждается своим безумным измышлением, будто бы ни¬
кто не может быть рожден, кроме как от связи мужчины и женщины, а
человеку нельзя верить ни во что, кроме того, что может быть доказано
силой природы и рассудком».
Таково было сильнейшее из задействованных папой Григорием
под конец его манифеста орудий. Но не может быть сомнений в том,
что даже в этом чудовищном богохульстве, пусть сбивчивом и при¬
страстном, все же проступает образ того, кто намерен был узреть суть
природы вещей, «такую, какая она есть», ну а доказательств тому,
что Фридрих позволил себе произносить знаменитую фразу о трех
мошенниках, привести невозможно. Разумеется, он вполне способен
был и на более жесткие выражения, однако по меньшей мере автором
данной сентенции он уж точно не мог быть: еще поколением рань¬
ше один из преподавателей теологии в Париже — Симон из Турнэ —
приводил данную фразу, чтобы при ее опровержении показать свою
диалектическую ловкость. На самом деле императору никогда всерь¬
ез не предъявлялось подобное богохульство даже папской курией, а
лично папа Григорий никогда не возвращался к этому обвинению,
после того как — вне зависимости было такое или нет — уже задей¬
ствовал его, попытавшись всему миру заявить об испускаемом импе¬
ратором яде. То, что одна только дружба Фридриха с мусульманами
едва ли позволила ему заявить нечто подобное в адрес Мухаммеда,
разумеется, вряд ли может что-либо доказать, однако современники
не поверили этим папским обвинениям именно по этой причине: как
мог Фридрих, спрашивали себя многие, назвать наряду с Христом и
Моисеем мошенником еще и Мухаммеда? Разве не обосновывал тот
же папа Григорий первое свое отлучение этого же императора тем,
что он будто бы стал приспешником Мухаммеда, а потому ныне про¬
никся сарацинскими, а не христианскими нравами?
Доказать свои обвинения папа Григорий IX, конечно, не мог. Од¬
нако Фридрих II был столь же бессилен изобличить его во лжи, так
что опасность, исходящую от папского послания, в котором он вы¬
ставлялся самим Сатаной и Антихристом, он должен был парировать
иным способом. Слова о трех мошенниках он, естественно, сразу же
опроверг: такие фразы никогда не слетали с его уст. Однако и про¬
стое отрицание этого либо торжественное заявление о приверженно¬
515
сти истинной вере здесь мало что изменили бы. Напротив, все пап¬
ские выпады можно было лишить всякой силы только убеждением
в недостоверности любых слов папы вообще, а затем обратить его
обвинения против него же, прежде всего крайне опасное обвинение
в ереси. И потому императору не составило труда выставить самого
папу главным еретиком и пособником ереси, что и без того казалось
правдоподобным благодаря известной всему миру связи папы с лом¬
бардскими еретиками. Ведь даже духовные владыки из Германии,
которые теперь стройными рядами встали на сторону императора,
чуть позже писали Григорию: они будто бы проверили все основания
для отлучения и потому со всей почтительностью советуют папе да¬
лее не преследовать такого верного сына церкви, как император, ибо
из этой распри для и без того находящейся в серьезной опасности
католической веры могут возникнуть новые угрозы. Кроме того, папа
своим поведением только подтвердил повсеместные разговоры и
мнение о том, что он столь резко выступил против императора толь¬
ко ради защиты врагов империи в Милане и их союзников, а потому
не хотелось бы верить, что «викарий Истины» прикрывает явную из¬
мену тех, кто поднял мятеж, однако в пользу этого все же говорит то,
что папский легат в Ломбардии всевозможными путями сподвигает
города отказаться от полагающейся им покорности державе. Поэто¬
му они, князья, открыто заявляют, что не могут отпасть от империи
совсем и не желают оплакивать разрыв с церковью. Ведь император
справедливо заявляет о том, что он многое сделал для церкви и ее
блага, а потому они ныне просят папу заключить мир. Сами же они
готовы выступить посредниками.
Тогда еще Фридрих II в глазах всего христианского мира был пре¬
жде всего освободителем Гроба Господня, ведь он на деле пожертво¬
вал собой и своими усилиями на благо церкви. Да и преследуя ере¬
тиков, он тоже создавал видимость весьма благочестивого монарха,
так что пошатнуть его репутацию в глазах верующих было очень не¬
просто. «Мы знаем, — писали тогда в Англии, — что он верен Господу
нашему Иисусу Христу и потому выступил в поход, подвергнув себя
опасностям морского пути и превратностям войны. Столь же благоче¬
стия от папы мы до сих пор не видели». В Англии Фридриха II все еще
считали невиновным и ни в коем случае не сбившимся с пути. Поэто¬
му врагам его верить не желали, хорошо зная, что папа Григорий —
заклятый враг императора. То, что понтифик решился защищать
мятежников и еретиков от полагающейся им кары, да еще и предал
анафеме счастливого и победоносного императора, как это ведомо
всему миру, представляется весьма странным. Да и сам Фридрих II на¬
516
стойчиво указывал на то, что сам он — лишь покорный исполнитель
Господней воли: «На деле же удаче императора всегда сопутствовала
папская зависть, поэтому-то Симонид, когда его спросили, почему у
него нет завистников, отвечал: „Потому, что я ничего успешно не до¬
вел до конца". Но так как нам попечением Божиим все успешно уда¬
лось, и к тому же Мы беспощадно преследуем ломбардцев, которым
он хочет сохранить жизнь, то в этом и кроется причина того, поче¬
му Его апостолическое святейшество ныне стенает и мешает Нашему
счастью». Выставляя, таким образом, папу завистником к чужой уда¬
че и нарушителем вселенского мира, теперь сам император уже желал
предстать борцом за оказавшуюся в беде церковь.
Посеянный папой раздор Фридрих излагал, используя старый
прием о двух светилах: известное сопоставление Солнца и Луны, оли¬
цетворяемых на земле императором и папой. Оба поставлены непо¬
средственно Господом, так что человек, которого всегда тянет в обе
стороны, оказывается перед двойной оградой. Однако обе власти соз¬
даны совершенно независимо, так что отлучением друг другу никак
не препятствуют. И как не небе всегда стоят подле друг друга Солнце
и Луна, так и на земле папство будет подле императорской власти,
которую Фридрих, совершенно не стремясь при этом поставить свое
светское владычество над таковым первосвященников, сравнивал
с Луной. «Однако — о изумление невиданным новшествам! — Солнце
вдруг решилось оттенить Луну и лишить ее своего света, а потому
и понтифик позавидовал Августу, то есть Нашему величию, которым
мы с помощью Господа увенчали императорскую власть, тем яко¬
бы заслоняя сияние апостольского престола!» Вот так, оказывается,
папа и внес смятение в мир: вместо того чтобы возлюбить желанный
императору мир, этот Петр стал камнем, на коем воздвиглась зло¬
ба, а Павел обратился обратно в Савла, чем сбил с толку весь свет.
«Однако он ныне сидит там на престоле искаженного учения, этот
фарисей, умащаемый своими прислужниками елеем злобы, таков
римский первосвященник нашего времени: он тщится сделать бес¬
смысленным то, что снизошло из подражания порядку небесному, и
верит, конечно, что сможет соответствовать высшим установлениям,
что соответствуют законам природы, а не горячечным стремлениям.
Он мнит, что сможет погасить Наше сияние тем, что обратит истину
в ложь... Ведь он, папа только по имени, написать изволил, что Мы
суть зверь, который вышел из моря, изрыгающий богохульства, а сам
он подобен барсу. А Мы утверждаем, что он суть то бедствие, о кото¬
ром приходилось читать: ведь вышел из моря и другой конь, рыжей
масти, а тот, кто восседал на нем, лишил всю землю мира, ибо вверг
517
живущих в распри промеж собой». Сам же папа суть тот дракон, тот
Антихрист, предтечей которого он пытался выставить императора,
ведь именно он — князь среди князей мрака, искажающий слова про¬
рочеств, он — ложный наместник Христов, который обратил перво-
священничество в удел бестии.
Таким образом, теперь клеймо еретика было наложено Фридри¬
хом на самого папу Григория. Однако папскому вероотступничеству
был придан совсем иной облик, нежели мнимой ереси императора, и
именно этим новым подходом было положено начало переменам всех
связей и отношений в христианском мире. Неожиданно все «право¬
верные оказались друзьями императора, а «неверные», то есть лом¬
бардские еретики, стали приверженцами и сторонниками папы. Папа
был не в силах защитить церковь, ее репутацию поддерживал ныне
Божий помазанник и ее покровитель в лице императора, ведь перво¬
священник «действует вопреки вере, став наместником не того, кто
проклинал, а того, кто должен быть проклят». Именно папа был тем,
кто посеял разлад, лишив весь свет того мира, который призвана была
дать империя. Церковь теперь могла надеяться только на императо¬
ра. Кардиналы, «сенаторы Рима», теперь уже по должности должны
были стать не помощниками папы, а соратниками защищающего и
спасающего церковь императора. Они чуть ли не обязаны были стать
теперь силами противодействующими, «словно планеты, отправив¬
шись в противоположном направлении, чтобы уменьшить скорость
небесного свода».1 «Поставьте же на место сего льва рыкающего в
его рвении, истоки которого отвратительны», — так писал император
кардиналам. То же касалось и христианских королей Европы, ведь и
они как защитники истинной веры должны были ради вселенского
мира сплоченными рядами выступить против этого папы, став заод¬
но с императором. «Вы же, Вы, возлюбленные князья, пожалейте не
только Нас, но и церковь, ибо она суть единение всех верующих; глава
ее слаб, предводителем ее стал лев алчущий, безумствующий ее про¬
рок, неправоверный из ее мужей, опорочивший святейших из ее па¬
стырей, который действует вопреки справедливости и закону. Но Мы
перед всеми прочими князьями мира обязаны оплакать такой провал
самого призвания первосвященника; Мы же, находясь к этому и бли¬
же, и должность имея схожую, имеем честь взвалить на себя новую
ношу». И то, что Григорий защищал восставших против империи, те¬
перь тоже было использовано для предостережения: «Неотступно и
1 Сравнение взято из принятой тогда теории эпициклов в Птолемеевой кос¬
мографии.
515
настоятельно просим Мы вас, возлюбленные, оскорбление Наше по¬
честь и выпадом против вашей чести. Ведь если в соседском доме воз¬
горелось пламя, поспешите к домам своим с водою!» И поскольку не
оставалось больше ни одного оружия против церкви, ни одного слова
в Писании, ни одной легенды, из которых император мог черпать но¬
вые аргументы, то в конце концов он обратил на пользу император¬
ской власти даже сам «Константинов дар»: теперь Фридрих выводил
из этого столь опасного документа1 обязанность папы быть благодар¬
ным императору.
Не раз отмечалось, что в этом поединке канцелярий действитель¬
но творческой была только императорская. Ведь в то время как в курии
пытались обойтись лишь столетиями употребляемыми библейскими
оборотами и приемами в рассуждениях, послания и манифесты им¬
ператора были переполнены новыми идеями, некоторые из которых
назрели лишь спустя столетия. И одной из причин этого было то, что
император исходил не только из желания предать проклятию и унич¬
тожить противника, как это делал папа Григорий IX, но имел и по¬
зитивные цели: прямо не высказывая в своих полемических письмах
этого, он все же при любых опровержениях в адрес папы одновремен¬
но указывал и на себя самого, императора самой Юстиции, спасителя
и избавителя в это смутное и тяжелое время. И Фридрих И, а уже в
имени его скрыта миссия умиротворителя,1 2 явно мог считаться и по
поступкам своим, и по мощи желанным правителем, несущим мир,
ведь именно он, увенчанный в Иерусалиме короной Давидовой, а не
папа Григорий IX теперь ссылался на древние пророчества и пред¬
сказания. Ожидали не только императора-Мессию, но и мессианско¬
го папу, который бы сравнился с Петром, бедным рыбаком, либо со
скромным Франциском, просившим подаяние и избравшим себе в
невесту саму Бедность, но не первосвященника, желавшего быть ве¬
ликим монархом, словно Иннокентий и Григорий.
И то, на что Фридрих лишь намекал в ходе полемики, вскоре
вполне открыто было заявлено и в листовке, в которой император
выставлялся «сотером»,3 да и параллели со Спасителем уже прово¬
дились. «И собрали первосвященники и фарисеи совет, и объедини¬
лись против правителя своего, императора римлян. „Что же делать
нам“, — вопрошали они. Поскольку человек этот так восторжество¬
1 Точнее, фальшивки, хотя подлинность ее была поставлена под сомнение
значительно позже.
2 От нем. Frieden — «мир».
• 3 спасителем (греч.).
вал над врагами, то, если мы ему не помешаем, он подчинит во сла¬
ву свою и всю Ломбардию, а затем по примеру Цезаря не замедлит,
насколько сможет, и нас изгнать из страны нашей, искоренив наш
народ...» Так начиналось послание, построенное на аллюзии к тому
месту Писания, где первосвященники и фарисеи совещались о при¬
говоре Спасителю. Причем параллели эти заходили довольно далеко.
Папу сравнивали с Пилатом — «что написал, то написал»,1 а потому
стыдили его за нарушение мира, ведь ему «близки были распри... а не
миссия по защите права и чести правителя Рима от еретиков, врагов
Господа и всех правоверных христиан». Так что все благочестивые
отговорки папы — дескать, его защита ломбардцев вызвана заботой
о Святой земле — вскоре с язвительными насмешками были обраще¬
ны против самого Григория. Ведь отлучением он столь повредил делу
защиты Святой земли, словно сам позволил Иерусалиму пасть в
руки неверных. «И ты, наместник Христов, при сем спишь спокойно
и не тревожишься о наследии Нашем, переходящем в руки других!
Быть граду пусту, который некогда был полон людей и красовался
меж народами... и вот там, где некогда текло молоком и медом, ныне
пролегли ручьи горечи». А повинен в том папа. Иерусалим, город
Христа, остался без папского попечения, и у него теперь иной вла¬
ститель. «Царя царей ожидает он без устали, правителя Рима, отра¬
ду в бедствиях своих и спасителя от гибели. Ты же, враг, безбожный
Ирод, страшишься отправиться туда... Ты, камень преткновения
и скала злобы, ты заплутал дорогою и в море, и на суше, ведь ты не
тот кесарь, кто удивляет мир обликом и отражением чудесного света,
не искажая его, ты не тот, кто по примеру Цезаря устремился на по¬
мощь Святой земле». Папе, говорилось в завершении листовки, сле¬
довало бы принять обратно в лоно церкви императора, «этого при¬
рожденного сына ее», «ведь тогда наш великодушный лев, который
и ныне еще почивает, под чудовищный рев зева своего сгонит со всех
краев света быков тучных, насаждая правосудие и направив церковь
на путь истинный, вырвав и обломив рога гордыни».
Вот так Фридрих представлял картину недавних событий. Каким
он явил себя в этом послании, таким и довелось остаться на века его
образу в мифах, в той саге о несгибаемом, исполненном мессианства
императоре, который вернется, чтобы собрать вокруг себя королей,
установит царство справедливости, очистит церковь и поведет весь
христианский люд в Иерусалим. И опять-таки здесь за обвинениями
в адрес папы стояло и нечто определенно позитивное: если для сто¬
1 Ин., 19:19—22.
520
ронников императора Григорий представлялся Иродом, первосвя¬
щенником или фарисеем, Пилатом, приговорившим Спасителя, то
император оказывался в облике того Истинного, предсказанного еще
в сивиллиных книгах, одаренного Мессии, того, кто «удивляет мир
обликом и отражением чудесного света, не искажая его», избранного
Господом ради обновления мира и порядка на земле Спасителя, ко¬
торый тем настойчивее указывает на суровую и святую задачу своего
правления и на святость его императорского величества, чем громче
он вынужден опровергать попытки папы унизить его достоинство.
Тем самым Фридрих вновь обращался к крайне многообразным пред¬
ставлениям о конце света и обновлении всего христианского мира,
взбудораженного отлучением и этими чудовищными посланиями.
И теперь, вторгаясь в сферу исключительного авторитета папы, то
есть прибегая к апокалиптически-мессианским спекуляциям, Фрид¬
рих намеревался придать своим деяниям подобающий смысл.
И это удалось ему без особых осложнений. Ведь не только дру¬
зья и близкие его, но и многие из верных сынов церкви признали во
Фридрихе II того Обещанного, Посланца Господа, который прибудет,
чтобы покарать развращенный клир. Многие прямо дрожали от яв¬
ления этого «молота мира»; из высказываний пророков они знали,
что обязательно придет тот, кто суровой рукой обрушится на клир
и церковь и вернет на землю то же состояние мира и благочестия, в
котором пребывал он при правлении Августа, когда Христос явился
в человеческом облике. Именно в мистических кругах францискан¬
цев, где все еще жили заветами аббата Иоахима, и были вскормлены
эти страхи и надежды, теперь связанные с личностью императора из
Штауфенов, который, будучи заклятым врагом папы, грозил испол¬
нить предсказанное. И как раз в этих францисканских конвентах,
где ожидали возврата церкви к апостольским ее началам, несмотря
на всю враждебность к династии Штауфенов, очень скоро стало рас¬
пространяться убеждение, что Фридрих II, как предвестник конца и
посланник Господа, не может быть устранен или убит человеком,
а только самим Господом. Позднее и в окружении Фридриха II гово¬
рили: облик человеческий ему придала рука Божья.
Вот так и строились самые разнообразные спекуляции: церковные,
где за счет этого Бича народов надеялись вернуться к простоте первых
общин времен апостолов; императорские, нацеленные на обновление
августовской Imperium Romanum при новом Цезаре Августе; и, нако¬
нец, желания, что были вызваны соображениями гуманности: вернуть¬
ся к прежнему человечеству, подобному райскому безгрешному Адаму,
но под предводительством Царя Справедливости. Целью этих надежд
из всех лагерей с каждым годом все более и более становился Фрид¬
рих II, на которого вдруг все сильнее и неотступно стали ссылаться во
всех мистических расчетах. Судия этому миру и Царь Справедливости,
Освободитель Гроба Господня и пророчествующий князь, несущий
мир, — все это теперь оказалось слито в образе Цезаря Августа, который
и сам в каждой своей черте соответствовал идеалу rexjustus. Однако
помимо личных и политических соображений все эти цезаревские ам¬
биции Фридриха имели и еще один, совершенно иной смысл, который
виден по крайней мере в чеканке ав1усталов: чем более в триумфах,
словах и поступках пытались походить на римских цезарей и ав1устов,
тем более схожим образ обязан был становиться с образом ожидаемого
Спасителя, с которого, некогда предсказанного Вергилием, началась
Римская империя и христианская эпоха в истории мира, но на нем же
она должна будет и закончиться. И в этом эсхатологическом убежде¬
нии содержались определенные основы для Ренессанса, ведь поначалу
это означало не что иное, как возвращение миру юности: как за счет
вселенского возрождения природы человека, так и путем возврата к
истокам ныне существующего порядка, в том числе церкви и империи.
Однако оные — в том числе и для Данте — были в Древнем Риме, во
времена апостолов и в золотом веке Римской державы.
Фридрих II до сего момента заимствовал из этих смутных и не
поддающихся упорядочению темных и ужасных или идиллических
надежд на Мессию лишь то, что могло быть полезным для него в про¬
ведении государственных мер: во-первых, насаждение императорско¬
го правосудия (ведь только оно и спасет мир) во всех его владениях, в
том числе в Италии, и, во-вторых, манеру представать и действовать,
как римский Цезарь Август. Однако и то и другое заимствовалось без
решительной связи с теми императивами, что он впитал по праву кро¬
ви и своего престола. Толкование же этого предоставлялось окружаю¬
щим. Теперь все изменилось. Папские действия заставили Фридри¬
ха II включить в повседневную повестку и спекуляции религиозного
характера. К тому же было бы недостаточно лишь противопоставить
церковному зданию, построенному на Вере, принцип государственно¬
го здравого смысла, если Фридрих намеревался выставить себя спа¬
сителем самой церкви от папы. Здесь самому Фридриху II предстояло
создать себе тот таинственный мерцающий ореол Господнего послан¬
ца, что всегда нимбом окружал всякого пастыря верующих. Теперь не
только у папства, но и у императорской власти были в распоряжении
ранее неиспользованные таинства, придававшие императору боже¬
ственный отсвет. И здесь пригодилось то мощное движение в пользу
мира, распространившееся в такое исполненное ожиданием Мессии
522
время, с его молитвами о мире, аллилуйями и шествиями кающихся.
Именно это движение и было использовано Фридрихом: сначала он
сделался его героем, а затем — и его Богом. И тут уже просматривается
та великая революция, которая сделается религией для французов, а
богом ее станет Наполеон.
В начале декабря 1239 г. Фридрих II покинул Ломбардию, позади
оставались месяцы напряженного труда. Однако чем разнообразнее
были задачи, обширнее запросы и быстрее ход событий, тем более
это соответствовало настроению императора и тем вернее был его
успех. В Романье и Ломбардии он боролся против мятежников; стоя
лагерем под Пьяченцей и Миланом, он отдавал распоряжение о пре¬
вращении унаследованного им королевства в крепость. Из-под Лоди
он внес решающие перемены в управление Сицилией, устраивая са¬
мые сложные сделки, касающиеся торгового судоходства на юге, от¬
давал приказы одних преследовать, других вешать, третьих лишать
имущества и изгонять... Но при этом он ежедневно справлялся о сво¬
ем зверинце, об охоте на журавлей, разведении лошадей, подробно
узнавал об истреблении мелких хищников, успевал выезжать с соко¬
лами, собаками и лошадьми, набрасывал эскизы и совещался о по¬
стройке одного из прекраснейших и роскошных замков Средневеко¬
вья, триумфальных ворот, скульптурные изображения которых и
заложили основы новой пластики. Да еще и хватало времени думать
о закупке различных диковин: некоего ключа, вырезанного из оник¬
са, драгоценных камней, прочей экзотики. Фридрих II приказывал
доставить античные статуи для ниш в своих замках, распоряжался об
устройстве Неапольского университета... Наконец, всего за несколь¬
ко месяцев он создал одно из великолепных государственных обра¬
зований в виде своей синьории в Италии, проведя масштабнейшую
организационную работу, так что смог с гордостью писать одному из
союзных ему монархов: здоровье его превосходно, все удается ему,
как он того желает, и он уже задумывает кое-что новое. Однако этим
новым было решение после множества пламенных манифестов пой¬
ти в наступление против папы и вторгнуться в его владения.
Двинувшись из Ломбардии, император через Парму и перевал
Низа прошел в Тоскану. Там, только усилив общее недоумение и на¬
глядно показав, что отныне прежним отношениям пришел конец,
к его свите присоединился генеральный министр ордена франци¬
сканцев фра Элиас из Кортоны. Тайный союз гибеллинов и франци¬
сканцев — весьма показательный для Данте и всего первого столетия
523
Ренессанса — здесь был явлен впервые. Фра Элиас был одним из пер¬
вых и ближайших сподвижников святого Франциска, последний сам
назначил его своим преемником. Правда, его суровой и жесткой пра¬
ведности недоставало хотя бы частицы мягкости и восторженности.
Фра Элиас едва ли был нищенствующим монахом обычного рода,
он был скорее государственным деятелем, правителем и ученым, в
котором наряду с любовью к великолепию и мощи наличествовала
и толика гениальности. Генерал всегда держался несколько на рас¬
стоянии от своих братьев по ордену, редко вместе с ними трапезни¬
чал, предпочитая одиночество в келье, и не только потому, что там
он мог получить пищу получше, чем обычно давали братии. Он жил
либо в своем прекрасном доме в Кортоне, либо в папском дворце в Ас¬
сизи, поскольку состоял в близкой дружбе с папой Григорием IX. Он
никогда не являлся иначе как верхом на коне, даже если предстояло
преодолеть путь всего в несколько шагов, но и в этом случае его всег¬
да сопровождал пышно одетый паж. Упреки в том, что такая мане¬
ра поведения противоречит правилам ордена, фра Элиас отклонял,
как истый автократ, на основе римского права: генерал-министр,
дескать, не связан правилами. Фра Элиас был, как и полагается ду¬
ховному владыке, увлечен строительством — нижняя церковь в Асси¬
зи, воздвигнутая по особому образцу, была делом его рук. Деньги на
постройку он сумел добыть благодаря искусству алхимии, о котором
он, по-видимому, написал целый трактат. И если это действительно
было так, то и некоторым из его братьев явно пришлось умалчивать
о своих религиозных сомнениях, хотя в те годы еще весьма жив был
положенный в правила ордена принцип, предписывающий сторо¬
ниться денег. Фра Элиас смог получить средства на строительство за
счет сборов в провинциях силами ордена, и поэтому вскоре последо¬
вало возмущение против него. Его стали ненавидеть как деспота и
тирана: частью братия тосковала по простоте вольности ранних лет
движения, частью возмущалась манерой жизни генерала, а кое-кто
просто боялся его строгости. Ведь, к негодованию братьев, фра Элиас
ввел для управления орденом весьма суровых инспекторов, обязан¬
ных держать его членов в повиновении.
И вскоре дошло до мятежа. Весь курс политики генерала, где
учитывались вполне земные цели управления орденом как государ¬
ством (в чем он, конечно, был довольно близок к папе), должен был
в итоге побудить к попытке сместить его. И чтобы добиться этого от
всех провинций, к папе Григорию были направлены делегаты, осо¬
бенным рвением среди которых выделялся посланник из саксонской
провинции ордена. В крайнем волнении брат Иордан по прибытии
524
в Рим смог каким-то образом добраться до папской опочивальни,
однако не повиновался приказу покинуть ее, а благочестиво про¬
ник к ложу папы и стал искать под одеялом его нагую ногу, чтобы
приникнуть к ней положенным поцелуем в знак почтения, заметив
при этом своему спутнику: «У нас в Саксонии таких святых реликвий
нет!» Так рассказывал сам брат Иордан, который явно участвовал
в общих собраниях весной 1239 г., на которых обсуждалось лишение
должности генерал-министра главы ордена фра Элиаса, хотя папа
еще пытался сохранить за ним этот пост.
Смещение знаменитого генерала миноритов вызвало немалый
отклик во всем свете. Однако сколь же велико было удивление, ко¬
гда фра Элиас, который после своей отставки пребывал на покаянии
в Ассизи, вдруг объявился в свите отлученного императора! Неиз¬
бежным следствием было то, что теперь отлучение от церкви распро¬
странилось и на фра Элиаса. Для Фридриха II, однако, францисканец
был в это время самым желанным попутчиком. Этому брату ордена
не только были известны самые сокровенные тайны Григория IX, ва¬
жен был сам факт его поддержки в настоящий момент, ведь это осо¬
бенно наглядно показывало, что теперь и ближайшие последователи
святого Франциска отвратились от папы-еретика. Один из хронистов
приводил слова Фридриха: те, кто стоит за папу, и сыны церкви скоро
станут пасынками ее из-за папских поступков.
При таких предначертаниях и было дано начало одной из самых,
вероятно, фантастических затей императора. События стартовали во
время недолгого его пребывания в Пизе. Там Фридрих II, как тот, кто
принесет окончательный вселенский мир, смог добиться примирения
между отчаянно враждующими партиями сторонников пизанских
графов, Герардеска и Висконти. Затем последовало примечательное
торжество. Отлученный и уже самим фактом своего присутствия на¬
лагавший интердикт на город, Фридрих II отметил в Пизе Рождество
Спасителя, следовавшее непосредственно за его днем рождения,1 но он
не просто распорядился провести богослужение вопреки анафеме, но
и устроил ряд церемоний, а сам в ходе рождественского богослужения
поднялся на кафедру собора в Пизе и произнес собравшейся массе на¬
рода проповедь. Оттуда он провозгласил изумленной пастве царствие
мира, которое настанет совсем скоро, а сам он, как князь этого мира,
Мессия и Спаситель, через несколько дней собирается двинуться в
папские владения. Папская сторона сочла, разумеется, эту проповедь
очередным его тягчайшим грехом перед Господом.
1 Фридрих II родился 24 декабря 1194 г.
525
Незадолго до этого король Энцио был отправлен с войсками в не¬
когда имперские, а ныне папские провинции — в марки Анкона и Спо-
лето. Нигде существенных трудностей он не встретил, поскольку назна¬
ченный Григорием IX защитник этих территорий кардинал Джованни
Колонна был одним из самых последовательных сторонников Фрид¬
риха II, что только увеличило всеобщее смятение. Таким образом он
снова одержал одну из своих бескровных побед, и она была последней
из таковых. Как и при всех крупных решениях прошлых лет, Фридрих
еще раз умудрился сделать виртуозный ход, так что при его приближе¬
нии ворота городов и крепостей распахивались словно по волшебству.
Словно сам Искупитель и Освободитель, которого ожидают верные
ему подданные в городе Господнем Иерусалиме, словно царственный
избавитель под знаком креста (хотя его при этом сопровождали сара¬
цины) — так вступал Фридрих II в земли Святого Престола. Продви¬
жению императора предшествовали воззвания к отдельным общинам,
придававшие желаемый смысл его походу. И, как никогда до этого,
Фридрих II неприкрыто являл себя в этих посланиях как тот, кого так
долго ожидал и на кого надеялся народ. «И так как посему настало
время, когда вы, всегда склонные к Нам и империи, можете еще бо¬
лее проявить это стремление, то просим вас: вставайте! Направьте рас¬
судок ваш на мудрость и мощь державы! Узнайте же нас, ваших вла¬
дык и милостивых господ! Готовьте приход повелителя и освободите
дорогу, отомкните замки ваших дверей, ведь через них пройдет ваш
император, гроза мятежников и ваша опора, при появлении которого
умолкнут те, кто так долго терзал вас». Таковы были слова, которыми
некогда и Иоанн Креститель предрекал явление Господне и скорое на¬
ступление Царства Божьего. Да и всех духов раздора — особенно того,
«кого называют папой», — заставит смолкнуть только посланный са¬
мим Господом. Он призывал один город за другим: «Момент вашего
искупления, столь желанный вами и Нами, ныне настал!», а посему
переход на сторону императора считался «обращением».
Однако самым прямым указанием подобного рода представляется
приравнивание Фридриха к тому, кого искали явившиеся с Востока три
царя, в его знаменитом послании к городу, где он родился, Ези: «По
самой природе Мы устремились и остановимся в благородном городе
Марок Ези, освященном появлением и началом Нашим, где Наша бо¬
жественная мать произвела Нас на свет, где качалась колыбель Наша,
окружая преданнейшей любовью: так что из памяти Нашей не может
исчезнуть ни величие его, Вифлеема нашего, в земле кесаря и нача¬
ла, глубоко укоренившейся в нашей груди. И вот ты, Вифлеем, город
в Марках, не самый малый из рода Нашего царственного: ведь отсю¬
526
да вышел герцог, князь державы Римской, который владеет народом
твоим, покровительствуя ему и не дозволяя, чтобы он оказался под чу¬
жой десницей. Восстань же, первая Мать, сбрось себя чужое ярмо! Ведь
Нам тягостны твои терзания, как и других верных Наших...»
Культ места рождения, торжественнее которого, судя по словам
в этом послании, едва ли что можно представить, был явлением, не¬
слыханным со времен Юстиниана, который сделал город своего рож¬
дения центром епископства, важнейшего после Рима.1 Да и Фолиньо,
«в сиянии которого проходило детство Наше, так что Мы почитаем
его как место, вскормившее Нас», удостаивалось от Фридриха по¬
честей. И все же прославление собственного Вифлеема в сочетании
с «божественной матерью», которая, по слухам, чудесным образом
разрешилась от бремени еще девою, тоже имело особый отзвук.
С прибытием императора на эти территории папская власть рух¬
нула мгновенно, как в Сполето, так и в Анконской марке. И всюду
приближающемуся, «неся спасение», императору города охотно от¬
крывали ворота, не считая весьма незначительных исключений, а
там, где избавителя приняли, ему устраивали торжественный прием,
ведь «все и каждый ревностно преклоняются, ища под рукой Госпо¬
дина защиты». Помимо изумления население Папского государства
при виде императора должно было охватывать и глубокое волнение;
даже настроенные в пользу папы писали об этом казавшемся бого¬
хульным шествии Мессии: «Он сам приказывал нести перед собой
крест, этот враг креста, и пока он ступал по отлученным землям, пока
бесстыдно объезжал окрестности Фолиньо и Губбио, нагло благослов¬
ляя отпавших от церкви, — как рассказывают, видевшие это, — без¬
божным правом посвящая их, а также, несмотря на отлучение свое,
приказывая там и в других областях проводить во всеуслышание мес¬
сы и прочие церковные празднества... он, предвестник Антихриста».
Фридрих II действительно с особым блеском пребывал в Фолиньо, и
там он говорил с посланцами многих городов, собирая вокруг себя
магнатов, в том числе и короля Энцио, и, согласно принятой на себя
миссии, устанавливал мир между Губбио и другими общинами. Да и
в благословениях народу император тоже мог опираться на особые
резоны. Ведь на торжественной церемонии в Фолиньо, как тому был
положен обычай с недавних пор, после Кортенуова, был проведен
1 Недалеко от деревни Тавресий (современная Сербия), где около 482 г. ро¬
дился император Юстиниан I Великий (527—565), в 530-х гг. был специально
построен как центр префектуры новый город Юстиниана Прима. Во время втор¬
жения аваров в 615 г. он был разрушен.
527
суд, дабы установить твердый и прочный мир по всей империи, и там
император возвышался над людьми, сидя на специальном помосте, а
рядом с ним находился только Пьетро де Винья, игравший роль ора¬
кула божественного императора, словно служитель особого культа,
пока народ опускался перед сиятельнейшим на колени. То было до¬
толе невиданное в странах Запада торжество, которое там, в Папском
государстве, возымело вдвойне сильный эффект, вызвав изумление,
что в свите императора присутствовали мусульмане.
Возвращение прежних провинций империи было похоже на три¬
умфальное шествие, и едва ли ожидавший успеха такого масштаба
император быстро решился вторгнуться дальше, на основную терри¬
торию Патримония святого Петра, а именно в папскую Тусцию, «ведь
к нашему прибытию и присутствию побуждали просьбы тамошних
жителей, доходившие отовсюду». Здесь повторилась та же картина:
население Тиволи и Орты, Сутри и твердыни Монтефьясконе, а так¬
же многих других городов под развевающимися знаменами пере¬
ходило на сторону императора, и впереди всех важнейших городов
региона — Витербо. Императорские вестники попросту не успевали
выполнять свою миссию по организации присяги на верность, ибо
было никак не угнаться за изъявлениями покорности, писал тогда
сам Фридрих И, который со всем двором с середины февраля обосно¬
вался в Витербо, где его также приветствовали с ликованием.
Император все уже стягивал кольцо вокруг центра будущей дер¬
жавы, и вот он уже стоит под Римом: от Витербо на протяжении всего
пути город за городом открывали ему ворота. Вознамерится ли он те¬
перь завершить свое фантастическое победное шествие Sacco di Roma,1
пленив папу как обычного вражеского полководца и тем самым по¬
дарив церкви очередного мученика? Нет, этот путь был не для Фрид¬
риха: будучи князем мира, он должен был вступить в город городов
как предсказанный новый Цезарь Август — без звона мечей, и именно
это Штауфен и планировал сделать. «Остается лишь одно: если весь
римский народ склонен к Нам, чему начало уже положено, если рад
он будет Нашему прибытию, тогда и Мы будем готовиться благопо¬
лучно вступить в город и обновить старые нравы и лавры триумфа, что
положены его победоносным орлам... Тогда поносившие Нас получат
заслуженное возмездие, ведь теперь они лицом к лицу узреют и смогут
ужаснуться того, кого они нечестивыми губами чернили».
И римский народ действительно склонялся на сторону императо¬
ра. Римские вельможи вновь вступили с Фридрихом в связь, а сам он
1 Здесь: в святыне Рима (итал.).
Ш
направил римлянам новые послания, пытаясь устыдить их упрека¬
ми. Не было ни одного представителя рода Ромулова, ни одного кви¬
рита, кто бы не запутался в бесчестной пелене обмана, и ни один из
множества представителей знати, никто из десятков тысяч жителей
Рима не осмелился помешать папе в том, что этот римский перво¬
священник провозгласил отлучение римскому императору в самом
же Риме, ведь римский император даже титул свой получил от Рима,
чтобы вновь придать его имени блеск, как и в древние времена. Фрид¬
рих называл себя благодетелем и отцом римского народа, он сразу
же удовлетворил просьбы народа и сената пощадить завоеванный
Сутри. Влияние его в Риме росло по мере все новых успехов.
Императорская партия в Риме все ревностнее подстрекала против
папы, положение которого было уже безнадежно. Слишком уж отчет¬
ливы были знаки, свидетельствующие против него и его действий.
Вместо того чтобы атаковать Фридриха в Сицилийском королевстве и
потеснить его в Ломбардии, папа Григорий ныне терял одну за другой
провинции оставленного ему предшественниками Папского государ¬
ства, и пока он предостерегал свои города от того, чтобы открывать
ворота Антихристу, они, один из другим, поступали наперекор. Пре¬
ображение мира, к которому он и сам призывал, было уже не оста¬
новить. И не только римляне отвратились ныне от обезумевшего ста¬
рика, даже кардиналам он уже не мог доверять. Большинство из них
были против него, а кое-кто и вовсе уехал, так что своим ожесточени¬
ем он поставил и себя и церковь на край гибели. Оставшись в одино¬
честве, папа, казалось, был обречен.
Между тем уровень возбуждения в Риме достиг пределов. Им¬
ператор выехал из Витербо и выступил со своим войском через
Сутри в Рим: всего один-два дневных перехода отделяли его от
города. Папские сторонники распространяли самые дикие слухи.
Но что толку! Антихрист, вызвавший дракона, чтобы превратить
престол Святого Петра в конюшню, чтобы кормить своих лошадей
прямо в апостольском алтаре, а тело первосвященника бросить
на корм своим собакам... Он уже приближается со своими дики¬
ми сарацинами, он хочет потрясти саму веру христианскую, трон
понтифика... Хочет новыми уловками превзойти тех «трех мошен¬
ников», вернуть языческие обычаи древности, а затем в самой свя¬
тыне прославлять себя как папу, а то и как Бога! Не помог ни один
из ужасных слухов: римляне были околдованы «гремящими реча¬
ми, широкими жестами и ужасающими действиями» своего импе¬
ратора и цезаря и теперь ликовали в ожидании приближающего¬
ся, увенчанного лаврами избавителя: Ессе Salvator! Ессе Imperator!
529
Veniat, veniat Imperator!* 1 Судьба мира балансировала на лезвии
ножа. Тогда, казалось, было предвосхищено видение «неземного
очарования и пышных красок: Чезаре Борджиа — в папы!»,2 и ис¬
полнение этого было совсем близко.
И все же не зря один из тогдашних хронистов сравнивал Рим3
с « шлюхой, что льстиво предлагает себя любому подступающему к ней
мужчине», ведь даже на печатях изображалась женщина с пальмовой
ветвью мира и державой мировой власти в руках, почивающая на льве.
То был знак господства во всем христианском мире, которое подлежа¬
ло лишь императору и папе. И кто первый обретет его, тот и победит.
Папа Григорий IX до сих пор упорно выжидал. И только теперь, в ве¬
личайшей нужде, он обратился к помощи святых покровителей Рима,
к обоим апостолам.
Был престольный Петров день. В ходе торжественной процессии
папа, несмотря на всю смуту, как обычно приказал вынести мощи
первоверховных апостолов, частицы Святого Креста и прочие релик¬
вии христианского Рима в собор Святого Петра. Сам он, уже древний
старик, — считали, что ему чуть ли не сто лет, — шествовал в облаке
фимиама среди все еще хранивших ему верность кардиналов и пре¬
латов. Толпа встретила его громкими насмешками. Однако обычно
столь невоздержанный папа Григорий хранил истинно королевское
спокойствие. Он указал на мощи апостолов: «Здесь древности рим¬
ские, ради которых и почитается город ваш! Здесь церковь и здесь
реликвии римлян, которые вы обязаны защищать до самой смерти!
Я не могу ныне сделать более, чем кто-либо другой. Но я не побегу,
здесь я и буду ожидать милосердия Господнего!» Сняв тиару, Григо¬
рий возложил ее на останки святых: «Вы, святые, защитите Рим, если
уж сами римляне защищать его не намерены!» И тогда только что
насмехавшаяся толпа стала срывать с одежд знаки с императорским
орлом, клеймо Антихриста, а также принимать символ креста, что¬
бы вступить в борьбу за оказавшуюся в страшной опасности церковь.
Ныне кесарь в пурпурных одеждах триумфатора был в Риме забыт.
Фридрих II проехал мимо столицы мира, он отправился в свое коро¬
левство в Апулии.
1 Да здравствует Спаситель! Да здравствует император! Грядет, грядет им¬
ператор! (лат.).
- Чезаре Борджиа (1475—1507) вряд ли когда-либо всерьез имел шансы за¬
мять папский престол, да и не претендовал на это.
1 Рим во многих языках название женского рода.
Гл а в а VIII
Uk>minu&
mun6i
Ш.
W
«И хотя мы не можем всюду присутствовать во плоти, наша сдер¬
живающая рука дотягивается до самых дальних рубежей империи».
Эта фраза весьма характерна и для самого Фридриха II, и для его
манеры управлять, распространившейся по всей ойкумене sacrum
imperium. И пока он объединял империю на ее исходной земле, в
ее ядре — Италии, незримыми вожжами управлял он и остальной
ойкуменой, притягивая ее жителей таинственной силой. Весь хри¬
стианский мир оказался вовлечен в водоворот его схватки с Римом.
Правда, лихой набег на этой город городов, владение которым дава¬
ло магическую власть над миром, не удался. Каков был бы резуль¬
тат, если бы ему это удалось, никто даже не мог предположить. И все
же случилось то, что случилось: император стоял у стен Рима, папа
находился в крайней нужде. В мире появилось внезапное опасение:
какого немыслимого развития событий можно ожидать от отлучен¬
ного императора, которого церковь проклинала как Антихриста, а
сторонники провозглашали как Мессию и Спасителя? На этот раз
папа Григорий сумел предотвратить судьбу, однако весь христиан¬
ский люд отныне находился в постоянном волнении и напряжении,
ожидая дальнейших действий императора. Каждый глухой слышал
и каждый слепой видел, что Фридрих несет с собой нечто судьбо¬
носное. Неясные пророческие строфы, пронизанные апокалиптиче¬
ским ужасом — и, как считалось, сочиненные самим Фридрихом II
и отправленные им папе Григорию, — гуляли тогда по всей Европе,
целительно срывая покров неизвестности и заставив мир вновь вни¬
мать взмахам крыльев птицы рока, которая парит в звездной выси
над князем конца мира сего:
Молчат знамения, ход звезд и птиц полеты,
Я Фридрих, бич мира сего.
Рим долго колеблется, дремлет в старых заблуждениях.
Он будет сломлен, и никогда главой земной ему не быть.
Так выглядели, по мнению автора строф, намерения Фридриха II,
но он и сам разразился мрачными угрозами в адрес «опьяненных ча¬
533
шей вавилонской римлян»! «Но рухнет сей Вавилон, падет Дамаск,
мехи кузнечные сгорят в огне, а трон, воздвигнутый к полуночи,
падет и низвергнется спесь его, развяжутся чресла его, обреченные
погибнуть ревностью нашего величия и блеска, ведь источник света
Господнего не угаснет, ведь мрак всякой тьмы рассеется и весь круг
земной покорится ему».
В обоих лагерях вполне представляли масштабы императорской
миссии и с ликованием либо с приступом бессилия воспринимали то,
что мощь этого Divus Augustus продолжает крепнуть, видели те вы¬
соты, которые он, презрев опасность, неутомимо преодолевает, по¬
этому и друзья и враги его вынуждены были уверовать, что носитель
диадемы властителя мира либо ниспослан самим Господом во спасе¬
ние, либо является проклятием для христиан всего мира. Необычай¬
ность происходящего ощущал каждый, толкование такого явления,
как император, десятилетиями занимало умы мира: был ли он ис¬
полнением чаяний эпохи, сеющим среди народов смуту тираном и
деспотом, Антихристом? Или же он столь желанный владыка мира
и Спаситель, который установит Царствие Справедливости? Только
такие мысленные конструкции в те времена могли быть применены
к повелителю такого масштаба, и впредь к этим готовым формам
мысленно относили все сделанное, прожитое и сказанное Фридри¬
хом И, рассматривая все происходившее сквозь призму исполнения
библейских, пророческих или сивиллиных прорицаний, касавшихся
и явления Спасителя, и прихода в мир Антихриста. И даже торже¬
ственное обращение к нему — Dominus mundi, теперь особенно часто
применявшееся, было крайне двусмысленным. Ведь «князем мира
сего» был Сатана. Так что в зависимости от принадлежности к той
или иной партии во Фридрихе II видели или источник всяческих
благ, или сеятеля абсолютного зла. В любом случае его признавали
тем, кто предсказан, и таковым, ожидаемым, он и оставался в умах
народов столетиями.
Теперь любой из врагов ощущал всю уникальность миссии Фрид¬
риха II, полагая: он — владыка, о котором даже малые мира сего зна¬
ют; большей мощи нет ни у кого, он — тот, кому не в силах людских
противостоять, а потому стереть с лица земли его может лишь Го¬
сподь, который его и послал. Это он — Молот мира, тиран, владею¬
щий вселенной, повелевающий на море и подчинивший обе стихии.
Только через такие представления становится понятным то почита¬
ние императора его верными сторонниками, когда для прославления
его персоны не стеснялись обращаться к любым образам и ссылаться
на любые события. Ведь угрозы Риму теперь завершались словами:
«Нам служит земля, повинуется море, по Нашему мановению ис¬
полняется все желаемое», и сторонники Фридриха сами даже пока¬
зывали, как именно следует отныне подчиняться. Поэтому импера¬
торскому окружению казалась просто непостижимым строптивость
Рима. «Рим покинула Всемогущая Тюхе,1 — говорилось в одном про¬
странном греческом рифмованном послании с угрозами. — Горе ему!
Со стенанием будет оплакано сие, ведь пришли беды от своеволия, а
лучшие и могущественные низверглись в худшее безвластие, лишая
себя цезарей... Трижды счастливый Рим, некогда затмевавший всех
своих блеском, а его цезари, покорявшие королей и сатрапов... Од¬
нако Он, властный и трижды счастливый повелитель Фрид-рих, Си¬
яющий, Чудо Мира (то Оаира тг\<; oiKoupevrig), обнимающий его пре¬
делы, ослепляющий врагов своими молниями, — ему служат земля,
моря и облака в небе, ему, прославленному справедливостью, Пре-
светлому... Его голос потрясает, а его колесницы гремят... Молнии его
сверкают в небе, сокрушая гордыню врагов... Все дрожит от поступи
его войска! Перешептывайся, Рим, искажая слова спасительной, ис¬
полненной Господа воли... Да вознесется он выше любого кедра... Да
будет им изгнан всякий испорченный род». Чиновники из Калабрии
изображали императора гневливым громовержцем, словно самим
Юпитером, очевидно обращаясь к усвоенным пышным фразам ви¬
зантийского стиля, однако не забывая и о том, как принято было кра¬
соваться выражениями и в императорской канцелярии: «Воистину
чтят его земля и море, его имя проносят ликующие ветры, его, как
истинного императора мира, пожалованного Господней властью, за¬
щитника любви, основателя права, хранителя справедливости, сына
Власти, что правит миром».
В этом пространном крестоносном манифесте властителя Иеру¬
салима Фридрих II превозносился словно Господь, повелевающий
ветрами и водами, покорно ему внимающими. Теперь последовали те
же похвалы, «ведь он опоясывает части света и соединяет элементы»,
а потому — чуть ли не воплощение Господа Бога. Сверхчеловеческие
силы — дьявольские — приписывали ему и враги его. И все это по¬
зволяло почитать его равным Богу: «Сила твоя, о Цезарь, не имеет
пределов, она превосходит человеческую, сравнима с Господней», —
так писал один из придворных. «Неси же венец, положенный сверх¬
человеческой стезе твоей», — выражался другой, а третий называл
его co-operator Dei, соратником Господа. Конечно, подобные фразы
вполне соответствовали стилю штауфеновского двора, однако они
' 1 м>1)1 им суд|.Г>ы (грсч.).
SJS
характерны не только для монархии. Сквозь эти порой довольно гру¬
бые восхваления просматривается и нечто истинное, то есть то, как
желал представлять себя вовне император, но прежде всего как он
желал выглядеть в глазах своих сторонников. И всегда сутью при¬
дворных восхвалений было одновременно и прикрывать, и обна¬
жать, ведь картины тех, кто слагал оды, вмиг могли превратиться
в насмешливую игру, если только воспринимать их слишком серьез¬
но, а то и буквально, но они опять-таки вновь могли обрести самый
серьезный оборот и прямой смысл, если только их попытается счесть
лишь придворной игрой любой чужак. Все знаки почтения выдавали
единую черту: сколь явно сверхчеловеческим и необычным даже для
императора почитанием пользовался Фридрих II. И ничто не может
убедить в этом сильнее, нежели глубокая обеспокоенность, которую
ощущали сторонники папы в связи с таким культом императора. Они
осуждали то, что он позволяет почитать себя как Господа Бога, на¬
зывает себя святым, позволяет целовать себе ноги и вообще намерен
основать империю во главе с собой как первосвященником. Ни одно
из этих обвинений не соответствовало действительности, в то же вре¬
мя ни одно из них нельзя было и полностью опровергнуть.
Но самое примечательное — это содержание данных восхвалений
и знаков почтения, шедших все по тому же кругу и довольно отчетли¬
во показывавших, в каких сферах хотели бы представлять императора.
Самым сатанинским и опасным для церкви было то, что последнего
Штауфена почти никогда не облекали в образы в довольно безвредной
старомодно-заумной манере его предшественников как deus de prole
deorum,1 но понимали его как «воплотителя намерений Господних»,
«как неугасимо просвещенного Божьим дыханием», то есть пользова¬
лись более насущной, христианской по духу и при этом якобы скромной
манерой, хотя оставался всего один шаг до статуса эманации, исполни¬
теля замысла Бога истинного, до Сына Божия, причем исполненного
высшего замысла, требующего всегда быть рядом с Искупителем. При¬
чем это была единственная возможность для появления убедительного,
но неоткровенного культа властителя в Средневековье, ведь христиан¬
ская эпоха, в отличие от языческой, имела лишь один образец для во-
человечившегося Бога — Спасителя. Подобных восхвалений удостаи¬
вались и прежние императоры: викарием Господа, вторым Давидом,
Sanctus и Divus называли в каролингское время императора и помазан¬
ника Божия, обращаясь к нему Christus Domini и Salvator Mundi2 и за¬
1 Здесь: посвященного в дела Господни (лат.).
■ Христос Божественный и Спаситель Мира (лат.).
536
являя, что император олицетворяет собой typus Christi Salvatoris.1 Сама
допустимость именно такого отношения к императору пока что была не
исчерпана, и даже враги порой невольно называли Фридриха «вторым
херувимом», отмечая «признаки схожести с воплощенным Сыном».
Все эти восхваления из-за частого и неуклонного их употребления об¬
ретали в голове Фридриха II особое звучание. Но особенно сказывалось
то, что тогдашний взбудораженный христианский мир и действитель¬
но ожидал царственного, схожего с Христом Мессию. Никто из после¬
дующих императоров никогда не занимал в надеждах на спасение при
Страшном суде такого места, как Фридрих II.
Направление высказываниям придворным указал сам импера¬
тор, а еще ранее его — Пьетро де Винья. Самым показательным до¬
кументом этого рода является Послание к Ези, императорскому Виф¬
леему. Когда несколько лет спустя в тяжелом положении оказался
окруженный со своим войском императорский наместник, он в том
же духе воззвал к повелителю: «Предки не ожидали с большей рети¬
востью пришествия Христа, как мы ожидаем Вашего, ведь чаяния ви¬
деть лик Ваш разгонят всякое причиненное нам зло, устранят горе¬
сти и выручат теснимых ударами множественной смуты. Так что мы
умоляем, как просили отцы наши, исполнить горячее желание: при¬
ди освободить и возрадовать нас, Ты, владыка всяческих доблестей!2
Яви лик свой и стань нашим спасением! Вот о чем мы стенаем, вот
что является предметом тяжких наших вздохов: оказаться наконец
под сенью крыльев твоих». А попавший в плен императорский но¬
тариус в своих бесчисленных просьбах о помощи к императору захо¬
дил и того дальше: «О пристанище спасения всех верных! На Вас, на
спасительные длани Ваши возлагаем мы наши надежды. О, дающий
жизни нашей живое дыхание, пробуждающий нас от смерти силой и
милостью своей! Пусть из мук наших благодать перейдет в Ваше серд¬
це: выведите же сынов Израилевых из Египта, пошлите вызволение
рабам Вашим... Ведь как Христос давал мученикам возможность сне¬
сти муки, так и мы терпим во имя Ваше... и многими мучениями по¬
крестили нас. И тела наши уж обессилили бы под испытаниями, если
бы не всесвятейший престол (императора) не укреплял их и не давал
надежды на спасение...» То же приравнивание к Господу Богу видно
на примере одного вызванного ко двору прелата с острова Сицилия,
одного из самых преданных сицилийских епископов, который «ше¬
ствуя по воде, придет к Господину своему».
1 Подобие Христа Спасителя (лат.).
В оригинале обращение меняется с «Вы» на «ты».
537
Годы спустя, после второго отлучения, подобный «стиль», в кото¬
ром придворные говорили об императоре и в беседах промеж собой,
проводя такие сравнения и пользуясь этими образами, стал чуть ли
не привычным, по настойчивости и частоте употребления его далеко
превзойдя все ранее принятое. Уже тот факт, что вслед за Восточной
Римской империей именно в рамках определенного придворного
стиля раз за разом старались говорить об императоре, обыгрывая его
подобие с Сыном Божьим, довольно отчетливо показывает, на какой
уровень возносили монарха, которого в придворных кругах и без того
считали властителем дум, и помимо Цезаря уместным было теперь
сравнение разве что с Христом, а не с Карлом Великим или любым
другим великим императором. Пьетро де Винья, сыгравший не по¬
следнюю роль в появлении такого образа монарха, а также более всех
осознававший степень духовной гегемонии императора, именно этот
творец эпоса подчеркивал свершения повелителя в духовной сфе¬
ре, провозглашая: «...он, счастливый во всем, всюду занятый делом,
устраняющий любые распри миротворец, был бы не способен сидеть
в одиночестве, не заботясь о народе своем», или ссылаясь на слова
Иеремии: «До конца соберу людей, словно виноград, которые долж¬
ны будут петь песнь тебе».1 В том, что Фридрих II вообще смог при¬
влечь интеллектуалов, которые бы прославляли его, признавая его
величие, было важно в конце концов только одно: он не только себя
полагал посланником Господа, но и их — пусть всего числом 12 — мог
причислить к таковым.
Здесь также самое веское слово принадлежало Пьетро де Винье
и его кружку из юристов, мастеров стиля и литераторов. И если ныне
начинается новая третья эра, после первой и второй эпох Адама и
Христа, то Пьетро де Винья, не колеблясь, указывал на своего цар¬
ственного господина как на подателя благ и героя этого времени
в мировой истории. Он прославлял его как властителя, «которому
облик человеческий придавала рука Господня, он видел в нем коро¬
ля, «который все поставит в рамки закона и порядка», он превозно¬
сил правителя, «которому можно позавидовать уже из-за тайны его
доблестей», «в чьей груди теснятся всевозможные достоинства, куда
проливаются потоки справедливости и сияют сверху сами небеса».
В итоге де Винья усмотрел в этом последнем правителе старой импе¬
рии и «первообраз добра»: «Наравне с ним свободен от искажений,
связывает элементы и опоясывает части света, здесь с пламенем схо¬
1 Аллюзия на Книгу Иеремии, 6: 9: «...до конца доберут остаток Израиля, как
виноград; работай рукою твоею, как обиратель винограда, наполняя корзины».
535
дится лед, сухое с влажным, гладкое с грубым, а прямолинейность
растекается в бездорожье».
Такой набор контрастов отличал ту самую aurea aetas, эпоху па¬
радиза, в которой смолкнут конфликты, распри и зависть, то время
мира, которого ожидали от императора-Спасителя. Поэтому лого¬
фет1 продолжал возвеличивать своего господина: «Ив его годы будут
рассеяны узы зла и посеяна прочная жатва мира: и ныне перекуют
мечи на орала, ведь Союз Мира покончит со всеми страхами». И в
этой вере в возвращение эпохи мира по всей земле при Фридрихе II
Пьетро де Винья был вовсе не одинок. “Cuius ad imperio redit aetas
aureo mundo”,1 2 — пел соловьем выходец из северной Италии, прово¬
дя явную аллюзию с пророчествами Вергилия, а другой итальянский
поэт в своем воодушевлении по поводу крупной морской победы
царственного Фридриха вдруг поместил его, Puer Apuliae, в контекст
великого вергилиевского пророчества об избавителе, обещавшем яв¬
ление божественного юноши, приносящего мир. Папу же тяжелое
поражение научит, утверждал поэт, какого рода мир еще ждет его по
окончании боев: “et Puer Apuliae terras in pace habebit”.3
Забытое на три десятилетия юношеское прозвище Фридриха II —
Puer Apuliae — теперь было явлено вновь, ведь оно позволяло сослаться
на пророчество об обещанном Мессии, сыне Божьем, которого — вме¬
сто средневековой традиции, имевшей в виду Христа-мальчика, — те¬
перь искали или даже узнавали в Цезаре Августе. Вот так миф, поэзия
и пророчества сплелись вокруг того императора, что освободил Гроб
Господень и теперь вел борьбу с развращенным клиром. Во взаимном
проникновении эти старинные образы, снова изготовленные в люд¬
ской биографии, стали мифом об императоре, построенном вокруг
Фридриха II. И здесь можно снова увидеть, как ближайшие сторонни¬
ки на глазах всего мира и еще при жизни своего героя творили из ма¬
териала, данного им эпохой, будущую легенду, которую, правда, этот
герой еще должен был так или иначе сначала прожить до конца.
В соединении культа императора-Мессии с сицилианским куль¬
том Юстиции и при отнесении обоих к личности Фридриха II воз¬
никал особый человеческий и государственнический смысл возве¬
личивания императора. Перебирая письма, которыми обменивались
1 Этот византийский титул употреблялся и в Сицилийском королевстве, так
что им был пожалован и Пьетро де Винья.
2 «Чьи повеления век золотой предвещают» (лаш.). Цитата из «Энеиды»
Вергилия, а точнее, из набора Вергилиевых строф («Оракул Вергилия»), употреб¬
лявшегося в Средние века как инструмент гадания.
3 «И юноша Апулийский землю в мире содержит» (лаш.).
539
друг с другом придворные, можно обнаружить своего рода «тайное
учение», некое явное единомыслие, с которым чествовали связыва¬
емое только с Фридрихом II таинство Юстиции; при таком примеча¬
тельном взаимодействии здесь усматривается и кое-что еще. В созда¬
ваемом культе Юстиции и императора придворные видели вовсе не
светскую церковь Пьетро де Виньи, да и вообще не трансформацию
реальной политики, а особую, общую для всех конвенцию, или обя¬
зательство, становившуюся тем теснее и прочнее, чем более уверя¬
лись в «ложности» папы и в «истинности» Фридриха как Христова
наместника, считая теперь его тем более ответственным за процве¬
тание государства, ведь святость церкви оказалась под угрозой быть
опороченной действиями первосвященника. И то, что Петром, кня¬
зем апостолов нового царственного Спасителя, был назначен Пье¬
тро де Винья, уже было достаточно наглядно. Цена поста гроссхоф-
рихтера и титула императорского логофета становилась все выше и
выше. Ведь де Винья теперь был «словно сошедший с горы Синай
законодатель Моисей, который принес людям данное ему небесами
количество заповедей»; он был «второй Иосиф, которому как верно¬
му глашатаю величайшего властителя, чьей власти покорны Солнце
и Луна, вручено управление империей, обнимающей весь круг зем¬
ной», и он был Петр, «который как носитель ключей от царствия
закрывает то, что никто не в силах отпереть, и отворяет то, что ни¬
кому уже не закрыть». «Петр, жалкий простой рыбак, — писали тог¬
да, — стал князем апостолов, бросив свои сети, ведь он последовал
за Господом... однако этот законодатель Петр никогда не отступит от
своего господина. Тот галилеянин трижды отрекся от Бога... Но этот
капуанец далек от того, чтобы отречься от своего владыки даже еди¬
ножды». И более того, весь ход размышлений при дворе, его полусе¬
рьезный игривый тон хорошо виден в письмах одного из придворных
самому де Винье: «И вот сказал тогда Господь: „Петр, любишь ли ты
меня? Паси же овец моих“. И так хотел господин, что любит справед¬
ливость, на камне сем основать Юстицию, вручая бразды правления
и закона над своим народом Петру, поставив Вас соблюдающим За¬
кон. И чтобы показать это еще отчетливее, господин ныне поставил
Вас перед лицом предстоятеля, но и преобразователя церкви, на кото¬
ром — до тех пор, пока ложный викарий Христа искажает врученное
ему наместничество и тем многим вредит славе, имуществу и жизни
многих... Истинный же наследник Петра правит справедливостию...
Так что остается Вам, даже если тяжка Вам доля эта, ведь Вы к ней
никогда не стремились и не могли привыкнуть, а поэтому она ныне и
гнетет Вас, все же познать сию стезю, а потому остается ответить толь¬
540
ко: „Господин, ты знаешь, что я люблю тебя. Если я могу быть полезен
народу твоему, то служить не откажусь: пусть будет по воле твоей" ».
Однако не следует на этом основании, как порой предполагают,
всерьез считать, что Винью намерены были сделать папой римским
или антипапой, хотя здесь он и описывается как своего рода анти¬
папа, как глава «императорской церкви», юридической священни¬
ческой иерархии. Сквозь совершенно неприкрытую, полушутливую-
полусерьезную лесть, когда придворный напоминал своему патрону
о его высоком долге и увещевал: папа абсолютно непригоден, то есть
ты теперь, как истый Петр, должен исполнять эти обязанности, —
даже сквозь это пробивалась насмешливая придворная манера, но
при этом и высокое чувство ответственности и самосознание, что
царило при дворе, а также недремлющее знание о том, сколь силь¬
ным источником особого интеллектуального устройства может быть
уже созданная императором иерархия юристов и чиновников, а не
только возглавляемая папой церковь. Итак, мантия против мантии,
одна корпорация против другой корпорации (Наполеон также задей¬
ствовал судей против священников) — все это уже вполне понимали,
пусть и в несколько иных образах, и при дворе Фридриха И.
Конечно, облечь все это в слова и наделить смыслом тогда было
возможно лишь в терминах представлений о единственной в своем
роде империи духа, которую могли себе представить: о церкви во гла¬
ве с самим Христом, ее царем. Поэтому-то церковные приемы, кото¬
рыми воспользовались для внецерковных церемониальных торжеств
в честь духовного властителя, быстро сменились празднествами в
честь военного триумфа императора вполне язычески-цезариан-
ского духа. Можно понять и то, что само государство воспринимали
как аналог церкви для императора, imperialis ecclesia, провинции же
воспринимали как епископства, а продажу должностей — как симо¬
нию. И тогда шли еще дальше и заявляли о том, что церковь импе¬
ратора, основанная Петром, являет себя «когда дух Его Величества
(императора) крепнет за общей трапезой с последователями». И тут
можно вспомнить о высшей миссии справедливости, о таинстве и
sacratissimum ministerium, так что под диковинные торжественные
церемонии при заседаниях высших судов пытались воплотить в об¬
разе императора дух самого Закона, да и сам он, по поверью, шепотом
передавамому логофетом Пьетро, при звуках колокола немедленно
вставал на колени вместе с общиной молящихся. Самое важное в со¬
отнесении Фридриха II с Сыном Божьим заключалось, однако, в об¬
ратном истолковании абстрактно-государственного в человеческое:
государственные узы за счет веры в личную миссию Фридриха как
541
Спасителя вновь целиком оказывались в сфере личностного и люд¬
ского, в ореоле веры неофитов в некогда жившего на земле человека
и в то, что он был ниспослан. Эта вера, которая в иных обстоятель¬
ствах явно нашла бы через чудеса и своих святых, но никогда — им¬
ператора кроме самого Фридриха И, который хоть и не совершал
чудес, но считался «преобразователем» и «Чудом мира». Поэтому
совершенно невозможно было обойтись без того, что к нему стали
относиться как к святому, добавив к его титулам и обращение, при¬
нятое у византийских императоров: «Живи же, живи именем святого
Фридриха в народе, внуши подданным истовое почтение и вложи
в них благодать Веры, матери самой верности, дав образец предан¬
ности и покорности».
Самым пышным и цветистым посланиям с заверениями в пре¬
данности от придворных можно было бы не придавать такого значе¬
ния, если бы эта манера прославления Фридриха II в кружке де Ви¬
ньи ограничивалась лишь вопросами стиля и красноречия. А это было
не так. Этот первый «культ внецерковного святого», ныне живущего
человека, привел к чему-то совершенно особенному: к увековечива¬
нию и представлению его в изобразительном искусстве. Те словесные
орнаменты, присутствующие в письмах придворных чиновников,
неприкрыто и однозначно проявлялись в произведениях нового ис¬
кусства, того примечательного своим расцветом раннего Ренессанса
в южноитальянской пластике, начавшей вдруг пробуждаться словно
по волшебству, в этих тщательно охраняемых и закрытых от посто¬
ронних райских садах Фридриха И, в его наследственных сицилий¬
ских владениях.
Но и новая пластика не стала исключением для закона, который
изобразительное искусство получило от развивающегося тогда куль¬
та, тем более на стадии его зарождения. Почти все без исключения
крупные достижения южноитальянско-штауфеновского творчества
появились лишь в последние десятилетия жизни императора, то есть
когда после триумфа Кортенуова окреп его культ, приобретя цере¬
мониальное оформление и начав превращаться в узком кругу при¬
дворных в более личностно и человечески воспринимаемый культ
самого Фридриха. И насколько изобразительное искусство вообще
входило в состав штауфеновского культа божественного императо¬
ра, ведь «получивший человеческое обличье рукой самого Господа
властитель» сторонникам своим показался бы за счет него более на¬
глядным и близким подобием Господа, нежели во время торжествен¬
542
ных процессий, когда он на глазах у всех сидел во всем грозном своем
божественном величии как высший судия и законодатель, являя со¬
бой единение с Богом, а теперь в нем, в безгрешном Сыне, Господь
являл Закон людям! В литературе указывалось на высшую миссию
императора, на «вечерю с апостолами» и на основание imperialis
ecclesia с помощью Петра, ближайшего соратника. И сами произве¬
дения искусства, изображающие человека в его «идеальном», то есть
богоподобном, обличье, ничего иного означать не могли. В те годы,
когда появился этот торжественный ритуал, и Винья, в итоге пожа¬
лованный необычайным титулом логофета, выступал в качестве по¬
средника и глашатая императора, во дворце Неаполя появилось изо¬
бражение — словно рельеф этой сцены. Оно, правда, не сохранилось,
однако сохранилось весьма подробное его описание. На заднем плане
восседал на возвышении император, а рядом с ним скромно примо¬
стился Пьетро де Винья, на переднем плане — коленопреклоненный
у ног императора народ. Толпа желала справедливости от императо¬
ра, объяснял хронист, и там же была надпись:
CAESAR * AMOR LEGUM * FRIDERICE PIISSIME REGUM *
CAUSARUM * TELAS * NOSTRARUM *
SOLVE * QUERELAS1
А тот, к кому обращались, — то есть обязанный распутать паутину
склок, причем его и показывали как ткущего справедливость, — ука¬
зывал, однако, на судью Пьетро де Винью, то есть вестника небесных
заповедей, словно отвечая: «В спорах ваших обращайтесь к нему. Он
явит вам справедливость или попросит о том меня. Винья его прозви¬
ще... Пьетро, судья, так зовут его».
Однако и без этой пояснительной надписи вполне наглядно пока¬
зано, что именно здесь изображено: это император in cultu justitiae,1 2
являющийся источником того, что потом осуществляется шаг за ша¬
гом. И как между императором и Господом посредницей является
сама Юстиция, так и между олицетворяющим справедливость импе¬
ратором и народом посредником служит судья Пьетро. Вот так следо¬
вало изображать повелителя во всех высших судах. И самое важное
то, что здесь наглядно изображается происходящее при жизни, а не
выдуманные картины.
1 Цезарь, возлюбивший закон, благочестивейший правитель Фридрих, устрой
наши дела, разреши споры (лат.).
2 в служении справедливости (лат.).
543
Неизвестно, насколько это изображение в неапольском дворце
приближалось к античным образцам. Однако все изобразительное
искусство Фридриха II, не говоря уже о личных его пристрастиях,
выказывает самое искреннее стремление к древности. Ведь здесь,
в Сицилийском королевстве, папском лене, устроенном словно в на¬
смешку над церковью, впервые появилось то государственное и чисто
«профанское» изобразительное искусство, как будто никакой церкви
не было вовсе. В принципе это колыбель западного «профанского»
искусства, если понимать здесь под «профанским» то, что противо¬
поставляется церковно-религиозным представлениям. Ведь светско-
государственное искусство в государстве Штауфена было отнюдь не
менее святым.
Здесь виден решающий прорыв вообще к новому искусству, а так¬
же новый стиль: неожиданно плотное следование Античности, об¬
условленное обмирщением и огосударствлением до того исключи¬
тельно церковного в Средневековье искусства. После того как любые
изображения на протяжении тысячелетия так или иначе были связа¬
ны с церковью, служа лишь прославлению Спасителя из иного мира
и его последователей, святых (и даже изображения правителей, как
правило, встречавшиеся в капеллах и соборах, были не исключением
и служили опять-таки славе Искупителя), впервые крупная монумен¬
тальная пластика передавала смысл, жизнь, радость и право на зем¬
ное существование исключительно в светском государстве. Это было
возможно лишь благодаря культу Фридриха II, который оставался за
пределами церкви, среди мирян, но при этом прославлялся наравне
со святыми, как тот, кто обновит дело Спасителя, словно другой Сын
Господень. И здесь уже не было нужды указывать на славу импера¬
тора, изображая сверхъестественного и трансцендентного Спасителя
и Владыку мира, ведь монарх и без того был прямо и вполне телесно
изображен на картине.
Тем самым тесная связь с Античностью и античной манерой ви¬
деть и изображать человека возымела последствия и в другом смысле.
В отличие от любого церковно-иератического искусства, где всегда
сначала изображался Господь небесный и лишь после переходили к
прочему сюжету, теперь живо писали именно божественного челове¬
ка как владыки Вселенной, такого как есть. Реалистичность и телес¬
ность в искусстве, некогда совершенно вытесненные прославлением
внеземных сфер и замененные символами, знаками или схематиче-
ски-застывшими образами, теперь стали самым важным, и уже тща¬
тельная чеканка золотых монет являла, что изображение — а точнее,
«схожесть» — уже не может быть чем-то второстепенным: «...ведь на
544
новых деньгах суть память об имени Нашем и Нашем величии, они
должны впредь являть взору изображение Наше... чтобы частые
взгляды на них усиливали верность и воспламеняли преданность
чувств». Да и насчет штампа печати говорилось: «Оправданием от¬
печатанному в воске или металле изображению повелевающего
служит искреннее побуждение человека с помощью его приказов, в
которые вложена его сила, добиться их исполнения, дать веру в них
и тем, кому они адресованы». На печатях изображение пока, как пра¬
вило, было еще «символом», то есть удостоверяло отданный приказ,
но чем более схож был образ с обликом повелевающего, тем сильнее
должен был быть эффект, которого добивался император. Ведь уз¬
навание его личности должно было возыметь то же действие, что и
лицезрение императора, то есть заставить напрячь все силы ради ис¬
полнения, как ранее это было с изображениями милостей Господних
в делах религии.
Вырванная из оцепенения религиозной символики и статики,
вновь соприкасаемая с пульсом жизни, штауфеновская пластика те¬
перь целиком обратилась к Античности, ведь ее памятники в «про-
фанском», опиравшемся только на себя государстве уже не нужда¬
лись в христианском переосмыслении и привязке к загробной жизни:
кесарь был кесарем, и на всех изображениях не Творец короновал
его, а он сам выступал на передний план. Осознание того, что всякое
творение существует само по себе, sua virtute, живо, наполнено Бо¬
жественным промыслом и подобием, здесь, конечно, объединилось с
новым отношением к искусству, шедшим непосредственно от импе¬
ратора. Ведь Фридрих II, любивший наблюдать за анатомией живот¬
ных и людей, как едва ли кто-либо другой из ученых людей прошло¬
го, при своей внутренней сущностной схожести с цезарями обладал
и даром восприятия искусства их эпохи. Он приказывал всюду разы¬
скивать образцы античного искусства, которые выставлял в галереях,
дворах и покоях своих замков в Апулии. Из окрестностей Рима, из
Гроттаферраты, он приказал вывезти в Апулию бронзовую корову, а
также бронзовую мужскую статую. Из Неаполя рабы на своих плечах
с величайшей осторожностью переместили античные скульптуры в
замок в Лучере. Теперь памятники искусства языческой эпохи нахо¬
дились чуть ли не во всех императорских замках. Высоко во внутрен¬
нем дворе Кастель-дель-Монте был высечен рельеф, где еще в наше
время можно рассмотреть лошадей и всадников: возможно, это сцена
охоты Мелеагра,1 часто изображаемая на античных саркофагах. По¬
1 Имеется в виду миф о Калидонской охоте.
545
добное содержится в соборе Палермо, где по приказу Фридриха упо¬
коилась его первая супруга Констанция Арагонская.
Однако император не довольствовался только этим. Его скульп¬
торы должны были создавать новые творения по античным об¬
разцам, так что некоторые сохранившиеся фрагменты скульптур
и бюстов из Кастель-дель-Монте явно представляют собой копии
старинных работ. Простым подражанием Античности дело не огра¬
ничилось. Необычное задание получили апулийские каменщики,
которые должны были, постоянно имея в виду памятники древно¬
сти, работать, черпая вдохновение из живых примеров. И порой дей¬
ствительно начинает закрадываться сомнение: а не видишь ли перед
собой настоящие античные шедевры времен Римской империи? Но
существуют некоторые детали, указывающие на XIII столетие. «Не¬
утолимая жажда» императора обновить прежнее величие цезарей,
поставив себя в вереницу августов, ведь лишь с ними он намерен был
равняться, привела к появлению настоящих шедевров: пластичных
скульптур, сравнимых с античными образцами, которых не знало
до того искусство Средневековья. Со времен римских императоров
не было никакого обожествления государства, да и вообще не могло
быть никаких государственных культов вне церкви, культов, которые
требовали бы особых образов и подавались как идеал государствен¬
ного устройства. Проживал ли на землях Запада к тому моменту хоть
один христианский правитель, полагающий необходимым ставить
ради прославления себя лично и государства вообще величествен¬
ные триумфальные арки, да еще и с изображениями верных своих
соратников? Кто возжелал бы подобного, не говоря уже о смелости
воплотить это?!
Однако о дерзости устроить церемонию триумфа в эпоху, когда
триумфатором мог быть только один человек, тут и говорить нечего.
Уже несколько лет, с 1234 г., были заняты оборудованием у Капуи
сильного предмостного укрепления, которое бы прикрывало пере¬
праву через Вольтурно на Аппиевой дороге. Сами укрепления, про¬
ект которых выполнил собственноручно император, были в общих
чертах завершены в 1239 г. Примерно в это же время, вероятно, когда
Фридрих с триумфом возвращался в свое королевство, он мог укра¬
сить ворота у моста скульптурами, превратив их в особый монумент.
Около 1247 г. этот «роскошный мраморный портал» был окончен,
став самым известным и восхваляемым на протяжении всего Ренес¬
санса памятником штауфеновского искусства на юге.
И здесь важно вспомнить не об арке Траяна в ближнем Беневен-
те. Как раз связь между укреплениями и триумфальными воротами
546
указывает на параллель с Кастель-Нуово в Неаполе, который двумя
столетиями спустя приказал возвести благородный арагонец Аль¬
фонсо I,1 бывший в известной степени наследником Штауфенов. Из
сообщения: «Две башни удивительной мощи, красоты и силы» рас¬
полагались по бокам проезда через капуанские ворота. Все было об¬
лицовано мрамором или сходными породами камня, а блоки — как
и в прочих императорских постройках — были столь хорошо подо¬
гнаны, что заделанные свинцом швы были почти незаметны. Релье¬
фы были посвящены победам и триумфам Фридриха И. Городская
сторона ворот была украшена большим количеством герм, а своды
арки — увенчанной лавровым венком головой Юпитера, возмож¬
но, взятой из недалекого амфитеатра Капуи. Внешняя сторона была
еще роскошнее, ведь она была обращена к подъезжающим к Капуе
по Аппиевой дороге. Здесь в нишах были выставлены великолеп¬
ные статуи, причем все — работы скульпторов императорской шко¬
лы. Пластика фигур была не всегда точной, однако все указывает на
то, что стоявшая наверху статуя женщины была в двойную, если не в
тройную, величину, на что указывает сохранившаяся мощная голова.
Черты являют собой образ величия, а более внимательный взгляд об¬
наружит сходство с обликом фарнезской Юноны.1 2 И все же при всех
античных чертах колоссальной фигуры деталями она явно отходила
от древних образцов. Это женское божество рукой указывало на свою
грудь, где вместо сердца был императорской орел (явно в виде укро¬
щенной свирепой птицы, как на монетах), прикрепленный особыми
зажимами и крючьями».
Но не только этим орлом указывалась тесная связь богини, вен¬
чавшей всю постройку, и императора, который восседал в нише под
ней на троне. Сохранился лишь остов этого изображения императо¬
ра — французская революционная армия отбила голову, — однако
даже эти остатки скульптуры в натуральную величину позволяют
сделать определенные выводы. Так же как и на августалах, он был
завернут в тогу римских императоров, однако сказывались и веяния
времени: император, безбородый и, как показывает одна гемма, с
весьма моложавым лицом, восседал на троне, спокойно и задумчиво
рассматривая прибывавших. Предплечья у него были в том же по-
луугрожающем-полублагословляющем жесте, как на некоторых изо¬
1 Альфонсо I был королем Неаполя в 1435—1458 гг., завоевав его у Анжуй¬
ской династии, чем объединил Сицилию и Неаполь впервые за 150 лет, а коро¬
лем Арагона, Сицилии и Сардинии (Альфонсо V) — с 1416 г.
2 Целый ряд шедевров античного искусства был обнаружен при папе рим¬
ском Павле III (1534-!549)> который был представителем рода Фарнезе.
547
бражениях Христа, а два пальца одной руки подняты. Один хронист
отмечал: «....словно из его рта уже готовы были вырваться слова су¬
рового предупреждения из строк», написанных полукругом над его
головой. Это было двустишие, верхняя его строка, сочиненная гекза¬
метром, явно касалась восседавшей над императором богини, кото¬
рая говорила:
По желанию цезаря я поручусь за согласие в королевстве.
А Фридрих далее пентаметром отвечал:
Сокрушу я во прах, как прознаю, кто вздумал на то покуситься.
Эти строки, наряду с орлом, связывали богиню и Фридриха II.
На тех, кто стоит выше этого величия, возвышаясь над властителем
мира, но при этом образуя с ним единство, указывали еще две фи¬
гуры, стоявшие справа и слева от императора и явно чуть ниже его
(видимо, над башнями), получив место согласно общей иерархии, то
есть лишь в виде бюстов и явно всегда справедливо отождествляясь
с двумя императорскими гроссхоф-рихтерами: Пьетро де Виньей и
Таддеусом из Сессы. Причем и над соседними нишами шли полукру¬
гом стихи, тоже гекзаметром:
Спокойно вступай, тот, кто жил без изъяна!
Так требовательно заявлялось над одним из изображений, в то
время как другое грозило:
Кто не верен, тот бойся изгнанья, в цепях жизнь окончишь!
Та самая женская фигура некоего божества, которая позднее
стала символом гордости и олицетворением города Капуи, едва ли
могла представлять кого-либо кроме Justitia Augusti, неотделимой от
цезаря, но превосходящей любого из людей и даже возвышающейся
над повелителем Вселенной: через императора она отдавала прика¬
зы судьям. И здесь, таким образом, Фридрих оказывался представлен
поистине как «отец и сын Справедливости».
В своей трехуровневой общей композиции капуанские ворота
указывают на ровно те же события, что и изображения во дворце
в Неаполе, где народ в благоговении опускается перед императором
на колени как перед воплощенной Юстицией. Изобразить народ как
54$
«паству» в недоступном простонародью дворце было по-своему не¬
обходимо, а на триумфальных воротах ровно то же могло вызывать
ощущение противоречия, ведь вписанный в общую концепцию про¬
стой народ должен был проезжать через эту арку и не падать на ко¬
лени под грозящим ему Страшным судом, но хотя бы, наблюдая, за¬
думываться о нем. То, что Фридрих II здесь являлся перед народом
не просто, как обычно, словами закона, но и через образ его, при¬
званный вызывать у народа почтение перед императорской властью
от Бога, то есть воздействием зрительным, «ведь созерцание произ¬
водит на человека большее впечатление, нежели то, что поступает
через слух», это подтверждал и хронист, который вполне непосред¬
ственно ощутил предполагавшийся императором эффект: «...к по¬
чтению проезжающих через ворота были там выбиты грозные стро¬
ки стихов, к назиданию тем, кому изображения и были обращены».
И здесь можно вспомнить о «славном в величии своем, страшном
в могуществе», которое передавал южноитальянско-сицилийский
образ пантократора-Вседержителя, или Эммануил,1 восходящий
к византийским канонам изображения Христа с его несколько прон¬
зительным, неподвижным, чуть ли не жестоким взглядом, который
строго внушал необходимость возлюбить ближнего, скромно, почти
стыдливо, но через страх перед мечом и книгой законов, которые
были в руках этого одновременно грозящего и благословляющего.
И Фридрих II желал добиться такого же устрашающего эффекта.
Сицилийское королевство мира, царство справедливости, в которое
попадали, въезжая через эти ворота суда над сим миром, по словам
де Виньи, удалось возвести к величию лишь «страхом, что внушал
император, который сумел все и вся исправить и держать в порядке
чередой своих побед». Это было настроение, весьма близкое автору
стихотворных надписей на воротах, открывавших путь в державу, где
правит божественная справедливость.
Переосмыслить триумфальную арку античного образца в цер¬
ковно-аллегорических категориях было естественно для той эпохи.
В Gesta Romanorum1 2 старом сборнике церковных легенд, сначала
вполне верно описывается этот портал со всеми его изображения¬
ми, однако затем следовало специфическое истолкование: импе¬
ратор, говорилось там, суть Господь наш Иисус Христос. Мрамор¬
ные ворота — это святейшая церковь, через которую вступают в
1 Одно из пророческих имен Иисуса Христа.
2 «Римские деяния», сборник легенд для монастырей, составлены в конце
XIII - начале XIV в.
549
Царствие Небесное. Женская фигура, то есть Юстиция, — это одна
из ипостасей Девы Марии. Вполне логично, что и бюст де Виньи
расценивался как изображение Иоанна Богослова. Даже придвор¬
ные вряд ли смогли бы представить смысл этой постройки в более
благоприятном для императора духе. Однако намерения благоче¬
стивого составителя сборника были совершенно иными: следовало
лишить опасного языческого смысла и эту постройку, и детали его
убранства, где не было ни единого христианского символа (даже на
императоре была не корона с крестом, а скромная римская зубчатая
диадема), проведя ее «воцерковление». Однако и здесь добились
лишь того же, что по другому поводу писал о Фридрихе II один из
кардиналов: «...об него и камни папских баллист обращаются в со¬
лому, ведь он злато папской анафемы обратил в прах, облачился
лучами солнца и не боится ни молний разгневавшегося Господа,
ни колебаний земли...» Конечно, такое новое направление в искус¬
стве было крайне подозрительно для церкви, так что вскоре пап¬
ская партия впала в настоящее неистовство, и гибеллинов стали
обвинять в идолопоклонстве и ереси, и даже Данте не пощадили:
он будто бы кадит фимиам восковым статуям. Разумеется, церкви
казалось неслыханной гордыней то, что тот же император, что от¬
рицал всеобщее бессмертие души, приказывал «увековечить брен¬
ное тело ради неувядаемой памяти» в камне. «Фридрих осмелился
менять законы и времена», — так выражались в папском окружении
о «Преобразователе мира».
Без прославления властителя ойкумены и мирового судии си¬
цилийский стиль в пластическом искусстве попросту не возник бы,
причем это было столь важное для него условие, что со смертью
Фридриха II, если не считать нескольких незначительных его эпи¬
гонов, подражавшее Античности направление в искусстве ваяния
на юге быстро иссякло. Первый импульс к пробуждению антично¬
го наследия исходил от государства, ведь только в нем можно было
почерпнуть образец для возвеличивания последнего; с окончанием
эпохи Штауфенов повсеместно последовала «готическая реакция».
Еще многие десятилетия светскому, «профанскому», искусству не
хватало осознания необходимости, а потому и возможности для
новых попыток прославления богоподобного человека, ведь толь¬
ко один Штауфен, выстраивая свою божественную империю, смог
добиться продвижения по этому пути. Человек как таковой все еще
не считался достаточно важным, так что без императора — а только
он считался тем, «что существует само по себе и не является частью
другого», — не было и должного импульса. Не хватало и смыслового
550
наполнения крупных государственных монументов, не было осно¬
ваний для пластики без властителя мира. Волшебное очарование
вдруг вспыхнувшего на юге цезаревского великолепия вместе с
Фридрихом II и исчезло, сгорев словно ужасающий своей красотой
протуберанец самого Люцифера.
По крайней мере часть чуда заключалась в том, что Фридрих на¬
шел художников, которые смогли выполнить такой необычный заказ
и довели его до воплощения. Творения императорских скульпторов
достигли такого уровня, что еще долго никто не мог его восстано¬
вить. Самое удивительное было то, что Фридрих II лично подбирал
мастеров в своем Сицилийском королевстве, собственной персоной
убеждаясь в достоинствах не только поэтов, но и скульпторов. Конеч¬
но, остается загадкой, каким образом императору удалось добиться
таких умений от простых апулийских каменотесов. Однако ему не¬
обходимы были такие навыки для прославления государства, для
культа государственности, так что из этой необходимости и родилась
возможность. Хотя часть имен мастеров из Апулии и Капитанаты
дошла до нас, однако это не слишком облегчает дело. Ведь не в них
был источник вдохновения. Этих скульпторов заставлял обратиться
к Античности император, так что первой настоящей школой, плано¬
мерно направляемой волей ее создателя в сторону заимствования
античных образцов, были императорские мастерские ваятелей в Апу¬
лии. Без давления со стороны монарха всякое подражание древности
у сицилийских каменотесов быстро иссякло бы, хотя сын имперско¬
го каменщика и протомагистра Бартоломео из Фоджи смог создать
столь благородный памятник искусства, как замечательный бюст Си-
шельгаиты из Равелло.1 Исключением здесь может стать лишь один
пример: Никколо Пизано.
Сегодня бесспорным представляется по меньшей мере одно:
Никколо, позднее осевший в верной императору Пизе, был родом из
Апулии. Вазари, который считал, что скульптура Ренессанса начи¬
нается именно с этого ваятеля,1 2 вообще полагал, что он был как-то
связан с сицилийской школой и с автором ворот в Капуе, что вряд ли
можно считать невероятным, ведь первая крупная работа Никколо —
кафедра баптистерия в Пизе — была создана в 1260 г., а до этого он
1 Сишельгаита Салернская (1040—1090) была женой основателя норманн¬
ской державы в Сицилии и южной Италии Роберта Гвискара, славилась как вои¬
тельница.
2 Джорджо Вазари (1511—1574) был не только живописцем и архитектором,
но и автором «Жизнеописаний», ставших первым трактатом по искусствоведе¬
нию.
551
мог работать безвестным помощником при имперских скульпторах
на своей малой родине, обучаясь у них. Не столь важно, был ли Ник¬
коло Пизано тем, кто прямо или косвенно принес в Италию новое ви¬
дение, но, безусловно, тяготение к Античности в изобразительном
искусстве, так же как и в поэзии, распространялось с юга на север, из
Сицилийского королевства в государства верхней Италии. При этом
бросается в глаза, что новая поэзия и новая пластика смогли пустить
корни именно в имперских городах Италии; первые работы Никколо
того времени были созданы в Пизе, Сиене, Пистойе, на которые тогда
как раз был наложен папский интердикт.
Вазари сообщает, что Никколо Пизано был мастером, копировав¬
шим античные вазы и саркофаги. Однако где же в Италии, да еще
с такой планомерностью, можно было заниматься этим, как не в им¬
перских мастерских ваяния в Апулии, где Фридрих II попросту обя¬
зывал это делать? И кто мог открыть глаза апулийским, а через них и
итальянским мастерам на древние памятники и изображения, научив
ценить их, если не тот, кто приказывал «черпать новую воду из старых
колодцев»? Фридрих II не держал в руках резец и молоток... И все же
скульпторы были его творением, его учениками, так что когда совре¬
менный французский историк искусства восклицает: “C’est Tempereur
qui a ete le vrai sculpteur!”,1 то, разумеется, нет оснований усомниться,
что великий государственный деятель создал помимо новой поэзии
и архитектуры еще и новую пластику. К тому же таинство ваяния мог¬
ло бы развиваться и проявлять себя как особая отрасль лишь в стро¬
гом единении с текущими государственными потребностями.
Итак, Штауфен, которого прославляли как подобие Господа и
который был живым воплощением того, что человек — мера всех ве¬
щей, возвеличивал свое государство, а также себя тем, что сознатель¬
но создавал новую пластику, основанную на подражании языческим
образцам. Примерно в то же время в церковном искусстве возникла
и новая живопись, основанная на возрожденном раннехристианском
мифе о служении. Прославление святого Франциска — так полагали
уже в Новое время — привело к появлению новой «готической» жи¬
вописи, которая возвращалась к человеческим истокам совсем с дру¬
гой, христианской стороны.
В марте 1240 г. Фридрих II вернулся в свои наследственные си¬
цилийские владения, однако все его помыслы и планы были заняты
1 «Это был император, который и сам был настоящим скульптором!» (фр.).
552
обустройством всеиталийской монархии. Несмотря на пятилетнее
отсутствие, несмотря на четыре года боев в северной и центральной
Италии, он остановился на отдых в своей любимой Сицилии лишь
на несколько недель. «Столь сильная любовь и попечение влечет
Нас к умиротворению Италии... что удержать нас не могут ни уют
нашего королевства, ни любое отдохновение не несет покоя. После
того как Мы с последовательностью и твердостью завершили в ко¬
ролевстве труды Наши, связанные с решением еще более крупных
задач, Мы поскорее проехали в Сицилию без отдыха, что может быть
лишь вреден для деяний Наших, в летней жаре и лагерной пыли,
избегая всякой опасности для Нашей персоны и для наших верных
спутников».
После придворного съезда в Фодже, перераспределения всех по¬
стов в Сицилии и оглашения ряда новых законов Фридрих II уже в мае
1240 г. стоял лагерем с вновь набранной армией под Капуей. В июне
он двинулся к границе Папской области. Движением войск и опусто¬
шением римской Кампании он намеревался побудить папу к миру,
а римлян к тому, чтобы они открыли ворота. Однако в последний
момент императору пришлось изменить планы: в Рим прибыл но¬
вый гроссмейстер Немецкого ордена Конрад Тюрингский, посланник
светских и церковных владык Германии, который вновь — как и не¬
когда после крестового похода — надеялся выступить посредником
между императором и папой.
Действия папы до сих пор никакого эффекта на Фридриха II не
возымели. За счет слишком частого обращения к такому средству,
как отлучение, последнее превратилось уже не в столь опасное ору¬
жие, как прежде, когда подданных освобождали этим от присяги на
верность. И хотя формула отлучения каждое воскресенье продолжа¬
ла оглашаться со всех кафедр христианского мира под звон колоко¬
лов и при свете свечей, в том числе и в зарубежных странах, делалось
это лишь вынужденно. Но именно в тех государствах, где оглашение
буллы папы Григория об отлучении казалось особенно важным, то
есть в землях империи, возникло довольно много противоречий и ос¬
ложнений. Бесчисленные коммуны Италии не раз подвергались ин¬
тердикту за самые разнообразные прегрешения, поэтому в них бого¬
служения не проводились. Каждый город, что переходил на сторону
Фридриха II, тут же подпадал под отлучение, но было весьма сомни¬
тельно, чтобы на имперской территории в Италии хоть один епископ
осмелился прочесть анафему: во всем Сицилийском королевстве
вряд ли какой священник подверг бы свою жизнь и свое благосостоя¬
ние подобной опасности. Кроме того, приверженцы императора, на¬
553
пример архиепископ Берард Палермский, тоже были отлучены, так
что как только один из сицилийских епископов проявил себя не как
сторонник Фридриха, он тут же подвергся высылке. Да и в Германии
многие церковные владыки отказывались провозглашать с кафедр
формулу отлучения императора. Столь же мало заинтересованы
в том, чтобы примкнуть к стороне, враждебной Фридриху, оказались
и светские князья, ведь это угрожало бы их столь расширившимся
правам местных властителей. Они редко заходили так далеко, чтобы
выступать против папы и, конечно же, против императора: они спо¬
койно выжидали.
В Германии папа Григорий еще надеялся привлечь на свою сто¬
рону обычно склонных к выступлениям против императора князей,
настроив их против Штауфена, как это успешно когда-то сумел сде¬
лать Иннокентий III, выступая против Оттона Вельфа. Однако на этот
раз отлучение под предлогом крестового похода обмануло ожидания
Григория: его попытка выставить антикороля совершенно провали¬
лась, так что его пропитанные ядом послания, в которых он пытался
выставить себя защитником прав князей, а Фридриха — их нарушите¬
лем, который якобы с помощью своих убийц-ассасинов и вовсе хочет
перебить всех христианских князей и магнатов, чтобы всем править
одному, у германских князей, что вполне понятно, никакого отклика
не имели. Фридрих II смог привязать их к себе прочнее, нежели пред¬
полагал папа, да и сами князья трезво оценивали обстановку. Сна¬
чала духовные, а затем и светские владыки единодушно усмотрели
в крайне решительных посланиях папы истинное положение дел и
открыто заявили, что причиной всего дела с отлучением стало то, что
папа вступился за ломбардских изменников. Они вспомнили о двой¬
ственном своем положении: как прелаты они были сынами церкви,
но как князья империи — ленниками императора, а так как империя
без них обойтись не могла, то и содействовать устремлениям церк¬
ви они могли едва ли. Напротив, они даже просили папу о помощи
в том, чтобы добиться мира между ним и императором, на что все
страстно надеялись. Все князья помимо совместного заявления еще
направили папе и по отдельному посланию, в котором описывали,
в какое смятение повергнут весь свет из-за вспыхнувшего вновь раз¬
дора, начатого отлучением императора.
И вот гроссмейстер Немецкого ордена прибыл к папе с предло¬
жениями от князей, но успех этой посреднической акции ставился
под сомнение новым вторжением Фридриха в Патримоний святого
Петра. Конечно, твердолобый и воинственный папа едва ли пошел
бы на заключение мира без принуждения, зато на императора впол¬
554
не можно было рассчитывать. Однако тянувшиеся некоторое вре¬
мя переговоры все же окончились безрезультатно. Папа Григорий
вдруг, совершенно не стыдясь, заявил: он может снять отлучение
с императора, подвергнувшегося ему якобы за преследование церк¬
ви, безбожие и ересь, если мир будет заключен и с ломбардскими
мятежниками. То есть ранее папа Григорий всегда пытался создать
видимость, что истинной причиной анафемы стал вовсе не ломбард¬
ский вопрос, о котором он упорно умалчивал в своих посланиях об
интердикте и в буллах, несмотря на все возражения императора. До
того он на все лады склонял прочие прегрешения императора, хотя
на всех углах судачили, что папа отлучил императора, чтобы спасти
от него ломбардцев. Теперь же оказалось, что отлучение не может
быть снято с Фридриха II отпущением признанных за ним грехов,
а только за счет политических уступок в ломбардском вопросе, при¬
надлежность которого к вопросу об отречении отрицалась. Едва ли
может удивлять, что переговоры были сорваны, так что не дошло
даже до планировавшегося перемирия, ведь император с полным
основанием не желал связывать ломбардский вопрос и свое возвра¬
щение в лоно церкви. Кроме того, всего через несколько недель по
прибытию в Рим гроссмейстер Немецкого ордена скончался, а Фрид¬
рих тем временем в полном объеме возобновил боевые действия,
пусть и не в самом патримонии, а в Романье.
Там с момента отпадения Равенны в прошлом году позиции им¬
ператора ухудшились. Под командованием папского легата Григо¬
рия да Монтелоньо венецианцы, болонцы и другие недавно взяли
Феррару, а так как наряду с Болоньей членом Ломбардской лиги из¬
начально была и Фаэнца, то в землях Романьи императорская власть
действительно оказалась под серьезнейшей угрозой. Император дви¬
нулся на север через Анконскую марку по адриатическому побере¬
жью. Легкая лихорадка, что напала на него летом в этих болотистых
местностях, была побеждена им «силою духа, так что после оконча¬
ния дней болезни дальнейшее победоносное шествие уже ничто не
могло остановить...» В середине августа он уже стоял под Равен¬
ной с достаточно крупным войском: немцы, тосканцы и апулийцы.
Первоначально планировался поход и на Болонью. Однако известие,
что в Равенне умер глава враждебной императору партии — Пауло
Траверсариус, а в городе готовится переворот, изменило намерения:
Фридрих явился под Равенну, а отрезанный от воды город вынуж¬
ден был сдаться после шестидневной осады и выдать заложников.
И вновь Равенна была помилована. Теперь Фридрих мог обратиться
против Болоньи. Однако в случае осады этого города его тылу гро-
555
зила расположенная южнее Фаэнца, так что казалось необходимым
сначала овладеть именно ею.
Фридрих II рассчитывал на столь же быстрый успех, как и под
Равенной. Однако простой осадой взять Фаэнцу было нельзя: весь¬
ма укрепленный город оказал неожиданно упорное сопротивление,
а его гарнизон был значительно усилен венецианцами и болонцами,
которые превосходно подготовились к обороне. Возглавлял их моло¬
дой флорентиец, двадцатитрехлетний граф Гвидо Герра. Род пфальц¬
графов Гвиди был вообще-то всегда на стороне императорской пар¬
тии, и только этот внук «доблестной Гвальдрады»,1 которого Данте
превозносил как талантливого воина, хотя и страдающего за грех
содомии, выпал из общего ряда: будучи одним из храбрейших пред¬
водителей флорентийских гвельфов, он играл немалую роль в своем
родном городе в ходе боев против Штауфенов.
Император быстро завяз под Фаэнцей. Пролетел сентябрь, а ре¬
шительного исхода добиться так и не удалось, а когда и в октябре
финала было еще не видно, то Фридрих решил теперь уже плотно
осадить Фаэнцу и под нею зазимовать. Шатры сняли, зато, ко всеоб¬
щему удивлению, стали строить деревянные хижины, так что вскоре
вырос целый город, окружавший блокированную крепость. К таким
зимним мероприятиям еще не очень привыкли, а уж тем более ранее
не отмечали за Фридрихом столь длительного упрямства. Он всегда
достигал успеха почти без труда в первом же натиске, а если дело не
ладилось, он прерывал его, как некогда прервал осаду Брешии.
Но явный провал стал бы ныне роковым для него, поэтому следовало
довести осаду и окружение до успешного завершения, вопреки всем
бесчисленным трудностям.
Неприятие императором любых длительных военных кампаний,
которые требовали массы войск, имело вполне деловое основание:
чудовищные расходы. Императорское войско уже отличилось выра¬
женным наемническим характером. Без оплаты оставались предпо¬
ложительно только сарацины, которым их труды компенсировались
иным путем, то есть земельными наделами. Все прочие сицилийские
воины получали жалованье либо с первого дня, либо после опреде¬
ленного срока. Ведь ленная система в Сицилии была почти устране¬
на: в лучшем случае ленники за свой счет несли службу недолго и лишь
в пределах королевства, однако при действиях в Италии или по ис¬
1 Гвальдрада ди Берти (1168—1226) была из известной гибеллинской семьи,
прославилась отказом стать фавориткой Оттона IV Вельфа. Выйдя замуж за гра¬
фа Гвидо, смогла приостановить распри в родном городе.
556
течении установленного срока они получали плату, причем довольно
высокую. Поэтому различие между находящимися на жалованье лен¬
никами и наемниками оказывалось не слишком заметным. Несколь¬
ко более приемлемой для императора была ситуация в итальянских
городах. Городские пешие ополчения и рыцари получали жалованье
на срок 4—6 недель от коммуны. Однако если император превышал
этот срок в связи с ходом военных действий, то дальнейшая оплата
становилась заботой императорской казны, что, естественно, весьма
влияло на ведение войны. Штурм города нередко назначали на тот
или иной день, например ю ноября, не в связи с боевой обстановкой,
а с учетом финансового положения. Например, 12 ноября истекал
срок обязательной службы для нескольких тысяч человек, так что
продолжение осады оказывалось связано с огромными расходами.
В очень большом войске, собранном под Брешией, быстрое снятие
осады было явно вызвано примерно такими соображениями.
Вскоре и под Фаэнцей дали себя знать определенные проблемы.
Для действительно плотной блокады города требовались дополни¬
тельные силы, особенно пехота, которую по большей части выстав¬
ляли итальянские города. Сначала были подтянуты бойцы из окрест¬
ных городов — Имолы, Форли, Форлимпополо, Равенны, Римини.
Затем — из Флоренции и вообще из Тосканы, где содействие воен¬
ным операциям осуществлял король Энцио. Наконец, последовали
войска из западной Ломбардии — из Лоди, Верчелли, Новары. Но так
как осада все затягивалась, то и дефицит денег усилился как никогда.
Уже в начале кампании императора выручило то, что в итальянских
городах были собраны налоги на год вперед, за счет понижения став¬
ки их на одну пятую. Затем в Сицилийском королевстве, как некогда
поступил и предводитель папской армии, стали изымать за расписки
церковные богатства: золото, серебро, драгоценные камни, дорогие
облачения, в том числе шелковые. Их доставляли в императорскую
казну. Затем изобретательный Фридрих обратился к еще одному
средству — возможно, на основе собранных средств стал выпускать
кожаные знаки, на которых было изображение императора и орла,
как на сицилийских августалах. И действительно, эти кожаные день¬
ги везде принимали без возражений, а позднее обменивали в импе¬
раторских казначействах.
Зато не было недостатка в продуктах, ведь дороги в Сицилию
были для императора открыты. Конечно, были не столь безопасны
обычно предпочтительные морские пути из апулийских гаваней
в Равенну. Ведь под Фаэнцей император сражался не только против
ее жителей, но также с Болоньей и Венецией, так что венецианцам
557
удалось опустошить и разграбить два прибрежных городка в Апу¬
лии — Термолу и Васто, а под Бриндизи захватить возвращавшуюся
из Иерусалима императорскую галеру. Фридрих II немедленно при¬
нял контрмеры: он попросил никейского императора Иоанна Вата-
ца нанести удар по досягаемым для него венецианским владениям,
а султана Туниса — чтобы тот пока что прервал торговлю с Венецией.
Кроме того, получили поддержку далматинские пираты под Зарой,
а из Анконы против венецианцев были двинуты корабли. Так как им¬
ператор еще и располагал в своих апулийских замках и укрытиях за¬
ложниками почти из всех итальянских городов, причем в изрядном
числе, то он отыгрался на них: тогда и был повешен взятый в плен
под Кортенуова сын дожа Пьетро Тьеполо. После этого венецианцы,
кстати, и прекратили свои рейды.
Итак, император на восемь месяцев вынужденно застрял под Фа-
энцей, и пока его войска рыли подземные ходы к окруженному горо¬
ду, где уже начал сказываться дефицит продовольствия, Фридрих за¬
нялся тем, что просматривал и правил перевод арабского трактата по
соколиной охоте, выполненный магистром Теодором. Однако, зимуя
в лагере, у него было за чем наблюдать и поважнее, чем его соколы:
события во внешнем мире самым настоятельным образом требовали
его внимания. Ведь папа Григорий готовился к такому, чего Фридрих
не мог принять ни в коем случае.
Сразу же после отлучения от лона церкви Фридрих II написал
кардиналам, прося их, «сидящих у престола Петра, сенаторов Горо¬
да и опору мира», созвать Вселенский собор с делегатами от всего
христианского мира — епископами и духовными владыками, а также
королями и князьями либо их посланниками. Он был готов лично
явиться на собор, собственной персоной предстать перед его делега¬
тами и выдвинуть обвинения в адрес папы Григория, который самым
грубым образом попирал права империи в Италии. Фридрих II об¬
ладал и древнейшей привилегией императоров самому созвать этот
собор, чем и воспользовался. Однако, чтобы сохранить ощущение
непредвзятости будущего консилиума, где должны были присутство¬
вать и он и папа, он полагал верным, чтобы в данном случае созыв
шел не от него и не от папы: пусть коллегия римских кардиналов зай¬
мется приглашением.
Этот собор, которого столь желал император, так и не состоялся.
У папы Григория было достаточно причин срывать его проведение,
ведь ни один собор не должен быть вправе судить наместника Хри¬
стова. Вместо этого он после нового года стал созывать церковную
коллегию. Послания его описывали приглашение в довольно общих
555
фразах: следует, дескать, обсудить проблемы мирские и церковные,
как будто бы в Риме такие синоды были вполне регулярными. Истин¬
ные намерения были ясны: собор — созданный папой и как инстру¬
мент в руках папы — был призван только к тому, чтобы принять
решение о детронизации императора Фридриха. Папа Григорий уже
предпринимал усилия по выбору его преемника, правда без всякого
успеха. Сначала он имел в виду датского принца, затем — когда тот
отказался1 — попытался привлечь на сторону этого плана Францию,
рассчитывая на исконное французское стремление к императорской
короне. То была неиссякавшая со времен Карла Великого мечта,
жившая в Людовике XIV и воплощенная Наполеоном. Папа Григо¬
рий избрал в преемники Фридриха II графа Робера д’Артуа, брата
короля Людовика IX Французского. Однако и Франция отказала
с гордой ремаркой: кто по своей королевской крови может унасле¬
довать французский трон,1 2 ему это куда предпочтительнее, нежели
быть императором по выбору. Кроме того, граф д’Артуа был вполне
осведомлен о папских планах своим другом, весьма почитаемым во
Франции Штауфеном, и Фридрих в ярости призывал возмездие Го¬
сподне, чтобы покарать папу за эти интриги.
Относительно цели собора, созываемого личным врагом Фридри¬
ха, папой, куда приглашались и миланцы, и представители других вос¬
ставших городов, чтобы там вынести приговор императору, никаких
сомнений и быть не могло. Это был вовсе не тот консилиум, которого
добивался Фридрих, поэтому допустить его созыв было никак нель¬
зя. И едва император получил известие о намерениях папы, как сра¬
зу же приступил к контрмерам. В бесчисленных посланиях королям,
князьям и епископам он объяснял: созываемый его заклятым врагом
собор имеет целью лишь принять решение по ломбардскому вопросу,
однако он никогда не сможет согласиться с тем, чтобы духовный суд
выносил решения по делам светской власти. С высокочтимой Римской
церковью император будто бы никакой вражды не имеет, а только с
нынешним понтификом, и до тех пор, пока Григорий IX ведет себя
как враг империи, Фридрих своей императорской властью будет пре¬
пятствовать собору, созываемому по велению этого первосвященника.
1У короля Дании Вальдемара II к тому моменту было трое сыновей, однако
он умер как раз 28 марта 1241 г., что побудило по меньшей мере старшего сына,
Эрика IV, отказаться от прочих проектов. В итоге Данией правили по очереди все
трое сыновей.
2 Граф Робер I д’Артуа (1216—1250) на тот момент был наследником фран¬
цузского престола, ведь у его царствующего старшего брата родилась лишь пер¬
вая дочь, а наследники мужского пола пошли только с 1244 г.
SS9
Посему он отказывал всем делегатам собора в праве свободного проез¬
да на заседания по суше и по морю: он велел блокировать все пути, так
что никому не удалось вопреки воле императора добраться до Рима.
Одновременно верным сторонникам империи во всех странах после¬
довал строгий приказ блокировать дороги для проезда отправивших¬
ся на собор. Были даже назначены награды за каждого, кого удастся
перехватить. И в возможность подобной блокады вполне можно было
поверить, ведь довольно часто сообщалось, что направляемые папой
денежные пособия в итоге только пополняли императорскую казну.
Едва ли можно утверждать, что император скрывал то, что зате¬
вает. В его манере было всегда извещать о своих намерениях до ме¬
лочей. Если ему не верили или не желали учесть, что он будет столь
же однозначно и деловито исполнять все то, о чем известил, то по¬
том оказывались крайне удивлены ходом реализации. Вследствие
суровых приказов императора прелаты со всей империи — немцы,
итальянцы, сицилийцы — на соборе не ожидались. Лишь королев¬
ства на западе — Англия, Франция, Испания,1 которые никак не мог¬
ли уклониться от папского требования, намерены были отправить
церковных владык в Рим. И так как расположившийся лагерем под
Фаэнцей император смог по большей части вновь блокировать сухо¬
путные пути в Рим, то папа Григорий считал самым надежным путем
для этих делегатов с запада морской. Он снесся с Генуей: составлен¬
ная из грузовых кораблей и боевых галер флотилия должна была
ожидать прелатов в Ницце или Генуе, а затем доставить их к устью
Тибра. Соответствующие указания он дал и прелатам: им надежнее
будет путешествовать по морю, а не по суше, так что им следует спо¬
койно вверить свою судьбу генуэзцам, с которыми он, папа, обо всем
условился, заключив все необходимые договоры. Так действительно
и произошло: данная перевозка должна была принести республике
моряков более 350 тысяч фунтов, из которых папа сразу же выпла¬
тил 1 тысячу. Однако деньги на эту выплату заключавшему договор
папскому легату пришлось занимать опять-таки у генуэзских купцов,
которые потребовали за это 200 фунтов в качестве процентов. Оста¬
ток полагалось выплатить за месяц до отправки, а в случае наруше¬
ния договора папа Григорий обязан был выплатить ю тысяч марок
отступных, из-за чего он вынужден был заложить поместья Римской
церкви. То есть за Божье воздаяние Генуя работать не собиралась.
1 Королевство Испания возникло лишь 250 лет спустя, в результате брака
Католических королей — Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского —
в 1479—1504 гг.
560
Однако Григорий IX согласился на все, лишь бы приготовления ве¬
лись в полной тайне, лишь бы император ни о чем не дознался.
Едва ли хоть в одном из вражеских городов у Фридриха II было
столь же много приверженцев, как это было в Генуе. Крупные дво¬
рянские роды — Спинола, Дориа, Грилли, де Мари — были почти
сплошь гибеллинскими, даже генуэзский маркграф Карретто позд¬
нее стал зятем императора, так что с генуэзцами у Фридриха II связи
не обрывались. Однажды императорское послание, спрятанное в
сделанном из воска хлебе, было перехвачено враждебной партией,
и весь город охватило страшное волнение. Однако тем более надеж¬
ным путем стали поступать по месту назначения другие известия.
В любом случае император в своем зимнем лагере под Фаэнцей был
вполне точно осведомлен о том, что задумал папа Григорий.
Фридрих II в полном спокойствии тут же принял необходимые
меры. Сначала был отправлен приказ на Сицилию оснащать и го¬
товить флот к выступлению. Теперь император должен был пожать
плоды проводившегося всегда с таким усердием создания сицилий¬
ского могущества на море. Годами император заказывал на верфях
один корабль за другим, так что теперь он был в состоянии выста¬
вить флот из 65 галер. Для сравнения следует упомянуть, что Генуя
при напряжении всех сил едва ли могла оснастить флот из 50 бое¬
вых кораблей. Личный состав сицилийского флота комплектовался
за счет набора в матросы населения приморских областей, которое
за это освобождалось от других податей, а капитаны кораблей были
из ленников побережья. Все устройство флота при Фридрихе II было
столь образцовым, что и правившие Сицилией арагонцы затем до¬
словно повторили флотские его декреты, например касавшийся всех
сфер эдикт о служебных обязанностях адмиралов. Прежний коман¬
дующий флотом королевства, генуэзец Никколо Спинола, незадолго
до этого скончался. Преемником его Фридрих II, находясь в марте
1241 г. под Фаэнцей, назначил еще одного генуэзца — Ансальдо де
Мари, пока что адмиралом лишь Сицилийского королевства, но за¬
тем последовало назначение командующим флотом всей Римской
империи, и должность эта была создана Фридрихом. Новому ко¬
мандующему флотом, который, будучи приверженцем императора,
тайно покинул Геную в феврале 1241 г., были, разумеется, прекрасно
известны силы и оснащение предназначавшейся для перевозки пре¬
латов эскадры, а полномочия его как адмирала избавляли от всяких
колебаний. Он тут же принял командование над готовым к отплытию
сицилийским флотом и в марте с 27 галерами ушел в Пизу, чтобы там
объединиться с флотом пизанцев такого же размера.
$61
Между тем Фридрих II в своих посланиях не переставал отговари¬
вать всех от поездки на собор. Да и пизанцы советовали своим сопер-
никам-генуэзцам отказаться от их намерения; раздавались и другие
голоса, указывавшие на крупные опасности для тех, кто вопреки воле
императора отправится в Рим. Особенно настойчиво это разъяснялось
в одной листовке, которая — возможно, составленная в имперской
канцелярии, — от лица некоего благоразумного клирика предосте¬
регала дружественного ему прелата. С откровенным удовольствием
автор излагал все минусы путешествия по морю: морскую болезнь
со всеми сопутствующими явлениями и мелкими деталями, с сата¬
нинским злорадством того, кого это не затронет, а потом подробно
то, что Фридрих II — «второй Нерон, он — второй Ирод», так что не
отличается милосердием, крайне щедр на кары, да еще исполнен на¬
смешки и лишен всякого благочестия. На всех морях он владеет гава¬
нями, кроме Генуи. Выйдя из Пизы, Корнето, Неаполя или Гаэты, его
корабли бороздят под парусами лигурийские воды. И кто же может
знать наверняка, а не подкупил ли этот хитроумный муж, известный
крайней скрытностью, генуэзских матросов? «Вы суть не боги и не
святые, чтобы властью своей возобладать над его силой», — призы¬
вал автор прелата. Кроме того, папа начал свою затею без прелатов,
так что и покончить с ней он тоже может, не спрашивая их. «Ведь
когда папа признает, что дело его против могущественнейшего из ти¬
ранов безуспешно, то он попытается лишь ужесточить свои послания
и провозгласить его свержение, чтобы своей волей поставить другого
императора, а Вам, хотите ли Вы того или нет, придется на это дать
свое согласие, чтобы сыграть роль органных труб, что звучат и после
того, как пал органист».
Генуэзскому городскому хронисту пришлось в 1241 г. начать свое
повествование так: «В этом году на город пали большие беды, как то
угодно было Господу...» В конце марта сицилийский флот отплыл
в Пизу, а в конце апреля прелаты должны были отправиться из Ге¬
нуи. Однако между этими событиями последовало еще одно важное
происшествие: падение Фаэнцы. В течение зимы Фридрих не раз за¬
являл, что весной этот город будет, несомненно, взят. Мужественные
горожане упорно оборонялись, и их сопротивление только усилива¬
лось, но не ослаблялось страхом перед гневом и местью императора.
Когда же фаэнтинцы хотели выслать из города женщин и девушек из-
за обострившейся проблемы голода, Фридрих приказал им вернуться
назад, поручив им напомнить о тех прежних, но не забытых обидах,
что нанесла ему Фаэнца: полвека назад они смертельно оскорбили его
мать, императрицу Констанцию, да и его самого пытались убить, ко¬
562
гда он проезжал через Ломбардию; на самом деле они по ошибке вме¬
сто него убили рыцаря, одетого в императорские одежды.
Так должен был говорить судия миру сему, который ничего
не может и не должен забывать, чтобы быть справедливым в день
Страшного суда, для которого перед лицом вечности время роли не
играет. Однако Фаэнца пошла в своем сопротивлении до конца, по¬
тому что не ожидала от суда Фридриха никакой пощады. Осада про¬
должалась восемь месяцев, и лишь когда кончилось продовольствие
и были разрушены стены, когда императорские воины ворвались в
город по подземным ходам — лишь тогда строптивый город стал сда¬
ваться, не дожидаясь последнего штурма. Подеста и чужакам в Фа-
энце была гарантирована жизнь, но не самим фаэнтинцам, которым
оставалось только в ужасе ждать кары. Однако Фридрих II с улыбкой
выказал побежденным свою милость, когда с почти священническим
достоинством заявил: «И вот Мы шествуем в избытке благоразумия
и с распростертыми объятиями и безмерной милостью принимаем
обращение верующих... ведь они узнали: нет ничего разумнее, спра¬
ведливее и благостнее, чем вернуться под сень власти империи».
Фаэнца пала 14 апреля. Фридрих II оставался в потрясенном го¬
роде еще несколько недель, распоряжаясь строительством бурга и двор¬
ца. Здесь он получил несколько благоприятных известий. Так, в то
же время в Сицилийском королевстве был захвачен папский анклав
Беневент, он был разорен и уничтожен. На западе северной Италии
полководцы императора тревожили набегами владения Генуи, что¬
бы помешать подготовке к перевозкам на собор. С севера апулиец
Маринус да Эболи, генеральный викарий «вверх от Павии», вторгся
в генуэзские земли, а с востока — маркграф Уберто Паллавичини, так
что после нескольких побед и взятия двух замков удачливый ныне
император написал ему те строки, что теперь он не только импера¬
торской властью, но и самой fortuna Augusti, неиссякающей удачей
императора, назначал его наместником: «Так что продолжай, а служ¬
бу Нам, что ты по искренней воле взял на себя, доведешь ты до благо¬
получного завершения, ведь никогда успех во делах твоих не оставит
тебя, ведь ты будешь, руководствуясь умом, биться за самое правое
дело и пользоваться удачей княжеской...»
Однако самый крупный успех был еще впереди. Незадолго до
того, как сдался осажденный город, Фридрих II отправил своего сына
Энцио с особой миссией в Тоскану. «Представляя персону и образ
своего отца», король Энцио получил во Флоренции известие о по¬
беде императора, а затем ликовал вместе с флорентийцами, чув-
струющими себя победителями вместе со Штауфеном, ведь рыцари
563
и пехотинцы долго служили под знаменами императора, и теперь
сын, представляя отца, мог стать средоточием всех торжеств. Однако
Энцио через несколько дней поехал дальше — через Прато, где он
отдал распоряжения о возведении имперского замка, чьи прекрас¬
ные, в духе Ренессанса, въездные ворота напоминают те, что были в
Кастель-дель-Монте. Он ехал в Пизу. Туда он должен был прибыть до
отплытия объединенного сицилийско-пизанского флота. Он передал
адмиралу последние приказы, но сам в этих операциях не участво¬
вал, а ожидал в Пизе их исхода.
25 апреля прелаты в Генуе сели на корабли. Лишь немногие из
князей церкви, в том числе разбиравшиеся в мореплавании англи¬
чане, при взгляде на переполненные и плохо оснащенные суда пред¬
почли последовать предупреждению: они остались на берегу или в
лучшем случае отправили своих доверенных лиц. Но остальные —
французы, испанцы и итальянцы из городов Ломбардской лиги —
под ликование народа и звуки труб вышли из порта Генуи. Счастливо
прошли мимо Пизы, а также миновали опасный проход между Пьом-
бино и Эльбой. Чивитавеккья — римская гавань и цель путешествия
прелатов — уже была недалека... И тут, спустя восемь суток пути, в
день Воздвижения Креста, з мая, между островами Монте-Кристо
и Джильо последовала атака хорошо укрывшегося там имперского
флота. Короткий кровопролитный бой1 — и победитель определился:
три вражеских корабля были потоплены, находившиеся на них кли¬
рики утонули, в том числе архиепископ Безансона. Двадцать два ко¬
рабля были захвачены, и лишь три парусника с испанцами на борту
сумели спастись, бежав в Геную. Победа императорской партии была
полной, в плен попало более четырех тысяч человек, среди них более
сотни высокопоставленных прелатов, в том числе ненавистный им¬
ператору кардинал Иаков из Палестрины, аббаты самых известных
монастырей: Клюни, Сито, Клерво, Премонтре и бесчисленное число
архиепископов и епископов, оказавшихся теперь в руках Фридриха.
Король Энцио принял победителей и их пленников в Пизе. Для
высших прелатов он приготовил довольно мягкий прием, однако
вскоре пришел приказ императора действовать с крайней строго¬
стью. Прелаты не молили о пощаде, ведь император предупреждал
их. Низшие клирики остались в пизанских темницах, а высшие сна¬
чала были отправлены в имперский замок Сан-Миниато, а оттуда
переправлены в Апулию, где их следовало держать под строгим над¬
1 Иногда также называется сражением при Мелории, считается одним из
крупнейших поражений генуэзцев в истории морского противостояния с Пизой.
564
зором. Таким образом, в руках Фридриха II оказались ценнейшие
заложники, и он знал, как этим воспользоваться. Французов после
недолгого ареста он отпустил, хотя горделивую просьбу короля Лю¬
довика о выдаче французских прелатов он поначалу отклонил сколь
вежливо, столь и твердо: «Там, где нет недостатка в гонителях (импе¬
рии), должно быть достаточно и защитников ее, к тому же Империя
стоит выше людей, а отдельные звери пугаются, завидев следы льва.
Так что пусть Ваше Королевское Величество не удивляется, если пре¬
латы Франции удерживаются Августом в страхе, ведь они содейство¬
вали притеснениям императора».
Саму победу Фридрих II воспринял как знамение Господа, «кото¬
рый смотрит с высоты и по справедливости судит и карает», то есть
как приговор заклятому врагу империи: получившему удар Божьей
волею папе Григорию. И его соратники думали так же. Без всяких
экивоков ныне миру возглашали, что император Фридрих правит со¬
гласно воле Божьей, ему предстоит вернуть к основам клир и церковь
и установить на земле Царствие Справедливости, возобновив мир.
Уже слагали оды победоносному, владеющему всем миром «апулий¬
скому дитяте»... Один из доминиканцев рассказывал, что этой по¬
бедой на море «Господь дал знамение морю и земле, что он стоит
на стороне счастливого цезаря». Вспоминали и пророческие сло¬
ва: «И море покраснеет от крови святых», — возможно, их как раз
сочинили для этого события, оказавшего огромное влияние на всю
ойкумену. Сравнивали с деяниями прежних императоров, однако ни
один из них не рискнул пойти на нечто подобное: на пленение кар¬
диналов и сотни чинов церкви. Теперь власть Фридриха II казалась
безграничной, но с восхищением смешался некий ужас. Ведь враги
усматривали в этом неистовство Сатаны, а вера в то, что Фридрих
суть предвестник Антихриста, теперь получила окончательное под¬
тверждение: так было истолковано пленение, а затем удерживание в
заточении князей церкви в императорских застенках. Многие из них
умерли в апулийском заточении, став потерпевшими от жестокости
императора, угрожавшего всем истинно верующим.
Сам Фридрих мог надеяться, что за счет этого мощного удара
папа склонится и его можно будет побудить к миру. В обмен на выда¬
чу прелатов придется отказаться от отлучения: так, по крайней мере,
полагал Фридрих. Да и попавшие в плен просили папу заключить
наконец мир с императором, и вся Италия полагала, что после тако¬
го поражения папе придется заключить мир. Но Григорий IX, даже
стоя на пороге смерти, молча страдал от обрушивающихся на него
ударов судьбы, считая именно себя ответственным перед Господом
565
за гибель и плен стольких прелатов, однако мира он теперь желал
менее чем когда бы то ни было. Нужно было продолжать сражаться,
чтобы все-таки одолеть дракона! Папа Григорий заклинал пленни¬
ков ради Бога и церкви терпеливо сносить все испытания. Однако
разразилось еще одно бедствие, которое потрясло каждого христи¬
анина, подталкивая к миру и полному единству все страны Запада.
Но древний старик упорствовал, будучи несгибаемым в своей нена¬
висти. Ничто не могло поколебать его веру в то, что он призван бо¬
роться с Фридрихом II.
Когда Фридрих еще стоял под Фаэнцей, а флот — в порту Пизы,
Европу прямо-таки чудесным образом миновала ужасная опасность.
Уже долгое время в странах Запада ходили самые дикие слухи, рас¬
пространяемые паломниками, а те переняли их от жителей Востока:
где-то далеко, на восходе, есть могущественный правитель, владею¬
щий огромной империей и двигающийся на запад, побеждая одно¬
го за другим мусульманских властителей. Христиане полагали, что
за этим правителем скрывается легендарный пресвитер Иоанн, тот
царь, предсказанный Мелхиседеком, что будил фантазии не только
простонародья, но и самого папы Иннокентия: будто бы он явится
искоренить учение Мухаммеда, объединится в Иерусалиме с прави¬
телем западных земель и исполнит предначертание века. Евреи же
верили, что этот правитель с Востока суть царь Давид, возвращаю¬
щийся как мессия, чтобы спасти их. Причем они только укрепились
в этой вере, ведь 1240 год, по их летоисчислению, был 5000 год,
а мессия должен был явиться в первый год шестого тысячелетия.
Об этом говорилось и в христианских источниках, да и прославле¬
ние Фридриха II как мессии в этот год побед тоже внесло свою лепту.
Евреев, которые открыто выказывали свою радость по поводу при¬
ближения царя Давида и даже намерены были вынести ему оружие,
мечи и щиты, во многих городах ожесточенно преследовали и устраи¬
вали им погромы, ведь они оставались непоколебимы в этой вере и
тогда, когда ужаснувшийся своей ошибке Запад стал спешно воору¬
жаться против подступающих монгольских орд Чингисхана.1
Как известно, свои полчища вел в Европу не сам Чингисхан. Со¬
трясающий землю, владетель величайшей по протяженности миро¬
вой империи, который покорил, преобразовал и объединил народы,
1 Великим ханом был до декабря 1241 г. третий сын Чингисхана Угэдей,
а войсками, вторгшимися в Европу, командовали его внуки Батый и Кадан. Да¬
лее автор допускает еще массу ошибок и неточностей относительно Монгольской
империи, смешивая последовательность событий, что в том числе объясняется
уровнем представлений о ней в 1920-е гг. в европейской науке.
ъьь
навязывая им свои законы и религию, и вверг массы людей в сокру¬
шительный ураган, яростью увлекающий за собой любого встреч¬
ного, тогда уже завершил свое уникальное победоносное шествие.
Однако воля его продолжала жить, ведь он оставил знаменитый
завет своему сыну, который хотел остановить грабившие город Ге¬
рат орды: «Я запрещаю тебе когда-либо мягко поступать с местны¬
ми жителями без моего на то особого приказа. Сострадание — удел
слабых, только строгий удерживает людей в повиновении. Побеж¬
денный враг никогда не уймется, он всегда будет ненавидеть нового
господина».
В 1227 г., когда Фридрих II отправлялся в крестовый поход, ве¬
ликого хана погребли в Каракоруме. Еще при его жизни империя
была разделена между четырьмя сыновьями. Запад получил Бату,
столицей которого был Сарай на Волге, он стал основателем Золотой
Орды. В нем еще в полной мере сохранилась ударная мощь Чингис¬
хана. К концу 1240 г. его натиску покорились русские княжества,
а в начале 1241 г. он уже подступал к Венгрии. Еще одна часть войск
Бату покорила Польшу и двигалась к Силезии. Опасность казалась
непреодолимой. Один-единственный раз чуть ли не вся Азия объе¬
динилась, а погрязшая в конфликтах Европа была раздроблена, раз¬
общена, раздираема тысячей разных сил. Однако теперь и в землях
Запада стали вооружаться, прежде всего и крайне спешно в Герма¬
нии, ведь полчища монголов уже обрушились на Венгрию. Войско,
выставленное королем Чехии, прибыло слишком поздно: ю апреля
чехи стояли в Легнице, а 9 апреля якобы тридцать тысяч человек под
командованием герцога Генриха Легницского1 были перебиты, все
до последнего, монголами на поле боя. На татар Генрих, сын святой
Ядвиги, двинулся с немецкими, польскими, славянскими дворяна¬
ми; войско его было разбито, а сам он был убит. Путь в Германию
врагу был открыт. Однако эти жертвы были не напрасными: несмо¬
тря на победу, монголы были измотаны и уклонились от немедлен¬
ного столкновения с войсками чешского короля, свернув на юг, где
опустошили большую часть Моравии, продвинулись к Вене, однако
затем оттянулись в Венгрию. Этот народ завоевателей совсем нена¬
долго пробился к местности, ландшафт и условия жизни в которой
1 Генрих II Благочестивый (1196—1241), князь Великой Польши и Нижней
Силезии. Его армия ныне оценивается в ю тысяч человек, но факта сокруши¬
тельного разгрома это не меняет. Его мать скончалась через два года и была бы¬
стро канонизирована, став покровительницей Силезии. Сам Генрих, возможно,
еще будет причислен к лику святых.
567
напоминали их родину. Смерть великого хана Угэдэя в далекой Азии
положила конец этой угрозе.1
Весть об этих событиях распространилась с крайней быстро¬
той по всей Европе, поскольку полагали, что теперь в любой мо¬
мент может последовать новое вторжение. В Германии из-за такой
серьезной угрозы забыты были все мелкие распри, и в последний
раз (в последующие века такого больше не будет) все сплотились.
Король Конрад на съезде в Эсслингене (в мае 1241 г.) провозгласил
всеобщий ландфрид, приказал молиться о спасении от татар и сам
принял знак креста, с той, однако, оговоркой, что это не означает
его обязательств перед папой, а произведено лишь для обороны от
татарской угрозы. Ведь папская партия могла бы, как часто бывало,
повести тех, кто принял крестоносный обет, и против императора.
Последний получил известие еще в мае, как раз когда был в сере¬
дине пути от Фаэнцы к Риму. Ему едва ли нужны были заманчивые
предложения короля Белы Венгерского (а тот, находясь в крайней
беде, даже предложил признать себя ленником императора Фридри¬
ха, если тот сможет освободить его королевство от монголов), чтобы
двинуться на северо-восточный театр боевых действий: в мессиан¬
ском 1241 году он мог бы действительно стать спасителем и избавите¬
лем Европы как представитель всего Запада и как его король. Его по¬
слания взывали к единству, то были шедевры из-под пера имперской
канцелярии, разосланные тогда всем королям и сильным мира сего.
Словно удары молний восседавшего над облаками на троне, равного
самому Христу владыки, призывы императора пронеслись по всем
западным странам, собирая «могущественную императорскую Евро¬
пу», перед победоносными орлами которой рухнет гордыня дракона,
а эти «тартары» будут низринуты в Тартар. Под императорских ор¬
лов и под спасительные знамена с крестом — оба символа Европы —
должен был как можно скорее направить свое рыцарство каждый
народ: «Германия, яростная и жаркая в бою... Франция, кормилица
и матерь благороднейшего рыцарства... воинственная смелая Испа¬
ния... Англия плодородная, богатая людьми и кораблями... Алеман-
ния, полная неукротимых бойцов... сильная на морях Дакия, непоко¬
ренная Италия, чуждая миролюбию Бургундия, беспокойная Апулия
с островами в Адриатическом, Тирренском и Греческом морях, где
проживает непокоренный народ мореходов: Крит, Кипр и Сицилия...
кровожадная Гиберния с землями и островами, что граничат с Океа¬
1 Но не для всех. На обратном пути монголы успели разорить Хорватию,
Сербию и Болгарию.
5Ь6
ном... вместе с бодрой Валлией1 и болотистой страной скоттов, ледя¬
ной Норвегией и всеми благородными и прославленными землями у
самого гесперийского неба...»1 2
Если бы Фридрих II поспешил тогда на север, он бы заставил
смолкнуть те голоса, что раздавались повсюду: Фридрих сам — дра¬
кон, это он вызвал татар, чтобы с помощью извергнутых Тартаром
сделаться Князем мира сего, Dominus Mundi, и по примеру Люцифе¬
ра искоренить Христову веру. Это глухое ворчание, возможно, было
вызвано и точными сведениями насчет особенностей монголов, ведь
о них подробно рассказывалось в его манифестах. Разумеется, Фрид¬
рих II мог со жгучим интересом собирать известия относительно это¬
го ранее неизвестного ему народа — монголов, о котором рассказыва¬
ли тогда, что он долго прожил за семью небесами под светом солнца,
так что «истинного происхождения и родины его мы не знаем». Мон¬
голы описывались с почти этнографической точностью, и то здесь,
то там всплывали отсылки к императору: «Это дикий народ, не зна¬
ющий законов и человечности. И все же у него есть властитель, за
которым он следует и повинуется, которого чтит и почитает земным
богом. Сложения этот человек приземистого, однако он широкоплеч,
закален и стоек. Храбро и с воодушевлением по одному мановению
его руки бросаются они в любое пекло. Лица их широки, взгляд ту¬
манный, им присущи отвратительные крики, рвущиеся из их нутра.
Они одеты в невыделанные бычьи, ослиные и конские шкуры, а на¬
шитые на них железные пластины служат им доспехами. Однако мы
без вздоха и сказать не смеем, что они уже получили самое хорошее
оружие, захватив его у христиан. Эти татары — несравненные стрел¬
ки из лука, у них есть искусно изготовленные меха, на которых они
переправляются через озера и бурные реки... а лошади, которых они
ведут с собой, когда заканчивается фураж, вынуждены довольство¬
ваться листьями, корнями и побегами, но при этом весьма резвы и
очень выносливы в испытаниях». Император подробно разъяснял
их манеру ведения боя, давал совет избегать сражений в открытом
поле, завозить запасы в укрепленные города и предписывал воору¬
жить всех способных к бою. Но сам навстречу монголам не выехал.
То единство, к которому Фридрих II призывал народы Европы,
он не смог обеспечить даже в своей державе: угроза татарского наше¬
ствия не привела его к примирению с церковью. И пока длилась вой¬
на с папой, Фридрих не осмеливался покидать Италию, тем более что
1 То есть Уэльсом.
2 То есть далеко на севере, в Скандинавии.
повсюду уже одерживал победу.1 Слишком уж неудачный опыт был
им получен: «Ведь возникает болезненное воспоминание о событиях
прошлого, как некогда во время Нашего похода на помощь Святой
земле и ради покорения сарацин, которые преследовали нашу веру
не менее, чем татары, а Наш любезный отец созывал миланцев и их
приспешников, подданных империи, вторгнуться с насилием в наше
Сицилийское королевство — в то время как мы были заняты делами
за морем! — а легаты его запрещали именем Христа помогать Нам
даже в деле под знаком креста». Будучи столь близок к окончатель¬
ной победе, император попросту не мог отказаться от плодов много¬
летних боев в Италии, пока папа Григорий добровольно или вынуж¬
денно не заключит с ним мир. Однако первосвященник не позволил
себя смутить происходящим: после пленения прелатов он был еще
менее прежнего настроен идти на мировую с императором. В импе¬
раторских посланиях всему миру более чем настойчиво объяснялось,
что только неукротимая папская зависть помешала Фридриху II бо¬
лее активно вмешаться в бои с монголами.
Папские жесты были двусмысленными и в других вопросах, свя¬
занных с христианской верой. Фридрих II называл своих сторонни¬
ков «верными христианами», а папских считал еретиками, самого же
Григория IX именовал «ересиархом». Основания для таких высказы¬
ваний давали ему события, происходящие в Святой земле.
Много лет назад Фридрих II заявил, что не стоит думать о новом
крестовом походе до истечения десятилетнего перемирия, то есть
до 1239 г. В марте 1239 г. он был отлучен папой Григорием, помимо
прочего, еще и за то, что из-за войн в Ломбардии сделал невозмож¬
ным крестовый поход во славу Спасителя. Крестоносцы еще в том же
марте были призваны папой съезжаться в Лион, где их собралось не¬
мало под предводительством короля Наварры. И вдруг явился пап¬
ский гонец, который запретил выступать в крестовый поход в этом
году и приказал пилигримам отправляться по домам; новым сроком
отправки за море был назначен март 1240 г. Однако поход теперь
должен был последовать не в Святую землю, а в Константинополь,
чтобы оказать там существенную поддержку Латинской империи, то
есть созданному папами государству, которым теперь правил Балду-
ин II Фландрский.1 2 За неповиновение грозили церковными карами.
1 Весьма лестная для императора версия его уклонения от боя с монголами.
2 Балдуин II де Куртене (1228—1261) был последним императором Латин¬
ской империи. Он был женат на дочери регентствовавшего за нее Жана де Бри-
енна, а потому имел родственные связи с Фридрихом II Гогенштауфеном (они
были женаты на сводных сестрах).
570
Одураченные крестоносцы, которые заложили или продали все свое
имущество ради оснащения и вооружения, из-за этого известия впа¬
ли в дикую ярость и чуть не разорвали папского гонца. Они оказа¬
лись в растерянности. На помощь им пришел император.
Казалось, курия из принципа стремится помешать крестовому
походу в Сирию, причем от этого курса она уже не отступала в тече¬
ние всей жизни Фридриха И. В Германии папские легаты позднее на¬
лагали интердикт даже на тех, кто попросту позволяли себе вступать
в бои с сарацинами или языческими племенами. Да и в Англии курия
самыми разными ухищрениями пыталась удержать английских кре¬
стоносцев от похода против сарацин. Короче, было вполне ясно, что
папа намерен препятствовать тому походу, который сам и навязывал.
Причины были очевидны. Григорий IX еще в прошлом году смог до¬
биться наступательного союза Венеции и Генуи против императора.
Оба морских города имели крупные интересы в Святой земле, однако
теперь они были во вражде с Фридрихом. Крестовый поход в Сирию
смог бы укрепить позиции Фридриха II в Иерусалимском королев¬
стве, которые никогда и не были особенно прочными, особенно в тот
момент, когда Венеция и Генуя надеялись выгнать Фридриха с их
территорий, включая Сицилию. Это перечеркнуло бы всю политику
папы Григория, поэтому поход в Палестину не должен был состоять¬
ся ни в коем случае, даже если бы это привело к потере Святой земли
не для одного императора, а для всех христиан. Сами же крестоносцы
могли бы по тем же поводам куда более удачно действовать против
Фридриха и в Италии, а крестовый поход против него уже стал пред¬
метом проповедей. Рассказывали, будто бы Фридрих II попавших к
нему в плен бойцов, принявших крестоносный обет, но сражавших¬
ся на стороне мятежников, приказывал распинать на крестах, чтобы
они знали, за что несут крест. Даже если это была и клевета, пред¬
ставить себе такое было вполне возможно. Ответственность же па¬
дала на папу, который злоупотреблял ради своих властных амбиций
самой идеей крестовых походов.
Фридрих II снова и снова отвергал любые операции в Сирии до
тех пор, пока он лично не сможет стать во главе крестоносного вой¬
ска, чему в тот момент препятствовал его конфликт с папой Григори¬
ем. Да и сами крестоносцы знали, что без императора они — словно
«песок без извести или стена без строительного раствора». И все же
Фридрих II не чинил им никаких препятствий и даже помогал чем
мог. Он требовал от них выбирать путь, проходящий через Сицилию,
причем немедленно дал сицилийским чиновникам указание позабо¬
титься о направляющихся в Святую землю, а многие из них остались
571
в королевстве на зиму дожидаться нового назначенного срока. Да и
императорский полководец в Сирии Рикардо Филангьери получил
соответствующие приказы. Весной 1240 г. пилигримы отплыли в Си¬
рию, где они, как и следовало ожидать, смогли лишь усилить общее
смятение. Недостаток единого руководства, вошедший в поговорку
разброд среди христиан в Святой земле, да еще и ненадежность как
иоаннитов, так и тамплиеров, привели к тяжелому поражению в но¬
ябре 1240 г.,1 за которым сразу же последовал захват Иерусалима му¬
сульманским эмиром Керака.1 2
Фридрих II, который тогда осаждал Фаэнцу, попытался спасти то,
что еще можно было спасти. Он немедленно вступил в перегово¬
ры с султанами Дамаска и Египта, чтобы по меньшей мере добить¬
ся освобождения пленных. В Египет он послал своего сицилийского
капитана Рожера де Амичиса, чтобы заключить договор с султаном
Малеком Салехом,3 сыном Аль-Камиля. Ведь сам Аль-Камиль скончал¬
ся в 1238 г., о чем Фридрих весьма скорбел, причем не без причины;
он писал английскому королю, что в Святой земле многое было бы
иначе, будь жив его друг Аль-Камиль. Кстати, именно Англии пред¬
стояло принять на себя заботы о миссии императора на Ближнем
Востоке. Ричард Корнуолльский, зять императора, отправился в Па¬
лестину вместе с английскими пилигримами, хотя папа Григорий
пытался этому помешать. Он получил от императора инструкции
и полномочия, так что ему удалось благодаря нисколько не меньшей
разобщенности сарацин вновь заключить перемирие и спасти Иеру¬
салим для императора и вообще для христиан. Однако весь мир дол¬
жен был видеть во Фридрихе II защитника Святого города, а в папе
Григории того, кто лишь портит все дело, и в листовках той поры до¬
вольно громко заявляли об этом.
Между тем Фридрих II попытался все же договориться с папой в свя¬
зи с надвигающейся монгольской угрозой. Это ему не удалось, и тогда он
вторгся в Папское государство, чтобы принудить понтифика к миру
силой. Когда из Святой земли вернулся граф Ричард Корнуолльский,
1 Возможно, автор путает даты сражения при Газе, окончившегося по¬
ражением так называемого Крестового похода баронов в ноябре 1239, а не
1240 г.
2 Важный опорный пункт Керак был потерян крестоносцами в 1188 г., а без
контроля над ним удерживать Иерусалим было крайне сложно.
3 Известен в отечественной традиции как Ac-Салих II (1240—1249), в борь¬
бе за наследство Аль-Камиля смог победить своего старшего брата Аль-Адиля II.
При нем резко усилилось влияние мамлюков, вскоре свергнувших династию
Айюбидов.
572
вновь обозначилась возможность переговоров. В июле 1241 г. он вы¬
садился в Трани, а затем явился к императору и с необходимыми
полномочиями отправился в Рим, чтобы стать посредником между
Фридрихом и папой. И хотя император был убежден в тщетности всех
этих усилий, англичанин все же не дал отговорить себя от этой за¬
теи. Однако спустя короткое время он вернулся несолоно хлебавши,
раздосадованный твердолобостью и несгибаемостью римского перво¬
священника. При дворе императора Ричард Корнуолльский тогда
встретил германского графа Рудольфа Габсбурга, и это было при¬
мечательное событие: оба графа позднее избирались преемниками
Фридриха II, чтобы принять наследие растерявшей блеск Священной
Римской империи.
Теперь Фридрих II собрал все силы для удара по Риму. Его пер¬
спективы по сравнению с прошлым годом серьезно улучшились, а вот
положение папы было безнадежно. В довершение всех несчастий
один из кардиналов, Джованни Колонна, еще и открыто перешел на
сторону императора, чтобы теперь выступить с оружием в руках про¬
тив папы, весь политический курс которого он уже давно отвергал.
И пока родственники Джованни и его сторонники готовились обо¬
роняться в Риме — в своих дворцах и башнях, в термах Константина
и у могилы Августа, которыми в то время владели, — кардинал от¬
правился в Палестрину, занял несколько позиций и затем призвал на
помощь Фридриха II, который тут же поспешил откликнуться. Пона¬
чалу он якобы удивился, так писал император кардиналу, что сможет
найти в нем сторонника планов по обновлению империи. Ведь до сих
пор ни один кардинал и ни один священник не советовал воину и
императору римлян чего-либо подобного, так что он объясняет древ¬
ностью дворянского рода Колонна то, что «тот благородно хлопочет
о делах чести и исполнен огня знатной крови». И действительно,
род Колонна в некоторых отношениях выступил наследником пла¬
нов Фридриха II по обновлению Рима.
Казалось, ничто теперь не может помешать желанному триумфу
императора в Риме. Он явно решился ныне, если уж до того дойдет,
применить насилие к папе, на что у него было достаточно вооружен¬
ных сил. В июне Фридрих покорил Терни, затем встал под Риети и
оттуда двинулся к Риму. В августе он вступил в Тиволи, который до¬
бровольно открыл ему ворота, а войска его опустошали ближайшую
округу Рима. Фридрих II уже сравнивал себя с «ливийцем1 Ганниба¬
лом», стоящим у ворот Рима, к которым Штауфен и подошел: в се¬
1 Имеется в виду античное название Африки вообще.
573
редине ав1уста его квартира была в д милях к югу от Рима, в Гротта-
феррате. Пьетро де Винья писал: «Путь мира, который до сих пор
перечеркивало грязное своеволие, будет ныне открыт силой обрушив¬
шихся на папу врагов». И вот, когда император намеревался нанести
последний удар, он получил известие, что в Риме скончался папа Гри¬
горий IX. Во второй раз понтифик вырвал из рук ненавидимого Штау-
фена верную победу над Римом. Второй раз Фридрих II наносил под
Римом удар в пустоту: смерть стала последним ударом папы Григория
по императору. У того более не осталось врага, ведь он сражался
не с церковью вообще, не с папством и не с Римом, а только лично
с самим первосвященником, с Григорием IX, а он был теперь мертв.
При преклонных годах папы1 следовало уже давно считаться
с возможностью его кончины. Жара и нездоровый воздух ав1устов-
ского Рима, а также неспособность, как обычно, отправиться в Ви¬
тербо или в другое место на целебные купания могли лишь ускорить
смерть. Не преминули и представить императора чуть ли не убийцей
Григория, хотя другие полагали, что папа умер «от бессилия как-то
вынести навлеченные им на себя страдания». Однако как папа до
последних своих минут отказывался пойти на мир с ненавистным
противником, так и Фридрих в своей злобе против «нарушителя все¬
ленского мира» не остановился даже перед его смертью. «Так что он,
отказываясь от мира и переговоров о нем, думая лишь о раздорах,
преодолеть границы отомстившего ему августа (то есть месяца) уже
не смог, ведь он позволил себе оскорблять Ав1уста. И действительно:
он мертв! Из-за него не знала мира земля, а распри обрели такой раз¬
мах, и многие оказались в смертельной опасности!»
Таков был некролог Фридриха покойному врагу, и он, разумеет¬
ся, не имел повода как-либо иначе оценивать Григория IX, который
до последнего вздоха преследовал его со жгучей ненавистью, словно
воплощенного зверя Апокалипсиса. Даже в одном из последних сво¬
их писем папа призывал одного из попавших в заточение по его ми¬
лости прелатов к мужеству, ведь он мучается в руках «змееподобного
Сатаны, фараона», и до последнего заклинал генуэзцев «изо всех сил
снаряжать галеры и отомстить за новое тяжелое оскорбление, что
было нанесено святой церкви». Григорий IX ненавидел, до смерти
оставаясь суровым и непреклонным, словно церковь без него погиб¬
нет. В этой ненависти и было его величие, и Фридриху II довелось
1 Точный год рождения скончавшегося 22 августа 1241 г. папы Григория IX
неизвестен, однако все версии сходятся в том, что на момент смерти понтифику
было более 70 лет, а то и 75.
574
ответить ему тем же. Однако в ходе четырнадцатилетней борьбы,
в которой оба властителя ожесточенно сцепились друг с другом за
власть над христианским миром, один мог бы возобладать над дру¬
гим, превзойти его лишь тем, что эта жгучая ненависть к врагу, слов¬
но к порождению потустороннего мира, при каждом столкновении
лишь усиливала каждого из них, шаг за шагом. Никогда Григорий IX
не был так велик, как в последние свои годы. И никогда не достиг бы
Фридрих II таких высот без этой неукротимой ненависти к папе. Ведь
к тому, чтобы привлечь все свои силы, императора побудила двой¬
ственная позиция папы: его цезарепапизм и слава последователя свя¬
того Франциска.1 Нет сомнений: то самое душевное самобичевание и
мистическое погружение в себя, коим учил святой из Ассизи, стало
потребностью и для этого неукротимого, упрямого и буйного стари¬
ка, и сколь бы древним он ни был, можно представить, как он прон¬
зает своими глазами, в которых заметна едва сдерживаемая вспыш¬
ка гнева. Однако и правителю Папского государства, выпускавшему
декреталии, и другу Франциска Ассизского, который, даже будучи
глубоким стариком, слагал гимны в честь святого, Фридрих II должен
был казаться драконом, посланным самим дьяволом извратителем
и губителем христианства, поэтому папа Григорий не мог более убе¬
дительно изобразить два враждебных мира, нежели в том гимне, где
он прославлял своего наставника Франциска словно самого арханге¬
ла Михаила, который сокрушил великого дракона. Конечно, славное
оружие святого было иным, нежели то, которым располагал понти¬
фик-правитель и полководец. Ему не довелось стать тем папой-ис-
купителем, тем равным Франциску papa angelicus, которого ожидал
христианский мир. Однако то, что сам папа Григорий пользовался
«драконовым оружием», в итоге смогло сделать Фридриха II чуть ли
не «святым» в глазах ойкумены, и поэтому императору следовало бы
на самом деле благодарить девятого из Григориев за возвышение, за
ту силу, что он обрел от уколов его ненависти.
Смерть папы Григория разрядила огромное напряжение, ско¬
пившееся за последнее время. Фридрих II прервал свой поход на
Рим и двинулся в Сицилийское королевство, которое не покидал
следующие два года. У него теперь не было врагов, да и папы не
было, который мог бы снять с него интердикт. Двадцать два месяца
престол Святого Петра пустовал, а пока он был вакантным, вернуть
императора в лоно церкви было невозможно. Да и в Италии не было
1 Григорий IX с 1220 г. был кардиналом-покровителем ордена францискан¬
цев, еще при жизни Франциска Ассизского.
575
необходимости в присутствии Фридриха из-за каких-либо военных
действий. Здесь были исполнены уважением к силе, так что взятие
Фаэнцы, победа на море, завоевание большей части патримония,
смерть папы Григория — все это способствовало умиротворению.
Достаточно было того, что король Энцио держал ломбардцев под
ударом, а императорский флот наносил урон генуэзской торговле.
Вот так внезапно после всех стычек в Италии установилось редкост¬
ное спокойствие. Однако из своих апулийских замков Фридрих II
продолжал зорко следить за событиями в западном мире. Ведь без
папы теперь единственным владыкой земель Запада был импера¬
тор, dominus mundi.
Будучи dominus mundi, Фридрих II нуждался в резонансе во всей
ойкумене. Широкая складчатая императорская мантия, на которой
размещались космические символы, служила ему не случайным
украшением, как порой полагают, а имела вполне конкретную цен¬
ность. Будучи тем, кем он был, и имея такую же славу, он, даже если
бы владел одной квадратной милей территории, все равно господ¬
ствовал бы над миром. Все — от идеи обновления Рима и до сици¬
лийского стиля в скульптуре — было обусловлено его императорской
властью, через нее император черпал силы мира. Ни один художник
и ни один властитель не может создавать и тратить энергию, нигде
ее не обретая, и чем интенсивнее он вдыхает в что-либо жизнь, тем
более ему самому приходится принимать в себя влияния извне. Ведь
всякий великий — еще и преобразователь энергии: то, что он берет
из отдельных предметов, из отдельных государств, проникая в глубь
до самого корня, то он затем и рассеивает лучами на весь свет, и на¬
оборот: что он ощущает тончайшим чутьем с самых дальних уголков
ойкумены, то он затем внедряет в каждый предмет или государство
как можно глубже. Здесь одно обусловливает другое. И потому, что
Фридрих II всегда полагал себя императором всего христианского
мира, его все более ограниченная в пространстве держава обретала
мировой отсвет, и становилось возможным прославление Спасителя
всего мира, изображение Судии мира сего. Однако и наоборот: он мог
быть космократом только в своей стране, будучи владыкой мира и
признанным этим миром, как универсалистским христианским госу¬
дарством, верховным главой. И тогда духовного его лидерства вполне
могло хватить: «Ведь наши бразды дотягиваются до самых дальних
рубежей земли», а вселенское господство по самой сути своей — не¬
пременно духовного рода. Так что теперь все зависело от того, чтобы
576
это господство в сфере духа обрело свое истинное обличив, оконча¬
тельное оформление того самого sacrum imperium.1
Идея духовного господства церкви в то время была безуслов¬
ной, однако император ее не признавал. При Фридрихе II, монархе
по-настоящему интеллектуальном, подопечном и ученике великого
Иннокентия, основателя Папского государства, вполне можно было
ожидать понимания империи как своего рода отражения церковной
державы. Все италийско-сицилийское государство, которое папы
явно хотели бы обратить в Патримоний святого Петра, превратилось
бы тогда в своего рода «патримоний Августа», этого духовного вла¬
дыки, который стремился исходить из идейного и душевного един¬
ства, этакой экклесии светской, но все-таки идейной власти, чтобы
на этом основать новую империю. И как папы своими энцикликами
призывали весь христианский мир к борьбе, так и Фридрих II послани¬
ями ко всему римскому orbis terrarum извещал о схватке с папством,
однако понтифики просили воинов или денег у королей, а Фридрих
нуждался скорее в моральном противлении европейских монархов
клиру. Каждая из властей искала в окружающем мире того, чего ей
недоставало, чтобы стать «полной»; их теперь ассоциировали не
с Солнцем и Луной, а полагали «двумя Солнцами», как выразился
Данте. И то, что казалось в отношении церкви ее отходом от истин¬
ной сути, своего рода секуляризацией, то в отношении монарха было
лишь усилением его мощи, ведь это возвышало власть, основанную
на мече, в правление духа. И поэтому Штауфен пытался собрать во¬
круг себя все государственные институты ойкумены, ужаснув их пер¬
спективой глубокой реорганизации Вселенской церкви, ведь послед¬
няя столетиями основывалась на совершенно иной опоре, нежели
империя. Следовало двинуть в схватку с церковью империю уже не
как политическое образование, а как духовный феномен, и целью
всех императорских посланий ко дворам христианских королей было
создание именно такого единого фронта.
Отношения Фридриха II с христианскими владыками Запада
примерно до 1236 г. ограничивались отдельными инцидентами, и толь¬
ко в связи с первым отлучением и крестовым походом — событиями,
касающимися всего христианского мира, — светские властители хри¬
стиан уже проявили себя как своего рода форум. Однако после того,
как Фридрих II с началом войны в Ломбардии вступил на уровень
истинного владыки ойкумены, его отношения с королями Европы
стали обретать вполне конкретный облик. С тех пор начались ожив¬
1 имперской святыни (лат.).
577
ленные дипломатические сношения между императорским двором
и королевскими резиденциями, стали регулярно извещать о раз¬
личных событиях, императорские посланники подолгу гостили при
иностранных дворах, так что Фридрих мог рассчитывать на участие
королей в его замыслах и свершениях, ведь теперь все относящее¬
ся к императору Запада захватывало и королей земель заката. Театр
действий существенно расширился, и то, что происходило вокруг
Фридриха II, теперь прямо затрагивало весь христианский мир.
Фридрих II не проводил «внешней политики». Он вовсе ее не
знал и не желал ее знать там, где предоставлялась возможность яв¬
ления одной-единственной, охватывающей весь христианский мир
Imperium Romanum, некоей res publica universae christianitatias,
Europa imperialist Фридрих II дистанцировался от интриг королей
друг против друга: недоверие в Англии к нему, начавшему восхож¬
дение к императорской власти с помощью Франции победой при Бу-
вине, было столь же неоправданным, как и недоверие к нему Фран¬
ции из-за того, что он породнился с английскими королями. Ни разу
Фридрих II не гарантировал «нейтралитет» между ними. Но даже
это понятие к нему неприменимо, ведь он, будучи монархом Запада и
римским императором, находился на наднациональном уровне, от¬
казываться от которого Штауфен, как было показано, не собирался.
Фридрих II всегда уклонялся от заключения особого союза с каким-
либо из европейских королей, хотя Англия предлагала ему его, ведь
это было бы предательством основополагающей для него идеи уни¬
версальной империи, да и крайне непрактичным поступком, ибо тем
самым он лишь побудил бы к созданию контральянсов, и тот чисто
светский мир, который для него должен был оставаться единым це¬
лым, оказался бы расколотым. Альянс привел бы к тому, что Фрид¬
рих II отказался от своего положения вселенского владыки и сни¬
зошел на уровень любого из местных королей — Германии, Италии
или Сицилии, как это последовало позднее во времена императоров,
основывавшихся на своих доменах, даже при Карле V.1 2 Миссия же
Фридриха, скорее, была той, о которой писал Данте: за счет своего
истинного перевеса в силе обеспечивать мир в ойкумене, а тем са¬
мым — единство христианской монархии. Эти идеи были тогда еще
весьма сильны, а ощущение того, что есть определенное несоответ¬
1 Здесь: всеобщего христианского государства, Европейской империи {лат.).
2 Автор имеет в виду, что правление Карла V Габсбурга в Священной Рим¬
ской империи в 1519—1556 гг. окончилось утратой контроля над империей в це¬
лом при сохранении за его наследниками личных владений, поделенных им при
отречении в 1556 г.
57$
ствие между идеей Империи как всеохватывающего божественного
института и политической реальностью в объеме действительно кон¬
тролируемых императором территорий, со временем совершенно ис¬
чезло, ведь в ту эпоху идея значила столько же, сколько фактическое
положение дел.
Гегемония римского императора для Штауфена и для ойкумены
была чем-то само собой разумеющимся, но лишь за счет его первен¬
ствующего положения, его лидерства, а не благодаря силовому дав¬
лению. Так что все современники, не исключая и королей, ощущали
преимущество императора как вполне естественное, ведь иначе всякое
вмешательство в жизнь государств со стороны императора встречало
бы самый яростный отпор. Император не мог отдавать приказы ко¬
ролям стран Запада, и в этом он, безусловно, уступал папе римскому.
Один из хронистов в связи с вопросом о соборе весьма точно отметил,
что именно сказал император: «Папа — мой заклятый враг и открытый
противник; кроме того, он в состоянии каждого, кто перечит его воле,
поставить вне закона, а то и повязать лишенного чести интердиктом
и добиться его погибели еще более суровыми карами. Совсем иное —
Наше дело, положение империи и всех князей, которых только Мне
надлежит защищать. Короли всего земного круга и князья, ходатаем
за которых и управляющим призван стать Я, вполне могут и не послу¬
шать моего зова, а то и не подчиниться Мне. Да они Мне и не подчи¬
нены, так чтобы я мог их принудить или покарать за непокорность...»
Прежние Штауфены, правда, пытались принудить королей к по¬
виновению. Для Барбароссы короли стран Запада были лишь «вла¬
стителями провинций», для Генриха VI — ленниками; оба Штауфена
пытались подавлять амбиции младших монархов, чтобы казаться
более великими. Однако для Фридриха II дело обстояло иначе: в его
время уже были «нации», и чем сильнее проявлялось национальное
чувство в государствах Запада, тем сложнее было как-то поддержи¬
вать универсалистскую Империю — даже как идею. Если бы Фридрих II
вел борьбу с национальными импульсами и пытался ограничить са¬
мостоятельность королей, его, несомненно, постиг бы крах, и помимо
папы его донимали бы мятежи целой коалиции королей. Ему при¬
ходилось действовать совершенно иначе, чтобы справиться с массой
других конфликтов, возникавших из-за сосуществования: Римская
империя — и все-таки отдельные нации.
Политика Фридриха II была примерно одинаковой что в отно¬
шении германских князей, что в адрес горожан Рима. Вместо борьбы
с сильнейшим встречным движением он предпочитал использовать
его в своих интересах, приобщить к своим намерениям, а то и позво¬
579
лить усилиться. Королям западноевропейских стран ни в коем случае
не приходилось жертвовать своей национальной самостоятельно¬
стью в пользу универсалистской империи, как того потребовали бы
предки этого императора, напротив: в самых пламенных манифестах
и воззваниях Фридрих II чуть ли не призывал королей хранить свою
самостоятельность, защищать свои нации и отдельные государства —
но, разумеется, не во вред империи, «исполненной величайшей пра¬
ведности и совершенно не взалкающей жизни других, идущих соб¬
ственной стезей», и вместе с тем идти против врагов всех королей и
государств — против мятежников и священников.
Совместная борьба против нападок повстанцев и клириков на
государственную власть: такова была основа всех политических от¬
ношений Фридриха II с королями Европы. Это же и было решением
проблемы: империя — и всё же нации. Ведь, вместо того чтобы угне¬
тать королей, Фридрих II пытался усилить их самосознание, он по¬
лагал, что все властители — напрямую от Бога, и поэтому пытался не
подорвать их позиции, а увлечь за собой, — даже не монархов, а ис¬
тинных лидеров западных королевств. В конце концов это же могло
решить проблему поддержания мира королями друг с другом. Ведь
Фридрих II постоянно нуждался в том, чтобы каждый монарх в рав¬
ной степени обращался и высказывался по вопросам всего христиан¬
ского мира, чтобы не оставалось у них возможности для свар между
собой, а потому в те годы стихла даже вечная война между Франци¬
ей и Англией (не считая периферийных стычек). Он писал королю
Англии, когда тот отправлял деньги курии: «Господу, возлюбленный
брат мой, вовсе не того от Вас надо, и уже менее всего нужно Мне,
чтобы короли сражались с королями, чтобы не так сильно давило на
королевские шеи ярмо папского владычества!»
Фридрих II созывал королей выступить против общего врага:
сначала против мятежников, которые угрожали монархии, затем
против папы, который вступил в союз с повстанцами и, кроме того,
подрывал самостоятельность светской власти, поставив под вопрос
светскую судебную власть на фоне церковной. Не было ни одного
властителя западных земель, который бы не вступил со своим кли¬
ром и с римской курией в такие же дрязги, который не боролся бы
против таких же выпадов папства, как Фридрих II, хотя для него этот
вопрос возник ранее и острее всего в связи с борьбой за господство
в Италии. «Мы все, мы, короли и князья круга земного, и особенно
мы, ревностные поборники истинной веры и религии, и открытую,
и тайную вражду с нашими народами, а с князьями нашей церкви
особую, но потаенную распрю. Ведь оные злоупотребляют сеющей
5SO
заразу свободой, а священники пользуются во зло благотворитель¬
ностью, нанося урон нашим владениями и привилегиям». То есть
император и короли Запада должны были защищать одно и то же,
и потому в интересах монархов было объединиться, чтобы под ру¬
ководством императора создать «товарищество». Императорскими
притязаниями на господство и особые права Фридрих II не только
ничего не добился бы, но и вызвал бы исключительно сопротивле¬
ние. А на избранном им пути он все-таки достиг многого. Он под¬
кинул династам новую идею, а именно «равенство положения» всех
монархов. Идея старой Римской империи, конечно, все еще имела
живой отклик, придавая одновременно смысл и опору его действи¬
ям в целом. Однако образование союза королей было новым, не¬
иерархическим, не-феодальным и не-властным проектом, который
основывался на общих интересах светских властителей, на стрем¬
лении усилить королевскую власть в отдельных странах, хотя при
определенных обстоятельствах это же могло разорвать идейное еди¬
нение в наднациональной Римской империи. В любом случае Фрид¬
рих II осознавал, что к началу его столетия едва ли осталась жиз¬
неспособная универсалистская монархия, хотя он в последний раз
придавал ей по-настоящему реальное и, возможно, самое истинное
ее содержание. Ее даже хочется назвать «свободным единением».
Разумеется, такое могло удастся, только если он силой расширил бы
противостояние между церковью и государством, вовлекая в него
всех светских властителей, стоящих на его стороне.
Общность всех светских монархов: таков был принцип, на кото¬
ром Фридрих II обращался ко всем королям Запада, причем един¬
ственным стремлением императора было превратить эту общность
в настоящую корпорацию, своего рода единое сословие. Поэтому
оскорбление императора должно было считаться оскорблением всех
монархов. «Спешите с водой к домам вашим, если горит дом сосе¬
да... Бойтесь той же беды вашему имуществу. Ведь легко сойдет с рук
выпад против других королей и князей, если только мощь римского
кесаря — а она первый щит, принимающий удары, — сломит непре¬
станный поток врагов... Вас, благородных мужей и князей круга зем¬
ного, заклинаем мы и призываем, не потому что сил нашего оружия
не хватит для борьбы с этим злом, а чтобы узрел весь мир, что посяг¬
нули на честь всех нас, что оскорблен каждый из гильдии светских
владык».
И как Германия представляла собой для императора и князей
« возлюбленное тело священной империи », так и для Фридриха II уни¬
версалистская идеальная Империя выражалась в corpus saecularioum
principium1 под предводительством императора, которое еще только
предстояло создать. То есть император пытался пробудить секуляр-
ные духовные устремления стран, выстроив на них как государство
в Сицилии, так универсалистское единство против церкви на Запа¬
де. Раз за разом он призывал: «Дела мирской власти не должны вве¬
ряться церковному попечению» и именно поэтому мешал папскому
собору, который должен был решить вопрос о ломбардцах. Так что
всем понятиям той эпохи об устройстве мира соответствовало пред¬
ставление, что со свержением императора, стоявшего над ним, рух¬
нет и весь мировой порядок. «Начнут с Нас, но будьте уверены: за¬
кончат другими королями и князьями, чей власти священники, как
они похваляются, вовсе более не боятся, победив сначала Нас. Так
что, защищая Наше дело, вы сражаетесь за Ваше право». Фридрих II
призывал королей более резко выступить против интриг папы, ведь
папа намерен был подчинить себе все державы истинно верующих.
И такие предостережения были вполне обоснованными. Пре¬
емник папы Григория Иннокентий IV, встретившийся во Франции,
Арагоне и Англии с некоторым сопротивлением, «закатив глаза и
сморщив нос» заявил прибывшему из Англии посланнику: «Лучше
бы нам договориться с вашими князьями, чтобы сокрушить этого
строптивого королишку. Когда будет уничтожен или вынужден бу¬
дет успокоиться большой дракон, тогда вскоре расползутся и мелкие
змеи». Да и вообще в мире опасались чего-либо подобного со стороны
папы, если могущественный император Фридрих II будет побежден.
Тогда бы в курии заявили: «Мы повергли даже великого Фридриха,
а ты-то кто — ты, зазнавшийся настолько, что полагаешь, что смо¬
жешь нам противостоять?» Однако в таком поведении папы винова¬
ты были сами короли. А потому злобно звучали слова императора:
«Мы не первые и не последние, кто ведет борьбу со злоупотребле¬
нием священнической власти, кого пытаются лишить высочайшего
достоинства. И в этом повинны вы — вы, послушные лицемеры его
святейшества, и в своем высокомерии он надеется, что вольет в пасти
ваши целый Иордан».
Но самую большую опасность император усматривал не в церк¬
ви, а в новой иерархии, которая, конечно же, проводилась при не¬
пременном нарушении прежних обязательств с помощью римского
первосвященника. Он возмущенно писал одному из королей: «И вот
те, кого ныне полагают духовными особами, насытившись подаяни¬
ями отцов, угнетают теперь сыновей, и хотя они сами суть сыновья
1 сообщество светских владык (лат.).
5$й
наших подданных, не считают нужным почитать ни императора, ни
короля, как только их отнесли к сонму апостолических отцов». Это
было то же, что так глубоко задевало Наполеона: что из-за церковной
иерархии уроженцы страны совершенно теряются для государства и пе¬
рестают быть его подданными. И впервые это было остро осознано
и выражено Фридрихом II, который, правда, затем с дьявольским ко¬
варством разворачивал это же оружие против врага, ставя под вопрос
идею превосходства духовной власти вообще, когда писал христиан¬
ским королям: он считает доказательством отсутствия у папы досто¬
инства то, что ему, императору, препятствуют вступить в Ломбардию,
исконно принадлежавшую дому Штауфенов, хотя сам папа просил
императорской помощи против римлян, которые ничем были не обя¬
заны ни отцу Григория, ни деду его или кому-либо из родственни¬
ков. Кстати, один из аргументов императора необычайно сильно по¬
действовал на дворянство Франции и Англии. Направленное против
клира движение французских баронов в полной мере усвоило идеи
императора, так что бароны яростно возмущались именно тем, что
клирики, «некогда сыновья рабов, по своим каноническим правилам
управляют свободными и сыновьями свободных». Следовало лишить
клир судебной власти в пользу императора, и этого они требовали.
И хотя теперь Фридрих II всегда и беспрестанно подчеркивал
общность себя как императора с королями, он все же никогда не за¬
бывал в посланиях к династам подчеркнуть выдающееся, особое по¬
ложение римского монарха и с похвалой отозваться о всеохватной
шири Римской империи. Ведь что был подле него какой-нибудь ко¬
роль! С точки зрения махины вселенской империи отдельные коро¬
левства казались ему чуть ли не жалкими землями, находящимися
под угрозой со всех сторон. «Что же заставляет вас, королей отдель¬
ных стран, не опасаться подобного первосвященника, который изъ¬
явил намерение сместить Нас... хотя Мы увенчаны Господом импе¬
раторской диадемой и правим прочими обширными владениями».
Явленное здесь превосходство империи не менее резко выражалось
и в том случае, когда Фридрих проводил сравнение с тяжкими зло¬
употреблениями папы, приводя такой пример: что было бы, если бы
английский или французский епископ, что коронует и помазывает
елеем своего короля, вдруг получил бы право его смещать? А потому
и римский епископ, пусть он и коронует римского кесаря и посвяща¬
ет его, такого права иметь не может. Тем самым отчетливо обознача¬
лась и разница между императором и королями, и Фридрих доволь¬
но охотно представлял себя «ближе к папе территориально и по сану
своему», нежели в сравнении с прочими династами.
5*3
Как же относились короли стран Запада к подобным воззрени¬
ям императора? Хотя он постоянно подчеркивал, что не испытывает
никакой зависти к ним, ему все же не вполне верили. В Англии и вовсе
считали, что в случае строптивости англичан и при продолжении вы¬
плат этой страны своему сюзерену-папе императору ничего не стоит
переплыть узкий канал1 и покарать ее. Да и король Франции при всех
заверениях в дружбе в любой момент был готов встать с оружием в
руках на защиту своих границ. Лишь в этом случае он полагал, что
вполне гарантирован от завоевательной политики более сильного
властителя. Однако сколь сильны были и союзные чувства к импера¬
тору, было продемонстрировано в начале войны с ломбардцами, ког¬
да короли вступились за императора перед папой и два года спустя
действительно отправили вспомогательные контингенты для похода
против Брешии. А вот идея объединения светских монархов против
непосредственно церкви имела мало отклика, и до по-настоящему
активного совместного сопротивления папе так и не дошло, хотя во
всех странах дворянство симпатизировало императору. Ни один из
королей не желал без необходимости порывать с церковью, хотя каж¬
дый из них вел с ней тайную или явную борьбу. И все же следует по¬
лагать чрезвычайным успехом императорской политики то, что ни
один из королей так и не встал на сторону папы, ни один не ударил
императору в спину и ни один не признал отлучения и смещения
Фридриха II, так что по меньшей мере пассивная солидарность коро¬
лей все же состоялась.
Во Франции всякая попытка встать на одну из сторон была пре¬
сечена строгим и неуклонным следованием закону короля Людо¬
вика IX Святого.1 2 Он был, безусловно, самым влиятельным из всех
современников-королей Фридриха II и, кроме того, одним из самых
благородных правителей в истории французской монархии. Его про¬
стое смирение и набожность и сделали его святым, однако, помимо
этого, он отличался и вполне рыцарственной гордостью западных
франков, и истинно королевскими чертами, и вплоть до эпохи Ко-
роля-Солнце едва ли хоть одна страна могла бы считаться столь же
образцовой, как Франция, страна королей, будучи наравне с Герма¬
нией страной императоров. В королевской величавости Валуа и Бур¬
боны явно превзошли святого Людовика, который, будучи еще юно¬
шей, отказался от любой роскоши, однако по гордости истого короля
с ним не сравнился бы никто, да и по истинно монаршей честности
1 То есть Ла-Манш.
2 У автора это принятое и в русской традиции прозвище взято в кавычки.
554
он превосходил большинство своих преемников. Будучи основате¬
лем французского правового государства, он, видимо, научился у
Фридриха II куда большему, чем принято считать, и, как все вели¬
кие, мог смотреть на вопросы, касавшиеся всего христианского мира,
ясным взором, зачастую тяжко страдая от его внутренних распрей.
Он никогда не терял ощущения универсализма управления землями
Запада, никогда, ночами осмысливая вечность на своем деревянном
ложе, не позволял увлечь себя сиюминутными выгодами и никогда
не забывал, чего требует от него честь. Всемирно-историческое значе¬
ние Людовика IX состоит в том, что в те времена, когда христианское
рыцарство уже стало разлагаться, скатываясь к мелочной повседнев¬
ности, он, король франков, раз за разом ставил его перед общими,
вселенского масштаба задачами, смог воспламенить и собрать его но¬
сителей в последний крупный крестовый поход земель Запада, да и
сам преодолевал свою физическую немощь, вопреки ей постоянно с
порывом и жаром поднимаясь на полуночную молитву и на заутреню.
И в нем, короле, еще раз было явлено миру то, что было свойственно
и духу раннего тамплиерства: единение энергичности, самоотрече¬
ния и гордости, пронизанное верой. Спустя всего поколение после
его правления орден, чьи заблуждения не раз огорчали короля, был
распущен, и последний его образец уже был утрачен со смертью Лю¬
довика Святого на полях Туниса.1
Для Фридриха И, вселенского властителя, король Людовик имел
примерно такое же значение, как ранее и в меньших масштабах гросс¬
мейстер Немецкого ордена Герман фон Зальца. Будучи христианней¬
шим королем, Людовик IX был самым очевидным посредником в уста¬
новлении мира между двумя властями, и он неутомимо трудился над
разрешением этой задачи в течение десятилетия. Безуспешность его
усилий крайне задевала его: ведь отвоевание Святой земли — а для
короля это было высшей миссией — терпело неудачу именно из-за
твердолобой амбициозности курии. И все же он строго придерживал¬
ся внепартийности, отдавая папе папское, а кесарю кесарево. Он по¬
зволил огласить во Франции отлучение императора, однако запретил
всякую военную помощь папе, угрожая своим прелатам вводом войск
в церковные владения, если они начнут собирать с французских зе¬
мель деньги для борьбы с Фридрихом. По-видимому, он приказывал
отправлявшимся на собор церковным иерархам Франции, чтобы они
ничего не предпринимали против Фридриха, даже если получат та¬
1 Людовик IX Святой скончался в 1270 г. во время крестового похода в Туни¬
се. На этом, как правило, оканчивают эпоху Крестовых походов.
585
кое указание от папы Григория. С другой стороны, он упрекал импе¬
ратора, когда в его темницах оказались и французские клирики: «Ко¬
ролевство франков не настолько ослабело силами, чтобы позволять
себя пришпоривать». Так король Людовик писал императору. Буду¬
чи одинаково близок обеим властям, он был готов в любой момент
прикрыть глаза на любую из них, как только та или иная сторона по¬
требует от него выхода из его непредвзятой позиции: он всегда умел
предотвратить безусловный перевес как папы, так и императора.
Рядом с Людовиком IX остальные короли теряли всякое значе¬
ние. По сравнению с ним Генрих III Английский казался вялым и бед¬
ным. Он был марионеткой в играх могущественных сил, не имеющей
возможности вырваться из-под диктата требований папы, императо¬
ра и пэров. При этом он был связан с обеими властями, как никакой
другой из королей: император был его свояком, а папа — сюзереном
его лена, пэры же противились ему на основании Великой хартии
вольностей. Сам Генрих III, человек трусливый и нерешительный,
как правило, соглашался с тем, кто в данный момент с ним говорил,
и его фраза: «У меня своеволия нет, так что не осмеливаюсь как-либо
перечить папе» могла бы с тем же успехом отнесена и на счет импе¬
ратора или баронов. Порой он вставал и на сторону императора, ког¬
да тот — разумеется, поддерживаемый пэрами и их предводителем
Ричардом Корнуолльским — требовал пресечь любые сборы в пользу
папы. Ведь, к возмущению многих в Англии, Генрих III дозволил сбор
средств в пользу папы и тем самым сразу же позволил опустошить
страну, а с другой стороны, предоставил средства на папскую борь¬
бу, опосредованно вредя этим императору. Понуждаемый Фридри¬
хом и баронами, он потом некоторое время противился курии. Для
Фридриха Генрих III был, помимо Санчо II Португальского, которого
низложил папа, еще одним примером того, что римский первосвя¬
щенник намерен притеснять светских властителей, и он много раз
указывал другим королям на то, как отозвалось в Англии владыче¬
ство понтифика.
Этот corpus saecularium principium под предводительством им¬
ператора был полностью изобретением Фридриха II, причем совер¬
шенно нового рода, ведь мир здесь понимался как своего рода всеоб¬
щее корпоративное государство. Условием к тому, с одной стороны,
была весьма широкая самостоятельность королей, а с другой — на¬
метившийся уже повсеместно отрыв светской власти от церкви. Тем,
что Фридрих пытался пробудить в королях сознание некоей общно¬
сти, сословного духа, давшего тогда о себе знать повсюду на Западе,
ч ем, что он намерен был собрать королей в этаком «корпоративном»
556
смысле, он закладывал последнюю возможность сохранения единой
вселенской монархии. И если сегодня1 полагают, что приближают¬
ся к тому сообществу равноправных народов, которое имел в виду
не только Данте, но и Фридрих II, то не следует забывать, что узы
единения тогда имели в виду верховенство дворянства и достоинство
благороднейших слоев.
Помимо монархического единства и сообщества секулярного по
духу всех властителей Запада, Фридрих II охотно подчеркивал и еще
одну основу для сплочения, сохранившуюся и по сей день: кровные
узы королей. Они также представляли собой важные для Фридриха и
при этом внецерковные связи. Сам Штауфен охотно занимался тем,
что добивался объединения чуть ли не всех королевских династий За¬
пада кровными узами, за счет браков и сватовства. А вот кровь самих
Штауфенов уже была чуть ли не неотделима от Imperium Romanum,
ведь народы Европы давно уже отвыкли оглядываться в поисках дру¬
гой династии, которая бы могла носить диадему римских императо¬
ров.1 2 И действительно, Фридрих II, хотя и правил империей, будучи
избранным ее правителем, пятому из Штауфенов, да и шестому, Кон¬
раду, наследование было уже обеспечено.
Итак, Фридрих стремился объединить в громадную правящую
фамилию все королевские дома Запада. Однако и промеж этого кров¬
ного родства кровь Штауфенов, кровь императоров Запада, «импер¬
ская кровь», как это называл Манфред, имела особое значение. Тем, в
чьих жилах она текла, полагались особые привилегии, ведь причаст¬
ным к ней, тем, кому она дана, предназначено «быть сведущими в
таинствах Царствия Небесного, а прочим полагается лишь взглянуть
на подобие их». «Какой немец, какой испанец, какой англичанин, ка¬
кой француз, какой провансалец или любого иного рода, любой на¬
ции смог бы тебе, Рим, предложить себя без Нашей на то воли, кто
взялся бы исполнять императорскую долю? И нужды всего мира тут
же ответят: никто, кроме сына великого Цезаря, которому самой его
природой, порожденной имперской кровью, суждено приняться за
эти деяния».
1 То есть в 1920-х гг., автор имеет в виду Лигу Наций, игравшую тогда роль
«международного сообщества».
2 Здесь автор грубо ошибается, по-видимому, намеренно «забывая» об От¬
тоне IV Вельфе, который вышел победителем в борьбе с Филиппом Швабским
и был коронован не только королем Германии, но и — в 1209 г. — императором
Священной Римской империи.
S67
В этих словах Манфреда1 хорошо видны те перемены, дорогу ко¬
торым проложил Фридрих И. Гогенштауфены правят ныне не так, как
правили их королевские прародители — германцы и франки. И раз¬
ве могут носить этот титул какие-то Англия, Испания, Франция или
Венгрия? В лице Фридриха II regia stirps1 2 Вайблингов превратился
в stirps caesarea, в императорский род римлян! В Штауфенах явился
вновь божественный дом римских цезарей, этот «небесный род DIVT
AUGUSTI, чьи лики будут сиять вечно», так что линию прямой пре¬
емственности теперь вели от Энея, прародителя римского народа, че¬
рез Цезаря к Фридриху и его отпрыскам. Поэтому-то представителей
императорской фамилии теперь называли «божественными». И не
только умерших обладателей императорского трона чтили словом
divi, но и здравствующих, а позднее вообще всех представителей ав¬
густейшей династии. Со времен победы под Кортенуова — примеча¬
тельное совпадение — король Конрад, ранее называвший себя «сы¬
ном славного властителя», в Германии подписывал документы так:
«Конрад, божественного благородного императора Фридриха сын,
Божьей милостью избранный королем римлян...» А в своем Посла¬
нии к Ези, чье приравнивание к Вифлеему божественной матери им¬
ператора обретало в Марке пугающе реалистичный смысл, уже сам
Фридрих II говорил о сыне Конраде как о «божественном отпрыске
цезаревой крови». И даже десятилетие спустя после смерти Фридри¬
ха маркграф Мейсенский, чья супруга Маргарита была из Штауфе-
нов — дочерью Фридриха,3 славил себя как «отец божественного», да
и в самом конце столетия дочь короля Оттокара II Чешского4 превоз¬
носилась как «отпрыск, связывающий счастливую Богемию с кровью
божественных», ведь мать короля была дочерью Филиппа Швабско¬
го, и даже правнучка Штауфенов привнесла в свой дом римское divi.
А у гибеллинов Италии это обожествление крови Штауфенов ока¬
залось столь неискоренимым, что даже Боккаччо, сколь бы истым
гвельфом он ни был, счел необходимым еще раз выступить против
1 Весьма показательное высказывание из уст бастарда, ведь брак Фридриха II
с его матерью был уже четвертым для последнего и признан церковью не был,
а Манфред родился задолго до попытки «оформить отношения».
2 королевский запас (лат.).
3 Маргарита Сицилийская (1237—1270) была ландграфиней Тюрингии и пфаль-
цграфиней Саксонии. Унаследовала титул королевы Сицилии после гибели Кон-
радина в 1268 г.
4 Пржемысл Оттокар II (1233—1278) был одним из величайших чешских ко¬
ролей, вел упорную борьбу за присоединение Австрии и Штирии к своим владе¬
ниям, один из основателей Кёнигсберга.
5 SS
господствовавшего тогда мнения: дескать, штауфеновский импера¬
торский род суть благороднейший из всех, но «варварская кровь», по
мнению Боккаччо, никогда не сможет превзойти то естество, из кото¬
рого состоит натура итальянцев!
Вот так постепенно уже не только сам императорский титул стал
почитаться божественным, как это было во времена Барбароссы, и
не только таковой была личность Фридриха II, но сама кровь Штау-
фенов была сочтена цезаревой и божественной. Еще один век штау-
феновского владычества, еще один ожидаемый и предсказываемый
сивиллиными книгами Третий Фридрих — и земли Запада вновь
смогли бы увидеть во плоти «Бога Августа», въезжающего в ворота
Рима, а перед его статуями в полный рост в алтарях курились бы бла¬
говония и приносились жертвы. Западной Европе в лице Штауфенов
в последний раз был явлен «божественный род».
Между тем римская курия отчетливо понимала, почему ей не
придется вздохнуть с облегчением, до тех пор пока весь этот род, до
последнего внука бастардов, не будет заклеймен проклятием. Для
церкви принадлежность к штауфеновскому роду тоже являлась осо¬
бенной, ведь от него веяло какой-то таинственной неуловимой си¬
лой, но для нее Штауфены были семьей «проклятых», врагами свя¬
щенства и гонителями церкви, родом, над которым навсегда будет
довлеть интердикт понтифика, над каждым из его представителей
в отдельности, не за личные их прегрешения, а за саму принадлеж¬
ность к этому «испорченному семени»! «Уничтожьте само имя и тело,
семена и побеги этого порождения Вавилона!» — таков десятилети¬
ями оставался клич исполненного ненависти и желания отомстить
Престола Христова. Впервые со времен Античности именно на Штау¬
фенов обрушивали родовое проклятье, жестоко и неумолимо нало¬
женное священнослужителями разгневанного и оскорбленного Бога.
И священники обязаны были действовать именно так, ведь в занос¬
чивости своей этот род, постоянно обновляющийся и становящийся
от колена к колену все лучше и лучше, все более приближался к Богу
и к божествам.
Конклав нередко заседал невероятно долго и далеко не всегда
представлял собой торжественно-серьезное собрание почтенных
кардиналов, собравшихся и запершихся в одном из прекрасных по¬
коев папского дворца в Риме, чтобы спокойно обсудить кандидатуру
нового папы. В истории Римской церкви известны некоторые затяж¬
ные, а порой и неуправляемо-бурные конклавы, но едва ли когда-ли¬
5$9
бо еще случался такой, который проходил столь яростно, как в 1241 г.
Это был первый настоящий conclave.1
Когда папа Григорий IX скончался, Рим и церковь оказались в
величайшей опасности: у ворот города стоял император Фридрих
«с войском словно у ливийца Ганнибала»; церковь лишилась главы,
два кардинала после морского сражения были в императорской тем¬
нице, кардинал Джованни Колонна и вовсе отступился и перешел
в лагерь императора, остальные кардиналы, хотя и были в Риме, раз¬
делились на две партии: более крупную партию мира, склонявшуюся
к миру с Фридрихом, и небольшую партию войны, намеренную про¬
должать конфликт. Следовало предполагать, что добиться согласия
выборщиков будет крайне сложно и предстоит затяжная избиратель¬
ная процедура. Однако это было совершенно невыгодно тогдашне¬
му римскому сенатору, который хотел бы ради безопасности Рима
и церкви скорейшего избрания папы. Всемогущим этим сенатором
был Маттео Орсини,1 2 сторонник папы, которому помог обрести могу¬
щество еще Григорий IX, и теперь он властвовал над Римом, словно
диктатор. Ему казалось, что самым действенным средством ускоре¬
ния выбора будет избрать как можно более неудобное помещение
для конклава, именно так он и поступил.
Сразу после смерти папы Маттео Орсини приказал своим дра¬
бантам схватить кардиналов и притащить их на место выборов,
«словно воров в темницу». Уже здесь было проявлено немало грубо¬
сти: кардиналов гнали вперед пинками и ударами кулаков; один, уже
дряхлый, кардинал рухнул на землю, но его потащили по улице во¬
локом, схватив за длинные седые волосы, прямо по острым камням
мостовой, так что он добрался до комнаты совещаний в совершенно
растерзанном виде, а затем двери были заперты на многие недели.
Само помещение конклава находилось, как и при прежних выборах
папы, на Палатине, в так называемом Септизонии Септимия Севе¬
ра. Некогда это было великолепное строение с водными галереями и
фонтанами, словно нимфеум, но теперь здесь были лишь руины, по¬
хожие на башню, которые незадолго до этого изрядно пострадали от
землетрясения. В распоряжении десяти кардиналов оказалось толь¬
ко одно помещение, не считая боковых ниш, а бойцы сенатора столь
жестко блокировали прелатов, что пребывание там походило на тю¬
1 То есть под замком (лат.).
2 Маттео Орсини был также близок к Франциску Ассизскому, в дальнейшем
влияние его семьи серьезно укрепилось, а его сын в 1277—1280 гг. был папой
Николаем III.
590
ремное заключение: несмотря на розданные крупные суммы взяток,
принимавшихся солдатами, к кардиналам не разрешали пускать ни
слуг, ни врачей, а они очень скоро понадобились. Все строение было
весьма хилым, и через крупные трещины в кровле просачивались
капли дождя, а то и отвратительная жижа, ведь спавшие над помеще¬
нием конклава стражники, словно в насмешку, стали пользоваться
трещинами в полу как уборной. И хотя за счет импровизированных
шатров кардиналы еще могли содержать в относительной чистоте
и сухости свои постели, однако, даже если не вдаваться в детали, за¬
пах в помещении конклава, а также докучливая жара римского авгу¬
ста, недостаточное питание, отсутствие всякой медицинской помощи
и издевательства со стороны стражников в короткое время довели
кардиналов до того, что почти все десятеро сильно заболели, а трое
из них скончались от последствий заключения.
И все же сенатор рассчитал верно: самим кардиналам теперь
было крайне важно как можно скорее договориться о кандидатуре
нового папы и покинуть это преддверие ада. Однако осложнения
были чрезвычайно велики, поскольку даже более крупной партии
мира не удалось перетянуть на свою сторону менее многочисленную,
но упорную военную партию, так что необходимого большинства
в две трети голосов не получилось. Следствием этого стал двусмыс¬
ленный выбор: пять кардиналов из партии мира отдали свои голоса
шестому, миланцу Джофредо Сабине,1 в то время как трое из против¬
ной партии сделали выбор в пользу кардинала Романо из Порто, ко¬
торый был особенно ненавистен императору.
И вот теперь вмешался Фридрих II. Он вспомнил об исконных
императорских правах в случае неясного исхода выборов, а потому
отклонил кандидатуру Романо из Порто и одобрил выбор Джофре¬
до. Возможно, кардиналам партии мира удалось бы в конце концов
получить недостающие голоса, однако тут в конклаве один из них,
англичанин Роберт Сомерсет, умер, причем при кошмарных обстоя¬
тельствах, какие только можно себе представить: еще живым он был
брошен на смертном одре, а солдаты пели ему насмешливые заупо¬
койные песни, плевали в него, а затем оставили умирать без испо¬
веди... Но тут на умирающего кардинала подействовало слабитель¬
ное, которое он принимал, и его потащили на крышу Септизония,
чтобы он там, на глазах у всего Вечного города, справил последнюю
нужду. Со смертью англичанина возможности получить две трети
голосов не стало, так что в конце концов сошлись на кандидатуре
1 Правильнее: Джофредо ди Кастильоне.
591
извне. Однако теперь этому воспротивился Маттео Орсини. Он на¬
мерен был немедленно продемонстрировать римлянам нового пон¬
тифика и страшно злился, сыпал проклятиями и грозил: если выбор
не падет на одного из присутствующих на конклаве, то он прикажет
выкопать останки папы Григория и посадит их прямо в помещении
для выборов, чтобы смрад разложения окончательно погубил и без
того полумертвых кардиналов. Кроме того, он пройдет с крестом по
городу и прикажет перебить в городе всех сторонников императора.
Поскольку кардиналам после предшествующих событий не имело
оснований сомневаться в реальности угроз, то после двухмесячного
конклава они наконец сошлись на одобренной императором канди¬
датуре миланца Джофредо, который и вступил на папский трон под
именем Целестина IV.
Связывали ли тогда с именем Целестин1 такие же надежды, как
с благочестивым отшельником Пьетро ди Морроне, который под
именем Целестина V в конце того столетия занял престол перед ве¬
ликим Бонифацием?1 2 В лице этого анахорета, который был благоче¬
стив и исполнен самого строгого францисканского духа, мир ожидал
явления ожидаемого со времен проповедей Иоахима Флорского «ан¬
гельского папы», который, соответствуя императору-Мессии, сможет
своим самоотречением и бедностью спасти мир и обновить прежнюю
церковь на ее исконных основах. Однако надежды, возлагаемые на
papa angelicus, совершенно не оправдались: через несколько месяцев
Целестин V отрекся, да еще и был потом проклят Данте как слабак:
“Che fece per viltate il gran rifiuto”.3
А Целестин IV, «ниспосланный с Господней трапезы», как позд¬
нее писал Фридрих II, скончался на семнадцатый день своего пон¬
тификата, еще до того, как состоялась церемония его интронизации.
Он заболел еще во время конклава, и единственным его деянием на
папском престоле стала безуспешная попытка отлучения сенатора
Маттео Орсини.
1 То есть «небесный» (лат.).
2 Целестин V, основатель ордена целестинцев, занимал престол всего около
полугода в 1294 г., став первым понтификом, отрекшимся от папского престола
добровольно. Сменивший его Бонифаций VIII (1294—1303) вошел в историю как
один из самых властных и амбициозных пап, хотя это принесло папству тяже¬
лейшие унижения в XIV столетии. Своего предшественника он приказал аресто¬
вать, и тот умер в заключении, а вскоре был канонизирован.
3 «Тот, кто в малодушии своем великий дар отверг...» (Ад. Песнь 3). Целе¬
стин V отрекся от престола не от малодушия, а осознавая, сколь слабым полити¬
ком является, ведь он допустил массу ошибок.
592
И вот уже необходим новый конклав. Однако кардиналы не
стали его дожидаться: при мысли о повторении тех страданий, от
которых они еще не оправились, их охватывало отчаяние, поэтому
часть из них сразу бежали из города, чтобы отправиться в Ананьи.
В Риме же оставались лишь трое настроенных против императора
кардиналов, а также кардинал Джованни Колонна, которого сена¬
тор схватил сразу после окончания конклава и приказал бросить
в темницу. Борьба между Орсини и Колонна затянулась с тех пор на
долгие годы.
Таким образом, коллегия кардиналов оказалась раздробле¬
на. Четверо из них были в Риме, столько же — в Ананьи, еще двое
сидели под арестом у императора. И как же теперь собрать кон¬
клав? Договориться не могли даже о месте, где будут проходить
выборы папы. Месяцами тянулись переговоры между группировкой
в Ананьи и оставшимися в Риме о том, где же надо собраться. Ведь
те, что были в Ананьи, решительно отказывались возвратиться
в Рим, а те, что были в Риме, не желали или были не в состоянии
покинуть город. Они не могли и шага сделать, а основную вину в
том нес Маттео Орсини. Однако весь христианский мир совершен¬
но не улавливал истинных причин столь долгой вакантности пре¬
стола, зато вполне осознавал факт, что кардиналы никак не могут
выбрать папу. Поэтому-то кардиналов повсеместно начали ярост¬
но стыдить: в издевательских частушках святым отцам предлага¬
ли просто бросить жребий. Кроме того, казалось, что сам Фридрих II
просто обречен на то, чтобы стать папой, ведь и он попрекал кар¬
диналов тем, что всё никак не могут довести выборы до заверше¬
ния. Поэтому император и сам нанес удар по римлянам (летом 1242
г.), чтобы освободить «своих друзей, кардиналов», ведь два его
сторонника из коллегии умерли, и теперь Фридриху было крайне
важно освободить хотя бы плененного Джованни Колонна. Однако
операция против Рима успехов не принесла, и спустя год положе¬
ние сохранялось.
В этой ситуации оба находящихся в плену у императора карди¬
нала обретали особое значение. Коллегия была не просто рассеяна,
но и сильно сократилась, ведь от последствий того ужасного конкла¬
ва умер еще и сторонник военной партии кардинал Романо из Пор¬
то. Так что обе кардинальские группировки, в Ананьи и в Риме, да
и сами плененные императором требовали освобождения и прове¬
дения выборов папы. Для Фридриха II наступил момент, когда сле¬
довало трезво, обдуманно и разумно воспользоваться имеющимися
у него заложниками. Один из двух плененных кардиналов — Иаков
593
из Палестрины был ожесточенным врагом Фридриха, а другой —
Отто из Санкт-Николауса — поначалу тоже являлся его противни¬
ком, однако император смог настолько переубедить кардинала и
привлечь его на свою сторону, что Отто из Санкт-Николауса впредь
наравне с Джованни Колонна считался особенно близким доверен¬
ным лицом и другом императора. Относительно освобождения обо¬
их переговоры шли, по-видимому, еще во времена первого конкла¬
ва, да и Фридрих был настроен отпустить по меньшей мере Отто из
Санкт-Николауса, правда, с обязательством вернуться, если только
сам Отто не будет избран папой. Теперь к этим переговорам верну¬
лись с тем результатом, что Фридрих решил освободить кардинала
Отто, и сделал это тем охотнее, что из-за заключения в темницу Ко¬
лонна проимператорская партия лишилась своего лидера. Теперь
Отто должен был воздействовать на кардиналов в нужном кесарю
направлении. Богато одаренный императором, пленник покинул
свою темницу.
Но до конклава все никак не доходило. Переговоры затянулись
на всю зиму 1242/43 года. Весной император снова предпринял по¬
ход на Рим, чтобы освободить тамошних кардиналов, однако неза¬
медлительно прервал наступление, когда они стали его уверять, что
не смогут добраться до Ананьи, поскольку все дороги блокированы
императорскими войсками. Хотя эти жалобы были совершенно не¬
оправданны, Фридрих немедленно отозвал своих воинов, чтобы не
выставлять себя помехой выборам папы. По той же причине он вы¬
пустил в конце концов палестринца из темницы, но только после
того, как ему дали определенные заверения из кардинальской кол¬
легии.
Тем временем дела у императора шли превосходно. За освобож¬
дение кардиналов — «без выкупа», как с похвалой отозвался хро¬
нист, — обещали немедленно отозвать ненавистного Фридриху лом¬
бардского легата Григория да Монтелоньо, который только что смог
добиться отпадения от имперских властей Верчелли. Кроме того,
следовало согласовать с императором избираемую кандидатуру, а
Фридрих, со своей стороны, после осуществленного выбора в каче¬
стве persona grata провозгласит возвращение земель патримония, да
еще и освободит остальных пленников. Теперь Фридрих мог спокой¬
но дожидаться исхода выборов: он, казалось, использовал все мыс¬
лимые выгоды. Поэтому для императора не стало большой неожи¬
данностью, когда после очень короткого конклава в Ананьи 25 июня
1243 г. последовало единодушное решение. Выбор пал на генуэзца
Синибальда Фиеско, графа Лаваньи.
594
Несколько дней спустя император радостно писал, что теперь-то
мир среди христиан обеспечен, ведь благополучное положение импе¬
рии, а также дружба между отцом и сыном порукой тому, что избран¬
ный — «один из благородных сыновей империи, который словом и
делом к нам благоволит». Фридрих II распорядился также, чтобы в
Сицилийском королевстве прошли благодарственные богослужения,
а затем написал поздравление новому папе, принявшему имя Инно¬
кентия IV, говоря примерно о том же: что он будто бы из благородных
уроженцев империи, так что старый его друг теперь избран новым
отцом, а данное Господом имя Иннокентий должно послужить защи¬
те невинных.1 Императорское посольство, состоявшее из виднейших
представителей его двора — нового гроссмейстера Немецкого ордена
Герхарда фон Мальберга, адмирала имперского флота Ансальдо де
Мари, Пьетро де Виньи и Таддеуса из Сессы, — должно было пере¬
дать эти поздравления от императора.
Один из благородных сыновей империи! Новый папа, конечно,
был таковым, хотя генуэзцы Фиеско не принадлежали к числу безус¬
ловно преданных императору семейств. Однако Синибальд Фиеско,
который провел годы на посту каноника в Парме, после того как от¬
учился и преподавал в Болонье, был близким родственником самых
видных сторонников Фридриха в бывшей всегда гибеллинским горо¬
дом Парме, ведь подеста ее был лично император. Зять папы, Бернар¬
до Орландо ди Росси из Пармы, был даже кумом Фридриха II и тогда
считался чуть ли не лидером гибеллинов, да и любимый племянник
Синибальда Фиеско Гуго Ботериус, сын его второй сестры, вышедшей
замуж в Парму, тоже оставался верен императору до самой смерти,
питая к нему искреннюю любовь и глубокое почтение. При том круп¬
ном значении, что всегда и вполне обоснованно придавал Фридрих II
кровным узам, для него эти родственники-гибеллины нового папы
должны были возыметь чуть ли не решающее значение.
И вот Фридрих наконец дождался, что престол Святого Петра
занимает папа из гиббелинской среды; с известным основанием он
даже полагал избранного с его участием чуть ли не личным другом,
но уж точно не врагом. По сравнению со строптивцами из военной
партии этой ловкий пронырливый генуэзец с его светскими и город¬
скими манерами обхождения, с его настойчивой манерой уклоняться
от обязательств действительно мог быть причислен к дружественным
кардиналам, хотя он и не был столь явным сторонником Фридриха,
как римлянин Колонна. Явно вставать на одну из сторон и вовсе было
1 Иннокентий — «невинный» (лат.).
S9S
не свойственно всегда руководствовавшемуся лишь своей выгодой
представителю города моряков и торговцев, где мыслили расчетли¬
во, неуклонно прагматично, с крайним хладнокровием относясь ко
всему происходящему в мире, что только могло затрагивать их инте¬
ресы. Он был вполне способен оценивать ситуацию ясно, деловито и
трезво. Кроме того, новый папа был одним из лучших юристов своего
времени, блестяще образованным. Он стал автором одного из зна¬
менитых сборников комментариев к декреталиям. И все это должно
было вызывать у императора столь сильную симпатию к Синибальду
Фиеско, что он счел последнего чуждым любому ханжеству священ¬
ником, который относится к событиям без малейшего налета мисти¬
ческих преувеличений, воспринимает их такими, какие они есть. Он
полагал, что новый папа совершенно лишен того эмоционального
эклектического фанатизма, которым отличался Григорий, и, воз¬
можно, конфликтовал из-за этого, еще будучи кардиналом, — сло¬
вом, надеялся, что новый понтифик станет полной противоположно¬
стью Григория IX, который был пропитан исступлением и яростью до
мозга костей. Конечно, Фиеско был лишен истинно монарших манер
и жестов, импонирующей величественности, свойственной Григо¬
рию, не было в нем и того высокого личного мужества воинствен¬
ного старика, однако он был на свой лад одновременно дерзостным
в решительности и скрупулезным; так всякий лишенный солдатской
натуры и опасающийся за свою особу игрок выказывает известную
смелость, как только ощущает, что его жизни ничего не угрожает.
Недаром многозначительным девизом на гербе коварного генуэзца
было sedens ago,1
Вполне понятно, что Фридрих II после четырнадцатилетней
борьбы с таким фанатичным церковником, каким был Григорий IX,
желал всеми средствами воспрепятствовать восшествию на престол
деятеля того же типа, окрыленного необузданной ненавистью. Так
что склонный к переговорам кардинал Фиеско вполне мог показать¬
ся ему даже другом, который — конечно, как политик, а не как свя¬
щенник, — может выказывать и некоторые «гибеллинские» черты.
И в этом Фридрих, разумеется, не ошибся. Страшным же его упуще¬
нием было то, что он счел трезвомыслящего «гибеллина» на папском
троне менее опасным, нежели одержимый фанатик, а своего напо¬
ловину друга — не столь вредоносным, как искренний враг. Позднее,
прозрев, он признавал: «Никакой папа не может быть гибеллином!»,
и это показывает, чего император ожидал ранее. Однако здесь сле-
Мдссь: сидя действую (лат.).
довало бы сказать иначе: горе, если папой станет гибеллин! Ведь он
будет биться тем же оружием, что и сам Фридрих II. И императору
стоило бы выразиться об этом последнем своем противнике так, как
говорил Наполеон о Блюхере: «Он научился!»,1 потому что имен¬
но Иннокентий IV был в известном смысле самым талантливым из
учеников Фридриха. Конечно, из длительной жизни Штауфена этот
папа застал лишь небольшой отрезок, однако он знал, как избрать
одно-единственное средство, которым смог овладеть до виртуозно¬
сти, чтобы целенаправленно обратить его и вложить в удар по импе¬
ратору: ту лишенную всякой благочестивой скромности, всякой ос¬
мотрительности и скрупулезности тягу задействовать все силы ради
одной цели. И все достижения кесаря, лишенного всякой мелочности
в связи со своими бурными страстями, творца, создававшего новый
мир, Иннокентий IV применил уже как «метод», крайне хладнокров¬
но и деловито, ради уничтожения человека, который угрожал потря¬
сением всех основ возглавляемого им древнего института.
Борьба против подобной однобокой виртуозности генуэзца в крат¬
чайший срок потребовала крайнего распыления былого накала стра¬
стей в схватке, чему Фридрих II мог противодействовать с большим
трудом. Битва с папой Григорием IX велась не на жизнь, а на смерть,
и этот метод был действительно плодотворным. Но борьба с поли¬
тиком Иннокентием уже не носила характера настоящего конфлик¬
та с первосвященником, которая только подстегивает обе стороны.
Это противостояние было все более светским, и идейное и духовное
ее напряжение в нем почти отсутствовало. Постепенно исчезла даже
возможность по-настоящему интеллектуального соперничества меж¬
ду папой и императором, оно могло возникнуть лишь в окружении
последнего. Еще одним следствием этого было то, что в итоге импе¬
ратор оказался лишен прежних средств давления. Вскоре дали себя
знать и другие характерные черты последней фазы борьбы: Фрид¬
рих II вдруг оказался обороняющейся стороной. Боевые действия
против Григория IX, пусть и вынужденные, все-таки соответствовали
общей манере конфликта, которая императора устроила бы. Самые
блестящие свершения его были плодом этого поединка, ведь только
1 Прусский генерал-фельдмаршал Блюхер (1742—1819) был известен глав¬
ным образом личной храбростью и порывом атаковать, несмотря на преклонный
возраст, что сыграло яркую роль в поражении Наполеона при Ватерлоо 18 июня
1815 г., где удар прямо с марша прусских войск спас от разгрома британские вой¬
ска Веллингтона. В 1806 г. Блюхеру довелось пережить катастрофический раз¬
гром армии Пруссии Наполеоном под Йеной и Ауэрштедтом. Истинным авто¬
ром многих успешных операций Блюхера был начальник его штаба Гнейзенау.
в ходе него в полной мере были задействованы все таланты импера¬
тора. Теперь же он беспрерывно имел дело с противником, которого
вовсе не предполагал и какового не желал. И поскольку Фридрих II
уже не мог следовать своим стремлениям и планам, что только при¬
давало ему энергии, то и схватка утратила для него основное свое со¬
держание: она уже не была нацелена на установление определенного
богоугодного порядка, а попросту исчерпывалась защитой личных
интересов. Но того единственного, что теперь было необходимо Фрид¬
риху, то есть мира, он получить так и не смог.
Тончайшими нюансами своего дипломатического искусства
Фридрих II смог повлиять на выборы папы, а это было самым недо¬
зволенным, что только можно было представить. Но теперь он столк¬
нулся с кардиналом на папском троне, которого, казалось, и желал,
ведь за него могли бы поручиться его гибеллинские друзья в Пар¬
ме. О возможности того, что подобные связи могут стать роковыми,
если папа сможет добиться изменения настроений в самой Парме,
император, видимо, поначалу не задумывался. Да и вообще: именно
с выбором нового папы впервые проявилось нечто весьма типичное
для Фридриха И: он вдруг исчерпал самое ценное из своих средств
борьбы — интеллектуальную схватку, ведь средства индивидуума не¬
пременно истощаются быстрее, нежели возможности такой системы,
что представляло из себя папство. И тем более роковой должна была
стать на этом этапе все более фанатическая вера кесаря в его непре¬
менно счастливую звезду, в его божественное предназначение, ведь
вера эта не ослабела и тогда, когда миссия уже была исполнена, и те¬
перь, по словам Гёте, «в этом обличье на земле ему уже делать нече¬
го... демоны раз за разом подставляют ему подножки...»1
Уже только принятое папой имя, Иннокентий, должно было
очень много сказать императору о том направлении, что выберет
вновь избранный понтифик, однако потребовалось немало времени,
прежде чем Фридрих II крайне неохотно вынужден был убедиться,
что Иннокентий ему вовсе не друг. Тем не менее он желал видеть в
нем друга любой ценой, а уж из практических соображений ему даже
следовало бы так думать. Главное свое орудие Фридрих II уже потерял,
ведь он вел борьбу не против папской церкви вообще, а лишь против
1 Автор дает далеко не полную цитату из разговора И. В. Гёте с Эккерманом
(11 марта 1828 г.), которая звучит так: «Всякий незаурядный человек выполняет
известную миссию, ему назначенную. Когда он ее выполнил, то в этом обличье
на земле ему уже делать нечего, и провидение уготовляет для него иную участь.
11<> так как в подлунном мире все происходит естественным путем, то демоны раз
за разом подставляют ему подножки, покуда он не смирится».
S9S
«недостойного нынешнего епископа Рима». Некогда, еще сражаясь
с Григорием IX, он смог вполне убедить в этом мир, но во второй раз
уже невозможно было отделить должность от того, кто ее занимает.
Но если уж папа более не является личным врагом императора, то он
должен любой ценой стать его личным другом, и Фридрих II страстно
принялся подчеркивать свою якобы исконную дружбу с Синибальдо
Фиеско, о которой он заявил на весь мир. Тем самым он связал себя
сразу по всем направлениям и заставил искать его дружбы, слиш¬
ком уж ее подчеркивая. Он хотел видеть в новом папе друга, намерен
был навязать ему это свое желание и упорствовал в своей вере в то,
что генуэзец снимет с него отлучение и непременно дарует ему мир.
И даже когда ход событий уже отчетливо свидетельствовал против
Синибальдо Фиеско, император все еще держался своего хорошего
о нем мнения и искал причину провала попыток переговоров в ком
угодно, но только не в самом папе, к возвышению которого он сам
проложил дорогу. Конечно, впоследствии он осознал всю иронию
того, что сам постоянно был готов к усилиям ради другого, а теперь
это обернулось против него. И тогда Фридрих II проявил изрядное
присутствие духа и быстро нашел остроумную и глубокомысленную
формулировку для постигшей его судьбы: он потерял друга среди
кардиналов, но взамен приобрел врага в лице папы. Ну а без вра¬
га такой человек, как Фридрих II, в конце концов попросту не мог
обойтись.
Представляется, что поначалу папа Иннокентий и вправду желал
мира. Ведь война, которая продолжительностью своей крайне исто¬
щила силы императора, в еще большей степени изматывала церковь,
что и продемонстрировали события последних лет. Поэтому уже
очень скоро после вступления на трон нового папы начались совеща¬
ния, некоторую основу для которых представляли достигнутые еще
накануне избрания договоренности между кардиналами. Из этих за¬
тяжных и далеко не всегда поддающихся анализу переговоров необ¬
ходимо выделить самое главное.
Переговоры выказали, с одной стороны, неожиданную уступчи¬
вость императора, который стремился избавиться наконец от доку¬
чавшего ему отлучения, а потому шаг за шагом допускал уступки.
С другой стороны, казалось, что и папа — по меньшей мере понача¬
лу — был настроен миролюбиво. Однако когда быстро выяснилось,
что будет крайне сложно найти удовлетворительное для обоих реше¬
ние, папа начал свою двойную игру: он не прекращал воспринимае¬
мые вполне всерьез переговоры, но сражался с посланцами другой
стороны за каждый пункт, при этом одновременно пытаясь посте¬
599
пенно отдалиться от заключения мира вообще. В качестве перего¬
ворщиков от императора к папе были отправлены Пьетро де Винья и
Таддеус из Сессы, то есть, безусловно, самые умелые придворные ди¬
пломаты, достойные всяческих похвал, которым в помощь был при¬
дан пожилой, но верный и всегда готовый пойти до конца ради своего
сюзерена, неутомимый архиепископ Берард Палермский. Этих троих
приверженцев императора освободили от отлучения, чтобы они име¬
ли возможность вести беседы с папой. Предложение Фридриха вести
переговоры при императорском дворе было Иннокентием отклоне¬
но: он хорошо знал диалектическое искусство императора и опасался
его умения воздействовать на людей.
Многое смогли уладить сразу и без осложнений. Ведь император
всегда признавал авторитет папы во всех вопросах веры, которому он
безусловно подчинился. К вящему удовлетворению церкви Фридрих II
заявил, что он готов ко всему, чего она от него потребует: к благоче¬
стивым деяниям, посту и покаянию. После церемонии своего возвра¬
щения в лоно церкви он согласен был даже восстановить владения
Папского государства, при условии, что сам будет их защитником, и
в обмен на это был готов либо платить проценты, намного превы¬
шающие реальный доход, либо полностью за свой счет отвоевать всю
Святую землю. Но это в действительности стало бы лишь очередной
победой императора, поэтому Иннокентий немедленно отклонил это
предложение. Самым же сложным в переговорах, как и прежде, оста¬
вался ломбардский вопрос. Фридрих отстаивал четкую позицию, что
Григорий IX подверг его отлучению не из-за ломбардцев, а потому
вообще не стоит увязывать с этим вопросом проблему его возвраще¬
ния в лоно церкви. А Иннокентий, напротив, прекрасно понимал, что
он не сможет тягаться с императором в юридической стороне дела, а
потому при обсуждении любых правовых вопросов неизменно будет
оказываться в проигрыше. С другой стороны, он легче, чем любой
другой папа, мог бы отступиться от ломбардских союзников, не отка¬
завшись этим вообще от политического влияния папства; кроме того,
Иннокентий уже дал обязательство миланцам, предчувствовавшим
скорый и крайне неблагоприятный для них мир, что он без них ни
в какие переговоры не вступит. Он и действительно был связан тем
пактом, который Григорий заключил с Венецией, Генуей, Пьяченцей
и Миланом, предусматривавшим, что мир будет заключен лишь с
согласия всех союзников. Так что теперь папа потребовал от импе¬
ратора, чтобы он предоставил мир всем, а не только некоторым из
христианских народов. Фридрих был к такому повороту готов и после
некоторого промедления заявил, что намерен — ради недопущения
600
провала всего дела из-за этого вопроса — вернуться и применитель¬
но ломбардцев к тому положению, что предшествовало отлучению в
1239 г. Однако именно тогда, когда благодаря императорской уступке
соглашение должно было наконец состояться, последовал инцидент,
который моментально прервал любые переговоры. Вследствие махи¬
наций папской курии от императора отпал вдруг до сих пор хранив¬
ший ему верность Витербо.
Причем папе такая смена стороны жителями Витербо как раз
в тот момент была не особенно удобна. Сам он никаких распоряже¬
ний не отдавал, хотя о предпринятых мерах был извещен. К сложно¬
стям заключения мира с ломбардцами добавилась проблема с группи¬
ровкой тех, кто вовсе примирения не желал, то есть с кардиналами,
которые были настроены против императора. Во главе них стоял не¬
удержимый Райнер из Витербо, прошедший школу Иннокентия III
и Григория IX, а потому ненавидевший Фридриха с тем же пылом и
страстностью, что и покойный папа. Он вообще был воинственным
по натуре; это был один из первых кардиналов римской курии, кото¬
рый смог снискать себе славу воина и полководца, а потому, если он
чего-то и боялся, так это мира. Переговоры, ведшиеся новым папой
и обещавшие мирное урегулирование вражды, не вызывали у него
никакого сочувствия, поэтому он считал высшей своей миссией рас¬
ширить зияющую пропасть, чтобы и впредь оставалось невозможным
никакое примирение с ненавистным императором, которого Райнер
некогда весьма почитал и даже любил. И он пытался разрешить эту
задачу любыми мыслимыми способами: не только самыми злостны¬
ми нарушениями церковью достигнутых соглашений, но и ядовитей¬
шими и исполненными злобы памфлетами, которыми вообще была
богата та великая схватка. Кардинал Райнер из Витербо стоял за их
появлением, и он добился желаемого.
Райнер уже долгое время планировал поднять восстание против
императорской власти в своем родном Витербо с помощью некото¬
рых друзей, хотя вообще-то Фридриха в городе любили. Папа Ин¬
нокентий, узнав об этом плане, хотя и не одобрил его, предоставил
кардиналу не слишком ясные полномочия — действовать в тусций-
ской части патримония на благо церкви. Этим он и прикрылся, не
желая идти на конфликт с кардиналами, ставшими за время слиш¬
ком долгого междуцарствия на папском престоле слишком уж само¬
стоятельными. Кроме того, если бы заговор удался, это тоже было бы
полезно. Восстание началось. Императорский гарнизон — возможно,
слишком рано — бросился в замок Витербо, где мог еще держаться
нескрлько недель. Масса народа оставалась довольно равнодушной
601
к событиям, и только приверженцы императора среди горожан были
разбиты после ожесточенных схваток.
Фридрих II получил новость о мятеже Витербо, находясь в Мель-
фи. «Он ринулся в путь, словно львица, у которой отняли детеныша,
словно лишившаяся своего потомства медведица. Словно полуноч¬
ный ураган, охваченный огнем гнева, он спешил расправиться с го¬
родом, как гонец, без всякой монаршей помпы. Но был он словно
всадник на коне рыжем,1 что хочет лишить землю мира». Вот так
описывал Райнер прибытие императора. С наскоро собранным вой¬
ском из апулийцев и всегда готовыми к удару сарацинами Фридрих II
поспешил в Витербо. Одновременно были подняты по тревоге гене¬
ральные викарии соседних провинций, чтобы они немедленно дви¬
нулись к Витербо силами пехоты. В короткое время удалось собрать
внушительное войско, однако его вполне хватило для того, чтобы
витербосцы, чье мужество только подстегивал кардинал Райнер, по¬
лучили паузу для подготовки серьезных укреплений. В воскресенье
императорские войска пошли на штурм. Пьетро де Винья, обладав¬
ший многосторонними талантами, помогал расставлять силы. Один
отряд на укрепления повел лично император, вторым командовал
юный граф Казерты. Однако, несмотря на отчаянные атаки — даже
сам Фридрих в ярости спрыгнул с коня и, схватив четырехугольный
щит, пошел вперед, — простым штурмом этого укрепленного города
победы было не снискать. Сначала надо было подтянуть осадные ма¬
шины. Несколько дней спустя в утренних сумерках атаку повторили.
Но когда применили греческий огонь, то атакующие сами оказались
охвачены пламенем. Ветер, который долгое время дул в сторону го¬
рода, внезапно переменился, осадные башни загорелись и в конце
концов сгорели дотла. Так что и вторая атака оказалась безуспешной.
И этот момент папа решил возобновить прерванные перегово¬
ры. Он счел, что вынужден сделать это, поскольку друзья императо¬
ра, например граф Тулузский и латинский император Балдуин, при
папском дворе добивались мира, в конечном итоге весь инцидент
с Витербо поставив в вину папе и усомнившись в справедливости.
Кардинал Отто из Санкт-Николауса, новый искренний сторонник
императора, был отправлен к Фридриху II, чтобы уладить дела с Ви¬
тербо. Он мог описать императору вариант с возвращением в лоно
церкви при условии уступок с его стороны — например, чтобы он
снял осаду. Продолжительные боевые действия под городом и без
того едва ли соответствовали намерениям императора, который
1 То есть всадник Апокалипсиса.
602
опасался повторения эпопеи под Фаэнцей. Кроме того, располо¬
женный на территории Папского государства Витербо после сня¬
тия отлучения все равно пришлось бы оставить, да и заключение
мира казалось весьма близким. Так что Фридрих очень быстро до¬
говорился с любезным его сердцу кардиналом Отто: сам он вернет¬
ся назад в Апулию, а императорский гарнизон в крепости Витербо,
который все еще держался там, жестоко страдая от голода, получит
возможность свободно выйти. Договор был подтвержден клятвой
витербосцев. Однако затем последовало самое возмутительное: ког¬
да императорский гарнизон покидал Витербо, жители города, под¬
стрекаемые кардиналом Райнером, который увидел призрак столь
отвратительного ему примирения, вдруг напали на изможденных
сторонников кесаря и, хотя Отто из Санкт-Николауса пытался, ри¬
скуя жизнью, их прикрыть, выступив навстречу толпе, все же по
большей части их перебили.
Такое наглое нарушение клятвы кардиналом — а Фридрих II
знал, что во всем повинен именно Райнер из Витербо, — глубоко
потрясло императора, воспринявшего это как симптом потрясения
всяческих основ человеческого достоинства. Причем его возмутила
даже не бойня его людей и ущерб, нанесенный ему. Он писал кар¬
диналу Отто, задавая вопрос и желая получить ответ: «На какую
же цель наших ожиданий мы можем рассчитывать, если столь без¬
гранично попирают всякую верность человеческому слову, если от¬
брасывают всякий стыд, преступают совесть, если в конце концов не
чтят любые отцовские заветы, позоря их! Какой же связи людской нам
теперь еще искать, с кем надлежит нам прилагать усилия ради прекра¬
щения прежней распри, чтобы положить конец ссоре, затронувшей весь
круг земной, — после того как легат Святого Престола, да еще и кар¬
динал, звание которого столь священно между народами, так позорно
презрел данное им слово?» Чудовищность случившегося, поначалу
и вовсе непостижимая, должна была послужить императору пред¬
упреждением, что еще может с ним произойти. Разумеется, он был
исполнен гнева на Райнера и всех витербосцев. Он, который за десять
лет до этого спрашивал Майкла Скота, возможно ли вернуться после
смерти ради жажды мести, теперь заклинал: пусть его останки по¬
сле погребения извлекут ради разрушения Витербо. Он никогда не
насытится кровью витербосцев, пока своей рукой не предаст город
огню, и, даже стоя одной ногой в раю, вернется ради мести Витербо.
И только ради примирения в христианском мире (а об этом как раз
вели переговоры) он ныне с печатью стыда на сердце все же смиряет
обиду и вынужден унять свое справедливое негодование. Вот так он
603
писал кардиналу Отто, которого полагал совершенно непричастным
к нанесенному оскорблению, как и самого папу.
Последний воспринял, по-видимому, инцидент в Витербо как
крайне прискорбный. Он наложил на Витербо денежный штраф,
причем, для того чтобы он наверняка был взыскан, поручил исполне¬
ние не кому иному, как кардиналу Райнеру из Витербо. Распорядил¬
ся он и об освобождении плененных сторонников императора, под¬
вергшихся издевательствам. Однако, когда в Витербо не последовали и
приказу защищавшего его кардинала, Иннокентий извинился перед
императором: он очень хотел бы осудить это преступление, если бы
не опасался того, что таким образом он потеряет (полученный путем
заговора) этот город. Не из-за этих ли проявлений любезности Фрид¬
рих II все еще полагал папу своим другом? Вполне могло быть и так,
что он все еще верил в искренность папы и все еще надеялся, что с его
помощью сможет добиться снятия отлучения и установления мира.
Мирные переговоры сдвинулись с мертвой точки благодаря опо¬
средованному вмешательству короля Людовика Французского. С обе¬
их сторон спешили уладить спорные пункты, чтобы в Чистый четверг —
в день, когда папа оглашал список отлученных, — имя императора
уже не произносилось в ряду заблудших сынов церкви. В ломбард¬
ском вопросе смогли сойтись на весьма основательно выстроенной
расплывчатой формулировке: папа должен был назначить удовле¬
творение, которое будет оказано, но без ущерба имперским правам
в Ломбардии. В Чистый четверг 1244 г. был согласован прелиминар¬
ный мир, окончательные формулировки которого еще предстояло
утвердить. Проводилось это публично графом Тулузским, Пьетро де
Виньей и Таддеусом из Сессы в присутствии кардиналов, императора
Латинской империи, сенатора и народа Рима. После этого папа про¬
изнес проповедь, в которой назвал императора «послушным сыном
церкви и правоверным правителем». Обе стороны, таким образом,
теперь связали себя обязательствами, а довольный Фридрих II из¬
вестил о случившемся своего сына Конрада. Сообщил он и герман¬
ским князьям, пригласив их на съезд в Верону, хотя точный срок его
пока не был определен.
Казалось, все наконец пришло в равновесие. Однако папе Инно¬
кентию еще предстояла дискуссия с ломбардцами. Их посланники
явились в курию, ознакомились с проектом мирного договора и не
согласились с ним. Они потребовали, чтобы папа получил право без
офаничений разрешать все их конфликты с императором. Фридрих II
604
отказывался еще раз пересматривать уже заверенный договор. Тогда
Иннокентий своевольно внес в предназначенный для ратификации
текст исправления, которые Фридрих справедливо счел недействи¬
тельными. Затем со стороны папы последовали различные затяжки,
пока ветер вдруг не переменился окончательно: внезапно речь за¬
шла уже не о ломбардцах, а о том, что император обязан очистить
патримоний еще до процедуры снятия отлучения. Но на это кесарь
при всем желании пойти никак не мог. Кто же поручится, что по¬
сле вывода войск ему позволят вернуться в лоно церкви? Папа ни
в каких гарантиях не нуждался, ведь он мог в любой момент вновь
отлучить императора, если только он не очистит папские владения
согласно договору, а потому прежнее состояние будет попросту вос¬
становлено. Однако лишаться своего важнейшего залога еще до сня¬
тия отлучения казалось просто дурной шуткой, да еще после опыта с
Витербо. И эта фаза переговоров тем более важна, что Иннокентий
именно отсюда выводил свою претензию в «нарушении клятвы» —
из оккупации папских владений, а еще более из отказа императора
выводить войска до прекращения интердикта: теперь он утверждал,
что император будто бы нарушил согласованный мир и свою клят¬
ву вернуть патримоний. При этом о сроке вывода войск до сих пор
никогда переговоры не вели, ведь он казался само собой разумею¬
щимся.
Теперь Фридрих II потребовал личной встречи с папой и предло¬
жил провести ее в Кампании. Затем он сказал, что хочет вернуть эту
часть патримонию безвозмездно. Однако Иннокентий подозревал
здесь предательский замысел: он опасался, что император захочет
схватить его. Поэтому он сначала отказал, а затем внезапно предло¬
жил встретиться, но не в Кампании, а в Парни. И вот император вы¬
ехал в соседний Терни, а папа со своим двором покинул Рим, сначала
остановившись в Чивита-Кастеллана и отправив к Фридриху кар¬
динала Отто. Дальнейшие переговоры папа поддерживал лишь для
вида. Он намеревался ответить согласием на не раз высказывавшееся
императором пожелание поехать в Кампанию. Вероятно, Фридрих II
получил какие-то тревожные известия и теперь желал держать Ин¬
нокентия неподалеку. Именно от личных переговоров он ожидал
всего и сразу. Однако еще до того, как переговоры состоялись, воз¬
никли проблемы совершенно иного рода.
С тех пор как Иннокентий осознал, что никакие переговоры не
приведут к удовлетворительному для курии результату, его планы
были нацелены исключительно на бегство. Он очень не любил лязга
оружия. Переговоры провалились окончательно, война продолжа¬
605
лась, он все еще сидел в Риме. Кроме того, при его возвращении следо¬
вало опасаться повторения событий, произошедших при Григории IX,
когда столица была в осаде, а быть столь же строптивым, как прошлый
папа, не входило в намерения генуэзца: он — хотя и был папой! — даже
римлянам на глаза не осмеливался показаться в связи с выплатой ве¬
рующими 6о тысяч марок. Он закрылся в задних покоях Латеранского
дворца и целыми днями не выходил даже к трапезе. А как еще он дол¬
жен быть вести себя, если на подходе были вооруженные люди! За счет
переговоров с императором Иннокентий хотел лишь выиграть время,
чтобы успеть принять подготовительные меры. И едва папа получил
ожидаемые известия, как он, пока император дожидался его в Нарни,
поспешил из Чивита-Кастеллана в Сутри и, переодевшись там ночью,
в сопровождении минимальной свиты бежал в Чивитавеккью, где уже
стояли наготове несколько генуэзских галер, заказанных им для тай¬
ного бегства за несколько недель до всех этих событий. В утренних су¬
мерках он растаял в морских далях. Императорские всадники занялись
поисками папы. 7 июля 1244 г. Иннокентий, серьезно заболев от пере¬
житого волнения и страха, высадился в родной Генуе, где его встре¬
тили с воодушевлением. Там он оставался несколько месяцев, чтобы
прийти в себя. Однако и в Генуе он не ощущал должной безопасности.
Поздней осенью он покинул город и после непростого зимнего путе¬
шествия в начале декабря добрался до Лиона. В этом городе, который
лишь номинально принадлежал империи,1 но в действительности был
почти самостоятельным, Иннокентий IV и оставался до самой смерти
своего врага. Таков был пролог к Авиньону.1 2
«Будто бы я с папой играл в шахматы, причем положение было
таково, что я должен был объявить папе шах и мат или по меньшей
мере взять у него одну ладью, но тут пришли генуэзцы, смахну¬
ли с доски фигуры и опрокинули всю партию». В таких выражениях
Фридрих II через несколько недель после бегства папы объяснил слу¬
чившееся пизанцам. В действительности же он был глубоко уязвлен
бегством противника. Вопреки обычной своей недоверчивости на
этот раз он слишком уж долго верил и впервые потерпел поражение
на своем коронном, излюбленном поле — в дипломатических перего¬
ворах. То, что вынудить папу покинуть Рим и Италию, это отнюдь не
1 С 1032 г. королевство Бургундия (Арелат) входило в состав Священной
Римской империи. Лион, имея важнейшее значение, с конца XI в. оставался по¬
граничным городом, хотя влияние Франции в нем с середины XII в. постоянно
крепло.
2 То есть к Авиньонскому пленению пап, когда в 1309—1377 гг. папы римские
проживали в Авиньоне, вернувшись в Рим лишь почти семь десятилетий спустя.
606
победа, Фридрих хорошо понимал. На этот раз Иннокентий одним-
единственным ходом смог отыграть сразу ряд позиций, а бегство —
возможно, величайший из его поступков — непременно должно было
сказаться сразу в целом ряде направлений. Только за счет быстрого
и тайного бегства папа смог вывернуться из расставленной ему не¬
умолимым тираном ловушки, по меньшей мере именно так зачастую
расценивали его побег, а Иннокентий делал все возможное, чтобы
только укрепить всех в этом мнении, ведь он постоянно изображал
из себя бедного изгнанника, которого обезумевший император хочет
лишить жизни. В Лионе он был постоянно окружен многочисленной
стражей, которая призвана была охранять его от покушений, от пред¬
полагаемых подосланных кесарем убийц. Однако Фридрих II — в от¬
личие от того, что позднее делал сам папа, — никогда не высылал
вперед себя яд и кинжал: церковь, в отличие от империи, не держа¬
лась на жизни императора, на место устраненного пришел бы новый
папа, а Фридрих II лишь обогатил бы ряд мучеников, чем повредил
бы себе. «Кто же в здравом уме сможет поверить в то, что мы наме¬
рены умертвить того, чья гибель сделает эту распрю для нас и потом¬
ства нашего неиссякаемой!» Так что император снова прилагал все
усилия, чтобы разрешить конфликт. Однако теперь он еще меньше,
нежели стоя в окрестностях Рима, был способен оказывать какое-ли¬
бо давление на курию.
Бегство в Лион не просто освобождало папу от бесперспектив¬
ных колебаний на переговорах, теперь он был свободен и в изгнании
своем почти недосягаем для императора. Лион вместо Рима стал ре¬
зиденцией главы Католической церкви, и папа отныне мог без по¬
мех устанавливать связи со всем миром, что в Риме было не всегда
возможно вследствие перекрытия Фридрихом дорог. Из Лиона Ин¬
нокентий смог собрать собор, которому четырьмя годами ранее по¬
мешал император. И всего через несколько недель после прибытия
папа пригласил князей церкви и посланников королей на собор в День
святого Иоанна Крестителя1 1245 г., где должны были совещаться
о низложении императора Фридриха.
Однако возможность заключить мир представилась еще раз. Из-
за неразумной политики рыцарских орденов в Святой земле в
августе 1244 г. Иерусалим был вновь взят хорезмийцами, тюркским
народом,1 2 и потерян христианами уже навсегда. И это несчастье по¬
124 ИЮНЯ.
2 Имеются в виду остатки войск последнего хорезмшаха, продолжавшего
борьбу с монголами до своей гибели в 1231 г. Бежавшие от расправы хорезмийцы
607
требовало единения обеих властей более чем когда бы то ни было.
Патриарх Антиохийский Альберт при поддержке со всех сторон взял
на себя тяжелую миссию добиться мира между императором и па¬
пой. Однако непременно желаемый Фридрихом II мир, который он
теперь предложил папе, был равносилен полному подчинению: он
был готов разрешать ломбардский вопрос полностью по приговору
папы, собирался вывести войска из патримония, а сам на три года
уехать в Святую землю, чтобы отвоевать ее. Причем вернуться он мог
бы лишь с соизволения папы и потерял бы все свои владения, если
бы не сдержал своих обещаний; также он обязался предоставить по¬
ручительство королей и князей. Даже король Людовик IX, который
и сам выступал в поддержку крестового похода, пытался содейство¬
вать императору, ведь он не позволил папе избрать себе резиденцию
на территории Французского королевства. После всего этого Инно¬
кентию не оставалось ничего, кроме как принять предложения, ибо
он не желал выставлять себя нарушителем мира. 6 мая 1245 г. он дал
указание патриарху Антиохийскому, находившемуся при дворе им¬
ператора, снять с Фридриха II отлучение, если будут выполнены за¬
явленные условия.
С чего вдруг Фридрих был готов на подобную покорность (чуть
позже он думал даже о том, чтобы отречься в пользу короля Конрада
и навсегда уехать в Левант), несмотря на все более сложную для него
обстановку, понять сложно: потребность в мире пятидесятилетнему
императору казалась слишком насущной, да и постоянные мыслен¬
ные экзерсисы насчет идеи надолго или навсегда уехать на Восток
тоже позволяют видеть начало особой жизненной фазы. Кроме того,
он желал бы оставить преемнику мир, чтобы данный конфликт не
передавался из поколения в поколение. Перед лицом всего мира
Фридрих II намерен был утешаться так: едва ли он может надеяться
на то, что его наследник будет равным ему, и гибель империи, карти¬
на которой стоит перед его глазами, неизбежна, если только не удаст¬
ся, пусть и на тяжелейших условиях, положить этой распре конец.
Однако Фридрих II был избавлен от этого унижения. Со скры¬
вавшимся врагом он не мог тягаться на равных, успешно сражаясь
лишь с открыто его ненавидевшими, поэтому воинственные нападки
папы Григория IX только побуждали его к необходимому сопротив¬
лению. Кардинал Райнер из Витербо, который нисколько не уступал
(далеко не только тюркского происхождения) были приняты Айюбидами, раз¬
громив по дороге их недавних соперников из числа баронов Иерусалимского ко¬
ролевства.
покойному папе по накалу своей враждебности к императору, сумел
сорвать и эту последнюю возможность примирения. В том же месяце,
июне, когда папа Иннокентий намерен был открывать собор в Лионе,
император пригласил германских князей на съезд к своему двору
в Вероне. В апреле 1245 г., пока патриарх Антиохийский еще боролся
за установление мира, император выступил со всем своим придвор¬
ным обозом и огромным войском из Апулии на север. Его марш вел
по землям Папского государства мимо Витербо... И уж тут Фридрих II не
преминул хотя бы пару недель уделить разорению округи этого горо¬
да и даже сделал вид, что намерен устроить осаду. В ответ на просьбы
патриарха все же соизволить остановить военные действия на фоне
продолжающихся переговоров император отправился на север — в
тот же день, 6 мая, когда папа Иннокентий наконец распорядился
снять с него отлучение.
Представителем папы в Италии остался кардинал Райнер, и он
с глубоким неудовольствием следил за деятельностью патриарха,
чьи усилия во имя мира явно обещали успех. Когда же Фридрих II
стал опустошать сельскую округу Витербо, а императорские войска
порой — что было вполне вероятно — стали затрагивать и папские
земли, кардинал Райнер из Витербо, глава воинственной партии в
римской курии, тут же нашел предлог, чтобы еще раз сорвать грозив¬
шее ему заключение мира. Он отправил папе доклад, и под его пером
незначительные проступки превратились в грубые нарушения дого¬
воренностей императором. Мало того, тогда же он разослал и много¬
численные послания уже собиравшимся в Лионе прелатам. Стиль в них
отчетливо выдавал школу папы Григория IX.
Письма Райнера из Витербо должны были зафиксировать злоб¬
ный образ Фридриха II на веки вечные, так же как сочинения Пьетро
де Виньи силились создать противоположную картину. В своем де¬
крете о низложении императора папа Иннокентий, только в более
умеренной форме и чуть лучше выстроив фразы, повторял брызжу¬
щие безграничной яростью строки кардинала Райнера. По сравне¬
нию с ними даже метавший громы и молнии манифест папы Григо¬
рия об отлучении мог показаться мягким и безвредным посланием,
ведь тогда папа еще только пробовал поставить Фридриха II в апока¬
липтический контекст. А вот листовки Райнера уже являют все кар¬
тины ужаса из Откровения и посланий пророков, будто бы Фридрих
и действительно суть предтеча Антихриста. Все прежние обвинения
были доведены до самых чудовищных размеров, а преступления —
до бесчеловечных, и каждое из них сопровождалось ссылкой на про¬
рочества, причем с самой дикой яростью: там не была забыта ни одна
909
из черт Антихриста, каждую из них обнаруживали в биографии Фрид¬
риха II. Начав с дружбы императора с мусульманскими правителями,
от которых он, несмотря на резню христиан, принимал дары, Райнер
переходил ко всем проявлениям натуры Фридриха. И все они несли
печать Антихриста: сообщалось о еретических высказываниях его
придворных и его самого, о колонии сарацин с их жестокостями и
отвратительными деяниями взятых оттуда воинов, которые будто бы
с особенной любовью насиловали женщин и девушек прямо на ал¬
тарях Господа Бога нашего... Император обвинялся в убийстве папы
Григория IX и собственного сына... Рассказывалось, что Фридрих II
держал взаперти в «лабиринте своей Гоморры» всех трех своих су¬
пруг (а третья как раз недавно скончалась) и в итоге отравил их, и как
он со своими воинами сеет в мире смерть и разрушение, а корабли
его нахально преследовали даже прелатов. «Но так как его отврати¬
тельное буйство, его чудовищная гордыня и издевательства никак не
могут уняться, словно бушующее море, которое окатывает всех взи¬
рающих на него пеной и нечистотами, то он восстал против Господа
с непокорной выей гордости, с широкими плещми богатства и вла¬
сти, уничтожает города, опустошает деревни и так мучает людей, что,
едва настигнув их, забивает словно скот. Однако этот враг покушает¬
ся на худшее: он ведет войну и против святых, притесняя их. Он вос¬
стал против небес и оттолкнул их, низвергает крепости, построенные
во имя Господа, а святых с их места под звездами, разрывая в куски,
ведь в жажде мести своей у него три ряда зубов: против монашеству¬
ющих, клириков, невинных мирян, и громадные когти железные, так
что некоторых из предаваемых смерти он пожирает, а других умерщ¬
вляет различными муками, прочих ногами забивает в темницы... Его
следует называть извергом хуже Ирода, ведь тот думал убить лишь
Христа, этот же возводит хулу на Господа и тщится опрокинуть его
заветы, так что уже перебил лучшую часть клира. Его называют бо¬
лее жестоким, чем Нерон, который убивал христиан за то, что они
не желали приносить жертвы его идолам: этот же более беспощаден
и подл, нежели Юлиан Отступник, ведь он намерен уничтожить ту
веру, которую сам же исповедовал».1
Все, что делал Фридрих И, выдавало в нем Антихриста: даже бло¬
кирование доступа в Сицилийское королевство и требование подо-
‘ Юлиан Отступник, добившийся единовластия в Римской империи в 361—
363 гг., также долгое время считал себя христианином, при этом вовсе не стре¬
мился искоренить христианство, а лишь намерен был не допустить его господ¬
ства и преследования церковью традиционных политеистических культов.
610
рожных — и то считалось печатью Сатаны. Припоминали ему и то,
как он прославляет свою персону. «И вот теперь этот новый Ним¬
род — неутомимый охотник за непотребством перед Господом, кото¬
рому любы лишь слова лжи, — нечестивый перед слугами своими,
которые в злобе своей обожествляют короля, и лживый с князьями...
Ведь он же смеется над интердиктом, а сам черпает кары полною
мерой, словно воду, презирая всякую власть, он, этот тиран князей,
осквернитель церковных обрядов и культов, сокрушитель устоев, ма¬
стер жестокости, губитель времен, колебатель земного круга и бич
всей земли... Он похож на павшего ангела, который был подобен Все¬
вышнему, но захотел сам воссесть на престол... Словно Люцифер он
посягнул вознестись в церковь небесную, стать выше звезд и устано¬
вить трон свой на невесте Христовой, обратив взор свой к полуночи,
полагая, что он равен, а то и превосходит наместника Господнего...
И пока он восседает в храме Божьем, словно сам Господь, дозволяет
епископам и священникам целовать ему ноги и пока просит называть
его святым, то приказывает казнить всех как мятежников и врагов го¬
сударства, кто осмеливается сказать хоть слово правды о его явных
извращениях... И когда поэтому апостольский престол долгое время
пустовал, то погибели церкви возрадовался этот кощунственный вла¬
дыка, так что на манер князя Тира чуть ли не Богом себя возомнил,
сидя на престоле Господнем, ведь он тщился добиться избрания его
первосвященником, подчинив апостольский чин своим приказам,
задумывая свергнуть божественные установления и изменить веч¬
ные заветы евангельские. И так как он воздел наглый рог гордыни
и отворил уста, извергающие нечестивое, то счел, что сможет менять
законы и времена, оставив истину лежать в пыли, а потому он поку¬
сился на Всевышнего и поносил Моисея и Господа нашего».
Цель этих полубезумных экспрессивных оскорблений была, од¬
нако, в том, чтобы собравшиеся в Лионе священники позабыли о
любой возможности мира, при любых обстоятельствах выступив за
низложение Фридриха II. «Святые сосуды и освященные места, про¬
славленные во имя Господа, он оставляет на поругание постыдней¬
шим образом, как некогда вавилонянин Валтасар приказал осквер¬
нить трапезой священные сосуды из Храма Господня, так что когда
ему написано было пророчество — мене, текел, упарсин — на стене, —
еще в ту же ночь он лишился и жизни, и державы. По примеру его
этот святотатец заслуживает по меньшей мере лишения королевства
в пользу церкви». Кардинал Райнер приводит дюжины примеров из
Библии: «Жители Вефсамиса были перебиты за то, что они против
Закона Божьего видели содержимое Ковчега Завета... Оза, который
Ы\
нечестиво хотел дотронуться до Ковчега, был убит... Царь Озия, кото¬
рый вознамерился воскурить Господу фимиам прямо на алтаре Хра¬
ма, был поражен печатью проказы, а затем решением первосвящен¬
ника низложен... Корей с последователями своими был низвергнут
в преисподнюю, ведь он бесстыдно хотел присвоить себе преимуще¬
ства священства... Воистину: тот всегда оказывается заблудшим, кто
намерен преступить Закон Моисеев, тот будет караться смертью без
всякого снисхождения!» И вот как следует поступать по отношению
к Фридриху И: «Никакой пощады нечестивцу! Бросьте его ниц пред
королями, чтобы они видели и опасались последовать в действиях
своих его примеру! Извергните его из святынь Господних, чтобы он
более не мог править народом христианским! Уничтожьте душу его и
тело, отпрысков и семя этого вавилонянина! Здесь следует забыть о
всяком мягкосердечии!»
Кардинал Райнер знал, с помощью чего он смог добиться же¬
лаемого эффекта: в памфлетах нет ничего доктринерского, ничего
о примате папы над императором, никакой изысканной учености.
Там есть лишь толкования целого ряда хорошо известных поступ¬
ков кесаря, которые видели многие, но все цезаревское тут превра¬
щалось в антихристово. А сколь восприимчивы были люди той эпо¬
хи для всех этих картин ужаса, можно не объяснять. И без того со
всей определенностью прорицали пришествие Антихриста в 1260 г.,
так что безумный страх перед этим событием, в конечном итоге
вызвавший в том году массовые шествия флагеллантов по всей Ев¬
ропе, Райнер из Витербо сумел использовать для достижения цели
всей своей жизни: уничтожения императора. Да и в Лионе, когда в
конце июня там начался собор, охотно прислушивались к этим не¬
слыханным обвинениям.
Потребовали явиться в Лион и от Фридриха II. Правда, папа
лишь косвенно пригласил его в ходе одной из проповедей. Но была
просто немыслима ситуация, чтобы римский император прибыл
на собор в качестве обвиняемого, да еще и при его составе почти
сплошь из его врагов. Если же его будет сопровождать войско, то
это только обострит общую обстановку. Кроме того, Фридрих ниче¬
го не знал об изменившемся благодаря отчетам и посланиям Рай¬
нера настроении в курии, так что считал, что находится во вполне
благоприятном положении. В конце мая 1245 г. он двинулся мар¬
шем в Верону из Пармы и оттуда отправил своего представителя и
защитника в Лион: уже не раз испытанного Таддеуса из Сессы. Об
этом выдающемся юристе и риторе практически ничего не извест¬
но. Он вполне мог быть уменьшенной копией знаменитого Пьетро
612
де Виньи, поскольку тоже был уроженцем Кампании, что видно по
его прозвищу, и всегда был одним из самых верных сторонников
императора Фридриха, за которого в конце концов и отдал жизнь
в бою. Ныне же Таддеусу из Сессы было поручено самое тяжелое
и ответственное поручение, какое только можно было представить:
вести обреченную изначально защиту своего господина перед враж¬
дебным ему церковным судом.
И пока Таддеус из Сессы ехал в Лион, Фридрих II отправился
в Верону. Там он спустя много лет вновь увидел Эццелино, там же
с германскими магнатами ожидал отца и король Конрад. В центре
обсуждений в Вероне стояли проблемы Австрии. Фридрих II задумы¬
вал вступить в брак с дочерью последнего Бабенберга, и Австрия по¬
сле этого превратилась бы в наследственное королевство. Однако
у папской курии на дочь герцога были другие планы, и кажется, что
Гертруду Австрийскую сумели заставить бояться отлученного Анти¬
христа. Легаты, видимо, подсунули ей одну из листовок Райнера, где
Фридриха II изображали этаким Синей Бородой, который убил трех
своих супруг. Так что семнадцатилетняя невеста в последний момент
отказалась следовать за герцогом в Верону. Вот так и разбились все
австрийские планы, а через год (в 1246 г.) герцог умер, и Австрия
была в качестве выморочного имперского лена передана под управ¬
ление имперского генерал-капитана.
Это был последний съезд при дворе Фридриха И, на который яви¬
лись германские князья, но в их рядах уже зияли изрядные бреши.
Даже сына и наследника, короля Конрада, который пробыл с импе¬
ратором несколько недель, более Фридриху не суждено было видеть.
Этому тогда уже семнадцатилетнему юноше, рано созревшему, как и
все Штауфены, предстояли годы печальных, лишенных славы и плодов
боев, в которых он при всех его талантах смог лишь кое-как держать¬
ся. Все действительно блестящие качества Фридриха И, на удивление,
передались только его бастардам, так что на фоне Энцио, Манфреда,
Фридриха Антиохийского незавидной кажется участь законных сы¬
новей, на чьи плечи слишком рано легли большие тяготы.
Еще из Вероны император отправил в Лион посольство, которое
должно было передать новые мирные предложения. По-видимому,
и с Таддеусом из Сессы договорились, что император остановится
в начале июля в Турине, чтобы на случай примирения с папой — а
Фридрих II все еще надеялся на это — быть поближе к Лиону. Однако
когда 8 июля император — позже, чем договаривались, — в величай¬
шей спешке покидал Верону, чтобы мчаться в Турин, первые два за¬
седания на соборе уже состоялись.
613
На соборе было не так уж много делегатов: собралось едва 150
прелатов (для сравнения: на Латеранском соборе при Иннокентии IIP
было 405 участников). Епископов из Германии и Венгрии почти не
было, как и сицилийцев, ведь Берард Палермский считался предста¬
вителем императора, да и из итальянцев прибыли немногие. Так что
там заседали в основном клики из Англии и Франции, им и предстоя¬
ло вынести императору приговор, а также епископы из Испании, ко¬
торые после морского разгрома в 1241 г. питали к нему чудовищную
злобу, хотя только им тогда и удалось спастись. В свое время еще из
Генуи испанцы написали папе Григорию IX, что он должен задей¬
ствовать против Фридриха II любые средства, ведь тот подает другим
королям слишком дурной пример.1 2 Собор все же принято называть
«Вселенским», хотя Фридрих II неизменно это оспаривал. Таддеус из
Сессы на первых двух заседаниях блестяще защищал своего сюзере¬
на на основе показаний и друзей, и врагов. Различные пункты обви¬
нений были уже сведены воедино кардиналом Райнером под общим
специфическим термином «оскорбления Величества», причем логи¬
ческая связь была такова: клирики — суть члены церкви, а потому и
члены Тела Христова... Величество Христа превыше любого челове¬
ка... так что тот, кто оскорбляет клирика, тот нападает на Величество.
Здесь нет смысла передавать подробности проводившейся гроссхоф-
рихтером защиты. Самым важным из достигнутого им на втором за¬
седании была двенадцатидневная отсрочка итоговых слушаний: он
все еще дожидался полномочий от императора, а то и личного его
прибытия, ведь в Турин Фридрих уже приехал. И чтобы не вызывать
ощущения неспособности к компромиссу, папа Иннокентий заявил
о согласии на отсрочку. Однако дожидаться прибытия посланцев он
не стал: все необходимое было обсуждено с прелатами на тайном за¬
седании, а 17 июля предстояло нанести удар.
Последний день работы собора, как и предшествующие дни, на¬
чинался торжественной церемонией. Папа сидел на помосте в хорах
кафедрального собора Лиона, неф которого заполняли архиеписко¬
пы и аббаты. Несколько тяжелых обвинений со стороны английских
прелатов из-за денежных сборов в пользу курии, папе крайне неже¬
лательных, были из-за их важности быстро отложены. Восприятие
1 Имеется в виду IV Латеранский собор (XII Вселенский в Католической
церкви) 1215 г.
2 Куда более пугающим примером для клириков должно было стать убий¬
ство в конце 1170 г. архиепископа Кентерберийского Фомы Бекета, которое было
осуществлено по воле короля Англии Генриха II. Тот был отлучен от церкви на
три года, но затем прощен, а Бекет быстро канонизирован.
614
собора как «не-Вселенского» со стороны Таддеуса из Сессы было па¬
пой «благосклонно и мужественно» отвергнуто. Возражения послан¬
ников французского и английского королей, которые должны были
воздействовать на Фридриха II, тоже во внимание приняты не были,
а вступившемуся за императора патриарху Аквилеи Иннокентий
пригрозил лишением кафедры, если он не замолчит.
После этого папа зачитал декрет о низложении: Фридрих объяв¬
лялся виновным в лжесвидетельстве, в нарушении мира, святотат¬
стве и ереси. Лжесвидетельствовал он будто бы тем, что не выполнил
договор, который поклялся соблюдать в Риме... Он много раз нару¬
шал мир с церковью... Наконец, он и вовсе еретик, который все еще
связан дружбой с сарацинскими властителями, отдает своих супруг
под присмотр евнухов и терпит, что в Храме Господнем в Иерусалиме
славят Магомета; он бросает в бой своих сарацин против христиан,
породнился с императором схизматиков1 Иоанном Ватацем, с по¬
мощью ассасинов убирает с дороги князей, несмотря на отлучение,
позволяет в своем присутствии проводить святые таинства... не
говоря уже о всех пороках его гаремной жизни, он, презирая нравы и
установления, положенные католическому монарху, даже не пытаясь
благочестивыми деяниями заботиться о спасении своей души и име¬
ни... он не жертвует на благие цели, уничтожает церкви и угнетает
клириков, но при этом не строит ни церквей, ни монастырей, ни го¬
спиталей и прочих зданий для праведных деяний. Поэтому вручен¬
ной ему властью связывать и разрешать1 2 папа объявлял улученного
в грехах императора низложенным, освобождая от присяги ему жи¬
телей всех его владений, так что им предстояло избрать теперь нового
владыку. После этого папа и прелаты погасили факелы, которые дер¬
жали в руках, а Таддеус из Сессы в это время со слезами на глазах бил
себя в грудь, покидая вместе с другими представителями императора
кафедральный собор, когда папа и прелаты уже затянули Те Deum3.
Император принял это известие в Турине с болью, яростью и на¬
смешкой. Разве можно обвинить римского императора, средоточие
всякого величия, свергнуть его! Помрачнев, он приказал принести
1 То есть православных, якобы виновных в расколе христианства в 1054 г.
2 В обоснование особых прав и способностей фиксировать во имя Господа
человеческие взаимоотношения, даваемых духовным саном, в данном вопросе
всегда приводилась цитата из Евангелия (Матф., 18: 18): «Истинно говорю вам:
что вы свяжете на земле, то будет связано на небе; и что разрешите на земле, то
будет разрешено на небе».
■'* Те Deum laudamus — основной благодарственный гимн в католичестве,
протестантстве и в православии («Тебя, Бога, хвалим»).
615
ему его коронные драгоценности, затем выбрал среди них одну из
многих корон, сам возложил ее себе на голову и с угрозой сказал: ни¬
когда еще он своих венцов не терял и ни папским коварством, ни реше¬
ниями собора не расстанется с ними без кровопролитной борьбы. Его
положение было лучше, чем раньше: ведь до сих пор ему еще при¬
ходилось повиноваться папе, но теперь он, словно капер,1 свободен от
каких-либо обязательств.
От второй Каноссы,1 2 от унизительного мира и унижения импе¬
раторского достоинства Фридриха II избавил сам папа Иннокентий.
Однако послания открыли последнему императору Священной Рим¬
ской империи3 против его воли и последний путь, пойти по которо¬
му Штауфен теперь не замедлил. Он, которого в Лионе сравнивали
с Протеем, неуловимым из-за постоянной смены облика, был готов
и к последней своей метаморфозе, к которой его вынуждали. Имен¬
но теперь в нем прорвалось что-то от той нордической строптивости
и нордической же жестокости, которой Штауфен обладал наряду со
столь многими современниками. Фридрих II, которого провозгласи¬
ли Антихристом и Бичом этого мира, обратился к своим последова¬
телям с новым изречением: «Довольно я был наковальней... Теперь
я хочу быть молотом!»
1 Так в тексте.
2 То есть от унизительной капитуляции, от вымаливания прощения на лю¬
бых условиях, как это приходилось делать в 1077 г. императору Генриху IV у
великого папы Григория VII, позднее потерпевшего в борьбе с этим монархом
полное поражение.
3 Последнему в том смысле, который вкладывал в это понятие автор, имея
в виду универсалистскую империю католического Запада.
Глава IX
Антихрист
Nemo contra Deum nisi Deus ipse.'
«Теперь я хочу быть молотом!» Таков был девиз, позволивший
Ницше усмотреть в Штауфене «одного из самых близких ему» лю¬
дей, первого немца, который вновь начал исторгать в эфире этот тон
ужаса и отвечать им. В этом тоне Фридрих II теперь начал действо¬
вать, перейдя в мир, где не было человечности, где не было никаких
законов, кроме собственных нужд и необходимостей. Он, словно ка¬
ющийся грешник, уже давно осознал, что обречен быть «положен¬
ным между молотом и наковальней, а затем быть расплющенным
жестокими ударами, что он обязан пройти под ярмом, склонив шею,
признавая покорность истинного господина», и что он вынужден
обратиться к самым чудовищным и необузданным силам, но все же
Заслонялся от этого и пытался спастись самыми покорными предло¬
жениями о мире, формальным подчинением папе. Он даже был го¬
тов отречься! Однако Иннокентий так и не смог понять, что такого
человека, как Фридрих II, нельзя связать путами извне, ведь он готов
подчиниться только собственному игу, и полагался на свою священ¬
ническую власть связывать и разрешать, рассчитывал на интердикт
и низложение и как раз этими действиями сам освободил из оков
связанного Господом вот уже тысячелетие Антихриста. Он слишком
туго затянул тонкие и уже проржавевшие цепи: добровольно и лишь
для вида «Князь мира сего» все еще украшал себя пусть и блестящи¬
ми, словно золото, хомутами и запретами, однако был скован ими не
против своей воли, ведь над такими оковами он мог лишь смеяться.
Фридрих II покорился своей судьбе, когда ему пришлось принять
личину Антихриста: прежние события теперь воспринимались через
призму этой готовности смириться со своим роком, более того, даже
содействовать ему и следить за ним всезнающим, прозревшим взгля¬
дом. И хотя он по-прежнему верил, что папа Иннокентий будет вы¬
ступать против него, как и все другие, все же приложил руку к его воз- 11 Никто не выстоит против Бога, кроме него самого (лат.). Цитату впервые
приводил И. В. Гёте. Ее перевод весьма разнится.
Ы9
вышению, пока Святой Престол был вакантным. И зачем? «Лишь по
той причине Мы сделали это, что десница Наша создавала того, кого
одолеет, или того, кто лучше исполнит свой фатум, кого мы должны
возлюбить». То есть совершенно ясно и зорко он сам содействовал
своей темной судьбе, в том числе создавая себе врага просто потому,
что этого требовал Фатум. И кажется, что здесь просматривается тот
самый прозревший активный фатализм деятеля, что вышел прямо
из Века Героев. Конечно, после тысячелетия христианства и здесь не
обошлось без тихой, вполне христианской интонации: почти до само¬
забвения Фридрих надеялся, что, возможно, еще придется возлюбить
своего врага. Однако нордические богини судьбы,1 которым все еще
подчинялась жизнь и этого Штауфена, такого варианта не ведали, и
то, в чем ему было отказано с помощью любви, он должен был возме¬
стить с помощью ненависти к врагу. Если он не смог вместе с «ангель¬
ским папой» стать императором-спасителем всех народов, объединив
их под мягкой властью всемирной империи, то он был в той же мере
готов кнутом и виселицей, мечом и топором принудить отщепенцев
вернуться под ярмо Римской империи. «И этому Мы стремимся сле¬
довать тем пристальнее и упорнее, и тем более могучими будут наши
силы, явленные миру и перед Судом Божьим им на погибель, и тем
более жесток будет меч мести Нашей, обнаженный против них, чем
более сами они СЕРДЦЕ Наше уязвят отравою... и тем более нена¬
висть к ним будет утолена в покоях наших лишь истреблением их».
Разгоревшаяся теперь во Фридрихе II исступленная злоба про¬
тив нарушителя выстраивавшегося им священного порядка обозна¬
чила новую эпоху в его жизни: ведь ненависть и месть — а Фридрих
полагал их доблестями — суть качества священника, который карает
покусившегося на святыню в его храме совершенно иначе, нежели
император, за оскорбление ему. Таковы признаки и Justitia, и того су¬
дии, о котором говорилось: «А справедливый — это пламя и уголь!»1 2
Фридрих II стал праведным судией такого размаха, каким не был ни
один император ни до, ни после него. И здесь довольно объяснения,
что благодарность, доброта и терпимость, да и великодушие не про¬
сто не могут быть подходящими для судьи качествами, а чуть ли не
противоположны таковым. Разумеется, он знал, что помимо мести и
ненависти на благо правосудия можно действовать мягкостью и по¬
щадой. Однако для государств, основанных на Justitia, теперь пред¬
назначались исключительно карательные меры, а для императора
1 То есть норны, аналог греческих мойр.
2 Цитата из Ф. Ницше, «Так говорил Заратустра».
620
ненависть ныне вынужденно стала чуть ли не заменой смысла жиз¬
ни, обретя особую значимость благодаря личному императиву, ведь
противник вознамерился свергнуть не устанавливаемый цезарем по¬
рядок, но и его личность. Поэтому с тех пор для Фридриха II важно
было лишь то, что для него было и полезно, и благочестиво. Он слов¬
но Бич Божий поставил себя выше человеческих и внечеловеческих
законов, устанавливая их себе сам. Никто не видел и никто, вероятно,
не понимал, кроме него самого, то, за какие достижимые цели теперь
ведется борьба, если не за сохранение персоны императора, за кото¬
рого теперь повсюду в землях Запада раздавались воинственные кли¬
чи. Началась борьба во всем христианском мире — исключительно за
выживание, более кровавая и жестокая, нежели прежде, борьба тех,
кто служил Фридриху, против тех, кто восстал против него. Никогда
прежде за всю историю христианства один человек не обретал столь
важное значение, как Фридрих II, причем как феномен, а не просто
очередной носитель императорского титула.
Многое теперь изменилось. Те великие и высокие идеи, ради ко¬
торых Фридрих II прежде брался за оружие — обновление Римской
империи, создание государства истинного правосудия, установле¬
ние мира по всей земле, — глухо звучали откуда-то издалека, как для
позднего Наполеона уже были неактуальны идеи революции и Про¬
свещения, ведь не они теперь придавали основной импульс борьбе
и могли восприниматься лишь опосредованно, через персону импе¬
ратора, а сам он стал идеей мирового масштаба. Возможно, Фридрих
никогда бы не добился подобной эскалации, однако курия придала
этой схватке поистине экуменическое значение, ведь весь развет¬
вленный церковный организм она теперь собрала ради грандиозно
однобокой деятельности — против императора, то есть сама придала
Штауфену столь гигантские очертания. Ныне папство силами всех
стран Европы боролось не против императоров и имперской власти,
а только против Фридриха II Штауфена, демона, в котором воплоти¬
лось вселенское зло. Лишь один-единственный раз мир оказывался в
такой борьбе против одного-единственного человека, но с привлече¬
нием куда больших масс, хотя едва ли более крупных сил: в финаль¬
ной схватке с Наполеоном.1
Такова была новая ступень для Фридриха II, когда он дал почув¬
ствовать громовые раскаты нового своего тона. От него исходил но¬
вый огонь Аттилы, и никто, кроме него, не мог его извергать, ведь
1С этим можно согласиться в лучшем случае, если рассуждать по состоянию
на 1927 г.
теперь на его долю выпала миссия Аттилы, и никто, кроме него, это
не осознавал. Современники спешно награждали Фридриха теми же
эпитетами, что и упомянутого вождя гуннов: «Бич народов», «Мо¬
лот мира», а сторонники именовали его не просто тем, кто владеет
землей и морем, превознося его до небес, но писали, что «мощь его
сминает и впечатывает горы». От него чудовищно страдала вся Ев¬
ропа, враги и друзья, Италия и Германия особенно, и для тех, кто не
молился за него и не следовал за ним, Фридрих действительно пре¬
вратился в воплощенное зло. И способностей стать таковым было
у него и правда больше, чем у кого бы то ни было из монархов его
масштаба. И, конечно, никто из них не испытывал такого удоволь¬
ствия от сотворения зла, а необходимость к тому обеспечила церковь,
став целым миром, противящимся ему. Фридрих И, когда дело ка¬
салось интересов государства, был способен на любую жестокость,
любое коварство, насилие и любые хитрости, на всякий обман, на
злонамеренность, издевательства и насмешки. «Я никогда не стал
бы разводить свиней, салом которых позднее не насладился бы», —
так выражался император. Но то зло, которое до сих пор оправды¬
валось нуждами государства, обрело смысл в схватке мирового мас¬
штаба за личность Штауфена, а лишь в ней теперь это государство
и заключалось. Ведь раньше государственную необходимость опре¬
делял закон, ныне — лишь личные потребности императора; право¬
вые нормы были нужны ему в тот или иной момент, они пригодились
бы как оружие, и любые приемы ради того, чтобы обойти закон, ра¬
нее служившие мировым замыслам, теперь превратились в простое
проявление императорского произвола. Только от его личного про¬
цветания или бедствий, и только от них, что так часто утверждали
теории, зависело ныне благополучие империи, других народов и ко¬
ролей и тех, кто верил в него. Каждое следующее вмешательство в
события становилось все более тираническим, насильственным, чу¬
довищным, действительно жестким и жестоким, ведь казалось, что
оно служит лишь цели безусловного сохранения жизни одного-един-
ственного существа. Именно потому, что Фридрих II мог бы стать
Искупителем — и в глазах верных ему, все еще таковым был, — он
смог стать и Антихристом во плоти, и поскольку он, сам будучи свя¬
щенником, был знаком со всеми таинствами, то опять-таки: никто и
ничто не могло быть избавлено от его яростного вмешательства, ни
один из тысяч демонов этого мира не ушел бы от этого вселенского
духа. С жестокостью он соединял все удовольствия Князя мира сего:
все искушения и соблазны, все тончайшие проявления вполне зем¬
ных сил; столь долго блокированные набожность и богобоязненная
Ш
скромность, все демонические чары Востока, что сбивают с толку лю¬
дей, были теперь присущи ему, и все самые проклятые джинны, все
злобные сатанинские чужеземные отравы, все безгранично опасные
дерзания германского Мефистофеля, который поднялся над Альпа¬
ми и «верит оттуда, что ныне все принадлежит ему». К нему первому
можно было бы по праву отнести великую фразу германского рефор¬
матора: «Такой немец — diabolo incarnatol»1
И здесь едва ли нужно говорить, что все церковные упования, от¬
лучение и низложение на соборе смогут лишить силы этого гения и
повелителя враждебного мира, ударяясь о которого «камни из пап¬
ской катапульты обращаются в солому». Богохульства, приписыва¬
емые ему или связанные с ним, бесчисленны, вне зависимости от
того, насколько это соответствует действительности. Были и самые
безбрежные преувеличения, и самая нелепая ложь, распространяе¬
мые церковью; часто это был лишь пересказ разговоров Фридриха с
друзьями, — однако все же источником всех преувеличений был сам
император, даже если он того не желал, не стремился стать разруши¬
телем и Антихристом, не желал того, чтобы о нем вообще рассказы¬
вали подобные кощунственные истории и верили им. И тут следует
вспомнить фразу о трех обманщиках этого мира: постоянно говори¬
ли о высмеивании им святынь, и приписывали ему это ровно так же,
как и всем еретикам. Будто бы при взгляде на поле пшеницы, за¬
игрывая с телом Господним, он восклицал: «О, сколько же тут богов
созревает!» Или в другой раз сказал, что Господь, будь он даже более
великим, чем самая большая гора, давно бы уже должен был быть
разодран священниками.1 2 А раз, наблюдая, как спешит дать послед¬
нее утешение умирающему священник, он будто бы вздохнул: «Ну
сколько еще будет продолжаться это мошенничество?!» Хорошо из¬
вестно, что он высмеивал непорочное зачатие, ведь оно противоре¬
чит законам природы, а также отрицал загробную жизнь. Поэтому не
без оснований кардинал Райнер в своих посланиях вопрошал: «Что
же может удержать императора от самой отъявленной дьявольщи¬
ны, если у него нет никаких стремлений к вечной жизни, ведь что¬
бы утолить свою месть и напиться крови витербосцев, он охотно от¬
казался от спасения души, да и страха перед муками ада не ведает».
«Душа, — как Фридрих II учил своих придворных, — развеивается,
1 То есть: «Такой немец просто дьявол во плоти!» (итал.). Еще одна аллю¬
зия на рассуждения Ницше о Фаусте и Лютере.
2 Имеется в виду причастие Телом Христовым. Кровью Христовой (вином)
в католичестве мирян не причащают.
Ш
словно вздох, и пропадает, словно упавшее с дерева яблоко, посколь¬
ку она состоит, как и сам человек, всего-то из четырех жизненных со¬
ков». И что ему все эти помилования церкви — исповедь, покаяние и
возвращение в ее лоно! Ведь он со своими астрологами верит в опре¬
деляемую звездами судьбу, а такая вера в фатум исключает всякое
покаяние. Где же тогда воздастся тому, для кого кровь человеческая
ничего не стоит, кто безнаказанно приказывает вешать, обезглавли¬
вать, топить, сажать в темницы епископа, монаха или клирика, тому,
кого обвиняли, что он строит уборные на месте церквей и использует
камни от них, чтобы его верные сарацины строили себе замки!
И действительно, соборы и папы уже не могли возводить ни¬
каких внешних границ, которые Фридрих II боялся бы преступить,
ведь он уже и сам никаких границ не ведал. Будучи Молотом мира
и Бичом Божьим, он принял на себя эту роль словно новую миссию,
разумеется, не лишая демонического наслаждения творящего гения,
однако и не без того, что вынужден был познать и болезненное бытие
духа, что хочет себя сохранить. Он с легкостью слушал, как его назы¬
вают Антихристом, ведь это утверждал еще папа Григорий IX, однако
до последнего медлил с тем, чтобы стать воистину таковым. Конечно,
Фридрих II был способен на любое богохульство, любое кощунство и
всякую «испорченность», но при всех постоянно необходимых, все¬
гда исполненных смысла проявлениях ярости и желания судить он
неизменно и в полной мере сохранял гордые и свободные, истинно
цезаревские манеры, свое неповторимое благородство и всегда — вы¬
сочайшее достоинство, никогда не опускаясь до подлости; таков был
его образ, такова была форма римского христианского кесаря. Горе
тому еретику, что осмелился бы именовать его «соучастником ере¬
си »! Он все еще оставался христианским государем, и его личная дог¬
матика была здесь совершенно ни при чем: «Даже правота в догмах
будет ложной там, где нет верного курса», — написал он однажды. И как
раз это удивительно: с какой стихийной яростью всегда вырывалась
наружу его действительно ужасающая и очень земная мощь, и всегда
она была скована и оформлена внешней формой римского Цезаря
Августа, которая может терпеть порок, но только не недисциплини¬
рованность. «Силою духа покорить высочайшие преграды и в самой
доблестной выдержке сохранить спокойствие цезаря...» — вот так он
некогда описал желаемую манеру действий. Так и следовало пред¬
ставлять императора: как Бич Божий, а не как впавшего в разнуздан¬
ность Ивана Грозного; не погруженным в мрачные раздумья, а в еще
более жутком безветренном спокойствии, в отстраненном величии
Бога не от эпохи сей. И лишь в таком облике Цезаря Августа отра¬
624
зились труды и дни императора Фридриха, в этом двойственном его
отражении Антихриста и мессианского Судии мира сего.
Цезарь, Царь-Мессия, Антихрист: таковы были три дополнявшие
друг друга, неразделимые ипостаси Фридриха II с истинного нача¬
ла его правления как мирового монарха — с битвы при Кортенуова.
Он оставался все тем же, и только изменения в текущей обстанов¬
ке заставляли его образ закаляться в новых оттенках. Чем более он
походил на истинно-римского Цезаря Августа, от которого ожидали
спасения мира, тем более похож он становился и на строго проти¬
воположный лик: ведь и действительно возродившийся император
римского образца, который приказывал воздвигать себе статуи, с не¬
обходимостью обращался против Галилеянина, становясь Нероном
и Антихристом.
Да и всю жизнь Фридриха II следовало бы толковать как в месси¬
анском, так и в антихристовом духе. Антихрист, как тогда полагали,
уже по самой сути своей собирает вокруг себя грехи, он плодит ма¬
гов, заклинателей, толкователей и колдунов вокруг себя. Он намерен
вновь ввести поклонение демонам, стремится к прославлению себя,
чтобы его чтили как всемогущего Бога. Он явится в Иерусалим и при¬
кажет установить себе трон в Храме Божием. Он восстановит разру¬
шенный Храм Соломона1 и будет лгать, будто он — сын Бога Единого.
Сначала он подчинит себе королей и владык, а потом — и остальные
народы. По всему кругу земному разлетятся его гонцы и проповед¬
ники, а воззвания и власть его будут простираться от моря до моря,
с востока на запад, с юга на север. Римской империи на этом придет
конец. Он будет являть знаки и чудеса, а также неслыханные деяния,
господствуя на земле, однако смута будет, как никогда прежде. Ведь
когда люди узрят эти чудеса, тогда возникнут сомнения даже в со¬
вершенстве и избранности Божием; они подумают, а не сам ли это
Христос, что явился на свет, как было сказано в Писании, другие все
же уверятся, что это Антихрист. Но оба варианта непременно при¬
ведут к одному и тому же. Явление Фридриха II всегда толковали
двояко. И когда император показывался с его экзотическим двором
и полным диковинок зверинцем, то некоторые могли думать о миро¬
вом владыке, правящем всеми народами, расами и даже животны¬
ми, и о Мессии, под скипетром которого мирно уживаются все твари
земные; однако другие видели в этом, как правило, очень быстром
шествии по городам Италии — с пантерами, совами и смуглыми но-
1 Первый Храм был разрушен Навуходоносором в 586 г. до н. э., второй —
в 70 г. н. э. римскими войсками во главе с будущим императором Титом.
625
силыциками — толпу из апокалиптического воинства. Ни одну ло¬
шадь не мог себе взять Фридрих II без того, чтобы это не было истол¬
ковано символически: если он был на белой кобыле, то становился
Спасителем, но тогда обвинялся в богохульстве; на рыжем коне он
становился одним из четырех всадников Страшного суда, что несет
только войну; конь бледный был вестником смерти, а на вороном в
нем тут же видели Судию с весами. Кое-чему посодействовал и сам
Фридрих: так, его любимый конь имел кличку Дракон, а когда карди¬
нал Райнер рассуждал о «рогах гордыни», вскоре после низложения
цистерцианцы стали датировать свои послания по годам правления
Fridericus cornutus,1 то есть атрибут рогов был уже прямым указанием
на Сатану. Однако двурогим был и Мессия, да и сами рога были не
символом зла, а лишь силы земной, как у Александра, как у Моисея.
Фридриха II считали неуязвимым в бою, и в позднейшее время это
стало одним из самых частых доказательств его сговора с дьяволом.
Тогда полагали, что лишь сам Господь может отозвать своего по¬
сланца. Фридриха называли падшим ангелом, чей облик более все¬
го подобен Господнему. Однако схожесть с Господом относилась и к
Мессии, да и Пьетро де Винья превозносил своего господина за его
богоподобность. Богатства также указывали на Антихриста, однако
открыт путь к кладовым мира сего был и Мессии... То, что Фридрих II
был полиглотом и «знал, как изъясняться многими языками», вы¬
зывало не менее двойственные ощущения. Но уж если где импера¬
тор и являл себя недвусмысленно христианским государем, то и там
вполне могли соревноваться в попытках его уличить, ведь именно
притворство, маска были самыми явными признаками Антихриста.
Причем, возможно, именно это стало для Фридриха самым опасным:
считалось насмешкой то, что он, которого обвиняли в злоупотребле¬
нии учением о посте (ведь он ежедневно ел лишь один раз для под¬
держания здорового образа жизни), пытался добиться снятия интер¬
дикта тем, что усиленно постился.
Весьма примечательно, что из этой абсолютной уникальности, ко¬
торая так подходила к ее двусмысленным толкованиям, затем скон¬
струировали полную «раздвоенность» и самого Фридриха II, которая
будто бы преследовала его всю жизнь: этот сторонник свободы духа
выпускал эдикты против еретиков; любивший сарацин принимал знак
креста, чтобы биться с ними; боровшийся с горожанами именно их и
привлекал к своему двору. Он, как никакой другой, являвший свободо¬
мыслие, вынужден был подавлять его в зародыше; ему было уготовано
1 Фридрих Рогатый (лат.).
господство над миром, однако он совершенно зациклился на Италии;
отправляя в адрес священства насмешки и яд, он вел себя как священ¬
ник; будучи христианским императором, своими исследовательскими
поисками он подрывал основы христианского мировоззрения и, нако¬
нец, сам желая стать Мессией, одновременно был готов стать Бичом
Божьим и Молотом мира сего. Однако от гения хотели бы слишком
малого, если бы желали видеть его совершенно однозначным. Образ
римско-христианского кесаря также выдерживал сосуществование
двух миров и страдал от напряжения всех сил, которое не властен был
устранить, и если одно постоянно уязвляло другое, то второе неиз¬
менно являлось питательным источником для первого. Любая менее
масштабная личность, чем Фридрих И, должна была бы сдаться под
таким громадным давлением. Однако на этой едва осязаемой вершине
бытия кесаря и происходит та удивительная перемена, которой при¬
ходится только поражаться: «Освещаемый самым жарким солнцем
ледник не теплеет и не размягчается, а лишь пуще блестит». И все это
было сказано самим же императором в базовой догме его всемирного
статуса: истинная свобода возможна лишь под игом империи.
Между тем здесь с изрядным основанием могли в одном образе
явиться сразу несколько противоположностей: император и Гали¬
леянин, язычник и христианин, Спаситель и Антихрист, причем это
нисколько не размывало насыщенности каждой из этих ипостасей.
Христианин, явленный Фридрихом Штауфеном, в котором в послед¬
ний раз живо воплотился германский император, языческим Хри¬
стом из германского Гелианда; это был царь Иисус Давидова колена,
увенчанный диадемой космократа, с честью и славой правивший в эту
германскую эпоху истории мира и основавший новую христианскую
Империю, которая вместе со Штауфеном-владыкой и завершилась.
Столь же германский, сколь и греко-христианский Искупитель, воссе¬
дающий в своей лучевидной короне, с державой, пикой и книгой, от¬
решаясь от времени и пространства в сиянии мандорлы, — именно так
изобразил и исполнил на деле его Фридрих И, этим образом он жил и
кровью своей давал ему земное и исполненное жизненных соков бы¬
тие. Конечно, став человеком, этот бог теперь мог быть и умерщвлен.
Со времен великого итальянского святого, Франциска, которого осо¬
бенно охотно прославляли и воспевали наряду с драконоборцем Ми¬
хаилом, был представлен новый образ богоподобного, причем он был
куда мягче, менее суров; эта ипостась призвана была вытерпеть муки,
раны и терновый венец, возвратившись к жизни. А вот недосягаемый
в своей строгости божественный король и судия, увенчанный славой,
которого сама эпоха уже не выдерживала, при правлении того, «дру¬
гого», непременно был бы истолкован как Антихрист, ведь вчерашний
Бог всегда обращается в сегодняшнего Сатану.
На протяжении почти трех сотен лет (всего Ренессанса) люди
подпитывали и подстегивали борьбу divus и sanctus, некого двой¬
ственного Бога, которого Данте первым обнаружил в самих же людях
и преодолел это противоречие. В этом — в орле и кресте, в империи
этого и державе иного мира — смогли теперь увидеть единое, некую
исходную человеческую общность; тысячелетняя двойственность
властей на этом и воссоединилась, после того как начиная с Вергилия
она открывалась все шире. И это напряжение между царством кеса¬
ря и царствием Христа теперь воплотилось в двух вполне наглядных
фигурах — Франциске и Фридрихе, что предвосхищало тех певцов,
которые отпоют Империю, так что и Данте избрал своим провожа¬
тым именно Вергилия — как поэта, который некогда Империю про¬
возгласил. Следуя за ним, он шел сквозь напряжение и раскол этого
мира: между двойным спасением от Христа и от Августа.
Таким же двойственным, как образ, было и воздействие Фридри¬
ха II на данном этапе. Ведь чтобы «новый» и «другой» не был без
боя и беспрепятственно повержен, будучи осажден избытком душ,
которые ему предстояло спасти, император должен был избрать и
противоядие, противопоставить любовь ненависти, прощение ме¬
сти. Для державы в Италии владычество Штауфена было terribile,'
и то смешанное с удивлением и жестокостью изумление чем-то де¬
моническим в его «всего лишь» земных творениях и изделиях было
«необычайным» по замыслам и фразам, по-цезаревски злым, вели¬
чественным в жестах и поступках; оно потрясало и завораживало
твердой рукой власти и неприкрытым насилием. Это ограничива¬
лось только Италией, где Фридрих II сам привлекал избранных для
этой борьбы деятелей, и только в Италии эта схватка обрела черты
поединка богов, напряжение которого оказалось столь сильным, что
продолжалось еще три столетия. В ближайшем окружении Фридри¬
ха, однако, уже были новые титаны, которые чувствовали себя впол¬
не уместными, сражаясь за ныне освобожденную и упоенную душу.
Предшественником Сиджизмондо Малатесты1 2 и Чезаре Борджиа
стал зять Фридриха II Эццелино да Романо, истый дьявол Тревизской
1 ужасным (итал.).
2 Сигизмондо Малатеста (1417—1468), один из выдающихся кондотьеров
своей эпохи, «Волк Романьи», долго балансировавший между основными италь-
марки. Однако и Эццелино, почитатель Штауфена и его креатура, был
одним из многих, кто в течение жизни императора смог выделиться
единственной чертой, доведя ее до чудовищной, колоссальной степе¬
ни: беспощадным навязыванием своего мнения и жесткоким прове¬
дением свой воли к власти, ставшей затем самоцелью, то есть «злом
вообще». После смерти императора, которого его сверстник Эццели¬
но пережил на девять лет, этот тиран действовал без всяких ограни¬
чений. Однако и задолго до того да Романо стал притчей во языцех,
его ненавидел весь восток северной Италии. Имя его следовало сразу
после имени императора, но и подчинялся он на самом деле толь¬
ко самому себе. Окрепнув в постоянных партийных распрях городов,
Эццелино в нужный момент перешел под знамена Штауфена и под
прикрытием императора, который не давал этому честолюбцу кон¬
кретной должности в оставленных для него областях, и опираясь на
Падую, Верону и Виченцу, образовал вполне компактную державу и
правил ею. Он присоединял к своим владениям один город за дру¬
гим, сам взимал подати, издавал законы и делал своих ставленников
наместниками даже вопреки желанию императора, периодически
то тут, то там ведя экспансию против его воли, причем правление
его с «поразительной однобокостью» держалось исключительно на
страхе. Но так как Эццелино всегда хранил верность императору (ис¬
ключительно по прагматическим соображениям) и к тому же был на¬
дежным охранником подступов к перевалу Бреннер, то Фридрих II
спокойно дозволял ему все это. Несмотря на такую опору, Эццелино
все же являл собой новый тип правителя, которому позднее придал
форму и ореол Манфред, ссылаясь на образец Цезаря: нелегитимный
правитель и князь, который смог утвердиться на троне насилием и
коварством и теперь удерживается на нем жестокостью, суровостью и
строгостью, установив режим страха.
Данте помещает в потоки кипящей крови «вот этого, с черной
шерстью» насильника Эццелино, — говорили, что его тело действи¬
тельно сплошь покрыто растительностью, словно шкура. Внешность
Эццелино была зловещей, его поступь была тверда и уверенна, а вся
фигура этого человека среднего роста, казалось, непрестанно дрожит
от гордости, гнева и гордыни, и все это вселяло отчаяние. По полити¬
ческим причинам он много раз вступал в брак, однако женщин сто¬
ронился: он их презирал и едва касался женского тела. Тем не менее
Эццелино в момент заколол одного война-германца, который при
янскими государствами своего времени, но в итоге отлученный от церкви и
проигравший борьбу с папством.
штурме Виченцы изнасиловал женщину. Он сам называл себя «Би¬
чом, что послан покарать грешников», причем таковых он искал ско¬
рее среди дворян, нежели в простом народе, но и последний держал
в ежовых рукавицах. Эццелино искал ответы на вопросы о судьбе у
звезд, и, помимо ученого Гвидо Бонатти, участь тирану толковал по
движению светил длиннобородый сарацин Пауло из Багдада. Эцце¬
лино был падок на роскошь, однако двор его в Падуе являл довольно
мрачное и унылое великолепие тирана, а стража из сарацин скорее
наводила ужас, нежели отличалась блеском. Принципом этого по¬
степенно каменевшего в суровости властителя было содержать госу¬
дарство в чистоте, так что хватало тончайшего подозрения, чтобы он
приказывал этой чистоты добиться темницей и кастрацией, пытками
и огнем. Эццелино приказал казнить, замучить или вздернуть на ви¬
селице пятнадцать тысяч человек в своих владениях, дабы укрепить
свою власть. Лозунг его был, видно, такой же, как у его свояка Са-
лингверры: «Небо оставь Господу Небесному... но земля дана потом¬
кам людей!» И Эццелино оставался верен такому взгляду на вещи:
когда он, храбрый, испытанный в боях, окруженный в свои 65 лет
бесчисленными врагами, попал в плен, оглушенный ударом булавы,
то из гордости отказался и от еды, и от медицинского ухода и умер
через несколько дней. Он пренебрег даже исповедью и отпеванием,
ведь ему якобы положено было смыть только один грех, а именно,
что он позволил себя победить, и теперь уже не сможет за это ото¬
мстить. С этими словами он и отослал от себя священника. За счет
добровольной смерти Эццелино хотел избежать столь же жестокой
гибели, какая постигла его брата Альбериха да Романо, который, не¬
когда будучи его врагом, теперь был с ним в союзе. Последний был
столь же жесток, но к тому же еще и похотлив. Альбериху да Рома¬
но пришлось на четвереньках ползти к месту казни; с мундштуком
во рту, он потешал чернь, словно ездовое животное; затем ему при¬
шлось смотреть на пытки его родных, пока ему и самому не покале¬
чили тело, вырывая куски из него клещами; наконец, еще живого его
привязали к лошади, которая и таскала его, пока он не испустил дух.
Эццелино был, без сомнения, титаном, однако далеко не един¬
ственным в окружении Фридриха. Помимо некоего Гвидо да Сессы,
который цинично отказывал в исповеди приговоренным (ведь они,
как друзья папы, все равно попадут в рай), а потом во время ночного
бегства рухнул с конем в клоаку для прокаженных и задохнулся в не¬
чистотах, здесь следовало бы назвать одноглазого маркграфа Уберто
Паллавичини. Поначалу он был другом Эццелино, но затем предал
соперника и пленил его. Он мало в чем уступал Эццелино; скрупулез¬
но
но использовать насилие, чтобы удержать тираническую власть, он
тоже умел, хотя, конечно, был менее одержим и не столь демониче¬
ским, как Эццелино, всегда оставаясь умным и расчетливым типом,
который бессовестно пользуется любыми средствами. Наружность
Уберто Паллавичини была жутковатой: еще в колыбели один глаз
ему выклевал петух, однако другой, уцелевший, сиял на лице «слов¬
но черный уголь», обрамленный иссиня-черными волосами и боро¬
дой. Маркграф тоже был среднего роста, однако необычайно силен и
стоек. Он так же насмехался над церковью и ее догмами, как и весь
круг императорских сторонников: он полагал ее чисто политической
силой, а папа для Паллавичини был едва ли сравним с ним, жалкий
мелкий италийский властитель, — то было весьма реалистичное воз¬
зрение, потом довольно часто свойственное похожим на Уберто дея¬
телям Ренессанса. Получив от императора генеральный викариат
в Кремоне, а также одаренный в этой благодатной области многочис¬
ленными деревнями, маркграф после смерти Фридриха продолжил
его борьбу с папой и гвельфами. Как и Эццелино, он лишь на словах
сражался за империю и завоеванные части Ломбардии присоединял
к своей быстро разраставшейся синьории, называя себя «генераль¬
ным викарием в Ломбардии и непременным властителем Кремоны,
Павии, Пьяченцы и Верчелли». Суровому синьору подчинялись так¬
же Крема и Милан, Алессандрия, Тортона и Парма, но громадные его
владения сколь быстро были собраны, столь быстро же и распались.
И только замок Буссето под Кремоной, сидя в котором он определял
судьбы Ломбардии, остался у маркграфа Уберто Паллавичини, когда
он умер, уже перевалив за семьдесят, причем и он, как говорили, от¬
казался принимать утешение от церковников.
Все эти соратники Фридриха II были страшными нечестивцами,
они презирали любые ссылки на небеса и благочестие, как и на адо¬
вы муки, над которыми смеялись. И каждый из них, пусть и, как пра¬
вило, в крайне размытом виде, являл определенные черты из образа
императора-Штауфена. Однако только Фридрих II нес в себе как дья¬
вола, так и Господа, так что вся необъятная широта натуры его может
явить и иную ипостась помимо Молота мира и Бича народов, ведь
Фридрих легко мог стать подле Франциска Ассизского и вместе с ним
бороться против общих врагов, а именно против подвергшейся об¬
мирщению церкви. И если ранее Фридрих всегда избегал нападок на
саму церковь, ибо он намерен был конфликтовать только с самим па¬
пой, то ныне он с обычной ловкостью молниеносно обратил оружие и
начал с гневом, достойным пророка Илии, который «будучи ревните¬
лем Завета перебил в ярости духа своего жрецов Ваала», вести борьбу
против предавшегося мирским грехам клира. Вскоре после Лионско¬
го собора последовал важный манифест о переменах: «Всегда в на¬
мерения Наши входило привести клириков любого ранга — но более
всего высшего — к тому, чтобы они, как то было в церкви изначаль¬
ной, оставались таковыми и „до самого конца": то есть вели апостоль¬
скую жизнь, принимая на себя мужественные обеты, им завещанные.
Ведь именно такие священники смогут узреть ангелов, воссиять чу¬
десами, излечивать больных, пробуждать мертвых святостью своей,
а не звоном оружия заставлять служить себе королей и князей. Они
же, напротив, предавшись мирскому, упиваются наслаждениями, по¬
забыв о Господе: приток богатств задушил в них всякую набожность.
Так что следует лишить их вредных богатств, которыми они себя пре¬
досудительно осыпают: ТАКОВО СВЕРШЕНИЕ ЛЮБВИ». Так писал
Фридрих II королям Европы, завершая свое послание требованием,
чтобы у слуг Господних было отобрано все излишнее. И в этом он со¬
ответствовал настроению своего времени. Ведь это были те самые за¬
поведи, за которые едва не был осужден как еретик Франциск Ассиз¬
ский, то есть учение о возвращении церкви к нормам апостольской
эпохи, к новому ее посвящению в идеалы позабытой уже бедности.
И момент для этого, казалось, уже наступил: начало должно было бы
походить на конец, что отчетливо подчеркивал сам Фридрих.
В своих требованиях император пошел еще дальше. «Где же свя¬
щенники эти учатся применять оружие против христиан, возлагать
на себя доспехи вместо святых облачений, брать в руки не пастыр¬
ский посох, а пики, где берут они не свитки Писания, а стрелы, сея
горе и беды, но при этом не слишком стремясь под хоругви с крестом?
Какой Вселенский или какой особый собор предписывал им это? Ка¬
кое собрание богобоязненных людей им такое наказывало или это
постановило? Но если кто в сие не желает верить, тогда пусть узрит
он святых кардиналов и прелатов, как они берутся за оружие, словно
воины или рыцари, на принадлежащих нам землях! Один называет
себя герцогом, другой — маркграфом, третий — графом, в зависимо¬
сти от провинции, владеть которой он домогается... Разве это запо¬
ведовали первые апостолы Христа? О, глупость людская! Она сразу
же, немедля приписывает им святость, так что плодит из них святых,
словно мифы — титанов!»
То, чего требовал Фридрих II в этом послании, было фактически
«секуляризацией» Римской церкви, а также всех ее светских владе¬
ний, именно тех, что были сопряжены с мирскими титулами герцо-
гов, маркграфов, графов и проч. И эти требования были в целом реа¬
лизованы лишь революцией,1 хотя в Сицилийском королевстве нечто
подобное провели уже тогда. Ведь на Сицилии богатства церкви
были по большей части изъяты, а чиновные должности своему кли¬
ру император уже давно не раздавал. И поскольку Фридрих требовал
бедности церкви вовсе не из благочестия и глубины веры, как святой
Франциск, очевидно (да и сам император вполне давал это понять),
он намерен был добиться бедности церкви не из ревностной веры в
Господа, а потому, что вовсе не был добрым католиком. Только из
фанатической веры и желания церковной реформы вести борьбу он
бы не стал, однако последняя входила в число его намерений, по¬
этому Штауфен и здесь дерзко опережал свое время. Казалось, что
этот «император-преобразователь» вновь оказался крайне близок
к Франциску, ведь тот, кто хотел вернуть времена Августа, нуждался
и в церкви, которая была такой, как в самом начале империи. И если
святой тоже требовал возвращения священства к временам первых
христиан, а еще более, чем он, к тому же призывал его орден, где
надеялись, что на призыв откликнется испорченный обмирщением
клир «словно новая порода людей», то наряду с временами апостоль¬
скими он невольно призывал к возвращению эпохи Августа. Святой,
помышлявший лишь об оздоровлении церкви, разумеется, такого
вывода из своих призывов не делал. А вот Фридрих II узрел целост¬
ную картину сразу; он видел, что его Империя еще может поставить
себе на пользу мощнейшее движение той эпохи, так что и Римскую
империю вполне можно удержать, поддерживая единство с франци¬
сканским, ангельским папой. И вселенский кругозор Данте как раз
в этом и предвосхищал Фридрих И: в требовании похожего на Петра
папы-бессребреника, а также подобного Августу, то есть императора,
владеющего всем, и оба — наместники самого Господа. Папе, кото¬
рый заставляет королей служить себе святостью, а не силой оружия,
мог и Фридрих II, как выражался Данте, «оказать то благочестие, ко¬
торое обязан явить первенец отцу, так что он, озаренный светом от¬
еческой милости, мог бы тем сильнее пронизать весь круг земной...»1 2
1 Видимо, имеется в виду Великая французская революция.
2 Цитата из з-й книги трактата Данте «О народном красноречии», в тради¬
ционном русском переводе цитата полностью звучит так: «Пусть цезарь окажет
Петру уважение, проявляемое первородным сыном к отцу своему, дабы, озарен¬
ный светом отчей славы, тем доблестнее разливал он лучи по всему кругу зем¬
ному, над которым получил он власть единственно от Того, Кто в руках Своих
держит все духовное и мирское».
633
Следует кратко указать и еще на одну примечательную перемену
в одном из этих «реформаторских» манифестов. «Мы храним совесть
Нашу в чистоте, и следовательно, Господь с нами...» — объявлял
Фридрих II всем королям земель Запада. Здесь проявлялся еще один
способ привлечения на свою сторону, «усвоения» Господа, нежели
тот, что наблюдали у святого Франциска. Это приобщение к Господу
через совесть, возникшее из высшего проявления учений об импе¬
раторской власти, логично вело к тому, что за поступки свои кесарь
ответствен только перед Богом. Так что такая прямая, без посредства
священников, связь мирянина с Господом, которая впервые была во¬
площена последним императором Средневековья, с неизбежностью
должна была отразиться затем и на доктринах эпохи Реформации.
Вряд ли может быть больший контраст, чем между этими двумя точ¬
ками зрения. Ведь ссылка на чистоту совести, которая позднее как
раз послужила для нисхождения в массы, для отмены любых степеней
и рангов, здесь все еще оставалась привилегией ответственного за все
и вся императора, и он в сознании своей исключительности явно при¬
знавал оную за собой, но более ни за кем иным: в оценке всех прочих
для Фридриха II главную ценность имели лишь их деяния, а не со¬
весть. Однако сколь удивительной казалась такая императорская по¬
зиция, демонстрирует ремарка, которой удивленный монах снабдил
в глоссарии эту ссылку на совесть: «То есть веруйте деяниям!»
«Свершением любви» именовал Фридрих свою ярость против
церкви, поэтому неудивительно, что именно нищенствующие мона¬
хи восприняли императорские деяния как справедливый суд, по за¬
вершению которого настанет последняя эпоха спокойствия и мира.
И все более обостряющийся конфликт между светским духовенством
и членами ордена только способствовал делу императора, и как среди
францисканцев, так и среди доминиканцев сложилось направление,
сторонники которого заявили о своей поддержке Фридриха против
клира, впавшего в обмирщение. Вопреки господствующему мнению,
что борющийся с церковью Антихрист должен прийти откуда-то из¬
вне, некоторые видели губителей прямо в лоне церкви. В послании
под заглавием «Об Иннокентии IV Антихристе» один нищенствую¬
щий монах указывал, что Innocentius papa может дать при расшиф¬
ровке число 666, что и доказывает, что папа этот от Антихриста. А в
другом весьма эмоциональном послании тот же монах-проповедник
вставал на сторону императора. Будто бы Господь ему, брату Арноль¬
ду, открыл в видении, что божественная воля сводится к тому, чтобы
обновить святейшую церковь и вернуть ее в первоначальное состоя¬
ние. Просвещенный таким образом брат Арнольд решил перейти к
634
императору Фридриху II и, постигнув видение силой своего ума и по
совету умных и сведущих в литературе людей, а также будучи верую¬
щим католиком, свободным от любых суеверий, одобрил обновление
церкви как благочестивейшее деяние. После сорокадневного мисти¬
ческого погружения в молитвы монаху в конце концов сам Христос
открыл, что папа и приверженцы его на самом деле противники дела
Христова, коне преступили Святое Евангелие, так что они самого Го¬
спода отвергли от сообщества верующих.
Кое-кто тогда вполне разделил эту веру брата Арнольда, так
что клич “Papa hereticus!”1 теперь уже не смолкал до самой Рефор¬
мации, и уж менее всего в Германии, где дошло до специфических
выступлений. В Швебиш-Халле и, очевидно, в других местах бродя¬
чие проповедники при большом стечении народа вещали: папа суть
еретик, прелаты предались симонии, а священники лишились права
связывать и разрешать. Все папские распоряжения не имеют силы,
и нельзя даже представить себе, сколь неправедную жизнь ведет
папа, подавая дурной пример. «Молитесь, — так завершались про¬
поведи, — молитесь за господина нашего императора Фридриха и за
Конрада, сына его, ведь они праведны и верны!»
Реформаторские манифесты императора нашли отклик именно
в Германии. В самых необузданных пасквилях там обрушивались
на духовенство, «обженившееся с роскошью», на «тех, кто избегает
брака», а одна неистовая листовка против клира подхватывала тон
императорских распоряжений, ведь заканчивалась она так: «О, по¬
мимо твоей темной и слепой простоты, ты, народ христианский, не
позволяй же и впредь обманывать себя такими баснями! Вставайте,
поднимайтесь, вы, владыки земные! Вставайте же, вы, прочие силь¬
ные мира сего! Поднимайтесь все народы, открывайте глаза и зрите!
Нельзя более терпеть позор этой вражды! Сотрите с лица земли эту
испорченную шайку, которая носит смуту по всему кругу земному,
пятная его! Исправьте же нарушенную этими мошенниками Святую
церковь... и когда старая квашня злобы и обмана будет вычерпана из
веры христианской, тогда станут новые хлеба в незамутненной ясно¬
сти и истинности Святой веры!»
Разумеется, подобные отзывы ничего не могли изменить в исхо¬
де борьбы, а о восстании масс тогда нечего было и думать. Однако
то, что Фридрих II, как часто утверждают, так и прошел через свое
столетие как «Непонятый», с этим едва ли можно согласиться, даже
если ему и не довелось реализовать свои устремления, ведь великим
. 1 Папа еретик!» (лат.).
635
вообще редко удается пережить нечто подобное. Император и сам
прекрасно понимал, что своими реформаторскими воззваниями он
едва ли сможет выбить у папства почву из-под ног, да и вряд ли он
желал именно этого: без Вселенской церкви не будет и Вселенской
империи. И все же он дошел до крайнего напряжения сил в этом
стремлении, и существенно здесь только то, что посеянное им семя
пустило корни уже в его времена, ведь Штауфен, со всей своей стра¬
стью ко всем проявлениям жизненной силы, сам ухватился за эти идеи
и вбросил их в мировую схватку умов и сил на целые столетия вперед.
С именем Фридриха II, ожидавшегося императора-преобразователя,
и должны были именно в Германии впредь связываться все надеж¬
ды верующих, чаявших реформ, во все времена, и здесь Антихрист
должен был стать Спасителем. И позднее еще ждали, что Фридрих II
вернется во всем блеске своей славы, исправит заблудшую церковь
и будет столь яростно преследовать римских священников, что они
замажут свои тонзуры и монашеские стрижки навозом, ведь иного
способа укрыться не будет, а главным их желанием будет не дать себя
опознать по прическам.
Возможно, Фридриху II как раз ради устремлений германцев и
пришлось принимать на себя образ ангела-мстителя и Антихриста:
здесь, где куда более воспринимают добротное, нежели красивое,
в противном случае никогда бы не узрели в императоре Спасителя.
Разумеется, манера действий папы Иннокентия только подпитывала
подобные настроения, и особенно в Германии, поэтому теперь там
вступали в эту схватку совершенно иначе, так что и от репрессий ку¬
рии приходилось жестоко страдать.
Вплоть до Лионского собора Германия сравнительно мало ощу¬
щала на себе мощную битву обеих властей. Даже церковная агитация
осталась там почти безрезультатной, хотя в 1239 г. — незадолго до
отлучения императора — папский легат Альберт Богемский все же
смог собрать оппозицию из владык юго-востока империи: Богемия,
Бавария и Австрия заключили в Пассау союз против Фридриха II.
Баварский клир ни разу не позволил перетянуть себя на сторону
папы, из оппозиции к герцогу местные епископы держали сторону
императора: епископ Регенсбурга публично высмеивал легата папы,
епископ Бриксена блокировал дороги папским гонцам, его коллега
из Фрейзинга вообще отказывал папе в каком-либо праве распоря¬
жаться в Германии, а архиепископ Зальцбургский растоптал папское
послание. Князья и города отправляли императору вспомогательные
войска и деньги. Когда наконец баварский герцог прекратил враждо¬
вать с Фридрихом, к тому же натиск монголов уже угрожал соседям —
636
Богемии, Венгрии и Австрии, то, казалось, всякие усилия курии об¬
речены.
Между тем стали ощущаться пока еще довольно слабые призна¬
ки отхода от императора в другом конце Германии — на Рейне. Вели¬
кий архиепископ Кёльнский Конрад фон Гохштаден известен прежде
всего как первый строитель Кёльнского собора, заложивший первый
камень в 1248 г. Однако не меньшей была его слава и как воителя;
это был необузданный стяжатель новых владений, который, как и все
германские князья, имел в виду лишь территориальную экспансию,
а потому вел беспрерывные схватки с соседними князьями на Ниж¬
нем Рейне. Вскоре различные сделки привели его к столкновению
с правительством империи — там прислушались к жалобам князей,
так что в короткие сроки кёльнец оказался среди врагов державы. По¬
началу Конрад фон Гохштаден мог полагаться только на себя, однако
в конце концов он нашел союзника в лице не уступавшего ему в зна¬
чимости архиепископа Зигфрида Майнцского, которому Фридрих II
доверил даже регентство в Германии. Владыка Майнца вел затяжную
распрю с баварским герцогом за Лоршское аббатство, которое наде¬
ялся получить, пользуясь тем, что баварец является противником им¬
ператора. Однако, когда герцог сблизился с последним, архиепископ
Майнцский вынужден был вновь тревожиться из-за судьбы Лорша,
так что и регентство его мало утешило: как и кёльнский коллега, он
мог быть уверен, что папа ему поможет, если он решится отпасть от
императора, а потому оба величайших германских князя церкви объ¬
единились: оба вскоре признали отлучение Фридриха и, сметая все
на своем пути, вторглись в Веттерау, принадлежавший преданному
анафеме.
Таким образом, Иннокентий IV обрел в Германии уже готовую
выступить против Штауфенов группировку; правда, пока она ограни¬
чивалась рейнскими архиепископами и некоторыми из их вассалов.
Увеличить число сторонников этого альянса было впредь одной из
важнейших целей папской политики, и Иннокентий IV стал до край¬
ности систематически расшатывать верные императору церковные
инстанции вплоть до низших слоев клира, который почти повсемест¬
но держал сторону Штауфенов. Папа пользовался довольно суровы¬
ми средствами. Настоятели крупнейших соборов, верные императо¬
ру, попросту лишались постов, по возможности смещали и епископов.
После собора в Лионе последовали процессы по смещению архиепи¬
скопов Зальцбурга и Бремена, епископов Пассау, Фрейзинга, Брик-
сена, Утрехта, Праги, Вормса, Констанца, Аугсбурга, Падерборна,
Хидьдесхайма, аббатов Санкт-Галлена, Эльвангена, Райхенау, Кем-
птена, Вайссенбурга. Начали расследования против епископов Маг¬
дебурга, Кура, Триента, а также бесчисленного множества простых
священников. Некоторые были смещены, как епископы Оломоуца и
Пассау, другие ушли с постов добровольно, чтобы не стать предателя¬
ми. Их должности получили ставленники папы. Другие перешли на
сторону Иннокентия, который щедро одаривал своих сторонников.
Германский клир быстро попал в полную зависимость от римской
курии, как когда-то и планировал папа Иннокентий Великий: ныне
был решительно запрещен свободный выбор капитулами и конвен¬
тами, а епископы назначались папой, словно генеральные викарии
и подеста Фридрихом II. И как император осуществлял право назна¬
чения чиновников даже низших уровней, так Иннокентий надзирал
за тем, как ставят на должности младший клир: новое назначение
следовало зачастую еще задолго до того, как освобождалось место.
Эти «провизии»1 насчет церковных владений зачастую сопрово¬
ждались определенными выплатами, что в конце концов очень по¬
ходило на симонию. Другие меры также вели к постыдной торговле
должностями. Стали отправлять массы хорошо инструктированных
нищенствующих монахов, которые должны были рассказывать об
отлучении, сообщать о постановлении об низложении, причем мона¬
хи обязаны были использовать любые мероприятия, где собирают¬
ся толпы: шествия, ярмарки, рынки. Кроме того, они обязались при
любой проповеди упоминать базовое требование: следует выступить
против Фридриха II в крестовый поход. Однако, чтобы не подрывать
эффект проповедей о крестовом походе против императора и его сы¬
новей, что было бы нецелесообразно, папа Иннокентий секретным
приказом строжайше запретил проповедовать поход в Святую землю,
причем как раз в тот момент, когда Людовик Французский готовился
отплыть к Гробу Господню. Для тех, кто послушается проповедей о
крестовом походе, направленном против Фридриха, папа уже устано¬
вил 40—50-дневное отпущение грехов, а затем предоставил им те же
привилегии, что и крестоносцам, которые сражаются с сарацинами.
Если же намерены были искупить эту крестоносную обязанность де¬
нежным взносом, то и в этом случае действовало отпущение грехов,
так что многие принимали обет крестового похода только затем, что¬
бы быстро за сходную сумму избавиться от греха. Такой способ был не
нов: задолго до этого стали допускать замену обязательного участия
в крестовом походе денежным пожертвованием. Однако эти деньги
опять-таки должны были расходоваться на цели войны за Святую
1 Здесь: предвидения, прозрения (лат.).
63S
землю, в то время как теперь речь шла просто о еще одном источнике
доходов для церкви и клира, а также о средстве борьбы с императо¬
ром. Именно в тот момент, когда отказались от фикции крестового
похода и просто стали выдавать отпущение грехов за деньги, и на¬
чалась торговля индульгенциями, которая в конце концов подала на¬
глядный повод для последовавшего в XVI веке раскола.
Однако принимаемые папой меры касались не только Германии,
ведь в его распоряжении был весь раскинувшийся по всему христи¬
анскому миру аппарат Римской церкви, а потому обещаниями насчет
жизни земной и угрозами об участи загробной по всем странам Ев¬
ропы стали собирать до того совершенно неиспользованные ресурсы
для ведения военных действий, а также привлекать новых сторонни¬
ков. Не было ни одной канонической заповеди, которую бы Инно¬
кентий IV не нарушил, ни одного церковного закона, который не был
бы им обойден, ни одного церковного преступления, которого он не
простил бы своим сторонникам, если оно шло на пользу в его борьбе с
Штауфеном, а точнее, со всеми Штауфенами вообще. Вербуя сторон¬
ников, папа начал раздавать церковные владения, назначая своими
ленниками суверенных князей: тот, кто готов был служить, получал
направление (его следовало бы назвать «инструкцией по выплатам»)
на первую же освободившуюся прелатскую должность или приход,
вне зависимости от того, в какой стране они находились. Так что ис¬
панец мог получить назначение в Англию или Германию, но прежде
всего большинство выгодных мест за границей получили, конечно,
итальянцы, в которых папа нуждался для прямых военных действий
против императора. Нередко эти итальянцы и вовсе не видели своих
приходов, ведь они получали оттуда только средства, а накопление
различных должностей, хотя канонические установления строжай¬
шим образом запрещали это, стало ныне одним из излюбленных
средств папы по обретению сторонников и укреплению их верности.
Папа отписывал одну пятую, десятую, двадцатую долю доходов в ка¬
честве чрезвычайных податей. Этому не было конца, однако папские
ставленники, которым как чужеземцам была совершенно неважна
участь порученных им церквей, не видели причин для возражений:
они охотно выполняли эти запросы, ведь взимая новые подати, они
получали возможность кое-что оставить и себе.
Произвол и злоупотребления папы вызвали глубокое недоволь¬
ство в Англии и Франции. Однако Иннокентий IV все же не мог дей¬
ствовать в этих странах столь же вольно, как в Германии, ведь там
князья церкви не были в той же мере «столпами державы» и потому
едва ли там можно было ожидать сплоченного сопротивления. Одна-
ко от папской алчности сильно страдали все. В епископствах, главы
которых не были сторонниками папы, на годы прекратились всякие
богослужения; в их округах не крестили детей, не венчали, не прово¬
дили конфирмацию и не отпевали. Ни один отпрыск из семей сто¬
ронников императора не мог принять сан священника, причем для
друзей Штауфенов были закрыты любые церковные лены и любая
аренда. Все это оказывало в Германии куда более серьезное разла¬
гающее действие, нежели в Италии, где интердикты тоже действо¬
вали годами, однако при этом к религиозным вопросам относились
несравненно более реалистично и трезво, нежели принято было к се¬
веру от Альп. В конце концов на севере и на юге сделали различные
выводы.
Данные распоряжения курия единым потоком отдавала из Ли¬
она, куда теперь сходились все нити церковного мира, мастерски
соединенные в руках Иннокентия IV. Вот тут папа вполне проявил
себя как виртуоз. Он стал преобразователем той энергии, которую
сумел черпать из самых разных духовных источников, сумев пре¬
образовать таинства в необходимое на данный момент, то есть в
политические, экономические и финансовые властные ресурсы.
Предпосылкой к этому было, разумеется, совершенно расчетливое,
скрупулезное задействование всех имеющихся рычагов, так что
церковь вела себя как чисто политический институт, который ныне
оказался поставлен перед совершенно новыми для него военно-по¬
литическими задачами, и здесь генуэзец оказался одним из самых
блестящих политиков на папском троне. Он без всяких колебаний
умножил свой духовный дар, в момент открыв бесчисленные и не¬
исчерпаемые источники мести. И в том, как папа Иннокентий по¬
давлял любые сомнения, любую сантиментальность в достижении
единственной своей цели — уничтожения Штауфена, несомненно,
есть нечто великое. Ему ни разу не довелось загладить хотя бы один
из своих поступков, попиравших нормы канонического права. Ин¬
нокентий IV не был лицемером и просто не придавал значения под¬
держанию некоей видимости. Та невозмутимость, с которой он на¬
рушал, обходил и менял правила, привнесла в действия папства тот
«макиавеллизм», с которым ради вполне земных целей совершен¬
но одинаково обходятся и с людским, и с божественным правом.
Вне сомнений, это был новый тип папы, у которого было мало что
общего с воинственными папами-кесарями. Показательно, однако,
неоднозначное воздействие этого нового направления в папстве.
В Германии усматривали в этом лишь вырождение и испытывали
возмущение, печаль и ожесточение по поводу такой коммерциа¬
640
лизации церкви, но вскоре последовал и обратный эффект: более
искреннее усвоение религиозных норм, Реформация, обновление
христианства. В Италии же, напротив, в этом видели позитивные
черты, так что та же манера действий пап пробудила безграничный
цинизм, который привел к возрождению язычества, причем внутри
самой церкви, а именно к Ренессансу.
Между тем главным театром борьбы по-прежнему оставалась
Италия, где после бегства папы могучий Фридрих продолжал держать
поле боя, сражаясь за свою жизнь и свою империю. Папа Иннокентий
пытался свергнуть владычество Фридриха к северу от Альп, а на юге его
замаскированные выпады были направлены против Штауфена лично.
Здесь папские диверсии и махинации, направленные на подрыв до¬
вольно трудно оспариваемых изнутри позиций кесаря, привели к лич¬
ным угрозам совсем иного рода, и император был вынужден принять
самые суровые меры. Папским эмиссарам без труда удалось пробудить
в Италии противодействующие силы. И в старые времена требовались
чрезвычайные усилия, чтобы внести государственный порядок в бес¬
конечную борьбу итальянских партий. Теперь же, когда на с трудом
успокоенные и покоренные власти разных городов повсеместно стали
воздействовать папские агитаторы, и когда прежняя политическая, со¬
циальная, религиозная, экономическая рознь и конфликты получили
поддержку церкви, которая раздавала не только золото, но и щедрые
обещания, — теперь Штауфен лишь крайней строгостью и поистине
жесточайшими средствами был способен хоть как-то удерживать эту
страну. Но все труднее было обуздывать силы, ведь ныне императору,
как никогда прежде, угрожали предательство и мятеж, подстегивае¬
мые папой, и даже покушение на жизнь.
Ненадежными, за редкими исключениями, оказались все ком¬
муны. Повсюду, даже в гибеллинских городах, были сильные партии
гвельфов. Они получали перевес, и город отпадал от императора,
а затем их примеру следовал сразу целый ряд близких и союзных
коммун; и наоборот, переход значимого города на сторону импера¬
тора тут же приводил к мощному расширению его владений. И все
же когда с трудом удавалось призвать к порядку один город, то из-за
подстрекательства папы вспыхивали мятежи еще в трех, а как только
император собирал более крупные силы для масштабных акций, не¬
ожиданный бунт в другом регионе отвлекал его внимание, а потому
он вынужден был распылять свои силы в бесплодных стычках. Он
поклялся, что «не вложит в ножны обнаженный меч, обещающий
641
гибель врагам, до тех пор, пока не будет всею силою уничтожена под¬
стрекающая против империи гидра мятежа, несущая неисчислимые
бедствия вновь народившимся людям», и все же не смог предотвра¬
тить того, что порой терял целые провинции, например Романью или
Марки. До сих пор, правда, позиции императора в Италии в целом
были в течение последних пяти лет более выгодными, нежели когда-
либо. Однако сколь же дорого было за это заплачено!
Репрессивные меры императора становились все более суровы¬
ми, а недоверчивость и без того склонного к подозрениям монарха
росла год от года. Город, куда он вступал, обязан был тут же выдать
ему заложников, которых отправляли в апулийские застенки, чтобы
казнить при малейших признаках мятежа. Кто осмеливался зачиты¬
вать папские послания, лишался рук и ног. Так как император при¬
знавал лишь наличие мятежников, а не врагов, то всякий захвачен¬
ный с оружием в руках, но не находившийся на службе императора,
отправлялся на виселицу. Подозрительные местности должны были
быть готовы ко всему. Не обошлось и без курьезов: двух рыцарей из
Марок, которых схватили по дороге, повесили; позже оказалось, что
они направлялись в войско императора. Прочие подозрительные
якобы даже носили на спине небольшие специальные метки, о том
не подозревая, и за ними наблюдали императорские каратели. Один
дворянин попал под подозрение потому, что его башня не была раз¬
рушена, когда его родной город отложился от императора, так что
Фридрих II иронично заметил: должно быть, они (и башня, и ее вла¬
делец) весьма милы мятежникам, ведь императорский дворец также
был пощажен. Кавалер натянуто засмеялся, однако не послушался
предупреждений друзей и при следующей улике нашел себе могилу
на морском дне с мельничным жерновом на шее. Верность даже та¬
ких городов, как Пиза и Лукка, император должен был купить тем,
что передал им обещанные королю Энцио области Луниджана и Гар-
фаньяна. А кремонцам он обещал, что их город сделается столицей
Италии вместо Рима. С беспощадной жестокостью поступали и с взя¬
тыми в плен: в своих манифестах Фридрих II объявлял, что прикажет
повесить три сотни мантуанцев вдоль берега По, а когда узнал о мя¬
теже в Реджо, то распорядился публично казнить сотню бунтовщи¬
ков. Только таким террором еще можно было сохранить власть. Сло¬
во «милость» императору теперь было просто не знакомо: богатые
гвельфы-флорентийцы, оборонявшиеся на тосканском острове Ка-
прайо и сдавшиеся после недолгой осады, были частью немедленно
повешены, частью доставлены в цепях в Неаполь, ослеплены, изуве¬
чены, а затем брошены в море. Только один из самых знатных после
642
ослепления все же получил свободу, чтобы провести остаток своих
дней монахом на пустынном острове Монте-Кристо.
Вот так, устрашением, Фридрих II пытался справиться с бесчис¬
ленными мелкими врагами. После бегства папы ему не хватало в
Италии «крупного противника», так что в конце концов и вся борьба
обрела иной оттенок: теперь уже она велась не как при Григории IX,
то есть император против папы лично, ныне Фридрих II и весь дом
Штауфенов действовали против папства и церкви вообще. Но силой
оружия этого неприятеля было не сломить. Да и эпицентр схватки
тогда располагался иначе: ведь до сих пор обе ветви вселенской вла¬
сти соперничали на тесном италийском просторе, а теперь то же про¬
странство занимал только Фридрих II, в то время как Иннокентий,
оставив театр военных действий, вел подрывную работу из Лиона и
не сходился с императором в открытом бою, пытаясь выбить у него
почву из-под ног. Цезарю очень не хватало того пункта, где он мог
бы открыто двинуться против врага, нащупать его, хотя нападки на
него изнутри страны чувствовались постоянно. Теперь уже он бился
не с папой, нет, война шла дальше — это была война между импера¬
тором и его подданными, которых смог увлечь за собой Иннокентий.
И сколь бы ни пытался Фридрих II устроить поход в Лион и создать
Германии внешнего врага, тем самым освободив себя от более невы¬
носимого внутреннего напряжения, — «чтобы руки наши поимели
то, что победили!» — всякий раз на полпути его вырывали обратно
очередное возмущение и водоворот италийских смут. Так что Фрид¬
рих остался скованным на Апеннинах навсегда, он уже не мог и не
должен был разряжать свою силу вовне, на просторах империи, хотя
сам раз за разом стенал из-за этой трясины: “О, felix Asia!”,1 однако
огонь неурядиц беспощадно продолжал пожирать его.
Из этой чрезмерной зажатости, из теснины схваток, которые
были едва ли его достойны, мелких подлостей и коварства повстан¬
цев и церковников вдруг резко проступило желание и вовсе обер¬
нуться спиной ко всему Западу и вновь открыть для себя притяга¬
тельные и манящие просторы Востока. Это было желание, которое не
раз появлялось у позднего Наполеона: «Я бы куда лучше поступил,
если бы остался в Египте. Сейчас я бы уже был императором всего
Востока», — говорил он, увидев остров Святой Елены. А Фридрих II
писал тогда никейскому императору Иоанну Ватацу, помимо ряда
1 «О, счастливая Азия!» {лат.).
643
жалоб на бунтовщиков и коварных священников, которые посмели
заявить о низложении императора: «И такое могло случится в зем¬
лях гесперийских, в Нашей Европе! О, счастливая Азия! О, счастли¬
вые владыки Востока, которые не опасаются оружия в руках поддан¬
ных и не страшатся выдумок священников!» Вообще такие взрывы
личных переживаний в переписке между государственными деяте¬
лями крайне редки, однако это вполне пересекается со сведениями,
что Фридрих II и вовсе желал отречься, чтобы навсегда отправиться
на Восток и там, как он обещал, завоевать Сирию. Новая держава на
Востоке, после того как тесная Гесперия оказалась для него слишком
мала, связи с его мусульманскими друзьями, власть над подданными,
которые не знают ничего, кроме слепого повиновения и смерти за
своего повелителя, все это еще могло привлечь императора. Однако
отступление на Восток, сколь бы он ни мечтал о нем, Фридрих все же
отвергал — по иным причинам, что были даже болезненнее отказа от
трона: уход на Восток был для него равносилен постепенному отре¬
чению от любых государственных, людских и прочих дел мира сего.
Всего через несколько недель после Лионского собора Фрид¬
рих II понял, откуда придет беда. В сентябре 1245 г. в монастыре Фон-
гевиво, неподалеку от Пармы, были обнаружены изменнические по¬
слания, из которых следовало, что планируют убить и императора, и
короля Энцио. Следы вели в Парму, и когда Фридрих спешно вступил
в нее, чтобы предотвратить опасную измену этого важного для себя
города, то ему пришлось сделать еще одно открытие: из города бежал
Бернардо Орландо ди Росси, свояк папы, с целым рядом рыцарей-
гвельфов, направившись в Пьяченцу и Милан.
Орландо ди Росси до сих пор был открытым сторонником Фри¬
дриха II, это была влиятельная, известная всей северной Италии фи¬
гура, так что очень часто Орландо получал назначение подеста в им¬
перских городах. «Никогда я не видел человека, который бы лучше,
чем он, подходил на место сиятельного князя», — так описывал этого
деятеля его земляк, нищенствующий монах из Пармы фра Салимбе-
не. Орландо был одержим apparentia et existential когда он с оружием
в руках шел в бой, широко направо и налево размахивая тяжелой же¬
лезной булавой, круша врагов, они бежали от него, словно от дьявола
во плоти, и фра Салимбене, когда ему хотелось лишний раз вызвать
в памяти это явление, всегда вспоминал Карла Великого: «...судя по
всему, что сохранилось о Карле, и по тому образу, что я видел соб¬
ственными глазами». Орландо ди Росси был при этом весьма образо¬
1 Здесь: и внутренне, и внешне (лат.).
644
ванным для своего времени человеком. Будучи подеста Сиены, он по¬
ложил начало своего рода истории города: в документы должны были
«на вечную память заносить победы и триумфы», ведь и Сципионы
приказывали нанести деяния своих предков на косяки дверей, чтобы
взгляд на них подстегивал их стремление покорить круг земной, — то
была история, которую Орландо немного неточно позаимствовал у
Саллюстия. При таком его настроении, манере держаться и такой на¬
туре не может удивить, что Орландо (он был к тому же родственником
императора) стал одним из близких друзей Фридриха, и в свое время
последний именно потому и согласился на возвышение Синибальда
Фиеско, что Орландо ди Росси был свояком папы. Легкое недоверие
к возможным папским сторонникам император смог развеять уже
очень скоро, после бегства Иннокентия. Тогда он отправил в Парму
Пьетро де Винью, чтобы быть спокойным за этот город. Однако, не¬
смотря на все свое недоверие, Фридрих II одобрил выбор подеста для
Флоренции на 1244 год именно Орландо ди Росси. Во время тогдаш¬
них мирных переговоров такое назначение могло произвести самое
лучшее впечатление, а родственник папы получил бы пост в одном
из важнейших имперских городов, так что Фридрих II в обычной для
него манере попытался соединить здесь две крайности. Но на этот раз
затея провалилась: Орландо, вместо того чтобы привлечь папу на сто¬
рону императора, сам превратился в гвельфа. Орландо решительно
предал Штауфена, и это открытие должно было очень больно задеть
Фридриха. Однако это первое грозное предупреждение стало лишь
затактом к более крупному заговору доверенных лиц императора, ко¬
торый последовал через несколько месяцев.
Нет сомнения, что служба властителю калибра Фридриха II была
какой угодно, но только не легкой. Как и маршалы Наполеона, им¬
ператорские наместники были совершенно лишены личной жизни,
теперь они полностью отдавались службе государству и императору,
причем само это служение оказывалось опасным, сложным и изматы¬
вающим. Да и отношения с императором требовали большого такта,
ведь наместники, с одной стороны, вместе с огромной ответственно¬
стью имели и широчайшие полномочия, а с другой — никогда и ни
один из них не был избавлен от определенной ревности монарха, же¬
лавшего надзирать за всеми чиновниками и лично вмешивавшегося
в ведение дел. При угрозе величию Фридриха II и с учетом большой
самостоятельности его служащих это было вполне объяснимо. Было
чем раздражаться: император периодически терял терпение, да и чи¬
645
новники порой были излишне чувствительны. Почти все они знали
своего повелителя с ранней юности, и поэтому вполне были знакомы
и с его недоверчивостью, и недремлющей ревностью, да и сами часто
становились жертвами мнительности, нередко без всяких оснований,
резко реагируя на каждую фразу монарха. Это во многом походило на
то, как наполеоновские маршалы относились к ворчанию и вечному
недовольству своего императора. Неприятное кляузничество вообще-
то весьма дельных близких ему лиц в эти тяжелые времена вызывало
особенную нетерпимость и гнев Фридриха II. Например, когда в со¬
вершенно безвредных выражениях император написал Пьетро де Ви-
нье насчет одного из поручений в казенных складах, что он должен «в
обычной своей манере быть усердным и не терять внимательности»,
тот столь оскорбился подобной фразой, что написал в ответ: при всех
похвалах из императорского письма следует как раз обратный смысл,
а именно, что Фридрих II полагает его безответственным и ленивым,
что можно объяснить только клеветой. На это Фридрих уже пригро¬
зил другу настоящим гневом, ведь Пьетро позволяет себе в столь сме¬
хотворной форме выражать императору подозрения.
Между тем император и действительно мог быть порой излишне
резок в отношении того или иного чиновника, что в те годы высочай¬
шего напряжения кажется вполне естественным, поэтому нередко
при дворе царила грозовая атмосфера, и посетившие его осторожно
и постепенно осваивались с окружающим. Впрочем, Фридрих II, в
целом не склонный лишать других права голоса, никогда не упор¬
ствовал, допустив ошибку, и было чуть ли не трогательно наблюдать,
как в эти ужасные времена император пытался скрасить выпад, до¬
пущенный в отношении пользовавшегося его большой симпатией
сицилийского капитана Андреаса Чикала, любезно выражая ему
свою дружбу и благородно, с присущей ему грацией признавая свою
оплошность: «Настроение Наше было довольно гневным и несколь¬
ко взволнованным, отсюда и те необдуманные слова, что задели твои
чувства, которые смогли так неожиданно поколебать твою уравнове¬
шенную натуру. Но тем более Мы рады тому, что испытанная проч¬
ность верности твоей и при таких поспешных словах не покачнулась.
И чем более стойко ты будешь выдерживать всякие безоснователь¬
ные нападки, тем тверже и выше будет стоять на службе Нам твоя
честь, сочетаемая с твоей неподкупной верностью, а вместе с нею по¬
хвальные твои деяния уже смогли возобладать над Нашими упрека¬
ми, что куда более надежный свидетель, нежели любые заявления
со стороны. Так что можно и должно нам еще обсудить... Или же у
тебя возникли сомнения, но ведь ты — вне знаков скрытой симпатии,
646
которую простым взглядом и не увидишь, — хотя бы из имеющего¬
ся опыта должен чувствовать, как Мы предоставляем тебе заботы
Наши и тебе полностью вверяемся, словно второй половине. Так что
избавься от всякого следа, если уж по-прежнему сердишься, и вновь
доверься, как только изгонишь от себя всякий мрак и коросту обиды,
в прочности и неизменности прежнего Нашего к тебе отношения:
в том, как Мы верим тебе, в то, что верность твоя Нам неизменна, так
что и тебе не приходится усомниться в том, что долг милости Нашей
не будет отвращен от тебя».
Итак, чиновники могли усомниться! Такие сомнения были
вообще-то возможны, и в этом Фридрих II справедливо видел опас¬
ность. Тем не менее о расстройстве императора, который, естествен¬
но, прозревал глубинные причины конфликтов при малейших раз¬
молвках в его свите, ничего не известно, а еще менее известно о том,
сколь часто он успокаивал свои подозрения письмами, а того более —
разговорами, да и простым взглядом на приближенных, так что со
временем вновь приковывал их к себе, восстанавливая действующее
на них очарование своей личности, некогда и привлекшее их на его
сторону. Однако судьбоносное значение имело и то, что как раз са¬
мые близкие из друзей, всегда бывшие рядом, быстро уставали и
больше не поддавались личному обаянию, ставшему для них обы¬
денным. И это проявилось при неготовности к наложенному интер¬
дикту, который ударил даже по менее приближенным к императору
соратникам. Никогда еще великий властитель не избегал измены
тех, кому он доверял. Ведь измена эта основывается не на вражде,
столкновениях и ненависти, а на слабости и трусости. Выдерживая
напряжение работы на своем посту лишь до поры до времени, будучи
слишком слабыми, для того чтобы постоянно выдерживать давление
великих для обычного человека событий, слишком трусливыми, что¬
бы признать ненадежность и шаткость, а также свою гордыню и ко¬
рыстолюбие, и поэтому отказаться от места, но при этом не потерять
истинную любовь, уважение и восхищение своим господином, — все
это накладывало невыносимый груз подобного раскола между обма¬
ном и предательством именно на тех соратников императора. И всего
одного предателя, который в подходящий момент отринул от себя
последние препятствия, было бы достаточно для измены и со сторо¬
ны других усомнившихся. Эта роль и выпала Орландо ди Росси.
Фридрих II из Пармы принял меры против также угрожавшего
ему отпадения Реджо, а затем выступил в опустошительный рейд
647
против Милана, однако настигнуть миланское войско так и не смог.
На несколько месяцев зимы 1245/46 года он остановился в Гроссето,
на побережье Тосканы. Полоса прибрежных болот обещала непло¬
хую охоту на птиц; кроме того, оттуда можно было более присталь¬
но наблюдать за провинцией Тоскана. Определенные неурядицы и
промахи в управлении, а также подкуп чиновников уже имели место,
так что Фридрих II счел себя вынужденным для начала отозвать апу¬
лийца Пандульфа да Фазанелла, много лет бывшего генерал-капи¬
таном на сложном тосканском посту, заменив его своим бастардом
Фридрихом Антиохийским, которого вскоре стали называть «коро¬
лем Тосканы». В то время это был уже двадцатилетний юноша, дель¬
ный, энергичный, осмотрительный, вполне способный разобраться в
тамошней сложной обстановке, храбрый боец и сочинитель нежных
канцон, чья любезная и добродушная Haiypa заставляла позабыть,
что он хромает. Рассказывали даже, что матерью его была сестра Аль-
Камиля, которая отдалась императору во время крестового похода
лишь тогда, когда Фридрих позволил войти в сирийский порт кора¬
блю с черными парусами, что должно было известить его о смерти
императрицы. Разумеется, это легенда, ведь о том, кто был матерью
этого бастарда, тогда никто не знал.1
Смещение с поста Пандульфа да Фазанелла, который предыду¬
щий год управлял в Тоскане как раз вместе с Орландо ди Росси, тог¬
да — подеста Флоренции, теснейшим образом связано со следующими
событиями. Как это было заведено у высших чиновников, которые в
данный момент не занимали конкретного поста, Пандульф после от¬
зыва с должности остался при императорском дворе и там находился
в распоряжении императора. Так прошло несколько недель. И тут, в
марте 1246 г., в Гроссето пришло срочное известие от Рикардо графа
Казерты, императорского зятя, о том, что с целью убийства императо¬
ра и короля Энцио составлен широко разветвленный заговор, причем
изменники избрали для покушения ближайший день. Самое страш¬
ное, что и астролог Гвидо Бонатти из своей башни в Форли уже будто
бы распознал это, ведь об этом ему рассказали природные явления.
Луна и Солнце не показывались, видно было, что побледнели звез¬
ды, сошел кровавый дождь, а земля покрылась густой дымкой, море
1 И до сих пор этот вопрос не выяснен; высказываются различные, но не
столь экзотические версии в основном о Марии (Матильде) Антиохийской. Исто¬
рия об умершей императрице (в данном случае — о первой жене Фридриха Кон¬
станции Арагонской) уязвима хотя бы по хронологическим соображениям. Фрид¬
рих Антиохийский, по некоторым данным, родился до ее смерти летом 1222 г.,
а потому и к 1246 г. ему было не 20, а 22 или даже 24—25 лет.
645
высоко вздымалось под громы и молнии. Находившихся при дворе
заговорщиков обуял ужас. Но еще до того, как император смог начать
расследование, своевременно предупрежденные, они бежали в Рим,
а среди них были два ближайших соратника — Пандульф да Фазанел-
ла и Якоб фон Морра. Причем последний — один из самых доверен¬
ных, бывший в то время генеральным викарием в Марках, сын недав¬
но скончавшегося гроссхоф-юстициара Генриха фон Морра.
Бегство обоих этих вельмож только убедило императора в спра¬
ведливости предостережений графа Казерты, однако одновременно
открылось, что заговор охватил куда более широкие круги. Орлан¬
до ди Росси, ставший организатором всего предприятия, вел рабо¬
ту не только во Флоренции у Пандульфа да Фазанелла, но и привлек
к заговору императорского подеста Пармы Тибальда Францискуса,
то есть того чиновника, который много лет был генеральным вика¬
рием Тревизской марки, будучи выдающимся наместником и од¬
ним из ближайших соратников Фридриха II. Повсеместно сочли, что
именно он — истинный глава заговорщиков. Когда Тибальд получил
известие, что покушение в Гроссето не состоялось, он бежал, нахо¬
дясь в тайном сговоре с сицилийским капитаном Андреасом Чика¬
ла, в южное королевство, где, по-видимому, в связи с изменниками
были также капитан острова Сицилия Рожер де Амичис, который
наряду с Якобом фон Морра был известен как автор первых стихов
на вольгаре. Таким образом, все участники заговора были людьми,
многие годы занимавшими высокие посты, управлявшими важней¬
шими провинциями, находившимися в тесной личной связи с импе¬
ратором и пользовавшимися полным его доверием. Лишь немногие
из младших чиновников — в основном родственники бунтовщиков:
Рикардо и Роберто да Фазанелла, Вильгельм II Францискус, Готфрид
фон Морра — тоже приняли участие в заговоре, в то время как в Си¬
цилийском королевстве по личным причинам к предателям присо¬
единились не удостоенные назначений графы Сан-Северино. С ними
император действительно всегда дурно обходился.
Открытие, что ближайшие друзья вознамерились лишить его
жизни, разумеется, произвело на Фридриха II сокрушительное впе¬
чатление. Он писал, что теперь ему мерещится, будто эти люди вы¬
нашивали план отвратительного нападения даже тогда, когда он еще
ел с ними за одним столом и непринужденно болтал в залах при дво¬
ре. Он взрастил их, словно своих сыновей, с отеческим попечением,
возвысил из самого жалкого низшего состояния до высших должно¬
стей при императорском дворе, с любовью держал их рядом с собой,
так что не было от них никаких тайн; он вверял им все и вся, словно
649
любимым отпрыскам, и — что было еще хуже — именно их он из¬
брал стражами своей жизни и безопасности и часто засыпал у них на
плече. «Отцеубийцы» — вот так называл император этих предателей,
пасынками, а не сыновьями, лишенными всяких человеческих уз,
негодяями, которые преступно возлелеяли мечту о смерти того, кто
создал их, — новую породу людей, скрывающих под человеческой
личиной низменные звериные позывы.
Однако, столкнувшись с такой опасностью, император вновь по¬
казал, что в полной мере обладает былой силой, а обладать ей теперь
было совершенно необходимо. Планы заговорщиков отличались из¬
рядной широтой: помимо намерения убить на дружеской трапезе
Фридриха И, Энцио, а также Эццелино, желали также добиться отпа¬
дения Пармы, поэтому старый враг императора кардинал Райнер из
Витербо, вызванный на помощь изменникам, попытался вторгнуть¬
ся в императорские владения с папским войском. Однако под Спел-
ло он был наголову разбит с тяжелейшими потерями оставшимся
верным кесарю генеральным викарием Сполето Маринусом да Эбо-
ли. Самое плохое поначалу заключалось в том, что заговорщики су¬
мели повсеместным распространением в Сицилийском королевстве
слуха, будто император мертв, добиться начала локальных мятежей
и общего смятения. Бунтовщики захватили бурги Сало и Капаччо,
а также город Альтавилла. Таким образом, очаг неповиновения был
в самом сердце королевства, в южной Кампании, между Салерно
и Пестумом.
Фридрих немедленно поспешил из Тосканы в свое королевство,
«ведь нельзя дать себе зеницу ока выклевать!» Однако еще до при¬
бытия монарха верные ему жители самостоятельно взяли бурги в
осаду, так что через несколько дней сдался императору Сало. Взяли
и Альтавиллу, сровняв ее с землей, а все, кто были родственниками
заговорщиков до четвертого и пятого колена, были ослеплены и со¬
жжены на кострах. Прочие искры мятежа с появлением императора
тут же погасли: только бург в Капаччо, где отбивались зачинщики
восстания, все еще держался, хотя сам город Фридрих уже себе вер¬
нул. Однако там под давящим июльским зноем закончилась вода, да
и метательные машины осаждавших действовали все более яростно,
так что бургу было уже не спастись. Осажденные сдались, причем им¬
ператор, к удивлению своему, среди 150 пленных обнаружил и лиде¬
ров заговора, в том числе Тибальда Францискуса. Фридрих, казалось,
ожидал, что они предпочтут смерть от своего меча или бросятся вниз
со скалы, нежели предадутся мести бывшего господина. Однако они
этого не сделали и попали под имперский суд.
650
Кара для изменников соответствовала их преступлению. Им от¬
секли носы, руки и ноги, затем ослепили каленым железом, чтобы
они не могли взирать на своего господина, а потому бывших друзей
привели перед очи беспощадного судии. Согласно lexPompeia,1 Фрид¬
рих осудил их за насилие и обращался с ними как с «отцеубийцами».
Будучи признанными таковыми, они поступили «против природы»
и соответственно были казнены через все четыре стихии. Некоторых
император приказал тащить по камням, привязав к лошадям, дру¬
гих сожгли живьем, третьих повесили, остальных зашили в кожаные
мешки и бросили в море, что, согласно римскому праву, полагалось
делать с отцеубийцами; однако Фридрих здесь ужесточил кару тем,
что не без символического значения приказал зашить в мешки вме¬
сте с изменниками ядовитых змей. И только для Тибальда Франци-
скуса, главной фигуры в этом заговоре, Фридрих II сделал исключе¬
ние: вместе с еще пятью его соратниками его предстояло ослепить
и провезти по всем уголкам земли, от города к городу, показать всем
королям и князьям, чтобы всюду могли взглянуть на это чудовище.
«Пусть кара для этих проклятых будет видна всякому, чтобы произ¬
вести на умы человеческие более впечатления, нежели внемлет слух,
поучая ваши души и рассудок, чтобы уж не было забвения тому, что
вы видели, так что память о справедливом суде осталась и впредь».
Ко лбу изменника была привязана папская булла, которую обнару¬
жили у заговорщиков, и всему миру теперь оглашали, кто истинный
автор этого плана убийства: папа Иннокентий IV.
В конце концов виновен во всем был именно первосвященник, а
все нити заговора вели в Лион, ведь там они и плелись, по этому пово¬
ду у Фридриха II давно уже не было никаких сомнений. «Имя и титул
врага, — писал он, — мы хотели бы умолчать, даже если общественно¬
му мнению оные давно открыты, так что очевидные факты уличают то,
что Мы скрывали молчанием Нашим, желая скрасить и скрыть иными
словами». Император мог известить, что уже первые пленные вовсе не
под пытками, а при последней исповеди добровольно признали, что
они приняли известие о крестовом походе против Фридриха II от ни¬
щенствующих монахов, а те вручили им папские письма для действий.
А далее император сообщал, что враждебный ему епископ Бамберга,
проезжая от папы в Лионе, давно объявил в Германии: Фридрих II буд¬
то бы недавно умер позорной смертью от рук своих же близких. Допол¬
1 То есть по норме римского права, касавшейся убийц родных и детей.
651
нительными свидетельствами и без того явного отчетливого участия
папской курии здесь были: ведущая роль Орландо ди Росси, участие
городского головы Пармы, быстрое вооруженное вмешательство кар¬
динала Райнера из Витербо и кое-что еще. Да и письмо кардинала те¬
перь уже не оставляло никаких сомнений в том, что Иннокентий IV,
как раз в нем и требовавший «окунуть руки в кровь грешника», был
точно осведомлен о всех деталях плана убийства. Только так он мог бы
сразу верно использовать смерть императора.
И это, вероятно, единственный за всю историю средневеково¬
го папства случай, когда папа и на самом деле вознамерился убить
императора чужими руками. В рамках общего политического курса
Иннокентия покушение на Фридриха II было, однако, лишь одним
из звеньев крупного и целостного плана: весной 1246 г. последова¬
ло генеральное папское наступление, планировали одновременно
свергнуть власть Штауфена сразу во всех королевствах империи, в
Сицилии, Италии и Германии. Под лозунгом «За освобождение не¬
счастных угнетенных» сразу после убийства Фридриха II, как было
условлено, папские легаты должны были вторгнуться с римскими вой¬
сками в Сицилийское королевство. Это было несложным предприя¬
тием, наместники и высшие чиновники поддержали заговор. В Италии
эпицентром заговора была Парма, где изменивший императору по¬
деста Тибальд Францискус получил якобы от имени папы обещание
отдать ему Сицилийское королевство. Планируемое убийство Энцио
и Эццелино показывало, что в Италии хотели и вовсе искоренить всю
династию Штауфенов. Убийство императора было задачей тех маг¬
натов, что находились при его дворе. Наконец, в Германии имели
в виду появление антикороля и низложение Конрада Штауфена. На
неудачу, казалось, не рассчитывали.
Весь этот громадный план папы оказался между тем сорван сво¬
евременным раскрытием заговора, по меньшей мере та его часть,
что касалась Италии и Сицилии. В Германии папа добился успеха —
впрочем, кратковременного. Все попытки Григория IX выставить
кандидатуру антикороля провалились. И вот теперь на выборах на¬
стаивал Иннокентий IV, в декрете о низложении он выставил требо¬
вание, чтобы имеющие право голоса избрали на место смещенного
императора нового повелителя. Папа Иннокентий уже и кандидата
нашел: тюрингского ландграфа Генриха Распе, которого император
несколькими годами ранее назначил регентом империи как преем¬
ника архиепископа Зигфрида Майнцского. Поначалу Генрих Распе
противился. Однако последние его доводы Иннокентий сломил, ви¬
димо, известием о том, что император вскоре будет убит; ландграф
652
в конце концов заявил о своем согласии на будущий высокий пост,
и в мае 1246 г., когда Фридрих все еще сражался в Кампании с заго¬
ворщиками, Генрих Распе был избран в Файтсхёххайме, под Вюрц¬
бургом, римским королем или, как насмешливо говорили в народе,
rex clericorum,1 ведь в этих выборах не участвовал ни один светский
владыка, да и духовных князей также было не очень много.
Миропомазание и коронация ландграфа так и не состоялись.
Зато за согласие принять корону антикороль получил от папы изряд¬
ную сумму — 25 тысяч марок серебром. И хотя сторонников у ланд¬
графа было немного, щедрые дотации курии все же позволили ему
одержать неожиданную, но сомнительную победу. Через несколь¬
ко месяцев после избрания состоялось «сражение королей» под
Франкфуртом, где в поле сошлись тюрингский король Генрих Распе
и король-Штауфен Конрад IV. Войско Конрада превосходило силы
противника. Однако прямо перед битвой две трети штауфеновской
армии, ведомые несколькими швабскими магнатами, перешли на
сторону тюрингца: папа купил их за 6 тысяч марок, обещав им гер¬
цогство Швабия, а также, как и несчастному Тибальду Францискусу,
Сицилийское королевство. Поэтому под Франкфуртом победителем
стал ландграф, и вскоре последовало извещение о победе «верному
Милану» по заведенному императором образцу, Генрих Распе обе¬
щал, что вскоре справится и с отцом Конрада, а завершалось оно
дотоле неведомой фразой: «Триумф состоится по тому образцу, по
которому имели обыкновение побеждать императоры римлян». Так
что «учился» и антикороль.
Однако эта победа ничего не решала: ландграфа признавали ко¬
ролем лишь очень немногие, да и всего через несколько месяцев, в
феврале 1247 г., к огромному прискорбию церкви, Генрих Распе умер.
Едва ли он смог бы добиться чего-то большего. Король Конрад к тому
времени вступил в брак с Елизаветой Баварской, что должно было
положить конец распрям между баварцами и Штауфенами, а в том
же году умер и герцог Австрии, так что земли его отошли императо¬
ру; таким образом, путь в Италию ландграфу был закрыт сплошным
штауфеновским барьером, от Эльзаса до Австрии. И все же королю
Конраду не приходилось почивать на лаврах: осложнений в Герма¬
нии с каждым годом было все больше и больше, и в этих бесконечных
боях Штауфен мог полагаться только на города, естественных вра¬
гов любых духовных и светских магнатов. Ведь в Германии городам
еще только предстояла та внутренняя борьба, которая уже давно шла
. 1 король клириков (лат.).
653
и итальянских коммунах, поэтому на севере опирались именно на им¬
ператорскую власть, стремясь стать имперскими вольными города¬
ми, тем самым обретя самостоятельность. И король Конрад срочно
нуждался в их помощи. В октябре 1247 г. был избран новый анти¬
король, и вновь его возводил на трон великий архиепископ Зигфрид
Майнцский: недаром на его величественном надгробии — в полном
соответствии с ходом событий — справа и слева изображены малень¬
кие фигурки королей, которым гордый князь церкви, не глядя на них,
надевает маленькие коронки. Новым римским королем стал граф
Вильгельм Голландский, причем в его лице в Германии впервые дол¬
жен был править простой граф, никогда не относившийся к князьям
империи. И хотя граф не испытывал недостатка в мужестве и иных
рыцарских качествах, все же власть его никогда не простиралась да¬
лее Рейнланда, территории тех великих архиепископов, откуда он,
правда, предоставлял достаточно хлопот Конраду. Но что мог значить
в этом мире девятнадцатилетний граф Вильгельм Голландский1 в ка¬
честве противовеса такому масштабному явлению, как Фридрих II!
После всех этих событий позиции императора к югу от Альп
были чуть ли не крепче прежних, да и отныне Фридрих II был слов¬
но «заговорен» от любых покушений. В Сицилийском королевстве
смута была преодолена за несколько недель, а то, как Фридрих пе¬
речеркнул все папские махинации, произвело в Италии огромное
впечатление. Теперь всю эту историю рассматривали как победу им¬
ператора, так что даже в мусульманском мире с явным участием от¬
неслись к недавним событиям в Тоскане и Кампании. Существенно
окрепла власть императора и в верхней Италии. К нему уже давно
склонялись венецианцы, которым мало чего приходилось ожидать
от папы-генуэзца, да и в западной Ломбардии, и в Пьемонте Фрид¬
рих вскоре обрел крупные и компактные владения за счет перехода
к нему множества местных аристократов. Территории эти, доходив¬
шие до Лиона, теперь обрели большое значение для императора, по¬
этому Фридрих II поспешил еще больше привязать эти земли за счет
родственных связей с собой лично и своими сторонниками: он обвен¬
чал генуэзского маркграфа Карретто со своей внебрачной дочерью;2
1 По другим данным, к моменту избрания Вильгельму шел 21-й год, а родил¬
ся он и феврале 1227 г., а не 1228 г.
На Катерине ди Марано, полнородной сестре Энцио; ди Карретто были
маркграфами Савоны, а с Генуей часто конфликтовали.
654
Манфреда, сына Бианки Ланчиа, его возлюбленной, он женил на до¬
чери графа Амадея Савойского, а Томмазо Савойский годом позже
получил в жены еще одну незаконнорожденную дочь императора.1
Да и среднеиталийские дела шли у императора удачно. Тоскана была
прочно в его руках, а в самой Флоренции правил, словно синьор, Фри¬
дрих Антиохийский, устранив народных вожаков. И наконец, влады¬
честву Фридриха из остававшихся свободными земель подчинился
еще и Витербо. Витербосцы, которые всегда симпатизировали им¬
ператору, робко откликнулись на посредничество Фридриха Антио¬
хийского, по просьбе которого император вернул свое благоволение
этому некогда ненавидимому городу, ведь его сбил с пути истинного
кардинал Райнер. Однако, чтобы не допустить повторения минувших
событий, он отправил в Витербо своего девятилетнего сына Генри¬
ха, рожденного умершей Изабеллой Английской,1 2 причем в качестве
именно «короля».
И эта мера тем более бросается в глаза, что она была связана с пе¬
ременами в управлении всей Италией, ставшими прямым следствием
большого раскрытого заговора, который и привел к их оформлению:
принципом управления теперь было стремление по возможности
раздавать должности генеральных викариев родственникам импера¬
тора. В этой системе, основанной отныне на самых простых и личных
связях, за исключением Уберто Паллавичини, очень редко встреча¬
лись наместники, которые не принадлежали к императорскому роду,
так что в последующие годы Италия попросту превратилась в семей¬
ные владения Штауфенов. Italia imperalis впредь выглядела так: на
северо-востоке — Эццелино; в средней Ломбардии — король Энцио,
позднее Паллавичини, порой еще и управлявший прибрежной про¬
винцией в Лигурии; в западной Ломбардии — Томмазо Савойский,
но его слишком большой округ вскоре был разделен между маркгра¬
фом Ланчиа и маркграфом Карретто; в Тоскане — Фридрих Антио¬
хийский; в Сполето, Романье и Марке, позднее сильно сократившей¬
ся, — Рикардо ди Кьети, внебрачный сын императора,3 а в округе
Витербо — девятилетний Фридрих. Генерал-капитаном Сицилии,
где непременно был необходим опытный чиновник, был назначен
1 Вероятно, автор путает, ведь Томас (Томмазо) Савойский был в браке
с Маргаритой Женевской вплоть до смерти последней в 1252 г.
2 Генрих Карл Отто (1238—1254) был назван в честь Генриха III Английского,
однако он умер слишком рано, чтобы заявить о себе в истории династии Гоген-
штауфенов.
3 По одной из версий, матерью его была внучка архиепископа Берарда Па¬
лермского.
655
Вальтер ди Манопелло. Однако поскольку Фридрих опасался даже
столь испытанному управленцу предоставлять слишком широкую
самостоятельность, то в качестве «советников» он придал этому но¬
вому наместнику своих совсем еще юных зятьев: молодого Томмазо
да Аквино, который поздцее стал наместником в Романье и Споле-
то, и Рикардо графа Казерты, которому он писал: «Граф как кров¬
ный родственник императора должен быть без какого-либо изъяна».
Наместники теперь были преимущественно члены императорского
дома, поэтому их самостоятельность на посту больше не представля¬
ла угрозу. Такая система продержалась до самой смерти императора.
Между тем последовали и другие перемены: Рикардо ди Мон-
тенеро был назначен гроссхоф-юстициаром, а Пьетро де Винья стал
логофетом Сицилийского королевства. Император, похоже, прора¬
батывал следующую унифицированную схему: снабдить каждого из
сыновей собственным государством, чтобы они получали доходы,
а некоторым из них, «королям», были выделены генеральные вика¬
риаты. Из фрагмента императорского завещания 1247 г., написанно¬
го, по-видимому, под впечатлением от заговора или в связи с пред¬
стоящим походом на север, а также отзыва хронистов за тот же год
следует: Фридрих Антиохийский должен был получить графство
Альба как «король» Тосканы, король Энцио — Луниджану, король
Генрих — Сицилию и провинцию Витербо. Кроме того, внук импера¬
тора Фридрих, сын бывшего германского короля Генриха VII, должен
был стать королем в генеральных капитанствах Австрия и Штирия.
И наконец, еще в ближайшем году предстояло отправить Манфреда
в генеральные викариатства Бургундия и Западная Ломбардия. Этот
план не был реализован, но он свидетельствует, что Фридрих II по¬
пытался еще раз скрепить свою италийскую империю, подземные
толчки в которой он уже отчетливо ощущал. Однако за счет подоб¬
ного распределения наследства он постепенно освобождал себя от
земных уз, которые все меньше и меньше держали «Бича Божьего»
и «Антихриста». Император говорил своим приближенным, что он
«оставляет италийские муки своим сыновьям». Сам же он планиро¬
вал нанести новый мощный удар.
Весной 1247 г., после многомесячного пребывания в Сицилии,
Фридрих II счел, что положение к югу от Альп столь выгодно, что он
может оставить Италию и вновь двинуться в Германию, где создавал
волнения самозванец Генрих Распе. Император давно уже обещал
приехать к двадцатилетнему Конраду, который в одиночку продол¬
жал бороться на своем бесперспективном посту, отделенный от отца
п братьев, так что зимой 1246/47 года Фридрих занялся приготовле¬
656
ниями к германскому походу. На этот раз Германию должна была
впечатлить не чужеземная роскошь и богатства императора, как то¬
гда, когда Фридрих двинулся через Альпы один с восьмилетним Кон¬
радом. Сейчас помимо придворных его должно было сопровождать
большое войско. Важно, что император по совету Пьетро де Виньи
привлек к участию в этом походе еще и рыцарей из италийских горо¬
дов. Это было неслыханно! Ведь обычно императоры вторгались в Ита¬
лию с германскими воинами, но со времен цезарей никогда италики
не несли военную службу по ту сторону Альп в Германии.1 Однако
приказ императора был принят без возражений.
В марте 1247 г. император покинул свои наследственные владе¬
ния. Он двинулся на север обычной дорогой через Тоскану, встретил¬
ся в Сиене с Фридрихом Антиохийским, затем через Сан-Миниато
прошел в Пизу, не приближаясь к Флоренции. Фридрих II, как гово¬
рили, всегда избегал этого города, потому что астрологи предсказали
ему смерть sub f lore,1 2 и это предупреждение он связывал с Флоренци¬
ей. Из Тосканы далее маршем он двинулись в Ломбардию. Впереди
был только один переход через Апеннины: через перевал Низа, кото¬
рый на юге прикрывал Понтремоли, а на севере — Парма, ведь другая
дорога — через Пистойю вниз по долине Рено — была под контролем
враждебной ему Болоньи. В апреле Фридрих прибыл в Парму, и тут
же отправился дальше в Кремону. В соответствии с первоначальным
планом следовало после однодневного съезда в Кремоне пойти пря¬
миком через Верону и перевал Бреннер в Германию. В Тоскане им¬
ператор получил известие о смерти Генриха Распе,3 и эта новость, с
большой радостью принятая при дворе, меняла все планы: вместо пе¬
ревала Бреннер Фридрих намервался теперь прибыть в Германию че¬
рез Арелат и явиться на Верхний Рейн из Бургундии и далее нанести
визит не только Бургундскому королевству, но и папе Иннокентию IV
в Лионе. Рассчитывая на посредничество Людовика Французского,
он думал, что либо принудит папу к миру добром, либо заставит его
пойти на соглашение, подобно тому как он некогда сделал это, бло¬
кировав папу Григория в Риме.
Это было дерзкое предприятие, однако оно обещало успех. Решив
появиться на Верхнем Рейне, Фридрих II проявил осмотрительность:
здесь он мог рассчитывать на многочисленных сторонников и немед¬
1 Автор сильно преувеличивает, имея в виду Гая Юлия Цезаря и его ближай¬
ших преемников. Обратных примеров в истории Римской империи, в том числе
поздней, можно найти немало.
2 под цветком (лаш.).
3 Генрих Распе скончался от последствий ранения 16 февраля 1247 г.
657
ленно пробиться к Нижнему Рейну, эпицентру мятежей в Германии.
Да и королевство Арелат, властителем которого, возвращаясь к преж¬
ним своим планам, Фридрих II хотел сделать Манфреда, он своим ви¬
зитом мог бы привлечь на свою сторону. Предприятие против Лиона
было многообещающим. Благодаря заключенным союзам с графом
Савойским и другими магнатами власть императора теперь прости¬
ралась прямо до ворот Лиона, и, если бы Фридрих достиг Бургундии,
папа Иннокентий IV оказался бы в крайне тяжелом положении. От
вооруженного вторжения его мог бы защитить король Франции со
своими братьями. Но Лион принадлежал не Франции, а Людовик IX
не давал разрешения папе пересекать границу своего королевства.
Той весной 1247 г. папа Иннокентий IV был, по сути, пленником,
его участь была печальной; казалось, ему предстоит повторить судьбу
своего предшественника, и он очень желал избежать этого. Подго¬
товка к приему короля шла полным ходом. Через Альпы — имелась
в виду дорога через перевал к югу от Мон-Сени — спешил граф Са¬
войский. На вторую неделю после Троицы галльские магнаты были
приглашены на съезд в Шамбери, и заальпийские народы с радостью
предвкушали явление caesarea fortuna.1 Фридрих, встретившись в
Кремоне с Эццелино, в середине мая двинулся на запад, с большой
помпой проехал через Павию и в первые дни июня прибыл в Турин.
Пока императорские кладовые и большой обоз поднимались в горы,
Фридрих решил остаться у подножия Альп в Турине еще на несколь¬
ко дней, чтобы встретиться с графом Савойским. И когда император
уже был готов последовать за своими передовыми частями, он полу¬
чил письмо с криком о помощи от короля Энцио: на Парму неожи¬
данно напали гвельфы.
И вновь свою руку к этому представлению приложил Орландо
ди Росси. Примерно 70 гвельфских рыцарей Пармы, которые двумя
годами ранее бежали с Орландо в Пьяченцу, дожидались удобного
момента, чтобы неожиданно в воскресенье явиться в родной город.
Они знали, что император находится в Турине. Король Энцио, в чьи
владения входила Парма, в это время осаждал один из бургов в окру¬
ге Брешии. А гибеллинские рыцари Пармы собрались отпраздновать
свадьбу, так что уже «были полны вина и хорошего настроения».
Получив сообщение о подходе гвельфов, гибеллины тут же вскочи¬
ли в седла. Ведомые императорским подеста Арриго Теста ди Арец¬
1 Цезаревой удачи (лат.).
цо, рыцарственным поэтом и другом императора, они ринулись на
гвельфов, которых настигли у стен города. Однако при первом же
столкновении императорские сторонники были разбиты: сражаясь
«как король», пал Арриго Теста, а с ним и многие другие, и гвельфы
беспрепятственно вошли в лежащий перед ними открытый город.
Фридрих II некогда осмотрительно повелел срыть укрепления Пар¬
мы, ведь он всегда не доверял и подозревал ее в измене, но он всегда
ожидал удара изнутри, а не снаружи. Поэтому и довольно большой
германский гарнизон здесь не мог удержаться, а иного сопротив¬
ления победители не встретили, ведь народ ко всему этому остался
равнодушен. Едва произошел этот переворот, как со всех сторон к Пар¬
ме двинулись на помощь воины из других гвельфских городов; спе¬
шили отряды гвельфов, изгнанных из коммун, верных императору.
Под предводительством папского легата Григория да Монтелоньо
двинулся крупный вспомогательный корпус из Милана, при котором
находился и Орландо ди Росси. Все враги императора, долгое время
бездействующие, тут же выступили соединенными силами: в крат¬
чайший срок схватка за Парму стала делом всех гвельфов.
Фридрих II вполне осознавал всю меру опасности. Поход в Лион
и германская кампания были отложены, император спешно двинулся
в обратный путь. Авторитет императора требовал самой суровой кары
для отложившегося города, который к тому же обладал громадным
стратегическим значением, ведь он давал контроль над единственной
дорогой на юг, а господство в Италии было для императора важнее все¬
го. «Только одна забота живет в сердце Нашем: восстановить сильно
разрушенное италийское государство». Через две недели после потери
Пармы император уже был в Кремоне, где объединился с прибывшим
туда же с боо всадниками Эццелино. Через два дня он уже стоял под
Пармой, где его уже дожидался король Энцио. Тот прервал свой не¬
удачный поход на Брешию, поспешил в Кремону и оттуда двинулся на
Парму со всеми, кто был способен носить оружие. Однако, имея мало
сил, он не осмеливался атаковать, хотя, по свидетельству хронистов,
город в тот момент еще можно было спасти. Энцио встал лагерем под
Пармой и дожидался прибытия императора. Почему медлил со штур¬
мом не подготовившийся к обороне за такой короткий срок Фрид¬
рих II, понять сложно. По-видимому, он переоценил силы противника
и поэтому подтягивал подкрепления со всех сторон. Одним из пер¬
вых с ополчением из Павии явился Ботериус из Пармы, племянник
папы и Орландо ди Росси, который наперекор обоим дядюшкам проч¬
но держался на стороне императора. Очень скоро прибыл и Фридрих
Ащтюхийский с войсками из Тосканы, и поскольку сам император вел
bS9
в Турин немалые силы, состоявшие в основном из сицилийцев, сара¬
цин, итальянских и германских наемников, да и Эццелино был с ним,
а также были задействованы и бургундские рыцари, то Фридрих дол¬
жен был обладать существенными силами. Однако, после того как он
упустил возможность штурма города, удерживать под Пармой такую
большую армию, казалось, уже невозможно.
Отпадение Пармы стало сигналом к повсеместному восстанию
гвельфов Италии. Власть императора внезапно оказалась под ударом
во всех провинциях: не было ни одного генерального викариата, где
гвельфы — как правило, при поддержке папских отрядов — не высту¬
пили бы против императора, и даже Сицилия оказалась под ударом
генуэзцев. Всего за несколько дней вся Италия оказалась в огне, и
бесчисленные второстепенные театры военных действий оттягивали
силы основной армии: то была угроза любой великой державе, веду¬
щей борьбу не на жизнь, а на смерть. Еще никогда положение Фрид¬
риха II не было столь тяжелым, и то, что он, несмотря на беспример¬
ное распыление своих сил, все же в конце концов смог совладать с
восстанием, было невероятным.
Об упорной блокаде Пармы при таких обстоятельствах нечего
было и думать. Императору постоянно приходилось выделять силы
для второстепенных кампаний. Фридрих перерезал по широкой дуге
все подъездные пути в город, а крупные конные отряды разослал по
всей округе Пармы. Связь с гвельфской Пьяченцей была блокирова¬
на самим императором, который встал лагерем к западу от Пармы на
реке Таро. Восточный путь, в Болонью, осажденным перекрывали им¬
перские города Реджо и Модена. Дороги на север поначалу пришлось
оставить открытыми, ведь в тот момент не было ничего важнее, чем
перекрыть южные пути, ведущие через перевал Чиза. Этот переход
через Апеннины был почти потерян. И хотя северный выход с пере¬
вала Фридрих II приказал немедленно занять войскам маркграфа
Ланчиа, по другую сторону гор все пошло не по плану. Гарфаньяна
и Луниджана отложились одновременно с Пармой, императорский
подвикарий попал в плен, а вследствие этого примкнули к мятежу и
маркграфы Маласпина, надеявшиеся вернуть себе отобранные кеса¬
рем земельные владения. Теперь всякая связь с Тосканой была для
императора действительно потеряна. Король Энцио, который только
что вернулся из рейда вместе с Эццелино и Уберто Паллавичини (он
должен был прикрыть Модену и Реджо от Болоньи), получил задание
очистить перевал Чиза. Вместе с Уберто Паллавичини ему удалось
при поддержке сохранившего верность Понтремоли завоевать кре¬
пость на перевале Берчето и пробиться далеко за Понтремоли. Один
660
из маркграфов Маласпина вновь выразил покорность, так что хотя
бы эта важнейшая дорога снова была в распоряжении императора.
Теперь Фридрих мог подумать о блокировке Пармы с севера. До
тех пор, пока в распоряжении осажденных была дорога к По, они
могли получать продовольствие, которое им отправляли на судах из
Мантуи и Феррары. Энцио и Эццелино, которые теперь всегда дей¬
ствовали вместе, получили приказ устроить укрепление на реке По
к западу от Гвасталлы и этим пресечь судоходство, а также закрыть
дорогу, ведущую от реки к Парме. Они заняли Бресчелло, крепость
вверх по реке от Гвасталлы, и там навели мост через По, серьезно его
укрепив. Из-за этого мантуанцы и феррарцы, желающие выручить
Парму, вынуждены были вступить в бой, так что Энцио и Эццелино
были поглощены отражением нового врага. Это явно не представ¬
ляло для них трудности, даже когда вскоре к укреплениям подсту¬
пила большая армия из всех гвельфских городов, сопровождаемая
мощным флотом. В гвельфском лагере находился и брат Эццели¬
но — Альберих да Романо. Императорские войска не атаковали: на
протяжении двух месяцев вражеское войско стояло под Гвасталлой,
а у Энцио и Эццелино не было никаких поводов перейти в наступле¬
ние. Они держали вражеские силы под ударом и при этом выполняли
свою задачу: уничтожить последний путь снабжения Пармы.
Сложно сказать, почему папско-гвельфское войско не осмелилось
нанести удар. В осажденной Парме распространился слух: папский
командующий, молодой и обаятельный кардинал Оттавиано дельи
Убальдини, тайно сговорился с императором. Но это было, конечно,
неправда, потому что этот отпрыск могущественного тосканского рода,
которому суждено было сыграть заметную роль в истории Флоренции,
в принципе не был ни с кем и никогда заодно. Этот высокоодаренный
«самый нечестивый священник» уже в 26 лет получил епископскую
кафедру в Болонье и, когда он наконец был помазан в епископы по до¬
стижению положенного минимального возраста 30 лет, сразу же был
возведен папой Иннокентием IV в кардиналы-дьяконы. Он не был ни
гвельфом, ни гибеллином, никем иным, как самим собой: он был про¬
сто «кардиналом»! Любой ребенок в Тоскане знал его под этим прозви¬
щем, и как «кардинал» он выведен и в «Комедии» у Данте: поэт поме¬
стил его рядом с Фридрихом II, в эпикурейский круг Ада, — и не только
потому, что богохульствующий Оттавиано, потеряв изрядную сумму
денег, со вздохом сказал: «Существуй на самом деле душа, я бы продал
ее гибеллинам...» Кардинал наряду с Эццелино, как и ряд других пер¬
сонажей, может быть отнесен к кругу тех, кто находился под интеллек¬
туальным обаянием императора и для кого Штауфен стал во многом
661
образцом. Беспощадность и жестокое насилие не были для Убальдини
самоцелью, да и роль полководца он полностью провалил, зато он до¬
вел до совершенства другое излюбленное средство императора — ди¬
пломатические игры. Его политика была ни проимперской, ни про-
церковной; ее курс был направлен ни в пользу самого Убальдини, ни в
пользу кардинальской коллегии; это была просто «политика вообще»:
то за, то против гвельфов, то против одних и других вместе, то против
Флоренции, и при этом не было ни одной группировки гибеллинов, ни
одной политической партии, с которой он бы не поддерживал посто¬
янной связи, не было ни одной интриги, в которой бы не покопался
своими пальцами в перстнях этот кардинал, всегда придерживавший
последний козырь в своем рукаве. Куда выше империи и любых свя¬
тынь кардинал ставил собственную персону, крайне изнеженную, ка¬
призную и очаровательную, и в Италии ему никто не доверял. Интере¬
сующийся искусством, падкий на удовольствия, веселого нрава князь
церкви охотно пользовался всеми радостями, предоставляемыми той
эпохой: будучи одним из первых тосканских авторов стихов на воль-
гаре, он был близок к кругу Штауфена, и когда хорошенький карди¬
нал Оттавиано распевал совершенной формы сонет «Любви, госпоже
моей», то это, разумеется, был не просто вымысел; всем были известны
имена его возлюбленных и мордашки его потомков. Роскошь, которую
обеспечил себе не просто любитель поэзии, любвеобильный и увлекав¬
шийся охотой кардинал в своей великолепной резиденции в Муджел-
ло, вполне могла сравниться с императорской: в Париже кардинал за¬
казывал серебряные сервизы, украшения и дорогие ткани; из Испании,
Триполи и Греции ему везли камеи, жемчуга и драгоценные камни; в
его чертогах свет свечей отражался в канделябрах из горного хруста¬
ля, а в знаменитых кладовых хранились, помимо самых изысканных
и редких диковин, первые из сделанных в технике ньелло кубков, а
также великолепная корона, украшенная сапфирами, рубинами и кар¬
бункулами. Все это притягивало к Убальдини многих молодых дворян,
как некогда их привлекал двор императора, ведь кардинал умел раз¬
добыть выгодные должности для своих капелланов. И все же это уди¬
вительное для князя церкви той эпохи религиозное равнодушие, это
аверроистское «эпикурейство», за которое Оттавиано и был помещен
в пламенеющую гробницу, само собой распространилось и на тех, кого
он создал: например, на его камергера Оттоне Висконти,1 который стал
1 Оттоне Висконти (1207—1295) фактически правил Миланом, заняв архи¬
епископскую кафедру еще в 1262 г. и передав затем власть своему племяннику
Маттео, что положило начало династии, правившей Миланом до 1447 г.
Ш
архиепископом Милана, заняв кафедру Святого Амвросия, когда этот
город встал на сторону гибеллинов. Этот Оттоне Висконти, от которого
власть перешла Галеаццо и Бернабо,1 был столь отпетым еретиком, что
даже его высеченное из красного мрамора надгробие окрасилось в чер¬
ный цвет, а когда его племянник Маттео Висконти приказал покрасить
его красной краской, почернело вновь. В целом кардинал Оттавиано
дельи Убальдини являл собой тип кардинала, который иссяк только на
Ипполито Медичи.1 2
Нежелание кардинала ввязываться в бой, то, что он спокойно
оставался в своем лагере под Гвасталлой, вскоре привело к непри¬
ятным последствиям в Парме. Наконец обозначились последствия
блокады, на что и были направлены усилия Энцио и Эццелино. Пар¬
ма была широкой дугой отрезана от любой помощи, а из ближайшей
округи осажденным уже ничего не подвозили: конница и вспомога¬
тельные войска императора беспрерывно прочесывали местность,
опустошая и разоряя все то, чем не могли воспользоваться сами.
В Парме голод стал настолько сильным, что стали печь хлеб из льня¬
ных семян, сильно страдали от отсутствия соли. Постепенно боевой
дух в городе падал, ведь шедшая на выручку армия кардинала Отта¬
виано все не приходила... Лишь всевозможными хитростями храбро¬
му и необычайно ловкому защитнику Пармы, папскому легату Гри¬
горию да Монтелоньо, который знал ломбардцев как никто, удалось
побудить жителей к дальнейшему сопротивлению. Григорий да Мон¬
телоньо подстроил так, что во время его встречи с самыми знатными
рыцарями Пармы вдруг появился покрытый пылью и изможденный
странствующий монах, который смог пробраться в город мимо им¬
ператорских застав. Из своей дорожной сумки он достал письмо с
радостным известием, что вскоре должна прибыть помощь. Письмо
это накануне вечером сам же легат и написал. Несмотря на подобные
попытки подбодрить защитников, теперь все наконец поняли, что
кардинал Оттавиано предал дело папы, а фра Салимбене, который
смог бежать из Пармы, донес эту новость до Лиона, откуда самым
пристальным образом следили за событиями под Пармой: «Ведь от
того, как там решится дело, зависит положение всей римской церкви
1 В роду Висконти несколько правителей носили имя Галеаццо, наиболее
выдающимся из которых был Джан Галеаццо Висконти, ставший первым ми¬
ланским герцогом (годы правления — 1385—1402). Бернабо Висконти правил
Миланом прямо перед ним (и был свергнут Джаном Галеаццо) в 1354-1385 гг.
2 Кардинал Ипполито Медичи (1511—1535), племянник папы Льва X, успел
прославиться роскошью своего двора, управляя некоторое время Флорентий¬
ской республикой вместе с его родственником Алессандро.
Ш
и всех клириков...» Толпы людей в красных чулках, которые окружи¬
ли прибывшего из Пармы фра Салимбене, отчаянно давились, лишь
бы поскорее узнать новости.
Несмотря на огромные усилия с обеих сторон, до быстрого раз¬
решения ситуации было еще очень далеко. Зимой 1247/48 года им¬
ператор вынужден был сражаться во всех землях Италии, и особенно
тяжелые бои разгорелись в декабре. В Пьемонте снова «переобулся»
маркграф Бонифаций Монферратский, незадолго до этого покорив¬
шийся Фридриху; при поддержке Верчелли и Милана он взял Турин,
где во дворце все еще продолжал держаться гарнизон. Император от¬
правил туда своего двадцатилетнего внука Фридриха, которому уда¬
лось изгнать маркграфа из Турина и спасти город для своего деда.
Примерно в то же время сын императора, граф Рикардо Теате, наголо¬
ву разбил под Интерамной папское войско во главе с Гуго Новеллусом,
а Роберт Кастильоне в Марках разбил под Осимо (южнее Анконы) вой¬
ско папского легата епископа Марцеллина ди Ареццо, в основном с по¬
мощью германских наемников. Епископ был взят в плен, а четыре ты¬
сячи сторонников папы якобы перебили, захватив множество знамен
и полевых значков, в том числе и то знамя, которое Мануил Комнин1
некогда подарил анконцам, отложившимся от Фридриха Барбароссы.
Кроме того, Уберто Паллавичини вместе с Якопо Карретто, зятем им¬
ператора, готовился к атаке на Геную, в которой участвовал и флот.
Крайне непростой для императора была ситуация во Флоренции и
вообще в Тоскане. Кардиналу Оттавиано, даже не присутствуя во Фло¬
ренции, легко удалось спровоцировать на открытое восстание гвель¬
фов, которых, как и везде, лишили постов и с тех пор относились к ним
с крайним недоверием, и прежде всего к гвельфам-дворянам. Простые
люди, ремесленники и купцы, во Флоренции были однозначно против
императора. Благодаря умелой политике, проводимой гибеллинами
во Флоренции, появился знаменитый prime popolo, в который наря¬
ду с гибеллинской знатью входили и популяры.1 2 Такой случай был не
1 Мануил I Комнин был византийским императором в 1143—1180 гг., при нем
Византия в последний раз смогла достичь надрегионального значения, так что
насилевс активно вмешивался в том числе в конфликты императора Священной
Римской империи с папой и итальянскими городами. Анкона находилась под ви¬
зантийским покровительством и выдержала несколько осад имперских армий.
2 В отечественной историографии это зачастую трактуется как ранняя ста¬
дия движения пополанов, имевшего якобы антифеодальную окраску, однако
уже к XIV в. пополаны раскололись по имущественному признаку.
664
единственным: за несколько лет до этого события в Сиене группа по¬
пуляров перешла на сторону императора, поскольку во главе народа
встали гибеллины. И вот теперь во Флоренции обе партии усиленно
привлекали народ каждая на свою сторону. Орландо ди Росси во вре¬
мя пребывания на посту подеста мог под маской верности императору
работать на пользу дела гвельфов, однако при нынешнем восстании
не так уж много популяров выступили под гвельфскими знаменами с
лилиями против симпатизирующих Штауфенам дворян.
Фридрих Антиохийский до сих пор обходился с флорентийски¬
ми гвельфами довольно мягко, позволив им остаться в родном го¬
роде. И это очень облегчило им задачу — взять бразды правления
городом с помощью болонцев и добиться перевеса сил, тем самым
способствуя измене императору. На берегах Арно дошло до чудовищ¬
ных уличных стычек, где ярость гвельфов обрушилась главным об¬
разом на гибеллинский род дельи Уберти, однако его представители
сумели выдержать все атаки, сидя в своих прочных башнях, и сами
перешли в наступление. Главой рода Уберти был выдающийся пред¬
водитель гибеллинов Фарината, который в дантовском Аду стал со¬
седом Фридриха II и кардинала Убальдини. Позднее, после победы
под Монтаперти,1 он выступил против своих соратников, желавших
стереть Флоренцию с лица земли, и тем самым обрел вечную славу
спасителя города. Словно гигантская тень, Фарината, проклинаемый
после смерти за свое гибеллинское эпикурейство, открыл Данте его
будущую судьбу: узнав по наречию в поэте флорентийца, он упря¬
мо поднялся челом и грудью из раскаленной могилы. «Казалось,
Ад с презреньем озирал...»1 2 Фарината готовил почву для нападения
на флорентийских гвельфов, когда Фридрих Антиохийский, собрав
силы под Прато, ворвался во Флоренцию. Он быстро вернул контроль
над городом, и пока гвельфы бежали, оборудовав множество опор¬
ных пунктов в Тоскане, в городе был слышен грохот разрушаемых
башен гвельфской знати, которые приказал снести сын императора.
Тогда, буквально на волосок от баптистерия, рухнула прямо на Пьяц¬
цу 70-метровой высоты башня Адимари.
История Флоренции, повторилась во многих местах. Иногда им¬
перским чиновникам удавалось совладать с волнениями, изгнав из
города мятежников, однако «изгнанники» теперь превратились в Ита¬
1 Битва состоялась 4 сентября 1260 г., в ней тосканские гвельфы были раз¬
громлены гибеллинами Сиены и других городов региона. К концу месяца фло¬
рентийские гиббелины заняли родной город.
2 Божественная комедия. Ад. Песнь ю.
665
лии в особую прослойку, к которой позднее принадлежал и Данте, и,
находясь за пределами городских стен, они были не менее опасны,
чем внутри. Ведь они, объединившись с товарищами по несчастью из
других гибеллинских городов, являлись постоянной угрозой любому
имперскому владению, и наоборот: изгнанные из гвельфских городов
гибеллины сражались в имперском войске и тем самым стали грозой
для своих родных коммун. С мятежом в Парме в Италии началась во¬
йна всех против всех, которой предстояло с несмолкающей яростью
сотрясать империю еще долгие десятилетия. «Теперь уже никто не
пахал, не сеял, не жал, — жаловался хронист, — никто не возделывал
виноградники, настаивал вино и жил на вилле — все это было небез¬
опасно. Обрабатывать земли можно было только рядом с городскими
стенами, находясь под защитой вооруженных людей, а если на про¬
селочной дороге встречали пилигрима, от него отшатывались словно
от дьявола во плоти, ведь каждый подозревал каждого, считая, что
тот схватит его и потребует выкуп. Купцы отправлялись в путь только
большими караванами, да и в этом случае считавшиеся сторонника¬
ми империи флорентийцы не могли быть спокойны, поскольку пап¬
ский легат в Пьяченце порой захватывал какой-нибудь тосканский
купеческий обоз. Однако, на взгляд людей Средневековья, такая все¬
общая неуверенность была лишь знаком того, что в мире нынче пра¬
вит Антихрист, vex tyrannus,1 и, как добавлял хронист, «все исполни¬
лось в свое время, а именно тогда, когда Парма перешла от Фридриха
на сторону церкви».
С каждым днем Фридрих действительно все более и более похо¬
дил на rex tyrannus. Осаждая Парму, он наблюдал за бурей мятежей в
своем италийском государстве, видел, как церковь всюду подстрекает
к измене. Каким образом Фридрих мог справиться с этими неосязае¬
мыми духами? Благодаря талантам своих сыновей и наместников он
пока еще одерживал верх в провинциях, однако усмирять врагов ста¬
новилось все тяжелее. Флорентийцы, пармезанцы, феррарцы, ман¬
туанцы и другие сражались как за императора, так и за гвельфов, и
Фридрих II вел борьбу уже не с враждебными ему коммунами, а с от¬
дельными лицами и группировками, принадлежность которых к той
или иной партии определялась краткосрочной выгодой и текущим
моментом. Эти усилия были непредсказуемы, многогранны и неясны,
и любой последовательный политический курс становился нелепым,
1 царь-тиран (лат.).
Ш
ведь тысячи отдельных предателей и личных врагов не могли объеди¬
ниться в сколько-нибудь приемлемую для восприятия императором
величину. При этом Фридрих, убедившись в том, сколь коварны его
чиновники, теперь не беспокоился за свою жизнь. Будучи окружен
сарацинской лейб-гвардией, он, даже не желая этого, все более похо¬
дил на тирана, которого постоянно снедает страх измены и которого
готовы предать все те, кто еще вчера был его другом. Он был все более
недоверчив и все более жесток в своих карах, и даже злонамерен. За¬
частую лишь страх отвращает людей от предательства и бунта.
Фридрих II начал прибегать ко всем жестким методам угнетения,
которые неизбежны, когда власти угрожает предательство. Принцип
взятия заложников был известен давно, однако теперь этот порядок
был более тщательно проработан. Поскольку не всех можно было
сразу отправить в Апулию, заложников из одного города теперь по¬
ручали охранять в другом городе, то есть, к примеру, заложники из
Комо отправлялись в Сиену, а жители Сполето — в Поджибонси или
в Сан-Джиминьяно, так что каждый город принимал участие в аре¬
стах жителей других городов, и все города были связаны между со¬
бой сетью заложников. Кроме того, теперь стали массово изгонять
подозрительных людей, если только они, считая себя гвельфами,
сами не покинули верные императору города; при этом принимать
этих беженцев было, разумеется, запрещено всем гибеллинским по¬
селениям. Неизбежным следствием явилась волна доносов, ведь от
любого соперника теперь было легко избавиться таким способом.
А потрясенные предательствами императорские чиновники не мог¬
ли не обращать внимания на поступающие сигналы. Ныне приходи¬
лось откликаться на любое подозрение и при необходимости выби¬
вать показания, так что отныне активно пользовались и еще одним
средством — пытками. В сицилийском кодексе законов пытки дозво¬
лялись как метод дознания лишь в редких случаях. Ныне подобную
осторожность в Италии уже не проявляли, и должно было случиться
чуть ли не чудо — например, оборваться веревка в пыточной, — что¬
бы жертва оказалась на свободе. Применение пыток имело дальней¬
шие последствия. В качестве заплечных дел мастеров использовали
«циклопов из Аверна1 и рабов Вулкана», то есть императорских са¬
рацин, и к судебным палатам, как правило, приписывали также са¬
рацинских палачей, ведь их не мог запугать ни один священник и ни
один святой.
1 Так называли в римской мифологии озеро у входа в царство мертвых, счи¬
тая, что в Аид можно попасть у озера Аверно в Кампании.
667
Как именно исполняли свои обязанности эти «драбанты Сата¬
ны», показывает, например, случай епископа Марцеллина из Арец¬
цо, который был взят в плен в бою при Осимо. Император выпустил
приказ пленных не щадить и освобождать только за выкуп, в ином
случае — вешать. То, что Марцеллин из Ареццо был священником
и папским легатом, едва ли могло послужить смягчающим обстоя¬
тельством. Напротив, Фридрих был возмущен тем, что священники
берутся за оружие, а Марцеллин еще и нарушил присягу, ведь он был
ленником императора. Дело было тщательно расследовано, и толь¬
ко после нескольких месяцев заключения император отдал приказ
повесить епископа. О казни епископа и легата, которая привлекла
немалое внимание, подробно рассказывает очередное яростное по¬
слание кардинала Райнера из Витербо, чья исполненная ненависти
душа еще раз заявила о себе в брызжущем злобой писании, в кото¬
ром всему миру в самых пламенных выражениях в связи с мучениче¬
ской гибелью епископа Марцеллина рассказывалось о безнадежной
испорченности Фридриха II. Будто эти сарацинские черти сначала
связали святому ноги и руки, а затем привязали его к конскому хво¬
сту, и конь волочил его по навозу на место казни. Однако епископ
будто бы только пел Те Deum, и коня, объятого благим духом, даже
ударами бича никак не могли сдвинуть, пока сарацины не пресекли
пение гимна. Затем епископа, всячески мучая, повесили, и еще три
дня нищенствующие монахи погребали его. Однако сарацины вы¬
копали останки, осквернили их и вновь вздернули на виселицу. Это
«развлечение» повторялось, пока ему не положил конец император.
Данный инцидент дал пищу для выступления против Фридриха во
всем христианском мире; после этого в Вюрцбурге была прочитана
проповедь о крестовом походе на Штауфена, а в Англии полагали,
что этот позорный случай был бы еще более скандальным, если бы
папская сторона не запятнала свое дело более гнусными делами. Им¬
ператора нисколько не смутила новость, что мощи Марцеллина из
Ареццо были признаны чудотворными, ведь и при жизни этот святой
всегда вызывал у него подозрение.
Святые, которые были еще живы, тоже были под подозрением.
Во Флоренции Пьетро Мученик, будущий святой покровитель испан¬
ской инквизиции, поднял восстание, а в Витербо подбивала на мятеж
святая Роза, пока император не приказал выслать ее и всех ее сторон¬
ников. Фридрих II издал такие же указы против священников и мона¬
хов в Италии, как некогда он это сделал в отношении клира Сицилии.
Ни одному священнику не дозволялось менять место жительства без
письменного разрешения ответственного за его город подеста. Лю¬
666
бой епископ изгонялся с конфискацией всего имущества, если он
подчинялся приказу папы не проводить богослужений и отказывать
в церковных таинствах. Им был предоставлен десятидневный срок,
чтобы возобновить мессу. Тем самым священники оказались в тяже¬
лом положении. Однако папский завет терпеливо сносить мучения
выполнили немногие. Нищенствующие монахи, которых Иннокен¬
тий строго отделял от монахов прочих орденов, напротив, уже тогда
выказали вполне иезуитские черты: они вполне могли проводить бо¬
гослужения и даже выполнять распоряжения императорских чинов¬
ников, если это было необходимо для выполнения их миссии. Фри¬
дрих ужесточил меры против братьев этих орденов. Переносчиков,
сообщников и адресатов папских посланий немедленно приговари¬
вали к сожжению на костре; например, Фридрих приказал схватить
одного подозрительного прокуратора сицилийских миноритов, ко¬
торый был затем подвергнут восемнадцати видам пыток. Хронисты
просто не знали, как описать все злодейства и жестокости «фараона,
опьяненного кровью святых», который обрушил свой гнев именно
на клир. На самом деле Фридрих не был кровожадным тираном, не¬
смотря на то что под Пармой он приказывал ежеутренне на глазах у
города отрубать головы партии пармезанских пленных, чтобы внести
ужас в ряды осажденных. Это царство ужаса было не сумасшествием,
а лишь самой отчаянной, вынужденной мерой.
Между тем ситуация под Пармой развивалась для императора
благоприятно. С наступлением зимы Фридрих II, так же как когда-
то под Фаэнцей, но еще в больших масштабах, приказал возвести
правильный оборонительный лагерь, для постройки которого со
всей округи доставляли древесину и кирпич. Парма, как ныне решил
император, должна была исчезнуть с лица земли и на ее месте будет
возведен новый город, который в соответствии с уникальным гран¬
диозным проектом Фридрих II планировал назвать в честь будущей
победы Викторией. Имя это было бы достойным продолжением ряда
иных основанных императором городов — Цезареи, Августы, Акви-
лы. При строительстве Виктории Фридрих намерен был действовать
полностью по образцу античных архитекторов: новый город должен
был стоять под знаком Марса, так что астрологам и гаруспикам сле¬
довало указать благоприятный для основания час. Плугом уже про¬
ложили борозду по границе будущего поселения. При строительстве
этого восьмивратного города с его стенами, рвами и подъемными мо¬
стами не было забыто ничего: вода в него подавалась из канала, а на
новом водном потоке поставили мельницу. Кроме того, в Виктории
было возведено одно из немногих построенных Фридрихом культо¬
вых сооружений. «Храм» был посвящен святому Виктору, а монеты
нового города, на одной стороне которых был профиль императора, а
на другой — изображение домов под надписью VICTORIA, называли
викторинами. Во вновь основанном поселении должны были прово¬
диться, по аналогии с существующими издревле, уличные шествия,
а также находиться дома, рынок, дворец, купеческие лавки и все, что
положено городу; император приказал построить под городом виллы
с виноградниками и фруктовыми садами, где гуляли бы сарацинские
девушки под наблюдением толпы евнухов. Со всем его придворным
убранством — канцелярией и государственной казной, судом и скла¬
дами, зверинцем и охотничьими сворами — Фридрих двинулся в Вик¬
торию, чтобы в этой резиденции в полном спокойствии дожидаться,
когда Парма падет от голода. Все были поражены этому начинанию
императора и испытывали определенное волнение: едва ли найдется
хроника, в которой не упомянуто о постройке Виктории. Однако, как
заметил сведущий в вопросах астрологии хронист, при основании го¬
рода император не учел, что Марс был близок к созвездию Рака, и
потому в конце концов городу придется «пятиться».
Император полагал, что в Виктории он обеспечен на зиму, и с
началом холодов, как обычно происходило в это время года, распу¬
стил часть городских пеших ополчений либо отправил их на другие
театры военных действий — как раз в декабре повсеместно шли бои.
Весной планировали штурм города, если раньше он сам не сдаст¬
ся из-за голода. Бедствия в Парме становились все горше. Правда,
один-единственный раз мантуанцам и феррарцам все же удалось до¬
ставить партию зерна в осажденный город. Эти союзники Пармы во
время краткого отсутствия Энцио и Эццелино смогли уничтожить
укрепленный мост под Бресчелло, и потому, как только Энцио окру¬
жил расположенный на речке Парма Колорно, они открыли шлюзы,
и Энцио пришлось оставить эту позицию. Однако сардинский король
быстро компенсировал эту неудачу: под Буньо, между Колорно и
Бресчелло, он навел еще один мост через По и там успешно отражал
новые атаки противника. Парма вновь оказалась в полной блокаде,
и сдать ее предстояло в ближайшем будущем. Фридрих мог быть уве¬
рен в успехе, так что когда из города прибыли гонцы с мольбой о по¬
щаде на случай, если Парма сдастся, император их не принял; им,
как сообщалось, он «иронично и доверительно дал ядовитый совет
беречь зерно, поскольку Парма, до тех пор пока он, Фридрих II, жив,
никогда не будет питаться лучше, чем сейчас».
670
«Однако уверенность — мать беды», — заметил один хронист,
и она привела императорский лагерь к чрезмерной беспечности. Не¬
смотря недоверие ко всем, император, видимо, все же был слишком
доверчив. В любом случае у пармезанцев были шпионы в импера¬
торском войске, и через них они были осведомлены обо всем проис¬
ходящем. Так что 1 февраля 1248 г. они уже знали, что гарнизон Вик¬
тории ослаблен многочисленными мелкими вылазками, что Энцио
нет в лагере, а император, как обычно, в утренних сумерках выехал
со своими соколами, ястребами и канюками на охоту, в сопровожде¬
нии своего шестнадцатилетнего сына Манфреда, нескольких друзей
и пятнадцати всадников: множество болот в окрестностях Пармы да¬
вали достаточно возможностей для охоты на водоплавающих птиц.
Командовать лагерем остался маркграф Ланчиа. И тут пармезанцы,
как это уже довольно часто бывало, предприняли вылазку, а имен¬
но на юг к Апеннинам. Однако они намерены были только отвлечь
командира этим рейдом. Едва выехал маркграф, как пармезанцы,
а за ними женщины и дети вдруг ринулись в почти не охраняемый
лагерь. Они ворвались по неподнятым мостам в Викторию, подож¬
гли город и устроили массовую бойню. Император издали услышал
(ведь он очень внимательно улавливал серебряные колокольчики
на своих соколах), как ударили в набат в Виктории. Он поспешил со
своей свитой обратно в лагерь, где уже вступил в яростную схватку
маркграф. Император пришел ему на помощь; он ворвался в Викто¬
рию и попытался спасти то, что еще можно было спасти. Он и его
немногочисленные сотоварищи по охоте угодили в беду: император
смог отбиться он врага, однако затем, увидев, что все потеряно, всего
с четырнадцатью всадниками пробился в Борго-Сан-Доннино.
Это было самое тяжелое поражение в его жизни. Пять сотен
императорских бойцов были убиты, вдвое большее число пленено;
Таддеус из Сессы, его славный друг и гроссхоф-рихтер, был мертв,
а с ним — и другие из самых лучших: один Аквино и один Хоэнбург.
Была потеряна вся государственная казна: золото, серебро, жемчуга,
геммы, драгоценные камни, роскошные одеяния, пурпурные ткани...
потерян был скипетр, печать Сицилийского королевства, тяжелая ве¬
ликолепная корона, чьи замечательные изображения на ней делали
ее похожей на настоящее произведение искусства, ведь она украшала
голову властителя христианского мира лишь по самым торжествен¬
ным случаям. Теперь она стала трофеем простого пармезанца, кото¬
рого за его семенящую походку прозвали Cortopasso.1 Он с триумфом
\ Коротконогий (итал.).
т
доставил ее в Парму. Были и некоторые другие трофеи из веселого го¬
родка осаждающих: охотничий обоз, евнухи и гарем — все это изряд¬
но удивило пармезанцев. Другие удовлетворяли свое любопытство,
например, скульптурами, которые, как тогда полагали, были сдела¬
ны из переплавленных церковных сокровищ, захваченных импера¬
тором. Затем обнаружили, что эти изображения не лечат ни хромых,
ни слепых, а только потешаются над святыми писаниями. Пытались
обнаружить и другие магические символы, небесные знаки и изо¬
бражения зверей, которыми астрологи и маги «пользовались, служа
Вельзевулу и Астароту, посланникам Тьмы». Но самым важным тро¬
феем была кароччио Кремоны, которую для пущего позора этого го¬
рода проволокли в повозке, запряженной ослами, когда с триумфом
вкатили в Парму, сполна использовав данный императором образец.
Впечатление, произведенное на христианский мир этой неуда¬
чей, было сокрушительным для императора. Теперь сочли, что его
власти настал конец, и в множестве песен клирики, горожане и ва-
ганты воспели блестящую победу пармезанцев. Это было первое
настоящее поражение императора: до сих пор его еще никогда не
побеждали горожане. На кону оказалось самое ценное: слава непо¬
бедимого кесаря. Фридрих II вполне осознавал свое положение. Но
за счет фанатической веры в свою удачу, в fortuna Augusti, которая
всегда была предметом надежд обожествлявшего ее императорско¬
го двора, император не склонился; он решил, что будет черпать из
поражения новые силы: ведь и эта неудача могла быть обращена на
пользу. Фортуна по-прежнему была с ним. Разгром, как и ранее успе¬
хи, только подстегнул его, теперь он напряг все свои силы. Как раз
в несчастий у этого человека, которому было уже более пятидесяти
лет, проявилась способность выдерживать любое напряжение, как в
его лучшие годы. С немногими сопровождающими, которые после¬
довали за ним в Борго-Сан-Доннино, он сразу же ринулся в Кремону,
куда, не вылезая из седла с рассвета, прибыл поздно вечером того же
дня, «нисколько не удрученный». Народ, женщины и дети в ужасе
поспешили по улицам к императору и, плача, окружили его, благо¬
даря Господа за то, что монарх уцелел. Фридрих II любезно пого¬
ворил с кремонцами, в течение трех дней набрал новое войско, в
основном из жителей Кремоны и Павии, и на четвертый день во¬
зобновил наступление: 18 февраля пармезанцы штурмовали Вик¬
торию, а уже 22-го император мчался к Парме вдоль реки По. На
победителей столь сильно воздействовало само его имя, что парме¬
занцы, собиравшиеся под командованием Григория да Монтелоньо
занять мост через По у Буньо, которые удерживал Энцио, обуянные
ЬП
страхом, устремились в Парму. Королю Энцио удалось захватить
сотню кораблей мантуанцев и феррарцев, которые должны были до¬
ставить изголодавшейся Парме продовольствие. При этом взяли три
сотни пленных, которых тут же было приказано развесить вдоль По
на правом и левом берегу.
Фридрих II желал незамедлительно восстановить прежнее поло¬
жение, причем в силе было и прежнее его намерение. Он писал: город
Парму и ее округу он намерен опустошить огнем и мечом, тогда его
присутствие сможет внушить мужество его сторонникам, и мятежная
крепость падет. Однако до второй осады не дошло; на развалинах
Виктории в ходе военного совета высказались против возвращения на
прежние позиции. Фридрих II держался неподалеку от Пармы, что¬
бы контролировать дорогу к перевалу в Понтремоли, вновь оказав¬
шуюся под угрозой. Император мог взять предварительный реванш:
преследовавших его пармезанцев он атаковал с верными гибеллин-
скими рыцарями маркграфа Ланчиа; шестьдесят дворян-гвельфов
были взяты в плен и более сотни перебито, в их числе были Орландо
ди Росси, которого порубили на куски: «нашего печально известно¬
го, давнего предателя, главу и хвост всех наших противников». Од¬
нако самым опасным результатом поражения под Викторией, как
и во всех прочих боях, был их дистанционный эффект. Отпадение
Пармы повсеместно приободрило гвельфов, и теперь мятежники
действительно одержали победу. Отныне для императора была по¬
теряна почти вся Романья. Равенна сдалась кардиналу Оттавиано,
а утрата ее повлекла за собой потерю целого ряда зависимых от нее
соседних городов. Считали, что императорский викарий действовал
в согласии с Пандульфом Фазанелла и Якобом фон Морра, обоими
беглыми заговорщиками, сражавшимися теперь против императора
на стороне папы.
И все же императору еще раз удалось добиться равновесия в ох¬
ваченном повсеместными волнениями италийском государстве. Под
Читтануова в Анконской марке сын императора Рикардо Теате, ви¬
димо, снова смог победить папского военачальника Гуго Новеллуса.
Он был убит вместе с Маттео Фазанелла, братом предателя. В Реджо
был раскрыт заговор, однако Энцио пресек его в зародыше, и сотня
изменников была публично обезглавлена. Миланский вспомогатель¬
ный отряд, посланный в Парму, тут же развернулся, как только импе¬
ратор двинулся против миланцев. В это же время на северо-востоке
Эццелино покорились Фельтре и Беллуно, но более важным было то,
что Верчелли перешел на сторону императора. В пьемонтских владе¬
ниях Фридрих II должен был появиться еще летом, чтобы овладеть
673
Верчелли. Однако верным сторонникам в Сицилии он сообщил, что
«фортуна, имеющая обыкновение смеяться, если он испытывает ее,
ныне явила ему свой веселый и бодрый лик, хотя и делала вид, будто
бы в последнее время отвернулась от него». Со всей уверенностью он
объявлял друзьям, что, несмотря ни на что, он уже «выбросил три
шестерки»1, и фортуна обещала ему не только неодолимость, но и вер¬
ную победу.
Уверенность императора было не поколебать, хотя еще остава¬
лось немало мелких преград. К примеру, весьма неприятным было
то, что под Пармой были потеряны все запасы императорских скла¬
дов и казна. Из-за этого кесарь испытывал серьезные финансовые
затруднения; он жаловался, будто бы не может достать для своего
двора даже самого необходимого, будто бы у него нет даже самых
жизненно важных вещей, не говоря уже о большем, так что он просто
вынужден взимать новые подати. Налоги, ныне введенные в Сици¬
лийском королевстве, более чем вдвое превышали среднегодовой их
размер — 6о тысяч унций золота (около 3,12 млн марок) в 1242 г.; те¬
перь в наследственных владениях Фридриха взимали уже 130 тысяч
унций (около 6,8 млн марок). Кроме того, Фридрих разослал цирку¬
лярный приказ итальянским наместникам: наложить чрезвычайную
подать на все церкви и монастыри. Могли ли они выплачивать такие
суммы, императора не интересовало; предложение одного из сици¬
лийского городов ввести для восстановления государственной казны
умеренный добровольный взнос он отклонил. Император сердечно
поблагодарил жителей за их добрую волю, но в связи с существую¬
щими трудностями и невыносимыми тяготами, которые испытывает
этот город, он предпочел бы взять эту волю всю. Как и ранее, были
отданы в залог серебряные копи Монтьери под Вольтеррой, импе¬
ратор (или Фридрих Антиохийский) получил от сиенских купцов
12 тысяч пизанских фунтов серебра (1 фунт = около ю марок), так
что поручители могли добывать там серебро на сумму до 22 тысяч
фунтов, имея, таким образом, доход 80—100 %. Однако император
очень нуждался в наличных деньгах и поэтому вынужден был пой¬
ти на подобные меры. Кроме того, в Сицилийском королевстве были
отчеканены новые монеты, различные пошлины при размене дали
около 8 тысяч унций золота (до 420 тысяч марок). Этими мерами
вскоре смогли покрыть острый дефицит финансов, было известно
1 Имеется в виду игра в кости.
674
также, что Фридриху II получил изрядные денежные суммы и иную
помощь от никейского императора Иоанна Ватаца. И это было очень
вовремя, ибо некоторые наемники уже начинали громко возмущать¬
ся, а их Фридрих II стянул сюда со всех краев империи, но прежде
всего из Германии.
В эти последние годы жизни императора немецкие рыцари-на¬
емники, которых во все большем числе привлекал в Италию Фри¬
дрих II, оставались едва ли не единственным звеном, объединявшим
его с севером. Со съезда в Вероне, который император проводил од¬
новременно с Лионским собором, никаких германских магнатов в его
лагере уже не было, да и рыцари-ленники, которых их сюзерены обя¬
заны были направлять, тоже не прибывали. Император сформули¬
ровал это так: «Мы не хотели бы утомлять князей Наших лично или
имущественно ради завоевания Италии, не считая тех, что, радея о
нынешних заботах Наших и жаждая чести империи, приняли на себя
вместе с Нами те же труды навсегда...» Однако, не считая братьев Хо-
энбургов, никто не пожелал разделить с Фридрихом его заботы, так
что вся обстановка в Германии —давление папы на князей церкви,
факт наличия антикороля, который вел к раздроблению сил светских
владык, бои в самой Германии и повсеместная бедность — делала
пребывание германских магнатов вдали от своих владений невоз¬
можным, даже если бы они захотели прибыть в Италию. Но импе¬
ратор не мог отказаться от помощи германского рыцарства столь же
легко, как от помощи князей. Ведь несмотря на возрастающую роль
городского ополчения, бронированные всадники все еще составляли
ядро любой армии; блеск и мощь императорской власти покоился на
многочисленных рыцарях — так объяснял император, а из всех ры¬
царей он выше всех ставил, естественно,1 германских: «Из рыцарей
Нам нужны германцы, ведь их военному опыту Мы доверяем более
всего; Мы хотели бы выдавать им жалованье и все необходимое спол¬
на и непрерывно». Наемные рыцари, а также рыцари-ленники при¬
влекались и прежними Штауфенами во время их коротких походов
в Рим и Италию. А Фридрих II находился в Италии постоянно, так
что постоянное присутствие германских рыцарей-наемников к югу от
Альп стало правилом при этом последнем Штауфене. «Сицилия дает
деньги, а Германия — бойцов», — таков был его принцип. Тем самым
Фридрих, что вообще было для него характерно, пытался действовать
в интересах других частей своей империи: дух приключений и мно-
1 Характерная ремарка автора, предваряющая настоящий манифест нацио-
цалистической гордости.
675
го других причин привлекали германских рыцарей, пересекавших
Альпы, и они с радостью присоединялись к войску императора. Мас¬
сово в Италию устремилось низшее дворянство: министериалы гра¬
фов и магнатов пытались здесь отличиться — сначала только перед
императором, затем и перед другими гибеллинами, а после падения
империи уже и перед гвельфами. Вскоре за кнехтами последовали
во главе крупных армий наемников графы и герцоги, чьи способно¬
сти не нашли лучшего применения в Германии. И в лице этих само¬
стоятельных «маршалов» весьма отчетливо наметился тип великих
предводителей наемников вроде Джона Хоквуда и герцога Вернера
Урслингенского (Гварньери)1 с его Великой ротой из трех тысяч гер¬
манских воинов, на чьих посеребренных нагрудниках красовался
девиз: «Враг жалости милостью Божией». Еще при Фридрихе II за¬
явила о себе подобная германская компания из якобы 1800 мечей и
с графом Йорданом1 2 в качестве предводителя; император сам назна¬
чил его командующим.
Можно либо пожалеть, что столько германских сил утекло в Ита¬
лию, либо приветствовать, что по меньшей мере ю тысяч рыцарей
были вырваны из беспросветной жизни в Германии после крушения
старой империи: и в том и в другом Фридрих II и Штауфены были оди¬
наково повинны. Однако именно германские рыцари-наемники внес¬
ли немалый вклад в итальянский Ренессанс, хотя бы потому, что по¬
явление этих северных воителей произвело изрядное впечатление на
Италию. На исходе XIII столетия, не говоря уже о более поздних вре¬
менах, итальянцы так и не имели бы представления о том, кто такой
рыцарь, если бы тысячи французских и молодых германских дворян
не двинулись бы в эту страну за Штауфеном. А какой восторг вызва¬
ли германские победители под Монтаперти во главе с королем Ман¬
фредом! «Хороши с оружием, искусны в верховой езде, с мощными
торсами — они явились, словно львы, а их боевые кони были подобны
движущимся горам во вспышках блеска оружия». Они с пением бро¬
сились в битву на Арбии,3 с именем Господа и святого Георгия на устах,
своего покровителя. Подробно описывалось, как эти германцы под
черно-серебряным знаменем короля Манфреда пошли на штурм фло-
1 Джон Хоквуд (1320—1394), один из знаменитейших итальянских кондотье¬
ров, англичанин. Прославился службой папе, Милану и Флоренции. Вернер (по-
итальянски — Гварньери) фонУрслинген (1308—1354) возглавил самую крупную
армию наемников — Великую роту, или Великий отряд. Сражался за целый ряд
итальянских и неитальянских правителей, успешно вымогая деньги.
2 Сложно сказать, кого именно имел в виду автор.
* Небольшая река в Тоскане.
Ь?Ь
рентийцев с их красной лилией: «Даже Гектор никогда не.рассеивал
эллинов, как маршал Йордан в тот день нападал на флорентийцев».
А после победы якобы вслед за трубачами под королевским знаменем
в Сиену с триумфом въехали 8оо германских всадников с оливковыми
венками на шлемах, чтобы спешиться перед собором, а затем возбла¬
годарить Деву Марию за победу. Еще больший эффект германские ры¬
цари производили в последующие годы. Когда в начале эпохи тречен¬
то в Ломбардию вступил отряд из 1500 рыцарей, причем, как и всегда
у германцев, «они были превосходно вооружены и как будто бы были
единым целым со своими зарядниками», то итальянцы сказали: «Это
же самые милые люди, когда-либо появлявшиеся в Ломбардии, и все
до последнего — германцы... дюжие рыцари, рослые, юные, но уже ис¬
кусные в обращении с оружием и стойкие духом...»
«Самые красивые воины мира», — так выразился о немцах один
римский кардинал; во всех больших городах они возводили церк¬
ви, капеллы и алтари, посвященные своему покровителю «Сан-
Джорджо», и еще в начале XV века Донателло, не смущаясь, изваял
своего святого Георгия из мрамора, взяв за образец благородного
германского юношу. В этих фигурах отразилась героическая эпоха
Германии, времена Штауфенов, королевских рыцарей из Бамберга и
Магдебурга в Италии. То были явления благородной гордости и ари¬
стократической свободы, для которых уже не нашлось певца в заму¬
ченной и раздираемой распрями Германии поздней готики. Кажется,
будто эти молодые бойцы потому только и двинулись на юг, чтобы их
красота не пропала бездарно, незаслуженно и невоспето. Эти беспри¬
ютные храбрецы были обречены на гибель, куда бы они ни пришли:
«...если они подольше свяжутся с италиками,1 то от них понаберутся
всякого рода пороков... а сколь простыми, верными и чистосердечны¬
ми они прибыли со своей родины!» Именно эта простота и произвела
впечатление на чрезмерно утонченную и неописуемо развращенную
Италию Ренессанса, как некогда германские племена удивляли Рим
эпохи цезарей. И поэтому германский героический век завершался
так, как и начался: сначала по одиночке, затем отрядами, а потом и
еще большим числом германцы устремились на службу божествен¬
ному Августу в Рим, далее покорили Вечный город и основали в Ита¬
лии (начиная с Дитриха Бернского и оканчивая Фридрихом II) свои
государства, чтобы затем снова сражаться за Рим уже как простые на¬
емники, пока к концу Ренессанса постепенно не иссяк и этот поток —
к несчастью для Италии.
1 Именно так в тексте.
677
Через четыре месяца после поражения под Викторией Фрид¬
рих II в некоторой степени утихомирил Италию. Он полагал, что
его положение настолько прочно, что он может наконец вернуть¬
ся к старым планам: император вновь собрался нагрянуть в Лион.
Казалось, открылись новые возможности для мира с папой. Король
Людовик IX в это время собирался в свой крестовый поход, и, чтобы
этому великому предприятию в Заморье не помешал раздор в като¬
лической Европе, он намеревался примирить императора и папу.
Людовик Французский так никогда и не признал низложения Фри¬
дриха II и при всем своем благочестии по-прежнему вел с ним пере¬
писку. Папа пытался его уверить: Фридрих-де хочет и вовсе отменить
любые богослужения, так чтобы на всей земле молились только ему
как идолу самой отвратительной разнузданности. Святой Людовик1
нуждался в помощи императора, ведь Сицилия по-прежнему оста¬
валась главным перевалочным пунктом при любых предприятиях
в Восточном Средиземноморье. Другие магнаты тоже были заин¬
тересованы в мире. Однако все усилия были тщетны: папа не шел
ни на какие компромиссы, не желая оставлять империю Штауфену.
Удрученный неудачей, французский король отплыл из порта Эг-
Морт в свой несчастливый крестовый поход.1 2 Переговоры, а также план
возможного переезда в Лион побудили императора войти в июле
1248 г. в Пьемонт, где в связи с покорением Верчелли обстановка
складывалась все более удачно. Папа Иннокентий ГУ, услышав о при¬
ближении императора к Альпам, приказал усилить свою охрану
в Лионе. Однако папская попытка организовать атаку на Сицилий¬
ское королевство с помощью перенаправления туда, а не в Святую
землю крестоносцев не удалась. Император, проведя придворный
съезд в Верчелли, пробыл в западной Ломбардии еще несколько
месяцев, до конца 1248 г., а затем решил идти назад через Павию
в Кремону, где его и постигло самое горькое разочарование в его
жизни.
1 Людовик на тот момент святым, безусловно, не был, а вскоре попал в плен
к мусульманам.
2 Боевые действия в 1248—1254 гт. в Египте окончились для крестоносцев
неудачей, король Франции с трудом выкупился из плена. Серьезных шансов на
отвоевание Иерусалима у них не было, а воспользоваться идеей антимусуль-
манского союза с завоевавшими Средний Восток монголами Хулагу-хана хри¬
стианские властители Ближнего Востока не сумели. Более того, они даже под¬
держали недавно разгромившие Людовика IX египетские армии. В битве при
Айн-Джалуте в 1260 г. пришедшие в 1250 г. к власти в Египте мамлюки смогли
остановить монгольскую экспансию.
Приближенные Фридриха II уподобляли его Сыну Божьему, взя¬
тые в плен в Парме его сторонники умоляли освободить их его «чудо¬
творными руками», ибо они страдали за него, «как мученики страдали
за Христа». Император разделял честь и славу Сына Божьего. Безжа¬
лостная логика состояла в том, что в конце своей жизни он должен был
разделить участь Царя мира сего. Фридриху предстояло не только сни¬
скать славу, блеск и почести, но и сполна принять другую их сторону.
Вероятно, еще из Кремоны он написал королю Франции, что с особен¬
ной горечью воспринял то, что папа намерен отправить против него на
Сицилию крестоносцев, «будто бы таинство Креста Животворящего из
Святой земли ныне перебралось в Сицилию, а сам Христос был снова
распят, но уже в Апулии». И этому близкому к действительности по
мрачности своей сравнению предшествовало истинно Иудино преда¬
тельство со стороны самого близкого его друга — Пьетро де Виньи.
Детали случившегося в Кремоне покрыты мраком: император
сам скрыл подробности, а сплетни исказили их. Современники знали
несколько больше о внезапном падении и аресте де Виньи. Напраши¬
валось предположение, что и протонотарий и логофет Сицилии так
же переметнулся к папе, как и многие изменники до него. Однако
с уверенностью можно утверждать, что никаких заговоров де Винья
с понтификом не составлял. Его измена императору была вызвана не
переменой взглядов, его не мог внезапно обуять гвельфский дух или
фанатическое стремление к свободе от тирана, которого он так чтил
и любил. Все это могло походить на то предательство, что некогда со¬
вершил Брут,1 но Брутом де Винья не был. Не был он и безвинным.
Не только зависть, эта «шлюха двора», привела капуанца к измене.
Он согрешил не как защитник высокой идеи, а как тот, кто продал
своего господина за тридцать сребреников.
Один-единственный раз и очень коротко император в строго кон¬
фиденциальном послании своему зятю графу Рикардо графу Казерты
написал о вине де Виньи, которого он назвал «вторым Симоном»:1 2
«Он мог наполнить свой кошелек и держать его полным, превратить
жезл правосудия в змею». Искушений для де Виньи всегда было не¬
1 Марк Юний Брут (85—42 гг. до н. э.) был очень близок к Гаю Юлию Цеза¬
рю, занимал ряд высоких постов и все же примкнул к заговору и участвовал
в убийстве последнего в мартовские иды 44 г. до н. э.
2 Согласно Деяниям апостолов (8: 9—24)» некто Симон Волхв из самаритян,
известный своим колдовством, попытался за деньги выкупить у апостолов даро¬
ванную им Христом благодать. По одной из версий, он смиренно покаялся, по
другой — стал основателем одной из первых ересей. В честь него и было названо
явление симонии — продажи и покупки церковных должностей.
Ь?9
мало. Через его руки проходили все письма и прошения императору,
он решал, какой просьбе нужно дать ход, а от какой следует немедлен¬
но избавиться. К нему, самому близкому соратнику, посвященному
во все тайны, обращались князья и короли, прелаты и папы, которые
хотели чего-либо добиться от Фридриха II. Злоупотребляя своими
полномочиями, Пьетро де Винья, возможно, брал деньги за продви¬
жение того, что в этот крайне критичный момент представляло опас¬
ность для императора. Будучи ответственным за все счета и финансы
в Сицилийском королевстве, он мог покрывать траты чиновников, а
то и сам инициировать махинации. И действительно, после смерти
де Виньи осталось громадное состояние, а насколько праведно он его
нажил, император, должно быть, хорошо знал. Любые хищения в тот
период финансовой ямы и вправду были прямой государственной из¬
меной, так что, если не считать нарушения присяги, де Винья, о чем
далее и писал Фридрих II графу Казерты, действительно мог «своим
систематическим мошенничеством поставить империю в такое опас¬
ное положение, что император и держава его сгинули бы в глубинах
моря, словно войско фараоново на его колесницах».1
Взяточничеству и растрате, должно быть, способствовали многие
чиновники. Однако это вовсе не уменьшало преступления Пьетро
де Виньи, а, напротив, делало его еще более масштабным. Ведь про¬
чие чиновники всего лишь не соблюдали законы. Де Винья же сам
от имени императора эти законы выпускал, сам их формулировал и
уточнял; это он был устами и ушами императора, сам проклинал про¬
дажность юстиции и клеймил ее как истинную симонию, ведь само
таинство imperalis ecclesia1 2 покоилось на «викарии Петре» как на
«законодателе Моисее», да и сам он, как никто другой, пытался со¬
ответствовать образу «князя апостолов», представая таковым перед
всем миром. И все это он легко предал ради каких-то призрачных
благ. Никакое подобное преступление никакого юстициара либо ви¬
кария не могло потрясти императора, подорвать все, во что он верил.
Даже де Винья — и тот не смог быть manus mundas, сохранить руки
в чистоте, верить в законы, которые он и возвестил. Преступление,
которое обычный чиновник искупает просто утратой должности, для
де Виньи стало падением, которое потрясло мир.
Нет сомнений, что Фридрих II еще долго удерживал бы своего
ближайшего советника и самого способного из приближенных, за-
1 Имеется в виду знаменитый библейский эпизод Исхода с водами Красного
моря.
2 Здесь: собрание (община) верных империи.
Ь$0
кривая глаза на многие мелкие его нарушения. Лишь когда деяния
де Виньи стали наносить урон государству, последовал арест, и, впол¬
не возможно, что зависть других придворных вполне могла спрово¬
цировать кульминацию. Однако самым удивительным было несоот¬
ветствие полученного преимущества от этого предательства тому, что
пришлось потерять. Власть и чары могущественного государственно¬
го деятеля рухнули не из-за упорного сопротивления мирских сил —
с ними-то он справлялся, а из-за мелких человеческих слабостей.
Фридриха II потрясли вероломство и арест де Виньи, а еще ужас¬
нее было то, что он в те же дни едва сумел избежать смерти от яда,
причем покушался на него опять-таки один из его приближенных.
Его лейб-медик, которому он полностью доверял и которого он ос¬
вободил из заточения в Парме, поскольку не мог без него обходить¬
ся, при легком недомогании назначил императору ядовитую ванну и
приготовил ядовитое питье. В последнюю минуту Фридриха все же
предупредили. Получив от врача кубок, Фридрих, как рассказывали,
заявил, что надо проследить, как бы ему вместо лекарства не подали
яд, на что лекарь его тут же успокоил. Однако император взглянул
на него и мрачно сказал: «Выпей за мое здоровье, раздели со мной
этот кубок!» Врач притворился, что споткнулся, и, падая, умудрился
разлить почти весь напиток из кубка. Стражи подняли его, заставили
выпить остатки, и врач тут же скончался. Император, осматривая по¬
гибшего, заломил руки и громко простонал: «Горе мне! Мои кишки
борются со мной! Кому еще я могу доверять! Где могу я быть в безопас¬
ности, где ныне будет мне радость!» А вокруг него сидели и вздыха¬
ли, обливаясь слезами, его друзья. С тех пор Фридрих часто цитиро¬
вал слова Иова: «Гнушаются мною все наперсники мои, и те, которых
я любил, обратились против меня».1
Современники связывали попытку отравления с внезапным па¬
дением всемогущего логофета, однако это были два независимых
друг от друга, хотя и почти одновременных события. Папский легат
вовлек врача в план убийства императора, когда тот находился в плену
в Парме. «Репутация папы была немного очернена», — писал хро¬
нист, а Фридрих вновь поведал королям и народам христианского
мира об этом новом папском грязном поступке: «...этого священ¬
ника, этого защитника, этого миролюбивого пастыря веры нашей,
который, не удовольствовавшись бесчисленными нападками и бес¬
честной клеветой, которыми он нарушил все правила сана своего...
враждует с Нами, а ныне пытается — о стыд! — тайными средствами
1 Иов, 19:19.
т
и вовсе лишить Нас жизни!» После недавних событий он, император,
теперь уже не сомневался, что близок Страшный суд и конец мира
сего. Суд над врачом вполне соответствовал его преступлению: по¬
сле мучительных пыток он был ослеплен и отправлен в Сицилийское
королевство, где его казнили.
Такая же судьба нависла над Пьетро де Виньей. Жители Кремо¬
ны, узнав о его измене, едва на куски не разорвали того, кого ранее
так боялись. Однако Фридрих не допустил самосуд и приказал раз¬
местить арестованного на ночь в располагавшемся неподалеку Борго-
Сан-Доннино. Когда император в марте 1249 г. выступил из Тосканы, в
его обозе Пьетро де Винья ехал на осле. Его доставили в Сан-Миниато.
Рассказывали, что Фридрих II еще сумел использовать своего былого
соратника для одной хитрости. Гвельфы в Сан-Миниато будто бы ни¬
как не хотели впускать императорских воинов, и тогда им было сказа¬
но, что в имперский замок попросту хотят доставить пленного и каз¬
ну. На вьючных животных в поклаже были не сокровища, а оружие,
а мнимые пленники были императорскими воинами, которые легко
могли сбросить путы. Чтобы развеять подозрения, во главе колонны
поставили связанного Пьетро де Винью. Такова была финальная месть
Фридриха II своему другу. Пьетро, хорошо знавший своего господина
и понимавший, сколь чудовищная кончина ему уготована, избежал
дальнейших издевательств: он «пошел и повесился». Говорили, что,
ослепленный, приведенный в темницы Сан-Миниато, он спросил ох¬
ранников: «Есть ли что-нибудь между мной и стеной?» Надзиратели
ответили, что нет. И тогда слепой Пьетро де Винья с разбегу ударился о
стену тюрьмы так, что размозжил себе череп. А Фридрих II после этих
ужасных дней двинулся из Сан-Миниато дальше в Пизу. На Арно он
сел на свои галеры и навсегда отправился в унаследованные от матери
владения. Италию он уже никогда не увидел.
Более десятилетия Фридрих II царствовал, правил и бушевал в
Италии как Судия мира, Цезарь и Антихрист, оставив неизглади¬
мый след на этой земле. Он покидал эту страну как Maestoso, как
Terribile.1 За это десятилетие Италия изменилась больше, чем за сто¬
летие. Мир сошел с ума от интенсивности жизни, от немыслимо¬
го расхода сил, и Италия, которую теперь покидал Фридрих II, уже
стояла в преддверии явления Данте, под сенью приближающегося
Ренессанса. Штауфен не просто внес вклад в эти перемены, он сам
1 Великолепный, ужасный (итал.).
Ь$'2
стал immutator mirabilis,1 который осмелился менять законы и вре¬
мя, в чем и упрекала его церковь. Настало время его ухода. Миссия
его была выполнена. Мощные живительные соки наполнили земли,
но вскоре все смыло потоком, увлекая в водоворот друзей и врагов,
однако и при разрушении каждый из осколков нес в себе отпечаток
исходной картины и способствовал ее восстановлению. Кондотьеры,
синьоры и тираны, так же как и великолепные, ученые, мудрые гер¬
цоги Флоренции, Урбино, Феррары, да и вообще города и города-го¬
сударства — все они были наследниками Фридриха II.
Созданные Фридрихом образы государства и властителя продол¬
жали жить в виде мелких отражений. В духовном мире они пережили
громадное развитие с помощью Данте: в его идее Монархии и том го¬
сударственном и вселенском устройстве, что отражено в «Комедии».
Уже не раз было продемонстрировано, что Данте только провозгла¬
сил то, что вызвал к жизни Фридрих И. Поскольку еретик Фридрих,
его жизнь и деяния соответствовали представлению самого поэта о
государстве, было неизбежно, что в конце концов самого Данте объ¬
явят еретиком. Смысл его «Комедии» был понят не столь быстро, но
«Монархию» вполне приняли и это опасное гибеллинское произве¬
дение было, видимо, опубликовано Людвигом Баварским уже через
семь лет после смерти поэта.1 2 Папские легаты прокляли книгу как
еретическую и публично сожгли ее, и они даже намеревались выбро¬
сить останки поэта из гробницы у францисканцев в Равенне и сжечь
«на вечный позор и уничтожение всякой о нем памяти». Позже «Мо¬
нархия» была внесена в Индекс запрещенных книг,3 откуда ее при¬
казал исключить только папа Лев XIII (в 1897 г.).
В Сицилийском королевстве, «зеркале подобия для тех, кто им
восхищается», Фридрих II создал наглядный пример для других вла-
1 Тот, кто совершает удивительные перемены (лат.).
2 То есть в 1328 г., а уже в 1329 г. было запрещено папской курией. «Монар¬
хия» была написана на латыни в 1312—1313 (или в 1316) гг. в связи с походом в
Италию императора Священной Римской империи Генриха VII и новым витком
дискуссий вокруг «дара Константина». Данте выступил против допустимости
подобных земельных пожалований папе римскому. Людовик IV Баварский был
королем Германии с 1314 г. и императором в 1328—1347 гг. Он во многом повто¬
рил историю стычек Фридриха II Гогениггауфена с папством, так же был дважды
отлучен, вел продолжительные войны, пытался освободиться от любой зависи¬
мости от папы в вопросах выбора и коронации правителя империи, принимал у
себя обвиненных в ереси У. Оккама, Марсилия Падуанского и т. д.
3 Индекс стал формироваться лишь в середине XVI в., а с 1564 г. выпуск
новых его версий приобрел регулярный характер. Последнее издание вышло
в 1948 г.
bSi
стителей последующих эпох. Существенным был образ государства
вообще, а не конкретно Сицилийского королевства, которое вскоре
лишилось какого-либо значения в христианском мире. Ведь этот по¬
следний император не был призван стать героем-эпонимом новой им¬
перии, как Цезарь или Карл; он был, скорее, heros anonymos1 новой
эпохи, которая была отражением его светского государственного ис¬
кусства и пронизывалась его внутренним духом. Анонимно и нелеги¬
тимно Фридрих II правил Ренессансом, никогда не отступая перед не¬
удачами или несчастьями своего незаконного статуса. Нелегитимным
было уже само образование государства норманнов,1 2 и поэтому мелкие
итальянские города-государства тоже были незаконными, своего рода
порождениями исходной модели государства на Сицилии. Незакон¬
ными тиранами были родные сыновья, бастарды и внуки Штауфена;
каждый должен был заново обретать sua virtute непосредственно от
прямой подчиненности императора Богу, ведь и Фридрих II узурпи¬
ровал ее через незаконную силу священства своего гения. Италий¬
ская держава Фридриха все же могла стать легитимной, если бы в нее
была включена Ломбардия, однако в действительности она покоилась
не на привилегиях и правах отлученного монарха, а на его гении, его
virtu, как называл Макиавелли это соединение силы и таланта, кото¬
рое вполне присуще и носителям зла. Virtu, или гений, с тех пор был
обязан проявлять каждый из тиранов эпохи Ренессанса, чтобы удер¬
живать свою нелегитимную власть даже над крошечным городом-
государством, пока в итоге один из них, последний из ряда гениев,
который был столь же отдален от эпохи папы Юлия, как и от времен
кесаря-Штауфена, не создал благодаря sua virtute свою незаконную
империю.3 Фридрих II — государственный деятель и философ, политик
и воин, полководец и юрист, поэт, дипломат, архитектор, зоолог, мате¬
матик, говоривший на шести или даже девяти языках, коллекционер
античных шедевров, возродивший пластическое искусство, естество-
1 анонимным героем (греч.).
2 Этот затяжной процесс начался около 1016—1018 гг. и действительно но¬
сил импровизированный характер, будучи направлен сразу против нескольких
держав и местных властителей различного происхождения. Конституироваться
Сицилийское королевство смогло лишь в 1130 г., да и то при довольно спорных
с точки зрения римской курии (и законодательства Священной Римской импе¬
рии) обстоятельствах.
3 Автор имеет в виду, очевидно, Наполеона I Бонапарта, коронованного па¬
пой Пием VII в декабре 1804 г. Дистанция до папы Юлия II (1503—1513), довер¬
шившего процесс формирования Папского государства, была почти вдвое боль¬
ше, чем до императора Фридриха II (1220—1250)
Ь6 4
испытатель и государственный строитель — был гением Ренессанса на
императорском троне и гениальным императором. Так что не без глу¬
бокого смысла этот первый гений Ренессанса возложил на свою голову
диадему космократора, властителя христианской ойкумены, которая
позднее стала венцом и для других, но уже в совершенно ином смысле,
и не удерживала империю.
Неслыханная работоспособность Фридриха II и масштаб его лич¬
ности, разумеется, были несвойственны тиранам Ренессанса. Только
Штауфен, на котором завершила свое существование Империя, дав
положенные ей плоды, еще мог иметь достаточно святости, чтобы под¬
няться до пределов Господних, посылать гром и молнии над землей
как император и проникать в глубины ада как тиран, чтобы общаться
с демонами, проклятыми небесными и земными властителями, отлу¬
ченными на тысячелетия церковью, и силами подземного мира, и все
это соединять в себе воедино: Сын Божий, Судия мира сего, Антихрист.
Быть божественным, не становясь Сатаной и врагом самой жизни, — в
этом была главная из явленных Ренессансом сфер приложения сил.
Именно Фридрих II первый продемонстрировал это чудовищное на¬
пряжение между небесами и преисподней и первый закрыл собой эту
пропасть. Он, Искупитель и Антихрист в одном лице, был первым без¬
божником и первым божественным по своей натуре, а не вследствие
возведения в святые церковью; он смог обеспечить это двуликое един¬
ство с помощью божественной Юстиции, его императорская миссия
давала ему право судить и карать этот мир. И только через эту ипо¬
стась Судии смог принять на себя еще большее напряжение сил Данте,
который как человек — тоже sua virtute — наследовал императорский
венец в духовной сфере. Этот демонический Бог-Судия и ненавиди¬
мый Искупитель сохранял свое воздействие до конца Ренессанса и под
конец принял на себя лишь свержение проклятого, а не благочестивое
искупление. И на устах, наверное, была та же ужасная фраза поздне¬
го императора, который хотел быть Искупителем, но вынужден был
стать Молотом: “Velle quod nolumus et nolle quod volumus cogimur”.1
Итак, Фридрих II покинул Италию. Однако год скорби не закон¬
чился со смертью его друзей. Всего за год он потерял двух лучших сво¬
их государственных деятелей и самых верных товарищей — Таддеуса
из Сессы и Пьетро де Винью, с которыми он повелел изобразить себя —
1 «Хотел, чего не хотели другие, и должен был то, чего было угодно другим»
655
триумфатора — на капуанских воротах, на родине де Виньи. А теперь
он лишился еще и двух сыновей. Видимо, вскоре после прибытия им¬
ператора в Неаполь умер граф Рикардо Теате, который совсем недавно
отличился на своем посту генерального викария в марках Романья и
Сполето, одержав победу над Гуго Новеллусом. Мы не знаем, насколь¬
ко император был действительно привязан к графу Рикардо, но в лю¬
бом случае куда хуже было известие, касающееся короля Энцио.
Энцио, как обычно, по-прежнему представлял императора в Лом¬
бардии. Поскольку его брак с сардинской Аделасией был объявлен
недействительным, он — в те дни, когда был арестован Пьетро де
Винья, — в присутствии отца обвенчался с одной из племянниц Эц-
целино, так что братство по оружию обоих храбрецов теперь было
дополнено тем, что они стали сватами. Для беспокойного, деятель¬
ного, юного короля вся жизнь была борьба: вот уже десятилетие он
скрещивал клинки с ломбардцами. После свадьбы (в январе 1249 г.)
Энцио двинулся против гвельфов Реджо, чтобы затем предпринять
военный поход в окрестности Пармы. Вернувшись в свою ставку
в Кремоне, он поспешил на помощь Модене, которую донимали бо¬
лонцы. Энцио со своей лейб-гвардией, его «когортой», и рыцарями
Кремоны отправился через наведенный им же мост через По под Бу-
ньо в Модену, однако на границе моденской территории, под Фос-
сальтой, ввязался в небольшую стычку, куда неожиданно вмешались
и главные силы болонцев. В угаре схватки лошадь короля получила
удар в брюхо, войска Энцио дрогнули, и с 400 рыцарями и 1200 пе¬
хотинцами он попал в плен. Его участь разделил, помимо прочих,
наместник и подеста, испытанный Маринус да Эболи.
Стычка сама по себе не имела большого значения, но потеря ко¬
роля Энцио значила для Фридриха II более, чем утрата целого войска
или всей провинции, да и борьба штауфеновских эпигонов явно об¬
рела бы иной ход, если бы король Энцио все еще сражался в Лом¬
бардии за гибеллинское дело. Император немедленно предпринял
усилия для освобождения Энцио. Он написал изысканное послание
болонцам, в котором говорилось о фортуне: конечно, не о полностью
подчиненной кесарю Fortuna Augusti, но об исходящем от той же бо¬
гини дыхании рока. «Фортуне ведомы самые разные исходы, об этом
можно прочесть во многих посланиях. И та, что ныне распластывает
человека по земле, вскоре возносит его до небес; часто она улыбается
некоторым, возвышая их, но в конце концов низвергает, нанося раз
за разом страшные раны, терзая и мучая. Так что если в эти дни ве¬
селая Фортуна обернулась к вам своим улыбающимся ликом, то все
же вам не следует, если хотите быть мудрыми, слишком заноситься,
656
ведь куда чаще тот, кто оказался слишком высоко, при падении раз¬
бивается в куски. Часто, как кажется, Фортуна сопутствует именно
в начале... однако уже в середине и в конце она венчает многими не¬
удачами». Даже сейчас император нашел немало гордых слов в тре¬
бовании освободить Энцио. «Спросите отцов ваших, и они ответят,
как наш дед счастливейшей и славной памяти, победоносный Фрид¬
рих, вознамерившись предводительствующий вами род миланцев со¬
вершенно изгнать из их ларов, разделил город их натрое.1 Если вы
освободите Энцио, Нашего возлюбленного сына, короля Сардинии и
Галлуры, из вашей темницы, то Мы намерены возвысить ваш город
над прочими городами Ломбардии. Если же вы не соизволите под¬
чиниться приказам Нашего Величества, тогда ожидает (вас) наше
триумфальное бесчисленное войско... и никогда вам не освободить
из наших рук изменников Лигурии, вы станете притчей на устах и
позором всех наций, которые будут шествовать перед вами вечно».
Однако послание императора не возымело эффекта. «Кабана ча¬
сто побеждает и мелкая шавка», — ответили ему болонцы, и Фридри¬
ху следовало понять, что Энцио они не отпустят. План обменять коро¬
ля Энцио на сына графа Монферратского, который томился в плену у
императора, провалился, как и замысел выплатить Болонье залог за
освобождение, — победители были непреклонны. Королю Энцио уже
никогда не суждено было быть свободным, ранее обретенную славу
храбреца теперь сменила репутация царственного пленника. По по¬
данному Фридрихом примеру болонцы надели на императорского
сына золотые цепи и провели его в триумфальном шествии по го¬
роду; он вышагивал в полном королевском облачении и в сияющем
коронованном шлеме, из которого выбивались длинные золотистые
волосы, и это зрелище восхитило жителей Болоньи, и не только хо¬
рошеньких ее обитательниц. Мужчины вышли встречать героя, кото¬
рый по праву носил знак льва на своем гербе, выказав ему уважение,
так что заключение его было пусть и строгим, но ни в коей мере не
унизительным. Ему выделили большой зал в палаццо подеста, где
он и избранные им товарищи по плену должны были проводить все
дни. Лишь по ночам Энцио отводили в камеру из дерева и железа,
поставленную в центре покоев, запирали, отчего и возникла легенда,
что короля держат в железной клетке. Энцио мог беспрепятственно
1 Фридрих II имел в виду капитуляцию Милана в 1162 г., когда он сдался по¬
сле осады, а Барбаросса повелел полностью расселить его жителей, срыть укре¬
пления и принять наместника. Но менее чем через шесть лет миланцы вновь
присоединились к врагам императора.
т
общаться с внешним миром посредством писем и в своем заточении
даже принимал посетителей. Его содержание позже стала оплачи¬
вать коммуна: Энцио столь расточительно обращался с имевшимися
у него средствами, что очень быстро обеднел. Разумеется, его сотова¬
рищи по плену вскоре его покинули, и его участь в заточении с ним
делил только германский граф Конрад фон Золимбург. Однако граф
Конрад, которого и сами болонцы называли невыносимым, женопо¬
добным маленьким созданьицем, вскоре стал тяготить короля, и он
попросил освободить его от такого общества.
Энцио, не считая нескольких слуг, теперь общался лишь с не-
сколькми друзьями из болонской гибеллинской партии Ламбертац-
ци, которые часто навещали его, а с одним из них — Пьетро Азинел-
ли — у него завязалась даже тесная дружба. Были и посетительницы.
Рассказывали, что одной из них была красавица Лючия Виадагола: за
двадцать три года заключения Энцио на свет появились две незакон¬
норожденные его дочери.1 То есть поначалу это было довольно легкое
заключение, которое Энцио сносил с неиссякающей бодростью духа
и даже веселил визитеров и свою охрану, распевая песни собственно¬
го сочинения. Сокровищем пленника были его тетради с романсами,
о которых он упомянул в завещании. Однако и песни — пусть и не
слишком глубокие, но милые, которые вполне соответствовали ода¬
ренному и при этом божественно простому королю-певцу и воину, —
постепенно утратили свою прелесть, когда не осталось уже никаких
надежд на свободу. Печально звучал сонет о постоянно меняющихся
требованиях неумолимого в своем беге времени, но еще печальнее
была канцона, которую Энцио отправил в Тоскану, страну, где он про¬
вел лучшие годы своей жизни, когда его отец был на пике славы, ко¬
гда пала Фаэнца и когда в море перехватили прелатов:
Va, canzonetta mia...
Salutami Toscana
Quella che de sovrana
In cui regna tutta cortesia.
E vanne in Puglia piana
La magna Capitana
La dov’e lo mio core nott’e dia1 2.
1 Есть и более значимые легенды о связи Энцио и Лючии ди Виадаголы, от
которых якобы и пошел знатный род Бентивольо, сыгравший большую роль в исто¬
рии Болоньи и Феррары в XV—XVII вв.
2 Лейся, песенка моя, передай привет Тоскане, которая правит всеми, во вла¬
сти которой все благородство. Беги в тихую Апулию, в великую Капитанату, ведь
сердцу моему не быть с ними уже никогда (итал.).
Ь66
Энцио с детства был знаком и с Апулией, и с Капитанатой, лю¬
бимыми провинциями своего отца. Братьям и племянникам пленен¬
ного короля вскоре предстояло биться против французов и священ¬
ников за остатки отцовской державы и один за другим, совсем еще
юными, сойти в небытие.
Энцио пришлось пережить в стенах своей темницы всю трагедию
штауфеновского императорского рода, все еще надеясь на освобож¬
дение, а затем испытывая двойное ощущение разочарования и об¬
мана. Через год после смерти императора он получил известие, что
его единокровный брат, король Конрад, как наследник империи при¬
будет в Италию. В Сочельник Конрад решил остановиться на ночь
в монастыре Святого Эммерама в Регенсбурге и только чудом избе¬
жал вероломного покушения на свою жизнь со стороны аббата.1 Он
отказался от безнадежной битвы на севере империи, спешно продал
или заложил все владения в Германии и двинулся на юг, чтобы, как
и отец, опереться на Сицилийское королевство и здесь продолжить
войну против церкви за имперское дело. Однако и эта борьба была
обречена на неудачу. Молодой король, на чьи плечи легло бремя
огромной ответственности, был плохо знаком с положением дел на
юге. Этот рожденный в Апулии единственный сын сирийской Иза¬
беллы был непривычен к южному климату: спустя чуть более двух
лет безрадостной, ничем не примечательной деятельности он умер от
лихорадки в возрасте двадцати шести лет, а доставленные в Мессину
его останки были еще до их отпевания сожжены. Некоторые, правда,
утверждали, что брата отравил завидовавший ему Манфред, а враги
сбросили его тело в море. И в первые же годы, когда император уже
не мог нести бремя судьбы, жертвами стали и другие сыновья Штау-
фена. Король Генрих, сын английской Изабеллы, умер в пятнадцать
лет от роду, причем здесь тоже поговаривали, что брата отравил ко¬
роль Конрад с помощью чернокожего гросс-камергера Сицилии
Иоганна Мора. Через два года после короля Конрада, в 1256 г., погиб
в боях за Фоджу Фридрих Антиохийский, который уже не мог удер¬
живать Тоскану; ее занял Оттавиано дельи Убальдини, кардинал.
В то время начала быстро всходить звезда Манфреда, князя Та-
рента. С помощью родственников и друзей он силой, коварством или
1 Это было уже не первое покушение на жизнь Конрада. На юг, в Италию,
он двинулся, потерпев поражение от антикороля Вильгельма Голландского при
Оппенгейме в 1251 г. Вскоре на рейхстаге было принято решение о лишении Го-
генштауфенов всех ленов в Германии.
хитростью, по праву или в нарушение его получил корону Сицилии.
Данте считал этого «звездоокого, с кожей цвета снега, румяного
блондина» образцом властителя Италии, сумевшего вернуть былой
блеск двора своего отца. И вновь в Сицилийском королевстве взыграл
живой штауфеновский дух, умение радоваться жизни, сверкнула ис¬
тинно штауфеновская торжественность; снова смотрели за тем, как
поднимаются в небо императорские соколы, читали труды филосо¬
фов и мудрецов Запада и Востока, а король вел с ними беседы; легко¬
мысленного, падкого на роскошь транжиру окружали певцы и музы¬
канты, которых было при нем больше, чем воинов. Манфред сочинял
вместе с ними малетты, канцоны и мелодии. Всю полноту жизни он
умудрился уместить в несколько лет. Казалось, что Манфред сумеет
возродить не только блеск двора, но и сицилийско-итальянскую дер¬
жаву Штауфенов, а после многообещающей победы при Монтаперти
на Арбии1 Манфред подумывал даже об императорской короне. Од¬
нако он не сумел использовать победу и чуть позже вынужден был
защищать свое королевство от анжуйцев, которых наняла церковь.
Молодому королю даже не помогло волшебное кольцо, с помощью
которого он якобы мог заклинать демонов; позднее оно досталось
папе Бонифацию. Однако Гогенштауфены, умевшие красиво жить,
умели и красиво умирать за свою империю. Сражение под Беневен-
том2 уже было фактически проиграно, когда Манфред ринулся в бой,
взяв у плачущего старого слуги императора знамя, под которым и ли¬
шился жизни. Тело короля, опознанного по его красивой внешности,
было найдено среди массы убитых лишь через несколько дней; дро¬
жащими руками его друзья, уже взятые в плен, вынесли покойного
монарха, покрывая поцелуями его руки и ноги. Победоносный анжу¬
ец намерен был похоронить Штауфена в могиле у моста через Лирис
под Беневентом. Однако мстительный папа, как рассказывали, не до¬
зволил этого: архиепископ Козенцы повелел выкопать останки коро¬
ля и засыпать их песком прямо на берегу, и вскоре река унесла их...
И вот теперь потоки ветров и дождей
В Империю несут их — к реке, куда он и хотел,
Чтоб, притушив огни, туда вступали...
1 См. примеч. 1 на с. 665. Несмотря на последовавшие очередные отлучения
гибеллинов, вскоре умер папа Александр IV (в мае 1261 г.), так что положение
Манфреда стало особенно благоприятным.
* Битва под Беневентом состоялась 26 февраля 1266 г., окончившись полной
победой Карла Анжуйского.
Ь9С
Так жаловался поэту сам Манфред.
Его супруга, двадцатичетырехлетняя Елена,1 попавшая в руки
Карла Анжуйского с тремя сыновьями и дочерью, умерла после пяти
лет, проведенных в темнице. Дочь Беатрис после восемнадцати лет
заключения в Кастель-дель-Ово под Неаполем была освобождена Си¬
цилийской вечерней, а сыновья действительно выросли в цепях. Их
сняли с них через тридцать лет плена, однако свободу королевские
отпрыски так и не получили. Полуголодные, обносившиеся, нищие,
доведенные до сумасшествия сыновья Манфреда, «исполненное яда
змеиное отродье», умирали, точнее издыхали, один за другим после
сорока лет, проведенных в темнице.1 2
До их гибели король Энцио не дожил, однако о жестокой участи
еще одного родственника ему еще довелось услышать вскоре после
гибели Манфреда. Сын короля Конрада и племянник Энцио, Конра-
дин, двинулся в Италию. Еще раз у гибеллинов появилась надежда: с
воодушевлением превозносили этого высокого стройного юношу как
«прекраснейшее дитя, которое только довелось видеть», когда он,
пятнадцатилетний, со своим другом, всего тремя годами старше его,
Фридрихом Баденским и Австрийским, выступил со своей швабской
родины, был принят в некогда имперских городах верхней Италии,
в Вероне и Павии, а затем в Пизе и Сиене: «Величественный род,
которому мы принадлежим, в нашем лице не выродился». Гордец
двинулся на юг, и казалось, что в этом ребенке вновь воплотились
мечты древнего штауфеновского рода. Юному Конрадину удалось то,
о чем не мечтал некогда Puer Apuliae, великий император и кесарь
Фридрих II: вместе с другом Конрадин как Felix Victor ас Triumphator3
торжественно въехал в гибеллинский Рим, который передал ему его
кузен Энрике Кастильский, сенатор Вечного города. От моста Анге¬
лов до Капитолия тянулись триумфальные арки, от дома к дому были
натянуты веревки, с которых свисали ковры, шелка и пурпур, хоры
римлянок распевали приветственные гимны последнему королю-
1 Елена Дукаина Ангелина (1242—1271) была дочерью эпирского деспота
и второй женой Манфреда с 1259 г. У них было пятеро детей, и еще одна дочь, не
упомянутая автором, Флорделиз.
2 Автор несколько упрощает: Энцио умер ранее 1301 г., Генрих в — 1312 г.,
Фридрих — в конце 1318 г.
3 Счастливый победитель и триумфатор (лат.). Конрадин в июле 1268 г.
одержал победу над французским отрядом на реке Арно, однако главная битва
была еще впереди.
Штауфену, а римляне уже провозглашали его императором, когда
мальчик въезжал на Капитолий. То был Рим гиббелинский, это он
принимал Штауфена, и нередко вырванные из полусна и перепуган¬
ные громовым голосом прежнего императора римляне ныне словно
вспомнили о том, что в них течет Ромулова кровь, о триумфах и лав¬
рах былых времен, и прославляли по-детски беспомощного его вну¬
ка. А в наследственных землях против ненавистного Карла Анжуй¬
ского восстали сарацины Лучеры, услышав, что в королевство идет
новый Штауфен.
Но через четыре недели после этого триумфа последовала ката¬
строфа. Под Тальякоццо,1 едва успев вступить в сицилийские владе¬
ния его семьи, Конрадин был побежден коварством, обращен в бег¬
ство и затем попал в руки анжуйца, а вместе с ним в плену оказались
остатки его династии: Конрадин Казерта, Томмазо да Аквино, Эн¬
рике Кастильский, чей брат Фадрике некогда вырос при император¬
ском дворе, а также многие Ланчиа. Удалось бежать только Конра¬
ду Антиохийскому;1 2 позже, словно пират, он продолжал вести войну
против анжуйца. Все остальные двинулись навстречу своей траги¬
ческой участи. Аквино был приговорен к смерти, Конрадин Казерта
тридцать два года провел в темнице, Ланчиа — Федерико, сын, а до
него отец, Гальвано, были казнены, сводный брат Конрадина — тоже
Конрадин — повешен в Лучере. Конрадин узнал об их судьбе, играя
в шахматы со своим другом Фридрихом Баденским. Анжуец вынес
неслыханный приговор: он приказал обезглавить на эшафоте взято¬
го в плен на войне короля. Известно, что это решение отказывались
утвердить большинство судей. На неапольском рынке, при большом
скоплении народа (ведь толпа еще ни разу не видела, как отсекают
голову королю) француз приказал исполнить приговор в своем при¬
сутствии. Однако, когда голова последнего короля-Штауфена пока¬
тилась по земле, то, как рассказывали, внезапно прямо с неба упал
орел, который, пролетая близко к земле, обмакнул свое правое крыло
1 Битва при Тальякоццо состоялась 23 августа 1268 г. Карл Анжуйский одер¬
жал победу благодаря более высокой дисциплине его уступавшей в силах армии,
грамотной тактике и умело скрытому резерву. Битва была крайне ожесточенной
и поставила крест на любых перспективах Конрадина.
2 Конрад (Коррадо) Антиохийский (1242—1320) был сыном Фридриха Антио¬
хийского и мелким итальянским феодалом. Он тоже был пленен при Тальякоццо,
однако быстро обменян на знатных пленников из римских гвельфов. В 1272 г. был
освобожден из анжуйского плена благодаря вмешательству папы Григория X.
Пытался вмешаться в борьбу за королевство после Сицилийской вечерни, но
в 1286 г. окончательно ее проиграл. Оставил многочисленное потомство.
в кровь Конрадина и в пятнах крови Divi с той же стремительностью
взмыл и исчез в небесах.
«Как могут германцы, — распевал венецианский трубадур, —
дальше жить, вспоминая о таком конце! Ведь в обоих они лишились
лучшего, что у них было, и познали горечь позора! Если они вско¬
ре не отомстят, то совсем лишатся чести!» Однако германцы вовсе
не ощущали, что земля дрожит у них под ногами, когда после казни
Конрадина спустилась ночь, да и о мести они не думали, к тому же
Рудольф Габсбург был вынужден поклясться папе римскому,1 что не
собирается идти против Карла Анжуйского. С окровавленного орла
так никогда и не смыли кровь, а за Сицилийской Германской ве¬
черни не последовало. Останки короля были разбросаны на пляже
«словно море изрыгнуло их», «и все это, — признавал хронист, удив¬
ляясь, — казалось, куда более волнует и оскорбляет южные народы,
нежели германцев». Конечно, «обдало морозом» германских князей
и на Верхнем Рейне; в Страсбурге и Вормсе Конрадина тоже опла¬
кивали. Однако остальная огромная Германия осталась глуха, без¬
участна и черства, причем это, возможно, было лучшее, на что она
была способна. Один из германских певцов, из Мейсенской марки,
с той же бесстыдной моралью, словно похлопывая короля по плечу,
сказал в своей поэме: падению предшествует гордыня, да и к чему
было истекать кровью где-то там на чужбине. А один шульмейстер
даже пошутил в адрес Конрадина с той жестокой и чуждой любому
другому народу бесчувственностью к величию, благородству, судьбе
и человеческому достоинству:1 2 Штауфен будто бы проиграл Анжуй¬
скому в игре «на тумаки... да так, что голова с плеч...». Приходится
удивляться, что у такого народа вообще смогли появиться эти герои.
Несчастный и позабытый всеми в своем болонском заточении,
Энцио тоже получил весть о конце Конрадина. Теперь он остался по¬
следним отростком столь славного рода. Ныне к нему должны были
тянуться все нити, чтобы отомстить за кровь казненного, даже ценой
самопожертвования и смерти. Энцио непременно должен был выйти
1 Это случилось в ходе переговоров в 1273 г. Папа Григорий X помог Габсбур¬
гам впервые получить императорскую корону, а те отказывались от всяких пре¬
тензий на Сицилийское королевство и на активное вмешательство в итальянские
дела. Это позволило Рудольфу одолеть значительно более мощных соперников,
в том числе Пржемысла II Отакара.
2 Несомненная аллюзия автора на восприятие в Германии травмы крушения
монархии и поражения в Великой войне: к концу 1920-х гг. казалось, будто боль¬
шинство жителей Германии вполне довольны построенным на кредитах процве¬
танием, отказавшись от национальных амбиций.
693
на свободу, ведь более Штауфенов не осталось.1 После двадцатилет¬
него заточения, уже почти пятидесяти лет от роду, Энцио попытался
бежать. Он, как говорили, смог договориться со своими друзьями и
подкупил громилу Филиппо, бондаря, чтобы тот вечером вынес его
из темницы в огромной бочке. Пьетро Азинелли с лошадьми должен
был ждать короля. Все шло по плану. Бондарь уже вышел на улицу со
своей ношей... Но тут одна баба увидела длинный блондинистый ло¬
кон, что свисал из дырки в бочке. Во всей Болонье такие волосы были
только у короля Энцио. Баба подняла крик. Все открылось, бондаря
обезглавили. Короля Энцио стали охранять еще строже. Но ненадол¬
го: всего через два года (в 1272 г.) он умер. Ему, единственному из
младших Штауфенов, все же суждено было королевское погребение,
устроенное болонцами: завернутый в багряный саван, с диадемой,
скипетром и мечом, Энцио, согласно его желанию, был погребен в
Сан-Доменико в Болонье.1 2 Однако и после смерти его настигло ро¬
довое проклятие, не смогла от него уйти и вовлеченная в трагедию
наследница иного знатного рода. Единственная законная дочь Энцио
вышла замуж за Гуэльфо да Доноратико делла Герардеска из Пизы.
Родственник этого дворянина, будучи уже стариком, разделил в Неа¬
поле судьбу Конрадина. А теперь кровь Штауфенов постигла та же
участь, что и отца Гуэльфо: внук короля Энцио вместе с несчастным
графом Уголиона скончался в чудовищной Голодной башне в Пизе.3
Быть Штауфеном значило нести несмываемый грех. Вероятно,
никогда в исторические времена оскорбленный Господь не требовал
через своих служителей отмщения за грехи с такой яростью: «Искоре¬
ните самое имя и тело, семя и отродье это вавилонское!» Фридрих И,
правда, не мог знать, какая судьба постигла его сыновей. Иначе едва
ли после битвы при Фоссальте и пленения Энцио он дошел до такой
гордыни, что ободряюще писал своим сторонникам: «Если уж это
было несчастье, то его следует так и называть, хотя дело Наше от это¬
го не погибло, пусть кажется оно невероятно тяжелым и одновремен¬
но страшным; однако Мы и не считали его легким или ничтожным
и потому в благородстве мыслей Наших нисколько не склонились.
1 Это не совсем так. Многочисленное потомство дали многие бастарды Фрид¬
риха II, и не только его.
2 Там покоятся останки основателя ордена доминиканцев Доминика де Гус¬
мана.
* Автор несколько неточен, ведь у дочери Энцио было не менее четырех де¬
тей, однако две из них действительно погибли от голода в запертой башне вместе
с дедом и дядьями. Сцена была описана в «Божественной комедии», в 9-м кругу
Ада (32: 124-139).
694
Ведь все случающееся на войне превратно, и семя Нашей Светлости
излилось во многих сыновей, так что мы спокойно приняли это из¬
вестие и тем более сурово сжали десницу Нашу, чтобы изничтожить
восставших против Нас».
Поэтому-то исход штауфеновского дома и схож с судьбой нио-
бид, однако видеть своими глазами мученичество сыновей Фридри¬
ху II все же не довелось. Да, есть что-то чудовищное и в конце кон¬
цов глубоко «антихристово» в том, что, несмотря на страшные удары
судьбы, ему, который и сам был нечестивцем, все же не последовал
расчет за «вину и грехи»: жизнь этого человека ослепительного бле¬
ска до самого конца была все той же. Согласно легенде, некогда народ
в Палермо ликовал при коронации трехлетнего малыша: Христос по¬
бедитель! Христос король! Христос император!.. Так что жизнь импе¬
ратора даже в финальной схватке была не лишена сияния.
« И несмотря на несчастья, в благородстве мыслей Наших нисколь¬
ко не склонились...» — некогда написал приближенным Фридрих И,
и действительно, даже в последний год своей жизни он не выказал
какого-либо утомления, уныния или ослабления былой чрезвычай¬
ной энергичности. Напротив, возникало даже ощущение, что как раз
напоследок состоялась, и со все большим размахом, регенерация всех
его сил. Он дружески писал своему сверстнику Эццелино, что он точ¬
но знает, что его верность с годами вовсе не остыла, а, скорее, обрела
жар, и старению тела вполне соответствует омоложение духа. Да и на
запрос Эццелино о самочувствии он радостно сообщал, что сам он,
хотя и постоянно занят мыслями об империи и мятежниках, живет
счастливо, и все члены тела его, долгое время утомляемые военны¬
ми трудами в Италии, ныне оправились под целебным воздействи¬
ем его наследственных владений. Император тогда даже подумывал
о новом браке с дочерью герцога Альбрехта Саксонского,1 так что его
возвращение в родную Сицилию имело в виду не только восстановле¬
ние порядка после смуты, вызванной управлением и корыстолюбием
Пьетро де Виньи, — Фридрих задумывал начать необходимые приго¬
товления к тому, чтобы в последующие годы, как он писал, «счастли¬
во направить шаги наши в Германию». Он уже долгое время обещал
королю Конраду, что прибудет. * У1 Альбрехт I (1175 (или 1190)—1260), герцог Саксонии из династии Асканиев.
У него к 1250 г. было несколько дочерей от трех браков, однако только те, что
быди от первого, уже вступили в брачный возраст.
695
Политическая обстановка, казалось, благоприятствовала этим
планам, причем от месяца к месяцу все больше. И хотя за пленением
Энцио последовали несколько дурных известий: отпадение Комо, ка¬
питуляция осажденной болонцами Модены, новая утрата контроля
за перевалом Чиза, — однако с началом 1250 г. военное счастье снова,
несомненно, склонилось на сторону императора. Поворот случился
в Романье. Равенна, дважды уже побуждаемая к мятежу против им¬
ператора, была вновь приобретена усилиями сторонников Фридриха
графов Баньякавалло, а вскоре обстановка изменилась и в Анконской
марке. Папский легат в Марках Пьетро Капоччи намеревался отту¬
да вторгнуться в Сицилийское королевство, однако, еще до того как
он вышел с наемными солдатами к его границам, он был полностью
разбит, потеряв одними убитыми две тысячи; двое племянников по¬
пали в плен, а когда императорские силы через несколько месяцев
заняли Чинголи в Марках, то сам кардинал с огромным трудом избе¬
жал пленения. На сторону Фридриха вновь перешел целый ряд горо¬
дов, так что он смог сообщить своему византийскому зятю,1 что снова
усмирены Марки, Романья и Сполето.
Правда, не столь благоприятным было положение Фридриха
Антиохийского во Флоренции. Здесь императорская власть удержи¬
валась с огромным трудом, выдерживая постоянные мелкие стыч¬
ки в Тоскане, и когда при походе в район Ареццо находившиеся на
службе у Фридриха флорентийские войска попали в засаду гвель¬
фов, то поздней осенью 1250 г. последовали решающие перемены в
самой Флоренции. Флорентийцы не переметнулись к папе и не вос¬
стали против императора; они основали первую коммуну вне партий
гвельфов и гибеллинов, во главе со своими, не принадлежащими к
ним пополанами.1 2 И впредь все те силы, которыми жертвовала Фло¬
ренция на службе империи, шли на пользу только самому городу.
И все же во Флоренции оставался императорский подеста, причем
ровно столько, сколько был жив Фридрих II: в следующую ночь по¬
сле его смерти часть дома подеста рухнула, похоронив под обломка¬
ми чиновников.
А вот в средней Ломбардии были одержаны весьма крупные успе¬
хи. В лице Уберто Паллавичини, одноглазого маркграфа, Фридрих II
нашел поистине выдающегося преемника короля Энцио, и, возмож¬
но, однобокая деспотическая жестокость Уберто, которого боялись —
1 То есть Иоанну III Ватацу.
2 Этот режим продержался до конца 1260 г., когда гибеллины взяли реванш
после победы при Монтаперти.
ведь он изобрел новую пытку: приказывал голым и подвешенным за
ноги вырывать один зуб за другим, — возымела более существенное и
устрашающее воздействие, чем рыцарственная и боевитая смелость
короля Энцио. Однако Фридрих II верно оценивал этого крайне че¬
столюбивого человека. Будучи независимым, Эццелино удерживал
перевал Бреннер, а граф Савойский — переход в Бургундию. Уберто
Паллавичини должен был прикрывать перевал Чиза. Вследствие это¬
го Фридрих II пожаловал ему в той округе около пятнадцати неболь¬
ших деревень и поселков, так что Уберто должен был теперь отне¬
стись к задачам императора как к своим. Целый ряд новых поместий
Паллавичини находились на территории Пармы, и маркграф дви¬
нулся со своими кремонцами против этого ненавистного города. На
месте, где некогда стояла Виктория, веселый город лагерных шатров
императора, произошла битва, в которой пармезанцы лишились не
только трех тысяч убитыми и пленными, но и кароччио, так что кре¬
монцы теперь отомстили им за утраченную под Викторией свою зна¬
менную повозку. Этот день надолго остался в памяти жителей Пармы
как «страшный четверг», даже Данте в письме флорентийцам, в ко¬
тором он призывал их не противиться подступающему войску Генри¬
ха Люксембургского,1 напоминал об этом событии: «Не следовало бы
вам слишком заноситься в гордыне, беря пример с нежданной удачи
пармезанцев, которые в ложно понятой жгучей алчности... ворвались
в лагерь кесаря, когда сам он был далеко. Ведь и они, хотя и вернулись
домой из Виктории с победой, не менее вынуждены были страдать
в своем сердце, вынеся из этого одну беду за другой». Последствия
победы сказались и на Болонье: болонцы тогда даже будто бы от¬
правили гонцов к Фридриху, чтобы вступить в переговоры о мире.
Однако Фридрих отказал им и теперь готов был совещаться лишь об
освобождении Энцио. Уберто Паллавичини был успешен и в другом
деле. Он положил конец партийным распрям в Кремоне, реоргани¬
зовав сторонников императора. Их там стали звать barbarasi, безбо¬
родые. Город привели к спокойствию, и вскоре начались переговоры
с Пьяченцей, всегда враждебной империи, но позже отложившейся
от Милана, чтобы отныне подчиниться правлению Уберто, чьей силы
боялись и полагались на нее одновременно. В борьбу вступил флот.
Новому адмиралу сицилийского флота Пьетро из Гаэты удалось в ходе
атаки своими галерами недалеко от Савоны захватить 17 генуэзских
кораблей с их экипажами.
1 Поход Генриха VII состоялся в конце 1310 — середине 1312 г. Призывам
Данте в его родном городе не вняли.
Ь97
Перспективы папы в Италии теперь выглядели мрачно, да и в
Германии не лучше, ведь король Конрад в течение лета 1250 г. пред¬
принял на Рейне крупный поход против Вильгельма Голландского,
и после успехов штауфеновского оружия архиепископы в той земле
пошли на заключение перемирия. Кроме того, вновь заверили им¬
ператорских посланцев в своей верности Авиньон и Арль, несмотря
на все попытки папы добиться отпадения этих земель от Штауфенов.
'Гак что папа Иннокентий IV постепенно терял силы для продолже¬
ния войны: и денежные средства, и войска у церкви почти истощи¬
лись, да и на какие-либо услуги французского короля папе прихо¬
дилось рассчитывать менее чем когда-либо. Король Людовик IX во
время своего крестового похода после первоначальных успехов под
Мансурой в Египте попал в плен чуть ли не со всем своим войском,
причем вина за это несчастье для него и бесчисленного множества
прочих лежала исключительно на папе. Именно Иннокентий, не¬
смотря на все просьбы короля, упорно отказывался пойти на мир с
императором, а потому лишил последнего всякой возможности вме¬
шаться в события в Заморье «более действенно, нежели письмами»,
как выражался сам Фридрих. Более того, папа упорно направлял всех
принявших знак креста исключительно против Штауфена, а потому
лишил существенной поддержки эту крупную операцию на Востоке.
Фридрих прекрасно знал, как воспользоваться повсеместно нарас¬
тающим недовольством папой. С самого начала он, насколько был в
состоянии это сделать, поддерживал операции Людовика Святого, а
когда до него в Апулии дошло известие о пленении короля франков,
немедленно написал египетскому султану, сыну Аль-Камиля, попро¬
сив об освобождении короля Людовика. Командиром сарацинских
войск был старый друг Фридриха Фахр ад-Дин, так что французы не¬
мало удивились, когда увидели на щите с гербом у иноверца римско¬
го орла, которого ему некогда подарил в знак дружбы Фридрих.
Однако благодаря смене монарха в Египте Людовику IX удалось
и без помощи императора освободиться за выкуп.1 Он перебрался в
1 Автор не вполне точен. Сын Аль-Камиля Ac-Салих II скончался еще в ноя¬
бре 1249 г., когда исход Седьмого крестового похода был далеко не определен.
Правление его сына Тураншаха ознаменовалось победой над крестоносцами и
их пленением в апреле 1250 г., однако уже 2 мая 1250 г. Тураншах был убит,
а в Египте началось правление мамлюкских султанов с помощью вдовы Ас-
Салиха. Таким образом, Фридрих должен был знать, что писать насчет освобож¬
дения Людовика ему следовало бы не сыну Аль-Камиля, а его вдове. Людовик
действительно очень быстро (еще в мае) договорился об освобождении за выкуп
и возвращение взятой им в 1249 г. Дамьетты и отплыл в Сирию.
Акру, но теперь надежды Людовика, как и остальных крестоносцев,
возлагались главным образом на помощь императора, прославлен¬
ного вождя крестовых походов. И даже один из тамплиеров, которых
Фридрих много лет ожесточенно преследовал, написал тогда из Свя¬
той земли, что и христиане и сарацины того мнения, что император
мог бы не допустить такого исхода крестового похода, если бы чван¬
ство папы не помешало ему принять участие в этом деле: «Воисти¬
ну, вся наша надежда на грудь Фридриха», — полагал тамплиер, да и
во всем христианском мире полагали так же. Однако король Людо¬
вик поручил своему брату, отправленному им из Акры во Францию,1
жестко потребовать от папы заключения мира с императором, в про¬
тивном случае Франция выгонит его из Лиона. Испуганный Инно¬
кентий обратился к английскому королю с просьбой предоставить
ему убежище в Бордо, который тогда был английским. Однако ко¬
роль Англии медлил с позволением папе перебраться туда, ведь Ин¬
нокентия IV безмерно ненавидели в его стране.
Таким образом, Фридрих II, казалось, был уже близок к своей
цели: к совместной борьбе всех светских владык против папы. Уже
в начале 1250 г. никейский император Ватац направил ему крупные
вспомогательные силы, и только всполошившие весь Запад события
в Египте, как Фридрих писал кастильскому королю, удерживали его
в Апулии, чтобы он мог быть ближе к боям в Заморье. В планах также
была Германия и поход на Лион, этим замыслом император руковод¬
ствовался по-прежнему. Уже много лет власть его не была так крепка,
как сейчас, повсюду под его знаменами одерживали победу за побе¬
дой, и он отсылал Иоанну Ватацу одно радостное известие за другим.
«Шлю письмо за письмом, исполненных радости от успехов, причем
пекусь не только о кровных узах и искренней любви к союзнику, но
и к преданному другу», — писал тогда приободрившийся Фридрих
никейскому императору и завершал послание полной уверенностью
в победе: «Так что ведет и направляет Наше божественное величие,
укрепленное Провидением Небес, приведя всю подвластную Нам
империю в мир и порядок...»
И в этот момент почти нечаемой блестящей полноты жизни, ко¬
гда мощь империи в ойкумене оставалась по-прежнему нетронутой,
1 Имеется в виду Альфонс де Пуатье (1220—1271), граф Тулузский. Вместе с
ним отправился и его младший брат Карл I Анжуйский, будущий губитель дина¬
стии Штауфенов.
Ь99
а сам император был бодр и готов к боям, так что на всемирного вла¬
дыку и на императорскую Европу вновь обратил полный ожидания
и надежд взор Восток, в этот внезапный пик величия правитель дер¬
жавы покинул своих сторонников. В День святой Лючии, 13 декабря
1250 г., Фридрих II, незадолго до того, как ему исполнилось пятьдесят
шесть лет, в том возрасте, который кажется особенно подходящим
для определенной категории героев и властителей, покинул этот мир.
В первые дни декабря император, на вид совершенно здоровый,
несмотря на легкие недомогания в последние годы, находился в Фод-
же. Затем он, по-видимому, оставил резиденцию и выехал на охоту.
Позднее в легендах утверждалось, что он, охотясь, повернул делаю¬
щее невидимым кольцо царя-пресвитера Иоанна и на глазах своих
друзей вдруг исчез. На самом же деле император свалился с тяжелой
лихорадкой и вынужден был укрыться в ранее не посещавшемся им
Кастельон-Фьорентино, где, вероятно, вскоре и сам определил свою
болезнь: дизентерия, которая из-за халатного лечения перешла в
острое воспаление кишечника, что и могло привести к смерти. Через
несколько дней, вероятно по вызову императора, в Фьорентино яви¬
лись виднейшие сановники: архиепископ Берард Палермский, гросс-
хоф-юстициар Рикардо Монтенеро и несколько гроссхоф-рихтеров и
нотариусов. В последние дни у императора безотлучно находились
и еще некоторые его верные сторонники: восемнадцатилетний Ман¬
фред, ближайший и любимейший сын императора; маркграф Бер-
тольд фон Хоэнбург, хранить дружбу с которым кесарь завещал сыну;
Пьетро Руффо, главный конюший, со своим племянником Фолько
Руффо, одним из молодых поэтов сицилийской школы, которому
именно в это время покровительствовал Фридрих, а также зять Ри¬
кардо граф Казерты и, наконец, врач Джованни да Прочида,1 чье имя
связано с устроенной против анжуйцев Сицилийской вечерней.
Фридриху II уже не довелось выехать из Кастельон-Фьоренти¬
но, так что предсказание, что ему суждено умереть sub f lore, все же
сбылось, хотя и не во Флоренции, которую он, «намеренный стать
бессмертным вопреки природе тела», всегда избегал. Незадолго до
смерти Фридрих II в присутствии верных соратников огласил завеща¬
ние, согласно которому Конрад становился наследником всей импе¬
рии, Манфред, князь Тарента, становился наместником италийско¬
1 Джованни да Прочида (1210—1298) был не только врачом, но и диплома¬
том и политиком. Верно, поддерживал и младших Штауфенов, а затем искал со¬
юзников против Карла Анжуйского, организовав вторжение арагонцев, однако
среди прямых участников бойни в Палермо в 1282 г. его не было.
700
сицилийского государства. Далее шли назначения легатов1 и прочие
распоряжения. Следовало освободить всех содержащихся в плену,
кроме государственных изменников. Церкви полагалось вернуть ее
владения, однако лишь в том случае, если она вернет империи то, что
принадлежит последней, то есть император имел в виду, что сыно¬
вья продолжат его борьбу. Присутствующие подписали завещание, а
первую подпись поставил пожилой, вероятно уже восьмидесяти лет
от роду, архиепископ Берард Палермский, который некогда сопрово¬
ждал Puer Apuliae еще в первой его поездке в Германию, а теперь дол¬
жен был оказать своему монарху последнюю услугу. Затем великие
как никогда в своей неукротимости титаны Эццелино и Паллавичи-
ни по приказу императора получили отпущение грехов, а Фридрих II
принял последнее причастие из рук архиепископа Берарда. Суровая
решимость, хранимая им всю жизнь, не покинула его и при смерти:
то было поведение настоящего римского христианского императора.
Сам Фридрих II распорядился, чтобы церемония погребения
проводилась без излишней помпы, причем, видимо, он сам отдал
приказ, чтобы его смерть хранили в тайне как можно дольше, дабы
избежать слишком быстрых потрясений в империи. И все же Ман¬
фред не позволил отказаться от пышных почестей, когда останки им¬
ператора были отправлены сначала в Мессину, а затем в Палермо.
В Палермском соборе, рядом с гробницами короля Рожера II и его
царственных родителей, Генриха VI и великой Констанции, Фридри¬
ха II опустили в великолепный саркофаг из темно-красного порфира,
который он некогда приказал доставить из Чефалу, много десятков
лет назад определив, что здесь-то и упокоится. Саркофаг стоял на
четырех порфироносных львах с древними южноиталийскими таин¬
ственными символами языческих времен (один когтями отбивался
от Геракла), а на крышке были вырезаны символы четырех еванге¬
листов и изображение Господа-Вседержителя. Этот властитель даже
теперь был окутан не в цистерцианское одеяние, а в мантию всемир¬
ного правителя: в шелковый арабский саван с диковинными письме¬
нами и символами власти над миром в вышивке.
Фридрих II, будучи властителем мира, ушел в полном блеске
императорской власти. Его соратники видели в нем vas election Dei,1 2
«побежденного лишь Господней властью, преодолеть которую сын
рода человеческого не в силах», «непобедимого», «всемогуществен¬
нейшего героя»: «величайшего из всех князей земных, чудо мира и
1 То есть даров отдельным лицам, выделенных из общего наследства.
2 сосуд, избранный Богом {лат.).
701
чудесного его преобразователя». Фридрих II покидал мир земной как
пантократор, без видимых знамений, которым довелось демонстри¬
ровать святость Франциска, но и без мученичества, ведь этот мировой
владыка был призван направлять весь круг земной, и не последне¬
му было судить его. И в соответствии с его жизненным путем, кото¬
рый всегда был отмечен ипостасями просветленного, триумфатора
и увенчанного славой божества побед, здесь это просветление уже
достигло пика, и последний император римлян уносился от верных
своих ввысь в сияющей славе imperator invictus, еще до жестокого
финала его рода, ведь такой образ был не чужд и позднейшим изо¬
бражениям Спасителя. Воистину жизнь Фридриха II завершалась
«трансфигурацией», его последним преображением в лик князя кон¬
ца. Словно бы само существование императора, его жизнь вообще,
шедшая не по кривой, просто не знала ни провалов, ни краха, с само¬
го его рождения была чередой уходящих круто вверх ступеней, чтобы
в конце концов и вовсе оторваться от земли, наравне с кометами рас¬
твориться в эфире и явиться вновь в конце времен в том же сияющем
великолепии. И уже очень скоро стали поговаривать о предсказании
сивилл: ОН ЖИВЕТ И НЕ ЖИВЕТ.
В лице Фридриха II в последний раз возносили к звездам и обо¬
жествляли императора — и не только как всегда наличествующую
в изображениях и алтарях, но как ожидаемую в вечности силу, как
Мессию, князя Страшного суда, властителя аполлоновской державы
Солнца, предсказанного сивиллами. Еще при жизни прославляли
«солнечного короля»: «Родилось новое солнце: Мир, Слава, Путь и
Пристанище», — так пел один из магистров и нотариусов Фридриха
Антиохийского. «У мира хотели отнять его солнце», — писал другой
магистр в связи с масштабным заговором, так что «солнечная боже¬
ственность (deltas solis) сумела отодвинуть трон, уже поставленный
Сатане как антивластителю мира». И это не очевидные и повсемест¬
но принятые образы могучего императора вообще, а сравнения, ко¬
торыми пользовались во вполне конкретных кругах его единомыш¬
ленников. Поэт постоянно обращался к великому вергилиевскому
предсказанию Искупителя, и когда он прославлял «святое потом¬
ство» императора, которое «взрастает от солнца к солнцу», или же
воспевал Конрада, будущего наследника империи, как «объединяю¬
щего короля, у ног которого лежит мир, весь круг земной, внимая с
улыбкой божественности», то эти и бесчисленное множество других
выражений относятся к мессианским представлениям. Манфред по-
702
еле смерти императора писал королю Конраду: «Закатилось солнце
Мира, сиявшее над народами, зашло солнце Права, Опора миролю¬
бия...» И месяца не прошло как угас этот свет, верные его сторонники
в Тибуре1 обратились с пророческим посланием в подражание Тибур-
тинской сивилле:1 2 «...как солнце, как оно спускается с небесной колеи
в закатное море, так и Фридрих II оставил на западе солнечного сына,
чья рассветная заря уже начинает светить». И это было проявлением
так никогда и не искорененного, а теперь возрожденного пророче¬
ствами культа sol invictus, который тысячелетием раньше слился с
почитанием Спасителя, а также вновь соединялся через монарха, че¬
рез Фридриха II, ведь он сам родился через день после возрождения
солнца и дня рождения Христа,3 а умер в декабре и потому должен
был вернуться в свой час в конце времен, чтобы установить Царствие
Небесное на земле.
Сивиллиных пророчеств и ватициний, касавшихся именно Фрид¬
риха II, становилось все больше. Уже понимали, что на нем и закан¬
чивается Римская империя, о чем говорилось довольно часто. Однако
все еще не могли поверить, что он и вправду умер. Слишком уж часто
за последние годы папа провозглашал: император, дескать, мертв, и
империи конец... Да и от Фридриха II ожидали на основе пророчеств
еще столько великих свершений, что готовы были считать, что ко¬
варный император и со своей смертью продолжает хитрить. Много
еще лет после его смерти во Флоренции до хрипоты спорили, жив ли
Фридрих II или нет, ведь ему была напророчена жизнь в двести семь¬
десят шесть лет. И десятилетиями еще являлись всякие мошенники,
выдававшие себя за вернувшегося императора Фридриха, которого
периодически кто-то видел спускавшимся в Этну. Mons Gebellus4 ка¬
залась, разумеется, вполне подходящим местом для считавшегося са¬
мим Сатаной императора-гибеллина и царственного философа, один
из Лжефридрихов жил именно там и был прославлен как император,
1 Ныне город Тиволи.
2 Согласно христианской легенде, предсказала императору Августу рожде¬
ние младенца, который затмит всех земных владык, после чего Августу явился
образ Богоматери, что якобы отвратило его от решения согласиться на обожест¬
вление при жизни. Есть ряд иных версий легенд, объединяющих языческие си-
виллины предсказания и христианскую символику.
3 26 декабря, то есть примерно после дня зимнего солнцестояния, самого ко¬
роткого дня в году, и Рождества Христова. Автор — один из сторонников версии
о намеренном слиянии христианских и митраистских верований и символики в
процессе становления целостной христианской доктрины.
4 Или Монджибелло, альтернативное название Этны, имеющее арабские
корни.
703
и молились за его здравие в церквях. Один сицилийский монах из
ордена францисканцев рассказывал: погрузившись на берегу моря в
глубокую молитву, он вдруг увидел мощный поток из пяти тысяч ры¬
царей в броне, которые направились к берегу, а затем въехали прямо
в море. И тут воды его зашипели, словно все рыцари были вылиты
из раскаленной стали, а один из всадников сказал удивленному мо¬
наху: то был император Фридрих, который въехал со своими людьми
прямо в Этну. Нищенствующий брат видел это знамение, напомина¬
ющее о смерти великого готского короля Дитриха Бернского,1 как раз
в тот момент, когда умер Фридрих II.
Слух о таинственном исчезновении императора с лица земли
быстро проник и в Германию. «С ним настал конец державе, ведь
преемники его, хотя он и имел таковых, будут лишены и титула им¬
ператорского, и римского трона», — будто бы прорицала сивилла, и
в смутные годы междуцарствия1 2 полагали, что данное пророчество
полностью сбылось, ведь в Германии было достаточно королей —
Вильгельм Голландский, Альфонсо Кастильский, Ричард Корнуолль-
ский, — но не было правителя. Отсутствие преемственности в герман¬
ской истории, разрушение во прах гордого здания империи, полное
крушение в течение самого короткого срока: столь жестокое и такого
масштаба зрелище после смерти императора было явлено миру впер¬
вые. И какое отчаяние должно было тогда охватить германцев, бо¬
лее чем когда-либо демонстрирует история искусства: прекрасная и
вольная гордость веселой штауфеновской эпохи в Германии поникла
и покрылась пылью.
Здесь, к северу от Альп, наследие Фридриха II не было связано со
смесью образов Terribile и Maestoso,3 которые на юге беспрепятствен¬
но объединились в единый поток обожествления. Германцы эту его
ипостась почти не уловили, ибо применительно к ним верны слова
Гёте: «Они сеют скорее доброе, нежели прекрасное». Для германцев
Фридрих II был не Sol invictus и не Аполлон, не бог сивилл и не соз¬
датель аполлоновской державы. Здесь, где считали, что он призван
лишь исправить впавшую во грех церковь, куда более закрепилось
видение носящегося поверх облаков Антихриста. Ведь и в Германии
не поверили в смерть этого великого императора, так что и здесь де¬
сятилетиями объявлялись самозванцы, провозглашавшие себя Фрид¬
рихами, однако тот дохристианский Бог, с которым отождествляли
1 То есть Теодориха Великого (493-526).
2 То есть в 1254—1273 гг.
3 Ужасный и великолепный (итал.).
70 4
Фридриха II, здесь был Один. Он являлся крестьянам в соответствую¬
щем образе, чтобы заверить их:
Он будет еще вновь могуч,
Чтобы римлян всех земле предать.
Реформу церкви тут усматривали как давно ожидавшуюся воз¬
можность сделать самое главное: так взяться за попов и стегать их,
чтобы они от страха измазали свои тонзуры коровьим навозом. Воз¬
зрения, что Искупитель должен внушать ужас и трепет, были на¬
столько стойкими, что к самому ужасному из лидеров тюрингского
ордена флагеллантов после всех вызванных чумой испытаний обра¬
щались как «император Фридрих».
В Германии со Штауфеном ассоциировали, помимо отчаяния и
жестокости, и нечто более светлое: мудрость, достоинство, величие
и блеск. Однако красота и сияние не производили впечатления на
северных людей так, как на итальянцев. Здесь народ ожидал лишь
дня Страшного суда. Фридрих II вернется, даже если его разорвать на
тысячу кусков или испепелить, чтобы восстановить Римскую импе¬
рию германцев во всем ее великолепии и блеске. Вот тогда вместе с
миром восторжествует и справедливость, тогда огромное войско дви¬
нется по морю аки по суху в Святую землю, император повесит щит
на иссохшее дерево и там сложит с себя корону всемирного владыки.
Однако пока не пришел его час, он будет карать допустившую пол¬
ное обмирщение церковь и восстанавливать былое величие империи.
Здесь, на севере, полагали, что император ушел в горы, причем ко¬
гда в сагах стали все чаще упоминать Кифхойзер в Тюрингии, то при¬
чиной тому было то, что именно там до начала XIV века жил внук
Фридриха I, сын сиятельного герцога Генриха Мейсенского Фридрих
Укушенный,1 в котором желали видеть долгожданного Фридриха
Третьего. В народных чаяниях представления об императорском ве¬
личии и мощи стойко держались веками, и позднее кое-что из этого
отразилось в сочиняемых одах, навеянных образом смещенного и го¬
нимого князя, преследователя церкви, Антихриста и павшего ангела.
1 Фридрих I Укушенный (1257—1323) был пфальцграфом Саксонии с 1280 г.,
маркграфом Мейсена и ландграфом Тюрингии с 1292 г. Он был сыном дочери
Фридриха II от брака с Изабеллой Английской Маргариты (1237—1270), бежав¬
шей от своего мужа Альбрехта II Негодного. Он вел упорную борьбу с герман¬
скими князьями соседних земель, но с переменным успехом. Попытка автора
объяснить «подмену» в народных легендах внука на деда в лучшем случае дис¬
куссионна.
705
Согласно старому пророчеству, Фридрих II должен был прожить
276 лет, и именно столько лет прошло после его смерти, когда в Гер¬
мании вспыхнула Реформация. Двумя годами позже, в 1519 г., в одном
дешевом издании Фридрих II был впервые перепутан со своим ве¬
ликим предком Барбароссой. Со временем миссия гонителя церкви
для долгожданного императора-Спасителя утратила смысл. Фрид¬
риха II как Антихриста, как Геракла Мусагета неизменно готовы
были воспринимать в Италии и никогда — в Германии. Постепенно
из Фридриха II стал формироваться образ его бородатого предка, из
вечно юного героя — почтенный старик. Мечты Германии начали
трансформироваться, а перемены в мифах всегда отражают труды,
дни и чаяния стареющего или, наоборот, еще юного народа. Нашим
современникам этот седой и спящий витязь, чья борода проросла
сквозь стол, на который он опирается локтями, уже ничего не гово¬
рит: он освобожден от прежнего груза. Отмучились седые старцы, из¬
бавлены от обетов величайшие вассалы империи... Этому усталому
господину, уже прошедшему свой путь, нечего сказать тому полному
огня Владыке, тому Отступнику, Исступленному, Сияющему, Весело¬
му, Вечно юному, тому суровому Судии с крепкой десницей, Ученому
и Мудрецу, тому, кто вел в бой воинов в шлеме, на котором был изо¬
бражен хоровод муз, тому, кто никогда не спит и мыслит о том, как
он обновит империю. Если бы не внук Барбароссы, то сегодня гора1
была бы пуста... Великий Фридрих и сегодня еще не избавлен от обе¬
тов, ведь люди его еще не собраны и не исполнены их мечты. «Он жи¬
вет и не живет...» Но это уже не об императоре, пророчество сивиллы
ныне возвещено его народу.1 2
1 То есть массив Кифхойзер, где в конце XIX в. был воздвигнут грандиозный
памятник Фридриху I Барбароссе, ставший местом паломничества для всех не¬
мецких националистов.
2 Такой финал в небесспорных рассуждениях автора является яркой иллю¬
страцией его отношения к межвоенной Германии вообще и к Веймарской респуб¬
лике в частности.
Хронологическая
1ШОЛ11Ц.1
1190
1194) 26 декабря
1197, 28 сентября
1198
1198, май
1198, 28 ноября
1201
1204
1208, 21 июня
26 декабря
1209
1210—1211
1211
1212
1215
1216,16 ИЮЛЯ
1218
1220
1221—1223
Умер Барбаросса,
император Генрих VI.
В Ези родился Фридрих II.
Смерть императора Генриха VI.
Иннокентий III избран папой.
Схватка Вельфов и Штауфенов за трон.
Фридрих II коронован в Палермо королем
Сицилии.
Смерть императрицы Констанции.
Иннокентий III становится регентом
Сицилийского королевства и опекуном
Фридриха II.
Марквард фон Аннвайлер, тиран
в Палермо.
Крестоносцы захватывают
Константинополь.
Убийство Филиппа Швабского.
Фридрих II объявлен совершеннолетним.
Брак с Констанцией Арагонской.
Оттон IV коронован в Риме императором.
Оттон IV в Сицилийском королевстве.
Фридрих II избран в Германии королем.
Прибытие Puer Apuliae в Констанц.
Коронация в Аахене.
Обет отправиться в крестовый поход.
IV Латеранский собор.
Папа Иннокентий III умирает в Перудже.
Преемник Гонорий III.
Умирает Оттон IV.
Съезд при дворе во Франкфурте.
Выбор королем Генриха (VII).
Коронация императора.
Придворный съезд в Капуе.
Покорение Сицилийского королевства.
709
1224
1225
1226
1227
1228—1229
1229, март
1230
1231
1232
1233
1235
1236
1237
1238
Основание Неапольского университета.
Переговоры о крестовом походе с курией.
Договор в Сан-Джермано.
Переговоры с Изабеллой Иерусалимской.
Придворный съезд в Кремоне.
Восстановление Ломбардской лиги.
Государство Немецкого ордена.
Умер Франциск Ассизский.
Умер Гонорий III.
Папа Григорий IX.
Подготовка к крестовому походу.
Чума в Бриндизи.
Первое отлучение Фридриха II.
Крестовый поход Фридриха II.
Коронация в Иерусалиме.
Возвращение в Сицилийское королевство.
Изгнание папских солдат.
Заключение мира с курией.
Мельфийские конституции.
Августалы.
Переустройство сицилийской монархии.
Визит в Венецию.
Фриульский съезд.
Король Генрих (VII).
Движение флагеллантов в Италии.
Мятеж короля Генриха.
Поход Фридриха II в Германию.
Вормсский суд.
Брак с Изабеллой Английской.
Придворный съезд в Майнце.
Погребение святой Елизаветы.
Первый поход в Ломбардию.
Взятие Виченцы.
Кампания против Австрии.
Зимний лагерь под Веной.
Избрание королем Конрада IV.
Второй поход в Ломбардию.
Битва при Кортенуова.
Триумфы в Кремоне и Риме.
Третий поход в Ломбардию.
Безрезультатная осада Брешии.
710
1239
1240
1241
1241-
1243
1244
1245
1246
1247
1248
1249
Женитьба Энцио.
Военный лагерь под Падуей.
Второе отлучение императора.
Четвертый поход в Ломбардию.
Реорганизация управления Сицилийским
королевством.
Основание итальянского государства.
Вступление в Патримоний святого Петра.
Поход на Рим.
Возвращение в Сицилийское королевство.
Кампания в Романье.
Взятие Равенны.
Осада Фаэнцы.
Фаэнца взята.
Морское сражение под Монте-Кристо,
пленение прелатов.
Вторжение монголов в Силезию.
Новый поход на Рим.
Умер Григорий IX.
1243 Папский престол вакантен.
Папой избран Иннокентий IV.
Мирные переговоры.
Мятеж в Витербо.
Мирный договор с курией.
Бегство папы в Лион.
Лионский собор.
Низложение Фридриха II.
Военный лагерь под Гроссето.
Заговор приближенных императора.
Поход в Сицилийское королевство.
Генрих Распе — антикороль в Германии.
Реорганизация государства в Италии.
Поход на Лион.
Мятеж в Парме и восстание италийских
гвельфов.
Осада Пармы.
Постройка Виктории.
Поражение под Пармой.
Арест Пьетро де Виньи.
Покушение врача на Фридриха.
Король Энцио взят в плен болонцами.
711
1249-1250
Крестовый поход Людовика IX
Французского.
1250,13 декабря
1265, 8 мая
1266
1268
1272
Смерть императора в Кастельон-Фьорентино.
Родился Данте.
Под Беневентом погиб король Манфред.
Обезглавлен Конрадин.
Смерть короля Энцио.
Биографическое послесловие
1ГрЮМ COJ<Vb£W
«Маргиналом без должности и привилегий» назвал себя 34-лет-
ний Эрнст Канторович, когда произносил свою вызвавшую множе¬
ство дискуссий речь о «границах, возможностях и задачах в изложе¬
нии средневековой истории» на съезде германских историков в Галле.
Интерес коллег-историков к докладу и любопытство к тому, кто его
сделал, были столь велики, что пришлось из-за наплыва публики пе¬
ренести заседание из лекционной аудитории в большой зал универ¬
ситета. Там на трибуну взошел «стройный молодой человек в хоро¬
шо подобранном костюме, выдержавший дипломатичную середину
между элегантностью и достоинством», как об этом писали в «Фос-
сише цайтунг».1
Первоначально, заявил Канторович во вступлении, он планиро¬
вал говорить о сугубо специальных научных проблемах, однако все
же изменил избранную ранее тему, поскольку «ярким пламенем раз¬
горелась беспощадная методическая дискуссия по вопросу: как надо
писать историю и как ее писать не следует, причем она была вновь
развязана на поле именно медиевистики, так что, как и следовало
ожидать, получила развитие немедленно. И я тем более считаю, что
мне следовало высказаться по данной проблеме, что поводом к воз¬
обновлению этого спора была в том числе и моя работа об императо¬
ре Фридрихе II».
Вот так определялась позиция молодого независимого исследо¬
вателя Эрнста Канторовича в 1930 г.: за три года до этого, в 1927 г., он
опубликовал книгу, которая принесла ему известность в Германии,
а теперь, более чем 65 лет спустя, она выходит вновь, вот уже седь¬
мым изданием,1 2 однако, не считая предварительного замечания, без
всяких изменений в тексте. В 1929 г. Альберт Бракманн (1871—1952),
ординарный профессор средневековой и новой истории Берлинского
университета и генеральный директор Прусского государственного
1 Берлинская «Фоссише цайтунг» славилась крайне ядовитыми фельетона¬
ми и суровыми политическими отповедями, поэтому ее комплиментарные от¬
зывы особенно показательны.
2,С пятого издания, 1998 г., до 2019 г. изменений не предпринималось.
715
архива, открыл на страницах «Хисторише цайтшрифт»1 обсуждение
данной работы, затронув при этом принципиальные методические
проблемы исторического познания вообще и медиевистики в частно¬
сти. Эрнст Канторович в этой дискуссии обязан был занимать особую
позицию: маргинал оказался в эпицентре очень жесткого спора во¬
круг центральных вопросов исторической науки.
Откуда же взялся этот молодой элегантный господин, чей до¬
клад в Галле был назван в «Берлинер тагеблатт» «рискованным экс¬
периментом», а в берлинском же издании «Таг» — «чрезвычайно
вдохновляющим»?1 2 Из какой среды — если уж он был не из цеха про¬
фессиональных историков — он вышел?
Эрнст Гартвиг Канторович родился з мая 1895 г. в тогда еще
прусском городе Позен. Он был выходцем из зажиточной еврейской
семьи, которая с 1823 г. владела позенской фабрикой ликеров и креп¬
ких спиртных напитков, продукцию которой знали и ценили не толь¬
ко в Германии, но и за ее пределами. Процветавшая фирма, перене¬
сенная после Первой мировой войны в Берлин,3 — была во владении
его семьи до 1927 г. Фамильное благосостояние позволило Канторо¬
вичу вести стиль жизни крупной буржуазии, не связывая себя чем-
либо помимо профессиональных изысканий.
Позен, столица одноименной прусской провинции, на рубеже
веков был крупным процветающим городом с населением 156 тысяч
человек, причем большинство из них (90 тысяч) составляли поляки
прусского подданства. Несмотря на строительство крупных промыш¬
ленных предприятий с 1890-х гг., и даже при том что до 40 % населе¬
ния были рабочими, тон в городе по-прежнему задавали торговцы,
чиновники и офицеры гарнизона. Определенные трения с польской
частью горожан и провинции в целом воздействовали и на прусско-
немецкую культурную жизнь Позена. Усиленное ее развитие как раз
с начала XX в. носило наступательный характер, имея целью поднять
общий уровень культуры и одновременно являясь политическим
средством к тому, чтобы закрепить положение и интересы немецкого
населения города и провинции вопреки политическим, экономиче-
1 Старейший и наиболее авторитетный германский исторический журнал,
издаваемый по меньшей мере с 1859 г.
2 Таким образом, доклад Канторовича получил широкий общественный
резонанс далеко за пределами профессиональных кругов, будучи отмечен круп¬
нейшими столичными газетами.
3 В конце декабря 1918 г. в результате восстания Позен был захвачен поль¬
скими войсками, а затем отошел Польше по условиям Версальского мира от
28 июня 1919 г.
ским и культурным амбициям польских буржуа.1 В этой связи после¬
довало основание крупнейшей земельной библиотеки, музея искусств
и научной высшей школы, Королевской академии. Эти три института
дали важнейший импульс успехам образования и культуры.
На этом же общественно-политическом фоне следует рассма¬
тривать и положение германских евреев в Позене. Будучи немецко¬
язычными, они с XIX в. стояли единым фронтом с немцами против
обладавшего перевесом польского населения города и провинции
Позен, но, как евреи, вынуждены были сопротивляться ощущавше¬
муся, и все более сильно, антисемитизму широких немецких слоев.
Эта двойственная идентичность — и немецкая, и еврейская — при та¬
кой этнографической ситуации давалась позенским евреям особенно
непросто. При этом надо, наверное, сказать: именно поэтому они и
были как раз основным и инициативным элементом в культурной и
экономической жизни города, то есть, как говорили некоторые ев¬
реи, истинно немецкой частью горожан.2
Интересно отметить, что три выдающихся преподавателей выс¬
ших научных школ Берлина военного времени вышли из позенских
евреев: историки Ойген Тойблер и Измар Эльбоген и исследователь
Лео Бэк.3 Однако в отличие от них, молодость которых прошла еще
в атмосфере восточного еврейства, так что они придерживались тра¬
диционной религии, в семье Эрнста Канторовича иудейская вера уже
никакой роли не играла, хотя среди его сефардских предков с мате¬
ринской стороны можно обнаружить весьма благочестивых и обра¬
зованных раввинов вплоть до XIX в. Лишь однажды в своей жизни,
в 1933 г., Канторович публично заявил о своем еврействе: в его став¬
шем знаменитым прошении в прусское министерство культуры, где
он вынужден был заявить об отставке с должности профессора в уни¬
верситете Франкфурта из-за его антисемитской политики.
1 Автор послесловия чрезвычайно мягко описывает радикальный комплекс
мер, предпринимавшихся в Пруссии и на государственном, и на общественном
уровне для онемечивания востока. Особенно известны стали хакатисты — члены
основанного в Позене в 1894 г. Немецкого союза Восточной марки, не скрывав¬
шие антипольской направленности своей деятельности.
2 Доля евреев в населении города составляла едва 4 % и сокращалась из-за
сравнительно успешной ассимиляции.
3 Лео Бэк (1873—1956) приобрел известность скорее как либеральный по¬
литик, и только в годы Третьего рейха и после его разгрома отметился иссле¬
дованиями по проблеме Холокоста. Любопытно, что автор совершенно не упо¬
минает еще одного уроженца провинции Позена из немецкоязычной еврейской
семьи — выдающегося экспрессиониста и будущего лидера Советской Баварии
, Эрнста Толлера (1893—1939).
т
Эрнст Канторович учился в гуманитарной гимназии в Позене,
где в 1913 г. сдал на аттестат зрелости. Несмотря на его, скорее, по¬
средственные успехи в школе, Канторович в те годы, по-видимому,
должен был обзавестись солидным и широким фундаментом для
его последующего блестящего и практически универсального об¬
разования в исторических вопросах. Лучше всего эти познания оха¬
рактеризовал гёттингенский медиевист Перси Эрнст Шрамм (1894—
1970), который был дружен с Эрнстом Канторовичем со времен их
совместного обучения в Гейдельберге; в своей рецензии в «Селектед
стадиз», сборнике статей о Канторовиче, он писал: «Следовало бы
как-нибудь дать этот сборник в руки студенту, только начинающе¬
му обучение, и спросить его: на какой тематике специализируется
автор? Разумеется, одни сочтут, что он был историком искусства,
в то время как другие предположительно объявят, что, вне всяких
сомнений, здесь обсуждаются работы пера теолога с широчайшими
познаниями в каноническом праве или же знатока средневеково¬
го римского права. Третьи отметили бы, что автор обладает столь
сильной квалификацией в интеллектуальной средневековой исто¬
рии, особенно философии, а также знаком с научной литературой
раннего Нового времени, так что с предыдущими оценками согла¬
ситься никак нельзя. Скорее тут речь идет о филологе с необычайно
широким горизонтом. И то, что все эти мнения верны, определяет и
задачу „Селектед стадиз“, и лучше всего характеризует своеобразие
Канторовича второй половины его жизни».
Получив аттестат, Эрнст Канторович провел следующие полтора
года учеником коммерсанта в Гамбурге. В августе 1914 г. он добро¬
вольцем явился в позенский полк полевой артиллерии, с которым и
отправился во Францию. Будучи ранен в битве под Верденом в 1916 г.,
после выздоровления он был отправлен на фронт на Украине.1 Уже
тогда Канторович, отправившийся в действующую армию с вызы¬
вавшей удивление небольшой библиотекой, был очень начитанным,
общительным и импульсивным молодым человеком, чьи культурно¬
исторические интересы относились в первую очередь к Ближнему
Востоку. Возможно, как раз поэтому он запросил в 1917 г. о переводе
на турецкие театры военных действий. Там он служил в штабе желез¬
нодорожно-строительной роты, которая действовала на участке Баг¬
дадской магистрали между Коньей и Алеппо. Канторович считался
дельным и мужественным солдатом, так что он смог вернуться до-
1 Точнее, в принадлежавшую тогда Австро-Венгрии и частично оккупиро¬
ванную русской армией до августа 1917 г. Восточную Галицию.
7\$
мой, получив Железный Крест 2-го класса и османский Железный
Полумесяц.1
В мае 1918 г. он записался студентом на философский факультет
Берлинского университета, однако вплоть до конца 1918 г. оставал¬
ся в армии в чине вице-вахмистра.1 2 С декабря 1918 по май 1919 г. он
сражался в различных фрайкорах. В Позене в составе немецкой са¬
мообороны он бился против восставших поляков, которым в конце
концов удалось добиться отделения провинции от Пруссии.3 После
поражения самообороны он едва успел спастись бегством. В Берлине
он также сражался фрайкоровцем в составе знаменитой Гвардейской
кавалерийской дивизии против спартакистов, а в Мюнхене — против
Советской республики. Позднее, в американской эмиграции, он при¬
знавался, что, сражаясь во фрайкоре, он косвенно, но совершенно не¬
намеренно способствовал будущему подъему в Германии национал-
социализма.4
1 При понятном желании польстить Канторовичу автор все же неправдопо¬
добен. Проявлять мужество на строительстве железной дороги (так и не окон¬
ченной к концу Великой войны) далеко в тылу возможно, однако это не отно¬
сится к солдатским подвигам. Награды Канторовича из, мягко говоря, весьма
распространенных (сотни тысяч, а затем и миллионы награждений).
2 Весьма примечательно, что Канторович так и не был отправлен на офи¬
церские курсы, несмотря на громадный дефицит младших командиров в кай¬
зеровской армии. Это следует объяснить дискриминационными мерами в адрес
евреев именно в прусском контингенте, где даже ассимилированных и неиудеев
очень неохотно допускали в офицерское сословие. Ничего героического в том,
что Канторович отслужил срок в армии воюющего государства до его поражения
в войне, разумеется, нет.
3 Крайне интересно было бы узнать, как именно и когда смог Канторович
попасть из Малой Азии в родной Позен. После поражения Османской империи
и Германии путь домой у кайзеровских солдат растягивался порой на полгода.
Канторовичу же, по-видимому, повезло. В конце декабря 1918 г. Позен уже был
захвачен поляками в ходе Великопольского восстания, ставшего важнейшим
импульсом к быстрому восстановлению воинской дисциплины в различных гер¬
манских частях и добровольческих отрядах (фрайкорах). Против спартакистов
в Берлине ему пришлось бы сражаться не позднее второй недели января, а также
в марте 1919 г. Это означает, что его бегство из Позена и первые недели в Берлине
протекали чрезвычайно насыщенно, что тонкому знатоку биографии и идейно¬
го становления Канторовича стоило бы отметить или прокомментировать особо.
Целый ряд иных деталей автор предисловия также указывает неточно.
4 Фрайкоры действительно часто обвиняют в том, что они стали предтечами
нацистской партии и СА, однако позиция тех, кто сражался в этих отрядах про¬
тив ультралевых, далеко не всегда совпадала с установками Гитлера, вплоть до
будущего участия в Сопротивлении.
?\9
В Мюнхене в 1919 г. он записался на два семестра в университет,
избрав главным предметом национальную экономику и посещая
лекции в том числе по германской истории и по основным пробле¬
мам социологии, которые в то время читал Макс Вебер.1 «Специа¬
лизированно» историю Средних веков или Нового времени он не
изучал никогда. По этому поводу Перси Эрнст Шрамм писал: «Его
многосторонность была тем более удивительной, что он — не считая
национальной экономики — учился на самом деле лишь античной
истории. И уже его книга о Фридрихе Втором в этом отношении уни¬
кальна, ведь он не прослушал ни одной лекции по медиевистике, да
и, очевидно, никогда не рассматривал в своем семинаре проблемы
истории Средневековья. Так что во второй половине своей жизни —
после эмиграции в Америку — он был сам себе учитель, этакий гени¬
альный самоучка. Вот так нараставшая со временем специализация
Канторовича благодаря его памяти и чутью, а также оригинальности
подхода к проблеме привела к формированию ученого, который мог
обозревать события эпох от Античности до Нового времени, будучи
знаком с историей всех важнейших стран Европы, и при соответству¬
ющей постановке вопросов сводил воедино различные дисциплины,
до того развивавшиеся параллельно: он был гуманист старого образ¬
ца в этом мире, полном реалистов, можно даже сказать — „полиисто¬
рик", если только это „поли" относится не к объему написанного, а к
количеству точек рассмотрения».
В зимнем семестре 1919/20 года Канторович продолжил свое об¬
учение в Гейдельберге. Он защитил диссертацию в 1922 г. тадпа сит
laude1 2 у экономиста и историка культуры Эберхарда Готайна (1853—
1923), который стал преемником Вебера на этой кафедре в Гейдель¬
берге. Тему его диссертации — «Сущность мусульманских ремес¬
ленных союзов» — подсказал ему его зять Артур Заль (1881—1963),
который тогда был экстраординарным профессором национальной
экономики в Гейдельбергском университете. В ходе войны Зальц был
в Турции, являясь экспертом по экономике при Джемале-паше,3 для
которого он составил меморандум о путях восстановления Анатолии
1 Канторович стал одним из последних учеников Вебера, ведь великий со¬
циолог скончался в июне 1920 г.
2 с изрядной похвалой (лат.).
3 Ахмед Джемаль-паша (1872—1922) был одним из лидеров младотурецкого
триумвирата, правившего в Турции в 1913—1918 гг., один из организаторов гено¬
цида армян, айсоров и некоторых других этнических общностей. Морской ми¬
нистр и главнокомандующий на фронте в Сирии и Палестине. Убит армянским
террористом в Тифлисе.
ПО
после войны. Зальц был знаком с проблемами экономики исламско¬
го мира по своим исследованиям, так что для Эрнста Канторовича он
был ценным собеседником и желанным советчиком.
Уже в диссертации он проявил себя как стилист, прекрасно вла¬
деющий литературным немецким языком, и в своей книге о Фрид¬
рихе и в научных статьях на том же языке довел этот уровень для
блестящего. Одновременно уже здесь зазвучала тема, которая будет
занимать его вплоть до последней крупной работы «Два тела коро¬
ля» (1957)- соотношение сакральной и государственной власти, ду¬
ховных и светских институтов.
Студент вращался и в обществе тех, кто собирался в доме его на¬
учного руководителя Эберхарда Готайна, где был один из центров
знаменитого, ставшего почти легендарным гейдельбергского духа
тех лет, носители которого — профессура, поэты, деятели искусств и
актеры — размышляли над насыщенной и трудной жизнью межво¬
енных лет. Карл Цукмайер, тогда еще студент, описывал своеобраз¬
ную атмосферу университетского города так: «Гейдельберг был тогда
полон богов и полубогов, пророков и шутов, вакхов и эротов, дио-
нисийцев и перипатетиков, не было нехватки и в нимфах, гетерах и
весталках. Были и свои ночные кошмары в виде коварного злобного
карлика в образе Йозефа Геббельса, который не смог принять уча¬
стие в войне и потому всю свою зависть и ненависть направил имен¬
но на нас, вернувшихся домой уже преображенными и полными но¬
вых импульсов».1
Годы спустя, в 1931 г., Эрнст Канторович писал одному из сыно¬
вей Готайна, сколь важен для него был дом Эберхарда и Марии-Луи¬
зы Готайн: «Без приемов у Ваших родителей я, как и тысячи других
бывавших там же, и не знал бы, сколько может дать живая гумани¬
стическая атмосфера».
Решающее значение для Эрнста Канторовича в Гейдельберге
имела его встреча с поэтом Штефаном Георге (1868—1933).2 Он вхо¬
дил в его кружок самое позднее с 1920 г., а тот факт, что в 1921—1928 гг.
1 Фраза как минимум неточна. Йозеф Геббельс не смог принять участия
в войне по ряду причин, от него независевших, но никаких сведений о его ак¬
тивном уклонении от вступления в армию не имеется. Он учился в Гейдельберге
в 1920—1922 гг. и парией там не являлся, ведь одним из руководителей его за
щищенной почти одновременно с Канторовичем диссертации был Ф. Гундольф,
позднее написавший известный труд о Ш. Георге и его кружке.
, 2 См. подробнее: Гундольф Ф. Георге. СПб.: Владимир Даль, 2019.
721
поэт при своих приездах в Гейдельберг всегда останавливался у Кан¬
торовича, показывает, что последний стал действительно близким
соратником Георге.
Поэзия Штефана Георге, культурно-политическое значение его
круга, отношение «мастера» к его «подмастерьям» и сегодня еще вы¬
зывают многочисленные дискуссии. Это показывает, что поэт оста¬
вил стойкое наследие или, по крайней мере, по-прежнему будоражит
и провоцирует умы. Отсутствие сколько-нибудь общего мнения на
его счет не дает ему стать жертвой всеобщего равнодушия.
Будучи человеком совершенно необыкновенным, так что его
описывали и как таинственно-демонического, но столь же часто —
и почти крестьянской хватки, практичного и здравомыслящего, бу¬
дучи единственным в своем роде поэтом, судя по его воздействию
на буржуазную молодежь перед Первой мировой войной, считаясь
«пророком» или «ясновидящим», — этого основателя элитарного
круга в годы Веймарской республики либо глубоко почитали, либо
столь же беспощадно пародировали и высмеивали. Штефан Георге
превратился в одно из завораживающих харизматических явлений
в германской интеллектуальной истории, эпохальному и культурно¬
политическому значению которого до сих пор еще не смогли воздать
должное и по-настоящему критически его рассмотреть.
Среди многочисленных попыток исследовать Георге и его на¬
следие выделяется эссе историка философии Эриха фон Калера
(1885—1970), который в 1963 г. написал о «величии и трагедии» Ге¬
орге. Вполне можно себе представить, чему есть некоторая вероят¬
ность, что Эрих фон Калер еще успел обсудить свое эссе с Эрнстом
Канторовичем, возможно, получив его одобрение, ведь оба они были
не просто дружны с гейдельбергских времен, но и уже после войны
встречались и часто беседовали в Принстоне, где продолжили уче¬
ную карьеру. И если они говорили о Штефане Георге, то прочие лица
при этом их не интересовали.
Калер подчеркивал педагогические усилия Георге, который при¬
давал большое значение дальнейшему образованию членов своего
кружка, так что эти амбиции отразились и на молодом Канторовиче:
«То самое „эстетическое", все эти поиски формы в Германии — стране
без традиционного и развитого стиля жизни, с колеблющимся, часто
нарушаемым и вообще уязвимым равновесием, — имели чрезвычай¬
ное значение. Эти усилия ради поэтических, языковых форм пред¬
ставляли собой борьбу за обретение в будущем формы всей нацией».
И эта национальная форма в других европейских странах, особенно
в романских, уже стала частью традиции. «Она придает каждому
в отдельности уверенность и равновесие, не поддающуюся выраже¬
нию внутреннюю опору. В Германии все еще есть локальные, про¬
винциальные традиции и обычаи, однако нигде нет целостной обще¬
национальной традиции, национальной формы для мировоззрения
и образа жизни, хотя в этой важнейшей субстанции крайне нуждался
первый по-настоящему германский рейх с 1871 г.».
Схоже характеризовал педагогические интенции этого круга
швейцарский литературовед Макс Рихнер (1897—1965): «Это была
одна из крупнейших образовательных целей Георге — воспитать ти¬
паж истинного мужественного немца, который обрел бы собствен¬
ную и специфически-немецкую форму, как, например, молодые
англичане в Итоне, Оксфорде и Кембридже обретают оную словно
особое приданое».
Также Калер писал о политической деятельности кружка: «В 20-е
годы это движение достигло своего пика и самого широкого распростра¬
нения. Беды и треволнения Первой мировой войны вполне оправдали
ее критику нынешнего человека, так что оно превратилось в популяр¬
ное течение, которое развивалось в низших слоях в известной степени
„параллельно" духовным запросам „круга"... И это якобы безвыходное
переплетение сил и проблем подталкивало толпы к насилию, к при¬
зывам о вожде и спасителе, который смог бы разрубить этот гордиев
узел. Пример же подавал Муссолини. Низвержение из цивилизации
в Мировую войну и последовавшие за этим инфляция и безработица
смыли наряду с материальными и все идейные ценности. И как все¬
гда в периоды отчаяния, казалось, что настало самое время для ос¬
новательного, в хилиастическом духе, преобразования всего и вся...
И легко можно увидеть, в чем именно идеи Георге шли навстречу
этим позывам времени: в отвержении им демократии, безграничном
почитании героев и прославлении некоего безусловного властителя,
мастера, вождя, которому остается только верить и следовать за ним,
в его учении о «господстве и подчинении», в его ницшеанском анти¬
христианском переосмыслении ценностей, которое даже в таблицах
с правилами этого общества провозглашало существование некоего
вновь рожденного, лишенного прежних корней и чисто гуманисти¬
ческого благородного сословия, хотя и не очерчивая его четко... Так
что многие усматривали в заветах этого учения духовную оболочку
и предтечу того, что назревает в темной толще народа, а особенно —
учащаяся молодежь, которая была призвана воспринимать оба по¬
тока, а потому вполне могла уверовать в возможность их координа¬
ции... Однако естественно, что это „духовное течение" непременно,
без шансов должно было быть побеждено национал-социалистиче¬
723
ским, с его чистейшей вульгарностью. Вопросы текущей политики
в круге Георге всегда полагали зоной, которую не следует затраги¬
вать, ведь тогда пришлось бы заниматься актуальной проблемати¬
кой, принимать участие в тех или иных программах, за что потре¬
бовалось бы пожертвовать идеализмом целей, да и вообще глубиной
преобразования. Пророчества Георге касались далекой перспективы,
они пребывали в эзотерической и недоступной народу сфере, так что
точки, в которой можно было бы приступить к их реализации, не
просматривалось».
И это стремление к самым «глубинным переменам» касалось не
только общества и политики, оно было важнейшей из амбиций, пи¬
таемых Георге в отношении его юношей. И уж, конечно, было отнюдь
не случайно, что под давлением этого харизматика происходили бук¬
вального рода обращения, а один из неофитов завершал рассказ
о своем conversio формулой incipit vita nova,1 причем он переводил ее
так: «Началось новые бытие».
Чем же именно был обязан в таком аспекте поэту Эрнст Канто¬
рович, он сам описывал в 1924 г. в письме Георге из Неаполя: «Дра¬
жайший мастер... за эту неделю не было и дня и даже часа, когда я не
думал бы о том или ином из прекрасного; я сразу замечал, о чем сле¬
довало бы рассказать Мастеру, ведь без него я бы прошел мимо кра¬
сивейших вещей, так и не увидев их. Всегда примешивалось чувство
стыда из-за былой слепоты, но также ощущение счастья от того, что
теперь я сопричастен всей этой красоте и действительно могу воспри¬
нимать ее». Для этого процесса творческого визуального обучения,
вызванного встречей с Георге, в литературе с воспоминаниями из его
круга было достаточно примеров, как раз этот процесс тоже относил¬
ся к указанному conversio.
Среди близких и важнейших соратников Георге были евреи.
Фридрих и Эрнст Гундольфы, Карл Вольфскель, Эрнст Морвиц, Эдит
и Юлиус Ландманн — и это лишь самые заметные фигуры. О круж¬
ке Георге и еврействе, о его значении для немецко-еврейской интел¬
лектуальной истории опубликованы замечательные статьи. Одну из
лучших напечатала Вера Левин в ежегоднике Института Лео Бэка за
1963 г. Безусловно верно, что экзистенциальная, духовная ситуация
в конце XIX — начале XX в. чуть ли не располагала многих герман¬
ских евреев к тому, чтобы попытаться найти подходящую для них
1 «Проникнут новою жизнию» (лат.).
72 4
интеллектуальную родину в поэзии, в науке и в общественных сфе¬
рах, близких к кругу Штефана Георге. По крайней мере, Вера Левин
основывает свою аргументацию именно на этом. Однако все то, что
она пишет о молодых последователях Георге из евреев, относится и к тем
их единомышленникам, кто евреями не был, так что якобы специфи¬
ческое немецко-еврейское в кружке Георге с учетом этого факта со¬
вершенно исчезает. В дискуссии насчет именно такого компонента в
движении Георге часто проходят мимо очень здравомыслящего и разум¬
ного замечания Вальтера Беньямина,1 которое восходит к 5-му тому
«Энциклопедии Иудаики» 1927 г. Там в статье «Евреи в немецкой
культуре» Беньямин писал: «Но куда более стойким (нежели значе¬
ние еврейских авторов в литературном натурализме. — Э. Г.) было
то воздействие, те перемены, что были вызваны антинатуралисти-
ческим движением Штефана Георге и некоторых еврейских кругов.
И это было спецификой немецкой ситуации со времен эмансипации
евреев, ведь в полном противоречии с Францией и особенно Англией
еврейство, насколько оно вообще творчески или существенно вника¬
ло в развитие немецкого языка, всегда делало это в прогрессивном,
а то и прямо-таки революционном духе. В том кружке, что сложил¬
ся при Штефане Георге в 1890-х гг., евреям впервые представилась
возможность плодотворно сочетать с принадлежностью к немецкой
культуре и консервативные свои тенденции».
К числу счастливых стечений обстоятельств в жизни Штефана
Георге принадлежит и то, что среди еврейских друзей и последовате¬
лей ему встретился и этот талантливый и высоко образованный чело¬
век, который не просто оказался под воздействием его демонической
личности, но и испытывал глубокую эмпатию к тому человеческо¬
му падению, которое угрожало поэту и привело к его обращению
в «должности пророка». Возможно, именно эта особая чувствитель¬
ность, в паре с настоящей человеческой надежностью, и делала не¬
которых друзей-евреев «опорой государства» для Георге. В полной
мере относится это и к Эрнсту Канторовичу.
После защиты диссертации, с 1922 г., Эрнст Канторович приступил
к работе над своей книгой об императоре Фридрихе Втором. В июле
1 Вальтер Беньямин (1892—1940) считается одним из крупнейших филосо¬
фов культуры, теоретиков и критиков современной литературы и СМИ. Его на¬
следие было популяризировано X. Арендт и чрезвычайно востребовано в совре¬
менных западных 1уманитарных исследованиях.
725
1926 г. рукопись была уже в основном готова, что демонстрирует впе¬
чатляющие темпы работы, высокую интенсивность и дисциплину на¬
учного труда. Без сомнения, благоприятствовал работе и тот факт, что
Канторович мог вполне посвятить себя своему opus magnum, так как не
был вынужден сосредоточиваться на заработке средств существования.
В 1927 г. книга о Фридрихе была опубликована издательством
Георга Бонди в Берлине, в исторической серии «Листки искусства»,
главным редактором которых был Штефан Георге. Этот том был снаб¬
жен и «государственным символом», а именно эмблемой серии, то
есть венком с соответствующей надписью, который вился вокруг сва¬
стики. Этим знаком Штефан Георге пользовался еще с 1910 г., так что
ничего общего с крючковатым крестом нацистов он не имеет. Данный
«символ» был призван удостоверить, что эта книга является офици¬
альным трудом кружка Георге, а она действительно прошла двойную
проверку в его среде: рукопись была критически разобрана по прось¬
бе Георге бернским историком искусства Вильгельмом Штайном
(1886—1970), а уже гранки, строчку за строчкой, Мастер прочел сам.
Успех книги был столь велик, что уже в 1928 г. вышло второе, в
1931 г. — третье, а в 1936 г. — четвертое издание. Всего же довоенные
тиражи составили 12 200 экземпляров: для научного издания в те
годы чрезвычайное достижение.
Еще в межвоенные годы издания содержали такое «Предвари¬
тельное замечание»: «Когда в мае 1924 г. в Итальянском королевстве
отмечалось 700-летие университета в Неаполе, созданного Гоген-
штауфеном Фридрихом II, на саркофаг императора в соборе в Палер¬
мо был возложен венок с надписью:
СВОЕМУ ИМПЕРАТОРУ И ГЕРОЮ ТАЙНАЯ ГЕРМАНИЯ
Но не это стало причиной появления представленной ниже био¬
графии Фридриха II, однако этот инцидент следует иметь в виду как
знак того, что внимание к фигурам великих германских властителей
начинает просыпаться не только в ученых кругах — и это в «эпоху без
кайзера».
Данное предуведомление скрывало от публики, что возложен
был венок именно членами кружка Георге, да и схожесть, если не
идентичность, манеры этого круга и «Тайной Германии» могла
укрыться от взгляда непосвященных. Но вторая фраза данного об¬
ращения сразу же выдает ту примечательную и очень действенную
суггестивность, которая увенчивается в самом презрительном обо¬
значении веймарских демократических времен как «эпохи без кай¬
зера». (Разумеется, при переиздании в 1963 г. Эрнст Канторович это
замечание вычеркнул.)
И здесь следовало бы вспомнить стихотворение Георге «Могилы
в Шпейере»,1 посвященное великим средневековым императорам;
в последней строфе его, касающейся Фридриха II, говорится:
Но ярче всех из рода Штауфенов
Сияла прабабка с юга — гостья
В сопровожденье Энцио-красавца
Великий Фридрих — фаворит народа,
Карл и Оттон, чьи планы на Востоке
Мечтой казались, мудрость Каббалы,
Гордость римлян, праздники — когда гуляет Агригент и Селинунт.
(«Седьмое кольцо»1 2)
«Великий Фридрих — фаворит народа» — вот такой образ был
представлен немцам для почитания «именно в годы без кайзера»,
таков был смысл блестяще написанной книги. И едва ли будет оши¬
бочным предположение, что Эрнст Канторович, как и другие авторы
кружка Георге, своей работой был нацелен на «очищение» немцев
и на «обновление» Германии, к чему заклинал в первых и апокалип¬
тических «Притчах мертвым» сам Мастер, обращаясь к «ужаснейше¬
му из ужасных... третьему из штормов» Фридриху II Гогенштауфену.
Как некогда один наш род, смыв позор,
Избавив спину от толчков, от пут и лямок,
И только на просторе алкая чести:
Тогда на поле чести, где нет числа могилам,
Вновь отзовется отсвет крови... Тогда по облакам
Помчатся с грохотом войскам, тогда задует по полям
Ужаснейших из страшных, третий из штормов,
Который мертвых возвратит!
Когда ж народ этот очнется от боязни,
Когда он вспомнит сам себя, о благе и обете,
Когда ж откроется ему божественная воля
Суровости невыразимой... Тогда воздеты будут руки,
Разверзнутся уста во имя чести,
1В Шпейерском кафедральном соборе, некогда крупнейшем строении в Запад¬
ной Европе, находятся могилы императоров Священной Римской империи
и королей Германии из династий Салической, Гогенштауфенов и Габсбургов.
2 Перевод В. Летучего (Георге С. Седьмое кольцо / Пер. с нем. М., 2009).
П?
То трепетать на утреннем ветру под знаком истинным
Поднимутся штандарты короля, и прозвучат приветствия
Величию! Героям!
(«Новое Царство»1)
Резонанс, который вызвала работа в научном сообществе, был в ос¬
новном заметен по уже упомянутому спору с Альбертом Бракманном,
который обвинил Канторовича в том, что тот представил Фридриха II
в «мифологическом свете». Однако фактически неизвестным остался
по меньшей мере столь же важный отклик в литературной обществен¬
ности, в тех самых «не только ученых кругах», к которым столь явно
обращался автор. Ведь с 1927 г. и до начала 1930-х гг. обсуждение кни¬
ги велось не только в научных журналах, но и в ежедневной прессе,
в приложениях к еженедельникам крупных региональных газет, в ли¬
тературных журналах, даже в развлекательных изданиях. Политиче¬
ские листки и памфлеты (например, «Ди юнге фронт») — и те отклик¬
нулись рецензиями. Соответственно и уровень последних был весьма
различным, весьма разнообразно содержание, а также политические,
литературные и экономические интересы, что были при этом проявле¬
ны. Уровень обсуждения в целом не слишком зависел от конкретной
избранной медийной платформы: были вполне солидного научного
уровня отзывы в ежедневной прессе, сносные, хотя и едва ли выходив¬
шие за рамки описаний оценки в научных журналах, фельетоны, об¬
суждавшие — с подачи этой книги — основы исторической науки,
а также сочившиеся энтузиазмом, так что здесь еще едва ли можно
было говорить о рецензии рассуждения в «ученых листках».
Следует отметить, что по сравнению с отзывами в немецко¬
язычном мире французские и английские оценки труда были куда
сдержаннее. Правда, изрядную чувствительность к политическому
содержанию биографии Штауфена можно отметить и у французов.
Различие же между склонявшимися к негативным и все же более по¬
зитивными английскими отзывами было в том, что первые обсуж¬
дали работу еще до выхода дополнительного тома, а последние уже
имели дело с английским переводом основной части работы, когда
дополнения вышли в свет, так что основания для положительных
оценок стали еще солиднее.
1 Так традиционно переводится на русский сборник «Das neue Reich» (1928),
последний в творчестве Ш. Георге. Отдельные стихотоврения из сборника пере¬
водились неоднократно, однако полной «канонической» версии перевода цикла
пока не сложилось.
Все эти публикации только увеличили славу молодого автора
бестселлера. Так что уже в 1931 г. его имя и литературно-научные до¬
стижения были отмечены в 15-м издании Большого Брокгауза (а вот
в новейшем издании 1990 г. имя его опять вычеркнуто — на удивле¬
ние короткая память!1).
Не меньшее возбуждение вызвал Эрнст Канторович у «цеховых»
историков тем, что он выпустил свою работу без научного аппарата, то
есть без примечаний. Некоторые поэтому усомнились в Источниковой
фундированности книги, так что возникла легенда, будто Канторович
только впоследствии, ради того чтобы развеять эти слухи, и выпустил
дополнительный том с примечаниями и экскурсами (в 1931 г.). Но это
не так. Уже при публикации основного текста в 1927 г. Канторович
объявил о выходе вскоре дополнительного тома с короткой ремаркой,
которую, очевидно, и раньше, и до сих пор часто не замечают: «Что¬
бы, с одной стороны, не увеличивать объем книги, а с другой — не
снижать удобство ее чтения, здесь отказались от любых ссылок на ис¬
точники и литературу. Но для возмещения этого вскоре небольшим
тиражом выйдет второй том: „Исследования и размышления об исто¬
рии императора Фридриха И“. Там планируется обработать не вполне
раскрытый в тексте материал».
В предисловии к дополнительному тому 1931 г., который в ны¬
нешнем новом издании публикуется не полностью,1 2 Канторович еще
раз высказался в «Замечании» о своих намерениях в 1927 г.: «Вы¬
сказывавшаяся тогда в самом начале основного тома надежда, что
„внимание к фигурам великих германских властителей начинает
просыпаться не только в ученых кругах", была воплощена в сроки,
которые едва ли ожидал сам автор. Так что когда желаемый эффект
был достигнут и без дополнительных аргументов, а их сравнительное
излишество было показано даже ученым, от издания имевшегося до¬
полнительного тома можно было бы отказаться, ведь за счет столь
масштабных выдержек из источников никогда не удавалось доказать
самое главное, то есть базовую концепцию... и как результат ее —
историческую картину».
Это был бы по-настоящему автократический поступок — подве¬
сти предварительную черту под общественным воздействием и науч¬
ной дискуссией вокруг своей работы, хотя решающая рецензия Кар¬
1 В крупнейшем биографическом справочнике немецкоязычного простран¬
ства «Нойе дойче биографи» статья об Э. Канторовиче есть, с 1977 г.
2 В данном русском издании дополнительные материалы не публикуются и
связи с задачами данного проекта, далеко выходящими за рамки медиевистики.
П9
ла Хампе (1869—1936), гейдельбергского медиевиста и лучшего, не
считая Канторовича, знатока истории Штауфенов, к тому моменту
еще не вышла. Она была опубликована в «Хисторише цайтшрифт»
в 1932 г., причем была сколь подробной и фундаментальной, столь
и благожелательной. В отличие от Бракманна Хампе никаких суще¬
ственных сомнений в солидности представленной «исторической
картины» не усматривал; там, где он все же не мог более следовать
версии Канторовича, он мягко аттестовал «склонность автора к поэ¬
тическим конструкциям». Конечно, он тоже видел опасность в про¬
ведении не всегда однозначной границы между историей и мифом:
«Несоответствие между историей и мифом достаточно легко проявля¬
ется при анализе легенд, пророчеств, сказаний и анекдотов, особенно
если они позднейших эпох. Я был бы последним, кто станет отрицать
историческое их значение, и потому в качестве особенного достоин¬
ства данной работы хотел бы отметить, что именно в ней впервые этот
невод был заброшен в полной мере, так что колорит эпохи от этого
стал намного богаче. При использовании подобных источников следу¬
ет лишь не забывать об их характере, чтобы не втягивать недостаточно
осведомленного читателя в сферу мистики. И мне кажется, что автор
не везде строго придерживался этой границы».
Приглашение на съезд историков в 1930 г. в Галле было, разуме¬
ется, следствием той высокой репутации, что обрел Эрнст Канторо¬
вич благодаря своей книге о Штауфене, так что теперь каждый из
тех, кто прорвался на его доклад, без сомнения, ожидал, что он не
просто ответит на критику Альберта Бракманна, но и выскажется по
базовым проблемам историописания, как это было принято в кружке
Штефана Георге. Ведь в Галле Эрнста Канторовича считали прежде
всего представителем именно этой среды.
Последовала блистательная речь, в которой он для начала осо¬
бо сослался на всех светил германской историографии, чтобы затем
перейти в яростную атаку на устоявшиеся теоретические основы
позитивистской исторической науки, представителем которой счи¬
тался Бракманн. Полемическим венцом стал его упрек в том, что
позитивистская историография глубочайшим образом родственна
так называемой исторической беллетристике, этому бастарду сре¬
ди литературных жанров, который как раз за два года до этого был
подвергнут укоризне в среде позитивистского «цеха». В завершение
речи Канторович дал ответ на поставленный Бракманном вопрос об
основных идеях исторических трудов кружка Георге: «Ценность их
основывается исключительно на том, что эти работы послужат вере,
что день немцев еще настанет, вере в гения нации. Эта вера — разу¬
меется, пришедшая не из науки, а из поэзии, — догма, которая опре¬
деляет и пронизывает все работы данной школы... Ведь как бы ни
хотелось в это верить, здесь правит не эстетическая или феноменоло¬
гическая или иная догма, а лишь принцип достойного будущего для
нации и ее чести, — вот чем руководствуются в этих трудах, вот для
чего с полной самоотверженностью, равнодушием к славе и всякому
честолюбию они ведутся — то более успешно, то менее счастливо —
но прежде всего: только за счет этой веры в более истинную Герма¬
нию они, возможно, и обрели характер искусства».
Естественно, эта элегантная и произведенная с большой уверен¬
ностью атака вызвала частью яростные возражения тех, на кого она
была нацелена. С другой стороны, историк Феликс Гильберт (1905—
1991) свидетельствовал, что некоторые молодые слушатели были по¬
ражены Канторовичем: «Даже демократически настроенные колле¬
ги прощали ему принадлежность к элитарному кружку Георге, ведь
он осмелился атаковать „профессиональный цех“ медиевистов с его
концентрацией почти исключительно на источники».
«Почести и кафедры», которых в Галле еще не было у Канто¬
ровича, он получил чуть позже: в 1930 г. он, еще не защитив док¬
торскую диссертацию, стал почетным профессором университета
Франкфурта-на-Майне, а в 1932 г. — ординарным профессором исто¬
рии Средних веков и вспомогательных исторических дисциплин,
правда не без сопротивления философского факультета, который в обо¬
их случаях считал, что его мнение было не учтено министерством
культуры. Когда после смерти Федора Шнайдера (1879—1932) осво¬
бодилась ординарная кафедра медиевистики, то факультет в первую
очередь предлагал на это место Перси Эрнста Шрамма, а Канторови¬
ча — лишь на третьем месте, после профессора Пауля Кирна из Лейп¬
цига. Следует полагать, что здесь сказалось влияние Курта Рицлера
(1882—1955),1 тогда курировавшего университет и связанного с круж¬
ком Штефана Георге.
1 Курт Рицлер играл огромную роль во внутренней и внешней политике Гер¬
манской империи при рейхсканцлере Теобальде фон Бетман-Гольвеге, в 1909—
1917 гг., а также в ряде эпизодов советско-германских отношений в 1918 г. Он
сохранил огромное влияние в околополитических интеллектуальных кругах
вплоть до прихода к власти нацистов. Его дневники в 1960-е гг. стали предметом
ожесточенных дискуссий об истинной роли кайзеровских элит н разнимы на и и и
Первой мировой войны.
731
Какая трагическая ирония в том, что столь убежденный сторон¬
ник «достойного будущего нации и ее чести» из учеников Георге
в 1933 г. после прихода к власти национал-социалистов сохранил
свое место только потому, что его защитила особая клаузула о ве¬
теранах фронта в «Законе о восстановлении профессионального
чиновничества»!1 Эта клаузула гласила, что чиновник-еврей не может
быть уволен с поста лишь в том случае, если он сражался на фрон¬
тах Первой мировой войны за Германский рейх или за его союзников
либо участвовал в боях против «спартакистов и сепаратистов». Одна¬
ко в апреле 1933 г. Канторович в своем ставшем знаменитом прошении
в прусское министерство культуры попросил об отставке; ему казалось
несовместимым с достоинством университетского преподавателя «от¬
ветственно относиться к своим основанным лишь на внутренней ис¬
кренности обязанностям... до тех пор пока любой германский еврей
подвергается ежедневным нападкам на его честь без возможности по¬
лучить удовлетворение в частном или судебном порядке».
В ноябре 1933 г. Эрнст Канторович принял решение вернуть¬
ся к преподавательской деятельности. На первой же лекции он гово¬
рил... о «Тайной Германии»! И эта лекция стала не просто эмоцио¬
нальной проповедью в пользу великого образа Георге одновременно
германского и при этом наднационального «нового рейха», который
ни в коей мере нельзя было спутать с недавно установившимся Треть¬
им рейхом; это была также обреченная на провал попытка за счет
мощи ораторского дара и силы убедительных картин дать студентам
иммунитет от заблуждения националистическими и расистскими
безумными идеями. И тогда, в ноябре 1933 г., это было единствен¬
ным в своем роде и не лишенным риска деянием, когда германский
еврей вышел перед публикой, где уже было немало надевших мунди¬
ры, и заявил ей, что «тайная Германия — вот истинная, еще скрытая
и дремлющая Германия», которая не имеет и не может иметь ничего
с Германией недавно «пробудившейся»:1 2 «Это — тайное сообщество
поэтов и мудрецов, героев и святых, жертвующих и жертв, принесен¬
ных Германией и отдавших Германии себя... Сообщество тех, кто —
хотя до сих пор они казались чужими — только и сможет создать ис¬
тинный облик немцев».
1 Закон был принят 7 апреля 1933 г., подготавливая массовое увольнение
чиновников, получивших должности после свержения монархии в Германии
9 ноября 1918 г., то есть, как полагали нацисты, в первую очередь евреев и со¬
циалистов.
2 Аллюзия на один из самых известных слоганов нацистов: «Германия, про¬
снись!»
Об этой лекции Канторович через пару дней написал Георге. Это
было его последнее письмо умершему ю декабря 1933 г. поэту:
«Дорогой Мастер,1 пара предназначенных Вам писем лежат
в письменном ящике моего стола. Я их так и не окончил, и не от¬
сылал — ведь что же в конце концов должны и могли бы сказать эти
личные переживания и тяжкие огорчения Мастеру из того, чего он
не знал бы и сам!
Однако между тем кое-что изменилось, так что после преодоле¬
ния первого отвращения, потрясений и боли начала продуктивно
сказываться и ненависть, ведь необходимость на каждом шагу отгра¬
ничивать себя и справа и слева, отмахиваясь во все стороны, сама по
себе поддерживает, как сказали бы в папских кругах, на via regia,1 2
в то время как другая сторона все сильнее увлекается хорошо зна¬
комыми признаками пиратства, что можно использовать, чтобы ко¬
гда-нибудь вновь иметь возможность вмешаться в схватку... Однако
все это даже начинает постепенно доставлять удовольствие: омола¬
живает — и то, что если когда-то и имеет смысл быть циничным, то
как раз теперь. Ситуация меняется так быстро, и кто вчера еще был
современным, позавчера еще стал устаревать, ведь он подпитывался
анахронизмами... Я сделал вступительный доклад, дав ему название
„Тайная Германия", в котором словно Лютер в Риме3 — но только под
обратными предзнаменованиями — из кожи вон лез и проревел от
души все в аудиторию, где стояла мертвая тишина, — так что не ше¬
лохнулись, — которая сначала наливалась коричневым, а затем крас¬
ным, чтобы под конец быть совсем раздавленной. Господь видит: так
и было, так что у меня было более слушателей, чем прежде, которые
слушали, затаив дыхание. То, что я пытался дать в этой лекции, так
сказать, divina comedia teutsch,4 это набросок настоящих божествен¬
ных небес, которые вечны и могут лишь гомерически смеяться над
любой попыткой их сровнять с землей пропаганды ради».
Несмотря на такое приподнятое настроение, выказанное в этом
письме, Эрнст Канторович через несколько недель капитулировал
перед обструкциями национал-социалистических студентов; провока¬
ции в адрес его мужественной манеры держаться были слишком силь¬
ны, а университетское начальство не сделало ничего для его защиты.
Он вышел в уже предоставленный ему отпуск, а весной 1934 г. при¬
1 Цитируется с соблюдением специфической немецкой орфографии Георге.
2 на царской дороге (лат.).
3 Мартин Лютер побывал в Риме в 1511 г., что стало одним из важных им¬
пульсов к его будущему выступлению против Католической церкви.
4 божественная комедия по-немецки (итал. + уст. нем.).
ПЪ
нял приглашение в Новый колледж в Оксфорде. Там он вел лекции
и семинары и продолжил свои исследования по периоду германского
междуцарствия (1250—1308)1 и по истории Бургундии. Летом 1934 г.,
предполагая, что сохранить свой пост во Франкфуртском университете
не сможет, он попросил дать ему звание почетного профессора, что
и последовало в 1934 г. За счет этой добровольной и своевременной
отставки он не только избавил себя от официальной присяги Гитлеру,
но и избежал унижения, когда позднее его все равно сняли бы с долж¬
ности согласно закону о гражданстве рейха.
Период с 1935 по 1938 г. он провел в Берлине и там работал при¬
глашенным сотрудником в Monumenta Germaniae Historica.1 2 Он мно¬
го ездил по европейским странам, вел исследования в итальянских,
бельгийских, английских и французских архивах. В Германии его
удерживала лишь забота о его преклонных лет матери и больной се¬
стре, которые также жили в Берлине.
Во время Хрустальной ночи 1938 г. его спас от преследований
его друг Альбрехт граф Бернсторф, предоставив ему убежище в сво¬
ем поместье в Штинтенбурге. Гельмут Кюппер, тогдашний владелец
издательства «Георг Бонди», обеспечил ему надежный путь через
Нидерланды в Англию, где он смог остановиться у своих знакомых и дру¬
зей по Оксфорду. В феврале 1939 г. Канторович по туристической
визе въехал в Соединенные Штаты. Из Нью-Йорка он выезжал для
доклада в такие университеты, как Гарвард, Йель, в Смит-колледж
в Нортгемптоне, Массачусетс, а также в Колумбийский университет
в Нью-Йорке. Постепенно через своих американских друзей и кол¬
лег, с которыми он познакомился в Оксфорде, ему удалось обзаве¬
стись внушительной сетью знакомств, с помощью которых он смог
закрепиться в академическом сообществе.
В начале мая 1939 г. он при финансовой поддержке «Комите¬
та помощи для ученых-беженцев» получил стипендию Универси¬
тета Джона Хопкинса в Балтиморе для внештатной профессуры на
!939/4° академический год. Однако Канторовичу удалось добить¬
ся перевода данной стипендии для работы в другом университете, в
Беркли в Калифорнии, после того как он получил оттуда приглаше¬
1 Если автор имеет в виду время между коронациями императоров, тогда
междуцарствие продлилось до лета 1312 г., когда был коронован первый после
Фридриха II император Генрих VII, бывший королем Германии с 1308 г. К его
поддержке активно призывал Данте. Бескоролевье в Германии продлилось на¬
много меньше — с 1254 по 1273 г.
2 Крупнейший германский институт по изучению истории Средних веков и
изданию источников по медиевистике.
734
ние вести занятия в течение года как visiting professor. В последую¬
щие годы он был в Беркли доцентом, но никогда не мог рассчитывать
на срок более чем год, пока наконец в 1945 г. на получил место про¬
фессора истории Средних веков.
О первом своем семестре в Беркли в 1939 г. Канторович расска¬
зывал в письме Вильгельму Штайну. Веселый тон его соответствует
тогдашнему отношению к жизни, то есть настроению человека, кото¬
рый вновь смог выбраться из беды.
«...Лишь с тех пор, как я здесь на Западе, я впервые чувствую себя
свободно и совершенно как дома, без какой бы то ни было тоски по
Европе, не считая чисто человеческих привязанностей. И здесь уже
не „Америка"; это какое-то XVII столетие, Испания или Средиземно¬
морье, но с китайским оттенком, необычайно привлекательное...
а жизнь идет здесь с неаполитанской легкостью благодаря боже¬
ственному климату... Мило и то, что есть в студентах что-то такое
светлое, с чем мы едва ли сталкивались. Они совершенно ничем не
отягощены, полнейшие язычники, лишь очень немногие из них хотя
бы крещены, что здесь не вполне принято, а вследствие этого лише¬
ны какого-либо недовольства, а скорее, дышат полной грудью, они
получают удовольствие от учебы тому, что их радует, да и вообще
проявляют радость всем телом, зверски любознательны — и такая
смесь меня необычайно забавляет, и где-то очень глубоко в утробе
беспрерывно играет какая-то жилка, так что я всегда доволен, входя
в аудиторию, или когда разговариваю с детьми (Канторович назы¬
вал так студентов. — Э. Г.), которые не имеют ни малейших позна¬
ний, имея такие пробелы, которые мы и представить себе не могли.
Так что тут на самом деле — беспрерывная игра с людьми, книгами и
идеями, причем все одновременно кажется и очень древним, и вечно
юным. Все это очень примечательно и для меня полно нового опыта
с новой породой людей. Не думаю, что хоть что-нибудь меня может
отсюда оторвать, я уступил бы только силе».
И в этой последней фразе было нечто невольно пророческое, ведь
через и лет Канторович и действительно уступил давлению универ¬
ситетской бюрократии. В 1949 г., во времена маккартизма, она потре¬
бовала от профессуры принести особую присягу в лояльности и под¬
твердить, что она не склонна к коммунизму и не поддерживает его.
Канторович и группа из примерно двадцати его соратников усмотре¬
ли в этом требовании, вне зависимости от его конкретного полити¬
ческого содержания, фундаментальное ограничение академической
свободы, ограничение, которое весьма напоминало им аналогичные
меры национал-социалистов и фашистов. Поэтому они отказались
735
принести эту присягу. Эта очень напряженная и требовавшая массы
сил борьба, которую пришлось вести всеми полемически-литератур-
ными и юридическими средствами, а также важная роль, которую
при этом играл Канторович, до сих пор еще, к сожалению, крайне
поверхностно исследована и описана.
Как и другие отказавшиеся давать присягу, Канторович был уво¬
лен, то есть уступил силе. И хотя позднее постановлением суда выс¬
шей инстанции он был восстановлен в должности, январе 1951 г. при¬
нял очень почетное приглашение в Принстон, в Institute for Advanced
Study.1 И этот зов явно не последовал бы, если бы не его столь муже¬
ственное и безоговорочное участие в борьбе за академическую свобо¬
ду и демократические права в Беркли.
Для Эрнста Канторовича вызов в этот институт означал, что он
теперь свободен от обязанностей преподавателя, а потому может
целиком отдаться своим исследованиям — в уникальной атмосфере
Принстона и в обществе таких крупных ученых, как Эрвин Паноф-
ски, который быстро стал его другом, Альберт Эйнштейн, Джон фон
Нейман, Роберт Оппенгеймер и другие.
В письме директору института Роберту Оппенгеймеру в январе 1951 г.
Канторович писал, что за счет этого назначения ему открылись новые
перспективы жизни как ученого и, что ему кажется почти невероятным,
то, что в будущем он уже не обязан будет прерывать свою работу ради
лекций и семинаров. Теперь он сможет успешно завершить все свои
проекты и затем вновь, словно юный путешественник, отправиться в
огромный океан исторических проблем (“...that I shall be able to finish all
my unfinished studies and sail, once more, freely and like a young adventurer
on that vast ocean of historical problems...”). Весьма примечательный путь,
проделанный эмигрировавшим немцем: от «маргинала без должности
и привилегий» в 1930 г. до члена блестящего международного научного
сообщества Института перспективных исследований.
Тот, кто занимается биографией Эрнста Канторовича, сталкива¬
ется с вопросом о том, какую роль сыграл опыт встречи с Масте¬
ром в его позднейшие, уже американские годы. Можно лишь строить
предположения об этом, ведь историк почти не разговаривал с амери¬
канскими друзьями о своих отношениях с Георге, так что, как прави¬
ло, полагали, что на этом этапе его биографии важнейшее значение
Институт перспективных исследований.
для него играли иные ориентиры. На вопрос о том, насколько Кан¬
торович был принят и понят американским академическим сообще¬
ством в 1940—1950-х гг., как и вообще кружок Георге, ответил аме¬
риканский медиевист Роберт Л. Бенсон, ученик и некогда ассистент
Канторовича, в интервью 1992 г.: «В целом кружок Георге вплоть до
недавнего времени получал очень плохие отзывы в Америке. Была
лишь горстка германистов, которые в этом разбирались. И то, что
можно было прочесть о кружке Георге у американских историков,
было, как правило, негативным. Членов кружка полагали предте¬
чами, а то и провозвестниками национал-социализма или даже его
„художественным крылом" или чем-то подобным. Поэтому мне было
вполне ясно, почему Канторович не разговаривал с американцами
о том опыте, что приобрел в кружке Георге. Далеко не у всех амери¬
канских друзей он смог встретить в этом понимание».
На описанном Робертом Л. Бенсоном фоне становится более по¬
нятным недавно обнаруженное письмо 1954 года Эрнста Канторови¬
ча Роберту Бёрингеру (1884—1974), другу, хранившему наследие Ге¬
орге. Канторович писал из Принстона: «Возможно, менее чем другие
я имел и искал возможности высказаться на тему Штефана Георге.
Однако едва ли был хоть один день, когда я не осознавал, что все, что
я вообще смог сделать, подпитывалось из одного источника, и что ис¬
точник этот и спустя 20 лет все еще бьет ключом. По сравнению с той
неодолимой силой, что исходит от него, все прямые заявления эфе¬
мерны. И это Вы чувствуете так же, как и я». Это письмо Канторович
написал в возрасте 59 лет.
К сожалению, не сохранилось никаких свидетельств самого Геор¬
ге, где он описывал бы свои отношения с Канторовичем. Известно
лишь, что поэт очень часто, то есть охотно, останавливался в доме
Канторовича. Должно быть, он высоко ценил его как личность и как
ученого — да и вообще очевидно сильное доверие к нему. Об этом
узнали из письма, которое написал в 1956 г. Канторович одному из
его старых друзей. С легкой иронией там говорится, что «как и перед
любым камердинером, передо мной Мастер и не думал играть ника¬
ких ролей, что ему было, конечно, удобно и придавало легкость в от¬
ношениях, что мне, естественно, закрывало некоторые из его граней,
зато ему облегчало ежедневно совместное пребывание».
Данная фраза выявляет двойственный аспект, в котором предста¬
ет Штефан Георге в критической и мемуарной литературе его кружка:
порой он был торжественным, священнодействовал, царственно снис¬
ходил, так что как-то Макс Вебер, обыгрывая одну из марок баварско¬
го пива, называл его «Посвящающий Штефан», но затем опять стано-
737
вился непринужденно веселым, любезным без всякой наигранности.
Канторович описывал процесс превращения из одного состояния
в другое с ошеломляющей открытостью: «Я был часто удивлен — и мы
обменивались сразу серией взглядов, — как он вдруг начинал играть
перед очередным визитером совсем иную роль, которой я затем на¬
чинал в точности подыгрывать ему, так что мы оба еще потом изрядно
наслаждались тем, что обсуждали детали прошедшего посещения».
И этот фрагмент письма следовало бы лишний раз иметь в виду, раз¬
мышляя о доле комедиантства у «священнодействовавшего» Георге.
И если Мастер и после смерти сохранил центральное экзистенци¬
альное значение для Канторовича, то все же от некоторых других чле¬
нов былого кружка Георге он в послевоенное время держался на изряд¬
ном расстоянии. С якобы уцелевшим «помолодевшим государством» он
не желал иметь ничего общего, а у ряда бывших учеников Георге он диа¬
гностировал, довольно горько, «окаменевшую ортодоксию». Очевидно,
что бывший боец фрайкоров и член элитарного кружка времен Веймар¬
ской республики пережил в демократической Америке принципиаль¬
ную политическую перемену. По словам Роберта Л. Бенсона, он более
симпатизировал Демократической партии, нежели Республиканской, и
выказывал явную симпатию борьбе за гражданские права.
Эрнст Канторович и в Америке оставался необычным и заво¬
раживающим явлением — один из его учеников описывал его как
«факультет из одного человека» огромной научной привлекательно¬
сти. На его лекциях в Калифорнии теснились писатели, поэты, линг¬
висты, экономисты, художники и юристы. Роберт Л. Бенсон писал:
«Джек Спайсер, поэт, которым я восхищался, „открыл" Канторовича,
так что он предложил мне как-нибудь послушать этого удивительно¬
го человека. Я немедленно присоединился к нему. Канторович гово¬
рил на таком интеллектуальном уровне, которого я еще не встречал
у профессоров. Он не просто был умнее и образованнее, чем любые
другие, — но более всего его отличала универсальная гуманистиче¬
ская перспектива, которой прочие профессора не обладали».
В 1946 г. в Беркли вышла книга «Lauder Regie. Исследование ли¬
тургической аккламации и восхваления правителя в Средневековье».
Это была дописанная английская версия его немецкой рукописи, ко¬
торую он окончил еще до своего бегства из Германии. Канторович в
этой работе исследовал здравицы и литании властителям от антич¬
ности и Средневековья до современности. Laudes regiae — литаниче-
ские антифонии, которые поют на коронациях или во время главных
церковных праздничных служб в честь монарха, и с течением сто¬
летий они были восприняты и варьированы другими властителями,
П$
епископами и папами. В этих адаптациях и вариациях отразились
различные представления о правителе и о государстве вообще. И тем,
что Канторович «вник в происхождение и вариации литургических
формул, он словно по волшебной лозе прошел через эти на первый
взгляд монотонные и все же очень многозначные традиции, столь же
тщательно проследив, откуда и почему они когда-либо появились,
какие политические и духовные перемены запечатлели в себе». Вот
так охарактеризовал Герберт Грундманн (1902—1970) в «Хисторише
цайтшрифт» в 1959 г. исследование Канторовича, этим описав ту ба¬
зовую черту, что свойственна почти всем научным штудиям, что соз¬
дал этот автор в Беркли и Принстоне.
Успех его последней работы — «Два тела короля. Исследование
средневековой политической теологии» (1957) — заложило основу
международной славы автора. Переводы на французский, итальян¬
ский, испанский и, наконец, на немецкий задокументировали, что
автор вновь смог достучаться до «не только ученых кругов», хотя
книга, на первый взгляд, казалась «позитивистской антитезой» к его
столь увлекательной работе молодых лет. Прекрасное немецкое из¬
дание книги «Два теля короля» (1992) в льняном переплете, с вдох¬
новенным предисловием Йозефа Флеккенштайна и прекрасными
иллюстрациями стало достойным знаком почтения к Канторовичу со
стороны издательства.
Слава книги о Фридрихе, которая и сегодня остается одной из
важнейших монографий об императорах династии Штауфенов, со¬
хранилась и после 1945 г. Читатели, проигравшие эту войну, изда¬
тели, поклонники таланта Георге и Канторовича осаждали автора
просьбами разрешить ее переиздание. Поначалу он отказывался.
Эдгар Залин (1892—1974), знакомый с Канторовичем еще с гейдель¬
бергских времен, писал, что в 1952 г. он сказал, что «книга, которая
написана в полном соответствии с энтузиазмом 20-х гг., со всеми ее
надеждами на победу „Тайной Германии" и на обновление немецко¬
го народа с помощью обращения его взора на величайшего из им¬
ператоров, — эта книга сегодня будет не к месту и, возможно, даже
разбудила бы уже отошедший в прошлое национализм».
Однако настойчивость Урсулы Кюппер, владелицы издательства
«Гельмут Кюппер» (а ранее «Георг Бонди»), все же привела к тому,
что Эрнст Канторович наконец согласился на переиздание — не счи¬
тая того самого «предварительного замечания» — основного и до-
, полнительного томов. Они вышли в 1963 г.
П9
Последовало примечательное продолжение этой истории. Док¬
тор Ганс Шпайдель, тогда генерал в структурах НАТО, а некогда на¬
чальник штаба фельдмаршала Роммеля и участник Сопротивления,
написал Эрнсту Канторовичу, что рад новому изданию книги. Кан¬
торович, который со славными страницами прошлой биографии
Шпайделя был в общем-то не знаком,1 в своем письме издательнице
негодовал: «Разумеется, это именно тот слой, от которого я так долго
и с отвращением старался держаться подальше. Следовало бы и далее
держать в забвении книгу, лежащую у Гиммлера на ночном столи¬
ке, которую Геринг дарил Муссолини с посвятительной надписью...
Возможно, к счастью повешенный тем временем господин Эйхман
тоже был бы рад (хотя я и не хотел бы смешивать все это в одном
котле), как раз из-за таких оваций я так долго медлил, но, очевидно,
недостаточно долго. Однако Вы с этим ничего поделать не можете.
Я опять-таки хотел бы избежать видимости отхода от прошлого в этом
кружке, а потому я сам усадил себя между двух стульев».
И в этом крике ужаса пробивается некоторая часть той централь¬
ной политической проблематики не столько книги, сколько кружка
Георге, о чем здесь далее нет возможности рассуждать. Эрих фон Ка-
лер полагал, что «движение Георге в его сокровеннейшей сути было
диаметрально противоположно национал-социализму». Эрнст Кан¬
торович явно с этим согласился бы. Однако дискуссия по данному
вопросу и сегодня еще не завершена.
Кстати, Канторович весьма любезно ответил генералу. Он пере¬
слал вместе с его письмом копию своей статьи «Gods in Uniform».1 2
Эрнсту Канторовичу не удалось застать в целом благожелатель¬
ный прием нового издания в Германии, без всякого «сданного в ан¬
тиквариат национализма». Он умер в Принстоне 9 сентября 1963 г.
Прах его был развеян над Карибским морем.
1 Ганс Шпайдель (1897—1984), генерал-лейтенант вермахта. Профессио¬
нальный историк, генштабист, служил на различных фронтах Второй мировой
войны, после провала попытки переворота 20 июля 1944 г. по результатам след¬
ствия в отношении Роммеля, а затем Клюге 7 сентября того же года был аресто¬
ван, однако не судим. Провел в заключении оставшиеся месяцы существования
Третьего рейха. В 1957—1963 гг. был командующим объединенными сухопутны¬
ми силами НАТО в Центральной Европе. Преподавал военную историю и публи¬
ковал исследования.
2 «Боги в мундирах» (англ.). В1988 г. вышла расширенная версия этой рабо¬
ты о королях Западной Европы на немецком языке.
Л . В. Ланник
■pOCACCAOOUC
переводчика
Может показаться сомнительной необходимость небольшого по¬
слесловия после, казалось бы, достаточно подробного биографиче¬
ского экскурса и анализа творчества и взглядов Канторовича автор¬
ства специалиста, защитившего в 1981 г. диссертацию о медиевисте
и его роли в кружке Георге, которая заложила основу историографии
о наследии великого медиевиста. Однако разительный контраст меж¬
ду развиваемыми в масштабном труде автора идеями и убеждениями
и последующими попытками его друга интерпретировать последние
в желательном для иной эпохи и страны духе заставляет задуматься
о корректности предлагаемого переноса желаемого и демонстрируе¬
мого на действительное.
Нет смысла опровергать подробности биографии и интеллек¬
туальной эволюции Канторовича на основе отобранных автором
послесловия источников, хотя это отнюдь не исключает возможно¬
сти, если не неизбежности, тенденциозного отбора представленного
выше биографического материала. Исходя из ряда не всегда очевид¬
ных соображений, в своем очерке Экхарт Грюневальд умолчал о мно¬
гих важнейших обстоятельствах жизни Канторовича, которые заста¬
вили бы иначе взглянуть на многие упоминаемые тонкие материи.
Это вызвало необходимость ряда комментариев к столь обширному
послесловию, хотя основной их целью было уточнение, а не полеми¬
ка. Так, например, бросается в глаза крайне поспешное описание во¬
енной карьеры Канторовича, хотя его участие в Великой войне и по¬
слевоенном взрыве насилия столь важно для всей его последующей
идейно-политической эволюции, что этому следовало бы уделить по
меньшей мере столько же внимания, сколько и влиянию особенно¬
стей родного города Позен, а также судьбе немецкого и восточного
еврейства. Более того, именно этот этап становления автора «Фрид¬
риха Второго» обязывал придать ему значение в контексте подроб¬
но рассмотренного будущего участия медиевиста в кружке Штефана
Георге. В конце концов, факт участия в войне, а тем более опыт бра¬
тоубийственных боев в составе фрайкоров не просто продлил пребы¬
вание Канторовича на преподавательской кафедре после прихода
к власти нацистов, но и выгодно отличал его — в самых разных отно¬
743
шениях — от невоевавшего Й. Геббельса, что Грюневальд подчерки¬
вает в ином контексте и без соответствующих выводов в адрес своего
героя. Виной тому общее стремление вычеркнуть военные страницы
биографии немцев соответствующих поколений, часто выходящее за
пределы уместного и правдоподобного, особенно в отношении со¬
бытий столетней давности, забвение которых и без того развивается
стремительными темпами.
Но даже ряд явных «зон умолчания» в статье автора послесло¬
вия к современному немецкому изданию вполне можно допустить
с учетом благих устремлений к современного типа корректности
и общего намерения подчеркнуть заслуги выдающегося медиеви¬
ста без максимально точного портретирования его личности. Эти
оговорки, однако, совершенно не отменяют необходимости крити¬
чески отнестись к ряду сделанных автором послесловия выводов,
которые в ряде случаев далеко не бесспорны даже с логической точ¬
ки зрения либо представляются — при опоре на приводимые ци¬
таты — несколько более однослойными по качеству, чем следовало
бы. Особенно после данного выше самим Канторовичем блестящего
образца, как надо уметь вычленять из политизированной полемики
и текстов любого уровня истинные настроения и желания их созда¬
телей.
Поведав о схватке «маргинала» Канторовича с профессионала-
ми-позитивистами в поздние годы Веймарской республики, Грюне¬
вальд подчеркивает важность исследования мифа в наследии своего
героя. Это заставляет еще раз усомниться в выводе относительно глу¬
бокого идейного перерождения автора биографии Фридриха II Го-
генштауфена, якобы состоявшегося не позднее 1940-х гг. Ведь в слу¬
чае полного разочарования в прежнем подходе, базировавшемся на
сильнейшем идеологическом заряде кружка Георге, Канторович был
бы попросту не способен продолжить те исследования, что принесли
ему к концу 1950-х гг. всемирную известность. Тогда он должен был
бы отказаться от столь удачно, как было выше отмечено, «целиком
заброшенного невода», что крайне маловероятно. Ни один историк,
литературовед, философ никогда не пойдет на полное забвение от¬
крывшихся ему идейных глубин и культурного наследия, пусть и са¬
мого специфического. При всем диапазоне допустимого в оценочных
суждениях, с тезисом о том, что «Два тела короля» могли показаться
«позитивистской антитезой» к биографии «Фридриха Гогенштауфе-
на», нельзя согласиться даже частично. Книгу на такую тему и с та¬
ким подходом позитивист попросту не смог бы вообразить в своем
плане работ. Попытки исследовать мифологическое теми, кто отно¬
744
сится к самому явлению мифа сугубо реалистически, никогда не под¬
нимаются над рамками памфлетистики. Допустить паллиативную
версию о полном политическом перерождении при явной невозмож¬
ности совершенного переворота в идейно-методологическом плане
как историка-медиевиста едва ли возможно. Подобное раздвоение
личности между разными эпохами и парадигмами несовместимо
с душевным здоровьем.
Было бы странно полагать, что лишившийся родины (и в из¬
вестной степени — не раз) Канторович не пережил глубокую травму
и не был вынужден многое переосмыслить. Более того, разумеет¬
ся, он так или иначе признавался в этом собеседникам, что с такой
настойчивостью демонстрирует Грюневальд на основе имеющихся
статей специалистов, обратившихся к исследованию наследия вели¬
кого медиевиста. Однако избранные цитаты из бесед следует вос¬
принимать с осторожностью. Как и всегда в таких случаях, степени,
истинной направленности и философских результатов транслиру¬
емых вовне перемен в былых идейных воззрениях, кроме самого
лица, ими затронутого, не знает никто и никогда. Никакие хорошо
подобранные пассажи из переписки или фразы в разговорах не мо¬
гут претендовать на точное отражение намерений и оценок их авто¬
ра. Сам Канторович смог блестяще показать это даже на скудном —
в сравнении с современными архивными грудами — средневековом
материале, например анализируя полемику римских понтификов
с Фридрихом И. Именно эта мысль проводится в приводимой Грю¬
невальдом и крайне показательной фразе его героя, которой сам
автор послесловия придает серьезное значение, однако едва ли
сполна относит ее смысл к своим построениям: «...ведь за счет столь
масштабных выдержек из источников никогда не удавалось дока¬
зать самое главное: то есть базовую концепцию... и как результат ее —
историческую картину».
Настойчивое стремление обнаружить и подчеркнуть желаемое
раскаяние в былом (?) немецком национализме, даже самого мета¬
физического духа, приписать в приступе неуместной адвокатуры не¬
кое «прозрение» тем, кого стремятся очистить от нередко надуман¬
ной сопричастности к нацистам, сказалось на изучении не только
первой половины жизни Канторовича, но и финала его биографии.
Не из-за этого ли упорного акцентирования на его считающимися
постыдными увлечениях идеями Георге так и остались не исследо¬
ванными — что верно подмечает Грюневальд — выступления Канто¬
ровича против притеснения академических свобод в США? Может
быть, исследователям его творчества следовало иметь в виду прин¬
745
ципиальное неприятие великим немецким медиевистом любой по¬
литической примитивизации интеллектуального сообщества безот¬
носительно страны и эпохи?
Далее Грюневальд приводит целый ряд доказательств тому, что
в отношении Канторовича к Георге с годами ничего не измени¬
лось. И это не следствие лишь сентиментальных воспоминаний о мо¬
лодости. Ведь иначе не было бы столь упорного нежелания говорить с
американскими собеседниками на такие темы... Никакого духовного
перерождения Канторовича не состоялось и после 20-30 лет жизни
в США, но то, что нюансы его идейно-политической позиции не мо¬
гут и не захотят понять те, для кого все правые и виноватые извест¬
ны заранее, он понимал прекрасно. Будь для него идеи Георге лишь
пройденным этапом, ошибками молодости, великий медиевист
смог бы без особенных затруднений и даже с большим успехом
рассуждать о допущенных глупостях и наивных заблуждениях. Так
в 1950—1960-е гг. поступали многие из германских интеллектуалов,
торопясь загладить грех былых симпатий если не к нацизму, то к пра¬
воконсервативным их союзникам. Дистанцирование же Канторови¬
ча от эпигонов Мастера доказывает лишь нежелание иметь дело с
лжеапостолами, но не разочарование в самом учении.
Тот факт, что в 1963 г. при долгожданном переиздании «Фридри¬
ха Второго» его автор вычеркнул предуведомление о «тайной Герма¬
нии», доказывает отнюдь не идейное его перерождение или разрыв с
некогда исповедуемыми взглядами, а лишь то, что за годы эмиграции
бывший ученик Георге научился не выставлять сокровенное напоказ
и вовсе не желал скороспелых выводов и обвинений. Едва ли он мог
забыть евангельскую рекомендацию о метании бисера... Кроме того,
в отличие от тех, кто и в 1960-х гг. смешивал романтический эстетизм
с политикой, он вовсе не желал прослыть принципиальным антиреа¬
листом. В 1963 г. напоминать о «тайной Германии» в боннской ФРГ
было уже некому. Канторович был в этом совершенно прав, что видно
по тому, что, несмотря на выход в 1964 г. нового немецкого издания
«Фридриха Второго» с предисловием Э. Кал ера, пробуждение актив¬
ного интереса в Германии к великому медиевисту последовало почти
через двадцать лет, и даже перевод на немецкий его «Двух тел коро¬
ля» вышел лишь в 1990 г. До сих пор англоязычная историография
трудов Канторовича существенно преобладает над немецкоязычной,
что вызвано не только общим доминированием англофонии, но и
безусловной недооценкой работ медиевиста германского периода.
Все это мог наблюдать или с высокой вероятностью предвидеть на
склоне лет Канторович, отличавшийся необычайно высоким реализ¬
746
мом в оценках окружающей действительности, что хорошо видно по
его цитируемым письмам, особенно издателю.
Таким же политическим реализмом, особенно по личному опы¬
ту маккартистской «охоты на ведьм», объясняются и симпатии, если
они действительно были, Канторовича к Демократической партии
США. Едва ли в 1950-1960-х гг. можно было ожидать от не без тру¬
да вернувшегося к академической карьере немолодого эмигранта из
Германии иных предпочтений. Несмотря на попытку Грюневальда
убедить читателей в том, что Канторович весьма успешно натурали¬
зовался на новой родине, причем именно в профессиональном плане,
следует еще раз подчеркнуть, что важнейший этап к будущему три¬
умфу в виде книги «Два тела короля», то есть исследование «Laudes
Regiae», вышло на основе той работы, которую Канторович вел в Гер¬
мании, что упомянул и автор послесловия. Но этот тезис нуждается
в развитии, от которого Грюневальд уклонился, ведь и последующие
исследования Канторовича были очевидно развитием и обработ¬
кой — спустя более десятилетия непростой преподавательской ка¬
рьеры — интенсивно исследуемого и набираемого еще в 1930-х гг.
материала, чем автор «Фридриха Второго» сумел заниматься даже в
условиях доставшейся нацистам Германии. Поэтому, хотя «Два тела
короля» вышли на английском языке, нет достаточных оснований
полагать эту работу ученого результатом в основном или только аме¬
риканского этапа жизни, не отличавшегося, по понятным причинам,
напряженной работой в архивах. Особый интерес представляет во¬
прос и о том, на каком языке были написаны черновики этой и дру¬
гих поздних работ медиевиста, хотя при его задатках полиглота (под
стать любимому герою-Штауфену) это, на первый взгляд, и не столь
важно.
При аргументировании версии о сохранении у Канторовича его
прежних идейных воззрений, пусть и с неизбежными следами перене¬
сенных трагедий, возникает вопрос: а почему же тогда адепт «тайной
Германии» не вернулся из США в образовавшуюся в 1949 г. ФРГ, что
было бы естественным для истого немецкого националиста? Однако
и здесь ответ дает приведенная Грюневальдом цитата о нежелании
автора «Фридриха Второго» будить отошедший в прошлое национа¬
лизм. Нет никаких сомнений, что зрелища с трудом оправляющейся
от разрушений, рассеченной надвое, лишенной политической субъ-
ектности и зараженной бесконечным комплексом вины и вечными
оправданиями Родины Канторович попросту не выдержал бы. Так что
решение остаться в США и не пытаться войта в ту реку, которой давно
нет, вполне логично именно с точки зрения стойкой преемственно¬
747
сти к былым пылким мечтаниям о великой Германии. Очевидно, что
не знавший до 45 лет бедности и существенных бытовых затруднений
ученый, сделавший чрезвычайно быструю по меркам германского
академического сообщества карьеру, с огромным трудом переносил
зыбкость эмигрантского бытия. Не без труда обретенная к 50 годам,
а то и после 55 лет возможность столь же последовательно занимать¬
ся академическими исследованиями, как и в 25—35-летнем возрасте
в Веймарской республике, была ему, безусловно, дорога. Рисковать
реэмиграцией в ФРГ, где ему наверняка пришлось бы отбиваться от
бесконечных нападок очередных разоблачителей «идейных предтеч»
или от визитов навязчивых неонационалистических энтузиастов, а об
университетской кафедре нечего было и мечтать, Канторович не стал.
Даже после триумфа его финальной работы, вышедшей в 1957 г., на
седьмом десятке, еще раз радикально менять обстановку было дей¬
ствительно рискованной авантюрой.
Наконец, даже финальный сюжет послесловия — с позитивной
реакцией генерала Шпайделя на выход книги — вовсе не убеждает
в базовом тезисе Грюневальда. Разумеется, испытывавший вполне
логичные и небеспочвенные подозрения в возможности очередной
«охоты на ведьм» Канторович очень опасался того, что его и теперь,
спустя 30 лет после прихода нацистов к власти, поймут еще более
превратно, нежели некогда обошлись с идеями о сокровенной Гер¬
мании, Третьем рейхе и пробуждении немецкого народа последова¬
тели Гитлера, воспринявшие из них только то и так, как им было
доступно. Очевидно, что на произнесение жарких отповедей, как
в 1933—1934 гг., у почти 70-летнего Канторовича уже не было ни
сил, ни желания. Да и на обструкции преподавателям студенчество
1960-х гг. оказалось, как известно, не менее щедро, чем германская
молодежь 1930-х. В напряженной схватке за возможность финанси¬
ровать чисто академическую карьеру Канторович к концу жизни не
раз сталкивался с попытками избавиться от него как опасного кон¬
курента с помощью надуманных политических обвинений.
Вполне вероятно, что пожилой медиевист, может быть, слишком
точно отмерив, сколько ему осталось жить на свете, и согласился на
переиздание. Это еще раз доказывает, что он стремился не отречься
от прежних идей, а — пусть и крайне рискованно, из последних сил —
попробовал явить их миру еще раз, в надежде, что они не будут без¬
думно ошельмованы. Не желая «сидеть между двух стульев», Канто¬
рович отказывался отрекаться от прошлого и оказался все-таки готов
к тому, чтобы подавить хотя бы некоторые из своих опасений. Имен¬
но поэтому, а едва ли из излишней вежливости, он — и после стара¬
74$
тельно цитируемого возмущенного письма издательнице — вполне
любезно ответил Шпайделю на его послание, возможно, принимая
тот факт, что истинные его читатели вполне могут быть среди быв¬
ших генералов вермахта, столь удачно нашедших себя в новой, «се¬
вероатлантической», Германии. Благодаря усилиям Грюневальда
и посланная Шпайделю Канторовичем работа «Боги в мундирах»,
и ряд других статей были опубликованы на немецком языке к концу
1990-х гг. К этому моменту попытки уличить Канторовича в покро¬
вительстве (!) ему нацистов (например, не менее известным колле-
гой-медиевистом Н. Кантором) еще не стихли, что еще раз заставляет
оценить его опасения даже на склоне лет, спустя два десятилетия по¬
сле краха Третьего рейха.
Таким образом, автор послесловия, ссылаясь на высказывания
самого Канторовича, упорно стремился убедить, что великий медие¬
вист полагал чуть ли не все основные результаты первого крупного
своего труда (как, видимо, и всех, написанных в Веймарской Герма¬
нии, и всех, несущих на себе явный отпечаток влияния кружка Геор¬
ге) неактуальными. Однако — даже без подробного анализа причин
таких самокритичных высказываний Канторовича, которые теперь
достаточно сложно верифицировать, — простое сопоставление его
«Фридриха Второго» с всемирно известной работой «Два тела коро¬
ля» доказывает, что это не так. Многое из блестяще осмысленного и
изложенного на громадном материале, составившем контекст био¬
графии Гогенштауфена, без труда обнаруживается в работах ее ав¬
тора уже американского периода. Более того, крайне сомнительно,
чтобы последующий успех Канторовича, произведшего своего рода
революцию в некоторых отраслях медиевистики, был бы возможен
без его догадок, умозаключений и вердиктов, вынесенных в том
труде, от которого он якобы столь категорически дистанцировался.
Преемственность не просто материала, а именно подхода к нему,
масштаб заложенных еще в конце 1920-х гг. концепций в принци¬
пиально новом понимании духовного мира Высокого Средневеко¬
вья очевидны. Достаточно ознакомиться с рассуждениями молодого
Канторовича о Мельфийских конституциях, о становлении новых
культурных стилей, особенно в скульптуре, о соотношении культа
императора и культа Спасителя, о выстраивании новой иерархии
образов власти и т. д.
Разумеется, Канторович не мог, да и не стремился к тому, чтобы
избежать естественного для всякого биографа увлечения его геро¬
ем. Поэтому его настойчивые усилия по слиянию воедино наследия
Гогенштауфена и Данте, его пронзительные указания на истинные
749
корни ряда крупных явлений в мировой истории, восходящие якобы
именно и только к Фридриху II, могут показаться преувеличенными.
Однако даже если считать, что автор приравнивал потенциальный
вклад к вполне состоявшемуся, а определенную схожесть в интен¬
циях и взглядах — к прямому авторству, наделяя на этом основании
статусом предтечи того или иного из интеллектуальных достижений,
в логике и широчайшей эрудиции ему не откажешь. И здесь можно
не просто согласиться с Грюневальдом, но и пойти дальше его сдер¬
жанных комплиментов. Труд Канторовича не просто не устарел, он —
при ненулевых шансах на расширение и переоткрытие Источниковой
базы — еще может получить новые блестящие подтверждения, если,
конечно, будет избавлен от политических предубеждений его совре¬
менных читателей.
Общее впечатление от столь масштабного явления в мировой ме¬
диевистике может и должно складываться не только при учете очень
осязаемого в тексте по истории Средних веков идейно-политического
фона Веймарской Германии, но и в связи с общей ситуацией с отече¬
ственной историографией эпохи Фридриха II. Отдельные блестящие
исследования как советского, так и постсоветского периода, сочета¬
лись с многолетними усилиями по снабжению русскоязычного чита¬
теля переводами биографий великого Гогенштауфена, к сожалению,
лишь базового уровня, но с претензией на критику труда Канторови¬
ча. Однако по-настоящему обширным корпус имевшихся до сих пор
в распоряжении книг на русском языке по истории Священной Рим¬
ской империи первой половины XIII столетия не назовешь. Более
того, очень многое из того, что предлагалось вниманию любителей
медиевистики, а то и профессионалов, зачастую было лишь переска¬
зом труда Канторовича, однако иного уровня и стиля, нежели ориги¬
нал. Сказывалось и то, что по сложившейся неутешительной тради¬
ции, общее направление проводившихся исследований оказывалось
определено «базовым» иностранным языком того или иного спе¬
циалиста, ориентировавшегося на соответственно англо-, франко-,
итало-, но далеко не всегда немецкоязычную историографию. Бла¬
годаря этому обыкновению необходимый для любого исследования
по данной эпохе «Фридрих Второй» зачастую оказывался воспринят
посредством уже двойного, германо-романо-славянского, перево¬
да со всеми его эффектами.1 Не обошлось и без современной конъ¬
1 Перевод с немецкого на английский по эффекту искажений приближается
к германо-романскому переводу, по меньшей мере из-за особенностей лексики
английского языка.
750
юнктуры популярных направлений, заложенной частично самим
Канторовичем: культурные, семантические, имагологические аспек¬
ты успешно вытеснили внимание к государственно-юридическим и
военно-политическим сторонам эпохи Фридриха II Гогенштауфена.
Подробные рассуждения о достоинствах и недостатках русскоязыч¬
ной историографии и нюансах введенного в отечественный научный
оборот корпуса источников по теме следует оставить специалистам,
ограничившись здесь констатацией, что перевод «Фридриха Второ¬
го» Эрнста Канторовича долго оставался неоплаченным долгом оте¬
чественной медиевистики своему великому коллеге из Германии
(а затем США). Еще более специальной миссией, ориентированной
на узкий круг специалистов, смог бы стать перевод и дополнительно¬
го тома к работе о Фридрихе, что можно было бы приветствовать как
один из главных результатов данного издания.
Перевод осуществлен по новейшему, пятому, изданию этой кни¬
ги, подготовленному в 1998 г. Оно было переиздано без изменений
в 2019 г. и, вероятно, еще не раз увидит свет в ближайшем будущем
ввиду явной безальтернативности этого труда, в том числе в немец¬
коязычном пространстве. Огромная эрудиция и широкое полотно,
представленное Канторовичем в интерьере сразу нескольких эпох,
включая Веймарскую республику, вывели работу над текстом далеко
за рамки перевода монографии медиевиста. Общий эпический и ро¬
мантический пафос рассуждений и системы аллюзий автора нужда¬
ется в наличии соответствующей традиции, в том числе поэтизиро¬
ванного перевода цитируемых произведений. Оставить их на языке
оригинала, как это делал сам Канторович, было бы едва уместно
с учетом реалий нынешней эпохи. Наличием переводчика, талантом
не уступавшего создателю оригинала и потому навсегда избавившего
русскоязычных читателей от мук восприятия подстрочника, как, на¬
пример, сделал М. Л. Лозинский относительно великого Данте, могут
похвастаться далеко не все авторы из тех, чье творчество щедро цити¬
ровал Канторович. Закрыть эту лакуну уже не историографического,
а вполне литературного характера переводчики не стремились, при
всем к тому желании.
Это же обстоятельство, то есть незавершенное становление отече¬
ственной традиции и историографии об эпохе Фридриха II, привело
к ряду трудностей и решений при переводе, которые могут вызвать
специальную дискуссию, а потому нуждаются в коротком коммен¬
тарии. При далеко не устоявшейся, а порой и вовсе отсутствующей
русскоязычной традиции передачи имен собственных при переводе
в целом стремились придерживаться общепринятой тенденции: пра-
751
вители и церковные иерархи, реже — ученые и известные лишь по
псевдонимам деятели сохранили имена без излишней национальной
окраски, а местные аристократы и иные носители активно формиро¬
вавшихся при Фридрихе, а то и благодаря ему, основных европейских
языков в переводе носят соответствующие имена без их искусствен¬
ного русифицирования и по возможности близко к тому варианту,
что избрал автор. Остается надеяться, что по мере обсуждения книги
Канторовича будет сделан еще один практический шаг к «канониче¬
ской» версии передачи имен собственных, а также некоторых топо¬
нимов, которой столь остро не хватало переводчикам.
Все перечисленные выше оговорки и комментарии ни в коей
мере не направлены на участие в открываемой таким образом ши¬
рокой дискуссии медиевистов-историков и филологов. Едва ли она
будет более уместна в России 2020-х гг. и более конструктивна, чем
на памятном съезде историков в Галле и на страницах германской
печати начала 1930-х. Данное издание было нацелено не столько на
описываемую Канторовичем эпоху в истории человеческого духа,
сколько — по меньшей мере, в равной степени — на транслируемый
им своим современникам и потомкам, окружавший его идейный
мир, хотя и на избранном для анализа историческом материале.
«Фридрих Второй» и его автор заслуживают того, чтобы ни при каких
перипетиях последующей истории выраженные выше мысли, надеж¬
ды и духовные озарения великого медиевиста не были разжалованы
потомками в конъюнктурных целях — ни в «чрезмерно мифологи¬
зированную героическую биографию», ни в «увлекательное полот¬
но» пера историка-любителя из почти забытого ныне поэтического
кружка. Лишь в целостном идейном измерении, во всех заложенных
в это произведение ипостасях, лишь как памятник в прозе не только
Фридриху II и его идеям, но и тем, кто пытался вернуть это наследие
потомкам, забывшим и примитивизировавшим его в эпоху мировых
войн, книга Эрнста Канторовича сможет занять ту нишу, что до сих
пор тщетно стремились — с ее же помощью — заполнить толкователи
и конкуренты. Есть некоторые основания полагать, что именно в России
к настоящему моменту сохраняются едва ли не наилучшие из воз¬
можных условия к восприятию и пониманию, а не снисходительному
разоблачению лучшей в мировой историографии биографии Фрид¬
риха II Гогенштауфена с ее явным веймарским акцентом.
Л. В. Ланник
Список и<Y\CHf
понятий
и ееоерафичееких
изданий
Аахен 72,80,81,92,106,109,111,179,
215, 227, 437,4бо
Аббамари Якоб бен 363, 364
Аббас Генрикус 303
Аббасиды 204
Абеляр Пьер 91
Абруццо 494,498
Абсолютизм 130, 237,324, 398,505
Абу Закарья Яхья 303
Абу Машар 374
Август 11, 12, 15, 233, 236, 238, 239,
240,257,353,397,404,442,454,
463,464,466,467,471,504,521,
522,524,528,539,573,574,577,
589, 624, 625, 628, 633
Августа 669
Августалы 26,138, 239,240,284,301,
385, 386,522,547, 557
Августин Блаженный 160, 241, 244,
257
Аверроэс 262,357,359,363,367,432
Аверса 127,158
Авессалом 463
Авиньон 350,489, боб, 698
Авиценна 262, 357, 359, 368
Авранш Генрих фон 323
Австрия 398, 402, 445, 449, 613, 636,
637, 653, 656
Аглабиды 139
Агнес Богемская 393
Адам 273, 274, Збб, 413,521,538
Адам Кремонский 376
Аделасия Сардинская 486, 686
Адмирал сицилийского флота 135,
136, 141, 185, 191, 218, 493, 5б1,
564, 595, 697
Адольф, кёльнский архиепископ 26
Адольф Голштинский 217
Адольф Нассауский 427
Азинелли Пьетро 688, 694
Айзенах 437
Академия 364
Аквавива, род 331, 333, 335, 507
Аквавива Берард 335
Аквила, город 297, 669
Аквила Рожер да 125,127,128,153
Аквилея 395, 396, 409,421,482, 615
Аквино, род 126, 217, 330, ззз, 348,
507, 671
Аквино Ландульф да 126
Аквино Мональдо да 348
Аквино Райнальд да 348,349, 352
Аквино Томмазо I да, граф Ачерра
126, 180, 191, 195,197, 219, 395,
486, 492, 692
Аквино Томмазо II да 507, 656
Аквино Якоб да 348, 349
Акра (Аккон) 98, 151, 194, 195, 199,
218,699
Аларих 29
Александр Афродисийский 367
Александр Македонский 70,112,173,
209, 220, 227, 355, 356, 363,
376, 426, 444, 480, 626
Александр III, папа римский 50, 96,
242
Александрия 134, 300, 304, 354
Алексей III, византийский импера¬
тор 18
Алифе 127
Аллегория 354, 355, 549
Алхимия 373, 383, 524
Аль-Ашраф, султан Дамаска 195,
196
Альберт Богемский 636
Альберт Великий 359, 382, 383, 432
755
Альберт, патриарх Антиохийский
409, 6о8, 609
Альбигойцы 40, 48,173
Альбрехт Австрийский, римский ко¬
роль 427
Альбрехт, архиепископ Магдебург-
ский 188
Альбрехт, герцог Саксонии 217, 695
Аль-Камиль, султан Египта 195, 196,
198-202, 204, 208, 304, 360,
361, 377, 434, 480, 572, 648,
698
Алькамо 342
«Альмагест» 374
Альмохады 17, юо, 303, 367
Альпетрагиус 358, 363
Альтавилла 650
Аль-Фараби 357
Аль-Фаргани 363
Альфонс, граф Прованса 43
Альфонсо I, король Неаполя 547
Альфонсо Кастильский 704
Альфонсо VIII Кастильский 99, юо
Аль-Ханифи 361
Амадей Савойский 655
Амальрих Лузиньян, король Кипра
192
Амальфи 133, 303
Амидеи, флорентийский род 76, 77
Амичис Рожер де 349,495, 574, 651
Ананьи 181, 182, 224, 417, 483, 593,
594
Ангельское естество 212, 214, 264,
273
Англия, англичане 16, 47, 57, 58,
71-74,77,98,181,194, 205,230,
315, 323, 340, 383, 424-426,
428,431,441,475,480,481,507,
512,516,560,564,568,571-573,
578, 580, 582-584, 586-588,
591, 614, 615, 639, 655, 668, 676,
699
Андернах 8о
Анжу 58, 308, 329, 335, 341, 346, 381,
690-693, 700
Анкона 24,150, 558, 664
Анконская марка 13, 55, 349, 501,
502, 526, 527, 555, 673, 696
Аннвайлер Марквард фон 23, 24, 32,
33, 35, 37, 39, 40, 56
Антикороли 61, 554, 652—654, 675
Антиохия 360
Антихрист 12, 13, 173, 180, 210, 414,
483, 514, 515, 518, 527, 529, 530,
533,534,5б5, 609, 6ю, 612,613,
616, 619, 622—628, 634, 636,
656, 666, 682, 685, 695, 704-
706
Античность 7, 37, 235, 237, 239, 319,
338, 355, 356, 406, 426, 454,
457, 544-546, 550-552, 589
Антоний Падуанский 413
Аньелло Рикардо да 125,127,157
Аполлон и, 151, 214, 359, 702, 704
Аппиева дорога 546,547
Апулей 355
Апулия 23,34,58,59,95,121,126,132,
141,151, 208, 217, 218, 233, 234,
301,332, ззз, 338,341,343,377,
407,422,423,451,472,483,500,
507,509,530,545,546,551,552,
555, 557, 558, 5бЗ-5б5, 568,
576, 602, 603, 609, 642, 667,
679, 689, 698, 699
Аравия 29, 209, 38о
Арагон 17, 40, 41, 44, 287, 349, 547,
561, 582
Арат 374
Ардуин, епископ Чефалу 153
Ареццо 116, 350, 696
Арий, основатель арианства 285
Ариост 201
Аристотель 36, 252, 256, 260, 262,
269, 314, 356-360, 363, Зб5,
Зб7, 376, 379-381
Арка Тита 468
Аркадий 459
Арколе 448
Арктика 380
Армения 18
756
Арнальдус, магистр 314
Арнольд, доминиканец 634, 635
Арнсберг, графы 419
Арнштайн Гебхард фон 391,434,447,
449,451, 476
Арриго Теста 350, 658, 659
Артур, король 426
Архитектура 95, 96, 131, 204, 269,
552
Ассасины 205, 206, 406, 554, 615
Ассизи 14, 524, 525, 575
Асти 65
Астрология 209, 264, 341, 357, 359,
360-364, 369, 373, 374, 425,
508, 624, 648, 657, 669, 670,
672
Астрономия 204, 264, 354, 358, 361—
ЗбЗ, 369, 373, 374, 421, 432
Атина 125, 314, 322
Атия 12
Аттила 621, 622
Аугсбург 74, 86, 155, 396, 419, 433,
450,637
Ауэ Гартман фон 89
Афины 299
Ахилл 485
Ачерно 158
Ачерра, графы 126
Бабенберги 69, 402, 445, 449, 613
Бавария 33, 66, 72, 73, 76, 8о, 88,145,
171,391,445,636,637,653,683
Багдад 195, 200, 209, 360, 630
Базель 67, 71,105, 433
Балдуин II Фландрский, император
Латинской империи 570, 602
Балеарские острова 17
Бамберг 44, 86, 90, 91, 651, 677
Баньякавалло, графы 696
Барбаросса 12, 14, 15—17, 20, 21, 23,
29, 48, 50, 73, 75, 76, 81, 82, 95,
юо, 103, и8, 119, 134, 145, 160,
161, 171, 176, 179, 180, 189, 216,
220, 236, 242, 250, 384-386,
389, 426, 442, 459, 461, 467,
469, 477, 486, 509, 579, 589,
664, 706
Бари 59,155,156,158,173,495
Барлетта 59,189, 219, 339, 491
Бартоломей Пиньятеллус 314
Бартоломео из Фоджи 551
Бату (Батый) 567
Баум Генрих 499
Беатрис Бургундская, супруга Барба¬
россы 17, 21, 86,425
Беатрис, дочь Манфреда 691
Беатрис, дочь Филиппа Швабского
21, 73, 335
Беатрис, супруга Рожера II13
Бекет Фома 315
Бела IV, король Венгрии 441, 478,
480,568
Беневент 295, 330,331,346,350,498,
499, 546, 563, 690
Бенедиктинцы 93
Берард, архиепископ Мессины 313
Бергамо 448, 451
Берехет 432
Бернард Клервоский 8о, 92, 275
Бернгард II Каринтийский 332
Бертольд Регенсбургский 422
Богохульство 132, 279, 326, 515, 517,
527, 623, 624, 626, 661
Божий суд 196, 266, 272, 620
Божья милость 64, ю8,134,163, 212,
213, 245, 262, 267, 276, 411, 508,
545, 588
Боккаччо 76, 322, 588, 589
Болгария 355, 380
Болонья 47,115, пб, 119,126,144,145,
169, 242, 268, 313, 314, 316, 321,
346,350,358,364,365,415,416,
477, 490, 491, 507, 555~557,
595, 657, 66о, 661, 687, 688,
694,697
Болонья Семпребене да 350
«Большая аллилуйя» 415—417
Бонатти Гвидо 630, 648
Бонифаций VIII 48, 261, 458, 592,
690
757
Боппард 419
Борго-Сан-Доннино 671, 672, 682
Борджиа, семейство 473, 509
Борджиа Чезаре 530, 628
Бордо 699
Ботаника 354, 373
Боэмунд Антиохийский 18
Боэмунд Тарентский 179
Боэций 355, 358, 374
Бояно 127
Брабант 77, 8о
Братство кающихся 175
Брауншвейг-Люнебург 189,429
Брахманы 368
Брейзах 68
Бреннер, перевал 66, 115, 169, 433,
491, 629,657, 697
Брешия 282, 448, 452, 477, 480, 481,
483,556,557.584, 658, 659
Бриенн Вальтер де 31,33
Бриенн Жан (Иоанн) де, титулован¬
ный король Иерусалимский
151, 217,348
Бриенн Иоланта де см. Изабелла II
Иерусалимская
Бриксен 636, 637
Бриндизи 133,151,157,181, 182, 184,
187,189,191, 192, 219, 437, 514,
558
Брут 679
Бувине 21, 77, 78,8о, 578
Буондельмонти, флорентийский род
76,77
Бургундия 17, 71, 109, 169, 173, 398,
406, 409, 410, 479, 502, 568,
656-658, 697
Буссето 631
Бэкон Роджер 383
Вазари 551,552
Вайблинги 27, 47, 72—75, 429, 430,
588
Валеты 332-336,348,349,364,507
Вальдемар, король Дании 78, 101,
102,189,559
Вальтер из Окры 312,313
Вальтер Палеарийский 24,26,32,33,
35,37,59, И8,153
Вальтер из Асколи 314
Варлаам 322
«Вверх от Павии», викариат 502,
503,508,563
Васто 558
Вегеций 355
Веймар 379
Велизарий 232
Великая хартия вольностей 58, 77,
586
Вельфы 21, 26, 27, 47, 54-62, 64, 65,
67-69, 71-79, 85, 87, in, 133,
135,171,186,189,402, 424,429,
430,554
Вена 40,334,449,450,499,500,56
Венгрия 40, Ю2,402,567, 614, 637
Венеция 91, 133, 136, 138, 153, 162,
170,184,300,391,395,396,448,
449,451,453,483,490,491,494,
497,500,501,513,555-558,571,
боо, 654,693
Вергилий 11, 29, 90, 274, 354, 355,
464,522,539, 628, 702
Вероли 149
Верона 66,115,169,391,393,406,411,
412, 415-417, 434, 447-449,
451, 479, 487, 490, 508, 604,
609,612,613,629,657,675,691
Веротерпимость 284
Версилья 502
Верчелли 476,557,594,631, 664, 673,
674,678
Веселость 70,345,385
Вестминстер 424
Ветеринарное дело 349,382
Вечность мирская 344, 354, 361, 367,
411,563,585,702
Виадагола Лючия 688
Виварий 377
Византия 12, 18, 24, 36, 73, 95, 155,
162,229,232,235,237,250,279,
298,299,316,330,344,355,357,
75$
358, 390, 396, 444, 458, 459,
535,539,542,549, 664,796
Виктория, город 669—673, 678,697
Вильгельм Голландский 654,689,698,
704
Вильгельм I Францискус 35,36
Вильгельм II Францискус 649
Вильгельм II, король Сицилии 123,358
Вимпфен 422
Виндзор 431
Виноградники 320, 321, 468, 666,
670
Винья Пьетро де 156, 272, 315—323,
349, 351, 360, 365, 410, 424,
434, 443, 4бЗ, 4б4, 4б7, 488-
490, 493, 510, 528, 537-541,
543, 548-550, 574, 595, боо,
602, 604, 609, 612, 613, 626,
645, 646, 656, 657, 679-682,
685, 686,695
Висконти, пизанский граф 509, 525,
663
Висконти Отгоне 662, 663
Витербо 22, 371, 408, 417, 502, 528,
529, 574, 601-605, 6о8, 609,
623, 655,656, 668
Витгельсбах Оттон I Рыжий фон,
пфальцграф 145
Витгельсбах Оттон VIII фон, пфаль¬
цграф 44,54
Вифлеем 13,199,526,527,537,588
Виченца 385,416,448,449,452,490,
629,630
Военное дело 18, 27,33,34,58,59,61,
64, 77, юг, 107, 130-132, 134,
136,138,141,160,188,189,195,
196, 217, 220, 221, 235, 293, 294,
299,300,315,317,327,333,350,
390, 397-399, 403, 408, 423,
438, 441, 444-448, 459, 466,
467, 470, 475, 481, 482, 490-
492,497,499,5«3,505,5Ю, 541,
556, 557,576,585,591,593,595,
609, 639, 640, 643, 657, 66о,
670, 673, 675, 676, 686, 695,
696; см. также наемники, на¬
емные рыцари
Вокулёр 71
Вольтурно 546
Вольфенбюттель Гунцелин фон 150
Вольфрам 30
Вормс 18
Время, понятие 361
Вулкан 29, 667
Выборы епископов 41,42,50,55,154,
155,157, 222,312
Высшая счетная палата 294
Вюрцбург 21, 86,419, 653, 668
Габсбург Рудольф, граф, король 67,
85,421,427,573, 693
Габсбурги 105, 136, 222, 230, 329,
402
Гален 375
Галла Плацидия 391
Гальберштадт Альбрехт фон 90
Ганза300
Ганнибал 444,573,590
Гарем 142, 327-329, 352, 362, 425,
426, 615, 672
Гарфаньяна 502, 66о
Гарцбург 75, 85
Гаэта 64,127,562
Гвальдрада 556
Гвасталла 661, 663
Гвельфы 13,76,77,326,429,482,556,
588, 631, 641-645, 658-662,
664-667, 673, 676, 679, 682,
686, 696
Гвиди, род 556
Гвидо Аретинский 374
Гвиницелли Гвидо 350
Гвискар Роберт 17
Гейдельберг 422
Генеральный викариат 502,505, 631,
656, 66о
Генеральные викарии 311, 330, 349,
350, 401, 505, 506, 508, 563,
602, 631, 638, 649, 650, 655,
686
759
Генрих Аристипп 357
Генрих Гордый 75, 76
Генрих Лев 74, 76
Генрих Мальтийский, адмирал 136,
141,148,185,191, 218
Генрих II, император 425
Генрих III, король Англии 424, 431,
586
Генрих IV, король Франции 47, 57,
345
Генрих VI, император и, 12, 14—23,
25-27, 29-33, 47. 55. 56, 61,
72,76, 98, ill, 123,161,173,180,
192, 208, 232, 236, 407, 425,
459,579,701
Генрих VII, римский король 62, 64,
108-114,159,169,170,190,345,
391-393, 396, 397, 407-409,
418-420, 422-425, 433, 447,
450,463,483, 656, 697
Генрих, герцог Лигница 567
Генрих, кёльнский схоластик 359
Генрих, король, сын Изабеллы Ан¬
глийской 507, 655, 689
Генрих, маркграф Мейсена 705
Генуя 17, 34, 65, 91, иб, 133-137,140,
160, 194, Зоо, 302, 331, 350,
394-396, 483, 486, 491, 494,
500, 501, 51З, 560-564, 571,
574, 576, 594-597, 599, боо,
боб, 614, 640, 654, 66о, 664,
697
Георгиос из Галлиполи 322
Геракл 384, 701, 706
Герардеска Гуэльфо да Доноратико
делла 525, 694
Герат 567
Герберт из Реймса (Сильвестр II)
353
Гервасий Тильберийский 47
Герман, ландграф Тюрингии 90
Германские горожане 8о, 105, 418,
478
Германские епископы 398, 399, 407,
505
Германские князья 58, 331, 390—
393, 396-400, 405-407, 418,
419,427,430,433,434,450,451,
474, 554, 604, 613, 636, 637
Гермес 374
Герольд, патриарх Иерусалимский
182,194,199,200,2Ю, 218,408,
409
Герои Александрийский 357
Герра Гвидо 556
Гертруда Австрийская 613
Герулы 73
Герхард из Кремоны 357
Герцелойда 12
Гёте 233, 272, 334, 347, 598, 704
Гибеллины 75—77, 262, 324, 332,
350, 429, 4б9, 482, 507, 523,
550, 561, 588, 595-598, 641,
658, 661-667, 673, 676, 683,
686, 688, 691, 696, 703
Гибель мира 257, 271,413,414, 520
Гигин 374
Гидрология 372
Гильельмус Поркус 135
Гиппиатрик 349, 382
Гиппократ 375, 376
Гностицизм 374
Гогенлоэ 99,192, 419
Голландия 121
Гомер 356
Гонзага 509
Гонорий III, папа римский 106—108,
112, 115, 118, 122, 147-149, 158,
159, 167, 168, 171, 173, 175, 184,
222, 242, 417
Гонорий, император 459
Государственная философия 504
Государство Немецкого ордена 288
Готика 93, 95,132, 339, 340, 550, 552,
677
Готфрид Бульонский 179, 211, 214
Готфрид из Витербо и, 36
Гохштаден Конрад фон, архиепи¬
скоп Кёльна 637
Грациан 242
760
Греки i8, 36,143, 209, 240, 252, 306,
322,323,374,480,627; см. так¬
же Византия
Гренландия 380
Греховность 98, 263, 272, 274
Греция 29,170,360,447, 662
Греческий язык 322, 323, 357, 358,
Збо, 371
Григорий IX 119, 176, 182—186,
188—192, 195, 200, 211, 212,
217, 218, 220-223, 242, 243,
276, 281, 283, 325, 369, 389,
390, 394, 397, 407-410, 412,
416-420, 424, 429, 433-435,
440, 446, 447, 451, 468, 469,
473-475, 481-484, 486, 488,
491, 496-498, 501, 510-516,
518-521, 524-526, 529, 530,
533, 553-555, 558-561, 565,
566, 570-572, 574-576, 582,
583, 586, 590, 592, 594, 596,
597, 599—601, боб, 608—610,
614, 624,643, 652, 657
Григорий VII47,48,51,117,457
Грилли, род 561
Гроссето 648, 649
Гроссмейстеры Немецкого ордена
288, 556, 554, 555; см. также
Зальца Герман фон, Конрад
Тюрингский, Мальберг Гер¬
хард фон
Гроттаферрата 545,574
Губбио 527
Гуго Ботериус 595
Гуго из Остии см. Григорий IX
Гуго, декан Капуи 157
Гуманизм 16, 90, 265, 315—317, 319,
322,323,364
Гундиссалинус Доминикус 357
Гюнтер Ретельский 13
Давид 53, 69, 82, 213, 214, 228, 421,
438, 450, 460, 461, 463, 529,
536,566, 627
Дамон 348
Дамьетта 107,108,148,153,185
Дания 16,78, Ю1, Ю2,171, 559
Данте 13,23,76,92,155,174, 201,235,
236, 241, 242,251, 255, 261, 263,
264, 270, 271,274, 275, 282,321,
328, 342-344, 346-348, 351,
352,354,359,361,365, 371,372,
383,411,413,462,473,509,522,
523,550,556,577,578,587,592,
628, 629, 633, 661, 665, 666,
682, 683, 685,690, 697
Дассель Райнальд фон 145, 315
Два меча, учение 172,389
Два светила, теория 517,577
Движение флагеллантов 416, 612,
705
Дворцовая капелла 312
Дворянство, сицилийское 123, 129,
332
Декрет о выборе Конрада IV 450
Декреталии 50, 242, 243, 314, 575,
596
Джакомини Пульезе см. Морра Якоб
фон
Джильо, остров 564
Джирдженти 140
Джотто 79,374
Диоген, киник 173
Диоклетиан 117
Дионисий, тиран Сиракуз 298
Дитрих Бернский 21, 89, 96, 677,
704
Догмат о бессмертии 203, 255, 256,
368,550
Доминик, магистр 360
Доминик, святой 413,414
Доминиканцы 143,167,218,349,383,
412,413,415,416,500, 634
Домиций168
Донателло 677
Доносительство 498, 667
Дориа, род 561
Дориа Персиваль 350, 508
Дорожная блокада 218,390,391,393,
394,411,498,501,556,557,560,
т
594, 6ю, 636, 660, 661, 663,
670
Дорофей 374
Драгоценные камни 96,196,373,395,
407,421, 523,557, 662, 671
Евгений Палермский 357
Евклид 357,363, 364
Евнухи 327, 328, 425, 426, 615, 670,
672
Евреи 36, 132, 143, 233, 240, 282-
284, 296, 298, 299, Зоб, 323,
362-364,371,430-432,566
Египет 107, ю8, 136, 148, 153, 195,
196, 207, 304, 349, Збо, 361,
364, 572, 798
Ези 14, 526,537,588
Елена, жена Манфреда 691
Елизавета Баварская 653
Елизавета Тюрингенская, святая 181,
436-438
Елисей, святой 391
Еретики, ереси 51, 76, 119, 159, 161,
165-167, 172-175, 210, 211, 216,
223,238,254,278-282,285,293,
296,367,374,390,410-412,418,
419, 440,446,476,478, 479, 482,
487, 497, 512, 514-516, 518, 520,
525, 550, 555, 570, 6ю, 615, 621,
624,626,632,635,663,681
Естественная необходимость (цель)
в природе 262, 263, 267
Естественное право 243, 244, 255,
258, 259
Естествоиспытание 263, 684, 685
Живопись 374,552
Заговор чиновников 645, 648—656
Зайн Генрих фон 419
Закон о привилегиях 124—126, 133,
135,137,157,1бо
Законы о браке 129,261, 289, 307
Заложники 417, 420, 476, 490, 497,
555, 558, 565, 593, 642, 667
Зальца Герман фон, гроссмейстер
Немецкого ордена 100—102,
116, 149, 150, 181, 194, 199, 211,
212, 224, 288, 391, 420, 434,
447,451,484,489, 585
Зальцбург 636,637
Замки 17,30,33,35,36,6о, 67,86,95,
123,125-127,130-132,136,141,
147,323,339,340,377,428,451,
452, 468, 483, 494, 523, 545,
558,563,5б4,576,601, 624, 631,
682
Зара 558
Зверинец 36, 355, 377, 421, 494, 508,
523, 625, 670
Зигфрид II, архиепископ Майнца
82
Зигфрид III, архиепископ Майнца
450, 637, 652, 654
Золимбург Конрад фон 688
Зоология 354, 359, 378, 379, 382,
684
Иаков из Палестрины, кардинал
451, 564,593,594
Иаков, архиепископ Капуи 191, 276,
313
Ибелин Жан 192,193, 334,408
Ибн Аббад, сарацинский эмир 140
Ибн Сабин из Сеуты 367—369
Иво Шартрский 91
Иврит 359
Идеальное государство 270, 390,
403,462, 546,581
Иерархия, церковная 48,93,154,174,
248, 251,583,585
Иеремия 414,538
Иерусалим 79, 82, 107, 107, 151, 152,
154, 168, 180, 182, 194—196,
199—202, 204, 2Ю, 211, 213—
218, 227, 228, 408, 439, 460,
4б7,497,519,520,526,535,558,
566,571,572, 607, 615, 625
Иерусалимское королевство см. Ие¬
русалим
?Ьй
Изабелла Английская, императрица
424-426,507,655,689
Изабелла Иерусалимская, импера¬
трица 151,152, 205, 689
Изобразительное искусство 89, 354,
542, 544, 552
Илия 632
Императрицы 12, 13, 20, 22, 23, 25,
26, 30, 32, 39, 41, 43, 119, 150,
156, 352, 391, 424, 425, 562,
648
Имперские легаты 434, 476, 505—
507
Инвеститура, спор 49,158,167
Инвокация 253
Индивидуум 155, 215, 264, 269, 271,
389, 482, 598
Индия 304, 363, 368, 373, 380
Инквизиционный процесс 253, 254
Инкубаторы 377
Иннокентий III 21, 23, 25—28, 31, 32,
37-42, 47-60, 62-64, 69, 71,
74, 78—80, 82, 98, 106—108,
но, И2, 127, 140, 154, 155, 158,
174, 175, 186, 212, 215, 242, 243,
247, 248, 250, 254, 266, 274,
279,318,357,407,457,458,474,
496,519,554,566,577,601,614
Иннокентий IV 242, 280, 490, 582,
595, 597-600, 604-609, 614-
616,619,634-641,643,645,651,
652, 657, 658, 661, 678, 698
Иоанн Безземельный, король Ан¬
глии 57, 77
Иоанн Богослов 414, 550
Иоанн Ватац, никейский император
220, '322, 480, 558, 615, 643,
675, 699
Иоанн из Виченцы 415—417
Иоанн из Отранто 322
Иоанн из Палермо 170, 360
Иоанн из Траетто 157,158
Иоанн Солсберийский 16, 323
Иоанн, пресвитер, король 210, 328,
340, 341, 373, 566, 700
ИоаННИТЫ 98, 194, 220, 222, 232, 288,
484, 572
Иоахим Флорский 12, 173, 175, 353,
413, 414, 512, 521,592
Иоганн Мор 689
Иордан Руффус 382, 383
Иордан, минорит 524, 525
Йордан, маршал 676, 677
Ирак 209, 367
Ирнерий 242
Ирод 520, 521, 562, 6ю
Исайя 414, 444
Исидор Севильский 354
Исландия 380
Испания, испанцы 34,40,43,99,103,
121, 143, 170, 179, 181, 209, 304,
350, 357, Збо, 362, 363, 374,
380, 424, 432, 443, 461, 462,
480, 560, 564, 568, 587, 588,
614, 639, 662, 668
Исходная субстанция см. Материя
Италийское государство 553,577,656,
659, 666,673,684,700,701
Кавальканти Гвидо 373
Казерта, город 495
Казерта, кампанский род 331, 333
Казерта Конрадин да 692
Казерта Рикардо, граф 334, 507, 602,
648, 649, 656, 679, 68о, 700
Каир 140,148,198, 349
Каламандринус 480, 481
Калатрава 96, 99, юо
Камбре105
Кампанелла 260
Каносса 162, 327, 616
Канцелярия 70,99,123,124, 262, 281,
294, ЗЮ-312, 314, 316-320,
344, Збо, 381, 462, 464, 492-
494, 506, 519, 535, 5б2, 568,
670
Капаччо 650
Капелла Марциан 374
Капитаната 95,121,141,301,338,339,
551, 689
Капитолий 187, 458, 466—468, 475,
691, 692
Капицци 296
Капоччи Пьетро, кардинал 696
Каппароне Вильгельм 33
Капуанские ворота 318,385,467,523,
546-551, 686
Капуя 124-126, 129, 132, 135, 144,
153, 157, 191, 217, 219, 276, 294,
316-320, 428, 467, 546-548,
551,553
Каракорум 567
Караччиоли Ландольфо 334, 336
Караччиоли, неаполитанский род
331, ззз, 336,507
Кардиналы 20, 48, 64, 117—119, 124,
165, 175,182,183,186, 221, 243,
394,417,441,444,451,463,468,
475,475,487,488,490, 511, 512,
518, 526, 529, 530, 550, 558,
5б4, 5б5, 573, 589-596, 598,
599, 601—604, 605, 6о8, 609,
6и, 612, 614, 623, 626, 632, 650,
652, 655, 661-665, 668, 673,
677, 689, 696
Каринола153
Карл Великий 81, 82, 103, 179, 213,
230, 244, 304, 389, 421, 436,
447, 459, 4бо, 538, 559, 644,
684
Карл II Анжуйский 346, 347, 691—
693
Карл V121,136,578
Карл Август Веймарский 347
Кароччио, миланская 65, 453, 454,
466, 466,475
Карретго Якопо дель 507, 561, 654,
655, 664
Карфаген 220,443
Кассиодор 315,464
Кастачча Берард ди, архиепископ
Палермо 155
Кастель-дель-Монте 339, 545, 546,
5б4
Кастилия 17, 287,480
Кастильоне Роберт 664
Катанья 42, 59,148,150,153
Каталина 168
Катон 236
Каяццо 125,127
Кёльн 68, 8о, 81, 85,424,432
Кентербери 358
Керак 572
Кибург Ульрих фон 67
Кипр 18,192-194,334,408, 568
Кифхойзер 705
Клавдий 467
Клаузен, перевал 169, 185, 186, 390,
393-395,406,411
Клерво 564
Клингзор 30
Юпони 564
Князь мира сего, князь Страшно¬
го суда 243, 442, 461, 514, 518,
525,528,533,534,5б9,619,622,
702
Князья см. Германские князья
Кожаный сбор 557
Козенца 423, 690
Колизей 468
Коллегия (совет) фамилиариев 26,
33,156, 492
Коллекта139,303,499
Колонна Гвидо 352
Колонна Джованни, кардинал 475,
526, 573,590, 593-595
Колонна, род 468, 573
Кольбер 302
Комаккьо 395
Комедии, сочинение 274, 322, 344,
661, 683
Комо 74, 491, 667, 696
Кондотьеры 444, 683
Конклав 589—594
Конкордат 25, 41,42, 49,156, 222
Конрад Антиохийский 692
Конрад из Марбурга 418, 419, 437
Конрад Тюрингский, магистр Не¬
мецкого ордена 437, 553
Конрад III, император 179, 458,469
764
Конрад IV, римский король 152, 163,
207, 330, 336,361,417,421,423,
439, 450, 479, 484, 491, 568,
587, 588, 604, 6о8, 613, 635,
652-654, 656, 689, 691, 695,
698, 700, 702, 703
Конрад, архиепископ Меца 115
Конрад, герцог Мазовии 102
Конрад, епископ Хильдесхайма 29,
90
Конрадин, король Сицилии 29
Конрадин, незаконнорожденный
сын Конрада 229, 346, 691—
694
Константин Великий 18, 247, 353,
446, 447, 459, 468, 469, 573
Константинов дар 446,457, 519
Константинополь 48, 358, 570
Констанц 66, 67, 69, 71, 72, 156, 421,
637
Констанция I, супруга Генриха VI
12-14,19,20,22—26,29,32,33,
39, 43, 425, 548, 562, 701
Констанция И, супруга Фридриха
II 40-43, 62, 109, И5, 117, 119,
150,156, 222, 546
Консульство 133
Конца 158
Коринф 299
Корнелий 471
Корнето 502, 562
Короли христианской Европы 403,
441,479,518,577,58о, 587
Коронация 22, 54, 56, 72, 73, 81, 82,
92, юб, 109, 116—120, 122, 124,
125, 148, 165, 212, 214, 216—218,
227,279,341,358,436,447,450,
4б9,653, 695
Коронация поэтов 341
Корсары 134,136,140
Корсика 133
Кортенуова 453, 459, 462, 463, 465,
472, 473, 483, 490, 502, 527,
542,558, 588, 625
Кортона 524
Коста Аламан да 134,135,154
Коэн Иуда бен Соломон 363,364
Кревалькоре 490
Крема 162,163, 631
Кремона 65, 66, 159—164, 172, 186,
298, 313, 325, 328, 355, 384,
390, 448, 449, 451, 452, 454,
4б5, 476, 479, 483, 485, 490,
502, 508, 631, 642, 657-659,
672, 678, 679, 682, 685, 686,
697
Крестовый поход 18, 20, 24, 29, 68,
8о, 82, 88, 96, 98,107—111,115,
117, 119, 121, 148-153, 159, 166,
168—172, 179—224, 228, 233,
314,316, 340,341,348,351, 356,
372, 408, 435-437, 440, 441,
459, 468, 479, 484, 497, 526,
553, 554, 5б7,570, 571, 577, 585,
6о8, 638, 639, 648, 651, 668,
678, 698, 699
Крестовый поход детей 68, 8о, 140
Крит 134,192, 568
«Кудруна» 89
Культ императора 232, 319, 528, 536,
539-546,703
Кунигунда, императрица 425
Кур 66, 67, 638
Куриалис Матеус 295
Куртуа Гирон де 341
Кьоджа 395
Лангобарды 296, 330,331
Ландольф, епископ Вормса 422
Ланселот 341
Ланчиа Бианка 655
Ланчиа Гальвано 507, 66о, 671, 673,
692
Ланчиа Манфред 507, 655
Ланчиа Федерико 692
Латеранский собор (IV) 614
Латини Брунетто 328, 373,461
Латинская империя 48, 358, 396,
570, 604
Лаурин 89
765
Лев XIII 683
Легенды об императоре 68, 69, 151,
152,173,180, 201, 205, 206,337,
340, 341, 416, 485, 539, 648,
695, 700
Легница 567
Ленная система, сицилийская 19, 39,
104, юб, но, 120,129-131,155,
556,557
Лентини Джакомо да 351
Леонадо Фибоначчи из Пизы 170
Леонардо да Винчи 376
Лечче, графство 31, 33
Лжефридрихи 422, 703
Ливий Тит 319
Лимасол 192
Лимузен 345
Лион 570, боб, 607, 609, 611—614,
616, 640, 643, 651, 654, 657-
659, 663, 678, 699
Лионский собор 329, 512, 609, 612,
632,636,637,644,675
Липарские острова 372
Литераторы 464,538
Лиутпранд из Кремоны 355
Лифляндия 101
Логофет 250, 315, 316, 540, 541, 543,
656, 679, 681
Лоди 61, 295, 476, 500, 523,557
Ломбардия, ломбардцы 17, 55, 61,
115, 133, 142, 150, 159-163,
165-172,175,183-186,190,191,
207—209, 219, 220, 223, 289,
295, 298, 301, зоб, 385, 390,
393, 394, 396, 398, 399, 401,
406, 408-412, 416, 420, 423,
433-436, 439-453, 458, 469,
471, 474, 476-479, 481-484,
487, 488, 493, 497, 500, 502,
503, 5Ю, 512, 516, 517, 520, 523,
529, 554, 555, 557, 559, 563, 570,
576, 577, 582-584, боо, 601,
604, 605, 6о8, 631, 654-657,
663, 677, 678, 684, 686, 687,
696
Ломбардская лига 160,166,168, 220,
223, 313, 390, 393, 394, 4П, 417,
420, 434, 439, 448, 452, 477,
555, 5б4
Лондон 424
Лорето 14, 395
Лорш 639
Лотарингия 37, 68, 85, 86
Лукан 464
Лукка 350, 642
Лукка Бонаджунта ди 352
Лукреций 355
Луниджана 502, 642, 656, 66о
Лучера 141-143, 197, 202, 283, 327,
330, 377,435, 545, 692
Льеж 392
Любек Ю2, ззз
Людвиг Баварский, император 683
Людвиг, герцог Баварский 8о, 171,
391
Людвиг, ландграф Тюрингии 181,
182,185,436, 437
Людовик IX, король Франции 406,
440, 559, 5б5, 584-586, 604,
6о8, 638, 657, 658, 678, 698,
699
Людовик XIV 559
Люцифериане 367,418
Магдебург 27, 90,188, 638, 677
Майкл Скот 170, 341, 358—364, 369,
372-374, 376, 383, 414, 603
Маймонид 362, 363, 367, 368
Майнц 72, 82, 426-430, 433, 434,
450, 460, 637, 652, 654
Майнцский ландфрид 427,428
Майнцский съезд 426—430, 433,
434
Макиавелли 125,128, 259, 684
Малабранка, фамилия 471
Малабранка Анджело 476
Маласпина 66о, 661
Малатеста Сигизмондо 628
Малетта Манфред 351
Мальберг Герхард фон 595
Мальта 134, И1, 333, 377, 497
Маненте Райнер фон 122
Манопелло Вальтер ди 656
Мансура 698
Мантуя 66, 416, 448, 451, 452, 642,
661, 666, 670, 673
Манфред, король Сицилии 202, 259,
267, 317, 330, 335, 336, 341,
345-347, 349-351, 359, Зб1,
364, 366, 379, 382, 383, 587,
588,613,629,656,658,671,676,
689—691, 700, 702
Манфредония 338
Мари де, род 561
Мари Ансальдо де 561, 595
Марбург 436-438, 451
Маргарита Австрийская, супруга
Генриха 393
Маргарита Мейсенская 588
Марзух 329
Марко Поло 205, 304
Марке, область 14,17, 588, 655
Марокко 17, 209, 303
Марцеллин из Ареццо 664, 668
Математика 170, 197, 265, 354, 359—
361,421,432, 684
Материя 37, 88, 168, 265, 273, 279,
280, 336, 367, 370, 373,426
Матильда Тосканская 162
Маульбронн 93
Медицина 144, 197, 340, 356, 360,
362, 375, 376, 591, 630
Медичи 353, 473, 509, 663
Медор 201
Междуцарствие 48, 489, 601, 704
Мейер Конрад Фердинанд 315
Мейстерзанг 351
Мелеагр 545
Мелхиседек, царь Шалема 53, 274,
566
Мельфи 236, 327,423, 500, 602
Мельфийские конституции 236, 241,
295, 313, 321, 322, 375, 428; см.
также Liber Augustalis
Меран 66
Меркантилизм 302
Мерлин 12, 341, 369, 414,464
Мессина 20, 42, 43, 59, 64, 132, 135,
294, 296, 327, 337, 372, 409,
410, 689, 701
Мессия 204, 274, ЗбЗ, 4И, 415, 440,
442, 443, 5Ю, 519, 521, 522, 525,
527, 533, 537, 539, 566, 592,
625—627, 702
Милан 61, 65, 66, 81, 115, 160—163,
165,187,209,298,394,415,420,
433, 439, 453-454, 465, 466,
472, 475-477, 483, 490, 491,
498, 502, 510, 512, 513, 516, 523,
559,570,591,592, боо, 631,644,
648, 653, 659, 663, 664, 673,
687, 697
Миннезингеры 70, 89,114
Миссия императора, теория 63, 117,
238, 275, 278, 286, 439, 443,
460, 510, 519, 534, 541, 543, 572,
578, 621, 622, 624
Митра 118, 274
Михаил Комнин 332,459
Моамин, сокольничий 382
Модена 116, 448, 66о, 686, 696
Моисей 180, 363, 368, 431, 515, 517,
540, 611, 612, 626, 68о
«Монархия» 216, 261, 270, 365, 683
Монбельяр Одо де 194
Монголы 566—570, 572, 636
Мондрагон 125
Монетное дело 113, 238, 239, 399,
427,499, 544, 674
Монополия 297, 298, 302,499
Монополия на красильни 284, 298
Монреале 140
Монтаперти 665, 676, 690
Монте-Альбона 296
Монте-Кассино 41, 125, 220, 332,
494
Монте-Кристо 564, 643
Монтелоньо Григорий да 482, 555,
594, 659, 663, 672
Монтенеро, род 331, 350
7Ь7
Монтенеро Райнальд фон 350
Монтенеро Рикардо 656, 700
Монтенеро Томмазо 295
Монтепульчиано 372
Монтефельтро 509
Монтефьясконе 528
Монтефускуло 331
Монферрат, маркграфство 70, 325,
342,476, 664, 687
Морра Генрих фон, гроссхоф-юсти-
циар 217,410,492, 493, 649
Морра Готфрид фон 649
Морра, кампанский род 330,333,507
Морра Якоб фон 349,490, 649, 673
Морроне Пьетро ди (Целестин V)
592
Морские разбойники (пираты) 407,
494, 558
Мостаччи Якопо 349
Мосул 360, 369
Музыканты 329, 340, 347, 424, 690
Музыка, принципы 374
Муска 329
Мухаммед 515, 566
Мятежники 43, 140, 163—166, 169,
172,190, 207, 219, 223, 278, 280,
281, 283, 285, 290, 293, 390,
394,409,411,412,440,443,446,
465, 469, 476, 477, 479, 482,
487,490,497,502, 511, 516, 523,
526, 555, 571, 580, 6п, 642, 665,
673, 695
Наблус 196
Наварра 16, 570
Наемники, наемные рыцари 92,122,
188,190,219,220,230,293,444,
445,447,479,494,499,556,557,
66о, 664, 675-677,696
Назарет 199, 214, 243, 438
Намагниченная стрелка 373
Наполеон 86, 113, 203, 211, 230, 233,
287, 378, 386, 464, 508, 523,
541, 559,583,597, 621, 643, 645,
646
Нарни 502, 605, боб
Национальное самосознание 154,
342
Неаполь 29, 127, 131, 144, 146, 294,
309, ЗЮ, 312-314, 318, 334,
363-365, 494, 495, 543, 545,
547, 548, 562, 642, 686, 691,
692, 694
Незаконность 31, 43, 55, 124, 428,
496, 509, 655, 684, 688
Нейфен Готфрид фон 89,426
Немецкий рыцарский орден 97—105,
127, 131, 149, 151, 155, 171, 182,
191,194, 221, 224, 288,300, 391,
434, 437, 438, 451, 484, 489,
553-555, 585, 595
Немецкий язык 64, 90, 212, 342, 344,
427-429,432
Неоманихейство 367
Неоплатоники 269, 357
Несторий, основатель несторианства
285
Нигидий 374
Никастро 423
Никозия 42, 296
Николай, архиепископ Тарента 153
Николай Аньелльский, архиепископ
Салерно 157
Николай Перипатетик 359
Николаус из Рокки 318
Николаус из Трани 335
Ницца 560
Ницше 376,406, 619
Нищенствующие ордена 94, 99, 167,
218,309,322,349,384,4И. 416,
437. 438, 495, 509, 524, 634,
638, 644, 668, 669,704
Новара 476, 557
Новеллус Гуго 664, 673, 686
Нола 157
Норвегия 373,380,569
Нордальбингия 171
Нормандия 16
Норманны 12—14, 17, 18, 23, 24, 26,
31-33, 36, 37, 42, 54, 56, 64,
104,120,123,129,130, 133,135,
137, 139, 153, 155, 231, 232, 235,
236, 243, 248, 250, 282, 283,
298, 306, 330, 331, 337, 343,
357, 358,381, 684
Нотариусы 157, 196, 197, 294, 310—
312, 316, 318-320, 322, 324,
350-352, 428, 482, 493, 496,
537, 700, 702
Ноткер 90
Нюрнберг 6о, 61, 86, Ю1
Обмирщение церкви 511, 631—634,
705
Овернь 345
Овидий 90, 323,355
Овиндоли 127
Один 705
Одиссей 356
Оккурсиус 346
Олимпиада 12
Оннекур Виллар де 328
Оптика 357, 375
Орлеан 91
Орозий 231
Орсини, род 471
Орсини Маттео 590, 592, 593
Орта 528
Ортнит 89,151, 201
Освобождение от пошлин 133, 135,
138, 304, 396,469
Отравление ядом 185, 681
Отранто 182,183,322, 495
Отречение 399, 401, 540, 555. 592,
6о8, 619, 644
Отто из Санкт-Николауса, кардинал
594, 602-605
Оттон Брауншвейг-Люнебургский
189, 429
Оттон I, император 355
Оттон И, император 355
Оттон III, император 162, 229, 353,
458, 459
Оттон IV, император, герцог Бра-
i уншвейгский 21, 26, 27, 54—62,
66-68, 71-74, 76-80, 85, 95.
107, 114, 119, 124, 133, 134, 157.
554
Павия 65, 66,164,476, 502, 503, 508,
563, 631, 658, 659, 672, 678,
691
Падуя 414, 416, 448, 449, 486-490,
502, 629, 630
Паламед 341
Палермо 13, 14,17, 22, 24, 30, 33, 35,
37, 41-44, 56, 59, 62, 121, 135,
138,140,155, 227, 232, 299, 301,
308, 337, 338, 340, 343, 357,
358,460,546, 695,701
Палестина 497,571, 572
Палестрина 573, 594
Паллавичини Уберто, маркграф 508,
509, 5бЗ, 630, 631, 655, 66о,
664, 696, 697, 701
Папа, ангельский 592, 620, 633
Папские солдаты 31, 219, 220, 314,
491, 557, 650, 66о, 661, 664,
696
Папское государство см. Патримо¬
ний святого Петра
Париж 47, 91, 359,515, 662
Парма 164, 322, 349, 350, 377, 381,
384,415,416,448,481,487,490,
499,523,595,598,612,631,644,
645, 647, 649, 650, 652, 657-
661, 663, 664, 666, 669—674,
679, 681, 686, 697
Парсифаль 12, 30
Пассауский союз 636
Патарены 285
Патримоний святого Петра 14,17,55,
58, 141, 183, 408, 491, 494, 503,
528, 554-555, 576, 577, 594,
601, 605, 6о8
Пауло из Багдада 630
Пегилэн Эмерик де 70
Педро II Арагонский 40
Пейн Гуго де 96
Пелагий, папский легат 219
?Ь9
Переводы 90, 322, 357“Збо, 363,
38i, 558
Перроннус, магистр 157
Персия 201,480
Перуджа 79
«Песнь о Нибелунгах» 89
Петр Гибернец 314, 364, 366, 367
Петр, епископ Равелло 313
Петр Испанец 360
Петр, апостол 48, 52, 53, 190, 314,
321, 487, 514, 517, 519, 540, 541,
543, 633, 68о
Петр, мученик 415
Петрарка 317, 322,342
Петрус Капуанус из Амальфи 303
Пиза 56,65,91,133,134,160,170,350,
360, 486, 494, 500, 508, 525,
551,552,561,562,564,566, 642,
657, 682, 691, 694
Пизано Никколо 551, 552
Пилат Понтий 520,521
Пистойя 552, 657
Пиумаццо 490
Пластика, немецкая 90, 92,122, 426,
427
Пластика, сицилийская 381, 523,
542, 544-547, 550-552
Платон 128, 270, 271,356, 357, 368
Плиний 354, 355, 374, 38о
Плотин 270
По 491
Подеста, выбор 394, 505—508, 645
Подсудность только Богу (императо¬
ра и королей) 272, 634
Поли 468, 469
Полиция 293
Поло Джованни 468
Польша 16,462,567
Помпей 240,463
Понтевико 452
Понтольо 453
Понтремоли 657, 66о, 673
Популяры 664, 665
Порденоне 397
Портовая администрация 294
Порфир 701
Поццуоли 182, 332, 372
Поэзия 75, 90,197, 233, 322, 331, 341,
342,34б, 351,352,539,552,662
Право каноническое 50,119,287,312,
420, 428, 640
Право римское 15, 16, 90, 115, 119,
232, 236, 242, 243, 245, 246,
248,251,268,269,281,291,292,
458,459,4б1,463,4б7,501,504,
524, 651
Правоведение 126, 193, 242—248,
294
Прато 564, 665
Премонтре 564
Преступления против монарха 22,
51, 254, 279
Придворный суд 310, 311, 327, 492
Прованс 133, 173, 342, 345, 362, 363,
409
Провансальский 341, 343, 344, 349—
351, 374, 381
Провизии церковные 638
Прокл 357
Просвещение 180, 263, 621
Проход через перевал 66, 390, 393,
395, 406, 433, 447, 448, 523,
629, 657, 658, 66о, 673, 696,
697
Процесс над евреями 430—432
Пруссия 93, 102-105, 131, 132, 171,
288
Псевдо-Аристотель 356, 359, 360,
379
Птолемей 357,363
Пфефферс 66
Пытки 20, 630, 651, 667, 669, 697
Пьетро из Гаэты, адмирал 697
Пьомбино 564
Пьяченца 65,66,164,298,414,441,443,
448, 451, 477, 490, 491, 502, 523,
боо, 631,644,658,66о, 666,697
Рабы 140—143, 202, 203, 208, 327—
330, 377, 545,583
770
Равенна 89, 186, 298, 390—396, 418,
490, 497, 555-557, 673, 683,
696
Радикофани 22
Разум 38, 71, 251, 255, 256, 261, 266,
268, 272, 274,353
Раймунд Тулузский 602, 604
Райнальд из Палермо 349,350
Райнер из Витербо, кардинал 601—
604, 610—614, 623, 626, 650,
652,655,668
Райнер из Палермо 349,350
Райхенау 67, 637
Раннее христианство 214,354,552
Распе Генрих, ландграф Тюрингии
450, 652,653,656,657
Рассудок 263, 266, 268, 272, 274,
276-278, 303, 324, 442, 465,
515,528, 651
Рафаэль 14
Рационализм 268,302,303,443
Регенсбург 72,420, 636,689
Реджо 448, 642, 647,66о, 673,686
Рекуперации 55,150,153,166
Ренессанс 13, 239, 259, 269, 319, 324,
347, 362, 365, 374, 386, 463,
473,508,522,524,542,546,551,
564,628,631,641,676,677,682,
684,685
Реорганизация Сицилии 492—501
Реформаторские манифесты 632—
636
Риети 187,417,420,424,573
Рикардо из Венузии 322
Рикардо из Сан-Джермано 322
Рикардо из Сан-Бонифачо 452
Рикардо, камергер 191,496
Рим 17, 19, 53, 54, 55, 64, 65, 74, 79,
88, 89, 91, 107—110, 112, 114—
117, 119, 121, 122, 124, 125, 128,
152-155, 157, 158, 1б1, 166, 168,
171, 181, 186, 187, 220, 222, 227,
229,240, 247,281,293, 319, 338,
374, 408-411, 416-419, 427,
430,433,442,443,446,450,451,
453, 454, 457-530, 533-535,
545,553,555,559,5бО, 562,568,
573-576,579,587,589,590,593,
594, 599, 604-607, 615, 642,
649,657,675,677,691,692
Римини 102,105,171,421, 557
Римляне (горожане) 117,119,125,161,
181,186,187,229,303,408-410,
416-420, 443, 450, 453, 454,
457, 458, 460, 464-466, 468-
476,499,529,530,534,553,583,
592,593,595, боб, 691, 692
Римляне (германцы) 15, 47, 8о, 88,
119,141, 204, 217, 239, 306, 316,
342, 382, 406, 408, 504, 519,
530, 573, 588, 653, 692, 702
Римские образцы 168, 236—241
Римский сенат 64,187, 446, 458, 465,
466, 469, 470,475, 529
Риспампани 417
Ричард Корнуолльский 340,572,573,
586, 704
Ричард Львиное Сердце 16, 17, 74,
192, 200, 201
Робер д’Артуа 559
Родовое проклятие 589, 694
Рождественское торжество в Пизе
525
Рожер II, король Сицилии 12, 13, 17,
20, 30,120, 243, 250, 299, 701
Роза, святая 668
Розетта 304
Рок 112, 207, 262-264, 316, 345, 405,
418, 533, 619, 686
Рокка д’Арче 127
Рокка д’Эвандро 125
Рокка-Сан-Феличе 423
Роккамандольфи 127
Романо Альберих да 406, 487, 630,
661
Романо из Порто, кардинал 591,593
Ромул 471,472, 504, 529, 692
Росси Бернардо Орландо ди 481,595,
644, 645, 647-649, 652, 658,
659, 665, 673
771
Россия 432, 567
Роффред Беневентский пб, 126,146,
187, 242, 245, 314, 318,468
Руффи, калабрийский род 331, 349
Руффо Пьетро 700
Руффо Фолько 349, 700
Рыцарей партия 164,165
Рыцарский орден 92, 96—100, 102,
151,152,194, 201, 220, 232, 288,
300,438, 607
Рыцарство 25,29,33,34,40,43,65,73,
82, 90, 91, 96-99,104,124,130,
131, 140, 146, 149, 151, 152, 164,
167, 169, 170, 181, 185, 189, 193,
201, 202, 219, 293, 330-333,
335-337, 340, 341, 344, 346,
350, 351, 365, 382-384, 392,
404,409,421,426,430,433,445,
447,451-453,470,479,481,494,
497,557,5бЗ, 568,584,585, 632,
642, 644, 657-660, 663, 673,
675-677, 686,704
Сабина Джофредо фон, кардинал
при Целестине IV 591
Савелли Лука 417
Савелли Ченчио юб
Савойя 476
Савонарола 416
Сало 650
Саладин 180,195,199—203
С ал ах ад-Дин 195
Салех Малек 572
Салерно 70, 144, 152, 157, 295, 332,
ЗбЗ, 364, 375,484,489, 650
Салимбене из Пармы 415, 644, 663,
664
Салингверра 449, 630
Саллюстий 645
Сальпи 491
Салуццо 342
Самниты 125
Сан-Бонифачо 448
Сан-Джермано 41, 43, 149, 150, 220,
222, 240
Сан-Марко 395
Сан-Миниато 564, 657, 682
Сан-Северино Якопо ди, граф 125,
128,153,154, 651
Санкт-Галлен 66, 67, 637
Санча Арагонская 40
Санчо II Португальский 586
Сапфо 323
Сарагоса 43
Сарацины 34, 36, 59, 103, 128, 137—
143, 147, 149, 151, 190, 192, 195,
197, 201-203, 205, 217-219,
240, 282-284, 296, 303, 304,
327-330, 340, 355, 358, 381,
385,408,421,425,432,435,445,
451, 452, 479, 486, 508, 515, 526,
529,556,570-572,602,6ю, 615,
624, 626, 630, 638, 66о, 667,
668, 670, 692, 698, 699
Сардиния 133, 350, 486, 670, 686,
687
Сарно 158
Светское образование 242
Свод имперских законов 236—250,
255, 277, 278, 315, 401, 427-
429,4б1
Святой Георгий 676, 677
Сельваджия 487
Сельское хозяйство 93, 290, 301
Сен-Готард, перевал 433,491
Сен-Кирк Ук де 349
Сент-Омер Готфред фон 96
Септизоний Септимия Севера 468,
590, 591
Септимер 433,491
Сесса 125
Сесса Гвидо да 630
Сеута 367,369
Сивиллы 12, 180, 216, 274, 355, 357,
414, 464, 521, 534, 589, 702-
704, 706
Сишельгаита 551
«Сидрах» 369
Сиена 164, 165, 350, 499, 552, 645,
657, 665, 667, 677, 691
?П
Сильвестр II см. Герберт из Реймса
Симон из Турнэ 515
Симонид 517
Синибальд Фиеско см. Иннокентий
IV
Сиракузы 134,135,140,296,399,491
Сирия 136,151,152,170,180,185,189,
191-195, 203, 207, 209, 212,
233, 304, 327, З67, 408, 409,
421,440,460,497,500,571,572,
644
Сито 93, 564
Сицилийская вечерня 308,691,700
Сицилийские бароны 34, 56, 58, 59,
122,124-128,132,144,153,154,
186, 333,350,398
Сицилийский клир 153,155,168,188,
278, 309, 313, 398, 435, 484,
495-497,499,507, 668
Скала делла 509
Склады 133, 135, 138, 139, 299, 300,
327,494,500,646,670, 674
Слава 11,55,78,96,115,161, 212—216,
245,265,273,293,316,320,323,
333, 336, 346, 384, 405, 421,
429, 435, 453, 457, 4б2, 463,
465-467, 470-472, 477, 540,
544,575,576,601,613, 627,636,
637, 665, 672, 679, 687, 688,
702
Совесть 49, 266, 272, 435, 502, 603,
634
Содомия 329,556
Соколиная охота 204, 290, 332, 333,
337, 338, 378, 380-383, 417,
523,558, 671
Соколиная охота, книга 336, 360,
374,376, 378,380-383
Сокольничие 204, 325, 333, 348, 378,
381,382
Соломон Моше бен 363,364
Сольмсы, графы 419
Соляная монополия 298
Сомерсет Роберт, кардинал 591
Сонет 351, 662, 688
Сообщество королей 403,441,587
Сора 6о, 127, 220
Союз монархов 479,581
Спаситель п, 13,48,53, 97, 213—215,
238-240, 243, 264, 272-274,
305, 395, 4И, 438, 439, 442,
443, 509, 519-522, 525, 533,
534, 536, 539, 540, 542, 544,
570, 576, 626, 627, 636, 702,
703
Спинола, род 561
Спинола Никколо, адмирал 561
Сполето 17
Стилистическая школа в Капуе 318,
320
Стилисты 315—316, 318—324, 330,
538
Стиля искусство 318, 320, 323, 538,
542
Строения 339,590,591
Стромболи 372
Сутри 528,529, боб
Схоластика 175, 209, 241, 251, 262,
267, 317, 354, 370,374,381
Схолии Германика 374
Сципион 236, 645
Таддеус из Сессы 311, 365, 486, 493,
548, 595, 600, 604, 612-615,
671,685
Тайные знания 373,432
Талмуд 363,432
Тальякоццо 692
Таможенное дело 299—301
Тамплиеры 96—98, 194, 201, 202,
218, 220, 222, 232, 288, 484,
498, 572,585, 699
Танкред, король норманнов на Си¬
цилии зз, 179
Танненроде Бертольд фон 99
Тарент 689, 700
Татары 567—570
Тацит 162
Теате Рикардо 507, 664, 673, 686
Тенкр Канилонский 374
773
Теодор, магистр и философ 170, 302,
Збо, 376,382, 558
Термола 558
Терни 573, 605
Терра Лаборис 126,498
Террачина 152
Терризиус из Атины 314, 322
Тертуллиан 281
Тибальд Фрацискус 649, 650—653
Тиберий 239
Тибр 560
Тибуртинская сивилла 12, 703
Тиволи 528, 573, 703
Толедо 180, 357, 358
Томмазо из Гаэты 128
Томмазо из Капуи, кардинал 121
Томмазо Савойский 507, 655, 658,
697
Торговля зерном 137,138, 302, 500
Торговля индульгенциями 639
Торговля, сицилийская 36, 133, 135,
137,138
Торговые договоры 299, 303, 304
Торжества 14, 24, 43, 48, 64, 67, 81,
88, 96, 117, 119, 151, 152, 200,
208, 210—212, 215, 218, 228,
249, 250, 255, 305, 327, 340,
343, 345, 394, 395, 406, 407,
417, 422-426, 429, 430, 436,
438, 454, 4б5-4б7, 475, 485,
490, 525, 527, 528, 530, 541-
543, 5б4, 614, 691
Торжество в честь дня рождения
240
Тортона 451, 631
Тотила 330
Траверсариус Пауло 490, 497, 555
Трайна 296
Трани 495, 573
Транссубстанциация, учение о ней
51
Трансфи1урация, учение о ней 701,
702
Трапани 135
Траян 236, 546
Тревизо 416, 448,449,490, 511
Три обманщика 623
Три царя 81, 526
Трибониан 316
Триент 66,115,169,170, 638
Триполи 17, 303, 662
Тристан 89, 341
Триумф 210, 215, 287, 416, 453, 454,
459-463, 4б5-4б7, 470, 472,
476,477,483,522,528,541,542,
546, 547, 573, 645, 653, 671, 672,
677, 692
Трифельс 30,422,423
Троянцы 73, 88, 450
Трубадуры 69, 70, 92, 115, 222, 325,
341, 349, 352, 365, 422, 426,
693
Туллии 471
Тунис 136, 139, 140, 302-304, 360,
369, 500, 558, 585
Турин 476, 479, 502, 613-615, 658-
66о, 664
Тусция (Этрурия) 17, 417, 502, 528,
601
Тьеполо Пьетро 453, 454, 558
Тьеполо Якопо, венецианский дож
395,497
Тюхе 535
Убальдини Оттавиано дельи, карди¬
нал 661—663, 665, 673, 689
Уберти Фарината дельи 665
Уберти, флорентийский род 665
Угуччо Пизанский 16
Угэдэй 568
Удине 397
Улемы 251
Ульм 86
Университет 144—146, 169, 242, 251,
290, 309, ЗЮ, 312-314, 318,
321, 335, 359, Зб4, Зб5, 523
Урах Эгино фон 85
Урбино 683
Ури 433
Урслинген Вернер фон 676
774
Урслинген Райнальд фон, герцог
Сполето 189,190, 217, 219
Фабии 471
Фазанелла Маттео 673
Фазанелла Пандульф да 648,649,673
Фазанелла Роберто 649
Фазанелла Рикардо 649
Файтсхёххайм 653
Фарсал 215
Фасции 472
Фахр ад-Дин 195—197, 201, 204, 219,
251,798
Фаэнца 170, 382,477, 555-558,560-
5бЗ. 566, 568, 572, 576, 603,
669, 688
Фейрефиц 201
Фельдеке Генрих фон 89, 426
Феодосий II391
Феофано 459
Феофраст 363
Ферентино 149
Феррара 416,449, 555, 661, 683
Фессалоника 18
Физиогномика 376
Филангьери, кампанский род 331,
333, 507
Филангьери Маринус 158
Филангьери Рикардо I 159, 189, 191,
194,408,572
Филангьери Рикардо II335
Филипп Швабский, король 21, 22,
25-28,30,32,33,44,54,57,72,
86,588
Филипп II Август Французский 16,
21,57,58, 60, 63, 77,78
Финансовые операции 303
Флагелла 297
Флоренция 165, 350, 353, 415, 464,
476,479,508,557,5бЗ, 645,648,
649,655,657,661,662,664,665,
668, 683, 696,700,703
Флот, сицилийский 135—137, 141,
147,298,302,493,561,562,564,
576, 664, 697
Фогельвейде Вальтер фон дер 16, 27,
62,74, 89,114,188,426
Фогг церкви 66, 8о, 94
Фоджа 127, 141, 338-340, 377, 390,
551,553, 689,700
Фолиньо 14,19, 22,527,530
Фома Аквинский 49, 260, 313, 314,
317, 330, 332, 334, 348, 359,
383,390
Фома Челанский, францисканец
128
Фондачи 133, 299,300
Фоссальта 686, 694
Фра Герард 416
Фра Салимбене 644, 663
Фра Элиас из Кортоны 481, 523—
525
Франджипани 186,468,471
Франкфурт 20, 61, 72, по, 112, 419,
653
Франциск Ассизский, святой 12, 55,
79, ю8, 167, 172-175, 182, 183,
215, 253, 271, 275,344,353, 383,
412,414,437,438, 512, 519, 524,
525, 552, 575, 627, 628, 631-
634.702
Францисканцы 167,175,190,194,341,
383,413,415,438,481,521,523,
525,592, 634, 683,704
Франция 17, 49, 57, 58, 6о, 71, 72, 77,
78, 91, 179, 233, 287, 305, 345,
350, 404, 424, 439, 478, 480,
559, 5бо, 565, 568, 578, 580,
582-588, 614, 639, 658, 678,
679, 698, 699
Французский язык 342, 343, 381,
382
Фрейданк 198, 2Ю, 211
Фрейзинг 636, 637
Фридрих Антиохийский 205, 335,
346, 350, 468, 507, 613, 648,
655-657, 659, 665, 674, 689,
696.702
Фридрих Баденский и Австрийский
691, 692
775
Фридрих Кастильский 335
Фридрих Укушенный 705
Фридрих фон Штауфен, герцог Шва-
бии 56,57,72
Фридрих II Прусский 102—105
Фридрих II Сицилийский, Арагон¬
ская династия 346, 347
Фридрих II Строптивый (Воитель)
Австрийский 402
Фридрих, сын короля Генриха VII
656
Фрисландия 399
Фриули 208, 395, 397, 399, 405, 406,
411, 421
Фульгенций 374
Фульда 419
Фьорентино 700
Хагенау 68, 86, 430, 432
Хайльбронн 322
Халиф Гранады 304
Халкидиус 358
Хасан ибн Саббах 205
Хорезмийцы 607
Хоф-юстициар (гроссхоф-юстици-
ар) 288,292, 294,330,349,401,
4Ю, 428, 489, 492, 493, 649,
656.700
Хоэнбург Бертольд фон, макграф
334.336.364.700
Хоэнбург Готфрид фон 334
Хоэнбурги 334, 507, 671, 675
Храм Гроба Господня 210, 211
«Хугдитрих» 89
Цезарея 669
Цезари, цезарево п, 15, 19, 39, 6о,
65, 77, 88, 117, 233, 235, 236,
238-241, 245-247, 249, 264,
274, 286, 319, 336, 337, 344,
345, 386, 443, 451, 453, 454,
458, 460-467, 471-473, 488,
501, 503, 504, 507, 509, 521,
522,528,529,535,539,541,545,
546, 548, 551, 565, 587-589,
612,621,624,625,628,643,657,
658, 677, 682
Цезарий Гейсгербахский 16,95
Цезарь Юлий 168, 210, 215, 236, 240,
259, 345, 426, 444, 463-465,
471, 485, 520, 538, 588, 629,
657, 684
Целестин III19, 20
Целестин IV 592
Целестин V 592
Цинизм 325,326, 641
Цистерцианцы 12, 16, 92—97, 102,
104,105,301, 626,701
Цицерон 316,319,355
Частное владение 300, 302
Частное право 296
Челано 127,128,142
Челано Рикардо да 125
Челано Томмазо да, граф Молиз¬
ский 124,153
Чентурипе 296
Чеперано 222
Черро 494
Чефалу 153,701
Чехия 567
Чивидале 396,397,418
Чивитавеккья 564, боб
Чивита-Кастеллана 605, боб
Чиза, перевал 523,657,66о, 696,697
Чикала Андреас 493, 646, 649
Чикала, апулийский род 126
Чингисхан 2Ю, 325,566,577
Чиновники 50, 72,116, 126, 128, 130,
131,145,150,155,193,220,247-
249, 252, 280, 284, 287-292,
294—296, 299, 300, 304, 308,
310-313, 318, 319, 322, 325-
327, 330, 331, 333, 335, 347-
350, 352, 365, 376, 382, 383,
389, 398, 405, 412, 415, 435,
449, 483, 492-495, 497-500,
504-507, 509, 5Ю, 535, 541,
571, 633, 638, 646-649, 652,
655, 667, 669, 68о, 696
ПЬ
Чиновников воспитание 331
Чиновников выбор 249, 291-292,
326, 327, 505-507
Чиновничья карьера 289-292, 310—
313
Шамбери 658
Шаме ад-Дин 202
Шартр 91
Швабы 72, 73, 75, 88, 198, 229, 230,
404,406, 653
Швайншпойнт Дипольд фон 33, 56,
59, 62,127
Швебиш-Халль 635
Шелковая монополия 298
Шихаб ад-Дин 375
Школа скульптуры 352,547, 551
Школа сочинителей 342, 343, 347—
352, 700
Школяры 145,146,313, ЗИ, 334, Зб5
Шотландия 73,358, 360
Шпейер 86,450
Штауфен 12, 14—17, 19, 24—27, 29—
32,37,39,40,44,47,48,54~5б,
60, 62, 64-73, 76-78, 8о, 82,
85-87, 89, 90, 94, 96, 100, 105,
107—110, 112—115, 121, 127, 131,
136, 141, 151, 172, 179, 182, 183,
204, 209, 216, 227-232, 235,
237,240,241,244,247,261,262,
264, 267, 270, 274, 275, 277-
279, 281, 285, 290, 303, 304,
306, 315, 318, 322-324, 331,
335, 337-346, 365, 369, 375,
376, 384, 385, 392, 393, 397,
398, 401, 402, 404, 405, 409,
420, 424, 426, 450, 453, 458-
461, 464, 468, 475, 479, 485,
501,508,521,528,535,536,542,
544-547, 550, 552, 554, 556,
559, 563, 573, 574, 577~579,
583, 587-589, 597, 613, 616,
619-622, 627-629, 631, 633,
636, 637, 639, 640, 641, 643,
645,652,653,655,661,662,665,
668, 675—678, 682, 684—686,
689-695,698, 704,705
Штирия 402,421, 656
Эболи, кампанский род 126,331,507
Эболи Маринус да 563, 650, 686
Эболи Пьетро (Петр) да и, 20
Эбрах 93
Эгер 78
Эг-Морт 678
Экономика, сицилийская 137—139,
297
Эльба 564
Эльзас 68,74, 8о, 86,99,432, 653
Энгельберт, архиепископ Кёльна
114,171, 391
Эней 356
Энрике Кастильский 335,691, 692
Энцио, король Сардинии 335, 339,
346, 350, 382, 383, 485, 486,
505,507,526,527,557,563,564,
576, 613, 642, 644, 648, 650,
652, 655, 656, 658-661, 663,
670-673, 686-689, 691, 693,
694, 696,697
Эпикурейцы 275, 282, 661, 662, 665
Эпир 18
Эриугена 91
Эрнст, герцог Швабии 69,89
Эсслинген 568
Эсте Аццо да 487,490
Этна 29, 372,703, 704
Эццелино да Романо 326, 406, 411,
412,416,447-449,451,480,487,
490, 507-509, 613, 628-631,
650, 652, 655, 658-661, 663,
670, 673,686,695,697,701
Эшенбах Вольфрам фон 30, 89,426
Юберлинген 67
Юлиер 491
Юлий II458, 684
Юристы, светское образование 144,
145, 242, 248, зю, зп, 318, 321,
326
777
Юстинген Ансельм фон 61
Юстиниан 235—238, 240, 242, 243,
245, 278,316,469,527
Юстициар школяров 314,334
Юстициары 59, 126, 139, 144, 219,
288-290, 292-295, 297, ЗЮ,
ЗП, 330,335,349,366,401,410,
428, 444, 489, 492, 493, 495~
498, 503, 505, 649, 656, 68о,
700
Юстиция 53,124, 241—260, 263, 268,
272—274, 287, 288, 292, 309,
366, 423, 439, 440, 442, 461,
479,5Ю, 519,539,540,543,548,
550, 68о, 685
Ядвига, святая 567
Языки 22,36,37,64,90,152,192,197,
202, 315-317, 322, 323, 341-
344, 348, 349, 355, 358, 362,
363, 368, 371, 374, 382, 427-
429,471, 626, 684
Якобинство 479
Янычары 143
Яффа 196,199, 203, 213
Aurea aetas 238,366,442,539
Donat proensal 349
Fortuna Augusti 563,672,686
Homo Dei 216
Lex regia 246, 264,470
Liber Augustalis 240, 241, 243, 316,
321
Liber Censuum 107
Maestoso 246, 682, 704
Necessitas 259, 260—265, 267—269,
271, 303,308, 353
Puer Apuliae 45—83,427,485,539
Regia stirps 72,73,588
Renovatio 442,457,460,461,471,473,
504
Sol invictus 703,704
Terribile 628, 682, 704
ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие к посмертному изданию 5
Глава I. Детство Фридриха 9
Глава И. Puer Apuliae 45
Глава III. Государственный деятель. Начало пути 83
Глава IV. Крестовый поход 177
Глава V. Сицилийский тиран 225
Глава VI. Германский император 387
Глава VII. Кесарь и Рим 455
Глава VIII. Dominus mundi 531
Глава IX. Антихрист 617
Хронологическая таблица 707
Биографическое послесловие Экхарта Грюневальда 713
Л. Б. Ланник. Послесловие переводчика 741
Список имен, понятий и географических названий 753
Научное издание
Эрнст Канторович
Император Фридрих II
Редактор издательства Г. Л. Ломакина
Художник Я. Палей
Компьютерная верстка Я. Р. Зянкиной
Подписано к печати 02.02.2022. Формат 70 х 90 71б-
Бумага офсетная. Печать офсетная.
Уел. печ. л. 57.3. Уч.-изд. л. 46.7.
Тип. зак. № 1099.
Издательство «Владимир Даль»
195427, Санкт-Петербург, Тихорецкий пр., 39А
ООО «ИПК «Береста»
196084, Санкт-Петербург, ул. Коли Томчака, 28
152832