/
Автор: Левина-Паркер Маша Левин Михаил
Теги: история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран литературоведение
ISBN: 978-5-4469-1632-0
Год: 2020
Текст
Нестор-История
Санкт-Петербург
2020
УДК 821.161.1.09”18”
ББК 83.3(2Рос=Рус)5
Л36
Левина-Паркер Маша, Левин Михаил
Л36 Шедевр трудного чтения: «Пе тербург» Андрея Белого. — СПб. : Нестор-
История. — 2020. — 584с.
ISBN 978-5-4469-1632-0
«Петербург» Андрея Белого — один из самых замечательных и сложных романов
ХХ века. Белый создает иной мир со своими з аконами — словесными, композиционными
и даже физическими. Авторы исследования стараются уст ановить, какими приемами он
пользуется — и каких добивается эффектов. Технику письма Белого они характеризуют
как художественное косноязычие, под которым понимают имитацию неумения правильно
выра зиться. В композиционных технологиях выделяют специфические сочет ания связи и
бессвязности, среди которых о собую роль играет ложная бессвязно сть — имит ация пу та-
ницы, за которой скрывается невидимая связь. В з аключительной главе авторы предлагают
реконструкцию четырех сквозных линий романа — бомбы, обещания, письма и време-
ни — каждая из ко торых наглядно пока зывает, что за хаосом на поверхно сти произведения
кроется тщательно выстроенный порядок. Автор «Петербурга» задает читателю з агадки,
которые кажу тся неразрешимыми, и вместе с тем прячет в тексте подсказки, позволяющие
их разгадать. В этом «Петербург» подобен детективу — с той разницей, что раскрывать надо
не преступление, а смысл высказывания. Авторы исследования сравнивают стилистические
и композиционные приемы Белого с приемами Гоголя и Андрея Платонова. Обсуждаются
подходы к теоретическому о смыслению иноязычия и иносвязи в произведениях различных
проз аиков.
© Маша Левина-Паркер, Михаил Левин, 2020
© Издательство «Нестор-История», 2020
ISBN 978-5-4469-1632-0
3
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение ........................................................................................................................................................... 9
Игра ............................................................................................................................................................ 9
Хейзинга об игре в ис тории к ульт уры .................................................................................... 11
Витгенштейн о языке ................................................................................................................... 13
О подходах к исследованию «Петербурга» ..................................................................................... 16
Интуиция «первого впечатления» ........................................................................................... 16
Бердяев: «Пе тербург» — один из симптомов ........................................................................ 18
Пяс т: внимание к де та лям .......................................................................................................... 19
Ходас евич: архе тип пяти романов ........................................................................................... 20
Совмес тимос ть обобщений с де талями.................................................................................. 21
Направления беловедения ......................................................................................................... 22
О нашем подходе .......................................................................................................................... 23
Те хнический анализ ............................................................................................................................. 25
Структ ура и логика работы................................................................................................................ 27
Глава1.Белый: тема моя — косноязычие ............................................................................................29
Косноязычие «Пе тербурга» и его автора — подходы к теме ..................................................... 29
Косноязычие, пре одолеваемое косноязычием? .................................................................... 31
Что сам Белый называл косноязычием? ................................................................................. 35
Иноязыкость: Белый — квазииностранец ............................................................................. 37
Об анализе языка Белого и о языке столе тней давнос ти ................................................... 40
Косноязычие как прием ...................................................................................................................... 42
Инверсия ........................................................................................................................................ 43
Нехватка слов: не членораздельная ре чь и обрыв фразы ................................................... 44
Другая нехватка: дейс твие без субъекта дейс твия ............................................................... 45
Тавтология — не во всем лишне е лишнее .............................................................................. 47
Игривые излишес тва ................................................................................................................... 49
Ложнолишние слова .................................................................................................................... 50
«Повторы, рефрены, нагромождения» .................................................................................... 51
Словарь: самодельные слова ...................................................................................................... 52
Словарь: непризнанные словоформы, словечки, употр ебления ..................................... 55
Словарь: не ожиданные словосоче тания................................................................................. 60
Легкие двусмысленнос ти — легкое косноязычие ................................................................. 61
Словесный дисс онанс: пос троение необычнос ти из обычных слов ............................... 63
Глагол против фразы ................................................................................................................... 69
Ино-с траннос ти ............................................................................................................................ 71
Неразб орчивос ть лексем: диссонанс глагола и с ущес твительного ................................. 73
Смысловой диссонанс ................................................................................................................. 75
Контрдисс онанс, или косноязычие непоследовательное ................................................... 78
Косноязычие комплексное ......................................................................................................... 79
Не только косноязычие, не только х удожес твенное .................................................................... 83
Приемы двойного назначения .................................................................................................. 83
Приемы тройного назначения .................................................................................................. 90
4
Оглавление
Реальный эффект мнимого косноязычия .............................................................................. 94
Текс т как визуа льный ряд: точка — точка — тире... ............................................................ 95
Косноязычие обыкновенное .................................................................................................... 102
Косноязычие подозрительное ................................................................................................. 102
Просве ты ясноязычия ............................................................................................................... 104
Имитация невнятицы — или не имитация? ........................................................................ 108
Проблема Бориса Бугаева и е е решение Андреем Белым ......................................................... 108
В поисках косноязычия в мемуарах ....................................................................................... 108
Язык Белого в «Мастерстве Гоголя»....................................................................................... 114
Сове тский след ............................................................................................................................ 116
Природа косноязычия в х удожес твенных и нех удожес твенных текст ах..................... 119
Аспекты косноязычия ............................................................................................................... 120
Косноязычие, питающе е косноязычие? ................................................................................ 123
Синдром косноязычия: травма и сочинение с ебя.............................................................. 128
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого ............................................................ 141
Косноязычие в симфониях....................................................................................................... 141
О косноязычии в «Серебряном голубе» ............................................................................... 155
Косноязычие в прозе после «Петербурга» ........................................................................... 155
О косноязычии и волеизъявлении автора в берлинском издании ................................ 162
Косноязычие — тема Белого, но не весь Белый .......................................................................... 167
О косноязычии Гоголя ....................................................................................................................... 170
Иностранец Гоголь .................................................................................................................... 171
Нехватка слов .............................................................................................................................. 172
Другая нехватка: дейс твие бе з субъекта ............................................................................... 173
Лишние слова и некоторые их эффекты .............................................................................. 173
Словесный диссонанс ................................................................................................................ 178
Смысловой диссонанс ............................................................................................................... 180
Комплексное косноязычие ....................................................................................................... 184
Косноязычие, питающе е косноязычие .................................................................................. 185
Внимание! ..................................................................................................................................... 187
«Нераспле таемая чепу ха» гоголевской гугли ...................................................................... 188
Ложное смысловое косноязычие ............................................................................................ 189
Смысл сквозь б ессмыслицу ..................................................................................................... 191
Сверхдиссонанс........................................................................................................................... 192
Контрдиссонанс .......................................................................................................................... 192
Косноязычие одного и косноязычие другого ..................................................................... 193
Иноязычие Андрея Платонова ........................................................................................................ 194
Два языкотворца ......................................................................................................................... 194
Начало «Котлована» как иллюстрация ................................................................................. 196
Спрямление .................................................................................................................................. 200
Прос тое спрямление.......................................................................................................... 202
Спрямление со смещением смысла................................................................................ 206
Необязательные слова ............................................................................................................... 207
Увеличение расстояния между ключевыми словами («объе зд») ........................... 207
Продление фразы за ес те ственные пределы («прое зд ос тановки») ...................... 208
Мнимый прое зд .................................................................................................................. 210
Тавтология под вопросом................................................................................................. 210
Соче тание удлинения и укорочения ..................................................................................... 212
Замена ............................................................................................................................................ 212
Замена эквивалентная ....................................................................................................... 212
5
Оглавление
Замена со смещением значения (подмена) .................................................................. 214
Игра словами и смыслами ................................................................................................ 218
Перенос ......................................................................................................................................... 220
Диссонансы .................................................................................................................................. 222
Диссонанс слове сный ........................................................................................................ 222
Диссонанс смысловой ....................................................................................................... 225
Диссонанс единичного с повторяющимся ................................................................... 228
Множес твенный дисс онанс ............................................................................................. 228
Два изображения одной фразой — ре альнос ть против иноре альнос ти ...................... 229
Два смысла в одном слове ........................................................................................................ 229
Комплексное иноязычие ........................................................................................................... 231
К общей те ории инакос ти: художес твенное иноязычие ........................................................... 236
Глава 2. Инореальнос ть и ино связь ..................................................................................................... 240
Что рассказывае тся — и как ............................................................................................................ 240
Аспекты инакос ти: иноязычие, инореа льность, иносвязь .............................................. 240
Фабула ........................................................................................................................................... 243
Повес твуемое — повес твующее .............................................................................................. 244
Сюже т — ансамбль повес твующих ........................................................................................ 245
Реалист Белый — квазидокументалис тика.................................................................. 247
Томление б ессобытийностью .......................................................................................... 247
Ложно ст и .............................................................................................................................. 250
Чрезмернос ть чрезвычайная ........................................................................................... 252
Для посвященных............................................................................................................... 253
Опис ания неопис уемого................................................................................................... 254
Игры бе з правил? ............................................................................................................... 255
Самоценность узоров ................................................................................................................ 259
Инореальность «Петербурга» .......................................................................................................... 260
Материал: «тень от дыма» ........................................................................................................ 260
Инореа льность: с у ть, приемы, аспекты ................................................................................ 263
Открытая инор еальнос ть: чудной нар одец ......................................................................... 265
Немного иноплане тяне ..................................................................................................... 266
О многоликос ти и бе зликос ти ........................................................................................ 270
Немного лунатики .............................................................................................................. 273
Чудные разговоры .............................................................................................................. 274
Чудные дела домино .......................................................................................................... 277
Чудные превращения костюма ....................................................................................... 279
Эпизоды ложной инореа льнос ти: чудно, но не совсем необъяснимо .................. 281
Скрытая инореа льность — система зыблемых координат .............................................. 283
Искажения жизненных прос транс тв ............................................................................ 283
Искажения времени: подвижная точка отсче та ......................................................... 288
Искажения времени: солнце всходит и восходит ...................................................... 290
Об информационной функции повтора....................................................................... 297
Тени «Пе тербурга» — мир ложной инореа льности ........................................................... 298
Тени, оборачивающие ся людьми ................................................................................... 298
Из головы Аполлона? ........................................................................................................ 300
В голове Аполлона?............................................................................................................ 304
Тени — не те тени ............................................................................................................... 307
К биологии теней: эффект прис утс твия при отс у тствии......................................... 309
Иносвязь: концы с концами не сходятся — или сходятся? ...................................................... 311
О приемах и эффектах............................................................................................................... 312
6
Оглавление
Любимые приемы ............................................................................................................... 312
Неузнаваемый текст ......................................................................................................... 313
Расщепление восприятия ................................................................................................. 314
Эффект т умана, или Ивана Сусанина ........................................................................... 316
Эффект зага дочности ........................................................................................................ 316
Вторичные и тре тичные эффекты ................................................................................. 317
Рассказчик, ложный друг читателя ........................................................................................ 317
О нарративе «Петербурга» ............................................................................................... 318
Демонстративные неувязки, не заметные связи ......................................................... 319
Неуловимый Неизвес тный — ложная неправда ........................................................ 321
Мелкие не увязки ................................................................................................................ 322
Пояснение как способ усиления пу таницы ................................................................. 324
Запу тать следы .................................................................................................................... 325
Начала без продолжений .......................................................................................................... 327
Ненужный отве т................................................................................................................. 327
Перебитый разговор .......................................................................................................... 327
В поисках очков .................................................................................................................. 328
Что упало, то пропа ло ....................................................................................................... 328
Ложные предс тавления..................................................................................................... 328
Разб егающиеся мысли ....................................................................................................... 329
Ложная завязка саги об Анне Аблеу ховой................................................................... 330
Любовь бе з продолжения ................................................................................................ 331
Пояснение как способ затемнения................................................................................. 332
Неразвитие — особый способ нарушения связи ....................................................... 333
Текс т против текс та.................................................................................................................... 334
Жесть против меди ............................................................................................................ 335
Знакомые не знакомцы ...................................................................................................... 335
Дважды об одном ............................................................................................................... 336
Немыслимое положение сенатора ................................................................................. 337
Ложная неувязка, неотличимая от подлинной ........................................................... 340
Конфликт следс твий: в доску свой чужой ................................................................... 341
Миражи «Пе тербурга» и средс тва их создания .................................................................. 345
Случай са лона ..................................................................................................................... 345
Партия-привидение? ......................................................................................................... 352
Призрак революции .......................................................................................................... 355
Неожиданные связи ................................................................................................................... 359
Неожиданные продолжения............................................................................................ 359
Связь скрытая ..................................................................................................................... 366
Развитие неразвития: мин ус на мин ус дае т плюс ...................................................... 371
Гирлянда ложных б ессвязнос тей на балу ..................................................................... 373
Красота ужасного содержания ........................................................................................................ 377
Игра повес твующих у Гоголя ........................................................................................................... 378
Квазидокументалис тика: дар внушения и обмана ............................................................ 378
Гоголь — знаток реальности? .................................................................................................. 382
Ложные бана льности ................................................................................................................. 385
Ложный обман ............................................................................................................................ 386
«Ночь перед Рождес твом» — галерея приемов расщепления восприятия .................. 389
Рассказчик против рас сказчика...................................................................................... 389
Текст против текс та ........................................................................................................... 390
Ложные предс тавления ..................................................................................................... 391
7
Оглавление
Неожиданные характеры ................................................................................................. 392
Гибрид мира этого и иного............................................................................................... 393
Протомодернис т Гоголь ............................................................................................................ 395
Об инореа льности, иносвязи и иноистине Платонова ............................................................. 396
Диссонанс образнос ти фразы с образнос тью контекс та .................................................. 396
Консонанс на базе гоголевского диссонанс а ....................................................................... 398
Житейская инор еальнос ть «Чевенгура», «Котлована» и «Ювенильного моря» ........ 398
Инореальность физиче ская ............................................................................................. 400
Очеловечивание ................................................................................................................. 401
Иносвязь: ложности «Чевенгура» .......................................................................................... 403
Ложные имена (иносвязь с инореалом) ....................................................................... 404
Ложные представления..................................................................................................... 407
Ложные завязки .................................................................................................................. 410
Иносвязь: простота «Котлована» ........................................................................................... 414
Иносвязь мужчины с женщиной и ложные ожидания «Счас тливой Москвы» ......... 418
К общей те ории инакости: иноре альнос ть и иносвязь ............................................................. 421
Глава 3. Линии «Петербурга» ................................................................................................................. 422
Бомба...................................................................................................................................................... 424
Подозрительно легкая загадка: что в узелке? ...................................................................... 425
Легкомысленный подпольщик? .............................................................................................. 427
Ложная символика на служб е ложной завязки .................................................................. 428
Master-key: «то да не то» и образ расшир ения .................................................................... 430
Подлинная символика встре чи ............................................................................................... 432
Исключение — помощь извне текс та: откуда б омба?........................................................ 434
Неразвитие: дейс твительное и мнимое................................................................................. 436
Кто перене с тяжелый тикающий предме т в кабине т сенатора? ..................................... 440
Развитие неразвитий: а вдруг не взорве тся?........................................................................ 442
Почему подпоручик Лиху тин не нашел б омбу? ......................................................... 442
Почему Николай Аполлонович думае т, что б омбу унес Лиху тин? ....................... 444
Финальное развитие .......................................................................................................... 445
Де тективные пос троения Белого............................................................................................ 446
Обещание .............................................................................................................................................. 447
Обещание — двойное обещание ............................................................................................ 448
Еще одно обещание? .................................................................................................................. 453
Главная не ожиданнос ть романа.............................................................................................. 454
План ............................................................................................................................................... 455
Предложение ............................................................................................................................... 459
Сцена предложения? .................................................................................................................. 462
Автор — соучас тник .................................................................................................................. 464
Душа душегуба ............................................................................................................................ 467
Перформативность в «Пе тербурге» и в те ории .................................................................. 471
Перформатив в повор отах сюже та. Умс твенный перформатив ............................ 474
О пос т упках разной природы ......................................................................................... 476
Обман ожиданий: репе тиции б ез сцен и сцены б ез репе тиций ..................................... 478
Письмо ................................................................................................................................................... 480
Нашло адресат а — с трудом .................................................................................................... 480
Загадочные пос т упки ................................................................................................................ 482
Загадочное отс у тс твие пост упка ............................................................................................ 484
Загадочный конверт................................................................................................................... 484
Побочное следс твие без последс твий .................................................................................... 486
Оглавление
Загадочные неразвития............................................................................................................. 488
Развитие неразвития.................................................................................................................. 489
Сверхъе стес твенная осведомленность ................................................................................. 490
Сверхъе стес твенно складно .................................................................................................... 493
Роковая неизб ежнос ть лунатизма .......................................................................................... 494
Детектив времени «Петербурга» ..................................................................................................... 494
«Десять дней» .............................................................................................................................. 496
Это — в какой день? ................................................................................................................... 503
Незнакомец с черными усиками у Николая Аполлоновича .................................... 503
Домино в подъезде ............................................................................................................. 506
«Такого-то числа» в маскараде ........................................................................................ 508
Выходка у Зимней канавки .............................................................................................. 509
Обед отца с сыном.............................................................................................................. 510
«Бегс тво» Александра Ивановича .................................................................................. 512
Свидание в Ле тнем саду ................................................................................................... 517
Возвращение Анны Пе тр овны ........................................................................................ 518
Обед, окончание ................................................................................................................. 519
О взаимодействии хаос а и порядка ............................................................................... 520
Шесть с у ток — «Пе тербург» день за днем............................................................................ 520
Энигматика смысла: двойное дно времени «Петербурга» ............................................... 524
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре» ............................................ 533
Восприятие хронологии, за ложенное в текс те .................................................................... 535
Хронология, спрятанная в текс те ........................................................................................... 539
Время коммунизма ..................................................................................................................... 542
Прош лое-2: иллюзия пропажи времени....................................................................... 543
Прош лое-3: подлинная пропажа .................................................................................... 544
Истинное раздвоение ................................................................................................................ 549
Прошлое? Будущее? Нас тояще е? ............................................................................................ 555
Герменевтика и поэтика .................................................................................................................... 556
Заключение .................................................................................................................................................. 558
Приложение. Вы читали «Петербург»?............................................................................................... 568
Библиография ............................................................................................................................................. 573
Указатель имен............................................................................................................................................ 579
9
ВВЕДЕНИЕ
будь у меня время, деньги, бумага, чернила,
перо — я бы создал творение редкое в исто-
рии литературы.....
Андрей Белый1
.. .. .I should beg Mr. Horace’s pardon; for in writ-
ing what I have set about, I shall confine myself
neither to his rules, nor to any man’s rules that
ever lived.
Laurence Sterne2
Андрей Белый был в высшей степени необычным — и человеком, и писателем.
Вершиной его творчества сведущие в литературе люди, как правило, считают
«Петербург». Это книга, каких мало было в мировой литературе. На невидан-
ном языке он невиданным способом рассказывает невероятную историю. Наша
книга — попытка понять, какими приемами он создает свой язык и какими
приемами строит здание своего повествования. Иначе говоря, в центре нашего
внимания — техника письма и технологии выстраивания этого произведения.
Игра
«я вижу теперь, что все это — игра.....»
3
Так говорит рассказчик «Крещено-
го китайца» о чудачествах папочки. Так мы бы сказали о творчестве Белого.
Игра — не постороннее для российского литературоведения слово. В ста-
тье о том, как скроена «Шинель», это больше, чем просто слово. Для Эйхенба-
ума это один из ключевых терминов — технику Гоголя он разбирает как игру4
.
1
Белый А. Пе тербург. СПб. : Наука, 2004. С . 502 (Дневник писателя).
В цит ат ах все знаки, включая многоточие, авторские — кроме «пятиточия», которое означает
пропуск авторских слов; если цит ат а начинае тся не с нача ла предложения, о том свидетельствует
ст рочная буква первого в цитате слова (если оно не пише тся с за главной); выделяются только сло-
ва, выделенные автором. При цитировании нескольких слов, не сост авляющих цельной фразы, мы
не польз уемся пятиточием и, в редких случаях, можем выделить слово, автором не выделяемое.
2
Sterne L. The Life and Opinions of Tristram Shandy, Gentleman. N. Y. : Barnes & Noble,
2005.Р.4.
3
Белый А. Котик Лет аев. Крещеный китаец. Записки чудака. М. : Республика, 1997. С . 174.
4
См. Эйхенбаум Б. О прозе. Л . : Художес твенная литерат ура, 1969. С . 306−326.
10
Введение
О поздней прозе Белого Эйхенбаум говорит, что игра — одна из главных ее
примет (наряду с метром и новообразованиями): «Москва» насыщена «все-
возможной словесной игрой»5
. Бахтин видел в игре важную сторону народ-
ной культ уры6
. Неоднократно обращается к игре, в том числе как к теоретиче-
скому понятию, Лотман7
. В 1970-е годы большую серьезную статью посвятил
игре Михаил Эпштейн8
. В нашем веке, в сравнении Платонова и Джойса,
А. В . Кеба выносит слово игра в заглавие9
.
Об игре написано в разные времена на разных языках больше, чем можно
было бы предположить. Об игре размышлял Платон, затем философы сле-
дующих поколений, мыслители, психологи, социологи и культурологи. Теме
посвящались специальные исследования и книги, и некоторые получили ми-
ровое признание10
.
Игра не напрямую связана с нашим анализом языка и сюжетных техноло-
гий «Петербурга». Игра нас интересует как нечто стоящее за и над техникой;
это огонек, который придает технике смысл и технику вдохновляет. Игра —
дух творчества Белого. Понять его, на наш взгляд, помогают некоторые идеи
двух классических работ по игре, культ уролога и философа, двух граждан
мира, живших в ту же эпоху, что Андрей Белый. Они помогут высветить
в творчестве Белого измерения не только литературные, но и общетворче-
ские и общечеловеческие.
5
Эйхенбаум Б. О литерат уре : работы разных ле т. М . : Сове тский писатель, 1987. С . 426.
6
См. Бахтин М. М . Творчес тво Франс уа Рабле и народная к ульт ура ср едневековья и Ре-
не ссанс а. М . : Художественная литерат у ра, 1990.
7
См. Lotman Iu. M. Struktura khudozhestvennogo teksta. Providence RI : Brown University
Press, 1971. Р. 80−91 (Slavic Reprint IX, of: Лотман Ю. М. Структ ура х удожес твенного текст а.
М. : Искусс тво, 1970); Лотман Ю. М. С отворение Карамзина. М . : Книга, 1987. В поздней книге
Лотман смотрит на игру намного шире (вопреки прежнему своему : «Искусс тво не ес ть игра»);
в самосотворении Карамзина он видит не что общее с тем, что мы находим в жизне творче стве
Белого: «“игра”, “легкомыслие” были продуманными и вполне серье зными элементами сис те-
мы Карамзина» (с. 27).
8
См. Эпштейн М. Н. О литерат у рном развитии XIX−XX в еков. М. : Сов етский писа-
тель, 1988. С . 276−303: «Игра в жизни и в искусстве». Среди прочего автор у поминае т игру
ума (и слов а), создающую двусмысленнос ти и парадоксы — этой игре и Белый отдав ал
должное.
9
См. Кеба А. В. Игра в поэтике Андрея Платонова и Джеймса Джойса // Творчес тво Анд-
рея Платонова : ис следования и материалы. Кн. 4. СПб. : Наука, 2008. С . 39–47.
10
Бес тс еллером с тала оп убликованная в 1964 году книга Эрика Берна «Игры, в кото-
рые играют люди. Психология человеческих отношений» (Berne, Eric. Games Pe ople Play: The
Psychology of Human Relationships. N . Y. : Ballantine Books, 1964. См. русские переводы 1972
и 2004 годов). При все х ее дос тоинс твах она, как вообще раб оты по психологии и педагогике
игры, включая работы Л. С . Выготского, не име е т прямого отношения к целям нашего исследо-
вания. Отме тим, однако, что и книга Берна наглядно показывае т: игр ой може т быть деятель-
ность, обычно не счит ающаяся игрой.
11
Игра
Хейзинга об игре в истории культуры
В 1938 году вышла книга нидерландца по имени Йохан Хейзинга, из-
вестная русскому читателю и как Homo Ludens, и под названием «Человек
играющий»11
. Это основательная попытка понять игру как аспект человече-
ской культуры. Помимо прочего, эта книга — свидетельство того, как трудно
установить, что является игрой и что не является. Одни виды деятельности
считаются игрой по определению: чехарда, теннис, футбол, шахматы. Другие
называются игрой — например, на гитаре — что у них общего? И есть виды
деятельности, которые не называются игрой, но обнаруживают признаки
игры — такие как искусство, философия, наука.
В конце книги Хейзинга ставит вопрос, не является ли все, что делают
люди, игрой: «Место старинного “Все есть суета сует” занимает, видимо, бо-
лее позитивно звучащее “Все есть игра”»
12
. От лобового ответа он игриво
уходит, но понятно, что для него не все игра (подчеркнуто исключает нрав-
ственные материи). Тем не менее он показывает игровые аспекты и обряда,
и войны, и дуэли, и правосудия. Его анализ подсказывает вопрос: творчество
писателя — не игра ли?
Выражение «труд писателя» возражает: труд — не игра. Это самое очевид-
ное противопоставление: игра — не работа. Но может стать и работой — для
футболистов, музыкантов, шахматистов, лицедеев. Поэтому нужно уточнить:
«в чистом виде». Игра в чистом виде не есть работа, а работа в чистом виде
не есть игра. В жизни, однако, едва не любое занятие может стать игрой. И на-
оборот: любую игру, на которую есть спрос, современное общество превра-
щает в бизнес. Для профессионала игра становится работой, но это не значит,
что перестает быть игрой. Работа совместима с игрой, а игра с работой. Хей-
зинга: «Игра превращается в серьезное, а серьезное — в игру»13
. Сегодняш-
няя забава (например, закатить камень на гору) завтра может превратиться
в наказание. Тяжкий труд для одного может быть игрой для другого. Можно
класть кирпичи и при этом играть, спорить и играть, заниматься наукой и иг-
рать. И главное — можно писать и играть.
Удивительно, что написала в своих воспоминаниях о Белом последняя
жена, вероятно, знавшая его житейские и рабочие привычки лучше, чем
кто бы то ни было: он «не мог делать ничего механически, без интереса. Или
не брался совсем, или углублял и осмысливал, переплетая дело с игрой, игру
с делом. Даже в самой серьезной работе у него присутствовал элемент этой
11
Johan Huizinga, Homo Ludens. Мы пользуемся одним из переводов: Хейзинга Й. Homo
Ludens (Человек играющий). М. : ЭКСМО-Пресс, 2001.
12
Хейзинга, Homo Ludens. С . 337.
13
Хейзинга, Homo Ludens. С . 21.
12
Введение
своеобразной игры»14
. Слова К. Н. Бугаевой трудно не истолковать как отно-
сящиеся ко всему, что он делал — «переплетая дело с игрой, игру с делом».
Она рассказывает, как он превращал в игру подметание комнаты, говорит,
что «то же было с бритьем, например». Пишет о Белом-игруне страницу
за страницей, как пишут о важнейших чертах характера: ребячество у него
в крови, со множеством оттенков. «Главный из них: игра творческих сил или
еще — как называл ее сам Б. Н. — игра sui generis»15
.
Борис Николаевич и сам пишет о важной роли игры в его жизни. Впер-
вые игра открылась ему в четырехлетнем возрасте вместе со сказкой, которая
сама собою становилась игрой в «как бы». Взрослый Белый придает игре зна-
чение судьбоопределяющее и предрекает недоигравшим в детстве неполно-
ценность в будущей жизни: «могу сказать смело: кто в детстве не играл в свои
особые игры, в будущем никогда не выйдет в “Эйнштейны”; в лучшем случае
из него вытянется трезвая бездарность с атрофированной инициативою»16
.
Восьми лет от роду Боря переоткрывает для себя мир игры: «игры мои
были тихи, задумчивы; они более были головными играми, чем играми му-
скульными; кипело воображение.....» Он индеец, живет у озера Онтарио,
совершает подвиги. Игра с собой разветвляется и развивается годами: «Пе-
риод перманентной игры обнимает десятилетие; она — вторая действи-
тельность.....» Похоже, вторая эта действительность была для Бори важнее
первой. Вторая проникает в первую и использует ее в своих интересах: так
называемый «он», герой игры, не в гимназию ходит, но, подобно Цицерону,
«ежедневно ходит в Сенат и не урок отвечает с парты, а речь произносит.....»
17
Борис взрослеет, и игра в такой форме продолжаться не может. Или, быть
может, игра обретает такую власть над ним, что подчиняет себе первую
действительность:
последние «его» действия: перепресыщенный внешними лаврами, «он» уда-
ляется от мира, покупает земли в Белуджистане и заводит сношения с лама-
ми..... последние следы «его» теряются в слухах о нем, что он с головой ушел
в авторство, пишет стихи, замышляет невиданные произведения, долженст-
вующие удивить мир. Далее — краткий перерыв; «его» нет.
И тотчас же: рождается «Андрей Белый», — то же мое «второе я»18
.
Отсюда уже рукой подать до идеи, что творчество писателя Белого
было продолжением игры воображения Бори Бугаева. Именно так и ду-
мал Белый-Бугаев в конце своего земного пути: «Мне кажется в этой игре,
14
Бугаева К. Н. Воспоминания об Андрее Белом. СПб. : Изд-во Ивана Лимб аха, 2001. С . 44.
15
Бугаева, Воспоминания об Андрее Белом. С . 76.
16
Белый А. На рубеже дву х с толе тий. М . : Художественная литерат у ра, 1989. С . 187.
17
На рубеже двух с толе тий. С. 216, 227, 228.
18
На рубеже двух с толе тий. С. 228.
13
Игра
в продумывании ее фабулы и началась та линия, которая в будущем вытяну-
лась в писательство.....»
19
И творчество его, и жизнетворчество в чем-то существенном были игрой.
Труд писателя — не только труд. Как дети делают что-то «понарошку», так
и вымысел литератора начинается с невысказанного приглашения: «Предста-
вим себе, что...» Работа воображения — не только работа. В созерцании заката
не следует искать ни пользы, ни добра, ни истины, ни справедливости. Давно
замечено, что та же формула — ни пользы, ни добра, ни истины, ни справед-
ливости — приложима к искусству. Та же формула приложима к игре. Это
важнейшая их общая черта: игра удовлетворяет потребность в игре, искусст-
во — потребность в искусстве. Никакой пользы сверх того искать не следует
ни в игре, ни в искусстве.
А в чем смысл литературной игры? Не будет неверным сказать, в согласии
с предыдущим (смысл игры в игре), что ее смысл в литературной игре. Вме-
сте с тем уместно вспомнить о целостности художественного произведения:
никакая его составляющая не является вполне независимой и должна быть
не просто сама по себе хороша, но еще и для целого хороша. Представляется,
что первостепенна ценность целого, а игра, вопреки предыдущему, в данном
случае не совсем самоценна. Она должна работать на художественные досто-
инства вещи — в этом ее подчиненность.
Витгенштейн о языке
Людвиг Витгенштейн, среди основных интересов которого была филосо-
фия языка, предложил термин языковая игра (Sprachspiel20). Он предлагает во-
образить игры, подобные тем, с помощью которых дети овладевают языком:
Я буду называть эти игры языковыми играми и говорить иногда о некоем
примитивном языке как о языковой игре..... Языковой игрой я буду называть
также единое целое: язык и действия, с которыми он переплетен.
Далее:
Приведение примеров здесь не косвенное средство пояснения, к которому
мы прибегаем за неимением лучшего. Ведь любое общее определение тоже
может быть неверно понято. Именно так мы играем в эту игру. (Я имею
в виду языковую игру со словом игра.)
21
19
На рубеже двух столетий. С. 222.
20
См. Wittgenstein L. Philosophische Untersuchungen. Выражение «языковая игра» появля-
е тся в статье Эйхенбаума о «Шинели» за три десятка ле т до публикации работы Витгенштейна.
21
Витгенштейн Л. Философские исследования. Ч . I, § 7, 71.
14
Введение
В языке, как в серьезной игре (Витгенштейн часто говорит о шахматах;
названия обеих игр в оригинале на удивление созвучны: Schachspiel und
Sprachspiel), высказывания представляют как бы ходы в игре общения, в ко-
торой — важный тезис — рождаются смыслы. Он как будто хочет сказать, что
никаких заранее заданных смыслов в словах не заложено. Можно подумать,
он признает живую речь, но отрицает язык как объективно существующий
набор устойчивых средств выражения (полемика с Соссюром?). Так иногда
понимают Витгенштейна, и он, отдадим ему должное, дает для того повод.
Это нерезонная интерпретация22
.
Нестрогие заявления Витгенштейна опровергаются его же анализом.
Различные части «Философских исследований» говорят о том, что исходил
он, разумеется, из того, что и смысл в слове заложен, и языки существуют.
Спорит он, думается, не с тем, что в слове изначально содержится смысл; он
опровергает представление, что смысл однозначен и неподвижен, раз навсег-
да закреплен в дефиниции слова. В этом он не одинок. Эйхенбаум: «Значе-
ние слова есть нечто зыбкое, изменчивое — “прах тысячи смыслов” тяготеет
на многих словах»23
. О многозначности слова пишет Якобсон24
. Лотман пока-
зывает, как похожие выражения значат разные вещи, а непохожие выража-
ют один смысл; суть же многозначности слова он обобщает так: «художест-
венный текст можно рассматривать как текст многократно закодированный.
Именно это свойство его имеют в виду, когда говорят о многозначности худо-
жественного слова.....»
25
Правда, многозначно слово не только художественное. Слово многознач-
но и в бытовом, и даже в сугубо деловом общении — Витгенштейн это на-
глядно показывает (его предмет — язык, а не литературный язык). Обратим-
ся к простому житейскому примеру (наше упрощение выкладок философа):
— А зонт у тебя есть?
— У меня есть машина.
Машина прикроет от дождя. Это не отменяет обычного смысла слов
«у меня есть машина», даже опирается на него, но здесь речь не о средст-
ве передвижения. Многозначность художественного слова, при всей его
22
Если бы смыслы рождались каждый раз заново по ходу употребления слов, в словах
как ус тойчивых средс твах коммуникации не было бы нужды: если я могу люб ому соче танию
звуков или букв придать нужный мне смысл, зачем мне слова с заложенными в них до их упо-
требления значениями? Если я понимаю — единс твенно по тому, как люди употребляют соче-
тания звуков — что они хотят сказать, то я понимаю люб ого иностранца, не зная его языка.
Собс твенно, в таком случае мне не на до знать и родного языка — само понятие языка теряе т
смысл.
23
Эйхенбаум, О литерат уре. С . 340.
24
См., напр., его “Linguistics and Poetics” // Jakobson R. Language in Literature. Cambridge :
Har vard UP, 1996.
25
Lotman, Struktura..... Р. 78.
15
Игра
специфике, коренится в многозначности слов и выражений, которыми мы
пользуемся в жизни.
Важный для языка Белого тезис Витгенштейна — нечеткость выражений
может быть целесообразной: «Разве нечеткое не является часто как раз тем,
что нам нужно?»26 Сам Витгенштейн выражается и нечетко, и двусмысленно,
и туманно — и делает это, как представляется, умышленно. Что проповедует,
то и практикует: рассуждает о языковой игре — играя в нее. Показать — луч-
ший способ объяснить.
Тезис, что смысл рождается в употреблении, справедлив по отношению
к историческому процессу становления языка и к усвоению языка ребенком.
Если же говорить о взрослых, владеющих языком, употребление может мо-
дифицировать значение, иногда существенно его менять, вплоть до создания
новых значений.
Особый случай — появление в языке ранее не существовавших слов.
Именно о новом слове уместно сказать: его смысл рождается в употребле-
нии. В этом тоже важная связь языковой игры Витгенштейна с творчеством
и словотворчеством Белого. Употребление нового слова предлагает некий его
смысл. Последовательное употребление нового слова закрепляет этот смысл,
а также и способ употребления.
Белый широко пользуется неочевидным назначением языка — вводить
в заблуждение27
. Витгенштейн, похоже, упускал его из виду; в этом его анализ
далек от практики Белого. Он как бы слишком доверяет языку. Посмотрите, го-
ворит он, как употребляется слово игра — и вы поймете, что оно значит. Такой
подход в основном работает, но язык не во всем точен и логичен. Все ли, что на-
зывается игрой, является игрой? Все ли, что является игрой, называется игрой?
Дефиниции не дают гарантии точности, это правда, но и живая речь
не дает. Белый эту сторону языка прекрасно чувствовал и использовал для
создания не просто туманных, но и обманчивых образов, создания ложных
впечатлений. Среди прочего, он всячески обыгрывает расхождение между
употреблением, которое было бы логично, и тем, что, вопреки логике, в рус-
ском языке фактически принято. Это одна из впечатляющих стилистических
игр «Петербурга».
Хейзинга и Витгенштейн совсем не похожи друг на друга. Это не меша-
ет соединить сказанное первым об игре вообще со сказанным вторым о игре
языковой. Такое соединение в чем-то предвосхитил сам Белый; в «Магии
слов» он рассуждает об образной речи как об игре:
26
Витгенштейн, Философские исследования. Ч . I, § 71.
27
Лотман: «Знак как ис точник информации не менее легко с тановится и средс твом с оци-
а льной дезинформации. Тенденция б орьбы со словом, осознания того, что возможность обма-
на коренится в с амой его с ущнос ти, — с толь же пос тоянный фактор человеческой культ уры,
как преклонение пер ед мощью слова» (Lotman, Struktura..... Р. 73).
16
Введение
создавая звуковые образы, комбинируя их, мы в сущности упражняем силы;
пусть говорят нам, что такое упражнение есть игра; разве игра не упражне-
ние в творчестве? Все конкретное многообразие форм вытекает из игры; сама
игра есть жизненный инстинкт; в резвых играх упражняют и укрепляют му-
скулы..... В живой речи упражняется и крепнет творческая сила духа.....
образность языка есть бесцельная игра словами, потому что мы не видим
осязательного смысла в звуковом и образном подборе слов. Целесообраз-
ность такого подбора есть целесообразность без цели; но как странно: гени-
альный мыслитель Кант..... именно этими словами определяет искусство.....
28
Белый словно определяет языковую игру (термин Витгенштейна) так, как
мог бы ее определить Хейзинга. Он говорит о поэтической речи, об образной
речи, о творчестве образов, о «стремлении к сочетанию слов», а в конце гово-
рит: «игра словами»29
. Все это для Белого эквиваленты — магию слов он видел
в игре словами.
«Похвала глупости» Эразма Роттердамского известна как произведение
куда более глубокое, чем предполагает его название. О «Петербурге» хочется
сказать, что это произведение намного более игривое, чем кажется при пер-
вом чтении.
О пОдхОдах к ИсследОванИю «петербурга»
Интуиция «первого впечатления»
Бердяев одним из первых отметил инакость мира «Петербурга» — «мира
астрального, этого промежуточного мира между духом и материей». Он де-
лает известное сравнение с Пикассо: «В кубистической живописи Пикассо
гибнет красота воплощенного мира, все разлагается..... И у Белого срываются
цельные покровы мировой плоти, и для него нет уже цельных органических
образов»30
.
По данным А. В . Лаврова, среди первых серьезных откликов на «Петер-
бург» была, уже в 1914 году, статья Г. Танина (Григория Рочко, служащего
банка). В целом восприятие «Петербурга» талантливым дилетантом близко
к восприятию Бердяева, включая сравнение с кубистами. Кое в чем он вы-
сказывается крепче, чем Бердяев: «“Уродливая”, многословная форма служит
28
Белый А. Символизм : книга с татей. М . : Культ урная революция, 2010. С . 319, 320−321.
29
Символизм. С . 328.
30
Бердяев Н. Философия творчес тва, культ у ры и искусс тва. Т. 2. М ., 1994. С . 444, 442.
17
О подходах к исследованию «Петербурга»
цели распыления всего живого. ..... Обрывки мыслей, кружения чувств, вих-
ри опилок; там нет..... индивидуальностей, нет очерченных событий, ясных
желаний, сильных инстинктов, — лишь вихри, бред и безумие, бури среди
опилок»31
.
Примерно такое впечатление роман поначалу и производит. За «опил-
ками», однако, как показал Ходасевич, кроются глубоко мотивированные
поступки, а за ними стоят и ясные желания, и вполне определенная логика
сильных инстинктов.
У Вячеслава Иванова «Петербург» вызвал впечатления тоже сильные,
но еще менее отчетливые. Он признает, что не может понять, как роман
сделан:
В те дни, когда поэт читал мне свой «Петербург», я был восхищен яркостью
и новизной услышанного..... — до невозможности точного критического ана-
лиза. Брался я за чтение этого романа и по напечатании его в альманахе «Си-
рин» — и наконец только что перечитал его сызнова в недавно вышедшем
отдельном издании, а полная трезвость аналитической мысли ко мне так и не
пришла.....
32
Завершается же абзац словами, которые, кажется, надо понимать как
признание не только трудности, но и неуместности аналитического подхо-
да к «Петербургу»: «единое, что здесь потребно, это — синтетический охват
целого».
Это выглядит как крайность, идейно противостоящая крайним деклара-
циям формалистов. Противопоставление «синтетического» (интуитивного)
«охвата целого» детальному анализу представляется ложным. Оба подхода
законны, и каждый по-своему плодотворен. Они дополняют друг друга: пер-
вое есть необходимое условие второго; второе служит уточнению и обосно-
ванию первого.
Все три рецензента чувствуют в «Петербурге» выдающееся произведение,
но говорят лишь об общих ощущениях в общих словах, а Вячеслав Иванов
вообще не видит пользы в разборе «Петербурга».
На этих и на других ранних критиков «Петербург» произвел впечатление
необузданной стихии, хаоса. Андрей Полянин (С. Я. Парнок): «дезорганизо-
ванная толпа мыслей и чувств»; Вячеслав Иванов: «промахи и уродливости»,
«пустоты и пробелы»; Бердяев: «выражение космических вихрей в словах»,
«хаос»; В. Г. Голиков: «космический вихрь», «смутное и странное», «гениаль-
но-истерический стиль»; Александр Гидони: «бурливый, порогами изрытый
31
Цит. по: Лавров А. В . Андрей Белый : Разыскания и этюды. М . : НЛО, 2007. С . 175.
32
Иванов В. Вдохновение ужаса // Андрей Белый: pro et contra : Личнос ть и творчес тво
Андрея Белого : антология / сост., вс т уп. с татья, коммент. А . В. Лаврова. СПб. : Издательс тво
Русского хрис тианского гуманитарного инс тит у та, 2004. С . 404.
18
Введение
поток»33
. Думается, такие впечатления совсем не случайны — они заложены
в тексте.
И думается, что за прошедшее время интуитивное восприятие «Петер-
бурга» мало изменилось: роман первым делом поражает разорванностью по-
вествования, хаосом, фрагментарностью. Питер Барта в своей книге о трех
модернистских городских романах тоже говорит о неполных образах, разры-
вах и других признаках нарушения связей. Но он идет значительно дальше
предшественников — отрицает саму возможность цельной расшифровки
истории, рассказываемой в «Петербурге»:
clearly, by the nature of the novel, no such satisfactory account can be undertaken.
No univocal narratorial or authorial voice has absolute authority: the center of in-
telligence has all but disintegrated and the image of the city and the citizens con-
tains a great variety of intentional and unintentional gaps and silences. Different
readers’ attempts to fill these gaps will, of course, vary considerably34.
Да, у каждого будут свои догадки. Но многие пробелы заполняются с помо-
щью того, что есть в тексте. Обрывки лепятся к другим обрывкам — складыва-
ется картина, основанная на достоверных данных, а отнюдь не всецело на wild
guessing. Отсутствие единого рассказчика не доказывает отсутствия единой исто-
рии и невозможности ее прочтения, по большей части довольно однозначного.
Ольга Кук замечает: «To reveal the chaos that exists under the surface of
appearances, Bely shattered all planes of vision.....»
35
Это правда, Белый обна-
жает хаос, скрывающийся за видимостью. Но хаос — не последний слой
«Петербурга».
Бердяев: «Петербург» — один из симптомов
Отметим важное для наших последующих построений свойство анализа
романа Бердяевым. Он отмечает особенное в «Петербурге», но одновременно
проводит аналогии, которые привлекают внимание к общему — и с други-
ми литературными произведениями, и, еще больше, с другими искусствами
своего времени. В этом смысле «Петербург» для него не уникален, а лишь
одна из примет кризиса (от возрождения к вырождению), который он видит
всюду, не только в литературе, но и в живописи, и в музыке, и в архитек-
туре, и даже в военном искусстве. Белого он называл не только кубистом,
33
Цит. по: Андрей Белый: pro et contra. С . 385, 401, 401, 414, 418, 419, 419, 421, 432.
34
Barta P. I . Bely, Joice, and Döblin: peripatetics in the city novel. Gainesville, etc. : UP of Florida,
1996. Р. 20.
35
Cooke O. M., ed. Andrey Bely’s Petersburg: a centennial celebration. Boston : Academic Studies
Press, 2017. Р. 9.
19
О подходах к исследованию «Петербурга»
но и футуристом («в известном смысле»): «единственный настоящий, значи-
тельный футурист в русской литерат уре. В нем погибает старая, кристальная
красота.....»
36
Футуризм он видит и в первой мировой, и его тоже связывает
с гибелью старой красоты: «Нынешняя мировая война начата Германией как
война футуристическая. Футуризм из искусства перешел в жизнь.....»; «Фу-
туристический милитаризм не дорожит великими ценностями старого мира,
старой красоты, старой культуры»37
.
В дальнейшем это стало заметной традицией беловедения — использова-
ние общих рамок и анализа интертекст уального или даже надтекст уального,
с привлечением нелитерат урного материала. К ней мы относим и работы, наце-
ленные на выявление свойств Белого как принадлежащего к некой категории,
будь то Серебряный век, модернизм, символизм, теософия или антропософия.
Они тоже основаны на сравнениях, обобщениях и желании понять Белого как
«одного из». Это можно назвать чтением текста в специфическом контексте.
Такое чтение требует осторожности, ибо природа связи между воззрениями
автора и поэтикой до сих пор не установлена. Какая-то связь может в чем-то
существовать, поскольку речь об одном и том же человеке, но она остается
загадкой. Особенно язык Белого мало общего имеет с языком Сологуба, Брю-
сова и других символистов; они в одной категории как мыслители, но не ху-
дожники. Вяч. Вс. Иванов отмечает: «“Петербург” Андрея Белого (журнальной
первой редакции) по новизне приемов преобразования хронотопа и по сло-
весной организации — произведение постсимволистское»38
. Постсимволисты
ставили перед собой задачи собственно эстетические, прежде всего выработ-
ки нового языка — это о Белом, но не о его единомышленниках символистах,
которые новое миропонимание в основном выражали традиционным языком.
Бердяев оперирует, помимо прочего, мистическими представлениями,
ссылается на антропософские представления Белого, привлекает материи
внеэмпирические, простым смертным в ощущениях не данные. К этому вос-
ходит еще одна заметная традиция беловедения (хотя у самого Бердяева это
не главное).
Пяст: внимание к деталям
В 1916 году появляется предтеча еще одной традиции. На ряд отличий
«Петербурга» от реальности указывал Вл. Пяст: кубы и иные стереометри-
ческие фигуры в курсе по планиметрии (любимое снотворное сенатора) или
36
Бердяев. Т. 2. С . 443 (Ас тральный роман).
37
Бердяев. Т. 2. С . 414, 415 (Кризис искус ства).
38
Иванов Вяч. Вс. Избранные труды по семиотике и ис тории культ уры. Том II. М. : Языки
русской культ уры, 2000. С . 120−121.
20
Введение
всеобщая параллельность и одинаковость проспектов, которой нет в реаль-
ном городе39
. Для Пяста это не авторские неточности, а приметы поэтики
«Петербурга».
Хотя Пяст в своем весьма кратком отклике прямо этого не заявляет, он,
по сути, указывает на одну из важных черт «Петербурга» — на расхождения
с «моделью реального мира» (Culler), которые так нарочиты и так многочи-
сленны, что не могут быть ошибкой или недоразумением, должны быть при-
емом. Речь идет об умении разглядеть сквозь хаос детали, важные для кон-
струкции произведения.
Ходасевич: архетип пяти романов
Из свидетельств современников о Белом выделяются две работы Вла-
дислава Ходасевича: «Аблеуховы-Летаевы-Коробкины» (1927) и «Андрей
Белый» (1934–1938). Он показал, что «Петербург» и последующие рома-
ны представляют череду литературных воплощений Я Белого. По словам
Вяч. Вс. Иванова, Ходасевич «дал непревзойденный разбор» структурной
схемы романов Белого и показал их «архетипическое единство»40
. Словами
самого Ходасевича: «Все это — фрагментарные вариации одной темы, еди-
ной в своей глубокой сущности фабулы»; «не только характер отца, но и все
основные семейные ситуации у Аблеуховых, Летаевых и Коробкиных почти
тождественны..... в том сюжетном строении, которое Андрей Белый называ-
ет “конфигурацией человеческих отношений”»
41
.
Работы Ходасевича получили прямое развитие, особенно заметное в ис-
следованиях автобиографичности (Флейшман, Александров, Лавров42) и до-
вольно заметное в виде психоанализа романов Белого (Юнггрен, Ку к 43).
Углубленный анализ Белого начинается с Ходасевича. Он заложил здоро-
вую традицию — не ограничиваться общими впечатлениями, а показывать,
на чем основаны обобщения. Самое широкое значение его анализа в том, что
39
См. Пяс т Вл. Роман философа // Андрей Белый: pro et contra. С . 399.
40
Иванов Вяч. Вс. Профессор Коробкин и профессор Бугаев // Москва и «Москва» Андрея
Белого. М. : РГГУ, 1999. С . 12.
41
Ходасевич В. Собр. с оч. в восьми томах. Т. 2. М . : Русский пу ть, 2010. С . 405, 410.
42
См. Andrey Bely : Spirit of Symbolism / еd. by John E. Malmstad. Cornell UP, 1987;
Alexandrov V. E. Andrei Bely : The Major Symbolist Fiction. Har vard UP, 1985; Лавров А. В. Андрей
Белый в 1900-е годы : Жизнь и литерат урная деятельнос ть. М . : НЛО, 1995; Лавров, Андрей
Белый : Разыскания и этюды.
43
См. Ljunggren M. The Dream of Rebirth. A Study of Andrej Belyj’s Novel Peterburg. Stockholm :
Almqvist & Wiksell International, 1982; Cooke O. M. Pathological Patterns in Andrej Belyj’s Novels :
“Ableuxovs-Letaevs-Korobkins” Revisited // Russian Literature and Psychoanalysis / еd. by Daniel
Rancour-Laferriere. Amsterdam/Philadelphia : John Benjamins Publishing Company, 1989.
21
О подходах к исследованию «Петербурга»
он идет дальше видимого хаоса и показывает скрытую основу организации тек-
стов. Давно замечено, что краткое оглавление «Петербурга», романа в восьми
главах с прологом и эпилогом, идеально воспроизводит стародавние каноны —
которые роман решительно отвергает. Текст предстает в виде хаоса, который
превращает старомодные заглавия в насмешку. Но царство хаоса, как показы-
вает изучение текста, тоже внешне. Вкратце соотношение порядка и беспоряд-
ка в «Петербурге» предстает таким: у ворот вывешено знамя порядка, внутри
открывается поразительный хаос, под ним спрятан невидимый порядок.
Ходасевич выделяется отчетливо рациональным, «земным» подходом,
в отличие от космически-астрального взгляда Бердяева. Заметим, что в его
анализе прозы Белого отсутствуют ссылки на символизм и теософию, будто
признать эти влияния важными он отказывается. Видными продолжателями
рационального подхода стали Л. К . Долгополов44 и А. В . Лавров. Рационально
подходит к «Петербургу» Игорь Сухих, который на ряде примеров показы-
вает, что за «хаосом» кроются глубинные связи («настолько продуман и вы-
строен текст!»); среди прочего Сухих не видит в символизме ключа к пони-
манию романа45
.
У Ходасевича есть общее с Бердяевым — он тоже пишет о «Петербурге»
как об одном из, хотя об одном из произведений самого Белого. Это подход
обобщающий, но он не мешает видеть скрытое в индивидуальном тексте,
даже весьма наглядно кое в чем помогает. Например, трудно представить,
как можно было бы разглядеть потенциального отцеубийцу в Мите Короб-
кине46
, если бы на эту мысль не наводило то общее, что у него есть с Николаем
Аблеуховым.
Совместимость обобщений с деталями
Лена Силард напрямую не продолжает Ходасевича, даже отступает от его
«земного» взгляда, но в ее работах видны те же исследовательские принци-
пы. Она сравнивает «Петербург» с «Бесами» и «Улиссом», сравнивает Белого
с Гоголем, Достоевским, помещает Белого в контекст модернизма, орнамен-
тальности, символизма, розенкрейцерства; она делает широкие обобщения,
но они опираются на детальный анализ и поиск скрытых в тексте смыслов47
.
44
См. Долгополов Л. Андрей Белый и его роман «Пе тербург». Л. : Сове тский писатель,
1988.
45
См. Сухих И. Н . «Пе тербург» // Сухих И. Н. Русский канон : Книги XX века. М. : Время,
2013. С . 69, 84−85.
46
См. Ходасевич. Т. 2. С . 423.
47
См., напр., Силард Л. От «Бесов» к «Пе тербургу » : Между полюсами юродс тва и шу-
товс тва // Studies in 20th Century Russian Prose / еd. by N. A . Nilsson. Stockholm, 1982; Szilard L.
22
Введение
Близость Белого музыке стала общим местом с момента выхода в свет 2-й
симфонии. Но обычно об этом говорится на уровне общих заявлений, без по-
пыток подкрепить наглядным материалом. Собственно, рассуждения само-
го Белого о музыкальности литературы и всеобщности всех искусств и наук
тоже носят общий характер. И как показать эт у общность, если она на уровне
ощущений? Ада Стайнберг находит остроумный способ — она предъявляет
ноты эпохи модернизма, чтобы сделать наглядной аналогию их построения
построениям Белого48
.
Анализ теософско-антропософской составляющей текстов Белого в це-
лом не отличается усиленным вниманием к собственно тексту и, на наш
взгляд, иногда упрощает отношение между воззрениями художника и творе-
ниями художника. Но Марии Карлсон таких претензий предъявить нельзя,
она старается показать, как именно положения теософии воплощаются в тек-
сте «Петербурга»49
.
Направления беловедения
Тынянов по поводу распространенного подхода к другому автору того же
века замечал: «Говоря о Хлебникове, можно и не говорить о символизме, фу-
туризме и не обязательно говорить о зауми. Потому что до сих пор, поступая
так, говорили не о Хлебникове, а об “и Хлебникове”.....»
50
В известном сборнике материалов о Белом помещен необычайно содер-
жательный обзор зарубежных исследований. Автор обзора называет шесть
направлений, которые, на наш взгляд, могут быть отнесены и к беловедению
в целом: 1) Белый и русская классика; 2) Белый и символизм; 3) «психология
творчества», (авто)биографические моменты; 4) Белый и оккультизм; 5) Бе-
лый и другие писатели XX века, особенно Джойс; 6) Белый и формализм51
.
Обратим внимание, пять из шести формулируются с помощью союза и —
отражение того факта, что Белый или сравнивается с другими писателями,
или рассматривается как часть явления (школы, течения, времени). Единст-
венное направление без «и» составляет исключение скорее формальное — его
Орнамента льнос ть/орнаментализм. Russian Literature, XIX. 1986. Р. 65−78; Силард, Лена. Герме-
тизм и герменевтика. СПб. : Изд-во Ивана Лимбах а, 2002; Силард Л. Андрей Белый // Русская
литерат ура рубежа веков (1890-е
—
нача ло 1920-х годов).
48
См. Steinberg A. Word and Music in the Novels of Andrey Bely. Cambridge UP, 1982.
49
Carlson M. Theosophy and History in Andrej Belyj’s Peterburg : Life in the Astral City //
Russian Literature, LVIII, 2005. Р. 29−45.
50
Тынянов, Литерат урный факт, с.230.
51
См. Ерофе ев В. Споры об Андрее Белом : обзор зарубежных исследований // Андрей
Белый : Проблемы творче ства : с татьи, воспоминания, публикации / сос т. Ст. Ле сневский, Ал.
Михайлов. М . : Советский писатель, 1988. С . 483−484.
23
О подходах к исследованию «Петербурга»
можно было бы назвать: Белый и Белый. Исследования его автобиографизма
подразумевают сопоставления одних его произведений с другими, а также ге-
роев Белого с самим Белым. К Белому и его произведениям подходят, говоря
в общем, далеко не так индивидуально, как к Гоголю, Достоевскому, То л с т о м у
и многим, многим другим.
«Петербург», разумеется, привлекает внимание повышенное, но даже ког-
да заглавие статьи или книги заявляет тему «Петербурга», работа часто ока-
зывается анализом не столько собственно текста, сколько текста в избранном
контексте, как, например, многие статьи в сборнике, посвященном столетию
«Петербурга»52
.
О нашем подходе
Выбор контекста предопределяет исследовательские вопросы, задает угол
зрения, способ чтения — и знаем мы это в том числе и по собственному опы-
ту. Конечно, плодотворным может быть любого рода анализ — это зависит
от того, как он практикуется. Но интер- и интратекстуальный подходы наце-
ливают на достижение разных результатов и на деле дают разные результаты.
Фокус первого — вариации общего (у Белого с Гоголем, Джойсом, Набоко-
вым; у «Петербурга» с «Москвой»). Фокус подхода второго — интратексту-
ального, который представлен в этой нашей работе — внутреннее устройство
произведения. Это попытка ответить на вопрос: какими средствами какие со-
здаются эффекты в этом романе? Анализ текста показывает, что «Петербург»
пронизан системой продуманных и тщательно замаскированных связей —
которой соответствует система столь же продуманных и столь же замаски-
рованных подсказок для их расшифровки. Все это обнаруживается в самом
тексте и выхода за его пределы по большей части не требует.
Мы местами тоже обращаемся к тому, что за текстом, но первичен для нас
текст, он подсказывает поиски контекста, а не контекст задает анализ текс-
та. Наш краткий анализ Гоголя составляет исключение — он идет не столько
от Гоголя, сколько от контекста, заданного анализом Белого. Наш вопрос: что
из основных особенностей Белого может восходить к Гоголю? Если бы мы
исследовали вопрос, в чем уникальность Гоголя, анализ был бы другим. К на-
шему анализу Платонова это относится в значительно меньшей мере — в нем
первичен сам Платонов, а контекст сопоставлений с Белым вторичен (хотя,
конечно, важен).
Наше самоотграничение от контекстов, разумеется, не означает отсутст-
вия всякого контекста в этой работе. Тынянов подчеркивает, что в анализе
52
См. Cooke, ed. Andrey Bely’s Petersburg: a centennial celebration.
24
Введение
любого произведения присутствует — часто незримо — контекст истории,
современности, языка53
. Но такой контекст не является ни специфическим,
ни (пред)избранным — от него никуда не уйдешь, даже если не сознаешь его
присутствия. Цветан Тодоров отмечает: «it is impossible to interpret a work,
literary or otherwise, for and in itself, without leaving it for a moment, without
projecting it elsewhere than upon itself»54
.
Важнейший для нашей работы общий контекст мы называем матрицей
читательского восприятия. Взаимодействие текста с референтом за текстом
в этом отношении заключается в том, что текст соотносится предполагае-
мым читателем, во многом подсознательно, с заложенными в читателе пред-
ставлениями о языке, литерат уре и реальном мире. Перекличка девиантного
повествования с тем, что воспринимается как нормальное (обычное, при-
вычное, принятое), создает инакость «Петербурга», которую мы условно де-
лим на три аспекта: иноязычие (прежде всего косноязычие), инореальность
(мир произведения, отчасти похожий и отчасти не похожий на известный
людям мир) и иносвязь (непривычные способы связывать составляющие
текста в целое). Важным свойством читательской матрицы является то, что
она корректирует восприятие писанного столетие (или тысячелетие) назад
с помощью знаний и представлений об обществе, людях и языке столетней
давности.
Что касается соотнесения нашей работы с литературными, идейными,
культурными контекстами, для этого лучше всего обратиться к работам Ааге
Ханзена-Лёве. Там, где у нас связь с контекстами лишь подразумевается, у
него дается та общая картина, прежде всего символизма, с которой перекли-
каются идеи, приемы и образы «Петербурга». Перекличка, на наш взгляд,
очень существенна, но отнюдь не проста. В ряде случаев она словесно на-
глядна (например, в том, что касается луны-месяца, лунатиков, теней). Но
даже и в таких случаях несхожесть Белого с другими символистами нередко
разительна. Так, Ханзен-Лёве подробно обсуждает и показывает «риторику
безъязычия» ранних символистов – и у Белого есть то, что сам он периоди-
чески называет «безъязычием»; но для Мережковского, Бальмонта, Брюсова
это умозрительная категория, связанная с абстрактной дефектностью рече-
вых коммуникаций и мистикой потустороннего – а для Белого это абсолют-
но посюсторонний и самый упрямый факт его жизни. В других отношениях
перекличка, на наш взгляд, тоже существенна, хотя менее очевидна55
.
53
Тынянов Ю. Н . Поэтика. Ис тория литерат у ры. Кино. М . : Наука, 1977. С . 270−281.
54
Todorov T. Introduction to Poetics / тranslation from the French by Richard Howard.
Minneapolis : University of Minnesota Press, 1987. Р. 4.
55
См. книги Ханзена-Лёве, в русском переводе: Русский символизм. СПб., Академический
проект, 1999; Русский форма лизм. М.: Языки русской культ уры, 2001; Мифопоэтический сим-
волизм. СПб., Академиче ский проект, 2003.
25
Технический анализ
технИческИй аналИз
Великие читатели прошлого, в их числе такие современники Белого, как
Ходасевич, Бердяев, Шкловский и Эйхенбаум, умели схватить самую су ть
произведения. Конечно, этим они не ограничивались, но даже и на уровне
непосредственного интуитивного восприятия они открыли очень много.
Сказанное относится и к написанному ими о Белом.
Разглядеть эффекты — принципиально важный аспект анализа произве-
дения. И все же, как учат нас формалисты, не следует сводить анализ толь-
ко к этому. Не менее важно — установить, какими средствами создается то
воздействие, которое произведение оказывает на читателя. Шкловский по-
казывает, как это делается: выделяет специфический прием (остранение), по-
казывает на примерах и объясняет его действие (преодоление читательского
невосприятия привычного). Это главный урок, который мы выводим из опы-
та формалистов: не просто рассказать о впечатлении, а показать, как и чем
оно производится: вот прием — вот его эффект. Анализ текста, служащий
решению этой задачи, мы называем техническим анализом. Имеется в виду
детальный анализ выстраивания связей и создания эффектов в литератур-
ном произведении.
Талантливый читатель чувствует эффекты — но не всегда сразу распоз-
нает приемы. Для этого надо текст не читать, а изучать, штудировать, разгля-
дывать под микроскопом — примерно то, что у англо-американских идейных
родственников русских формалистов называлось close reading.
Анализ, бесспорно, тоже дело во многом интуитивное. Но, в отличие
от первой задачи — почувствовать произведение, — не всецело интуитивное.
Это рациональная работа обнаружения и осмысления связей. Она опирает-
ся на интуитивное восприятие исследователя, но к чистой интуиции никак
не сводится.
Мы предлагаем термин и его обоснование, но мы далеко не первые прак-
тики теханализа. Сам Белый демонстрирует его возможности в «Мастерстве
Гоголя», особенно там, где показывает, какими средствами каких эффектов
добивался Гоголь. Весьма дотошным читателем был Набоков, давший в своих
лекциях детальный разбор нескольких шедевров русской и мировой литера-
туры, сравнимый с анализом гоголевского творчества Белым (два уникальных
литературоведа из выдающихся писателей). То же остранение по Шкловско-
му — другой пример теханализа. Внимание к деталям помогает ему выделить
не только принципиальную суть приема; остранение создается не все время
одним способом, и Шкловский показывает несколько разных техник. Образец
сквозного технического анализа произведения дает Эйхенбаум в статье «Как
сделана “Шинель” Гоголя». Ни на кого не похожим мастером технического
анализа был Ю. И. Левин, оставивший среди прочего работу об «аномалиях»
26
Введение
«Котлована» Андрея Платонова, которая имеет универсальное значение для
анализа всякого иноязычия, в том числе Белого. И что касается Белого, ре-
зультативный технический анализ его языка представлен в работах Н. А . Ко-
жевниковой. Все это иллюстрации сути теханализа, вместе с тем показываю-
щие, что разные литературоведы практикуют его очень по-разному.
Особый случай представляет анализ «Петербурга» Ивановым-Разумни-
ком, тем более интересный, что он занимается тем же произведением, что
и мы, да при этом неоднократно заявляет о несогласии с «формалистическим»
пониманием анализа произведения прежде всего как анализа самого текста:
Изучение художественного произведения как замкнутого эстетического це-
лого, его «статическое» изучение — законный путь, приводящий, однако,
в мертвый тупик эстетизма и формализма, если не выйти на широкую дорогу
«динамического» изучения произведения в связи с развитием творческого
сознания его автора56
.
Такой ход методологической мысли не помешал Иванову-Разумнику про-
вести весьма въедливый сопоставительный технический анализ вариантов
«Петербурга», причем именно в той части, которую он сам называет техникой
(в отличие от его «идейного» анализа), причем безотносительно «сознания
автора».
Есть незаурядные образцы технического самоанализа. Тот же Белый в том
же «Мастерстве Гоголя» объясняет некоторые свои приемы, среди них нару-
шение «равновесия фразы». Когда Хемингуэй объясняет, что избегает при-
лагательных (прием), чтобы сделать текст плотнее (эффект) — это микромо-
дель самой сути теханализа. Эдгар По с поразительной точечностью называет
эффекты, которых желал добиться в своем «Вороне» — и приемы, которые
этому служат; верите вы или нет, что таким может быть творческий процесс,
это уникальный образец технического самоанализа (анализа приемов и эф-
фектов, а не роли вдохновения).
Наш теханализ очевидным образом отталкивается от исходных идей фор-
малистов и — главное — от примеров успешного формалистского анализа.
В отличие от них, однако, мы не считаем, что художественное исчерпывается
так называемой формой. Даже у Белого — художника, самозабвенно увлека-
ющегося «формой» — важны и другие стороны творчества, все без исклю-
чения. Если мы о них мало в этой книге говорим, это не значит, что мы их
отрицаем; например, никак мы не можем отрицать того, что было показано
Ходасевичем. Разумеется, мы не считаем теханализ единственно верным спо-
собом анализа произведения. Наша работа — попытка найти один из ответов
на вопрос: как сделан «Петербург»?
56
Андрей Белый: pro et contra. С. 612. См. там же, С. 587, 654, 655.
27
Структура и логика работы
структура И лОгИка рабОты
Тема нашей книги — необычность построения «Петербурга». Выделяются
два уровня текста: фразообразование и структурообразование. Важнейшим
общим для обоих уровней принципом поэтики Белого является нарушение
традиционных способов создания литературного произведения, искажение
языка и искажение линий повествования. Это двуединство создает новую для
своего времени литературу — новую технику письма и новый способ органи-
зации повествования.
Мы пользуемся словом косноязычие. О косноязычии Белого писали
Д. С . Лихачев, Ю. М. Лотман, а больше всех сам Белый. Это важнейшее из-
мерение его языка, наряду с ритмом и использованием языковых ассоциа-
ций57
. В нашем определении художественное косноязычие — техника пись-
ма, создающая ощущение неправильной речи (неспособности высказаться)
с помощью отклонений от устоявшихся способов подбора, расстановки
и сочетания слов. Первая глава — попытка понять косноязычие Белого. Гла-
ва завершается кратким анализом девиантного фразообразования у Го г о л я
и у Платонов а.
Последующие две главы призваны показать, что в построении сюжета
и структуры «Петербурга» используются свои средства создания девиантной
связи. На макроуровне мы условно выделяем два тесно взаимосвязанных ас-
пекта: создание особого фикционального мира (инореальность) и создание
иного способа построения романа (иносвязь, по нашей терминологии). Ино-
реальность — фикциональный мир, похожий на наш и в то же время не во
всем подчиняющийся его законам. Иносвязь — необычный способ соедине-
ния частей. Он предстает как сочетание связи, бессвязности, ложной связи
и ложной бессвязности. Вариант ложной бессвязности — связь, спрятанная
за имитацией путаницы; самая впечатляющая ее иллюстрация — линия вре-
мени «Петербурга».
Инореальность и иносвязь рассматриваются в главе второй. Показаны
отличия мира «Петербурга» от реального мира и от привычных художествен-
ных миров. Показаны типичные для Белого приемы иносвязи, прежде всего
расхождения между частями текста, в том числе между заявлениями рассказ-
чика и опровергающими их изображениями событий. Ближайшие эффекты
этих приемов: неузнаваемость («инакость») текста, расщепление читатель-
ского восприятия, туманность и загадочность повествования. За ними скры-
ваются эффекты второго ряда и третьего, связанные с особыми загадками ро-
мана. В конце главы мы сопоставляем иносвязь «Петербурга» с некоторыми
57
О языковых ассоциациях см. Левина-Паркер М. Мас тер с ерийного самосочинения Анд-
рей Белый. СПб. : Издательс тво Пушкинского Дома ; Нес тор-Ис тория, 2018 (гл. 5 и 2).
Введение
гоголевскими приемами создания необычной связи; рассматриваем иноре-
альность и иносвязь у Платонова.
В третьей главе прослеживается построение четырех линий повествова-
ния — бомбы, обещания, письма, времени. Каждая из линий по-своему ил-
люстрирует тезисы второй главы. Если во второй главе мы выделяем в тек-
сте специфические фрагменты для иллюстрации специфических приемов,
то в третьей обращаемся к сквозным линиям романа, чтобы показать сов-
местное действие приемов в их динамическом единстве. Реконструкция ли-
ний «Петербурга» наглядно показывает, что повествование полно скрытых
загадок. Для их разгадки в тексте есть подсказки, но они тщательно спрятаны.
Разгадывание их подобно разгадыванию тайны детектива и также требует
внимания и сопоставления деталей — но загадкой в «Петербурге» являет-
ся не преступление, а значение авторского высказывания. В конце главы мы
обращаемся к линии времени в «Чевенгуре» Платонова, которая тоже носит
черты квазидетективного построения.
29
Глава 1.
БЕЛЫЙ: ТЕМА МОЯ — КОСНОЯЗЫЧИЕ
кОснОязычИе «петербурга» И егО автОра — пОдхОды к теме
Достаточно нескольких строк, чтобы читатель (не знающий, чей это текст)
почувствовал: похоже на Белого; должно быть, Белый. Что же позволяет нам
его узнавать? Что-то должно быть в построении фразы — ведь узнавание
происходит почти сразу, не надо читать до конца книги, да и до конца стра-
ницы не надо.
При первом чтении «Петербурга» кажется, что рассказчик силится что-
то сказать, но толком не может. То ли родной речью толком не владеет, то ли
с логикой не в ладах, то ли не в себе — путается в словах и мыслях. Трудно
понять, что именно, но что-то не так — текст словно какой-то травмирован-
ный. Константин Мочульский, автор одной из первых книг о Белом, судит
сурово: «небывалая еще в литературе запись бреда»1
. Д.С. Лихачев в преди-
словии к изданию 1981 года, можно сказать, подсказывает имя для этого
языка, которое он берет у самого же Белого: косноязычие. Лихачев цитирует
письмо Белого Б. В . Томашевскому от 3 августа 1933-го: «Я давно осознал тему
свою; эта тема — косноязычие, постоянно преодолеваемое искусственно себе
сфабрикованным языком.....»
2
По всей видимости, Белый так характеризует
манеру своего письма.
Он много пишет о своих трудностях с языком, называя их то немотой
(в детстве), то неумением «сказаться» (в юности), то невнятицей, даже безъ-
язычием, но чаще всего косноязычием. Отправной пункт: «Я по природе
косноязычен»3
.
Лена Силард говорит о «стилистике косноязычия» «Петербурга»4
. Слово
Белого подходяще назвал Сергей Наровчатов: «сопротивляющееся»5
. Основ-
ное свойство странностей фразы Белого в том, что они делают текст как бы
1
Мочульский К. В. А . Блок. А . Белый. В. Брюсов. М. : Ре сп ублика, 1997. С . 321.
2
Пе тербург 2004. С . 6. См. полный текс т письма: Лавров, Андрей Белый: Разыскания
и этюды. С . 476.
3
На рубеже двух столетий. С . 353; Андрей Белый : Проблемы творче ства. С . 765 (письмо
Гладкову).
4
Силард Л. От «Бе сов» к «Пе тербургу» : Между полюсами юродс тва и ш у товс тва // Studies
in 20th Century Russian Prose / еd. by N. A . Nilsson. Stockholm, 1982. Р. 96.
5
Андрей Белый : Проблемы творчес тва. С . 6.
30
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
ухабистым, действительно сопротивляющимся, неподатливым, не дающимся
читателю. Эти странности создают ощущение словесного непорядка, нару-
шенности фразы. Сам Белый отмечал «нагромождения» слов в «Петербурге»,
«нарушающие равновесие» фразы6
. Необычные слова и их «нагромождения»
в самом деле имеют тенденцию затруднять, замедлять, деформировать вос-
приятие текста, оказывать дезориентирующее воздействие на читателя. Это
один из наиболее эффективных способов увеличивать, по словам Шкловско-
го, «трудность и долготу восприятия, так как воспринимательный процесс
в искусстве самоцелен и должен быть продлен»7
.
Художественное косноязычие неизбежно отталкивается от обычного
и ему в чем-то подражает, но делает это средствами часто весьма непросты-
ми, далекими от копирования реального невладения словом. В нашем опре-
делении художественное косноязычие — построение фразы, создающее ощу-
щение неправильной речи, имитация неумения высказаться. Оно намного
шире и сложнее обычного косноязычия и не всегда на него похоже. Предмет
разговора поясним на примере:
Вот тогда-то созрел у него необдуманный план: дать ужасное обещание од-
ной легкомысленной партии.
Вспоминая теперь этот свой неудачный поступок, Николай Аполлонович.....
8
Слова объединены в предложения по всем правилам, но друг к другу
плохо лепятся. План может быть неудачным, никуда не годным, может быть
очень плохо продуманным, но не может быть необдуманным, ибо тогда это
уже не план, а что-то другое, скажем, порыв. Необдуманный план, тем более
когда говорится, что он «созрел» — то есть был, хорошо ли, плохо ли, но как-
то обдуман — это почти как несладкая сладость. Неожиданна формулировка
сути плана: дать ужасное обещание. Как будто человек не просто планирует
дать обещание, а замышляет сделать его заведомо ужасным; обещание, кото-
рое уже дано, можно назвать ужасным; но о замышляемом так обычно не го-
ворят. Легкомысленная партия — тоже непривычно: легкомысленными чаще
называют молодых людей или девиц, и, кстати, так говорят о необдуманно
данных обещаниях, но не о партиях. И замысел дать обещание, которое опре-
деляется как ужасное (стало быть, серьезное), трудно увязать с замыслом дать
его партии, которая определяется как легкомысленная.
Сопротивляется восприятию и продолжение о неудачном поступке
во втором абзаце цитаты: поступки обычно не называют неудачными. Как раз
поступок, в отличие от плана, называют необдуманным. План же, в отличие
6
См. Белый А. Мастерство Гоголя. М. — Л. : Огиз, 1934. С . 306.
7
Шкловский В. Искусство как прием // Шкловский В. Гамбургский сче т. М . : С ове тский
писатель, 1990. С . 63.
8
Пе тербург 2004. С . 47.
31
Косноязычие «Петербурга» и его автора — подходы к теме
от поступка, называют неудачным. Привычные определения меняются ме-
стами (как в танце) — и становятся непривычными: вместо неудачный план
и необдуманный поступок у Белого «необдуманный план» и «неудачный по-
ступок». В обеих парах слова диссонируют друг с другом, а в первой диссони-
руют и смыслы.
С пост упком этим непонятно еще одно: а что тут названо поступком?
Слово поступок отсылает к предыдущему предложению — а никакой посту-
пок там не упоминается. «Созрел план» не называют поступком. Поступком
можно было бы назвать дачу обещания, но о том, что Николай Аполлонович
обещание уже дал — здесь не говорится, и читатель о том поступке не скоро
узнает.
Из слов цитаты, ни одного не выкидывая и не добавляя, можно составить
привычные сочетания и тем устранить странности (кроме одной неустра-
нимой — ссылки на поступок): Вот тогда-то созрел у него неудачный план:
дать обещание одной партии; вспоминая теперь этот свой легкомысленный,
необдуманный, ужасный поступок... Как-нибудь так, вероятно, выглядел бы
отредактированный Белый. Но у Белого реального те же слова будто разбро-
саны случайным образом (впечатление обманчивое) и находятся в самых не-
ожиданных местах. Так, чтобы читателю они легко не давались, чтобы чтение
было серьезной работой. Как говорит Юрий Левин о выражениях Платонова,
«вместо гладкой и незаметной фразы — заноза, на которую нельзя не обра-
тить внимания»9
.
Набоков находил у Белого сочетания обычных слов до того непривычные,
что они испускают смысл, создавать который слова, казалось бы, не способ-
ны: «putting sometimes the most trivial words into such unwonted relief that.....
they begin to emit a new..... sense which you could hardly have ever thought them
capable of doing»10
.
Косноязычие, преодолеваемое косноязычием?
Вернемся к письму Белого Томашевскому. Выдержка, приводимая Лиха-
чевым, имеет ключевое значение, но, вчитываясь, начинаешь ощущать что-то
не то, будто что-то с чем-то не вяжется. И чем больше вчитываешься, тем
яснее становится: формулировка темы косноязычия — загадочно невразуми-
тельна. Поначалу Белый высказывается ясно: тема моя — косноязычие. Затем
поясняет, в чем оно выражается — так поясняет, что получается путаница: «Я
давно осознал тему свою; эта тема — косноязычие, постоянно преодолеваемое
9
Левин, Избранные труды. С . 396.
10
Nabokov V. On Petersburg // Andrey Bely’s Petersburg: a centennial celebration. Р. XII .
32
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
искусственно себе сфабрикованным языком.....»
11
Смысл вроде угадывается:
косноязычие — это такой искусственный язык (судя по всему, так и Лихачев
прочел). Но где логика? Понятно, что косноязычие в художественной прозе
не может быть ничем иным, кроме своеобразной техники письма, которую
вполне можно назвать искусственно сфабрикованным языком. Но почему же
оно — «преодолеваемое»? Что чем преодолевается? Можно, наверно, вообра-
зить противоборство двух языков — тогда один из них, косноязычие, пре-
одолевается каким-то другим, без названия, искусственным языком. Но это
не вяжется с контекстом высказывания: в чем тогда тема Белого — в косноя-
зычии или его преодолении? И что это за другой язык?
В романах Белого не видно противоборства разных языков, нет второго
языка и нет преодоления косноязычия — а есть его торжество. «Искусствен-
но сфабрикованный язык» может означать только тот самый язык, который
условно можно назвать косноязычием.
Выходит, косноязычие преодолевается косноязычием? Такая тема темнее
тьмы. Белый, наверно, не мог этого иметь в виду? Наверно, он хотел сказать
примерно следующее: мой конек — косноязычие, постоянно имитируемое
искусственно сфабрикованным языком и в нем воплощаемое. Вместо этого
он выбирает слово «преодолеваемое», не выражающее смысла того, что он,
по логике, должен был бы хотеть сказать.
Но не слишком ли это, даже если он излагал мысли второпях — перепу-
тать преодолеваемое с воплощаемым, словом противоположного смысла?
Ведь пишет он о главном в своем языке. Написанное — логически невоз-
можно. Но представить настолько неточный выбор слов, чтобы сказать сов-
сем не то, что думаешь, тоже невозможно. И невозможно выйти из тупика
на основании текста письма. Понятная часть цитаты кончается словами «эта
тема — косноязычие». Последующая часть разрушает этот смысл и не предла-
гает ничего внятного взамен — и логически примирить одно с другим не по-
лучается. Продолжение о камушках во рту еще больше все запу тывает: «(мне
всегда приходится как бы говорить вслух, набрав в рот камушки); отсюда —
измученность; и искание внутренней тишины»12
.
Написанное о косноязычии Белого в других его письмах, в его мемуарах,
а также в статье Лотмана «Поэтическое косноязычие Андрея Белого» помога-
ет понять: в его словах о преодолении косноязычия нет ошибки. Белый имеет
в виду то, что говорит. Это образ, адекватно отражающий его видение своего
становления как писателя. Он говорит о двух сторонах одной медали, но го-
ворит об обеих сразу, отчетливо не отделяя разговор о языке своих художест-
венных произведений от разговора о своих человеческих проблемах.
11
Лавров, Андрей Белый : Разыскания и этюды. С . 476.
12
Лавров, Андрей Белый : Разыскания и этюды. С . 476.
33
Косноязычие «Петербурга» и его автора — подходы к теме
Лотман, как и Лихачев, уподобляет косноязычие Белого косноязычию
пророка Моисея. В отличие от Лихачева Лотман останавливается на теме от-
носительно подробно, начиная с точно подобранных цитат из воспоминаний
Белого о «немоте» Бори Бугаева, переходящей в косноязычие начинающего
Белого. Лотман указывает на связь между этой личной проблемой и «поэ-
тическим языком высокого косноязычия» Белого: «Свой путь А. Белый ос-
мыслял как поиски языка, как борьбу с творческой и лично-биографической
немотой. Однако эта немота осмыслялась им и как проклятье, и как патент
на роль пророка»13
.
Белый пишет о своем косноязычии, своей немоте по разным поводам
и разными словами, но каждый раз с очевидной болью и как будто с оби-
дой — то ли на судьбу, то ли на родителей. Как о дефекте, который с детства
его изводил, как о проклятии, которое не удавалось снять. Он заходит с од-
ной стороны, с другой: «косноязычный, немой, перепуганный, выглядывал
“Боренька” из “ребенка” и “паиньки”»; «делался безглагольным и перепуган-
ным»; «из тщеты слов переживал себя в “молча кивающей” тишине, не умея
сказаться: словами жизни; чувствовать себя живым, молодым и сильным,
и не уметь сказаться — какая мука!» Призывает на помощь Тютчева: «“Как
сердцу высказать себя? Другому, — как понять тебя?” Исконная немота Бо-
реньки, “идиотика”, плачущего о том, что нет раскрывающих душу слов.....»
14
Блок в своем первом письме Белому так выразил идею подобной обделенно-
сти (хотя не той же самой, а музыкальной): «я осужден на то, чтобы вечно
поющее внутри никогда не вышло наружу.....»
15
На свои проблемы Белый не раз жаловался в письмах. Иванову-Разумни-
ку: «Писать трудно всегда.....»; «Как бы это внятнее сказать?»16 Федору Гл а д -
кову: «Я по природе косноязычен. Мне слова..... надо..... долго ловить, долго
складывать..... все эти недели переживаю себя бездарным, немым; косноязы-
чие — основная мука моя..... никому верно не давалась способность к речи
с таким трудом»17
.
Раньше воспоминаний и этих писем были написаны автобиографические
картины в «Котике Летаеве», «Крещеном китайце» и «Московском чудаке»,
где рассказывается о неспособности говорить в годы детства и отрочества18
.
Белый с детства остро ощущал ограниченность своей способно-
сти высказаться. И всю жизнь занимался преодолением своего дефекта.
13
Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. СПб. : Искусс тво, 1996. С . 681−682.
14
Между двух р еволюций. С . 11, 11, 12, 23.
15
Андрей Белый и Александр Блок. Переписка. С . 15.
16
Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. СПб. : Atheneum — Феникс, 1998. С . 660,
663.
17
Андрей Белый : Проблемы творче ства. С . 696, 697, 765.
18
См. Котик..... С . 62, 64, 71−72, 118(!), 143, 147−148(!), 151−155, 201; Москва. С . 91, 93.
34
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Поначалу — взяв на вооружение чужой язык: «Свои слова обрел Боренька
у символистов..... этими словами украдкой пописывал он..... своей же поход-
ки — не было и тогда, когда кончик языка, просунутый в “Симфонии”, сде-
лал его “Андреем Белым”.....»
19
Затем — обратив свое проклятие в своеобразие
художественного стиля. Трудно представить решение более парадоксальное,
словно его озарило: не удается овладеть словом — позволь слову овладеть
тобою. В этом подозревал Белого (и Цветаеву) Горький: «Словом она владе-
ет плохо и ею, как А. Белым, владеет слово»20
. Степун: Белый ораторствовал,
«сначала ища слов, в конце же всецело одержимый словами, обуреваемый их
самостоятельной жизнью»21
.
Косноязычие, преодолеваемое косноязычием? Получается, именно так:
обидный, постыдный, сводящий с ума дефект Бориса Бугаева кардиналь-
ным образом преобразуется, перерабатывается, достраивается, возводится
в принцип, обрастает приемами, разветвляется, наливается соками и силами,
обращается в систему, чтобы стать неповторимым языком зрелого Белого.
Не совсем тот же, но близкий по смыслу взгляд предлагает Лотман:
Андрей Белый отводил себе роль пророка, но роль истолкователя он пред-
назначал тоже себе. ..... Правда, и истолкователь мог впадать в пророче-
ский экстаз. ..... взаимное вторжение этих враждебных стихий делалось со-
знательным художественным приемом и порождало стиль неповторимой
оригинальности22
.
Образ экстаза в качестве сознательного приема представляется не только
занимательным, но и точным. Скажем, шаман тоже вводит себя в транс (впа-
дает в экстаз) с помощью последовательности сознательных приемов.
Андрей Белый был обречен на пожизненную борьбу с проклятием Бори-
са Бугаева. Борьбу мучительную («основная мука моя», «отсюда — измучен-
ность»), шедшую с переменным успехом. В воспоминаниях он рассказывает,
как утеря рукописи представилась ему, известному уже автору симфоний,
«как знак того, что слово, искавшее выраженья, — не будет произнесено,
что “Боренька” в Андрее Белом будет сидеть и впредь не обретшим слов
идиотиком»23
. Ужас перед «безъязычием» продолжал жить и в знаменитом
авторе «Петербурга». В письме Федору Гладкову он говорит: «Слово всегда
19
Между дву х революций. С . 11.
20
Андрей Белый : Проблемы творчес тва. С . 691−692. Не что похожее И. Мандельштам
находил в Гоголе: «.....Гоголя увлека ло слово, оно им час то руководило, а не он управлял им»
(Мандельштам И. О характере гоголевского стиля. Гельсингфорс : Новая тип. Гувудс тадсбла-
дет, 1902. С. 79).
21
Воспоминания об Андрее Белом. С . 175.
22
Лотман, О поэтах и поэзии. С . 682.
23
Между дву х революций. С . 23.
35
Косноязычие «Петербурга» и его автора — подходы к теме
во мне трудно нудится..... до 16 лет все слова были отняты у меня; я волил
больших слов; их — не было; нет и поныне»; «я и по сие время во многом —
“идиот”»
24
. Это он пишет в июне 1933 года, на исходе земного пути — поиска-
ми слов Белый мучился до конца жизни.
Что сам Белый называл косноязычием?
Никто до сих пор не писал о косноязычии Белого столько, сколь-
ко он сам. У него три толкования — совместимых между собой, но далеко
не совпадающих.
Первое — примерно совпадающее с общепринятым — неумение выска-
заться, несовершенное владение речью. Это проклятие Бориса Бугаева.
Второе сводится к тому, что неспособность найти гениальное выраже-
ние — тоже косноязычие. В письме Гладкову — несколько страниц о косноя-
зычии. Главное — о неспособности выразить высшую, единственную и вечно
успользающую «правду» (здесь: что-то вроде абсолютного совершенства). За-
просы его не высоки, а заоблачны: «иногда нужны столетия, чтобы вызрело
слово правды.....» И как раз то слово, которому нужны века, чтобы вызреть,
ему и не дается. Неизбежен вопрос: в таком смысле — кто же из смертных
не косноязычен? Он пишет о «правде», что она «мучительна, трудна, недося-
гаема почти». Это его изводит: «что-то шепчет мне: “Будь правдив”. И я с то-
скою отвечаю: “Еще не умею, еще не могу, но... буду, буду: буду правдивым!”»
Сокрушается: «Попадаешь часто впросак: меж легко дающейся красноречи-
вою истиной и безгласною правдой. Отсюда частые паузы молчания — над
жизнью моей.....» Кается: «Грех моего темперамента: отдаваясь “истине”,
я грешу против “правды”; вот что ввергает в косноязычие, вот чем мучаюсь
я в правдивейшие минуты бытия»25
.
Письмо Пастернаку не столь душераздирающе, но того же смысла. От-
дыхая в горах, Белый ими поражен — и переживает, что не находит слов для
передачи божественной красоты: «слов — нет», «ищу слов»; и под конец:
«Простите, дорогой Борис Леонидович, за косноязычное это письмо..... жал-
ко перебегающее от темы к теме»26
. И это — о письме, которое грех назвать
косноязычным. Оно совсем не перебегает от темы к теме, а последовательно,
живо и ясно рисует горы и дает собственного сочинения теорию 4-мерной
психо-геометрии гор.
Чего же Белый от себя хотел? Это понятно — божественных слов.
24
Андрей Белый : Проблемы творче ства. С . 767.
25
Андрей Белый : Проблемы творче ства. С . 767, 768, 766, 767.
26
Андрей Белый : Проблемы творчес тва. С . 697. В том же духе Гладкову : «косноязычно
пытаюсь писать Вам» (там же. С . 768).
36
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Связать два определения отчасти помогает сам автор: «с детства я был
напуган пустотой обиходных слов.....»
27
Вероятно, ужас перед пустословием
сохранился в нем на всю жизнь. Вероятно, когда, не находя божественных
слов, он был вынужден довольствоваться земными, ему казалось, что он
косноязычен.
Это не меняет того факта, что иногда ему не давались не гениальные, а са-
мые обыкновенные формулировки. Второе значение «косноязычия» никоим
образом не отменяет первого, по су ти основного. Но оно показывает неожи-
данное измерение того, что Белый понимал под своим косноязычием. У двух
определений общая основа — неспособность найти нужные слова. Второе
дополняет первое. Именно поэтому, думается, Лотман пишет о «творческой
и лично-биографической» немоте Белого как о двух сторонах единого явления.
Третье определение — художественное косноязычие. Белый говорит
о нем в письме Томашевскому, но не называет по имени. За него это сделал
Лихачев, а потом как бы подтвердил Лотман. У Белого это «искусственно себе
сфабрикованный язык» — без названия. Назвать его косноязычием кажется
более чем уместным.
В «Мастерстве Гоголя» Белый не раз пользуется словом «косноязычие» —
и каждый раз сводит его к косноязычию самому примитивному, как в сравне-
нии «Петербурга» с «Шинелью»: «того», «мм...» О «Мертвых душах»: «тускле-
ет словесная ткань нарочитым косноязычием.....» — и вновь примеры в духе
знаете-понимаете и этакого-разэтакого-того . В анализе повтора опять: то-
го-этого
28
. Белый вкладывает в слово самый узкий смысл, для него это даже
не неумение толково выразиться, а мычание, до полной бессвязности: му-уу. ..
Если бы ему пришло в голову, что в языке Гоголя (как показывает и его
анализ Белым) есть аспект имитации простого косноязычия художественны-
ми средствами, то в «Мастерстве Гоголя», вероятно, был бы кусочек об искус-
ственном косноязычии Гоголя. По существу, именно об этом явлении, только
так его не называя, Белый пишет: «Гоголь — Плюшкин словечек, нижущий их
подчас нарочно бессвязно, чтобы ошеломить, вызвать столпленье у глаз кра-
сочных пятен.....»
29
Выделенные им слова — нарочно бессвязно — означают
искусственное косноязычие. С явлением Белый был близко знаком, ближе
некуда, но названия ему не дал.
Свой искусственный язык Белый тоже не называет косноязычием,
но иной раз подходит к этому так близко, что странно, как он проходит мимо.
Одно из заявлений в «Записках чудака» заслуживает того, чтобы привести
его полностью:
27
Андрей Белый : Проблемы творчес тва. С . 765.
28
Мас терство Гоголя. С . 305, 217, 245.
29
Мас терство Гоголя. С . 212.
37
Косноязычие «Петербурга» и его автора — подходы к теме
Если нет у писателя той таинственной точки, откуда, как пар, поднимается
лучеиспускание мифа, то он не писатель, хотя бы стояла пред нами огром-
ная серия великолепных романов его; если же он закрепит не сюжет, а лишь
точку рождения сюжета, непроизвольно положенную в основу сюжета, — пе-
ред читателем пробегут лишь «негодные средства»: обрывки, намеки, потуги,
искания; ни отточенной фразы, ни цельности образа не ищите вы в них; кос-
ноязычие отпечатлеется на страницах его дневника; нас займут не предметы
сюжета, а — выражение авторского лица, ищущего сказаться; и — не могуще-
го отыскать никаких выражений30
.
Здесь совсем не то, что в письмах, где он жалуется на свою болезнь
косноязычия и просит прощения. Здесь косноязычие — хорошее слово.
Больше — важнейшая примета «подлинной литературы» (отказ от ложной
литерат урности), подлинное «выражение авторского лица». Здесь косноязы-
чие — квинтэссенция положительной программы «Леонида Ледяного». Здесь
косноязычием Белый называет художественное косноязычие. То есть делает
то самое, что потом за него додумали другие. И — сам того не замечает.
Иноязыкость: Белый — квазииностранец
Прежде чем обратиться к специфическим приемам создания косноязы-
чия, попытаемся прикинуть, что делает фразу Белого такой странной и непо-
датливой — в самых общих чертах, на уровне общего впечатления. Во мно-
гом — не во всем — это общее видится в демонстративной приблизительности
подбора слов, их расстановки и сочетания. Николай Аполлонович с трудом
узнает Сергея Сергеича:
— «Нет... вы ли это?.. Да какими же способами?..»
Он хотел, вероятно, воскликнуть: «какими судьбами»...
31
Рассказчик поправляет героя, который употребил выражение, похожее
на общепринятое, но несколько от него отличное. Герой, однако, говорит тут
языком рассказчика, коему в высшей степени свойственно выражаться по-
чти как принято (впрочем, выражаться совсем не как принято тоже входит
в его привычки), будто он немного подзабыл родной язык. Он постоянно от-
клоняется от устоявшихся формул. Можно сказать, уклоняется от исполне-
ния речевых ритуалов.
Сенатор вспоминает дорогого друга, умершего несколько лет назад: «Те-
перь он покоился в гробе.....» И кажется сенатору, что тот его призывает
30
Котик..... С . 305.
31
Пе тербург 2004. С . 320.
38
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
с «гробового бугра»32
. О похороненном обычно говорят, что покоится он в мо-
гиле; и бугор (холм) на месте захоронения называют могильным. Белый ис-
пользует родственные и передающие тот же смысл слова, но воспринимаются
они, несмотря на близкое родство, немного не так, немного странно, как будто
немного царапают каналы восприятия в мозгу. «В гробе» привычно говорят
о теле, еще не преданном земле, с которым еще прощаются. В обоих случа-
ях речь о покойнике, но о разных стадиях пребывания в том мире; при этом
автор употребляет привычное наименование одной для обозначения другой.
Говорит, вроде, то же, что обычно в таких случаях говорят — и в то же время
не совсем то же. Наравне с основным сигналом — прямым сообщением, что
человек умер годы назад — незаметно, легким смещением подбора слов, он
подпускает дополнительный — что почил человек только что. Сигналы несов-
местимы и потому мешают друг другу, слова сопротивляются читателю.
Выражения «гробовой бугор», насколько нам известно, не существует
(хотя оно идеально подходит могиле Льва Толстого). Оно не создает помех
смысловых, но создает словесную двойственность — просто тем, что вместо
привычного слова в выражение вкрапляется другое, очень близкое, но все же
другое. Быть может, автор — немного иностранец? Может, в его краю мо-
гильные бугры называют буграми гробовыми? А может, не усвоил этого сло-
ва, ведь и плиты у него не могильные, а гробовые: «под плитой гробовой»33
.
Евгений Замятин о книгах Белого: «Я не знаю, впрочем, можно ли, оставаясь
точным, назвать их написанными по-русски.....»
34
Простой пример косноязычия на основе смешения родственных выраже-
ний дает строчка из приблатненной песни: «И на работу стал прогуливать.....»
Знающий выражения «опаздывать на работ у», «не выходить на работ у» и «про-
гуливать работу», но не знающий нюансов их употребления, может их смешать
(правда, это может быть и выражением диалектным, одессизмом, но одно дру-
гому не мешает). Белый на разные лады практикует подобные смешения.
Сергей Сергеич пишет Николаю Аполлоновичу «кроткое письмецо» —
суть понятна, но по-русски письма кроткими не называют. В письмеце, в пе-
ресказе рассказчика, подпоручик «покорнейше просит» и тут же «просит на-
стойчиво»; первое принято (было) в письмах на русском (Я вас, милостивый
государь, покорнейше прошу...), второе — нет (хотя иностранец, передавая ту
же мысль и ту же интонацию, мог бы сказать: Я вас настойчиво прошу...) . Да-
лее: подпоручик не желает вмешиваться «в отношения Николая Аполлонови-
ча к бесценно им любимой супруге»35
. Это опять-таки отдаленно напомина-
ет речь иностранца — но не обычного, страдающего от бедного запаса слов
32
Петербург 2004. С . 78, 79.
33
Петербург 2004. С . 13.
34
Воспоминания об Андрее Белом. С . 503.
35
Петербург 2004. С . 67.
39
Косноязычие «Петербурга» и его автора — подходы к теме
и неумения ими пользоваться. Нет, этот иностранец знает больше слов и вы-
ражений, чем мы с вами, и ничу ть не подвержен лингвистическому примити-
визму. Просто русский у него словно смешивается с другим языком. Что-то
в этом роде иногда случается с пожившими в России иноязыкими людьми,
русская речь которых богата, но где-то в чем-то как-то смешивается с их род-
ной. Такой может объединить в одно два выражения, например, бесценная
и бесконечно любимая могут слиться, как выше, в «бесценно им любимой су-
пруге». Все, вроде, так — и все же не так. Будто человек знает все слова, только
пользуется ими чуть иначе, словно подбирает немного наугад.
Своеобразное свойство этого иностранца — он периодически забывает,
что должен говорить с акцентом. Выразившись неточно, он потом то же вы-
ражение употребляет самым правильным образом. Письмо Лихутина пере-
сказывается еще раз: «просил не смущать покоя горячо любимой супруги»36
.
Странность «бесценно любимой» заменяется привычным «горячо любимой».
Непредсказуемая странность — непредсказуемая обыкновенность. Кредо ав-
тора: не делай того, чего от тебя ждут.
Другой пример нестрогости выражений: «о том думал он, как ему с дос-
тоинством выйти из щекотливого случая, как бы он, — думал он, — поступил
в том рискованном случае, если бы незнакомец, если бы...»
37
Угадывается за-
мысел сказать о выходе из щекотливого положения — но говорит рассказ-
чик о выходе из случая, да еще называет случай щекотливым, да еще говорит
о случае рискованном. Щекотливость же вызвана тем, что герой «дал в свое
время ужасное для себя обязательство»38
. «Дал обязательство» — проститель-
ное для иностранца смешение двух выражений: «дал обещание» и «принял
на себя обязательство».
Агент остановился «перед старым забором — за естественною нуждою», за-
тем «щелкнул как-то губами»39
. Последнее особенно непривычно: губами ведь
не щелкают (или щелкнул он зубами?). Не столь заметна приблизительность пе-
ред этим: когда мужчина пристраивается с известной целью к забору, не говорят
«остановился перед забором», говорят у забора (что точнее обозначает положе-
ние части тела под углом к забору). И не говорят «за нуждою», говорят по нужде.
Партия несколько раз называется в книге легкомысленной — что по-
русски обычно называется несерьезной. Еще ее именуют «необдуманным
кружком»40
, что, видимо, тоже означает, что кружок не следует принимать
всерьез.
36
Пе тербург 2004. С . 324.
37
Пе тербург 2004. С . 73−74.
38
Пе тербург 2004. С . 74.
39
Пе тербург 2004. С . 185.
40
Пе тербург 2004. С . 74. Другой иноплане тянин, Дос тоевский, наверно, тоже мог бы т ак
выразиться.
40
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Смещения в подборе слов часто дополняются смещениями в их расста-
новке. В продолжении разговора о необдуманном кружке говорится, что
«ощущение горькости бытия под влиянием неудачи изгладилось»41
. Можно
понять так, что горькость, появившаяся под влиянием неудачи, теперь изгла-
дилась — а можно и так, что изгладилась горькость благодаря неудаче, при-
чем построение фразы предполагает скорее второе (хотя контекст и здравый
смысл подсказывают первое).
Смыслы дробятся в двусмысленности, трехсмысленности, расплыва-
ются в туманности. Это не всегда искажает смысл фразы, но подрывает
однозначность.
Об анализе языка Белого
и о языке столетней давности
Остановимся кратко на возможных возражениях против нашего подхода.
До сих пор мы сталкивались с двумя. Первое: мы не обращаемся к традици-
онным в анализе стиля понятиям, в частности, тропам — хотя во многих на-
ших цитатах из «Петербурга», если не в большинстве, они легко различимы.
Действительно, мы не пытаемся объяснить своеобразие Белого с помощью
тропов — это потому, что объяснения в них мы не видим. Он широко ими
пользуется, но для нас главное, как он строит фразу, как соединяет слова
со словами, будь это тропы или нет.
Метафора, метонимия, синекдоха — приемы создания образов, а не косно-
язычия (хотя одно и то же выражение, разумеется, может создавать и образ,
и косноязычие). И анализ тропов служит прежде всего пониманию образно-
сти. Наш же анализ сосредоточен на другом — не на образе, не на смысле,
не на эстетике, не на эмоции, не на добре и зле, а на том, как написана фра-
за. Об остальном мы говорим лишь попу тно, когда анализ фразообразования
дает для того повод. Главная наша задача — установить, какими средствами со-
здается в «Петербурге» сопротивление слова читателю. Фраза Белого строится
против ожиданий аккуратно выстроенной последовательности проверенных
временем слов, в пику традиции и привычке. Мы хотим найти устойчиво по-
вторяющиеся приемы, с помощью которых он строит свою трудную фразу.
Известный исследователь Белого Л. К. Долгополов отмечал в конце 1980-х,
что в «Петербурге» «создается необычная и непривычная манера письма, для
анализа (или просто определения) которой мы еще не располагаем ни необ-
ходимыми понятиями, ни терминологией.....»
42
Думается, косноязычие, если
41
Петербург 2004. С . 74.
42
Долгополов, Андрей Белый и его роман «Пе тербург». С . 313.
41
Косноязычие «Петербурга» и его автора — подходы к теме
уточнить его значение как аналитического термина, предлагает существенную
часть ответа на исследовательский запрос, сформулированный Долгополовым.
Да, многие выражения Белого включают тропы — что это дает для ана-
лиза приемов создания художественного косноязычия? Для примера, Белый
уподобляет воспринимаемое ушами тому, что воспринимается глазами: «ту-
скловатые речи», «невзрачные звуки»43
. Сравним с другой парой слов из того
же текста: «фонтан вещей»44
. Такое выражение может заинтересовать обра-
зом и метафорой, которая его создает — но едва ли проблематичностью сло-
восочетания. В отличие от него в паре «невзрачные звуки» интересно прило-
жение визуального определения к звуковому явлению, а не создаваемый им
образ (воспринимается примерно как невыразительные звуки, что не осо-
бенно оригинально). Суть в том, что перед нами два слова, которые едва
ли когда еще доведется увидеть вместе. Это мы называем словесным диссо-
нансом. В данном случае он подкрепляется еще и смысловым диссонансом:
невзрачный значит жалкого вида, но звуки вида даже жалкого не имеют. Нас
интересуют столкновения между словами и другие странности фразы. Пере-
носные значения не создают косноязычия. При этом они нисколько не ме-
шают косноязычию, его не отменяют и не объясняют; это два разных изме-
рения — которые у Белого мирно сосуществуют. Да, фраза Белого, помимо
всего прочего, также и метафорична, даже уникально метафорична, но это
можно сказать не только о нем; от других Белого более всего отличает кос-
ноязычие, а не тропы. Долгополов формулирует принципиального значения
проблему: привычный инструментарий не поможет объяснить непривыч-
ную манеру письма.
Второе возражение, заслуживающее обсуждения: язык изменился, и то,
что сегодня читается странно, сто лет назад странным не было.
Неточно было бы утверждать, что язык прошлого сегодняшнему челове-
ку не знаком. Литературный язык и прошлого века, и позапрошлого, и веков
еще более ранних нам знаком — по литературе прошлых веков. «Петербург»
писался в то время, от которого сохранилась масса письменных источников,
художественных и иных — язык того времени отнюдь не является для нас
неведомым. Читатель имеет представление о русской речи прошедших эпох
и распознает устаревшие выражения в качестве таковых — не отклонения
от нормы, а нормы своего времени.
Язык за столетие изменился, спору нет, но насколько радикально? Читая
Ходасевича, мы не найдем радикальных отличий от сегодняшнего русского.
Эссе Мандельштама написаны совершенно сегодняшним языком. Не видно
43
Пе тербург 2004. С . 89, 146.
44
Пе тербург 2004. С . 133.
42
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
радикально другого языка у Бунина или Куприна, писавших до Белого. Язык
Пушкина за столетие до Белого отличается от нашего нынешнего скорее
в нюансах, чем в принципе. «Бедная Лиза» Карамзина была опубликована
в 1792 году, а необычного (для нас) фразообразования там меньше, чем у Бе-
лого. А у Платонова, следующего после Белого поколения, необычного для нас
фразообразования больше, чем у Карамзина. Получается, роль эпохи не абсо-
лютна. Радикально другой, совсем не такой, как сегодня, язык — это Держа-
вин, Херасков, Ломоносов, Сумароков, Петр I, Иван IV, Библия. Белый куда
ближе к нашей языковой эпохе, чем к державинской. Точнее, это та же эпо-
ха, начинающаяся с Карамзина и продолжающаяся до сих пор. Необычность
писателя начала XX века для читателя начала века XXI создается в первую
очередь своеобразием автора и лишь в сравнительно немногом дополняет-
ся разницей во временах. Розенталь, признанный авторитет в вопросах нор-
мативности речи, часто иллюстрирует правила современного русского языка
примерами из классиков, от Тургенева до Пушкина. Если бы язык радика льно
изменился, он бы, вероятно, этого не делал.
Мы относимся к вопросу о временах очень серьезно и ни в коем случае
от него не отмахиваемся. Но эффект времени имеет границы. Древность Бе-
лого не следует преувеличивать, он жил не в Киевской Руси, и мы обсуждаем
не «Слово о полку Игореве». Язык Белого необычен не потому, что русский язык
в его время будто бы был совсем не таким, а потому, что Белый был не таким.
Он был и остается сверхнеобычным писателем, который разительно отличается
и от современников своих, и от предшественников, и от следующих после.
кОснОязычИе как прИем
Прием состоял в том, чтобы по своей воле
совершить какое-нибудь нелепое, но неожи-
данное действие.....
Владимир Набоков45
I have only words to play with.
Vladimir Nabokov46
Косноязычие «Петербурга» многолико. Оно создается с помощью раз-
нообразных средств и во множестве форм. Далеко не всегда оно бросается
в глаза. Нередко это совсем неприметные отклонения, при обычном чтении,
45
Набоков В. С обрание сочинений русского периода в пяти томах. СПб. : Симпозиум,
2000−2004. Т. 2. С . 456 (Защита Лужина).
46
Nabokov. Lolita. Р. 32.
43
Косноязычие как прием
как правило, не улавливаемые. Белый постоянно создает небольшие переко-
сы во фразах, из которых состоит повествование, и, вместе взятые, они про-
изводят впечатление несколько нескладной речи, не гладкой, а, с позволения
сказать, шершавой. Во многих случаях читатель не разглядит причины, но не
избежит воздействия этих шершавостей на свое подсознание. Малозаметные
странности создают подспудное ощущение непорядка, впрочем, не настоль-
ко сильного, чтобы резать глаз. В других случаях отклонения нарочиты и не
заметить их невозможно.
Из языковых странностей «Петербурга» попробуем кратко представить
самые замечательные. Деление ниже на приемы очень условно. Они перепле-
таются, несколько приемов могут произвести единицу косноязычия, одна
фраза может быть примером нескольких видов косноязычия — и все это, да
и не только это, отнюдь не в виде исключения. Представляется зачастую не-
возможным установить, например, где именно словесный диссонанс может
сплестись со смысловым, со словесными излишествами или нехватками или
с ненормативными связями между словами. Каждый из приемов — своео-
бразная словесная игра. Суть ее, общая для всех приемов, в том, что произво-
дится демонтаж привычных выражений с одновременным монтажом своих,
непривычных для читателя выражений.
Инверсия
Давно замечено, что в порядке необычном слова часто пишет Белый.
Простейший и очень характерный пример: «Быстро он подошел.....» — вме-
сто обычного «он быстро подошел». Другой пример: «в белое оно войдет
к морю прилегшее облако.....»
47
Не сразу поймешь, что т ут сказано: оно вой-
дет в белое облако, прилегшее к морю. Двойная инверсия создае т ощущение
т уманности одновременно и картины, и словесного ее выражения. И нео-
бычно, и красиво, и неясно — все, что нужно для создания маленького пер-
ла иноязычия.
Инверсия — видная примета фразы Белого. Его инверсии нередко созда-
ют двусмысленности, иногда легкие и смешные (например, «у нее болело все
ухо»48 в смысле по-прежнему болело), иногда серьезные. В косноязычии ин-
версия чаще всего играет роль вспомогательную, усиливает действие других
приемов.
47
Пе тербург 2004. С . 12, 302.
48
Пе тербург 2004. С . 102.
44
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Нехватка слов:
нечленораздельная речь и обрыв фразы
В ряде случаев нехватка слов создает ощущение бессвязности речи: «Ведь,
совершилось: скорей...»; «Так-то вот: домино»49
. Как будто человек бормочет
слова, не умея их связать. На такого рода косноязычие, даже еще более про-
стое, указывал и сам автор. В главке «Гоголь и Белый» «Мастерства Гоголя»
Белый пишет о Белом как о радикальном продолжателе дела Гоголя, в частно-
сти, о некоторых особенностях своего письма и их происхождении — в об-
щем и в частности:
Ряд фраз из «Ш[инели]» и «Н[оса]» — зародыши, вырастающие в фразовую
ткань «Петербурга»; у Гоголя по Невскому бродят носы, бакенбарды, усы;
у Белого бродят носы «утиные, орлиные, петушиные»”; бредут «котелок,
трость, пальто, уши, нос и усы». Фразочка «Ш[инели]» — «виноват петер-
бургский климат» — в «Пет[ербурге]» целая фразеология, становящаяся
тенденцией: ..... климат рождает бациллу, бацилла же плодит бред: вылезает
Шиш-Ен-фран-шиш. .. ..
50
Далее, ближе к нашей теме, он говорит о схожести косноязычия Аполлона
Аполлоновича и Акакия Акакиевича:
В личном общении Аблеухов, как и Б[ашмачкин Акакий Акакиевич], идиоти-
чен, косноязычен..... Б[ашмачкин] косноязычит с Петровичем: «Это, ... того»
(Ш[инель]). Сенатор косноязычит с Семенычем: «Так-с, так-с: очень хоро-
шо-с. .. Мм...Мм...мм .. .Ага!» (Пет[ербург]); или: «Да, да... И. .. и?.. Как?.. так: ...
дальше»51
.
Действительно, Аполлон Аполлонович иногда, точнее, очень часто, из-
волит выражаться именно так: так-с . Да-с, то ли мысль потерял, то ли слов
не найдет. Но это наипростейший образец косноязычия в «Петербурге». Бе-
лый скромничает — или не хочет делиться секретами — когда ограничива-
ется подобными примерами. У него, да и у Гоголя, преобладают приемы куда
более затейливые.
Та же имитация пропажи слов возможна не только в виде нечеловеческо-
го мычания, но и в виде отсу тствия ожидаемого уточнения: «невинное при-
знание хорошенькой дамы..... попав в “Дневник происшествий”, расплелось
в серию никогда не бывших событий, угрожавших спокойствию»52
. Рассказ-
49
Петербург 2004. С . 234, 223.
50
Мас терство Гоголя. С . 304.
51
Мас терство Гоголя. С . 305.
52
Петербург 2004. С . 59.
45
Косноязычие как прием
чик забывает уточнить — как положено в таком построении — спокойствию
чьему (жителей?) или чего (города?) события эти угрожали.
Хорош абзац, весь целиком состоящий из фразы-обрубка:
«Да и кроме того»53
.
Еще лучше тот же прием обрыва фразы работает при еще более внезапной
остановке: «и ботинки — те, которые»54
. Белый, вопреки своему обыкнове-
нию, спешит поставить точку — там, где ее совсем не ждешь. Такое увидишь
не намного чаще, чем никогда — тут тот редчайший случай, который.
Тот же прием очень, более чем в «Петербурге», з аметен в «Улиссе» Джой-
са, например: «My missus has just got an.»; «Queer the whole atmosphere of the.»;
«J. C. Doyle and John MacCormack I hope and.»
55
Тот же эффект обрыва фра-
зы создается не просто похожими, но по сути идентичными средствами —
внезапной остановкой, которая подчеркивается неподатливой точкой. Если
точку заменить отточием, эффект обрыва ликвидируется (что подтверждают
примеры незавершенных фраз с отточиями и в «Петербурге», и в «Улиссе»).
Другая нехватка:
действие без субъекта действия
Отсутствие слов, присутствие которых подразумевается построением
фразы, может использоваться не только для создания впечатления, что го-
ворящий не находит слов. Отсутствие подлежащего при определенных усло-
виях придает высказыванию особый оттенок: «Тут вошли в комнату.....»;
«Распускали зонты»56
. Предложение строится как описание действия без дей-
ствующего лица. Это подчеркивает, что в описанных действиях нет ничего
личного: субъект действия ни в какой форме не упоминается, действие со-
вершается как бы само собою. Такая нехватка слов, в отличие от бессвязного
бормотания и от демонстративно резкого обрыва фразы, представляет один
из латентных приемов отхода от гладкой речи, радующей редактора мерным
журчанием привычных построений.
В таких специфически обрезанных выражениях напрашивается ссылка
на людей, надо бы как минимум сказать: кто-то вошел; прохожие распускали
зонты. С другой стороны, вроде это и так понятно — почему же возникает
ощущение нехватки слов? Потому что не хватает подлежащего?
53
Пе тербург 2004. С . 287.
54
Пе тербург 2004. С . 113.
55
Joyce, James. Ulyssis. Vintage Books, N.-Y., 1986, [5]:183–184; [5]:392–393; [6]:222.
56
Пе тербург 2004. С . 166, 313.
46
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
«Тут вошли в комнату.....»
—
неполнота фразы прикрывается словом
«тут»; если его снять, останется лишь обрывок фразы. Но странность не толь-
ко в этом. Вошли в комнату — подражание обезличенным стереотипам: от-
ключили свет, дали отбой. Как и они, фраза в нашем примере указывает
на действие, меняющее динамику ситуации. Как и они, не дает указания — ни
малейшего — на источник действия. Построение нарочито укорочено, обре-
зано и в результате предельно обезличивает действие — в большей мере, чем
если бы неизвестные или какие-то люди вошли (а может, это и не люди, мо-
жет, тени?).
«Распускали зонты» с той же крайностью исключает из действия не толь-
ко лица и характеры, но и котелки, трости, плащи, сапоги, перья, да и те же
зонты. «Распускали» вместо раскрывали придает выражению дополнитель-
ную странность, как бы напоминает о парусах, отказывается подтвердить
банальность действия и заставляет усомниться в том, что его совершают
обычные прохожие. Может, этим занимаются специальные команды, ответ-
ственные за распускание зонтов?
В романе много раз разными способами возводятся образы обезличен-
ности. Но нигде, кажется, не делается это так прямо, как в месте распуска-
ния зонтов: «на проспекте все личные мысли превращаются в безличное
месиво.....»
57
Распускающиеся зонты характеризуют не поступки людей, а переход
«серенького денька» в денек дождливый. На равных с серостью, сыростью
и плохой видимостью они составляют образ начинающегося дождя. Искусст-
венная краткость таких фраз делает их сродни выражениям, которые описы-
вают явления хоть и человекогенные, но вне контроля индивидуума, явления
неодолимой силы: мосты уже развели, отключили электричество, объявили
чрезвычайное положение, ввели комендантский час, проводят облавы. Хотя
эти действия производятся людьми, в них нет ничего личного, и с ними ни-
чего нельзя поделать — они, почти как капризы природы, насылаются на нас
свыше. В таких случаях не указывается, кто разводит, вводит или объявля-
ет — фраза закончена и полноценна без уточнений.
Имитация такого построения более всего заметна, когда речь идет о дей-
ствиях властей. По мысли рассказчика, Николаю Аполлоновичу после про-
пажи бомбы следовало бы принять во внимание, что представители неодо-
лимой силы — человеческой и в то же время сверхчеловеческой — могли
им заинтересоваться. Эта мысль тоже облечена в обезличенную форму: «в
отсутствие его в комнате побывали и, открывши сардинницу ужасного со-
держания, сардинницу эту предупредительно унесли от него»58
. Здесь тоже
57
Петербург 2004. С . 314.
58
Петербург 2004. С . 396.
47
Косноязычие как прием
не указывается, кто побывал и унес, как будто это и не требуется, как будто
полицейская работа по его личному делу так же безлична, как разведение мо-
стов или чрезвычайное положение.
Такая нехватка может сочетаться с нехваткой слов для завершения смы-
слового ряда: «Когда утром вошли, то Липпанченки уже не было.....»
59
От-
сутствие, после «уже не было», решающего уточнения порождает летучую
двусмысленность: «уже не было» воспринимается как уже ушел (спозаран-
ку по делам). Дело, однако, не в том, что Липпанченко не застали, а в том,
что не застали в живых — этих-то слов и не хватает: «Когда утром вошли, то
Липпанченки уже не было, а была — лужа крови; был — труп.....» Неизменно
чуткий к различию между телом человека и его Я, Белый и здесь сообщает,
что был труп Липпанченко, а самого Липпанченко не было. Абзац написан
в духе полной отстраненности от происходящего, почти как дилетантски со-
ставленный протокол, как увиденное глазами постороннего — и нам невиди-
мого — наблюдателя. В сидящем на трупе видят не знакомого нам Александра
Ивановича, а фигурку неизвестного мужчины, причем больше фигурку, чем
мужчину («у нее» были усики, не у него). «Когда утром вошли» — утрирован-
но безличное начало — задает тон.
Тавтология — не во всем лишнее лишнее
В целом случаи нехватки слов далеко не так многочисленны, как те, где,
наоборот, написаны слова, без которых, по традиционным меркам, вполне
можно обойтись. Ю . И . Левин обращал внимание на выдающуюся роль избы-
точности в «Котловане»60; в «Петербурге», на наш взгляд, ее еще больше, при-
чем если в «Котловане» избыточность смешивается со сравнимыми дозами
дефицита, то в «Петербурге» неоспоримый перевес избыточности.
Демонстрации излишеств часто служит тавтология, нередко простая и на-
рочитая: «светлые светлости», «голубел голубой», «звуковые созвучия», «пе-
реживания эти переживал», «мыслил мысли», «приблизился ближе». Иногда
тавтологическая пара разделена словами и менее заметна: «дымок вонюче-
го курева задымился над столиком»61
. В этих примерах, как представляется,
тавтологии служат не конкретной цели, а общему делу косноязычия. Не на-
рушая грамматики, Белый создает что-то вроде коротких замыканий в речи.
В большинстве случаев назначение тавтологии этим и ограничивается. Но не
во всех.
59
Пе тербург 2004. С . 386.
60
См. Левин, Избранные т руды. С . 392−419.
61
Пе тербург 2004. С . 366, 201, 178, 98, 313, 114, 64, 206.
48
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Ошибкой было бы зачислить в простейшие тавтологию «прохожий
пешеход»62
. Слово, чаще функционирующее как существительное (прохожий),
выполняет работу прилагательного. Выражения типа прохожий бородач, где оно
тоже выступает прилагательным, тавтологиями не являются. Но в сочетании
с пешеходом это тавтология: прохожий — уже пешеход, и прохожий пешеход —
это все тот же прохожий. Меняется, благодаря добавлению слова пешеход,
не столько смысл, сколько то, что выражение обретает т у самую шершавость.
Это уже нечто, но тут видится и нечто еще. Это дополнительное нечто
проступает более заметно в другой тавтологии, когда вспоминает Софья, как
муж ее осмелился пожаловать к ней «в одних нижних кальсонах»63
. И здесь
можно констатировать: нижние кальсоны — те же кальсоны, верхних не бы-
вает. Но это по смыслу то же, а по восприятию — не совсем. Как смеет он —
в кальсонах, да еще в нижних! В нижних — такая низость, что ниже некуда.
Уточнение усиливает вопль, подчеркивает неслыханную неизмеримость не-
позволительности невиданной недоодетости неделикатного супруга. Смысла
не меняет, но добавляет резкости. Повышает накал страстей. Работа Белого
не сводится к выражению мысли.
Обратимся к умозрительной аналогии, в которой разница в восприятии
терминологически достаточного и тавтологического проступает еще более
наглядно. Представим, дама, которая готовится к выходу в свет, с удовлетво-
рением отмечает: «Верхние брови готовы». Верхние брови — те же брови. Это
не значит, что ничего не меняется, и дело не только в смешном излишестве.
Оговорка делает явным ощущение разных этажей, на которых проводятся
косметические работы. Те же свойства у тавтологии «нижняя сноска»: не до-
бавляя смысла, слово нижняя лишний раз напоминает, что данная ссылка
(примечание, замечание) не из тех, что даются в скобках или приводятся по-
сле текста, а из тех, что размещаются в подвале страницы. Уточнение «ниж-
няя» — лишнее по смыслу, но служит известную службу: устраняет возмож-
ность недоразумения. Что иногда нелишне.
В общепринятых выражениях логически избыточные уточнения тоже
случаются: топнуть ногой, дышать воздухом, спать без задних ног. Таково
и идти пешком (пешим ходом), родитель нашего пешехода. Да и сам пеше-
ход — пеший ходок. Тавтологичность общепринятого никого не смущает.
Языку это не чуждо.
Прохожий пешеход не так прост, как верхняя бровь, и тенденция образа
противоположна, но способ его усиления принципиально тот же. Выраже-
ние встречается трижды, каждый раз в описании осени, дословно в одной
и той же фразе (не считая отсутствия запятой после «пешехода» в третьем
62
Петербург 2004. С . 75, 77, 114.
63
Петербург 2004. С . 170.
49
Косноязычие как прием
случае): «чтобы виться и гнаться у ног прохожего пешехода, и шушукать,
сплетая из листьев желто-красные россыпи слов»64
.
Помимо прочего, это
образ, во-первых, текучий, вьющийся и, во-вторых, природно-безличный.
Это картина «ядовитого октября», в которой человеку отводится роль тре-
тьестепенной детали. Прохожий — фигура анонимная, без имени, без лица,
без пола и возраста, без примет и без кареты, без проблем вписывающаяся
в трепеты стихии. Пешеход — та же бесприметность и бескаретность в дви-
жении. Прохожий господин, прохожий нищий, прохожий солдат — дают ка-
кие-то приметы. Прохожий пешеход — категорический отказ назвать хотя бы
одну. Присутствие любого другого существительного после прилагательного
прохожий подразумевает какую-то, пусть незначительную, деталь, уточне-
ние — какой прохожий? Но существительное пешеход уточняет лишь одно:
прохожий — никакой. То есть если просто прохожий, то никакой, а прохо-
жий пешеход — совсем никакой. Это способ подчеркнуть ту крайнюю чело-
веческую невыразительность, которую сам Белый по другому поводу назвал
однажды «отсутствием всякого присутствия» чего-либо индивидуального65
.
Прохожий пешеход — нарочитое дублирование, в котором одно усиливает
другое и доводит эффект «отсутствия всякого присутствия» до полного обну-
ления персонажа. Безличного, бесформенного и незначительного прохожего
пешеход делает еще более безличным и незначительным. Лишнее слово под-
черкивает (не создает) анонимность и малость затерянной в осени тени.
Разница между прохожим и прохожим пешеходом не велика, но она есть.
Суета сует — не просто суета. Думать думу — не просто думать. Прохожий
пешеход — не просто прохожий. Каждое слово, каждое маленькое излишест-
во что-то меняет. Нижние кальсоны, верхние брови — подчеркивание дета-
ли. Прохожий пешеход — подчеркивание отсу тствия деталей.
Игривые излишества
Пример другой словоизбыточности: «После смысл слова “отродье” ему
открылся вполне (чрез наблюдение над позорными замашками из жизни
домашних животных).....»
66
Здесь лишнее не только не нарочито, но почти
совсем незаметно: из жизни — ненужные слова. Построение фразы и дру-
гие шершавости, сами по себе едва проступающие, хорошо прикрывают
это излишество. У животных повадки, а не замашки, и нет смысла, говоря
64
Пе тербург 2004. С . 75, 77, 114.
65
Между двух революций. С. 430. Ре чь о се ст ре матери, ранее выведенной как тетя Котика
Дотя; ее лицо — «пус толичие»: «на пус толичии пус то с тоят перепорхи ре сничек.....» (Котик.....
С. 187).
66
Пе тербург 2004. С . 331.
50
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
о животных, называть их позорными — но именно эти диссонансы делают
выражение смешным, и вызывает оно прежде всего усмешку, а не стилисти-
ческие претензии. Если убрать странности, останется сугубо деловое сооб-
щение: чрез наблюдение над домашними животными. По смыслу именно это
и говорится — и в то же время как будто еще что-то добавляется о неделовом
взгляде героя на животные страсти.
Под тем же знаменем позора выступает «позорное чувство» другого ге-
роя «к чулку ножки одной простодушной курсисточки»67
. «Ножки» — явно
лишнее слово, но без него было бы скучно: чулок есть просто вещь. Чулок
ножки — другое дело, благодаря «ножке» чулок пропитывается духом Эроса.
Иногда избыточность слов прозрачно смехотворна: «Незнакомец с черными
усиками представлял своею персоною чрезвычайно жалкое зрелище.....»
68
Своею
персоною — ненужные слова, а «представлял своею персоною» — напыщенность
из разряда тех звонких красот, которыми злоупотребляют дешевые ораторы.
Насмешливо перекошенная фраза в цитате выше — пример приема, кото-
рым Белый пользуется весьма интенсивно. Способ выразиться перекликает-
ся с образом, чтобы его подкрепить и усилить: неловкая фраза подкрепляет
впечатление неловкости сит уации, неуместности голодранца в лакирован-
ном доме. Можно было бы сказать, если б не одно досадное историческое об-
стоятельство, что идеальной наглядности прием достигает у классика, когда
об отчуждении героини от родной речи сообщает не совсем по-русски по-
строенная фраза: «Она по-русски плохо знала.....»
69
Но, увы, выражаться так
в первой половине XIX века еще не было, судя по всему, не принято70
—
эта
фраза Пушкина в его время приемом не была (но стала к нашему времени —
поэтому мы решаемся пример этот привести).
Ложнолишние слова
Вернувшись с бала, Софья не может войти в дом, слышит за дверью
«глухое падение откуда-то сверху тяжелого человечьего тела»71
. Рассказчик
уточняет, что падало тело сверху — не подумайте, пожалуйста, что снизу.
67
Петербург 2004. С . 88.
68
Петербург 2004. С . 71.
69
Пушкин, т. 5. С . 67 (Евгений Онегин, гл. 3, XXVI). Через с трофу знаменитое высказыва-
ние на интересующую нас тему: «Бе з грамматической ошибки / Я русской речи не лю блю» (гл.
3, XXVIII).
70
У Даля (1863 год): «Он знае т по-татарски». (т. 1. С . 688). У современника Пушкина: «по-
французски Чичиков не знал вовсе» (Гоголь, т. 6. С . 161). И даже еще в середине века двадца-
того Набоков употребляе т — с удя по всему, не в каче стве приема — с таромодный вариант:
«думающая что знае т по-французски» (Наб оков, Владимир. Лолита. М . : Извес тия, 1989. С . 60).
71
Петербург 2004. С . 176.
51
Косноязычие как прием
Читатель скорее всего знает, что предметы падают сверху, однако уточнение
не излишне: человек может просто упасть, скажем, поскользну ться и перейти
из положения стоя в положение лежа — а может упасть с высоты («откуда-то
сверху»), скажем, с печки или с верхней полки (а в данном случае — с потол-
ка). Слово сверху лишь на первый взгляд лишнее; оно не лишнее, а просто
не самое точное. В итоге же «падение сверху», с помощью «человечьего», все-
таки придает фразе некоторую странность.
«Повторы, рефрены, нагромождения»
Лишних слов в «Петербурге» немало, но необязательных невероятно мно-
го. Ниже мы касаемся темы лишь в связи с косноязычием, и то очень неполно.
В «Мастерстве Гоголя» Белый отмечает тенденцию обоих использовать
«повторы, рефрены, нагромождения глаголов, прилагательных, существи-
тельных» — и называет эффект такого приема: нарушение равновесия фра-
зы. У Белого прием становится резче по сравнению с Гоголем и применяется
намного чаще. Он сам приводит пример из «Петербурга»: «“котелки, перья,
фуражки; фуражки, фуражки, перья; треуголка, цилиндр, фуражка; плато-
чек, зонтик, перо” (12 сущ., “ноль” глаголов)»72
. К самоанализу автора надо
добавить, что он тут пользуется сразу двумя способами нарушения баланса
фразы: пускает в ход не только резкий перекос в соотношении частей речи,
но еще густой повтор (из 12 существительных 7 работают на повтор). И еще
надо добавить, что тут (как и во многих других местах, и у Белого, и у Го-
голя) обойма не просто существительных, а существительных одного ряда,
в данном случае названий головных уборов (и примыкающего к ним зонта).
«Нагромождения» и перекосы в этом роде мы считаем составной частью ху-
дожественного косноязычия романа.
Белый признает большой свой долг Гоголю, приводит пример нарочито-
го заимствования — тройной повтор слова в одной фразе (странный, весьма
странный, чрезвычайно странный повтор)73
. Но Белый перенимает не про-
сто выражение, а сам принцип — повторения раз за разом одного и того же
слова в пределах очень тесного пространства. К повтору Белого приложима
формула «Повторяю еще раз», в дословном ее смысле: повторяется не то, что
было ранее однажды сказано, а уже повторенное повторяется снова — и сно-
ва, и снова.
В «Петербурге» автор заметно увлекается повторением имен. Он словно
не ведает о возможности замены имен местоимениями или о необязательности
72
Мас терс тво Гоголя. С . 306.
73
См. Мас терс тво Гоголя. С . 305−306.
52
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
их повторения. Пример: «если мог он помочь, то единственно мог помочь он
Липпанченкой; мог сказать он Липпанченке, воздействовать чрез Липпанчен-
ку. Надо было прежде всего Липпанченку захватить»74
. Четыре раза одно и то
же имя, чтобы четыре раза выразить одну и ту же мысль: если мог он помочь,
то через Липпанченко. К тому же: «мог он помочь» — «мог помочь он» — «мог
сказать он». Задача Белого не ограничивается выражением мысли, поэтому
у него без конца Аполлон Аполлонович — и т ут же вновь Аполлон Апол-
лонович; Николай Аполлонович — и тут же вновь Николай Аполлонович.
Примеры: «Аполлон Аполлонович постоял с минуту как вкопанный и вдруг:
Аполлон Аполлонович прошел мимо» (можно прочесть как о тезках: один
стоял, другой прошел мимо него); «Это верно вернулся домой Николай Апол-
лонович: Николай Аполлонович возвращался позднею ночью»; «ручатель-
ством было сопровождение Варвары Евграфовны: Варвара Евграфовна всех
водила на митинги.....»; «Этого наверное не мог сказать Александр Иванович;
тем не менее Александр Иванович.....» Автор словно не знает слов он и она.
Мало того, вставляет в тридесятый раз одно и то же имя-отчество даже там,
где и слово он не нужно, вообще никакое слово не нужно: «Аполлон Аполло-
нович не сидел на постели, а Аполлон Аполлонович лежал.....»
75
(тоже близко
к намеку на двух героев с одинаковым именем: один не сидел, а другой лежал).
Простой писатель сказал бы: не сидел, а лежал. Но Белый не ищет простоты.
В основе его словесного хозяйства не экономия, а расточительство.
Словарь: самодельные слова
У каждого автора есть слова и выражения, которыми он пользуется осо-
бенно часто — а среди них есть самые любимые. У Белого словарь подчеркну-
то свой, настолько неожиданный, что поначалу оторопь берет. Первым делом
привлекают внимание слова и выражения, которые или не существуют, или
так редки, что покажутся несуществующими, или не существуют в той фор-
ме, которую придает им Белый. Между неологизмами и квази-неологизмами,
разумеется, есть разница, но для подавляющего большинства читателей важ-
но другое: они такого слова не знают, и является ли оно неологизмом в стро-
гом смысле или заимствовано из местных, устаревших, профессиональных
или иных специсточников, на эффекте не сказывается. О восприятии слова,
которое существует, но тебе не знакомо, рассказчик «Крещеного китайца» за-
мечает: «А что есть “бузыга”? У Даля — найдешь, а в головке — сыщи-ка!»76
74
Петербург 2004. С . 255.
75
Пе тербург 2004. С . 52, 141, 123, 260, 141.
76
Котик..... С . 195.
53
Косноязычие как прием
Словотворчество Белого досконально исследовала Н. А. Кожевникова.
В ее книге о языке Белого этому посвящена глава. К тому же самому, казалось
бы, предмету она подходит совсем иначе. Мы обращается к словарю Белого
как к источнику косноязычия. Коллегам, интересующимся другими аспекта-
ми, имеет смысл обратиться к материалу Кожевниковой.
Белый использует слова, которых может не быть ни в одном словаре,
например, двойцы: «Будь Сергей Сергеич Лихутин или Николай Аполлоно-
вич действительными единствами, а не двойцами, троичность бы была.....»
77
Балуются самодельными словами и некоторые герои: Липпанченко «звал
Софью Петровну не ангелом, а... душканом; про себя же ее называл про-
сто-напросто: бранкуканом, бран-кукашкою, бранкуканчиком (вот слова
ведь!)»78
.
Остановимся на двойцах. У Даля есть слово двоица: чета, пара — «в по-
нятиях высоких»79
. Множественное число слова двоица логично предполо-
жить: двоицы, а не двойцы (например, две двоицы; ср.: две троицы). Это два
разных слова. Двоица подразумевает объединение двух начал, их единство,
как в примере у Даля: «Любовь и истина образуютъ двоицу премудрости».
В мемуарах Белый употребляет слово двоица более или менее в этом смысле,
говоря о двуединстве целей своих80
. В «Петербурге», напротив, речь о раздво-
енности героев, о том, что единствами они не были. Не были, как дает понять
рассказчик, и настоящими мужчинами, а одного из них он прямо обвиняет
во внутреннем женоподобии:
Скоро мы без сомнения докажем читателю существующую разделенность
и души Николая Аполлоновича на две самостоятельные величины: богопо-
добный лед — и просто лягушечья слякоть; та вот двойственность и явля-
ется принадлежностью любой дамы..... цифра два — символ дамы; символ
мужа — единство81
.
Слово двоица, применимое к двуединству в понятиях высоких, не подходит
такому герою. Двоец — подходит: символ двойственности и дамственности.
Словотворчество не столь очевидное: «все нити, все звезды, образуя кло-
кочущий крутень, сроили из себя коридор, убегающий в неизмеримость.....»
82
Здесь два слова, существование которых за пределами романа сомнительно.
«Крутень» — похоже, придуман Белым. Во всяком случае, в читательском
77
Пе тербург 2004. С . 66. Кожевникова приводит подсче ты Хайндли: у Белого «около трех
тысяч новообразований» (Кожевникова, Язык Андрея Белого. С . 157).
78
Пе тербург 2004. С . 64.
79
Даль, т. 1.С.417.
80
См. На рубеже двух столетий. С. 384.
81
Пе тербург 2004. С . 65−66.
82
Пе тербург 2004. С . 138.
54
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
восприятии это самоделка83
. «Сроили» — такого слова, во всяком случае, в та-
ком смысле, тоже нет84
, хотя хотелось бы, чтоб было. Оно так ясно связано
со словами рой и роиться, что кажется естественным, особенно для лет учих
звезд, что-нибудь роить и сроить. Сроить — возможный мостик между прин-
ципиально важными для Белого противоположностями: оно в родстве с роем
и дружит со строем (сроить — строить — строй). Это тема следующего его
произведения: как мысли Котика сроятся, рой мыслей превратится в мыслей
строй85
. Легализация такого слова может вызвать возражения только у закон-
ченного крючкотвора.
Не всегда смысл самодельного слова сразу очевиден, но таких немного,
а таких, что непроницаемо темны, в «Петербурге» мы не нашли. Одно из хо-
довых слов — обстать (обставшие, обстание): сын сенатора «ожесточенно
расталкивал их обставшие котелки»; «а когда созрели [эти внутренние чудо-
вища], то повылезли..... и обстали — фактами ужасного содержания»86
. Про-
изводят эти слова впечатление сперва мутноватое, во всяком случае, чтения
не облегчают, но по мере дальнейшего их употребления вырисовывается не-
что имеющее отношение к окружающим условиям или людям, к вокруг сто-
ящим или действующим обстоятельствам, к обстановке87
. Проще всего с гла-
голом: обстали — обступили.
В редких случаях образ видится, но не поддается точной дефиниции:
«на золотом этом рое пробежала какая-то светоножка.....»
88
Иногда значение
проясняет контекст. Петел — что это? Не все знают, но кто не знает, может
догадаться: «откуда-то издали раздалось..... пение петербургского петела,
извещавшего неизвестно о чем и будившего неизвестно кого»89
. Ипоетон
на рассвете — это укрепляет во мнении, что петел пел «Кукареку» и скорее
всего был петухом.
83
Слово приводится в словаре Даля: кру тень — вихрь, ме тель, вьюга; водоворот; кру той
человек и пр. (т. 2. С . 203). Но это слово, возможно, мес тного диалекта и точно давно устарев-
ше е — у Ожегова его уже не т. Национа льный корпус русского языка показывае т три случая
появления слова крутень в х удожес твенных произведениях — вс е в «Пе тербурге» Белого.
84
«Сроить» тоже ес ть у Даля: на языке пчеловодов означае т с оединить два роя в один, что
пчелы могу т принять (сроиться) или отвергну ть (не сроиться) (т. 4, c. 305). Среди друзей отца
Белого был извес тный пчеловод (См. Котик..... с . 500−501), от которого, следовательно, Белый
мог слышать о сроении пчел, но у Белого другой смысл, и ма ловероятно, что он взял это слово
у пчеловодов или у Даля. Должно быть, образовал от «роя».
85
В «Котике Лет аеве»: «Сроённое ста ло мне с троем.....», «Этот строй мне знаком; проти-
вопос тавлен он р ою.....»; «папа — с троит нам с трои мыслей" (Котик..... С . 49, 59, 74). В «Пе тер-
бурге»: «рои се бя мысливших мыслей» (с. 412).
86
Петербург 2004. С . 254, 332.
87
В мемуарах «об стание» многократно употр ебляе тся в смысле, который там прозрачен:
окружение, об ст ановка, среда.
88
Петербург 2004. С . 412.
89
Петербург 2004. С . 201.
55
Косноязычие как прием
Не всегда помогает и контекст: «.....Приамурский наш край не наводнялся
бы косами.....» Какими косами? К счастью, на предыдущей странице проблема
Приамурья излагается общедоступно: «желтолицыми наводняется приамур-
ский наш край.....»
90
В других вещах Белого, особенно московской трилогии,
догадаться о смысле некоторых слов не представляется возможным. Такое
же впечатление у Кожевниковой: «В некоторых случаях контекст не дает воз-
можности более или менее точно определить смысловое наполнение диалект-
ного слова»91
.
Словарь: непризнанные словоформы,
словечки, употребления
В «Петербурге» автор пользуется не столько несуществующими словами,
сколько непризнанными словоформами — не столько придумывает слова,
сколько где-то находит или выводит из существующих92
. Менее всего Белый
стесняется использовать во множественном числе слова, которые привычно
употребляются лишь в числе единственном: бреды, смехи, хаосы, клоки, пла-
мена, трепеты, мороки, черноты, шепоты, эмали (зубов), солнца. Необычное
множественное число может встречаться в других источниках, например,
слово бремена несколько раз используется в русском переводе Библии: «бре-
мена неудобоносимые»93; в данном случае логично предположить заимство-
вание. От этого слово, разумеется, не становится обычным. Национальный
корпус русского языка показывает «бремена», кроме «Петербурга», только
в Библии и в литературе о Библии.
В виде исключения встречается незаконное число единственное: «По
позвоночнику Аполлона Аполлоновича пробежала мурашка.....»
94
В даль-
нейшем мурашки поодиночке уже не появляются, но это не значит, что чи-
сло их не поддается подсчету: «расползаясь по телу десятками красноногих
мурашиков»95
. В данном случае, как видим, это экземпляры мужского пола,
90
Пе тербург 2004. С . 348, 347. В этом видится от ражение одной из фобий Белого; по свиде-
тельс тву Бердяева, он «смертельно б оялся встре ч с японцами и китайцами» (Бердяев, Николай.
Самопознание (опыт философской автобиографии). М. : Междунар. отношения, 1990. С . 182).
91
Кожевникова, Язык Андрея Белого. С . 165.
92
Кожевникова: «Белый не только создает новые слова для обозначения новых поня-
тий, но и придает обычным, общеизвестным словам не совсем обычный вид..... Необычность
обычного слова достигается его морфологическим переоформлением. Наибольшее количе-
ство окказиональных слов образовано при помощи обнажения корня» (Язык Андрея Белого.
С. 167).
93
Евангелие от Луки 11:46 и др.
94
Пе тербург 2004. С . 78.
95
Пе тербург 2004. С . 204.
56
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
детеныши еще, с ножками красного цвета (не уточняется, связано ли это
с возрастом или непогодой). Намек на возможное объяснение их происхож-
дения и окраски видится в эмоциональном свидетельстве Котика:
— крючковатые
знаки: дифференциала и... функций; эти функции ползают на
крючочках; и, вероятно, кусаются, как... мурашки, которые
позаводились в буфете и которые... —
— раз принесли мне кусо-
чек черствого хлебика... из него делать грешника, то есть обмакивать
в чай; разломили кусочек, а там-то —
— в кусочке-то! —
— мурашки: —
— красные! —
— ползают!
— папа придвинул свой нос, и,
подпирая очки двумя пальцами, он заерзал лицом и воскликнул:
— «Ай! Какая гадость: мурашки!»96
Похоже, научился сын у отца (Котик у доцента Летаева, Боря у профессо-
ра Бугаева) называть мурашками — муравьев (но мурашки по коже — тоже
мурашки). Такое водилось когда-то: и мураш в мужском роде (устаревшее
название муравья), и даже уменьшительное от него — мурашка97
. В смысле
маленького мураша — муравьишки слово мурашка законно. Кроме того, му -
рашка могла означать букашку вообще. Мурашка в другом, ощущенческом
смысле, возможно, описывается Белым в формах, свойственных мурашке фи-
зической, как намек на связь между ними.
Не стесняется автор подправить форму обычного слова: сентябревский,
мистичный, бредное, негрский (танец кэк-уок)98
. В некоторых случаях про-
водит операции по перемене рода: «каретное дверце», «ресторанное зало»99
.
Совсем, наоборот, легкие странности создаются применением некоторых
приставок. Сергей Сергеич, вместо того чтобы сконфузиться, «переконфузился»;
96
Котик..... С . 68.
97
См. Даль. Т.2.С.359.
98
См. Пе тербург 2004. С . 46, 125, 241, 292.
99
Петербург 2004. С. 86 и 375, 205. Употребление «за ло» в ср еднем р оде уже тогда было
настолько устаревшим, что рассказчик «Петербурга», перебирая варианты, упоминает лишь
за л и зала: «эти комнаты состоят: из единственной комнаты, на зываемой за лой и залом,
что — заметьте себ е — все равно.....» (с. 222). Дверце в среднем роде, с удя по всему, никогда
не употр еблялось. В «Петербурге» понача лу используется в женском роде: «хлопнул карет-
ною дверцею» (с. 19), а вскоре в падеже, в котором оно может быть и среднег о, и мужского
рода: «Аполлон Аполлонович из каретног о дверца пронес каменный взор в широко открытый
подъезд» (с. 26).
57
Косноязычие как прием
спустя время «недоповесился», потом «недообъяснился»100
. Недо- в исполне-
нии Белого часто придает слову странную насмешливую точность.
Белый конструирует слова, которым самое место в словаре детском:
столькие («Почему же у ней бывали столькие офицеры?»); столькое («столь-
кое пережить за одну только ночь»); отдельности («сенатор отдельности эти
возводил вновь к единству»); непонятности («выкрикивал непонятности»);
учтивости («игра всевозможных учтивостей с их оттенками разлилась по ще-
кам Аблеухова»); сму тности («Над пустыми петербургскими улицами про-
летали едва озаренные смутности.....»); невнятности и беспокойства («под
кудрями роились все какие-то невнятности, беспокойства.....»); вкусности.
Тоже в детском духе: кавалерские («дзиньканье кавалерских шпор») — ло-
гично, по аналогии с дамскими (поэтому ребенок мог бы так сказать), но одно
принято, другое нет. И совсем по-детски: ребенкины («какие-то ребенкины
взоры шестидесятивосьмилетнего старика»)
101
.
С детскими выражениями перекликаются узелочки, котелочки, кучечки,
фигурки, словечки(!), мамочки, кабинетики с иксиками, ручки да ножки —
как у ребеночка с бабулечкой102
. Главы в «Крещеном китайце»: «Кабинетик»,
«Папочка», «Мамочка», «Бабушка, тетечка, дядечка». С детской темой употре-
бление уменьшительных даже в книгах о Котике далеко не всегда связано.
Есть любимчики. «Кабинетик» до того привычно, что, наткнувшись на сло-
во кабинет, приходишь в недоумение. В уменьшительных, разумеется, нет
ничего ненормативного, но Белый их употребляет так, что они производят
впечатление самоделкиных. Впрочем, попадаются доподлинно самодельные:
смертёныш103
.
Еще одно согласие с Кожевниковой у нас в том, что происхождение слова
не имеет решающего значения: «Каков бы ни был реальный источник этих
слов, с точки зрения литературного языка они воспринимаются как оккази-
онализмы, в произведении же служат экспрессивным средством»104
. Тотже
смертёныш — нет полной гарантии, что оно не употреблялось до Белого. Нам
100
См. Петербург 2004. С . 135, 195 и 196, 365 и 374.
101
Пе тербург 2004. С . 61, 260, 35, 29, 73, 53, 145, 285, 166, 404.
102
Обилие уменьшительных в «Пе тербурге» отме чае т Дмитрий Максимов. Отчас ти он это
объясняе т иронической функцией уменьшительных форм, но преимущес твенно — «этично-
с тью» языка и поэтики Белого: «Эти речевые формы вносят в «Пе тербург» — поэму о «страш-
ном мире» — смягчение, интимность, дух сос традания, гуманнос ти..... Это — особый вид
морально-эс те тического облегчения.....
—
свое образный оттенок, характерный именно для
Белого» (Максимов Д. Е. О романе-поэме Андрея Белого «Пе тербург» : К вопросу о катарсисе //
Русские поэты нача ла века : очерки. Л., 1986; см.: www.twirpx.com/file/712652/. С. 42–43).
103
Пе тербург 2004. С . 32. Национа льный корпус русского языка: че тыре употребления
слова «смертеныш» — два у Белого («Пе тербург» и «Ф. С ологуб», 1908), одно у Шмелева (1923)
и одно у Клычкова (1927).
104
Кожевникова 1992. С . 170.
58
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
кажется, он его сам сконструировал, но если в этом мы ошибаемся, в главном
ошибки нет: восприятие его как слова самодельного не меняется и в случае
заимствования.
Отвлекаясь от словоформ, заметим, что перекличка с квазидетской темой
продолжается в построении некоторых фраз: Сергей Сергеич «стал повсюду
ходить и повсюду гасить электричество»105
. Так говорят дети: стал повсюду
ходить. Повторение — повсюду ходить и повсюду гасить — тоже свойственно
детям и не свойственно взрослым. И взрослым свойственно гасить свет, а не
электричество.
В отличие от уменьшительных их противоположность встречается край-
не редко. И может прилагаться к малости для ее увеличения и усиления: «се-
кундище» (подпоручик не может дождаться жены — и секунда тянется год)106
.
Белый питает некоторую слабость к превосходной степени. Суперлати-
вы встречаются чаще обычного, но это не главное; главное, у него они как
будто что-то немного другое значат. Сенатор предпочитает все точнейшее:
хочет навести «точнейшую» справку о сыне, наводит «точнейшим обра-
зом» справочки о жене, хочет иметь «точнейший» адрес агента — а в чем
отличие точнейшего адреса от точного, да и от просто адреса? А чем «тол-
стейший мужчина» отличается от, допустим, толстенного? А «светлейшие
полосы»107
— от светлых-пресветлых?
Остается впечатление, что у Белого суперлатив имеет примерно ту же
функцию, что у других слово очень. Это способ усиления неортодоксаль-
ными средствами, причем усиления не столько слова, сколько выражения.
Там, где было бы сказано, что герой получает справки из (самых) надежных
источников, Белый говорит «точнейшую справку» — с уперлатив сдвигает
нагрузку с надежности источника на точность результата. Обычно герой
спрашивал бы, где именно найти другого героя, а герой Белого требует «точ-
нейшего адреса» — усиление переносится с где именно на адрес, с помощью
сильного слова точнейший. Это одна из малых примет языка, устроенного
не как наш.
Кажется странным выражение «высочайший цилиндр». Он только что
был высоким цилиндром — образ понятный. Высочайший — не очень по-
нятно: он невиданно высок? И оттенок двусмысленности: слово высочай-
ший ведь еще означает принадлежность к монаршей особе. По отношению
к головному убору сенатора это представляется непозволительным нару-
шением этикета. Но контекст дает основания для такой интерпретации, как
она на первый взгляд ни нелепа. Цилиндр сенатора вылавливается из лужи
105
Пе тербург 2004. С . 162. То же на с. 190.
106
См. Пе тербург 2004. С . 193.
107
Пе тербург 2004. С . 34, 179, 188, 169, 192.
59
Косноязычие как прием
пресмыкающимся перед сенатором господинчиком, который не знает уже,
как еще выразить свое почтение:
— «Ваше высокопревосходительство!.. ..... Вот-с, извольте получить» (с этими
словами паршивенький господинчик подал именитому мужу высочайший
цилиндр, предварительно вытертый рукавом пальто господинчика)108
.
Пресмыкающийся обращается с их высокопревосходительством, как
с небожителем, поклонение сенатору достигает силы неудержимой, все
устремляется к самому верху, нижайшая (высочайшая) почтительность рас-
пространяется и на цилиндр сенатора, павший с его как бы высочайшей голо-
вы, и цилиндр неизбежно сам собою из высокого перерастает в высочайший,
достойный высочайшего чела. Здесь превосходная степень служит не столько
альтернативным способом усиления выражения, сколько способом усиления
образа через подсознательные ассоциации.
Изредка и у Белого превосходная степень употребляется по прямо-
му назначению: «.....Лихутин быстрейшим образом слез и стал красть-
ся в переднюю.....»
109
Быстрейшим — со всей быстротой, на какую был
способен.
Архаизмы редки в «Петербурге». Вот один:
Суеверы сказали бы:
— «Дурной знак, дурной знак...»
110
Слово суеверы больше было в ходу во времена Грибоедова и Лермонтова,
чем Белого, а теперь, еще столетие спустя, стало еще более устаревшим. Не-
смотря на это, даже сейчас оно выглядит на удивление органично в этом кон-
тексте. Оно чуть странно, но всерьез не затрудняет восприятия. Почему-то
во множественном числе оно читается более естественно, хотя в таком выра-
жении, вроде, должно быть наоборот. Может, потому что «суеверы» рифмует-
ся с «староверы», привычным множественным? Может, поэтому восприятие
не противится? Как будто мы слышим о секте суеверов, и это ближе нашему
уху, чем один суевер.
Наконец, в словаре Белого можно заметить слова общепризнанной фор-
мы, которые удивляют тем, что необычно употребляются. Много таких,
смысл которых подсказывается их структурой в сочетании с контекстом.
Скажем, протекает не река, не крыша, а время: «Пять лет уже протекло.....»
111
Время течет, и сказать, что оно протекло, логично — но необычно (оживля-
ет стертую метафору).
108
Петербург 2004. С . 187.
109
Петербург 2004. С . 194.
110
Петербург 2004. С . 226. То же на с. 224.
111
Петербург 2004. С . 347.
60
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Другая категория необычно употребляемых обычных слов незаметна,
если специально не присматриваться — они употребляются лишь с едва
ощутимым смещением. Пример: «Тут особа отчаянно затопталась по кабине-
тику..... и забила косолапо ладонью в перекрахмаленную свою грудь». Еще
пример: Софья сидит в постели, «косолапо как-то пригнув личико к чуть
дрожавшим коленям»112
.
Косолапость — свойство походки, нижних лап,
ног, ходьба носками внутрь, пятками наружу. Соотнести с движением ладо-
ни трудно; личика — еще труднее: как оно косолапит? Слова, конечно, мо-
гут употребляться в переносном смысле; когда Белый говорит, что наречия
Гоголя косолапы, это понятно: у слова, у фразы есть что-то вроде походки,
фраза «Петербурга» предрасположена к иноходи, фраза Достоевского немно-
го подпрыгивает, фраза Хемингуэя шагает твердой мужской поступью, фраза
Жорж Санд покачивает бедрами. Но косолапо пригнуть личико — не сразу
понятно. Как медведь, что ли? Косолапо пригнутое личико — косолапое опи-
сание неловкой позы. Но представить позу можно. Белый так употребляет
слово, что значение его расширяется (частный случай тезиса Витгенштейна).
Словарь: неожиданные словосочетания
Белый не скупится на словосочетания, образуемые непривычным и часто
противопривычным способом: «Николай Аполлонович споткнулся о столо-
вую ножку»113
. Видимо, столовая ножка — ножка стола. Так принято гово-
рить — ножка стола, а не столовая ножка. Подобно тому, как говорят: дверь
подъезда, стекла очков, окно кареты, ход мысли, абажур, лицо — и не говорят
(а Белый говорит): «подъездная дверь», «очковые стекла», «каретное стекло»,
«мысленный ход», «ламповый абажур», «лицевое пятно». Белый заменяет
привычное в виде двух существительных непривычным сочетанием прила-
гательного с существительным — как бы делает рокировку слов — и создает
выражения-перевертыши.
Бывает рокировка и в обратную сторону. Принятое выражение: дверная
скважина, она же замочная. У недруга стереотипов Белого «в скважину двери
проникнет островитянин»114
. Выворачивание стандартного выражения наиз-
нанку не только придает ему необычный привкус, но и ставит под вопрос его
смысл. Означает ли «скважина двери» то же, что дверная скважина (малень-
кая дырочка для ключа) — или немалую дыру в двери? А может, весь дверной
проем, открытую дверь? Контекст отдает предпочтение отверстию для ключа,
112
Пе тербург 2004. С . 283, 134.
113
Пе тербург 2004. С . 117.
114
Пе тербург 2004. С . 22.
61
Косноязычие как прием
но оставляет открытыми и прочие возможности. Нечеткое — то, что этому
автору нужно.
Намекает на возможность новых смыслов и вышеупомянутая «столо-
вая ножка». Очевидный: стол подставил барчуку ножку — тот споткнулся.
Но что, если столовая ножка не есть ножка стола? Ведь полной уверенности
быть не может.
Столовыми чаще всего называют приборы и посуды, которыми дамы
и господа пользуются во время застолья. Слово самое обыденное — столо-
вая — Белый использует в необычном смысле. Но и обычный его смысл оста-
ется — он заложен в восприятии читателя. Возможна ассоциация со столо-
выми приборами: вилками, ложками и... — быть может, ножками? Почему
не заменить ножики ножками, просто рифмы ради? Мастер неортодоксаль-
ного словотворчества мог образовать уменьшительное ножка от ножа (а во-
все не от ноги): ножи-ножки-ножка. Или: нож-ножик-ножка115
. Если дверца
становится у Белого дверцем, что мешает ножику стать ножкой? Вот о такую-
то столовую ножку, вероятно, павшую сверху вниз, возможно, и споткнулся
Николай Аполлонович.
Словосочетания активно участвуют в творении самого разного косноя-
зычия и далее рассматриваются при анализе ряда приемов. Почему-то сло-
восочетания меньше, чем слова, обращают на себя внимание, может, потому
что к ним скорее привыкаешь. Едва ли будет неоправданно смелым предпо-
ложение, что читатель, добравшийся до середины «Петербурга», достаточно
осваивается с невиданной манерой письма, чтобы относиться к ней уже как
к чему-то вроде этнографической нормы. Мозговая игра — выражение не-
слыханное, но воспринимается как должное. Cтранно даже подумать о заме-
не его выражением конвенциональным. «Игра воображения»? Можно ли так
сказать о занятиях Аполлона Аполлоновича? Мыслимы ли вообще подобные
выражения в «Петербурге»? Представляется, что такого рода плоскости там
были бы совсем не к мест у.
Легкие двусмысленности — легкое косноязычие
Эта главка представляет новые иллюстрации раздвоенности фразы «Пе-
тербурга», хотя лишь в самых простых для Белого формах.
Один из персонажей фигурирует как «домовой дворник»116
, он же двор-
ник. Предположительно, Матвей Моржов — дворник, обслуживающий дом.
В таком случае почему квартирующий в доме разночинец не говорит «наш
115
В духе Аполлона Аполлоновича было бы ска ламбурить: ложка — маленькая ложа.
116
Петербург 2004. С . 90, 357.
62
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
дворник» или «дворник нашего дома» или, на худой конец, «домовый двор-
ник»? И рассказчик употребляет выражение домовой дворник (а в другом ме-
сте говорит не о дворнике: «верный твой домовой»117). Закрадывается смут-
ное подозрение, что Матвей может быть дворником и по совместительству
домовым (или наоборот). Крошечное смещение — домовой вместо домо-
вый — создает намек на двусмысленность.
Чуть более заметная двусмысленность: «разночинец с парою усиков нако-
нец вошел в зал...»
118
Можно понять и так, что в зал вошли трое: разночинец
и двое усиков. Может, разночинец привел с собой усиков, как приводят дети-
шек или собачек. Или нес их, как узелочки, цветочки или бутылочки.
Белый разными странными способами называет двери, входы и подъе-
зды, среди прочих фигурирует «выходная дверь»119
. Традиционно входная
дверь есть одновременно и дверь выходная. Но возможно, что дверь названа
выходной не случайно — работает только на выход. А возможно, выходная
работает только по выходным. И возможно, что не работает — сегодня у нее
выходной.
Слово бывший чаще всего означает утраченное качество: бывший по-
сол, бывший вор. У Белого означает ранее свершившийся факт или вещь,
в прошлом находившуюся в определенном месте: бывшие когда-то со-
бытия, бывшие где-то предметы. Так, «пооткрывали все в зале бывшие
форточки»120 не значит, что кто-то открыл некие устройства, которые
раньше были форточками. Бывшие форточки — это имевшиеся в зале
форточки, те, что там были. Бывшие — одно из личных словечек Белого,
и не только в репертуаре косноязычия. В мемуарах упоминаются «копии
действительно бывших переживаний»121 (и многое другое бывшее). Там
не очень трудно догадаться, что «бывшие переживания» — значит имевшие
когда-то место переживания. Но здесь слово поставлено в место необыч-
ное — что направляет восприятие по ложному следу будто бы порвавших
с прошлым бывших форточек. Двусмысленности легко избежать, расста-
вив слова в обычном порядке: не «в зале бывшие форточки», а — бывшие
в зале форточки.
Необычное употребление обычного слова может и без инверсии по-
рождать двусмысленность: «не было слышно и голоса, завещавшего
с кафедры.....»
122
Имеется в виду не что-то завещавшего (отстаивать дело) —
а начавшего вещать.
117
Пе тербург 2004. С . 39.
118
Пе тербург 2004. С . 29.
119
Пе тербург 2004. С . 67, 162.
120
Пе тербург 2004. С . 155.
121
На рубеже двух столетий. С. 178.
122
Пе тербург 2004. С . 98.
63
Косноязычие как прием
Понеслись обычно понимается как помчались. А Белый пишет: «и туда по-
неслись бутерброды, нагруженные фруктами вазы, и бутылки с вином.....»
123
То ли они бегом понеслись, то ли на крыльях, то ли закрутилось что-то в духе
Корнея Чуковского — одеяло убежало, улетела простыня, и подушка, как ля-
гушка... На самом деле автор лишь каламбурит — бутерброды и прочие пред-
меты потребления понеслись только в том смысле, что были понесены, не так
ли? Надо полагать, так. А впрочем: так ли? Автор дает понять, что так, но точ-
но ли так — умалчивает.
Неторопливый читатель заметит, что в основную двусмысленность этой
фразы завернута дополнительная. Порядок слов провоцирует на мгновение
такое прочтение: «бутерброды, нагруженные фруктами», — которое, правда,
отменяется следующим же словом: вазы. Это летучая двусмысленность вну-
три двусмысленности, так сказать, стационарной.
Похожая двусмысленность (но без начинки), намекающая на активность
предметов: «С тою же осторожностью отдались: пальто, портфель и кашне»124
.
Отдаются они лакею — в том, вероятно, смысле, что их лакею отдает вер-
нувшийся домой хозяин, не так ли? Так, вроде, но кто знает. Сам рассказчик
признается, что поручиться ни за что не может — кто возьмет на себя сме-
лость поручиться за портфель с кашне или за бутерброды с бутылками (или
с икрой)?
Словесный диссонанс:
построение необычности из обычных слов
Во многих случаях обычные слова вступают в необычные связи, обра-
зуя странные парочки. «Сеть гармонических диссонансов»125
, если восполь-
зоваться собственным автора выражением, опутывает «Петербург». Общий
принцип стилистического диссонанса заключается в соединении элементов,
принадлежащих к разным рядам. Словесным диссонансом мы называем сое-
динение слов в нарушение общепринятых представлений о их сочетаемости
и несочетаемости. В «Петербурге» множество умеренных и даже совсем мяг-
ких сочетаний несочетаемого — но немало и резких, как вот этот продукт
демонтажа идиомы: «Все то бросилось ему в лоб.....»
126
Но чаще всего разно-
гласия между словами так открыто не бросаются ни в лоб, ни в глаза.
Можно, например, не заметить, что героя охватывают «воспоминанья
о неудачной любви», а не о любви несчастной. О любви много чего говорят,
123
Петербург 2004. С . 155.
124
Петербург 2004. С . 52.
125
Петербург 2004. С . 178.
126
Петербург 2004. С . 29.
64
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
но обычно не в плане удачи-неудачи. Вскоре диссонанс усиливается уточне-
нием (и усугубляется рассогласованием слов): «воспоминанья о неудачной
любви, верней — чувственного влечения»127
.
Неудачное чувственное вле-
чение — это еще страннее. Странно и околоточный выражает смирение —
не держа руки по швам и опустив глаза, а «держа вниз глаза»128
, то есть, види-
мо, как бы вытянув глаза по швам.
Речи у Белого, как уже отмечалось, предстают «тускловатыми»129
, словно
освещение; а слова и звуки называются, словно ландшафты, «невзрачными»,
хотя обычно так называют виды или фигуры (и в самом «Петербурге»: «не-
взрачная фигурка»130). Хрипы Николая Аполлоновича тонки (то есть про-
нзительны?), но как будто не слышны («безголосые») — зато имеют цвет (то
есть видны?): по ходу экзекуции из его «ротового отверстия» вырываются
«тонкие, петушиные ноты — безголосые и какие-то красные...»
131
Тусклова-
тые речи, невзрачные звуки, красные хрипы — ухо автора отличается неслы-
ханным зрением. Краски, со своей стороны, тянутся к шумной активности:
«неугомонных цветов»132
—
стены в доме одной дамы, будто цвета эти пред-
аются шумному веселью, как певчие птицы или гуляки.
Взаимообмен определениями устранил бы диссонанс в одной группе пар:
тускловатый (невзрачный, красный) цвет. Но не во второй: неугомонные
речи (звуки) — тоже непривычно; а неугомонные хрипы — еще более непри-
вычно. Или можно было бы, наоборот, усилить странность путем объедине-
ния обоих рядов в один веселый множественный диссонанс: невзрачная речь
неугомонного цвета.
В отличие от Бодлера, Рембо, Набокова, открыто воспевавших синесте-
зию, Белый обиняками говорит читателю: приглядись к звукам, прислушайся
к краскам.
Автор «Петербурга» питает слабость к слову павший. В английском все
павшее, упавшее, опавшее, падшее, свалившееся, понизившееся, опустивше-
еся, побежденное обозначается одним словом133
. Белый предпочитает, чтобы
листья были не опавшие, а непременно «павшие», будто бойцы. Это после
того, как они не упали, не опали, не сорвались — и даже не пали, нет — «посы-
пались». И со снегом в «Петербурге» не получается, чтобы он попрост у падал
127
Пе тербург 2004. С . 47, 48.
128
Пе тербург 2004. С . 76.
129
Пе тербург 2004. С . 89. Похоже на противопос тавление образу яркой (как лампа) речи.
130
Пе тербург 2004. С . 146, 146, 13. Фигурка сенатора еще названа худосочной. Ре чи х удо-
сочными Белый, каже тся, не называе т.
131
Пе тербург 2004. С . 365.
132
Пе тербург 2004. С . 60.
133
E.g. fallen hero, fallen politician, fallen tree, fallen spoon, fallen acor n, fallen angel, fallen
woman, fallen city, fallen chair, fallen revenue, fallen curtain, etc.
65
Косноязычие как прием
или шел — снег тоже должен «посыпаться» (и тоже стать павшим?). Симво-
лично павшим предстает и костюм: «во все стороны поразвились с табуретки
кипящие красные складки пышно павшего домино.....» Но самым невероят-
ным из павших представляется «пятно павшего воздуха»134
. Трудно предста-
вить процесс: воздух падает — сквозь воздух? А как выглядит пятно воздуха?
А павшего воздуха? Да и как выглядит воздух?
Последний пример наводит на размышления о возможных свойствах воз-
душной субстанции. Открытие нового класса пятен подсказывает, что можно,
скажем, на скатерть посадить пятно не только масляное или винное, но также
и воздушное (легко ли отстирываются воздушные пятна?). Что касается павшего,
то способность падать сродни способности литься вниз, быть разлитым по емко-
стям, следовательно, потенциально быть выпитым; в жару, можно представить,
большой спрос на прохладительные воздуха. «Пятно павшего воздуха» активи-
рует в подсознании читателя внеэмпирические словесно-понятийно-образные
цепочки, которые конфликтуют с привычными понятиями и образами.
Надо отметить, что среди павших встречаются и более весомые, чем воз-
дух: «Аполлон Аполлонович..... достал свою записную книжечку, переплетен-
ную в кожу павшего носорога.....»
135
Бойцовские качества носорога не вызы-
вают сомнений, но все же и с ним слово павший в такой фразе не вяжется,
даже если он был убит в нечестном поединке с вооруженными до зубов охот-
никами. Не вяжется и в том случае, если он пал, как скот. Носорог может
пасть — но здесь это слово лишнее, как лишним было бы и любое другое ука-
зание на постигшую его участь (кожа носорога — убитого, покойного, пре-
кратившего существование).
Сравним последний пример с другой фразой, в которой появляется
другой павший носорог (хотя, впрочем, нельзя поручиться, что не тот же
самый): «халат продолжался далее в негритянский щит из толстой кожи
когда-то павшего носорога.....»
136
В обоих случаях называется предмет, изго-
товленный из кожи павшего. Но с негритянским щитом ощущение диссонан-
са, как представляется, не столь отчетливо. В чем разница? Думается, в том,
что в первом случае используется словесная формула, хорошо знакомая чи-
тателю, а во втором есть детали происхождения щита, и в них формула рас-
плывается. В описании щита эти детали — «толстой» и «когда-то» — создают
134
Пе тербург 2004. С . 252, 126, 363, 221.
135
Петербург 2004. С . 188.
136
Пе тербург 2004. С . 72. С этим щитом нас вновь знакомят, как с новым предме том,
в конце книги, в выражениях сходных, но не идентичных: «на с тене висел щит — негритян-
ский: из брони когда-то павшего носорога.....» (с. 395). И ту т же вновь: «щит, негритянский,
толстой кожи павшего носорога» (с. 396). Каждый раз неизменно: толс тая кожа (она же бро-
ня) — павшего. Не все носороги «Пе тербурга» именуются павшими: «.....Липпанченко выгля-
дел совершеннейшим носорогом.....» (с. 382). Впрочем, этот нос орог, Липпанченко, в т у же
ночь оказывае тся павшим от руки бе зумца.
66
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
даже намек на кратенький рассказик о носороге: жил, как говорится, да был
когда-то в далекой Африке («негритянский щит»), и была у него кожа тол-
стая, непробиваемая, но однажды («когда-то») вышел он на бой, да и пал
в бою, а местный мастер оружейный, под бой тамтамов, заклинания шамана
и священный танец воинов, из кожи его толстой непробиваемый смасте-
рил заколдованный щит... Если убрать слова «толстой» (кожи) и «когда-то»
(павшего), привкус пояснения уйдет, формула прояснится и нарушение ее
обнажится: щит из кожи павшего носорога — это и происходит в описании
записной книжки сенатора, где та же формула дана в чистом виде.
Диссонанс возникает потому, что в стереотипе наименований изделий по-
является уточнение («павшего»), которого не ждешь. Говорят «крокодиловой
кожи», не указывая на способ получения кожи крокодила. Говорят «слоновой
кости», не уточняя, был ли слон убит пулей, стрелой или ядом (или почил
своей смертью). Такие уточнения диссонируют с привычной последователь-
ностью формулы. Представим: сумочка из кожи утопшего крокодила, пер-
чатки из кожи забитого козла, туфли из кожи усопшей ящерицы. В реальном
мире они называются изделиями из кожи — а не из кожи мертвых животных.
Менее существенная разница в том, что в первом случае говорится о пере-
плете записной книжки, вещи обыденной, а во втором о негритянском щите,
предмете для европейского города необычном. Диковинная природа изделия
снимает, по крайней мере отчасти, ожидание стереотипного названия мате-
риала. Негритянский щит, даже если его описание свести к той же формуле —
из кожи павшего носорога — воспринимается чу ть иначе. Быть может, так
в Африке заведено — щиты мастерить из кожи не первого встречного носо-
рога, а именно павшего. Быть может, иначе щит не станет хорошей защитой.
Не называются павшими, но, в отличие от листьев и снега, падают: та-
пер — на рояль: «опять упал пальцами на рояль»; крючки — на бумагу: «на-
чертанье параграфа: падают на бумагу два совокупленных крючка.....» (вот
ведь страсти!); карандашик, с другими знаками — туда же: «карандашик ста-
ями вопросительных знаков упал на бумагу»; чай по-французски — на стол:
«и без всякого шума на стол упадал “thé complet”»; звезды — на грудь: «не
одна упала звезда на его золотом расшитую грудь.....»; голова (не отделенная
от туловища) — в шинель: «Николай Аполлонович..... пробирался по Мой-
ке, запахнувшись в меха; голова упала в шинель.....»; глаза — непонятно куда:
«поднялись и упали — там упали глаза.....»; будущее — в ночь: «Будущее ее
упало в черноватую ночь»; падает и прошлое, и вся жизнь — неизвестно куда:
«Промелькнувши, упали: весенние разговоры ее с Nicolas Аблеуховым; про-
мелькнувши, упали: годы замужества, свадьба..... И упала вся жизнь, будто
не было еще никогда ее жизни.....»
137
137
Пе тербург 2004. С . 178, 333, 351 (то же на с. 368), 388, 12, 53, 115, 174, 174.
67
Косноязычие как прием
Нас вводят в ресторанную переднюю, «набитую туго» всевозможными
одеждами — непривычно, чтобы вещами набивали не сумку или чемодан,
а переднюю (эту обычно набивают посетителями, хотя не туго, а битком).
В другом месте находим туго набитые полки (такое, по крайней мере,
первое впечатление): «Кабинет был уставлен дубовыми полками, туго на-
битыми книгами.....»
138
Здесь к «туго набитым» добавляется менее заметная
странность: кабинет «уставлен» полками — то есть весь ими занят? Как стол,
уставленный яствами? По ряду замечаний, всей комнаты полки не занимают.
Что касается книг на полках, то как раз о них так говорят: полки уставлены
книгами. Но слово отдано кабинету, он уставлен, а полкам достается быть
туго набитыми.
Впрочем, полкам ли? Фраза в этом отношении неоднозначна. Она, впри-
дачу ко всему, так строится, что оставляет возможность двусмысленного
прочтения, как не причастного оборота (полками, набитыми чем-то), а пе-
речисления: полками, книгами. Иначе говоря, фразу можно понять так: ка-
бинет уставлен полками и книгами, а книги туго набиты чем-то (допустим,
словами).
Что значит «десять часов пополуночи»139? Это время, которое обычно
называется десять утра. Пополуночи означает после полуночи, так что фор-
мально здесь все правильно. Но очень непривычно: «пополуночи» настраива-
ет на ночной лад. Сходу выражение не воспринимается, надо приостановить-
ся и сообразить — оно так же неудобно, как, скажем, ноль часов шестьсот
минут. И почти так же неуловимо, как семь ночи или час вечера.
Диссонансом может прозвучать употребление уменьшительного: «Вот
громада вынула трубочку из тяжелых складок кафтана, всунула в крепкие
губы, и тяжелый дымок вонючего курева задымился над столиком»140
. От гро-
мады, тем более такой, не ждешь употребления такого легковесного предме-
та, как «трубочка». И тут же — «тяжелый дымок». Казалось бы, если тяжелый,
почему не дымище, ну хотя бы дым? Потому что тогда будет как у всех, логич-
но, гладко и скучно.
Иначе работает несоответствие уменьшительного не слову, а контексту.
Например, когда подобие детского лепета создает резкий диссонанс с не по-
детски серьезной ситуацией: «а сардинница — здесь; по ней бегает стрелочка;
138
Пе тербург 2004. С . 29, 43. В «Крещеном китайце» стоит «шкаф, очень т уго набитый
коричневыми перепле тами» (Котик..... С . 158). В «Петербурге» С офья Пе тровна порхае т «в
комнатках, т уго набитых креслами, с офами» и всякой всячиной (с. 60). В письме «день т уго
набит» (Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. С . 662). В воспоминаниях Белый пише т
о «редакции “Мусаге т”, набитой слишком культ урными людьми» (Начало века. С . 100).
139
Петербург 2004. С . 344.
140
Пе тербург 2004. С . 206. В другом мес те о той же громаде Медного Гостя: «докрасна рас-
каленн ую трубочк у повынимала из складок камзола многос отп удовая рука.....» (с. 306).
68
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
стрелочка бегать устала: добежит до рокового.....»
141
Диссонанс этот — остра-
нение в чистом виде, точно по Шкловскому — в данном случае не столько
затрудняет, сколько обостряет восприятие и тикающего часового механизма
пропавшей бомбы, и ребенкина ужаса не по годам несмышленого героя.
Слова могут быть хорошими и плохими, светлыми и темными, веселыми
и грустными. Соединение слова из одного ряда со словом из другого созда-
ет диссонанс. Весну не называют лютой, хотя по смыслу несочетаемости нет.
Белый тоже не называет весну лютой, но это было бы в его духе — он уме-
ло пользуется душевными свойствами слов для создания своих диссонансов.
Например: «радость исказила черты его»142
. Светлое слово радость ассоци-
ируется с прекрасным и не предполагает обезображивающего воздействия,
которое несет слово исказила.
Об иные неожиданности можно и споткнуться: «накинул кальсоны». Как
это — накинул? Как шинель на плечи? Или: « — ”Вы куда?” — вторично солгал
Николай Аполлонович.....»
143
Можно с помощью вопроса схитрить, но невоз-
можно словами «вы куда?» сказать неправду. «Солгал» — словесная поднож-
ка читателю.
Довольно часто заведомо несообразный выбор слов отражает смехотвор-
ные ухватки героев. По этой части выделяется Аполлон Аполлонович; одно
из его перемещений предстает как цепочка диссонансов: «с каменным лицом,
напоминающим пресс-папье, быстро выбежал из кареты и вбежал на ступе-
ни подъезда, на ходу снимая черную замшевую перчатку»144
. Мало того, что
лицо каменное, оно еще и как пресс-папье — в смысле формы или материала?
«Выбежал из кареты» — а как выбегают из кареты? Разбежавшись внутри
кареты? Вбежал «на ступени» (не по ступеням и не в подъезд) — и что, на сту-
пенях остановился? Снимая не перчатки — перчатку. Ах, сенатор!..
Язык полон выражений, которые узнаются до их завершения. Не успеет
собеседник сказать «складывается», как уже слышится «впечатление». По-
сле слов «напуганная лошадь» мы ждем продолжения «заржала» (или «поне-
сла») — и не ждем «жевала овес». «Для отвода» автоматически воспринима-
ется как начало ходового оборота «для отвода глаз». А у Белого вдруг вместо
«глаз» — «желанные посетители для отвода души»145
. Связь с другим ходовым
выражением — отвести душу — не очевидна (в привычном варианте глагол,
141
Пе тербург 2004. С . 412.
142
Пе тербург 2004. С . 122.
143
Пе тербург 2004. С . 413, 48.
144
Пе тербург 2004. С . 52.
145
Пе тербург 2004. С . 62. Шк ловский: «Мы не переживаем привычное, не видим его, а уз-
наем. Мы не видим с тен наших комнат, нам т ак трудно увидать опе чатку..... потому что мы
не можем заставить се бя увидать, прочес ть, а не “узнать” привычное слово» (Гамбургский сче т.
С. 36). Дудкин: «затасканные словесные с оче тания вроде “б ездна — б ез дна” или “вне себя”
углуби лись, для вас с тали жизненной правдою.....» (Пе тербург 2004. С . 263).
69
Косноязычие как прием
у Белого существительное), но не вызывает сомнений. Соединение двух
стереотипов дает один антистереотип — смысл которого воспринимается
не сразу, поскольку в нем нарушена привычная комбинация слов.
Это одна из игр Белого — начать одним автоматом, а продолжить другим.
После слов «от неожиданности» ждем «вздрогнул» (вскрикнул, заморгал) —
и не ждем «снял калоши». В «Петербурге» же налетаем на такую неожидан-
ность: «от неожиданности он упал.....»
146
Книгу эту лучше читать сидя глубоко
в кресле — нет, лучше лежа, причем на полу, чтобы упасть было некуда —
иначе можно пострадать от какой-нибудь неожиданности в тексте.
Эклер начиняют — не горчицей. Но находится экспериментатор: а почему
не попробовать? Вдруг кому понравится? Настоящей вкусовой несовместимо-
сти в диссонансе слов нет. Есть необычный вкус, непривычность. Человеку
со вкусом к языковой игре этот вкус может рано или поздно понравиться.
У Белого во всем — от сквозных мотивов до знаков препинания — нео-
бычность построения. Он занимается построением необычности.
Глагол против фразы
Известная загадка-ловушка: «Маяк то погаснет, то пот ухнет — видит его
моряк или нет?» Конечно, видит. Погаснуть может лишь то, что светит (го-
рит) — а что не светит, то не погаснет. Формулировка загадки косноязычна:
говорящий говорит не то, что хочет выразить, сообщает больше, чем следует.
Замысел — сказать, что маяк является то пот ухшим, то погасшим, не загора-
ется, переходит от одной формы невидимости к другой форме невидимости.
Вместо этого говорится, что маяк периодически перестает быть видимым. То
есть периодически виден. Глаголы говорят о прерывности двух состояний и о
чередовании состояний по замкну тому кругу: погаснет — засветится — пот ух-
нет — загорится — и т. д. Это описание исправно работающего маяка-мигалки.
Автор загадки хочет сделать маяк невидимым, а глаголы делают его видимым.
Один из способов создать ощущение небольшого словесного беспоряд-
ка — использование слов, которые не вяжу тся с построением фразы. У Белого
способ или оттенок действия, который выражает глагол (или произведенное
от него причастие), не всегда согласуется с описанием действия. Это тоже сво-
его рода диссонанс, но не между словами, а между словом и фразой в целом.
В мягком варианте: Николай Аполлонович «пробирался по Мойке»147
. Проби-
раются, как известно, преодолевая препятствия — в стан врага или закрытое
помещение, сквозь заросли или толпу. Глагол создает ощущение сложности
146
Петербург 2004. С . 100.
147
Петербург 2004. С . 53.
70
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
и скрытности — а речь о продвижении беспрепятственном и открытом. Вряд
ли глагол используется для того, чтобы намекнуть на проблемы; нет ни малей-
ших признаков густой толпы, непроходимой слякоти или других препятствий.
Скорее, он должен сказать что-то о самом герое, его состоянии или манере
ходить — к которой «пробирался» подходит больше, чем шел. Барчук — нат у-
ра скрытная, с причудливыми замашками и склонностью к злому умыслу, он
может идти крадучись, даже когда у него нет для того видимой причины. А в
этой сит уации, пожалуй, есть и возможная причина: он как раз мстительно
злоумышляет против одной дамы и вспоминает о прест упном своем замы-
сле против отца. С учетом этих обстоятельств (первочитателю, впрочем, еще
не известных) «пробираться» уже не выглядит таким уж неестественным.
В других случаях возникает прямой конфликт между глаголом и тем, что
он описывает. Правда, и это диссонансы скорее умеренные. Пример: «Три-
жды мой незнакомец проглотил терпкий бесцветно блистающий яд.....»
148
При буквальном прочтении это значит, что незнакомец три раза проглотил
один и тот же предмет (не три дозы, а три раза физически ту же самую), ко-
торый, следовательно, каким-то чудом дважды выскакивал назад наружу,
чтобы потом быть проглоченным заново. Это может остаться незамеченным,
но «проглотил» подразумевает единожды.
Николай Аполлонович спрашивает старого лакея, что тот сделал с попав-
шей в мышеловку мышкой, на что тот отвечает: «С давишней-то? повыпускали
на набережную...» Повыпуска ли, в противоположность проглотил, подразу-
мевает множество (мышей, тигров, уголовников), выпускаемое из множества
клеток. В другом эпизоде старый лакей Семеныч докладывает барчуку о том,
как барыня прослезились и «повынимали платочек-с. ..»
149
Повынимали по-
дразумевает несколько предметов, вынимаемых в несколько приемов.
Можно подумать, это особенность речи персонажа, но в речи рассказчика
та же особенность, кое-где с тем же самым словом: «трубочку повынимала».
И с другими: «ладонями позакрывала лицо она.....»
150
Позакрывала — в отли-
чие от закрывала — не должно относиться к одному-единственному действию.
Представим выражение «позакрывала глаза» — такому заходу продолжение
«покойникам» подходит больше, чем «свои»: закрывать свои глаза составляет
одно действие (хотя глаз больше одного), а позакрывать означает больше одно-
го действия. Если бы окна в доме закрывались одним движением (скажем, нажа-
тием кнопки), то тогда и об окнах неправильно было бы сказать «позакрывала».
Способы рассогласования варьируются, но во всех примерах глагол го-
ворит одно, а фраза в целом другое. Впечатление такое, что для автора эти
148
Пе тербург 2004. С . 30.
149
Пе тербург 2004. С . 95, 221.
150
Пе тербург 2004. С . 306, 376.
71
Косноязычие как прием
глаголы имеют значение, отличающееся от общепринятого. Так или иначе,
объективно это способ создания диссонанса и один из многих способов со-
здания косноязычия. Одновременно это один из многих способов создания
подспудной двойственности выражений и расщепления на этой основе чита-
тельского восприятия.
Ино-странности
Изобретательность Белого по части фабрикации косноязычия воистину
не знает границ. Многие приемы повторяются раз за разом, другие применя-
ются изредка или однажды. В одних случаях перекосы речи нарочиты, в дру-
гих завуалированы и изощренны на изумление. Иногда одно слово, самое ко-
ротенькое, приглашает несколько интерпретаций. Пример:
—
«Так вы, стало быть, провокатор. Вы не обижайтесь: я говорю о чисто
идейной провокации».
— «Я. Да, да, да. Я — провокатор»151
.
Речь не о разоблачении провокатора, внедренного в некую организацию,
а о черте характера. Один предполагает, что другой является провокатором
по натуре — и тот соглашается. Но не говорит: да. И не говорит: согласен.
А говорит: «Я». Так мог бы ответить признающийся в провокаторской работе,
отвечая на вопрос: кто же тут у нас провокатор? Но об этом речи нет. Стран-
ный получается диалог:
— Вы по нат уре своей кто — провокатор?
—Я.
Не отвечают так на вопросы:
— Вы будете на балу у Цукатовых?
—Я.
Или:
— А прочли ли вы «Манифест» Карла Маркса?
—Я.
Не говорят так по-русски. А если по-немецки? Тогда в самый раз:
— Так вы по натуре провокатор?
— Ja.
151
Петербург 2004. С . 91.
72
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Или:
— А прочли ли вы «Манифест» Карла Маркса?
— Ja. Aber das ist von Marx und Engels.
Нашу догадку косвенно подтверждает разговор в «Крещеном китайце»
между русским папой и бонной-немкой:
— «Понимаете?»
— «Ja!»152
Ja звучит похоже на русское я, а означает то, что составляет правильный
ответ. Можно предположить, что в герое почему-то вдруг прорывается не-
мецкий, он оговаривается: ja. Потом поправляется и говорит то же самое по-
русски: да, да, да. Можно предположить и другое: он действительно работает
провокатором и, хотя его не спрашивают, кто провокатор, он случайно про-
говаривается: это я. Можно предположить и третье: он просто невпопад от-
ветил (хотя до тех пор говорил, по свидетельству повествователя, «гладко»).
Автор, разумеется, не дает пояснений — пусть читатель поломает голову.
Местами авторское словоупотребление ставит в тупик: «домино было ему
неприятно до крайности, вызвавши у него тяжелый припадок грудной анги-
ны (был ли то еще припадок ангины, — Аполлон Аполлонович сомневался;
и странно: что такое ангина, знают решительно все, кому приходилось вра-
щать хоть немного колеса столь внушительных механизмов, как, например,
Учреждение)»153
.
Грудная ангина — спецтермин, мало известный за пределами медицин-
ской профессии. Означает то же, что грудная жаба и стенокардия; припадок
грудной ангины — сердечный припадок (точнее, приступ). Это и случилось
с сенатором чуть раньше на том же балу, и так, более или менее, там это и на-
зывается: «сердечным припадком», з атем «припадком сердечной болезни»,
наконец, совсем традиционно — «сердечным приступом»154
. Но в большой
цитате употребляется не общеизвестное, а большинству незнакомое выраже-
ние, в которое, однако, входит общеизвестное слово ангина. В скобках естест-
венно было бы найти пояснение, но находим непонятно что: дважды повто-
ряется слово ангина — и следует заключить, что ангина есть синоним грудной
ангины. На самом же деле последняя, как мы только что отметили, относится
к сердцу, а первая, как всем известно, к горлу. Вместе с тем: «что такое ангина,
знают решительно все» серьезные пожилые люди вроде сенатора — так не го-
ворят о больном горле, так говорят о больном сердце. И что такое «припадок
152
Котик..... С . 176.
153
Пе тербург 2004. С . 177−178.
154
Пе тербург 2004. С . 160, 161, 163.
73
Косноязычие как прием
ангины»? Припадок — о горле тоже не говорят (о сердце — куда ни шло).
Автор говорит, по всем признакам, о стенокардии — и называет ее ангиной.
Может, и здесь имеется в виду значение этого слова на другом языке? Мо-
жет, по-латыни angina — болезнь сердца? Нет, сердца — это angina pectoris, то
есть ангина грудная. А просто angina — это просто ангина, воспаление горта-
ни. Во всех больших европейских языках значение этого слова то же, что в ла-
тинском (и в русском). Кроме одного — английского. Который Белому, вроде,
близок не был. Что не помешало ему проделать на русском то, что делается
только на английском, где angina значит то же, что angina pectoris — и отно-
сится к сердцу, а не горлу.
Вспомним Витгенштейна: смысл рождается в употреблении. Перед нами
случай обретения старым словом нового смысла. Белый так употребляет слово
ангина, что, во-первых, выявляется значение, отличное от известного читателю;
во-вторых, читатель не может этого не понять. Это как протянуть руку и сказать:
давай пожмем друг другу ноги! В такой ситуации сразу ясно: «нога» значит рука.
Автор на удивление точно делает все, чтобы внедрить новое значение в созна-
ние читателя: ангина употребляется в контексте, который наглядно показывает,
о какой болезни идет речь; затем это повторяется — значение закрепляется.
Другой намек на иноязычие — нерусский оборот русскими словами. От-
того что какой-то шутник на другом конце провода ударил по отверстию
телефона, Аполлон Аполлонович «имел впечатление, будто он получил
удар по щеке»155
. Так принято у французов и англичан обращаться со сло-
вом impression; слышится акцент рассказчика, которому ближе другой язык,
wherein one is used to having impressions. Такая иностранность служит инстан-
цией странности, образуемой сомнительной связью глагола с существитель-
ным. Впечатление — из тех слов, что подвергаются жестким ограничениям:
впечатление может быть, сложиться, остаться или возникнуть; и можно
впечатление создать или произвести. Но нельзя, на русском, впечатление
иметь — но Белый имеет впечатление, что можно.
Обратимся теперь к случаю общему. Он представляет еще один вариант
прямой несовместимости составных частей предложения.
Неразборчивость лексем:
диссонанс глагола и существительного
Построение фразы подвергается множеству ограничений. Среди них ог-
раничения сочетаемости существительных с глаголами: существительное
может как бы принимать один глагол и отвергать другой, а глагол, в духе
155
Петербург 2004. С . 176.
74
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
взаимности, может делать то же в отношении существительных. Ока зать со-
четается с услугу, но не с заботу; заботу же можно проявить, но не ока зать.
Внимание можно обратить на — и нельзя направить или адресовать. Внима-
ние, кроме того, можно уделить — и нельзя дать, подарить, выделить, запла-
тить. Предмет может привлечь внимание — и не может притянуть или выз-
вать. Подобные нормы русского языка приходится помнить — потому что
понять невозможно.
Белый допускает связь существительного с глаголом, с которым ему свя-
зываться не положено. Пример: «ей придется нам тотчас же уделить много
слов»156
. Вместо того, чтобы уделить даме время или внимание, рассказчик
уделяет ей много слов, хотя слова не уделяют, а посвящают. Другой при-
мер: «Но окончив естественную нужду.....»
157
Окончить можно школу, тра-
пезу (хотя эт у лучше закончить), но не нужду. Зато нужду можно справить,
чего со школой сделать нельзя. Еще можно нужду удовле творить. Еще есть
выражение «отправление естественных нужд», такое же странное, как от-
правление (куда?) правосудия, и такое же официально правильное. Других
вариантов, кажется, нет. И именно из них Белый и выбирает — из вариан-
тов, которых нет. То есть у нас нет — а у него есть. Еще пример: «.....Апол-
лон Аполлонович возымел инстинктивное любопытство (рассмотре ть его
содержание).....»
158
Любопытство можно проявить, а возыметь можно же-
лание — нельзя любопытство возыметь. И бывает желание рассмотреть —
но не любопытство рассмотреть. Слово любопытство в одной фразе вст у-
пает сразу в две предосудительные связи: сказал «возымел» — не говори
«любопытство»; сказал «любопытство» — не говори «рассмотреть». Для
слова желание такие связи в порядке вещей, но Белый выбирает слово
любопытство159
.
Сочетания в таком духе могут показаться похожими на примеры словес-
ного диссонанса, но разница в том, что здесь, в отличие от словесного диссо-
нанса, связи слов не только непривычны, но и ненормативны. Одни в чем-то
похожи на другие, но по сути отклонений различны. С другой стороны, пре-
досудительные связи между словами внешне не похожи на случаи употребле-
ния лишнего слова, но те и другие объединяет вольное обращение с норма-
ми фразообразования; одни не похожи на другие, но те и другие девиантны
в равной мере.
Оба нарушения, неразборчивость и избыточность, могут соединяться
в одной фразе, в одном слове: «Лежащий на столе карандаш поразил внимание
156
Пе тербург 2004. С . 59.
157
Пе тербург 2004. С . 186.
158
Пе тербург 2004. С . 364.
159
Не следуе т думать, что выражение возыметь желание автору не знакомо: «хитрая Лю-
бовь Алекс еевна..... возымела желание дирижировать вс тре чами.....» (Пе тербург 2004. С . 153).
75
Косноязычие как прием
Аполлона Аполлоновича»160
. Поразил внимание — незаконная связка, как «не
играет значения». Вместе с тем если уж карандаш поразил (а не привлек), то
человека, а не внимание: внимание — лишнее слово. Без него, по общеприня-
тым представлениям, фраза читалась бы лучше: карандаш поразил сенатора
(чем-то). Но для создания эффекта косноязычия лучше, чтобы карандаш по-
разил внимание.
Смысловой диссонанс
Безукоризненно правильная фраза производит порой впечатление,
что рассказчик заговаривается. Это потому, что она наполнена неудобо-
варимым смыслом: «Был еще один посетитель Софьи Петровны Лиху ти-
ной; офицер: Сергей Сергеевич Лиху тин; собственно говоря, это был ее
муж.....»
161
Это можно назвать смысловым косноязычием. Сообщение чи-
таешь с нарастающим недоумением: посетитель Лиху тиной — и тоже Ли-
хутин? Если не однофамилец, что в романе маловероятно, то кто бы это
мог быть? По отчествам двух Лихутиных понятно, что это не отец (тогда
она была бы Сергеевной) и не брат (тогда он был бы Петровичем). Муж?
Но: муж — посетитель? Посетитель — своего дома? Должно быть, какой-
нибудь кузен. И ту т рассеянный рассказчик, словно сообразив по ходу из-
ложения, о ком же т у т речь, вносит ясность: да, «собственно говоря», это
муж и есть. Заявление ясное — но смысл у него какой-то бредоподобный,
так не бывает. Или наш пу таник не ведает, что говорит — или умышленно
говорит парадоксами.
Та же рассредоточенность рассказчика ощущается, когда он говорит одно
и тут же несколько иное об утреннем состоянии героя: «Николай Аполлоно-
вич в этот день поднялся раньше, чем следует; кстати сказать, Николай Апол-
лонович и вовсе не спал эту ночь.....»
162
И здесь примирить одно с другим
затруднительно: как тому, кто «вовсе не спал», подняться «раньше чем следу-
ет»? Ложился, но не заснул? По описанию не похоже, что ложился.
Кстати говоря, в обоих примерах рассказчик, выступая с заявлениями,
неслыханными по своей абсурдности, предваряет их обыденно разговорны-
ми оборотами — «собственно говоря», «кстати сказать» — затасканными по-
чти до потери смысла и настраивающими читателя на столь же безобидно
обыденное продолжение. Разумеется, это лишь усиливает диссонанс. Поэто-
му-то, думается, непримиримый противник стереотипов Белый тут вдруг так
160
Петербург 2004. С . 12.
161
Петербург 2004. С . 63.
162
Петербург 2004. С . 108.
76
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
неразборчиво пускает их в ход: это не отступление, наоборот, стереотип в во-
пиюще нестандартном построении — это изощренный способ выразиться
нестереотипно.
Незначительное, казалось бы, сугубо техническое рассогласование слов
может создавать диссонанс между стоящими за ними понятиями, доходя-
щий до бессмыслицы: «что же есть квартира наших имперских сановников.....
квартира сановников есть, во-первых.....»
163
Грамматического несогласования
единственного числа (квартира) со множественным (сановников) ту т нет —
грамматика допускает, чтобы сановники жили все в одной квартире (коммуна
высших служащих); с ее точки зрения, квартира сановников подчиняется тем
же правилам, что квартира (ед. ч.), допустим, Аблеу ховых (мн. ч.) или молодо-
женов (мн. ч.). Но здравый смысл подсказывает, что так не бывает: «кварти-
ра сановников» — заведомый нонсенс. Напыщенное и невнятное бормотание
рассказчика о жилищных условиях сенатора Аблеухова после этого вылива-
ется в целый поток смыслового косноязычия. Об особых требованиях, строго
налагаемых высоким стат усом, доверительно сообщается: «Так вот: как санов-
ник..... он не мог не селиться в пространствах, имеющих три измерения.....»
164
Белый нарочито противопоставляет интонацию важности сообщения — его
запредельной банальности по существу : не только высший чиновник, но и са-
мого скромного положения муравей не может «не селиться в пространствах,
имеющих три измерения». Все физические тела находятся в трехмерном про-
странстве, и как раз в этом отношении сенатор ничем не может выделяться —
существует наравне с пылью и прахом. Не исключено, что это автор и хотел
подчеркну ть. Мысль свою он облекает в форму пространного и безукоризнен-
но бессодержательного рассуждения, которое начинается с пародийно над-
уманного парадокса о коммунальной квартире высших сановников и закан-
чивается торжественным трюизмом о жизни в трех измерениях.
Вариант скромной несовместимости — пары слов, не стыкующихся
по смыслу. Пример: «зияла дверь ресторанного входа.....»
165
Дверь не бездна,
чтобы зиять. Наоборот, дверь закрывает пробоину входа, которая могла бы
зиять, если б не дверь. С этой точки зрения, дверь — слово здесь лишнее.
Возможен диссонанс между смыслом и интонацией, скажем, о печальном
говорят весело — настроенческий диссонанс. Рассказчик посмеивается над
героем:
И едва он намылил веревку, как все его действия приняли прямо-таки фанта-
стический отпечаток; можно было сказать; никогда в своей жизни не проде-
лывал он столь оригинальных вещей.
163
Пе тербург 2004. С . 222.
164
Пе тербург 2004. С . 222.
165
Пе тербург 2004. С . 40.
77
Косноязычие как прием
.....
Но одна блестящая мысль осенила Сергея Сергеича: надо было все-таки вы-
брить свою волосатую шею.....
166
В других случаях смысловой диссонанс создается прямым конфликтом
логически несовместимых утверждений. Пример:
Аполлон Аполлонович был в известном смысле как Зевс: едва из его голо-
вы родилась вооруженная узелком Незнакомец-Паллада, как полезла отт уда
другая, такая же точно Паллада.
Палладою этою был сенаторский дом167
.
В каком смысле «такая же точно»? Сказанное означает идентичность, оз-
начает, что между человеком и домом нет разницы, ни малейшей.
Совмещение несовместимых смыслов может быть вариацией неправиль-
ного продолжения фразы. Достичь этого можно несколькими способами,
в частности, использованием логически несовместимых составляющих слож-
ного предложения. Пример: «если б я теперь не стоял за всем этим делом, то,
поверьте мне дружески: дело — в шляпе»168
. Первая половина фразы (если
б не я...) готовит продолжение прямо противоположное тому, что следует.
Конвенциональное продолжение: дело было бы плохо — а не в шляпе (хорошо,
то есть). Откровенное косноязычие персонажа передается в форме, казалось
бы, бессмыслицы. Но смысл в данном случае настолько очевиден, что чита-
тель скорее всего сам додумает за говорящего, что тот хочет сказать; читатель
может и не обратить внимания на неправильность построения — в силу все
той же очевидности и еще по одной причине. Реплика — часть самого зага-
дочного диалога в романе; из всех проблем восприятия, в которых там тонет
читатель, эта — наименьшая. И это несмотря на то, что здесь сразу две не-
совместимости. Концовка (дело в шляпе) перечеркивает запевку. Персонаж
хочет сказать, что гарантирует успех дела. Он это начинает делать с помощью
отрицания в сослагательном наклонении — а в концовке теряет и то, и дру-
гое. Начал если б не я, продолжай то было б все не то. А проще всего поме-
нять начало: Я этим занимаюсь, поэтому дело в шляпе. А самый экономный
способ нормализации — заменить «то» на многоточие, чтобы разделить вы-
сказывание как бы на два, которые тогда не обязательно согласовывать: Если
б не я... Поверьте, дело в шляпе. Вместо этого: Дело (было бы) в шляпе, если б
не я. Речь персонажа — образец бытового косноязычия в крайнем его смысле:
он говорит прямо противоположное тому, что хочет сказать.
166
Пе тербург 2004. С . 194. Вторая точка с запятой («можно было сказать;») каже тся опе-
чаткой или опиской. В издании 1922 года эт а часть предложения отс у тс твует (см. Пе тербург
1922.Ч.I.С.258).
167
Петербург 2004. С . 35.
168
Петербург 2004. С . 38.
78
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Смысловой диссонанс, разумеется, может подкрепляться другими прие-
мами, как в следующем примере, где он совмещается с чуть неточным синтак-
сисом и с упоминавшимися уже странными словосочетаниями. Весь набор,
впрочем, прикрывается таким построением фразы, при котором отклонения
не сразу заметны: «Чтоб оборвать свои мысли, Александр Иванович снова
стал изливать эти мысли в тускловатые речи.....»
169
Нелогично высказывать
мысли — чтоб эти же самые мысли оборвать. Кроме того, разве говорят:
«оборвать мысли»? Кроме того, изливают обычно душу, чувства, а не мысли.
Кроме того, мысли обычно излагаются — ну, пусть изливаются — в речах,
а не в (тускловатые) речи. Кроме того — сами тускловатые речи (см. выше
о цвете звука).
Впрочем, если не придираться к словам, тут может быть своя логика.
«Чтоб оборвать свои мысли» может означать желание избавиться от навяз-
чивых мыслей. Это бывает: чтоб успокоиться, человеку надо высказать то,
что не дает покоя — у этого даже есть название: выговориться. В таком случае
подозрение в смысловом косноязычии снимается — но тогда остается прямое
словесное косноязычие, ибо понять сказанное мудрено. В обоих вариантах
прочтения заложена бестолковость: или рассказчик не знает, что хочет ска-
зать — или не умеет.
Автор то ли имитирует какофонию — то ли создает полифонию бессвяз-
ности. Так или иначе, ловкое чередование парадоксов с трюизмами и игра
смыслами на грани бессмыслицы — лишнее свидетельство того, что косноя-
зычием Белый владел виртуозно.
Контрдиссонанс,
или косноязычие непоследовательное
Важный аспект косноязычия — непоследовательность речи. Белый места-
ми и саму непоследовательность делает непоследовательной: «переходя к те-
кущему делу: к далекому астральному путешествию, или сну (что заметим
мы — то же).....»
170
Фраза построена почти правильно и все же оставляет впе-
чатление немалой странности. Начнем с того, что перейти к текущему делу
проблематично — текущее значит, что оно уже делается. И это не главное.
Текущие дела подразумевают повседневную обыденность — но астральное
путешествие, да еще далекое, в рутину дня не вписывается: похоже на смы-
словой диссонанс. Да, но если это, как нам объясняют, просто сон со сно-
видениями, то вписывается — что, вроде, снимает диссонанс. Да, но выход
169
Пе тербург 2004. С . 89.
170
Пе тербург 2004. С . 235.
79
Косноязычие как прием
в астрал — дело мистическое; читатель вправе не поверить, что это то же, что
сон, ведь это неправда. Что же получается?
Сон вписывается в текущие дела, но астрал не вписывается. Но если ас-
трал тождествен сну, то и астрал вписывается. Но у тверждение это скорее
всего ложно, значит, не вписывается. Но точно ли оно ложно, мы не знаем.
Неясность сначала создается неувязкой между общим (текущее дело) и спе-
цифическим (астральное путешествие) определением занятия, затем усугу-
бляется ложной отменой неувязки, затем усугубляется сомнениями в ложно-
сти. Это тоже смысловой диссонанс, но многомерный, где одна нестыковка
сталкивается с другой. Словно рассказчик пребывает в трансе или полусне
(или в астрале?). Фраза — смесь косноязычного с невразумительным (что то
же) (или нет?).
Косноязычие комплексное
Нередко в одной фразе дружно живут сразу несколько странностей. Соб-
ственно, Белому достаточно нескольких слов для создания целого комплекса
странностей: гость «паркет попирал дырявой ботинкою»171
. Ботинка в жен-
ском роде в наше время воспринимается регулярным читателем как непра-
вильное слово или вычурность. Сотню лет назад такое употребление было
допустимым, но уже устаревшим и редким172
. Это сочетается с неожиданным
единственным числом; о человеке, по всем прочим признакам двуногом, го-
ворится так, будто у него одна нога. Или на второй ноге нет ботинки. И соче-
тается с еще более неожиданным диссонансом: «паркет попирал» — паркет
обычно не попирают, а попирают не паркет. Странный предмет, дырявая бо-
тинка, применяется для неслыханного действия, попрания паркета, причем
одной ногой. Впечатление складывается, что вторая ботинка не дырява, и ею
гость пользуется для того, чтобы стоять, а дырявою — чтоб попирать.
Богатая диссонансами фраза: «приложив к носу пенсне, он разглядывал
тень; Николай Аполлонович с любострастной жестокостью выпучил очи, все
глядел на ту тень; радость исказила черты его»173
. Сразу бросаются в глаза
(или в уши) две пары разнозвучных слов, словесных диссонансов, начиная
с «выпучил очи»: поэтическое «очи» противится сугубо прозаическому «вы-
пучил». Пучеокий красавец — не хуже лютой весны — соединение слов, кото-
рым неуютно в одной упряжке, они разрывают восприятие. Вторая странная
171
Петербург 2004. С . 72.
172
Слово изнача льно упот реблялось в женском роде, как во французском (la botine),
из которого пришло. В начале XX века некоторые литераторы придерживались с тарой нормы,
в их числе Бунин и Кузмин, но они уже тогда были в подавляемом меньшинстве.
173
Петербург 2004. С . 122.
80
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
парочка, уже нам знакомая (см. «Словесный диссонанс»), «радость исказила»,
несет похожее разнозвучие. Добавим теперь, что этот словесный диссонанс
несет еще и смысловую нагрузку. «Исказила» подсказывает, что радость Ни-
колая Аполлоновича светлым чувством не была, а была радостью злой. Этого
слова, по традиционным меркам, здесь не хватает, ибо именно оно, если его
добавить, делает фразу легко узнаваемой: Злая радость (злорадство) исказила
черты его. Такая нехватка сама по себе незаметна и выявляется лишь диссо-
нансом, который она создает.
Вернемся к началу фразы и присмотримся к «приложив к носу пенсне».
Это, строго говоря, не то же, что водрузить пенсне на переносицу. К носу,
если не говорить о компрессах, прикладывают (или подносят) предметы ско-
рее для того, чтобы их понюхать. А чтобы лучше видеть, пенсне прикладыва-
ют скорее к глазам. Николай Аполлонович либо хочет понюхать пенсне, либо
пользуется пенсне, чтобы нюхать, либо пользуется носом (и пенсне), чтобы
глядеть. Это не очень заметный, но серьезный смысловой диссонанс.
Далее: «с любострастной жестокостью». Предаваться любострастию же-
стокому — понятно: это Маркиз де Сад, оргазм, достигаемый причинением
боли товарищам по любовным утехам. А вот любострастная жестокость —
не совсем понятно. Что это — жестокость с признаками чувственного влече-
ния? Ясного образа не складывается. Да и при чем тут жестокость? Она тут
относится к выпучиванию глаз — в этом нет смысла: сколько ни пучь глаза,
никому боли не причинишь (разве что себе), а без боли нет жестокости.
Все эти диссонансы не делают фразу ни бессмысленной, ни без-образ-
ной, но они затрудняют восприятие и делают фразу незаурядной по ее
неудобочитаемости.
Другой пример совмещения приемов: «На покрытых одеялишком коз-
лах жестом руки попросил посетителя он усесться у столика; сам же стал он
в дверях.....»
174
На общепринятом языке это читалось бы примерно так: Же-
стом он попросил посетителя сесть у столика на козлы, покрытые одеялиш-
ком. Но у реальной фразы несколько особенностей, которые в разной мере
затрудняют восприятие. «Жестом» идет после «покрытых», причем в том
самом падеже, который нужен для их согласования; это создает небольшой
потенциал ложной связи: покрытых жестом. Но «одеялишком» между ними
обозначает правильную связь — две версии идут друг за другом, да еще с коз-
лами, спорят между собой и воспринимаются не без труда. Такой порядок
слов служит еще одному затруднению, более серьезному: «жест», обращен-
ный к посетителю, находится между козлами, местом, на которое ему пред-
лагают сесть — и столиком, местом, у которого надо сесть. Слово жест их
разделяет и превращает как бы в два не связанных между собой места: козлы
174
Пе тербург 2004. С . 295.
81
Косноязычие как прием
и столик. Если бы предложение начиналось с жеста, было бы сразу ясно: сесть
на козлы у столика. Но благодаря инверсии может показаться, что сесть пред-
лагается, с одной стороны, на козлах — с другой, у столика. Разобраться мож-
но, но не сразу. Далее, слово он стоит уж очень далеко от начала предложения,
а затем повторяется в конце фразы, где оно вообще не нужно: «сам же стал
он в дверях» — пример явно лишнего слова, и вновь в необычном порядке.
Как будто рассказчик впопыхах об этом местоимении забыл, потом спохва-
тился и влепил его куда попало, а потом на всякий случай вставил наугад еще
раз. Слово усесться в сочетании с «попросил посетителя» создает словесный
диссонанс — обычно посетителя просят сесть или присесть, а не усесться.
И усесться предполагает основательность усаживания и долгосрочность бу-
дущего сидения, что не всегда включается в приглашение сесть (здесь, в при-
глашение Шишнарфнэ, определенно не включается). Все вместе, странный
порядок неожиданных и избыточных слов в странных сочетаниях, создает
ощутимо — но не чересчур — нескладную фразу и производит средне стран-
ное впечатление.
Более сложный пример необщепринятого сочетания слов: «подъезд-
ная дверь за ним распахнулась; паршивенький господинчик, только что пе-
ред тем открывший Аполлону Аполлоновичу правдивую, но прискорбную
истину, показался на улице; он, на нос надвинувши котелок, затрусил прочь
налево»175
. «Подъездная дверь» — з амена-перевертыш двери подъезда. А по-
скольку других дверей в эпизоде нет, достаточно было ее назвать дверью без
всяких лишних слов. Кстати, то, что жители других городов называют подъе-
здом, у питерцев чаще называется парадным, или, что то же, парадной (одно
из отличий от речи москвича, о которых вам охотно и в наши дни расскажут
в Питере, но далеко не все знают в Москве). Далее о злосчастной двери сооб-
щается, что она «за ним распахнулась»: за ним — захлопывается; распахивать-
ся должна — перед ним; может распахнуться и позади него, но никак не за
ним. Это лишь начало гирлянды изумительных диссонансов. Паршивень-
кий — странненькое уменьшительное; господинчик — тоже странноватое;
паршивенький господинчик — карикатурное наименование паршивого го-
сподина; паршивый господин — диссонанс презрительного с уважительным.
«Только что перед тем» — нагромождение: или «только что» (за миг до) — или
«перед тем» (может, секунду назад — может, час — может, больше). К тому же
«только что» не подходит по смыслу, ибо сообщение сенатору господинчик
делал не только что, а более пятнадцати минут назад. «Открывший Аполло-
ну Аполлоновичу правдивую, но прискорбную истину» — тут и тавтология
(правдивую истину), и ее разбавление разделяющими словами, и ее разно-
коренная ненарочитость, и лишние слова (достаточно сказать: открывший
175
Петербург 2004. С . 186.
82
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
прискорбную истину), и подозрение нехватки слов (открывший ему глаза
на?), и перевернутый порядок определений (обычно: прискорбную, но не вы-
зывающую сомнений), и, наконец, слово «правдивую» невозможно увязать
с другими словами, можно только вычеркнуть. «Открывший истину» мож-
но заменить другим выражением, но не видно, какое могло бы быть совме-
стимо с правдивостью. Правдивые факты — так не говорят. Правдивую тай-
ну — тем более. Открывший правдивое положение вещей — тоже нехорошо.
Не говоря уже о правдивой правде. Что если переставить слова? Перевертыш
(правдивая истина) тогда вернется к привычной форме (истинная правда),
но фразу это не вернет в лоно праведного фразообразования: открывший
истинную, но прискорбную правду — тоже ерничество... Продолжим, однако.
«Показался на улице» — так не говорят о знакомом человеке, только что у вас
на глазах вышедшем из подъезда (называется: вышел на улицу); так говорят
о незнакомце, неведомо откуда попавшем в поле зрения наблюдателя. «Он,
на нос надвинувши котелок» — это надо умудриться — надвинуть котелок
на нос (не на лоб, например), да так и дороги не разглядишь. Наконец: «затру-
сил прочь налево». Налево — противоестественное уточнение; оно не просто
плохо вяжется с «прочь», но отменяет его, делает вопиюще излишним. Эти
слова не хотят быть вместе, не хотят стоять рядом, требуют хотя бы запятой
между ними. Редко встретишь пару более нелепую, отпущенную добрым рас-
сказчиком на все четыре стороны на юг.
В трех строчках столько странностей, что нужно полторы страницы
только для того, чтобы их — да и то не все — кратко представить. Во всей
фразе лишь два слова прямо не участвуют в игре косноязычия: Аполлон
и Аполлонович.
Почти столько же трудов ушло бы на то, чтобы показать все странности
в заключительной части сбивчивого рассказа о несостоявшейся близости:
Но когда однажды она, защищая греческое искусство, предложила составить
кружок для целомудренных обнажений, Николай Аполлонович не выдер-
жал: вся многодневная его безысходная страсть бросилась в голову (Николай
Аполлонович в борьбе ее уронил на софу)..... Но Софья Петровна мучительно
укусила до крови губ ее искавшие губы.....
176
Начиная с «многодневная», сплошь идет густое, сочное, роскошное косно-
язычие: многодневная страсть — бросилась в голову — Николай эту страсть
уронил на софу — Софья в мучениях укусила его до крови губ... Такие фразы
создают эффект другого языка — не совсем того же, что наш.
В совместном действии многих приемов — заметная особенность кух-
ни косноязычия Белого. Чаще всего он пользуется не одним, потом другим
176
Пе тербург 2004. С . 66−67.
83
Не только косноязычие, не только художественное
приемом, а сразу несколькими, так, что действие одного усиливается дейст-
вием другого. Скажем, инверсия сама по себе редко создает эффект косноя-
зычия, но часто участвует в его создании в союзе с другими приемами. Са-
модельные образования, конечно, всегда необычны, но и они сами по себе
производят эффекты ограниченные. Они, кстати, нередко встречаются и в
аналитических трудах Белого, но там в большинстве случаев не имеют отно-
шения к косноязычию. В книге о Гоголе периодически прорываются личные
стилистические пристрастия автора — например, к уменьшительным и даже
к тому же определению слов как невзрачных: «мелодия рвется системою лейт-
мотивчиков и испаряется в туман невзрачных словечек.....»
177
Словесный дис-
сонанс налицо, но он не подкрепляется другими приемами, синтаксис тради-
ционный, заметного косноязычия не создается.
Взаимодействие приемов многократно усиливает их совместный эффект.
Многие из них едва заметны, но вместе они производят действие очень ощу-
тимое. Действие похоже не на сложение, а скорее на умножение. Умелое соче-
тание приемов с приемами создает косноязычие самое убедительное.
не тОлькО кОснОязычИе, не тОлькО худОжественнОе
When a proposition can be taken in two senses...
the respondent may reply to which of the two he
pleases, or finds most convenient for him.
Laurence Sterne178
Приемы двойного назначения
Мы уже отмечали создание эффектов, не ограничивающихся косноязы-
чием. Чаще всего одного из двух: или усиление образа, или многозначность
(чаще всего двойственность). В первом случае фраза работает еще и на задачу
выпятить что-то, будь то образ неприличия, обезличенности, одушевленно-
сти или чего-то еще.
Художественное косноязычие составляет основу языка «Петербурга» —
в этом его общее назначение. Одновременно этот язык может в ряде случа-
ев — не во всех — служить созданию нужных автору спецэффектов. Одна
фраза может служить и общему делу косноязычия, и специфической цели
создания определенного образа. Два дела слиты воедино: образы неотделимы
177
Мас терство Гоголя. С . 12.
178
Sterne, The Life and Opinions of Tristram Shandy, Gentleman. Р. 124.
84
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
от техники письма. На другом художественном языке образы были бы други-
ми (хотя могли бы охватываться теми же общими категориями — например,
обезличенности). Автор создает косноязычие как некую общую интонацию
повествования — косноязычие со своей стороны становится языковым ма-
териалом для создания необычных образов. Среди последних заметны обез-
личенность людей и одушевленность вещей. Эти два мотива представляют
важную общую тенденцию «Петербурга» — умалять индивидуальность лю-
дей и наделять индивидуальностью вещи.
В праздничный день во дворце «стояла златогрудая кучечка»179
, то есть
группа сановников при полном параде. Сначала они называются златогру-
дыми старичками (грудь у каждого в орденах и лентах), что выглядит естест-
венно, но, сойдясь вместе, они образуют странноватую «златогрудую кучеч-
ку». Можно подумать, странность возникает оттого, что ку чечка наделяется
свойствами, которыми она не может обладать: у кучечки не бывает груди, она
не может стоять и не может носить на несуществующей груди ордена и лен-
ты. Но язык не во всем следует логике физического мира. Строго логически
группа тоже не может стоять (у нее как таковой нет ног), а компания не может
сидеть. И тем не менее группы стоят, компании сидят, кучки галдят — ни-
кому и в голову не приходит соотносить это с буквальным значением слов.
Столь же привычно: веселое сборище, молчаливая процессия, пестрая толпа.
Но есть прилагательные, которые не принято употреблять в подобных вы-
ражениях. В данном случае ощущается несоответствие индивидуальной ха-
рактеристики златогрудая коллективистской кучечке. Принято: полногрудая
дама, чернобровая красавица, стройная девушка. Не принято: полногрудая
группа, чернобровая компания, стройное собрание. Вместо кучечка златог-
рудых Белый предпочитает словесную нестрогость «златогрудая кучечка»,
которая сваливает участников торжества в одну кучу. Неточность, однако,
точно работает на художественный образ: передает впечатление кучности
торжественного коллективного действия, в котором тонет индивидуальное.
«Златогрудая кучечка» создает сразу два эффекта: шершавит фразу и хоронит
лица в общем, как любит выражаться автор, «лицевом пятне».
Обезличиванию подвергаются не только люди. В прологе рассказчик го-
ворит о нестоличных городах: «Прочие русские города представляют собой
деревянную кучу домишек». Вскоре выясняется, что сенатор о тех городах
того же мнения: «иные все города представляют собой деревянную кучу
домишек.....»
180
В таком выражении — «деревянная куча домишек» — нет,
казалось бы, ничего неправильного, а есть то, что называют художествен-
ным. Речь не о неправильном, а о нестрогом, в данном случае настолько
179
Пе тербург 2004. С . 110.
180
Пе тербург 2004. С . 9, 20.
85
Не только косноязычие, не только художественное
мало странном, что может не привлечь осознанного внимания, но доста-
точно странном, чтобы все-таки воздействовать на восприятие. Дома ведь
не лежат буквально в одной куче. И автор не говорит «куча деревянных»,
что было бы ближе к действительности — он чуть подправляет восприятие
выражением «деревянная куча». И относится оно — важная деталь, которая
может остаться незамеченной — не только к домам, но и к городам, ко всему
их множеству. Дословно это означает, что в одну-единственную кучу свале-
ны не только домишки, но и города: все русские города — в общей куче. Это
опять-таки не точно, но метко, так как усиливает образ несуразности и ник-
чемности этих прочих городов: не просто в них приземленность и скучен-
ность, а они суть одна сплошная дровяная свалка. Небрежность в выражени-
ях подчеркивает пренебрежение к предмету. Фраза создает малозаметными
средствами легчайшее косноязычие, слитое с безжалостным обезличиванием
домишек-городишек.
Куча (кучка, кучечка) периодически повторяется в различных текстах Бе-
лого; это одно из заметных слов в словаре автора. В «Петербурге» в несколь-
ких случаях это слово, казалось бы, напрашивается, но не употребляется —
там, где образ кучности создается с помощью других слов.
По образному эффекту «деревянная куча» и «златогрудая кучка» близки
обрезанной, лишенной подлежащего фразе (см. главку «Другая нехватка: ни-
чего личного»). Оба приема обезличивают, только один сваливает в кучу объ-
екты, а другой сводит к минимуму связь действия с человеком.
Остановимся теперь на одушевлении объектов и примерах усиления со-
ответствующих образов. Совсем незначительное видоизменение разговорно-
го выражения может совершенно преобразить его. Вместо по спине побежали
мурашки Белый говорит: по позвоночнику пробежала мурашка. Средствами
самыми экономными он новый образ создает. «Мурашка» звучит как живое
существо. Вместо по спине он говорит «по позвоночнику»: спина — общая
область, позвоночник — конкретная дорога. И вместо побежали — «пробе-
жала». Вместо, то есть, бесцельных шараханий туда-сюда по всей обширной
области — осмысленный пробег по определенному маршруту. Идиоматиче-
ское выражение, смысл которого не составляется из смысла входящих в него
слов, Белый демонтирует — предлагает прочесть по словам, как обычное
предложение, и найти сумму обычных значений. В результате он создает но-
вый смысл слова и новый облик мурашки. Неотчетливость смысла и недори-
сованность образа не мешают ей стать живой. Если бы она нам на прощание
хвостиком махнула, мы бы восприняли это как жест естественный (и пома-
хали б в ответ). Безликие кучки и серые толпы в сочетании с унылой осенью,
правильной геометрией проспектов и тяжеловесной архитектурой придают
86
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
столице империи оттенок мертвенности — зато она населена необычными
существами, оживляющими постылое однообразие.
Множественное число тоже может работать на эффект оживления.
В «Мастерстве Гоголя» Белый приводит пример «скопления существитель-
ных» из «Невского проспекта»: «ночь, чреватая “флюсами, насморками, лихо-
радками, жабами”». Перечисление болезней, которыми у Гоголя чревата ночь,
наглядно соотносится с перечислением болезней, которыми у Белого чрева-
та сырость: «вместе с тонкою пылью дождя инфлуэнцы и гриппы заползали
под приподнятый воротник.....»
181
Отдаленно похоже на подражание, но Бе-
лый не был бы Белым, если б не довел прием до крайности совершенства.
Усовершенствует учителя он здесь не тем, что создает, как в других случаях,
ряд более длинный, а как раз напротив. Существительных у него здесь вдвое
меньше, чем у Гоголя, всего два, причем у них одно значение, так что болез-
ней — всего одна. Говоря о ней, Белый пользуется синонимами, и каждым
во множественном числе — и тем создает ощущение множественности болез-
ней («инфлуэнцы и гриппы»), хотя называет одну.
Он употребляет слова с вызывающей неточностью, чем создает косноя-
зычие — и одновременно теми же словами создает невиданный образ. Это
пример одушевления с помощью необычного множественного числа, подкре-
пленного точно подобранным глаголом («заползали»), как бы приводящим
«их» в действие, причем действие преднамеренное. О гриппе и инфлуэнце
так говорится, будто это разные болезни, и каждая состоит из множества
действующих сил, и каждая сила, как опытный диверсант, «заползает». Как
будто наступают целые полчища целеустремленных врагов (в духе этого по-
вествования было бы сказать: два полчища — полчище гриппов и полчище
инфлуэнций). При этом предприимчивые болезни во множественных числах
заползают безликой жертве «под воротник», в числе единственном (хотя речь
о множестве людей) — должно быть, воротник носит человеческая много-
ножка. Автор рисует то, что неправдоподобно — и в то же время несомненно:
люди могут не иметь лица, а вещи способны проявлять характер.
В «Крещеном китайце» есть изумительное местечко:
я вышел тихонько в гостиную: кресла стояли во мраке; и в креслах сидела:
компания мраков, — и передразнивала т ут сидевших гостей; и такие же мра-
ки взирали в оконные стекла тяжелыми взорами; мраки стояли под легкими
шторами; мраки стояли шпалерой: —
— немых кавалеров —
— надев свои фраки182
.
181
Мас терс тво Гоголя. С . 286; Пе тербург 2004. С . 18−19.
182
Котик..... С . 222.
87
Не только косноязычие, не только художественное
Начинается обыденно: кресла во мраке. Но тут же переворот: мраки
в креслах. В общем мраке стоят кресла, в креслах сидят мраки индивидуаль-
ные, мраков вырисовывается много — и они оживают. Здесь множественное
число — не озорство, а неизбежность — главное средство вдохновения жиз-
ни в мраки. Чему весьма помогает форма: устойчивый ритм к концу оживля-
ется игривыми рифмами.
Игры с непризнанными множественными и единственными числами (на-
ряду с другими играми) не только добавляют странности вообще, но служат
еще и специфическому остраннению (так, с двойным н, писал это слово Бе-
лый, словно желая подчеркнуть, больше, чем Шкловский, придание вещам
странности) — распознанию в участниках повествования не признаваемых
за ними свойств. Людей (не всех) он лишает лица и души — отрицает повсе-
местно распространенное поверье, что люди одушевленны и неповторимы.
Неодушевленные предметы (листья, параграфы, памятники) и даже пред-
меты несуществующие, вроде мурашек, наделяет волей, характером и спо-
собностью действовать — отрицает другое повсеместно распространенное
представление.
«Остраннение» достигается разными способами и заключается не только
в обезличивании или одушевлении. Девиантные единственные и множест-
венные числа в разных случаях служат созданию разных эффектов.
В «Петербурге» может выскочить единственное число само по себе вполне
законное, заурядное даже, но, например, неожиданно наделенное несвойст-
венной ему собирательной функцией. Так случается в знакомой уже нам гряз-
ненькой ресторанной передней, «набитой туго»: разных цветов «польтами»,
разных форм шапками «и всевозможной калошей»183
. Привлекает внимание
хитрая комбинация чисел: над оставленной на полу калошей, формально
единственной, развесились польта, в ненормативном числе множественном.
Такие отклонения придают речи очень ощутимую кочковатость — эффект
косноязычия. К этому добавляется спецэффект, в данном случае не из обла-
сти оживления предметов: единственное число не добавляет тут калоше ин-
дивидуальности, наоборот. Но не в том дело, основной эффект тут в иной
плоскости — т ут словесная цепочка усиливает образ хаоса в передней. Фра-
за туго набита нагромождениями растрепанных и торчащих во все стороны
простецких выражений — это подчеркивает нагромождения в передней,
туго, как чемодан, набитой простецкими одеждами и коллективной калошей
посетителей, которые сами называют пальто польтами184
.
183
Петербург 2004. С . 29.
184
Эйхенбаум заме чае т о языке «Москвы» Белого: «проза эт а, насыщенная новообразова-
ниями и вс евозможной словесной игрой.....» (Эйхенб аум, О литерат у ре. С . 426). Если б вмес то
88
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Наконец, совсем уже обычные единственные числа в самом обычном зна-
чении могут употребляться в необычном описании действия. Белый, как мы
уже видели, любит о парных предметах говорить как об одиночных: гость
попирает паркет ботинкою, а не ботинками; сенатор снимает перчатку, а не
перчатки; и размахивает ручкой, а не руками — словно у персонажа одна
нога, одна рука, одна перчатка. Эта непарность в описании парного создает
асимметрию фразы, которая допускает (не гарантирует) асимметрию изо-
бражаемого. В виде исключения автор на нее указывает: в разгар объяснения
грозный Лихутин предстает перед Николаем Аполлоновичем «с высоко взле-
тевшею бровью (одной только бровью)»185
. Это делает асимметрию картины
уже не предполагаемой, а воплощенной.
Вообще же Белый без всяких, как правило, пояснений строит фразу во-
преки ожиданию симметрии. Это служит эффекту нечеткости. Говорится
об одном из парных предметов — значит ли это, что второй отсутствует или
бездействует? Читателю остается гадать. Если говорится, что персонаж сту-
пает ногой, мы вправе предположить, что при ходьбе действует и вторая нога.
С рукой или перчаткой сложнее. Непарное обозначение парного создает эф-
фект легкого косноязычия и одновременно подрывает однозначность и ми-
метичность изображения.
В видоизмененном виде асимметрия фразы создает описание того, что
физически невозможно — благодаря чему становится возможным проясне-
ние картины: «с подъезда насмешливо полагают лапу на серую гранитную
лапу два меланхолических льва.....»
186
Одну лапу два льва полагать на другую
лапу не могут, разве что в фантазии, которая представляется антиэстетиче-
ской: львы срослись, и у них общая передняя лапа и общая задняя, и они,
гранитные, полагают заднюю на переднюю. По законам нашего мира, лапу
на лапу может положить только один лев; собственно, лев любит разлечься
и сложить передние лапы крест-накрест. Иное рассказчик, думается, не мог
иметь в виду. А говорит не совсем то — симптом косноязычия. Одновре-
менно создается эффект затруднения восприятия: понять описание можно,
но трудно, требует усилия и терпения.
Противоположного толка игра — избыточные уточнения, среди проче-
го, в виде указаний на парность частей тела. Так, у сенатора — вопреки всем
ожиданиям — два уха; у разночинца пара усиков187
. Эти лишние — информа-
«насыщенная» он сказал «набитая т уго», перекличка с «польтами и всемозможной ка лошей»
была бы нарочитой.
185
Пе тербург 2004. С . 370.
186
Пе тербург 2004. С . 47. На с. 48 модифицированный повтор: «с подъезда насмешливо
полагают лап у на лапу два меланхолических льва с гладкими гранитными гривами».
187
См. Пе тербург 2004. С . 232, 29.
89
Не только косноязычие, не только художественное
ционно — слова, как в тавтологиях, помогают привлечь внимание к деталям
портрета: ушам, усам, губам.
Тавтологии, как отмечалось, по большей части служат общему делу кос-
ноязычия, но иногда также и какому-то специальному («нижние кальсоны»;
«прохожий пешеход»). В виде исключения тавтология служит службу, самой
своей девиантностью (тавтологичностью) привлекая внимание к наруше-
нию порядка, чтобы подчеркнуть обстоятельства, усугубить впечатление,
как в описании «крутящегося сознания Александра Ивановича», которому
отказывает рассудок: «Тщетно тщился он вспомнить.....» — аномалия фра-
зы созвучна ненормальному состоянию героя (до помешательства: «силился
тщетно», без тавтологии). То же, причем с той же тавтологией, относимо к со-
стоянию главного героя по прочтении письма ужасного содержания: «Созна-
ние Николая Аполлоновича тщетно тщилось светить.....»
188
В голове у него
заклинивает, и тавтология это подчеркивает.
Во всех подобных случаях автор создает интонацию косноязычия и с по-
мощью этой самой интонации оттеняет нужные ему стороны образа.
Второй основной вариант двойного эффекта — создание косноязычия
и одновременно полисемии. Многозначность создается и общим построени-
ем произведения, и его языком. У Белого, наверно, в равной примерно мере
тем и другим. Фраза его сочится многозначием. Даже одно слово он умеет
сделать многоликим. Работа Витгенштейна именно потому кажется важной
для понимания прозы Белого, что Витгенштейн занимается словесной игрой
и многозначностью. Фраза Белого — воплощение того и другого.
Среди разнообразных вариантов многозначности есть особая категория.
Некоторые фразы служат иллюстрациями манеры Белого говорить сразу
несколько вещей, нередко несовместимых между собой, и при этом часто
не отдавать ясного предпочтения ни одной из них. Это особая игра — писать
многозначное и не поддающееся полному прояснению. Белый в нее играет
при построении не только фразы, но и более общих связей произведения,
и даже самой общей системы координат, включая время, пространство и при-
роду действующих лиц (тени — люди). Часто ни одно из возможных значений
не является привилегированным, они не делятся на первичные и вторичные,
основные и теневые. Одно может исключать другое, но иногда невозможно
сказать, что одно истинно, а другое ложно.
Кроме двух основных способов создания двойного эффекта, в «Петербур-
ге» встречаются другие. Среди них диссонанс, контрабандой доставляющий
сообщение о том, какие заведены порядки в мире «Петербурга». Например,
188
Пе тербург 2004. С . 309, 255, 183.
90
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
вот так: «успокоили лишь ответы Александра Ивановича: ответы были
бессвязны»189
. Грамматика в полном порядке, фраза проста и изящна, значе-
ние ясно, да и, с точки зрения сенатора, его реакция на бессвязность ответов
вполне логична: внятные ответы обладателя напугавших его глаз могли его
насторожить. И все же построение фразы настолько неожиданно, что за-
ставит читателя и усмехнуться, и в очередной раз притормозить. Последнее
слово в цитате объясняет первое — но с ним не вяжется: негативная харак-
теристика ответов — «бессвязны» — объясняет позитивное их воздействие
на сенатора — «успокоили». Это диссонанс, нагруженный смыслом и прибли-
жающийся к парадоксу. Традиционно хорошее лепится к хорошему, плохое
к плохому, а плюс с минусом не танцуют. Здесь же минус объясняет плюс.
Это создает диссонанс, но не только. Фраза несет еще одну нагрузку — со-
держит непрямое попу тное сообщение (спрятанное в сообщении на другую
тему) о системе ценностей сенатора, и, возможно, всего «Петербурга»: у них
там, оказывается, бессвязность в почете — люди приятно (а не неприятно)
удивляют людей своей бестолковостью. Такое употребление слова не меняет
его значения, но меняет оценку его значения: бессвязность — не недостаток,
а достоинство. Построение фразы обращает минус в плюс.
Приемы тройного назначения
Белый в некоторых случаях создает косноязычие и одновременно особые
оттенки образов. В некоторых других случаях создает эффекты косноязычия
и одновременно раздвоенности, растроенности, множественности значений.
И есть случаи — нельзя сказать, что многое множество — когда в одной фразе
совмещается и первое, и второе, и третье: и косноязычие, и усиление обра-
за, и многозначность. Многозначность у Белого легко становится аспектом
и образности, и косноязычия.
Приемы тройного назначения редки, потому что усиление образа лишь
при особых обстоятельствах можно совместить с многозначностью — эти два
эффекта склонны конфликтовать друг с другом. Многозначность — не по-
вышение четкости изображения, а его размывание; не цельность, а раздро-
бленность. Усиление же образа подразумевает сосредоточенность на чем-то
одном. Первая имеет тенденцию понижать, второе — повышать резкость
изображения.
Воспроизведем еще раз сообщение об обнаружении трупа Липпанченко:
«Когда утром вошли, то Липпанченки уже не было, а была — лужа крови;
был — труп; и была тут фигурка мужчины — с усмехнувшимся белым лицом,
189
Пе тербург 2004. С . 94.
91
Не только косноязычие, не только художественное
вне себя; у нее были усики.....»
190
Уже отмечалось, что такое построение фразы
делает ее косноязычной и в то же время максимально обезличенной. И в то
же время, с третьей стороны (как иногда выражается рассказчик Набокова,
«on the third hand»), о смерти Липпанченко говорится неоднозначно. Фраза
не содержит прямого сообщения об убийстве Липпанченко, хотя из нее это
следует. Прямо говорится о трупе, крови и отсутствии Липпанченко. Допод-
линно ли он прекратил свое существование? Вроде, да, но вместе с тем кое-
что говорится так, как будто автор хочет в том заронить сомнение. Что его
«уже не было», когда в его дом вошли, предполагает, что его не было дома,
но он был где-то еще. Продолжение фразы, в общем, это опровергает, но да-
леко не все проясняет. Идет ли тут речь о том, что он ушел, оставив после
себя свою физическую оболочку? Раздвоился ли он на мертвое тело и живую
душу? Куда направилась его душа? Была ли у него душа? Ответов в тексте
нет. Следует полагать, его убили. Вместе с тем можно предполагать, что дело
не так просто, как думают материалисты. Фраза оставляет впечатление, пусть
смутное до крайности, что какое-то его внутреннее Я — куда-то оно направи-
лось, где-то в какой-то форме существует.
Прямое сообщение может быть ясным, но отступать на второй план перед
косвенным: «Аполлон Аполлонович протянул Николаю Аполлоновичу свои
пухлые губы; к этим пухлым губам Николай Аполлонович прижал две губы;
губы друг друга коснулись; и два пальца тряхнула обычно потеющая рука»191
.
Главное не то, что отец с сыном поцеловались, а как. Фраза т уго набита
презанятнейшим косноязычием. Начало вызывает ожидание привычных
жестов приветствия — с которым продолжение резко диссонирует: отец
сыну «протянул..... (ждем: руку) свои пухлые (поправляемся: руки) губы».
Протянул — губы?! Как хобот, что ли? В ответном движении сына умиляет
нежданная деталь: прижал две губы — не одну и не три, а ровно две. За не-
нужным уточнением следует избыточное описание действия: если губы
прижались к губам, то уже коснулись. Одновременно это смысловой дис-
сонанс: губы друг друга коснулись — отсылает скорее к двум губам сына,
хотя смысл в том, что отца и сына губы коснулись. Заключительная часть
предложения строится как подведение итога сказанному — «и два пальца
тряхнула обычно потеющая рука» — а по существу не имеет к ранее ска-
занному прямого отношения. Выглядит как завершение описания протя-
гивания рук, а завершает описание протягивания губ — вдруг уведомляя
нас, что и руки, оказывается, тоже участвовали в процедуре. Таков первый
эффект — косноязычия.
190
Петербург 2004. С . 386.
191
Петербург 2004. С . 117, 117.
92
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Второй — «остраннение», крайнее, по Белому. Такое, что многократно
усиливает картину бездушности описываемой процедуры и стоящего за ней
отчуждения между отцом и сыном (усиление образа отчуждения). Еще один
эффект — многозначность сказанного. Одна двойственность в том, что встре-
чаются люди родные — и в то же время чужие; они совершают обряд, сим-
волизирующий близость — но так его совершают, словно совсем друг другу
не близки. Другая двойственность в том, что люди предстают не совсем людь-
ми; действия их, особенно протянутые губы, до того нечеловечны, а описа-
ние их настолько механистично и отстраненно (и остраненно, конечно), что
наводит на мысль об инопланетянах (что в конечном анализе наполовину
подтверждается). Это одно из свидетельств многоликости обоих Аполлоно-
вичей — и способ усиления образа, на этот раз образа той же противоре-
чивой многоликости. Фраза, таким образом, создает усиление одновременно
двух образов — отчуждения и раздвоения. Итого создает пять эффектов: кос-
ноязычие, остранение, многозначность (многомерность изображения) и уси-
ление двух образов (и отчуждения, и раздвоенности каждого).
В поле зрения рассказчика попадает посиживающий в ресторанчике
и праздно, на первый взгляд, потеющий муж: «Там вдали посиживал праздно
потеющий муж..... в смазных сапогах поверх серых солдатского цвета шта-
нов. Праздно потеющий муж опрокидывал рюмочки; праздно потеющий
муж подзывал вихрастого полового.....»
192
Первый из трех обсуждаемых эф-
фектов проявляется в создании насыщенного комплексного косноязычия.
Очевиден диссонанс: «праздно потеющий», то есть потеющий от нечего де-
лать, непонятно зачем — своеобразное проявление праздности. Но потение
ли является тут праздным? Опытный читатель заметит, что — с учетом при-
страстия Белого к инверсиям — возможно прочтение иное: «праздно» может
относиться к другим действиям мужа. Если мысленно соединить «праздно»
не с «потеющий», а с соответствующим глаголом, получится: потеющий муж
посиживал праздно, потеющий муж праздно опрокидывал рюмочки, потею-
щий муж праздно подзывал полового.
Оба прочтения одинаково правомерны, и второе ближе к здравому смы-
слу. Правда, на следующей странице склонный к праздным действиям пер-
сонаж появляется в контексте, который вроде разрешает загадку: «Праздно
потеющий бородач весело подмигнул»193
.
Слово весело выступает против
второй версии: праздно весело подмигнул — похоже на перебор. Не забудем,
однако, что Белому написать лишнее слово ничего не стоит, и если получится
не совсем нормально, то тем лучше. Кроме того, нет гарантии единообразия;
192
Пе тербург 2004. С . 30.
193
Пе тербург 2004. С . 31.
93
Не только косноязычие, не только художественное
на одной странице автор мог иметь в виду, что муж посиживал праздно, а на
другой — что праздно потел.
Далее: «в смазных сапогах поверх серых солдатского цвета штанов». Са-
поги «поверх штанов» не носят, говорить принято, наоборот, о штанах, что
это их носят — или поверх сапог, или, как в данном случае, заправленными
в сапоги.
Не все ладно и со штанами. Они названы серыми — и одновременно солдат-
ского цвета. Такое возможно лишь при условии, что солдатский цвет тождест-
вен серому. Но если они тождественны, зачем два названия одного и того же?
Если же не тождественны, то какого же все-таки цвета те штаны? Двух цве-
тов? Цвет назван дважды — и потому по-настоящему не назван. Или имеется
в виду серый — солдатского оттенка? А может, солдатского покроя? Простая
на вид фраза оказывается запутанной и не поддающейся распу тыванию.
Далее: «посиживал». Это не о том, что в данном питейном заведении он
иногда бывает, посиживает, а о том, что вот сейчас сидит. Простой писатель
бы сказал: сидел. У Белого глагол, который подразумевает прерывность дей-
ствия, используется в описании действия, которое не прерывается — способ
действия выступает против смысла фразы в целом. Посматривал — периоди-
чески смотрел. Похаживал — время от времени ходил. Посиживал — пери-
одически сидел. Подходит прерывно сидящему в тюрьме: сядет — выйдет —
снова сядет — снова выйдет... Словом, посиживает. А как может посиживать
тот, кто сел и сидит? Он то сидит, то... что? Стоит? Вроде, нет. Вскакивает?
Выходит на улицу? Тоже нет. В этом эпизоде процесс сидения ни с чем не че-
редуется, разве что с сидением же. Смысл обычного слова подвергается нео-
бычной коррекции: персонаж то сидит, то сидит — посиживает. А читатель,
как водится, почитывает — и то дивится, то диву дается.
Между делом упоминается, где именно он посиживал: «там вдали». Это
о муже, который разговаривает с нашим героем, то есть находится в пределах
слышимости, может, за соседним столиком. Это неявный смысловой диссо-
нанс; явным было бы: там вдали, за соседним столиком.
Описание праздно то ли потеющего, то ли посиживающего производит
многогранное косноязычие, но тем не ограничивается. Значение раздваи-
вается сразу в нескольких измерениях (второй эффект — полисемии), и это
косноязычное многозначие усиливает образ (эффект третий) невразумитель-
ного, подозрительного типа, который сам раздваивается — это «сыщик», вы-
дающий себя за косноязычного кучера, ответственный наблюдатель охран-
ного отделения, притворяющийся безответственным любителем рюмочки.
Раздвоенность выражается и в его двуличии, и в расщеплении праздности
его действий, и в его местоположении (вдали и рядом), и в окраске штанов
(цвета серого и солдатского), и в слове посиживать (в описании непрерывно
сидящего).
94
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
В воспоминаниях автор рассказывает, как в тяжелые для него вечера осе-
нью 1906 года он сам коротал время в том же самом трактире и, самое инте-
ресное, в той же самой компании: «Когда падала ночь, я сидел в ресторанчике,
на углу Миллионной, с каким-то потеющим бородачом, оказавшимся куче-
ром..... он со страниц "Петербурга" внушает Неуловимому подозренье.....»
194
Реальный эффект мнимого косноязычия
В романах Белого выражения не косноязычные, а просто оригинальные,
могут работать на общий эффект ретардации и даже на специфический эф-
фект иллюзии неумения выразиться.
Чуден пролог «Петербурга»: он лишь местами косноязычен, а впечатле-
ние — безудержного косноязычия. За исключением последнего абзаца, где
рассказчик вдруг делается серьезен, он пародирует речь полуграмотного ба-
лаганного оратора. Воспринимается как бурный поток болтовни-клоунады
(во многом за счет безудержного повтора и ерничества), но это не то же, что
косноязычие. Последнее предстает в основном в виде нескольких смысловых
диссонансов, нарочитых до абсурда: «на основании тех же суждений» от-
сылает к суждениям совсем не «тем же»; «европейский проспект..... есть.....
проспект европейский.....»
195
Но в целом насыщенность первой части проло-
га косноязычием не выше, чем его последнего абзаца (который при первом
чтении может показаться свободным от косноязычия). Так, пояснение, что
публичный проспект есть «проспект для циркуляции публики», не грешит
ничем ни против русского языка, ни против здравого смысла, ни против ре-
алий городского хозяйства, ни даже против официальной дефиниции про-
спекта196
—
воспринимается же как до смешного нескладное. А реалисти-
ческое уточнение (в скобках), что проспекты существуют для циркуляции
именно публики — «(не воздуха, например)» — как нелепо ненужное. Лишь
тем странная, что выражает несколько забавный ход мысли, фраза служит
созданию эффекта косноязычия.
В дальнейшем эффект усиливается тем, что мнимо косноязычные фразы
встроены в реально перекошенный текст. Пример: «выделения эти ни не лю-
бят, ни любят: ими брезгают»197
. Тут есть замысловатость, но нет нескладности:
говорится о предмете, по отношению к которому неуместны ни любовь, ни
194
Между двух революций. С . 87.
195
Пе тербург 2004. С . 9, 9.
196
Ожегов С. И . Словарь русского языка. Издание 4. М., 1960. С . 613: «Проспект: большая
шир окая и прямая улица»; с. 818: Улица: «прос транс тво между двумя рядами домов для прохо-
да и проезда» — то ес ть для циркуляции публики.
197
Пе тербург 2004. С . 109.
95
Не только косноязычие, не только художественное
нелюбовь. Читатель, однако, уже ослабевший от натиска косноязычия, может
эту замысловатость принять за истинно невразумительную конструкцию198
.
Образы Белого необычны во многих отношениях. Одна из необычно-
стей в том, что он рисует один объект с помощью нескольких уподоблений.
Пример:
на одно мгновение стал он просто чудовищем: ..... поганая, заморгавшая
глазками голова, с волосами, точно из псиной, гребнем начесанной шерсти,
окрысившись отвратительным смехом, желтыми складками кожи бегала над
столом на десяти своих прыгавших пальцах по листикам книжечки, вид имея
огромного насекомого: десятиногого паука.....
199
Здесь нет косноязычия, но можно подумать, что есть. Нагромождение
слов затрудняет их восприятие и создает порой иллюзию косноязычия. Че-
ловек назван чудовищем, насекомым и пауком. Логически это последова-
тельность уточнений: чудовище в виде насекомого, насекомое в виде паука.
Но все же это сразу три определения, да еще это чудовище-насекомое-паук
обладает свойствами псиными и крысиными, и паук является головой, и на
пауке видны волосы и глаза, и голова-паук бегает на пальцах-ногах. Почти
как некоторые, выйдя из себя, способны обругать ненавистного оппонента
всеми сразу словами, не задумываясь, может ли тот быть одновременно и го-
ловным убором, и куском дерева, и мелким рогатым животным, и насекомым,
и выделением, и еще чем-то. Гадкая особа сравнивается с таким количеством
гадких тварей, что затрудняешься понять — на кого же она похожа? Предста-
вить нелегко. Но можно: из-за края стола выглядывает глазастая голова, под
которой бегают по столу пальцы, напоминающие ножки насекомого, похоже-
го на паука с псиной шевелюрой и крысиным оскалом — гибридное чудище.
Текст как визуальный ряд: точка — точка — тире...
Необычность написанного Белым можно заметить, не читая ни сло-
ва — по внешним контурам текста и по тому, как он разрисован знаками
препинания.
198
О дезорганизующем действии замысловатых текс тов: «Николай Аполлонович продол-
жал беспомощно рас тирать с еб е лоб, вспоминая, что должен он выразить при помощи сло-
весного символа ”мышка”: с ним это час то быва ло, в особ енности после чтения пре серье зных
трактатов, сос тоящих сплошь из наб ора невообразимых слов..... всякое название вещи..... каза -
лось немыслимо, и наоборот: вс е мыслимое оказыва лось совершенно безвещным.....» (Пе тер-
бург 2004. С . 95).
199
Петербург 2004. С . 211.
96
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
В русском языке прямая речь передается одним из двух способов: или
с помощью кавычек, или, при передаче диалога, сочетанием тире и красной
строки. Если это кавычки, то красная строка и тире не нужны. Если же крас-
ная строка и тире, то не нужны кавычки. В «Петербурге» Белый пользуется
одновременно и красной строкой, и тире, и кавычками — и не в виде исклю-
чения. Для передачи и диалога, и монолога, и высказывания, и мысли про
себя. В прямой речи может не быть ни единого слова и ни единого звука —
например, немая сцена непонимания:
— «?»
200
.
Обычно знак понятен не хуже слов, как в каламбуре о графине:
— «А скажите, пожалуйста: кто муж графини?»
— «Графини-с?.. А какой, позволю спросить?»
— «Нет, просто графини?»
— «?»
— «Муж графини — графин?»201
Изредка до статуса реплики возвышается и знак восклицательный202
.
В исключительных случаях изображается обмен знаками:
— «?»
— «!»
— «!?!»
203
Кстати сказать, обмен знаками здесь изображается, но не происходит.
Внимательный читатель поймет, что и вопросительные знаки, и восклица-
тельные, и смешанные принадлежат одному лицу — это не обмен, а что-то
вроде беззвучного микромонолога (составляющего фрагмент обширного
диалога).
Среди других особенностей прямой речи отметим выборочно практику-
емую и не сразу заметную манеру не давать ясного, или даже какого бы то ни
было, указания на то, кто что из участников диалога говорит, да и кто участ-
ники, не всегда понятно. И не все то диалог, что обозначается как диалог: мо-
жет оказаться монологом, диалогом с собой или размышлением про себя —
все они выглядят одинаково. В частности, читателю надо освоиться с тем, что
единое высказывание одного и того же персонажа может изображаться как
диалог — каждые два-три слова начитаются с красной строки и тире (и, ко-
нечно, заключены в кавычки):
200
Пе тербург 2004. С . 17, 18 и др.
201
Пе тербург 2004. С . 27.
202
См., напр., Пе тербург 2004. С . 246, 251.
203
Пе тербург 2004. С . 370.
97
Не только косноязычие, не только художественное
— «Обо всем — так-с, так-с .. .»
— «Надо будет...»
— «Навести точнейшую справку...»
204
Как диалог оформляется и приступ молчаливого самобичевания:
Голос насмешливый возражал:
— «Водка?»
— «Курение?»
— «Сладострастные чувства?»205
Распознать микромонолог внутри диалога не всегда легко:
Наконец, Павел Яковлевич произнес с расстановкой.
— «Полноте: мне так же трудно, как вам...»
— «И что таиться, товарищ?..»
— «Я сюда пришел не для шуток...»
— «Разве нам не надо условиться?..»
...........................................................................
— «?»
...........................................................................
206
По контексту можно догадываться, что все четыре (произнесенные) фра-
зы должны принадлежать одному Павлу Яковлевичу, но гарантии нет. Подача
высказываний в таком виде все-таки есть однозначное и вполне официаль-
ное обозначение диалога — обмена репликами между разными персонажами.
И это произносится во время разговора двух собеседников. И фразы не вы-
страиваются в начало-продолжение-окончание связного высказывания.
Дублирование знаков прямой речи мы объяснить не возьмемся, но подача мо-
нолога в виде диалога поддается гипотетической интерпретации, по крайней мере
частично. Это может быть способом показать, что персонаж разговаривает с со-
бой — не то же, что произносит монолог. Это разновидность диалога и в то же вре-
мя это речь одного — монодиалог. Впрочем, иногда реплики образуют разговор
с собой, а иногда нет; так что гипотеза монодиалога подходит не ко всем случаям.
Дублируются не только обозначения прямой речи. Из двух знаков препи-
нания на выбор — выбираются зачаст ую оба: «миг, — и тело мое пролетело б
в туманы»; «брань великая будет, — брань, небывалая в мире.....»; «Скажешь, —
и вдаль поплетешься.....»; «Да, — с черными усиками» (ср. в других местах: «Да —
вот то самое»; «да — глаза.....»; «Нет — не он.....»). Впрочем, запятая с тире —
сочетание пусть не всегда уместное, но все же допустимое; а вот другие знаки
204
Петербург 2004. С . 34.
205
Петербург 2004. С . 303.
206
Петербург 2004. С . 212.
98
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
употреблять парами не положено. Белого это не смущает: «дорожил кровью
и он; — как же так.....»; «но сперва: — »; «И все-таки... — »
207
. В таких случаях
обычно довольствуются одним знаком — но мы имеем дело с автором, который
знаков не жалеет. Вот предложение, где знаков столько же, сколько слов (дости-
жение для знаков неслыханное), а с учетом обозначений прямой речи — даже
больше (в данном случае убедительная победа со счетом 7:4):
— «Я, таки: признаться — устал»...
208
Между двумя словами могут встать три знака, плюс новая строка, плюс
дополнительный сдвиг текста:
«до хрипу... —
— Николай.....»
209
Частота и способы употребления двоеточия и тире поражают. Они
налетают в невероятных количествах, иногда там, где никаких знаков
не подразумевается.
Кажется, еще немного — автор откажется от букв и пойдет выстукивать:
···
·–··
·–
·––
·–
–···–
···
·–··
–––
·––
··–
––··––
Лишние и необязательные знаки препинания так же свойственны речи
Белого, как лишние и необязательные слова. Расточительство поразительное.
Есть исключение: Белый меньше обычного пользуется точкой ординар-
ной, нередко бывает одна на целый абзац. Иногда — ни одной: предложение
растягивается на полный абзац и заканчивается многоточием... Он ставит
двоеточие или тире, а иногда сразу то и другое, там, где, вроде, никаких зна-
ков не требуется — и не ставит точку там, где, вроде, давно пора. А в конце
книги, вместо того чтобы молча поставить точку, выступает с торжествен-
ным уведомлением, для которого выделяет специальный абзац:
«Мы ставим здесь точку»210
.
После чего продолжает писать — точка эта еще не прощальная. Где мож-
но, Белый обходится без точки — предпочитает точку с запятой; употребле-
ние этого знака тоже избыточно; он нередко ставится и вместо запятой. По-
следняя тоже употребляется своеобразно.
Местами заметно злоупотребление запятой — местами пренебрежение ею.
Есть особые случаи. Поначалу может показаться, что слово «ведь» Белый считал
нужным выделять запятыми, как будто это слово вводное: «у Аполлона Апол-
лоновича, ведь, не было мускулов.....»; «Его родной сын может, ведь, оказаться
207
Пе тербург 2004. С . 55, 99, 49, 121, 166, 33, 69, 209, 387, 388.
208
Пе тербург 2004. С . 410.
209
Пе тербург 2004. С . 415.
210
Пе тербург 2004. С . 415.
99
Не только косноязычие, не только художественное
просто-напросто сыном Анны Петровны.....»; «.....Лиху тин не заметил, ведь,
вовсе, как он сильно сопит.....»
211
И таких примеров можно привести еще два
десятка. Предположение о неизбежности запятых, однако, опровергается дру-
гими, тоже весьма многочисленными случаями вроде следующих: «к нему ведь
таскался племянник.....»; «.....Аполлон Аполлонович эти два с половиною года
ведь эту особу считал за... особу... легкого... поведения.....»
212
При этом не видно
разницы (интонационной, синтаксической) между случаями с «ведь» в окру-
жении запятых и случаями без окружения. Сравним: «И негодяи, ведь, имеют
потребность пропеть себе лебединую песню» — «рука-то ведь может, пожалуй,
принять неприличную позу.....»; «На столе, ведь, пока еще все стояла коробоч-
ка.....» — «в темноте-то ведь не отскочишь.....»
213
Похоже, ничего не меняет и пря-
мая речь: «Да, ведь, так они мыслят.....» — «Но ведь я принимаю у себя в Учре-
ждении» — «но, ведь, это невинное удовольствие.....»
214
Связи с прямой речью
вообще не просматривается (в большинстве случаев запятые — вне прямой
речи), как, впрочем, и никакой другой связи, которая бы хотя бы намекала хоть
на какое-нибудь объяснение. При всем желании мы не можем предложить даже
самой худосочной гипотезы относительно того, какими соображениями ав-
тор руководствовался, выбирая первое, и какими — второе. Обнаруживается,
правда, одна закономерность, но сугубо статистическая и совершенно абсурд-
ная: до с. 233 включительно, то есть примерно до середины романа (середина
приходится на с. 216), за редкими исключениями (на с. 14, 36, 64, 65, 84, 164,
204), слово это появляется в сопровождении запятых — а во второй половине,
кроме, кажется, лишь одного случая (на с. 383), без сопровождения. Как будто
в первой половине запятые ставил один автор, а во второй не ставил другой.
Разумной причины разницы не видно, но математически вероятность того, что
такое распределение случайно, близка к нулю (как минимум в девятнадцати
случаях из двадцати случайное распределение будет более равномерным).
В целом, запятых у Белого намного больше, чем у традиционного авто-
ра. Не совсем местами понятно само их назначение, например: «А, однажды,
она при Липпанченко, с хохотом выхватила шпильку от шляпы и всадила
в мизинчик.....»
215
Не забыта и странность противоположная — запятых может не оказаться
на местах: «Кажется он выкрикивал»; «Встречные дамы по всей вероятности
так говорили о нем»; «Это верно вернулся домой Николай Аполлонович.....»;
«Зое Захаровне казалось лет сорок.....»; «уж конечно не бегала здесь.....»
216
211
Пе тербург 2004. С . 178, 179, 195.
212
Петербург 2004. С . 330, 397.
213
Пе тербург 2004. С . 383, 357, 233, 357.
214
Пе тербург 2004. С . 152, 164, 151.
215
Петербург 2004. С . 68.
216
Пе тербург 2004. С . 29, 47, 141, 267, 408.
100
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Знакоупотребление у Белого сверхсвоеобразно. Вероятно, он хотел, чтобы
«напев», который он слышал, был слышен и читателю, и пользовался знаками
препинания, как композитор знаками музыкальными, для передачи интонации
во всех ее нюансах. Местами это ему удается очень хорошо, местами, на наш
взгляд, не очень. Общее впечатление — с помощью пунктуации Белый старает-
ся передать такие тонкие оттенки, которые даже очень чуткий читатель едва ли
уловит. Он посылает сигналы, из которых лишь какая-то часть будет воспринята.
На пунктуацию Белого исследователи до сих пор мало обращали внимания.
Необычность ее была отмечена Александром Гидони уже в 1916 году: «неспо-
койно становится от обилия на каждой странице точек, восклицательных зна-
ков, вопросительных знаков, разных тире и полу тире»217
. Но анализа до сих пор
маловато. Из известных нам работ в одной речь идет только о стихах, в другой
об употреблении точки с запятой во второй симфонии, в третьей находим с чет-
верть страницы гипотетических рассуждений без единого примера, в четвертой
три строчки с двумя примерами знакоупотребления в «Крещеном китайце»218
.
С таким положением вещей контрастирует разбор пунктуации, краткий,
но в самую точку, который проводит литерат уровед по имени Андрей Белый:
Знаки препинания Гоголя отличны от пушкинских: точка с запятой — чаще;
точка — реже; широко использованы: двоеточие и “тире”; двоеточием порой
Гоголь распоряжается своеобычно, внося объясняющую интонацию туда, где
она отсутствует у других авторов; обычно ставятся точки между отрывисты-
ми фразами: “Ночь... Темно...” Гоголь тут может влепить двоеточие: “Ночь:
темно” (в смысле — “ночь — следовательно темно”).....
219
Все это, включая привычку «влепить двоеточие» в неожиданное место,
Белый мог бы сказать и о своей собственной пунктуации. Правда, пришлось
бы добавить, что двоеточие Белого объяснить намного сложнее. У него,
по нашим наблюдениям, двоеточия появляются чаще всего в двух необычных
местах. Первое — в пояснениях, где пишущие по-русски, как правило, поль-
зуются тире (ср. в цитате выше: Белый пользуется тире, поясняя гоголевское
двоеточие). Второе, не столь заметное — в уточнениях, где обычно пользуют-
ся запятыми или скобками.
217
Андрей Белый: pro et contra. С . 432.
218
См. Janеcek G. The Look of Russian Literature : Avant-Garde Visual Experiments 1900−1930.
Princeton : Princeton UP, 1984; Кикава О. Концепция времени сквозь призму пункт уации :
«Симфония (вторая, драматическая) А. Белого. URL: www.ruthenia/r u (размещена 3 ноября
2003 г.) .; Alexandrov, Andrei Bely. The Major Symbolist Fiction. Р. 150; Москва и «Москва» Андрея
Белого. С . 157.
219
Мас терс тво Гоголя. С . 196.
101
Не только косноязычие, не только художественное
Белый может вдруг сдвинуть текст этак листа на четверть220; может напи-
сать строчку, состоящую целиком из одних точек; может применить приемы,
у которых, кажется, и названия нет. Примерно в таком духе:
..............................................................................................
Эффекта такими средствами неподражаемого добивается он: —
даже — человеку, с русским языком — не знакомому, Белого — текст: сразу:
представится — необыкновенным. Да-с: вот — такс:
— он выглядит, — как никакой
другой:
у — него: другой
— рисунок.
Не следует принимать эту попытку имитировать построение текста Бело-
го221 просто за шутку, это шутка серьезная. Уже чисто визуально его письмо
хорошо узнаваемо. Шкловский отмечал эту примет у текстов Белого и описы-
вал один из ее примеров следующим образом: «Для довершения реализации
метафоры [“в три погибели”] весь отрывок у Белого набран узким столбцом
среди страницы. Столбец этот идет углами и изгибается в три погибели»222
.
Вот начало того места:
горбится он в три погибели — с очень разборчивым почерком: —
— Как
это так? В три погибели? —
— Думаю я о погибелях
этих: —
— Мне жаль дядю Васю.....
223
Такую технику можно назвать визуальной поддержкой словесного образа.
Это тот же принцип, на котором основан прием поддержки образа построе-
нием фразы (см. примеры выше), когда, скажем, неловкие действия персо-
нажа описываются в нескладных выражениях. Ю . Б. Орлицкий называет Бе-
лого, среди прочего, «пионером в области т. н . графической, или визуальной
прозы»224
.
220
Де та льный анализ приема, с символистскими и т рансцендентными коннотациями,
предлаг ае т Александров — см. Alexandrov, Andrei Bely : The Major Symbolist Fiction. Р. 123−126.
221
Это уже делал, за долго до нас, Шкловский (см. Гамбургский сче т. С . 219).
222
Шкловский, Гамбургский сче т. С . 233. На не обычную графику обращае т внимание
Н. А . Кожевникова — см. Кожевникова, Язык Андрея Белого. С . 6.
223
Котик..... С . 192.
224
Андрей Белый : Публикации. Исследования / Сос т. А . Бойчук. М . : ИМЛИ РАН, 2002.
С. 171.
102
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Конечно, пунктуация с графикой сами по себе не создают косноязычия.
Но они добавляют необычности, усиливают впечатление, визуально закре-
пляют действие средств производства собственно косноязычия.
Косноязычие обыкновенное
Рассказчику иногда непонятно, что происходит — и он непонятно об этом
рассказывает: «не совсем было ясно: кто за кем шел; прыгала ль пред проте-
стантом дубина, иль он сам шагал за дубиною; но всего вероятнее, что сама
собой поскакала дубина..... протестант за ней влекся; и он задыхался, он едва
поспевал.....»
225
Это пример косноязычия в обычном смысле — неумения вы-
разить мысль. Лишь после слов «сама собою» становится понятно, что рас-
сказчику непонятно. Поначалу он противопоставляет вещи одного смысла:
дубина двигалась перед протестантом, значит, протестант двигался позади
дубины — тут нет вопроса «кто за кем шел». Рассказчик хочет спросить: это
человек переставлял перед собой дубину — или дубина сама скакала и его
за собой влекла? А вместо этого спрашивает: это лошадь идет впереди теле-
ги — или телега катит за лошадью?
Пример этот дает повод задуматься о природе такого косноязычия. Зачем
оно — в такой форме — нужно автору? Вопрос трудный.
Косноязычие подозрительное
Рассмотренные выше примеры необычных построений, за потенциаль-
ным исключением последнего, с пешеходом с палкой, иллюстрируют приме-
нение определенных приемов письма для создания определенного эффекта.
Но есть места, которые наводят на мысль, что тут нескладно не потому, что
автору так для чего-то нужно, а вопреки тому, что автору нужно — что это
не маска, а подлинное лицо косноязычия, обычного, а не художественного.
Местами подобные сомнения возникают и относительно ненормативной свя-
зи слов и явно излишних слов.
В основном Белый работает в границах, очерченных грамматикой. Но бы-
вает, хоть и не часто, что правила нарушаются: «О своем поведении Сергей
Сергеевич скрыл.....»
226
Если бы персонаж умолчал о своем поведении, все
было бы чисто — но он скрыл о. Нельзя скрыть о поведении, как нельзя «ви-
деть о картине».
225
Пе тербург 2004. С . 96.
226
Пе тербург 2004. С . 67.
103
Не только косноязычие, не только художественное
Менее откровенный пример: «несмотря на свой заразительный смех
и на крошечный лобик, скрытность ангела Пери достигала невероятных
размеров.....»
227
Тут не должно быть места возвратному местоимению «свой».
Грамматически оно относится к подлежащему «скрытность» — а по существу
может относиться только к ангелу Пери. Если прочесть фразу дословно так,
как она написана, получается, что скрытность обладала заразительным сме-
хом и крошечным лобиком.
То же местоимение может сбивать построение фразы несколько иным спо-
собом: «В этот час своего одинокого замерзания будто чьи-то холодные паль-
цы, бессердечно ему просунувшись в грудь, жестко погладили сердце.....»
228
Разница в том, что здесь выражение неправильно еще и с сугубо технической
точки зрения. Если б не было «будто чьи-то», процесс одинокого замерзания
относился бы к холодным пальцам (и этот пример был бы похож на предыду-
щий) — но из-за «будто чьи-то» он не относится ни к пальцам, ни к чему бы
то ни было (лишнее тут, конечно, «своего», а не «будто»).
Более откровенный пример: «Мой незнакомец отнесся с отменной осто-
рожностью в обращении с узелком». И еще один: «Ну, так что же вы скажете
о разговоре под подворотней?»229
. Под подворотней — это где? Скорее всего,
это не описка и не опечатка, выражение воспроизводится в более позднем из-
дании230
. Впечатление такое, что персонаж нетвердо усвоил выражение и нао-
щупь пытается соединить в подворотне и под забором.
Зачем автору прямые нарушения, когда он и без них прекрасно
справляется?
Конечно, и грамматические отклонения могут служить созданию нужных
эффектов. Например, сенатор время от времени пользуется словосочетани-
ем «кто такое»: «кто такое это тебя посещает, голубчик мой?» В прямой речи
допустимы едва не любые вольности, и эта совершенно оправдана: это в духе
сенатора — путать родственные выражения (что такое — кто такой). Кро-
ме того, здесь это помогает придать рассуждению оттенок задумчивой подо-
зрительности, тоже свойственной Аполлону Аполлоновичу. Или вот в таком
предложении: «Кто такое они?» И здесь видно, что это умышленное искаже-
ние, и ясно, для чего оно — оно подчеркивает пренебрежительное отношение
к ним, которых называют «ничтожная кучка». Сын следует примеру: «Как же
это такое? Кто же это такое?» Для бредового сна, в котором пребывает ге-
рой, и для героя, который похож на так же говорящего отца, такие воскли-
цания опять-таки кажутся скорее удачным приемом, чем ошибкой. В другом
эпизоде он и его бывший друг подпоручик дружно возвышают свои голоса
227
Петербург 2004. С . 63.
228
Петербург 2004. С . 78.
229
Петербург 2004. С . 22, 207.
230
См. Петербург 1922. Ч . II. С. 13.
104
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
в темном подъезде: «Кто тут такое?» К этому моменту, близко к концу книги,
выражение почти уже легализовано предыдущими употреблениями. В дру-
гом месте то же формально неправильное выражение используется и рас-
сказчиком, во фразе, которая сама несколько недоделана: «нет уже ни еди-
ной души, для которой осталось бы тайной, кто такое красное, здесь недавно
плясавшее домино.....»
231
Но оба нарушения удачно служат делу добротного
косноязычия, в контексте скандала, на фоне теряющих дар речи персона-
жей. То же с просторечным «польта». О некоторых других нарушениях этого
не скажешь.
В следующем примере неточность представляется не работающей на ху-
дожественные задачи, даже наоборот. Отцу и сыну Аблеуховым не хотелось
иногда после обеда расходиться, «будто оба они боялись друг друга; будто
каждый из них в одиночку друг другу сурово подписывал казнь»232
. Правиль-
но было бы: другому подписывал — а не «друг другу» (что требует глагола
во множественном числе — как строчкою выше: «боялись друг друга»; друг
друга употребляется дважды: правильно и неправильно). Кроме того, подпи-
сывают обычно приговор — не казнь.
Здесь говорится нечто чрезвычайно для этой книги важное, более или ме-
нее прямым текстом — косноязычие такой фразе противопоказано. А налицо
явные нарушения — как будто слова автора не слушаются.
Просветы ясноязычия
«Петербург» — не сплошное косноязычие. Когда рассказчик хочет что-то
сказать ясно — он ясно и говорит. Может насмешливо и ясно:
Всякий словесный обмен, по мнению Аполлона Аполлоновича, имел явную
и прямую, как линия, цель. Все же прочее относилось им к чаепитию и куре-
нью окурков: Аполлон Аполлонович всякую папиросу называл неуклонно
окурком; и он полагал, что русские люди — никчемные чаепийцы, пьяницы
и потребители никотина (на продукты последнего он не раз предлагал по-
высить налог); оттого-то к сорокапятилетнему возрасту русского человека.....
с головой выдавал неприличный живот и кровавого цвета нос.....
233
Может ясно и серьезно: «Иногда же чуждое “вдруг” поглядит на тебя из-
за плеч собеседника, пожелая снюхаться с “вдруг” твоим собственным. Меж
тобой и собеседником что-то такое пройдет, отчего ты вдруг запорхаешь
231
Пе тербург 2004. С . 34, 200, 238, 358, 181.
232
Пе тербург 2004. С . 120.
233
Пе тербург 2004. С . 176.
105
Не только косноязычие, не только художественное
глазами, собеседник же станет суше. Он чего-то потом тебе во всю жизнь
не простит»234
.
Беллетристика («красивописание»), изящная словесность — с Белым по-
добные термины плохо вяжутся. Но местами он пишет изящно на заглядение:
Николай Петрович Цукатов протанцевал свою жизнь.....
Все ему вытанцовывалось.
Затанцевал он маленьким мальчиком; танцевал лучше всех; и его приглашали
в дома, как опытного танцора; к окончанию курса гимназии натанцевались
знакомства; к окончанию юридического факультета из громадного круга зна-
комств вытанцевался сам собою круг влиятельных покровителей..... танцева-
лось все это легко, незатейливо, радостно.
Он теперь дотанцовывал сам себя235
.
Не приходится сомневаться в том, что писать красиво — в общеприня-
том смысле — Белый умел. Да и герои его не всегда только мычат, хмыкают,
дакают да такают. Могут высказаться внятно и толково. Один из них, «незна-
комец с черными усиками», жалуется на одиночество и связанную с ним дег-
радацию разговорных навыков — но, как это на первый взгляд ни странно,
признаков такой деградации в его речи не видно:
—
«Знаете... Одиночество убивает меня. Я совсем разучился за эти месяцы
разговаривать. Не замечаете ли вы, Николай Аполлонович, что слова мои
путаются».
.....
—
«Я путаюсь в каждой фразе. Я хочу сказать одно слово, и вместо него го-
ворю вовсе не то: хожу все вокруг да около... Или я вдруг забываю, как назы-
вается, ну, самый обыденный предмет; и, вспомнив, сомневаюсь, так ли это
еще. Затвержу: лампа, лампа и лампа; а потом вдруг покажется, что такого
слова и нет: лампа. А спросить подчас некого; а если бы кто и был, то всякого
спросить — стыдно, знаете ли: за сумасшедшего примут».
.....
— «Общее дело! Да оно давным давно для меня превратилось в личное дело,
не позволяющее мне видаться с другими: общее дело-то ведь и выключило
меня из списка живых»236
.
Хоть герой и жалуется, что путается в каждой фразе, придраться к это-
му тексту трудно, разве что к отсу тствию вопросительного знака после пря-
мого вопроса Николаю Аполлоновичу. Кстати, даже и пунктуация вполне
234
Петербург 2004. С . 39.
235
Пе тербург 2004. С . 152−153.
236
Пе тербург 2004. С . 81−82.
106
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
традиционная. Косноязычием тут и не пахнет. Незнакомец говорит кратки-
ми, ясными фразами, последовательно излагая понятную мысль, и даже не без
изящества, когда говорит о превращении общего дела в личное дело. В речи
его ровным счетом ничего неправильного и ровным счетом ничего странного
нет. А если читатель не заметил островка безупречного фразообразования
в море косноязычия, то автор на него сам укажет: «его гладкая речь», — го-
ворит он о незнакомце237
. Это, вроде, развеивает сомнения в умышленности
чередования правильной речи с прихрамывающей.
Неувязка с обликом Белого-косноязычника — небольшая и не совсем пря-
мая, но и не то чтобы совсем незаметная — прячется в воспоминаниях Зинаиды
Гиппиус. Она пишет о двух своих старых знакомцах и их сравнивает: «Трудно
представить себе два существа более противоположных.....» В частности: «Ску-
пые, тяжелые, глухие слова» одного — «и бесконечно-льющиеся, водопадные
речи» другого. Первому она ставит диагноз: «косноязычие его, тяжелословие»238
.
А второй — прямая ему противоположность. Значит, если первый выражается
туго и темно, второй — стрекочет легко и прозрачно ясно. И этот второй, глад-
кий и понятный — Белый. Трудно сказать, хотела ли Гиппиус выразить именно
это, но это из того, что она написала, прямо следует: речь Белого — косноязычия
противоположность. Пусть она говорит лишь об устном дружеском и салонном
общении, и пусть прямо не называет речь «Бори Бугаева» безукоризненной, все
же ее слова, пожалуй, означают, что он способен был выразить свою мысль ясно
и складно. Гиппиус косвенно отвергает гипотезу косноязычия Белого.
Обратим попутно внимание на то, как пророк Моисей жалуется на свое
неумение говорить: «И сказал Моисей Господу: о, Господи! человек я не речи-
стый, и таков был и вчера и третьего дня, и когда Ты начал говорить с рабом
Твоим: я тяжело говорю и косноязычен»239
. Пророк сетует на то, что не речист
и косноязычен — а речь его ничем не выдает косноязычия его (правда, мы
имеем дело с переводом, а об оригинале судить не можем240). Белый не раз
жаловался на свое косноязычие в прекрасно написанных письмах.
Решению каких художественных задач служит в «Петербурге» эпизодиче-
ское ясноязычие — вопрос, прямо не относящийся к теме этой работы. Все же
изложим вкратце свои по нему соображения.
237
Пе тербург 2004. С . 88.
238
Воспоминания об Андрее Белом. С . 82, 82, 82, 82.
239
Ис ход 4:10.
240
Мы обратились с просьбой сверить перевод с оригина лом к Илье Перцовскому, кото-
рый одинаково своб одно владее т обоими языками. Вот его отве т: «Выглядит обычной фразой.
Кроме того, тора писа лась в гораздо боле е позднее время образованными людьми, вряд ли
они стилизова ли речи Моше под косноязычие, скоре е всего писа ли правильно. В оригинале
Моше говорит, что у него "тяжелый язык" — возможно, ре чь иде т о том, что он не красноре чив,
не може т донес ти до народа слово б ожие — а это не обязательно "косноязычие"».
107
Не только косноязычие, не только художественное
Мы здесь в основном пытались выяснить, зачем Белому нужно, чтобы
рассказчик и герои путались в словах и путали читателя. А где, когда и по-
чему ему это не нужно? Почему то там, то здесь в косноязычии наблюдаются
пробелы — куски ясного, безупречного, по самым традиционным меркам,
текста?
В эпизоде с незнакомцем, видимо, подошло время представить читателю
героя в виде живого существа. До этого он был лишь зыбкой тенью, шатким
контуром, узнаваемым по усикам, да по узелочку, от которого он как раз
к тому моменту избавился. Очевидно, автору нужно показать, что незна-
комец — больше, чем просто тень. За его тенями угадывается нечто более
осязаемое. Он не проводит сплошную жирную линию повествования, а на-
брасывает ее пунктиром, штрихами и завитушками, по которым читателю
предоставляется догадаться о картине в целом. Если провести аналогию с ри-
сованием, Белый не пишет фотографически точного портрета с нат уры, он
набрасывает что-то вроде шаржа: точного сходства нет, но есть достаточно
сходства, чтобы узнать человека. Без такого минимума реализма узнавание
невозможно. Белый хочет показать, что незнакомец — тоже человек, у него
есть лицо, есть характер, есть свои жизненные обстоятельства, своя манера
речи и другие черты, по которым его можно узнать. Вот тут и появляется про-
зрачно ясный текст, в котором видны понятные обстоятельства, понятный
ход мысли и по-человечески понятная рефлексия — без лишних слов, без
лишних тире, без неточностей; слова располагаются на привычных местах
и обозначают вполне определенные явления, связь слова со словом отчетлива
и не вызывает сомнений.
В общем случае, говоря об изобразительных средствах Белого, контраст
между косноязычием и ясноязычием нужен для поддержания огня в тексте:
без воздуха топливо не горит. Ясноязычие — фон, на котором играет косноя-
зычие. И наоборот: ясные куски иначе читаются на фоне перекосов — и дают
читателю передышку. Автор, «развесив картины иллюзий»241
, с одной сторо-
ны, отказывается их убрать, но, с другой стороны, не желает ограничиваться
чистыми иллюзиями.
«Петербург» населен тенями — но и людьми тоже. Автору нужны и те,
и другие: «Петербургские улицы..... превращают в тени прохожих; тени же.....
превращают в людей»242
. Ему нужен другой, стоящий за иллюзиями ряд, за-
крепленный в жизни и ее страстях. Поскольку его надо изобразить, постоль-
ку, как одно из средств, надо прервать поток косноязычия. Невыразимое
впечатление, производимое «Петербургом», отчасти, среди многого прочего,
создается подспудной перекличкой между этими двумя рядами.
241
Петербург 2004. С . 56.
242
Петербург 2004. С . 36.
108
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Имитация невнятицы — или не имитация?
Подведем предварительные итоги последних главок. С одной стороны,
натыкаемся на подозрительные — чересчур откровенные и заведомо не к ме-
сту — нарушения языковых норм. Возникают серьезные сомнения в том, что
это художественные приемы для имитации невнятицы. С другой стороны,
видим безупречно правильно написанные отрезки, не оставляющие сомне-
ний в способности Белого писать, нестрого говоря, в духе изящной словес-
ности. Трудно представить, чтобы такие две стороны совмещались в одном
авторе.
Чередование косноязычия с ясноязычием, причем, видимо, осознанное,
подводит к выводу: рассказчик и персонажи Белого путаются в словах и мы-
слях только там и тогда, где и когда Белому это нужно. Вывод этот неточен:
не только.
Чтобы разобраться, насколько это возможно, в столь деликатном вопро-
се, полезно присмотреться к языку Белого за пределами «Петербурга». Срав-
нение с нехудожественными текстами особенно этому способствует: если
в них есть косноязычие, оно не может там быть художественным приемом —
только характеристикой речи самого автора.
Сопоставление языка нехудожестенных текстов с языком романов имеет
решающее значение для установления того, какое именно косноязычие каким
именно преодолевалось, то есть для понимания становления уникального
письма Белого. Важно понять, в чем заключались проблемы самовыражения
«реального Бореньки». Внимание к ним естественно, потому что свойства его
речи — исходная точка, предпосылка и основа языка Белого. В языке Белого
есть вещи, разглядеть которые можно лишь на фоне особенностей речи Бо-
риса Бугаева.
Белый — литератор загадочный в высшей степени.
прОблема бОрИса бугаева И ее решенИе андреем белым
В поисках косноязычия в мемуарах
Достаточно заглянуть в мемуары Белого, чуть не в любом месте, чтобы
убедиться в устойчивости его литературных привычек. На первой же страни-
це первой книги находим примеры того, из чего в «Петербурге» фабрикуется
искусственное косноязычие. Самая устойчивая странность — последователь-
ность необычная слов. В первой же строчке: «“На рубеже двух столетий” —
заглавие книги моей, предваряет заглавие другой книги — “Начало века”».
109
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
Такая манера говорить о работах своих («книга моя», а не моя книга) для
Белого привычна; в книге статей «Символизм» (1910): «статья моя», «в ста-
тье моей», «статью мою»; в «Записках чудака»: «романы мои», «литерат ура
моя»243
.
Во втором предложении находим новую инверсию, на этот раз в соче-
тании с небрежным словоупотреблением, зат уманивающую восприятие:
«Но имею ли право начать воспоминание о “начале”, не предварив “ру-
бежом” его?» «Его» максимально отдалено от «начала», что делает связь
между ними неочевидной. В то же время сближенность «его» и «рубежа»
предлагает ложную связь: «рубежом его» — чего именно? Реальную двус-
мысленность, хоть и лет учую, создает инверсия страницей ниже: «мы были
органически выдавлены из нас воспитавшего быта.....»
244
Сначала выст упа-
ет ложный смысл (мы выдавлены из нас), потом проясняется: выдавлены
из воспитавшего нас быта.
В том же втором предложении Белый отклоняется от нормативного наиме-
нования жанра: его принято называть воспоминаниями — не воспоминанием.
На той же первой странице того же первого мемуара убеждаемся в том,
что Белый не желает отказываться и от других непризнанных пока выра-
жений: зыблемы, в раздробе, удары судеб. Не проверенное подсчетами
впечатление — в мемуарах самодельных и необычных слов больше, чем
в «Петербурге», хотя меньше, чем в дилогии о Котике, и намного меньше,
чем в московской трилогии. На открытой наугад странице: отдельности
(знакомые уже по «Петербургу»), снежищи, слякоти, затопы, предпотопное,
выметился, совпад, бессмыслие, а также вольная вариация народного вы-
ражения: «не опрокидывайте “Зари” с больной головы на здоровую». При-
мер необычной словоформы из необычного ряда: «В Дедове летами я читал
классиков.....»
245
Загадка русского языка: зимами и веснами говорят, но лета-
ми или осенями — нет.
В «Петербурге» фигурируют столькие (офицеры) и столькое (пере-
жить) — в мемуарах «заложена» «“мистическая” петарда, породившая столь-
кие кривотолки о “Прекрасной Даме”», а автор их в баварском кафе «выси-
дел столькое». Явно из той же семьи и слово сколькие в мемуарах: «сколькие
оспаривали друг друга в разорванном ухе»; «сколькие прочие»; «сколь-
кие, — дани носили»; а также его нормативный эквивалент «сколь многие»246
.
В «Петербурге» герои тщетно тщатся — и в мемуарах: я «тщетно тщился».
В «Петербурге» гость попирает паркет — автор мемуаров видит бездну «под
243
На рубеже двух с толе тий. С. 35; Символизм. С . 22–; Котик..... С . 308–.
244
На рубеже двух с толе тий. С. 35, 37.
245
На рубеже двух с толе тий. С. 379; Между двух револющий. С . 13.
246
Начало века. С . 25; Между двух революций. С . 99, 22, 173; На рубеже двух с толе тий.
С. 110, 311.
110
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
коврами гостиных, которые мы попирали». В «Петербурге» отец сыну протя-
гивает губы — в мемуарах Эллис говорит, «вытянув губы мне в ухо»247
. В«Пе-
тербурге» герой недоповесился — в воспоминаниях знакомый «недопогиб»248
.
В «Петербурге» тот же герой переконфузился (ввиду своей недоодетости) —
в мемуарах мать Белого «переконфузилась» (в присутствии Льва Толстого),
да и сам Боря в отроческом возрасте «переконфужен» и подвержен «пере-
застенчивости», и рукопожатие того же Толстого оставляет его «донельзя
переконфуженным»249
. Тот же все герой «Петербурга» прячет глаза за оч-
ковыми стеклами — в мемуарах некий математик «как вопьется очковыми
стеклами, так и замерзнет». В «Петербурге» все того же героя представляют
как посетителя своей жены в своем доме — в воспоминаниях Белый пишет
о своем отце, что тот «дома был гостем» (тот же смысловой диссонанс, хотя
не столь нарочитый). Другому герою «Петербурга» впечатления бросаются
в лоб — в мемуарах: Брюсов сидит за столом, «не спуская с нас уха». В «Петер-
бурге» зеленеют уши сенатора — в мемуарах Эллис подставляет автору свое
«зеленое ухо»; упоминается и карикатура-прототип: «карикатуры на Витте
и на зеленые уши Победоносцева»250
. В «Петербурге» красные хрипы — в ме-
муарах «красный крик»251
. В «Петербурге» дверце — в мемуарах «стуло»252
.
В «Петербурге» «шныряют все какие-то пернатые дамы» — в мемуарах встре-
чаем «пернатую даму с Кузнецкого моста»253
. Рядом с нею, в том же предложе-
нии, и на том же Кузнецком, и в том же единственном числе, торчит та самая
«манчжурская шапка», которая в том же октябре того же 1905 года в «Петер-
бурге» пугает другую столицу. В «Петербурге» один хитрый герой именует
даму бран-кукашкою — из воспоминаний выясняется, что бранкукашками
один из друзей отца кликал милых ему дам и малышей, включая Борю Бугае-
ва254
. Слово, стало быть, придумал не хитрец Липпанченко, да и Белый не сам
придумал, и это не личная его самоделка — но неологизм тем не менее.
247
Между двух революций. С . 12, 70, 85.
248
На рубеже двух с толе тий. С . 120. Ходасевич т акое глаголообразование, совершенно
в духе Белого, используе т, рассказывая, что Белому было свойственно особ о негодовать из-за
того, что его «недос облазнили» (Некрополь. С . 49). С огласно Зинаиде Гиппиус, Боря Бугаев
был переполнен пониманием всего: «пере-пер епонял... все» (Воспоминания об Андрее Белом.
С. 83).
249
Пе тербург 2004. С . 135; На рубеже двух столетий. С . 132, 310, 305, 331.
250
На рубеже дву х с толетий. С . 230, 98; Начало века. С. 172; Между дву х рев олюций. С. 37, 49.
251
Между двух р еволюций. С . 98: «глаз мой, засыпанный, точно песком, красным кри-
ком, теперь отдыхае т на цве те зеленых штанов, заменивших мне “красное домино”.....» Чуть
ниже целая рос сыпь цве тослуховых образов многоязычного Мюнхена: «просверк говор ов»,
«матовое золото ре чи немецкой», «рубиновое “жи”», а русская речь «полыхне т — изумрудами»
(с. 98−99).
252
Между двух революций. С . 138.
253
Пе тербург 2004. С . 203; Между дву х революций. С . 35.
254
См. На рубеже двух столетий. С. 136.
111
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
В мемуарах местами практикуется знакомая по «Петербургу» манера по-
дачи парных предметов в единственном числе. Так, автор себя в юности вспо-
минает «с пробивавшимся усиком»255
. Это та же асимметрия, но в романе она
как раз на усики не распространяется, наш незнакомец Дудкин расхаживает
с парою черных усиков.
Кроме усика, фигурируют другие уменьшительные — квартирки, кружочки,
грудки, кроватки и проч. Но таковых, наоборот, кажется, меньше, чем в романах.
Зато появляются иногда особо необычные; некоторые странны совсем: «строил-
ся на бытике квартирок», «люди хихика», «сочетание бытика с бредиком»256
.
Применяется в мемуарах, как ни удивительно, и такой специфический
прием создания резкого искусственного косноязычия, как нарочитый обрыв
фразы:
«Здесь должен сказать»257
.
Как в «Петербурге» фраза «Да и кроме того», так и здесь эта фраза вы-
деляется в самостоятельный абзац и обрывае тся нежданной-негаданной
точкой.
В некоторых словесных мелочах мемуары отличаются от «Петербурга».
Иногда Белый собирает самодельное слово из двух обычных: «рукоплесмен-
ты», «необъясниха»258
. Это кажется естественным для словотворца, но такие
создания почему-то у него редки. Попадаются неточности, которых почти
нет в художественных вещах. Дублируется меж (между): «грани меж юмо-
ром и меж иронией неуловимы.....»; «связь меж теориями перспективы и меж
геометрией»259
. В «Москве под ударом»: «меж бренной землей и меж “Кап-
па-Коробкинским” миром»260
. Вместо годами автор говорит «года», иногда «в
годах»: «она терпела года мои “выходки”.....»; «вынужден был года подстав-
лять фабрикаты»; (стиховедению) «отдаваться в месяцах, даже в годах». Сво-
еобразно употребление в мемуарах мне: «Все мне наладилось в Мюнхене.....»;
«мне всегда стояла проблема»; «выглядят мне»261
.
Местами натыкаешься на рассогласование слов: «искать корней к на-
шим пассеистическим экскурсам». Ищут корни — не «корней» (в отличие
от парней); и, в отличие от ключа, не бывает «корень к» — только корень
чего-то. И впридачу косолапый образ: корни экскурсов. Местами смешение
255
Между дву х революций. С . 11.
256
На рубеже двух с толе тий. С. 41, 64; Начало века. С . 152.
257
На рубеже двух с толе тий. С. 385.
258
Между дву х революций. С . 67, 69.
259
Начало века. С . 327; Между двух революций. С . 102.
260
Москва. С . 239.
261
Между двух революций. С . 20, 11, 314, 125; На рубеже дву х столе тий. С . 199; Нача ло
века. С . 534.
112
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
выражений: «били по нас» (бьют или по нам — или нас). Отклонения эти
не носят хронического характера и похожи на описки. В «Петербурге» тоже
есть такие: «воспоминанья о неудачной любви, верней — чувственного вле-
чения, — воспоминания эти охватили его.....»
262
Воспоминания о влечении
только по недоразумению могли стать воспоминаниями влечения (то есть
тем, что влечение вспоминает).
Вместе с тем повторяемость некоторых неточностей заставляет думать,
что они не случайны. В «Петербурге» выглядит опиской выражение «в про-
должение полутора года» — как будто привычное «полтора года» помеша-
ло написать «полутора лет». Но то же в воспоминаниях: «не менее полутора
года». Другая перекличка: в «Петербурге» появляется словосочетание под
подворотней — в мемуарах: павшего больного Борю уносят, «подхватив под
подмышки»263
.
Как мог Белый допускать очевидные неточности, если он умел писать
и правильно, и красиво? Гипотеза: отчасти в спешке и отчасти потому, что
не всегда он знал, как правильно написать. Спешка, в неизвестной мере,
должна была быть одной из причин. Скорость писания первой книги мему-
аров неправдоподобна: два с небольшим месяца264
—
шесть с лишним сотен
страниц. Нелегко за два года столько написать. Сам Белый об этом расска-
зывал: «В прошлом году я написал в два месяца 26 печатных листов..... Иные
хвалят меня за живость письма вопреки небрежности формы. Эти мемуары
я..... строчил их и у тром и вечером.....»
265
В том же первом предложении первой книги представлено и девиантное
употребление знаков препинания: «“На рубеже двух столетий” — з аглавие
книги моей, предваряет заглавие другой книги — “Начало века”»
266
. После
«книги моей», по традиционным представлениям, требуется тире — это по-
яснение, выделяемое с обеих сторон одним знаком. Возможно, Белый его
не поставил или снял, потому что тогда было бы три тире подряд — но снял
не в том месте, после «другой книги» можно обойтись запятой. В мемуарах
нет такого обилия неортодоксального знакоупотребления, как в романах,
но это не значит, что его мало. Часто это все та же чрезмерность, например,
пары знаков там, где достаточно одного: «Думает, — в голове у него.....» Или
непонятно, зачем поставленная запятая: «Сколько дней, — столько взрывов
сердца.....» (но, в продолжение той же темы неудачной любви: «пять минут —
пять падений»). Или столь же непонятные двусторонние тире: «Не был
я, — черт возьми, — идиотом.....» Или вот такая процессия запятых с тире,
262
На рубеже двух столетий. С. 37, 37; Петербург 2004. С. 48.
263
Петербург 2004. С . 64; На рубеже двух столетий. С . 180; Между двух революций. С . 327.
264
См. На рубеже дву х с толе тий. С . 459 (комментарии).
265
Как мы пишем. С . 9−10.
266
На рубеже двух столетий. С. 35.
113
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
выстроенных, как дети, парами, будто автор дал обет никогда их не раз-
лучать: «Как, — Жан Жорес, — детский миф, — сядет завтракать рядом?»
И места, где не обязателен ни один из знаков: «вмешан профессор Ницше, —
в усилиях: заставить некоего лейтенанта Тромпетера наставить рога лабо-
рант у Флинте.....»
267
Дублирование знаков прямой речи в мемуарах практикуется лишь во вто-
ром и третьем томах. Почему-то в первом томе, как и в московской трилогии,
Белый придерживается традиционной манеры передачи прямой речи — а во
втором и третьем томах мемуаров вновь, как в «Петербурге», используются
и кавычки, и красная строка с тире. Правильным объяснением представля-
ется хронологическое: первый том мемуаров (традиционная пунктуация)
выходит в 1930 году, «Маски» (традиционная пунктуация) изданы книгой
в 1932 году, второй том мемуаров (пунктуация «Петербурга») выходит в 1933-
м. По каким-то причинам после завершения «Масок» Белый возвращается
к прежнему своеволию. Переходы от жанра к жанру рисунка прямой речи,
видимо, не определяли.
Воспроизводятся в мемуарах и другие странности диалогов:
- «Не правда ли, какая смешная?»
- «Думаете, что с ума сошла?»
- «Не бойтесь, потрезвее вас»268
.
Присмотревшись, понимаешь, что это не диалог, а монолог в обличье ди-
алога. Присмотревшись же повнимательнее, начинаешь догадываться, что
это скорее всего и не монолог, а такая передача предположения автора о том,
что думает (а не говорит) «полусумасшедшая Шмидт», авторица «третьего
завета».
Последующие страницы и тома воспоминаний дают многое множество
новых примеров — но примеров того же самого, убеждающих в том, что пер-
вая страница служит в целом достойным представителем всего массива.
Все, из чего лепится причудливость фразы «Петербурга», присутствует
и в мемуарах. Невозможно отрицать, что косноязычие в мемуарах прогля-
дывает, и в техническом отношении оно наглядно перекликается с косноя-
зычием романов. Там и там это отчасти литерат урная имитация косноязы-
чия, отчасти стилистические огрехи. Главная разница в том, что в мемуарах
ни то, ни другое косноязычие не носит системного характера. Назвать их
косноязычно написанными, в высоком смысле или в низком, было бы
преувеличением.
267
На рубеже двух с толе тий. С. 378; Между двух революций. С . 74, 91, 10, 137, 22.
268
Начало века. С . 144.
114
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Язык Белого в «Мастерстве Гоголя»
В «Мастерстве Гоголя», в главе четвертой, есть главка, имеющая прямое
отношение к анализу косноязычия (нехудожественного): «Неточности язы-
ка». Там Белый делает по отношению к Гоголю нечто похожее на то, что здесь
делается по отношению к Белому. Разница в том, что в этой главке строгий
и где-то даже придирчивый экзаменатор Белый рассматривает не приемы
Гоголя, а пробелы в подготовке по русскому языку. Он выделяет восемь яс-
ных областей и объединяет в девятой прочие неточности: «неправильны па-
дежи», «с глаголами — плохо», «ужасны деепричастия», «путаница в видах,
в залогах», «ряд уродств и несогласований», «не ладно с союзами», «косолапы
наречия», «галлицизмы, полонизмы, украинизмы можно бы собрать в мухо-
ловки: они, как мухи, жужжат из текста.....» И, в-девятых: «Ряд уже просто
нерасплетаемой чепухи; потрудитесь разобрать, что значит “набежит на лбу
гугля”.....»
269
Резковатые формулировки нельзя принимать за желание принизить Гого-
ля. Честный исследователь Белый считал нужным прямо говорить и о слабо-
стях любимого писателя. Разбор их он предваряет заявлением, что незнание
Гоголем русской грамматики «подчеркивает его талант»; завершает нелице-
приятный разговор принижением значения правил: «грамматика — некто
в сером: стоит и уличает; а Гоголь и без нее — великий стилист.....» В начале
книги: «Современники Гоголя, дивясь красочному содержанию его творений,
подчеркивали дефекты слова до... неумения писать по-русски, что верно от-
части.....» Да, признает Белый, русского языка грамматикой «недоовладел» Го-
голь, но это не главное; главное: «.....Гоголь доказывает: революция языка мо-
жет обойтись без соблюдения всех грамматических чопорностей.....»
270
Белый
похож на своего предшественника: грешил несоблюдением чопорностей —
и был языковым революционером.
Как Гоголь, так и Белый делает иногда ошибки, Гоголю по этой части
ничуть не уступая. Конечно, такое с любым может случиться, и с Ходасеви-
чем, и с Буниным, и с Пушкиным. Но с ними в виде исключения, а в Белом
чувствуется уязвимость. В «Мастерстве Гоголя» попадаются намеренные (и
удачные) отклонения от общепринятого, но лишь местами; это серьезное ис-
следование, где в основном автор не подражает неправильной речи, а хочет
выразиться ясно и точно — но не всегда выражается. Пример: Гоголь «созда-
ет эффект сознательного несоответствия формы с содержанием.....»
271
Соот-
ветствие или несоответствие возможно или формы содержанию, или между
269
Мас терс тво Гоголя. С . 279−281.
270
Мас терс тво Гоголя. С . 279, 282, 7, 9, 9.
271
Мас терс тво Гоголя. С . 235.
115
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
ними — но формы с содержанием должно быть согласование. А во-вторых,
у формы сознания нет, поэтому несоответствие формы чему бы то ни было
не может быть «сознательным». Третью проблему создает слово эффект, здесь
лишнее, да и неточное. Чуть ниже Белый сам справедливо называет это прие-
мом несоответствия — а не эффектом. Эффект он не называет, но описывает:
помянутое несоответствие вызывает смех.
Другой пример: «тщетно тщились вывести по прямому проводу из сти-
ля Гоголя, Толстого, Тургенева, позднего Достоевского, далеких по стилю
от него.....» Не сразу поймешь: из стиля Гоголя пытались напрямую вывес-
ти стиль Толстого и других. Собственно говоря, т у же мысль в другом ме-
сте той же книги Белый формулирует очень ясно: «Чернышевский провел
слишком прямую линию от Гоголя к таким разным писателям, как Толстой,
Тургенев.....»
272
А в первой цитате порядок слов, в смычке с неуместной за-
пятой, создает двусмысленность. Даже если б не стояла после «Гоголя» эта
выскочка-запятая (возможно, описка или типографская ошибка273), фраза без
единого слова между «Гоголя» и «Толстого» читалась бы плохо. А с запятой —
получается, что вывести что-то тщились из стиля, общего для Гоголя, Толсто-
го, Тургенева, Достоевского...
«Тщетно тщиться» не раз встречается в «Петербурге», в мемуарах и в том
же «Мастерстве Гоголя», где эта тавтология, в частности, остроумно исполь-
зуется в критике тавтологий позднего Гоголя: «они — тщетное тщение»274
.
Там, там и особенно там читается хорошо, а здесь нет. А достойный советско-
го функционера образ «по прямому проводу» не служит никакой разумной
цели и наводит на грустные мысли о развращающем влиянии косноязычия
нового, советского типа.
В «Мастерстве Гоголя», как, впрочем, и в статьях, очерках, эссе и письмах,
присутствуют едва не все специфические особенности фразы «Петербурга».
Среди них щедрое употребление недо- и пере-, иногда в одной фразе: «недо-
осознанности первых соответствует кривая переосознанность последнего
периода»; «вынуть из переразвитых слоговых ухищрений костяк недоразви-
той тенденции». И другие Белого словечки, как «сколькие»: «.....Маяковский,
Сологуб, Блок, Белый, сколькие и катили, и катят гоголевскую тройку.....»
275
В целом более всего заметно употребление, хоть и не массовое, авторских
272
Мас терство Гоголя. С . 283, 38.
273
В переиздании 2013 года запят ая воспроизводится, хотя, по словам издателя, текс т све-
рялся «с рукописями автора» (См. Белый, Андрей. Мас терство Гоголя. М. : Республика, 2013.
С. 309, 441).
274
Мас терство Гоголя. С . 258; см. также с. 207. Выражение вс тречае тся в с амых разных
текс тах Белого, напр., см. Белый, Воспоминания о Блоке. С . 153; Андрей Белый и Александр
Блок. Переписка. С . 93. А . В. Лавров в коммент ариях к их переписке указывае т на «Новогр ече-
ск ую пе снь» Козьмы Пруткова, где ес ть с трока «Пока тще тно тщится мать» (Переписка. С . 99).
275
Мас терство Гоголя. С . 6, 22, 114.
116
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
слов и словосочетаний: отстав, расстав, разгляд, узнание, прорезь тенденции
из гиперболы, вытопатывающий, обстание, раздвой, расщеп, изменны, от-
дельности, заумник.
О литературоведческой работе Белого надо сказать то же, что о мемуарах:
компоненты, из которых конструируется косноязычие, налицо — но косноя-
зычие не составляет целостного языка произведения.
Советский след
В мемуарах невозможно не заметить «духа времени», местами он даже
в «Мастерстве Гоголя» заметен. Белый вынужден был, наравне с другими, пи-
сать с оглядкой на воцарившуюся идеологию, кое-что по прямому требова-
нию цензоров.
Над второй книгой мемуаров, в отличие от первой, он работал в темпе
не столь безумном, и, по его собственной оценке, стилистических претензий
к ней намного меньше. Но вст упление «От автора», судя по всему, было ав-
ральной реакцией на цензурные претензии — и там полно идеологических
нелепостей сталинского времени, и немало простого косноязычия. Белый
оправдывается: «виноват не я, а время.....» Это он не перед потомками извиня-
ется за то, что в советское время вынужден был написать, это он извиняется
перед соввластью за свое несоветское изображение дореволюционной жизни.
Некоторые советизмы наводят на мысль, что автор про себя посмеивается над
т упостью агитпропа. Так, в невыносимых, оказывается, условиях развивалась
молодежь в домах досоветской профессуры: «Воспитанные в традициях жиз-
ни, которые претят, в условиях антигигиенических, без физкульт уры, нор-
мального отдыха, веселых песен.....» В том же абзаце обличается их духовное
существование, «четко сформулированное, сильное не вну тренней убежден-
ностью, а механическим давлением огромного коллективного пресса». Нет
сомнений, ненависть к профессорскому быту у Белого ау тентична, это и в Ко-
тиковой саге есть (до соввласти), и в московской. Тем не менее «давление кол-
лективного пресса» — примета жизни советской, читается как издевка именно
над ней — цензор недосмотрел. Спеша отделаться от него, автор не заботится
о качестве своей принудительной работы, сообщает, например, что они с Брю-
совым «ликвидировали испорченные отношения», имея в виду, что отноше-
ния не ликвидировали, а исправили. Умиротворение цензуры и советское
косноязычие символически сливаются в заключительной фразе вст упления:
«При чтении моих мемуаров все эти мелочи надо взять на учет»276
. Правильно,
каждую мелочь надо поместить под бдительный надзор — а как же иначе?
276
Начало века. С . 18, 14, 8, 19.
117
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
Казенное «по прямому проводу» не раз появляется в работах советского
периода, включая мемуары, например, в предложении неказистом на загляде-
ние: «Так как мы не хотели быть и двадцать семь лет назад унтер-офицершей
Пошлепкиной, то, не правда ли, отсюда рождается какая-то проблема для
корректива уличения нас в “мистике” по прямому проводу?»277 Обращение
к образу «сам себя высек» было совершенно в духе советского официоза.
В духе времени было и обращение к органам госбезопасности. Белый от-
стаивал свой символизм (у новой власти явно не в почете), но категориче-
ски отвергал ярлык мистика, грозился дать «по носу критикам, доносящим
на меня за “мистику”». В атмосфере и впрямь доносной, когда критика все
теснее сближалась со стукачеством, Белый и сам не пренебрегал понятны-
ми власти аргументами: «И я почтительнейше прошу, чтобы при ОГПУ было
открыто отделение суда и кар за передержки, имеющие тенденцию дискреди-
тировать; и сфера критики должна иметь критику в суде высших государст-
венных органов»278
.
Не только от ОГПУ, но, увы, и от ряда других мест веет советчиной. Упрек
по этому поводу должен быть адресован, конечно, не столько писателю,
сколько власти, под которой Белому довелось жить и творить. Есть что-то
до слез обидное в неумелых попытках уникально одаренного и самолюбиво-
го человека «косить под своего» с антиинтеллигентным начальством. Степун
подчеркивал, что никогда не принимал их за чистую монету: «С официаль-
ной Москвой образ Белого, несмотря на некоторые “коммуноидности” в его
последних писаниях, в моем представлении никак не связывался»279
. Власть
тоже не воспринимала коммуноидности Белого, всегда чуяла в нем чужого —
зря старался... Хотя выбор у него был небогатый.
В тридцатые годы в речь автора в нехудожественных текстах, как мы
видели, местами вплетаются выражения, характерные для того, что можно
назвать чиновничьим косноязычием времени. Американская исследователь
Ольга Кук полагает даже, что Белый, говоря о своем косноязычии, имел в виду
еще и цензуру, и даже в первую очередь цензуру: «While [Belyj’s “tongue-tie”]
did refer to an impediment brought on by conditions from without, conditions
from within also afflicted the writer»280
. В ее статье много интересного матери-
ала, в том числе такого, который показывает, что цензурного смысла в слово
косноязычие Белый вкладывать не мог.
277
На рубеже двух с толе тий. С. 44.
278
На рубеже двух с толе тий. С. 324, 202.
279
Воспоминания об Андрее Белом. С . 162.
280
Cooke O. M. «Kosnojazycie» in the Final Decade of Andrej Belyj’s Artistic Life // Russian
Literature. LVIII . 2005. Р. 49.
118
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Кук связывает с косноязычием и то, что Белому, по ее данным, в конце
жизни пришлось пережить травлю. Предисловие Каменева к «Началу века»
она называет началом новой атаки властей на Белого: «the tides turned against
him once again with Lev Kamenev’s preface to Nacalo veka in 1933.....»
281
Думает-
ся, она слишком доверчиво принимает всерьез критику Белого лицами, отве-
чавшими за состояние литературы. Нападки не всегда были боевыми, могли
быть учебно-показательными. В последнем случае они служили цели не рас-
топтать человека, а лишь показать ему, общественности, а также и высше-
му руководству, что заблуждения его не остаются незамеченными, что за его
идейным развитием присматривают — скорее ритуальное громовержение,
чем практическое снесение головы (ну и напоминание, конечно: раздавить
тебя нам ничего не стоит).
П. Н. Зайцев, один из ближайших свидетелей последних лет и последних
дней Белого, на первый взгляд, подтверждает вывод Кук: по его словам, одно
из кровоизлияний случилось «в ноябре 1933 года, когда Белый прочитал
предисловие Л. Каменева к “Началу века”»
282
. Но даже если ругань Камене-
ва действительно так повлияла на Белого, это не свидетельство кампании
против него. Эмоциональная реакция писателя не доказывает, что целью
Каменева было растоптать Белого. Травля по-советски обычно начиналась
с того, что человека переставали печатать, в чем часто и состояло главное
наказание, для пишущего человека самое страшное — а поносное предисло-
вие было условием издания идеологически сомнительной книги. Сам факт
ее издания заставляет сомневаться в злонамеренности Каменева. Печатать
Белого без комментариев, судя по всему, стало к тому времени немыслимо.
«Начало века» автор закончил в декабре 1930 года — в свет книга вышла
лишь в ноябре 1933-го, почти три года спустя. Книга столкнулась с таким
сопротивлением цензуры, что Белый думал, она никогда не выйдет («кажет-
ся, — книга не пройдет»283). Могло случиться одно из двух: ее могли издать,
облив автора помоями — могли вовсе не издать. Какой автор не предпочтет
первое?
А. В. Лавров, знакомый с обстоятельствами издания книг Белого, за-
мечает: «Вторая книга воспоминаний Белого вышла в свет только благо-
даря тому, что издательское предисловие к ней написал Л. Каменев.....»
284
С. И . Пискунова и В. М. Пискунов так комментируют заявление Петра
Зайцева о предисловии Каменева: «Это предисловие, датированное июлем
1933 г., вовсе не выходило из общего ряда литературной непристойности.....
В таком же духе писались и другие “щитовые” марксистские предисловия,
281
Russian Literature. LVIII . 2005. Р. 51.
282
Андрей Белый: Проблемы творчес тва. С . 590.
283
Начало века. С . 556 (комментарии). См. с . 556−561.
284
На рубеже дву х с толе тий. С . 30 (вс т упительная с татья).
119
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
предварявшие обычно книги, которые по понятиям того времени были от-
мечены “инакомыслием”»
285
.
После выхода «Начала века», по данным Лаврова, с корректным от-
кликом в «Известиях» выступил Бухарин (под псевдонимом)286
. Это тоже
с травлей не вяжется. В 1934 году было издано «Мастерство Гоголя», тоже
посидевшее в цензуре, тоже с предисловием, тоже весьма критическим, того
же Каменева287
. В советской системе это признаки того, что Каменев Бело-
го не травил, а выручал — обеспечивал его книгам прикрытие. О том, что
Каменев не был преследователем творческих людей, прямо свиде тельствует
Бердяев: «Когда нужно было хлопотать о членах Союза писателей, освобо-
ждать их из тюрьмы или охранять от грозящего выселения из квартир, то
обыкновенно меня просили ездить для этого к Каменеву..... Он много сде-
лал..... для защиты гонимой интеллигенции»288
. Кстати, суждения Каменева
о прозе Белого (не идеологические) не назовешь глупыми или невежест-
венными. Белого он, как ни странно, пожалуй, понимал, и даже, наверно,
ценил.
Если бы товарищи начальники хотели по-настоящему обидеть Белого,
они бы легко нашли как. И это было бы не с помощью издания его книг.
Природа косноязычия
в художественных и нехудожественных текстах
Стиль Белого и в тех текстах, в которых он не мог заниматься фабри-
кацией искусственного языка, не отличается идеальной чистотой. И в
них обнаруживаются неортодоксальное словоупотребление и девиантное
фразообразование.
Странности в нехудожественных текстах похожи на приемы искусствен-
ного косноязычия «Петербурга». Это в целом тот же набор, но у них происхо-
ждение, масштабы, эффекты и общие результаты совсем другие. В нехудоже-
ственных текстах отклонение от общепринятого отражает то же своеобразие
речи автора, но не имеет свойства приема, работающего на создание особо-
го языка. В них косноязычие — не столько техника, сколько ее нарушение.
И сводится оно главным образом к мелкой неточности, которая одиноко ску-
чает в тексте — в отрыве от себе подобных. Это несчастливые исключения,
285
Воспоминания об Андрее Белом. С . 556 (комментарии).
286
Начало века. С . 560 (комментарии). Бухарин был в то время главредом «Извес тий»,
Каменев директором научного издательства.
287
Каменева арес товали за пять дней до того, как книга была подпис ана в пе чать; все же
она вышла.
288
Бердяев, С амопознание, с. 217. О Каменеве см. также с. 221, 223.
120
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
и их эффект далеко не создает системы, будь то простого косноязычия или
художественного.
Сопоставление художественной прозы с нехудожественной показывает
прису тствие общей основы необычного построения предложения. Между
ними есть заметная количественная разница: в романах таких построений
значительно больше. Еще важнее разница в качестве: в романах это прежде
всего специальные, часто весьма изощренные приемы, часто во взаимодейст-
вии друг с другом, что создает качественно иной эффект. В нехудожественной
прозе есть фрагменты косноязычия, во многом похожие на собратьев из ро-
манов и составляющие во многом тот же перечень; несомненны следы и ав-
торского своеволия, и несовершенства речи, и недосмотра. Но из них не со-
ставляется цельного, последовательного косноязычия. Это отнюдь не письмо
человека, не владеющего пером. Вместе с тем это и не безоблачное ясноязычие.
В косноязычии Бориса Бугаева — эмбрионы стиля Андрея Белого. Язык
Бугаева представляет заметный аспект языка Белого во всех текстах всех ви-
дов его прозы. Это инвариант стилистического Я Белого. Его составляют два
важных компонента: языковое своеволие и частичная неспособность писать
правильно. Язык художественной прозы Белого включает этот инвариант
и отталкивается от него в своем развитии. Но это другой язык, преобразую-
щий недостатки Бугаева в достоинства Белого, вытесняющий простое косно-
язычие художественным приемом. Косноязычие нехудожественное фрагмен-
тарно и однообразно. Высокое косноязычие цельно и многолико.
В художественных вещах косноязычие выступает мощным зверем, хо-
зяином положения; в литературоведческих работах, мемуарах, статьях
и письмах — шуршит мышкой. Такое шуршание недовпечатляет — это
недокосноязычие.
Аспекты косноязычия
В косноязычии Белого просматриваются несколько составляющих.
Все тексты, во всех жанрах, оставляют впечатление, что автор отличается
языковым своеволием, и очень заметным. Он последовательно нарушает ряд
норм русского языка, с которыми, вне всякого сомнения, прекрасно знаком,
но не согласен считаться. Он не мог не знать, что слово бред не имеет мно-
жественного числа или что не принято говорить «возымел любопытство».
Но он из тех упрямцев, что навсегда решают для себя: да, знаю, что так поло-
жено, но не буду; и знаю, что этак не положено, но буду. Не исключено, что
это упрямство было одной из пружин его новаторства. Разумеется, прямого
косноязычия — неспособности складно высказаться — в этом нет, хотя одно
с другим связано.
121
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
Своеволие и творимое им квази-косноязычие (реальный тем не менее ас-
пект художественного косноязычия) не следует путать с неумением; между
ними есть сходство, но даже внешне это не близнецы. Глубоко личная ненор-
мативная лексика — в отличие от мата не табуированная, но, подобно мату,
не санкционированная — составляет автономное и принципиально важное
измерение творческого почерка Белого. И это одна из главных общих черт
языка Белого и языка Бугаева.
Словотворчество Белого совсем не похоже на словотворчество, которое
он описывает в мемуарах: «я изощрялся в звуковых прозвищах и доказы-
вал, что прозвище, данное другу, “кивый бутик”, в слове “кивый” отмечает
иронию..... “бутик” — звуковая живопись детской доверчивости»289
. Трудно
представить, чтобы кто-то разгадал смысл этих слов без помощи придумав-
шего их. В «Петербурге» словотворчество по большей части не имеет отно-
шения ни к лингвистическим фантазиям, ни к словесному произволу. В нем
своя логика: неортодоксальные словоформы автор выводит из общего строя
русского языка — а не придумывает вопреки ему. Если есть шорохи, то поче-
му не быть трепетам? Чем моменты лучше мигов? Есть мурашки — должна
быть и мурашка. Роиться можно — а сроить что-то в процессе роения нельзя?
Говорят «зимами» — почему не сказать «летами»? Если есть отдельные друг
от друга явления — почему не назвать их отдельностями?
Столь же логично было бы, скажем, употребление слова внимать в смысле
вкладывать, засовывать; по своим внешним данным оно — антоним выни-
мать: выходить — входить, вылезать — влезать, вынимать — внимать. Что
Белый этим словом в этом смысле, кажется, не пользовался — не более чем
досадная случайность. Зато он заметил того же рода потенциал в слове вы-
ясняться: «стояли гостинные посетители, выясняясь из виснущих хлопьев
табачного синеватого дыма»290
. В том же духе: необходимое — то, что невоз-
можно обойти; промежуточное решение — что у тки промеж себя решили;
шаровары — варят шары; язычник — лингвист. Нелогичен не человек, так
пользующийся словами — нелогичен язык, отрицающий порождаемые его
строем формы.
Детская речь, как известно, дает зачастую смешные примеры того, что
получается, когда языку (не только русскому) приписывают несвойственную
ему логичность. Белый рассказывает, как маленьким понимал буквально вы-
ражения «вылетел в трубу», «упал в обморок», «обивать пороги». В «Котике
Летаеве» есть пример на тему своеволия: «поступил, то есть позволил себе
своевольно тяжелую поступь.....»
291
Так и Белый поступает — позволяет
289
Начало века. С . 28.
290
Петербург 2004. С . 168.
291
Котик..... С . 59. Об обмороке см. также: На рубеже двух столетий. С . 182.
122
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
себе своевольную речевую поступь. О трудах творческого человека логично
было бы сказать: натворил. О таком, как Белый, сказать натворил — уместно
вдвойне, в обоих смыслах.
В идиолекте Белого неологизмы занимают место весьма почетное. По-
нятно, что не все он употребляет регулярно, среди них немало одноразовых.
С другой стороны, словарь его, конечно, отнюдь не состоит из одних неоло-
гизмов. Среди обычных слов, которыми он постоянно пользуется, некоторые
обретают несколько необычные оттенки и даже смыслы. Рой и строй — ве-
роятно, самые из них заметные. Среди менее заметных и в то же время важ-
ных для него — там и здесь. В «Петербурге» постоянно повторяется: там; там
и там; там, там и там; здесь, здесь и здесь. В «Котике Летаеве»: здесь и здесь;
там и там.
В своеволии Белого чувствуется упрямство, но не бессмысленное. В нем
есть еще одна, помимо лингвистической, логика — художественная. Само-
дельные и квази-самодельные слова и выражения нужны ему для преобра-
зования языка и создания (усиления, нюансировки) тех или иных эффектов.
По поводу трудного языка «Котика Летаева» его автор пишет в мемуарах:
«“Слово” — краска художника слова; и если понадобились новые слова
и по-новому их сочетанье, так это не каприз “Белого”, а эмпирическая необ-
ходимость в красках.....»
292
Не каприз — необходимость. Отдавая себе отчет
в своем своеволии, он отказывается признать его капризом — объясняет, что
по-другому не мог, ему недостаточно было общедоступных красок, его вела
необходимость создания новых оттенков.
Другая составляющая фразы Белого, общая с манерой Бугаева, пред-
ставлена неточностями, включая грамматические ошибки. По каким-то
причинам с какими-то словами, выражениями, согласованиями и другими
аспектами речи у него были проблемы — в то время как с какими-то дру-
гими он обращался непринужденно. В итоге мог написать и совершенный
текст, и далеко не. Есть основания предполагать, что ошибки Белый во мно-
гих случаях допускал по недосмотру, будь то в человеческой спешке или
в пророческой одержимости, в том угарном состоянии, когда перо не по-
спевает за мыслью.
Важная составляющая высокого косноязычия — странности, специально
сконструированные для художественного эффекта.
Наконец, важно объединение всех странностей, отчего бы они ни про-
исходили, для фабрикации цельного искусственного языка под флагом кос-
ноязычия. В деле этом широко участвуют не только странности, но и самые
обычные слова и выражения, составляющие зачастую самые правильные
фразы.
292
На рубеже двух столетий. С. 178.
123
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
Косноязычие, питающее косноязычие?
Те м а Белого — преодоление своего личного косноязычия косноязычием
пророка и писателя. Как это делалось? Какими средствами из первого, как
из сырья, выделывалось второе? Нехудожественные тексты дают достаточ-
но полное представление о сырье, романы — не менее полное представле-
ние о конечном продукте. Но как именно его «фабрика» перерабатывала
одно в другое, установить не так просто — ведь все происходило невидимо,
в его голове (где еще может происходить что-то важное?). И все же, сопо-
ставляя два косноязычия, можно обнаружить детали, позволяющие кое о чем
догадываться.
Легче всего заметить превращение сырья в конечный продукт без осо-
бой переработки — своевольная лексика. Самодельные слова и формы слов
образуются Белым во всех жанрах одним и тем же, в существе его, способом,
это естественный для него способ самопроявления и неотрывная составная
его речи. Никакого преобразования для художественных текстов эта часть
не требует. Меняется лишь объем — возрастает. То же, только еще более за-
метно, происходит с пунктуацией, другим аспектом авторского своеволия.
Самодельные словосочетания тоже используются чаще, но, кроме того, в ро-
манах Белый к своим дежурным самоделкам добавляет специально приду-
манные, такие как «прохожий пешеход».
Общая тенденция в том, что художественное косноязычие применяется
более интенсивно. Исключение составляет тот факт, что нарушения грамма-
тики (в подавляющем большинстве рассогласование слов) в романах встре-
чаются реже. Можно предположить, что Белый работал над ними более
тщательно.
Тем не менее откровенно неудачное фразообразование попадается и в
художественных произведениях. Как уживаются в них искусственное кос-
ноязычие Белого с банальным неумением Бугаева? В целом, можно сказать,
на удивление хорошо. Первое господствует столь полно, что поглощает про-
явления неумения. Неточности, которые «добавляет от себя» Бугаев, в боль-
шинстве незаметно смешиваются с господствующим стилем и растворяются,
как струйки ручейков, впадающих в Неву. Даже явные нарушения чаще всего
останутся незамеченными — настолько они сливаются с общим повествова-
нием. Фраза, в которой персонаж «скрыл о поведении», дает пример откро-
венного нарушения — но и такая откровенность совсем не обязательно будет
распознана читателем: она прикрыта общим налетом невнятности, переско-
ками и пробелами в последовательности передачи эпизода, которые уже со-
здают смутное ощущение непорядка. Грамматическая ошибка лишь работает
на его усиление. Нечаянные оплошности Бугаева по большей части не только
не мешают Белому, но помогают. Совсем не исключено, что автор сознавал
124
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
это и осмысленно прятал свое небольшое личное неумение в куда более мас-
штабном искусственном косноязычии.
Пример ошибки, вносящей вклад в создание косноязычия и инореально-
сти романа: «.....Петербург не только нам кажется, но и оказывается — на кар-
тах: в виде двух друг в друге сидящих кружков с черной точкою в центре.....»
293
Вероятно, автор хотел сказать, что кружки сидят один в другом, но тут вылез
Бугаев со своим «друг в друге» — а это картина невозможного: если первый
круг находится во втором, то второй шире первого — и находиться в первом
никак не может. Несмотря на ошибку, читатель, скорее всего, усвоит правиль-
ную картину: внутри внешнего кружка кружок поменьше, а в нем централь-
ная черная точка.
Наше предположение находит подтверждение неожиданного свойства —
неточность не замечают даже те, кто переводит. Роджер Киз приводит это
место в английском переводе (своем собственном, судя по всему): «two small
circles one set inside the other»294
. Переводчик — самый внимательный из всех
читателей, но здесь и он видит не то, что написано, а то, что должно быть
написано. То же делает профессиональный переводчик в официальном пере-
воде «Петербурга», разница лишь в деталях: «two little circles that sit one inside
the other»295
. Если бы они переводили точно, они должны были бы сказать
two circles inside each other, но оба исправляют (видимо, невольно) неточность
оригинала: one inside the other. Закон Шкловского работает железно: читатель
не видит (то, что сказано: «друг в друге»), а узнает (то, что имеется в виду:
один в другом). Читатель корректирует выражение (на основе своего язы-
кового опыта) — мы считаем это важнейшим частным случаем закона узна-
ваемости. Шкловский в своей формулировке упоминает опечатку296
—
это
ближе к чтению, чем стены, и это самая близкая и самая точная аналогия
восприятия — и выражения, и фразы, и более длинных фрагментов — ко-
торое должно быть подчинено тому же закону: узнавание слова отключает
внимание к буквам, из которых оно состоит — узнавание выражения отклю-
чает внимание к словам, из которых оно состоит. Как мы увидим, феномен
коррекции авторской фразы важен в иноязычии не только Белого, но и Го г о -
ля, и Платонова, независимо от того, является ли искажение недоразумением
или приемом.
Низкая вероятность обнаружения ошибки читателем не означает, что
на восприятии ошибка никак не скажется. Кочка невелика, и читатель ее ско-
рее всего не разглядит, но смутное ощущение неровности останется.
293
Пе тербург 2004. С . 10.
294
Keys R. The Reluctant Modernist : Andrei Belyi and the Development of Russian Fiction,
1902−1914. Oxford : Clarendon Press. 1996. Р. 226.
295
Bely A. Petersburg / translated by David McDuff. N .-Y. : Penguin Books, 1995. Р. 2.
296
См. Шкловский, Гамбургский сче т. С . 36.
125
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
Это еще один пример того, как оплошности Бугаева органично вливаются
в общий строй языка Белого. Такое отклонение не составляет приема и не
создает, строго формально, косноязычия искусственного, но создает такое
обыкновенное, которое становится добавкой к художественному и даже ре-
альным его аспектом. Оно нечаянно случается, а не применяется для художе-
ственного эффекта — но эффект такой создает. Этому весьма способствует
общая косноязычная среда.
В остальном лишь о некоторых вещах можно лишь догадываться.
В предуведомлении к третьей книге мемуаров Белый трижды подряд упо-
требляет слово внимание: «акцент внимания в третьем томе — обществен-
ные моменты.....»; «удар внимания перенесен на Россию»; «центр внимания:
заграничная жизнь.....»
297
В размышлениях о творчестве писателя «Как мы
пишем» Белый говорит, что работал «с напряжением внимания»; в заметке
«О себе как писателе»: «я взывал..... к напряженью внимания.....»
298
Похоже, с этим словом отношения у этого автора не простые. И как раз его,
по странному совпадению, он использует в смехотворно нескладных выраже-
ниях в романах. В «Петербурге» карандаш, по выражению романиста Белого,
поразил внимание Аполлона Аполллоновича. Как бы это сформулировал Бе-
лый-мемуарист: удар внимания нанесен был по карандашу? Или наоборот:
карандаш подвергся акценту внимания? В «Московском чудаке»: «Вниманье
Ивана Иваныча тут обратили какие-то смутные смехи за дверью.....»
299
Там
и там автор избегает того, чтобы внимание персонажа было привлечено (ка-
рандашом, смехами) — или чтоб человек обратил внимание на объект (каран-
даш, смехи), а не объект (смехи, в данном случае) обращал внимание человека
(потенциальная двусмысленность: его внимание смехи обращают — во что?).
Без иронии, но тоже нескладно, в симфонии: «Он начинал свою речь среди
гробового внимания присутствующих»300
. В «Серебряном голубе» внимание
ехидно напоминает о себе своим демонстративным отсутствием в следующей
фразе: «Но кто станет обращать на учительницы слова?»301 Не столь отчет-
ливо, но все же ощущается его (предполагаемое нами) отсутствие в «Петер-
бурге», когда рассказчик, представляя Софью Петровну, забавляет читателя
своим намерением уделить ей не внимание, а «много слов»302
.
В «Петербурге» слово употребляется не раз, и почти каждый раз де-
виантно. В двух случаях создается нарочитая перекличка эпизодов,
297
Между дву х революций. С . 5, 6, 6.
298
Андрей Белый : Проблемы творчес тва. С . 11, 20.
299
Москва. С . 21.
300
Белый А. Симфонии. Л. : Художес твенная литерат ура, 1991. С . 130.
301
Белый А. Серебряный голубь. Рассказы. М. : Ре сп ублика, 1995. С. 28.
302
Петербург 2004. С . 59.
126
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
приближающих развязку, с началом (где карандаш поражает внимание се-
натора): «Незапертый письменный стол поразил внимание Аполлона Апол-
лоновича.....»; «Лежащая на столе табакерка поразила внимание именито-
го мужа.....» Во всех трех случаях — дословно одно и то же — поражение
внимания. В другом месте слово участвует в создании самодельного выра-
жения и замысловатой фразы: «он способствовал перемене поля внимания
в мозгу незнакомца.....» Далее активно участвует в таком последовательно
косноязычном построении: «Сообщаю эту драгоценную черточку в пове-
дении недавно почившей особы первого класса единственно во внимание
к многочисленным собирателям материалов его будущей биографии.....»
В одном эпизоде правильное чередуется с неправильным: «вы..... вынули.....
записную книжечку..... чтоб отвлечь внимание от другого чего-нибудь;
но..... не отвлекли от внимания, а привлекли внимание.....» Изредка слово
употребляется безукоризненно правильно: «ваш жест, знаете ли, был дос-
тоин внимания.....»; «рассматривал круглогранный предме т с величайшим
вниманием.....»
303
В нехудожественных текстах Белого «внимание» употребляется во многих
случаях, прямо скажем, неожиданно. В художественных оно чуть ли не ка-
ждым своим появлением нарушает привычный словесный порядок, но так,
что вызывает это скорее улыбку, чем недоумение. Точнее, нарушает обычный
порядок, но при этом соучаствует в создании другого порядка, в необычной
игре в слова. В первых «внимание» употребляется так, что разрушает постро-
ение фразы, во вторых его употребление плодотворно. Это разница между
косноязычием низким и высоким. Неслыханный способ обратить свою сла-
бость в свое оружие.
Говоря, что Белый преобразует свое личное косноязычие в художествен-
ное, мы не имеем в виду, что он всегда это делает сознательно. Похоже, он в ка-
ких-то случаях не отдавал себе отчета в том, что совершает преобразование.
Таким представляется случай слова ангина. В «Петербурге», как отмечено
выше, оно употребляется в значении болезни сердца. Там, напомним, автор
сначала рассказывает о сердечном приступе, верно называя его сердечным
приступом (или припадком), потом пользуется термином грудная ангина (не
всем известным, но точным) и лишь после этого отбрасывает слово грудная.
Он странным образом указывает на странность сомнений сенатора: «был ли
то еще припадок ангины, — Аполлон Аполлонович сомневался; и странно:
что такое ангина, знают решительно все.....»
304
Подлинная странность, конеч-
но, в том, что да, всем известно, что такое ангина — и это не то, о чем тут идет
303
Пе тербург 2004. С . 364, 405, 83, 187, 212, 364.
304
Пе тербург 2004. С . 177.
127
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
речь. Получается игра в путаницу, но в «Петербурге» она понятна для чита-
теля — смысл слова вводится постепенно, шаг за шагом. Употребление же его
в нехудожественных текстах заставляет усомниться в том, что автор сознавал
неортодоксальность своих представлений об ангине.
В комментарии к своему письму Блоку Белый пишет: «У моего отца слу-
чился 2-ой припадок ангины.....»
305
В воспоминаниях он пишет об ангине отца
так: «задыхаяся от припадка ангины»; «с отцом от волненья случился припа-
док ангины.....» О причине смерти друга отца сначала говорится справочно
«припадок ангины», затем чуть подробнее: «три припадка ангины следовали
один за другим; от третьего умер он»306
. Борис Николаевич говорит «припа-
док ангины», не поясняя, что имеет в виду, не описывая симптомов. Он им
пользуется еще более странно, чем это делает Белый в «Петербурге» — как
общепринятым термином, совсем не требующим пояснений. Словом анги-
на так может пользоваться лишь человек, находящийся в полном неведении
о несердечном значении его.
От чего умер друг отца, понять по рассказу об этом, строго говоря, нель-
зя. Если бы в других частях не говорилось о больном сердце отца, в частно-
сти, о диагнозе «грудная ангина»307
, трудно было бы понять и его «припадки
ангины». В романе употребление слова ангина таково, что подсказывает его
иное значение — болезнь сердца. В мемуарах употребление упраздняет об-
щепринятый смысл слова (задыхаться и умирать от больного горла — стран-
но), но нового не создает — задыхаться можно и из-за больных легких, связь
с сердцем не очевидна. У Белого с ангиной игривая путаница, смесь правиль-
ного с неправильным, понятного с непонятным — у Бугаева однозначно де-
виантное употребление.
Быть может, сто лет назад терминология не была столь однозначной?
В словаре 1910 года ангина — «воспаление горла, жаба»308
. У Даля, за полсот-
ни лет до того: ангина — «воспаление горла, зева, вообще жаба разных ви-
дов». Жаба здесь не означает грудная жаба (народный эквивалент грудной
ангины), ибо жаба у Даля это «болезнь angina, воспаление горла, глотки, зева,
у людей и скота»309
—
ни слова о сердечных болезнях. Мы не знаем авторов
той эпохи, да и любой эпохи, которые выражались, говоря о сердце, так, как
Белый. Национальный корпус русского языка это подтверждает: три употре-
бления сочетания «припадок ангины» — все три у Белого. Кажется, Белый
305
Андрей Белый и Александр Блок. Переписка. С . 33.
306
На рубеже двух с толе тий. С . 51; Начало века. С . 225; На рубеже двух с толе тий. С . 115,
118.
307
Начало века. С . 221.
308
Чудинов А. Н ., ред. Словарь инос транных слов, вошедших в сос тав русского языка.
СПб. : Издание В. И. Губинского, 1910. URL: http://gallicismes.academic.ru/18353/ангина
309
Даль. Т.1.С.16,523.
128
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
был единственным в истории русскоязычного мира человеком, который по-
лагал, что ангина означает больное сердце.
Таким образом, игру со словом ангина в «Петербурге» трудно заподоз-
рить в осмысленности. Но осмысленность не входит в число обязательных
атрибутов творчества. Главное — преобразование происходит. Как — столь
же необъяснимо, сколь необъяснимо, каким образом глотаемый нами воздух
направляется в легкие, а глотаемая нами пища направляется в желудок. Это
чудо природы.
Искусственное косноязычие, вероятно, фабриковалось целенаправлен-
ным усилием лишь отчасти, а отчасти получалось само собою. Во втором слу-
чае автор, по-видимому, иногда отдавал себе отчет в том, что это происходит,
а иногда нет. Отделить одно от другого и от третьего исследователь, думается,
может лишь в виде исключения (как в случае «припадка ангины»). Об осмы-
сленности или нечаянности трансформации судить сложно, а о результате
можно. В данном случае преобразование, по всем приметам, совершилось
само собою. Но главное — совершилось. Каким бы образом оно ни происхо-
дило, слово ангина, как и слово внимание, смотрится в «Петербурге» намного
лучше, чем в мемуарах.
Загадка «ангины» сенатора как будто разрешается. Но вот другая загадка:
почему в романе сердечное значение слова вводится так, что догадаться о нем
нетрудно? Будто автор романа знал, что это значение расходится с общепри-
нятым. А употребление слова ангина в мемуарах заставляет думать, что автор
мемуаров об этом расхождении не знал. Как же, спрашивается, Белый мог
знать то, чего не знал Бугаев? Если Бугаев считал, что ангина есть болезнь
сердечная, как мог Белый в том сомневаться? У нас нет на сей счет никаких
догадок.
Невозможно представить человека, пищущего по-русски и чувствующего
язык, который, читая Белого, ничему бы не научился.
Синдром косноязычия: травма и сочинение себя
Лотман указывает на значение «самосознания Андрея Белого». Это не са-
мая заметная, но, на наш взгляд, одна из главных граней темы — осмысление
Белым его проблем с языком. Это особый феномен и автономная проблема,
сопоставимая по важности с исходной проблемой собственно косноязычия.
Важно и то, и другое: и языковые проблемы Бугаева, и их отражение в со-
знании Белого. Взаимодействие одного с другим находится в интригующем
отношении к творчеству Белого.
О своей неспособности выразить себя — о своем косноязычии, о сво-
ей невнятице, о своей немоте, о том, что слова не даются и работается
129
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
трудно — Белый пишет с обсессивностью, которая поражает. И в автобио-
графических романах, и в мемуарах, и особенно в письмах. Выше приведено
множество цитат на эту тему — но это лишь часть им сказанного. В послед-
ние свои годы он пишет об этом проклятии так часто, так много и с такой
тоской, что не оставляет ни малейшего сомнения: это была величайшая боль
его жизни, с первых лет до последних дней.
Трудно не заподозрить, что косноязычие тоже было следствием известной
его детской травмы. Треугольник мама-папа-Боренька описывает источник
и обстоятельства развития травмы. Косноязычие (немота, невнятица) кажет-
ся самым явным ее результатом — и в то же время ее аспектом, который сам
становится причиной важнейших поворотов в творческой жизни Белого. Его
собственные высказывания свидетельствуют о том, что становление и раз-
витие языка Белого происходило в нескончаемой борьбе с изъяном Бориса
Бугаева — значит, под очень сильным, возможно, решающим воздействием
этой борьбы. Косноязычие и все, что на него накручивалось, сопровождало
Белого всю жизнь, он не надеялся избавиться от этого синдрома, и это было
болезненное не воспоминание, а настоящее. Это очень заметный аспект его
самокопания, если не самый заметный.
Ходасевич отмечал двойственность Белого как результат его раздвоен-
ности между родителями в детстве. В известном очерке об Андрее Белом он
именно с этого начинает жизнеописание, подробно на этом останавливается
и придает этому значение исключительное. По его мнению, подкрепляемому
близким многолетним знакомством с Белым, антагонизм между родителями
и их противоположно направленные воздействия на ребенка сформировали
характер, предопределили воззрения и главную тему будущего писателя. Это
«ранние биографические истоки его позднейших воззрений и всей его лите-
ратурной судьбы»310
.
Непонятно, однако, как сам Белый воспринимал свою двойственность.
Нет свидетельств того, что она причиняла ему боль, ощущалась им как про-
блема или недостаток. А вот косноязычие определенно было для него неот-
ступной болью, ощущалось как хроническая проблема и постыдный недо-
статок. Тема Эдипова треугольника и произведенной им двойственности
писателя была убедительно раскрыта Ходасевичем, вклад которого в пони-
мание Белого исключителен — а вот тема косноязычия (немоты, невнятицы)
Ходасевичем не затрагивалась.
В нехудожественных текстах Белого311 тема косноязычия представлена на-
равне с другими самыми важными: муки раздвоения в детстве, отец, Блоки.
310
Ходасевич, Некрополь. С . 48.
311
Письма, дневники и другие не предназначавшиеся для печати текс ты, будучи опубли-
кованы, с тановятся час тью автобиографии в широком смысле — литерат уры о се бе.
130
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
С темой раздвоения она тесно связана. В мемуарах две противоборствующие
линии воспитания, разрывающие Борю, предстают неравными по силам.
Среди прочего:
Любовь матери была сильна, ревнива, жестока; она владела мной, своим «Ко-
тенком», своим зверенышем.
— Мой Кот, — так называла меня, — и что захочу, то с ним сделаю!
.....
— Если выучишь [нумерацию], — помни: не сын мне!
Так угрожала мать; и эти угрозы реализовались тотчас же сценой с отцом,
если он был тут; и гонениями ужасающей силы на меня с момента выхода
отца; а он — всегда уходил; и дома был гостем.....
.....
всякое проявление интереса к чему-либо оканчивалось запретом; интерес
к отцу..... кончился: запретом всякого конкретного общения с отцом; так же
некогда меня лишили: няни, Раисы Ивановны; пришел доктор Родионов и от-
нял сказки:
— Они вредны ему!
Признайся я, что музыка мне отрада, и я услышу:
— Музыка тебе вредна; не смей слушать.
Мать запрет рояль; и все кончится312
.
Претензии к матери не значат, что Боренька принимал сторону отца. Вос-
поминания о воспитательных методах отца не особенно отчетливы и совсем
не резки, но из высказываний по разным поводам вырисовываются две пре-
тензии: отец мало участвовал в жизни мальчика (все время «уходил» и «дома
был гостем»), а во-вторых, видимо, недопонимал, что у ребенка не бывает
взрослого разума. Так или иначе, годам, видимо, к пяти (если не раньше) Бо-
рис сделал свои выводы: споры родителей относительно «правоты их взгля-
дов разрешил скоро я в неправоту их обоих, противопоставив им мое право
на свой взгляд на жизнь.....»
313
Был он, однако, мальчиком скрытным, и о взглядах своих помалкивал.
В возрасте 5–8 лет (период «едва ли не самый мрачный») он научился лепе-
тать «для ушей матери». Возможно, это и было истоком проблем с родной
речью: «приобретаю мучительную привычку говорить глупости и не уметь
в словах выразить своей мысли всериоз; эту привычку понес по годам я;
с величайшим трудом стер с себя грим “дурачка” лишь в старших классах
гимназии.....»
314
312
На рубеже двух столетий. С. 98, 98, 193.
313
На рубеже двух столетий. С. 195.
314
На рубеже дву х с толе тий. С . 209, 210.
131
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
В старших классах, видимо, происходит перелом — из отстающего в раз-
витии, глуповатого на вид молчуна, каким он себя рисует в отроках, он прев-
ращается (точнее: превращает себя) в говоруна, лихо рассуждающего на са-
мые серьезные темы, не каждому взрослому доступные: «Многие, знавшие
студентом меня, не могли бы представить меня до шестнадцати — семнадца-
ти лет; немой, косноязычный, не умеющий ответить на самые простые вопро-
сы (от внутреннего “перемудра”), я выглядел дурачком.....»
315
Здесь это неумение говорить, немот у и косноязычие Белый описывает как
результат двух несовместимых линий воспитания — но не только. И даже, по-
жалуй, не столько. О «ножницах» (популярное тогда совслово) в подходах роди-
телей к его воспитанию он скорее упоминает, чем рассказывает. А когда расска-
зывает, кто что делал и до чего это его доводило, это больше выглядит как работа
главным образом матери — при пассивности отца. Как следует из мемуаров,
задержки в развитии, в особенности в освоении навыков общения и речи, все
более усугублялись — по мере воздействия на него своеобразной педагогики:
В 1887 году мне минуло семь лет, мать, убедившись, что я «отстал»..... сама
поняла, что меня пора учить грамоте, которую я забыл..... Обучала мать, вы-
казавшая гениальную просто способность не уметь обучать, я не мог гра-
моты осилить около полугода; урок чтения начинался трясом, продолжался
слезами, кончался угоном меня.
— Пошел, — не могу с тобой заниматься.
Но и этот угон, — не разрешение: горе мне, если я раз пять не приду умолять,
чтобы..... «у рок» имел продолжение.
Мучение номер два: с этого же времени меня начали обучать музыке, кото-
рую я..... едва не возненавидел у рояля, когда над пальцами моими гулял ка-
рандаш матери, ударяющий больно по пальцу, взявшему неверную ноту.....
.....
Провал с грамотой и с музыкой мною переживался, как окончательный про-
вал моего «Я»; я − потрясающе глуп, бездарен; и мне не одолеть гимназии316
.
Вероятно, на этих самых уроках и закладывалась основа его «природно-
го» косноязычия. Вот, вероятно, откуда трудности Белого с русским языком.
В обстановке истерики и страха ребенок вполне мог какие-то аспекты грамо-
ты не усвоить или усвоить с перекосами. С самого детства в голове его должны
были отложиться неточные выражения и перепутанные языковые формулы.
Отец, видимо, позже тоже внес лепту в развитие неврозов сына. Он был
отчасти допущен матерью к Боре в возрасте 8 лет «в качестве преподава-
теля основ арифметики и грамматики». Четкость, которой требовал отец,
315
На рубеже двух с толе тий. С. 210.
316
На рубеже двух с толе тий. С. 210−211.
132
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
мальчику не давалась, и отец «не раз кричал на меня». Из уроков с матерью
он уже вынес убеждение в своей бездарности, теперь все подтверждалось:
«Опыты этих уроков с отцом лишь углубили уверенность во мне: я — безда-
рен; наука — не для меня.....»
317
Выше мы приводили цитаты, свидетельствующие о редкостной немоте
Бори и о его весьма болезненных переживаниях по этому поводу (см. «Косно-
язычие, преодолеваемое косноязычием?»). Это такая боль, которую почувст-
вует и не самый чувствительный читатель. О двойственности своей он тоже
рассказывает, но по-другому: «Нет, до чего я был хитер пяти лет! Я уже вел
себя, как осознавший свое положение пленник.....»
318
О хитрости он говорит
скорее как о полезном навыке, чем как о боли или проблеме. О том, как рос
двойцем и притворой, вспоминает без той болезненной жалобности, которая
пронизывает воспоминания о немоте. О проявлениях своей двойственности
в то время, когда ему довелось страдать от любви, он рассказывает: «Будучи
с детства натаскан на двойственность (показывал отцу — “паиньку”, мате-
ри — “ребенка”), кажусь оживленным, веселым и “светским”.....»
319
Это ссылка
на черту характера, на привычку, помогающую скрывать внутренние судоро-
ги. В отличие от жалоб на косноязычие это — не признание неполноценно-
сти, не обида на судьбу, не крик от боли.
Что касается косноязычия и двойственности в художественных вещах,
кое-что примечательное есть уже во второй симфонии, хотя ни одна из двух
тем не входит там в число основных. О пророке Сергее Мусатове, за кото-
рым смутно угадывается пророк Андрей Белый: «Речь пророка была коротка.
Выражения более чем странны»320
. Речь эта «приводится» в симфонии, вот
выдержки:
1. Говорил Сергей Мусатов: «Приблизилось... Опять возвратилось...
Началось...
2. Вы все были свидетелями того, глядя на звезду, сиявшую, как и 1900 лет
назад...
3. Ныне она вновь нам светит!»
.....
8. Ныне весь мир с содроганием глядит на страны, обнимающие Бельгию,
Голландию и север Франции...
9. Поэтому да будет священна мать нашего белого знаменосца — жена, обле-
ченная в солнце!..»
321
317
На рубеже дву х с толе тий. С . 218, 218, 218.
318
На рубеже двух столетий. С. 194.
319
Между двух революций. С . 69.
320
Симфонии. С . 173.
321
Симфонии. С . 172−173.
133
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
Да, речь о звезде, сиявшей над Христом и вновь, как верит пророк, вос-
сиявшей над маленьким московским мальчиком, довольно бессвязна, кос-
ноязычна и, наверно, могла бы быть речью сумасшедшего, что, впрочем,
свойственно пророкам. А когда он приходит к сказке, матери мальчика, то
обращается и к ней довольно бестолково322 (правда, он в волнении). В це-
лом тема косноязычия сколько-нибудь отчетливо не обозначается, лишь
угадывается.
Тема нетрадиционного обращения с ребенком занимает несколько строк,
но обозначена очень ясно. Продолжение эпизода визита пророка к сказке:
5. «Милый мальчик, — сказал Сергей Мусатов, сделав нечеловеческое усилие,
чтобы не выдать себя. — Как его зовут?»
6. Но смеялась сказка, обратила запечатленное лицо свое к малютке, попра-
вила его локоны и с напускной строгостью заметила: «Нина, сколько раз
я тебе говорила, чтобы ты не входила сюда без спросу».
7. Нина надула губки, а сказка весело заметила аскету: «Мы с мужем одеваем
ее мальчиком»323
.
Здесь очевидное, хоть и перевернутое, отражение личного опыта ав-
тора, которого в детстве одевали девочкой. Тем не менее значение этого
отрезка не следует переоценивать. Факт биографии автора используется —
но для чего? Он не служит здесь развитию основной автобиографической
линии уже потому, что автобиографичен в симфонии образ Мусатова —
а эпизод маскарадной перемены пола относится не к нему, а к чужой де-
вочке Нине. О том, что девочку одевают мальчиком, говорится весело, без
трагических коннотаций, а вне этого эпизода о Нине не говорится ни сло-
ва. Факт биографии используется не для завязки конфликта, не для изобра-
жения конфигурации отношений, не для анализа авторского Я, а совсем
для другого. Он используется как подсобный материал для продолжения
сюжетной линии симфонии, для остроумного поворота. Доверившись сим-
волике зарниц, пророк верит, что в доме сказки растет тот самый мальчик,
о приходе которого возвещала та самая звезда — и вдруг выясняется, что
мальчик не то что не мессия, но и не мальчик. Значение эпизода не в ав-
тофиографической подоплеке. Вот продолжение после слов «Мы с мужем
одеваем ее мальчиком»:
8. Смеялась зорька, как малое дитё, вся красная, вся безумная.
9. Провалилось здание, построенное на шатком фундаменте; рухнули стены,
поднимая пыль.
322
См. Симфонии. С . 178.
323
Симфонии. С . 178.
134
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Белый в данном случае пользуется своим опытом детства не для самоко-
пания, а для иронического поворота темы зорь. Это не трагедия травмиро-
ванного ребенка, а трагикомедия пророка, попавшего пальцем в небо. Это
тоже о себе, но о себе — Мусатове, а не о себе — ребенке. Это ирония, а не
жалоба на судьбу. Интересно, что две темы — двойственности и косноязы-
чия — несмотря на то что в симфонии между ними нет ясных смысловых, сю-
жетных или иных связей, соприкасаются метонимически в эпизоде с ложным
мальчиком по имени Нина.
Следующая остановка — «Петербург». Там на наши две темы, безъязыко-
сти и раздвоенности, еще меньше, чем во второй симфонии; эксплицитно ни
одна не присутствует. Не останавливаемся.
Зато в «Котике Летаеве» материала значительно больше. Точнее, это и есть
основной материал. Белый рассказывает об обращении с мальчиком в целом
то же, что в мемуарах, но более детально и последовательно, и в то же время
не столь, по отношению к матери, жестко. В главке «Тихоня», завершающей
главу пятую, ярко представлены и обе темы, и связь между ними. В начале од-
ностраничной главки мамочка поощряет наряженного девочкой Котика изо-
бражать на этот раз не только девочку, но еще и собачку. Вилять хвостиком —
хорошо, говорить с папой — нельзя, думать — ни -ни -ни . Во второй половине
главки — о неумении говорить и репутации «дурачка». Переход от первой
темы ко второй есть одновременно пояснение связи между ними — одно есть
следствие другого: «Мне не нравились разговоры: о воспитаньи ребенка; пе-
ресекались на мне т ут две линии (линия папы и мамы): пересечение линий
есть точка; математической точкою становился от этого я: я — немел; все —
сжималось; и — уходило в невнятицу; говорить — не умел.....»
324
Выпускник физмата и сын математика выделяет слово математической,
думается, не случайно. Почти прямое пояснение находим в «Петербурге»: «С
пробуждением всякое иное сознание превращалося в математическую, не ре-
альную точку; и оно, стало быть, днем сжималось малой частью математиче-
ской точки; но точка частей не имеет; и — стало быть: его не было»325
.
Темноватая для большинства нематематиков метафора подчеркивает
доведенную в абстрактном понятии до последнего предела нежизненную
природу точки — то, во что ребенка превращало пересечение двух непри-
миримых линий воспитания. Что такое точка? В геометрии всякая фигура
определяется как множество точек — сама же точка никакими свойствами
не обладает. Это не линия, не окружность, не круг, не сфера. Это нечто беско-
нечно малое, до неизмеримости. У нее нет ничего определенного — ни длины,
324
Котик..... С . 118. Во второй половине фразы несколько подряд тире, из них на сей раз
ни одного лишнего, каждое аб солютно оправдано. От первого — неме ешь; от второго — сжи-
мае тся сердце.
325
Пе тербург 2004. С . 309.
135
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
ни площади, ни высоты, ни формы — ничего. Все фигуры состоят из точек,
а точка существует — и не из чего не состоит, нет в ней ничего «своего». Так,
надо думать, себя ощущал Котик, он же Боренька, он же Белый. Сжимаю-
щимся до умонепостижимой малости, теряющим всякие свойства, бесфор-
менным, «не бывшим никогда», как мог бы выразиться сам автор.
Он называет раздвоение между родителями причиной неумения гово-
рить. Не гипотетически, а вполне определенно: «от этого» он сжимался в точ-
ку и немел.
В другом о многом говорящем отрезке два явления описаны в обратном
порядке, но вновь в тесной связи друг с другом и вновь с обозначением той
же причинно-следственной связи. Сначала — немота, та же точка326
,тоже
виляние хвостиком, та же боль. В особенности:
— «Ну, Котик, скажи что-нибудь...»
— «Отчего ты молчишь?»
Но, бывало, во мне все сожмется: становится точкою; не умею высказать
ничего.....
.....
И я становлюсь на карачки: виляю им хвостиком, — к спинке приложенной
ручкой.
.....
— «Обезьянка какая-то».
Мне так больно!327
Затем — переход к родительской теме и тем самым к теме причины:
— «Ну-ка, ну-ка — скажи».
Немота тяготит.
Что сказать?
— «Глупый мальчик: не развит!»
А как мне развиться? Мамочка запрещает развиться; развитие — страшно;
быть — глупеньким мне.
Я поплачу.
.....
Нет, не нравится мир: в нем все — трудно и сложно.
328
Картина вновь совершенно определенная: мамочкин запрет развивать-
ся — причина неспособности высказаться. На этот раз папа не упоминает-
ся. В этом отрезке мамочка — единственная виновница неразвитости Кота
326
Образ точки используе тся в разных ме стах по-разному. В начале: «Первый с ознатель-
ный миг мой е сть — точка.....» (Котик..... С . 32).
327
Котик..... С . 147−148.
328
Котик..... С . 148.
136
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
и подавленности в нем дара речи. Может быть, она его, нареченного Нико-
лаем, называет Котиком потому, что видит в нем маленькое пушистое жи-
вотное? Собачка-обезьянка-котик — единая в трех лицах игрушка. Игрушку
донимают боль и слезы.
Эти два эпизода в «Котике Летаеве» — важнейшие с точки зрения Эдипо-
ва треугольника в семье Бугаевых и косноязычия. В обоих эпизодах темы на-
столько переплетены, что почти сливаются в одну. Вопрос, какой теме в этих
эпизодах уделяется больше внимания, поэтому неуместен: они описаны как
нечто единое. Связь треугольника и косноязычия раскрывается несколько
неожиданно. Треугольник прорисован не так отчетливо, как у Ходасеви-
ча, и вообще немного не так. Котик тянется к матери, а отец, по некоторым
признакам, его пугает (несмотря на его «добрые глаза»); но обвиняет в своей
неразвитости и немоте он больше мать. Отца здесь, в отличие от мемуаров,
обвиняет (если это можно назвать обвинением) лишь общей ссылкой на пе-
ресечение линий мамы и папы. Треугольник, точно по Ходасевичу, выглядит
источником травмы. Вопреки Ходасевичу, немота, а не двойственность, пред-
стает самым видимым — и по-настоящему болезненным — последствием не-
нормальных отношений, самым видимым воплощением травмы.
Двойственность мальчика и здесь описана (например, «Я — себе
на уме.....»
329
), но и здесь не так выпукло, а главное, не видно, чтобы она при-
чиняла такую же острую боль, как немота. Вынужденная раздвоенность меж-
ду родителями доставляет Котику неудобства и определенно не нравится,
но переживается не столь трагически. Двойственность его и здесь, как и в
мемуарах, предстает отчасти как выработанный навык, помогающий лави-
ровать между родителями. Это тоже результат несовместимости двух линий
воспитания, но текст не дает оснований считать двойственность самым бо-
лезненным аспектом травмы. Наоборот — более болезненно переживается
немота.
Треугольник и немота просматриваются еще в нескольких эпизодах, иног-
да отдельно друг от друга. Часть эпизодов соотнести с эмпирическим миром
трудно. Так или иначе, о немоте в них говорится больше, чем о треугольнике,
и намного больше, чем о двойственности характера330
.
В «Крещеном китайце» об этих проблемах повествуется не так подробно,
а когда они затрагиваются, картина в целом та же: «О, нет: никогда не поймут
они верно друг друга, а я понимаю уже.....», поэтому «ухожу в немоту»331
.
В «Московском чудаке» несколько эпизодов с неумением Мити говорить,
в одном Лизаша расспрашивает Митю:
329
Котик..... С . 117.
330
См. Котик..... С . 62, 64, 71−72, 143, 151−155, особ енно с. 151−152.
331
Котик..... С . 201.
137
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
— Для них вы чужой?
— Совершенно чужой; говорить разучился: все дома молчу; знаю, если скажу
им, что думаю, то — все равно не поверят: приходится, знаете, лгать332
.
Треугольник подравнивается: сын обвиняет обоих родителей, расска-
зывая о неотзывчивости отца более подробно, чем о равнодушии матери.
Но треугольник теряет фрейдистскую основу. Сын говорит только об отчуж-
дении от родителей. Ни слова нет и о том, что отец и мать тянут его в проти-
воположных направлениях.
Появляется новая тема — лживости. Герой дает своей склонности три
разных, но не несовместимых объяснения. Кроме приведенного выше, еще
одно связано с косноязычием: «я боюсь, что придется выдумывать за неи-
мением слова; вы знаете: вертится на языке; и выходит не то; очень много
приходится лгать — оттого, что я слов не имею правдивых». Третье не столь
неожиданно: «Не посещаю гимназии: после приходится лгать, что в гимна-
зии был»333
.
В описании неумения говорить появляется элемент физиологии: «Во рту
что-то — щелкало, чмокало, чавкало; и — подступало под горло: хотело-
ся плакать»; «силился высказать; нет: рот дрожал, губы шлепали: чмокало,
чавкало»334
.
Тема косноязычия здесь заметна. Тема родителей тоже заметна, но темы
родителей, травмирующих сына несовместимыми требованиями, здесь уже
не т.
В воспоминаниях Белый рассказывает, что гимназистом он одно вре-
мя пропускал уроки, врал родителям, врал преподавателям, был скрытен
и отчужден:
дома мать, — далекая и холодная..... отец, как бы тоже ушедший от меня.....
И я уже начинаю выдумывать.....
— Спрашивал тот-то.
— Иты?
— Я все знал.
О «тройке» — ни звука335
.
Общая характеристика несчастливой полосы от мальчика до отрока, как
ее называет автор: «Переход от двенадцати лет к пятнадцати переживал-
ся особенно тяжело, как и период от пяти до восьми лет.....» У него не было
ни единого друга, ни малейшего взаимопонимания ни с отцом, ни с мате-
рью, ни нужных книг, ни других отдушин; соученики его дразнили дураком,
332
Москва. С . 94.
333
Москва. С . 91, 94.
334
Москва. С . 93, 95.
335
На рубеже двух с толе тий. С. 308.
138
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
девчонкой, зубрилой, нищим; его доводили «гнуснейшими намеками», гово-
рит он, «что я предаюсь тайному пороку, о существовании которого я и не по-
дозревал в те года». Это обстоятельства, при которых иной отрок мог руки
на себя наложить. Все это он держал в себе, обо всем — со всеми — молчал.
Итог рассказа об этом отрезке жизни весьма красноречив (и что-то напоми-
нает): «я жил подпольщиком»336
.
Оглядываясь на прошедшее, Борис Николаевич с горькой обидой за-
мечает: «.....“Боренька” прошелся-таки по жизни “Андрея Белого”.....» Через
несколько строчек о «Бореньке»: «косноязычный, немой, перепуганный»337
.
Связь между первым и вторым в этом абзаце отчетливо не прописана — но,
с учетом всего рассказанного автором, связь была прямой. Именно косноязы-
чие отравляло ему жизнь — не двойственность и ничто иное. Оно же направ-
ляло поиски своего языка.
Между двумя последствиями травмы, двойственностью и косноязычи-
ем, возможна непрямая связь: раздвоение — скрытность — неразговорчи-
вость — неумение высказаться.
Попробуем понять, из чего складывался синдром-комплекс косноязы-
чия-немоты-невнятицы. В «Котике Летаеве» выделяется несколько примет.
В возрасте четырех лет ребенок уже остро чувствует свою немоту. Котик
на протяжении всего повествования молчит (прямая речь главного героя
принадлежит взрослым его воплощениям). Взрослый рассказчик, кажется,
не помнит, чтобы в детстве он хоть что-нибудь говорил. В главке «Котик Ле-
таев», правда, сказано, что мальчик любил повторять, как он произнес свое
первое слово, но это — «со слов мамы»338
. Он не мог придумать, что сказать,
не находил слов, боялся открыть рот. Посторонние называли его неразвитым,
позже товарищи по гимназии — дурачком, идиотиком. Ничто другое такой
боли и стольких слез не вызывало.
Митя Коробкин, подросток, не молчит, но разговаривает с таким трудом,
что порой физически не способен выговорить слова. Почему-то ложь ему да-
ется проще, чем правда. Дефект воспринимается мучительно, на грани слез.
Из мемуаров и писем следует, что период почти буквальной немоты про-
должался до возраста примерно 16 лет.
Взрослый Белый отнюдь не нем, но болезнь, сопровождаемая неотступ-
ной болью, продолжается в новой форме. В нем живет враждебная литерато-
ру сила — предрасположенность к невнятице. Похоже, долгое время Белый
не рассказывал о продолжавшемся и после детства синдроме. Лишь в конце
336
На рубеже дву х с толе тий. С . 315, 307, 317.
337
Между двух революций. С . 11, 11.
338
Котик..... С . 62.
139
Проблема Бориса Бугаева и ее решение Андреем Белым
жизни он стал говорить о своем косноязычии, взрослого человека и писателя.
Доктор Фрейд считал, что замалчивание травмы не способствует исцелению.
Ходасевич из проблем детства Белого выводит три темы: двойственность
(доходящая до двуличия и неправдивости), отцеубийство (в сочетании с пре-
дательством339) и преследование-провокация (и в связи с отцеубийством,
и как автономная тема). Остановимся на последней. Ходасевич свидетельст-
вует, как Белый рассказывал ему «о каких-то шпионах, провокаторах, темных
личностях, преследовавших его». И добавляет, что это было вообще свойст-
венно Белому: «Эта тема, в сущности граничащая с манией преследования,
была ему всегда близка. По моему глубокому убеждению, возникла она еще
в детстве, когда казалось ему, что какие-то темные силы хотят его погубить,
толкая на преступление против отца»340
.
Ходасевич тут же добавляет: «на самом деле» Белый этих чудовищ носил
в себе. Это внутренние гады, чьи причудливые отражения в воображении
Белого были внешними врагами. Его герою Дудкину приходится иметь дело
с враждебными силами внутреннего происхождения, которые время от вре-
мени видятся ему обретшими внешние формы и угрожающими:
Переживания повлачились за ним отлетающим, силовым и не видным глазу
хвостом..... Стоило ему возвратиться, как происшествия сегодняшних суток
заломятся в дверь; их чердачною дверью он все-таки постарается прищемить,
отрывая хвост от спины; и хвост вломится все же341
.
Ощущение опасности за спиной было, видимо, Белому хорошо знакомо:
«Твое “вдруг” крадется за твоею спиной..... в спине развивается неприятное
ощущение, будто в спину твою.....» Чем дальше, тем страшнее; Дудкин уже
боится выходить на лестницу: «.....Александра Ивановича они стерегли...»;
«на площадке третьего этажа Александра Ивановича схватили какие-то руки
и толкали к перилам, явно пытаясь столкнуть — туда, вниз»342
.
339
Бердяев вспоминал Белого как большое дарование, пораженное «диссоциацией лич-
нос ти», что «выража лось, между прочим, в его с трашной неверности, в его ск лоннос ти к пре-
дательству » (Бердяев, Самопознание. С . 181). Нина Берберова: «”предательс тво” в Белом было
очень сильно, оно было и в малом, и в большом.....» (Курсив мой. Т. 1. С . 180). Зинаида Ги п -
пиус: «Боря Бугаев — воплощенная невернос ть»; «И что всего удивительнее — он оставался
при том искренним»; «Боря ведь и мой был “друг”... такой же всегда потенциально-предатель-
ский» (Воспоминания об Андрее Белом. С . 83, 89). Марина Цве таева замечае т об е с тор оны:
«Его доверчивос ть равнялась только его недоверчивос ти. Он доверял — вверялся! — первому
вс тречному, но что-то в нем не доверяло — лучшему другу. Потому их и не было» (Цве таева.
Т. 4. С. 265). Лирический герой «Записок чудака»: «многие мне боятся довериться; я кажусь
переменчивым, хамелеоном, неверным.....» (Котик..... С . 308).
340
Ходасевич, Некрополь. С . 57.
341
Петербург 2004. С . 98.
342
Петербург 2004. С . 39, 288, 289.
140
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
«Котик Летаев» дает обширный материал в подтверждение версии о тем-
ных силах, преследовавших сознание автора с раннего детства: «более всего
за спиной: что-то такое»; «подсмотрел ее: у себя за спиной»; «бело-каленая го-
лова с жующим ртом и очень злыми глазами; я несся в пропасть; и надо мною
утесами света и жара она ниспадала — мне в спину; и, ухвативши за спи-
ну.....»; «Предлиннейший гад, дядя Вася, мне выпалзывал сзади.....»; «Титан
бежит сзади». Страшно оглянуться. И это больше, чем разрозненные нава-
ждения: «Вот мой образ вхождения в жизнь: коридор, свод и мрак; за мной
гонятся гады... — »
343
.
Начало жизни... многообещающее. Не развился ли впоследствии, как
одно из продолжений, трехглавый гад по прозванию Немота-Невнятица-
Косноязычие?
Многочисленные жалобы Белого на косноязычие и эмоциональный ха-
рактер их создают ощущение, что он видел в нем внутреннего врага, гада,
который его преследовал с тем же упорством и коварством, с каким будто
бы преследовали его шпионы, рядившиеся в прохожих и сторожей. Можно
предположить, что страх косноязычия был у Белого-писателя сильнейшим
внутренним аспектом комплекса преследования. Если это так, то Ходасевич,
в нашей вольной трактовке, косвенно указывает на связь синдрома косноязы-
чия все с той же детской травмой: травма — мания преследования — синдром
косноязычия как аспект мании. Если воспользоваться его образом, Белый но-
сил в себе, наряду с отцеубийством и другими чудовищами, еще и внутреннее
чудовище косноязычия — ужас перед ним.
Достоверных данных о существовании привидений нет — но есть дан-
ные об их жертвах. Прист упы паники у людей, преследуемых (при)видения-
ми, иногда приводят к переломам, сотрясениям и другим реальным послед-
ствиям. Белый, такое складывается впечатление, жил в неизбывном ужасе
перед призраком своего косноязычия. Достоверность его личного косноя-
зычия не вызывает сомнений, но оно далеко не так страшно, как сложив-
шийся в его воображении жу ткий образ. В начале его литерат урной жиз-
ни, в симфониях, оно едва заметно, и симфонии никак не свидетельствуют
о неспособности автора высказаться, совсем наоборот. Между прочим, есть
способы борьбы с этим недостатком, например, по принципу «не уверен —
не пиши»: пользуйся только такими фразами, которые точно знаешь, как
строятся. В конце концов, можно обратиться к редактору, который легко
исправит небольшие и нечастые неточности. Проблема сама по себе реша-
ема. Но Белый воспринимал ее в самом трагическом свете, как вечное про-
клятие, как неистребимого какого-то и смертельно опасного вну треннего
черта-саботажника.
343
Котик..... С . 30, 31, 31, 32, 78, 33.
141
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
Белый избирает пу ть, можно сказать, наибольшего сопротивления.
Парадоксальный, невероятно трудный и фантастически успешный. Он
развивает искусственное косноязычие до прежде невиданных масштабов
и форм. Неизвестно, произошло ли бы это, если бы нависавший над ним
призрак не имел космических масштабов и форм. Сильным становишься
в борьбе с сильным. Вера в несуществующее может иметь реальные по-
следствия. Явно преувеличенное представление Белого о масштабах про-
блемы привело к фабрикации особого языка, открывшего новую эру рус-
ской литерат уры.
О косноязычии прототипа повествуется не во всех романах, о косноязы-
чии взрослого прототипа внятно нигде у Белого не говорится. Но тема при-
сутствует в другом виде — искусственно сфабрикованного языка. И она важ-
нее любой другой — не случайно же сам Белый считал ее темой своей жизни.
И это нетрудно понять, ведь это тема его творчества. Эта невидимая часть
жизни важнее всех видимых.
Косноязычие — важнейший и самый устойчивый аспект жизнетворчест-
ва Белого, почти как отпечатки пальцев. От этого неотделимо его неспокой-
ное отношение к проблеме — без которого не выработался бы уникальный
язык Белого.
Косноязычие Белого — это история сочинения себя. Не о себе, как поло-
жено автобиографу, а именно себя, в точном смысле слова. Такое перформа-
тивное языковое свершение: придумал, сочинил, сотворил себя как Андрея
Белого.
станОвленИе И эвОлюцИя кОснОязычИя в прОзе белОгО
Косноязычие в симфониях
Язык раннего Белого и косноязычие — как они соотносятся? В первом
томе мемуаров он говорит о своей первой книге (имея в виду, вероятно, пер-
вую изданную книгу, которой стала вторая симфония), что она «написана:
своей формою, своим стилем». Но в третьем томе о второй симфонии гово-
рит противоположное — что своего языка в то время у него еще не было344
.
В «Мастерстве Гоголя»: «“Симфонии” Белого — детский еще перепев прозы
Ницше.....»
345
Даже если признать приоритет более поздних оценок (хотя это
344
На рубеже двух с толе тий. С. 326; Между двух революций. С . 11.
345
Мас терство Гоголя. С . 297 (нача ло главки «Гоголь и Белый»).
142
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
может быть обычным расхождением Белого с Белым), все равно язык симфо-
ний представляет для нашего исследования немалый интерес. Может, язык
симфоний, свой или заимствованный, дает представление о Белом «без сфа-
брикованного косноязычия»? Во всяком случае, так он начинал писать — ис-
ходное стилистическое Я. И не только стилистическое, а художественное Я в
целом.
Тому, что Белый рассказывает, и тому, что рассказывает о себе, верить
слепо не приходится (Шкловский не раз предупреждал, в общем и по пово-
ду лично Белого: «Но не верьте писателям.....»
346
). Скажем, свои мемуары он
называл «халтурой», хоть в кавычках, но все же, по его собственным словам,
это был для него просто способ подработать. Известные факты, однако, сви-
детельствуют о том, что для него было важно оставить свидетельство о себе,
заботой о куске хлеба дело не ограничивалось. Слова об отсутствии своего
языка в симфониях, думается, тоже не следует понимать буквально. Чей это
язык? Симфония «2-я драматическая» стала событием литературной жизни.
Все, включая автора (см. его «Вместо предисловия»), отмечали необычность
формы, включая и построение, и стиль. Это талантливое и вполне самосто-
ятельное произведение. Во всех симфониях, начиная с первой, ясно просма-
тривается стремление писать не так, как другие, не так, чтобы по началу пред-
ложения было предсказуемо его продолжение.
Многое из косноязычия, практикуемого в «Петербурге», можно обнару-
жить уже в первой симфонии, хотя там оно не столь заметно. Это зародыши,
которые сами по себе внимания не привлекли бы, если бы у зрелого Белого
не получили впечатляющего развития. Некоторые, впрочем, уже в симфони-
ях успевают вырасти до зрелых форм, населяющих «Петербург»: «два мечта-
тельных гнома» «подпирали короткой ручкой скуластые лица свои»347
. Это
репетиция будущего использования парных частей поодиночке, что в «Пе-
тербурге» делается регулярно. Жест сказочных гномов перекликается с двумя
эпизодами в романе, с каждым по-своему.
В одном из эпизодов Аполлон Аполлонович, подобно гномам, действует
одной ручкой: ею в беге размахивает. Там это создает асимметрию в описании
симметричного: традиционно бегущие размахивают обеими руками. В при-
мере из симфонии этой странности нет, лицо часто подпирают одной толь-
ко рукой. Здесь другая странность: два существа, человекообразных и пред-
положительно двуруких, пользуются одной ручкой (чьей? общей?), чтобы
подпереть ею свои лица. Представить такое нелегко. Единственное число
действующей части тела, ручки, диссонирует с наличием пары гномов. Это
структурно тождественно описанию в «Петербурге» пары львов, полагающих
346
Шкловский, Гамбургский сче т. С . 230.
347
Симфонии. С . 55.
143
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
«лапу на лапу »348
, в единственном числе. Между этими двумя эпизодами родст-
во уже самое близкое — это близнецы. Оба описания не просто асимметрич-
ны, а немыслимы в мало-мальски заурядном воображении. Оба подпадают
под техническую дефиницию житейского косноязычия: человек имеет в виду
одно, а говорит другое.
Гномы с общей ручкой могут быть родственниками гоголевских персо-
нажей — двоих в одной шляпе: «.....Селифан и Петрушка, набожно снявши
шляпу.....»
349
Некоторые другие зародыши привлекают внимание не резкостью своей,
а числом. Они более массовы и по этой причине заметны даже более, чем их
зрелые аналоги в «Петербурге». Таковы, к примеру, утрированно безличные
фразы.
И все же ни о первой, ни о последующих симфониях нельзя сказать, что
важным способом фразообразования в них служит косноязычие. О них мож-
но сказать то же, что справедливо в отношении нехудожественных текстов
Белого: косноязычие есть, но не столько, чтобы быть существенным элемен-
том стиля.
Между двумя языками видна связь, но не самая близкая. Инверсий в сим-
фониях значительно меньше; в первых двух они вообще незаметны. Целый
ряд приемов почти отсутствует в симфониях: редки смысловые диссонан-
сы, немногим чаще попадаются словесные, очень редки двусмысленности,
ненормативные связи между словами, тавтологии, лишние слова и вообще
излишества. Исключение составляет повтор — очень заметный. Мало языко-
вого своеволия — самодельных слов, непризнанных словоформ и словосоче-
таний, уменьшительных.
Заметим, однако, что некоторые из этих немногих отличаются повышен-
ной необычностью. Слово бабатура сперва вообще непонятно: «Где-то вдали
проезжала лесная бабатура верхом на свинье». И лишь при повторном его
появлении поясняется: «И лесная кабаниха, бабатура, верхом на свинье»350
.
И здесь же лишнее слово: лесная. Какая еще бывает кабаниха — морская,
городская?
Догадка относительно этимологии: быть может, баба-тура — жена тура?
Туро-кабанная пара в сказке вообразима. Не смеем настаивать, но отметим,
что версия в примечании вызывает сомнения:
348
См. Петербург 2004. С . 47 и 48.
349
Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений в че тырнадцати томах. М.; Издательс тво АН
СССР, 1937−1952. Т. 6. С . 239. В том же абзаце шляпы снимаются и во множе ственном: «за гр о-
бом шли, снявши ш ляпы, все чиновники» (с. 239).
350
Симфонии. С . 55, 70.
144
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
С. 55.
.. . ле с ная бабатура... — Придуманный Белым фантастический образ
(соединение человека и тура) по аналогии с «козлоногими» — сатирами. См.
Мельникова-Григорьева Е. Принципы «пограничности» в «симфониях» Анд-
рея Белого // Проблемы типологии русской литературы (Учен. зап. Тартуско-
го гос. ун-та. Вып. 645). Тарту, 1985. С. 104–105351
.
В симфонии однозначно указывается: бабатура = кабаниха. Каким бы
ни было обоснование гипотезы Мельниковой-Григорьевой (мы с работой
не знакомы), трудно представить кабаниху как «соединение человека и тура».
Есть остроумные диссонансы. Словесный: «Рыцари выезжали грабить про-
езжающих» — романтический ореол рыцаря вытравляется неромантическим
сообщением о гнусном промысле. Еще один словесный: «нагло думал». Пример
словесно-смыслового: «Оба сидели в теософской глубине. Один врал другому»352
.
В теософской глубине не сидят, это не окоп; и понятие вранья на теософской
глубине не поддается разумной интерпретации. Смысловой: «Утром вышли
книжки трех журналов. Демократу не удалось пробежать их глазами». Что де-
мократу что-то «не удалось», подразумевает неблагоприятные обстоятельства
в его жизни — но к тому времени уже «застрелился молодой демократ»353
. Пе-
рекликается с «Петербургом»: Липпанченко дома не застали, только его труп.
В первой симфонии находим диссонанс особого рода — одной фразы
со всей системой координат произведения: «Кругом безмолвно разрывались
гранаты и бомбы»354
. Взрывные устройства, получившие повсеместное при-
знание в нашем мире в наше время, не должны существовать в мире королев-
ны и рыцаря, башни и замка с подъемным мостом, бабатуры и козловака. Этот
образ, словно заимствованный из будущего — из рассказа о солдате, конту-
женном в неразберихе мировой войны, для которого, оглохшего, взрывы ста-
новятся «безмолвными» (фраза в духе Ремарка) — выглядит в сказке о север-
ной лесной королевне как инородное тело, нагло чуждое всему сказочному.
Заметим попутно, то есть не на тему, что через строчку выясняется: раз-
рывы гранат и бомб — метафора зарниц (потому, видимо, разрывы и без-
молвны, а не по причине контузии)355
. Молодой человек, которого вскоре
нарекли пророком, пишет об этом в нулевом году едва наступившего века Ле-
нина, Муссолини, Сталина, Гитлера и Полпота, века танков, самолетов, ракет,
Хиросимы и бесконечных бомб, бомб, бомб. Он и его друзья думают, что он
351
Симфонии. С . 501.
352
Симфонии. С . 51, 186, 176.
353
Симфонии. С . 117, 115.
354
Симфонии. С . 58.
355
Белый мог противопос тавлять эт у свою ме тафору другой ме тафоре зарниц — тютчев-
скому (и как раз сказочному) их сравнению с демонами глухонемыми: «Одни зарницы огне-
вые, / Воспламеняясь чередой, / Как демоны глу хонемые, / Ведут б еседу меж собой» (Ночное
не бо так угрюмо).
145
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
видит зарницы и сквозь них провидит вселенские перемены, открывающие
дорогу торжеству светлой гармонии земного и небесного. Им не приходит
в голову, что образ зарницы-бомбы (когда бомбами еще называли примитив-
ные подобия нынешних гранат, а идея авиабомбы еще не витала в воздухе)
может символизировать приближение совсем других перемен.
Вернемся, однако, к нашим мутонам, то есть проблескам косноязычия
в симфониях. Забавный пример лишнего слова, создающего подобие детской
речи в идиоматическом выражении: «Вся кровь бросилась в голову обману-
тому пророку.....»
356
(у взрослых не водится, чтобы кровь вся в голову бро-
салась). Белый придумывает танец для козлов, козлоногих и их соратников
по ужасным ужасам: козловак; затем от этого самодельного слова образует
уменьшительное: «Ведь вы собирались сюда для козловачка?....»
357
Необыч-
ное уменьшительное появляется, когда персонаж просит разрешить ему
«еще один только ужасик»358
. Правильно, как представляется, образованное
уменьшительное (хотя возможен, вероятно, еще один вариант: ужасок) вос-
принимается как ужасно неправильное слово. Оно странно и на вид, и на
звук, и не вяжется со смыслом (бывает ли ужас — уменьшительно-ласкатель-
ным?), и сопротивляется в этой фразе числительному (ужасы — мн. ч., но их
не принято считать: один ужас, два ужаса, восемь ужасов).
В «Петербурге» множество слов во множественном числе, которые при-
нято употреблять только в единственном, а в девиантном единственном по-
чти нет. В симфониях, наоборот, больше своевольного единственного: бред-
ня, заморозок.
Пример ложной нехватки слов, которая делает выражение ненорматив-
ным и неясным: «Он был в нижнем белье и на босу ногу»359
. Можно подумать,
недостает слов в ботинках (лаптях, тапочках) — исходя из того, что персонаж
заявился в ботинках на босу ногу. Но присутствие обуви не очевидно. И если
ее нет, то тут автор изволит неточно выражаться. Можно быть в ботинках
на босу ногу или быть босым, но нельзя «быть на босу ногу» — это выражение
несуществующее и смазывающее картинку: неясно, прикрывают ли оконеч-
ности нижние ботинки. Спустя несколько страниц выясняется, что персо-
наж, видимо, был бос: «босоногий Петр»360
. Похоже, «на босу ногу» было для
Белого синонимом босоногости361
.
356
Симфонии. С . 178.
357
Симфонии. С . 70. Козловак входит в словарь Белого — см.: «Крещеный китаец»,
воспоминания.
358
Симфонии. С . 183. См. также с. 186.
359
Симфонии. С . 183.
360
Симфонии. С . 186.
361
В «Сер ебряном голубе»: «он шел в заново сшитом зипуне, но на б осу ногу; прилипчи-
вая грязь и хлюпа ла, и чмокала у него между пальцев.....» (с. 43). Тут нет ни иронии, ни игры
слов; «на б осу ногу » используется как часть констативной последовательности и может т у т
146
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
А вот истинная нехватка, искажающая смысл: «Молодой сын склонился
над старым»362
. Предложение косвенно сообщает о наличии старого сына:
синтаксис подразумевает окончание «над старым» сыном, где последнее сло-
во допустимо опустить. Но предыдущее предложение это исключает: «Весен-
нею ночью умирал старый король». Молодой сын, стало быть, должен был
склониться не над «старым», а над старым королем (или над старым отцом
или стариком).
Пример комплексного косноязычия (в гладкой по построению фразе):
«Белые волосы падали на высокий лоб, прославленный многими замечатель-
ными открытиями в области наук»363
. Прославленный открытиями — ненор-
мативное сочетание (прославившийся открытиями — общепринятое выраже-
ние, но не подходит ко лбу); прославленный лоб — диссонанс слов; в области
наук — лишние слова; в области наук — несуществующее выражение; откры-
тия в области наук — из репертуара малограмотного ритора; все вместе —
пародирование помпы.
В симфониях сравнительно мало природного косноязычия Бориса Буга-
ева. И в большинстве случаев оно едва заметно: «Пробила полночь» (надо:
пробило — если здесь не описка или опечатка); «они почтили себя привет-
ствиями» (не «себя», а друг друга); «на тротуаре семенил» (вместо по троту-
ару); «с противоположной стороны улицы открыли окно» (или на противо-
положной — или открыли огонь). Изредка более серьезные неточности: «Все
они окончили по крайней мере на двух факультетах.....»; «всё они знали и обо
всем могли дать ответ»; «шел вопрос о священном значении России»364
. Как
и в других текстах Белого, неправильная фраза чаще всего получается в ре-
зультате рассогласования слов. В «Петербурге» такие ошибки почему-то ста-
новятся более заметными.
Тексты симфоний необычны и визуально, но не так, как текст «Петер-
бурга». Одна их необычность воспроизводится в «Петербурге» — строчки
из точек. Но таких всего несколько, все в конце первой симфонии365
. Прямая
речь выглядит скорее иначе, чем похоже: используются кавычки и не исполь-
зуются тире с красной строкой. Есть и общее: единая реплика разбивается
на несколько. Правда, в отличие от романа, не закрытием кавычек, красной
строкой, новым тире и новой кавычкой — а красной строкой и (в первых двух
симфониях) нумерацией:
означать только одно — босиком. Точными выражениями Белый тоже пользуется; в «Креще-
ном китайце»: «ноги — б осые»; «босые ножонки»; «б осоногий»; «б осой» (Котик..... С. 230, 239,
239, 246).
362
Симфонии. С . 38.
363
Симфонии. С . 187.
364
Симфонии. С . 71, 93, 95, 95, 127, 123, 125.
365
См. Симфонии. С . 77, 77, 78.
147
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
2. «Сонные грезы... Мне знакомо... Я знаю... Вы утопаете в снах, проклиная
обманчивую реальность...
3. Но ведь грезы — та же реальность, тот же обман... Вы еще не поспали без
грез...»
366
Знакоупотребление в симфониях вполне традиционно и, если не считать
того, что знаки используются те же самые (точка, запятая, точка с запятой,
двоеточие, тире, дефис, многоточие, кавычки, скобки, вопросительный, вос-
клицательный), не имеет ничего общего с пункт уацией «Петербурга». В ро-
мане точка — самый недоупотребляемый знак; в симфониях точка соперни-
чает с запятой по частоте употребления. Повествование ведется по большей
части короткими предложениями, без сложноподчиненных ответвлений,
нанизывания определения на определение, обстоятельства на обстоятельст-
во. Никакого злоупотребления двоеточием и тире, никакого избытка точки
с запятой, никакого дублирования пауз, никаких странностей ни с запятой,
ни с другими знаками. Еще одно отличие от «Петербурга» в том, что абза-
цы намного короче, часто из одной-двух строк, редко больше четырех. В чет-
вертой симфонии заметны абзацы, прерывающиеся посреди предложения
(абзац заканчивается — предложение продолжается в следующем). В других
симфониях разорванное между абзацами предложение появляется, кажется,
лишь дважды (во второй симфонии367).
Теперь о том косноязычии, какого в симфониях больше, чем в романе.
Предложений обрезанных, без подлежащего, утрированно обезличенных,
в симфониях заметно больше. На весь большой роман их, наверно, меньше,
чем в одной только первой симфонии, которая раз в десять короче. В симфо-
ниях они кажутся и более необычными: «умирали в окне» («Одинокий про-
хожий услышал, как умирали в окне старого замка»); «Чуть знали о дорогах»;
«у окна подстерегали»; «Приглашали совершить обряды знакомых ужасов»;
«В подвалах спали. Спали на чердаках. Спали в палатах». В третьей симфонии
находим чрезвычайно нарочитое: «С ним происходило»368
. Обезличенное по-
строение сливается с обрывом фразы и тем усиливается.
Во второй симфонии — иного рода нехватка, для Белого необычная, воз-
можно, единственная в своем роде: «Мне кажется, что вы увидели бы, го-
спода, двух, которые сидели на могилах»369
. Отсутствие после «двух» суще-
ствительного (допустим, мистиков) не столько создает ощущение нехватки
366
Симфонии. С . 173.
367
См. Симфонии. С . 173, 185.
368
Симфонии. С . 38, 50, 54, 54, 95 (в дальнейшем многократно повторяе тся и обыгрыва-
е тся), 215.
369
Симфонии. С . 186.
148
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
и преувеличенной обезличенности, сколько неправильности — хочется заме-
нить это слово на двоих.
Большое количество обрезанных предложений подкрепляется двумя род-
ственными нехватками, которые в «Петербурге» вообще незаметны. Одна,
редкая, заключается в отсутствии прямого дополнения после переходного
глагола: «Отнимали и убивали»370
. Указывать, кого грабили, не обязательно,
можно просто грабить, но отнимать принято не вообще, а что-то — деньги,
драгоценности, оружие, лошадей, женщин, детей? Просто «отнимали и уби-
вали» — ненормативное построение, подражающее нормативному, вроде
«пели и танцевали».
Другая нехватка, совсем не редкая, а в первых двух симфониях едва не по-
всеместная, строго говоря, не является в полном смысле нехваткой подлежа-
щего и не является построением ненормативным — это отсутствие подлежа-
щего в предложении, примыкающем к предложению, в котором подлежащее
названо:
Рыцари выезжали грабить проезжающих.
3. Отнимали и убивали371
.
Или вот так:
4. Слезы ее, как жемчуг, катились по бледным щекам.
5. Катились по бледным щекам372
.
Во второй фразе подлежащее не требуется, потому что оно названо в пер-
вой, и без него понятно, что отнимали — рыцари, катились — слезы. Поэтому
здесь, можно сказать, законно неполное предложение — квазинехватка.
Промежуточный вариант нехватки: подлежащего нет ни в предложении,
ни в предыдущем предложении, ни в предыдущих — но должно быть понят-
но, что речь идет о короле, королеве и королевне, поскольку больше в башне
никого нет:
4. Здесь, прижавшись друг к другу, коротали зиму.
.....
7. В изразцовой комнатке слушали вьюгу и не жаловались373
.
Теперь более общее наблюдение, обнимающее сказанное выше о нехват-
ках и ниже о скупостях: если в «Петербурге» нехваток сравнительно немного,
а излишеств очень много, то в симфониях преобладает тенденция не к сло-
весному расточительству (характерному для зрелого Белого), а, наоборот,
370
Симфонии. С . 51.
371
Симфонии. С . 51.
372
Симфонии. С . 39. Эхоподобное повторение концовки предыдущей фразы многократно.
373
Симфонии. С . 43.
149
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
к экономии и даже жесткой экономии слов. Особенно в первой. Автор скуп
на существительные вообще и нарицательные имена (обретающие там свой-
ства собственных) в особенности. По большей части действующее лицо на-
зывается однажды, а потом имя опускается, нередко в очень длинном ряду
описания действий.
При такой скупости отсу тствие указания на субъект действия, да еще
в странном построении, изредка создает истинно косноязычную фразу в духе
«Петербурга»: «Над лесными гигантами была едва освещенная терраса и на
ней стоящая, чьи нежные руки были протянуты к небесам»374
. Ощущение, что
чего-то недостает после «и на ней стоящая», так сильно, что вызывает мысль
об опечатке. «Была» в единственном числе относится сразу к двум предметам:
террасе и на ней стоящей. Но были фразу бы не исправило.
В другом случае совсем близко к оборванным фразам «Петербурга»: «Еже-
минутно выходил на бастион старый карла и трубил, извещая»375
. Извещая —
кого, о чем? Внезапность и неколебимая окончательность точки приводит
к такому же обрыву, как в романе: «и ботинки — те, которые».
В симфониях появляются слова, которым предстоит большое будущее
в словесных играх Белого. Кучка: «Иногда попадались сосны, прижимавшие-
ся друг к другу в одинокой кучке»376
. Попирать: «Кто-то мчался на меня с да-
лекого холма, попирая копытами бедную землю»; «Его вороное тело попи-
рало уставшую землю.....»; «а уже его попирал босоногий Петр.....»
377
Ужасы:
в «Петербурге» на явления «ужасного содержания» невозможно не обратить
внимания — но уже и в симфониях ужасы, ужасики, ужасные ужасы не заме-
тить довольно трудно.
Отметим с чувством особого удовлетворения, что и в симфониях дело
не обходится без косноязычия, создаваемого с помощью волшебного сло-
ва внимание: «среди гробового внимания»378 (уже цитировали, но приятно
повторить).
Подобные переклички есть, но их не очень много.
Таким образом, чего в «Петербурге» много, того в симфониях мало, а чего
много в симфониях, того в «Петербурге» мало или вовсе нет. Различия по не-
которым параметрам доходят до противоположности. Но есть одно важное
исключение. Повтор — прием, который удивительно схоже используется
там и там. И по технике, и по масштабам. Ранний Белый использует повтор
374
Симфонии. С . 68.
375
Симфонии. С . 70.
376
Симфонии. С . 36. См. также с. 40. Там же «одинокое» выражение, перекликающееся
с Платоновым: «в одиноких полях».
377
Симфонии. С . 38, 38, 186.
378
Симфонии. С . 130.
150
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
чрезвычайно широко, изобретательно, разнообразно и местами даже более
убедительно, чем поздний. Основная разница в том, что в симфониях повтор
не работает на косноязычие, а в «Петербурге» работает много и хорошо. Яс-
ноязычию в симфониях повторы не мешают, а кое-где приходятся очень кста-
ти. Например, в первой, еще раз обратим внимание, вторят, как эхо, которое
не упоминается, но подразумевается в одиноком лесу:
3. Да леса качались, да леса шумели. Леса шумели.
4. Шумели379
.
Во второй симфонии повторы, повторные повторы, рефрены наглядно
передают вечное движение жизни по кругу, гипнотически усиливая образ
дурной бесконечности в ее неизменной повторяемости: «вечно те же и те же»;
«вечно те же и те же, без начала и конца»; «вечно так же и так же»; «вечно то
же и то же»; «все то же и то же повторял изо дня в день»380
— и такдалееида-
лее, все так же и так же.
Белый — не первый, кто повторяет для усиления эффекта повторяемости,
в частности, повторяет «то же и то же» и родственные ему выражения. Поезд,
уносящий Анну из Москвы в столицу, набрав скорость, начинает повторять-
ся: «Далее все было то же и то же; та же тряска с постукиванием, тот же снег
в окно.....» Ее возлюбленного злит повторяемость проявлений непонимания:
«Да, все это было то же и то же»381
. НК РЯ дает 23 употребления «то же и то
же», больше всего у Толстого, 5, на втором месте Белый, 3 (все во 2-й симфо-
нии); два самых ранних, 1837 года, используют Е. А . Ган и В. А . Жуковский (в
письме). Но, кажется, нигде эти выражения не используются с той интенсив-
ностью, что во 2-й симфонии, и нигде не несут столь широкой, вселенской
символики.
Повтор — не единственное исключение. Игривая таинственность рас-
сказчика симфоний в родстве с напускной рассеянностью рассказчика «Пе-
тербурга». Оба любят ссылаться на то, о чем не рассказывали. Только у по-
следнего это ссылки на дела более или менее житейские, вроде рождения
незнакомца с усиками из головы сенатора. У первого же это ссылки на умо-
постигаемые абстракции. В начале второй симфонии настойчиво заявляется
тема скуки — не раз и не два упоминается все та же и та же скука, вечная
и вездесущая, без начала и конца. Заявки эти тесно переплетены с таинствен-
ными ссылками на всем известное нечто — вот только что? Рассказчик мало
того что не говорит, но и для догадок не дает почти никакого материала. Вот
379
Симфонии. С . 41. Набоков практиковал в с тих ах то же наоб орот, укорачивал с троку
с конца.
380
См. Симфонии. С . 91, 91, 94, 94, 97.
381
Толс той Л. Н . С обрание сочинений в 22 т. М. : Художественная литерат ура, 1978−1985.
Т.8.С.114,203.
151
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
он горестно сообщает: «И все это знали, и все это скрывали, боясь обратить
глаза свои к скуке». Что же именно — «это» — все знали и скрывали? Логич-
но предположить, что об этом должно быть в предыдущей фразе — но вот
она полностью: «Талантливый художник на большом полотне изобразил
“чудо”, а в мясной лавке висело двадцать ободранных туш»382
. Таким обра-
зом, все знали о работе художника и о двадцати тушах в лавке — и все это
скрывали? Остается догадываться, что все знали другое: вселенная наполнена
вечной скукой и обречена на вечные повторения, ибо имманентное отделено
от трансцендентного, в феноменальном лишь брезжит ноуменальное. Знали,
но скрывали...
Рассказчик как бы продолжает: «Много еще ужасов бывало...»
383
Но перед
тем никаких ужасов не было и в помине.
В другом случае рассказчик, вроде попросту и безо всякой таинственно-
сти, рассказывает о делах обыденных, но при этом называет обстоятельства,
которые подсказывают неправдоподобную разгадку несформулированной
загадки:
1. Философ позвонил. И когда ему отворили, он швырнул на стол Критику
чистого разума, а сам в беспредметной скуке упал на постель.
.....
4. Философ спал. А над ним сгущались тени, вечно те же и те же, суровые
и нежные, безжалостно мечтательные.
5. Сама Вечность разгуливала в одинокой квартире; постукивала и посмеива-
лась в соседней комнате384
.
«Ему отворили» — уклончивая формулировка. Ну и, вроде бы, какая
разница, жена или служанка открыла. Но, судя по всему, в квартире, кроме
философа, только Вечность, больше никого. Значит, он живет с Вечностью,
и значит, это она ему отворяла дверь. Разгадка сама загадочна: жить с Вечно-
стью (с большой буквы — имя собственное?) — от этого веет тайнами.
За этими двумя исключениями (повтор и проказливый рассказчик), стиль
симфоний, по целому ряду параметров, имеет не очень много общего со сти-
лем «Петербурга». Главное в том, что ранний Белый еще не владел «искусст-
венно себе сфабрикованным языком». Языка такого, собственно, еще не было.
В воспоминаниях есть непонятное свидетельство: Белый говорит, что
стиль симфоний вырос из стиля общения в доме М. С . и О. М . Соловьевых
(родителей друга юности Сережи): «И я заговорил на жаргоне квартиры;
382
Симфонии. С . 91, 91.
383
Симфонии. С . 92.
384
Симфонии. С . 93.
152
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
жаргон оформил и заострил: вышел язык “Симфонии”»
385
. Беда в том, что Бе-
лый, как это ему, в общем, свойственно, не дает описания «жаргона». В его
рассказах о Соловьевых это самое непонятное, примеров речи кого-либо
из них — почти никаких. О языке симфоний указание на неведомый читате-
лю жаргон ничего не говорит.
Стиль симфоний отличают лапидарность, ясность, уверенность, ирония,
изобилие повтора, недосказанность, периодически подкрепляемая реши-
тельной таинственностью, и, сверх всего, неприятие литературных штампов
и стереотипов.
Ясность совместима с таинственностью не только потому, что загадочные
фразы редки, но и потому, что загадку можно ясно сформулировать. В осно-
ве же фразы — нестереотипность, наглядно тяготеющая к антистереотипу,
антиштампу. Если вкратце, это ясноязычие антибанальности. Начинающий
писатель, безвестный Андрей Белый, боится стереотипов как огня. Всяких
стереотипов — и языка, и мысли, и взглядов. Он проявляет недюжинную
изобретательность в способах ухода от них — как особо одаренный пешеход
ловко избегает луж, грязи и всего, что разбрызгивает грязь. Он постоянно
начеку: как бы не вляпаться в общепринятое!
В симфониях хорошо заметен демонтаж стереотипов, в частности, иди-
ом, который столь характерен для зрелого Белого. Во второй симфонии:
«Дворники поднимали прах столбом»386
.
Вообще-то, когда метешь улицу,
приходится иметь дело скорее с пылью, чем с прахом. Но у пыли минус —
есть общеизвестное выражение «поднимать пыль столбом». И Белый его ис-
пользует — но с нарушением его обычного состава, несколько даже вопреки
здравому смыслу, лишь бы не воспроизводить стереотип. Вскоре опять за-
мена слова в привычном выражении: «В палате для душевнобольных спали
на одинаковых правах со здоровыми.....» Чуть ниже сообщение видоизменя-
ется, но нежелание использовать привычное на равных правах остается: «Где
и здоровые спали на одинаковых правах с больными»387
.
Тема страха правды во второй симфонии предстает в свете таинственном,
и автор стремится высказаться прежде всего загадочно. Но при этом не за-
бывает и о борьбе со стереотипами: «Всякий бежал неизвестно куда и зачем,
боясь смотреть в глаза правде». Вновь идиома — в немного непривычном
виде. Через несколько страниц похоже: «И каждый боялся взглянуть в глаза
правде»388
. Если обычно боятся посмотреть правде в глаза, то у Белого будет
наоборот: в глаза правде.
385
На рубеже двух столетий. С. 354.
386
Симфонии. С . 89.
387
Симфонии. С . 96, 96. Не совсем дословно повторяе тся на с. 116.
388
Симфонии. С . 90, 100.
153
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
Более решительна модификация стандартного выражения с переворо-
том значения на противоположное в таком построении: «Все ужаснулись,
услышав о скрываемом, призвали горбатого врача и отправили смельча-
ка куда не следовало»389
. Прием отрицания стандарта вставлением части-
цы не не совсем оригинален, он иногда напрашивается, и другие авторы
им пользуются. Например, автор (любой эпохи) может заменить «доброе
старое время» (когда ничего хорошего о том времени сказать не имеет же-
лания) на «недоброе старое время» (скажем, Николая Павловича или ста-
линское). Есть даже выражение «в недобрый час». Подобное, однако, встре-
чается редко, во всяком случае не настолько часто, чтобы стать стереотипом
наизнанку.
Выше приведены примеры не дурных стереотипов, а вполне приемлемых.
Это ничем себя не запятнавшие словесные формулы, а не те штампы, от кото-
рых за версту несет банальностью. Но даже доброкачественных стереотипов
Белый всеми силами старается избегать. Порою средствами неожиданными
на редкость. Какой эпитет приложим к старому лицу дворецкого? Морщи-
нистое? Штамп. Поблекшее? Штамп. Страшное? Уже лучше, но. Недоброе?..
Белый находит слово, которое вообще не подходит ни к какому лицу, только
к голове, газону, пуделю: «Ухмылялся в потемках старым стриженым лицом».
На следующей странице поправка: «Ухмылялся в потемках желтым, стриже-
ным лицом»390
. У того же дворецкого обозначается другая нестереотипная
примета: он периодически склоняет свою голову «на горбатую грудь»391
. Тут
уже ощущается пробивающееся своеволие Белого: почему горбатой должна
быть обязательно спина?
Белый еще совсем в т у пору юн, но уже достаточно мудр, чтобы видеть
слепящие идеологические стереотипы, чего многие умники не способны рас-
познать в себе и своих единомышленниках до глубокой старости: «Поповский
был консерватор. Его ненавидели свободомыслящие за свободное отношение
к их воззрениям». Точно подмечено: свободомыслящие (заметим самокри-
тично) часто не признают за другими свободы не соглашаться с ними. Но Бе-
лый ту т же смеется и над консерватором: «Поповский был церковник. Он
чурался диавола и прогресса. Он полагал, что мы доживаем последние дни
и что все, что блещет талантом, от диавола». И это точно: сильноверующие
далеко не все верят в талант от Бога и, получается, не верят, что Бог всемогущ
и предотвратит происки сатаны. Наконец, отвергая стереотипные представ-
ления уже не церковников, а о церковниках, Белый добавляет неожиданный
штрих к портрету Поповского: «Во всяком мнении он отыскивал смешное
389
Симфонии. С . 92.
390
См. Симфонии. С . 57, 58.
391
Симфонии. С . 67, 71.
154
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
и все браковал»392
. Точно как сам Белый был насмешником и иронизировал
даже над тем, во что верил.
Таким образом, по сравнению с ранним Белым язык «Петербурга» предстает
радикально преобразованным. Сравнение одного с другим подводит к выводу,
что не только в деталях они представляют противоположность друг другу. Не-
смотря на неоспоримые проблески косноязычия в симфониях, симфонии про-
тивостоят стилю «Петербурга» в качестве произведений в целом ясноязычных.
Вместе с тем при всех разительных различиях между двумя стилями у них
общая основа. Антистереотип, антишаблон симфоний — это частный, ран-
ний случай общей для всего творчества Белого необычности построения (не
только фразы). В симфониях стремление быть не как все выражается срав-
нительно прямолинейно, как довольно прозрачная полемика со словесными
и мозговыми шаблонами, и выражается средствами ясноязычия. В «Петер-
бурге» та же самая суть автора выражается средствами косноязычия, не столь
прямо и не столь ясно; построение необычности ведется в новых измерениях
и значительно усложняется.
Сказанное о противоположностях симфоний и «Петербурга» касается
лишь техники письма. По части создания причудливых фикций (инореаль-
ности) они очень похожи: уже в симфониях Белый создает свой особый мир,
такой же, как наш — и при этом не такой393
. Манеры повествования в одном
важном отношении тоже похожи: оно не составляет сплошной линии, а на-
рочито пунктирно. В общем и целом, имея в виду и технику письма, и способ
построения произведения, и поэтику его, разница между симфониями и «Пе-
тербургом», пожалуй, выражается формулой Белого о разнице между первой
фазой творчества Гоголя и второй: «мелодия переходит в многоголосицу гар-
монизированных диссонансов.....»
394
Язык симфоний своеобразен, хорош и красив. Все четыре — яркие, само-
бытные произведения. Вторая — вещь удивительная, а для двадцатилетне-
го — невероятная. Влияние предшественников, даже подражание в разумных
пределах, не отменяет оригинальности. Зрелый Белый вовсю пользовался го-
голевскими приемами, иные места «Петербурга» читаются будто написаны
Достоевским — это не делает его произведением подражательным. Представ-
ляется, что зрелый Белый излишне придирчив к раннему, когда попрекает
отсутствием своего языка.
392
Симфонии. С . 96, 96, 96.
393
Это по-своему отме ча л с тарший символис т: «.....Белый показал нам, как вс е мелочи
этой обыденнос ти проникну ты, пронизаны све том иного бытия.....» (Брюсов В. Андрей Белый.
Возврат. III симфония // Андрей Белый: pro et contra. С . 76).
394
Мас терс тво Гоголя. С . 12. Гармонизированность диссонансов «Петербурга» не следуе т
ни недооценивать (она реа льна), ни переоценивать (но фрагментарна).
155
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
Снисходительно-пренебрежительное (хотя и горделивое) отношение
Белого к своим ранним произведениям приходится отвергнуть. Симфонии
были явлением своего времени и остаются частью истории русской лите-
ратуры. Сто с лишним лет спустя мы должны повторить то, что говорили
о симфониях способные их оценить современники. Валерий Брюсов: «Как
все истинно значительные произведения искусства, симфонии А. Белого
создают свою собственную форму, не существовавшую до них». Сергей Со-
ловьев: «Если бы Андрей Белый ничего не создал более, имя автора четы-
рех симфоний не было бы забыто в русской литерат уре». Бердяев, уже после
смерти Белого, особо выделяет симфонии во всем его наследии: «Наиболее
оригинальны были его «Симфонии», форма совершенно новая». Более позд-
ний исследователь отмечает, что симфонии были среди самых впечатляющих
дебютов века, в прозе не только русской: «Bely’s four Symphonies are one of the
most remarkable beginnings in twentieth-century prose»395
.
О косноязычии в «Серебряном голубе»
«Серебряный голубь», как известно, был написан после симфоний и рань-
ше «Петербурга». Его язык заметно отличается от языка симфоний, но отли-
чается и от языка более позднего. Фразообразование и там еще не строится
на искусственном косноязычии; лишь время от времени встречаются фраг-
менты, да герои время от времени косноязычат простейшим способом: тоись,
етта, тово — не тово... В остальном — то же, что в других текстах до «Пе-
тербурга»: косноязычие изредка проглядывает в виде языкового своеволия
и еще реже в виде неудачной фразы.
Косноязычие в прозе после «Петербурга»
Старший Аблеухов частенько приговаривает: так-с, так-с. .. Старший Ле-
таев: «Так-с, так-с!»396 «Московский чудак» открывается словами: «Да-с, да-с,
да-с»,
397
— то ли косноязычит рассказчик, то ли крутится в голове у старшего
Коробкина. В любом тексте после «Петербурга» есть это бормотание, но его
вклад в фабрикацию косноязычия как целостного способа письма является
везде самым скромным.
395
Андрей Белый: pro et contra. С . 76, 102; Бердяев, С амопознание. С . 182; Janecek, Andrey
Bely : A Critical Revie w. Р. 12.
396
Котик..... С . 63.
397
Москва. С . 19.
156
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
В «Котике Летаеве» очень заметно усиливается употребление самоделок:
«на улицах поредел людоход; тихий месяц прорезался; чешется многогрудая
психа о трубу водостока.....» Там же находим примеры еще более раскован-
ного, чем в «Петербурге», образования прилагательных от существительных,
в ряде случаев составных, в их числе рогообразных: «чернорогая женщина»,
«носорогая портниха», «крылорогие стаи», «многокрышие домики». Дога-
даться о значении новообразований порой трудновато; так, папа поразвел
на дому математическую живность вроде «брюхоногой функции»398
. Брюхо-
ногая — как такую представить?
Местами в «Котике Летаеве» просматривается развитие в противопо-
ложном направлении — новация резко увеличивает наглядность: «папин
нос; и на нем два очка; и он смотрит оттуда»399
. «Два очка» — решительное
уточнение расплывчатого термина очки, создающего иллюзию множества
неисчислимого.
В «Крещеном китайце» встречаются знакомые образы, такие как «пятно
лицевое». В «Петербурге» жестоко выпученные очи — здесь «распучилось
очень жестокое око.....» Там намек на то, что барчук глядит носом — здесь
без обиняков: «произнес он очками». Там съестное понеслось к месту тра-
пезы — здесь возвратное движение: «множество грязных тарелок несется
на кухню.....» Там одежды отдаются лакею — здесь лампа «повесилась»; а в
мемуарах «над лесом повесился месяц»400
.
В «Крещеном китайце» заметны анатомические тавтологии: «двугубая
дура», «пятипалая рука». В «Петербурге» у героя та же отличительная осо-
бенность — две губы, но двугубым его не называют; у героини «два глаза»,
но и ее двуглазой не называют; техника, видно, еще только нащупывается.
Там тоже Николай Аполлонович видит «пятипалую руку», но в эпизоде на-
силия над ним кажется для жертвы естественным разглядеть составные
части готовой опуститься на него ручищи («не рука, а громадная лапа»)
401
,
и выражение не привлекает особого внимания, в отличие от более поздних
аналогий. В мемуарах Белый много восторженных слов посвящает директору
гимназии Поливанову, который при первой же встрече явился в облике «дву-
ногого человека»402
.
Анатомическое направление человековедения создает, как нам кажет-
ся, неожиданные перспективы создания наглядной образности. Этим по-
своему занимался Джойс (в сочетании с пропусками запятых и дефисов):
«a broadshouldered deepchested stronglimbed frankeyed redhaired freelyfreckled
398
Котик..... С . 77, 64, 77, 120, 68, 68.
399
Котик..... С . 131.
400
Котик..... С . 234, 231, 262, 221, 254; Между дву х революций. С . 29.
401
См. Пе тербург 2004. С . 365.
402
Котик..... С . 220, 234; Пе тербург 2004. С . 360; На рубеже дву х с толе тий. С . 268.
157
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
shaggybearded widemouthed largenosed longheaded deepvoiced barekneed
brawnyhanded hairylegged ruddyfaced sinewyarmed hero»403
.
Перечисляются
подряд 16 физических атрибутов героя — это может быть мировым рекор-
дом. Пофантазируем, как тавтологичность Белого могла бы соединиться с за-
тяжным рядом Джойса (скорее в шутку, чем всерьез): Двугубая начала было
рассказывать Двуухому о кознях Безрогого, как дверь распахнулась и в ком-
нату ввалились Двуногий, Двурукий, Двуплечий, Двуокий, Двущекий и Двубо-
кий; вскоре пожаловали Единоголовый, Единолобый, Единоносый, Единоротый,
Единошеий и Единоживотный; не заставил себя долго ждать и Многозубый.
В «Крещеном китайце» среди прочего конструируется слово вертолет:
«схватились за руки; и — кружимся: блеск — вертолетами!» В другом ме-
сте слово это относится не к людям, а, ближе к значению составляющих его
корней, к летящему по ветру и вертящемуся на ветру дыму: «дымолет выры-
вался из крыш вертолетом.....»
404
Наведя соответствующие справки в Интер-
нете, можно узнать, что к 1927 году (первое издание книги в окончательном
виде) вертолеты и вертолетоподобные летательные аппараты уже существо-
вали, но назывались геликоптерами. Слово вертолет, в привычном смысле
стальной стрекозы, впервые было употреблено конструктором Камовым
в 1929 году, а общепринятым стало лишь три десятка лет спустя. Выходит,
не было связи между авиавертолетами и вертолетами Белого (если только Ка-
мов не заимствовал слово у Белого).
Другое слово из «Крещеного китайца» — самословье405
—
подходит как
рубрика своевольного образования Белым самодельных и квазисамодельных
слов и девиантных словоформ. В «Крещеном китайце» самословье его подни-
мается на новый уровень, обретая черты зрелой последовательности. Замет-
ная уже в «Котике Летаеве» манера переделывать одни части речи в другие
здесь становится делом привычным: «ночь чернорого: уставилась в окно.....»;
«анафематила мама»; «А папа на это выходит таким лоборогом.....»; «ноздрил
добропыхом»; «и сидела грудасто и прела мордасто»; «выбеги», «попыхи»,
«подкидисто», «белоголовица», «безвременствует», «безатмосферно», «безы-
мень», «кисляй»406
. Новообразований непонятных тоже становится больше.
Язык Белого все дальше и дальше уходит от конвенционального русско-
го, становится если не буквально другим языком, то очень своеобразным
403
Joyce, Ulysses, [12]:152–155.
404
Котик..... С . 229, 231.
405
Котик..... С . 261: «Папа вс тане т на д ломберным с толиком; бье т, точно в спин у негроса,
покрытого лаком, своим самословьем.....»
406
Котик..... С . 226, 273, 263, 262, 260, 258, 258, 257, 256, 256, 256, 256, 256. В таком словот-
ворче стве заме тно сходство с Гоголем; И. Мандельштам ана лизируе т новообразования Гоголя
«по аналогии»: с амодельных глаголов из с ущес твительных или прилагательных — и наоборот
(см. Мандельшт ам, О характере гоголевского стиля. С . 95−99).
158
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
диалектом. Русскоязычному человеку нужны серьезные усилия, чтобы адап-
тироваться к речи рассказчика. Ожидать от этой речи подчинения известным
читателю языковым нормам не совсем уместно, ибо она строится не совсем
по тем же законам. Возможно, отчасти поэтому косноязычия обыкновенного
(низкого) в «Крещеном китайце» почти нет; мы нашли лишь несколько слу-
чаев рассогласования слов.
В «Москве» самословья становится еще больше. Само мычание называ-
ется мыком и обретает форму неологизма, а мык звучит неслыханно (неофо-
низм «бы»):
.. .. .Задопятова встретила — взглядом и мыком без слов:
— Бы!407
Едва ли не тот же самый неофонизм, только удвоенный, появляется и в
«Петербурге», но там другое — там это часть хмельного фона ресторана:
— «Быбы... быбы...»
Так громыхал мужчина за столиком..... Кажется он выкрикивал:
«Вы-бы...»
Но слышалось:
— «Бы-бы...»
408
Получает продолжение (или воспроизводится) употребление избыточно
анатомических образов, включая ту же «пятипалую руку»: «из сизо-серизо-
вой выприны “сам” с пятипалой рукой и с блюдечком чайным, из окон сво-
их рассуждает». Перекличка словесных диссонансов: в «Петербурге» сенатор
при встрече с сыном протягивает сыну (вместо руки) губы — в «Московском
чудаке» пойнтер Том протягивает «из черной губы... свои слюни»409 (вместо
языка).
Возвратные глаголы (не большинство, но многие) снабжаются окон-
чанием ся: заводилися, отворилася, трепыхалася, занималися... В «Петер-
бурге» такие тоже есть, есть даже и в мемуарах, но немного. Они придают
тексту дополнительный оттенок косноязычия, но скорее низкого, чем вы-
сокого. Это могло бы делаться для имитации просторечия, но в «Москве»
«-ся» в основном появляются в речи повествователя, которая далека от на-
родной. Анализ Гаспаровым метрической прозы Белого наводит на мысль,
что это может быть техническим приемом для сохранения метра: «чтобы
гибкость этих интонаций была ощутима, ему пришлось для оттенения
407
Москва. С . 272. «Москвой» предс тавляе тся логичным называть все три книги москов-
ского цикла.
408
Пе тербург 2004. С . 29.
409
Москва. С . 367, 22.
159
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
подстелить под них жесткий трехсложный метр: ритм без метра (точнее,
без установки на метр) оказывался неощутим.....» Далее Гаспаров приводит
несколько строк из «Масок», включая слово с неинтеллигентным оконча-
нием: «в глубине т упиков поваляся, трухлеют под небом, а дом.....»
410
Да,
нормативное окончание в слове поваляся сбило бы ударение. Но для Белого
подбор трехсложного слова (слов) с нужным ударением не мог составить
большого затруднения. В данном случае напрашивае тся замена «поваляся»
на повалившись. Если Белому это почему-то не нравилось, он сумел бы, ду-
мается, найти другие варианты — никакой неизбежности в «поваляся» нет.
Возможно, к тому времени он пришел к ощущению, что народообразные
окончания создают желательную особенность речи — и сделал их заметной
частью своего словаря.
В целом, однако, простые формы все больше вытесняются трудными
и нечеткими, слог становится все более тяжелым. В московских романах да-
леко не все самодельные слова получают отчетливые формы: «скулело оттуда
лицо, распепёшились щеки, тяпляпился нос»411
. Как скулеет лицо, предста-
вить нетрудно — а как распепёшиваются щеки? Да и тяпляпиться, хотя про-
исхождение понятно, и оно прозрачно намекает на формы не вполне класси-
ческие — как все-таки это выглядит? Если для чтения «Крещеного китайца»
требуется серьезная адаптация, то здесь периодически возникает нужда
в переводчике.
В «Москве» немало комплексного художественного косноязычия. Неко-
торые его примеры, с одной стороны, напоминают образцы «Петербурга», но,
с другой, находятся в опасной близости от известной конструкции Щербы
(«Глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокренка»):
От улицы криво сигал Припепёшин кривуль, разбросавши домочки, — с гор-
ба упасть к площади: в дёры базара; туда и сигал человечник с улицы, — что-
бы с гроба покатиться к базару: на угол; с порога клопеющей брильни там во-
лосочек напомаженный грязной гребенкой работал над дамским шиньоном;
и там заведенилися полотеры.....
412
Особенно впечатляют дёры и завершающая часть: «с порога клопеющей
брильни» и далее по тексту. Выпадают из стиля только «полотеры» и «рабо-
тал над дамским шиньоном».
Множество мест в трилогии о Коробкине дает повод задать Белому во-
прос, который он как бы задавал Гоголю: «потрудитесь разобрать, что значит
“набежит на лбу гугля”.....»
413
Гугля Гоголя выглядит простушкой в сравнении.
410
Андрей Белый : Проблемы творчес тва. С . 458.
411
Москва. С . 21.
412
Москва. С . 28.
413
Мас терство Гоголя. С . 281.
160
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Все странности, обнаруженные в «Петербурге», з а одним явным исключе-
нием, находятся, так или иначе, и в последующих текстах. Исключение в том,
что передача прямой речи постепенно очищается от излишеств. Начинается
с малюсенькой уступочки традиционалистам в «Котике Летаеве». Там по-
прежнему идут в ход и кавычки, и одновременно красная строка с тире, и по-
прежнему единое высказывание одного персонажа может выглядеть как ди-
алог (делится на несколько строк), но местами незаметно исчезают кавычки,
закрывающие (но не открывающие) отдельности не завершенного еще выска-
зывания. Если читатель это заметит, у него будет, хоть и не везде, подсказка
(в «Петербурге» отсутствующая), что продолжается речь все того же героя:
— «Здравствуй...
— Ты...
— Курица...»
414
В использовании кавычек совпадает с подачей прямой речи в симфониях:
7. «Как?.. Еще живо?.. Еще не уснуло?
8. Усни, усни... О, разорванное сердце!»415
В симфониях, однако, отсу тствуют тире; правда, отсутствуют там и диало-
ги. В «Крещеном китайце» и «Записках чудака» прямая речь выглядит вновь,
как в «Петербурге». Но в «Москве» блудный сын отечественной пунктуации
смиренно возвращается к дедовскому, без всяких отклонений, оформлению:
— Ну вас...
— Какая вы, право же!416
Кажется, это единственный случай отказа Белого от давнего пристрастия
(хотя в мемуарах, втором и третьем томах, он к нему возвращается).
И в дилогии, и в трилогии сохраняется внешнее своеобразие: сдвиги тек-
ста, текст ступеньками, строчки из точек, неортодоксальная пунктуация.
Комбинация, к примеру, запятой с тире все та же и в «Котике Летаеве»: «жи-
вет, — вне меня»; и в «Московском чудаке»: «постараться бы, — как-нибудь»;
и в «Масках»: «Есть, — басило». Мелькает даже столь памятное по «Петер-
бургу» окружение слова ведь запятыми: «привлек он фразера, который, ведь,
каждый день.....»
417
После «Петербурга» Белый продолжал упорно работать над своим язы-
ком. Все книги подтверждают полную серьезность заявления автора, что тема
его — косноязычие. Тема эта все больше и решительнее оттесняет прочие (не
414
Котик..... С . 89.
415
Симфонии. С . 36.
416
Москва. С . 22.
417
Котик..... С . 88; Москва. С . 142, 576; Котик..... С . 220.
161
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
считая ритма). В «Москве» косноязычие доводится до крайности совершен-
ства. Трилогия производит впечатление, что автор все более одержим рабо-
той над техникой письма и все менее заботится об иных аспектах художест-
венной работы.
Едва не идеальное совершенство косноязычия — несомненное достиже-
ние поздних романов, трудно представить большее. Но крайность совершен-
ства несет одну серьезную опасность — однообразия. Необычное нуждает-
ся в обычном как в фоне, на котором оно играет. Словесное своеволие себя
такого фона лишает тем больше, чем оно последовательнее — ему противо-
показано быть сплошным. Текст из сплошь самодельных слов теряет свою
необычность. Подчеркнуть в тексте каждое слово — то же, что ничего не под-
черкивать; в тексте, целиком набранном курсивом, ни одно слово ничем среди
других не выделяется. В косноязычии позднего Белого — тенденция к чему-
то в этом роде. В других выражениях то же, как представляется, наблюдение
находим у Кожевниковой:
Актуализация каждого слова как самостоятельной единицы текста ослабляет
дальние связи слова, мешает им проявиться. Диапозон действия слова сужа-
ется, поскольку каждое слово само по себе уже некоторое самостоятельное
произведение..... Уменьшение роли нейтральных элементов, на фоне кото-
рых мог бы проявиться эффект актуализированного слова, ведет к нейтра-
лизации актуализированных элементов, которые начинают воспринимать-
ся не как экспрессивные средства, а как выражение индивидуальной нормы
произведения418
.
Схожее восприятие, в формулировках не столь сдержанных, выражает
Долгополов (о «Московском чудаке»):
Нащупывая новый путь, Белый уже тут пошел по линии словесного экс-
перимента, но довел его до такой крайности, на которой почти что утра-
чивается здравый смысл. Игра словами, непродуктивное словотворчество
заслонили тут все остальное. ..... Приведенная в «систему», тенденция языко-
вого словотворчества оказалась трудно воспринимаемой, а местами просто
неудобоваримой419
.
Исследователи по-разному оценивали и оценивают московские рома-
ны Белого. Ходасевич, был, судя по тону его отклика на первые две книги,
не в восторге420
. Эйхенбаум, напротив, видел в тех же двух книгах образец
418
Кожевникова, Язык Андрея Белого. С . 192.
419
Андрей Белый : Проблемы творче ства. С. 91. Долгополов считае т, что поиски Белым
«нового стиля письма» начались с «Московского чудака».
420
См. Андрей Белый: pro et contra. С. 732−752.
162
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
(хорошей) «литературы для литературы» (но не «для читателя»)
421
. Ольга Кук
аргументирует, что московские романы едва не во всем выше «Петербурга»422
.
Сугубо технически, повторим, «Москва» по отношению к «Петербургу» де-
лает два шага вперед. Но такое письмо, повторим, представляется чересчур
последовательно техническим, в тексте не хватает воздуха. Набоков эти край-
ности прямо называл неплодотворными: «This queer rhythm and treatment of
the language was eventually pushed by Bely to such extremes that his method began
to obscure his intention instead of emphasizing it»423
. Речь не только о ритме, но о
языке в целом.
С годами косноязычие Белого становится, можно сказать, невеселым. Раз-
нообразное, объемное, игривое, переплетенное с пародийностью косноязы-
чие «Петербурга» сменяется в «Котике Летаеве» тяжелым, пугающим грохо-
тами. Там это должно, по крайней мере отчасти, объясняться тем, что автор
решает другие художественные задачи: язык становится бредоподобным —
будто для изображения бредов. Бредовость эта подкрепляется мощной
энергией, целеустремленностью первооткрывателя. В «Крещеном китайце»
намечается полегчение и повеселение. В «Москве» косноязычие бруталь-
ное. «Петербург» — для особого читателя. «Москва» — для читателя почти
не существующего.
О косноязычии и волеизъявлении автора
в берлинском издании
В «Петербурге» достаточно примеров такого фразообразования, чтобы
из них можно было составить пособие для редактора: «Что противопоказа-
но ясной речи». Искусство редактора в том, чтобы делать фразу как можно
более ясной и связной. Мастерство Белого в том, чтобы делать наоборот.
Между тем искусством редактора он тоже владел. Возьмем для примера ав-
торскую правку того места, где герой просит посетителя усесться на стран-
ную кровать у столика. В исходном варианте: «На покрытых одеялишком
козлах жестом руки попросил посетителя он усесться у столика; сам же
стал он в дверях.....» В издании 1922 года: «Попросил посетителя он усесть-
ся у столика; сам стал в дверях.....»
424
Здесь у Белого фраза еще короче и про-
ще, чем в нашем «переводе» исходного ее варианта на общедост упный —
ни многословия, ни раздвоения смыслов, ни раздвоения жеста и места,
ни двойной инверсии, ни странного повтора слова он. От косноязычия
421
См. Эйхенбаум, О литерат уре. С . 424−426.
422
См. Russian Literature, LVIII. 2005. Р. 52−53.
423
Andrey Bely’s Petersburg: a centennial celebration. Р. XII .
424
Петербург 2004. С. 295; Петербург 1922. Ч. II. С. 125.
163
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
почти ничего не осталось — кроме скромной инверсии со словом он, да
еще слова усесться, которое в одиночестве уже смотрится как-то не вполне
косноязычно.
Первое издание заметно богаче косноязычием, необычностью языка
и построения — не только фразы. Второе легче для читателя. Первое, как нам
кажется, интереснее для особого читателя, включая исследователя.
Репутация Белого как человека во всем исключительно двойственного на-
ходит символическое продолжение в судьбе его произведений — главная его
вещь раздваивается на два более или менее равноправных варианта. Русскоя-
зычные исследователи считают (кажется, единодушно) основным первое из-
дание. Главный аргумент: оно лучше. Белый много занимался переработкой
ранних вещей, но, по мнению людей сведущих, не всегда удачно; так, стихи,
на вкус Ходасевича, «сплошь и рядом оказывались испорчены»425
. Знамени-
тая идея создать общество защиты произведений Белого от Белого возникла
не на пустом месте. Иванов-Разумник уже в 1923 году, завершая сравнитель-
ный анализ «Петербургов», дает «свою личную оценку»: «Мне дорог и ценен
не новый, а старый “Петербург” Андрея Белого, тяжелый, массивный, цикло-
пический кошмарный сон “монголизма“, а не облегченное, разгроможденное,
ускоренное его проявление..... Новый “Петербург” — мне безразличен; пере-
читывать всегда буду я старый.....»
426
Исследователи иноязычные (но хорошо знающие русский) в большинстве
основным, кажется, считают берлинское издание. Это авторская переработ-
ка, и она не подвергалась цензуре — последнее свободное изъявление воли
автора.
Однозначного ответа на вопрос «кто прав?» здесь не видно. В каждом
варианте найдутся свои плюсы и свои минусы (как и в вариантах стихотво-
рений — переделки, на наш вкус, в ряде случаев весьма интересны). Одноз-
начных высказываний самого автора на сей счет, кажется, не существует. Да
и что считать плюсом, что минусом? Мы считаем косноязычие изюминкой
письма Белого, а кто-то может считать изъяном. Длинноты кому-то могут ка-
заться необходимой частью повествования, а кому-то — перебором.
На наш взгляд, правка для второго издания не улучшает текста. Смо-
трится недушевно, будто правил не автор, прибавивший за прошедшие годы
в мастерстве, а посторонний профессионал, холодно пропалывающий текст,
выпрямляющий непонятные ему перекосы. Набоков, переводя свои ранние
вещи на английский, вносил местами изменения совсем небольшие, но такие,
которые отличают всеумеющего волшебника от подающего надежды молодо-
го автора. В берлинском варианте «Петербурга» этого не видно.
425
Ходасевич, Некрополь. С . 56.
426
Андрей Белый: pro et contra. С. 656.
164
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Может, эта холодность идет от того, что Белый к 1922 году действительно
охладел к «Петербургу»? За прошедшее десятилетие он написал «Котика Летае-
ва», «Прест упление Николая Летаева» и «Записки чудака». В каждом из произ-
ведений заметно родство с «Петербургом», но заметна и дистанция, постепенно
увеличивающаяся. Белый упорно совершенствует технику своего письма: кос-
ноязычие становится все более цельным, густым и несколько иным; нарастает
использование языковых ассоциаций; то же происходит с ритмом; становит-
ся все меньше простых и нечаянных странностей (и неточностей), все больше
наработанных приемов, все больше своеволия и словотворчества. Используя
формулу автора, «искусственно себе сфабрикованный язык» становится более
искусственным. «Петербург» мог стать для него вчерашним днем, пройденным
этапом — он мог потерять к нему интерес (в «Записках чудака» он отрекается
если не от «Петербурга», то от своей прежней «литерат урности»). Если автор
не был настроен на волну «Петербурга», вряд ли он мог сделать роман лучше.
Вместе с тем в новый тренд его прозы новый «Петербург» тоже плохо вписы-
вается; во всяком случае, косноязычия становится не больше, а меньше — это
против тренда. Среди изменений в тексте есть, на наш вкус, откровенно сомни-
тельные, например: «Былъ еще посетитель: хохолъ-малороссъ Прилиппанчен-
ко, или просто Липпанченко.....»
427
Это «Прилиппанченко» хочется вычеркнуть.
Насколько добровольными были сокращения и исправления, и точно ли
они выразили волю автора, тоже непонятно. Сам Белый в то время говорил,
что от сокращений текст выигрывает, но это могло быть настроением момен-
та. Цензуру новый вариант не проходил, но автор взялся за переделки не по
своей воле, а по настоянию издателя. Кроме того, он не мог не думать о том,
как на родине его примет новая власть, уже успевшая себя показать (хоть еще
и не во всей красе). Новой власти до всего было дело, и, как на беду, не чуж-
ды были и литературные интересы. 1 октября 1922 года «Правда» вышла
с программной статьей, написанной лично Троцким, который лично Белому
посвятил целую главу и вынес приговор: «покойник»428
. Сам покойник еще
не мог знать во время работы над новым «Петербургом» (изданным в авгу-
сте), что скоро удостоится именно такой чести, но вряд ли питал большие
иллюзии насчет отношения красных к Белому.
В первом издании много насмешек над революционерами (хотя не над са-
мой революцией) — во втором этого нет. Помимо всего прочего, в третьей
главе автор целиком снял главку «Митинг»; не исключено, что не хотел драз-
нить критика Троцкого и других ценителей прекрасного фельетоническим
427
Петербург 1922. Ч. I. С. 90.
428
См. Троцкий Л. Внеоктябрьская литерат ура // Троцкий Л. Литерат у ра и революция. М.,
1923. О внимании б ольшевиков к пе чатному слову свиде тельствовал уже тот ранний факт, что
декре т «о пе чати» (точнее, о цензуре) был тре тьим их декре том, сразу после декре тов о мире
и о земле.
165
Становление и эволюция косноязычия в прозе Белого
изображением разного рода социалистов. Текст мог понести потери от одной
только мысли о цензуре.
Иванов-Разумник проводит куда более основательное, чем мы здесь,
сравнение «Петербургов» и приводит куда более многочисленные примеры
устранения из текста 1922 года всякого намека на непочтительное отношение
к революции. Его анализ наглядно показывает: «в последнем издании смяг-
чено все обрисовывавшее в довольно жалком виде “неуловимого” револю-
ционера»; не остается и следа от «издевательства над революцией, ненави-
сти к ней»429
. Непостижимым образом объясняет он это тем, что будто бы
в 1913 году Белый революцию ненавидел, а в 1922-м любил. Никаких призна-
ков любви к революции в берлинском издании нет. Впрочем, нет и ненависти
в сиринском издании. Там есть скепсис и насмешка по отношению к людям
революции; «издевательство», пожалуй, уже слишком сильное слово. В пер-
вом варианте, как нам кажется, есть даже в общих ссылках на революцию
(«октябревская песня», общие картины забастовок, бунтов, взбудоражен-
ности страны) и некая завороженность страшной ее силой, причем с долей
скорее сочувствия (как минимум уважения), чем неприятия. Кроме того, по-
ложительное отношение к чему бы то ни было никогда не мешало Белому
насмехаться — например, над учением горячо им любимого Вл. Соловьева.
Кроме того, у тверждение Иванова-Разумника, что революция составляет
«идею» («тезис») «Петербурга» ни на чем не основано — революция как тако-
вая (в отличие от революционеров) в романе не показана. По каким же сугубо
творческим соображениям стал бы Белый снимать малейший намек на не-
почтительное изображение революционеров? Куда логичнее предположить,
что соображениями он руководствовался внешними, цензурными.
На ту же мысль наводит замена заглавия «Высыпал, высыпал» — на «За-
бастовка». В первом нет ничего антиреволюционного; второе само по себе
не выражает любви к революции. Оба заглавия нейтральны, разница лишь
в том, что слово забастовка должно понравиться советскому руководителю
или цензору. Тот же вывод подсказывают примеры правки, на которую Ива-
нов-Разумник не обращает внимания. В первом издании, во второй главе,
в главке «Между тем разговор имел продолжение», Дудкин говорит о себе как
о деятеле «небезызвестных движений, освободительных для одних и весьма
стеснительных для других»430; в 1922 году эта характеристика освободитель-
ных движений — как лишь с одной стороны освободительных — исчезает;
возможно, автор подумал, что вождям самого освободительного из движе-
ний она может показаться «чересчур диалектической». В процитированных
429
Андрей Белый: pro et contra. С. 633, 656.
430
Петербург 2004. С . 83.
166
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
словах тоже нет ни любви, ни ненависти к революции, только констатация
неоднозначной природы освободительных движений — с этой точки зрения
правка не имеет смысла. А вот с точки зрения реакции советского руководи-
теля имеет — тот ждет однозначной поддержки борьбы с царским режимом
и может осерчать на автора, который вместо этого умничает.
Как мог Иванов-Разумник придумать такую теорию трансформации, яко-
бы произошедшей в Белом? Если даже он об этом слышал от самого Белого,
он не обязан верить ему на слово — тексты ясно говорят против этого. По-
зволим себе предположить, он сам в свою теорию не верил. Позволим себе
предположить, что руководствовался он тем же, чем Белый руководствовал-
ся в своем ретушировании портретов революционеров — мыслью о цензу-
ре. Цензура тут при том, что, возможно, он все это сочинил специально для
цензуры и начальства — хотел помочь Белому, защитить его, представить
«покойника» внутренне перековавшимся, развернувшимся на 180 градусов
лицом к революции. Статья Троцкого должна была до основания напугать
друзей Белого, тем более что Белому предстояло стать советским. Вот Разум-
ник Васильевич и придумал способ помочь.
В обосновании «теории трансформации» Белого есть такой заход: «Оста-
вить роман в совершенной неприкосновенности — автор тоже не захотел, ибо
в корне изменились его воззрения.....»
431
Иванов-Разумник не мог не знать,
что дело было совсем не в том, будто автор «не захотел» — а в том, что изда-
тель не хотел издавать роман в его исходном варианте. У Белого не было вы-
бора, в неприкосновенности оставить роман он не мог — в чем же смысл за-
ведомо нелепого утверждения? По нашей догадке, оно могло быть адресовано
не столько цензору, сколько настоящим читателям, тем немногим, которые
интересуются Белым и скорее всего тоже знают, что это неправда. Им, своим
людям, и главному из них, Белому, Иванов-Разумник направляет этот вздор
в качестве тайного сигнала, что все его рассуждения о трансформации Бе-
лого — тоже вздор, сплошная выдумка, от начала до конца, святая ложь. Тот
же сигнал угадывается, когда он подводит итог своего сопоставления второго
издания «Петербурга» с первым: «теперь должно быть ясно для каждого, что
это действительно два отдельных произведения, между которыми не меньше
разницы, чем хотя бы между “Петербургом” первого издания и “Серебряным
голубем”»
432
. Трудно представить, что Иванов-Разумник в это верил. Он де-
лает абсурдное заявление, чтобы привлечь внимание собратьев: Бога ради,
друзья, это же бред, не принимайте эту идейную шелуху всерьез433
.
431
Андрей Белый: pro et contra. С . 652.
432
Андрей Белый: pro et contra. С . 655.
433
Не вс е его читатели, однако, эти сигналы улавливали — прос тодушный Мочульский,
писавший вда ли от совцензуры, не уловил и кратко пересказал выкладки Иванова-Разумника,
включая «идею» (См. Мочульский, А. Блок. А . Белый. В. Брюсов. С . 322−323).
167
Косноязычие — тема Белого, но не весь Белый
Долгополов тоже не может всерьез принять тезис о «новом Белом». И тоже
подозревает лукавство: «Иванов-Разумник преследовал тут свои цели.....»
Правда, Долгополов видит эти цели иными — «сделать Белого..... своим союз-
ником по “скифству”.....»
434
Так ли это, нам трудно судить, но если и так, это
не опровергает нашей версии — одно другому не мешает. Замеченное нами,
скорее всего, было замечено и Долгополовым — но время было советское, он
не мог обсуждать в печати приемы одурачивания цензуры и партруководства.
кОснОязычИе — тема белОгО, нО не весь белый
Что общего у Белого с Карамзиным? Карамзин, как и Белый, отличался
языковым своеволием. В отличие от Белого он создавал язык, по сравнению
с предшественниками более простой, понятный и удобный: он «выпрямлял»
язык. Простота и ясность возобладали, потому что они привлекательнее ви-
тиеватости и напыщенности. Белый создавал язык более сложный, менее
понятный, тяжелый для восприятия — он «скривлял» язык. Белого трудно
читать, а говорить или писать на его языке, наверно, невозможно. Его язык
поэтому не оставил видимых следов в развитии русского языка в широком
смысле435
.
Это совсем не значит, что один был языкотворцем успешным,
а второй неудачливым.
На широкую популярность Белый никогда не претендовал и, скорее все-
го, не питал иллюзий относительно массового успеха своих произведений.
В «Записках чудака» он трезво называет романы свои «крутыми и трудны-
ми для любительских чтений»436
. Очевидно, что это язык не для всех. Но для
русской литературы он оказался очень важным. Среди писавших по-русски
после Белого немного найдется заметных авторов, которые бы были впол-
не свободны от влияния Белого. Явно или неявно, больше или меньше, едва
не все они, включая Белого не чтящих, пользуются его приемами. Шкловский:
«Андрей Белый — интереснейший писатель нашего времени. Вся современ-
ная русская проза носит на себе его следы»437
.
434
Долгополов Л. К. Творческая ис тория и историко-литерат у рное значение романа А. Бе-
лого «Пе тербург» // Пе тербург 2004. С. 569, 579.
435
В более строгой формулировке Лотмана о сложнос ти семиотических с трукт у р: «Если
с ущес твуют две системы А и В и обе они полнос тью передают некий единый объем информа-
ции при одинаковом рас ходе на преодоление шума в канале связи, но сис тема А значительно
проще, чем В, то не вызывае т никаких сомнений, что сис тема В буде т отброшена и забыта»
(Lotman, Struktura..... Р. 17).
436
Котик..... С . 308.
437
Шкловский, Гамбургский с чет. С . 215.
168
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
В словах Шкловского нет преувеличения, это здравое суждение об успехе
новаторства Белого. Карамзин успешно выполнил свою историческую мис-
сию, Белый успешно выполнил свою.
Косноязычие — не вся техника письма, а последняя — не весь Белый.
Фраза взаимодействует с организацией материала на макроуровне в виде
сюжета, динамики характеров, образов и значений, семантической и семио-
тической структуры. Макроэлементы оказывают воздействие на восприятие
слова и фразы.
Местами взаимодействие косноязычия с контекстом наглядно — там, где
фраза взаимодействует со своим ближайшим окружением. Пример: «Ровно
в десять часов раздавался звонок.....»
438
Слышится диссонансик: «раздавался»
указывает на незавершенность действия (хотя в другом контексте может ука-
зывать на повторяемость: каждый день раздавался) — это не сходится с то-
чечным указанием на «ровно в». Процесс, вопреки глаголу, не воспринима-
ется как протяженный. Конфликтующие сигналы все же можно примирить:
звонок мог раздаваться дольше обычного, но не настолько, чтобы нельзя
было сказать «ровно в десять».
Через три строчки: «Ровно в десять часов Аполлон Аполлонович откушал
кофей в столовой». Здесь, наоборот, диссонанс между кофепитием и тем, что
совершается оно «ровно в десять», как действие, не занимающее времени.
Мгновенность как будто подтверждается и глаголом «откушал» — он со-
гласуется с «ровно в десять», в противоположность более правдоподобно-
му в десять откушивал. Здесь более серьезный конфликт сигналов. Выпить
таблетку «ровно в десять» было бы делом заурядным, но кофе так быстро
пить не принято. Не совсем понятно, выражается ли автор неточно — или
имеет в виду ровно то, что на сей раз герой откушал кофе залпом. Или ров-
но в десять сенатор закончил процесс? Фраза, сама по себе, на эти вопросы
не отвечает.
Фразы находятся рядом и начинаются идентично как будто для того, что-
бы читатель не упустил, что подпоручик приходил ровно в то время, когда
сенатор проглатывал кофе. Но перекличка между фразами этим не ограни-
чивается. В обеих глагол употребляется в виде, который не соответствует
содержанию фразы. В двух следующих друг за другом и нарочито перекли-
кающихся предложениях это вряд ли могло произойти по случайному сов-
падению. Сопоставление фраз еще выявляет контраст между естественным
употреблением «ровно в» по отношению к звонку и подозрительным «ровно
в» по отношению к приему кофе. Автор как будто хочет подсказать, что слова
рассказчика не заслуживают доверия.
438
Пе тербург 2004. С . 344.
169
Косноязычие — тема Белого, но не весь Белый
Через несколько строк следуют детали откушивания кофе:
Пощипывая и кроша французскую булочку, окаменевающими глазами устав-
лялся в черную, кофейную гущу.
В половине двенадцатого Аполлон Аполлонович.....
439
Кофепитие, как видно, не на шутку затянулось. Настолько, что «ровно в де-
сять» становится совсем несуразным указанием. Контекст эпизода делает ис-
ходное сообщение о мгновенном кофепитии не просто странным — ложным.
Две двусмысленные, с заметными диссонансами фразы взаимодействуют
друг с другом и со своим окружением так, что создается еще большая общая
странность. Столкновение описаний кофепития тоже можно назвать диссонан-
сом, только не внутри фразы, а между двумя сообщениями об одном действии.
Наглядная связь фразы с контекстом, однако, является для «Петербурга»
скорее исключением. По большей части взаимодействие косноязычия с более
общими приемами построения произведения не является ни наглядным, ни
прямым, ни предметно ощутимым. Разные аспекты поэтики едины по духу,
но при этом автономны и создаются разными средствами.
Сопоставление текстов Белого позволяет выявить как неизменные аспек-
ты его письма, так и происходящие в нем перемены. Сравним эволюцию кос-
ноязычия с эволюцией словословия (сцепления означающих с означающими
в отрыве от означаемых440). И то, и другое — важнейшие измерения стилисти-
ческого Я автора.
В порядке уменьшения автономности языковых ассоциаций и увеличения
традиционных функций слова книги выстраиваются следующим образом: «Ко-
тик Летаев», «Крещеный китаец», «Маски», «Москва под ударом», «Московский
чудак», «Петербург». Связи с порядком, в котором они писались, не видно.
Косноязычие, в отличие от словословия, усиливалось со временем. В «Пе-
тербурге» косноязычия много, но в романах о Котике значительно больше,
в московской трилогии — еще больше. Языковое своеволие нарастает особен-
но заметно, в последних романах автор предается своеволию неописуемому.
Налицо ясный тренд эволюции косноязычия и отсутствие такового в сло-
вословии. Это одно из свидетельств относительной их самостоятельности. Эти
два аспекта письма Белого взаимодействуют в тексте: косноязычие участвует
в создании автономных языковых ассоциаций, а последние участвуют в созда-
нии косноязычия. Но объем косноязычия не предопределяет производства
таких ассоциаций, потому что и косноязычие может использоваться в разных
целях, и словословие может создаваться другими средствами. И наоборот.
439
Петербург 2004. С . 344.
440
См. Левина-Паркер, Мастер серийного с амос очинения Андрей Белый. Гл. 5.
170
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Знаменитое измерение прозы Белого — ритм, метр. Здесь Ю. Б . Орлицкий
находит ту же траекторию, что мы в косноязычии — усиление, достигающее
вершины в последнем романе: «Наконец, в "Москве" (и особенно в "Масках") ме-
тризация становится уже не тенденцией, а почти безоговорочным структ урным
законом; метризованная проза превращается в метрическую.....»
441
В этих двух
измерениях Белый доводит свою технику письма до самого края совершенства.
По мнению Степуна, Белый не развивался; разнообразие же его творче-
ских проявлений объясняется не переменами в писателе, а тем, что в разные
времена разные стороны неизменной монады (то есть Белого в изоляции
от мира) вступали в действие. Ходасевич показал неизменность основной
конфигурации отношений в семействах Аблеуховых — Летаевых — Короб-
киных: Белый раз за разом писал об одном и том же конфликте — это тоже
может быть симптомом отсутствия развития.
Анализ эволюции техники письма в прозе Белого не подтверждает тезиса
о неизменной монаде — напротив, свидетельствует о развитии. Художник Бе-
лый совсем не был одним и тем же от симфоний до «Масок». В «Петербурге»
он впервые показывает миру свой искусственно сфабрикованный язык, а затем
упорно над ним работает, его расширяет, углубляет, разнообразит и усиливает.
Это языкотворец, и по этой дороге он прошел пу ть, на редкость впечатляющий.
О кОснОязычИИ гОгОля
Не погневайтесь, господа, что в книжке этой
больше ошибок, чем на голове моей седых
волос. Что делать? Не доводилось никогда
еще возиться с печатною граматою. Чтоб
тому тяжело икнулось, кто и выдумал ее!
Николай Гоголь442
Напомним, Белый замечал, что Гоголь мог писать «нарочно бессвязно» —
по нашим понятиям, создавать искусственное косноязычие. У них много об-
щего. Гоголь «недоовладел» русским — и у Белого не все гладко. Белый вы-
ражается местами как иностранец — местами и Гоголь. У Гоголя нечаянные
нарушения дополняются умышленными — и у Белого. Оба отличаются язы-
ковым своеволием и редким своеобразием. Белый много заимствовал у Гого-
ля, кое-что явно и кое-что неявно, от принципов до частностей. Но разница
между ними тоже очень заметна.
441
Андрей Белый : Публикации. Исследования. С . 176.
442
Гоголь. Т. 1. С . 317 (Ве чера на ху торе близ Диканьки. Приложение. Опечатки).
171
О косноязычии Гоголя
Фраза Гоголя отличается нравом легким, веселым и чрезвычайно игри-
вым. И его косноязычие скорее потешит, чем затруднит читателя. Белый ус-
ваивает многие приемы Гоголя, но не легкость. Белый тоже чрезвычайно иг-
рив, но иначе, его игры намного серьезнее, кое в чем угрюмы и часто ведутся
в подполье. Свое веселье в «Петербурге» тоже есть, но и оно другое, тоже
по большей части в духе серьезной подпольной работы. В технике письма
Белого хорошо видны уроки Гоголя, но по духу это другой язык. Главная же
разница не в технике, и даже не в духе, а в том, какую роль играет косноя-
зычие — в масштабах его. У Гоголя оно местами заметно, но не оно создает
основную интонацию. Гоголь балуется косноязычием — Белый косноязычи-
ем живет.
У Гоголя не видно ясного тренда. Разные его произведения в разной мере
причастны к косноязычию (так, «Рим» почти не причастен, «Портрет» прича-
стен более заметно, «Тарас Бульба» еще больше), но никаких грандиозных пе-
репадов, никакого ясно выраженного периода косноязычия у Гоголя не было.
Иностранец Гоголь
Белый о предшественнике пишет, что тот «вываривает» свой язык из язы-
ков национальных, сословных, групповых и творит при этом историю: «судь-
ба яркой пестрятины этой — стать на три четверти русскою литературною
речью; и — даже: изменить тот самый язык, в котором Гоголь чувствовал под-
час иностранцем себя»443
.
Это точно во всем, включая то, что Гоголь подчас выражается немножко
как иностранец, а то и не совсем немножко: «задумался не в шутку», «пова-
лился дым», «при тихой погоде», «и при теплой летней ночи», «нести бол-
товню», «не вытерпела не сказать», «не вытерпел не спросить», «усталость
возобновлялась беспрестанно», «как будто ни в чем ни бывал»444
. Привкус
иностранности у него, пожалуй, еще заметнее, чем у Белого. Многие его дис-
сонансы — ненормативные связи слов. Где это является неточностью и где
приемом, судить сложно; но в ряде случаев очень похоже на нетвердое знание
выражения. Вот два таких подряд:
Но Иван Иванович начал говорить о ловле перепелов, что обыкновенно слу-
чалось, когда он хотел замять речь.
Итак городничий, не получив никакого успеха, должен был отправиться
во-свояси445
.
443
Мас терство Гоголя. С . 212.
444
Гоголь.Т.3.С.133;т.1.С.201,268,268,104;т.6.С.178;т.2.С.87,84;т.1.С.203.
445
Гоголь. Т. 2. С . 261.
172
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
«Замять речь» очень похоже на пу таницу в выражениях. «Не получив
никакого успеха» похоже на двойную пу таницу, во всяком случае, пред-
ставляет два очень заметных диссонанса, оба на основе девиантных связей
слов: об успехах принято говорить, что их добиваются, а не получают; во-
вторых, самим словом успех обычно не пользуются в разговоре о разго-
воре — в общепринятом варианте было бы: ничего не добившись (ничего
не узнав).
Гоголь любит сказать одно и то же двумя и более способами. Периодиче-
ски это приводит к смешению выражений, в частности, появлению явно лиш-
них слов: «В одно и то же самое время взглянул и Иван Никифорович!..»
446
Что автор хочет сказать, прозрачно ясно: они взглянули друг на друга в один
и тот же момент. Об Ивановиче в предыдущей фразе сказано, что он «взгля-
нул насупротив», значит, теперь остается сказать: в то же самое время взгля-
нул и Никифорович. Но к этому примешивается частично с ним совпадающее
другое выражение: в одно и то же время. Косноязычие получается простей-
шее и притом весьма ощутимое.
Есть слова, которые Гоголь употребляет заведомо неверно: лежит «годо-
вое дитя» (ср.: годовалый отчет); висит «связка баранков»; слышен «петуший
крик»; человек направляется «к городовому магазину»447; раз за разом Гоголь
именует поросят «поросенками», котят «котенками», опята «опенками».
Язык Гоголя являет то же шокирующее соседство мастерства с неуме-
нием, что у Белого. Но у Гоголя контраст резче. Гоголь, почти не имевший
в русской прозе убедительных предшественников, проделывает такие вещи,
которые до сих пор поражают, спустя столько поколений. Это маг, сплетаю-
щий из слов такую нить, что дух захватывает. У Белого чувство слова не столь
сверхъестественно. С другой стороны, и «недоовладение» русским языком
у Гоголя более заметно, чем у Белого — в итоге у Гоголя дистанция между дву-
мя полюсами еще больше, чем у Белого, контраст между мастерством и неу-
мением еще более удивительный.
Остановимся на избранных местах технического сходства их косноязычий.
Нехватка слов
В «Петербурге» говорится о серии «событий, угрожавших спокойствию»
(чьему?). У Гоголя: «Дама везла только что услышанную новость и чувство-
вала побуждение непреодолимое скорее сообщить ее». И этот рассказчик
не уточняет: сообщить — кому? Отсутствие уточнения — тот же прием;
446
Гоголь. Т. 2. С . 271.
447
Гоголь. Т.2.С.204; т. 3.С.178; т. 2.С.217,226.
173
О косноязычии Гоголя
Белый мог подсмотреть его у Гоголя. Но Белый еще придумал то, что мы на-
зываем нарочитым обрывом фразы: «Да и кроме того»448
. У Гоголя мы таких
обрывов не нашли.
Другая нехватка: действие без субъекта
Такая нехватка слов у учителя тоже принципиально не отличается от того,
как она представлена у Белого («В комнату вошли» и т. п.): «Он слышал, как
бились крыльями в стекла церковных окон и в железные рамы, как царапали
с визгом когтями по железу, и как несметная сила громила в двери и хотела
вломиться»449
. Последняя треть фразы подчеркивает разницу между тради-
ционным отсутствием имени субъекта и девиантным отсутствием всякого
вообще субъекта: «несметная сила» безымянна, но все же не в столь полной
мере, как «бились крыльями» и «царапали когтями».
Лишние слова и некоторые их эффекты
У Гоголя тоже «много слов»: повторяющихся или дублирующих друг дру-
га по смыслу, необязательных и просто, с точки зрения строгого редактора,
лишних. Избыточность — одна из самых очевидных примет родства между
Гоголем и Белым.
Пример немного не такого, как выше, объединения в одной фразе двух
выражений одного смысла: «заснул как убитый самым крепким сном»450
.
Выбирай, читатель, что тебе больше по нраву: «как убитый» — или «са-
мым крепким сном». Первое означает второе, поэтому обычно говорят или
одно, или другое. А то и другое вместе — довольно близко к «масло было
масляным»451
.
Наверно, возможно еще одно прочтение: словно убитый сном. Правда,
тогда нужна запятая перед «как» и не нужны слова «самым крепким» (во
всяком случае, «самым» не нужно). Если автор это имел в виду, и если вста-
вить запятую, лишние слова будут не так заметны, тавтологии не останется,
получится не столько косноязычно (самую малость), сколько оригинально:
заснул, как убитый сном, — игривая расшифровка привычного заснул как
448
Пе тербург 2004. С . 59; Гоголь. Т. 6. С . 178 (Мертвые души); Пе тербург 2004. С . 287.
449
Гоголь. Т. 2. С . 210 (Вий).
450
Гоголь. Т. 3. С . 92 (Портре т). В другом ме сте: «заснул крепким сном» (т. 2. С . 123 — Тарас
Бульб а).
451
Многие примеры простых тавтологий Гоголя приводит И. Мандельштам (см. Мандель-
штам, О х арактере гоголевского стиля. С . 10−12).
174
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
убитый. Похоже в другом месте без косноязычия: «крепкий сон схватил его
так, что он повалился словно убитый»452
.
Возможно еще одно прочтение: заснул, убитый самым крепким сном.
Это делает лишним слово как. Гоголь иногда использует это слово, не имея
в виду уподобления типа как пьяный, как сумасшедший. Он говорит «как ис-
ступленный» о колдуне в состоянии подлинного исступления; «как ошелом-
ленный» — о герое, в самом деле (а не «как») ошеломленном Парижем. «Коч-
карев стоит, как ошеломленный»453
—
о действующем лице, действительно
ошеломленном бегством жениха. Ощущается самовольное слияние двух
взаимозаменяемых и при этом несовместимых выражений: ошеломленный —
и как громом пораженный. Нельзя поручиться, но, скорее всего, автор делает
это по недосмотру — простое косноязычие, которое, однако, как мы виде-
ли и у Белого, не только не портит фразы, но украшает ее игривой ямочкой.
Как ошеломленный, как удивленный — такие как придают фразе легчайший
смешной перекос.
Гоголь находит способ сделать как лишним даже там, где оно, казалось бы,
есть неотъемлемая часть фразеологизма: «Как убитый останавливался он над
Сеной.....»
454
Теперь Париж приводит героя в состояние глубокого уныния —
и убитый (павший духом) было бы точнее, чем «как убитый». Подошло бы
и как убитый горем: он не в горе, но похож на убитого горем. Странно, что Го-
голь так не написал — это было бы совершенно в его духе; но он непредсказу-
ем. Если не ошибаемся, есть лишь одно выражение, в котором употребление
как убитый является общепринятым: уснул (спал) как убитый (см. выше).
Здесь же лишнее слово создает диссонанс смысла и образа: как именно «уби-
тый останавливается»?
Забавное косноязычие получилось бы, если б сказать, допустим, как пья-
ный в описании истинно пьяного: В стельку пьяный Петр шатался как пья-
ный. Или сказать: Погибший боец лежал как убитый. Или сказать ребенку:
Ты как ребенок! Гоголь местами почти это самое и делает — называет Ок-
сану красавицей и тут же говорит, что эта красавица «была капризна, как
красавица»455
.
Присмотримся еще к одному как: «Как полусонный, бродил он без цели
по городу.....»
456
Оно может показаться и тут лишним, появившимся в резуль-
тате смешения с выражением как во сне, которое здесь незримо присутствует,
но не употребляется. Однако «полусонный» не тождественно как во сне —
речь идет не о действительно полусонном, а лишь пребывающем в состоянии,
452
Гоголь. Т. 1. С . 184 (Пропавшая грамот а).
453
Гоголь.Т.1.С.276;т.3.С.223;т.5.С.61.
454
Гоголь. Т. 3. С . 229 (Рим).
455
Гоголь. Т. 1. С . 205 (Ночь перед Рождес твом).
456
Гоголь. Т. 6. С . 213 (Мертвые души).
175
О косноязычии Гоголя
сравнимом с полусном. «Как полусонный» вместо как во сне — замена при-
вычного выражения выражением, перекликающимся с ним по словам и пра-
ктически идентичным по смыслу, но совсем не привычным. Это уход от ша-
блона, это необычно, но не создает косноязычия, ни низкого, ни высокого.
Здесь слово как — ложнолишнее.
А вот нетвердая походка фразы о реальном питии: Фома «мерял без счету
каждому пристававшему по огромнейшей кружке»457
. «Без счету» — лишние
слова, вероятно, сказанные, чтобы отметить безмерную щедрость, но созда-
ющие смысловой диссонанс: «без счету» отрицает меру и потому не вяжется
со словами «мерял» (называет процесс) и «по огромнейшей кружке» (сколько
отмерял — по одной кружке, хоть и большой). Возможно, рассказчик хочет
сказать, что Фома не считал числа «пристававших» (подходивших), но гово-
рит не совсем то.
Иного рода пример: «Шиллер был совершенный немец в полном смысле
всего этого слова»458
. Немец в полном смысле слова — примерно то же, что со-
вершенный немец. Но главное украшение фразы, конечно, уточнение «всего».
Оно производит эффект самый неопределенный в смысле более, чем одном.
Что значит в смысле «всего слова»? Разве бывает в смысле не всего слова? Кро-
ме того, как «всего» соотносится с «в полном смысле»? На первый взгляд, как
ненужное дублирование: «в полном смысле» устраняет возможность непол-
ноты смысла — то же делает и «всего». Но на второй взгляд, второе усиливает
первое: «всего» подчеркивает всеохватность смысла, подчеркивает полноту
не только смысла, но и слова (всего целиком, без малейшего изъятия) — удва-
ивает силу сказанного. «Всего» означает: в смысле более полном, чем просто
полный, в переполненном. Не на сто процентов, а на двести. Дополнительная
неясность: в полном смысле — какого «этого» слова? Слов-то два: совершен-
ный и немец. Примерив выражение к каждому из них, можно убедиться в том,
что оно подходит и тому, и другому: немец в полном смысле слова — и со-
вершенный в полном смысле слова. И каждое из прочтений придает фразе
более-менее одинаковый смысл.
За словесно-смысловой избыточностью кроется темперамент фразы. Она
идет по нарастающей, рассказчик использует три подряд максимизирующих
слова: «совершенный», «в полном» и «всего». Каждым из трех он хочет ска-
зать одно и то же, но сказать как можно сильнее. Вместе они означают немца
в смысле еще более полном, чем переполненный. Шиллер — немец в самом
наипереполненном смысле. Не на сто процентов, а на все триста — вот что го-
ворит эта фраза. Это усиление образа с помощью многократного выражения
457
Гоголь. Т. 2. С . 63 (Тарас Бульба).
458
Гоголь. Т. 3. С . 41 (Невский проспект). Похожая, хотя не столь богатая, фраза: «Антон
Прокофьевич был совершенно доброде тельный человек во всем значении этого слова.....» (т. 2.
С. 242 — Повес ть о том, как посс орился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем).
176
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
одной мысли разными средствами — в краткой, простейшего синтаксиса
фразе. Как три восклицательных знака вместо одного: вот вам!!! Это немец
совершенный (!), немец в полном (!) смысле слова, да еще и всего (!) слова.
Это немец из немцев, отборный, отпетый, дальше уже некуда.
В этой фразе Гоголя мы видим прост ую и относительно прозрачную фор-
му того же приема, который в форме намного более сложной и совсем не про-
зрачной применяет Белый для придания образу определенных оттенков,
в частности, для усиления образа, как мы пытались это показать на примере
«прохожего пешехода».
Усиление с помощью «всего» (всех) Гоголь пробует в разных контекстах.
Иван Никифорович, когда разойдется, выражается, можно сказать, совсем
как Николай Васильевич: «я вам, Иван Иванович, всю морду побью!»459
В день шинели Акакий Акакиевич возвратился со службы домой «в са-
мом счастливом расположении духа». Это ортодоксальная формула, конста-
тирующая факт безмятежного вечернего счастия героя. Но утром выходил
он из дому, только что впервые надев новую шинель, ошеломленным и еще
более счастливым — и это состояние, беспокойно счастливое, более счастли-
вое, чем самое счастливое, передается выражением видоизмененным: «в са-
мом праздничном расположении всех чувств»460
. Необыкновенное счастье ге-
роя лучше передается с помощью необыкновенного подбора слов, не совсем
правильного, зато точно отвечающего танцующим завихрениям его ощуще-
ний. Общепринятое расположение духа будет узнано — и не сыграет. А слегка
растрепанное «расположение чувств» — сыграет. А если добавить «всех», то
чувств станет больше, они станут ярче, и наше радостное ощущение воспа-
рит в ту заоблачную высь, где веселится душа героя.
Пример лишнего слова, которое создает неявную двусмысленность, на-
мек на смысловой диссонанс: на воротник они с Петровичем выбрали «кош-
ку, которую издали можно было всегда принять за куницу». Здесь «всегда» —
слово не просто лишнее, а добавляющее лишний смысл, второе дно. В случае
чего — всегда можно сделать то или это: всегда можно вернуться; всегда мож-
но отказаться; всегда можно сказать, что... Так почти, и точно в этом смысле,
выражается Тарас Бульба: «Жида будет всегда время повесить, когда будет
нужно.....»
461
Выражение «можно всегда принять за куницу» тянет в сторону
от можно издали принять за куницу. Последнее значит, что прохожие могут
кошку принять за куницу — по ошибке. Но «можно всегда» намекает на иное:
если захотеть, можно убедить себя в том, что это куница. «Всегда» переводит
смотрящих на воротник из категории жертв обмана в категорию активных
459
Гоголь. Т. 2. С . 238.
460
Гоголь. Т. 3. С . 158, 157.
461
Гоголь. Т.3.С.155; т. 2.С.80.
177
О косноязычии Гоголя
участников представления, соучастников сговора и игры: давайте будем об-
ращаться с этой кошкой так, как будто она куница.
Всегда — слово, к которому Гоголь всегда питал слабость. Оно у него имеет
обыкновение придавать фразе оттенок двусмысленности. Правда, не всегда от-
тенок этот так заметен: «маленькие лавочки; в них всегда можно заметить связку
баранков.....»
462
Здесь второй смысл (всегда можно — в случае чего можно) слабо
проступает, поскольку заслоняется первым: в лавочках всегда висят баранки.
«Можно всегда принять за куницу», «в полном смысле всего слова», «уснул
как убитый самым крепким сном», «как ошеломленный» — примеры лишних
слов, создающих значительно больше, чем только ощущение излишества.
Избыточны оба, Гоголь и Белый, чрезвычайно, но есть различия в сред-
ствах. У Гоголя — наглядно повторяющиеся способы создания избыточной
фразы.
Среди литераторов встречаются стремящиеся к точности ученого. Такой
скорее вычеркнет нужное слово, чем оставит ненужное. Там, где другой на-
пишет два-три синонима, потому что ни одно из слов не выражает задуман-
ного на сто процентов, этот выберет одно, постаравшись, чтобы оно было
стопроцентным. Гоголь — прямая ему противоположность. Он склонен пи-
сать синонимы, и не пару, а полдюжины; и не только близкие; и не изредка,
а часто. Частный случай гоголевской избыточности — сказать одно и то же
несколькими способами (обычно двумя), которые несовместимы и в то же
время взаимодействуют между собой. Его фраза испускает различные сиг-
налы, которые не просто дублируют друг друга, но взаимодействуют между
собой и создают подспудную дополнительную динамику.
Некий философ «всегда имел обыкновение»463 перед сном плотно поесть.
Имел обыкновение — почти то же, что «всегда». Но это не тот случай, ког-
да ряд синонимов помогает нащупать приблизительный способ выразиться.
Одно из двух выражений тут лишнее, и их совмещение порождает некоторую
странность — это во-первых. Но, во-вторых, это не просто тавтология — по-
тому что, хотя оба выражения относятся к продолжению предложения (к еде
перед сном), они еще вступают во взаимодействие друг с другом: «всегда» от-
носится и к «имел обыкновение» — и должно означать всю жизнь имел обык-
новение (или с детства). Фраза не просто двумя способами говорит о при-
вычке, а еще и об устойчивости ее, создает теневое значение нерушимости
обыкновения: персонаж всегда ел перед сном — и в то же время «всегда (а
не с недавних пор) имел обыкновение» так делать. Это размножение значений
при одновременном размывании их четкости.
462
Гоголь. Т. 3. С . 178 (Коляска).
463
Гоголь. Т. 2. С . 182 (Вий).
178
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Фирменное гоголевское косноязычие, фирменная словоизбыточность —
не просто всадить лишнее слово, не просто продублировать сигнал, а создать
особую смесь. Такое дублирование ведет к трансформации, к созданию нем-
ного иного сигнала, который включает два синонима и в то же время не равен
ни одному из них. Создается фраза, где не просто два раза говорится одно,
а говорится это одно с некой прибавкой-смещением. Трансформация сущест-
венна в смещении и смысла, и ощущения. Гоголевские отклонения придают
фразе уникальный привкус.
«Слов немного.....»
464
, — говорит Гоголь о Пушкине. У Гоголя слов больше,
чем было бы у поклонника сестры таланта. Его талант — писать больше, чем
нужно для выражения мысли, но так, что для создания художественного эф-
фекта ни одно слово лишним не является.
Словесный диссонанс
Гоголь, точнее, его простодушный плу т-рассказчик, любит пользоваться
словами один, одна, одно в смысле некий, некая, некое. В одном повествова-
тельном предложении они идут одно за одним: «один коломенский будочник
видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение;
но будучи по природе своей несколько бессилен, так что один раз.....» В начале
«Шинели» он обосновывает их употребление нежеланием обидеть кого-ни-
будь указанием слишком точным и только после этого прист упает к собствен-
но повествованию: «Итак, в одном департаменте служил один чиновник»465
.
Своевольное их употребление во множественном числе он никак не обо-
сновывает, но замысел кажется ясным — подшутить над русским языком.
Нечто во всех отношениях необыкновенное мы узнаем «из одного разговора,
который произошел между одними двумя дамами»466
. Та же словоформа —
одними — обычна в смысле только: салон посещался исключительно одни-
ми дамами. У Гоголя «одними дамами» несет иной смысл и становится иным
выражением, новым (неофразизм), понятным, но вызывающе девиантным,
весело отклоняющимся от общепринятого. Кроме того, одни не принято со-
единять с числительными (за исключением, кажется, лишь указаний на оди-
ночество: два брата остались одни), и «двумя» вступает в резкий диссонанс
с «одними» — усиливая эффект косноязычия. «Одними двумя дамами» отра-
жает предпочтение называть предмет разговора не неким, а одним — Гоголь
пользуется тем же словом, что все, но так, как другие не пользуются. Назвать
464
Гоголь. Т. 8. С . 55 (Несколько слов о Пушкине).
465
Гоголь. Т. 3. С . 173, 141. Курсив и здесь авторский.
466
Гоголь. Т. 6. С . 177 (Мертвые души).
179
О косноязычии Гоголя
неких двух одними двумя логично — это лишь воспроизводит во множест-
венном то, что рутинно делается в единственном — и вызывающе неожи-
данно. Словотворчество Белого, как мы видели на многих примерах, часто
следует этой самой логике.
Сравнимая, казалось бы, игра почти тех же слов может создавать не совсем
то же косноязычие: «Здесь жили тогда в трогательной дружбе два единственные
человека, два единственные друга»467
. Два единственные — резкий словесный
диссонанс. К нему добавляется подмена слова — в такой фразе «единствен-
ные» не может означать единственности, а означает удивительность (уникаль-
ность — слово не гоголевское): два удивительных друга (два неповторимых
друга, два редкостных друга) — что-то в этом роде468
. Это усиливает диссонанс.
«Вытаращив очи» — почти то же, что поколения спустя напишет Белый:
«выпучил очи»469
. Правда, во времена Гоголя слово очи было и прозаическим
тоже, более обычным. Он сам чаще говорит не глаза, а очи (хотя в других слу-
чаях не сочетает с антипоэтическими словами). Вероятно, для его современ-
ника такой диссонанс был менее заметным, чем для современника Белого.
Белый наделяет звуки качествами визуальными (невзрачные звуки, крас-
ные хрипы), а о видах говорит, словно они могут звучать (неугомонные).
Проведение подобных операций он мог подсмотреть у Гоголя. Он сам от-
мечает, что «цветной и фигурный слух» Гоголя «сплетается с позднейшими
символистами»470 и приводит (со ссылкой на другого гоголеведа) его многочи-
сленные примеры. Самый наглядный: «красный звон»471
. Для Гоголя красочные
звуки не типичны. Ему ближе родственные им, но иные диссонансы, глагола
одного ряда с существительным другого, скажем, «кивнул пальцем». Или вот
сразу два: «при встрече с нею, одни только гвардейские солдаты заглядывали
ей под чепчик, моргнувши усом и испустив какой-то особый голос»472
. Испу-
стить голос — простой словесный диссонанс. Моргнуть усом — заостренный
словесный диссонанс и одновременно диссонанс смысловой. Это уже в род-
стве с красочными звуками и звучащими красками. Кроме того, незаметная
мелочь: усом, а не усами — та же, для Гоголя обычная, асимметрия частей
тела и выражений, что мы видели у Белого. Общее у обоих авторов и то, что
такие словосочетания понятны и воспринимаются без труда. Даже «красный
звон», как ни странно, не оглушает, поскольку красный — цвет запорожцев
467
Гоголь. Т. 2. С . 275 (Пове сть о том, как пос сорился Иван Иванович с Иваном
Никифоровичем).
468
Фразу можно принять за ме ханический перевод с английского, где singular обычно оз-
начает единс твенное число, но иногда означае т исключительнос ть (e.g. a singular gift — уни-
кальный дар).
469
Гоголь. Т. 6. С . 67 (Мертвые души); Пе тербург 2004. С . 122.
470
Мас терство Гоголя. С . 210.
471
Гоголь. Т. 2. С . 132 (Тарас Бульба). Белый цитируе т не точно: «красный звук».
472
Гоголь. Т. 2. С . 113 (Тарас Бульба); т. 3. С . 148 (Шинель).
180
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
(например: «красное море запорожцев»473), который может окрашивать и звон
их колоколов; к тому же «красный» прячется как маловажная деталь в конце
многосложного «эпического» периода, в предложении, в котором образ на-
ворачивается на образ474
. Закрадывается даже подозрение, что красный здесь
может иметь того же рода отношение к цвету, что в выражении «красный
уголок».
Моргать не глазом — особый дар гоголевских персонажей. Белый замечает
моргающие усы (для него это пример того, как глаголы Гоголя «глаголят») еще
в нескольких местах: «усы не дрожат, а “моргают”; и впечатление о “моргающих”
усах сопровождает память о “Веч[ерах на хуторе...]” и “Мирг[ороде]”: “усы... за-
моргали” (ВНИК [Вечер накануне Ивана Купалы]); “моргнувши усом” (ТБ [Тарас
Бульба]); “моргаешь... усом” (МН [Майская ночь]); и — “усом моргнул” (ТБ).....»
475
Многократное употребление выражения наводит на мысль, что для Гого-
ля оно было обычным — он им так пользуется, будто оно давно в ходу и всем
известно. Его фраза моргает и подмигивает на все лады — и к этому мы скоро
вернемся.
Интересны диссонансы, которые шире, чем чисто словесные — диссонан-
сы скорее словесно-образные: «Находясь в городах, они, несмотря на крутой
нрав свой, гораздо более цивилизированы, нежели обитатели лесов. Это, на-
против того, большею частию народ мрачный и дикий.....»
476
Дикие лесные
жители противопоставляются более цивилизованным городским — а речь
о котах. «Крутой нрав», цивилизация и особенно «большею частию народ
мрачный и дикий» — так обычно говорят о народе не кошачьем. Коты, пред-
ставители мира животного, живописуются Гоголем в выражениях другого
ряда, явно человеческого — такой диссонанс производит эффект не просто
необычности, но смешной необычности.
Смысловой диссонанс
Гоголь питает слабость к мнимым противопоставлениям: «Иван Ивано-
вич несколько боязливого характера. У Ивана Никифоровича, напротив того,
шаровары в таких широких складках, что если бы раздуть их, то в них можно
473
Гоголь. Т. 1. С . 266 (Страшная ме сть).
474
Текс т такой: «И пойде т дыб ом по всему све т у о них слава, и все, что ни народится
потом, заговорит о них. Ибо далеко разносится могуче е слово, будучи подобно гудящей ко-
локольной меди, в которую много повергнул мастер дорогого чистого серебра, чтобы дале че
по городам, лачугам, палатам и ве сям разносился красный звон, сзывая равно все х на свят ую
молитву » (т. 2. С . 132).
475
Мас терс тво Гоголя. С . 200.
476
Гоголь. Т. 2. С . 29 (Старосве тские помещики).
181
О косноязычии Гоголя
бы поместить весь двор с амбарами и строением». Его противопоставления
строятся как вызов здравому смыслу, приближаясь иногда к чистому абсурду,
как у человека с лицом «полным, но несколько бледным». Это почти как ста-
рый, но опытный — уж мы-то с вами, дорогой читатель, знаем, что ничто так
не мешает обретению опыта, как возраст. Пример абсурда под видом апелля-
ции к общеизвестному: «прибежал довбиш, высокий человек с одним только
глазом, не смотря, однако ж, на то, страшно заспанным»477
. Ссылки на несу-
ществующую связь между явлениями — среди самых устойчивых привычек
гоголевского рассказчика.
Чуть сложнее и в то же время понятнее: «Тот имеет отличного повара, но,
к сожалению, такой маленький рот, что больше двух кусочков никак не мо-
жет пропустить.....»
478
В чем мысль, догадаться нетрудно: хорошей кухни
не оценит тот, кому не дано вволю поесть. Нетрудно заметить и то, что мысль
облечена в форму бессмыслицы: маленький рот еще никому не мешал отдать
должное искусству повара — это демонстративный смысловой диссонанс. Та-
кая у Гоголя манера: давать пояснения там, где читатель пояснений не ждет —
и некоторые из пояснений делать заведомо несуразными, говоря, однако, эти
несуразности так, как говорят самые естественные, всем известные вещи.
Мысль-бессмыслица о поварах и ртах делится на три части, между которы-
ми ее построение подразумевает логическую связь. Прелесть в том, что, хотя
фраза понятна, связи между частями непонятны. Вторая часть, после «но»,
про маленький рот, делает вид, что противостоит первой, про отличного по-
вара — но одно другому не мешает. Логичное рассуждение: имеет отличного
повара, но, к сожалению, еще имеет язву. Такая фраза объясняет, что именно
вызывает сожаление. Но у Гоголя большому мастеру приготовления лакомых
блюд противопоставляется маленький рот — не видно, в чем конфликт. Поэ-
тому приходится объяснять, в чем же несчастье малого рта. Поэтому следует
третья часть — о неспособности малого рта пропустить больше двух кусоч-
ков — и она так же не вяжется со второй, как вторая не вяжется с первой. Тут
тоже ссылка на несуществующую связь — между размером рта и количеством
кусков (вместо их размера). Фраза выражает сантимент, который читатель
не может не понять — несмотря на то, что построение представляет насмеш-
ку над здравым смыслом. Это ли имел в виду Белый, замечая, что Гоголь по-
рой пишет «нарочно бессвязно», мы не знаем, но нет сомнения в том, что
Гоголь превосходно это умел.
Того же рода бессвязности иногда похожи на описку: «Проход стал не-
сколько шире, так что Андрию можно было пораспрямиться»479
. Чтоб козак480
477
Гоголь. Т. 2. С . 227; т. 1. С. 237 (Ночь перед Рождес твом); т. 2. С . 69 (Тарас Бульба).
478
Гоголь. Т. 3. С . 45 (Невский проспект).
479
Гоголь. Т. 2. С . 95 (Тарас Бульба).
480
Так у Гоголя: козак (и так же в украинском языке).
182
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
мог распрямиться, проход должен стать не шире, а выше — то же нарушение
логики, что в предыдущем примере, но едва ли здесь было желание поиграть
словами.
Что значит «обыкновенный взрослый поросенок»481? Поросенок — сви-
ной ребенок; взрослый поросенок — как взрослый ребенок. В этой паре
соединены слова, которые прямо отрицают друг друга. Что из себя пред-
ставляет взрослый детеныш, сказать трудно, но он не может быть обыкно-
венным — а назван «обыкновенным». Три слова создают два стопроцентных
взаимоисключения.
Скрытый диссонанс: «Иван Иванович имеет необыкновенный дар го-
ворить чрезвычайно приятно. Господи, как он говорит! ..... Слушаешь, слу-
шаешь — и голову повесишь. Приятно! чрезвычайно приятно!»482 Восторги
изливаются сладким потоком, но посреди потока укрылась мина: «голову по-
весишь» — картина уныния. Послушать его невыразимо приятно — просто
тоска берет.
Портрет «одного чиновника» включает такие детали: «с небольшой
лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что
называется гемороидальным...»
483
Лысина на лбу — совмещение в одном
двух разных районов головы. Да и какая лысина на лбу, если лоб — сам что-
то вроде лысины? То же у лошади: «у Ивана Ивановича кобылка саврасая
с лысинкой на лбу.....» То же у пса, глазами собачки: «у Трезора мордочка
тоненькая, и на самом лбу белая лысинка»484
. На лбу животного лысину
представить легче — лоб шерстью покрыт. Может, и у чиновника тоже?
Второй в цитате диссонанс не столь очевиден, но вносит не меньшую леп-
ту в нагромождение нечеловеческих черт: морщины «по обеим сторонам
щек» — не значит на щеках. Формулировка подразумевает, что щеки не рас-
полагаются по обеим сторонам носа, но представляют собой нечто цельное,
как, скажем, заросли, образующие неделимую область. Область щек должна
быть по центру лица, поскольку, по утверждению рассказчика, морщины
находятся от нее «по обеим сторонам». А это в свою очередь значит, что
морщины не на щеках, а где-то дальше, справа и слева от области щек —
на ушах? Вырисовывается не чиновник, а с ущее чудо-юдо. Детали портрета
отвергают общую характеристику: «чиновник нельзя сказать чтобы очень
замечательный». Косвенно признает, что представил нам существо самое
замечательное, и сам рассказчик — знаменитой фразой: «Что
2
ж делать! ви-
новат петербургский климат»485
.
481
Гоголь. Т. 3. С . 173 (Шинель).
482
Гоголь. Т. 2. С . 226.
483
Гоголь. Т. 3. С . 141. У Гоголя последнее слово пише тся с одним р.
484
Гоголь. Т. 2. С . 239; т. 3. С . 204 (Записки с умасшедшего).
485
Гоголь. Т. 3. С . 141.
183
О косноязычии Гоголя
У Николая Аполлоновича, как мы знаем, «две совершенно ненужных
руки по обе стороны т уловища»486
—
это не точно то же, что у Гоголя,
морщины «по обеим сторонам щек», но это родственная инореальность
портрета.
Что касается Аполлона Аполлоновича, его лицо геморроидально, что
сближает его с Башмачкиным, хотя о цвете речи нет. Настоянные на гемор-
ройдах описания лиц воспроизводит не один Белый; они встречаются и у
Тургенева, и у Достоевского, и у Бунина, и у других; но трудно понять, что
они значат. Во всяком случае, до нашего времени выражение не дожило: те-
перь геморроидальные лица, геморроидальные цвета — загадочные выраже-
ния, не просто вышедшие из употребления, а сугубо непонятные. Тем более
непонятно, когда Гоголь говорит, что А. А. Башмачкин за долгие годы трудов
своих честных выслужил пряжку в петлицу да «геморой в поясницу»487: где
поясница — и где геморрой? Фразе, представляющей героя, много внимания
уделяет Эйхенбаум, в частности, слову «гемороидального». Он тоже, за сто
лет до наших дней, в нем не видит ясного значения и называет «почти логиче-
ски-обессмысленным»488
. Эйхенбаум — поколения Белого, значит, во времена
создания «Петербурга» эти выражения ясного значения уже не имели. В наше
время легче представить не цвет, а геморроидальное выражение лица: оно ви-
дится страдальческим, от боли и еще, может, от неловкости, как у человека,
который теперь не знает, как быть.
Некоторые диссонансы Гоголя почти совсем неощутимы: «скрып моро-
за под сапогом»489
. Скрипит не мороз, и никому еще не удавалось наступить
на мороз, ни сапогом, ни валенкою — но мороз так прочно связан со сне-
гом (в следующем предложении: «скрыпучий снег»), что легко можно при-
нять одно за другое. Зима, мороз, снег — слова одного ряда, поэтому неувязка
по смыслу скрадывается.
Диссонанс, представляющийся загадочным: «Посереди Днепра плыл
дуб»490
. Первым делом подумаешь, что это дуб павший (повалила молния или
ведьма). Но на дубе люди, как на лодке («Сидят впереди два хлопца..... и под
веслами..... летят брызги во все стороны») — возможно, это выдолбленный
дуб, такая лодка. Но эту лодку и дальше называют дубом: «Дуб повернул.....»
Все же через пару страниц называют лодкой: «Лодка поворотила.....»
491
Мо-
жет, близ Диканьки лодки называют также дубами? Но прочие лодки
называются только лодками — этот дуб-лодка один такой. «Страшная
486
Петербург 2004. С . 117.
487
Гоголь. Т. 3. С . 144.
488
Эйхенбаум, О прозе. С . 316.
489
Гоголь. Т. 1. С . 201 (Ночь перед Рождес твом).
490
Гоголь. Т. 1. С . 246 (Страшная мес ть).
491
Гоголь. Т. 1. С . 247, 248.
184
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
месть» — чертовски фантастическая вещь, но плавание на дубе, само по себе,
не имеет отношения ни к фантастике, ни к чертовщине.
А вот пример диссонанса, который должен был особенно прийтись Бе-
лому по душе: «Конечно, нашлись..... кое-кто неробкого десятка, которые
не потеряли присутствия духа, но их было весьма немного: почтмейстер один
только»492
. Уточнение смехотворно расходится с запевом, который к нему под-
водит: их было немного, то есть было их ровно один. Кажется, что по образу
и подобию такой фразы Белый представляет посетителя дома, а потом не-
брежно добавляет, что это, собственно, хозяин посещает свой дом, в котором
живет. Та самая школа.
Комплексное косноязычие
Рассказы козаков на отдыхе так были живы и смешны, что «нужно было
иметь только одну хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранить
во все время неподвижное выраженье лиц и не моргнуть даже усом.....»
493
Пре-
жде всего заметен сильнейший словесный и смысловой диссонанс: не морг-
нуть усом. Здесь, в отличие от других морганий усом, прозрачна связь с кры-
латым не моргнув глазом.
Гоголь резко нарушает словесную формулу не моргнув глазом, но перед
тем гладко расстилает формулу не столь очевидную, которая, однако, под-
сознательно узнается при чтении: нужно иметь особое самообладание, что-
бы сохранить невозмутимый вид. Эту формулу он тоже нарушает, но совсем
не резко. Слова используются не самые точные и даже противоречащие смы-
слу говоримого, но — благодаря надежно узнаваемой формуле — восприя-
тие направляется не столько словами, сколько конструкцией фразы. Иметь
«хладнокровную наружность»: наружность не называют хладнокровной —
хладнокровным называют человека, и это не о наружности, а о внутренних
качествах. Вторая, после «чтобы», половина фразы тоже создает словесный
диссонанс: «неподвижное выраженье лица». О выражении лица не говорят
неподвижное; выраженье — слово лишнее. Но и без него — неподвижное
лицо — не совсем то, что обычно говорят.
Эти две половины взаимодействуют друг с другом. Оба выражения —
«хладнокровная наружность» и «неподвижное выраженье лица» — косноя-
зычные эквиваленты известных формул: невозмутимый вид и непроницае-
мое выражение лица. У обеих — один смысл. Фраза идет по кругу: нужно
иметь невозмутимый вид, чтобы сохранить непроницаемое выражение лица.
492
Гоголь. Т. 6, 197 (Мертвые души).
493
Гоголь. Т. 2. С . 65 (Тарас Бульб а).
185
О косноязычии Гоголя
Каждая из половин косноязычна, но вместе они создают косноязычие еще
более серьезное.
Прочитанная дословно, фраза не имеет смысла. Но она так построена, что
читатель прочтет не то, что сказано, а то, что, как подсказывают ему форму-
лы, должно было бы быть сказано. Невнятность, скорее всего, будет ощуще-
на, но не осознана. Гоголь умело играет на воспитанных во всех нас речевых
рефлексах, мы сами приблизительно им сказанное заменяем четким смыслом
формулы.
Белый местами возводит кочки на ровном месте — Гоголь прокладывает
относительно ровную дорогу из неровного материала. В косноязычии Белого,
в особенности в диссонансах, наглядно девиантное скрещивание несовмести-
мых идиом — у Гоголя девиантность его фразеологических гибридов нередко
маскируется их сходством с «родительскими» идиомами.
Косноязычие, питающее косноязычие
Возвратные местоимения находят неточное употребление и у Гоголя:
«рука его чувствовала только-что лежавшую в себе тяжесть.....» Дословное
прочтение: рука чувствует тяжесть, которая лежит в тяжести (в себе) —
хотя имеется в виду, что рука чувствовала тяжесть, лежавшую в ней, в руке,
а не «в себе». То же плюс тавтология: «чувствовал..... чувство, непонятное
себе самому»494
. Здесь, конечно, не «себе», чувству непонятное чувство, а ему,
Чарткову, непонятное.
Напомним о неточности с тем же местоимением во 2-й симфонии Бело-
го: «они почтили себя приветствиями»495
. У Белого эти неточности не всегда
заметны, у Гоголя еще менее заметны, в целом работают на странное своео-
бразие его речи.
Каким-то образом то же делает Толстой: «“Вот он”, — сказала она себе,
увидав всю его сильную и робкую фигуру с блестящими, устремленными
на себя глазами»496
. Глаза Левина устремлены не могут быть «на себя», только
на нее.
У Гоголя и Белого, склонных к своеволию и девиантности, такие неточно-
сти вписываются довольно органично в общую художественную ткань, как
нечаянная добавка к искусственному косноязычию. У ясноязычного Толсто-
го неточность ни на что не работает (хотя ничему особо и не мешает, ибо и у
него она малозаметна).
494
Гоголь. Т. 3. С . 92, 129 (Портре т).
495
Симфонии. С . 93.
496
Толстой. Т. 8. С. 58.
186
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Присмотримся теперь к слову моргнуть и к родным и близким ему словам.
Моргающий ус — пара не неразлучная. И не потому, что моргают персо-
нажи Гоголя чаще глазами — нет, глазами (точнее, глазом) чаще косят, чем
моргают; а усом моргают, мигают и подмигивают чаще, чем глазом или оком.
Еще мигают пальцем, мигают бровью, моргают бровью, подмигивают бро-
вью и губами. Андрий обещает деве, взявшей в полон его сердце: все сделаю,
«если только ты вымолвишь одно слово или хотя только моргнешь своею тон-
кою, черною бровью!»497 Чичиков, делая себе приятный сюрприз, «подмигнул
бровью и губами»498
. Дивчина говорит парубку: «моргаешь ты черным усом
своим.....»
499
Впрочем, усом могут порой даже и шевельнуть (если наберу тся духу): «Вы-
пуча глаза и разинув рты, не смея пошевельнуть усом, стояли козаки, будто
вкопанные в землю». Так говорит об усах начинающий Гоголь, не так, чтобы
совсем неслыханно: пошевельнуть. Но тут же о других усах говорит другое,
в духе Гоголя зрелого: «усы значительно заморгали на присутствующих»500
.
Гоголь, как видно, всю жизнь пользовался столь необычными выраже-
ниями, да к тому же, видно, и понимал эти глаголы по-своему, в особенно-
сти моргнуть. Возникает подозрение, в которое трудно поверить, но ничего
другого не остается: возможно, он не знал обычного смысла этого слова —
не знал, что моргают не усами, а глазами; и ничто не предполагает, что Гоголь
знал о возможности моргнуть не чем-то, а просто моргнуть. У него «морг-
нуть» относится к мимике вообще — движению едва не любой частью лица,
совсем не обязательно глазом.
Поиск в Национальном корпусе русского языка по 27 текстам Н. В . Го-
голя показывает кое-что любопытное. Вот как он употребляет глагол
моргнуть и его производные («просто» ниже значит просто моргнуть, без
существительного):
«моргнувши»: усом — 3, просто — 0;
«моргавшим»: глазом — 1, просто — 0;
«моргнешь»: бровью — 1, просто — 0;
«моргаешь»: усом — 1, просто — 0;
«моргая»: усом — 1, просто — 0;
«моргнул»: усом — 1, просто — 0;
«моргнуть»: усом — 1, просто — 0;
«заморгали»: усы — 1, иначе — 0.
497
Гоголь. Т. 2. С . 92−93 (Тарас Бульба).
498
Гоголь. Т. 6. С . 161. Это единс твенное мес то во всем подкорпус е Гоголя (Национального
корпус а русского языка), где появляе тся слово «подмигнул».
499
Гоголь. Т. 1. С . 155 (Майская ночь, или у топленница).
500
Гоголь. Т. 1. С . 150, 151 (Вечер накануне Ивана Купала). Говоря о будто (как) вкопанных,
Гоголь и в других мес тах обычно не забывае т у точнить, куда вкопанных: «в землю».
187
О косноязычии Гоголя
Моргнуть или родственное слово употребляется в 10 случаях — и ни разу
без существительного. Персонажи моргают усом (8 из 10), бровью, даже гла-
зом — но не могут просто моргну ть, такого в гоголевском репертуаре нет.
Моргнуть означает у Гоголя — и, видимо, для Гоголя — шевельнуть чем-то,
как правило, усом.
Если наша догадка верна — а другого объяснения гоголевской практики
не видно — это случай создания художественного косноязычия из нетвердо-
го знания. И у Гоголя недоусвоенные выражения нередко прекрасно вписы-
ваются в общий строй его речи и даже помогают придать ей дополнительную
выразительность.
Внимание!
Это неправдоподобно, но и у Гоголя не всегда складно с вниманием: «Сло-
ва эти вмиг обратили на него внимание всех»501
. Если отбросить «всех», по-
лучится, что слова обратили на него внимание, хотя имеется в виду, что при-
влекли к нему внимание. Еще: «Такое благонравие скоро привлекло на него
внимание даже самого учителя латинского языка.....»
502
Нормативное «при-
влекло» сочетается с ненормативным «на него» (навлекло?) — похоже на речь
пытающегося вспомнить, как же это будет по-русски. Местами непонятно:
«Присутствующие..... онемели от внимания и не отрывали глаз от некогда
бывших друзей»503 (и лишнее «некогда»). Со злополучным местоимением:
«продолжал он, видя устремившееся на себя всеобщее внимание.....» «Устре-
мившееся на себя» создает образ сворачивающегося в кольцо внимания. То
же во фразе, где (внимание!) слово внимание отсутствует — и при этом не-
зримо присутствует: «обратил на себя глаза юноша.....»
504
Речьвсеотомже—
юноша привлек к себе внимание (а не засмотрелся на себя).
Во время знакомства Чичикова с сыновьями Манилова слово внимание
появляется трижды: «Здесь учитель обратил всё внимание на Фемистоклю-
са.....»; «Учитель опять настроил внимание»; и в прямой речи Манилова: «Вот
меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит,
букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней
следом и тотчас обратит внимание»505
. В двух случаях из трех слово упо-
требляется традиционно (правда, у Манилова смысловой диссонанс: Алкид
501
Гоголь. Т. 3. С . 118−119 (Портре т).
502
Гоголь. Т. 1. С . 285 (Иван Федор ович Шпонька и его те т ушка).
503
Гоголь. Т. 2. С . 271 (Пове сть о том, как пос сорился Иван Иванович с Иваном
Никифоровичем).
504
Гоголь. Т. 3. С . 119 (Портре т), 122 (Портр ет).
505
Гоголь. Т. 6. С . 30, 30, 31.
188
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
сначала побежит за букашкой — и лишь потом «тотчас обратит внимание»,
хотя должно быть наоборот). В третьем случае, «настроил внимание», откло-
нение есть, но не самое резкое. Традиционное обхождение со словом внима-
ние у Гоголя встречается, но тоже не слишком часто.
Трудно представить, чтобы Белый своим своенравным обращением
с этим словом был обязан Гоголю. Должно быть, совпадение. Объяснения ему
никакого не видно совсем, разве только то, что внимание — слово волшебное.
«Нерасплетаемая чепуха» гоголевской гугли
Обратимся теперь к тому выражению, которое Белый приводит как при-
мер словесного бесчинства, какому и названия не подберешь. Напомним, как
он завершает разбор неточностей языка Гоголя: «Ряд уже просто нерасплета-
емой чепухи; потрудитесь разобрать, что значит “набежит на лбу гугля”.....»
506
Выражение находим в новелле «Старосветские помещики». Пульхерия
Ивановна имеет обыкновение, подводя гостя к закуске, объяснять лечебные
свойства своих водок, и когда дело доходит до той, которую немного косно-
язычная хозяйка называет «перегнанная на персиковые косточки», она го-
ворит: «Если как-нибудь, вставая с кровати, ударится кто об угол шкапа или
стола и набежит на лбу гугля, то стоит только одну рюмочку выпить перед
обедом — и все как рукой снимет, в ту же минуту все пройдет, как будто вовсе
не бывало»507
.
Достаточно одного взгляда на это предложение, чтобы понять, до чего же
несправедлив Белый к старшему. Где тут «нерасплетаемая чепуха»? И мно-
го ли надо потрудиться, чтобы разобрать, что в таком контексте означает
«набежит на лбу гугля»? Это сразу ясно: образуется на лбу шишка (синяк).
Набежит гугля — может быть местным выражением, может быть личной
самоделкой Пульхерии Ивановны, может быть и причудой автора рассказа,
но не распознать в гугле шишку — немыслимо. В словарях этого слова мо-
жет не быть, но его употребление не имеет никакого отношения ни к чепухе,
ни к дефективному русскому. Что до косноязычия, новообразование гугля,
подкрепленное несколько неожиданным «набежит», создает, в самом лучшем
случае, лишь очень скромный намек на косноязычие, и не примитивное, а ху-
дожественное. Ближе к косноязычию другая часть этой фразы, создающая не-
большой смысловой диссонанс: Пульхерия Ивановна уверяет, что стоит мах-
нуть рюмочку той настойки, как «в ту же мину ту все пройдет, как будто вовсе
не бывало». Сама-то она в это верит? Гугля в момент со лба сбежит, и следа
506
Мас терс тво Гоголя. С . 281.
507
Гоголь. Т. 2. С . 26.
189
О косноязычии Гоголя
не останется — это не в ладу со здравым смыслом. Впрочем, здравомыслящей
хозяйка быть не обязана, имеет право на преувеличения.
Фраза построена точно по рецептам Витгенштейна и Гоголя. По Витген-
штейну, это пример введения в язык нового слова, значение которого объ-
ясняется его употреблением, в данном случае объясняется однозначно. Что
касается Гоголя, у него есть манера так убедительно завернуть фразу, что
концовка (или продолжение) почти уже не влияет на смысл. Слово же гугля
в контексте удара об угол не почти, а совсем не сказывается на смысле, это
сугубо звуковое отклонение, создающее необычность, но не нескладность.
Вместо «гугля» можно подставить любое буквосочетание, хоть всем извест-
ное, хоть не известное ни одному народу — смысл не изменится. Набежит
ли гугля, шмугля, дарданелла или акшиш — во всех случаях это будет оз-
начать, что человек набил себе шишку. Белый указывает на пример ложной
неточности.
На премию «нерасплетаемой чепухи» мы бы выдвинули вот какой набор
слов: «Он пренебрег утомительную, длинную лестницу постепенных сведе-
ний и первых основных законов будущего великого»508
. Если соотнести это
с «нарочно бессвязно», то первое вызывает сомнения, зато второе превосхо-
дит все ожидания.
Ложное смысловое косноязычие
У обоих авторов заметна манера отвлекаться среди прочего на поясне-
ния, нужда в которых не очевидна, на вопросы, у читателя не возникающие.
Среди пояснений есть ложные — или ничего не поясняющие, или вообще
не на тему. Белый может начать с поясняющего запева, вроде «Дело было вот
в чем», а затем затеять разговор, к подразумеваемому делу не имеющий от-
ношения. По большей части такая манера повествования выходит за рамки
фразообразования и не попадает в тему косноязычия. Отчасти, однако, по-
падает — более всего в виде смыслового косноязычия. У Белого, как мы ви-
дели, смысл одной части фразы может не вязаться с другой частью, до резких
лобовых столкновений. У Гоголя есть манера сказать «виной тому» или «по
причине» — и после этого сослаться на то, что причиной никак быть не мо-
жет, допустим, на климат как причину невезения в азартных играх. Эйхенба-
ум такие ходы Гоголя называл «логически абсурдными». Однако же среди них
есть такие, абсурдность которых сомнительна.
Пример: «он положил целовать жену свою в сутки не более двух раз, а что-
бы как-нибудь не поцеловать лишний раз, он никогда не клал перцу более
508
Гоголь. Т. 3. С . 113 (Портре т).
190
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
одной ложечки в свой суп.....»
509
Логика может показаться нарушенной, связь
между супом и поцелуями отсутствующей. Но диссонанс тут не более чем
ложный: смысл, видимо, в том, что муж мог от перца распалиться и осыпать
жену ласками без счета. Если бы вместо «не клал перцу больше одной ложеч-
ки» было не выпива л больше одной рюмки, видимости бессвязности не возни-
кало бы.
Кое-где Гоголь мало того что создает ложные смысловые диссонансы, он
их смешивает с истинными, и распознать их становится еще труднее. Пор-
трет одного ночного проказника дается сперва как вид спереди, затем сзади,
наконец вообще:
Спереди совершенно немец: узенькая, беспрестанно вертевшаяся и нюхав-
шая всё, что ни попадалось, мордочка, оканчивалась, как и у наших свиней,
кругленьким пятачком, ноги были так тонки, что если бы такие имел яре-
сковский голова, то он переломал бы их в первом козачке. Но зато сзади он
был настоящий губернский стряпчий в мундире, потому что у него висел
хвост, такой острый и длинный, как теперешние мундирные фалды; только
разве по козлиной бороде под мордой, по небольшим рожкам, торчавшим
на голове, и что весь был не белее трубочиста, можно было догадаться, что он
не немец и не губернский стряпчий, а просто чорт.....
510
Насчет «немца» дается авторское пояснение: так «у нас» называют любо-
го чужеземца. Это не меняет того, что речь идет о человеке — «мордочка»
которого, однако, рисуется свиной, причем нисколько не чужеземной («как
и у наших свиней»), да и о ногах его рассказчик, продолжая набрасывать вид
спереди, отзывается как о слишком тонких для человека (но, быть может,
нормальных для свиньи). Он заявляет, что спереди это «совершенно немец»,
но показывает свинью — исключительно резкий смысловой диссонанс (или
абсурд, что то же).
Вид сзади начинается новым абсурдом, похожим на первый (настоящий
стряпчий — по хвосту видно), но это видимость абсурда, он затем преодо-
левается сравнением с фалдой: хвост черта издали всегда можно принять
за хвост мундира.
Наконец, завершающие штрихи составляют общеизвестные приметы
черта: козлиная борода, рога, покрыт сажей. В этой концовке можно найти
немного косноязычия, в основном игриво-веселого (борода под мордой; про-
сто черт) — но в ней нет абсурда, коим славен Гоголь.
В этом абзаце много косноязычия, более всего смыслового — и в то же
время в нем прячется косноязычие мнимое.
509
Гоголь. Т. 3. С . 42 (Невский проспект).
510
Гоголь. Т. 1. С . 202 (Ночь перед Рождес твом).
191
О косноязычии Гоголя
Смысл сквозь бессмыслицу
Белый описывает круги сидящими «друг в друге» — а читатель их видит
сидящими один в другом. У Гоголя тоже реализуется закон узнавания привыч-
ного, даже выраженного нескладно. У Гоголя это делается чаще — и иначе.
У обоих заметно то, что мы называем диссонансом между словом и фра-
зой. Но у одного из них диссонанс образуется совсем не так, как у другого.
У Белого значение (или оттенок) слова может противоречить смыслу фразы
в целом, чаще всего таким словом выступает глагол — частный случай смы-
слового диссонанса. У Белого такие диссонансы во многих случаях хорошо
ощутимы. Гоголь местами употребляет существительное, значение которого
противоречит смыслу фразы — пишет не то слово, которого требует фраза.
Это тоже смысловые диссонансы, тоже на основе расхождений слова с фра-
зой — но они другие, не только в технике, но и в ощущениях. Построение
фразы Гоголя прячет их от читателя.
В «Шинели» фигурирует большой палец «с каким-то изуродованным
ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп»511
. Это одна из тех фраз
Гоголя, которые содержат бесспорные и при этом почти незаметные от-
клонения: «черепахи череп» употребляется так, что может только означать
черепахи панцирь. Можно поручиться, что многие читатели проскакива-
ют это место, не замечая подмены. Слова «толстым и крепким, как у че-
репахи» настраивают на тот компонент корпуса, что у черепахи является
толстым и крепким, поэтому сказанное, по Шкловскому, автоматически
узнается раньше слова череп, а когда дело до этого слова доходит, точное
его значение отодвигается сознанием как неуместная ветка, мешающая
пройти по протоптанной тропинке — и «череп» прочитывается как пан-
цирь. Созвучие с «черепахой» тоже помогает «черепу» держаться в тени.
И, по су ти своей, костяное слово череп не мешает образу непробиваемо-
сти — это слово-крепыш, не наводящее на мысль о черепашьей головке,
на вид хрупкой.
«Испустив голос», цитированное выше, воспринимается почти так же,
хотя представляет диссонанс более резкий, чем череп черепахи. Не дойдя
еще до слова голос, последнего в предложении, мы уже после слова испустив
про себя подумали о крике (или вопле) — который отодвигает неуместный
«голос».
У Белого чужеродное слово создает напряжение во фразе и делает ее кос-
ноязычной. У Гоголя используется слово совсем неподходящего значения —
но выраженного конфликта с фразой не возникает. Его фраза нередко погло-
щает неправильное слово, придает ему новое, нужное этой фразе значение.
511
Гоголь. Т. 3. С . 149.
192
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Еще одна наглядная иллюстрация идеи Витгенштейна: способ употребления
может пересиливать известное значение слова и придавать ему значение сов-
сем иное.
У Белого слово подрывает фразу. У Гоголя фраза исправляет слово.
Сверхдиссонанс
Правда, это не всегда так у Гоголя, бывает совсем даже напротив — и у него
слово может подрывать фразу. Хотя подрыв не такой, как у Белого. Петрович
сшил Акакию Акакиевичу шинель и шинель Акакию Акакиевичу принес: «Он
вынул шинель из носового платка, в котором ее принес.....» Такое действие долж-
но озадачить читателя. Может, как с черепом, говорится «носовой платок», а име-
ется в виду сумка? Или у Петровича платок размером с простыню? Нет, Петро-
вич тут же «свернул его и положил в карман»512
. С простыней этого сделать он
бы, наверно, не смог. Но если это обычный носовой платок, как заверну ть в него
многократно его превосходящую шинель? Это не легкая двусмысленность, как
«з аворачивал в одеяло свой нос»513
, которую разумный читатель не воспримет
дословно. Шинель, завернутая в носовой платок, есть сугубо деловое сообще-
ние, которое и не может быть прочитано иначе как дословно — вот только по-
нять не получается. Гоголь тут создает... просто черт весть что. Конечно, можно
назвать смысловым диссонансом, но это как назвать неприглядным поступком
убийство. Это словесная диверсия, нахально отрицающая законы мироздания.
Контрдиссонанс
Есть у Гоголя выражения, сопротивляющиеся типологии: вроде диссо-
нанс — нет, вроде не диссонанс (ложный диссонанс) — нет, все-таки вроде
не ложный.
Рассказчик о себе, в тоскливый осенний день возвращающемся в Мир-
город: я «вошел так тихо, что никто не обратился. Правда, и некому было.
Церковь была пуста. Народу почти никого»514
. Человек входит в церковь так
тихо, что никто этого не слышит, и потому никто не оборачивается. Но ока-
зывается, там никого нет, и потому оберну ться некому — второе объяснение
упраздняет первое (сколько ни шуми в пустом помещении, отсутствующие
не услышат). Но отмена первого смысла ту т же сама подвергается отмене:
512
Гоголь. Т. 3. С . 156, 156.
513
Гоголь. Т. 2. С . 157 (Тарас Бульб а).
514
Гоголь. Т. 2. С . 275 (Повес ть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном
Никифоровичем).
193
О косноязычии Гоголя
почти никого. Первый смысл, стало быть, подвергается восстановлению:
«никто не обратился» не потому, что «некому было», а потому все-таки, что
вошел он неслышно.
Другой пример: «Прошу молитвы как у тех, которые смиренно не веруют
в силу молитв своих, так и у тех, которые не веруют вовсе в молитву.....»
515
Смиренно — слово, которое можно было бы опустить, хотя рука не поднима-
ется написать «лишнее». Оно придает фразе сомнительный оттенок. Смирен-
но — принимают, терпят, соглашаются. «Смиренно не веруют»? Не веровать
не означает принимать — наоборот, означает не принимать. Означает сопро-
тивляться, отвергать. Значит, это те, которые смиренно сопротивляются? По-
лучается диссонанс, и еще какой.
Да, но, если прочесть дальше, не веруют они «в силу молитв своих». Они,
значит, скромны, не верят в свои силы — смиряются с тем, что молитвы их
услышаны не будут. Получается, смиренно принимают (свое бессилие) — ни -
чего похожего на диссонанс, одно другому безукоризненно созвучно.
Да, но, если подумать, что это значит — не верить в свою молитву — не зна-
чит ли «не веровать вовсе в молитву»? А не веровать в молитву — не зна-
чит ли это попрост у не веровать? Такое смирение означает неприятие веры,
отвержение, хоть и пассивное. Получается, это те самые, которые смиренно
сопротивляются.
Кажется, это отрицание отрицания. Потайная диалектика фразы.
Косноязычие одного и косноязычие другого
Косноязычие Гоголя сравнимо с косноязычием ранних вещей Белого в том,
что оно скорее фрагментарно, чем последовательно, и не составляет основной
струи стиля. Общее и в том, что у обоих это местами высокое художественное
косноязычие, местами обыкновенное. Последнее у обоих хоть и ограничено,
но заметно, и трудно сказать, у кого больше. Дальше этого сходство не идет.
Белый учится у Гоголя, но это два разных косноязычия: они ближе всего
по технике, далеко не близки по духу, принципиально разнятся по интенсив-
ности. Косноязычие зрелого Белого — вязкое, тяжелое, затрудняющее чтение
в самом полном смысле всего этого слова; ему больше всего подходит этикет-
ка «трудное». Косноязычие Гоголя, там, где оно есть, не превращает чтение
в тяжелую работ у. Это легкое и во многом смешливое косноязычие; ему боль-
ше подходит слово «комическое». Остается ощущение, что Гоголь предавался
веселью безмерному: придумает словесную гуглю, сосредоточенно запишет,
перечтет — и хохочет.
515
Гоголь. Т. 8. С . 217 (Выбранные мес та из переписки с друзьями. Предисловие).
194
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
ИнОязычИе андрея платОнОва
Два языкотворца
Нам известен лишь один русскоязычный прозаик, чьи достижения в ино-
язычии сравнимы с достижениями Белого. У Платонова и Белого много важ-
ного общего и много важных различий. Они собратья по принципиальным
своим занятиям: каждый создал свой особый язык, резко отличный от обще-
принятого русского и от языка любого другого писателя. И у обоих, в отличие
от Гоголя, это не фрагментарное, а системное иноязычие, важнейшее измере-
ние художественного стиля их основных произведений.
Масштабы отклонений от ортодоксального письма в прозе Платонова
не так велики, как в прозе Белого, и все же они грандиозны. Если же срав-
нить главные вещи, девиантность фразы «Котлована» и девиантность фразы
«Петербурга» представляются равновеликими. Тем не менее читать Белого
исключительно трудно, а Платонова намного легче. Его язык сложно устро-
ен, но не особенно труден для читателя. Слово Платонова не сопротивляется
восприятию. В этом видится самое принципиальное различие между двумя
языкотворцами.
В иноязычии Белого, напомним, мы видим три автономных аспекта: кос-
ноязычие, словословие и ритм. У Платонова словословие не играет сколько-
нибудь заметной роли. У него есть своего рода ритм (исследователи, включая
Левина и Орлицкого, писали о нем), но это нельзя сравнить с ритмической
прозой Белого. Иноязычие Платонова это прежде всего художественное кос-
ноязычие. Такова разница в структуре двух иноязычий.
Платонов не является квазииностранцем. И у него есть неумышленно непра-
вильное, но это по большей части похоже на недоделку правки. Есть неточности
без видимой связи с правкой, вроде «чувства о Розе», «более лучшие дома», «о
котором обещала музыка», «более высшей радости»516
, но и они могли случиться
от невнимания. Изредка проскальзывает гоголевское косноязычие: «До вечера
она ходила по бульварам..... как пустая и усталая». Героиня здесь изображается
действительно опустошенной и уставшей, а не «как». В той же вещи: «Сердце
его стало как темное.....»
517
В целом неточности редки и не повторяются, значит,
случайны. Единственное проявление квазииностранности Платонова в том, что
и у него немало «иностранных выражений русскими словами».
Платонов создает в высшей степени сложный искусственный язык —
и стилизует его под простецкий язык работяги. Это весьма условное воспро-
изведение речи «простого народа», его работяги выражаются сплошь и рядом
516
Платонов, Чевенгур. С . 139, 327, 420; Платонов, Государс твенный человек. С . 447.
517
Платонов, Счас тливая Москва. С . 13, 94.
195
Иноязычие Андрея Платонова
не так, как реальные, даже пользуются формулами людей образованных.
Один из интересных для беловеда примеров — фраза «А как же иначе?» Она
всячески обыгрывается в «Петербурге» — и так же отвечают строители кот-
лована Вощеву, который высказывает догадку, что они всё знают (в смысле
постигли истину по Платону)518
. «А как же иначе?» услышишь скорее от про-
фессора или литератора, а работяга скажет: А ты (как) думал? Или: А то...
Местами кто-то из героев говорит слово, взятое из настоящей народной речи:
«Мне некуда будет вещи ск ладать» (курсив наш)519
. Но это исключение. Оно,
кстати, не лишено подозрительной иронии: почему «дочь буржуйки» говорит
неправильно? Чтобы сойти за простонародного ребенка?
Разница между просторечьем и его стилизацией у Платонова велика,
но Платонов использует некие «общие принципы» малограмотной речи: лиш-
ние слова, отсу тствующие слова, рассогласование, неэквивалентную замену,
искажение привычных выражений. Необразованный человек делает это ина-
че, но сходство просматривается. Разница же прежде всего в том, что язык
Платонова воспринимается как весьма девиантный, но не нескладный; не как
неумение выразиться, а как умение выразиться удивительным образом. Его
искусственное косноязычие несравнимо изящнее подлинного косноязычия
масс. И в отличие от него семантически продуктивно — дает приращения
смысла, многозначность.
Нередко встречаются девиантные построения, которые нескладными на-
звать невозможно. Вот кусочек, где применяется семь (если не восемь) при-
емов создания косноязычия — и при этом совсем не похожий на неумение
высказаться:
Заодно муж комсомолки разверстал весь резерв невыясненных и предал
суду десять служащих своего ведомства, дабы они имели случай опомниться
от своих дел. Вечером же, доложив жене, муж получил от последней тот удар-
ный поцелуй, который он всегда предпочитал иметь520
.
Ряд приемов, которыми широко пользуется Белый, у Платонова особо-
го применения не находит. Инверсия не играет большой роли, неологизмы
играют небольшую, повторы используются в меру. В остальном Платонов
пользуется теми же приемами, что Белый — но в основном не так, как Белый.
Впрочем, те же приемы теми же способами тоже применяет, иногда очень по-
хоже на Белого; один из персонажей даже произносит дословно т у же косно-
язычную фразу, что герой «Петербурга»: «Кто же это такое?»521
518
См. Платонов, Котлован. С . 27.
519
Платонов, Котлован. С . 66.
520
Платонов, Государ ственный житель. С . 301 (Ювенильное море).
521
Платонов, Государ ственный житель. С . 376 (Государ ственный житель). Напомним, вы-
ражением «кто такое» пользова лся сенатор, от которого, можно предположить, заразились его
196
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Общим для всех приемов, как и у Белого, как и у Гоголя, является демон-
таж привычных выражений в сочетании с монтажем своих, неожиданных
для читателя. Простейший пример: «После ветра опять настала тишина.....»
522
После дождя — выражение общепринятое; но что касается ветра, у конвенци-
онального автора здесь было бы сказано: Ветер затих (успокоился), и опять
настала тишина.
Начало «Котлована» как иллюстрация
Иноязычие Платонова хорошо представляют первые строки «Котлована»:
В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого
механического завода, где он добывал средства для своего существованья.
В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производ-
ства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего
темпа труда.
Вощев взял на квартире вещи в мешок и вышел наружу, чтобы на воздухе
лучше понять свое будущее523
.
Строки эти заметно отличаются и от привычного письма, и от правильно-
го, но их нельзя, думается, назвать нескладными или трудными для воспри-
ятия. Скорее наоборот: они читаются легко, ситуация героя обрисовывается
просто, кратко и ясно. Ситуация невеселая, но говорится о ней с юмором,
речь рассказчика журчит весело и непринужденно.
Здесь целый ряд стилистических приемов Платонова, которые входят
в число основных. Среди них — удлинение словесной цепочки и укороче-
ние. У Платонова эти противоположности часто присутствуют в одной фра-
зе. О возрасте героя достаточно говорит уже слово «тридцатилетие», но тут
к нему крепятся еще два слова: «личной жизни». Они не меняют возраста и в
этом смысле выглядят лишними. Но они делают другое — отвечают на во-
прос, который «тридцатилетие» в разговоре о возрасте не подразумевает,
а следовательно, и ответа не требует. Неуместный вопрос: тридцатилетие —
чего? Ненужный (и двусмысленный) ответ: личной жизни. Получается, у ге-
роя в этот день тридцатилетие — и в то же время тридцатилетие (его) жизни
(что то же) — и в то же время тридцатилетие личной жизни, что не совсем
понятно: то же — или не то же? Личная жизнь — что это: лично им ведомая
жизнь — или только личный аспект его жизни, в отличие от работы и жизни
сын и рассказчик, но в точно том же виде, «Кто же это такое?», употребляе т только сын (во сне).
522
Платонов, Котлован. С . 21.
523
Платонов, Котлован. С . 21.
197
Иноязычие Андрея Платонова
общественной? В обычном русском языке практически всегда имеется в виду
второе, личный аспект; кроме того, «личная жизнь» — эвфемизм романти-
ческих отношений (или плотских). О противопоставлении личной жизни
общественно-полезной вскоре говорится и в том же самом произведении:
«берег свои силы от служебного износа для личной жизни.....»
524
Но в первой
строке «Котлована» «личная жизнь» означает жизнь в целом — лично это-
го человека. Что тут автор имеет в виду, понятно, но общекультурное пони-
мание всем известного выражения от этого не исчезает — создается легкая
двусмысленность.
В другом произведении фигурирует антипод «личной жизни»: «я скоро
свалюсь в овраг личной смерти»525
. В нем нет особых неясностей, но есть еще
более нарочитое остранение. Платонов — один из величайших остранителей,
вполне сопоставимый с Белым.
Далее: дали расчет «с завода». Расчет дают не «с завода», а на заводе — при
увольнении — этих слов не хватает. Но поскольку «расчет» уже несет ясный
сигнал об увольнении, а увольнение тянет за собой с работы (с завода), заме-
тить нарушение сложно.
Далее: «с завода, где он». Такой оборот обычно сопровождается наимено-
ванием работы, которую персонаж там выполнял до увольнения, например,
работал слесарем или служил бухгалтером. И продолжение в этом роде как
бы начинает следовать, но странным образом: «добывал». Слово это в разго-
воре о производстве подразумевает полезные ископаемые (допустим, добы-
вал руду), но это плохо совместимо с «механическим заводом», ведь на таком
заводе, наверное, должны обрабатывать, а не добывать.
Диссонанс этот снимается неожиданным завершением фразы: «средст-
ва для своего существования». Это, наконец, отвечает на вопрос, чем герой
там занимался, но отвечает неожиданно. Во-первых, это ответ самый общий,
хотя здесь ожидается специфический (кем работал). Во-вторых, общий ответ
обычно формулируется иначе: зарабатывал на жизнь. В -третьих, о сотруд-
никах обычно не говорят, что средства они добывают — добытчиками назы-
вают предпринимателей, охотников, нищих, пиратов и других, чья добыча (в
отличие от зарплаты) зависит прежде всего от них самих и от удачи526
. В-чет-
вертых, идиома средства существования разрушается и остраняется излиш-
ним по смыслу уточнением: для своего существования. В -пятых, это ответ, ко-
торый уже известен читателю: слово «расчет» уже передало ему, что на заводе
герой «добывал средства для своего существования».
524
Платонов, Котлован. С . 22.
525
Платонов, Счас тливая Москва. С . 87.
526
Так говорится о Прокофии, что оправдано, ибо он промышляе т присвоением б ес хоз-
ного имущес тва: «придумыва л идеи добычи средств для дальнейшей жизни» (Платонов, Че-
венгур. С . 464).
198
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Далее: «устраняется с производства вследствие роста слабосильности
в нем и задумчивости среди общего темпа труда». Устраняется — замена
увольняется, и это слово передает в этом контексте, то же по смыслу сообще-
ние. Но у слова есть и свое собственное значение, не связанное с этим контек-
стом, оно имеет иные коннотации и оттенки изображения и поэтому заменой
эквивалентной не является. Устранить — слово необычно решительное, как
будто это враг или конкурент, подлежащий ликвидации.
После «вследствие» ждешь формулировки причин «устранения» в стиле
приказа об увольнении, но фраза делает иной поворот — вместо канцеляриз-
ма следует издевательская его имитация на смеси квазинародного косноязы-
чия с бюрократическим. Слабосильность — смешное самодельное слово. Рост
слабосильности — еще смешнее. И потому, что это как «увеличение уменьше-
ния», и потому, что перекликается с лозунгами роста, но растут не сознатель-
ность или производительность, а микробы слабосильности и задумчивости.
Сплав силы и слабости Платонов обыгрывает не только здесь, создавая пары,
в которых одно из слов нередко противоречит другому и кажется лишним:
«в силу немощи»; «умирает от слабости сил»527; «и рыл, не в силах устать»528
.
«Среди общего темпа труда» — самодельная формулировка, словно вы-
шедшая из-под пера местного начотдела кадров, который не помнит лозун-
ги пятилетки в полном объеме. Грамотный бюрократ написал бы что-ни-
будь в духе невыполнения слесарем 3-го разряда Вощевым производственных
норм — нетерпимого в условиях всеобщего трудового подъема трудящихся
масс, охваченных энтузиазмом социалистического строительства. То же
можно сказать короче: «среди общего темпа труда». Косноязычная формули-
ровка строится на том, что опускает слова, без которых можно обойтись, —
остается лишь то, что нужно для выражения смысла (а в данном случае
и духа). Это один из основных приемов иноязычия Платонова — спрямле-
ние. Выражение «темп труда» используется в «Котловане» и далее — каждый
раз как пародийный код. Или оно обрывается на «темпе», как бы объявляя,
что сказано достаточно. Над совкосноязычием Платонов насмехается охотно
и иногда очень откровенно: «дабы из стихии какофонии капиталистическо-
го хозяйства получить гармонию симфонии объединенного высшего начала
и рационального признака»529
.
После «темпа труда» насмешка и пародия исчезают, автор переходит
к изображению последующих действий героя — но тоже не попросту, а на
своем иноязыке: «Вощев взял на квартире вещи в мешок и вышел наружу,
чтобы на воздухе лучше понять свое будущее». «Взял вещи в мешок и вышел»
527
Платонов, Чевенгур. С . 42, 88.
528
Платонов, Котлован. С . 115.
529
Платонов, Чевенгур. С . 347.
199
Иноязычие Андрея Платонова
заменяет либо сложил вещи в мешок и вышел, либо взял вещи и с мешком вы-
шел. Кроме остранения, создается возможность второго смысла — не совсем
понятно, означает ли «взял в мешок» точно то же, что сложил в мешок. Можно
понять и так, что в мешок берут, как берут в окружение — противоположное
вкладыванию вещей в мешок. Допустим, вещи лежат сложенными в аккурат-
ную кучку, тогда легче не брать их руками по одной и складывать в мешок,
а наложить мешок на всю кучу, охватить ее мешком и взять в мешок все вещи
разом530
. В «Чевенгуре» есть похожая фраза: «взяла в узелок остаток своих
вещей на старой квартире»531
. Это кажется ближе к традиционному собрала
в узелок, но все же полной однозначности и тут нет.
Традиционный вариант действия в других местах описывается тради-
ционным способом: «положил в мешок свои деревянные изделия.....»; «стал
собирать вынутые Настей ветхие вещи..... в свой мешок»532
. Это делает пред-
положение о возможности нетрадиционного действия в случае нетрадицион-
ного описания не совсем невероятным.
Далее: «и вышел наружу». Этим выражением Платонов пользуется мно-
гократно, а «наружу» — одно из типичных для него уточнений-удлинений
(наряду с прочь, вдаль, вглубь, в пространство, издали, отсюда, на свете
и др.) . Этот прием мы видели и у Белого, но Платонов пользуется им чаще.
В рассматриваемой фразе, с одной стороны, вышел — уже подразумевает, что
вышел наружу (а не внутрь), поэтому для смысла оно излишне. С другой сто-
роны, общепринятые эквиваленты тоже добавляют не нужные для смысла
уточнения: вышел на улицу, вышел из дому. Первое в большинстве случаев
ничего не уточняет, так как герою некуда, кроме как на улицу, выйти. Послед-
нее же и вовсе устроено точно так же, как выражение Платонова: из дому так
же повторяет уже сказанное (вышел), как это делает наружу, и так же не дает
ровным счетом никакого указания на то, куда именно вышел. Разница лишь
в том, что одно привычно, а другое непривычно. Не исключено, что автор
с помощью такого остранения еще и иронизирует над нелогичностью языка.
Иронии ради можно было бы использовать оба излишних уточнения подряд:
вышел из дому наружу. Это было бы вполне в духе Платонова (как и Белого),
но здесь он проявляет сдержанность.
Далее: «чтобы на воздухе лучше понять свое будущее». На первый взгляд,
отличие от общепринятого обдумать и здесь — лишь отличие непривычного
от привычного. Но «лучше понять» — больше, чем обдумать. Замена и здесь
530
Дос тавщики пиццы для ускорения дела так берут в полиэтиленовый пакет банки с на-
питками: заказанные напитки (доп устим, полдюжины) выс тавляют вс е кучно на с тол, накла-
дывают сверху пакет, прихватывают им банки и переворачивают — и они оказываются вну три
паке та.
531
Платонов, Чевенгур. С . 291.
532
Платонов, Чевенгур. С . 41–42; Платонов, Котлован. С . 110.
200
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
неэквивалентна: называется результат, а не процесс; достижение, а не только
попытка достичь. «Будущее» — малозаметное, но важное уточнение состоя-
ния героя, еще одна замена со смещением. Казалось бы, ему надо бы обдумать,
что произошло и каково теперь его настоящее. Но эта фраза говорит немного
иное: героя интересует именно будущее, которое только что изменилось —
он хочет понять свое новое будущее, а не просто обдумать случившееся.
Платонов легкими — и при этом все же хорошо ощутимыми — смеще-
ниями придает своей речи особый вкус, который прежде был неведом чита-
ющему миру — неправильное у него «вкуснее» правильного. Это как соль —
собственно, это и есть соль.
Спрямление
Отсутствие слов, подразумеваемых построением фразы, у Белого мы на-
зываем нехваткой, у Платонова — спрямлением. В общем это один прием,
но в конкретике текста — не совсем. И эффекты создаются разные. У Белого
отсутствие слов вызывает ощущение, причем очень резкое, что рассказчик
ищет слово и не может найти, особенно наглядно в обрыве фразы. У Пла-
тонова обрывы тоже случаются, иногда с девиантной точкой совершенно
в духе Белого: «деревянные дома пролетарии рвали с корнем и корни волокли
не считаясь»533
. Еще более любопытная перекличка с предшественниками:
«был стоек, силен и терпелив, как редкий»534
. Это похоже на обрывы Белого,
но еще более поразительно сходство с одной фразой... Толстого: «грипп был
тогда новое слово, употреблявшееся только редкими»535
. Странным образом
многие приемы модернистов были предвосхищены.
В число фирменных прием обрыва не входит не только у Толстого, но и
у Платонова — он обычно пропускает слова не в конце фразы. У Платонова
отсутствие подразумеваемых слов чаще всего вызывает смутное ощущение,
что рассказчик что-то проскочил, срезал угол, сделал фразу короче, прямее,
быстрее. Не потерял слово, а хитроумно обошелся без него.
Спрямление и норма иногда соседствуют: «ничто не нарушало обобществ-
ленного имущества и тишины коллективного сознания»536
. Начало подразу-
мевает возможность нарушения имущества, что нарушает норму русского
языка (и создает спрямление); продолжение не содержит нарушения, потому
что нарушить тишину — можно.
533
Платонов, Чевенгур. С . 314.
534
Платонов, Чевенгур, С. 224.
535
Толстой. Т. 4. С. 7 (Война и мир).
536
Платонов, Котлован. С . 68.
201
Иноязычие Андрея Платонова
Спрямление — важнейший частный случай укороченной фразы. Оно
встречается и в разговорной речи. Например: за это по морде. Не говорит-
ся, но ясно подразумевается, что надо бить по морде. Выражение спрямлено,
но смысл его не меняется. Объясняя водителю дорогу, ограничиваются мини-
мумом слов, не говорят: когда доедешь до перекрестка, поверни налево — а го-
ворят: налево. Вся речь сводится к однословным формулам: прямо, направо,
налево. Они не составляют полных фраз, но несут столько же информации,
сколько развернутые указания. Типичная телеграмма: буду четверг. Здесь
фраза не только до предела укорочена, но и нарушает нормы русского языка.
Это не мешает ей выполнить ее назначение — передать сообщение: я приеду
к вам в ближайший четверг.
Другой житейский пример спрямления — подчеркивание (студентом)
важнейших слов в тексте. Допустим, он читает: «Вторая симфония Белого
стала в русской литературе первой ласточкой орнаментальной прозы, столь
характерной для поэтики модернизма». Для усвоения тезиса он подчеркивает
лишь слова, выражающие суть: Вторая симфония... первой... орнаменталь-
ной... модернизма. Такой фразе далеко до нормальной, и понятна она будет
не всем, но студенту филфака она сообщает все, что ему нужно усвоить.
Опытный лектор не пишет для себя всю лекцию, только главные идеи.
Например:
Платонов — Белый
Общее: девиантный язык; инореальность
Но: девиантность — по-разному,
инореальность — по-разному
Разница: композиционные технологии
Но: фрагменты иносвязи у Платонова.
Коллеге, который занимается русской прозой первой половины XX века,
ключевые идеи лекции, думается, в общих чертах стали бы понятны уже
из этих тезисов.
Зачаточные формы спрямления изредка встречаются у классиков. У Го -
голя: «Он не показал однако ж никакого вида огорчения.....»
537
Понятно, что
имеется в виду, хотя связка между «видом» и «огорчением» (что это причи-
нило ему) пропущена.
Спрямление у Платонова не похоже ни на неполное предложение, ни
на телеграмму, ни на конспект, но строится на том же принципе: пиши ключе-
вые слова — пропуская все остальные. В чем связь между словами, читатель
поймет сам, без связующих оборотов, он знаком с практикой спрямления
537
Гоголь. Т. 2. С . 242 (Пове сть о том, как пос сорился Иван Иванович с Иваном
Никифоровичем).
202
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
по своему языковому опыту и подсознательно знает его принцип. Принцип
этот работает не только в житейских ситуациях; по тому же принципу живут
некоторые стихи: «Ночь, улица, фонарь, аптека ..... Аптека, улица, фонарь».
Слова эти намекают на те же образы — ночного города и, шире, повторяе-
мости в вариациях — которые создает стихотворение в целом. Связь между
словами заложена в самих словах.
В. Ю . Вьюгин показал «редукцию формы» на сравнениях вариантов фраг-
ментов «Чевенгура» — «сокращение художественного текста, при котором,
однако, главный смысл его не утрачивается, а как бы стягивается в одну точ-
ку, в одно слово»538
. Это касается построения не фразы, а более обширных
отрезков, но одно вполне аналогично другому: в обоих случаях из текста изы-
мается то, без чего можно обойтись, и обычное преображается в своеобраз-
ное. Текст не просто сокращается, а меняется — как минимум экспрессивно.
Что касается смысла, то у Платонова он может остаться точно тем же, может
стать немного другим, может раздвоиться, может затуманиться, может стать
существенно другим539
.
Простое спрямление
Картинка в магазине вкусного изобилия: «над каждым товаром получи-
лась маленькая вывесочка, каковая сразу приводила покупателя в ясное по-
нимание вещей»540
. В традиционном русском требуется сказать, что покупа-
теля приводили в состояние ясного понимания, но Платонов напрямую ведет
в понимание, минуя подразумеваемое состояние.
О том, что пришло время завтрака, сообщается так: «наступила пора пи-
таться для дневного труда»541
. Питание напрямую соединяется с трудом —
вопреки всем правилам, которые требуют лингвистической скрепки между
ними: (питаться), чтобы иметь силы (для рабочего дня). Фраза показывает,
что то же можно сказать и без скрепки.
Чуть посложнее: «Активист по-прежнему неподвижно молчал
на полу.....»
542
О том, что активист лежал (а не сидел), говорится до того,
а здесь, значит, говорятся две вещи: он продолжал лежать без движения и,
второе, молчать. Но лежал можно опустить, ибо это уже сказано; получается
538
Вьюгин, Андрей Платонов : Поэтика загадки. С . 200.
539
Анализ Вьюгина показывае т то же в отношении больших фрагментов: где-то Платонов
сохранял смысл, а где-то корректирова л, в час тнос ти, однозначное час то с тановилось мно-
гозначным. Вьюгин ясно говорит это в зак лючении: «сокращение и снятие прежних смыслов
приводит к порождению новых.....» (с. 424).
540
Платонов, Чевенгур. С . 215.
541
Платонов, Котлован. С . 28.
542
Платонов, Котлован. С . 110.
203
Иноязычие Андрея Платонова
непривычное сочетание «неподвижно молчал», которое здесь значит то же,
что неподвижно лежал и молчал. Укорачивая фразу, автор не укорачивает ее
смысла.
О подкреплении для рытья котлована говорится так: «.....Чиклин сра-
зу, без пристальности обнаружил в них переученных наоборот городских
служащих.....»
543
Здесь «без пристальности» выражает то, что на правильном
русском могло бы быть выражено как-нибудь так: не приглядываясь присталь-
но. В общепринятых выражениях больше слов, но смысла столько же, сколько
у Платонова. Дополнительные слова не дают ни прибавки, ни уточнения, ни
оттенков смысла — они работают на грамматику ради грамматики. Ключевое
слово тут одно — пристальность (пристально) — оно одно создает смысл.
Остальные слова меняют способ выражения (подбор означающих), но не
значение высказывания (означаемое). Платонов спрямляет фразу — напря-
мую ведет к ключевому слову, а слова, для смысла не обязательные, не пишет.
Получается кратчайшая формулировка мысли, ровно той же самой, что вы-
ражается привычными способами. Поэтому выражение непривычное и даже
грамматически неправильное воспринимается, на наш взгляд, без особого
труда и часто лучше, чем правильное.
Отсутствие связующих слов создает иное эстетическое восприятие, но не
мешает читателю чувствовать связь. Опущенные слова работают заочно — их
нет в тексте, но они хранятся в памяти читателя и включают механизмы под-
сознательного узнавания.
В общепринятых выражениях: без спроса — не спросив разрешения; без
обсуждения — без применения процедуры обсуждения. Это облегчает вос-
приятие платоновских выражений, образованных тем же способом («без при-
стальности»). Это сравнимо с посетителем парка, который идет кратчайшим
путем через газон, а не по огибающим газон дорожкам; он нарушает правила,
но действия его не выглядят противоестественными.
Немного иное укорочение: «произнес Прушевский, доверяя, и пошел.....»
544
Использование транзитивных глаголов так, будто они непереходные, мы
видели у Белого, у которого это создает ощутимый эффект обрыва фразы.
У Платонова здесь тоже нехватка слова, и тоже ощутимая (доверяя — кому?
что?), но не в конце фразы, где это означает ее обрыв, а в середине, где это со-
здает спрямление. Как «пристальность» передает весь смысл, так и «доверяя»
передает все, что подразумевается: чувствуя доверие к рабочему.
Другой пример спрямления: «Соня Мандрова приехала на подводе в де-
ревню Волошино и стала жить в школе учительницей»545
. Иноязычие здесь
543
Платонов, Котлован. С . 36.
544
Платонов, Котлован. С . 37.
545
Платонов, Чевенгур. С . 135.
204
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
создается выражением «жить в школе учительницей»; сразу чувствуется,
что в число общепринятых оно не входит — это словесный диссонанс, хотя
неявный. Жить учительницей было бы явным случаем «неразборчивости
лексем» в духе Белого, но Платонов смягчает столкновение подушечкой
между ними в виде слов «в школе»: «жить в школе», в отличие от «жить
учительницей», не образует ни малейшего отклонения; «в школе учитель-
ницей» само по себе тоже не есть отклонение, а продолжение общеприня-
того работать в школе учительницей, поэтому диссонанс может остаться
нераспознанным (не значит неощутимым). Корень диссонанса не в том,
что автор добавляет «в школе», а в том, что пропускает работать: геро-
иня стала жить в школе и работать учительницей. Платонов объединяет
эти две вещи в одну: «стала жить в школе учительницей». Такое спрям-
ление не убавляет смысла, ибо является указанием и на место жительст-
ва, и на работ у, без эксплицитного указания на последнюю. Восприятие
самодельного выражения, на наш вкус, не только не затруднено, но улуч-
шено по сравнению с общепринятым; помимо очевидного преимущества
остранения, оно ближе и к су ти происходящего, ибо речь идет не о двух
переменах в жизни героини, а об одной: вселение в школу и начало рабо-
ты в школе образуют единое событие — о котором ясно говорится: «стала
жить в школе учительницей».
Изредка платоновское спрямление соседствует с обрывом по Белому (в
данном случае не самым резким): «здесь казаки несли слабую бдительность,
рассчитывая на непроходимость»546
.
Очевиден диссонанс «нести бдитель-
ность», но возникает он на почве не просто несовместимости слов, а еще
и спрямления, ведь говорится ту т не просто о том, что казаки проявляли
слабую бдительность, а о том, что, во-первых, несли службу (охрану данно-
го участка) и, во-вторых, бдительность при этом проявляли слабую. Обрыв
здесь тоже воспринимается как продукт спрямления: ключевое слово, непро-
ходимость, выполняет свою роль, а необязательное для смысла уточнение
(чего — болота, участка?) выпущено.
Скрытое спрямление: «к нему кто-то громко постучал беспрекословной
рукой»547
. Может показаться, что тут лишь необычный эпитет. Но «беспре-
кословная рука» — не просто необычность, это мало сказать диссонанс,
это нонсенс, таких рук не бывает. Но фраза в целом ничуть не похожа
на нонсенс — она прозрачно понятна; просто точнее было бы руку назвать
властной (или требовательной). Но на неудачный выбор слова — у этого
автора — не похоже. Этот автор использует образ беспрекословности в каче-
стве ключевого, а обслуживающие слова не пишет своей молчаливой рукой.
546
Платонов, Чевенгур. С . 100.
547
Платонов, Государс твенный житель. С . 35 (Сокровенный человек).
205
Иноязычие Андрея Платонова
Другой автор сказал бы, что постучали требующей беспрекословного подчине-
ния рукой — а этот спрямляет.
Спрямление принимает местами как бы массовый характер — несколь-
ко спрямлений одно за другим: «Отделавшись на Оргдворе, члены колхо-
за далее трудиться не стали и поникли под навесом в недоумении своей
дальнейшей жизни»548
. Это создает ощущение, что с нами говорят дейст-
вительно на каком-то особом диалекте — но незнакомый язык на удив-
ление легко воспринимается. Пропущены два от: не сказано, от чего они
отделались, а в конце сказано, от чего недоумение, но без обычного от.
Не сказано также, что они расположились под навесом. Но все это и так
понятно, ключевые слова на месте, и по ним нетрудно догадаться, какие
связки опущены: «Отделавшись (от каких-то забот) на Оргдворе, члены
колхоза..... поникли (духом и расположились) под навесом в недоумении
(от неясных перспектив) своей дальнейшей жизни». Пропущено доволь-
но много, но, кажется, без ущерба для смысла — и с ощутимой выгодой
для экспрессии.
Другой пример массового спрямления: «Вощев хотел попросить какой-
нибудь самой слабой работы.....; но для просьбы нужно иметь уважение к лю-
дям, а Вощев не видел от них чувства к себе»549
. (Для того) чтобы обращать-
ся к людям с просьбой попросту сжимается до «для просьбы», а следующее
за ним спрямление еще более радикально, ибо «не видел от них чувства»
представляет что-то вроде не видел с их стороны сочувствия и человеческого
отношения и потому не чувствовал к ним уважения.
К таким примерам укорочения, то есть к простому спрямлению, на наш
взгляд, более всего относится сказанное Вяч. Вс. Ивановым: «Текст Платонова
несет в математическом смысле максимальное количество информации.....»
550
В тех же примерах создается очень наглядное остранение. Достигается
оно не только замещением привычного непривычным. Удаление необяза-
тельных для смысла слов не меняет смысла, но смещает акценты. Без слов
сопровождения ключевое слово становится более заметным солистом, и это
меняет восприятие фразы.
Спрямление участвует в создании самодельных выражений, определя-
ющих очень существенную часть иноязычия Платонова. Как правило, они
«перевода» не требуют: «вошел туда на искренние человеческие голоса»; «ис-
чезла мимо»; «пошел в этот город жить»; «предпринимать существенную дис-
циплину»; «задерживал свое намеренье»551
.
548
Платонов, Котлован. С . 108.
549
Платонов, Котлован. С . 23.
550
Иванов, Избранные труды..... Т. II . С . 648.
551
Платонов, Котлован. С . 21, 25, 26, 36, 49.
206
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Спрямление со смещением смысла
Как всякая языковая игра, спрямление может производить значения, эк-
вивалентные или неэквивалентные традиционному варианту — смещенные,
расширенные, суженные, затуманенные — приводящие не к тому же самому
пункту назначения смысла.
Пример: «слушал дождь»552
. На первый взгляд, это простейший случай:
слушать дождь — то же, что слушать, как идет дождь. Автор прямо ведет
нас к ключевому слову, демонстрируя, что некоторые слова являются не-
нужными для создания того же самого означаемого. Заметим, однако, что
о дожде здесь говорится так, как обычно говорят о музыке: не слушать,
как звучит музыка, а — слушать музыку. Аналогия с музыкой наводит
на мысль, что автор хочет создать тень дополнительного значения: он о до-
жде говорит так, как говорят о музыке — не для того ли, чтобы намекну ть,
что той ночью Захар Павлович не просто слушал, как идет дождь, а слушал
музыку дож дя?
В продолжение рассказа о жизни в школе учительницей говорится, что
она помогала, как умела, жителям в их заботах и «чувствовала себя важной
и счастливой от утешения горя и болезней населения»553
. Здесь пропущены
слова о ее участии или, может, осознании своей роли в «утешении горя и бо-
лезней». Но на сей раз смысл, пожалуй, несколько корректируется — рас-
ширяется: если в общепринятом варианте она счастлива и горда своей ролью
в утешении, то спрямленная формулировка, кажется, указывает на обе сто-
роны дела — она и собой довольна, и счастлива от того, что происходит «у те-
шение населения».
Слово «населения» демонстрирует другого рода отклонение от писатель-
ских конвенций — это замена человеческого слова людей словом чиновничь-
им. Чье это слово — рассказчика или Сони? Вероятно, и Сони тоже — в таком
случае оно создает тень еще одного значения: девушка, почти еще ребенок,
уже нахваталась газетных терминов и смотрит на людей (которым сочувст-
вует и помогает) не совсем как на людей. С одной стороны, Платонов оче-
ловечивает речь, в частности, спрямление наглядно ведет к преодолению
«синтаксического бюрократизма». С другой, часты случаи вкраплений канце-
ляризмов, наполняющих художественное произведение советским лексиче-
ским мусором. Представляется очевидным, что последнее составляет струю
пародийную, очень заметную.
552
Платонов, Чевенгур. С . 41.
553
Платонов, Чевенгур. С . 135.
207
Иноязычие Андрея Платонова
Необязательные слова
Фраза Платонова совсем не вызывает ощущения многословия, тем не ме-
нее и этот автор широко пользуется необязательными и откровенно лишни-
ми словами, разными способами и с разными эффектами. Это важнейший
для него частный случай удлинения фразы. О малой заметности масштабно-
го явления говорит Юрий Левин: «Избыточность порой доходит у Платонова
до чудовищных размеров, но даже и тогда воспринимается как нечто органи-
ческое и, может быть, даже не ощущается как избыточность»554
.
Увеличение расстояния между ключевыми словами («объезд»)
Платонов регулярно пользуется противоположным спрямлению прие-
мом — добавляет слово-другое, которое ведет к тому же смыслу, но как бы
в объезд. Вместо без очков (разглядел) можно сказать без применения очков,
можно даже сказать без всякого использования какой-либо помощи со сторо-
ны очков. К тому же означаемому прибываем по более длинной дороге. При-
мер: «С того дня Захара Павловича звали прозвищем “Три осьмушки под
резьбу”.....» Слово «прозвищем» удлиняет путь, не добавляя смысла. Той же
конструкции тавтология, создающая щекотливое выражение, используемое
Платоновым: «предчувствуя долгот у времени осенней ночи». Автор конвен-
циональный скорее всего написал бы долгую осеннюю ночь; своевольный мог
бы написать долготу осенней ночи; но сказать «долготу времени» мог один
лишь автор. Еще более заметный объезд: «Никита..... ел тело курицы»555
. Это
создает очень ощутимое остранение, подчеркивая телесную природу взаимо-
действия с курицей: тело ел, душу не трогал.
Другие примеры телесных воздействий: «дать ему развитой рукой два уда-
ра в бок»; «Далее Чиклин покойно дал активисту ручной удар в грудь.....»
556
Тут комплекс приемов (тема комплексности у нас впереди): есть некая ино-
странность, необязательные слова и замена-перевертыш «ручной удар» (вме-
сто удар рукой); но что касается объезда, то он совершается выражением «дать
удар». Обычно говорят либо ударить, либо дать (в морду, под дых), либо —
общепринятый вариант объезда — нанести удар. Платонов не пользуется ни
одним из трех, но умудряется соединить все три — в двух словах: дать удар.
Родственные и еще более замысловатые объезды: «произнес Чиклин
и сделал мужику удар в лицо.....»; «Вощев подошел к подкулачнику и сделал
удар в его лицо»; «сделал попу сознательный удар в скуло». Впрочем, удары
554
Левин, Избранные труды. С . 397.
555
Платонов, Котлован. С . 73; Платонов, Чевенгур. С . 74, 147.
556
Платонов, Котлован. С . 49, 108.
208
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
делаются не в одном «Котловане»: «обернул “Правдой” кулак и сделал им удар
в ухо предрика»557
.
А вот без объезда и без отклонений: «предпочитая ударить..... Козлова
в живот»; «и снова ударил мужика»; «привык получать от Жачева удары»; «И
Вощев ударил активиста в лоб.....» А вот без объезда, но с отклонением: «при-
обрести от Жачева карающий удар»558
.
Объезд чаще всего бывает длиной в одно слово, но изредка случается
затяжной: «Но пищевой берег свои силы от служебного износа для личной
жизни и не вступал в разногласия»559
. Здесь объезд даже состоит из двух ча-
стей: «от служебного износа» и «для личной жизни». Смысл исчерпывается
тем, что он берег силы (и не тратил их на споры).
Продление фразы за естественные пределы («проезд остановки»)
Простейший пример: «стоял на ногах». «На ногах» ничего не меняет,
в том, что он «стоял», но, как в аналогичных тавтологиях Белого, усиливает
внимание к ногам. Чуть сложнее: «Около кузницы стоял автомобиль и жег
бензин на одном месте»560
. Сообщение, что жег «на одном месте», дублиру-
ет сообщение, что «стоял» — и это создает ощущение, что рассказывающий,
вместо того чтобы остановиться, едет дальше — чтобы сказать уже сказан-
ное. Ю . И. Левин: «там, где по принятым нормам языка и стиля словосочета-
ние или фраза должны завершаться — они продолжаются.....»
561
То же завершение фразы используется в более сложном построении: «.....
Вощев опять вдруг задумался на одном месте»562
. В такой фразе после «за-
думался» более ожидаема точка, а не «на одном месте». Конечно, предложе-
ние может и не останавливаться на «задумался», а продолжаться, например:
задумался и не сдвигался с места; задумался, продолжая стоять все в том
же месте. Но «на одном месте» не входит в число легитимных завершений.
С другой стороны, конечно, фраза вполне может завершаться словами «на
одном месте», и тоже многими способами, но тогда без слова «задумался»;
например, затоптался на одном месте; закружился на одном месте; оставал-
ся на одном месте. Авторское «задумался на одном месте» не входит в число
557
Платонов, Котлован. С . 70, 76, 81; Платонов, Государственный житель. С . 244 (Впрок).
558
Платонов, Котлован. С . 45, 50, 50, 111, 50.
559
Платонов, Котлован. С . 22.
560
Платонов, Чевенгур. С . 403; Платонов, Котлован. С. 89.
561
Левин, Избранные т руды. С . 403. Да лее следует об общение, для которого текст пове-
сти, в нашем восприятии, не дае т оснований: «и именно в этих сверхнормативных добавках
ос ущес твляе тся переход с поверхнос ти эмпирической дейс твительности в сверх эмпирическое
бытие» (с. 403).
562
Платонов, Котлован. С . 105.
209
Иноязычие Андрея Платонова
привычных вариантов563
. Соединяя одно с другим, он создает весьма игривый
диссонанс, но еще создает ощущение, что мысль проезжает свою остановку,
фраза незаконно пересекает границу своего естественного конца. И создает-
ся некий довесок смысла. И некоторая неясность: герой задумался, находясь
на одном месте физически — или в своем уме?
«Тридцатилетие личной жизни» — тоже проезд, тоже, как отмечалось,
создающий легкую неясность. Проезд «в молодости своей жизни»564
, с одной
стороны, сродни ему, с другой, ввиду отсутствия слова «личной», двусмы-
сленности не создает.
Игривый пример, где к игре словами удлинение добавляет игру слов: «Бог
печально посмотрел на него как на неверующего в факт»565
. С таким диссо-
нансом в конце фраза проскальзывает мимо не только потенциальной точки,
но всех трех вариантов, которые тут можно считать ожидаемыми: неверую-
щего; не верующего в Бога; не верующего в чудо.
Наглядный пример проезда в виде одного лишнего слова: «В доме Досто-
евского имелась библиотека книг.....»
566
Других библиотек не бывает, «книг»
уточняет то, что в у точнении не нуждается и ничуть не меняет смысла сказан-
ного, но служит экспрессивным средством — визуализирует книги этой би-
блиотеки, а главное, придает сообщению иную интонацию, отделяющую его
от привычных способов рассказывания. Это обычный для Платонова способ
выхода за ожидаемое окончание фразы — пристраивание ненужных для смы-
сла уточнений, включая его любимое наружу: «вышел наружу»; «слова и на-
пев песни были родом издали отсюда»; «от немощи в те ле»; «вышел наружу»;
«и ветер выбивает у него слезы из глаз на лицо» («из глаз» — тоже проезд,
но общепринятый); «и здесь умер, оставив обледенелые глаза открытыми на-
ружу»; «вышел наружу»; «устранял прочь всякие неполадки»; «и встал, чтобы
уйти прочь»; «роняете вниз» (в прямой речи); «вскочил во весь рост»; «пол-
неют в теле»; «вышел наружу»; «начал рыть почву вглубь»; «вышел наружу»;
«разбудил его ото сна»; «сам умел думать мысли» (поклон Белому)567
.
Такие уточнения создают впечатление, что к концу фразы прицеплен
хвостик. Поиск в НКРЯ по 19 художественным текстам Платонова показы-
вает, что из употреблений вышел наружу во всей русской литературе на Пла-
тонова приходится более десятой части, 12 из 109. Местами, однако, он
563
Разбор «схемы ГЛАГОЛ — ОБСТОЯТЕЛЬСТВО МЕСТА» в «Котловане» см. у Ю . И . Ле-
вина: Избранные труды. С . 394−398.
564
Платонов, Счас тливая Москва. С . 24.
565
Платонов, Чевенгур. С . 127. Богом там прозвали человека, творившего мелкие житей-
ские чудеса.
566
Платонов, Чевенгур. С . 161.
567
Платонов, Чевенгу р. С . 41, 129, 134, 144, 147, 474; Платонов, Государс твенный житель.
С. 103 (Сокровенный человек), 285 (Впрок), 302, 307, 316, 366 (Ювенильное море); Платонов,
Котлован. С . 21, 29, 44, 45, 48.
210
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
заменяет наружу другим избыточным уточнением: «Сербинов открыл окно
в воздух.....»
568
Здесь проезд еще более ощутим.
Особо заметное остранение прием создает с помощью на свете: «надо
уметь жить и работать с теми людьми, которые есть на свете». Тут особенно
странно, ибо речь о людях, присланных для рытья котлована, вполне опреде-
ленных, а вовсе не обо всех, «которые есть на свете». В другом месте то же про-
дление создает дополнительную странность благодаря перекличке с извест-
ным выражением: «Он был постоянно удивлен, что еще жив на свете.....»
569
Два выражения — жив и живет на свете — несовместимы, но здесь совмеще-
ны, и в итоге одно сказано дважды и при этом ни разу не сказано привычным
способом.
Мнимый проезд
Пример: «Кемаль лежал навзничь с омертвевшим видом лица.....»
570
По-
следнее слово может показаться лишним, но оно уточняет, что речь здесь
о лице, а не обязательно обо всем Кемале. В таком случае, наверно, лишним
становится предыдущее слово? Ведь с омертвевшим лицом уже вроде выра-
жает то же, что «с омертвевшим видом лица». Но все же некоторая разница
есть: смысл первого, строго говоря, в том, что лицо физически омертвело,
а второго, в оригинале, в том, что лицо выглядит омертвевшим — и этот до-
весок значения важен еще и потому, что здесь автор не просто изображает
Кемаля, а то, как видит Кемаля другой герой. Конечно, такие нюансы труд-
ноуловимы, но они есть, Платонов создает оттенки значения, которых нет ни
в одном из двух привычных около-эквивалентов. Эти оттенки усиливают не-
обычность, которую фраза создает независимо от смысла.
Тавтология под вопросом
«Всю ночь шел поезд, — гремя, мучаясь и напуская кошмары в костяные
головы забывшихся людей»571
. Костяные головы — очень необычное выраже-
ние, создающее очень заметное остранение. Но по смыслу «костяные» может
показаться уточнением, ничего не добавляющим, ведь головы все костяные,
и костяная голова — то же, что голова. Добавка смысла, а также уточне-
ние образа видится в том, что речь о людях, спящих на полу трясущегося
вагона без подушки и бьющихся головами о пол — в такой ситуации кости
568
Платонов, Чевенгур. С . 444.
569
Платонов, Котлован. С . 36, 84.
570
Платонов, Государс твенный житель. С . 365 (Ювенильное мор е).
571
Платонов, Государс твенный житель. С . 78 (Сокровенный человек). В «Котловане»
у Козлова лицо костяное (см. с . 35).
211
Иноязычие Андрея Платонова
головы становятся болезненно ощутимыми, а внимание к ним становится
оправданным.
Кроме того, допущение, что головы все костяные, в мире Платонова, ка-
жется, необоснованно: «Чиклин имел маленькую каменистую голову.....»
572
Выходит, «костяные» слово не только не совсем лишнее, но и тавтологии —
в этом идиолекте — не создает. Впрочем, соотношение костяного с камени-
стым тоже далеко от привычного: у Вощева сердце окружено «каменистыми
костями». Выходит, одно другому не мешает, и вопрос о тавтологии остает-
ся открытым. В другом эпизоде мальчик грызет «каменистую конфету»573
.
В этом произведении, судя по употреблению, «каменистый» не означает, что
предмет покрыт или начинен камнями, а означает камнеподобие; «камени-
стая голова» так же мало предполагает буквальное прочтение, как каменное
лицо. О затвердевшем продукте (конфете, шоколаде, хлебе) принято гово-
рить: твердый как камень. Заменяет ли Платонов это выражение словом «ка-
менистый»? Говоря о конфете, видимо, да. О костях — непонятно, имеет ли
он в виду, что они тверды как камень. О голове — вряд ли; воспринимается
скорее как голова, каменистая на вид (словно каменистая; может, бугристая).
Не является, с нашей точки зрения, тавтологией выражение «забывал
помнить»574
, хотя очень похоже. Так же, как не является тавтологией выра-
жение устал отдыхать, сконструированное аналогичным образом, но на
тавтологию не похожее. Суть обоих выражений одна и та же, но в «забывал
помнить» она затемнена значением слов. Забывал помнить — не то же, что
забывал (или не помнил). Сочетание этого глагола с инфинитивом второго
глагола означает, что субъект забывал что-то делать: забывал позвонить, за-
бывал улыбаться, забывал дышать, забывал покурить. Два глагола сообщают
о двух действиях, не об одном: забывал позвонить — не то же, что не звонил.
Нет причин читать «забывал помнить» как-то иначе, не как взаимодействие
двух глаголов, которое называет первое действие (забывал) причиной невы-
полнения второго действия — помнить. Можно забыть, что надо улыбать-
ся — можно забыть и о том, что надо о чем-то помнить. Например, забыть
помнить о днях рождения друзей — не один раз забыть поздравить, а на-
прочь забыть о такой заботе. Помнить — делать умственное усилие. Забыть
помнить — забыть, что надо делать это усилие, что надо что-то иметь в виду.
«Забывал помнить» — семантически незаурядный случай словесного комби-
нирования, приглашающий читателя к веселящей гимнастике ума.
572
Платонов, Котлован. С . 42.
573
Платонов, Котлован. С . 21, 82.
574
Платонов, Котлован. С . 60. Ю . И. Левин называе т и разбирае т выражение в числе «чи-
с тых тавтологий» (см. Избранные труды. С . 392, 395−396).
212
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Сочетание удлинения и укорочения
Платонов находит способы соединять противоположности, особенно
гармонично ему удается соединять изобилие с дефицитом, удлинение фразы
с ее укорочением — и не в виде исключения, а регулярно. Герой входит в пив-
ную и застает такую картину: «Здесь были невыдержанные люди, предавав-
шиеся забвению своего несчастья.....»
575
С одной стороны, «з абвению» вполне
завершает выражение, и «своего несчастья» становится неожиданным уточ-
нением, которое удлиняет фразу. С другой, забвения ищут, забвению пред-
ают — но не предаются; предаются же страстям, порокам и злоупотреблени-
ям — отсутствие подобных слов фразу укорачивает. На общепринятом языке
«предававшиеся забвению» формулируется заметно длиннее, типа предавав-
шиеся неумеренному потреблению алкоголя в поисках забвения. Удлинение
и укорочение дополняют друг друга в обоюдном трении словесного вещества.
Если воспользоваться терминологией фотографа, то фраза Платонова созда-
ет повышенное разрешение — более отчетливое изображение.
Замена
Замена эквивалентная
В простейшем варианте Платонов заменяет привычное непривычным,
не меняя смысла: «ел обед». Это то же, что обедал, но привлекает внимание
к процессу. Замена слова его составляющими: не простодушно, а «с простой
душою согласился Копенкин». Чуть длиннее, но столь же наглядно и столь же
остраняюще: «люди ведут себя малолетним образом.....»
576
Сказано необыч-
но, но точно то же, что говорит привычное как малые дети. Смысл не меня-
ется: не прибавляется, не убавляется, не раздваивается, не затуманивается.
Некоторые замены напоминают классические образцы остранения:
«Прошка два раза видел по ночам, когда просыпался, что это сам отец нами-
нает мамке живот, а потом живот пухнет и рожаются дети-нахлебники»577
.
Это помогает читателю представить процесс, а также наблюдающего в ночи
мальчика и живую работу детского ума. Это выражение, «намять живот»,
не раз используется в «Чевенгуре» для замены делать детей и создания обра-
за, не совсем совпадающего с образом совокупления.
575
Платонов, Котлован. С . 21.
576
Платонов, Чевенгур. С . 217, 188; Платонов, Государс твенный житель. С . 302 (Ювениль-
ное море).
577
Платонов, Чевенгур. С . 62. См. также с. 63, 77.
213
Иноязычие Андрея Платонова
Ощутимое остранение создается в таком варианте: некий деятель сов-
руксостава стал «беречься ездить всадником»578
.
И в этом случае сквозь
авторское выражение очень ясно проступает обычное: опасаться ездить
верхом. И в этом случае замена не меняет смысла. Но очень заметно меняет
фразу и ее восприятие. Из трех слов два заменены, а третье, «е здить», явля-
ется частью фразеологизма ездить верхом, который здесь разрушается и за-
меняется нелегитимной связкой «ездить всадником» — резкий словесный
диссонанс. Все вместе создает иные языковые ощущения, сохраняя тот же
самый смысл.
Сложная замена: «Так уже было однажды, но когда — нельзя было по-
нять в своем слабом уме.....»
579
Слова после тире сообщают две вещи: герой
не может вспомнить, когда; и не может сообразить, когда. Иначе: он не мог ни
вспомнить, ни сообразить. Замена очень далека от привычного экспрессив-
но, но совпадает по смыслу.
В начале «Чевенгура»: «В августе бобыль лег животом вниз.....»; «Бобыль
повернулся навзничь.....» Лежащие на спине регулярно описываются с помо-
щью слова навзничь: «Люди лежали навзничь.....»; «Дванов перешел на кро-
вать и уснул навзничь»; «Копенкин лег навзничь на отдых». В других текстах:
«.....Вощев лежал навзничь.....»; «Смуглая девушка..... лежала навзничь.....»
580
НКРЯ показывает 26 «навзничь» у Платонова — и лишь два употребления
обычного выражения: одно «на спине», второе «на спину».
Лежащие же на животе чаще называются не «животом вниз», а «вниз ли-
цом»: «ложится вниз лицом»; «сразу лег на лавку вниз лицом»; «лежал вниз
лицом»; «и лег мертвым лицом вниз»581; «умерла вниз лицом»; «и замети-
ли в ней мужика, лежавшего на лавке вниз лицом»; «ложись вниз лицом»
(прямая речь); «спал вниз лицом»582
. Н КРЯ показывает 14 «вниз лицом» и 3
«лицом вниз» у Платонова; 2 «животом вниз» и 1 «вниз животом». Ложатся
на живот в 4 случаях, лежат на животе в 0 случаев. «Ничком» встречается
у Платонова 0 раз. Однажды применяется «вверх лицом»: «и он, где бы ни
находился, ляжет вверх лицом и перестанет дышать»583
. Для Платонова это
замена навзничь.
Такие замены не меняют смысла, но создают заметные словесные
диссонансы.
578
Платонов, Котлован. С . 49.
579
Платонов, Чевенгур. С . 335.
580
Платонов, Чевенгур. С . 40, 40, 359, 444, 475; Платонов, Котлован. С . 42; Платонов, Госу-
дарс твенный житель. С . 308 (Ювенильное море).
581
Платонов, Чевенгур. С . 49, 63, 400, 475.
582
Платонов, Котлован. С . 53, 77, 30; Платонов, Государ ственный житель, 365 (Ювениль-
ное море).
583
Платонов, Котлован. С . 104.
214
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Замена со смещением значения (подмена)
Простой пример: «косарь, ведавший женским делом в бараке, нарезал
хлеб и дал каждому человеку ломоть.....»
584
Оборот «ведавший женским де-
лом в бараке» настраивает на тему оргработы по повышению сознательно-
сти работниц, но продолжение поправляет: персонаж не заведовал никаким
«делом», а делал женскую работу по раздаче еды. Автор заменяет означаю-
щие привычной речи не синонимами, а приблизительными и даже вполне не-
точными квазиэквивалентами, и это создает иное означаемое и вместе с ним
летучую (временную) ложность. Здесь прием усиливается еще тем, что со-
общение о заурядном житейском деле начинается не на бытовом лексиконе,
а ближе к официальному — слогом более торжественным, чем предполагает
предмет разговора (классический прием пародии).
Другая двусмысленность: «гармоника..... призывала население к жизни
в одно место»585
. Одно место — эвфемизм отхожего места. Двусмысленность
символична: Чевенгур предстает городом солнца и светлого будущего — и в
то же время скопищем нечистот.
У Платонова встречаются замены в духе детской речи, нарушающие при-
вычный порядок употребления «не», когда, например, говорится не о нежела-
нии делать, а о желании не делать. Таких немало в «Чевенгуре»: «хотел не от-
вечать», «хочется не расставаться с тобой», «хорошо было не спать», «стал
не думать», «начинают не расставаться», «еще больше не спал»586
. Во всех
примерах говорится об отсутствии действия, но благодаря инверсии отсут-
ствие выглядит более решительным, как некий пост упок неделания. Тут це-
лый спектр модификаций смысла, от минимального до весьма ощутимого.
Особенно близко к действию воспринимаются «не расставаться», а «хочется
не расставаться с тобой», на наш взгляд, является заявкой позитивной про-
граммы, ближе к хочется быть с тобой — в отличие от не хочется расста-
ватьс я, что воспринимается как выражение сожаления. Это не просто заме-
на дежурного свежим, с заметным остранением, но и заметно иной смысл.
Нередко изменение способа сказать, на первый взгляд чисто стилистиче-
ское, влечет за собой и коррекцию того, что в результате оказывается ска-
занным. Смещение может быть малозаметным, но не совсем неощутимым:
«На правой стороне земляной горницы лежали во сне усталые доярки.....»
587
Казалось бы, «лежали во сне» говорит то же, что спали — но при формальном
тождестве двух выражений (оба сообщают о спящих) они изображают по-
разному спящих, погруженных в сон на разную глубину. Начинается фраза
584
Платонов, Котлован. С . 28.
585
Платонов, Чевенгур. С . 450.
586
Платонов, Чевенгур. С . 47, 230, 301, 333, 335, 449.
587
Платонов, Государс твенный житель. С . 308 (Ювенильное мор е).
215
Иноязычие Андрея Платонова
так, как привычно начинаются описания помещений: справа то (например,
кровать), слева это (шифоньер). «Лежали» сворачивает продвижение сооб-
щения от мебели, но — в отличие от спа ли — совсем не обязательно к людям,
а скорее к другим предметам: может, справа лежали доски или мешки или
ватники. Перед «лежали» могло бы стоять слово, отсылающее к людям, на-
пример, впова лку, но такого сигнала нет, фраза продолжает развитие в русле
неодушевленности. Лишь после «лежали» следует поворот к живым сущест-
вам («во сне»), хотя еще не обязательно к людям, может, там лежали во сне
собаки или кошки. И лишь слово «доярки» делает последний поворот и за-
вершает изображение. Это изображение не просто спящих, а спящих без зад-
них ног. Автор не пользуется ни этим, ни другими крепкими выражениями,
прямо указывающими на глубину, в которую провалились спящие. Вместо
этого он пользуется выражениями, которые направляют восприятие в об-
ласть образов неживого — и когда выясняется, что речь о людях, на людей
переносится созданное началом ощущение сложенных там предметов; созда-
ется изображение людей, лежащих без чувств. Построение фразы активирует
подсознательные переклички умеренных слов «лежали во сне» с выражени-
ями крайними, вроде забылись во сне, в беспробудном сне, в бесчувственном
состоянии, в беспамятстве. «Лежали во сне» строится так же, как лежа ли
в обмороке или лежали в коме, и поэтому неизбежно с ними перекликается.
Автор не тратит ни единого эпитета на усталость, просто называет доярок
«усталыми» — хотя видно, что лежат там тела уставших до полного изнемо-
жения, до полной остановки всех ощущений.
Полсотни страниц спустя ту же по большому счету картину автор рису-
ет без замен — и там он называет вещи их привычными именами, начиная
со слова «спали» (а не «лежали во сне»), и пользуется в описании крайности
крайними словами: «Вокруг Вермо спали люди на полу, от них пахло отрабо-
танной жизнью....., рты были печально открыты, чтобы..... продуть насквозь
свое туловище, зашлаковавшееся смертельными скоплениями немощи»588
.
Если «лежали во сне» говорит больше, чем спали, то в других случаях фра-
за строится так, что говорит меньше того, что имеется в виду:
Чиклин..... двинул ему механически в живот, и мужик опрокинулся, закрыв
свои желтые глаза.
Елисей..... сказал вскоре Чиклину, что мужик кончился.
.....
Елисей поволок мужика к столу и..... свалил поперек прежних мертвых.....
Когда Елисей отошел обратно, то мужик открыл свои желтые глаза, но уже
не мог их закрыть и так остался глядеть589
.
588
Платонов, Государ ственный житель. С . 308 (Ювенильное море).
589
Платонов, Котлован. С . 70.
216
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Фрагмент создает впечатление — но не полную уверенность — что мужик
испустил дух. Удар рукой — не выстрел; неужели от этого помер? Одни означа-
ющие создают картину потерявшего сознание, другие — потерявшего жизнь.
И заключительная фраза являет еще более наглядную несходимость сигналов
и еще более наглядную неясность означаемого: с одной стороны, описывается
то, что происходит с умершими (глаза открываются и остаются открытыми);
с другой, описывается так, как описываются действия живого (в отличие
от происходящего с мертвым): «открыл глаза» — действие очнувшегося; «не
мог закрыть» подразумевает, что хотел закрыть, как живой; и «глядеть» свой-
ственно живым, а не мертвым. Автор проводит целый ряд замен — разного
рода, но все неэквивалентные — принятых выражений столь же принятыми,
но употребляемыми обычно для создания иных изобразительно-смысловых
рядов. Однозначное подменяется сомнительным.
В продолжение смертельной темы далее создается картина однозначная,
но сопротивляющаяся восприятию, воспринимаемая как инореальная —
на сей раз с помощью описания действия, человечеству неизвестного: «сам
пришел сюда, лег на стол между покойными и лично умер»590
. Если б было
сказано от чего-то умер, фраза не была бы иноязычной: может, умер от яда,
от разрыва сердца или от чего другого. Но вместо от чего-то написано «лич-
но», что создает невиданный смысловой диссонанс: «лично умер». Это по-
хоже на прекращение существования единственно посредством волевого
акта. Как это можно сделать? Люди склонны думать, что такой способностью
человек не наделен. Как в предыдущем примере, происходящее описано как
совершаемое, но если там действия, которые не может совершать мертвый, то
здесь — которые не дано совершать и живым.
Ю. И. Левин отмечал, что в «Котловане» добавление некоторых слов, таких
как «на свете», служит способом выйти из малого мира в большой; его общая
постановка вопроса: «Человек живет не в комнате, доме, городе — а в Мире,
в Пространстве, в Природе, на Земле»591
. Это верно, но Платонов создает
и обратный эффект, в ряде случаев с помощью тех же выражений — образное
наполнение которых направляется последовательностью около-эквивалент-
ных замен в область не высокого, а низкого: «После похорон в стороне от кол-
хоза зашло солнце, и стало сразу пустынно и чуждо на свете; из-за утреннего
края района выходила густая подземная туча.....»
592
«Утренний край», надо
думать — тот, где утро начинается. Восток — слово, связывающее с космо-
сом — заменяется местным взглядом; край света не виден — только край
района. То же с западом — он видится стороной колхоза. Вечное и вселенское
590
Платонов, Котлован. С . 73.
591
Левин, Избранные труды. С . 398; См. с . 395–.
592
Платонов, Котлован. С . 73.
217
Иноязычие Андрея Платонова
вытравляется с помощью замены слов бесконечного мира словами мира су-
губо локального. «Подземная туча», даже «солнце» и «на свете», опрощаются
до атрибутов местной тоски. Весь свет сжимается до малости колхоза.
В «Котловане» и «Чевенгуре» царит мрак, а не свет. Частное и общее, низ-
кое и высокое Платонов соединяет не столько для того, чтобы возвысить зем-
ное и сиюминутное, сколько для того, чтобы усомниться в высоком и выра-
зить безнадежность. Вечными бывают только тоска и мука, жизнь — только
путь к смерти. Вечность — не более, чем слово, обманчивый образ. Нет веч-
ности, есть лишь долгота времени.
Пример замены, создающей неразрешимую расплывчатость: «Он обнял
Сашу и заплакал..... И Дванов, держа за тело Захара Павловича, думал: что
нам делать в будущем коммунизме с отцами и матерями?»593 Держа за тело —
выражение непонятное: как держат не за руку, не за ухо, а за тело? Преды-
дущее предложение говорит, что старший обнял младшего, значит, казалось
бы, помогает догадаться, что «держа за тело» в этом контексте означает обни-
мая. Но можно понять и иначе: младший не обнимает старшего, но, посколь-
ку тот его обнял, ему ничего не остается, кроме как положить руки старику
на бока — и это можно назвать «держать за тело». Тут описывается сердечная
встреча после долгой разлуки, но говорится лишь о сердечности старика: он
любил приемного сына, он обнял и заплакал, а о сыне вместо обнимая го-
ворится «держа за тело», а вместо любви он задается вопросом, что делать
с престарелыми родителями в совершенном обществе будущего, видимо, во-
прос надо решать с коммунистической принципиальностью (перекликается
с более откровенной мыслью Чепурного: «больной человек — это равнодуш-
ный контрреволюционер, но этого мало — следовало решить, куда девать
при коммунизме страдальцев»594). Возможно, эта замена — одно из средств
намекнуть (очень туманно), что сердечность была односторонней. Но и это
ясно не показано, отчуждения или нелюбви к старшему в тексте нет. Резуль-
тат использования таких средств с точки зрения значения не в том, что оно
сохранено, и не в том, что отменено, и не в том, что скорректировано — а в
том, что лишено однозначности.
Утонченную двусмысленность, нами не замеченную, замечает Вьюгин:
«Истина забыться не может... Она субъект или объект в этом предложении?»595
Действительно, фразу можно прочесть способом не только очевидным (исти-
на не может быть забыта), но и нонсенсным, у которого еще и своя собствен-
ная двойственность: истина не может впасть в забытье — или она не может
забыть о правилах этикета? Два прочтения — три истолкования.
593
Платонов, Чевенгур. С . 217.
594
Платонов, Чевенгур. С . 355.
595
Вьюгин, Андрей Платонов : Поэтика зага дки. С . 263. В «Котловане» (цит. изд.) см. с . 105.
218
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Рассказчик «Котлована» говорит об экспрессивной манере одного из геро-
ев: «Сафронов..... произносил слова..... давая им для прочности два смысла —
основной и запасный, как всякому матерьялу»596
. Высказывание представля-
ется металитерат урным: Платонов как будто обнажает одну из основных черт
собственного стиля. Ольга Меерсон тоже считает, что Платонов нагружает
слова вторыми смыслами «подобно Сафронову»; она думает, что это «для
того, чтобы смутить своих читателей»597
.
Игра словами и смыслами
Неэквивалентная замена смешивается с проездом: «природа отказалась
угнетать человека трудом.....»
598
Можно угнетать человека, но угнетать тру-
дом — это уже против правил. И еще можно обременять трудом. То ли тут
подмена обременения угнетением, то ли добавка «трудом» после «челове-
ка». Так или иначе, создается новое выражение, угнетать трудом, которое
и идею угнетения передает, и средство уточняет — труд.
Инвалид смотрит в окно чужого дома: «Хозяин сидел неподвижно за сто-
лом, глубоко вдумавшись во что-то невидимое для инвалида»599
. Вторая по-
ловина сообщает нам то, что привычно выражается известной формулой:
в глубокой задумчивости уставившись в одну точку. Но выражение не про-
сто спрямляется, а так, что повышает нагрузку на «вдумавшись» (это нем-
ножко больше, чем задумчивость — подмена) и на «во что-то невидимое»
(немножко больше, чем точка — еще одна подмена), а также подчеркивает
связь между ними. В итоге создается образ двойной и не самый отчетливый:
он и вперился в невидимый инвалиду объект, и вдумался в неизвестный лю-
бопытному инвалиду вопрос.
Платонов охотно играет в т у же игру с устоявшимися наименованиями
предметов, которую мы видели у Белого. Это названия, которые использу-
ются в неизменном виде по причине привычности и без видимой лингви-
стической причины. Одни предметы почему-то называются с помощью
прилагательного и существительного, другие с помощью двух существи-
тельных. Платонов, точно по рецепту Белого, переворачивает эти формулы
и тем преображает их восприятие, стертое от долготы времени (выражение
Платонова600): грабители сидят не в отделении милиции, а в «милиционном
596
Платонов, Котлован. С . 41.
597
Меерс он, Апокалипсис в быту. С . 74.
598
Платонов, Чевенгур. С . 332.
599
Платонов, Котлован. С . 39.
600
См., напр., Платонов, Чевенгур. С . 123; Платонов, Котлован. С . 73; Платонов, Государс т-
венный житель. С . 162, 182. Е. И. Колесникова с сылае тся на набросок Платонова с созвучным
заглавием «Долгота жизни» (см. Творче ство Андрея Платонова. Кн. 3. С . 49).
219
Иноязычие Андрея Платонова
отделении»601; персонаж просыпается не от шума разговора, а «от разговор-
ного шума»; другой выступает не с умным видом, а «с видом ума»; третий
наносит не удар рукой, а «ручной удар»; еще у одного наступает не состояние
забвения, а «забвенное состояние»; а на степном вокзале еще один чует тре-
вогу не пространства забвения, а «забвенного пространства»602
.
Во времена Платонова глубоко въелись в речь советские формулы: член
партии — но не партийный член; или, наоборот, членские взносы — но не
взносы члена. Платонов вместо партбилет говорит «билет партии» или «би-
лет члена партии» (волчий?)603
.
Самую заметную игру он затевает со словом член, нередко устами своих
героев:
— Мы — классовые члены, — сказал Петр высшему начальнику604
.
Член партии значило то же, что член Коммунистической партии — при-
мер спрямления в жизни. Специфика его в том, что название партии избы-
точно, ибо других партий нет; членство в ней отделяло не от других партий,
а от беспартийного слоя. Это делает ключевым слово член, а «партии» делает
словом необязательным. На этой основе Платонов идет дальше — именует
состоящих в партии попросту членами. Это радикальное спрямление, од-
нако, производит смещение восприятия, ибо в одиночестве член обнажает
иное, хорошо известное значение — возникает ощутимая двусмысленность.
Другой герой насмехается над членом партии, который заслуживает того,
чтоб называться членом тела:
— Я так и знал, что он сволочь, сучья зажимка, — определил Жачев про акти-
виста. — Ну что ты тут будешь делать с этим членом?!605
Большевик обижается на большевика: «Что я — гад или член?» В диалоге че-
кистов, расстреливающих буржуев (мужского пола), один говорит, что и жен их
тоже надо кончить, а начальник возражает: «Зачем, голова? Главный член у них
отрублен»606
. Он имеет в виду главного члена семьи (главу семьи), но пропуска-
ет слово семьи — такое спрямление сразу делает ощутимым теневой образ. За-
вершение «отрублен», однако, все меняет: оно делает член главным предметом
601
Платонов, Государс твенный житель. С . 118 (Усомнившийся Макар). Отправляют этих
грабителей не в дом заключения (домзак, 1920-е), и даже не в зак лю чительный дом (как следо-
вало бы выразиться в перевернутой терминологии), а почему-то в «арес тный дом» (дореволю-
ционная терминология).
602
Платонов, Котлован. С . 44, 64, 108; Платонов, Чевенгу р. С . 63, 101.
603
Платонов, Котлован. С . 54; Платонов, Государс твенный житель, 316, 316 (Ювенильное
море).
604
Платонов, Государ ственный житель. С . 120 (Усомнившийся Макар).
605
Платонов, Котлован. С . 108.
606
Платонов, Чевенгур. С . 336, 280.
220
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
и показывает, что спрямления т ут нет, ибо герой, хоть и имеет в виду главного
члена семьи, представляет его в виде не головы, а члена, и отнюдь не семьи.
Подменой создается двусмысленность: «секретарь недалекого райко-
ма партии»607
. Райком является местным представителем государственного
ума608
, а замена местного на «недалекого» преобразует деятелей местного мас-
штаба в деятелей недалекого ума.
Переворачивает Платонов и половой член, хотя не напрямую: «а у одного
быка непонятным образом был отрезан член размножения.....»
609
Напрямую
было бы член пола, но автор переставляет член, а второе слово заимствует
у родственного орган размножения.
Низовые двусмысленности создает слово конец: «Женщины сразу испу-
гались: прежние мужчины всегда начинали с ними дело прямо с конца, а эти
терпят.....»
610
У Платонова тоже, как у Белого, перевертыши иногда предстают как за-
игрывание с двусмысленностью: не брак с женщиной — а «женский брак»611
(можно подумать, женской рукой выпущенные бракованные изделия); не езда
по бездорожью — а «бездорожная езда»612 (можно подумать, не по дороге,
а по полю или по степи). Заметим, однако, что игра эта увлекает его не так
сильно, как Белого, у которого она и более масштабна, и более замысловата
по части создания много-смысленностей. Платонов говорит: «два выходных
пастуха»613
. Это означает, что у пастухов выходной день — без намека на вто-
рой смысл. А «выходная дверь» Белого допускает не одну интерпретацию,
а четыре как минимум.
Перенос
Наглядный пример создается соседством с правильным словоупотребле-
нием: «Неведомый одинокий человек..... Сколько раз он встречал..... безвест-
ных людей, живущих по своим одиноким законам.....»
614
Законы не бывают оди-
607
Платонов, Государс твенный житель. С . 315 (Ювенильное мор е).
608
Рассказывая о впе чатлении, произведенном руководящим циркуляром, Платонов
в другом мес те прямо указывае т на мощь партийного проницания: «Здесь Чевенгу рский рев-
ком опустил голову как один человек: из бумаги ис ходила с тихия высшего ума.....» (Платонов,
Чевенгур. С . 347).
609
Платонов, Государс твенный житель. С . 344 (Ювенильное море). Печальный конец чле-
на размножения см. на с. 350.
610
Платонов, Чевенгур. С . 453.
611
Платонов, Чевенгур. С . 39.
612
Платонов, Котлован. С . 24.
613
Платонов, Государс твенный житель. С . 312 (Ювенильное мор е).
614
Платонов, Чевенгур. С . 105.
221
Иноязычие Андрея Платонова
нокими, но этот диссонанс не мешает понять, что речь идет об одиночестве
людей, читателю остается только перенести определение с невозможного
предмета на единственно возможный. Перенос дополняется спрямлением:
«по своим одиноким законам» означает по особым законам одинокой жизни.
Приезжий оказывается в густой толпе несущихся на работу жителей Мо-
сквы, и о том говорится в том числе следующее: «стоял и думал Макар в гуще
сплошных людей»615
. Здесь говорится о сплошном потоке — но сплошными
называются люди. Это непривычным образом обрисовывает толпу и при
этом несет теневой смысл: люди в толпе перестают быть отдельными, превра-
щаются в крупинки общей гущи — делаются «сплошными».
Вощев улавливает в поле «вянущий запах сена»616
. Запах не может, в отли-
чие от сена, быть вянущим — одно переносится на другое. Кроме того, свой-
ство сена быть вянущим переносится и на причудливое обоняние Вощева —
во всем ощущать запах увядания.
Родственный запах ощущается в «Чевенгуре», хотя без стилистических
отклонений, когда юноша и девушка на прощание целуют друг друга. От по-
целуя она замирает так сильно, как будто на мгновение умирает, и он улавли-
вает запах увядания: «Дванов захотел помочь Соне, но только нагнулся к ней
и ощутил запах увядшей травы, исходивший от ее волос. Здесь девушка обер-
нулась и снова ожила»617
. Герой воспринимает увядающую сущность и через
осязание — еще до ощущения запаха Дванов кожей улавливает исходящее
от Сони чувство увядания: «почувствовал сухой венок Сониных уст на своем
лбу»618
.
Один персонаж бьет другого «молчаливой головой в живот»619
. Перено-
сится здесь не свойство человека (молчаливость) на его голову, а молчание
в момент происшествия — на молчаливость. У Жачева такого свойства нет,
его нельзя назвать молчуном. Речь лишь о том, что он ударил — молча. Од-
норазовое подается через несуществующее постоянное свойство предме-
та. Голову в этом эпизоде точнее было бы назвать молчащей — так что это
еще и подмена. Здесь создается остранение, но не дополнительные оттенки
смысла.
615
Платонов, Государ ственный житель. С . 108 (Усомнившийся Макар).
616
Платонов, Котлован. С . 26. В издании, которым мы пользуемся: «вянущий запах сна»,
как и в ряде более ранних изданий. В более позднем (неакадемическом) издании — «сена», а не
«сна». Нам каже тся, автор должен был име ть в виду сено — по двум причинам. Первая очевид-
на: «запах сна» воспринимается как выражение мене е ес тес твенное, и само по се бе, и еще более
в данном контексте (хотя иск лючить, что Платонов мог так напис ать, нельзя). Вторая причина
в том, что запах с ена перекликается с запахом (увядшей, с у хой) травы, который являе тся раз-
личимым мотивом в «Чевенгу ре».
617
Платонов, Чевенгур. С . 121.
618
Платонов, Чевенгур. С . 120.
619
Платонов, Котлован. С . 47.
222
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
У этого приема общий с другими принцип, особенно со спрямлением
и заменой — назвать вещи как-нибудь и как-нибудь соединить слова, как бы
не заботясь ни о точности выражений, ни о способах соединения слов, ни
о правилах построения предложения. Это основной рабочий принцип плато-
новского языкотворчества, на нем держится весь игривый словострой, сму-
щающий читателя своим самодельным пером. Несмотря на все отклонения,
его слова и выражения, даже весьма приблизительные, даже не согласован-
ные между собой, даже соединенные не с теми словами, вызывают нужный
отклик. Девиантная речь взаимодействует с заложенной в читателе языковой
матрицей таким образом, что создает нужные автору изображения, образы
и значения не хуже, чем самые правильные способы выражаться — и при
этом дарит открытие иного языка и небывалые смысловые оттенки.
Диссонансы
Диссонансы играют огромную роль в языке Платонова. По насыщенно-
сти ими его наиболее иноязычные вещи сопоставимы с «Петербургом», хотя
в последнем диссонансы более заметны, ибо тяготеют к резкости. Некоторые
диссонансы Платонова сделаны по рецептам Белого: «насильно держал от-
крытыми свои глаза, чтобы из них не капали во всеуслышание слезы». Еще
один видео-аудио диссонанс, но смягченный перекличкой с привычными
образами (сказать глазами, красноречивый взгляд) и не очень заметный: «от-
крыла свои..... смолкшие глаза». В обоих случаях беззвучное обретает спо-
собность звучать (хотя не звучит). В другом случае беззвучие светится: «свет
тишины»620
.
Диссонанс словесный
Словесные диссонансы Платонова начинаются уже в заглавиях: «Сокро-
венный человек», «Государственный житель». В жизни людей не называют
сокровенными621
, а жителей не называют государственными. «Ювенильное
море» как бы переводится: «Море юности». В этом нет диссонанса, но это
странный перевод: соленое море — не то же, что море соли. А более строгий
перевод, юношеское море — диссонанс. И неясность.
По большей части, однако, диссонансы Платонова не создают неопре-
деленностей. Простой пример: «Затем настал долгий дождь.....»
622
Лексемы:
620
Платонов, Чевенгур. С . 88; Платонов, Котлован. С. 110, 26.
621
Перекличка с библейским выражением, по нашему мнению, не с овсем снимает диссо-
нанс, иб о он возникае т на уровне повс едневной речи.
622
Платонов, Чевенгур. С . 128.
223
Иноязычие Андрея Платонова
дождь может идти или лить, а настать может время. О дожде не говорят,
что он настал, но идея так естественна, что отклонение едва заметно —
оно не режет уха, а лишь слегка шершавит. Фраза построена неправильно,
но так, что вызывает из словохранилища читателя правильную ассоциацию
со временем.
Чисто словесный, беспримесный диссонанс: Чепурный помнил «внеш-
ность всех остальных людей наизусть»623
.
Отклонение от общепринятого
лишь в том, что не принято говорить «наизусть» о запоминании внешности
(хотя по смыслу подходит).
О персонаже сообщается: «Прушевский остыл от ночи.....» Остыть может
чай, обед, труп, а о человеке обычно говорят замерз. Учитывая склонность
Платонова к семантике умирания, продуцируемой многими элементами его
поэтики, «остыл» вызывает житейские ассоциации не только с охлаждением,
но и с остывающей мертвой плотью. Словесный диссонанс работает на со-
здание целостности образа героя, решившего не «поддерживать себя до еще
далекой смерти»624
, а умереть сразу сейчас.
Более сложный диссонанс: «убит в могилу»625
. Здесь нет лишних по смы-
слу слов: в могилах лежат не только убитые, и не каждый убитый попада-
ет в могилу. Наоборот, это спрямление привычного убит и лежит в могиле.
Смысл не искажается, но создается очень непривычное выражение, за кото-
рым угадываются два правильных: убит и сошел в могилу. Из второго берутся
слова «в могилу», но не смысл (сойти в могилу — умереть своей смертью),
который несовместим со смыслом первого (погибнуть) — которое является
словом главным и отменяет второе выражение.
Платонов часто создает диссонанс, демонтируя стереотипное выражение,
соединяя привычное начало с самодельным продолжением или же смешивая
вместе разные выражения (обычные и для Белого игры): «на всякий несчаст-
ный случай»; «Так оно и случилось: Шариков как в озеро глядел»626
.
Игра, создающая насмешливые диссонансы-двусмысленности:
— Ай дождались? — тронулась чувством старуха.
— Дождались: Ленин взял, Ленин и дал627
.
Первая, незавершенная идиома передает мысль, что старуха расчувст-
вовалась, и одновременно намекает, что и умом тронулась. Вторая, подмена
имени, называет правителя и одновременно очень ясно выражает идею, что
623
Платонов, Чевенгур. С . 251.
624
Платонов, Котлован. С . 33, 33.
625
Платонов, Чевенгур. С . 299.
626
Платонов, Котлован. С . 32; Платонов, Государ ственный житель. С . 65 (Сокровенный
человек).
627
Платонов, Чевенгур. С . 216.
224
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
это нынешний бог; обратный порядок, «взял — дал», верно отражает порядок
смены ленинских курсов, но может быть и намеком, что не все тут в порядке,
быть может, народ тронулся — и умом, и чувством.
Обратимся к примеру более основательного демонтажа — и одновремен-
но монтажа иного сочетания слов и смыслов. В ответ на слова Пашкина:
«Я..... всегда тебе шел навстречу», — Жачев отвечает афористически: «это
я тебе навстречу попадался, а не ты шел». Платонов обыгрывает сшибку двух
выражений с навстречу разной степени идиоматичности: «идти навстре-
чу» (метафора) и «попадаться навстречу» (устойчивое словосочетание).
Стертый переносный смысл «идти навстречу» в значении удовлетворения
чьих-то запросов здесь оживляется — в столкновении с прямым смыслом
пространственного «попадаться навстречу». Метафора реализуется: «идти
навстречу» приобретает свой изначальный «пешеходный» смысл. То, что
в высказывании Пашкина функционировало метафорически, в реплике Жа-
чева разметафоризируется. А слова Жачева «это я тебе навстречу попадал-
ся», наоборот, приобретают переносный смысл: отравлял тебе жизнь. Суть
взаимоотношений передается и одновременно остраняется в одной корот-
кой фразе.
Иногда сходство средств Платонова и Белого лишь кажущееся. Пример:
«отворился дверной вход»628
. Дверной вход — кажется похожим на само-
дельные выражения Белого, вроде «подъездной двери», образуемой выво-
рачиванием наизнанку общепринятого дверь подъезда. А у Платонова, мож-
но подумать, тем же способом из входной двери образуется «дверной вход».
Но это, конечно, не так. Тем способом входная дверь обернулась бы в дверь
входа. Прилагательное с существительным Платонов заменяет не парой су-
ществительных, а новой парой прилагательного с существительным — и это
зеркальное отражение исходной пары. Обратим внимание, смысл здесь, в от-
личие от ложноподобных приемов Белого, не остается тем же, хотя он ясен:
дверной вход — то же, что вход через дверь (не любой вход — на входе в пеще-
ру обычно нет двери), но не то же, что входная дверь.
Глагол «отворился» (вход) создает еще один диссонанс, ибо отворить
можно дверь, но не вход. Диссонанс смягчается словом дверной — оно родст-
венно двери (отворить — можно) и создает иллюзию легитимности выраже-
ния. Прямое соединение несовместимых слов — отворился вход — создавало
бы диссонанс более заметный.
Диссонанс, перекликающийся с гоголевским, хотя не вполне подобный:
«остались одни два мягких кресла, стол и кровать.....»
629
Здесь тот смысл, ко-
торого нет в «одними двумя дамами»: остались только эти предметы. Но и
628
Платонов, Котлован. С . 27.
629
Платонов, Государс твенный житель. С . 427 (Река Пот удань).
225
Иноязычие Андрея Платонова
в таком, традиционном смысле одни тоже не принято соединять с числитель-
ными, и «одни два кресла» тоже создает ощутимый словесный диссонанс. От-
личие фразы Гоголя в том, что Гоголь дополняет диссонанс остроумной игрой
с нелегитимным множественным числом.
Диссонанс смысловой
Платонов, глазами своего героя, замечает резкие смысловые диссонан-
сы советской фразеологии: «текущий момент. Момент, а течет: представить
нельзя»630
.
Его собственные диссонансы иногда несут оттенок двусмысленности
на границе словесного диссонанса со смысловым: «лег в пыльные, проезжие
травы»631
. Замена придорожных трав на «проезжие» создает очень заметную
странность речи и одновременно инореальность смысла, если прочесть «про-
езжие травы» дословно. Правда, «пыльные, проезжие» можно прочесть и как
спрямление: пыльные от движения проезжих. Другое совмещение смыслово-
го и словесного: «С пустого неба солнце освещало землю.....»
632
О небе так
не говорят; видимо, «пустое небо» заменяет безоблачное (или «небо без Бога»,
в духе символистов и романтиков), но такая подмена вызывает столкновение
не только слов, но и смыслов, ибо небо не пусто, если в нем находится солнце.
Смысловых диссонансов у Платонова не так много. Самый заметный от-
ражает его склонность наделять чувство умственными свойствами, а ум —
чувственными. Это присуще и его героям, например, Чепурный замечает
о письме Дванова: «Сумбур написал..... В тебе слабое чувство ума»633
. Чувство
ума — это типичное для Платонова столкновение смыслов.
Некоторые сделаны словно по рецепту Белого: «глаз его был хуторского,
желтого цвета.....»
634
У персонажа Белого «серые солдатского цвета штаны»,
и трудно понять, почему штаны названы серыми и одновременно солдатско-
го цвета — у Платонова еще труднее понять, почему «хуторской цвет» тожде-
ствен желтому. Быть может, потому что это цвет измены? И желтые глаза —
хитрые глаза, ведь хуторянин должен быть хитрым?
Другая близость к Белому, как уже отмечалось, — разрушение стереотип-
ного выражения. Оно создает не только словесные диссонансы (см. выше),
но и смысловые: «Сторож знал Захара Павловича как человека, который да-
вал волю своим рукам для всякой работы.....»
635
Идиома «давал волю рукам»
630
Платонов, Чевенгур. С . 179.
631
Платонов, Котлован. С . 23.
632
Платонов, Государ ственный житель. С . 313 (Ювенильное море).
633
Платонов, Чевенгур. С . 231.
634
Платонов, Котлован. С . 48.
635
Платонов, Чевенгур. С . 47.
226
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
сообщает, что герой любил подраться или полапать женщин, но неидиома-
тическое продолжение сообщает совсем другое. Диссонанс смыслов очень
заметен, но с контекстом рассказа о герое идиома при этом согласуется, хотя
не самым очевидным образом: у него была страсть мастерить, руки чесались,
как у драчуна, и он не мог их удержать от работы — как драчун не может удер-
жать свои от драки.
У Белого герой падает от неожиданности — у Платонова: «Козлов упал на-
зад от ужаса.....»
636
Но и от ужаса люди обычно не падают, разве что в обморок.
Это общее соображение подкрепляется конкретным сообщением в предыду-
щем предложении: Козлов получил сильнейший удар в живот. Описано одно —
а сказано другое, причем и само по себе не согласующееся со здравым смыслом.
Диссонанс получается очень резкий. И получается в результате спрямления:
«упал от ужаса» говорит, что он в ужасе упал от удара. Обратим попутно вни-
мание на слово «назад». Оно создает еще один диссонанс, словесный, ибо обыч-
но говорят на спину или навзничь. Платонов часто использует навзничь там, где
этого слова не ждешь, но не здесь, где оно не создало бы диссонанса.
У Белого часты диссонансы, создаваемые продолжением фразы вопреки
началу; у Платонова местами то же: «Не спавший всю ночь Пиюся встал с от-
дохнувшим сердцем.....» Это неожиданно: «не спавший» дает разгон другому
ходу мысли — и на полном ходу мысль та врезается в «отдохнувшим». Нео-
жиданно объяснение лишнего веса другого чевенгурца: «Пожилой больше-
вик Жеев, потолстевший благодаря гражданской войне.....»
637
Дословное совпадение с Белым, но без совпадения приемов: «Около.....
дома..... одиноко посиживал Пиюся.....»
638
Посиживал — то же слово, каким
называется занятие сыщика в «Петербурге», и здесь оно тоже означает сидел
(в данный момент, а не время от времени) и создает тот же диссонанс зна-
чения глагола со смыслом фразы. Разница в том, что у Белого это регулярно
применяемый прием, а у Платонова разовое словоупотребление.
Некоторые смысловые диссонансы малозаметны, например: «Его раза два
ставили к стенке.....»
639
Почему не два раза, а «раза два»? Когда тебя ставят
к стенке, наверно, этого не забудешь — почему же такая приблизительность?
И ставили не сто раз, а всего раза два — сбиться со счета трудно. Или это
не персонаж, а рассказчик точно не знает? Это способ остранить и несколько
затуманить повествуемое640
.
636
Платонов, Котлован. С . 47.
637
Платонов, Чевенгур. С . 310, 315.
638
Платонов, Чевенгур. С . 274.
639
Платонов, Государс твенный житель. С . 37 (Сокровенный человек).
640
Ольга Ме ерсон считае т, что это выражение выполняет «функцию неостранения смер-
ти»: «Если бы смерть была важна, то такое бы запомнилось» (Меерсон, Апокалипсис в быту.
С. 185, 186).
227
Иноязычие Андрея Платонова
Посчитать можно все, кроме того, что посчитать нельзя. Можно ли ска-
зать три природы, одиннадцать природ и т. д.? Конечно, нет, нельзя приро-
ду посчитать — но у Платонова, в некотором смысле, можно. Рассказчик его
не говорит одиннадцать природ, но утверждает — буквально, — что можно
природу посчитать: «Среди пустыря стоял инженер — не старый, но седой
от счета природы человек»641
. Из дальнейшего становится понятно, что для
инженера природа — мертвое тело, части которого он считает.
Не так бросается в глаза счет времен, но все же создает диссонанс: «В сле-
дующее время Вощев и другие с ним опять встали на работу»642
. Время не на-
зывают «следующим» или предыдущим — так говорят об отрезках времени,
вроде года, минуты или момента, но Платонов спрямляет фразу и создает но-
вое выражение, как бы предлагающее свой счет.
Диссонансы Платонова часто возникают таким способом, как продук-
ты спрямления. Еще один пример: «его прохватывал двадцатиградусный
ветер»643
. Как известно, сила ветра измеряется не градусами, а метрами в се-
кунду, и диссонанс получается заметный. Это не мешает понять, что за ним
стоит: двадцатиградусный мороз с ветром. «Двадцатиградусный» сообща-
ет о морозе, не называя его — и становится мерилом и ветра тоже, но уже
не силы, а свирепости его.
«В большом доме Организационного Двора была одна громадная гор-
ница, и там все спали на полу благодаря холоду»644
. Трудно сообразить, как
спят на полу «благодаря холоду» — похоже на подмену логически правиль-
ного слова (вопреки) противоположным по смыслу. Интуитивно «благодаря»
хочется отбросить, как слово, не вписывающееся в предложение. Это редкая
для Платонова полная смысловая несовместимость частей, когда непонятно,
что он хочет сказать: то ли невзирая на холод, то ли просто в холоде, то ли это
описка. Или, может, «холод» — з амена свежего воздуха?
Некоторые диссонансы гиперболического уклона, думается, коммента-
риев не требуют, но заслуживают того, чтобы их привести: «Афонин забыл
дышать.....»; «Маевский застрелился в поезде, и отчаяние его было так вели-
ко, что он умер раньше своего выстрела»; «Навстречу Макару и Петру шло
большое многообразие женщин, одетых в тугую одежду, указывающую, что
женщины желали бы быть голыми; также много было мужчин, но они укры-
вались более свободно для тела»645
.
641
Платонов, Котлован. С . 28.
642
Платонов, Котлован. С . 31.
643
Платонов, Государ ственный житель. С . 38 (Сокровенный человек).
644
Платонов, Котлован. С . 75.
645
Платонов, Государс твенный житель. С. 94, 96 (Сокровенный человек), 116 (Усомнив-
шийся Макар).
228
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Диссонанс единичного с повторяющимся
Диссонанс, причем сугубо словесный, может одновременно быть неожи-
данным переходом от одного режима рассказывания к другому:
Самбикин вставал с кровати, зажигал свет и ходил в волнении, желая пред-
принять что-либо немедленно. Он включал радио и слышал, что музыка уже
не играет, но пространство гудит в своей тревоге, будто безлюдная дорога,
по которой хотелось уйти. Тогда Самбикин звонил в институтскую клинику
и спрашивал — есть ли сейчас срочные операции, он будет ассистировать.
Ему отвечали, что есть: привезли ребенка с опухолью на голове, которая рас-
тет с ежеминутной скоростью, и мальчик темнеет сознанием646
.
Психологический портрет беспокойного героя здесь иллюстрируется
рассказом о том, что он имел обыкновение делать в такие ночи — и вдруг
переходит в рассказ о том, что он делал этой ночью (о ребенке: «привезли»,
а не привозили, и т. д .). В следующем абзаце, однако, хотя слова о мальчике
уже дали указание на неповторимые заботы этой ночи, в описаниях героя
продолжают употребляться глаголы несовершенного вида («выбегал», «до-
бегал до»), будто речь по-прежнему о повторяющихся в бессонные ночи за-
нятиях. И лишь в последующем абзаце переход к единичному завершается:
«услышал».
Множественный диссонанс
Некоторые замены создают многомерные диссонансы: «рожала женщи-
на и всю ночь громко тосковала»647
. Здесь два диссонанса в паре «гром-
ко тосковала», словесный и смысловой: тоску не называют громкой, и по
смыслу тоска воспринимается как вну треннее состояние, а не внешнее
проявление. Кроме того, нагляден диссонанс того же слова с фразой в це-
лом, обычный для Гоголя, у которого фраза корректирует значение слова
(а у Белого, напомним, чаще, наоборот, слово подрывает фразу). Говорится
о родах, и фраза строится так, что «рожала» предстает причиной громких
действий — фраза аннулирует смысл слова «тосковала» и начиняет его дру-
гим смыслом: «тосковала» будет понято как кричала. Выражение нельзя
признать спрямлением, оно не воспринимается здесь как громко кричала
от тоски, ибо роженицы кричат от боли, и эта истина вписана в сознание
читателя с предельной неколебимостью. Фраза обретает привкус весьма
необычный.
646
Платонов, Счас тливая Москва. С . 30.
647
Платонов, Чевенгур. С . 111.
229
Иноязычие Андрея Платонова
Два изображения одной фразой —
реальность против инореальности
Есть фразы на вид понятные, но на самом деле начиненные двумя смысла-
ми: «Посреди гуртового места находился срубовый колодезь, и две женщины
непрерывно вытаскивали ручною силою воду из глубины земли.....»
648
Это ак-
тивирует в нашем мозгу картину двух женщин, ведро за ведром достающих
воду из колодца. Конечно, написано на иноязе, но понятно что: женщины вы-
таскивали ведро за ведром из него. Просто произведена замена выражения
ведро за ведром словом «непрерывно», добавлены необязательные слова «руч-
ною силою», добавлено необязательное слово «воду», и из него (из колодезя)
заменено на «из глубины земли». Легко можно не заметить, что в результате
этих маленьких невинных отклонений создается возможность прочесть ска-
занное дословно — и это прочтение отличается от «перевода на нормальное»:
женщины вытаскивали воду, хватая ее на глубине своими руками и руками
таща наверх, без посредства ведра и веревки.
Оба изображения создаются с неизбежностью. Конечно, разглядеть до-
словное мешает, и очень сильно, невозможность таких действий — но имен-
но это тут написано, от этого никуда не денешься. Белый периодически го-
ворит на «фанте» — описывает то, что по законам известного людям мира
невозможно и поэтому прямому пониманию не поддается. Платонов описы-
вает невозможное, но вполне поддающееся пониманию.
С другой стороны, додуманная читателем картина тоже неизбежна. Это
заложено в каждом из нас с детства — вытаскивание воды из колодца не мо-
жет не вызвать картины ведра. Правда, ее отчетливости мешает слово «непре-
рывно», ибо мы знаем, что процесс должен прерываться опорожнением ведра
и затем новым опусканием его в колодец и зачерпыванием следующей воды
(это не эквивалентная замена выражения ведро за ведром, а подмена). Но это
препятствие едва ощутимое, оно не может отменить привычной картины.
Фраза создает два взаимоисключающих изображения: одно, немедленно
узнаваемое, в знакомой нам реальности — другое, незаметное, в инореально-
сти Платонова.
Два смысла в одном слове
Если герой назван ученым, мы не знаем, идет ли речь об ученом-сущест-
вительном (о человеке науки) или об ученом-прилагательном (человеке, ко-
торый что-то усвоил). Если сказано больше, допустим, французский ученый
648
Платонов, Государ ственный житель. С . 305 (Ювенильное море).
230
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
Д’Ивуар, ясно, что он занимается наукой. Если же сказано, что Д’Ивуар был
ученым, понять из этих слов, в каком смысле ученым, невозможно, нельзя
даже поручиться, что он был человеком, ведь можно быть ученым котом.
Для разрешения двусмысленности нужно, чтобы было сказано побольше.
Например: Д’Ивуар был ученым, великим матлингвистом, даже выдвигался
на Филдсовскую за работы в области множественных чисел слова merde. Или
наоборот: Д’Ивуар был ученым, знал, что в обществе женщин известного сор-
та не следует травить сальные анекдоты.
Пример такого рода неясности: «Прушевский согласился с тем, потому
что он все равно умрет раньше, чем кончится здание»649
. Концовка предло-
жения двусмысленна: в каком смысле здание «кончится»? Умрет ли он рань-
ше, чем кончится существование здания (здание скончается) — или раньше,
чем кончится строительство здания? Читатель знает ответ на этот вопрос
из контекста, но в самой фразе ответа нет.
Пример другой двусмысленности. В «Котловане» говорится о прислан-
ных на строительство непролетариях, «привыкших идти тихим шагом по-
зади трудящейся лошади»650
.
Определение «трудящаяся» по отношению
к лошади семантически кажется совершенно правомерным, но сочетание
такое все же не принято. Поэтому оно задерживает на себе читательское
внимание и актуализирует оба значения — и прямое, и переносное. «Трудя-
щуюся» лошадь вполне можно прочесть как «работающую» («пашущую»)
в поле лошадь (в этом случае перед нами причастие). Но можно прочесть
это предложение и как метафору: акцентировать употребление «трудящей-
ся лошади» в значении вообще трудящихся — в противовес нетрудящим-
ся тру тням. Так как от «трудящейся лошади», в этом смысле, уже недалеко
до «трудящихся», то можно уловить самое начало процесса превращения
причастия в субстантив.
Интересный пример из публиковавшейся, но не вошедшей в академи-
ческое издание версии «Котлована»: персонаж говорит о «кладбище, где
хоронились пролетарии»651
. Понять можно так, что речь идет о месте, где
хоронили пролетариев (или пролетарии сами хоронили себя). Но понять
«хоронились», можно и так, что речь о месте, где пролетарии прятались (на-
пример, от капиталистов), на кладбище ведь тоже можно прятаться. Только
из продолжения предложения становится понятно, что справедлива все-та-
ки первая догадка: «кладбище, где хоронились пролетарии, которые сконча-
лись до революции.....» Но не все неясности «Котлована» проясняются так
скоро и так легко.
649
Платонов, Котлован. С . 37.
650
Платонов, Котлован. С . 36.
651
Платонов, Государс твенный житель. С . 132.
231
Иноязычие Андрея Платонова
Комплексное иноязычие
Подобрать пример того или иного приема Платонова иногда нелегко
по той же причине, по которой затруднен подбор примеров из Белого — в од-
ной фразе могут прятаться несколько приемов. Вот пример сочетания прие-
мов: «Сельские часы..... терпеливо шли силой тяжести мертвого груза.....»
652
Наделение часов не свойственным им качеством, терпением, создает словес-
ный диссонанс. За этим следует спрямление: подразумевается, но не говорит-
ся, что часы шли, приводимые в действие «силой тяжести груза». Выражение
«часы терпеливо шли» не только создает диссонанс, но и оживляет образ ча-
сов, приписывая им качество живого существа. С этим в свою очередь дис-
сонирует слово «мертвого» и создаваемый им образ источника движения:
жизнь (часов) определяется мертвым (грузом).
Пример немногословного разностороннего иноязычия: «Он расставил их
в ряд на столе и предавался загляденью на них.....»
653
(речь о механических
изделиях и о влюбленном в механику мастере). Иноязычие представлено дву-
мя словами, «предавался загляденью», в которых просматривается более двух
приемов. Самодельное выражение подменяет любова лся, со смещением смы-
сла, ибо «предавался» означает идти на поводу у своих желаний, возможно,
не самых разумных. Это слово не лишнее, оно добавляет оттенок смысла —
и притом спрямляет фразу, делая ненужными пояснения насчет неразумных
желаний. «Загляденью» заменяет любованью, что было бы нескладно, созда-
ет необычное и притом естественно воспринимаемое выражение. Это слово
вызывает из словесной кладовой читателя обычное на загляденье, характе-
ризующее свойство объекта рассмотрения — но здесь называющее занятие
рассматривающего субъекта.
Пример сравнительно простого сочетания приемов: «Ночью же, учтя
эпоху, Божев уничтожил все ночлежные тыквы, чтобы..... ослабить очеред-
ную невзгоду жизни»654
. Учесть эпоху — несуществующее выражение. Учесть
можно особенности эпохи, но не эпоху как таковую — выражение спрямлено.
Кроме того, эпоха означает в этой фразе не то, что обычно называется эпо-
хой — речь не об эпохе, а о кратковременном положении дел. Это тот случай,
когда фраза (вместе с контекстом) поправляет значение слова: «эпоха» явля-
ется неточной заменой (подменой) текущего момента. Последнее, конечно,
само является советской заменой нынешней политики или нынешних поряд-
ков, но в то время совштампы вытесняли нормальные языковые обороты и из
жизни, и из литературы. Говоря языком его времени, персонаж действовал,
652
Платонов, Котлован. С . 28.
653
Платонов, Чевенгур. С . 70−71.
654
Платонов, Государ ственный житель. С . 312 (Ювенильное море).
232
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
приняв во внимание особенности текущего момента. Сжатие такого выра-
жения до «учтя эпоху» представляется весьма кардинальным, но при этом
смысла оно, кажется, нисколько не меняет.
Девиантность окончания более заметна: «ослабить очередную невзгоду
жизни». Невзгоды и тяготы — близкие понятия; оба слова, как правило, упо-
требляются во множественном числе. Но выражения с ними сложились раз-
ные: тяготы жизни — жизненные невзгоды. У Платонова все это игнорирует-
ся, переворачивается, подменяется. «Невзгода жизни» тут подменяет что-то
вроде неприятности, а «ослабить» заменяет смягчить.
Некоторые приемы словно тянутся к сочетанию с другими. Неэквива-
лентная замена может одновременно быть диссонансом и создавать при этом
двусмысленность: «проверял все элементы хозяйства, какие попадались ему
навстречу»655
. Предметы, которые не движутся, попадаются обычно на глаза,
а «навстречу» попадаются те, что движутся (идут, едут, ползу т). Замена создает
странность и намек на диссонанс. «Попадались ему навстречу» подразумева-
ет, что элементы хозяйства двигались навстречу персонажу — то ли он летел
во весь опор и оттого неподвижные постройки казались ему летящими ему
навстречу, то ли речь идет о тех «элементах хозяйства» скотоводческого гурта,
которые способны двигаться и движу тся ему навстречу (в таком случае здесь
еще подмена частного общим: «элементы хозяйства попадались ему навстречу»
тогда означает животные попадались ему навстречу), то ли это происходит в его
деформированном недосыпом восприятии. Конечно, это значения скорее по-
тенциальные, чем акт уальные, но все они тем не менее заложены — в простей-
шей на вид фразе, не отклоняющейся от норм и создающей лишь очень скром-
ный диссонанс, на грани между реальным и сомнительным. Платонов творит
фразы, в которых, как и у Белого, больше приемов и многозначности, чем слов.
Другой пример: «Умрищев любил иногда собрать, как родню, подчинен-
ный аппарат в кучу и поговорить с ним по душам.....»
656
Подчиненный ап-
парат — сочетание лишнего с нехваткой. Достаточно собрать либо подчи-
ненных, либо аппарат. Эти слова принято сводить с помощью других слов:
подчиненный ему служебный аппарат. В кучу — смешное уточнение, искажа-
ющее смысл и диссонирующее с образом собрания подчиненных. То же, хотя
не столь заметно, относится к сравнению с родней: сбор служебного аппарата
плохо вяжется с образом времяпрепровождения в кругу родных и близких.
«.....Дванов хотел побежать, но упал. Он забыл про свою рану..... Теперь
он понял свою слабость, освежил рану водой из лужи, перевернул повяз-
ку навзничь и бережно пошел дальше»657
. Иноязычие начинается с «понял
655
Платонов, Государс твенный житель. С . 306 (Ювенильное мор е).
656
Платонов, Государс твенный житель. С . 308 (Ювенильное мор е).
657
Платонов, Чевенгур. С . 146.
233
Иноязычие Андрея Платонова
свою слабость» — это замена и одновременно спрямление и одновременно
двусмысленность. Фраза означает, что герой понял, что ослаб от потери кро-
ви. Одновременно «свою слабость» создает смещение — возможность второ-
го смысла: понял свою ошибку, понял, что действовал неправильно (пытаясь
побежать). Освежил — еще одна замена, и тоже неэквивалентная, создающая
неясность: что значит «освежил рану водой»? Промыл или просто побрызгал?
Повязку навзничь — еще одна замена, по смыслу точная (понятно, что пере-
вернул другой стороной), но создающая резкий диссонанс: о повязке не гово-
рят ни при каких обстоятельствах «навзничь». Бережно пошел — спрямление
с заменой: он пошел, осторожно ступая на раненую ногу. Обычно «бережно»
можно что-то нести. Получается оттенок: он бережно понес себя дальше.
Пример скрытого иноязычия: «Сербинов не знал стоимости друго-
го искусства, он был глуп в московских разговорах среди общества, пото-
му что сидел и наслаждался видом людей, не понимая и не слушая, что они
говорят»658
. Не считая излишества «среди общества», фраза не кажется де-
виантной, кажется прежде всего забавной. Но в ней целый ряд отклонений.
Стоимость искусства — подмена цены искусства, создающая словесный дис-
сонанс и намек на теневой смысл, словно речь не об умении ценить искусство,
а о рыночной стоимости предметов искусства. Наслаждался видом людей —
стереотипное начало, наслаждался видом (луны, звезд), с нежданным продол-
жением: видом людей. Смысл высказывания вызывает сомнения: наслаждал-
ся видом всех подряд людей — красивых людей — красивых женщин? Может,
и здесь подмена — женщин людьми? А может, другая подмена: рассматривал
людей? Или развлекался? «Не слушая, что они говорят» — логичное заверше-
ние описания парадоксальной привычки, никаких диссонансов.
Пример мягкого, но весьма густого иноязычия: «по улице двинулся из глу-
бины города строй детей-пионеров с уставшей музыкой впереди»659
. Из глу-
бины города — во всех отношениях нормальное, но непривычное выраже-
ние; обычно говорят из центра или из основной части или из города. Слова
«по улице двинулся из глубины города» — союз удлинения с укорочением.
По улице двинулся — выражение, подразумевающее, что строй не двигался,
а теперь вот двинулся. Это делает «из глубины города» девиантным продле-
нием, которое сообщает, откуда пришел строй — то есть не то, что сообщает
начало. Вместе с тем «двинулся из глубины города» — выражение, требующее
уточнения, куда двинулся: либо навстречу кому-то, либо на выход из города,
либо в сторону какой-то окраины. Таким образом, т ут два разных выражения
с одним общим для них глаголом, они несовместимы, и одно из них, с этим
глаголом (в отличие, например, от двигался), лишнее: либо строй по улице
658
Платонов, Чевенгур. С . 462−463.
659
Платонов, Котлован. С . 24.
234
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
двинулся — либо двинулся из глубины города. С этой точки зрения, фраза
удлинена. Но при неформальном прочтении она предстает фразой спрям-
ленной, которая говорит не две разных вещи, а одну: по улице двинулся
пришедший из глубины города строй пионеров. С этой точки зрения, фраза
укорочена.
Далее: дети — лишнее слово, потому что в СССР пионерами могли быть
только дети. Уставшая музыка — словесный диссонанс и одновременно смы-
словой, создающий туманность означаемого: какую музыку можно назвать
уставшей? Музыка впереди — спрямление: впереди пионеров могут идти му-
зыканты (или оркестр), производящие звуки музыки, но не музыка как тако-
вая. Строй с музыкой — строй может идти с музыкантами (или оркестром)
или под музыку, но не с музыкой (хотя может идти с песней). Музыка продол-
жает и далее вести себя как одушевленная сила и производить диссонансы.
В другом эпизоде в кузнице «чинили автомобиль от бездорожной езды»660
.
Слова «от бездорожной езды» являются пристройкой к окончанию предложе-
ния, которое и без этих слов было бы полноценным — и в смысле правил со-
четания означающих, и в смысле создания полноценного означаемого. Но до-
бавленные слова не являются лишними — они добавляют смысл, уточняют:
чинили поломку не от аварии, а от езды по бездорожью. Но выражается это
не полноценной фразой, а спрямленной, в которой удалено слово, обязатель-
ное для правильной речи: автомобиль, сломавшийся (или пострадавший)
от... Таким образом, фраза предстает и удлиненной — и укороченной.
Иноязычие ее этим, однако, не исчерпывается: езда по бездорожью заме-
няется самодельным «бездорожная езда». Для освежения, с позволения ска-
зать, восприятия.
Менее заметен намек на аналогию с лечением живого существа: чинили
от созвучно и подобно выражению лечили от. Оба означают приводить в по-
рядок, избавлять от состояния неисправности. В такой интерпретации еще
заложен смысловой диссонанс: машину можно «лечить» от «болезни» мотора
или радиатора, но не от бездорожья (от этого можно «лечить» дороги или
район). Платонов нередко употребляет прием, обратный овеществлению лю-
дей — одушевления неодушевленного. Впрочем, здесь это даже не олицет-
ворение, а шаг, шажок в сторону олицетворения. Намек на одушевленность
автомобиля заставляет взглянуть на него как на вроде бы живое существо,
которое к тому же надо лечить и которое поэтому вызывает жалость. Это
органично для жизневосприятия Вощева и вписывается в символику жалоб-
ности, рассеянную по всему тексту.
Пример изощренной игры словами: «Как заочно живущий, Вощев делал
свое гулянье мимо людей, чувствуя нарастающую силу горюющего ума и все
660
Платонов, Котлован. С . 24.
235
Иноязычие Андрея Платонова
более уединяясь в тесноте своей печали»661
. Заочно живущий — выражение,
подобное загадочной незнакомке: вызывает интерес, но трудно сказать, чем.
Логически его выразить не удается, отчетливого образа не складывается: как
можно заочно жить? Правда, диссонанс заочности и жизни вроде скрадыва-
ется запятой, прису тствие которой означает, что герой не является заочно
живущим, а лишь похож («как») на заочно живущего (без запятой «как» озна-
чало бы в качестве). Тем не менее само выражение от этого не становится бо-
лее понятным, вопрос видоизменяется, но суть его остается прежней: если ге-
рой подобен некому оригиналу заочно живущего, то что из себя представляет
оригинал? Студент-заочник — понятно. Боксер-заочник (как пан Спортсмен
в «Кабачке "13 стульев"») — тоже понятно: в боях участвует не лично, а с по-
мощью телесвязи. Жить заочно — непонятно. Смысл слов в том, что человек
в жизни лично не участвует, не присутствует на празднике (или на мучении)
своей жизни. Значит, он находится где-то еще, вне своей жизни — он живет
отдельно от своей жизни, а жизнь его (которой он не живет) идет отдельно
от него. Но живет и его жизнь идет выражают одно и то же означаемое — его
жизнь. Значит, у него две жизни, и значит, между ними нет связи. Буквальное
прочтение «заочно живущего» логически невозможно, а переносное значение
неочевидно.
Продолжение предложения все-таки подсказывает, в чем это значение
заключается, и даже примиряет его с логикой: «мимо людей» и «уединяясь»
(в своем одиноком черепе) разводят героя с жизнью не в смысле двух его
жизней, а в смысле отдельности его жизни от жизни общей. Он погружается
в свою внутреннюю жизнь на такую глубину, что теряет связь с той жизнью,
что идет снаружи — участвует во внешней жизни как бы лишь заочно. Вы-
ражение должно означать его отсутствующее состояние (вследствие хрони-
ческой его «задумчивости среди общего темпа»). С учетом контекста логи-
ческая интерпретация «заочно живущего» возможна, и она представляется
однозначной.
Делал свое гулянье мимо людей — тоже привлекательное выражение,
и сразу понятно почему. Это остроумная остраняющая замена плюс элегант-
ное спрямление, которое без стертых и ненужных для смысла слов (вроде
проходил, совершал моцион, не обращая внимания на проходивших) напря-
мую передает одновременно и образ бесцельной прогулки, и образ неучастия
в других людях и их жизни.
Далее: «чувствуя нарастающую силу горюющего ума и все более уединя-
ясь в тесноте своей печали». Образ нарастающей силы ума резко диссони-
рует с последующим развитием фразы: «уединяясь в тесноте» создает образ
не нарастания, а сжатия. Возникает диссонанс и с контекстом, который
661
Платонов, Котлован. С . 26.
236
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
не создает образа ни обширного, ни растущего ума героя. Горюющий ум
здесь представляется остраняющей заменой слова тоска — которое выража-
ет сквозной мотив «Котлована». Речь идет не столько об уме героя, сколько
о том, что герой горюет (оттого что ум его не ведает истины); и о нарастании
не ума, а тоски.
Еще одно высказывание об уме, в родственной связи с рассмотренным:
«Его большая голова ясно показывала какую-то первородную силу молча-
ливого ума, тоскующего в своем черепе»662
. Вторая половина сразу изумляет,
но может показаться, что лишь образом, а не построением фразы. Тем не ме-
нее здесь вереница множественных диссонансов и неожиданные способы
создания образа. Ум не принято называть ни молчаливым, ни тоскующим,
то и другое обычно говорят о людях, иногда о душах, изредка о животных,
но не об умах. Эти очевидные словесные диссонансы являются в то же вре-
мя и смысловыми, хотя менее очевидными: молчаливость и тоска по смыслу
тоже вяжутся либо с человеком, либо с его душой — а в чем смысл «молчали-
вого ума»? Это переносы: оба качества переносятся с обладателя ума на сам
ум. И это окончание, как в предыдущем примере, не вяжется с «первородной
силой», ибо молчаливая тоска созвучна слабости.
Что касается образа, то все вместе весьма оживляет «ум». О нем говорят
как о живом существе, и особую роль в оживлении играет ложнолишнее сло-
во «своем». Если б не оно, ум человека тосковал бы в черепе человека же, а с
ним получается, что ум не только молчит и тоскует, как живой, но и имеет
свое жилище.
к Общей теОрИИ ИнакОстИ: худОжественнОе ИнОязычИе
В анализе коснозычия и, шире, иноязычия — Белого, Гоголя, Платоно-
ва — мы все время сравнивали неортодоксальную речь каждого из них с ор-
тодоксальной. И как еще можно пытаться понять устройство необычного —
если не в сравнении с обычным? Способ анализа в том, чтобы сравнивать
языковые образцы, обнаруженные в тексте, с формулами, которые находятся
не в тексте, а в самом языке. Это особая разновидность сопоставления текс-
та с референтом за текстом — авторская манера выражаться сопоставляется
с общепринятой для выявления ее отличий от общепринятой. Мы имеем дело
с двумя языками, специфическим и общим, перекличка между которыми
и создает художественные эффекты, являющиеся предметом исследования.
Суть именно в перекличке — своеобразие авторского языка играет на фоне
662
Платонов, Чевенгур. С . 219.
237
К общей теории инакости: х удожественное иноязычие
языка вообще, в данном случае русского. Художественный эффект иноязы-
чия создается этим взаимодействием.
Суть эта одна и та же для исследователя и для читателя, потому что в этом
суть восприятия стиля. Читатель, как правило, не пытается установить, ка-
кими приемами автор пользуется и каких именно добивается эффектов —
но он испытывает эти эффекты на себе. Он тоже соотносит авторский язык
с языком общего пользования — по меньшей мере подсознательно. В чита-
теле воспитан некий вкус, привычки восприятия языка (включая язык лите-
ратурный), образов, идей — и чтение заключается во взаимодействии этой
читательской матрицы с авторским текстом, его языком, образами, идеями.
Сверяя текст перед его глазами со своим багажом, читатель интересуется или
не интересуется написанным, понимает или не понимает, принимает или
не принимает, любит или не любит.
В этом мы видим основу объяснения разницы в восприятии обсуждаемых
здесь языкотворцев — разницы существенной. Язык Белого намного дальше
от языковой матрицы читателя, чем язык Платонова или Гоголя. Перекличку
фразы Белого с выражениями привычными уловить куда труднее — переве-
сти его фразу на общепринятый русский намного сложнее. Взаимодействие
между его фразой и читательской матрицей до крайности затруднено, поэто-
му Белого так трудно читать, и читают его немногие.
В матрице, о которой идет речь, можно, вероятно, выделить несколько
измерений. Но мы их условно делим на два, которые для нас здесь важны:
языковое и культурное (надъязыковое). Остранение, по Шкловскому, на при-
мере Толстого относится ко второму: Толстой пользуется традиционными
словами и способами построения предложения и при этом создает из них
необычный текст, необычные образы, необычную ткань повествования. Его
тексты больше рассчитаны на взаимодействие с надъязыковой, общекуль-
турной, космополитической матрицей читателя. У языкотворцев же языко-
вое измерение настолько девиантно, что адекватно воспринять его может
только читатель, в котором есть та же языковая матрица, русская, на взаи-
модействие с которой нацелен текст. Нет матрицы, к которой обращается
текст — нет полноценного взаимодействия — эффекты утрачены. Для пере-
водчика Белый и Платонов намного труднее, чем Толстой, потому что най-
ти в другом языке эквиваленты их словесных игр многократно труднее, чем
найти эквиваленты языка, следующего норме663
. Что касается тех измерений
663
Редкий для литерат уроведения сопос тавительный анализ подлинника «Котлована»
и переводов на английский, французский и чешский, дающий, ср еди прочего, наглядное пред-
с тавление о трудностях перевода, проводит С. Нонака — см. Творчес тво Андрея Платонова.
Кн. 3. С . 378−399. Ольга Ме ер сон говорит о переводах Платонова: «Если переводчик верен с еме
каждого слова..... ничего не ос тае тся от смысла фразы в целом. Если же быть верным фразе
в целом, то пропа дают..... семемические поля слов.....» (Меерс он, Апокалипсис в быту. С . 80).
238
Глава 1. Белый: тема моя — косноязычие
текста, которые обращаются к культурной матрице, их восприятие неродным
читателем далеко не так проблематично — в культурах разных народов зна-
чительно больше общего, чем в языках.
Во всех случаях своеобразие языка — будь то косноязычие Белого или
ясноязычие Толстого — строится на контрасте необычного в тексте с обще-
известным обычным за текстом: художник заигрывает с ожидаемым — и ухо-
дит в неожиданное.
И наша интерпретация иноязычия, и интерпретация Шкловским свое-
образия стиля в широком смысле могут рассматриваться как вариации за-
меченного Соссюром отношения между общим языком и индивидуальным
(language et parole). Разница в том, что Шкловский, а вслед за ним и мы, имеет
в виду не общий язык как таковой, а его отпечаток в читательском созна-
нии — именно с ним читатель сопоставляет индивидуальный язык авто-
ра (индивидуальный язык читателя к этому, разумеется, не имеет прямого
отношения).
У Бахтина, как известно, свой взгляд на вещи, но кажется, что некото-
рая перекличка нашего подхода с его идеей диалогической жизни слова и в
особенности с его тезисами о восприятии авторского слова сквозь призму
«чужих слов» тоже есть. В частности:
Но всякое живое слово не одинаково противостоит своему предмету: между
словом и предметом, словом и говорящей личностью залегает упругая, часто
трудно проницаемая среда других, чужих слов о том же предмете, на ту же
тему. И слово может стилистически индивидуализироваться и оформляться
именно в процессе живого взаимодействия с этой специфической средой.
.....
Если мы представим себе интенцию, то есть направленность на предмет,
такого слова в виде луча, то живая и неповторимая игра цветов и света.....
объясняется преломлением луча-слова не в самом предмете..... а его прелом-
лением в той среде чужих слов.....
664
Иноязычие — крайняя, самая радикальная форма языкового остранения.
Остранение всегда означает демонтаж привычных формул. Отказываясь
от них, автор лишает читателя возможности воспринимать написанное це-
лыми блоками, заставляет присмотреться к каждому слову, чтобы собирать
значения по кирпичику, а не заглатывать целыми стенами. Толстой делает это
очень мягко, незаметно, Гоголь намного резче, Белый и Платонов — крайне
резко. В их исполнении демонтаж привычных способов выражаться доходит
до создания особого наречия, в котором нарушаются не только конвенции,
664
Бахтин М. Вопросы литерат уры и эс те тики : Исследования разных ле т. М . : Художес т-
венная литерат ура, 1975. С . 89, 90.
239
К общей теории инакости: х удожественное иноязычие
но и сама грамматика, создается новый синтаксис — с новыми законами вза-
имодействия слов и составления из них фразы. Языки Белого и Платонова
совсем не схожи, но у них то общее, что оба радикально разрушают идиомы
и все общепринятые способы фразообразования — и заменяют их другими,
со своим внутренним устройством, со своими индивидуальными чертами,
своими способами выражаться.
Анализ языковых отклонений у Гоголя и у Платонова показывает при-
менимость аналитических инструментов, поначалу выделенных на основе
разбора приемов и эффектов косноязычия Белого. При всей несхожести трех
языкотворцев суть иноязычия одна и та же и достигается по большей части
принципиально теми же приемами — демонтажем привычного фразообразо-
вания с помощью разного рода диссонансов, сжатия текста (нехватка слов),
удлинения (избыточность), замены ожидаемых слов или выражений, созда-
нием новых смыслов и мультисмысленностей. При очень заметных различиях
в нюансах основные принципы создания девиантной фразы универсальны.
240
Глава 2
ИНОРЕАЛЬНОСТЬ И ИНОСВЯЗЬ
Я и до сих пор в процессе творчества не ду-
маю о сюжете, все усилия направляя к выяв-
лению своих критериев художественности:
понятно, когда волнует, как музыка; и «непо-
нятно», если пересказ, отняв музыку, стано-
вится слишком ясен, обидно ясен!
Андрей Белый1
чтО рассказывается — И как
Аспекты инакости:
иноязычие, инореальность, иносвязь
В мемуарах немолодой уже писатель вспоминает, как в возрасте десяти лет
впервые увидел картины импрессионистов, над которыми в 1891 году «Мо-
сква хохотала». Видимо, будущий мастер странных изображений почувст-
вовал в них что-то близкое, он испытал переживание «странное, но не не-
приятное». Более того: «подчеркиваю: эта “странность” казалась знакомой
мне.....»
2
Из набора кусочков картинки можно собрать изображение, скажем,
земной коровы — а Белый собирает что-то вроде коровы авангарда: нога
на месте хвоста, хвост на месте ноги, вымя на месте головы, уши на хвосте,
рога в паху, голова посередине, и стоит это животное на облаке... Состоит
оно из тех же частей, и это как бы корова — и в то же время не совсем. Так
Белый собирает свои фразы, демонтируя конвенции писательского ремесла
и правила русского языка. В «Петербурге» на макроуровне реализуется тот
же общий принцип — смещенного изображения и замены привычных свя-
зей связями собственного изобретения — который на микроуровне предста-
ет как косноязычие (имитация бессвязности речи). Общее — необычность
построения. Фраза строится как необычное соче тание слов, роман — как
необычное сочетание макроблоков. Кое в чем приемы аналогичны: повтор
1
На рубеже двух столетий. С. 215.
2
На рубеже двух столетий. С. 300.
241
Что расска зываетс я — и как
словесный — и повтор мотивный; обрыв фразы — и обрыв темы; лишние
слова — длинноты и отступления; нехватка слов — умолчания; диссонан-
сы фразы — несходимость фрагментов; инверсия — рассказ не по порядку;
ложная запевка фразы — ложная завязка романа. В чем-то аналогии не вид-
но, а в чем-то и быть не может, как композиционных аналогий неологизму.
Неплодотворно было бы искать в каждом макроотклонении подобие де-
виантной фразы. В целом композиционные технологии не являются пря-
мым продолжением косноязычия — это автономный аспект произведения,
хоть он по духу и близок технике письма Белого. И то, и другое — игра
с ожиданиями читателя на основе единого принципа инакости, но разными
средствами.
Одни отклонения перемножаются на другие — получается... что? На ответ
намекает Белый-литературовед: «у Пушкина — плюс, как умножение плюса
формы на плюс содержания; плюс Гоголя — минус, умноженный на минус»3
.
Выставить Гоголю минусы по важнейшим предметам представляется сурово-
стью необоснованной, да и сама формула однозначна лишь в математике, а в
литературе минус на минус может дать плюс, а может дать минус с минусом.
Кажется, Белый тут думал скорее о своей собственной прозе — ей эта фор-
мула больше подходит: странная фраза взаимодействует с не менее странным
построением произведения, они дополняют и усиливают друг друга. Словами
Степуна:
Людям, нападающим на «невнятицы» Белого, отклоняющим его за туман-
ность его художественного письма и спутанность его теоретической мысли,
надо было бы, перед тем как отклонять этого изумительного художника и те-
оретика, серьезно задуматься над тем, что все невнятицы, туманности и пу-
таницы Белого суть явления высоты, на пути к которой Белый умел бывать
и внятным, и ясным, и четким4
.
Читателя «Петербурга» предупреждают: город обладает странными, весь-
ма странными, чрезвычайно странными свойствами. Мария Карлсон замеча-
ет: «Even the casual reader who does not embrace Theosophy must soon become
aware that the Petersburg of Belyj’s novel is no ordinary city. ..... Clearly it is not
a city experienced in three physical dimensions by people exercising five physical
senses»5
.
Содержание и построение романа служат двум эпохальным начина-
ниям автора. Одно заключается в изображении мира, не совпадающего
с известным нам миром. Не иного мира, а отчасти иного — отчасти того
3
Мастерство Гоголя. С . 7.
4
Воспоминания об Андрее Белом. С . 175.
5
Russian Literature. LVIII, 2005. Р. 34.
242
Глава 2. Инореальность и иносвязь
же самого. Действие законов не совсем отменяется, но местами не гаран-
тируется, местами искажается. Софья Петровна чувствует, что «какая-
то в мире сем образовалась пробоина»6; видимо, через такие пробоины
в «Петербург» проникают нездешние воздействия. Это мир, сложившийся
в голове автора и его пером переданный бумаге — инореальность. У Бе-
лого это называется «то — да не то», одно из любимых его выражений,
неоднократно используемое в «Петербурге» и объясняемое в мемуарах как
открытие мира в юности: «под аккомпанемент вальса “Снежных хлопьев”
или “Па-де-де” происходили мои действия остраннения быта (задейство-
вала лаборатория “странных дел мастерства”)..... И комната мне виделась
вселенной..... предметы мне виделись по-иному в те миги; и я говорил им:
“Вы — то, да не то!”»
7
Принцип «то — да не то» настойчиво проводится в жизнь в «Петербур-
ге», да и во всей художественной прозе Белого, начиная с первой симфонии.
Весь его мир то ли тот, то ли не совсем. Инореализм — важнейшее измерение
творчества Белого.
Второе начинание — создание литературной формы, отличающейся
от прежних и отчасти отрицающей прежнюю литературу8
. Измерения ее —
иной язык, прежде всего косноязычие, и иной способ связывать вещи в пове-
ствовании, или иносвязь. Последнюю можно еще назвать, в духе самого Бело-
го, повествовательной невнятицей — и это игра еще более многомерная, чем
инореализм или косноязычие.
Все три измерения инакости строятся на взаимодействии текста с матри-
цей читательского восприятия — эффект инакости создается отклонениями
от усвоенных нами канонов: языка, реальности, рассказывания.
Разделение инореальности и иносвязи, разумеется, условно: первая стро-
ится средствами второй; вторая пользуется материалом первой. Так, двоение
объектов (персонажей, помещений, событий) есть момент инореальности
и одновременно иносвязь в действии: это прием иносвязи, создающий эф-
фект инореальности.
Иная литература Белого — единство иноязычия, инореальности и инос-
вязи.
6
Пе тербург 2004. С . 127.
7
На рубеже двух столетий. С. 338.
8
Владимир Александров называе т, казалось бы, почти те же с амые два фундамента льных
свойс тва «Пе тербурга»: “What makes Bely’s second novel so remarkable is..... the uniqueness of the
world embodied in it, and the originality of the means employed to present this world to the reader”.
Но Александров помещае т свою оценку в контекс т, с которым согласиться невозможно; мы
заменили в цитате отточием следующие слова: “what distinguishes ever y great modern literary
wo r k” (Alexandrov, Andrei Bely. Р. 100). Далеко не каждое даже из великих произведений создае т
невиданный мир и новый язык. Даже в ряду великих «Пе тербург» уника лен.
243
Что расска зываетс я — и как
Фабула
Фабула есть дешифрованный пересказ развития событий «по прямой».
Предположительно (и упрощенно) то, что автор хочет поведать9
.
Молодой человек без определенных занятий, сын высшего сановника
Империи, страдает от неприкаянности, увлечения философией и ненави-
сти к отцу. Он дает обещание, как он думает, партии террористов, на самом
деле провокатору и охранному отделению, отца своего убить. Следует изго-
товление бомбы руками революционеров с последующей ее доставкой герою
на дом. Будучи натурой во всем двойственной, герой ни в чем не уверен; он
разрывается между желанием и нежеланием привести приговор отцу в ис-
полнение. Долгое время он избегает решений, ведущих либо к выполнению,
либо к отмене обещания.
Будучи человеком порывистым, герой прест упает грань, отделяющую
неудачную любовь (верней — чувственное влечение) от ненависти; он про-
водит кампанию некрасивых выходок по отношению к предмет у своего
недавнего вожделения. Выходки эти предмет этот задевают, и в недавнем
ангеле (предмете), тоже натуре двойственной, просыпается нечистая сила.
Последняя подавляет ангела и приводит героиню к бессознательному уча-
стию в провокации: она передает герою письмо ужасного содержания — это
ее ему месть.
Ужас содержания письма в том, что «товарищи»-провокаторы предла-
гают в интересах общего дела безотлагательно выполнить обещание убить
отца. Герой мечется, о женщине забывает. Будучи человеком ведомым, герой
поддается провокации и ненавистническому чувству; он приводит в дейст-
вие часовой механизм. Будучи непоследовательным, он затем пытается взрыв
предотвратить. Знакомый подпольщик подсказывает бросить бомбу в реку.
Но сделать этого нельзя, ибо бомба исчезает. В ближайшую ночь она должна
взорваться.
Другой герой, отец молодого, тем временем ведет, ничего не подозревая,
монотонную жизнь главы Учреждения, примечательную разве что бесплот-
ными упражнениями под названием «мозговая игра». Игрой он весьма увле-
чен. Он недолюбливает сына, но не страдает идеей сыноубийства. Будучи че-
ловеком деловым, и вместе с тем не разбираясь в людях, отец присматривает
за сыном — с помощью того же сотрудника охранного отделения, который
сам активно участвует в заговоре и под личиной партийца ультимативно тре-
бует от сына выполнения обещания убить отца.
9
См. Томашевский Б. В. Сюже тное пос троение // Хрестоматия по теоре тиче скому лите-
рат уроведению, I. С . 154−182. В целом мы следуем пониманию фабулы и сюже та, которое дае т
Томашевский, не смотря на некоторые отличия в нюансах и формулировках.
244
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Старый приходит к выводу, что молодой — негодяй. Объясняется это
не тем, что его посвящают в прест упные замыслы его убийства (о них ему
докладывает тот же агент, но кто исполнитель — скрывает). И не тем, что
сын одевается и ведет себя, как клоун. К выводу своему отец приходит «Бог
весть почему» задолго до того, как узнает о проделках сына. События, однако,
с лихвой подтверждают правильность ни на чем не основанного вывода.
Жену-мать главных героев нам долго не представляют; сказывается ее
отс утствие в доме. У нее период романтической измены мужу. Она едва
успевает завершить скитания на чужбине, вызванные желанием «удовле т-
ворять половую страсть» с посторонним иностранцем, чтобы вернуться
к развязке.
Развязка, вопреки ожиданиям, оказывается счастливой: бомба взрывает-
ся в кабинете отца, где в тот ночной час как раз никто не работает. От мозго-
вых игр, едва не приведших к трагедии, в эпилоге герои отрешаются. Семья,
кажется, не становится счастливой, но становится больше похожей на другие
семьи.
Событийный ряд «Петербурга» весьма и весьма своеобразен, но не отли-
чается повышенной сложностью. Насыщенность же событиями отличается
пониженностью. В пересказе это вполне понятная история.
Повествуемое — повествующее
Суть необычности построения «Петербурга» мы рассматриваем как осо-
бое отношение между повествуемым и средствами повествования.
На это отношение логично распространить дихотомию означаемое-
означающее. Женетт: «Je propose..... de nommer histoire le signifié ou contenu
narratif....., récit proprement dit le signifiant, énoncé, discours ou texte narratif
lui-même.....»
10
Логичным, далее, представляется пользоваться этим инстру-
ментом на разных уровнях дробления произведения. Наименее инклюзив-
ная пара прилагается к словам и словосочетаниям: означаемое-означающее.
На другом полюсе все произведение: фабула — повествуемое в целом, сю-
жет — целое повествующих. Между ними разного масштаба составляющие
фабулы (истории) и составляющие сюжета (изложения истории), от фразы
до крупных фрагментов; на каждом уровне создается и заслуживает аналити-
ческого внимания отношение повествуемое-повествующее — между тем, что
рассказывается, и тем как.
10
Genette, Figures III. Р. 72. В русском издании переводчик пользуе тся выражением «по-
ве ствовательное означаемое» (для histoire) и очень близок к выражению повествовательное
означающее (для récit) (см. Жене тт, Фигуры. Т. 2. С . 310).
245
Что расска зываетс я — и как
Повествуемое и повествующее — два самых общих термина, охватываю-
щих оба ряда семиотических характеристик текста. Повествуемое — общее
название персонажа (портрет, стат ус, характер, прошлое), события, време-
ни, отношений, состояния (персонажа, природы, отношений) — всего, что
рассказывается, любого составляющего фабулы. Повествующее — общее на-
звание средств повествования: слова, фразы, указания, сообщения, заявле-
ния, описания, фрагмента — любого составляющего изложения истории11
.
Повествование — то и другое в их единстве, и ничего больше, с точки зрения
семиотики, в нем нет.
Эти понятия и термины дают полезный, универсальный для разных
уровней анализа инструмент — взаимодействие повествующих и по-
вествуемых. Оно включает отношения повествующее-повествующее
и повествуемое-повествуемое.
Сюжет — ансамбль повествующих
Сюжет «Петербурга», способ рассказать историю, исключительно сло-
жен — не верьте автору, что о сюжете он не думал.
В чем секрет создания трудного произведения? Вопрос этот сам пред-
ставляет немалую сложность. «Котик Летаев» — трудное чтение, но сделан
не так, как «Пе тербург». Труден и «Серебряный голубь», но и там конструк-
ция иная. Еще меньше общего между трудностями текстов Белого и, напри-
мер, Фолкнера, разве только то, что незаурядны и те, и другие. Есть ли об-
щий рецепт?
Попробуем начать с другого конца, пойдем от противного невнятному:
что читается легко? Какие вещи написаны так, что трудно не читать, а остано-
виться? Из очевидных примеров — «Три мушкетера». Чем меньше событий,
и чем они обыкновеннее, тем труднее читать. Чем больше необыкновенных,
стремительно развивающихся событий, тем читать легче. Это закон природы:
события, поступки, происшествия, конфликты — увлекают; их отсутствие
тормозит.
«Мастер и Маргарита» — произведение, насыщенное мотивами вечности,
философскими проблемами и дыханием потустороннего. Читается взахлеб,
очень трудно читать перестать. Хотя события происходят в самой, казалось
бы, безжизненной точке пересечения пространства и времени, в сталинской
стране. Начинается роман — тут же начинаются события. И затем уже летят,
11
Ю. И. Левин пользуе тся теми же словами, но, увы, не в том смысле — в пове ствовании
от первого лица Я повес твуе т и в то же время являе тся предме том повес твования: «.....Я рас-
слаивае тся на “повес твующее”..... и “повес твуемое”.....» (Избранные труды. С . 372).
246
Глава 2. Инореальность и иносвязь
веселою гурьбою, кажется, без остановки. Диалоги — динамичны, остроум-
ны и увлекают, пожалуй, не меньше событий. А характеры? А отступления
от темы? А как там выпивают, а? Компанейский читатель был бы, наверно,
не прочь посидеть с ними!
Фраза Мастера легка и элегантна. В тексте ни капли жира — мускулистый,
поджарый текст. Повествование мчится вперед, как кот Бегемот — сильный,
гибкий, насмешливый. Изящная фраза, элегантное построение, стремитель-
ное развитие. Не будет ли справедливо сказать, что «Петербург» Белого стро-
ится на началах прямо противоположных? Не в этом ли секрет его неодоли-
мой трудности?
Фраза Мастера Косноязычия тяжеловесна, затянута, замысловата. Собы-
тия развиваются со стремительностью улитки. Повествование то потопчется
на месте, то наметит причудливую завитушку, то заскачет как коза. Пауза слу-
жит переходом от паузы к паузе. Туман пролетает из тумана в туман. Диалог
деградирует в бессвязный монолог. Выпить идут туда, откуда сразу хочется
бежать. Пьют так, что хочется стать трезвенником. А характеры? А мозговые
игры? А отступления от темы? А где, собственно, тема? Читатель поначалу
не знает, куда его ведут, потом чувствует, что попал в места непроходимые,
а дочитав до конца, понимает: чтобы понять, где он побывал, надо книгу про-
честь еще раз, и, возможно, не один.
Это особого рода литерат ура, для особого читателя. Более ранний,
1759 года, представитель этой литерат уры с поразительной прямотой за-
являет, что он высокого мнения о своем жизнеописании и невысокого —
о читательских вкусах: «’ Tis to rebuke a vicious taste..... of reading straight
forwards, more in quest of adventures, than of the deep erudition and knowledge
which a book of this cast, if read over as it should be, would infallibly impart
with them.....» Джентльмен точно называет причину взаимного недоволь-
ства: книга его создана для того, чтобы ее перечитывать, вникать в ка-
ждое слово и неторопливо обдумывать — а читатель читает «по прямой»,
в поисках прик лючений. Этот автор отчетливо представляет, для кого он
пишет — для умов любопытствующих и вопрошающих: «the inquisitive; to
them I write, and by them I shall be read..... to the very end of the world»12
. Вот
как верит он в них (и в свое творение): ими я буду читаем до самого конца
света!
Попробуем представить основные особенности построения «Петербур-
га». Нам придется книгу кое в чем вновь пересказать, но теперь не исто-
рию вражды сына и отца, не повествуемое, а то, как оно создается, какими
повествующими.
12
Sterne, The Life and Opinions of Tristram Shandy, Gentleman. Р. 37, 42.
247
Что расска зываетс я — и как
Реалист Белый — квазидокументалистика
Если в первом акте на стене висит ружье, в третьем оно должно стрелять.
Эту заповедь Белый подвергает сомнению, местами откровенно подтруни-
вает над святой верой в неизбежность развития каждого зачатка: «если мы,
автор, с педантичною точностью отмечаем пу ть первого встречного, то чи-
татель нам верит: поступок наш оправдается в будущем»13
. В жизни ружье
будет висеть десять лет, сто, вечность — и не стрелять. Всякая деталь долж-
на на что-то работать — не правда жизни, а условность театра. В «Петербур-
ге», как в жизни, детали могут остаться мирно висящими в стороне от гене-
ральной линии. В жизни не все встречные сыграют заметную роль в нашей
жизни — так же и в «Пе тербурге». В жизни не все события с удьбоносны —
и в «Петербурге». В жизни не все логично, не все имеет продолжение, пред-
назначение и ясную причину — и в «Петербурге». Кое в чем «Пе тербург»
точнее отражает правду жизни, чем произведения традиционного реализ-
ма. Впрочем, Якобсон называет это аспектом художественного реализма14
.
Неортодоксальный реализм Белого хорошо ощутим не только в общей
композиции, но и в деталях. Поведение героев фантастично, но многие про-
явления нелогичности, иррациональности заимствованы из жизни. Диалоги
поражают хаотичностью — но безукоризненно последовательные разгово-
ры тоже являются скорее традицией литературы, чем нормой жизни: люди
сплошь и рядом излагают мысли с трудом, не слышат сказанного, перепрыги-
вают с темы на тему.
Это имитация документального в художественном — квазидокументали-
стика в неочевидном виде: рассказывать как бы «все подряд», по принципу
«что видел, то и говорю». Как хроникер не должен, так и Белый не желает де-
лать жизнь более логичной, чем она есть. Конечно, и хроникер отбирает и вы-
страивает материал, и Белый тоже, но так, что отчасти это похоже на работу
даже не хроникера, а камеры наблюдения, которая записывает буквально все
подряд — то есть по большей части ничего захватывающего дух не записыва-
ет. С этого начинаются трудности «Петербурга».
Томление бессобытийностью
Белый, оказывается, вполне отдавал себе отчет в трудности «Петербурга»,
во всяком случае, первой половины. В начале 1913 года он допереработал для
«Сирина» первые три главы, но боялся посылать по этой самой причине, о чем
несколько раз писал Блоку, в частности: «Эти три главы — наименее удачная
13
Пе тербург 2004. С . 36−37.
14
См. Якобсон, Раб оты по поэтике. С . 387−393 (О художес твенном ре ализме).
248
Глава 2. Инореальность и иносвязь
часть романа; кроме того: эти три главы непонятны (своими длиннотами).....
Томление здесь — сознательный прием; и длиннота отчасти намеренная»15
.
Спорить с этим не приходится: эти главы, почти половина книги, исключи-
тельно трудны.
Не все приемы затруднения изобретены Белым. Но он придуманные
до него приемы доводит до крайности совершенства, добавляет свои и созда-
ет невиданную смесь. Затишье перед бурей, «томление» — образ и прием —
придумано не Белым. Но в его исполнении затишье простирается до таких
невыносимых пределов, что старый прием выглядит как новый. Жизнь, где
ничего особенного не происходит — что может быть правдивее? Однообра-
зие — норма. Большинству из нас суждено прожить долгую жизнь и ни разу
не быть ни на арене, ни на войне, ни в тюрьме, ни в эмиграции. Приключе-
ния — редкость. Первая половина «Петербурга» следует этой правде жизни
с обескураживающей добросовестностью.
Повествование замедленное, будто тексту не хватает энергии, уже серьезно
затрудняет чтение. Но почти полная бессобытийность неподготовленного чи-
тателя может довести до капит уляции. Автор испытывает читателя, как Морко-
вин Николая Аполлоновича: «Вы меня, пожалуйста, извините, что я применяю
к вам, мой голубчик, психологический метод, так сказать, пытки — разумеется,
ожиданием.....» Это подходит к первой половине книги. Продолжение же репли-
ки подходит к подготовке перелома в четвертой главе: «я вас щупаю, мой род-
ной, отсюда, отт уда: забегу и туда, и сюда; присяду в засаду. И потом выскочу»16
.
Прелиминарии романа затягиваются достаточно, чтобы стало казаться,
что из них состоит вся книга. Автор ведет себя как официант, которому все
равно, если клиенты потеряют терпение и уйдут. Во всей первой главе (вось-
мая часть текста) почти нет событий в обычном смысле. А те, что есть (ре-
сторанный разговор разночинца с Липпанченко; первая выходка домино),
нарисованы крайне сму тно, смысл их проясняется много спустя. Бессобы-
тийность близка к ста процентам.
Прочитавший первую главу получит некоторое представление о неко-
торых героях и о их мозговых играх. Представления о том, что происходит,
не получит и самый проницательный читатель. Повествующие создают неяс-
ные повествуемые, отношения между которыми еще менее отчетливы, непо-
нятно, как их связать.
Повествующие не выполняют своей традиционной сверхзадачи — не со-
здают единого большого повествуемого, не говорят, о чем произведение.
Ряд упоминаний Анны Петровны может навести на мысль, что это версия
семейной саги («Сага о Форсайтах»? «Семья Тибо»? «Будденброки»? гибрид
15
Андрей Белый и Александр Блок. Переписка. С . 495.
16
Петербург 2004. С . 209.
249
Что расска зываетс я — и как
«Войны и мира» с «Анной Карениной»?), где Анне Петровне отводится важ-
ная роль. Верна ли догадка, к концу главы не проясняется. Одному повествуе-
мому внимание гарантировано: дело происходит в 1905 году. Значит, должны
закипеть революционные страсти, но и они до конца главы закипеть не успе-
вают. Показаны три героя: сенатор, в меньшей степени разночинец, в еще
меньшей сын сенатора. Занятия сенатора понятны — и неинтересны. Занятия
двух других непонятны. Любопытство должен вызвать узелок, требующий
крайне осторожного обращения — возможно, это орудие борьбы с властью.
Да еще эпизод в подъезде. Но этого маловато, чтобы всерьез завладеть чи-
тательским вниманием. Малособытийности главы, написанной, не забудем,
исключительно вязким слогом, уже достаточно, даже если б не было других
приемов затруднения, чтобы убить желание читать дальше. Редкий читатель
доберется до второй главы, большинство сгинет в первой.
Вызревание завязки, как отмечено и автором, затягивается. Во второй
главе, вроде, что-то начинает происходить, хотя что — неясно. Угадывается
сюжетный потенциал в отношениях странного сына сенатора с игривой Со-
фьей Петровной. То же в отношениях сына с бежавшим из якутской ссылки
разночинцем, тем более что идет 1905 год. И все же о чем книга, остается тай-
ной. Изначально заданные особые отношения повествующих с повествуемы-
ми продолжаются: повествующие живу т как бы сами по себе, ограничиваясь
созданием частных повествуемых, без ясной связи между ними — большого
повествуемого не создают.
Неторопливы шевеления и ползновения третьей главы, завершающей то
«томительное» начало, которое автор считал «наименее удачной частью ро-
мана». Праздник, митинг, обед — ничего увлекательного, скорее заставки под
рубрикой «События», чем события, достойные, с точки зрения нормального
читателя, того, чтобы о них рассказывать. Два эпизода привлекают внимание:
новое выступление домино и решительные действия мужа героини. Глава
должна убедить продолжающего читать, что впереди — развитие романтиче-
ских отношений, которые теперь осложнены активизацией мужа. О нелегале
больше не слышно; на первый план выходит перспектива треугольника: сын
сенатора — его люба — ее муж — его бывший друг (он же сын сенатора —
цепь замкну та). Таким образом, к концу третьей главы в густом тумане пове-
ствования все-таки возникают очертания большого повествуемого, правда,
очертания весьма приблизительные и к тому же обманчивые — это важное
большое повествуемое, но не главное.
К первым главам приложимы слова о житейских грозах в лакированном
доме: «событьями не гремели они»17
. На читателя, взращенного на литературе
XIX века, события трех глав особого впечатления не произведут. По большей
17
Пе тербург 2004. С . 14.
250
Глава 2. Инореальность и иносвязь
же части нет ни событий, ни страстей; вместо них — череда разрозненных
описаний неописуемого. Скептик спросит: как можно такое, так долго и с
такими нюансами писать? Автор — зануда из зануд, изнуритель рода челове-
ческого. Но читатель особого склада найдет в описаниях неописуемого свою
прелесть. И начнет постепенно нащупывать невидимые поначалу связи.
В четвертой главе главное повествуемое начинает наконец складывать-
ся — и складывается довольно быстро и в основных чертах сравнительно
ясно. И события разворачиваются с головокружительной быстротой, не так
ли? Так кажется, когда восстанавливаешь их по памяти — но только кажется.
Насыщенность событиями поднимается на новый уровень, нарастает накал
эмоциональный, но большую часть текста и во второй половине составляют
не события; развитие триллера идет скачками, неотчетливо и разбавлено бес-
событийными кусками. Начиная с бала, повествование делается намного жи-
вее, но не становится живчиком; оно остается улиткой, правда, теперь наша
улитка проснулась и пробирается к цели.
В «Серебряном голубе» повествование идет, можно сказать, по прямой,
связь повествующих с повествуемым в целом не нарушена, фраза не строится
на косноязычии — а читать трудно. Почему? Бердяев находил в романе, на-
ряду с «гениальным размахом», «местами смутность формы, ставящую чита-
телю препятствия»18
. Основная причина этой смутности, думается, в медли-
тельности развития событий, в сочетании с расплывчатостью изображения.
Там нет ни откровенной бессобытийности, ни бессвязности, ни откладыва-
ния завязки до середины книги. Медлительность сама по себе успешно за-
трудняет восприятие. В «Петербурге», особенно в первой половине, она пра-
ктикуется в формах крайних.
Ложности
Автор так тщательно маскирует свои подлинные намерения, что в чем-
то это напоминает известные военные хитрости. Чтобы противник не нашел
нужной деревни, ставят указатель налево, где надо поворачивать направо.
На станции Митино делается надпись Петино. Чтобы противник не разбом-
бил аэродром, не только аэродром всеми силами стараются сделать невиди-
мым, но и возводят ложный аэродром, недозамаскированный, с картонными
ангарами и надувными самолетиками. Белый щедро использует ложные ука-
затели, дает ложные наводки, создает ложные цели. И в этом он тоже реалист:
жизнь полна фальшивых намеков, не сбывающихся предчувствий и мнимых
опасностей.
18
Бердяев. Т. 2. С . 425.
251
Что расска зываетс я — и как
Повествующие используются для создания не только неясных, но и лож-
ных повествуемых. Таковые с успехом препятствуют сборке больших пове-
ствуемых, включая главное повествуемое. Среди прочего, даются подсказки,
намекающие не на ту историю, которая рассказывается. В «Петербурге» не-
сколько ложных завязок. Сначала с Анной Петровной, с многочисленными
намеками на значимость ее отсутствия, потом более серьезная с нелегалом,
потом еще более серьезная, и ложная не совсем, в виде отношений Николая
Аполлоновича с Софьей Петровной.
На балу, в главе четвертой, закручивается подлинная завязка. Но пре-
жде возобновляется ложный след Анны Петровны, вернувшейся из дальних
странствий, и предлагается новый ложный след в виде подробного знакомст-
ва с новыми персонажами, Цукатовыми, которым в последующем повество-
вании предназначена роль нулевая. Даже уже показав нам письмо ужасного
содержания (то есть подлинную завязку), автор тут же подбрасывает ложные
объяснения: должно быть, письмо — дурацкая шутка. Может, и эта завязка
ложная? В итоге выясняется, что нет. Но только во второй половине книги
мы убеждаемся в том, что завязка с обещанием убить отца ложной не была.
И только во второй половине, намного ближе к концу, чем к началу, становит-
ся понятно, что присутствие Анны Петровны не составит важного поворота,
что любовная завязка была не совсем настоящей (она не получает полноцен-
ного развития), а революционная так и вовсе ложной.
В обилии расставлены ложные указатели не только на основных доро-
гах «Петербурга», но и на второстепенных. Белый мог бы написать пособие
или читать курс лекций о наилучших способах обмана читателя. Технику на-
стройки читателя на ложную волну рассмотрим на небольшом примере.
После бала агент разговаривает сначала с отцом, потом с сыном — однако
текст создает впечатление, что все происходит в обратном порядке: начало
беседы с сыном, потом беседа с отцом, наконец продолжение беседы с сыном.
Изложение не по порядку столь искусно замаскировано под истинную после-
довательность, словно иной и быть не может. Перед эпизодом говорится, что
на улицу сын вышел раньше отца, дважды подряд точнейшим образом: «за
четверть часа перед тем», «з а четверть часа до сенатора»19
. Поэтому ложный
порядок разговоров кажется самым естественным: сначала поговорить с сы-
ном, который уже на улице, потом с отцом, который выходит через пятнад-
цать минут — а как же иначе?
В той же мысли укрепляют еще кой-какие детали. Господинчик (Морко-
вин) сообщает сыну, что батюшку его знает и «только что имел честь с ним
беседовать». Читающий книгу впервые поймет это как ссылку на беседу агента
с сенатором, незадолго до того имевшую место в доме (а не на улице). Если же
19
Пе тербург 2004. С . 181, 181.
252
Глава 2. Инореальность и иносвязь
читатель не сообразит, что это тот самый господинчик, ему заботливо напом-
нят: сам Николай Аполлонович припоминает, «как будто он только что госпо-
динчика видел», на балу, с папашею20
. Все сходится, последовательность ясная.
А что она ложная, читатель долго еще не поймет. Поначалу создается впечат-
ление, что Морковин, затеяв разговор с сыном, приглашает его в ресторан-
чик, а после каким-то образом вновь оказывается рядом с домом Цукатовых
(может, общение с сыном прервалось?), где теперь уже говорит с отцом. Лишь
очень внимательный читатель в конце концов поймет, что так быть не может,
потому что в общении агента с сыном нет места для перерыва. Выйдя на ули-
цу, агент сперва, сравнительно недолго, говорит с отцом (вот на какую бесе-
ду он ссылается, а не на т у, что была раньше в доме), потом до у тра работает
с сыном (у которого на перечитывание письма уходит, видно, более четверти
часа). Но, чтобы понять это, надо провести небольшое расследование.
Таких ложностей, хотя не только таких, в «Петербурге» много, особенно
в последних пяти главах. Зачем они? Одни служат созданию ложных бессвязно-
стей (скрытых связей), другие, как эта, создают ложные повествуемые — само-
ценные. Смысл их ну хотя бы в том, чтоб не баловать читателя легким чтением,
а поразвлечь загадками, повеселить душу игрой. Автор веселит себя — и читате-
лю подает тайные знаки: присоединяйся! Читатель, который приглашение уви-
дит и примет, испытает наслаждение, какое редкая книга способна доставить.
Чрезмерность чрезвычайная
Белый сопоставляет прозу Гоголя с пушкинской прозой: Гоголь отличается
чрезмерностью (см. «Мастерство Гоголя»). Отличается и Белый; он сам отмечал,
что словесные нагромождения в «Петербурге» нарушают равновесие фразы.
Добавим, что композиционные нагромождения служат нарушению равновесия
повествования. Трудно сказать, где Белый больше чрезмерен — в построении
фразы или произведения. Чрезмерны описания, повторы, пояснения, отст упле-
ния от тем, недосказанности. Чрезмерны умолчания — чрезмерна и говорли-
вость; чрезмерна таинственность — чрезмерны и детали. Наравне с эфемерным
материалом чрезмерность составляет второе всепроникающее присутствие.
Чрезмерность не составляет отдельного приема, она в каждом из прие-
мов. Его невнятица немыслима без чрезмерности. Но последняя работает, на-
пример, еще и на обезличенность. Чрезмерны и тени, и силуэты, и котелки.
Толпа не просто безлика, а срослась в многоединое чудище — «многоножку»
с чрезмерным числом ножек — чрезвычайно непривлекательное21
. Чрезмер-
20
Петербург 2004. С . 186, 185.
21
Возможный прообраз: «весь народ срас тае тся в одно огромное чудовище и шевелится
вс ем своим т уловищем.....» (Гоголь. Т. 1. С . 115 — Сорочинская ярмарка).
253
Что расска зываетс я — и как
ность образа дополняется его чрезмерным употреблением, в смысле нескон-
чаемых и длиннот, и повторов.
В описаниях важного Белый, как известно, тяготеет к скупости. В этой
скупости, наверно, можно усмотреть противоположность чрезмерности,
но мы тут склонны видеть частный ее случай — чрезмерность скупости.
Для посвященных
Белый широко использует отсылки к тому, что находится за текстом.
На этом строится пародийность «Петербурга», не во всем понятная для лю-
дей, не знакомых с вариантами софийного мифа (то есть для подавляющего
большинства наших современников; вероятно, и его многих современников).
Но не только пародийность строится на такой перекличке. Многие из отсы-
лок далеко не каждый читатель сможет расшифровать, и едва ли найдется
такой, что расшифрует все.
Белый — человек уникального образования и редкой эрудиции. Он
намекает то на одно, то на другое, ссылается то на символистские пове-
рья, то на данные науки, то на представления религиозные, философские,
оккультные, то на события литерат урной, политической или культ урной
жизни, то на далекое прошлое, то на видение будущего. Хорошо, когда ссы-
лается на знакомые читателю классические мотивы. Но в той же Библии
есть много такого, что не каждый помнит. А он зачаст ую отсылает к источ-
никам малоизвестным. Чтобы различить все оттенки его повествования,
надо иметь достаточное представление о Ницше и ницшеанцах, Канте
и кантианстве, Штейнере и антропософии, Аполлоне и Дионисе, Ньютоне
и математике, физике и оккультизме, и о многом и очень многом другом.
И надо еще иметь представление о представлениях самого Белого — весьма
своеобразных.
Трудно знать столько, сколько знал Белый. Но еще труднее знать точно то
же, что знал Белый. Это человек причудливого образования и самообразова-
ния — добротного естественного плюс на зависть хорошего гуманитарного.
Не всегда ясно, отсылает ли его текст к явлениям природным или литератур-
ным. Маленький пример дает упоминание температуры минус 273 градуса22
.
Нам кажется, Белый имел в виду физику, где это температура абсолютного
нуля по шкале Цельсия — а авторы примечаний к изданию 2004 года видят
перекличку с невозможным холодом у Достоевского23
. Это представляется
менее очевидным, но нельзя поручиться, что Белый не отсылал и к физике,
и одновременно к Достоевскому.
22
См. Пе тербург 2004. С . 235.
23
См. Пе тербург 2004. С . 671.
254
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Считается, что Белый писал прежде всего для собратьев-символистов, своей
самой благодарной аудитории. Но даже и для них был он труден, как видно хотя
бы из цитированных выше отзывов Иванова. Был лишь один человек, который
знал точно то же, что Белый, и понимал все его намеки до последней тонкости.
Вот для кого Белый, быть может, писал прежде всего — для Бориса Бугаева.
Описания неописуемого
Многочисленные «картины неописуемой странности» представлены
на суд публики, читающей в изумлении «Петербург». И не только много-
численные, но и разнообразные. В их числе картина второго пространства
сенатора:
Аполлон Аполлонович видел всегда два пространства: одно — материальное
(стенки комнат и стенки кареты), другое же — не то, чтоб духовное (мате-
риальное также)... Ну, как бы сказать: над головою сенатора Аблеухова глаза
сенатора Аблеухова видели странные токи..... в пространстве роилось про-
странство, и это последнее, заслоняя все прочее, в свою очередь убегало
в безмерности зыблемых, колыхаемых перспектив, состоящих... ну, будто
из елочной канители, из звездочек, искорок, огонечков24
.
Одну из своих языковых игр Витгенштейн называет детально аналитиче-
ским предложением и поясняет следующим умозрительным примером:
Представь, что вместо «Принеси мне швабру!» ты говоришь: «Принеси мне
палку и щетку, в которую она воткнута!». Не прозвучит ли в ответ на это: «Ты
просишь швабру? Почему же ты так странно выражаешься?» Будет ли точ-
нее понято детально проанализированное предложение? Можно сказать, что
это предложение достигает того же, что и обычное, но более обстоятельным
образом25
.
У нас это известно под именем остранения: не назвать предмет, а описать.
Говорящий привлекает внимание к устройству швабры, на которое слуша-
ющий иначе не обратил бы внимания. Это не значит, что выражение «палка
со щеткой, в которую она воткнута» будет понято лучше, чем слово швабра.
Скорее наоборот. Это та самая, близкая сердцу Шкловского разновидность
остранения, которая затрудняет понимание. Именно это часто делает Белый,
и особенно охотно там, где описывает объекты уже сами по себе в высшей
степени загадочные — неописуемое в его описании может стать совершенно
неузнаваемым.
24
Петербург 2004. С . 137.
25
Витгенштейн, Философские исследования. Ч . I, § 60.
255
Что расска зываетс я — и как
Игры без правил?
Единообразие не составляет очевидного свойства человеческой приро-
ды. Оно вносится в нашу жизнь извне — правилами, без которых не могу т
жить детский сад, школа, работа, дорожное движение, грамматика, бюро-
кратия. Традиционная литерат ура усвоила почтительное отношение к еди-
нообразию. Сюжет должен складываться из таких-то элементов, завязка ле-
пится так-то, знакомство с героем должно начинаться с портрета, портрет
должен включать то и это. Параметры могут меняться, но уж какие ты вы-
брал — будь любезен придерживаться. Белый не любит единообразия и не
придерживается.
«Холодные пальцы» — главка в главе 1, которая почти целиком состоит
из диалога сенатора с лакеем, который припоминает, что да, наведывается
к молодому барину такой молодой человек: усики, пальто, точно так-с. В по-
следней строке главки холодно раздается поступь — о холодных пальцах
в главке нет ничего.
В следующей главе есть главка с заглавием, представленным пушкинской
строкой, и содержанием, отчасти восходящим к известному стихотворению.
Но основное в главке — холод: пространств, времен, России, тела, сердца, ка-
рьеры, могилы. Восемнадцатилетним юношей Аполлон едва не замерз в ле-
дяных родины просторах: «чьи-то холодные пальцы, бессердечно ему про-
сунувшись в грудь, жестко погладили сердце: ледяная рука повела за собой;
за ледяною рукою он шел по ступеням карьеры, пред глазами имея все тот же
роковой, невероятный простор; там, оттуда, манила рука ледяная; и летела
безмерность: Империя Русская»26
. Почему название в одном месте, а соот-
ветствующее ему содержание в другом?
По данным Иванова-Разумника, заметившего несоответствие задолго
до нас (скоро столетие будем отмечать), и в отличие от нас занимавшегося
сравнением изданий и предварительных версий «Петербурга», это стало ре-
зультатом одной из переделок: Белый перебросил в другое место содержание
главки, а заглавие — «вероятно, по авторскому недосмотру» — осталось27
.
Долгополов, тоже заметивший несоответствие, тоже изучавший варианты
«Петербурга», тоже считает, что Белый переместил текст, забыв про загла-
вие — оно «по недосмотру осталось нетронутым, хотя никакой связи с глав-
кой оно теперь уже не имеет»28
.
Авторская рассеянность невероятна. Он несколько раз переделывал ро-
ман — и ни разу не перечитывал? Перечитывал — и не замечал? Но что так
26
Пе тербург 2004. С . 78. Мотив холода и ледяных просторов сопровождае т не только
сенатора.
27
Андрей Белый: pro et contra. С . 605.
28
Пе тербург 2004. С . 574.
256
Глава 2. Инореальность и иносвязь
могло случиться — верится. Тексты Белого настолько разорваны и запу таны,
что сам автор мог не разобрать, где неувязка умышленная, а где недосмотр.
И это не главное. Мы не можем знать наверное, что это недосмотр. Это у обыч-
ного автора неувязка обычно объясняется недосмотром, а у Белого столько не-
увязок и нарушенных связей, что это должно быть приемом, а не проявлением
рассеянности (хотя, конечно, и последнее исключить нельзя). Или, если был та-
кой недосмотр, он мог его заметить и подумать: а что, так даже лучше, ложный
указатель лишним не бывает. В берлинском издании заглавия остаются преж-
ними, расхождение воспроизводится, хотя Белый вносил изменения в обе эти
главки. Это укрепляет сомнения в том, что неувязка объясняется недосмотром.
Главка «Холодные пальцы» совсем не о холоде и не о пальцах. О чем главка
«Бегство»? Бегства в обычном смысле там нет. О чем главка «Аполлон Апол-
лонович вспомнил»? О том, как вспомнил он, что прежде встречал уже разно-
чинца? Или вспомнил что-то еще важное? А вот и нет: вспомнил он мелкий
разговор своих подчиненных, эпизод без развития. Может, заглавия главок
все обманчивы? Далеко не все. Принцип обманчивости не выдерживается.
Не видно понятных правил и в других деталях. Возраст героев: сенатору
68, и об этом говорится несколько раз; Софье Петровне 23, о чем говорится
при первом знакомстве и больше не повторяется; Липпанченко 45, о чем гово-
рится в самом конце; его подруге Зое — «лет сорок»; возраст остальных обо-
значается или широкими категориями («молодой», «старый», «преклонных
лет»), или никак. Сколько лет Анне Петровне, Дудкину, Лихутину и самому
Николаю Аполлоновичу, точно неизвестно. Наверно, это не столь важно.
А вот возраст женщины, которой в книге уделяется в общей сложности
две строки, указан: «и тогда взошла на эти ступени шестидесятипятилетняя
земская деятельница и сказала собранью: Сейте полезное, доброе, вечное.....»
Точно указан и возраст гостьи Цукатовых: «из полумрака выплыла сорока-
пятилетняя дама с упадающим подбородком.....» С дамой этой мы больше
не встретимся, здесь она играет роль персонажа-декорации, появляющейся
один раз на один миг в массовке (правда, эта гостья подозрительно похожа
на хозяйку — но то другая тема) — и вот ее-то возраст нам непременно назо-
вут с беспощадной определенностью.
Горничная Софьи Петровны называется по имени: Маврушка. Камер-
динер в доме Аблеуховых обычно называется по отчеству: Семеныч. Так же
по отчеству в том же доме называется однажды слуга Дмитрич (судя по от-
честву, кандидат в сыны Семеныча, полное имя которого Митрий Семеныч,
но, кажется, оба одинаково стары, и, кажется, забывчивая барыня так назы-
вает самого Семеныча), и также однажды призрачный сторож ночи Нико-
лаич. Другие слуги называются лакеями и имен не имеют, как не имеют лиц,
и непонятно, кто из них чем занимается, и непонятно, сколько их — кучка
257
Что расска зываетс я — и как
манекенов. То же относится к сотрудникам Учреждения, революционерам
и посетителям Софьи Петровны.
Это один из вспомогательных способов размазать изображение. Прием
противоположный применяется ближе к концу: лакей вдруг обретает имя
и личные приметы («сонный Гришка-мальчишка»29) и что-то вроде мане-
ры речи. Это действует как нагромождение деталей, которое добавляет
расплывчатости.
Существенные персонажи имеют имя, отчество и фамилию; обычно имену-
ются по имени-отчеству. Персонажи-декорации (бездействующие лица) в ряде
случаев имеют фамилию в сочетании с воинским званием, в других случаях толь-
ко звание слуги. Маловажный, в обоих смыслах, персонаж фигурирует как Степ-
ка. Но и эти правила не во всем выдерживаются. Важный персонаж и важную
особу Липпанченко по имени-отчеству не называет никто, и когда выясняется,
ближе к концу книги, что есть у него и имя, и отчество, это выглядит неожиданно.
С другой стороны, маловажный дворник, как ни странно, носит и фамилию, хотя
с него вполне хватило бы называться просто Матвеем. Наконец, в крайнем вари-
анте нарушения всех правил одна из одушевленных декораций где-то именуется
только по имени-отчеству, а где-то только по фамилии (за одним лишь исключе-
нием), как будто это два разных лица — и читатель, дочитав книгу до конца, так
и не узнает, что речь идет, возможно, об одном и том же лице.
Употребление имен личных являет одну неожиданность двойственную:
автор, как и следует от него ожидать, нарушает литературную традицию —
но так, вопреки ожиданиям, нарушает, что это нарушает его собственный
принцип. Познакомив читателя с героем, писатель обычно перестает назы-
вать героя незнакомцем, прохожим и прочими предварительными тит улами.
В «Петербурге» наш незнакомец с черными усиками остается незнакомцем
довольно долго и после знакомства. Уже в ресторане его именуют Алексан-
дром Ивановичем, а к Николаю Аполлоновичу он приходит все еще незна-
комцем — и не потому, что хозяин не знает его, нет, хозяин знает и прекрасно
помнит и имя его, и подпольную кличку. Другое дело читатель — для него не-
знакомец еще не успел стать Александром Иванычем Дудкиным, ему проще,
если Дудкина называть незнакомцем или разночинцем, особенно если еще
при этом уточнять: «с черными усиками».
Это отход от принципа писать темно. В именах «Петербурга» запу таться
трудно. Гостя все реже называют незнакомцем и все чаще Александром Ивано-
вичем, к имени нас приучают постепенно — как ту т запу таешься? Постепенно,
хоть и не до такой степени, приучают читателя и к Павлу Яковлевичу Мор-
ковину. Героев называют по имени по нескольку раз в одном предложении —
при всем желании не запу таешься. Николая Аполлоновича время от времени
29
Пе тербург 2004. С . 398.
258
Глава 2. Инореальность и иносвязь
называют Аблеуховым, но ни разу не возникает сомнения в том, что речь о нем,
а не о старшем Аблеухове. Исключения не составляет и фраза, где обоих назы-
вают одинаково: «Аблеухов, как сын Аблеухова, всюду, конечно, был принят»30
.
Правда, в «Петербурге» жизнь читателя облегчает и то, что героев не так много.
Правда, это не мешает автору создать — в виде исключения — пу таницу и с
именами (см. случай неизвестного Неуловимого и неуловимого Неизвестного).
Дом Аблеуховых описывается с самого начала и до самого конца нечетко
(желтый дом загадочного устройства). Жилье Лихутиных, наоборот, пона-
чалу дается с точным указанием числа комнат квартиры (шесть), указанием
основных предметов в каждой из них (как то: ванная в ванной комнате), ха-
рактеристикой способа отопления (паровое) и устойчивой характеристикой
подъезда (всегда темно). Дом же, в котором находится их квартира, никак
не описан. Дом же, в котором снимает комнату разночинец, наоборот, описан:
«И вот незнакомец — на дворике, четырехугольнике, залитом сплошь асфаль-
том и отовсюду притисну том пятью этажами многооконной громадины»31
.
Понятно описана и каморка его. Дом Цукатовых, наоборот, описывается
непонятно. Зато соседнее с домом Лихутиных здание, назначение которого
в том, чтобы все проходили мимо него, наоборот, нарисовано в деталях, с не-
однократным указанием числа этажей и числа колонн.
Это едва не единственное соседство отчетливого описания с неотчетли-
вым, которому можно найти простое объяснение: мимо соседнего здания,
с колоннами и прочим орнаментом, ходят и его рассматривают посетители
Лихутиных — в отличие, видимо, от малоинтересного здания, где живут сами
Лихутины, на которое прохожие не заглядываются (следовательно, незачем
его и описывать).
Портреты отца и сына не отличаются ни цельностью, ни отчетливостью —
портреты некоторых менее важных героев, таких как Дудкин, Липпанченко,
Сергей Сергеевич, более отчетливы. Едва не самый отчетливый, полный и яр-
кий в романе портрет — стареющего танцора Коко, персонажа периферий-
ного. Софья Петровна выведена очень живо — Анна Петровна не более чем
расплывчатый конт ур, а Варвара Евграфовна не имеет ни лица, ни формы, ни
роста, ни цвета; правда, она с характером — невзрачная ку тафья с характером.
В «Петербурге» постоянно непостоянство. Но изменна и сама изменчивость.
Не следовать никаким правилам — такого правила тоже нет. Некоторые прави-
ла на удивление просты и формальны. Например, названия главок образуют-
ся из слов, которые есть в тексте главки («Холодные пальцы» — исключение).
Общее правило — необычность. О литературных вкусах и убеждениях Белого
можно безошибочно судить по его текстам: писать можно как угодно, но нельзя
30
Петербург 2004. С . 63.
31
Петербург 2004. С . 23.
259
Что расска зываетс я — и как
стереотипами и штампами; не пиши, как принято, не делай того, чего от тебя
ждут.
Читатель рассчитывает, что рано или поздно ему расскажут (как обеща-
ли), как же все-таки сын дал партии обещание убить отца — но не дождет-
ся. Вообще ничего конкретного о партии ему так и не скажу т, не расскажут
и не покажут. Зато удовлетворят по таким поводам, по которым любопытство
не разбирает, назовут детали, которыми заинтересоваться может разве что
следователь. Читатель ждет, что после непрерывного курения в пепельнице
будет что-нибудь вроде груды окурков — Белый не позволяет себе подобной
расплывчатости: «двенадцать смятых окурков» оставил Александр Иванович
в доме Аблеуховых, ни одним больше, ни одним меньше. Состояние, наступа-
ющее вследствие серьезной выпивки, привычно выражается формулой «по-
сле всего выпитого» — Белый и здесь поразит нас неслыханной точностью:
«от семи выпитых рюмок» кружится голова Николая Аполлоновича; немного
позже материал закрепляется повторением: герой испытывает тошноту «от
семи выпитых рюмок»32
. Да есть ли люди, способные вести счет выпитому
после трех? Рассказчик подсчитал то, что, кажется, никто никогда не счита-
ет — и докладывает читателю с добросовестностью бухгалтера.
Велика слабость единообразия в «Петербурге».
Самоценность узоров
В оценках новшеств эпохи модернизма, как и в оценках роли Белого в мо-
дернизации русской литературы, исследователи проявляют единодушие. Лена
Силард так выражает основную идею: «симфонии Андрея Белого отвечали
и более широкому стремлению — характерному для большинства европейских
литерат ур начала нашего века — трансформировать романную прозу за счет
функционального преобладания повествующего слова над цепью событий.....»
33
О новом для того времени соотношении двух начал так или иначе гово-
рят и другие исследователи, часто как о возросшем значении «формы» по от-
ношении к «содержанию». Не споря с идеей по существу, мы считаем тер-
минологически удобным и аналитически полезным выразить ее в понятиях
повествующее-повествуемое.
Инолитература Белого предстает как игра повествующих, которая обретает
некоторую автономию от работы по созданию повествуемых. Конечно, и у него
повествующие не совсем освобождаются от этой роли, но они обретают и еще
одну роль, не служебную. Узоры, которые он сплетает, имеют самостоятельную
32
Пе тербург 2004. С . 93, 212, 234.
33
Szilard L. Орнаментальнос ть/орнамента лизм. Russian Literature, XIX. 1986. Р. 65.
260
Глава 2. Инореальность и иносвязь
эстетическую ценность. Сказать, что одна из функций преобладает, на наш
взгляд, очень сложно; для этого понадобилось бы создать методику соответст-
вующих измерений и соизмерений — что представляется возможным, но пока
не сделано. В симфониях или книгах о Котике преобладание эстетической функ-
ции над служебной кажется очевидным, но в «Серебряном голубе» или «Петер-
бурге» дело сложнее. В любом случае роль взаимодействия повествующих в ли-
терат уре модернизма возрастает настолько, что перестает быть вторичной.
В традиционной литературе игра повествующих, конечно, тоже имеет ме-
сто, в лучших произведениях она изумительна. И все же это роль подчинен-
ная — не чисто служебная, но все же служащая прежде всего задаче выстраи-
вания увлекательной череды событий, а не создания самоценных узоров.
Эволюция литературы тоже, как известно, не идет по прямой. За полтора
века до Белого известный практик непрямого повествования очень ясно созна-
вал, чем он занимается: «Digressions..... are the life, the soul of reading! Take them out
of this book, for instance, you might as well take the book along with them.....»
34
Мысль
его, без сомнения, шире, чем роль отст уплений, он заявляет будущую идеологию
модернизма: главное не бег событий, не повествуемое, а игра повествующих.
ИнОреальнОсть «петербурга»
Выходы в «другой мир» бывают в искусстве
не часто.
Виктор Шкловский35
некий большой человек встал на землю, про-
бил головой отверстие в небесном куполе
и высунулся до плеч по т у сторону неба.....
Андрей Платонов36
Материал: «тень от дыма»
Изначальная и всепроникающая особенность текстов Белого, во многом
задающая другие особенности — первенство нематериального, нетелесного,
летучее и туманное инобытие его романов. Эта особенность очень ощутима,
но определить ее нелегко. Возможно, поэтому Степун указывает на то, что
отсутствует: «В на редкость богатом и всеохватывающем творчестве Белого
34
Sterne, The Life and Opinions of Tristram Shandy, Gentleman. Р. 46.
35
Шкловский, Те тива. С . 86.
36
Платонов, Государ ственный житель. С . 453 (Джан).
261
Инореальность «Петербурга»
есть все, кроме одного: в творчестве Белого нету тверди, причем ни небес-
ной, ни земной»37
. Бердяев так передает ощущение инакости «Петербурга»:
«Созерцание мира астрального, этого промежуточного мира между духом
и материей, стирает границы, декристаллизует и человека и окружающий его
мир. А . Белый — художник астрального плана, в который незаметно перехо-
дит наш мир, теряя свои твердость и очерченность»38
.
Вяч. Вс. Иванов регулярно пользуется термином фантастический реа-
лизм. В статье о «Москве» Белого: «В плоскости литературоведческой мож-
но говорить о соотношении сюрреализма и фантастического реализма
у Белого.....»
39
Он поясняет, что понятие было введено Достоевским в смысле
изображения фантастического «с такими правдоподобными подробностями,
которые заставляют читателя поверить и в реальность фантастической фабу-
лы». Но у Белого «на первый план выдвигалась не столько реальность иллю-
зии, сколько иллюзорность реальности». «Петербург» он относит к традиции
«фантастического реализма Гоголя и Достоевского»40
.
Подходящим кажется образ, который в другом смысле использует Баль-
монт в стихотворении «Тень от дыма»: «Другие — дым, я — тень от дыма,
Я всем завидую, кто — дым» (1905 год). Тем же образом, «тень от дыма», по-
зже пользуется Шкловский, имея в виду опять-таки не то, что имеем мы41
.
Белого интересует не столько событийно-физическая действительность,
сколько ее отражения в зеркалах мозговых игр — отражения отражений, сны
во сне, бреды воспоминаний о воспоминаниях, тени теней, неверные отбле-
ски ненастоящего.
В предисловии к публикации отрывков в 1912 году Белый говорит о «Пе-
тербурге»: «Автор становится на точку зрения иллюзионизма и рисует в ро-
мане своем мир и жизнь с преувеличенной отвлеченностью». Дело не только
в том, что он витиевато выражается («туманная витиеватость черновика» —
его собственная характеристика первого издания «Петербурга»42). Первична
37
Воспоминания об Андрее Белом. С . 169.
38
Бердяев. Т. 2. С . 444.
39
Москва и «Москва» Андрея Белого. С . 27.
40
Иванов, Избранные т руды..... Т. II. С . 645, 645 (см. также с. 250 в связи с Ахматовой),
т. III, c. 550. В числе причас тных к фантастическому ре ализму он называе т в разных статьях
Гоголя, Дос тоевского, Белого, Платонова, Булгакова, Кафку, Хармса, Маркес а, Элиаде.
41
Гамбургский с че т. С . 215: «Пильняк — тень от дыма, если Белый — дым». Муни в очер-
ке Ходасевича «Муни» хоче т взять слова Ба льмонта «эпиграфом к с еб е» (Некрополь. С . 77).
В «Пе тербурге» фантас тиче ские репортажи о домино именуются «дымами почтенной газе ты»
(с. 59). В «Записках чудака» фальшивая тень Я поглощае т Я: «Голос мой — челове че ский го-
лос — с тал голосом тени; безгласно я рот раскрывал под ногами у т ени, укравшей мой го-
лос. ....» (Котик..... С . 310). Стихотворение Белого «Ты — тень теней»: «Ты — тень теней... Тебя
не назову » (Белый А. Стихотворения и поэмы. М. — Л . : Советский писатель, 1966. С . 449).
42
Пе тербург 2004. С . 498, 500.
262
Глава 2. Инореальность и иносвязь
витиеватость его сознания. Витиевато само его восприятие мира, жизни, себя.
Оно подобно странному дыму, а тексты его — тени дымов. Это не прием, это
то, из чего приемы вырастают. То, как Белый воспринимает мир.
Чем дальше, тем больше Белый выбирает именно такой материал. «Пе-
тербург» представляется произведением — по меркам Белого — не самым
трудным для чтения. По меркам общелитературным, эта вещь сложна и труд-
на сверх меры. Материал, из которого изготовлено это блюдо, отличается
крайней неподатливостью, у блюда особый, ни с чем не сравнимый вкус, оно
вязнет на зубах, застревает в горле, вызывает несварение и может довести
до обморока. Для большинства блюдо мало сказать невкусно — несъедобно.
Мандельштам тоже предлагает вообразить трапезу:
А представьте какое угодно общество, самое просвещенное и современное,
что пожелает возобновить обычай застольного чтения и пригласит чтеца,
и, желая всем угодить, чтец прихватит «Петербург» Андрея Белого, и вот он
приступил, и произошло что-то невообразимое — у одного кусок стал попе-
рек горла, другой рыбу ест ножом, третий обжегся горчицей43
.
Мережковский в 1910 году, когда самые сложные вещи Белого еще не были
написаны, замечал: «Арцыбашева, Л. Андреева, Куприна глотают, как устриц;
Андрея Белого даже глотать не пробуют, а сразу выплевывают»44
.
«Петербург» — особый мир. Он отталкивается от реальности Петербур-
га 1905 года, но реальности не во всем подчиняется и не во всем с ней сов-
падает. Такое отношение проявляется во всех аспектах устройства двух ми-
ров, от карты до явлений интеллигибельных. Уже в прологе на это указывает
скромное уведомление об очевидном, казалось бы, свойстве главной улицы
города:
Невский Проспект прямолинеен (говоря между нами).....
Потому что Невский Проспект — прямолинейный проспект45
.
В 1905 году Невский составлялся двумя отрезками, которые сходились —
под углом. Проспект не является и никогда не был прямолинейным; это
одна из его достопримечательностей. Но это не повод для полемики с авто-
ром. Невский Проспект «Петербурга» похож на Невский проспект начала
XX века, но это не мешает ему кое в чем и отличаться, например, он пря-
молинеен — как автор сказал, так тому и быть. Он приписывает идеальную
прямолинейность и взаимную перпендикулярность всем проспектам — и не
43
Мандельштам, Слово и к ульт ура. С . 198. Это не низкая оценка произведения, а высокая
оценка его сложности; Мандельштам о «Пе тербурге»: «А над Белым смеяться не хоче тся и грех:
он написа л “Пе тербург”» (Слово и к ульт ура. С . 255) (рецензия на «Записки чудака»).
44
Андрей Белый: pro et contra. С. 260.
45
Петербург 2004. С . 9.
263
Инореальность «Петербурга»
столько потому, что плохо знает город, сколько потому, что ему нужен город,
нарезанный на правильные квадраты; зачем ему именно такой город, точно
отмечает Вяч. Вс. Иванов: «геометрическая четкость петербургских дворцов
и проспектов призвана обосновать их ирреальность»46
. Автор имеет полное
право в своем произведении создать свой город и проложить в нем свои про-
спекты. Даже если его город называется так же, как столица империи, даже
если в своих основных чертах он на свой прообраз похож. Если бы он сказал,
что по городу бегает трамвай и потом не отрекся от трамвая, то в его «Петер-
бурге», в его 1905 году, был бы и трамвай.
Е. В . Падучева в книге с примечательным заглавием обращает внимание
на важное свойство любого текста: «Языковой текст всегда строится как име-
ющий некоторый внешний мир (действительность), с которым он соотносит-
ся — даже такой текст, который явно не рассчитан на оценку его с точки зре-
ния истинности/ложности, например сюжетно-художественный текст.....»
47
Джонатан Каллер отмечает неизбежную привязанность восприятия ху-
дожественного текста (даже аналитиком) к «модели реального мира» — и од-
новременно принципиальную возможность отхода текста от этой модели:
the categories for the description of narrative discourse are in fact based on what we
may for convenience call a model of the real world. According to this model, events
necessarily take place both in a particular order and a definable number of times.
. .. .. However true this model may be, there is nothing to prevent narratives from
violating it and producing texts which involve impossible combinations48
.
Это как будто написано с мыслью о «Петербурге», где не гарантируется
ни определенного порядка событий, ни определенного числа раз, и с мыслью
о восприятии романа читателем, которому придется поломать голову над
всякого рода «невозможными комбинациями».
Инореальность: суть, приемы, аспекты
Инореализм Белого — это игра на совпадении-несовпадении законов
его мира с законами нашего. Инореальность — фикциональный мир, в ос-
новных чертах похожий на известную людям реальность и в то же время
искаженный явлениями, которые в нашем мире невозможны или кажутся
неправдоподобными.
46
Иванов, Избранные труды..... Т. II . С. 645. Близко у Пяста: см. Андрей Белый: pro et
contra. С . 399.
47
Падучева Е. В. Высказывание и его соотнесеннос ть с дейс твительнос тью : Референци-
а льные аспекты с емантики ме стоимений. Изд. 4-е, с тер еот. М . : Едиториал УРСС, 2004. С . 3.
48
Culler J. Foreword // Genette G. Narrative discourse. Ithaca N.- Y. : C or nell UP, 1995. Р. 12.
264
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Белый создает инореальность двумя способами: расхождением свойств
его объекта с известными нам свойствами, вроде дома, стоящего на двух ули-
цах, и, во-вторых, наделением объекта свойствами, которые в нашем мире
несовместимы между собой: низок и высок, стар и млад. Второй способ — со-
здание нескольких версий повествуемого — используется Белым с исключи-
тельным постоянством; мы не знаем другого автора, у которого едва не любое
повествуемое предстает в вариациях, часто взаимоисключающих. Вариатив-
ность повествуемых — важнейшее измерение поэтики Белого и важнейший
способ создания инореальности его мира.
Отклонения фикционального мира от общеизвестного могут быть
и кажущимися. Цветан Тодоров отмечает возможность альтернативных
объяснений:
В хорошо знакомом нам мире..... происходит событие, не объяснимое зако-
нами самого этого мира. Очевидец события должен выбрать одно из двух
возможных решений: или это обман чувств, иллюзия..... и тогда законы
мира остаются неизменными, или же событие действительно имело место.....
но тогда эта реальность подчиняется неведомым нам законам49
.
В «Петербурге» множество невиданных событий и предметов, и это дале-
ко не всегда объясняется «обманом чувств» — значит, реальность «Петербур-
га» в чем-то «подчиняется неведомым нам законам». Это суть инореальности.
Кое-что объясняется, однако, и «обманом чувств»: нечто кажется нару-
шением законов нашего мира, но не является — это кажущиеся аномалии,
ложная инореальность. Белый склонен все подвергать сомнению; логично,
что нарушения восприятия тоже не освобождаются от подозрения в ложно-
сти — о чем яснее ясного свидетельствует термин «псевдогаллюцинация».
Возможность иллюзорной иллюзии Витгенштейн поясняет на примере такой
мозговой игры: «Я говорю: “Там стоит стул”. А что если я подхожу к нему, со-
бираясь его взять, а он вдруг исчезает из виду? “Значит, это был не стул, а не-
кая иллюзия”. Но через две секунды мы снова видим его и можем потрогать
рукой и т. д . “Тогда все-таки это был стул, а обманчивым было его исчезнове-
ние”. Но допустим, спустя какое-то время он исчезает снова или же кажется
исчезнувшим. Что тут скажешь?»50 В мире Белого тоже нелегко понять, где
истинная иллюзия и где иллюзия иллюзии.
Инореальность, таким образом, делится, как все в «Петербурге», на лож-
ную и подлинную. Ложная создается «обманом чувств». Читатель не сам
обманывается, его автор обманывает — создает не иной мир, а мираж
49
Тодор ов Ц. Введение в фантас тическ ую литерат уру / Перевод с франц. Б . Наумова. М. :
Дом интеллект уальной книги, 1997. С . 17−18.
50
Витгенштейн, Философские исследования. Ч . I, §80.
265
Инореальность «Петербурга»
иного мира, картину мнимых аномалий. Ложная инореальность распростра-
нена в «Петербурге» не меньше подлинной и создается средствами самыми
изощренными.
И еще инореальность делится на открытую и скрытую, включая глубо-
ко скрытую, раскрытие которой требует специального расследования. Под-
линная инореальность может быть открытой или скрытой — так же, как
и ложная.
Инореальность любого рода, как любое иноязычие, создается текстом
во взаимодействии с матрицей читательского восприятия — с представлени-
ями о законах нашего мира, которые включают неизменные законы природы
и меняющиеся законы общества и человеческого поведения.
Ольга Буренина полагает, что абсурд «творит параллельную реальность».
Это не о Белом, но она верно улавливает кое-где и у Белого созвучие абсурду.
Утверждать, что в «Петербурге» последовательно выстраивается параллель-
ная реальность, было бы натяжкой, но поэтика романа подразумевает нали-
чие иной реальности, вторгающейся порой в наш мир. Это близко к тому, что
Буренина называет метафизическим абсурдом: «Что касается абсурда в мета-
физическом смысле, то он, ломая автоматизм восприятия привычных вещей
и явлений фактической действительности, деканонизирует законы бытия»51
.
Это о Белом можно сказать — он деканонизирует воспринимаемые как дан-
ность законы нашей реальности. Вольно жонглируя элементами нашего
мира, он смешивает их в новых комбинациях, с инореальными связями меж-
ду ними — по иным законам, но внутри нашей же реальности и пользуясь
ее же материалом. Сам Белый пишет о фантастическом, у Гоголя и вообще:
«фантастика — только вывернутое подоплекой наружу обстание»52
.
Открытая инореальность: чудной народец
Ходасевич называл повествования Белого фантастическими — подходя-
щее слово, но фантастика Белого отличается от обычной. Ни в доброй старой
книжной фантастике, ни даже в голливудской не принято изображать су-
ществ, природа которых не соотносится с известной землянам человеческой
природой. В каких бы физически иных мирах герои ни действовали, как бы
странно они ни выглядели, они, как правило, думают, чувствуют, поступают
понятным нам образом — они внутренне подобны нам. К героям Белого это
относится не в полной мере.
51
Буренина О. Д . Символис тский аб сурд и его традиции в рус ской литерат ур е и к ульт уре
первой половины ХХ века. СПб. : Але тейя, 2005. С . 77, 78.
52
Мас терс тво Гоголя. С . 43.
266
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Немного инопланетяне
В романе много разного рода сообщений о том, что населен «Петербург»
созданиями необычными: обращающимися в людей тенями, обращающи-
мися в тени людьми, галлюцинациями, ходячими памятниками, домовыми,
праздными мыслями, носами, усами, котелками, многоножками, мурашками,
ну и, вопреки утверждению автора в мемуарах53
, просто людьми.
Присмотримся к отцу и сыну. Их нам представляют в качестве людей,
и вроде они люди — но не во всем. Аполлон Аполлонович поначалу предстает
в обличье, вполне ожиданном для человека высокого положения и преклон-
ных лет, иссыхающего от ответственной работы, напряжения ума и нервов,
да и от равнодушия к радостям застолья: худосочная фигурка, бледное лицо,
каменные глаза, «окруженные черно-зеленым провалом». Упоминается кари-
катура, где уши его изображены «совершенно зелеными» и «увеличенными
до громадности»54
.
Позже разница между карикат урой и оригиналом стирается: «бледное,
будто из папье-маше, лицо с поджатыми твердо губами, две маленьких бач-
ки и конт уры зеленоватых ушей: так точно он был изображен на заглавном
листе какого-то уличного журнальчика». В другом эпизоде сенатор со сво-
ими ушами сидит в отблесках каминного пламени — и «с точно таким вот
лицом на фоне горящей России изобразили его на обложке журнальчика»55
.
Вновь «точно таким»! Значит, это портрет, а не карикатура? Значит, «совер-
шенно зеленые и увеличенные до громадности» — уши его собственные,
срисованные с нат уры? Но у людей, даже придуманных, таких не бывает,
не правда ли?
Да, признается рассказчик, правда: «мы явили наружность носителя
бриллиантовых знаков в утрированных, слишком резких чертах, но без вся-
кого юмора.....»
56
«Без всякого юмора» он рисует человека в облике не совсем
человеческом: череп с зелеными ушами. В вариациях: нетопырь, смертёныш,
лунатик с признаками инопланетянина. Даже самое простое — внешний вид
героя — сложно. Поначалу, казалось бы, проще некуда: тощий лысый стар-
чеус с оттопыренными ушами. Но портрет усложняется и дополняется. Уши,
оказывается, еще и зеленые. На рисунке не трудно человеку раскрасить уши,
не трудно пририсовать крылья или, если угодно, рога, копыта и хвост. Трудно
вообразить не рисунок, а живого человека с зелеными ушами. Как с рогами
или хвостом. Вот он присаживается испить кофею — а уши зеленые? К этому
еще и лицо, которое напоминает «серую, чуть подернутую зеленью замшу».
53
Между дву х революций. С . 91: «все с траницы его переполнены роем теней, не людей.....»
54
Петербург 2004. С . 13, 13.
55
Петербург 2004. С . 168, 121.
56
Петербург 2004. С . 225.
267
Инореальность «Петербурга»
Не удивительно, что сенатор «не волновался нисколько при созерцании со-
вершенно зеленых своих ушей» на обложке журнальчика57
. Добавьте к этому
его ручки, ножки, манерки, прямые углы, которые образуются частями его
тела — как такого представить?
Изображение героя называется «утрированным». Напрашивается слово
карикатура. Но уши у героя зеленые — не на карикат уре, а в отведенной ему
его творцом жизни. Карикатура есть недоброжелательно искаженное изобра-
жение — а здесь человек является «точно таким», как его карикатура. Воз-
никает подозрение, что первична карикатура, а человек вторичен: не кари-
катура — рисунок человека, а человек — карикатура во плоти. В нашем мире
карикатурное и фотографическое не могут совпадать — но в инореальности
«Петербурга» совпадают. В нашем мире человек не может произойти от ри-
сунка — в «Петербурге» этого исключить нельзя.
Изображение противоречиво едва не в каждой черте. Сенатор энерги-
чен — но подает признаки скорее смерти, чем жизни: «череп в цилиндре да
огромное бледно-зеленое ухо»; «сухая фигурочка, без волос, без усов, без бро-
вей..... контуры зеленоватых ушей»; «лицевое пятно, напоминавшее труп»;
«мумия фараона»; «смерть в сюртуке»58
. И труп, и мумия, и смерть. И остов:
«робеющий молодой человек подал руку усталому остову»; «смертный остов
в застегнутом сюртуке, обладающий черепом, от которого вправо и влево за-
гнулось по голому уху»59
.
Много говорится о миниатюрности героя — но местами и о корпулент-
ности. Нам представляют «худосочную, совершенно невзрачную фигурку»,
у него талия «шестнадцатилетней девчонки», и «не рука, а ручоночка», и «ми-
ниатюрнейшие ручки» и «тощие ножки», у него нет мускулов, он состоит «из
костей, сухожилий и жил», и тело его так мизерно, что называется тельцем
(«двухаршинное тельце родителя», «бессильное тельце — каплюшка»), назы-
вается куренком и цыпленком, даже очертанием (то есть совсем без телес)60
.
Рассказчик уверяет, что явил «наружность носителя бриллиантовых знаков
так, как она предстала бы всякому постороннему наблюдателю», и вновь на-
зывает его остовом, но на сей раз не мельчайшим: «посторонний взор здесь
увидел бы..... остов старой гориллы, затянутой в сюртук...» Горилла — круп-
ный зверь: как может герой быть и мелким, и крупным? В другом эпизоде он
идет по дому, и слышится «поступь тяжелого шага»61
. Не должно быть тя-
желой поступи у невесомого. Не должно, но вот — есть. Видимо, цыпленок
оборачивается гориллой. Как выглядят цыплята-гориллы?
57
Пе тербург 2004. С . 186, 13.
58
Пе терубрг 2004. С . 26, 159, 190, 190, 224.
59
Пе тербург 2004. С . 94, 223.
60
Пе тербург 2004. С . 13, 177, 30, 178, 178, 178, 223, 415, 138, 169 и 181, 190.
61
Пе тербург 2004. С . 225, 225, 53.
268
Глава 2. Инореальность и иносвязь
И в то же время у Аполлона Аполлоновича явные признаки человека.
Пусть он движется, как робот, и мыслит, как машина — внутри шевелится
человеческое. Он рассеян — машинам это не свойственно. Ему мир кажется
«тем — да не тем». Он сердится, огорчается, боится, храбрится, обижается,
прощает — совсем как живой.
Повествуемое — облик сенатора — дается с помощью многих описаний.
Ни одно не назовешь особо темным, но все вместе они не дают ясного по-
вествуемого. Отношения между планами изображения отмечены не только
сотрудничеством, но и разногласиями, например, между невесомым — и го-
риллоподобным тяжеловесом. Сигналы первого рода сильнее, более много-
численны и последовательны, поэтому преобладает впечатление все-таки ху-
досочной фигурки. Но альтернативные им сигналы тоже оставляют свой след
в восприятии читателя, в итоге картина не однозначна и не отчетлива — и в
этом отношении, и в других.
Получается, одно и то же повествуемое — не всегда одно и то же? Именно
так. Лица «Петербурга» отчетливо не нарисованы; представляется, что выра-
жение «лицевое пятно» употребляется в романе не случайно. И почти во всем
у Белого видна вариативность повествующих — изображений, рассказов, со-
общений. Фрагменты изображения не во всем подходят друг к другу, не со-
ставляют цельного, вну тренне непротиворечивого повествуемого. Люди, зда-
ния, события, разговоры как будто недописаны, а главное — повествующие
накладываются друг на друга и не согласуются. Как если бы на одном листе
было сразу несколько изображений, каждое из которых расплывчато и непол-
но. Или если бы несколько человек одновременно выкрикивали невнятности,
каждый свои.
Нелегко представить и внешность младшего. Богоподобен — и уродище?
Напоминающее лягушку? При совершении таинства бракосочетания Софью
Петровну «мучительно поразил стройный шафер, красавец, цвет его незем-
ных, темно-синих, огромных глаз, белость мраморного лица и божествен-
ность волос белольняных.....» Отсутствует слово статный, но читатель может,
дорисовывая образ божественного красавца, присочинить атрибут, автором,
вероятно, упущенный. Но атрибут упущен не по забывчивости: «Николай
Аполлонович не отличался росточком», а точнее, «отличался он невзрачным
росточком». Зато уши, как «уши всех Аблеуховых — невероятных размеров,
и притом оттопыренные»62
. Какого цвета, не сказано, но, если у него отцов-
ские уши, должны быть зелеными — кстати сказать, это и цвет лягушки,
по случайному ли совпадению или иному.
62
Петербург 2004. С . 65, 254, 44, 181.
269
Инореальность «Петербурга»
По-разному видят барчука верный старый слуга и мать родная. Семеныч
ей докладывает, что сынок за время ее отсутствия «просто красавчиком ста-
ли», но она поверить затрудняется: «Ну, что вы? Он всегда был в отца...»
63
Дамы видят в нем «Аполлона Бельведерского». Как может Аполлон быть
ушастым недоростком, лупоглазым лягушонком? У него «ужимочки, бесцель-
ные потирания иногда потных рук, наконец, неприятное лягушачье выражение
улыбки.....» В красавце, конечно, может открыться неприятное, будь то пошлость,
спесь, ужимочки или «выражение улыбки», но ведь внешние данные от этого,
наверно, не меняются? Красота может предстать неживой; Дудкин однажды ви-
дит в студенте «парикмахерскую куклу: бледного, воскового красавца»64; но и
это не уродство, а лишь неодухотворенная (и потому непривлекательная) кра-
сота. Так же трудно представить, чтобы уродство переходило в божественную
красоту: ведь те же уши всегда при нем — как же его принимают за Аполлона?
Портрет сына тоже создается относительно ясными повествующими — еще
хуже согласующимися. Это еще одно повествуемое в вариациях. Но его вариа-
ции несколько иные. Автор раздваивает облик сына: «Но не было единого Абле-
ухова: был номер первый, богоподобный, и номер второй, лягушонок»65
. То, что
здесь сказано, наглядно на протяжении всей книги показано: герой раздваива-
ется, во всем. В отличие от портрета отца оба ряда сигналов примерно равны
по интенсивности, и эффект раздвоения более нагляден. Сын нарисован так,
чтобы в нем невозможно было признать либо одно, либо другое. В красавце чер-
ты урода, в уроде проблески красоты: он и то, и другое — ни то, ни другое в пол-
ной мере. Это особый случай отсу тствия четкости — «двоец», как его называет
Белый, совмещение противоположностей, но не органичное их единство.
Особенно занимательно сын с отцом смотрятся вместе. Вспомним, как
однажды утром встретились они: «Аполлон Аполлонович протянул Николаю
Аполлоновичу свои пухлые губы; к этим пухлым губам Николай Аполлоно-
вич прижал две губы; губы друг друга коснулись.....»
66
Церемония как будто
регистрируется в дневнике инопланетянина, которому неведом смысл зем-
ных телодвижений, как будто работают только губы, тянутся от неподвижно-
го тела отца до неподвижного тела сына, навстречу им выдвигаются две губы
сына, губы встречаются с губами... Инопланетна и фигура сына: «у него сви-
сали с плечей две совершенно ненужных руки по обе стороны туловища.....»
67
63
Пе тербург 2004. С . 149, 149.
64
Пе тербург 2004. С . 47, 65, 93.
65
Пе тербург 2004. С . 66.
66
Пе тербург 2004. С . 117. Процедура прощания: «Механиче ски [в каком смысле? в об о-
их?] протянул Аполлон Аполлонович сынку свои пухлые губы: и рука тряхнула... два пальца»
(с. 122).
67
Пе тербург 2004. С . 117.
270
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Нужно ли объяснять землянам, что руки крепятся к плечам, да еще по разные
стороны туловища? Впрочем, говорится о двух руках не по разные, а «по обе
стороны туловища», а это значит с каждой стороны, слева и справа — по две
руки? Сын и сам в своей человеческой природе не уверен, чувствует что-то
такое в себе иное, то — да не то:
Николай Аполлонович спал, читал, ел; даже он вожделел: к Софье Петровне;
словом: все текло в рамках.
Но, и — но!..
Он и ел, не как все, и любил, не как все; не как все, испытывал вожделение.....
Что-то было такое, что тянулось за ним, что бросало особенный свет на от-
правление всех его функций.....
68
Поразителен графически нарисованный Белым Николай Аполлонович —
причудливая дугообразная фигурка, у которой то ли четыре оконечности (по
две руки и ноги), то ли шесть (по паре рук, ног и крыльев). Но главное — го-
ловка гуманоида69
. Белый видел своего героя инопланетянином.
Записи, проливающие дополнительный свет на устройство отца: «нижние
оконечности именитого мужа были миниатюрны до крайности..... Аполлон
Аполлонович..... стал в беге размахивать ручкою»70
. Как отмечалось уже, зем-
ной бегущий размахивает руками, а этот одной ручкой. Сохранились рисун-
ки Белого, на которых и старший Аблеухов изображен гуманоидом71
. Стран-
на, однако, несхожесть текстуальных описаний двух близкородственных тел.
Так, из текста следует, что у отца, кажется, одна рука, от силы две, а у сына
четыре. Остается предположить, что женомать была с третьей планеты.
Едва не в любом персонаже находится что-то неземное: «у Сергея Серге-
ича была слишком нежная кожа, и на шее во время бритья эта нежная кожа
покрылась прыщами»72
. Физиология подпоручика заметно отличается от че-
ловеческой: у людей от бритья кожа может сразу покрыться лишь раздраже-
нием или порезами, но прыщам нужно время, чтобы взойти.
О многоликости и безликости
Бердяев был одним из первых, кто отметил инакость мира «Петербур-
га» — как он выражается, «мира астрального, этого промежуточного мира
между духом и материей». Он же предложил известное сравнение Белого
68
Пе те бург 2004. С . 331.
69
См. Между дву х революций, перед с. 225.
70
Пе тербург 2004. С . 187. Он прижимае т руку к сердцу — неясно, вторая ли это рука или
та же самая.
71
См. Воспоминания об Андрее Белом. С . 399: два из тр ех силуэтов гуманоидны.
72
Петербург 2004. С . 194.
271
Инореальность «Петербурга»
с Пикассо: «А. Белого можно назвать кубистом в литературе». И его крат-
кое обоснование: «В живописи кубизм ищет геометрического скелета вещей,
он срывает обманные покровы плоти..... В кубистической живописи Пикассо
гибнет красота воплощенного мира, все разлагается..... И у Белого срываются
цельные покровы мировой плоти, и для него нет уже цельных органических
образов»73
.
Наша «инореальность» выражает, на нашем земном языке, то же по сути,
что его «астральный мир», «между духом и материей», выражает на его кос-
мическом языке. Но при сходстве в существе есть расхождения в частностях.
Пикассо, говорит Бердяев, отходит от рисования привычно украшенных
плотью вещей и изображает непривычно освобожденные от плоти скелеты,
отчего «гибнет красота воплощенного мира» — Белый принципиально то
же делает в своем романе. Бердяев говорит, что Белый рисует распыленные
очертания: «Сами образы людей у него декристаллизуются и распыляются,
теряются твердые грани, отделяющие одного человека от другого.....» Для ил-
люстрации Бердяев пишет об Аблеуховых: «Трудно определить, где кончается
отец и где начинается сын. Эти враги..... смешиваются в каком-то некристал-
лизованном, неоформленном целом»74
.
Итак, согласно Бердяеву, Белый разрушает границы между предметами
и создает декристаллизованные образы, включая трудноразличимые пор-
треты. Это по-своему обоснованно, ведь речь идет об изображении скеле-
тообразном: череп от черепа отличить сложнее, чем отличить лицо от лица.
Но изучение портретов в деталях (см. выше) этого не подтверждает.
Схожее, как представляется, видение лиц «Петербурга» у нашего совре-
менника Владимира Паперного, хотя не идентичное и выраженное в другой
терминологии: «Каждый отдельный персонаж задан как лишенный внутрен-
ней идентичности набор масок..... Все содержание “Петербурга” в некотором
существенном отношении представляет игру масками.....»
75
Особенно крас-
норечивым Паперный называет изображение младшего Аблеухова.
Сравним это с тем, что пишет другой наш современник, Игорь Сухих:
«Н. Бердяев..... увидел в творчестве Белого “кубизм в художественной про-
зе”.....»; герои «предельно обобщаются, доводятся до четкости типа, одноз-
начности формулы.....» Может показаться, он передает мысль Бердяева,
но оказывается, что Сухих видит кубизм «Петербурга» (возможно, и кубизм
в живописи) не так, как Бердяев: «центральные персонажи усложняются на-
ложением нескольких формул-определений друг на друга. В результате возни-
кает эффект..... кубистского полотна, где на одном холсте человек изображен
73
Бердяев. Т. 2. С . 444, 442, 442.
74
Бердяев. Т. 2. С . 442, 440, 441.
75
Андрей Белый : Публикации. Исследования. С . 166.
272
Глава 2. Инореальность и иносвязь
в разных несовпадающих проекциях и ракурсах»76
. И далее он показывает
разноракурсность изображения Белым героев, начиная, естественно, с отца
и сына Аблеуховых.
Бердяев подчеркивает неотличимость отца от сына. Сухих подчеркива-
ет другое — несовпадающие ракурсы изображений одного и того же героя.
Бердяев говорит, что отец и сын смешаны в некое аморфное целое. Паперный
идет еще дальше: герои лишены «внутренней идентичности», у них не лица,
а маски — получается, безлики в буквальном смысле. Сухих говорит: труд-
но разглядеть, как выглядит отец, и трудно разглядеть, как выглядит сын —
но не говорит, что отца трудно отличить от сына. И не говорит, что под мас-
ками нет лиц.
Расхождение не относится к числу самых принципиальных, но и к числу
не заслуживающих внимания тоже не относится. Не относится и к тем, о ко-
торых лучше всего сказать «каждый по-своему прав» — бывает, что один прав,
другой ошибается. Детальное сопоставление описаний героев «Петербурга»
наглядно показывает, что Сухих ближе к оригиналу. Между отцом и сыном
Аблеуховыми есть сходство (на которое указывает и автор), но достаточно
различий, чтобы одного не путать с другим. В этом видение Бердяева неточ-
но. То, что он говорит, логично само по себе: нечеткость изображений меша-
ет уловить разницу между ними. И логично постольку, поскольку вытекает
из общего взгляда Бердяева на искусство и из его понимания кризиса в сов-
ременном ему искусстве (от возрождения к вырождению). Но это не совсем
то, что есть в «Петербурге».
Замеченная Бердяевым нечеткость не вызывает сомнений. Но он — быть
может, в увлечении своим видением искусства — сам нечеток в ее воспри-
ятии. «Кубизм» Белого не в смешении лиц. Туманность портретов не пере-
ходит тех границ, за которыми лицо редуцируется буквально до «лицевого
пятна», не отличимого от других пятен. Нечеткость не доходит до потери
узнаваемости.
Мнение Паперного тоже логично, поскольку вытекает из общей теории
(его и других) о тенденции символистов к деперсонализации. Логично и то,
что он цитирует Бердяева. В идее масок у символистов, включая Белого, есть
своя правда, но тезис об отсутствии лиц представляется необъяснимым пре-
увеличением. Как можно сказать, что у сына сенатора Аблеухова нет лица?
Это почти то же, что сказать, что лица нет у сына профессора Бугаева. Есть —
и не одно.
В живописи лицевые пятна малевал другой художник эпохи модерниз-
ма; у его «Крестьянина» совсем нет лица (хотя, возможно, есть маска), а у
«Девушек в поле» нет и масок, их безликость совершенна, как у матрешек,
76
Сухих И. Н . Русский канон : Книги XX века. М . : Время, 2013. С . 63, 63, 63.
273
Инореальность «Петербурга»
хотя различия и между ними есть. Портретам отца и сына, как и другим
портретам важных персонажей «Петербурга», до такого совершенства до-
вольно далеко. Правда, их не всегда удается разглядеть даже рассказчику :
«лица силуэта мы не могли разобрать (силу эты лиц не имеют)»77; но это
эпизодическая незадача, в целом же портрет Липпанченко — один из двух
самых отчетливых в романе. Тем не менее есть и действующие лица совсем
без лиц. Таковы манекены — светские посетители салона Софьи — их мож-
но назвать масками без лиц, а основное различие между ними в головных
уборах. Из представителей медной молодежи одна имеет личное лицевое
пятно, остальные сливаются в пятно коллективное. Котелки же по безли-
кости превосходят крестьянок Малевича: не показывают лиц и неотли-
чимы один от другого, вообще не имеют примет, не считая котелковости.
Правда, среди них есть исключения, выделяющиеся из массы (см. линию
обещания).
Многоликость не означает безликости. Маски не означают отсутствия
лица.
Немного лунатики
По своим, как бы их назвать, ментально-психическим проявлениям мно-
гие персонажи тоже люди — не совсем. Часто производят впечатление лю-
дей не в себе, в чем-то, если воспользоваться более поздним кинообразом,
зомбиподобных, наяву и одновременно во сне. Вот внешне я наяву, а внутри
не бодрствую: иду, говорю, ем — а мозг мой при этом погружен в сон. И в
этом мозгосне я могу увидеть, услышать и сделать вещи такие, что потом сама
не поверю. Примерно в таком состоянии по большей части застаем мы дей-
ствующих в «Петербурге» лиц — как во сне действующими, отгороженными
от мира невидимой пленкой, сквозь которую они лишь частично восприни-
мают действительность.
Пребывать во сне наяву — естественно: «Совершенно естественно тро-
нулся и Николай Аполлонович в сплошном темном сне.....» В другом эпизоде
герою говорят в самое ухо, но звук, видимо, сначала улетает куда-то вдаль
и лишь потом попадает в ухо: «донеслось откуда-то издали до Александра
Ивановича.....»
78
Недоумение скептика могут вызвать соображения молодого барина насчет
того, как лучше подорвать старого: все-то он думает бомбу подложить роди-
телю под подушку (а то под матрас; а то думает, не под ковром ли она). Поло-
жим, Аполлон Аполлонович не принцесса, но ведь и бомба — не горошина
77
Пе тербург 2004. С . 37.
78
Пе тербург 2004. С . 182, 248.
274
Глава 2. Инореальность и иносвязь
(узелочек «не очень большой», но все же и «не то чтобы маленький»79). Под
подушкой бомбу старик ведь может почувствовать, даже при всей своей рас-
сеянности. Не удобнее ли было бы разместить ее, например, под кроватью?
В свете житейского опыта нашего мира это, конечно, было бы разумно, но в
«Петербурге» иные условия.
Старший лунатик тоже воспринимает окружающую среду приблизи-
тельно:
Аполлон Аполлонович переменил положение тела: быстро он встал и хотел
пробежать в соседнюю комнат у для розыска домино, но оттуда, из комнаты,
быстро-быстро к нему подлетел бритенький гимназистик, затянутый в сюр-
тучную пару; и ему рассеянно Аполлон Аполлонович чуть не подал руки;
бритенький гимназистик при ближайшем осмотре оказался сенатором Абле-
уховым: с разбегу Аполлон Аполлонович чуть не кинулся в зеркало.....»
80
Чудные разговоры
Гипотеза лунозависимости героев подсказывает объяснение загадочно-
сти диалогов «Петербурга». Обычный монодиалог (диалог с собой) относи-
тельно понятен. Впервые такой появляется, когда сенатор разбирает почту:
— «Мм... Просьба...»
— «Просьба и просьба...»
Сын его обнаруживает ту же привычку — «бормотать сам с собою»:
— «А-а.. . Где же очки?..»
— «Черт возьми...»
— «Потерял?»
— «Скажите, пожалуйста».
— «А?..»
В последний день своего романного времени сын не может найти клю-
чик от стола (откуда он рассчитывает извлечь бомбу), вновь бормоча те же
невнятности:
— «А?»
— «Черт возьми...»
— «Потерял?»
— «Оставил!?»
— «Скажите, пожалуйста».
79
См. Пе тербург 2004. С . 233, 328, 402, 22.
80
Петербург 2004. С . 180.
275
Инореальность «Петербурга»
Вскоре после первого эпизода он выходит к человеку от костюмера:
— «Это — вы?..»
— «Костюмер?»
— «От костюмера?»
— «Костюмер прислал мне костюм?»81
Нетрудно догадаться, что здесь не обмен репликами, а реплики одного и того
же. Он задает четыре вопроса (хотя достаточно одного), ответов не ждет —
и продолжает бормотать. Перед ним человек, но особого значения это не имеет,
он бормочет примерно так же, как бормотал до того, когда был наедине с собой.
Вот, видимо, в чем дело. Персонажи, даже когда есть собеседник, порой
переключаются в режим разговора с собой. А поговорив с собой, возвраща-
ются к беседе с собеседником. Так возникает диалог с собой внутри диалога
с другим — усложнение по сравнению с обычным монодиалогом. Например,
Аблеухов задает вопрос, следует монолог Дудкина, который Аблеухов пыта-
ется вернуть к диалогу:
— «стало быть: во всем этом вкралась ошибка?»
— «Это вы о записке-то?» — вскинул глазами Александр Иванович.....
—
«Ну, разумеется: мало сказать, что ошибка... Не ошибка, а гнусное
шарлатанство.....»
— «Так помогите мне...»
—
«Недопустимое издевательство», — перебил его Дудкин — «вмешалось
из сплетен и мороков» .
— «Умоляю же вас, посоветуйте мне...»
— «И во все вмешалась измена.....»
— «Я не знаю.....»
— «И все это морок».
Теперь Александр Иванович Дудкин протянул в порыве участия руку.....
— «Соберите же все хладнокровие...»
— «Господи! ..... я не знаю, что теперь делать...»
— «Сидите и ждите...»
82
Дудкин отвечает вопросом на вопрос — ждешь слов собеседника, но вчи-
тавшись, понимаешь, что и дальше говорит Дудкин. Он не ждет ответа и те-
перь отвечает по существу вопроса; потом развивает свою мысль, затем
не слышит собеседника и развивает мысль дальше. Потом выходит из транса
и возвращается к собеседнику. Бывает и в нашем мире, но в «Петербурге»
намного резче и чаще.
81
Пе тербург 2004. С . 16, 44, 393, 46.
82
Пе тербург 2004. С . 254.
276
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Бывает и наоборот: герои могут отключиться от собеседника не для со-
вершения своего частного размышления вслух, а для минуты молчания, в те-
чение которой они на все отвечают молчанием. Сергей Сергеич вводит Ни-
колая Аполлоновича в темный подъезд своего дома, а там вырисовывается
Вергефден — оба замолкают, и молчат до конца эпизода. Теперь уже Вергеф-
ден произносит монолог, официально оформленный как диалог:
— «Как? Сергей Сергеевич?»
— «Обрились?..»
— «Как!.. В штатском...»
83
Но не откликается Сергей Сергеевич. Вергефден обращается к Николаю
Аполлоновичу — не откликается и тот. Обращается к ним обоим — не откли-
каются оба. Разговаривает с Маврушкой, вновь с мужчинами, прощается, ухо-
дит — оба хранят молчание. Оба хорошо, казалось бы, воспитанных господи-
на так же не говорят ему до свидания, как при встрече с ним не здороваются.
После Зимней канавки Софья летит домой и мужу все рассказывает. Муж
содрогается от бесцельных мерзостей домино. «Гневно, ярко, отчетливо»
встают они: «шу товской вид атласного домино в неосвещенном подъезде»,
«шутовские гримасы красного домино в неосвещенном подъезде». И к люби-
мой жене чувствует нечто вроде гадливости, «точно и она разделила арлекин-
ский позор красной маски, — прокривлявшейся — там, у входных дверей».
А было это все в подъезде, но не у Зимней канавки. Не сходится и день про-
исшествия: несколько раз упоминается «только что бывшее» или «только что
происшедшее»84
. А ведь «только что» домино совершило выходку у Зимней
канавки — но Лихутин представляет себе первую, в подъезде, случившуюся
не только что, а в давно ушедшем вчера.
Нам остается гадать, кто из супругов больше дезориентирован. Перед
нами бестолковый муж? Или бестолковая жена? Или скрытная жена? Расска-
зала мужу «все как есть», но лишь о подъезде? Или муж так поражен мер-
зостями подъезда, что о Канавке уже ничего не слышит, кроме слов «только
что», которые в его возмущенном воображении соединяются с подъездом (а
маска, черная, принимает цвет костюма, красный). Или так рассказала («не-
связно»), что все перепуталось?
Нельзя сказать, что между происшествиями и реакцией подпоручика нет
связи или она непонятна. Суть дела он уловил правильно, связь не разруше-
на и не спрятана, а немного перекошена. Это тоже противоречит не прав-
де жизни, а лишь литературной традиции. В жизни искажение информации
83
Петербург 2004. С . 358.
84
Пе тербург 2004. С . 131, 132, 133, 135, 136.
277
Инореальность «Петербурга»
является правилом, а не исключением: передающий сообщение не передает
его во всей стопроцентной полноте и точности; и это неточное сообщение
принимающий делает еще более неточным, потому что чего-то не расслышит,
чего-то не поймет, что-то перепутает.
Липпанченко Дудкину с упреком напоминает, что известное письмо шло
через самого Дудкина. Претензия, разумеется, вздорная: письмо шло через
Дудкина лишь в том смысле, что Дудкин должен был письмо снести и вру-
чить — не зная ни содержания его, ни цели. Липпанченко, разумеется, это
известно, но сейчас ему важно Дудкина вывести из равновесия. Дудкин воз-
ражает: «Но я его передал, уверяю вас, не Аблеухову, а Варваре Евграфовне...»
Дудкин теряется — вместо того чтобы сказать, что выполнял роль лишь ку-
рьера, хватается за никчемные отговорки (ведь Варваре он письмо передавал
для последующей передачи тому же адресату). Руководящая особа попрекает
его тем, что он выполнил приказ. Дудкин должен бы сказать: я ваше же ука-
зание исполнял. А он: я не виноват, я ваше послание отдал в посторонние
руки. Босс хладнокровно пропускает мимо ушей заявление о грубом нару-
шении дисциплины и продолжает атаку: нечего, говорит, «хитрить: письмо
нашло адресата»85
. Вы, дескать, допустили, что письмо мое получил тот, кому
я его направлял. Это образец словесного фехтования на основе вывернутой
наизнанку логики. Один другого попрекает тем, что заслуживает поощре-
ния — другой защищается тем, что он сделал нечто недопустимое — первый
отметает возражения: нет, вы все-таки выполняли мое поручение, и теперь
по вашей вине поставленная задача выполнена. Лунатическая комбинация
разыгрывается как по нотам.
Разговоры между героями, как и все прочее, показывают, что инореаль-
ность «Петербурга» не совсем не та, что знакомая нам реальность — и не сов-
сем та. Уход Дудкина в диалог с собой в разгар диалога с Аблеуховым бли-
же всего к тому, что случается и в нашем мире — и все же он странно иной.
В двух других разговорах лунатической странности куда больше — и все же
и в них есть что-то общее со странностями нашего мира. Не во всем похо-
же—иневовсемнепохоже.
Чудные дела домино
В романе немало эпизодов, к которым подходит театрально классическое
«Не верю!» Скептический читатель не раз поймает себя на ощущении, что
«так не бывает». Но это лишь в нашем мире так не бывает. Приключения крас-
ного домино — масштабная часть повествования, которая подается автором
85
Пе тербург 2004. С . 279, 279.
278
Глава 2. Инореальность и иносвязь
нарочито гротескно, как вызов здравым представлениям об адекватном по-
ведении. Линия домино представляет собой самое громкое и самое внятное
заявление Белого о том, что пакт правдоподобия, который подразумевается
между автором и читателем («модель реального мира»), он выполнять отка-
зывается. Линия домино яснее ясного свидетельствует, что герои «Петербур-
га» нам подобны не во всем.
Неправдоподобно, с точки зрения здравомыслящего педанта, что герой
долго обдумывает месть героине и не может придумать ничего лучше клоу-
нады. И думает о своих шутовских замыслах: «ее ожидала роковая страшная
месть». И проказы домино — невинные в сущности — вызывают трепеты
столь глубокие в душах столь многих. И делом домино занимаются не толь-
ко легкомысленные газеты, но и охранное отделение, и вождь партии. Агент
в штатском даже зачем-то выслеживает красное домино (еще не зная, что это
Николай Аполлонович)86
.
Воздействие шута на умы и сердца на балу превосходит все ожидания.
Приближение домино вызывает сердечный приступ у крепкого государст-
венного мужа. Когда же домино обнажает свое подлинное лицо, начинается
невообразимое: «Это бегство красного домино с приподнятой на лоб маской,
под которой вперед выдавалось лицо Николая Аполлоновича, произвело на-
стоящий скандал; бросились с места веселые пары, с одной барышней случи-
лась истерика, а две маски с испугу вдруг открыли свои изумленные лица.....»
Почти как у Чуковского в сцене паники при виде Тараканища: волки от испуга
скушали друг друга. От паники на балу, собственно, уже недалеко до смелой
выдумки газетного сотрудника: «Население слободы И. единодушно бежало
пред явлением домино.....»
87
Непоправимый надлом вносит зловещее домино в жизнь сенатора. Лома-
ется карьера: он больше не кандидат на высокий пост (видно, домино занима-
ются и в кабинетах высочайших). И внутренне сенатор ломается: он небрит,
не чесан, не надушен, не одет, часами сидит в оцепенении, не является в Учре-
ждение, не отвечает на звонки, гонит прочь его представителя — служебное
самоубийство. Он конченый человек: карьере конец, силам конец, улетучился
его гений. И все по единственной причине — сын его появлялся на людях
в маскарадном костюме.
Накал страстей необъясним в свете малодраматических поступков доми-
но. Как если бы человек забыл галстук нацепить, а переполох такой, будто он
без штанов. Необъяснимость эта проскальзывает местами в виде недоумения
самих героев. Будучи проинформирован, что гадкое домино — его сын, се-
натор потрясен и возмущен, но сам не понимает, в чем же ужас заключается:
86
См. Петербург 2004. С . 123, 128.
87
Петербург 2004. С . 167, 58.
279
Инореальность «Петербурга»
его сын «доплясался до... Но Аполлон Аполлонович так и не мог привести
к отчетливой ясности мысль, до чего именно доплясался Николай Аполлоно-
вич.....» Приближающийся к самоубийству муж героини тоже не может объ-
яснить себе, в чем мерзость домино: «Кроме факта переодевания Николая
Аполлоновича Аблеухова, прицепиться здесь было решительно не к чему»88
.
Прицепиться, заметим, подпоручик при желании мог: сын сенатора давал
слово оставить его жену в покое, и слова не сдержал — чем не повод для дуэ-
ли? Но у них, подданных Луны, дуэль может быть не в почете.
Поступки домино и реакции на них — не от мира сего.
Чудные превращения костюма
Костюм домино тоже подвергается загадочным превращениям, которые
в нашем мире были бы необъяснимы. Рассказчик вдруг, совсем как в застоль-
ном разговоре, который он в тот момент передает, спохватывается: «Мы
забыли сказать: домино с себя Николай Аполлонович снял в ресторанной
передней»89
. Странно: был герой все время в костюме домино, и на балу, и по-
сле (когда Морковин заводит с ним разговор у забора), а за столиком оказы-
вается без костюма. И спохватывается рассказчик в момент для него щекот-
ливый: после фразы Морковина, что домино он для знакомства придумал,
и перед фразой, что было бы дико принять Николая Аполлоновича за доми-
но — ни то, ни другое нельзя сказать сидящему перед вами домино. Костюм
устраняется для устранения несуразности, это понятно, но автор-землянин
скорее всего устранил бы не костюм, а фразы о костюме — и неувязок бы
не было, ни здесь, ни в дальнейшем. Но наш автор, похоже, считает, что с неу-
вязками будет лучше, чем без — ведь они нарушают привычные правила игры
и привычные свойства реальности.
Прикинем, как мог герой снять костюм, чтобы агент этого не видел. Лип-
кий Павел Яковлевич ни на шаг не отходит, и уж он-то, профессионал, заме-
тил бы съем домино у себя под носом (заметил же он домино под шинелью
незадолго до того). Но профессионал говорит: «Согласитесь: дикая мысль,
что вы — домино...»
90
Человеку, снимавшему у тебя на глазах домино, это ска-
зать невозможно.
Может, Николай Аполлонович незаметно для всех забежал в туалет и там
разоблачился? Такой маневр не вписывается в эпизод его появления в пе-
редней: вошел — и т ут же «леденящим обжогом в ладонь упал номерок»91
.
88
Пе тербург 2004. С . 181, 193.
89
Пе тербург 2004. С . 207.
90
Пе тербург 2004. С . 207. См. с . 185 о домино под шинелью.
91
Пе тербург 2004. С . 204.
280
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Он сразу снимает пальто, следовательно, неизбежно должен предстать перед
агентом в виде домино.
По обстоятельствам, никакого костюма в передней он снимать, незаметно
от Морковина, не мог — а все-таки снял. Или костюм, быть может, на нем
растворился, как туман, пока шли они к острову. Таков уж, видно, климат
«Петербурга».
И на том чудеса не заканчиваются. Из ресторана сын сенатора направ-
ляется домой, войдя, сбрасывает шинель, и — «так-таки в своем домино
и предстал Николай Аполлонович перед оком родителя»92
. При самой бога-
той фантазии трудно представить, чтобы в нашем мире домино было на нем
до ресторана — исчезло с приходом в ресторан — и вновь на нем было после.
Возникает еще вопрос: а зачем герою, измотанному нервотрепкой, недосы-
пом и выпивкой, эта забота — вновь надевать домино? Ведь ему уже не нужен
маскарад, ему теперь приходится думать не о домино, а о том, как он будет
выполнять обещание убить отца.
Но и на том чудеса не заканчиваются. Вскоре отец приглашает сына
для объяснения и при этом категорически требует снять «эти балаган-
ные тряпки». И для объяснения сын вскоре является: «Дверь отворилась:
на пороге ее стоял Николай Аполлонович, в мундирчике, даже при шпаге
(так он был на балу, только снял домино).....»
93
Как «при шпаге» — он все
это время носил шпагу? Поверх домино? Не возникает ли образ отпето-
го кретэна? Нам подробно расписывали и костюм его на балу, и как он
волочился по паркету, и был в центре внимания — если бы он был при
шпаге, она была бы названа как штрих картины. Последний вариант —
шпага под домино. Из слов «только снял домино» вроде следует, что дело
было именно так — но представить это невозможно, уж слишком неловко
получается.
Читателю надо все это принять как данность — такова инореальность
«Петербурга». Персонажи сплошь и рядом делают что-то, чего от людей
не ждешь. Одни совершают немотивированные поступки, другие непредска-
зуемым образом реагируют, словно и те, и другие поражены микробом луна-
тизма. У скептика из нашего мира достаточно оснований воскликнуть: так
не бывает!.. Какой же вы, право, ответит ему, нимало не смутясь, рассказчик,
у вас не бывает, а у нас, уж вы мне поверьте, точно так и было, ничего не по-
делаешь, я свидетель94
.
92
Петербург 2004. С . 218.
93
Петербург 2004. С . 225, 230.
94
Его предшес твенник так прямо и заявляе т: «Може т быть, некоторые читатели назову т
вс ё это невероятным; автор тоже в угоду им готов бы назвать всё это невероятным; но как
на беду всё именно произошло так, как рас сказывае тся.....» (Гоголь. Т. 6. С . 224 — Мертвые
души).
281
Инореальность «Петербурга»
Эпизоды ложной инореальности: чудно, но не совсем необъяснимо
Необъяснимым образом нелегала Дудкина узнают на улице:
— «Неуловимый!..»
— «Смотрите — Неуловимый!»
— «Какая смелость!..»
И когда, уличенный, повернулся он своим островным лицом, то увидел
в упор на себя устремленные глазки двух бедно одетых курсисточек...
95
Можно подумать, курсисточки заметили на улице знаменитость, которую
все знают в лицо, вроде Шаляпина — но глазки их устремлены на человека,
которого могут знать только товарищи по партии и полиция, ну еще домовой
дворник. И они не просто знают беглого ссыльного в лицо, они знают и его
подпольную кличку. Скептик должен воскликну ть: какая натяжка!
У Иванова-Разумника именно такое впечатление, он относит эпизод к чи-
слу lapsus’ов первого издания, заслуженно исключенных из второго: «хорошо,
что вычеркнута другая несуразность — диалог “двух бедно одетых курсисто-
чек”, которые якобы могли узнать на Невском того же самого “Неуловимого”,
Дудкина, точно фотографии его продавались во всех книжных магазинах!»96
Картина, однако, не так нелепа, как поначалу кажется. Скоро выясняется,
что Неуловимый не есть фигура нулевой публичности, если верить тому, что
он говорит Николаю: «моя слава растет, общество повторяет мою партийную
кличку.....» Позже это подтверждает рассказчик: «партийная его кличка гре-
мела в России и за границей.....» Проскальзывает и намек на возможную связь
двух миров — мира курсисточек с подпольем: вместе с алкоголем являлось
ему позорное чувство «к чулку ножки одной простодушной курсисточки».
Далее выясняется, что Дудкин и Варвара Евграфовна знакомы, и она знает его
адрес97
. Что если эта курсисточка и прохожие курсисточки посещают одни
курсы? Что если Дудкин ей о себе рассказывал, а она не удержалась и расска-
зала подружкам? И то, и другое, конечно, верх неосторожности, но, между
нами, девочками, с людьми это бывает.
Удаление из текста эпизода узнавания Неуловимого курсисточками —
из тех исправлений, что делают берлинское издание менее оригинальным.
Раздался «оглушающий, нечеловеческий рев» (автомобиля), и «Алек-
сандр Иванович рассмотрел, как желтые, монгольские рожи прореза-
ли площадь; от неожиданности он упал.....»
98
Как уже отмечалось, упасть
95
Пе тербург 2004. С . 28−29.
96
Андрей Белый: pro et contra. С . 607.
97
Пе тербург 2004. С . 84, 276, 88, 260, 323.
98
Пе тербург 2004. С . 100.
282
Глава 2. Инореальность и иносвязь
от неожиданности — это неожиданно. А что если упал он не только от не-
ожиданности, но и от выпитого? Такое в нашем мире случается. Александр
Иванович вполне мог в тот вечер нести в себе серьезную алкогольную нагруз-
ку. По выходе из аблеуховского дома, где он весь день усердно дул коньяк, он
какое-то время занимался неизвестно чем — чем именно? Мы знаем, что в его
привычки входит забежать в ресторанчик, выпить рюмочку, другую, третью,
потом добавить. Так что мог в результате упасть от чего угодно — хоть от не-
ожиданности, хоть от ветра, хоть от шальной мысли.
С другой стороны, Дудкин похож на пьющего, умеющего пить. Из таких,
у кого и в сильном опьянении не заплетаются ни ноги, ни язык. Такой не дол-
жен валиться с ног на манер примитивного пьяницы. Но кто его знает, вдруг
свалился?
Так по законам какого мира он упал, нашего или иного?
Выходка домино на Зимней канавке приводит к его падению; пользуясь
моментом, героиня вступает с ним в телесный контакт: «Быстрая женская
ножка гневно так шута награждала пинками». Несколько страниц спустя:
«она пожалела, что когда он там упал перед ней в шутовском жалком виде, она
не стала его топтать и бить ножками.....»
99
Если она его награждала пинками,
не совсем логично потом жалеть, что не била ножками (разве что упустила
потоптать). Впрочем, рассказчик по другим поводам рассуждает, что логика
и дама — вещи друг другу чуждые; не раз он разводит руками в недоумении:
а от дамы что спрашивать?
При таком взгляде на даму противоречие является не совсем необъясни-
мым. Возможно, она в таком состоянии была, что не заметила, как угощала
шута пинками. В ней сильно желание попинать его — а что дело это уже сде-
лано, в ее мозге не зарегистрировалось. Это может показаться малоправдо-
подобным — но все-таки никто не может сказать, что это невозможно, в от-
личие от альтернативной версии (она помнит, что пинала — и жалеет, что
не пинала). Не исключено, что так автор хочет показать, сколь серьезны сбои
в работе ее восприятия в тот вечер.
Вернемся теперь к злосчастному костюму, к исходной точке необъясни-
мых его исчезновений и появлений. Деликатный вопрос: если герой снял
костюм в ресторанчике, в чем он остался? В исподнем? На глазах у всех? Не-
складно как-то.
На вопрос, как ни странно, есть ответ. За пару дней до бала домино для пер-
вой выходки одевается следующим образом: «вытащил свое домино и надел его
поверх сюртука; красные, атласные полы подколол он булавками; уже сверху
99
Петербург 2004. С . 127, 134.
283
Инореальность «Петербурга»
всего он накинул свою николаевку»100
. Вероятно, в следующие два дня он делал
то же. В таком случае, сняв костюм домино, он предстает в сюртуке (наутро
после бала предстает перед отцом в «мундирчике», но су ти это не меняет).
Но если все так логично, и наглядно в тексте показано, то почему чита-
тель должен думать, что герою грозит остаться в исподнем? Дело в том, что
сообщается о домино поверх сюртука за сотню страниц до ресторанчика —
можно забыть. И сообщается с применением фирменного приема невидимо-
го сообщения. В главке, повествующей о доставке бомбы и о важном разгово-
ре, после пронизывающего смущения от появления сенатора и напряжения
встречи трех героев — манипуляции с одеждами можно не заметить. Ложную
бессвязность легко принять за истинную.
Как видим, логика нашего мира в «Петербурге» отрицается не во всем.
К истинной инореальности добавляется кажущаяся.
Скрытая инореальность — система зыблемых координат
Искажения жизненных пространств
Не от мира сего пространства «Петербурга». Их описания приблизитель-
ны, неполны, а главное — рассогласованы и мешают друг другу.
Тема незаметно начинается в прологе, косноязычной фразой, которую мы
уже цитировали, но повторим теперь как идеальный символ пространствен-
ной инореальности: «Петербург..... на картах: в виде двух друг в друге сидя-
щих кружков»101
. Быть «друг в друге» в нашем мире круги не могут, но могут
на карте Белого. Каждый круг обладает нездешними свойствами: он меньше
другого — и в то же время больше. Автор с самого начала задает верный тон
геометрии и картографии «Петербурга». И в дальнейшем широко пользуется
повествующими, которые создают такие повествуемые, что либо невозмож-
ны в нашем мире, либо распадаются на несовместимые между собой версии.
Л. К . Долгополов отмечал два рода несовпадений в описаниях города.
Одни описания расходятся с другими. Так, «с самого начала представления
Белого о местонахождении сенаторского дома двоились»102: дом украшает
Гагаринскую набережную, но позже упоминается некий «Аполлон Аполло-
нович Аблеухов, проживающий на Английской набережной»103
. Это самый
знаменитый пример своеобразия жилья в «Петербурге», но не единственный.
100
Петербург 2004. С . 94.
101
Петербург 2004. С . 10.
102
Долгополов, Андрей Белый и его роман «Пе тербург». С . 319; См. с . 315−327.
103
Пе тербург 2004. С . 54, 336. В издании 1922 года желтый дом ос тае тся на Гагаринской
наб ережной, а упоминание Английской набережной удалено (см. ч. I, с. 71−72 и ч. II, с. 175).
284
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Второго рода несовпадения: описаний — с реалиями. Читателю, который
знает город, коренному жителю, труднее узнать его в «Петербурге». Читате-
лю, который навещает питерских друзей раз в пятилетие, значительно легче.
Нева, Невский, Адмиралтейство, Мойка, Медный всадник — так по-питер-
ски! Он узнает граниты, мосты, туманы, дожди, насморки. Ему этого доста-
точно. Один, побывав в Париже, расскажет другому там бывавшему о Пари-
же — и тот все узнает: да-да, точно, ах, Париж!.. Парижанин, услышав их,
наверно, только усмехнется: ох, эти иностранцы! Рассказы Белого о городе
на Неве нам близки и понятны.
Те и другие расхождения заслуживают внимания, но только расхождения
текста с текстом характеризуют построение романа.
Жилище сенатора лакировано, просторно и холодно; в нем расставлены
и развешены предметы, которыми никто не пользуется; и не звучит в нем
рулада. В остальном картина зависит от произвола читательского воображе-
ния. На первых страницах: столовая, гостиная, кабинет (сенатора), передняя
(туда спуск, значит — минимум два этажа); о расположении их не говорит-
ся. Где-то находятся полочки с инвентарем, причем заявляются «четыре сто-
роны полочек», по четырем сторонам света, но называются «северо-запад»
и «северо-восток», что намекает на восемь сторон (четыре основных и че-
тыре промежуточных). Позже добавляются: зал («скорее коридор широчай-
ших размеров»), комнаты сына, ни с чем не сравнимое место. Вид снаружи:
роскошный желтый дом окнами на Неву, «на Гагаринской набережной», что
не мешает сенатору проживать «на Английской набережной»104
.
Не сказано, что дом — весь Аблеуховых. А вскоре утверждается, что это
квартира: сенатор томится «в холодной квартире на набережной» и не любит
«своей просторной квартиры»; в конце книги еще раз: «Аполлон Аполлоно-
вич не любил своей просторной квартиры.....» Квартирой называет жилище
Аблеуховых и носитель точного знания агент Морковин, когда хвалится, что
красное домино «выследил до самой квартиры». Именуется в романе квар-
тирой и место обитания всего высшего чиновничьего слоя: «квартира наших
имперских сановников»105
.
С квартирой в нашем нынешнем понимании слова — часть дома — жи-
лое помещение сенатора не вяжется, такое оно большое и лакированное. Ни
соседи, ни признаки их наличия не упоминаются; такой знатной фамилии
и такому важному человеку пристало обитать в целом доме, а не в квартирке,
пусть и просторной. Так оно и есть: родовой герб Аблеуховых на том подъе-
зде не оставляет сомнений106
.
104
См. Пе тербург 2004. С . 14, 12−18, 87, 72, 19, 217−218, 54, 336.
105
Пе тербург 2004. С . 88, 87, 361, 128, 222.
106
См. Пе тербург 2004. С . 19, 217, 218.
285
Инореальность «Петербурга»
Тогда почему он называется квартирой? Роскошный дом, особняк. На-
шему современнику это понять нелегко, но очевидно, что Белый пользуется
этим словом как синонимом жилья вообще, обиталища, как еще он любит
выражаться. У Даля, за полвека до «Петербурга», определение квартиры, ка-
залось бы, не исключает полного дома: «Квартира — помещение для людей,
жилье, жилище; покои с принадлежностями, занимаемые кем-либо». Однако
определение сопровождает интересный пример: «Надоело менять квартиры,
надо купить домишка»107
.
Возможны два истолкования этого примера, ведущие, впрочем, к одному
выводу. Квартира противопоставляется домишке. То ли как часть дома — це-
лому дому, и тогда «квартира» — неподходящее слово для отдельно стоящего
жилища сенатора. То ли как съемное жилье — жилью собственному, и тог-
да тоже не должна служить наименованием фамильного особняка. Другой
словарь, современник «Петербурга», квартирой называет жилье внаем108
, что
к сенатору относиться не может. Поручиться, что для современников Бело-
го «квартира» была обычным названием особняка, во всяком случае, нельзя;
скорее не была.
Смутно описание внутри семейного гнезда Аблеуховых отдельного до-
машнего пространства младшего. В одних случаях это комнаты — в других
комната. Первое знакомство: «Помещение Николая Аполлоновича состо-
яло из комнат: спальни, рабочего кабинета, приемной». Следует описание
спальни и кабинета, а позже и описание приемной. Следует также загадоч-
ное замечание, что прежде «ермолка не украшала его восточную гостиную
комнату.....»
109
Что это за гостиная комната? Это его приемная? Возможно,
хотя гостиная вроде бывает одна на весь дом, общая для всех, а не у каждого
своя; ну да ладно. Почему она восточная — есть еще западная? Позже выяс-
няется, что имеется в виду комната с восточным убранством, но здесь так
не сказано, а «восточная комната» обычно означает окнами на восток. В даль-
нейшем вопросы эти кое в чем разрешаются, но не скоро, да и не полностью,
так что ощущение неясности остается.
Возникает и еще большая неясность: «Здесь, в своей комнате.....» В какой
именно? Только что мы узнали, что комнат у него три как минимум. Вскоре,
правда, упоминается «рабочая комната», а в ней письменный стол — должно
быть, кабинет. Но вскоре опять: «В комнате Николая Аполлоновича появи-
лась кардонка.....» На этот раз упоминается лишь зеркало, а зеркало тради-
ционно бывает в спальной комнате, нередко бывает и в комнате приемной,
107
Даль. Т.2.С.102.
108
«Весь дом или часть дома, отдаваемая в наем за условную плат у » (Чудинов А. Н ., ред.
Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. СПб. : Издание В. И. Губинско-
го, 1910. URL: http://gallicismes.academic.ru/18353/квартира).
109
Петербург 2004. С . 43, 72, 44.
286
Глава 2. Инореальность и иносвязь
а иногда и в рабочей — где же появилась кардонка? Угадать с трех раз (по
числу комнат) не получится — в связи с непоправимым отсутствием отве-
та. И отец ему говорит: «пойди, Коленька, в свою комнату.....» Незадолго
до взрыва «Николай Аполлонович вошел в свою комнату.....» (по зеленой об-
ивке кресел и бюсту Канта узнает ее внимательный читатель) — но вскоре
герой не имеет мужества «заглянуть в свои комнаты»110
.
Разноречивы характеристики обиталища разночинца, незнакомца с чер-
ными усиками Александра Ивановича Дудкина. Не самой комнаты, а ее со-
отношения с домом. Она «на пятом чердачном этажике» и часто называется
чердаком: «сойти с своего холодного чердака», «свой чердак..... ненавидел»,
«на чердаке же одиноко и холодно»111
. Значит, он живет на чердаке, видимо,
переоборудованном (видимо, ненасытным домовладельцем) для жилья вна-
ем, и над ним только крыша? А вот и нет — над ним еще чердак. Это не ком-
ната: там скрипит под ногами, можно налететь на бревно, там сушится белье,
есть даже свое окошко, хотя стекло в нем разбито и света нет112
. И располо-
жен этот чердак этажом выше чердачного этажа.
Место и этого дома раздваивается. При первом знакомстве он «в глубине
семнадцатой линии» — позже «в глубине восемнадцатой линии»113
. Долго-
полов замечает и эт у неувязку114
, но на ней не останавливается, хотя детали
любопытны.
Сопоставление двух других эпизодов намекает на взаимозаменяемость
двух линий. Около середины повествования агент Морковин (он же писарь
Воронков) дает сенатору свой адрес, точнее, адрес сапожного мастера Бес-
смертного, у которого квартирует: «восемнадцатая линия, дом 17». Ближе
к концу говорится, что Николай Аполлонович «бросился на Васильевский
Остров, к восемнадцатой линии»115
. Читатель, усвоивший, что на Восемнад-
цатой живут Бессмертный и Воронков, вероятно, будет озадачен: студент спе-
шит к людям, с которыми не знаком — зачем? На следующей странице выяс-
няется, что спешит он не к ним, а к своему дружку Дудкину — из чего вновь
следует, что тот живет на Восемнадцатой.
Путается в тех же линиях и Воронков-Морковин. После достопамятного
сидения с сыном сенатора в ресторанчике он «трусил по направлению к сем-
надцатой линии»116
. После бессонной трудовой ночи вряд ли агент стал бы
110
Пе тербург 2004. С . 45, 45, 46, 405, 406, 413.
111
Пе тербург 2004. С . 289, 287, 287, 287.
112
См. Пе тербург 2004. С . 299−300.
113
Пе тербург 2004. С . 22, 285.
114
См. Долгополов, Андрей Белый и его роман «Пе тербург». С . 326.
115
Пе тербург 2004. С . 188, 314.
116
Пе тербург 2004. С . 214.
287
Инореальность «Петербурга»
на рассвете трусить в гости к дворнику, ему надо бы прежде выспаться, что
он скорее всего делает в комнатах, которые снимает, по его словам, на Восем-
надцатой линии.
Своеобразие василеостровских линий, увы, не спасает. Разные стороны
улицы на острове называются разными линиями, но 17-я и 18-я в разных па-
рах: 16−17-я линии образуют одну улицу, а 18−19-я
— другую. Впрочем, если
б и были 17-я и 18-я на одной улице, то все-таки на разных ее сторонах, а в
нашем мире дома не стоят и на левой стороне, и одновременно на правой.
Долгополов говорит о «забывчивости» Белого, и действительно трудно
представить, чтобы такая путаница создавалась сознательно. Тем не менее,
как и во множестве других случаев, у Белого и недосмотр работает на тот же
общий эффект создания туманной и расплывчатой инореальности, которая
в основном создается тщательно продуманными средствами.
«Все шесть крохотных комнатушек» перечислены и кратко представлены
при первом же знакомстве с лиху тинской квартирой: спальная, ванная ком-
ната, гостиная, столовая, комната для прислуги и комната мужа. Это имен-
но квартира, в отличие от дома, без сомнения; она смотрит на Мойку и, как
выясняется несколько позже, расположена во втором этаже. Кажется, на сей
раз нам повезло — мы попали в жилище, где все ясно. Правда, наше облегче-
ние тут же нарушается упоминаниями оранжерейки — непонятно, где она.
Но это неясность временная, скоро выясняется, что так иронически называ-
ют всю квартиру: в ней развешаны хризантемы и работает паровое отопле-
ние — сочетание, создающее впечатление теплицы117
. Но приятное ощущение
четкости тоже временно.
Оно разрушается в тот момент, когда подпоручик делает петлю, а та не хочет
затягиваться: «.....Лиху тин, отчаявшись, побежал в кабинетик», чтобы там на-
мылить петлю и тем преодолеть ее сопротивление. Но откуда он побежал, в ка-
кой комнате перед тем находился, нам не говорят, и как он может побежать в ка-
бинетик, неясно по той причине, что такового в его квартире прежде не было.
Далее он взбирается на стол, на стол ставит ст ул, взбирается на стул, крепит
веревку к ламповому крюку на потолке и собирается накинуть себе на шею на-
мыленную и готовую затяну ться петлю. Это должно происходить в кабинетике,
ибо после того, как он т уда бежит, не говорится, что он оттуда выходит. Но из
продолжения следует, что не там он хочет повеситься: «Но одна блестящая
мысль осенила Сергея Сергеича: надо было все-таки выбрить свою волосатую
шею..... С этою блестящею мыслью Сергей Сергеич Лихутин прошествовал в ка-
бинетик; там при свете огарка стал брить он свою волосатую шею.....»
118
117
См. Пе тербург 2004. С . 60−62, 365 (о втор ом этаже).
118
Петербург 2004. С . 194, 194.
288
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Загадочный кабинетик: герой в него входит, из него не выходит и, несмо-
тря на это, входит еще раз. И почему в кабинетике, а не в ванной, человек
хранит мыло и бреется? Это седьмая комната? Или это другое название ком-
наты мужа? Прежде был кабинетик, а потом в него отъехал из супружеской
спальни муж — и кабинетик стал для него и местом сна? И бритья? Текст
не отвечает на эти вопросы.
Закончив бритье, Лихутин спешит вернуться к предприятию с петлей,
когда возникает новое затруднение — у него в виде помехи делу, у читате-
ля в виде еще одной комнаты: «Но как раз в эту минуту в передней раздал-
ся звонок.....», в итоге ему приходится «красться в переднюю»119
. Передней
в его квартире тоже прежде не было. С лихутинским обиталищем вопросов
не меньше, чем с другими.
В какой же комнате он вешается? Ответ находим, когда он падает с потол-
ка на пол: японские пейзажи и диван составляют приметы гостиной120
.
Тайну устройства помещений автор выдает в другом произведении: «Наши
комнаты: коридор, кабинет, кухня; и — далее, далее; но — еще есть комнаты; их
убрали; и их расставляют, как ширмы.....»
121
Видимо, и в «Петербурге» комнаты
то добавляют, то убирают, то переставляют. Вот почему сын то в комнатах — то
в комнате; а сенатор живет то в доме — то в квартире, то на Гагаринской набереж-
ной — то на Английской; а Дудкин то на Семнадцатой линии — то на Восемнад-
цатой. Все может измениться в любой момент: невидимые руки могут расставить
помещения, которых только что не было — могут убрать в небытие те, что были.
Таковы пространства Белого. Они то и дело меняют свои очертания и ко-
ординаты. В них происходит то, чего в нашем мире быть не может.
Ну да ладно, в конце концов, читать детальные описания помещений —
тоска, если вы не архитектор. Спасибо автору, он этим не злоупотребляет.
Но до такой степени не злоупотребляет, что повествуемое трудно воспри-
нимается по причине противоречивости и неполноты повествующих, а не
избыточности — нет даже минимума определенности. Для поэтики Белого
характерно, что почти все описания — ниже такого минимума; ясно вещи
описываются в виде исключения.
Искажения времени: подвижная точка отсчета
Рассказчик порой бескорыстно подкидывает сведения, ложность коих
установить просто как дважды два: «сутки, то есть двадцать четыре часа,
или восемьдесят тысяч шестьсот стрекотавших в кармане секундочек.....»
122
119
Петербург 2004. С . 194. Передняя (комната) упоминае тся и немного раньше — см. с . 190.
120
См. Пе тербург 2004. С . 195, 196.
121
Котик..... С . 53.
122
Пе тербург 2004. С . 313.
289
Инореальность «Петербурга»
Но простые подсчеты, которые неизбалованный первоклассник мог бы про-
вернуть в уме, показывают, что секунд в сутках на 5800 больше. Конечно, су т-
ки «Петербурга» могу т не совпадать с нашими, но никаких признаков такого
несовпадения мы не обнаружили. Да и в чем был бы художественный смысл
суток другой длины?
Знакомясь с молодым барином, узнаем, что изменился он с тех пор, как
маман покинула семейный очаг. В пределах нескольких строк трижды ука-
зывается срок «два с половиною года», но в тех же строках называется и срок
меньший: «Два уже года Николай Аполлонович не поднимался раньше полу-
дня». Почему два разных срока? Может, в первые полгода приходилось ему
иногда подниматься и до полудня? При встрече с мамой после разлуки, срок,
наоборот, на полгода больше: «вспомним же: Николай Аполлонович не ис-
пытывал ласки за эти последние три года»123
. У одной разлуки три разных
длительности, и объяснения тому нет.
Когда Анна Петровна возвращается (задолго до эпизода встречи с сы-
ном), время ее отсутствия тоже указывается более продолжительное: «прош-
ло три уж года». Три года — после отъезда за границу или ухода из дома
с началом истории с артистом? А вот Аполлону Аполлоновичу разлука, на-
против, кажется, как ни странно, короче: «Два уже года, как Анна Петровна
уехала от него с итальянским артистом». Лакеи в большинстве говорят, что
барин с барыней «не видались два года». В конце книги ее отсутствие упо-
минается еще много раз, и каждый раз: два с половиною года (однажды «два
с лишним»). Для обоих супругов это теперь не три и не два, а два с полови-
ною. Уточняется и начало отсчета — со времени «последнего объяснения»124;
но неразберихи со сроками это не проясняет.
Интуитивное восприятие времени ее отсутствия не вяжется ни с од-
ним из трех сроков. Анны Петровны, говорят нам, не было пару где-то лет,
от силы тройку, а произошедшие в ней перемены описываются так, словно
прошло намного больше. Не так давно она была достаточно молодой и при-
влекательной, чтобы средиземноморский артист взял ее с собой, к солнцу
и морю — а возвращается она старухой. Будто не из теплых стран, а с каторги,
на которой непосильным трудом год за годом целый век подрывала она свое
здоровье. Видимо, это способ дать нам понять, что любовь ее в итоге оказа-
лась не очень сладкой.
Есть необъяснимые совпадения. Например, те же два с половиною года
назад была свадьба Лихутиных, получается, одновременно с отбытием Анны
Петровны — но совпадение так и остается совпадением, никак не играет. Дру-
гое совпадение — Дудкин примерно с тех же пор дичает в своей чердачной
123
Пе тербург 2004. С . 43−44, 43, 403.
124
Пе тербург 2004. С . 148, 88, 398, 399, 391. См. также с. 390−406.
290
Глава 2. Инореальность и иносвязь
комнате: «в этой шутке ведь я проживаю два с лишком года.....»
125
Никак не иг-
рает и это совпадение. Только остается смутное ощущение, что почему-то
все линии завязывались в одной точке прошлого: два с половиною года назад
Анна Петровна сбежала, в то же самое время Софья Петровна стала Лихути-
ной, и тогда же объявился в городе Неуловимый. Простые совпадения?
Может, 21⁄2 — число с особыми свойствами? Как раз между двойкой
и тройкой, иногда сокращающееся до двух, иногда разбухающее до трех. Не-
ведомый толкователям чисел знак двойственности и одновременно тройст-
венности? Раздвоенности и растроенности героев и мира?
Те же загадочные 21⁄2 светятся в других отсчетах, но измеряемых не го-
дами, а месяцами. Два с половиною месяца прошло после разрыва красного
шута Николя с японской куклой Софи — и два с половиною месяца после
принятия плана в отношении легкомысленной партии — и два с половиною
месяца с момента обещания. И эти два с половиною тоже могу т превращаться
в два, а местами в три. Софья предвкушает, как отомстит обидчику за свои
«двухмесячные страдания», но вскоре думает о молчании мужа «всех трех
этих месяцев», хотя то и другое должно было начаться в одно время. И для
Николая события закрутились два с половиною месяца назад, но об обеща-
нии говорится, что оно давалось и «два месяца» назад, а в другом месте гово-
рится о трех: «Я три месяца получаю записочки...»
126
Так и хочется спросить: 21⁄2 (2, 3) — в чем твоя тайна? В чем твоя сила?
Чудна ось времени «Петербурга».
Искажения времени: солнце всходит и восходит
Местами создается впечатление, что происходит уже произошедшее,
хотя второй раз, по природе своей, происходить не должно. Наглядный
минипример:
.. .. .Николай Аполлонович..... бросился убирать домино.....
— «Какое прекрасное домино, Николай Аполлонович».
Николай Аполлонович бросился к домино, как будто его он хотел прикрыть
пестрым халатом.....
127
Герой бросается убирать домино, значит, берет его в руки — и т ут же
вновь бросается к домино. Как можно броситься к предмету, который у тебя
в руках? Представить трудно, но в «Петербурге» это происходит — повторное
125
Пе тербург 2004. С . 82.
126
Пе тербург 2004. С . 135, 170, 74, 214, 251.
127
Пе тербург 2004. С . 83.
291
Инореальность «Петербурга»
повествующее создает невообразимое повествуемое. То же, по сути, делается
в «Петербурге» и для создания более сложных невозможных повествуемых —
событий, которые должны происходить один раз, но происходят больше, чем
один.
Бахтин: «Время прежде всего раскрывается в природе: движение
солнца.....»
128
Присмотримся к движению солнца в «Петербурге». С ним свя-
зан один из случаев создания глубоко скрытой инореальности.
Претерпев в ресторанчике процедуру морального уничтожения, умело
проведенную агентом Морковиным, сын сенатора отправляется домой. Ша-
гает, потом берет Ваньку — и тут замечает «ясное утро»129 (глава пятая, главка
«Грифончики»). Его с отцом в дом впускает Семеныч. Впоследствии Семеныч
вновь ложится, вновь не может заснуть — и вновь наступает рассвет: «Вот
уже зеленоватое просветление утра.....» Что он в постели после их прихода,
а не до, следует из того, что в постели он думает о разговорах с вернувшимися
домой барами, вспоминает, как ранее тем же утром реагировал барин, а по-
том барчонок на известие о возвращении барыни. Значит, он снова лег, после
того как встретил отца с сыном — и вместе с ними, обратим внимание, встре-
тил рассвет. Теперь он видит еще один рассвет, снова встает, видит барина —
который давно дома — и еще одно раннее утро: «Синее уж серело в коридоре
пространство, и светились прочие комнаты; и искрились хрустали: половина
восьмого.....»
130
Как Николай вторично бросается к костюму, который уже держит в ру-
ках, так у Семеныча наступает день, который уже наступал ранее. Но если
там два действия, которые не должны повторяться, обращают на себя вни-
мание повтором «бросился» через пару строк после первого «бросился», то
заметить второй рассвет куда труднее. В целом отход от модели реального
мира здесь спрятан самым тщательным образом, чему нисколько не мешают
грандиозные его масштабы.
Между «ясным утром» барчука и «зеленоватым просветлением утра» (то
есть вторым для Семеныча рассветом) время не указывается, но описаны со-
бытия, которые не могли произойти в одно мгновение: Николай Аполлонович
едет на Ваньке, доезжает до дому, не может достучаться и ждет у двери, встре-
чает дошедшего до дому отца, и они входят наконец, отец наклоняется за пав-
шим карандашом и сам падает, сын бросается его поднимать, поднимает, отец
спешит наверх, Семеныч рассказывает сыну о приезде матери, сын спешит
наверх, наверху встречается с отцом, тот говорит, что надо поговорить, и ухо-
дит к себе, сын стоит у столика в задумчивости, Семеныч ему снова о барыне,
128
Бах тин, Эсте тика словесного творче ства. С . 204 (Время и пр ос транс тво в произведе-
ниях Гё те).
129
Петербург 2004. С . 216.
130
Петербург 2004. С . 337, 338.
292
Глава 2. Инореальность и иносвязь
потом Семеныч идет к барину и тому докладывает о барыне — и лишь тогда
появляется у Семеныча возможность снова лечь. Сколько все это занимает
времени, неизвестно, но, должно быть, больше, чем несколько минут — это
время между наступлением утра для Николая Аполлоновича и вторым насту-
плением утра для Семеныча.
Время это можно оценить приблизительно. Указывается, что сын сена-
тора в то у тро выходит из дому «вскоре после» половины девятого. Перед
этим он неотлучно был при сардиннице, видел сон, склонив голову на сар-
динницу, в течение одного часа и сорока пяти мину т после завода. Допу-
стим, ему понадобилось мину т пятнадцать, чтобы дозавести адскую ма-
шину, одеться и выйти из дому. Тогда первый завод часового механизма,
«на два часа», приходится примерно на полседьмого, за два часа до выхода
из дому131
. До этого какое-то время ушло на объяснение с отцом. Допустим,
что в с умме со временем, ушедшим на перечисленные выше события (от мо-
мента, когда Николай Аполлонович увидел из Ваньки светлое у тро, до мо-
мента, когда Семеныч завершил разговор с сенатором), все это вместе заня-
ло час. Тогда рассвет барчука наст упил где-то в половине шестого — за пару
часов до «зеленоватого просветления» Семеныча. Если те дела заняли ноль
часов и ноль минут, его рассвет наступает в полседьмого — за час до второ-
го рассвета Семеныча.
Восход солнца в реальности Петербурга в начале октября 1905 года (в
эпоху додекретного времени) происходил в семь с минутами. Мы не должны
из этого выводить, что барчук «на самом деле» ехал на Ваньке еще в темноте,
а утро наступило только тогда, когда его приход наблюдал Семеныч. Отнюдь
нет. У них восход мог состояться хоть в восьмом часу, хоть в шестом — а со-
стоялся, как следует из текста, и в шестом, и в восьмом. В «Петербурге», в от-
личие от Петербурга, день может начинаться дважды. Впрочем, не обязатель-
но дважды.
Текст дает подробности занятий двух Лихутиных и двух Аблеуховых в ту
ночь, дает и картины наступления утра. Опрометчиво было бы предполо-
жить, что у всех четырех героев ночь одной продолжительности. В особенно-
сти сравнение ночи Николая с ночью Софьи наглядно опровергает презум-
пцию равенства ночей.
В занятиях Софьи после ухода с бала нет ничего, на что могли уйти часы.
Белое домино сажает ее в пролетку, и она катит прямиком домой. Приезжа-
ет — рассвет. Ночь Софьи кажется по-летнему короткой. Правда, остается
вопрос, сколько прошло до ее выхода от Цукатовых — к нему обратимся чуть
позже.
131
См. Пе тербург 2004. С . 339, 240, 233.
293
Инореальность «Петербурга»
Николай покидает дом Цукатовых раньше, чем Софья — на много ли
раньше, не указывается. Но, бежав с бала, он, в отличие от нее, отнюдь
не сразу направляется домой. Оглушенный письмом, он пытается и никак
не может собраться с силами, собраться с мыслями, вновь письмо читает,
перечитывает, пережевывает и переваривает — на это у человека контужен-
ного может уйти немало времени, хотя сколько именно, непонятно. Потом
революционное домино какое-то время разговаривает с пристроившимся
у забора Морковиным. К тому моменту, когда они с агентом отправляются
в путь, Софья может уже быть в пролетке, если еще не дома. Но если для нее
к тому момент у ночь на исходе, то для них едва началась. Они идут пешком,
идут на Остров132
, идут далеко и долго (из закоулка в закоулок, из закоулков
к улице, далее на Проспект, к Реке, мимо Всадника, по Большому мост у133
—
пу ть не близкий). Идут, по всем признакам, много дольше, чем Софья едет.
Входили бы в ресторан они уже после рассвета, если бы их ночь была той же
длины, что ночь Софьи. И они еще там сидят, изрядно выпивают и не спеша
закусывают, неторопливо объясняются, рассуждают и препираются — та са-
мая атмосфера, в которой ночь пролетает незаметно — а из ресторана выхо-
дят затемно. Темно по всем приметам: ночное освещение, безлюдье, вместо
полицейского — «черная тень полицейского», и — примета самая верная —
«фосфорическое пятно» украшает небо: фосфорическим пятном в романе
называется источник лунного света, и пятно это ярко присутствует в описа-
ниях каждой ночи (или вечера) «Петербурга». И, все еще в темноте (приметы
ночи продолжают сопровождать его: месяц, огни кареты, горящие фонари),
Николай медлительно («пасмурный пешеход не торопил шагов») пробира-
ется к мосту, по мост у, по набережной, берет наконец Ваньку — и только
тогда рассвет наступает и для него («пророзовело»134). Его ночь кажется по-
зимнему долгой.
Интуитивно ночь Софьи и ночь Николая воспринимаются как отрезки
неравной длины — судя по занятиям, которыми ночь каждого из них напол-
нена. Доступные читателю данные позволяют сравнить эти два отрезка —
с точностью далеко не точечной, но достаточной для решения нашей задачи
(уравнения задают точку — неравенства задают пределы области; мы т ут как
бы решаем не уравнение, а неравенство). Сравнение ночей подкрепляет гипо-
тезу множественных восходов.
132
См. Пе тербург 2004. С . 215 («в василеос тровском кабачке»); см. также с. 186, 214.
133
См. Пе тербург 2004. С . 186, 203, 203, 203, 203.
134
См. Пе тербург 2004. С . 214−216 (глава пятая, конец главки «Я гублю бе з возврата» —
начало главки «Грифончики»). В первом опис ании ве чернего города, когда Николай выходит
на акцию домино в подъезде, почти дословно те же приме ты темноты, от «какого-то фосфори-
ческого пятна», проносящегося по не бу, до проле тающего по улице «снопа огня» придворной
кар еты с ярко-красными, «будто кровью налитыми» фонарями — см. с . 53.
294
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Для жены и мужа Лихутиных ночь начинается в один и тот же момент,
когда оба еще дома, и для обоих заканчивается с возвращением жены. Око-
ло десяти вечера — точка отсчета: «Наконец, поздно вечером, в исходе де-
сятого часа, появилась девчонка от мадам Фарнуа с преогромной картон-
кою.....» Так прибывает костюм мадам Помпадур, и теперь может наконец
Софья в него облачиться и направиться на бал. Не сказано, сколько ей на то
понадобилось времени — но ей надо поторапливаться, это не ночной мас-
карад: «Цукатовы, собственно говоря, давали не бал: был всего-навсего дет-
ский вечер, в котором пожелали участвовать взрослые.....» Софья не могла
быть рано (костюм доставили лишь около десяти), но должна была явиться,
наверно, не позже двенадцати — едва ли детский вечер мог продолжаться
далеко за полночь (несмотря на то, что начинался он, по некоторым при-
знакам, поздновато: тапер пришел не ранее девятого часа). По ходу вечера-
бала по дому вовсю носятся дети; Николая Аполлоновича, уже после чтения
письма, узнает «девочка»135
, значит, незадолго до его ухода, наверно, еще
не глухая ночь136
.
Среди занятий Софьи на балу, до ухода, есть одно, вносящее безразмер-
ную неопределенность. С одной стороны, кажется, она там ничем требую-
щим большого времени не занималась. С другой: «Уже пора было ехать. Уже
гости разъехались почти все: Софья Петровна Лихутина одиноко слонялась
по пустеющим залам.....»
137
Это картина позднего часа, но сколь позднего? Час
ночи, пять часов? Кто знает, «слоняться» — занятие, которому растревожен-
ная душа может предаваться долго. Помогают описания времяпрепровожде-
ния ее мужа в ту ночь.
Ополоумевший муж в пустом доме чиркает спичкою, спичка освеща-
ет часы: «протекло уже два часа с ухода Софьи Петровны.....» Следующая
«секунда открывала во времени начало исполнения данного офицерского
слова»138
. Ему пора вешаться — к чему он и приступает без промедления. Два
135
Пе тербург 2004. С . 145, 150, 151, 166–167.
136
Здесь мы ис ходим из предс тавлений нашего мира, а не инореа льнос ти «Пе тербурга» —
что може т показаться нелогичным для людей, наст аивающих на отличиях «Петербурга» от Пе-
тербурга. В свое оправдание укажем на два об стоятельс тва. Во-первых, один мир от другого
отличае тся, но не во вс ем; продолжительность занятий героев в ночь бала предст авляе тся нам
соотве тс твующей опыт у нашего мира — рассве ты предс тавляются явлением инореа льнос ти.
Во-вторых, если исходить из единого для всех рассве та, как в нашем мире, то он возможен
лишь при условии, что, к примеру, у героя уходит не сколько часов на бритье. Иначе говоря,
законы нашего мира не могу т соблюдаться и в занятиях героев, и в вос ходах — е сли соблюда-
ются в первом, то должны нарушаться во втором; или наоборот. А второй рассве т Семеныча
не може т совпасть с его первым рассве том ни при каких условиях. Материал подсказывае т, что
иноре альны вос ходы, а не продолжительность занятий.
137
Пе тербург 2004. С . 172.
138
Пе тербург 2004. С . 193, 193.
295
Инореальность «Петербурга»
часа после ухода жены — важное указание. Если жена ушла в одиннадцать,
он берется за веревку в час ночи. С этого момента его время уходит на два
дела. Первое: он достает, «спешно», веревку, разматывает, делает петлю; бе-
жит в кабинетик за мылом, намыливает веревку; ставит на стол стул, ста-
новится на стул, снимает с крюка лампу, крепит к крюку веревку, крестится
и замирает. Второе дело: слезает и бреется — выбривает шею и подбородок,
сбривает усы. «Ну, теперь медлить нечего..... Но как раз в эту минуту в перед-
ней раздался звонок.....»
139
Это пришла жена. А вместе с ней и рассвет — в сле-
дующую минуту Лихутин замечает первые его признаки.
Сколько времени мог потратить подпоручик на подготовку петли и бри-
тье? Едва ли больше часа. В таком случае супруга отсу тствовала три часа (два
по часам мужа плюс этот час). Значит, долго «слоняться» после бала она не мо-
гла. Значит, рассвет для Лихутиных начинается не позже двух. В крайнем слу-
чае выхода Софьи из дому в двенадцать, а не в одиннадцать, они встречают
рассвет около трех. Если к тому же он тратит на веревку и бритье не час, а два,
то около четырех.
Даже в этом последнем случае до рассвета Николая, где-то в полшестого,
еще далеко. Чтобы два рассвета совпали, надо чтобы подпоручик потратил
на петлю и бритье от трех с половиной до четырех с половиной часов — вряд
ли такое возможно даже в «Петербурге» (хотя поручиться, конечно, ни за что
нельзя).
Анализ текста показывает, что в тот день солнце восходит трижды.
Как именно наступают рассветы, рисуется четырежды. Описан рассвет
Лихутиных, вскоре рассвет сенатора, относительно скоро рассвет сына и еще
через сто двадцать с чем-то страниц — рассвет Семеныча. Первый будем счи-
тать рассветом общим для мужа и жены, хотя есть одно несовпадение: Сер-
гей Сергеич, несмотря на свое умосостояние, замечает раннюю фазу рассвета
сразу после звонка, а Софья Петровна, за минуту до звонка еще на улице, как
будто не видит признаков окончания ночи, хотя на улице они видны раньше,
чем в помещении. Спишем на ее утомление и притупление чувств. Во всяком
случае следующая фаза рассвета, когда она уже в квартире, точно одна и та же
и для нее, и для ее мужа — у нас недостаточно оснований признать ее рассвет
отдельным от его рассвета.
Рассвет сенатора похож на рассвет Лихутиных — та же картина, почти
теми же словами. Первая фаза рассвета подпоручика (после повешенья та же
картина, что и до): «чернильная мгла просерела; и стала мглой серой: серо-
ватой — сперва; а потом — чуть сереющей.....» Первая фаза рассвета сенато-
ра: «черно-серая мгла просерела и стала мглой серой: сероватой — сначала;
139
Петербург 2004. С . 194.
296
Глава 2. Инореальность и иносвязь
потом — чуть сереющей.....»
140
Во второй фазе эти рассветы вновь предстают
близнецами, в обоих «легчайшие пламена», «розоватая рябь облачков», «сеть
перламутринок», голубизна141
.
Сенатор встречал такой же рассвет, что и чета Лиху тиных — логично пред-
положить, тот же самый. Вместе с тем его сын такого рассвета не видел, для него
с извозчиком поначалу лишь «Адмиралтейство..... пророзовело» — как будто
у каждого из Аблеуховых был свой рассвет. Но вскоре сын наблюдает более
продвинутую стадию утра (назовем ее третьей): «Ясное утро, горящее невски-
ми искрами, претворило всю воду там в пучину червонного золота; и в пучину
червонного золота с разлет у ушла труба свиставшего пароходика.....» Тут как
раз его Ванька нагоняет запоздавшего пешехода, отца, который ту т как раз со-
зерцает «там, на Неве, пучину червонного золота, куда влетела с разлету труба
свиставшего пароходика». В этой стадии отец и сын оба видят один и тот же
восход (еще очень рано: на следующей странице грифон «розоват от зари»). На-
конец, второй рассвет Семеныча не похож ни на один другой рассвет того дня142
.
Таким образом, четыре описания дают три картинки. Первый рассвет —
у Лихутиных, второй — у Николая Аполлоновича, третий — у Семеныча.
У Аполлона Аполлоновича нет своего отдельного рассвета, но есть два сов-
местных с другими. По картинкам, как и по прикидкам времени, да и по ощу-
щениям, тоже видим три разных восхода — но не те же самые, что по времени
и по ощущениям.
По картинкам, у сенатора восход общий сначала с Лихутиными, потом
с сыном. Но для сына он наступает на несколько часов позже, чем для Лиху-
тиных. Значит, поначалу сенатор в одном с Лихутиными времени, в котором
встречает тот же рассвет, что они, а потом перемещается в то время, в кото-
ром находится его сын (иначе он бы встретиться с сыном не мог), и следую-
щую фазу восхода Аблеуховы встречают в одном времени и в одном месте:
в червонной пучине реки каждый, независимо от другого, прозревает трубу
пароходика.
Набоков предлагает специальный термин для обозначения персона-
жей, объединенных пребыванием в общем для них времени — и отъеди-
ненных от других персонажей, находящихся в другом времени: time-team.
Он обнаруживает в «Анне Карениной» две таких «команды времени»
и оформляет себе патент на изобретение неологизма: «Another leap forward
is taken by the Vronski-Karenin time-team (a good Nabokovian term — time-
team; use it with acknowledgements)143
. В дословном переводе на русский
140
Пе тербург 2004. С . 195, 200. Тот же ряд, только короче, на с. 194−195 (до повешенья).
141
Пе тербург 2004. С . 197, 201.
142
См. Пе тербург 2004. С . 215−217, 337−338.
143
Nabokov, Le ctures on Russian Literature. Р. 195. We us e the term introduced by Vladimir
Nabokov in his le ctures on Russian literature.
297
Инореальность «Петербурга»
термин воспринимается не очень органично; предлагаем экипаж времени.
Тогда наш случай в набоковской терминологии (в нашем переводе) пред-
стает, надо думать, так: экипаж времени Лиху тиных приходит к первому
рассвет у того дня, в то время как экипаж Николая Аблеухова объезжает т у
станцию стороной; старший Аблеухов поначалу передвигается во времени
в одном с Лиху тиными экипаже, но, доехав до первого рассвета, каким-то
образом оказывается в другом экипаже, который оказывается экипажем,
несущим его сына, и дальше они передвигаются синхронно, пока не при-
бывают ко второму рассвет у дня — аблеуховскому — первому для сына
и второму для отца.
В рассмотренном случае общие ощущения находятся в согласии с кон-
кретными указаниями. По описаниям кажется, что ночь Николая Аполлоно-
вича длиннее ночи Софьи Петровны — конкретные данные (при правдопо-
добной интерпретации) подтверждают впечатление. Заметим, забегая вперед,
что гармония общего и конкретного в этом романе не является правилом.
Множественные восходы наутро после бала лишний раз свидетельству-
ют, что «модель реального мира» (неизбежно, согласно Каллеру, подразуме-
ваемая) в «Петербурге» фундаментально нарушается. В частности, события
не происходят в привычном порядке предполагаемое число раз. Что касается
«невозможных комбинаций», то самые интересные из них прячутся, но их
присутствие сомнений не вызывает. Мы все исходим из того, что рассвет —
событие одноразовое, и относим описания рассвета к единственному повест-
вуемому. Но сопоставление повествующих показывает, что они не могут все
относиться к одному событию. Предположительно единое у Белого распада-
ется натрое. Все три рассвета того дня достоверны, ни один не является ни
сном, ни галлюцинацией, ни миражом.
Об информационной функции повтора
Рассмотренное выше показывает одно малозаметное назначение повтора.
Это аспект многоцелевого авторского высказывания — повтор, помимо орна-
ментальной своей функции, служит указанием на тождество двух или более
повествуемых — изобразительным средством, несущим также и информаци-
онный сигнал, сугубо практический.
Повтор можно определить как использование идентичных или близких
к идентичным повествующих в различных частях текста. Идентичные карти-
ны рассветов указывают на присутствие разных героев в одной и той же точ-
ке времени. Непохожие описания, напротив, помогают догадаться, что герои
видят не один и тот же рассвет и, далее, что рассвет происходит более чем
однажды. Роль повторения одних и тех же выражений и образов для уточ-
нения смысла авторского высказывания особенно наглядна в определении
298
Глава 2. Инореальность и иносвязь
перемещений сенатора во времени. Картина его первого рассвета та же, что
картина рассвета Лихутиных — это подсказывает, что он в одном с ними
времени.
Второй его рассвет повторяет рассвет его сына — это тоже скрытая под-
сказка, но не того, что он переместился во время сына, ибо встречаются они
до того, значит, уже находятся в одном времени. Повторное описание иден-
тичного рассвета, причем в том же самом месте (пароходик), позволяет по-
нять, что рассказ идет не о продолжающемся развитии эпизода, а возвраща-
ется на минутку назад — чтобы второй раз показать тот же эпизод, только
теперь уже видимый глазами не сына, смотрящего из окна пролетки на про-
хожего отца, а глазами отца, смотрящего — в то же самое время — на пролет-
ку с прячущимся в ней сыном.
Схожесть описаний — здесь и в других местах «Петербурга» — один
из способов направить восприятие к расшифровке закодированных сооб-
щений, подсказать читателю, какое именно тайное послание он получает
от автора.
Представляется, что информационная функция повтора не ограничи-
вается употреблениями, подобными рассмотренному. В большинстве слу-
чаев роль повтора как средства у точнения не столь очевидна, но эт у роль
повтор играет и в иных построениях, в той или иной форме, в той или
иной мере. Интуитивно повтор не воспринимается как подсказка для рас-
шифровки кода практического характера, как нечто, у точняющее утили-
тарный смысл, несущее строго информационную нагрузку — ведь повтор
воспроизводит уже сказанное, то есть как бы сообщает то, что уже сооб-
щалось. В «Петербурге» Белый демонстрирует самым наглядным образом,
что повтор есть средство создания не только орнамента или символист-
ских коннотаций.
Тени «Петербурга» — мир ложной инореальности
Тени, оборачивающиеся людьми
Тень — слово многозначное. Согласно НКРЯ, в «Петербурге» употребля-
ются слова: тень — 53 раза, тени — 42, тенью — 7, теней — 17, тенями — 4,
тенях — 0, теневой — 6, теневого — 5, теневом — 2, теневых — 3, теневым —
0, теневую — 0, теневою — 0, теневыми — 0. Итого: 139. Изредка в идиомах,
как тень сомнения; иногда в смысле тени, отбрасываемой телом от источника
света (фонаря); но чаще всего для обозначения или таинственного силуэта,
или неких сверхъестественных сил, включая, как часто кажется, представи-
телей так называемого мира теней, то ли абстрактно потустороннего, то ли
299
Инореальность «Петербурга»
специфически загробного. Образы теней вносят заметный вклад в создание
ощущения инореальности «Петербурга».
О явлениях, в которых можно заподозрить потустороннее и все же нель-
зя иметь полной в том уверенности, Тодоров говорит: «Если имеет место
необычный феномен, его можно объяснить двояко — естественными или
сверхъестественными причинами»144
. Это основной для нас вопрос в теме те-
ней «Петербурга».
Кроме особого случая Шишнарфнэ, кроме упоминаний Летучего Гол-
ландца и прочих в веках прославленных теней, кроме безличных полуте-
ней-полулюдей («жители островов — род ублюдочный, странный: ни люди,
ни тени»145), кроме абстрактных теней, с которыми нас тоже не знакомят, и,
не считая намеков, что все персонажи суть тени, тенями называют четверых:
Дудкина, Софью, Липпанченко и Морковина. Все четверо — во плоти и кро-
ви, все говорят «на человеческом языке», трое из четверых пьют как лошади
(а пьют так только люди, но не тени146), трое болеют человечьими болезнями
(насморк, белая горячка, любовь), а четвертый, как бывает лишь со смертны-
ми, истекает кровью, и душа его покидает его тело. В двоих из четверых прос-
матривается лунатическое, но не потустороннее. Такие тени больше похожи
на людей, чем на призраков.
Из персонажей, называемых тенями, яснее всего непричастность Софьи
к потусторонним силам. Ее называют всего-навсего ночной тенью, женской
тенью — вполне традиционное обозначение трудноразличимого силуэта,
вполне земное.
В паре Липпанченко с Морковиным есть одно общее для обоих свой-
ство, которое в некотором роде воспринимается как потустороннее — их
связь с силами тайной полиции и темными делами. Для непосвященных
охранное отделение, КГБ, ФСБ, ФБР, гестапо — мир иной, теневой, та-
инственный, подземный, встреч с которым большинство из нас не ищет.
Тенью можно назвать ведущего слежку. В английском шпион неформаль-
но называется spook, дух. А быть, как Липпанченко, двойным агентом-
перевертышем — признак двойной теневитости. Этих двоих называют
144
Тодор ов, Введение в фантас тическ ую литерат уру. С . 18.
145
Петербург 2004. С . 207.
146
Непричас тнос ть пот ус торонних персонажей к посюсторонним радос тям пития и к
обычной для людей теле сной жизни, как правило, подразумевае тся и каже тся е стес твенным
допущением. Иногда это говорится прямо, как в «Страшной мес ти» Гоголя о колдуне: «потя-
н ул вме сто водки..... как ую-то черную воду» (т. 1. С . 255). С другой с тороны, черт в «Ночи пе-
ред Рождес твом», в нарушение всех правил, похоже, не прочь предаться любовным у техам.
Подручные Воланда любят крепкие напитки (как и другие положительные герои Булгакова),
но подозрительным образом не пьянеют, да и не совс ем понятно, являе тся ли их зас толье под-
линным или иллюзионистским.
300
Глава 2. Инореальность и иносвязь
тенями, силуэтами, помещают в т уман: «два силуэта, медленно пересекав-
ших т уман»147
. Образ впечатляющий, но не потустороннего мира. Во вто-
ром диалоге первой встречи этой пары они не по-людски отдельны друг
от друга, но в остальном оба «духа» — из самых телесных, по-человечьи
заземленных.
Остается Дудкин. Это не классический призрак вроде тени отца Гамлета,
но он ближе всех к теням, оттенков разных, от здешних до нездешних. Он
человек подполья, неуловимая тень, ускользающая от полицейских духов.
Но еще о нем говорятся вещи совсем фантастические, указывающие на при-
частность к силам сверхчеловеческим. Происхождение этой тени заслужива-
ет отдельного разговора.
Из головы Аполлона?
Знакомство с тенью предваряется отвлеченным рассуждением о жителях
островов, которое, однако, насыщено специфическими означающими, проч-
но связанными с одним конкретным жителем, так что свойства островитя-
нина вообще все больше становятся свойствами островитянина по имени
Александр Иванович Дудкин: «в скважину двери проникнет островитянин —
какой-нибудь разночинец: может быть, с усиками..... незнакомец с черными
усиками; неуловимый, невидимый, его — нет как нет.....»
148
Таким образом,
предполагается, что островитянин — и вполне может быть, лично Дудкин —
наделен замечательной способностью проникать в закрытое помещение
сквозь замочную скважину (если «скважиной двери» называют ее, а не что
иное). Это уже роднит его с потусторонними силами, и особенно близко с од-
ним достоверным призраком античного происхождения:
Призрак тогда, сквозь замочную скважину двери провеяв
Воздухом легким, пропал. Пробудяся от сна Пенелопа.....
149
Скоро появляется и слово тень (впервые о нем и впервые в книге): «сине-
ватая тень». И очень скоро тень эта темнеет, чтобы стать неотличимой от дру-
гих и в безликой их толпе пробраться с нечистого острова в город: «темные
повалили тени по мосту; между теми тенями и темная повалила по мосту
тень незнакомца». Скоро уточняется, что он не вообще тень, а чья-то, причем
сразу двоих, себя и своего создателя: «Он был своей собственной тенью», —
и тут же: «тень моя»150
.
147
Пе тербург 2004. С . 37.
148
Пе тербург 2004. С . 22.
149
Гомер. Илиада. Одиссея. М . : Художес твенная литерат у ра, 1967. — Одис сея, Песнь че т-
вертая: 838−839. Насколько перевод этого мес та верен оригиналу, мы с удить не можем.
150
Пе тербург 2004. С . 24, 24, 28, 28.
301
Инореальность «Петербурга»
Незнакомец с черными усиками, Александр Иванович Дудкин — мно-
голикая тень. Самая ее сверхъестественная ипостась связана с тем, что, как
рассказчик нас уверяет, явился он из головы сенатора, из коей, как у Зевса,
«вытекали боги, богини и гении. Мы уже видели: один такой гений (незна-
комец с черными усиками).....» Вскоре еще одно заявление о незнакомце —
будто опять-таки уже «видели мы»: «Он, возникши, как мысль, в сенаторской
голове.....»
151
Разве?
Вернувшись несколько назад, убеждаемся в том, что это сущая неправ-
да — ничего подобного видеть мы не могли, ибо показывают нам совсем
другое. Незнакомец впервые появляется не из головы, а из двери (выходящей
на черную лестницу серого дома «в глубине семнадцатой линии» Васильев-
ского острова); и появляется не «как мысль», а с самого начала как «незнако-
мец с черными усиками», несущий не то чтобы маленький и все же не очень
большой узелочек152
. Он выходит из дому на улицу — ничего сверхъестест-
венного в таком появлении не видно, как не видно и связи с головой сенатора.
И появляется он раньше, чем возникает между ним и сенатором некая нерв-
но-электрическая связь.
Любопытно продолжение о гении, вылупившемся из головы Аполлона
Аполлоновича: он, «возникая как образ, забытийствовал далее прямо уже
в желтоватых невских пространствах, утверждая, что вышел он — из них
именно: не из сенаторской головы.....»
153
Рассказчик отзывается здесь о раз-
ночинце как о самозванце, родства не помнящем, но, как видели мы уже,
у разночинца для этого его утверждения есть достаточно оснований: текст
свидетельствует о том, что вышел он действительно из желтоватых остров-
ных пространств, из них именно, вопреки у тверждениям рассказчика, не из
сенаторской головы.
Первое в романе пересечение путей Дудкина и сенатора тоже не карти-
на возникновения из головы (или в голове), а картина случайной встречи
проезжего человека Аполлона, а не бога Зевса, с прохожим, тоже человеком,
а не тенью потусторонней. Эпизод излагается сначала как что-то внезапное
и загадочное, но, во всяком случае, не похожее на рождение из головы. Затем
на общедоступном языке («дело было так просто») поясняется, что карета
остановилась там, где стоял пешеходом тот самый незнакомец. Разъясняет-
ся и часть фантастическая: «Вот тогда-то вот глаза незнакомца расширились,
засветились, блеснули; и тогда-то вот..... за стеклом вскинулись руки, закры-
вая глаза»154
. Сенатор вскинул руки, защищаясь от неприятного ему взгля-
151
Петербург 2004. С . 35, 36.
152
Петербург 2004. С . 22.
153
Петербург 2004. С . 35.
154
Петербург 2004. С . 25, 26.
302
Глава 2. Инореальность и иносвязь
да — ничего сверхъестественного в эпизоде нет. На рождение из головы это
нисколько не похоже.
Далее выясняется, что знаменательная встреча их, будто бы незнакомых
людей, первой не была: сенатор припоминает, что уже видел «те самые черные
усики и те самые поразительные глаза»155
—
видел в передней собственного
дома, при самых заурядных обстоятельствах, весело разговаривающим с сы-
ном сенатора, во плоти и крови. Обратим внимание на последовательность:
если разночинец существовал ранее, в предроманном времени, то его рожде-
ние не может быть событием романа, и мы, читатели, видеть его появления
на свет — ни в виде мысли из головы, ни в виде младенца из чрева матери —
не должны еще и по этой причине.
Вскоре добавляются еще некоторые подробности его прошлого — и не
прежней инкарнации, а этой же самой жизни. Но если герой только что ро-
дился, у него не должно быть прошлого в общепринятом смысле. Как пред-
ставить, что он прежде был в ссылке, а потом родился? Фантазия, в которой
персонаж рожден головою, возможна, законна и, так сказать, нормальна, тем
более что освящена стародавней практикой Зевеса и античной литературы.
Но образ обычной жизни до рождения не складывается — как вообразить
фантазию, в которой герой становится известным революционером прежде,
чем появляется на свет?
Слова о происхождении Дудкина из головы Аполлона не находят в тексте
подкрепления. Ни описания разночинца, ни его поведение, ничто другое (не
считая только тех самых заявлений рассказчика) не дает повода думать, что
на свет он появился способом, отличным от общечеловеческого. Упоминает-
ся и его мать, стало быть, без участия женщины не обошлось. Но рассказчи-
ку это не мешает повторять свою версию: «Эта тень случайно возникла в со-
знании сенатора.....»; «мозг его разыгрался таинственным незнакомцем.....»
156
Автор здесь пользуется «негодными средствами», от которых в другом
месте отрекается: «Так — всякий роман: игра в прятки с читателем он; а зна-
чение архитектоники, фразы — в одном: отвести глаз читателя от священ-
ного пункта: рождения мифа»157
. Поразительно, как ловко он отводит глаз
читателя от рождения популярнейшего мифа «Петербурга» — будто Дудкин
порожден головой сенатора.
Это лишь одно из множества свидетельств редкого мистификатор-
ского дара Белого. Особенно впечатляет то, что он вводит в заблуждение
не только «рядового читателя» (в кавычках, ибо рядовым читатель Белого
155
Пе тербург 2004. С . 34.
156
Пе тербург 2004. С . 56, 56.
157
Котик..... С . 305 (Записки чудака). Шкловский отмечае т с угубую дек ларативнос ть от-
речения: «“Записки чудака ” — одно из сложнейших пос троений писателя» (Гамбургский сче т.
С. 219).
303
Инореальность «Петербурга»
быть не может), но и профессионалов, изучающих его тексты. Александров:
«Dudkin is described as springing fully formed out of the senator’s head.....»
158
Вме-
сто described следовало бы сказать: Dudkin is said to be born from a head. Дру-
гой известный беловед Ольга Кук: «сhapter 1 depicts the appearance of Dudkin
as arising from Apollon’s thoughts»159
. И здесь depicts неуместно. Ведь ничего
похожего на описание или изображение в тексте нет. В разных местах утвер-
ждается, что Дудкин вышел из головы сенатора — но это нигде не показано.
Сказать — одно, показать — другое.
Самые решительные заявления о тенях делаются в известной концовке
первой главы160
. Александров считает, что заявления подтверждаются текс-
том и тайные оккультные силы, в «великом трансцендентном единстве», дей-
ствуют в романе: «it is necessary to establish that the process described in the
digression does in fact operate in the rest of the novel — that thoughts become
incarnated and cosmic forces enter characters’ minds..... A great transcendent unity
underlies the world in the novel.....»
161
Он не замечает, что инкарнации мыслей
лишь объявляются, но ни в чем не проявляются — и, по сути, опровергаются
ходом повествования.
Показать, что дело было не так, как утверждает рассказчик, значит опро-
вергнуть им сказанное. Это именно и делает текст «Петербурга» — описания
опровергают заявления. Но заявления так выставлены напоказ, что невоз-
можно их не заметить — а описания умело спрятаны.
Мы тут вынуждены забегать вперед — этот кусок иллюстрирует не толь-
ко инореальность, но в не меньшей степени и иной способ повествования,
иносвязь; он с тем же правом мог бы идти под рубрикой «Текст против рас-
сказчика». Суть приема в том, что повествуемое создается разными рядами
повествующих. В данном случае это, с одной стороны, заявления (утвержде-
ния), с другой, описания, и они взаимно исключают друг друга. Все они рас-
сказывают о появлении героя, что, по логике, должно создавать единое пове-
ствуемое. Но один ряд рассказывает одну историю (из головы), второй ряд
другую (как все) — два повествуемых. Они взаимно исключают друг друга
и не могут быть объединены в одно. И они не могут быть оба истинными
и не могут сосуществовать как две равноправные версии — лишь одна сов-
местима с содержанием романа. Заявленное появление из головы ложно, ибо
не просто ничем не подкрепляется, но прямо опровергается конкретными
данными и не вписывается в повествование в целом.
158
Alexandrov, Andrei Bely, p.112. Он дае т ссылк у на берлинское издание: ч. I . С . 47.
159
Cooke, ed. Andrey Bely’s Petersburg. Р. 12.
160
См. Петербург 2004. С . 56.
161
Alexandrov, Andrei Bely. P. 114.
304
Глава 2. Инореальность и иносвязь
При всем при том, однако, опровергнутое и ложное не поддается удале-
нию из романа — написанное автором читатель не может вычеркнуть (или
объявить недействительным). Ложное повествуемое является такой же не-
отъемлемой частью произведения, что и истинное. Более того, как мы видели,
повествующие так выстраиваются, что с успехом выдают ложное за истин-
ное, а истинное делают не особенно заметным. В художественной реальности
Белого истинное и ложное сосуществуют (хотя не на равных правах), отно-
шения между ними противоречивы и запутаны, восприятие расщепляется
и зат уманивается.
Заявления рассказчика, которые противоречат тому, что рассказывает-
ся — фирменный знак «Петербурга». Во множестве случаев заявления и об-
щие слова так убедительны, что вытесняют, по крайней мере отчасти, несов-
местимые с ними конкретные описания. Создается повествуемое-фантом,
мираж — яркая картина того, чего конкретно в тексте нет. И в то же вре-
мя есть — в виде миража. Такие миражи — главная ложная инореальность
«Петербурга».
В голове Аполлона?
Путаница в вопросе зарождения героя в одном отношении не так безна-
дежна, как мы только что представили.
В конце первой главы говорится, что праздные мысли сенатора являются
в виде не только нашего незнакомца, но и дома сенатора, и сына сенатора. Как
это понять? Что все происходит в сенаторской голове? Видимо, так — иной
разумной интерпретации нет. Правда, происходит то же самое, будь это лишь
в воображении автора или еще и во сне (грезах, фантазиях) созданного авто-
ром героя. И если это принять (и почему нет?162), то в этом тогда и состоит
логическое объяснение инореальности «Петербурга». Если все пригрезилось
Аполлону Аполлоновичу, существу изумительных странностей, естественно,
его воображение породит мир, отличный от нашего. Было бы странно, если б
в его грезе все было как у нас наяву.
В этом смысле версию о появлении разночинца из головы сенатора мож-
но принять — он в ней появился как образ, составляющий элемент вселенной
образов-грез сенатора. Зарождение в голове в качестве образа имеет другую,
отличную от рождения Афины природу, вполне совместимую со всеми атри-
бутами Дудкина, включая его прошлое — приснившийся человек, в отличие
от человека во плоти, может войти в ваш сон с неким своим прошлым. Столь
162
Бердяев принимае т, но с добавлением сына: «В “Пе тербурге” все е сть мозговая игра.....
Аполлона Аполлоновича Аблеу хова и с трудом отделимого от него сына-революционера.....»
(Бердяев. Т. 2. С . 413).
305
Инореальность «Петербурга»
же логично и то, что далее герой забытийствовал — в том смысле, что се-
натор, естественно, не контролирует свои грезы, они живут своей жизнью
в своем мозговом мире по своим законам.
В такой интерпретации мир «Петербурга» есть не просто игра авторско-
го воображения (дым), а игра воображения Аполлона Аполлоновича в воо-
бражении автора (тень от дыма). В таком случае не только части, аспекты,
образы, мотивы, персонажи, эпизоды, но весь целиком «Петербург» — тень
от дыма.
Правда, это сказано, но мало показано. Как создается мир «Петербурга»
в голове сенатора, чем его фантазия отличается от фантазии автора, что это
меняет — обо всем этом трудно даже гадать. Это еще одно заявление, кото-
рое текстом почти не подтверждается. Но на этот раз лишь почти. В глав-
ке «Странные свойства» главы первой намечаются кой-какие соответствия
и взаимодействия между мозгом и домом: ступени лестницы — как мозговые
извилины, гостиная — тоже извилины, стены — болевые ощущения в черепе,
стук двери и стук сапог — стук в висках от геморроидальных приливов кро-
ви; «словом, все, промелькнувшее мимо, не могло иметь пространственной
формы: все то было одним раздражением мозговой оболочки.....»
163
Пожалуй,
это в пользу гипотезы развития событий в голове.
Другой эпизод намекает на то, что голова сенатора — быть может — спо-
собна порождать людей. В «Петербурге» возможно большее, чем оживление
карикатуры — большее, чем рокировка первичного с вторичным и материа-
лизация нематериального. В главке «Второе пространство сенатора» главы
третьей сенатор Аблеухов видит сон о том, как сенатор Аблеухов видит сон.
И снится ему, что ему снится, как зеркало его отразило: «.....Аполлон Апол-
лонович оказался маленьким рыцарьком и из рук его протянулась не свечка,
а какое-то световое явление, отливающее блестками сабельного клинка»164
.
В следующей главе, в главке «Аполлон Аполлонович», Аполлон Аполлонович,
оправляясь от приступа сердечной ангины, бросает взгляды в зал — и видит:
быстро зал пересекала сухая фигурочка рыцарька с лезвием сверкавшим
меча, в образе и подобии какого-то светового явления; он бежал так неясно
и тускло, без волос, без усов, выделяясь контурами зеленоватых ушей и сви-
савшим на грудь бриллиантовым блещущим знаком; а когда из масок и ка-
пуцинов на рыцарька кинулось однорогое существо, то рогом оно обломало
у рыцаря световое явление; что-то издали дзанкнуло и на пол упало подоби-
ем лунного лучика; странно, что эта картина в сознании Аполлона Аполлоно-
вича пробудила какое-то недавно забытое, бывшее с ним происшествие.....
165
163
Пе тербург 2004. С . 35−36.
164
Петербург 2004. С . 139.
165
Пе тербург 2004. С . 163. Авторы примечаний указывают на связь дву х эпизодов.
306
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Герой наяву, нет никаких признаков, что картина ему мерещится, значит,
в зале, во-первых, действительно находится его оживший портрет, натураль-
ный человек со всеми приметами сенатора (сухая фигурочка, без волос, без
усов, зеленоватые уши, бриллиантовый знак на груди). Во-вторых, этот чело-
век совпадает с видением себя сенатором в двойном сне (рыцарек, световое
явление, оно же холодное оружие). В -третьих, на этого человека-рыцарька
бросается однорогое существо, в котором угадывается оживший фамильный
герб Аблеуховых, «единорог, прободающий рыцаря». В -четвертых, в созна-
нии сенатора шевелится ощущение, что картина эта чем-то ему знакома —
а видел-то он во сне себя, значит, он близок к осознанию того, что теперь
видит своего двойника.
Вот где, а не в появлении незнакомца с черными усиками, чудеса, которые
наглядно, а не в голых заявлениях, порождает голова сенатора. Материализу-
ется то, что было в сне обо сне. Материализуется чрезвычайно поразительно
странный по точности двойник непонятного происхождения. Оживает еди-
норог, до сих бывший лишь мертвым изображением. И пытается просну ться
осознание, что живой человек перед глазами был на днях сном об отражении
во сне. Это уже не тень от дыма (слабо сказано), и даже не отражение тени
от дыма — это уже нечто, не поддающееся определению на человеческом язы-
ке. Быть может, это ложная псевдогаллюцинация отражения тени призрака
привидения?
Такая интерпретация авторских заявлений о свойствах сенаторской го-
ловы все же, повторим, находит в тексте очень ограниченное подтверждение.
Роман не строится как нечто привидевшееся герою. Сенатор участвует в жиз-
ни произведения наравне с другими действующими лицами. Большинство
их с сенатором прямо не соприкасается, и фантазия, что те, кого он не знает,
порождены его воображением, представляется несколько недисциплиниро-
ванной. То же с событиями; например, получается, что в его голове складыва-
ется картина подготовки его же убийства — но он, то есть та же самая голова,
не знает о подготовке убийства.
С другой же стороны, гипотеза «двойной фантазии» ничем в романе
прямо не опровергается, да и не может опровергаться — прелесть последо-
вательного солипсизма (все, включая мои ощущения, может лишь казаться
мне) в том, что опровергнуть его невозможно: все, что его опровергает, тоже
может лишь казаться.
Витгенштейн: откуда мне знать, что у меня две руки? Подсказка: посмо-
три на свои руки. Но: «Если я сейчас сомневаюсь, что у меня две руки, то
мне не обязательно верить и своим глазам»166
. Не верит в реальность дейст-
вительности герой Набокова: «Я шел по знакомым улицам, и все было очень
166
Витгенштейн, Филос офские исследования. Ч . II, §16.
307
Инореальность «Петербурга»
похоже на действительность, и ничто, однако, не могло мне доказать, что я не
мертв.....»
167
Вопрос о границах мозговой игры и теургических возможностях ее пер-
воисточника ставит (и благоразумно оставляет без ответа) Мария Карлсон:
But whom should the reader regard as the above-mentioned “author”? Is the author
simply the novel’s narrator? Or is the “author” in fact “Andrej Belyj” (who is himself
the result of Boris Bugaev’s creative cerebral play)? Or should we be seeking the
“author” of Petersburg, the city in which our shadow-characters lead their ephem-
eral existence? Is not the real “author” of Peterburg (the novel) also the “author” of
Petersburg (the city) — Peter the Great himself ?168
Сергей Бочаров словно берется ответить на вопрос Карлсон. Он считает,
что в «Петербурге» Белого весь город вышел из головы: «У Андрея Белого
город явится как продукт “мозговой игры”». Процитировав слова Пушкина
о Петре, «И думал он», Бочаров как бы продолжает мысль Пушкина: «Чуд-
ный город вышел, как Афина Паллада, из его головы»169 (из головы Петра).
Внешне это в ладу с тем, что из головы Аполлона Аполлоновича выходит
«Незнакомец-Паллада», но по смыслу тут перекличка лишь самая условная.
У Бочарова получается совсем иной, самый реалистический смысл рождения
из мозговой игры: создание материальной реальности города из идеи — как
реализация практического замысла Петра.
Что касается «Петербурга»-романа, речь может идти лишь о двух вариан-
тах воображаемого. Или это чисто авторское воображение — тогда рождение
героя в виде мысли предстает обманом читателя. Или двойное воображе-
ние — воображение сенатора в воображении автора — тогда превращение
мысли в героя становится обманом воображаемым (сенатором). Ни один
из вариантов исключить нельзя.
Тени — не те тени
Узнавать их по делам их — доброе старое правило, применимое и здесь.
Тени «Петербурга», те, кого называют тенями, не обладают сверхъестествен-
ными свойствами — это другие тени, тени-люди.
Может возникнуть вопрос-возражение: а что такое настоящая тень? Как
удостовериться в подлинности привидения? Как показать превращение мыс-
ли в разночинца? Ответ прост: художник покажет любые превращения, какие
пожелает. Что есть в его воображении, то он найдет способ предать бумаге.
167
Набоков. Т. 3. С . 55 (Соглядатай).
168
Russian Literature. LVIII, 2005. Р. 32.
169
Бочаров С. Гене тическая память литерат уры. М. : РГГУ, 2012. С . 137.
308
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Самые фантастические вещи поддаются изображению, которое не оставит
сомнений в природе этих вещей. Рождение Афины Паллады из головы Зевса,
например, Гесиодом показано: головная боль, рассеченная голова, из которой
выходит взрослая богиня в доспехах. Рождение чье бы то ни было из голо-
вы Аполлона Аблеухова не показано — и зримой частью мира «Петербурга»
не является (хотя является частью незримой — теневой в этом смысле).
Баба Яга делает такие вещи, что ни у одного непредвзятого читателя
не возникнет сомнений в том, что она настоящая ведьма. Вот Яга, вот ее из-
бушка, вот команда ее помощников, вот их дела — и мы узнаём их по делам
их. Гоголь рисует Вия и иных представителей нечистой силы так, что не при-
знать их подлинности невозможно. В рассказе Набокова действует черт —
в заурядно человеческом облике «крупной пожилой дамы», не устраивающей
масштабных представлений, лишь подающей Эрвину неброские житейские
знаки, начиная с трамвая, который «налетает» на господина в черепаховых
очках — но нет сомнений в ее чертовской природе170
. АвотВоландиегоко-
манда (тоже пользуются трамваем171) — этих незачем называть нечистой си-
лой, без лишних слов ясно, кто такие.
Белый не хуже других находит средства показать все, что ему нужно,
в том числе и инореальность «Петербурга», и признаки нечистой силы, хоть
и мнимой. Шишнарфнэ — не настоящее потустороннее явление, но таковым
его видит Дудкин, и в речах его и превращениях узнаваемы детали, выдаю-
щие гостя из загробного мира. Он чуть свет уезжает, приезжает с сумерками
(Дракула и другие, как известно, не переносят дневного света); он космопо-
лит (для них нет границ и все языки родные); он сверхъестественно осве-
домлен о Дудкине и его жизни (люди не бывают такими осведомленными).
Трехмерный господин преображается в двухмерного, и черный контур его
становится все тоньше, воздушнее, начинает растворяться в лунном свете,
голос отделяется от контура, контур покрывается зелеными пятнами, исчеза-
ет, а голос остается (комментарии излишни). Наконец, вскользь коснувшись
биологии теней, голос откровенно сообщает: «ведь в видимом мире мы, при-
знаться сказать, не живем..... Остается вам подать почтительно просьбу в мир
теней». Впрочем, подводит итог паспортист потустороннего мира, «вы у нас
там прописаны..... этот паспорт — в вас вписан; вы уж сами в себе распи-
шитесь, каким-нибудь экстравагантным пост упочком..... этот род расписок
признается у нас наилучшим...»
172
170
См. Наб оков. Т. 2. С . 469−479 (Сказка).
171
Сходс тво и различие эпизодов ана лизируе т Вяч. Вс. Иванов в с татье «Черт у Набокова
и Булгакова», в частнос ти, рассматривае т возможнос ть знакомс тва Булгакова с рассказом На-
бокова — см. Иванов, Избранные труды..... Т. II . С . 707−713.
172
Пе тербург 2004. С . 297, 298.
309
Инореальность «Петербурга»
Немного жаль, что это образ не настоящего черта, а привидевшегося.
Но если бы Белому понадобились настоящие черти, были бы в «Петербурге»
и черти.
Описания теней в «Петербурге» не представляют гостей из настоящего
мира теней — потусторонние силы делами своими себя ясно не обнаружива-
ют. Потустороннее — величайший мираж «Петербурга». В романе, бесспор-
но, есть тени, но тени те — не те тени.
К биологии теней: эффект присутствия при отсутствии
Глухая ночь, зловещая луна, завывания ветра, вопль невидимой птицы,
вздохи и кряхи необитаемого, слегка покосившегося, погруженного во тьму
дома — настраивают на встречу с силами неведомыми. Кажется, сейчас кто-
то выскочит и набросится. Чертовщина лезет в голову. Не верится, что вой —
всего-навсего ветра. Все на нервах — и тут раздастся неожиданный звук.
В такую ночь с трудом верится в рациональные объяснения трепетов темно-
ты, легко верится в иное. Как в фильме Halloween, где вскоре появляются вам-
пиры. И как в другом фильме, Not Your Usual Halloween Night, тоже поначалу
предвещающем нечистую силу, где дело, однако, ограничивается появлением
уголовников. Для создания ощущения присутствия привидений привидения
не обязательны.
Что-то в этом роде, только другими, недоступными Голливуду средства-
ми, делает в «Петербурге» Белый. Там с самого начала и туман, и тени, и не-
объяснимые видения, и галлюцинации, и чертовщина. Такой жути нагонит,
что с трудом верится в рациональные объяснения. И в такой тревожной об-
становке, допустим, заявись туда некая Тень, начни она творить бесчинства,
угрожающие жизни и спокойствию — появление ее будет воспринято как
должное. Белый создает картину, которая настраивает на встречу с силами
потусторонними. И когда он делает заявление, что незнакомец — мысль, за-
родившаяся в голове сенатора, покинувшая голову, обретшая независимость
и обратившаяся в тень, наделенную свойствами не этого мира — впечатли-
тельный читатель верит. Хотя столь нечеловеческая атмосфера может слу-
жить покровом не тайной деятельности потусторонних сил, а всего-навсе-
го отцеубийства, дела вполне человеческого, как говорил Ходасевич, сугубо
домашнего.
От «Петербурга» веет жутью. Автор заводит читателя в глухой темный
дом, наполненный зловещими шорохами и запахами серы. В голову лезет
чертовщина. Потусторонних сил не обнаруживается, но ощущение их при-
сутствия — самое явственное. Автор создает эффект присутствия сил, кото-
рые в действительности (то есть в тексте) отсутствуют. Он говорит о потусто-
ронних силах и всячески намекает на их повсеместное проникновение, но не
310
Глава 2. Инореальность и иносвязь
показывает — ни их, ни их действий. Создает не мир привидений, а иллюзию
мира привидений.
Насколько иллюзия убедительна, видно по восприятию Шишнарфнэ. Это
или галлюцинация Дудкина — или самостоятельный персонаж, достоверное
привидение. Александров возражает «некоторым», считающим Шишнарфнэ
галлюцинацией; он ссылается на то, что призрака видит еще один персонаж,
а это значит, что призрак существует не просто в воображении Дудкина:
the minor character Stepka takes fright at Shishnarfne’s appearance and says: “Well,
if this sort has taken to dropping in, a Prayer’s Book is of no earthly use. This sort
does not drop in on just anybody”. Stepka’s words prove that Shishnarfne is not an
illusion, or a mere hallucination of Dudkin’s as some have argued (II, 117)173
.
Слов этих (в кавычках)174 никто не произносит, это Дудкин думает, что так
«Степан теперь думает». Да и невозможно так говорить о госте — в присутст-
вии гостя. Правда, кое-что о госте Степан говорит: «Это ведь к вам они: не ко
мне...» Это действительно означает, что он видит Шишнарфнэ — но и это
не доказывает истинно призрачной природы гостя: Степка его видит по той
простой причине, что сам в том эпизоде является галлюцинацией. Следую-
щим утром он объясняет Дудкину насчет прошлой ночи: «Что вы барин, это
вам померещилось...»
175
Шишнарфнэ — галлюцинация реальная (то есть привидение ложное,
не настоящее). В качестве общего фона неоднократно указывается на болезнь
Дудкина, говорится о его галлюцинациях, а во время этого разговора его
«трясла лихорадка». Шишнарфнэ наглядно выписывается поначалу как не-
чистая сила — очень убедительно. Но затем столь же наглядно показано, что
черт этот — плод больного воображения (что и называется галлюцинацией).
С образом настоящего черта не вяжутся последующие превращения, черес-
чур житейские: черный контур растворяется в воздухе, как у чертей водится,
но потом становится «листиком темной, черной бумаги, неподвижно накле-
енным на раме окна», а вскоре «слоем копоти на луной освещенном стекле»,
что для черта довольно странно, обернуться листом или слоем копоти. Да-
лее Дудкин возражает гостю и отвечает себе за гостя, о чем говорится прямо:
«трещал, отвечая себе самому Александр Иванович»176
.
И Шишнарфнэ, и Степан, и разговоры, и горящая бумага (пепла наутро
не видно) — все происходит лишь в сознании героя. И это прямо сказано:
173
Alexandrov, Andrei Bely. Р. 120.
174
В русском оригинале (берлинского издания, на которое ссылае тся Алекс андров): «Коли
ужъ эдакiе повадились, такъ не к чему Требникъ... Эдакiе не ко всякому вхожи» (ч. II . С . 125).
Во втором издании эта главка, «Пе тербургъ», принципиально не изменена.
175
Пе тербург 2004. С . 294, 294, 307.
176
Пе тербург 2004. С . 296, 296, 296−297, 298.
311
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
«И пока это делалось с ним, он и думал, что они его ищут; а они были —
в нем»177
. Через несколько страниц это выражено подробно и с объяснением —
сугубо земным:
алкоголь, куренье, бессонница грызли слабый телесный состав; наш телес-
ный состав тесно связан с пространствами; и когда он стал распадаться, все
пространства растрескались; в трещины ощущений теперь заползали бацил-
лы, а в замыкающих тело пространствах — зареяли призраки..... Опьянение,
Енфраншиш, Шишнарфнэ — только стадии алкоголя178
.
Персонажи «Петербурга» — тени посюсторонние. Но там есть другие
тени — повествуемые-фантомы, миражи мира иного, иллюзии призраков.
В «Петербурге» все инореально, от персонажей до явлений природы
и даже фикций воображения, включая потусторонний мир. Степун: «.....Бе-
лый ощущался существом, пребывающим не на земле, а в каких-то иных
пространствах.....»
179
Тексты Белого тоже производят такое впечатление, он
создает что-то вроде своей планеты, со своим миром людей, теней, дымов,
живущих в своеобразно текущем времени и в своеобразно извивающихся
пространствах. Представляется, что Степун прав: автор «Петербурга» и сам
был немного инопланетянином — и немало180
. Только пришелец мог такое
натворить.
ИнОсвязь: кОнцы с кОнцамИ не схОдятся — ИлИ схОдятся?
Нет!.. не могу!.. Дайте мне другое перо!
Николай Гоголь181
В названии главы четвертой «Петербурга» говорится, что в ней «лома-
ется линия повествованья». Это так. Повествование о приключениях крас-
ного домино обрывается, на первый план выходит линия отцеубийства.
Но это не единственная линия, которая ломается. Нарушений связей так
много, и они так глубоки, что создается ощущение отсутствия целостности,
177
Петербург 2004. С . 298.
178
Петербург 2004. С . 303.
179
Воспоминания об Андрее Белом. С . 174.
180
Иноплане тная с у ть его хорошо видна в портре те Андрея Белого и А. А . Тургеневой ра-
боты М. В. С абашниковой (Волошиной) 1916 года — см. Пе тербург 2004, между с. 448 и 449.
У женщины вид зага дочно-роковой, но все же, пожа луй, земной. А у Белого даже на фотосним-
ках прос т упае т нечто нездешне е.
181
Гоголь. Т. 2. С . 271 (Пове сть о том, как пос сорился Иван Иванович с Иваном
Никифоровичем).
312
Глава 2. Инореальность и иносвязь
ощущение разорванности, бессвязности — повествовательной невнятицы,
по выражению самого автора.
Инореальность уже сама по себе бросает вызов предшественникам. Ли-
тературе как реалистической, так и фантастической: таких миров прежде
никто не создавал. Если бы инакость «Петербурга» ограничивалась только
этим, это уже была бы иная литература. Но мы имеем дело с автором, ко-
торый не довольствуется полумерами. Инореальность — вызов привычным
представлениям о мире. Иная литература — вызов привычным представле-
ниям о литературе. Не просто новое на основе достигнутого, не «шаг вперед»,
но во многом — отрицание прежних канонов. Белый пишет так, что во всем
чувствуется почерк своевольного спорщика.
Иная литература в «Петербурге» во многом создается тем, что различ-
ные повествующие (заявления, описания, линии романа) сталкиваются друг
с другом: рассказчик не в ладах с текстом, да и с самим собой, один фрагмент
противоречит другому, герои не слушаются автора, части не считаются друг
с другом и хотят независимости от целого. Это непривычный для читателя
даже нашего времени способ компоновки произведения, особая комбинато-
рика сюжета — «иносвязь».
Сенатор «во всем любил симметрию»182
.
Чего об авторе «Петербурга»
не скажешь. У него тяга к фигурам таким, что геометра, вероятно, обескура-
жили бы.
О приемах и эффектах
Любимые приемы
В создании «повествовательной невнятицы» «Петербурга» выделяются
два генеральных направления. Первое — нарушение или полное отсутствие
связи, которое создается разными средствами, вплоть до несовместимости
частей текста между собой. Второе — видимость отсутствия связи, ложная
бессвязность, когда связь есть, но не наглядная, а искаженная и тщательно за-
маскированная, часто спрятанная глубоко под покровом видимой путаницы.
Невнятица — витрина «Петербурга». За ней скрываются вещи совершенно
неожиданные.
Каждое направление, как бессвязность, так и связь, делится на две состав-
ляющие — истинную и ложную. Итого в романе четыре основные подкате-
гории связей и их нарушений: очевидная связь, ложная связь (скрытая бес-
связность), бессвязность и ложная бессвязность (скрытая связь). Нас менее
182
Пе тербург 2004. С . 110.
313
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
всего интересует первая (которой и автор не злоупотребляет), более всего
последняя (и автор к ней питает слабость). Эта последняя — связь в обли-
чье бессвязности — тесно связана с загадками «Петербурга», который весьма
ими богат.
Неузнаваемый текст
Шкловский в известном своем тезисе противопоставляет узнавание сло-
ва, то есть небрежное восприятие — видению, восприятию внимательному.
Гладкий текст читатель узнает, потому что он составлен из привычных слов,
эпитетов, образов, связей, смыслов — и не видит, как не видит стен своей
квартиры, потому что смотрит на них уже не первый год183
. Из этого следует
рекомендация использовать поменьше привычного и побольше непривычно-
го, еще не приевшегося языкового материала. Но Шкловский говорит лишь
об одной разновидности необычного — о трудном. Он увлечен способами
затруднения чтения и по разным поводам высказывается в пользу текстов
тяжелых и непонятных.
Шкловский тут, можно сказать, впадает в любимый прием Белого — и с
тем же эффектом. Его декларации в пользу трудночитаемого сталкиваются
с его же конкретным анализом остранения в толстовских текстах — как об-
щие заявления рассказчика «Петербурга» сталкиваются с конкретными опи-
саниями событий «Петербурга». Шкловский утверждает, что писать лучше
всего трудным и непонятным языком, и тут же приводит обширные цитаты,
в которых нет ничего трудного и ничего непонятного. Толстой пользуется
повествующими, создающими необычное, но прозрачно ясное изображение.
Шкловский говорит о не заезженном способе писать (в нашем понимании:
не пиши «пошел дождь», напиши «с неба посыпалась вода»), но называет не-
обычное непонятным. И добивается того же, что Белый — общие заявления
опровергаются его же конкретным материалом.
Что не относится к Толстому, то стопроцентно относится к Белому. Вот
кого нельзя заподозрить ни в простоте, ни в излишней ясности. Не заподоз-
ришь его и в злоупотреблении узнаваемыми словами или образами. Неуз-
наваемость в его исполнении равносильна тотальной дезориентации чита-
теля — Шкловский будто о нем лично говорил. Для традиционного читателя
«Петербург» — текст совершенно неузнаваемый. В нем все непривычно, труд-
но, чуждо ему и чуть ли не враждебно.
183
См. его «Воскрешение слова» и «Искусс тво как прием» — Гамбургский с че т. С . 36−41,
58−73. Для Белого челове ческая ск лоннос ть узнавать и не замечать знакомое тоже не была
секре том, и он ее по разным поводам поминал в «Петербурге» (то е сть раньше Шкловского,
хотя бе зотносительно литерат уры), как, например, «неб о и звезды, что видим мы над собой,
и видя — не видим» (с. 235).
314
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Добивается этого Белый сложным сочетанием многих приемов, у кото-
рых, казалось бы, нет общего знаменателя (если не считать того, что все не-
обычны). И все же представляется, что разнообразные приемы объединены
понятием игры. Если отойти от частностей, если задаться вопросом, как на-
звать то, что делает Белый, одним словом, то наш ответ: играет. И всерьез
играет, и весело шалит. Играет с читателем, с русским языком, с литератур-
ной традицией. Играет в загадки, парадоксы, скрытность и таинственность.
Самая близкая, как нам кажется, его сердцу игра — выстраивание невидимых
связей за ширмой видимой путаницы.
Самый общий эффект его игр — неузнаваемость текста. Разумеется, под
общей крышей неузнаваемости живут различные ее проявления.
Расщепление восприятия
Есть одна иностранная книга, которая в переводе на русский называет-
ся «Двадцать лет спустя». Это назывной (заявительный) метод ориентации
читателя в чистом виде: сразу сказать, что действие переносится на двадцать
лет вперед. Но этого автор той книги мог бы и не говорить. Это говорит текст:
видно, что героям уже не по двадцать, они повзрослели и изменились, изме-
нились и обстоятельства — это ясно и без заявления о прошествии двадца-
тилетия. У Белого иное соотношение заявительных и изобразительных при-
емов. В его духе было бы сказать, что прошло двадцать лет — и сопроводить
заявление текстом, наглядно показывающим, что герои нисколько не изме-
нились и живут в прежнем времени, не изменилась и добрая старая Франция:
правит все тот же король, интригует тот же кардинал, по-прежнему во цвете
лет королева и все так же юн гасконец, так же не подверженный воздействию
времени, как его очаровательно провинциальное произношение.
В духе Белого было бы и обратное, допустим, сказать, что встретились
герои после недолгой разлуки — и показать их состарившимися.
Расхождение между повествующими расщепляет восприятие — текст
посылает сигналы, которые отрицают друг друга и тем оказывают противо-
речивое воздействие на читающего. Сигналы одного рода мешают восприя-
тию сигналов другого рода. Создаются помехи в трансляции, превращающие
чтение в тяжелую работу. Производство противоречивых сигналов кажется
важнейшим занятием Белого в «Петербурге». Расщепление восприятия —
главный эффект.
Обратимся вновь к повествуемому по имени Дудкин. Повествующие,
которые к нему отсылают, дают довольно наглядный пример несходимо-
сти и даже конфликта сигналов, хотя конфликта, по меркам «Петербурга»,
мягчайшего. Разночинца нам представляют как революционера в глубоком
подполье, беглого ссыльного — это его общая характеристика. С ней у нас
315
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
ассоциируется набор представлений о том, что такое революционер — му-
жественный и т. д . Конкретные же черты Дудкина представляют прямую им
противоположность, начиная с женственности его: можно было б принять
за девушку, если б не усики; боится мышей; мужчины в него влюблялись.
Подпольщик должен быть скрытен — этот болтлив. Должен быть трезвым —
а он пьяница. Должен быть собранным — а он разболтан. Поведение не соот-
ветствует этикетке. Наши ожидания обмануты.
Правда, под конец он себя отчасти реабилитирует, вспоров маникюрны-
ми ножничками крупное тело предателя — проявляет качества борца. Но ре-
абилитация сама представляет пример нового расщепления восприятия —
перевернутого по отношению к исходному (наш пример разделяется на две
автономные части). Он совершает свой подвиг в конце книги, когда наше
восприятие уже перестроилось — мы уже усвоили, что это лишь бывший
революционер, ныне разложившийся, слабый, ни на что не способный. Его
действия, соответствующие общему образу революционера, теперь не соот-
ветствуют сложившемуся у нас образу лично Дудкина. Наши перестроенные
ожидания тоже обмануты. Здесь расхождение уже не с общекультурными
представлениями, а с ожиданиями, созданными текстом.
Оба расхождения представляют варианты легкого конфликта сигналов,
близкого к поверхности. Для «Петербурга» это странность заурядная, но она
дает предварительное представление об эффекте расщепления восприятия.
Убийство — не последнее, что мы узнаем о герое. Совершив свой подвиг,
он, видимо, не выдерживает напряжения и совсем сходит с ума — симптом
слабости. Создается новое расхождение — теперь с образом Дудкина, только
что показавшего себя суровым судией и исполнителем приговора. Расхожде-
ние бесспорно, но ощутимого расщепления оно не создает. Сцена сидящего
на трупе безумца интуитивно воспринимается не как неожиданность, а ско-
рее как естественный результат болезни. Не было бы неувязки и с концовкой
мужественной. На этой стадии работают оба референтных ряда, с которыми
читатель соотносит действия Дудкина. Ряд мужества теперь реактивирован
решительным поступком — но это не отменяет того, что мы знаем о слабости
героя. Два ряда противостоят друг другу, но оба действительны — герой по-
казан способным и на то, и на другое.
Не всякое нарушение связи расщепляет восприятие. Обрыв рассказа
создает нарушение связи, но не расщепление, ибо нет конфликта сигналов.
Таковых у Белого три основных вида: расхождения заявлений рассказчика
с конкретными повествующими, затем расхождения текста с текстом (меж-
ду различными эпизодами, описаниями или их группами) и, менее часто,
расхождения заявления с заявлением. Ложность бессвязности не устраняет
расщепления — иная ложная бессвязность расщепляет восприятие не хуже
подлинной.
316
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Особую категорию составляют расхождения между описаниями единого
повествуемого (героя, события, места, отрезка времени) различными спосо-
бами — чаще всего между общими повествующими и конкретными. Первые
задают некую область с помощью широких мазков: много или мало, холод-
но — жарко, давно — недавно. Вторые дают однозначные параметры: сто
или два, -27 или +30, год назад — час назад. В утрированном виде примером
могло бы быть такое сообщение: Наша команда одержала убедительную по-
беду со счетом 0:0. У Белого намного сложнее, но суть та же: повествующие
общие дают одну версию повествуемого («победа») — конкретные дают дру-
гую («счет 0:0»). Предположительно единое расщепляется на два или больше
повествуемых. Что же именно нам рассказывают?
Эффект тумана, или Ивана Сусанина
Туман клубится повсеместно, едва не в каждой строчке «Петербурга».
Совсем не исключением являются места, где говорится непонятно что. А ког-
да понятно что, непонятно для чего. Или непонятно, как вещи, вопреки за-
кону сохранения, возникают из ничего и исчезают в никуда. Туман местами
гуще, местами реже, но почти всюду. Местами перерастает в то, что в романе
называется «тьма кромешная» (как в первый миг после смерти). Туманности
«Петербурга» можно еще назвать эффектом Ивана Сусанина — проводника,
который ведет читателя по такому же непроходимому лесу, какие стояли во-
круг Костромы четыре столетия назад. Ау, где мы? Не утонуть бы в этих бо-
лотах — как в известной фразе, приписываемой остряками Сусанину: а мы,
кажись, и вправду заблудились!
Эффект загадочности
Родственным туманности является эффект загадочности. Его во мно-
гом создает скрытный рассказчик, часто дающий понять, что знает больше,
чем рассказывает, но редко открывающий, что же это такое. Недосказанно-
сти и умолчания — неотъемлемая часть построения этого произведения.
Но этим дело не ограничивается. Повествующие могу т быть ясно написан-
ными и при этом непонятными. В «Котике Летаеве»: «не было ни простран-
ства, ни времени...»
184
Способ выразиться не назовешь туманным — фраза
отчетлива. Но непонятно, что она значит: как может не быть ни простран-
ства, ни времени? Фраза переполнена загадочностью. Разумеется, у Белого
одно с другим часто соединяется в одном повествующем, которое и туманно,
и загадочно.
184
Котик..... С . 27.
317
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Вторичные и третичные эффекты
Выше названы ближайшие эффекты, сравнительно очевидные. Но у Бе-
лого нередки эффекты многослойные. Нестрого говоря: одни — для первого
чтения (невооруженным глазом), другие — для перечитывания (рассмотре-
ния через лупу), третьи — для детективного расследования (микроскоп).
Расхождения между повествующими в ряде случаев не просто расщепля-
ют восприятие, но и служат способом привлечь внимание — к загадке, ко-
торая кроется за расхождением. Несходимость сигналов — сигнал, что тут
нечто спрятано. Так обнажается источник расщепления восприятия — чи -
татель открывает для себя, что с чем не сходится, и ощущение бессвязности
перестает быть необъяснимым. Это эффект второго ряда — открытие загад-
ки. О стимулирующей роли такого открытия Шкловский говорит: «Загадка
является предлогом к наслаждению узнавания»185
.
Далее, сигналы о возможном наличии загадки могут привести к тому, что чи-
татель начнет разбираться, проведет расследование и загадку разгадает — уви-
дит цепочку невидимых связей. Например, может оказаться, что повествующие
создают не одно, как предполагается, повествуемое, а два разных (а то и три, как
в случае трех восходов). Создается эффект особого рода — читатель включается
в игры автора и приходит в восторг. Это третий слой — эффект соучастия.
Могут сказать, что второй и третий слои заметит не каждый. Заметит ли
незаметное каждый читающий, каждый второй или каждый десятый — про-
цент не меняет того факта, что в тексте такой эффект заложен.
Мы видим и можем показать три слоя. Это не значит, что нет четвертого.
Рассказчик, ложный друг читателя
Белому доводилось писать и совершать поступки под девизом «жизнь —
игра». Розыгрыши и мистификации для него в порядке вещей. Он может
на полном серьезе выступить с заявлением, не соответствующим действи-
тельности, а потом столь же серьезно заявить то, что не соответствует перво-
му заявлению. В «Вместо предисловия» к «Преступлению Николая Летаева»
автор предупреждает: «вся фабула, постановка характеров, конфигурация
человеческих отношений есть плод чистейшей фантазии автора; и тот, кто
хотел бы проводить параллель между детством автора и детством “Котика”,
впал бы в глубочайшее заблуждение.....»
186
В мемуарах тот же автор о том же
Котике (тут неважно, что не о второй, а о первой книге): «ни в одной книге
185
Шкловский, Те тива. С . 72.
186
Котик.... С . 506.
318
Глава 2. Инореальность и иносвязь
я с такой простотой не подавал копии действительно бывших переживаний,
не "Андрей Белый" написал, а Борис Николаевич Бугаев натуралистически
зарисовал, то, что твердо помнил всю жизнь.....»
187
Набоков был известным мастером серьезной шутки. Излюбленная исто-
рия русских читателей — признания в (не)умении писать на этом языке, в по-
слесловиях к «Лолите». В английском он сокрушается, что пришлось писать
на (второсортном) английском — дает понять, что на русском она была бы
еще лучше: «My private tragedy..... is that I had to abandon my..... infinitely docile
Russian tongue for a second-rate brand of English.....»
188
Русскому же читателю
жалуется, что русские его струны заржавели, да и сам русский язык зелен,
как незрелый плод, не так выразителен в передаче тонких недоговоренно-
стей — так что на английском она еще лучше. Несовместимость эту Набоков
объясняет, а значит, устраняет: я мнил, дает он понять, будто на русском было
бы лучше, а получилось не так хорошо189
. Это его последнее слово: лучше —
английский вариант. Розыгрыш не был бы для Набокова серьезным розыг-
рышем, если бы он не довел свои объяснения до такой обстоятельности, при
которой возникают сомнения: а розыгрыш ли это? А вдруг он серьезно? На-
боковские розыгрыши более известны и, возможно, более изысканны. Но Бе-
лый создавал свои композиции до Набокова, а Набоков свои — после Белого.
В «Петербурге» утверждения рассказчика могут напрочь отрицать другие
его утверждения. Кроме того, нередко описания не подкрепляют заявлений,
а местами прямо их опровергают. Заявления и описания соотносятся во всех
мыслимых вариантах. Одни заявления опровергаются описаниями, другие
подтверждаются, третьи — ни то, ни другое.
О нарративе «Петербурга»
Многоликость рассказчика «Петербурга» давно замечена. Силард пишет
о смене повествовательных масок; Барта называет нескольких рассказчиков;
о множественности точек зрения и выражающих их голосов говорит Роджер
Киз190
.
По разным критериям в «Петербурге» можно выделять разные набо-
ры рассказчиков (или масок). Можно найти рассказчика насмешливого или
серьезного, отстраненного или смотрящего на вещи глазами героя, возвы-
шенного или приземленного. Нас интересует способ создания отношения
187
На рубеже двух столетий. С. 178.
188
Nabokov. Lolita. Р. 316−317.
189
См. Наб оков, Владимир. Лолита. М . : Извес тия, 1989. С . 358−359.
190
См. Studies in 20th C entury Russian Prose. Stokholm : Stokholm UP, 1982; Barta P. I. Bely, Joice
and Döblin : Peripatetics in the city novel. Gainesville, etc. UP of Florida, 1996; Cooke, ed. Andrey
Bely’s Petersburg: a centennial celebration. Р. 94−101.
319
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
повествуемое-повествующее. История рассказывается по принципу, можно
сказать, такому: правду, но не всю правду и не только правду. Это три режи-
ма рассказывания, которым более-менее соответствуют три рассказчика. Эти
трое делятся на два лагеря: честному рассказчику, который сообщает все как
есть, противостоит тандем каверзного и скрытного. Каверзный сбивает чита-
теля с толку, вводит в заблуждение, вплоть до прямого обмана (как уверения
о рождении разночинца из головы сенатора) — работает в основном в режиме
«не только правду», то есть говорит неправду, прямо или с помощью ложных
намеков. Если же скажет правду — скажет так, чтобы она показалась неправ-
дой. Скрытный говорит «не всю правду», недоговаривает, прикидывается
рассеянным, который то забывает, как было дело, то забывает сказать об этом
читателю. Каверзный любит обратиться к читателю («Мы напомним читате-
лю, что.....») и заявить нечто не соответствующее текст у, например, напомнить
о том, чего не было. Скрытному, в отличие от каверзного, ближе не заявления,
а описания, он повествует о происходящем, не опускаясь до прямой неправ-
ды, но сплетает из частичных правд (неполных повествующих) обманчивую
картину, дает ложные наводки, создает ложные завязки. Речь его кажется бес-
связной, и отчасти таковой является, но нередко из фрагментов создаваемого
им хаоса можно собрать некий смысл. Эти двое действуют сообща и местами
похожи друг на друга до того, что нелегко одного от другого отличить.
Основным рассказчиком является скрытный. Из его темных высказыва-
ний, между собой, на первый взгляд, не связанных, читателю-следователю
надо вывести важные детали истории, например, когда, где, как и кому да-
валось обещание. Местами, однако, его отодвигает честный рассказчик, ко-
торый прямо выкладывает правду, например, говорит, в чем суть обещания.
Соперничество-сотрудничество скрытного и честного можно найти во мно-
жестве произведений. Но мало где роль скрытного рассказчика так же велика.
Что касается каверзного, то это исключительная редкость, особенно в том,
что касается прямого обмана читателя.
Демонстративные неувязки, незаметные связи
I must have missed a page.
No, Madam, you have not missed a word.
Laurence Sterne191
Некоторые фразы могут служить лишь одной цели — сбить читате-
ля с толку. «Но вернемся, — приглашает рассказчик, — к несчастному
подпоручику»192
. Позвольте, господин повествователь, да ведь вы уже давно
191
Sterne, The Life and Opinions of Tristram Shandy, Gentleman. Р. 37.
192
Петербург 2004. С . 195.
320
Глава 2. Инореальность и иносвязь
(пять страниц с хвостиком) только о подпоручике и говорите — каким же
образом мы «вернемся» к тому, от чего не отходили? Он объявляет о простей-
шем переходе — читателю, который знает, что такой переход невозможен.
Представьте, вам говорят: Будьте добры, пересядьте со своего места на ме-
сто, на котором вы сидите. Не вызовет ли это небольшого короткого замы-
кания? У других такие обороты служат облегчению чтения, у Белого — возве-
дению кочки на ровном месте.
Вернемся к... — дежурная фраза, обычнейшая из обычных для традици-
онной беллетристики связка. Фраза вызывает недоумение не построением,
а тем, что находится не на месте. Это, конечно, смысловой диссонанс, но не
внутри фразы — пограничный вариант между косноязычием фразы и макро-
невнятицей. Во фразе нет ни малейшей странности — странность в том, что
фраза вызывающе не вяжется с тем, что говорится перед ней. Оборот должен
служить связности повествования — а служит нарушению. Вместо связки —
ложная связка, неувязка.
Местами появляются слова, заставляющие вернуться к предыдущей
фразе, как, например, в таком сообщении о сенаторе: «так же быстро усел-
ся он.....»
193
«Так же быстро» должно относиться к тому, что сказано недавно.
Но напрасно будет читатель искать в предыдущем предложении или в пре-
дыдущем абзаце то незамеченное им, как он вообразил, место, где сенатор
что-то еще быстро делает. Об Аполлоне Аполлоновиче ничего вообще нет
на предыдущих 15 страницах, а стремительность его не упоминается на пре-
дыдущих 29 страницах.
Еще дальше листать назад придется, чтобы раскрыть исток другой при-
вычки сенатора. После оговорки героя — «Я... знаешь-тили» — следует по-
яснение: «Аполлон Аполлонович и на этот раз ошибся в окончании слова».
«И на этот раз» — второй раз, если не ошибаемся, что сенатор так ошибает-
ся; а первый — за 136 страниц до того. А 205 страниц после того он — едва
не ошибается в этом трудном для него окончании194
.
Во всех примерах читатель спотыкается о необъяснимое выражение. На-
мерение от подпоручика вернуться к подпоручику составляет демонстра-
тивное нарушение неприкасаемых правил повествования. Это абсолютное
нарушение связи — в смысле непоправимое: оно не может обернуться неза-
меченной связью; что бы где бы еще сказано ни было, это не отменит неувяз-
ки, никак на ней не скажется.
193
Пе тербург 2004. С . 116.
194
Пе тербург 2004. С . 187, 51, 392. Да лее он все чаще пользуе тся этим выражением, все-
таки еще разок ошиб ае тся (см. с . 405), пока наконец не приходит к употреблению его сразу
в обоих вариантах: «Знае те ли — знаешь ли: трудное положение — быть гос ударс твенным че-
ловеком» (с. 409).
321
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Во втором случае натыкаемся на продолжение без начала: «так же быст-
ро» должно следовать за описанием какого-то быстрого действия — но та-
кового в мало-мальски разумной близости от рассматриваемой фразы нет.
Фраза создает сопротивляющееся восприятию повествуемое (действия сена-
тора), поскольку содержит непонятного значения сигнал (о сравнении с по-
вествующим, которого не видно): «так же быстро». Нестыковку легко было
бы устранить одним из двух способов: снять «так же» (лишние слова) — или
добавить «как всегда» (нехватка слов). Склонность сенатора к быстрым те-
лодвижениям заставляет предположить, что автор имел в виду «как всегда».
Отсу тствие этих слов создает бессвязность, но не абсолютную, как в первом
примере, а объяснимую привычками сенатора, которые читателю известны.
Это пограничный случай. Бессвязность не полная, но и не совсем ложная.
И связь не совсем ложная, но и не полноценная.
Третий случай сложнее. «Знаешь ли» и «знаете ли» незаметны; «и на этот
раз» отсылает к привычкам, но надо просмотреть сто с лишним страниц,
чтобы найти то место. Это пример кажущейся бессвязности, создающей
тот же эффект, что бессвязность настоящая, ибо связь не видна. Это связь
неуловимая.
Ближайший ее эффект — тот же, что отсутствия связи — неясность.
Но ссылка на ошибку должна вызвать недоумение и стимулировать поиск —
вторичный эффект. И объяснение находится — привычка подтверждается,
связь проясняется, концы с концами сходятся — что вызывает третичный
эффект (глубокого удовлетворения).
Неуловимый Неизвестный — ложная неправда
Не только прямой обман идет в ход, чтобы запутать читателя, но воисти-
ну и ложный обман. В начале романа фигурирует некто Неуловимый, с са-
мого своего появления, точнее, даже еще до появления, представленный как
«незнакомец с черными усиками, неуловимый, невидимый»195
. Затем он име-
нуется незнакомцем и иногда неизвестным: незнакомец, незнакомец с черны-
ми усиками, неизвестный разночинец, незнакомец — снова и снова. Кое-где
эти имена идут одно за другим:
Лишь тень моя — неуловимый молодой человек — не сотрясся и не расплыл-
ся от выстрела, беспрепятственно совершая свой пробег до Невы. Вдруг чут-
кое ухо моего незнакомца услышало за спиною восторженный шепот:
— «Неуловимый!..»
— «Смотрите — Неуловимый!»196
195
Петербург 2004. С . 22.
196
Пе тербург 2004. С . 28−29.
322
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Здесь он и неуловимый, и незнакомец, и Неуловимый. Вскоре его
именуют незнакомцем с большой буквы Н: «вооруженная узелком
Незнакомец-Паллада»197
.
Ближе к концу книги Николай сообщает Дудкину о письмах Неизвест-
ного — тот возражает, что в партии нет Неизвестного. И это сущая правда.
Но читатель едва ли помнит, шла ли речь о неизвестном по кличке Неулови-
мый или по кличке Неизвестный — и может подумать, что это неправда, ведь
Неизвестным, кажется, называли самого Дудкина. Но это ложная неправда:
неправда, что это неправда.
Каверзный рассказчик к реальной путанице добавляет мнимую. Ложный
обман — то, что похоже на обман, видимость обмана, но не настоящий обман.
Мелкие неувязки
Главка «Подлость, подлость и подлость» главы второй дает изумительные
примеры повествовательной неразберихи. В главке впервые появляется мо-
тив неправдоподобно острой реакции публики на проделки домино: «рево-
люционный террор», «звонки в охранное отделение»198
. Впервые проявляется
явный диссонанс с исходным образом «кроткого мужа» героини. В начале
главки героиня прогоняет от себя Липпанченко — но вскоре, через одну стра-
ницу, он вновь у нее в гостях.
Сопоставим эту главку с главкой «Дневник происшествий».
В каждой из них объясняется, откуда пошли газетные истории о доми-
но. Сначала говорится, что газетный сотрудник «решил использовать один
факт, рассказанный в одном доме; в этом доме хозяйкою была дама». Каверз-
ный рассказчик дает понять, что Софья была у себя дома, когда рассказы-
вала газетчику о домино. Вскоре описано пребывание их в маскараде, сре-
ди прочего: «Вот тогда-то Софья Петровна Лихутина и рассказала верному
Нейнтельпфайну о загадочном происшествии.....»
199
Выходит, не у себя дома
она рассказывала.
Между рассказами есть еще одно расхождение. Сначала: «ему сообщила,
что какое-то красное домино повстречалось с ней только что в неосвещенном
подъезде». «Только что» означает, что героиня, войдя в квартиру, тут же гово-
рит газетчику о происшествии. Такие ее действия, однако, затрудняются тем,
что газетчика, кажется, в квартире нет — она досадует, что никого нет: «Хоть
бы кто-нибудь приходил..... Но никто не являлся». Никто так и не является до-
вольно долго, судя по тому, что она проволновалась «весь вечер». Рассказать
197
Пе тербург 2004. С . 35. Не знакомец с б ольшой буквы (но не Дудкин) появляе тся во сне
Николая: «он в руках Не знакомца отыскивал ле звиё традиционной косы.....» (с. 236).
198
Пе тербург 2004. С . 70, 70.
199
Пе тербург 2004. С . 58, 70.
323
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
о домино ей некому, разве Маврушке, которая, правда, сама видела домино
и потому в рассказах не нуждается. Конечно, Софья может сказать, что ви-
дела домино только что, хотя дело было не только что. Как газетчик оказался
под рукой — умалчивается. То ли он к Лихутиным нечаянно кстати зашел,
то ли она его вызвала, то ли они где-то в другом месте встретились, то ли он
все-таки был в квартире с самого начала, но каким-то чудом оставался «весь
вечер» незамеченным, а потом обнаружился. Так или иначе, она ему «дове-
рилась», рассказала о домино. До того, как он «свез ее в маскарад»? Не похо-
же, ибо «тогда-то» относится к бывшему в маскараде, а не дома. Значит, даже
солгать ему, что видела домино только что она не может: только что будет
означать время, которое она провела в его обществе, «скромно расхаживая
по залам»200 с ним под руку.
Текст показывает, что, вопреки утверждениям рассказчика, поведала она
о происшествии будучи не дома, и случиться происшествие только что перед
ее сообщением газетчику не могло, и даже лгать, что это было только что, она
не может. Это небольшой пример того, как расщепление восприятия созда-
ется открытыми (но малозаметными) расхождениями утверждений с описа-
ниями. Сопоставление тех же двух главок дает пример и более брутального
расщепления.
В главке «Дневник происшествий» рассказчик поясняет, что все репорта-
жи о домино восходят к единому источнику, даме, которая является, помимо
других ипостасей, баронессой R. R ., известной проведением спиритических
сеансов. На той же странице (в начале следующей главки) уточняется, что
«той дамой была Софья Петровна». Через несколько страниц сообщается, что
Софья после разрыва с Николаем зачастила на сеансы к баронессе, и вскоре
упоминается, что она «возвращалась домой от баронессы R. R .»
201
Чего же сто-
ят утверждения рассказчика, что баронесса — все та же дама (то есть Софья
Петровна)?
Похоже, Софья Петровна не является баронессой. Если она баронесса, по-
чему нам ее представляют под другим именем как скромного происхождения
девушку без титула? Если она баронесса, то она ездит в гости к себе. Но у себя
дома, судя по всему, Софья Петровна не проводит спиритических сеансов.
Судя по всему, изначальное отождествление ее с баронессой было ложным.
В дальнейшем это подозрение перерастает в уверенность. Баронесса R. R . по-
прежнему остается за кулисами (заочный персонаж), но признаки ее сущест-
вования в качестве другой дамы (а не выдумки газетчика) становятся неоспо-
римыми. Софья вспоминает разговор с баронессой, пытается читать книгу,
подаренную и надписанную баронессой, упоминает баронессу в разговоре
200
См. Пе тербург 2004. С . 59, 69−70.
201
Петербург 2004. С . 59, 67, 68.
324
Глава 2. Инореальность и иносвязь
с курсисткой202
. Да, баронесса остается за кадром, но своих следов оставля-
ет достаточно, чтобы опровергнуть версию ее тождества с Софьей. Не могут
они быть одной и той же дамой.
Таким образом, последующее повествование полностью отвергает изна-
чальное повествуемое — это две совершенно разных картины того, как узнал
газетный сотрудник о происшествии в подъезде.
Книга нашпигована такими мелочами, и не отразиться на восприятии
они не могут. Даже если читатель не знает точно, что именно с чем не сходит-
ся, у него должно быть как минимум смутное ощущение, что что-то не так,
что-то с чем-то как-то не того — перед ним какое-то колючее, распоясанное
повествование.
Пояснение как способ усиления путаницы
Заключительные пояснения в главке «Дневник происшествий» выводят
разрушение связей на уровень головокружительный. Рассказчик делает вид,
что прямо объясняет нам, что в действительности стоит за деталями газет-
ных заметок:
Так вот: была одна дама; и она от скуки посещала женские курсы; и еще
от скуки она иногда по утрам замещала учительницу в О. О. городской шко-
ле, если только вечером не была она в спиритическом кружке..... нечего го-
ворить, что курсистка N. N ., и М. М. (наставница класса), и R. R . (баронесса
спиритка) была только дама.....
Эта дама однажды, смеясь, ему сообщила, что какое-то красное домино по-
встречалось с ней только что в неосвещенном подъезде203
.
Рассказчик выдает секрет: это на самом деле одна в трех лицах (курсист-
ки, учительницы и баронессы) дама была свидетелем трех происшествий:
на мосту, в школе и на спиритическом сеансе. Такая разносторонность не вя-
жется с образом не слишком развитого ангела Пери. Сомнительны все три
ипостаси, даже курсистки. Представить Софью Петровну учительницей еще
труднее: чему бы она могла учить детей? Быть же баронессой R. R . она вовсе
не может: баронесса R. R. — другая дама.
Но это не главное. Это мелочи по сравнению с издевательски несусветной
сутью пояснения: то, чего не было, объясняется тем, чего быть не могло. Га-
зетчику дама рассказала об одной встрече с домино, в подъезде, а он сочинил
кучу выдумок. О школе написал, что на глазах у учительницы «закружился
с неистовой силою пыльный столб». Рассказчик поясняет: учительница — та
202
См. Пе тербург 2004. С . 112.
203
Пе тербург 2004. С . 59.
325
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
же самая дама. Да? Происшествие выдумано газетчиком, и видеть происше-
ствие никто не мог — что же объясняет сообщение о том, кто в выдуманной
школе работает учительницей?
О спиритах газетчик докладывает: «едва составили они цепь, как средь
цепи обнаружилось домино и коснулось в пляске складками мантии кончика
носа тит улярного советника С. ..... на носу титулярного советника С. силь-
нейший ожог.....»
204
Рассказчик: баронесса — все та же дама. Мнимые столбы
пыли и мнимо обожженные носы — объясняются мнимой многоликостью
дамы.
Объяснять то, чего не было, как известно, нелепо. Но объяснять небыв-
шее тем, что невероятно (Софья — учительница), и тем, что невозможно
(Софья — баронесса) — высший пилотаж абсурдизма. Это пример исклю-
чительно резкого расщепления восприятия, и на редкость для «Петербурга»
заметного, почти неприкрытого. Но не простого. Один сигнал: газетные ре-
портажи о домино — выдумка. Другой сигнал: репортажи объясняются мно-
голикостью дамы (и выдумкой газетчика). Третий сигнал: выдумка (любая)
объясняется уже тем, что это выдумка, следовательно, в объяснениях каки-
ми-то обстоятельствами не нуждается. Четвертый: выдумка газетчика объ-
ясняется так, словно это не выдумка. Пятый: многоликость дамы — фикция,
следовательно, ничего объяснять не может. Шестой: выдумкой рассказчика
о многоликости дамы объясняется не нуждающаяся в объяснениях выдумка
газетчика о домино.
Запутать следы
Николай Аполлонович продумывает, как направить следствие в лож-
ное русло: «Дать следствию показания, но такие, которые... на кого бы то ни
было... если нет, — тень падет на него...»
205
И рассказчик словно прикрывает
злой умысел многословием: говорит, говорит... Делает вид, что рассеян. То
у него подробности пустяков, то пояснения ясных эпизодов, то умолчания
о важном. Оправдывается забывчивостью: «Мы тогда призадумались..... и —
забыли..... что Анна Петровна вернулась»; «О ней позабыли мы..... запутался
авторский взор; он закрылся»206
.
Догадки об одеяле: «с этим чьим-то подарком (может быть, матери) Алек-
сандр Иванович все что-то медлил расстаться; может быть, медлил расстать-
ся за неимением средств.....» Эти «может быть» создают впечатление, что рас-
сказчик прикидывается неосведомленным. Та же наигранная неуверенность:
204
Петербург 2004. С . 58.
205
Петербург 2004. С . 330.
206
Петербург 2004. С . 387, 387.
326
Глава 2. Инореальность и иносвязь
«вероятно, она беззастенчиво красилась..... на ней была кофточка..... (вероят-
но, ночная)»207
. Если красилась Зоя «беззастенчиво», так, что это видно, зачем
называть это «вероятно»?
При этом, однако же, рассказчик проявляет поразительную осведомлен-
ность в делах, в которые быть посвященным ему рановато: «Тьма кромеш-
ная охватила их в неосвещенном подъезде (так бывает в первый миг после
смерти).....»
208
Откуда такое вдруг точное знание о том, что бывает после смер-
ти? Не предположительно говорит209
, а с уверенностью посвященного. Отку-
да ему знать, что бывает в первый миг, что в следующий? В чем связь между
тьмой и небытием? Существует ли тьма в несуществовании? Делает вид, что
все знает — кто проверит...
Каверзный рассказчик то и дело поясняет (в скобочках) то, что ясно, а скрыт-
ный не объясняет того, что вызывает вопросы. Среди заведомо ненужных —
пояснение того, как Дудкин смог попасть на чердак: «Александр Иванович.....
удивился, что чердак оказался незапертым; то, наверное, домовая прачка, вся
ушедшая в думы о суженом, за собою оставила незакрытую дверь»210
. Он отве-
чает на не возникающий вопрос: почему чердак не заперт? По оплошности ли,
по традиции, по специальному хозяйственному замыслу — читателя занимает
совсем другое. Но именно это рассказчик объяснит, укажет, что оплошность
допущена именно прачкой (какая такая «домовая прачка»? женский домовой?),
и точно укажет причину оплошности: именно глубокое погружение в думы
именно о с уженом (это еще кто?). Правилом советской пропаганды было да-
вать ответы на вопросы, которые никого не волнуют (в чем отличие совхоза
от колхоза? почему при коммунизме денег не будет?) — и не поминать вопросы
важные (почему мяса нет? как жить на такую зарплат у?). Борис Гребенщиков
об искушенном читателе советской газеты: «и на все ответы находил вопросы».
Пропагандистам это помогало изображать мир не совсем тот, в котором мы
жили. Белому это тоже помогает создавать мир тот да не тот. Разница в том, что
совпропаганда велась топорно, а Белый работает виртуозно.
Насыщенность текста ненужными пояснениями невероятна. Рассказчик
раз за разом поясняет, кто есть красное домино, хотя это мы уже знаем. А кто
такое белое домино, толком не говорит, хотя как раз это любопытно было бы
узнать. В другом месте: «Но спина не внимала (собственно, не спина — над
207
Пе тербург 2004. С . 242, 376.
208
Пе тербург 2004. С . 357.
209
Поначалу феномен так и подае тся, гипоте тиче ски: «тьма объяла его..... (так, вероятно,
бывае т в первый миг после смерти, как с души в бе здну тления рухнет храм тела).....» (с. 54);
«Тьма объяла е е..... (так бывае т, наверное, в первый миг после смерти).....» (с. 175). Но к кон-
цу рассказчик уже знае т точно — б ез всяких «вероятно» или «наверное». Первый миг после
смерти неизменно ощущае тся в неосвещенном подъезде, что неизменно предваряе тся с т уком
«подъездной двери».
210
Пе тербург 2004. С . 299−300.
327
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
спиной бегущие уши)»211
. А то мы не знаем, что слушают не спиной. Столь
же важное пояснение: «бросился в переднюю комнату (то есть просто
в переднюю).....»
212
А вот информацией о том, куда подевалась бомба, ува-
жаемый рассказчик поделиться не желает. «Петербург» во многом строится
на том, что не сказано и не показано.
Рассказчик — ложный друг читателя.
Начала без продолжений
Начать и оборвать фразу — прием создания косноязычия. Начать и обо-
рвать тему, обозначить предмет и уйти от него — прием нарушения связей
повествования. Иногда это полное отсутствие связи, иногда частичное, иног-
да временное, иногда кажущееся. Во всех случаях оно предстает в виде обры-
ва повествующего или цепи повествующих. Создается повествуемое с ощу-
тимым потенциалом продолжения — реализация которого не происходит
или происходит не сразу или не полностью.
Ненужный ответ
В самом начале отец осведомляется о часах пробуждения сына, камерди-
нер отвечает: поздновато-с. Сенатор требует у точнить. Следующая фраза: «И
тотчас, не дожидаясь ответа, прошествовал к кофею.....»
213
Он у ходит, словно
показывая: ну да ладно, поздновато так поздновато, не нужен мне ваш ответ.
Ответ ему и в самом деле не нужен, привычки сына ему известны. Читателя же
об этой привычке информируют через пару строк: вставал его сын в полдень.
Едва успев нарушиться, связь восстанавливается. Но это скорее исключение.
Перебитый разговор
Профессор начинает излагать свое мнение, после чего следует фраза:
«Но толстяк его вдруг перебил»214
. Ждешь продолжения: что сказал толстяк?
Но этого мы не узнаем, как не узнаем и мнения профессора, ибо передача
разговора обрывается. Словно рассказчика тут тоже кто-то перебил. Связь
далее не восстанавливается.
211
Пе тербург 2004. С . 180, 187. С. В. Полякова отме чае т манеру Белого «преизбыточно
пользоваться фигурой синек дохи» (Блоковский сб орник XII, Тарту 1993. С . 112), иллюс трируя
е е в том числе другим фрагментом того же эпизода с персонификацией «спины».
212
Петербург 2004. С . 190.
213
Петербург 2004. С . 12.
214
Петербург 2004. С . 154.
328
Глава 2. Инореальность и иносвязь
В поисках очков
В связи с получением письма Николай Аполлонович мечется по комнате
в поисках очков, хотя письмо уже прочел, и зачем ему очки, не совсем по-
нятно: чтобы разглядеть «жалкие вирши» во всей оптической резкости? Пока
он мечется, нам рассказывают о близорукости его, рассеянности, привычке
разговаривать с собой, схожести с отцом, его благородном лице, приметах
склероза, ермолке, привычке обращаться в центр вселенной — и забывают
сказать, удалось ли ему в конце концов найти очки. Ну да ладно, не особенно
они были и нужны.
Повествующее — рассказ о поисках очков — начинается, обрывается
и не возобновляется. Герой не помнит, куда их сунул; рассеянный рассказчик
забывает сказать, для чего очки, нашел ли их герой или отвлекся и про них
забыл.
Что упало, то пропало
Дудкин пытается остановить Николая: «обладатель накидки тут стал вы-
рываться отчаянно; на мгновение они забарахтались между сложенных дров
и в борьбе что-то упало, прозвенев по асфальту»215
. В традиционном романе
это «что-то» будет затем кем-то найдено, окажется чем-то важным (ключи-
ком, медальоном) и сыграет свою роль с той же неизбежностью, с какой ви-
сящее на стене ружье выстрелит в заключительном акте. Напрасно стал бы
ждать читатель того же от Белого. Для него это одна из деталей возни героев:
он докладывает о «что-то» наравне с дровами, и ни то, ни другое к после-
дующему не имеет отношения. Упоминание дров не означает рокового дров
предназначения; упоминание «чего-то» похоже на обещание сюжетного по-
ворота — но лишь похоже.
Ложные представления
Николая Петровича и Любовь Алексеевну нам представляют с той же об-
стоятельностью, что главных героев, только более отчетливо: и полные име-
на, и привычки, и прошлое, и внешность, и даже его прозвище, и даже ее
точный возраст. Кто же они? Да это же Цукатовы, те самые, с которыми мы
больше не встретимся. Их дебют в романе кажется многообещающим, но за
дебютом ничего не следует, они исчезают в никуда, и линия обрывается, что-
бы больше не возобновиться.
215
Пе тербург 2004. С . 246.
329
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Разбегающиеся мысли
Ведущий повествование может заговорить об одном и тут же переки-
нуться на другое, а затем на третье. Подходит время присмотреться к смуща-
ющему сенатора незнакомцу: «Обследуем теперь его душу; но прежде обсле-
дуем ресторанчик; даже окрестности ресторанчика.....»
216
Это начало главки
«Наша роль» в первой главе. Заявляется тема души героя — и ту т же меня-
ется на тему ресторанчика — и тут же, через запятую, на тему окрестностей
ресторанчика. Повествующие, едва успев начаться, тут же обрываются, одно
за другим. Рассказчик в точности не знает, о чем теперь поведать, и перебира-
ет одну тему за другой. В итоге ни на одной из трех не останавливается и ни
к одной из них в дальнейшем не возвращается. В том же самом предложении
он сворачивает на подлинную, казалось бы, тему: «мы, автор». Но и на ней за-
держивается не очень долго — его отвлекают: «мы обернулись и увидели два
силуэта, медленно пересекавших туман.....»
217
Вот эти-то двое, вопреки всему,
что заявлялось — одна за другой четыре темы — и становятся темой главки.
Вот где мысли по-настоящему бегают, выскакивают и скрываются как
неуловимые духарики. Здесь, а не там, где рассказчик говорит, будто бега-
ют мысли по проспектам и перебегают из головы в голову — там он этого
не показывает.
Невнятность главки, однако, не исчерпывается разбегающимися мысля-
ми. Вслед за неустойчивостью авторских намерений следует нарочитая за-
гадочность в вопросе, кто сказал что. Если первое построено как нечаянное
и относительно плавное соскальзывание с одной темы на другую (третью-
пятую-десятую), то теперь в ход идет откровенное ерничество и иронически
преувеличенное нагнетание детективных страстей. Читателю сообщается,
что из двух силуэтов один толст и высок, другой же низкоросл, паршив фи-
гурою и бородавчат — что не мешает им слиться в единое целое, которое вы-
ступает под именем пары: «пара остановилась и сказала несколько слов на че-
ловеческом языке»; «Пара прошла пять шагов, остановилась; и опять сказала
несколько слов на человеческом языке»218
.
Вместе с тем в двух прилежащих диалогах (где слов произносится значи-
тельно больше, чем несколько) пара не говорит как единое существо и не вы-
ступает дуэтом. Она разделена на двоих, они даже спорят друг с другом.
Вместе с тем по ходу беседы не дается никакого указания на то, кто из них
какую фразу произносит. Остается гадать, где слова крупного и где мелкого.
Вместе с тем гадать приходится и о том, что эти слова означают.
216
Петербург 2004. С . 36.
217
Петербург 2004. С . 37.
218
Петербург 2004. С . 37.
330
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Вместе с тем во втором диалоге собеседники не слушают и не слышат друг
друга; не видно связи между тем, что говорит один, и тем, что говорит другой.
Все вместе создает впечатление решительной несвязности повествования.
Начинается множество тем — ни одна не находит ясного продолжения. Связь
главки с другими главками тоже смутна. Разумеется, по ходу дела применя-
ются и меры имитации косноязычия. Получается эффект неподражаемый.
Это, может статься, самый умонепостигаемый диалог — в книге, изобилую-
щей бессвязными диалогами.
Вместе с тем в конце главки автор дает ключ к разгадке если не смысла вы-
сказываний, то, по крайней мере, их происхождения. Читатель, владеющий
дедуктивным методом, теперь может вычислить, какие во втором диалоге
слова принадлежат обладателю бородавки, ибо выясняется, что это он смор-
кался. Метод исключения далее позволяет установить, какие высказывания
остаются толстому и высокому. Наконец, сопоставив содержание и интона-
цию двух диалогов, можно более или менее догадаться, кто что говорит и в
первом диалоге.
Автор создает впечатление полной путаницы, а потом вдруг нарушает это
впечатление: путаница не полная. Возможно, все еще распутается. А может,
настоящей путаницы и не было? Может быть. У Белого все может быть.
Ложная завязка саги об Анне Аблеуховой
Дом опустел без Анны Петровны. Хозяин дома вспоминает ее, думает
о ней, злится и тоскует. Сын меняется к худшему: встает поздно, универси-
тет забросил. Она оставила дом, мужа и сына из-за любви к итальянскому
артисту.
Просматривается тема. На нее многозначительно намекается в первом
упоминании житейских гроз (и мозговых игр): «В лакированном доме жи-
тейские грозы протекали бесшумно; тем не менее грозы житейские протека-
ли здесь гибельно..... и крутились в сознании обитателей мозговые какие-то
игры.....»
219
Возможно, тема обращена в будущее: ее отношения с мужем и сыном
могут получить продолжение. Возможно, в прошлое: роман жены санов-
ника с артистом, да еще иностранным — сюжет многообещающий. У Анны
муж, сравнимый с Карениным, взрослый сын; в ней угадывается характер —
и появляется любовник. Ингредиенты семейной драмы налицо. Как именно
протекали бесшумные гибельные грозы? Как закручивались ее отношения
219
Пе тербург 2004. С . 14. Слова о бесш умной гибельности житейских гроз дословно по-
вторяются в эпизоде появления Анны Пе тровны (с. 149). Бе сш умность домашняя переклика-
е тся с безгромнос тью публичных р ечей Аблеухова: «б езгромно с труили какие-то яды» (с. 13).
331
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
с художником? Как ломались отношения с мужем? Как решилась она оста-
вить сына?
Или возможен заход в это щекотливое прошлое с выходом в будущее.
Но в прошлое автор нас не переносит. Развитие темы в будущее происхо-
дит, но такое скромное, что назвать это важной темой очень трудно.
Анна Петровна таки возвращается — когда о ее существовании мы
успеваем основательно подзабыть. Как ни слаба эта линия, возобновление
ее неожиданно. Хотя оно происходит очень поздно, в четвертой главе, еще
не поздно сделать эту линию важной, даже основной — тема отцеубийства
становится явной еще позже. В момент появления Анны Петровны еще дале-
ко не ясно, какая линия куда пойдет.
Ее возвращение сравнимо в этом отношении с началом линии. Оба дают
ложное обещание развития в будущем. Ложность обещания в обоих случа-
ях оказывается неполной, поскольку какое-то продолжение все-таки имеет
место; выполнение же обещания неполноценно, поскольку неполноценно
продолжение.
Любовь без продолжения
За смехотворными приключениями домино и насмешливым изображени-
ем героя, героини и их взаимоотношений прячу тся страсти, которые приходит-
ся признать нешу точными. Николай Аполлонович мог отрицать любовь как
дело мировоззрения, но не иметь иммунитета против нее как напасти личной.
Не меньше растревожены и чувства Софьи Петровны. До чтения им письма их
отношения определенно составляют основную линию повествования. Ее пове-
дение и после передачи письма местами предполагает значимое продолжение.
Но линия обрывается. Для героя сразу, как только он прочел письмо.
Поручение убить отца полностью вытесняет из его сознания Софью. Для ге-
роини и для читателя не сразу, но скоро. Сцену ее примирения с недопове-
сившимся подпоручиком («любимый», говорит она мужу) возможно интер-
претировать как перелом в ее душе. В любом случае, любовная линия на этом
обрывается.
Отношения героя с Софьей Петровной — предмотив. В четвертой гла-
ве сходятся линии, порожденные тремя из четырех завязок «Петербурга»:
ложная с Анной Петровной, квазиложная с Софьей и домино, и, наконец,
истинная. Ложная и квазиложная после этого дальнейшего продолжения
не имеют. В романе сначала прочерчивается любовная линия, потом патри-
цидная, причем вторая всерьез начинается там, где первая по большому счету
заканчивается.
Две автономные истории в одном романе следуют друг за другом: полкни-
ги одна, полкниги вторая. Они не переплетаются, вторая не является прямым
332
Глава 2. Инореальность и иносвязь
продолжением первой, связь между ними не очевидна. Как сериал, где связь
между сериями выражается в присутствии тех же персонажей, но события
во второй серии мало связаны с происходящим в первой.
Говорить о бессвязности тем не менее было бы опрометчиво. Связь есть,
и связь важная — причинно-следственная и символически маркированная:
бесплодное вожделение «отцовского отродья» к Софье — отцеубийственное
обещание. В этом, так сказать, концептуальная суть связи. Конкретно же она
раскрывается в линиях бомбы, обещания и письма (см. гл. 3, «Линии “Петер-
бурга”»). Вкратце: передача Софьей Николаю письма ужасного содержания
(конец «серии о любви») — это символическая активация бомбы и одновре-
менно запуск механизма практической реализации обещания убить отца (на-
чало «серии о взрыве»). Бессвязность здесь сугубо ложная, но она с успехом
затемняет связь.
Пояснение как способ затемнения
Объяснения непонятного еще более непонятным не всегда ироничны,
как в случае объяснения выдумок газетчика многоликостью дамы. Порой
они непроницаемо непонятны. Загадочны дела Липпанченко, смутнейшими
намеками обозначены его связи и проблемы. Наконец, в главке «Пасиансик»
главы седьмой и предпоследней нас как будто приглашают в его домашнюю
жизнь, а там и к его далеко не только домашним заботам. Над ним сгущаются
тучи, против него тяжелые обвинения и какие-то документы. О чем речь? За-
втра его ждет разговор: «если завтра не сумеет он оправдать ее перед ними.....
ему — шах и мат»220
.
Из всего, что сказано о его проблемах, это самое предметное объяснение.
И мы привели его полностью. Оно ясно ни с чем не связано, разве что с ту-
манными намеками на непонятные осложнения в жизни особы; оно не имеет
ни начала, ни продолжения, никакого развития. Оно лишь усиливает путани-
цу. Оправдать — перед кем «перед ними»: перед партией или охранкой? Или
перед кем-то еще? Оправдать — в чем? И «оправдать ее» — кого «ее»? Не Зою
же Захаровну? Тогда кого? В романе нет ни одного женского персонажа, к ко-
торому это могло бы, хотя бы предположительно, относиться. Нет вообще
ни одного персонажа, к которому это могло бы относиться — кроме самого
Липпанченко. Но если бы речь шла о нем, было бы сказано не «оправдать ее»,
и даже не «оправдать его», а «оправдать себя» или «оправдаться». Может, это
не о человеке, может, например, о бомбе? Или о какой-нибудь комбинации?
Ответа нет, повествуемое остается таинственным и непонятным, темные дела
Липпанченко не проясняются ни на йоту.
220
Пе тербург 2004. С . 377.
333
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Пояснения, которые делают малопонятное еще более запутанным221
—
один из фирменных, типичных для Белого приемов демонстративного на-
рушения гладкого хода повествования. Очевидный в данном случае эффект
заключается в дальнейшем сгущении тумана. Как местный житель Сусанин
ведет незваных гостей из непролазной чащи в чащу еще более непролазную,
так рассказчик «Петербурга» ведет читателя из таинственности в еще боль-
шую таинственность.
Неразвитие — особый способ нарушения связи
Развитие, которое подготовлено ходом повествования и диктуется логи-
кой эпизода, но не происходит, мы называем неразвитием. Обычно персонаж
не делает чего-то, что, по динамике ситуации, должен сделать. Это противо-
положность того, что называют необъяснимым поступком — необъяснимое
отсутствие поступка (который в определенной точке повествования кажется
неизбежным). Это важный прием нарушения связи, усиливающий эффекты
туманности и инореальности. Одни неразвития остаются простым наруше-
нием логики, другие в дальнейшем обыгрываются и становятся материалом
для создания сложнейшей скрытой связи.
Что не происходит, заметить труднее, чем происходящее. Несмотря на это,
неразвитие является приемом сильнодействующим, в отличие от рассмотрен-
ных выше случаев отсутствия продолжения. Обрыв разговора, обрыв поиска
очков или обрыв знакомства с Цукатовыми составляют отход от традицион-
ных повествовательных технологий, но не воспринимаются как превышение
полномочий автора. Хочет поговорить об очках — говорит; не хочет больше
о них — не говорит, ну и ладно. В случае же неразвития автор нарушает пакт
правдоподобия («модель реального мира»). Неважно, что он его не подписы-
вал и ничего не обещал, читатель ожидает соблюдения. Когда герой не делает
того, что должен бы делать, воспринимается это так, будто и автор не делает
того, что должен в этом месте сделать (написать).
Интересно в более чем одном отношении развивается разговор на дачке.
Он выстроен как поединок неравных соперников. Липпанченко продумал
каждый ход и одерживает убедительную победу над недоподготовившимся
Дудкиным. Разговор, при всей его кое в чем толковости, выглядит, однако,
бессмысленным с деловой точки зрения. Бессмысленным его делает одно не-
развитие (спрятанное в больших темах диалога). Рассказчик — похоже на пе-
редачу разговора Лихутиных о выходках домино — уведомляет: «Бестолково,
221
Сам феномен знаком автору с де тс тва: «Рациональная яснос ть отцовских объяснений
о том, что “гром — скопление электричес тва”, не объясняли мне грома, а затемняли.....» (На
рубеже двух с толе тий. С . 187). Но способы затемнения у него свои, не похожие на отцовские.
334
Глава 2. Инореальность и иносвязь
беспомощно, путаясь в выражениях, Александр Иванович излагал аблеу-
ховский инцидент»222
. Похоже и то, что и здесь рассказчик не говорит, что
именно Дудкин доложил (не считая одной детали). Сам же разговор наводит
на мысль, что Дудкин не все рассказал — из разговора следует, что он не ска-
зал Липпанченко о решении бросить бомбу в реку.
Липпанченко убеждает Дудкина в том, что Николай Аблеухов предатель,
а значит, убийство им его отца — правильная акция, которая позволит изба-
виться от обоих Аблеуховых. Дудкин считает письмо с приказом убийства
работой провокатора (тогда надо взрыв отменить), но Липпанченко ему го-
ворит, что письмо это он сам написал, оно отражает его собственное решение
(следовательно, должно выполняться). Очевидно, что он хочет, чтобы взрыв
состоялся, этого он от Дудкина и добивается. Но утром Дудкин сказал Абле-
ухову бросить бомбу в Неву, то есть взрыв отменил — так что они обсужда-
ют? Отмена была утром, теперь вечер, значит, бомба должна быть уже на дне
реки — это делает замысел невыполнимым.
Разговор объясним лишь при условии, что Липпанченко не знает об от-
мене его плана. Если б знал, им надо было бы обсуждать драматически изме-
нившуюся ситуацию. Дудкину надо срочно найти Аблеухова и — в том счаст-
ливом случае, если тот не успел бомбу выбросить — убедить сына выполнить
поручение взорвать отца. Они же говорят так, будто им надо лишь уладить
разногласие между собой. Липпанченко на лунатика не похож — остается
предположить, что Дудкин, лунатик бесспорный, ему не сказал об отмене
взрыва. В этом большой странности нет, забывчивость Дудкина известна.
Но он не говорит о списании бомбы и тогда, когда слышит, что все должно
идти по плану — он ведь знает, что теперь это невозможно. Липпанченко пол-
ностью его подчиняет, Дудкин принимает чужой взгляд на дело, плачет. Как
же и в этот момент единения с Липпанченко не говорит он, что бомба, скорее
всего, уже на дне реки и обсуждать правомерность взрыва поздно? Дудкин
ведет себя так, словно и сам не знает о своем утреннем решении — ведь иначе
невозможно в такой сит уации о нем промолчать. Неразвитие вопиющее.
Текст против текста
Вернемся к теме расщепления восприятия, или, что то же, несходимо-
сти сигналов о повествуемом. И обратимся теперь ко второму его основно-
му виду — конфликту между описанием и описанием (между повествую-
щими, которые не ограничиваются заявлениями). Нередко это конфликт
неразрешимый.
222
Пе тербург 2004. С . 278.
335
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Жесть против меди
В начале главы второй уточняется, что фифки посетители Софьи Пет-
ровны клали «в жестяную кружку». Через пару страниц хозяйка выставляет
на стол «свою медную кружку», судя по всему, ту же, что дебютировала же-
стяной. Еще через пару страниц курсистка является с «жестяною кружкою»,
судя по всему, той же, что оборачивалась медной. Еще через пару страниц
серебро летит «в жестяную кружечку», что, признаться, немного разочаровы-
вает — отрицанием чередования отрицаний. Но еще через пару страниц нам
снова показывают «медную кружечку»223
.
Знакомые незнакомцы
Описание дороманной встречи сенатора с разночинцем («Разночинца
он видел» главы первой) приходит в конфликт с описанием их знаменитой
встречи на проспекте. По описанию встречи на проспекте — они не знакомы,
по воспоминанию сенатора — знакомы. Особенно непонятно, как разночи-
нец, не такой старый, мог не узнать сенатора, если они с ним, в сенаторском
же доме, уже встречались. Или он не приметил такой мелочи, как известный
всей России слон мысли, слова и дела? Но там говорится, что глаза его и тогда
«расширились, заиграли, блеснули»224
—
судя по всему, при виде сенатора.
Значит, заметил — да не запомнил.
Бессвязность может показаться ложной, причем читателю внимательному —
невнимательный не заметит, что в описании их встречи на проспекте есть слова:
«глаза узнали сенатора; и, узнавши, сбесились.....» Разночинец, выходит, узнал се-
натора — и настоящей бессвязности нет. Но читатель еще более внимательный
сопоставит это узнавание с эмоциональным восприятием разночинцем кари-
кату ры. Перед встречей ему видится образ врага, который «бил в сумасшедшем
парении нетопыриными крыльями; и хлестал ответственным словом островную
бедноту, выдаваясь в тумане: черепом и ушами; так недавно был кто-то изображен
на обложке журнальчика». Во время встречи он именно это и видит: череп и уши.
После, в ресторане: «Он теперь только понял, что было на Невском Проспекте, чье
зеленое ухо на него поглядело..... маленький там дрожащий смертеныш тою са-
мою был летучею мышью.....»
225
«Глаза узнали» означает, что он узнал не сенатора,
а карикатуру на сенатора. В черепе и ушах разночинец узнал разыгравшийся в его
собственном мозгу зловещий образ. Формальное отрицание бессвязности одним
словом («узнали») само подвергается отрицанию контекстом узнавания.
223
Петербург 2004. С . 61, 63, 65, 67, 70.
224
Петербург 2004. С . 34.
225
Петербург 2004. С . 25, 24, 32.
336
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Дважды об одном
О ряде вещей повествуется не по одному разу. Можно было бы ожи-
дать, что Белый будет сталкивать разные описания. Но в основном этого
не происходит.
Дважды рассказывается о выходке домино в подъезде — сначала как бы
глазами рассказчика и героя, затем глазами скорее героини. Описания не про-
тиворечат друг другу, дополняют друг друга.
Дважды рассказывается о встрече сенатора с разночинцем на проспекте.
Два описания следуют одно за другим без перебивки, сливаясь в единое по-
вествующее из двух частей. Поначалу части кажутся резко расходящимися,
но вскоре становится понятно, что второй рассказ дополняет и разъясняет
первый, и находится в полном согласии с ним.
В значительно более сложном виде, и далеко не так отчетливо, но тоже
дважды, делается другое деликатное дело: господинчик, в котором узнается
агент Морковин, ставит сенатора в известность о том, что угрожающее по-
рядку красное домино есть не кто иной как сын самого сенатора. Два рассказа
о их разговоре на вечере у Цукатовых («Аполлон Аполлонович» и «Тревога»
в главе четвертой) не содержат заметных расхождений, но их сходимость
несколько затуманена. Второй рассказ образует перескок назад, причем он
вкрапляется в динамичное развитие событий, которые происходят — и рас-
сказываются — одно за другим по порядку, беспрерывной чередой. Что это
перескок, догадаться можно не сразу. Возникает сму тное ощущение, что, ка-
жется, что-то в этом роде уже было, хотя, может, было что-то другое. В первом
рассказе даются одни приметы агента, во втором другие; по-разному описы-
вается и появление его. В первом: «Тут вошел кто-то новый — суетливенький,
молчаливенький господинчик, с огромною бородавкою у носа..... и с двусмы-
сленной кротостью от отвел сенатора в угол.....» Во втором: «А когда к нему
почтительно подлетел сладенький и на вид паршивенький господинчик, то
Аполлон Аполлонович оживился до крайности, вычертив рукой приветст-
венный треугольник в пространстве. ..... И Аполлон Аполлонович с подчерк-
нутой вежливостью погрузился с фигуркою в обстоятельный разговор»226
.
В первом дается один диалог, во втором другой. Но они не противоречат друг
другу, один дополняет другой, как разные части одного разговора, которые
рассказываются в двух разных местах. Раздвоение тормозит и затрудняет
восприятие не только самого разговора, но и общей последовательности со-
бытий на балу.
Не дважды, а многажды говорится о содержании письма. Предварительно
читателя уведомляют, что оно ужасно, не объясняя, в чем ужас: загадочно
226
Пе тербург 2004. С . 165, 179.
337
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
сообщается, что Софья Петровна письмом потрясена, но не сообщается, что
именно вызывает потрясение. Затем на балу она вспоминает прочитанное —
смысл письма становится ясен. Затем мы читаем письмо вместе с Николаем
Аполлоновичем, причем нам его показывают почти все целиком. Затем Нико-
лай Аполлонович вновь перечитывает и перебирает в уме ключевые момен-
ты письма. На следующий день Николай Аполлонович рассказывает Дудкину
о «скверной записке» Неизвестного227
. Между тем, что вспоминает о письме
Софья, и тем, что читает Николай, есть одна занятная неувязка: она якобы
прочла, что он хранит бомбу в своем столе — в письме этого нет. Еще одно по-
лурасхождение в том, что она будто бы читала об убийстве сенатора — а он
в письме будто бы натыкается на имя отца. В остальном между повествующи-
ми нет заметных разночтений. Вместе они создают единое повествуемое, где
некоторые аспекты особо уточняются.
Многажды заходит разговор и о том, как было дано обещание. В отличие
от рассказов о его смысле, хорошо согласующихся, данные об обстоятельст-
вах дачи обещания между собой согласуются плохо. Главное же — до край-
ности туманны и создают не столько картину происходящего, сколько атмос-
феру таинственности (что не менее ценно). Линия обещания прослеживается
в нашей главе 3.
Несколько раз говорится, что Аполлон Аполлонович умер. Впервые —
когда хоронить сенатора, вроде, еще рановато: «Учреждение — есть. В нем
есть Аполлон Аполлонович: верней “был”, потому что он умер...»
228
Но как он
умер, не рассказывается ни разу, поэтому для разногласий между рассказами
нет почвы.
Два рассказа о даме с газетчиком несовместимы: второй опровергает все
детали первого (хотя не его суть: о домино газетчик узнал от дамы).
Во многих других случаях неоднократные описания одного служат скорее
прояснению — занятие для Белого неожиданное; здесь его непредсказуемость
не в отвержении традиционных приемов, а в том, что он ими пользуется.
Немыслимое положение сенатора
Общественная физиономия сенатора подается в двух версиях. Это не то,
о чем автор рассказывает в «Мастерстве Гоголя»: «Аполлон Аполлонович со-
единяет в себе обе темы “Ш[инели]”: он в аспекте “министра” — значитель-
ное лицо; в аспекте обывателя — Акакий Акакиевич.....»
229
У нас речь только
об «аспекте министра».
227
Петербург 2004. С . 251.
228
Петербург 2004. С . 333.
229
Мас терство Гоголя. С . 305.
338
Глава 2. Инореальность и иносвязь
На знатное происхождение героя однозначно указывается в первых стро-
ках первой главы: родословную свою он вел от Адама — и далее нет ничего,
что прямо ставило бы это под сомнение, не считая только ряда признаков
происхождения инопланетного, то есть, получается, что как бы не от Адама.
Указывается и на высокое служебное положение Аполлона Аполлонови-
ча. Но оно сложнее, чем поначалу кажется. Его «общественное положение»
вроде не вызывает сомнений: кавалер орденов, носитель звезд и лент, глава
Учреждения, сенатор, объект карикат ур (форма признания редкого), человек
всем известный: «.....Аблеухова знала Россия по отменной пространности им
произносимых речей..... Речи сенатора облетели все области и губернии.....»
Тут же о громадности управляемых им механизмов и размахе деятельности
(«наперекор всей России»230). Он «особа первого класса»231
, что означает при-
надлежность к самому верху. Он чуть не главноначальник всего государства
Российского: «популярнейший в России чиновник»; из Учреждения управ-
ляют «российскими судьбами»232
. Общие штрихи в целом непротиворечивы:
сенатор находится на высоте олимпийской.
Выпадает из ряда, кажется, лишь одно общее указание: действительный
тайный советник233
. Это не самый верх, только второй класс в общей иерар-
хии, соответствующий должности министра. К тому же: герой не может же
быть и первого, и второго класса? Оказывается, в «Петербурге» это чин пер-
вого класса: «Аполлон Аполлонович Аблеухов был действительным тайным
советником; Аполлон Аполлонович был особой первого класса (что опять-
таки — то же).....»
234
Здесь еще одно различие между Российской империей
(где это не «то же») и «Петербургом». Это снимает подозрение в недостаточ-
ной высоте ранга сенатора, хотя читателя, сверяющегося с «Табелью о ран-
гах», такой поворот может поставить в тупик. На это различие столетие назад
обращал внимание Вл. Пяст235; отметим, что и он в этом видел не ошибку,
а примету того, что мы называем инореальностью.
Из того (очень немногого), что конкретно сообщается о работе героя, со-
здается ощущение высоты не столь головокружительной. Так, из всего, за что
он вел титаническую свою борьбу «наперекор всей России», называется лишь
«ввоз в Россию американских сноповязалок», что может показаться делом не-
сообразно скромным. Даже сам великий деятель находит нужным объяснять,
что дело это важнее, чем думают непосвященные: «Я им всем говорил: нет,
230
Пе тербург 2004. С . 13, 13.
231
См. Пе тербург 2004. С . 178, 178, 187, 222, 223.
232
Пе тербург 2004. С . 333, 352.
233
См. Пе тербург 2004. С . 14.
234
Пе тербург 2004. С . 222. Лена Силард считае т слова «особой первого класс а» указанием
на масонс тво сенатора (См. Силард, Герме тизм и герменевтика. С . 261).
235
См. Андрей Белый: pro et contra. С . 399.
339
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
способствовать ввозу американских сноповязалок, — не такая пустяшная
вещь; в этом больше гуманности, чем в пространных речах...»
236
Недоумение,
которое остается от сноповязалок, в дальнейшем усиливается. Главка «Пись-
менный стол там стоял» главы первой дает представление о делах главы все-
могущего Учреждения: дело дьякона Зракова («с приложением вещественных
доказательств в виде клока бороды»), дело помещика Пузова, дело об Ухтом-
ских Ухабах237
. Это, даже с учетом всей пародийности повествования, никак
не вяжется с глобальными вопросами эпохи, которыми пристало заниматься
высочайшему Аполлону Аполлоновичу.
Ну да ладно, допустим, рассказчик расшалился и отпустил непочтитель-
ную шу тку. Но и вполне серьезные данные не тяну т на заявленную высо-
т у. Наш герой даже не министр: он к министру с докладом ездит238
. Аведь
и министр управляет лишь своим ведомством, а не страной, и министра
страна знает далеко не каждого. Сенатор в лучшем случае товарищ минис-
тра, попрост у замминистра — высокое положение, но не вершителя судеб
страны. Ближе к концу сенатор больше похож на начальника учреждения,
чем Учреждения. Рассказчик, недавно замиравший от почтительного вос-
торга перед «высшим сановником» Аблеуховым, вдруг резко снижает тон:
«.....Аполлон Аполлонович Аблеу хов — вовсе не бог Аполлон: он — Апол-
лон Аполлонович, петербургский чиновник»239
.
Его кабинет называется
всего-навсего директорским — значит, он директор всего-навсего какого-
то учреждения240
.
Попробуем соотнести данные о положении А. А . Аблеухова с вариантом
языковой игры по Витгенштейну. Вот «указательное обучение словам»:
обучающий указывает на предметы, привлекая к ним внимание ребенка
и произнося при этом некоторое слово..... при обучении языку происходит
следующее: обучаемый называет предметы; то есть, когда учитель указывает
ему камень, он произносит слово. А вот и еще более простое упражнение:
учащийся произносит слово вслед за учителем241
.
Представим, вслед за Витгенштейном, что обучающий показывает яблоко
и говорит: «Яблоко». Ребенок усваивает связь слова с предметом. Представим
далее, что взрослый берет два яблока, показывает яблоко побольше и гово-
рит: «Большое яблоко». Показывая яблоко поменьше, говорит: «Маленькое».
236
Петербург 2004. С . 13, 409.
237
См. Петербург 2004. С . 33.
238
Пе тербург 2004. С . 176: «всякий осмысленный выезд был для него выездом в Учрежде-
ние или с докладом к минис тру ». См. также с. 117.
239
Петербург 2004. С . 335.
240
См. Петербург 2004. С . 333, 334.
241
Витгенштейн, Философские исследования. Ч . I, § 6, 7.
340
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Затем показывает три яблока и называет: большое — среднее — маленькое.
Ребенок усваивает представление о размерах.
Подумаем теперь, что делает учитель Белый. Он показывает читателю
Аполлона Аполлоновича и говорит: начальник. И тут же добавляет: крупней-
ший. Затем показывает того же начальника не крупнейшим, а только круп-
ным, а затем вновь крупнейшим, а затем — все того же самого! — средним,
а в другом месте мелким. Что стало бы с ребенком при таком обучении? Учи-
тель показывает яблоко и говорит: «Большое». Затем показывает то же яблоко
и называет его средним, затем называет то же яблоко маленьким. Что усво-
ит ребенок? Вероятно, процесс познания будет парализован. Для человека,
имеющего представление о размерах, указания учителя означают невозмож-
ное — равенство заведомо неравных. Ребенок же должен усвоить, что «боль-
шое» означает то же, что «маленькое», и то же, что «яблоко»: ему показывают
один и тот же предмет и при этом произносят разные слова. Увидев в следую-
щий раз яблоко, он не будет знать, какое из слов выбрать.
В романе такой эффект создается не до конца. Белый делает с сенатором
и другими объектами то же, что шаловливый учитель с яблоком, но не всегда
в той же мере. Он называет сенатора то очень крупным, то не очень, то мелким —
но делает это с разной интенсивностью. Мелкие дела, которыми будто бы занима-
ется герой, лишь вскользь упоминаются, поэтому сигнал о его незначительности
получается слабым. Значительность же героя подчеркивается разнообразны-
ми средствами на протяжении всего произведения. Помимо прочего, указания
на титулы подкрепляются эпизодами, где сенатор ведет себя как человек, облада-
ющий властью — и это дополняется признанием его заслуг сверху (высочайший
прием) и всеобщим почтительным к нему отношением. В целом остается впечат-
ление, что сенатор, хоть и не правая рука императора, но птица весьма важная.
Ложная неувязка, неотличимая от подлинной
Некоторые вещи заметить еще сложнее, чем манеру путать «знаете ли»
и «знаешь ли». В ряде случаев Белый пользуется особой техникой сокрытия
связи, которая практически гарантирует, что видимость бессвязности будет
принята за настоящую бессвязность, по крайней мере, при первом чтении.
Подпоручик Лихутин просовывает голову в петлю, затягивает верев-
ку на шее и делает завершающее движение: «Оттолкнул стол ногою; и стол
откатился от Сергея Сергеича на медных колесиках (этот звук и услышала
Софья Петровна Лихутина — там за дверью)»242
. Звук колесиков? Кажется,
не так давно мы читали другое: она слышала звук падающего тела — не из
тех вещей, которые читателем не замечаются или быстро забываются. Вот это
242
Пе тербург 2004. С . 195.
341
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
место: «И потом раздался ужасающий грохот, будто упал потолок..... Лиху-
тину поразил один только звук: глухое падение откуда-то сверху тяжелого
человечьего тела»243
. Она слышит грохот падения тела — а рассказчик потом,
объясняя нам, чем были вызваны те звуки, сообщает, что она расслышала
звук... стола, откатывающегося на колесиках.
Даже внимательно сопоставив фрагменты, можно не найти между ними
связи — если не обратить внимания на абзац перед падением, который все объ-
ясняет: «Что-то громко завыло за дверью и со всех ног побежало в дальние ком-
наты, там возилось сперва, после двигало стульями; ей казалось, в гостиной там
громко дзянкнула лампа; прогремел откуда-то издали отодвигаемый стол»244
.
Подряд перечислены шесть звуков, из коих привлекает внимание лишь пер-
вый, «громко завыло», остальные приглушены, включая звук отодвигаемого сто-
ла. Каким же надо быть читателем, чтобы тот звук заметить? И это не главное.
Есть причина, по которой все шесть звуков не будут расслышаны — их заглу-
шает следующий за ними «ужасающий грохот» обрушения потолка и тела. Этот
грохот и усвоит читатель — куда более впечатляющий по своему зловещему смы-
слу, чем скромный звук колесиков. Читателя в этом месте волнует самоубийст-
во героя, а не его мебель. Но каверзный рассказчик хитроумно отсылает к звуку
незаметному, и так выражается, будто это все, что услышала Софья Петровна.
Таковы два рассказа о попытке подпоручика повеситься. В первом автор
пользуется звуками — которые слышит через закрытую дверь жена. Во вто-
ром показывает картину воочию, но в последней фразе связывает ее с тем,
что слышала жена. В первом звук стола — незаметное повествуемое, микро-
скопическое и заслоненное крупным повествуемым (грохотом падения тела).
Во втором рассказе упоминание звука движения стола — повествующее
очень заметное. Оно называет его звуком всего эпизода, всего, что слышала
Софья — как муж пытался повеситься. На всякий случай добавлено и расхо-
ждение в деталях: она слышит звук стола отодвигаемого, а во втором эпизоде
с тол откатывается на колесиках. Диссонанс очень резкий — концовка вто-
рого рассказа создает видимость полной нестыковки с первым. Напоминание
о столе указывает на неуловимую связь между двумя рассказами — и создает
весьма убедительную ложную бессвязность.
Конфликт следствий: в доску свой чужой
Интересна техника столкновения побочных следствий. Речь об эпизодах,
диалогах, отрезках текста, у которых своя тема, главная для них — и в то же
время они несут информацию, из которой следуют выводы совсем на другую
243
Петербург 2004. С . 176.
244
Петербург 2004. С . 176.
342
Глава 2. Инореальность и иносвязь
тему. В разных местах нередко находятся эпизоды, связанные с одним и тем
же предметом — и следующие из них выводы противоречат друг другу.
Обратимся к наиболее масштабному столкновению одного побочного
следствия с другим. Из разговора на дачке у Липпанченко следует, что Ни-
колай Аблеухов — свой для партии человек, хотя из других эпизодов следует,
что чужой. Такой конфликт производит неявное, но серьезное расщепление
восприятия.
Партии сын дал свое обещание убить отца, партия, как он думает, подсы-
лает ему бомбу, требует выполнения обещанного — это смертельно важная
сторона его жизни. Как он с этой организацией сошелся? Что у революци-
онеров с ним общего? Все это остается неизвестным. Отношения с партией
не раз упоминаются, они важны, но они не показаны, наглядно не включены
в жизнь героя. Показано только общение с Дудкиным — который сам отрезан
от партии, и вся революционная работа которого сводится к доставке узелка.
Тем не менее один аспект отношений Николая с партией кажется ясным —
активным ее членом он не является. Он не внутри партии, а снаружи, хоть
и имеет с ней связь.
По всем признакам, сын сенатора не знает ничего важного о партии.
Но по некоторым замечаниям можно подумать, что знает. То, что Дудкин на-
зывает его унтером движения, странно не тем, что он его так невысоко ста-
вит, а наоборот, тем, что это признание его полноправной принадлежности
к движению, и даже в качестве выше рядового — что ходом повествования
никак не подкрепляется.
Еще страннее слова Липпанченко: «шныряет среди нас с рефератиками
и прочею белибердою; собирает бумажки, а когда накопляется у него коллек-
ция этих бумажек, то коллекцию эту он — преподносит папаше...» В итоге
«из-за вашего... сенаторского сынка: гибнут десятки!..» Сынок вдруг предстает
не чужим партии. И Дудкин вдруг припоминает: «.....Николай Аполлонович,
правду сказать, выказывал особое любопытство ко всем партийным секре-
там; с рассеянным видом мешковатого выродка во все тыкал нос.....» Лип-
панченко делится с Дудкиным секретом: «что касается Аблеухова: т ут вот,
в этом вот ящике у меня на храненье досье: я представлю впоследствии досье
на суд партии»245
. Конечно, читатель вправе заподозрить тут блеф, но ссылка
на досье адресована не нам, а Дудкину — и, как ни странно, он не удивляется.
А ведь досье и суда, надо полагать, не каждого удостоят. Досье и суд предпо-
лагают, что Аблеуховым партия занимается серьезно. Это невозможно при-
мирить с тем, что нам известно: важным барчука делает лишь его обещание
ликвидировать своего папу. Но важно это для Липпанченко, а партия, судя
по всему, и не ведает о существовании Николая Аблеухова.
245
Пе тербург 2004. С . 283, 283, 284, 283.
343
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Липпанченко убеждает Дудкина в том, что ст удент — шпион, и по его
вине гибнут их товарищи. В этом суть эпизода. И поглощенный работой над
су тью, читатель может не заметить побочного следствия: чтобы успешно
шпионить, надо пользоваться доверием. Кроме главной темы, обвинения,
Липпанченко еще рисует картину, где студент — свой. А Дудкин соглашает-
ся не только с обвинением, но и с тем, что картина соответствует положению
вещей. Дудкин, который говорит: «Я же думал, что все сношения с ним — че-
рез меня...» Того же смысла его догадка по поводу писем анонима Аблеухо-
ву: «свои особые сношения с партией были ту т налицо»246
. Дудкина в обоих
случаях удивляет, что он — не единственный канал связи сенаторского сына
с партией. О других его сношениях с партией он, значит, ничего не знает.
Значит, он никогда не видел барчука в общении с кем бы то ни было из их
среды — как же может «припоминать», что барчук «во все тыкал нос»? Будто
тот дневал и ночевал по партийным квартирам. У Николая, помимо Дудки-
на и писем Неизвестного, сношений с партией нет, во всяком случае о них
неизвестно ни читателю, ни Дудкину. Как же Дудкина не изумляют слова
«шныряет среди нас», если «среди нас» он Николая Аполлоновича никогда
не видел?
Может, особа его гипнотизирует? В смысле он не вспоминает, а видит кар-
тину студента «среди нас», которую ему внушил Липпанченко. В их беседе,
однако, сеанса гипноза не просматривается247
. Дудкин находит в своей памяти
то, чего там, согласно известным читателю обстоятельствам, быть не должно.
На протяжении всего действия ст удент последовательно показан в дела
нисколько не посвященным, во всех отношениях чужим партии, по недомы-
слию связавшимся с опасными людьми и не знающим, как развязаться. Вся
его с ними практическая связь выражена в одном акте: по поручению Лип-
панченко Дудкин Аблеухову несет бомбу и письмо, причем письмо передать
забывает, а что в узелке — не объясняет, в итоге революционный барчук
на время остается в блаженном неведении относительно и бомбы, и ее на-
значения. Никакой партийной работой он не занимается — и напоминание
о партии ему неприятно до судороги. И встает он, не раньше полудня — с мы-
слью отнюдь не о работе, подпольной или иной.
В первом разговоре с Дудкиным он говорит: «я бы вовсе не стал с вами
действовать вместе»248
. «Я бы не стал» подразумевает, что он одним из них
никогда не был. Представителя движения он два месяца не видел — на ре-
гулярную связь не похоже. Увидев Дудкина, он надеется, что тот пришел
246
Петербург 2004. С . 42, 255.
247
Ада Стайнб ерг, говоря о той же сцене, пользуе тся именно этим словом, гипноз: «the
state of hypnosis in which Dudkin finds himself» (Steinberg, Word and Music..... Р. 142). Но ос тае тся
впечатление, что она имее т в виду скоре е подчинение воли, а не буква льно гипноз.
248
Пе терубрг 2004. С . 83.
344
Глава 2. Инореальность и иносвязь
за деньгами — и роль источника денег, постороннего мецената, ему подхо-
дит куда лучше. В том же разговоре Дудкин говорит о роли «вам неизвестной
особы», значит, считает, что Николай Аполлонович с Липпанченко не зна-
ком. Затем, словно желая в том удостовериться, нелегал как бы невзначай
спрашивает: «вы особу-то знаете?» Николай Аполлонович: «Нет, не знаю»249
.
И весь ход событий в романе оставляет то же впечатление — он Липпанченко
не знает. К примеру, почему, повернув ключик часового механизма, бежит он
к Дудкину? Он хочет отказаться от обещания, но на помощь в этом Дудкина
не надеется — и все равно идет именно к нему. Если он запросто шныряет
по партийным точкам, ему надо обратиться к другим партийцам, только не к
Дудкину — его он считает участником подлого сговора против себя. Очевид-
но, пойти больше не к кому. Ему бы следовало к Липпанченко, который все
решает, но с вождем он, как видно, не знаком. Его отношения с партией мож-
но математически определить как комплéксные. В алгебре комплéксное число
состоит из действительной и мнимой части. Из действительной и мнимой ча-
сти состоит и причастность Николая Аполлоновича к партийным делам, при-
чем действительная ничтожно мала в отношении к мнимой. Так же и многое
другое в «Петербурге».
Из всего, можно сказать, содержания книги следует, что сенаторский сын
нисколько не посвящен в партийные дела. Этот вывод в непримиримом кон-
фликте с тем, что следует из разговора на дачке — когда вдруг задним числом
оказывается, что он в интимном контакте с партией, включая вдруг самого
Липпанченко: «шныряет среди нас», «собирает бумажки», сует нос во все,
особенно в партийные секреты. И шпионское проникновение никчемного
барчука в боевую организацию так глубоко, что два опытных члена всерьез
обсуждают, как он сумел погубить десятки товарищей. Это облик посвящен-
ного, одного из «нас» — фантастически неправдоподобный в свете того, что
нам прежде о нем рассказывали.
Несовместимость двух картин наглядна, она создает подлинную и весьма
масштабную бессвязность и успешно работает на расщепление восприятия
текста. Эпизод в конце книги категорически отрицает все, что в книге есть
на эту тему.
Повествуемое — отношения Николая с партией — предстает в виде двух
несовместимых версий, можно сказать, в виде двух разных повествуемых.
Одно создается повествованием в целом и не может быть ложным. Другое
создается одним эпизодом и поэтому выглядит ложным. Но это серьезный
эпизод. Сила его в том, что картину Николая «среди нас» принимает Дуд-
кин — это говорит против ее ложности. Повествуемое получается доволь-
но убедительное, словно в каких-то других, альтернативных координатах
249
Пе тербург 2004. С . 82, 89.
345
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Николай таки вхож в партийные сферы. Это один из тех миражей «Петербур-
га», которые очень похожи на истинные картины.
Как видно и на этом примере, некоторые повествуемые являются ложны-
ми — это картины того, чего конкретно в романе не происходит. Ложность их
не вызывает сомнений, но, подчеркнем лишний раз, не означает их упраздне-
ния: миражи — такая же неотъемлемая часть произведения, как все остальное.
Картины происходящего — лишь одна сторона «Петербурга»; другую сторону
образуют картины того, что недостоверно — и существует в виде миражей.
Миражи «Петербурга» и средства их создания
Обратимся к отношениям между общим и конкретным. У других авто-
ров они обычно взаимно дополняют друг друга. В «Петербурге» это тоже
случается: общего характера повествуемое (например, действие происходит
в столице империи) раскрывается в конкретных (вот Проспект, вот Остров,
вот Дворец). Но в «Петербурге» эти отношения могут быть и конфликтными,
когда об одном и том же говорятся разные вещи. Особая разноречивость со-
здается разными рядами повествующих — общие характеристики не сходят-
ся с конкретными. Такого рода разногласия Белый тщательно маскирует, что
усиливает помехи восприятия.
Рассмотрим вариации миражей и способов их создания на трех приме-
рах — салона, партии и революции.
Случай салона
Большой салон
Рассказы о даме, ее квартире и ее посетителях создают общее впечатление
Мекки в сезон паломничества. Паломники светские, паломники разночин-
ные, прочие посетители — волны гостей захлестывают маленькую квартир-
ку Лихутиных, волна за волной. Кого там только нет. И светские молодые
люди, и разночинные молодые люди, и военные молодые люди, и художни-
ки, и музыканты, и студенты, и коммерсанты. Размашистыми мазками со-
здается картина массового наплыва. «Посетитель художник обижался при
этом.....» — такой заход подразумевает, что заходили художники нередко.
Еще шире и глубже кажется поток музыкальный: «Если же посетитель Софьи
Петровны оказывался или сам музыкант, или сам музыкальный критик, или
просто любитель музыки.....»
250
250
Петербург 2004. С . 61, 61.
346
Глава 2. Инореальность и иносвязь
В пестрой этой толпе особо выделяются два потока: светских гостей
и «гостей так сказать», то есть представителей учащейся на свои трудовые
гроши медной молодежи. О многочисленности этих так сказать косвенно
свидетельствуют выражения типа «среди прочей учащейся молодежи», «бур-
но спорили», «в том кругу». Светских же гостей так много, что по поводу од-
ной лишь военной их подкатегории рассказчик задается вопросом: «Почему
же у ней бывали столькие офицеры?»251 На вопрос этот, по чести, следует от-
ветить вопросом: сколькие?
На наш неучтивый вопрос текст дает поразительно неуклончивый ответ:
«граф Авен, барон Оммау-Оммергау, Шпорышев и Вергефден.....»
252
Те же
имена в том же порядке, ни одним больше и ни одним меньше, называются
еще несколько раз — каждый раз все та же великолепная четверка. И что —
это вся светская толпа? Очень на то похоже. Представители света перечи-
сляются, перед последним именем союз и — в русском языке это сигнал, что
перечислены все без изъятия. И больше ни один нигде не фигурирует. А что
офицеры? Названы трое: желтый кирасир Оммау-Оммергау (он же барон?),
кирасир синий Авен (он же граф?) и лейб-гусар Шпорышев. Как видим, три
из трех офицерских фамилий совпадают со светскими. Все светское общест-
во представлено четырьмя статистами: тремя офицерами и одним канцеля-
рис том253
. Данные о числе бесчисленных офицеров обескураживают.
Хотя все же не до такой степени, как данные об учащихся массах — они
представлены светлой личностью, Варварой Евграфовной, ею одной-единст-
венной. И еще одним, газетчиком Нейнтельпфайном, представлены сугубо
номинально. Знакомство этого неучащегося и, возможно, не слишком моло-
дого представителя учащейся молодежи с хозяйкой салона достоверно, но не
его участие в работе салона. Складывается впечатление, что рассказчик лука-
вит, когда сообщает: «У нее-то почтенный газетный сотрудник просиживал
вечера»254
. В последнее не верится, потому что мы его там ни разу не видим,
даже в тот вечер, когда хозяйка ему о домино рассказывает; не видим его об-
щения с кем бы то ни было, не видим признаков его знакомства с Варварой
Евграфовной — единственным достоверным представителем медной моло-
дежи. Принадлежность шакала пера к салону ни в чем не проявляется. Во-
обще он (как и баронесса R. R .) ни разу не выходит из-за кулис, проплывает
по страницам романа, как тень проплывает из тумана в туман.
Ни один из бурно ниспровергающих авторитеты молодых людей вовсе
не появляется ни в каком виде. Им уделяется немало слов, но они ничего не де-
лают, не говорят (кроме «революция-эволюция» да «социальная революция»,
251
Пе тербург 2004. С . 62, 62, 62, 61.
252
Пе тербург 2004. С . 62.
253
См. Пе тербург 2004. С . 61−62.
254
Пе тербург 2004. С . 59.
347
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
в пересказе нарратора), никак не выглядят и имен не имеют. Где они? Даже
в виде толпы они ничего определенного не делают (могли бы, например, зая-
виться на митинг или хором исполнить Интернационал). Это даже не стати-
сты, а призраки, истинные тени. Полный список «гостей так сказать» состоит
из одного имени.
Никаких художников или музыкантов, профессионалов или любителей,
вовсе не обнаруживается — число зримо причастных к искусству равно нулю.
Общее описание создает ощущение множества посетителей — в конкрет-
ных эпизодах их набирается в обеих категориях пятеро (четверо светских
и курсистка). Есть еще посетитель непонятной категории — Липпанченко —
шестой. Даже если прибавить бывшего посетителя Николая Аблеухова, все
равно не густо набирается. В общих словах изображаются толпы — конкрет-
но показаны единицы. Салон расщепляется на две несовместимые друг с дру-
гом картины. Читатель подвергается воздействию и тех сигналов, и этих. Он
может не разглядеть, откуда они исходят, но не может не ощущать: текст их
излучает — не облучиться невозможно.
Казалось бы, должны более ясно восприниматься сигналы конкретные,
а общие могут лишь затуманивать изображение. На самом деле все наоборот.
Общее не просто создает помехи восприятию конкретного, но подавляет его
и делает невидимым. Об общем говорится много и интересно, а детали лишь
изредка упоминаются, мельком и без ясного смысла — и ускользают от вос-
приятия. В итоге остается впечатление, что дом вечно переполнен гостями.
Понять, что оно ни единым эпизодом не подкрепляется, можно лишь после
тщательного изучения текста. Автор тут в общих словах — но очень энер-
гично и красочно — рассказывает о том, чего в его романе конкретно не про-
исходит. Создается ложное повествуемое — живая картина недостоверного.
В книге нет большого салона, но есть его мираж.
Быть может, картина большого салона сложилась в воображении Софьи —
может, это салон, который ей хотелось бы держать, но не получилось, при-
шлось довольствоваться малым. Быть может, рассказчик просто нам об этом
не сказал, может, в силу известной его забывчивости. Каково бы ни было про-
исхождение — мечта Софьи или проказа рассказчика — в одном сомнений
нет: большой салон останется в голове читателя — такова сила миража.
Малый салон
Масштаб — не единственное, что в салоне раздваивается. Выделенный
на основании конкретных повествующих малый салон и сам предстает в двух
версиях. Его устройство тоже рисуется двумя способами, что тоже дает две
разных картины: повествующие общего характера рисуют одно — конкрет-
ные рисуют иное.
348
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Малый салон, как мы знаем, посещают: четыре светских гостя, одна кур-
систка и один свиноторговец; до ссоры с хозяйкой посещал один сын сена-
тора. Это опровергает картину массовости, но не впечатление, что гости все
друг с другом общаются. Более того, впечатление это подкрепляется пове-
ствующими, подразумевающими общение. «Под влиянием светлой особы»
(Варвары то есть) хозяйка выставила кружку для фифок, которая «была пред-
назначена для гостей» (светских), гости же так сказать (учащиеся) «от по-
боров освобождались». Как будто Варвара придумала полезное применение
деньгам светских посетителей, как будто все посетители были где-то рядом
с кружкой, с той лишь разницей, что богатые за неосторожное слово платили,
а бедным все прощалось. Вскоре роль светлой личности уточняется: «появи-
лась Варвара Евграфовна с жестяною кружкою для собирания фифок». Это
связывает ее с фифками, а фифки связаны со светскими кавалерами — и это
подразумевает, что Варвара с ними общается. Липпанченко к ним еще бли-
же: после первой газетной заметки о домино все четверо светских «отпуска-
ли фифки по этому поводу, и летел в медную кружечку непрерывный дождь
из двугривенных; только хитрый хохол-малоросс как-то криво смеялся»255
.
Липпанченко здесь слушает светских остряков и ухмыляется — найдется ли
читатель, который такую фразу истолкует иначе? Не как свидетельство пре-
бывания Липпанченко в их компании?
Посетители «как-то сами собою распались на две категории»256
. Стало
быть, прежде были единой массой, а распад произошел помимо чьей бы то
ни было воли.
По другим данным, однако, они разделились совсем не «сами собой», да
и не были никогда смешаны: «скрытность ангела Пери достигала неверо-
ятных размеров: так, Варвара Евграфовна ни разу не встретилась с графом
Авеном, ни даже с бароном Оммау-Оммергау. Разве только однажды в пе-
редней она увидала случайно меховую лейб-гусарскую шапку с султаном»257
.
Значит, хозяина той шапки (это должен быть лейб-гусар Шпорышев) Варваре
видеть не доводилось. Итого, из трех офицеров ни с одним она не знакома.
Хозяйка принимает светских гостей отдельно от учащихся (конкретно: от-
дельно от курсистки), следовательно, и с Вергефденом Варвара знакома быть
не должна — и ничто в книге о их знакомстве не свидетельствует. Позже вы-
ясняется, что и с Липпанченко у Софьи она не встречалась. Получается, что
знакома курсистка лишь с Николаем Аполлоновичем.
А этот последний? Этот самый некогда усердный посетитель знаком
со всеми светскими: «В их числе одно время частенько еще вращался студент,
255
Пе тербург 2004. С . 63, 65, 70.
256
Пе тербург 2004. С . 62.
257
Пе тербург 2004. С . 63.
349
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Николенька Аблеухов»258
. Заявление подтверждается конкретными эпизода-
ми общения Николая с каждым из четверых259
. Без сомнения, общается он и с
Варварой Евграфовной.
Об Аблеухове, сыне Аблеухова, говорится еще, что он «всюду, конечно,
был принят». Но эта фраза не доказывает, что он знаком с Липпанченко. Лип-
панченко, похоже, захаживает часто, а сын сенатора был «ежедневным по-
сетителем квартиры на Мойке в продолжение, без малого, полутора года»260
.
Нелогично, чтобы за полтора года ежедневный не встретился с частым посе-
тителем. Но не все то, что нелогично, неверно. Нелогично и то, что Варвара ни
с кем, кроме Николая, там не встречалась — но это так. Аблеухов мог бы знать
Липпанченко как свиноторговца (так тот представляется у Лихутиных), но не
лидера партии. Хотя, судя по устройству салона, да и по их поведению, скорее
вовсе не знает. Николай эпизодически общается с каждым из посетителей —
кроме Липпанченко. Не видно достоверных признаков их знакомства, и есть
ряд косвенных признаков незнакомства.
Похоже, Липпанченко ни с кем из прочих посетителей не видится. Он
не вписывается ни в одну из двух категорий, что светских любезников, что
бедных вольнодумцев. Пожилой мужчина сорока пяти лет, он им всем в отцы
годится. Похоже, хозяйка, в духе своей политики разделения, его принимала
отдельно, и лишь муж ее его знал. Зачем теневой политический комбинатор
ходит к Лихутиным, если ни с кем, кроме Лихутиных, не общается, остается
загадкой — без разгадки.
Вернемся к наблюдению рассказчика: «сами собою распались на две ка-
тегории». Не только начало («сами собой») не сходится с конкретными дан-
ными, но и конец: «на две». Отношение хозяина дома к двум категориям
гостей делится на три категории: он «относился с кротостью к революцион-
ному кругу знакомств своей дорогой половины; к представителям светского
круга относился он лишь с подчеркнутым благодушием; а хохла-малоросса,
Липпанченко, всего-навсего он терпел.....»
261
Три разных отношения к гостям
указывают на три (не две) их категории: разночинные, светские и свинотор-
говец. Опровергается и заявление, что подпоручик «любил всех». Для одной
особы он делает исключение: «Липпанченко, его одного, недолюбливал под-
поручик» и «чуть-чуть хмурился, если видел Липпанченко»262
. Липпанчен-
ко — отдельная категория, гость в изоляции от гостей.
258
Пе тербург 2004. С . 62. Забавное косноязычное смешение: вращаться можно в кругу,
но не в числе.
259
См. Петербург 2004. С . 49, 167, 358.
260
Петербург 2004. С . 63, 64.
261
Пе тербург 2004. С . 64. См. также с. 67−68
—
те же три разных отношения к тем же трем
категориям.
262
Петербург 2004. С . 64, 64, 67.
350
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Общение мужа с гостями тоже подается так, словно он всех их заста-
ет вместе, когда возвращается со своей службы: он «одинаково кротко
здоровался просто с гостями и с гостями так сказать»263 (и хмурился
на Липпанченко).
Изолированность Липпанченко ставит под сомнение общие замечания
о нем, вроде того, что «про Липпанченко ходили темные слухи»264
. Слухам
для их хождения нужна какая-то среда, компания более многочисленная, чем
хозяйка с хозяином. Значит, он должен общаться с другими гостями — но в
конкретных эпизодах не общается. В «Петербурге» слухи распространяются
по неведомым нам каналам.
Квартирка Лихутиных отличается чертовски интересными свойствами.
В книге, как в театре: вот сцена с декорациями — на сцене играется сце-
на. Но нет, вероятно, второй книги, где так часто возникали бы такие резкие
конфликты между декорациями и тем, что в них происходит. Декорации са-
лона — как живые, нарисованная толпа кажется живой компанией, движу-
щейся и шумящей. Фон замещает сцену, выполняет ее функции. На сцене же
действующих лиц немного.
Многое происходит в квартире Лихутиных — но не в салоне. В декора-
циях салона не разыгрывается ни один эпизод. Ближайшее к салону — кра-
тенькая встреча Лихутина и Аблеухова с Вергефденом — но она происходит
в подъезде. Чуть больше эпизод с передачей письма Варварой Софье, и он
происходит в квартире — но это не салонное общение. То же с эпизодом
ссоры героини с героем. В салоне же — ничего конкретного. Мы не слышим
ни одной фифки, ни одного диалога, не видим ни одного события. Декора-
ции салона живу т полной жизнью — в самом салоне жизни нет. В эпизодах
конкретных, не считая двух с Николаем и одного с Варварой, никто из го-
стей не появляется в доме Лихутиных. Из прочих пяти посетителей каждый
приходит (внутрь не попадая) в одиночку, а в общей компании собравшихся
вместе в конкретных эпизодах мы их не видим. Все в целом больше похоже
не на салон, а на квартирку, куда иногда заходит то один, то другой знакомый
хозяйки.
Нет уверенности, что малый салон не есть еще один мираж. Его зарисов-
ки тоже не подкрепляются конкретными повествующими. Но — в отличие
от большого салона — не во всем опровергаются. В конкретных координатах
романа малому салону места так же нет, как большому — но он существует
в альтернативных координатах. Это повествуемое тоже разделяется на две
версии — их нельзя соединить воедино, но вполне ложной ни одна не являет-
ся, у одной вещи два бытия (см. линию времени в гл. 3).
263
Пе тербург 2004. С . 63. См. также с. 67−68.
264
Пе тербург 2004. С . 64, 64.
351
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Неувязка — способ подсказки
Загадки отношений между посетителями среди прочего дают примеры того,
как Белый помогает читателю заметить квазидетективные построения романа.
Знакомство Липпанченко с Варварой Евграфовной кажется, в общем, та-
ким же естественным, как прочие предполагаемые знакомства — оба быва-
ют в одном салоне. Но сцена у подъезда опровергает это. Выходящие из дома
на митинг Софья с Варварой натыкаются на входящего Липпанченко. Оче-
видная тема — двойная жизнь Липпанченко: курсистка знает его как чело-
века, бывающего в номере у нее за стеной, в качестве не малоросса, а грека,
и не Липпанченко, а Маврокордато265
. Читатель может подумать, что за этим
что-то кроется, заинтересоваться «греческим следом»; но опытный читатель
«Петербурга» из эпизода выведет другое: курсистка не знает Липпанченко
в качестве Липпанченко, в салоне они не встречаются.
В другом эпизоде Дудкин сообщает Липпанченко, что письмо «передал
Варваре Евграфовне». Это происходит во время словесного поединка на дач-
ке, ход которого поглощает внимание читателя; кроме того, читатель уже
знает, что письмо Дудкин передал курсистке. Но внимательный читатель за-
метит, что Дудкин выражается так, будто думает, что Липпанченко знает Вар-
вару Евграфовну — он называет ее по имени, как говорят об общих знакомых.
Побочное следствие эпизода у подъезда (Липпанченко с Варварой не зна-
комы) опровергает вывод, следующий из общих слов о салоне, что Липпанчен-
ко с Варварой знакомы. Побочное следствие эпизода на дачке (Липпанченко
должен знать, кто такая Варвара Евграфовна) опровергает первое опроверже-
ние. Это должно поставить внимательного читателя в тупик. Знакомы? Нет.
Не знакомы? Тоже вроде нет. Может, все-таки знакомы? Неувязки подсказы-
вают вернуться к устройству салона. И тогда читатель-следователь выяснит,
что конфликт — лишь между конкретными и общими описаниями салона.
Перечитывание конкретных сообщений о салоне проясняет три вещи.
Во-первых, противоречие между посещением одного и того же дома и не-
знакомством Липпанченко и курсистки — кажущееся: они действительно
не знакомы. Во-вторых, становится ясно, что сигналы о многочисленности
посетителей салона и бурном их общении находятся в противоречии с кон-
кретными описаниями салона. В -третьих, общий изобразительный ряд, вы-
ставленный напоказ, наглядных подтверждений в тексте не находит, а ряд
конкретный находит — но он искусно спрятан и незаметен.
265
См. Пе тербург 2004. С. 113 −114 . Имя «грека Маврокордато» Белый мог позаимс твов ать
у Гоголя: в гостиной Собакевича Чичиков взглядывае т на стены: «На картинах в сё были молод-
цы, в сё греческие полководцы, гравированные во в есь рос т: Маврокордато в красных панталонах
и му ндире, с очками на нос у, Колокотрони, Миаули, Канари» (Гоголь. Т. 6. С. 97). Имена эти сов-
падают с именами реальных геро ев греческой осво бодительной войны, современников Гоголя.
352
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Странность незнакомства героев таким образом разъясняется. Но оста-
ется непонятным, почему Дудкин говорит о Варваре Евграфовне как о пер-
соне, которую Липпанченко знает. Но и это лишь видимость противоречия.
Употребление имени ни о чем однозначно не говорит и может объясняться
целым рядом банальных причин. Дудкин может исходить из того, что оба
бывают в одном доме. Или думает, что Липпанченко, хоть и не знаком с Вар-
варой, но знает, кто это такая. Или ничего такого не думает, а попросту соби-
рается после ее имени добавить «одна моя знакомая», но не успевает, потому
что босс его перебивает.
Нарушения повествовательных связей в «Петербурге» массовы. Но мас-
совы и ложные нарушения.
Партия-привидение?
Рецепт умолчаний «Петербурга» неплохо иллюстрируется в самом «Пе-
тербурге»: «Степка же на это ни звука: промолчал..... Пуще всего он про то
промолчал, как на колпинской фабрике свел знакомство с кружком.....»
266
Автор же пуще всего молчит на тему о том, как сынок сенаторский свел
знакомство с партией. Что это за партия? Поначалу кажется, партия как пар-
тия, из решительных: мастерит бомбы, выступает за угнетаемых, против уг-
нетающих, готовит теракты. Ей бы подошло какое-нибудь грозное название,
типа: Партия социал-террористов — эстеты267
. Увы, в книге партия остает-
ся без названия и без определенного направления. Что это за деятели и чем
именно занимаются? Вопрос в дальнейшем не только не проясняется, но на-
против: отнюдь не проясняется.
Вместо партии — туманные разговоры о партии. Создается впечатление
фикции. Многозначительные замечания о партии и «движении» напоминают
разглагольствования Хлестакова о его связях в столице. Организация ничем
себя не проявляет, ход событий не дает наглядных примеров ее работы. Впервые
она упоминается в известном сообщении: у сына сенатора созрел необдуманный
план — дать ужасное обещание — легкомысленной партии268
. Партия, какой бы
она ни была, не кокетка, чтобы быть легкомысленной, и в чем легкомыслие этой
партии, остается неясным до конца романа. А вот слово призрачная ей подходит.
Посмотрим, какими средствами создается это повествуемое. Здесь мы
тоже обнаружим расхождения между общими контурами и конкретными
данными.
266
Пе тербург 2004. С . 103.
267
Это было бы в духе политического словотворче ства начала ХХ века: социалис ты-рево-
люционеры — с .р., эсеры; народные с оциалис ты — н.с ., энесы; конс тит уционные демократы —
к.д., каде ты; социал-террористы — с .т., эс те ты.
268
Пе тербург 2004. С . 47.
353
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Организацию представляют два персонажа: Дудкин и Липпанченко. Оба
занимают важное место в романе, а также — если верить общим словам
рассказчика — и в партии. Но эти слова мало чем подкрепляются. Дудкин
конкретно занимается главным образом пьянством, революция его заботит
мало, он почти ни с кем не встречается, живет и действует (бездействует) сам
по себе. Занятия его не дают ясного представления ни о нем как подпольщи-
ке, ни о том, чем занимается партия.
Что касается Липпанченко, показано его сотрудничество с агентом охран-
ки — а работа в партии не показана. Утверждается, что в партии он занима-
ет превысокое положение — но нам не показывают, кем он руководит и чем
именно занимается, не считая того, что спаивает Дудкина (да и сам не дурак
выпить).
Дудкин отождествляет партию с Липпанченко: «он обещался, ручался
за партию — за Липпанченко.....»; «если бы письмецо шло от партии, от Лип-
панченко.....» Это следствие его обстоятельств: «.....Липпанченко был его орган
общения с партией.....»
269
Для читателя это тоже так: партия — это Липпанчен-
ко, Липпанченко — это партия. Но если для Дудкина это означает особую роль
особы, то читатель вправе заподозрить буквальное тождество: партия вся со-
стоит из Липпанченко и Дудкина. Невидимых партийцев, подобно медной мо-
лодежи, тоже следовало бы назвать тенями — то ли они есть, то ли их нет.
У важной особы, судя по общим замечаниям, должна быть в распоряже-
нии мощная организация — но почему-то он все делает лично или с помо-
щью Дудкина. Конверт он своей рукой надписывает: «Николаю Аполлоно-
вичу Аблеухову»270
— чем выдает себя (Софья узнает его почерк). А доставку
доверяет Дудкину, который о письме забывает и шефа подводит. Возникает
подозрение, что людей, кроме Дудкина, у босса нет. Правда, Николай получал
писули Неизвестного, о которых Дудкин не знает — может, их доставляли
другие партийцы? Но и этого свершения нам не показывают — что если это
работа обычной посыльной службы?
В партийной теме есть подтема — предательство. Она, казалось бы, очень
наглядна: Липпанченко сотрудничает с охранкой. Но кого и что он предает?
Партия, ее люди, не считая Дудкина, не подают признаков жизни — это неви-
димки. Липпанченко, «реальная тень»271
, предает партию теней абстрактных.
Это не предательство идеалов и соратников — это предательство вообще.
Предательство партии во взаимоотношениях предателя с партией не показа-
но. Показано скорее предательство личное — не партии, а Дудкина. И Дудкин
269
Пе тербург 2004. С . 261, 261, 261.
270
Петербург 2004. С . 113.
271
Первая глава заканчивае тся рядом авторских восклицаний, среди них: «И да будут две
тени моего незнакомца реа льными тенями!» (Пе тербург 2004. С . 56). Две тени — это Липпан-
ченко и Морковин.
354
Глава 2. Инореальность и иносвязь
воспринимает его глубоко лично, как оскорбление, за которое он обидчи-
ка карает. Отношения предателя с партией тоже предстают как отношения
Липпанченко-Дудкин.
По природе вещей участники движения должны служить делу каждый
день, не покладая рук — иначе не будет никакого движения. Тем более в раз-
гар революции. Упоминания о партии не дают картины их работы даже при-
близительной. А двойка наша занимается Аблеуховыми, а не насущными за-
дачами партии в революции.
И впечатление Липпанченко производит волка-одиночки, а не вожака
стаи. Подпивший нелегал называет его высшей инстанцией партии, вокруг
которой совершается бег событий272
. Но бега событий мы не видим. А глав-
нокомандующий смахивает на средней руки интригана. Двойственность мас-
штаба Липпанченко похожа на двойственность положения сенатора, и со-
здается похожим сочетанием повествующих: один ряд изображает размах,
другой ограниченность. Только соотношение обратное: заявления о значи-
тельности пересиливаются описаниями незначительности. Отсутствие опи-
саний партии тоже работает, и весьма успешно, на понижение особы — это
скрытый отказ поддержать заявленную масштабность.
Периодически проскальзывающие детали усиливают раздвоение на крупное
и мелкое. Упоминается «Комитет» — должно быть, партия не так мала, чтобы
обходиться без директивных органов; и «программа»273 у нее своя есть, все как
положено. Но та же партия так мала, что Дудкин всех состоящих в ней знает лич-
но (иначе он не должен заявлять Николаю: «Уверяю вас: Неизвестного в партии
у нас нет...»)
274
. Здравый смысл и здесь выступает против версии большой орга-
низации: трудно представить, что Дудкин мог бы в таком случае всех знать —
а представить, что малая кучка создает Комитет и Программу, намного проще.
Партия предстает большой и сильной в конце — в своекорыстных ре-
чах хитрого Липпанченко, с которым, однако, не спорит и Дудкин. В том
разговоре на дачке, когда вдруг Аблеухов объявляется важным предателем,
вдруг и партия обретает невиданный масштаб. Липпанченко говорит о до-
сье и суде — это и партии добавляет веса. Потом его беспокоит предстоя-
щее объяснение с какими-то людьми, имеющими над ним власть, значит, над
чрезвычайно важной особой стоят лица еще более важные — это тоже рабо-
тает на масштабность партии (хотя лишь партии — масштаб Липпанченко
это уменьшает). Липпанченко говорит Дудкину о десятках погибших товари-
щей — и это работает на то же самое: если они десятками гибнут, сколько их
должно быть в общей сложности? Видно, тьма неисчислимая.
272
См. Пе тербург 2004. С . 84, 88.
273
См. Пе тербург 2004. С . 255, 275.
274
Пе тербург 2004. С . 251.
355
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Разумеется, величие партии создается лишь общими словами — конкрет-
но оно ни в едином эпизоде ничем не подкрепляется. Вместо партии изобра-
жена дверь с надписью: ПАРТИЯ. Мало того что дверь ни разу не открыва-
ется, она как нарисованная. Как декорация для создания иллюзии двери, для
обмана зрения.
Из этого не следует, что партия существует лишь на словах. Так можно
договориться до того, что и охранное отделение не существует — ведь и туда
дверь не открывается. Как в случае салона, картина грандиоза ничем не под-
крепляется, но в данном случае и не опровергается. Кроме видимой части,
возможна невидимая, одно другому не мешает, просто нам не все показывают
(вероятно, по соображениям конспирации). Партия раздваивается на под-
польный призрак сильной организации и наглядную картину двух странных
одиночек — но противоречивость повествуемого не доказывает ложности
подполья. Партия — сомнительный мираж: то ли мираж, то ли квазимираж
(то есть видимость миража — похоже на мираж, но не есть мираж).
Призрак партии — важный аспект призрака революции.
Призрак революции
Ходасевич высказывался скептически об исторических декорациях рома-
нов Белого: (потенциальное) отцеубийство «есть настоящая тема беловских
романов. Ни 1905 год («Петербург»), ни 1914 («Москва»)..... тут ни при чем».
Всерьез считаться с их «“социальной значимостью”..... не следует, ибо, ко-
нечно, вовсе не социальные и не политические проблемы занимают Андрея
Белого». Ходасевич полагает, что события романов Белого суть «дела совер-
шенно “домашние”: отцеубийство, предательство и мания преследования»275
.
Претензия понятная. Если бы речь шла о другом авторе, можно было бы за-
подозрить попытку завлечь читателя с помощью магии рокового года, но Бе-
лого в популизме заподозрить трудно.
У нашего современника Олега Лекманова иное мнение:
у Белого, как кажется, все разнообразные уровни романа важны. В том числе
можно назвать «Петербург» и политическим романом.....
действие этого романа, конечно, совершенно не случайно, происходит
в 1905 году276
.
Текст «Петербурга» поддерживает мнение Ходасевича, но, как ни стран-
но, не во всем опровергает Лекманова.
275
Ходасевич. Т. 2. С . 423, 424, 424.
276
Лекманов О. Проект Magisteria : лекции. Курс : Серебряный век : лекция : Проза рус-
ских символистов: «Пе тербург» Андрея Белого [Электронный ресурс] // magisteria. URL: https://
magisteria.ru/silver-age/proza-russkih-simvolistov-peterburg-andreya-belogo/
356
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Необязательный фон
Более условного изображения общественных катаклизмов не найдется,
вероятно, ни в одной из написанных людьми книг. У Стендаля, Гюго, Шоло-
хова, Бабеля создаются картины, которые почти пахнут порохом, кровью,
потом. У Белого — что-то вроде отдаленных раскатов грома. Не картина,
а смутное ощущение. Смутна связь революции с домино. Смутны описания
революционной массы в целом и субъектов революционных в отдельности.
Смутны описания космических сил, движущих революционными массами
и субъектами. Смутно выглядят и работа госаппарата, и бурления прессы,
и кипения общественного мнения.
Фабула не требует революции, происходящее ассоциируется с временами
обычными. С одной стороны, книга не дает ясного представления об исто-
рических событиях, настроениях, волнениях. С другой, революция в романе
не мотивирует ни мыслей, ни настроений, ни пост упков героев — на жиз-
ни населения романа она всерьез не сказывается. Что герои делают во время
такой революции — точно то же могли бы делать в обычное время. Лишь
Варвара Евграфовна достоверно участвует в борьбе за переустройство обще-
ства: читает Маркса, ходит на митинг. Но это не приметы революции — было
до революции, будет и после. В одном эпизоде один из героев соприкасает-
ся с каким-то краснознаменным выступлением — это ближе к революции,
но демонстрации случались и в другие годы, и до 1905-го, и после.
Пятый год не воспринимается как естественный фон для основных собы-
тий романа: кажется, что героев занимает совсем не то, что выходит на пер-
вый план во время революций. Но примем во внимание, что это стереотип,
а Белый стереотипов не любит. Почему во время революции все должны ду-
мать только о революции? В ней участвует, вероятно, меньшинство, а осталь-
ные занимаются своими делами. Так что события могли происходить и во
время революции, хотя не обязательно. Почему Белый выбирает 1905-й? Бог
знает, но, возможно, отчасти именно для того, чтобы сказать, что в смутные
времена люди живут не только смутой.
В конкретных эпизодах революции нет. Но она есть в общих контурах —
не как историческая картина, а как призрак, маячащий на периферии повест-
вования. Белый выстраивает декорации под иное действие. Стены разрисо-
ваны знаменами, браунингами и вилами, в глубине сцены время от времени
проносят истекающие красной краской крупные корявые буквы: РеВоЛю-
ЦиЯ — а на сцене играются сцены сугубо житейские. Но значение декораций
(и музыки) не следует недооценивать.
Между декорациями и музыкой, с одной стороны, и действием на сцене,
с другой, предполагается соответствие, как некое взаимопонимание между
автором и читателем, скажем, если события происходят во время войны, они
357
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
должны быть событиями войны, не обязательно фронта, но такими, каких
в мирное время не бывает. Иначе писатели не помещают действие в год ано-
малии. Возможно, отчасти именно поэтому Белый помещает — дабы быть
не как все.
В самом начале: «это был тысяча девятьсот пятый год»277
. Это единственное
повествующее, которое можно назвать стопроцентно революционным. Одно-
го упоминания 1905 года достаточно для создания революционного фона.
Косвенные приметы аномалии (не чисто революционные повествующие)
в своей совокупности тоже достаточны для создания революционного фона.
Ни одна сама по себе не доказывает аномалии, но для времени нормального
их слишком много. Представим, указания на год нет, но вот митинг, на следу-
ющий день демонстрация, забастовка, да еще обнаглевшие газеты, да беспо-
рядки в деревнях — не бывает сразу так много необычного в обычное время.
Ничего стопроцентно революционного, но все вместе вызовет вопрос: что
творится, уж не революция ли?
Возникает также вопрос: а зачем Белый прямо называет 1905 год — зачем
ему стопроцентно революционное повествующее? Без него книга была бы
более таинственной, с приятной щекоткой намека на 1905 год. По нашей до-
гадке, он приносит эту таинственность в жертву построения ложной завязки.
Революционные декорации ложной завязки
1905 год делает более убедительной завязку с подпольем. Уже в нача-
ле мелькают повествующие, создающие нужный фон, и 1905-й
—
первое
и сильнейшее из них. Оно затем подкрепляется другими, далеко не столь
сильными, но частыми: циркулирующий на островах браунинг, идея денег
на вооружение рабочих, мысли разночинца о бедноте, которой скоро нечего
будет есть278
. И встреча его с сенатором, словно символизирующая смертель-
ную схватку классовых врагов — ударное завершение введения в тему. Далее
в ресторанчике Липпанченко говорит Дудкину: «вас могут схватить.....»
279
Там же довольно уже прозрачно намекается, что узелок — бомба. 1905 год
делает этот предмет (точнее, его восприятие) революционным, придает раз-
говору революционные тона, окрашивает действия в революционные кра-
ски. Перед нами деятели подполья — мы ждем развития темы. Выясняется,
разночинца не зря кличу т Неуловимым — это беглый ссыльный. Показан
митинг. Упоминаются приметы революции, эпизоды участия героев (под-
поручик оборонял мост; карета сенатора застревает в беззаконной толпе),
277
Петербург 2004. С . 19.
278
См. Петербург 2004. С . 19, 21, 22, 24.
279
Петербург 2004. С . 41.
358
Глава 2. Инореальность и иносвязь
забастовки, подпольные кружки, казаки, красные знамена. Говорится о пар-
тии, явно не из легальных.
На этом фоне социального кипения описываются передвижения разно-
чинца-нелегала. Он скрывается от закона и играет важную роль в той пар-
тии. У него дела и долгие разговоры с сыном сенатора, он оставляет сыну
узелок, в котором заложена смертельная опасность. Все вместе создает ожи-
дание революционной деятельности Дудкина, возможно, и Аблеухова (или
его контрреволюционной деятельности), перед нами развернутся панорамы
крупного исторического излома. Продолжения эта завязка, как известно,
не имеет. Как поиски очков переходят в другие темы, уводящие от очков да-
леко и безвозвратно, так и от революционных намеков повествование со-
скальзывает сначала в колею любовной вражды, затем выходит на большую
дорогу отцеубийства и по ней все дальше уходит от связи с революцией.
Продолжение, развитие, кульминация и развязка не имеют к революции
отношения.
Связь событий романа с революцией туманна до полной непроглядно-
сти. Но сюжетная связь есть: тема революции отвлекает читателя от истинной
темы. Назначение 1905 года не в мотивировке отцеубийства, а в создании фона
ложной завязки с подпольем. Это еще одна цепочка следов, которые — неверно
было бы сказать, что никуда не ведут — ведут в сторону от основного мотива.
В построении фразы Белый не прочь поиграть в двусмысленности, в по-
строении сюжета заботливо расставляет указатели, сбивающие путника
с пути. Остановимся на том эпизоде, что создает символику столкновения
враждебных политических сил — ложную символику, которая обслуживает
ложную завязку.
Обманчивая символика встречи на перекрестке
Мало что подается с такой многозначительностью, как встреча сенатора
с несущим узелок разночинцем. Автор явно хочет, чтобы взаимные уколы
взглядами были замечены. Герои как будто обмениваются ударами тока, и чи-
тателю со всей возможной наглядностью дают понять: такой обмен — неспро-
ста. Выглядит как символический аспект революционной завязки. Но только
завязка эта не настоящая, войны общественных сил в романе не будет, разно-
чинец не будет бороться ни с режимом, ни лично с сенатором, сенатор не бу-
дет бороться ни с разночинцем, ни с подпольем. Сенатор будет лишь иногда
вспоминать глаза разночинца (вот где подлинная символика их встречи —
см. линию бомбы).
Показная социальная символика обманывает читателя, как и революци-
онная тема, на которую она работает. Многообещающее начало не имеет про-
должения. Сусанин ведет дорогих гостей вдаль от столбовой дороги.
359
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Революция на службе семейной драмы
Общереволюционные повествующие проходят от начала до конца книги.
Во второй половине, где полным ходом развивается подлинная тема и вроде
нет нужды продолжать подпитывать ложную, мотив революции не обрывает-
ся. Это, на наш взгляд, не объясняется чистой инерцией, продолжение мотива
обслуживает общую функцию, заложенную в эти декорации с самого начала.
Роман — о делах весьма драматических, на грани трагедии. Революцион-
ное обрамление придает повествованию дополнительное напряжение.
Роман — о бунте младшего против старшего. Революция — бунт вселен-
ских масштабов, восстание против старших по чину и положению. Роман —
о замысле убийства, о жажде крови. Революция — символ насилия и крови.
Отцеубийство — крайнее безумие. Революция — крайнее общественное без-
умие. Семейные дела Аблеуховых не имеют очевидной связи с общественны-
ми потрясениями, но между ними возникают параллели, роднящие два вида
кровавых крайностей. Декорации революции помогают усилить нужное ав-
тору восприятие событий.
Разглядеть в «Петербурге» политический роман мы не в силах. Но склон-
ны думать, что, вероятно, события и правда «не случайно» происходят
в 1905 году — в том смысле, что 1905-й:
— с огласуется с антиконвенциональными преференциями автора;
— наглядно обслуживает ложную завязку произведения;
— обостряет восприятие семейной драмы.
Между общими приметами революции и развитием событий романа
нет несовместимости, нет противоречия, нет даже и расхождения. Необыч-
ность не в расхождении, а в отсу тствии схождения, в разъединении действия
и декораций. Подпуская в повествование туманы революции, Белый созда-
ет особого рода квазимираж — реальные декорации, которые легко принять
за ложные.
Неожиданные связи
Неожиданные продолжения
В «Петербурге» встречаются не только начала без продолжений, но и про-
должения как бы без начал. Рассказчик, ложный друг читателя, уже давал нам
примеры неожиданных продолжений в виде фразы: вернемся к подпоручику,
с которым не расставались; так же быстро, как непонятно что. Подобное пра-
ктикуется и на макроуровне. Обратимся к неожиданным проявлениям двух
персонажей, выходящих из-под авторского контроля.
360
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Неожиданный Лихутин
В противоположность торжественному знакомству с Цукатовыми, ко-
торое не имеет продолжения, подпоручика Лихутина, которому отводится
важная роль, при первом появлении представить вовсе забывают (невырази-
тельный «прохожий офицер»), а при втором представляют (словно первого
не было) как одного из множества посетителей Софьи Петровны, среди офи-
церов с именами, но без лиц. Безликим в такой компании кажется и подпору-
чик, тем более что лицо прикрыто темно-синими почему-то «очковыми сте-
клами». Тут вдруг специально подчеркивается, что из-за этих стекол «никто
не знал ни цвета глаз, ни чудесного этих глаз выраженья»280
. Сергей Сергеич
далее становится одним из самых впечатляющих действующих лиц — хотя
первые встречи с ним формируют совсем другие ожидания. Особенно с же-
ной ведет он себя неожиданно.
Многие из персонажей не проявляют индивидуальных свойств. Это
манекены с человеческими именами, условные люди и внешние атрибуты
толпы в виде носов, ног, шляп, зонтов и прочего. Они нужны в том числе
для того, чтобы отвлечь внимание, чтобы трудно было разобрать, у кого
из действующих лиц есть будущее. Подпоручика представляют так, что
естественно принять его за манекен. Вот Софья Петровна, дама занима-
тельная, а вот ее муж — пустое место. И в этом, как и во многих других
ожиданиях, подсказываемых хитроумным рассказчиком, читатель будет
жестоко обману т. Представленный сперва как предмет обстановки, бук-
вально наравне с мебелью (главный предмет в спальне — кровать, в сто-
ловой — стол, в ванной — ванна, в комнате мужа — муж), он обернется
важным и ярким.
Но вернемся к несчастному подпоручику.
Связь первых впечатлений от Лихутина с его последующим развитием
не отсутствует, но она недопрописана и обманчива — пунктирна. Поначалу
много говорится о его незаметности и покладистости. И со всеми он «оди-
наково кротко здоровался», и с той же кротостью кивал, и благодушен он,
и «добродушнейший муж», и наконец «любил всех»281
. Но в гуще этой сладо-
сти уже появляется пара небольших колючек, намеков на характер. Придется
привести длинную цитату:
о своем скромном желании на правах мужа вовсе он не настаивал, ибо во-
все он не был деспотом по отношению к Софье Петровне: Софью Петров-
ну любил он всею силой души; более того: два с половиною года тому назад
он женился на ней вопреки желанию родителей, богатейших симбирских
280
См. Пе тербург 2004. С . 47−48, 63−64, 48 и 68, 68.
281
См. Пе тербург 2004. С . 63−64.
361
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
помещиков; с той поры он был проклят отцом и лишен состояния; с той поры
для всех неожиданно скромно он поступил в Гр-горийский полк282
.
Не убояться родительского проклятия и проклятия скромной службы
не каждый способен. Но твердость его совсем не выпячивается и подается
не как черта характера, а как симптом безумия в форме беззаветной любви
к женщине.
Вторая колючечка — новость, что подпоручик недолюбливал Липпанчен-
ко. Не всех, стало быть, любил. И стало быть, не полный ангел. Но это со-
общение еще менее заметно. На этой стадии герой в целом сохраняет облик
кроткого мужа.
В главке «Подлость, подлость и подлость» впервые проявляется явный
диссонанс с исходной кротостью. До этого Сергей Сергеич предстает в облике
то ли невероятно покладистого мужчины, то ли ангела без крыльев, который
где-то там провиантом заведует так тихо и безропотно, что жена его практи-
чески не видит. Видимо, такой ни в чем не перечит жене (только родителям,
но это ради нее любимой), не стесняет ее свободы и ни на что не претендует.
И вдруг выясняется, что этот безвластный ангел «строго-настрого запретил
ей бывать в маскарадах»283
. Выясняется, он способен указывать, чему быть
и чему не бывать — и ни с места, сухой, как дерево, да кулаком своим кипари-
совым по столу (дерево по дереву).
Момент диссонанса — в лучших традициях тайнописи — выбран так, что-
бы сделать его малозаметным. Читателю тут не терпится узнать, как ответит
героиня на приглашение Красного шута. Посреди накала страстей отступле-
ние об общих свойствах постороннего мужа кажется ретардацией, занудным
препятствием для продолжения рассказа о бурных отношениях и отчаянных
поступках.
О первом в романе решительном поступке подпоручика — письме Ни-
колаю Аблеухову с просьбой перестать бывать у них — тоже рассказывается
незаметно. Скупое сообщение никак не обыгрывается, повествование про-
должается, как будто его и не было (а о том, что Николай написал ответ с об-
ещанием оставить его жену в покое, столь же скромно сообщается — через
сотни страниц).
В дальнейшем в подпоручике выявляются все новые и новые качества,
которые поначалу трудно заподозрить. Он становится все более эмоциональ-
ным, все более решительным. Требует, чтоб жена не ездила на бал, а когда
она едет, пытается повеситься — безропотные ангелы на такие крайности
не решаются.
282
Пе тербург 2004. С . 63−64.
283
Петербург 2004. С . 69.
362
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Неожиданный Морковин
Морковин, сотрудник охранного отделения, товарищ Липпанченко
по проведению тайной операции ужасного содержания, при первом своем
появлении производит впечатление если не полного кретэна, то уж по край-
ней мере очень бестолкового собеседника. В разговоре с Липпанченко он,
вместо того чтобы отвечать на серьезные сообщения и вопросы, в основном
сморкается, рассказывает о своем насморке и средствах борьбы с ним. При
втором появлении, тоже с Липпанченко, речь его несколько менее бестолко-
ва, но и не то чтобы толкова — как у недалекого служаки. Затем он появля-
ется на балу, где немного косноязычно, но достаточно вразумительно сооб-
щает сенатору прискорбную, но правдивую истину. Ведет он себя как лакей,
и так без лишних церемоний рассказчик его и называет: откровенный лакей.
Чаще же всего называет его паршивеньким господинчиком. И еще он молча-
ливенький. И вдруг, сразу после бала, этот невзрачный и недалекий тип вол-
шебным образом преображается. Приятным не становится. Но становится
гроссмейстером психологических игр. И умным, и тонким, и дерзновенным,
и красноречивым. И самостоятельным — он ведет какую-то свою игру, кото-
рую ни служебными его обязанностями, ни сотрудничеством с Липпанченко
объяснить невозможно. В ту памятную ночь становится он неузнаваем.
Посмотрите, как он обрабатывает почтенного сенатора (главка «Попут-
чик» главы 4). Поначалу он привычно подобострастен и самоотверженно
услужлив, даже жертвует своим пальто — протирает рукавом мокрый ци-
линдр сенатора. Затем робко, но все же поправляет, когда тот ошибается
в отчестве Морковина. А потом ведет себя все увереннее и увереннее. Вдруг
говорит, что занят преступлением государственной важности, которое гото-
вится против одного высокого сановника. Словно упивается иронией двус-
мысленной правдивости своего сообщения: он ведь действительно занят
терактом против сановника — хотя занят не предотвращением оного, а под-
готовкой. Сенатор спрашивает, в кого, если не секрет, метят — Морковин,
с усмешечкой, продолжает говорить правду: «Как в кого? В вас, ваше высоко-
превосходительство, в вас!» А на вопрос опешившего сановника, как же это
так, ответствует в духе черного юмора, что «очень все просто». И только по-
сле, сжалившись, заверяет, что меры приняты «и мы не допустим»284
. Онуже
не заискивает перед сенатором, а покровительственно разговаривает со съе-
жившимся от ужаса стариком, только что по плечу не похлопывает.
Такое преображение совершенно неожиданно. Оно не подготовлено в от-
ношении персонажа, и не находит простого объяснения в обстоятельствах.
Зачем он рассказывает сенатору о подготовке убийства? Чтобы сенатора
284
Пе тербург 2004. С . 189, 190.
363
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
предупредить? Едва ли входит в его планы предупреждение преступления,
которое он сам же готовит — в его планы входит ликвидировать сенатора,
и в ту же ночь он будет запугивать сенаторского сына, чтобы заставить эту
ликвидацию совершить.
Может, он таким способом надеется втереться к сенатору в еще большее
доверие? Это не бессмысленное предположение. Хотя Морковин рассчиты-
вает, что сенатора в ближайшее время не станет, гарантий, что все сбудется,
у него нет. Если убийство сорвется, сенатор может еще ему пригодиться. Он
как будто просчитал все варианты. Если это действительно то, чем агент за-
нимается, такая дальновидность совсем не вяжется с его прежним образом
дубоватого т угодума.
А может, он играет с обреченным сенатором, как некоторые персонажи
Достоевского — из «сладострастия»; может, у него такая потребность — по-
играть с жертвой. Если так, это тоже плохо вяжется с прежним образом убо-
гого лакейчика.
А может, это для него и то, и другое. А может, еще и что-то сверх того —
он показал уже такой уровень умственного и переговорного развития,
что кажется, ловкому деляге все по плечу. И его дальнейшие действия это
подтверждают.
Попрощавшись с отцом, самодеятельный агент принимается за сына.
И его переигрывает еще более непринужденно. С сыном ведет он себя сов-
сем уж без церемоний. С самого начала ни малейшего намека ни на лакей-
ство, ни хотя бы на минимально уважительные манеры. Морковин прибли-
жается к ст удент у, только что оглушенному письмом ужасного содержания,
и пристраивается «в двух шагах от него перед старым забором — за естест-
венною нуждою.....» И не отрываясь от сего интимного занятия, он со ст у-
дентом заговаривает — нетривиальный способ выказать собеседнику ни-
жайшее почтение. Агент, «паршивенький господинчик», так себя держит,
как будто перед ним не сын управляющего империей, а мелкий мошенник,
которого он вербует в информаторы — насмехается, перебивает, требует.
Совсем не как лакей, не снизу обращается, а сверху, как важный к неваж-
ному, да с издевкой: голубчик, мой родной, «ууу, каналья моя, дайте вас
расцелую...»
285
Он делится с Николаем своей дерзновенной фантазией: он, мол, прихо-
дится ему братом, разумеется, незаконным, как плод любви общего их роди-
теля с белошвейкою. Следует обмен: реплик, произносимых агентом, с ожида-
емыми студентом репликами агента (в голове студента) — и одни совпадают
с другими:
285
Петербург 2004. С . 185, 210.
364
Глава 2. Инореальность и иносвязь
.. .. .Аблеуховы дорожили всегда чистотой своей крови; дорожил кровью
и он; — как же так, как же так: папаша его, стало быть, имел...
— «Папаша ваш, стало быть, имел в юности интересный рроманчик...»
Николай Аполлонович вдруг подумал, что Морковин фразу продолжит сло-
вами: «который окончился моим появленьем».....
— «Который окончился моим появленьем на свет»286
.
Можно подумать, Николай читает мысли Морковина. Но не похоже, что
он на то способен, в разговоре, где он мальчик для битья. Это Морковин вер-
тит и крутит студентом, предчувствует его реакции. Кажется более естест-
венным, что Морковин читает мысли Аблеухова — и прочтя, произносит
вслух. И даже более того: агент гипнотически внушает свою мысль ст уденту,
а потом ее же произносит вслух.
На первый взгляд, это та же игра, что у Толстого — прочтение состояния со-
беседника с последующим подтверждением (подуманного — произнесенным):
Ей не нужно было спрашивать, зачем он тут. Она знала это так же верно, как
если б он сказал ей, что он тут для того, чтобы быть там, где она.
— Я не знала, что вы едете. Зачем вы едете? — сказала она.....
— Зачем я еду? ..... Вы знаете, я еду для того, чтобы быть там, где вы.....
287
Игра та же — да не та же. Белый усложняет обмен импульсами, удлиня-
ет и переворачивает. Анна чувствует, что хочет сказать Вронский, дает ему
для этого повод — и он это говорит — подтверждая ее тайную надежду.
У Белого младший предстает неспособным предугадывать ходы старше-
го, и это подсказывает, что не Аблеухов читает мысли Морковина, а Мор-
ковин внушает Аблеухову свою мысль — и тут же подтверждает, произ-
нося ее. У Толстого двухходовка: Анна — Вронский. У Белого три хода:
Морковин — Аблеухов — Морковин.
И это не все. Свои игры агент ведет и с Липпанченко, который сам не лы-
ком шит. В разговорах между ними Морковин выглядит простоватым вто-
рым номером, на подхвате у первого, более изобретательного и хитрого.
Но возможно, что это со стороны агента одно притворство. В конце второй
их встречи Липпанченко его предупреждает, чтобы он не вмешивался и по-
малкивал об инциденте с домино у Канавки, в частности: «Дай-то Бог, чтобы
по крайней мере отец не узнал!»288 У Морковина, однако, свои соображения.
Какие в точности, остается неизвестным, но он на следующий день рас-
сказывает сенатору именно о том, о чем Липпанченко просил сенатору
286
Пе тербург 2004. С . 209.
287
Толстой. Т. 8. С. 117.
288
Пе тербург 2004. С . 129.
365
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
не рассказывать. К тому же огорчает папашу сообщением о внимании жидов-
ской прессы к гадким повадкам домино.
Некоторые детали наводят на мысль, что Морковин — совсем не промах
и в деле сыска. Неуловимого-Дудкина, с удя по всему, не настораживает при-
с утствие в дворницкой писаря Воронкова (то есть сыщика Морковина289), где
тот выпивает с — и шпионит за — Дудкиным. А втереться в круг завсегдатаев
дворницкой так, чтобы не вызвать подозрений нелегала, наверно, не так легко,
наверно, нельзя заявиться с улицы, дескать, здравствуйте, я ваш участковый
писарь, проходил мимо, давайте посидим, выпьем, поговорим по душам. Агент
мог бы, конечно, Матвею тому же Моржову, который, по намекам рассказчика,
как все дворники, работает на полицию, дать указание делать вид, что Ворон-
ков — его друг (земляк, кузен). Но неопытный в актерских и сыскных делах
Матвей может выдать себя неосторожным словом или жестом, а опытный Не-
уловимый скорее всего почует неладное. Столь примитивного хода Морковин-
Воронков не делает. В разговоре с сенатором после бала он говорит, как его
найти: «чаще всего я бываю на Васильевском Острове..... У сапожного мастера
Бессмертного..... я снимаю две комнаты»290
. Это толково: найти дружка дворни-
ка, снять у него жилье, и уже через него выйти на объект. Сапожник Бессмерт-
ный — свой человек в дворницкой; если он приводит писца, новичок не должен
вызывать подозрений, он в этом случае приходит не с улицы, а как друг друга.
И ни дворника, ни сапожника ни во что не надо посвящать, и от них не требу-
ется ничего изображать, все естественно и потому выглядит естественно.
Ох как непрост господин агент. Возникает подозрение, что, зародившись
однажды в авторской голове, он затем забытийствовал в желтоватых просто-
рах «Петербурга», зажил своей жизнью и своим умом и совершенно отбился
от рук.
О том, что такие трансформации естественны для его творческого мето-
да, свидетельствует сам автор: «я полагаю: герою быть таким-то, а он опро-
кидывает мои намерения, заставляет меня гоняться за ним; и сюжет летит
вверх тормашками.....»
291
К. Н.Бугаева: во время работы над «Москвой» пер-
сонажи становились «реальнее всякой реальности», и создатель их «говорил
о них тем же тоном и с той интонацией, как говорят о живых, действительных
людях»; «когда выяснился “поворот фабулы на Мандро”, Б. Н. был по-насто-
ящему огорчен, огорчен до возмущения; переживал этот “скос” как прямое
насилие над собственной волей.....»
292
Так непослушные дети огорчают беспомощных родителей.
289
В этих фамилиях шес ть из восьми букв совпа дают. В мемуарах Белого не раз упомина-
е тся некий «ст удент Воронков», автору неприятный.
290
Петербург 2004. С . 188.
291
Как мы пишем. Л., 1930. С . 19.
292
Бугаева, Воспоминания об Андрее Белом. С . 151.
366
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Связь скрытая
Некоторые сообщения, вроде бы адресованные читателю, подаются так,
что легко могут остаться незамеченными. Некоторые подобны микроорга-
низмам: не видны невооруженным глазом. Это не значит, что их там нет.
Основной прием тайнописи
Невидимых сообщений в «Петербурге» множество. Невидимыми их дела-
ет чаще всего — хотя не всегда — один и тот же прием.
Вопрос Шкловского: как писать так, чтобы написанное не проскакивало
незаметно? Ответ: нужны необычные слова и необычное их употребление
(странные речи привлекают внимание). «Петербург» подсказывает проти-
воположный вопрос: как писать так, чтобы написанное было невидимым?
Шкловский такого вопроса не задает, но на него отвечает: гладкопись де-
лает текст невидимым. Увы, невидимости сообщений «Петербурга» это ни-
как не объясняет. Тайнопись Белого строится на чем угодно, только не на
гладкописи.
Секрет его тайнописи в тонком, тончайшем чувстве того, как работает
восприятие. Разведчики предпочитают пробираться в тыл врага, когда враг
занят боем и из-за этого не видит и не слышит мелких движений. Карманники
любят работать по праздникам, когда внимание жертвы отвлечено толкучкой
и шумом. Белый главным образом делает свои сообщения невидимыми тем,
что подает их в таком месте, где читатель поглощен другим. Белый подает со-
общение так, что оно сливается с окружающими его сообщениями на другие
темы. Сообщение ничем не выделяется и не привлекает к себе внимания. При
этих двух условиях — читатель увлечен другой темой и сообщение не мар-
кировано в тексте — даже сообщения простые и внятные могут ускользнуть
от внимания читателя. Более мощные сигналы о другом подавляют и делают
труднозаметными сигналы, подлежащие сокрытию. Если читателя рассма-
тривать, как это нередко делается, в качестве получателя информации, то
есть уподобить приёмнику, то автор занимается тем, что настраивает приём-
ник не на т у волну, на которой передает сообщение.
Это типичный для Белого прием, которым он пользуется виртуозно:
вскользь упомянуть важную деталь не к месту, там, где она лишь отвлекает
от рассказа о другом, рассказа более динамичного, который увлекает читате-
ля. Это почти гарантирует, что деталь будет пропущена: она воспринимается
как очередная ретардация, очередной перескок на мелочь, не относящуюся
к делу.
У Белого особый дар говорить так, чтобы не быть услышанным. Он воз-
буждает читателя одной темой — и что-то скороговоркой говорит на совсем
367
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
другую, не связанную ни с тем, что было до, ни с тем, что следует после. Делает
он это со сверхъестественной непринужденностью и эффективностью. Мно-
гие вещи трудно заметить — некоторые заметить практически невозможно.
Уточнения-невидимки
К вышеотмеченному у Белого часто добавляется такой прием: инфор-
мация, которая полезна для понимания развития событий, и само это раз-
витие — находятся в разных местах: непонятный кусок — пояснение стра-
ниц через двести. Это прием один из простейших для Белого, но он весьма
эффективен. Шкловский о схожем приеме у Филдинга: «Намеки..... даются,
но нарочно разделены такими большими промежутками, что сопоставить их
не хватает памяти»293
. Вот: не хватает памяти!
Усложнение приема создается перевернутой последовательностью: в на-
чале книги дается ответ на некий вопрос — но вопрос этот возникает в конце.
В результате ответ не воспринимается, ибо в начале непонятно, к чему он,
а потом он забывается.
Сочетание тайнописи в первой половине книги с запоздалыми сообщения-
ми во второй иллюстрируется краткими сигналами о былой дружбе двух геро-
ев. О Лиху тине говорится, что был он Николаю Аблеухову «закадычным това-
рищем детства» и назывался между ними Сережкой294
. Это важный штрих их
отношений: разлад с ближайшим другом — больше, чем разлад со знакомым.
Но это сказано в конце книги — а знать, вроде, желательно в начале. В дан-
ном случае сообщается, вроде, и в начале — но как? Между делом, среди дюжи-
ны имен: Лиху тин Аблеухова «особенно любил». Но этот ангел «всех любил».
О дружбе не очень внятно: «друг друга знавали они с самых первых отроческих
лет: Николай Аполлонович был, во-первых, шафером на свадьбе Лиху тина,
во-вторых, ежедневным посетителем квартиры.....»
295
О дружбе закадычной
не говорится, упоминается лишь, что отроками «знавали» друг друга, как в ин-
формбюллетене. Сказанное о детстве т у т же смешивается с темой шафера и по-
сетителя, причем предложение строится так, будто вторая его часть, после дво-
еточия, уточняет обстоятельства отрочества, но шаферство таким у точнением
не является, а ссылка на посещения Аблеуховым квартиры Лихутиных являет-
ся скачком в другую тему : посещал Аблеухов не подпоручика, а жену его. И это
все, что нам о друзьях говорят в начале — пару холодных слов о «знакомстве»
в прошлом, у топающих в жарких подробностях любовной интриги, на которой
сосредоточено повествование. На исходе первой трети романа о прошлых их
293
Шкловский, Те тива. С . 108 (О конвенциях).
294
Петербург 2004. С . 355.
295
Петербург 2004. С . 64.
368
Глава 2. Инореальность и иносвязь
отношениях вновь говорится, но вновь в том же духе и вновь в разгаре отвле-
кающих от этого страстей (на этот раз еще более бурных — подпоручик пере-
варивает и не может переварить рассказ жены о встречах с подлым домино): «С
Николаем Аполлоновичем он, ведь, игрывал в детстве.....»
296
Былая дружба пару раз вскользь упоминается — но никак не изображает-
ся, даже не называется дружбой, упоминается без единой детали и безо вся-
ких эмоций. Если бы автор хотел, чтобы это отложилось, он бы сказал больше
и человечнее, ну хотя бы назвал их Сережкой и Николкой, а не по имени-
отчеству. Но ничего такого он не делает почти до самого конца, семь вось-
мых книги повествуемое остается темным, и читатель не знает, что речь идет
о двух некогда ближайших друзьях.
Автор, который хочет, чтобы читатель знал, какие отношения сложились
в дороманном прошлом между героями, сообщает об этом при первой их
встрече: «Левин был почти одних лет с Облонским и с ним на “ты” не по одно-
му шампанскому. Левин был его товарищем и другом первой молодости»297
.
Все, что будет между ними в дальнейшем, сразу помещено в понятный кон-
текст. Это не то, чего хочет Белый — он хочет туманности. И туманности до-
бивается бесподобной.
Рассмотрим теперь пример того, как неясность и ее пояснение меняются
привычными местами: что-то вроде вопроса возникает во второй половине
книги, а что-то вроде ответа мелькает (и тоже совсем незаметно) в первой,
там, где вопрос еще не возникает. Глава шестая начинается с тусклого утра
больного Дудкина в убогом его обиталище. Среди убранства чемодан, «хра-
нящий предметы самого ужасного содержания». Это может заинтриговать:
что за предметы содержания не просто ужасного, а самого ужасного? На-
верно, придет время, когда он вынет из чемодана предметы страшнее бом-
бы, трудно даже представить, не бывает таких ужасов. И однажды чемодан
открывается — но не после, а до того: «из чемоданишка вынул оборванную
писулю; и писулю Степке прочел.....»
298
Читатель запомнит писулю, но вряд
ли свяжет ее с ужаснейшим содержанием чемодана (когда до него — спустя
139 страниц — дойдет). А писулю запомнит как предмет содержания скорее
мистического, чем самого ужасного. Все это делает усвоение тайны чемодана
при обычном чтении делом практически безнадежным.
Среди невидимых увязок есть совсем невидимые. Иные сигналы могут
не усвоиться, даже если выучить «Петербург» весь целиком наизусть.
296
Пе тербург 2004. С . 132.
297
Толстой. Т. 8. С. 25.
298
Пе тербург 2004. С . 243, 104.
369
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
Во второй главе среди безликих светских посетителей Софьи Петровны
нам представляют Вергефдена, «чиновника особых поручений в канцелярии
Аблеухова». В первой главе (главка «Письменный стол там стоял») среди сов-
сем безликих подчиненных сенатора на миг появляется какой-то, к которому
Аполлон Аполлонович обращается не без любезности: «Потрудитесь, Герман
Германович, приготовить мне дело.....»
299
В дальнейшем Вергефден мельком
фигурирует еще в нескольких эпизодах, а Герман Германович более не фи-
гурирует. Эпизоды эти не дают почти никакого представления о Вергефде-
не, практически совсем никакого о Германе Германовиче (только то, что он
назван «чиновником» Учреждения) и как будто уж совсем никакого о связи
между ними — не считая только того, что оба служат в одном учреждении.
Наверно, у сенатора большая канцелярия, и ровным счетом ничто не указы-
вает на связь между двумя сослуживцами, собственно, непонятно, знакомы
ли они. Собственно, у читателя нет ни малейшего повода задаваться вопро-
сом о связи между почти незаметным Вергефденом и совсем незаметным Гер-
маном Германовичем; собственно, трудно представить, чтобы о существова-
нии последнего хоть один читатель помнил. Но связь есть.
Большая часть седьмой главы посвящена бурному, надрывному выясне-
нию отношений Лихутина с Николаем Аблеуховым, и это страницы силь-
нейшего читательского напряжения. В главке «Тьма кромешная» Лихутин
вволакивает бывшего друга в свой вечно неосвещенный подъезд, там в свете
спички выясняется Вергефден, он вскоре уходит, а Аблеухов, не знающий, как
вырваться из мощных лап Лихутина, чуть не говорит уходящему: «Я, Герман
Германович, тоже...»
300
Из эпизода следует нечто для читателя новое: Вергефден, называвший-
ся до сих пор строго по фамилии, оказывается, имеет имя-отчество: Герман
Германович. Читатель, захваченный назревающим смертоубийством, может
на это не обратить внимания, ему, скорее всего, нет дела до имени безлико-
го статиста. Воображение наше тем более отказывается обрисовать читателя,
способного уловить, что имя это совпадает с именем, появлявшимся уже од-
нажды — всего три с чем-то сотни страниц назад, в мельчайшем эпизоде, где
некий Герман Германович ничего не делает, ничего не говорит и неприметен
как ст ул (буквально ни единой приметы).
Трудно придумать, что еще мог бы автор сделать, чтобы сделать это уточ-
нение невидимым — кажется, ничего не упустил. Уточнение относится к пер-
сонажу, в восприятии читателя не существующему; оно не имеет никакого
значения ни для его характеристики, ни для развития сюжета, ни для подго-
товки чего бы то ни было, ни для прояснения чего бы то ни было; оно обронено
299
Петербург 2004. С . 61, 33.
300
Петербург 2004. С . 359.
370
Глава 2. Инореальность и иносвязь
в драматичнейший момент развития другой темы; оно дается в конце книги
и относится к тому, что было в самом начале. Кроме того, автор пишет о Гер-
мане Германовиче и о Вергефдене как о двух разных людях: одного называет
так — другого иначе; один является просто «чиновником» — другой «чинов-
ником особых поручений»; один служит просто где-то в Учреждении — дру-
гой в канцелярии его главы; в эпизодах, где появляется Вергефден, не появ-
ляется Герман Германович — за исключением только самого конца эпизода
заключительного, когда рассказчик, прощаясь с Вергефденом, невзначай ро-
няет: а звали его Герман Германович. Легче заметить светлячка на фоне осле-
пительного солнца, чем заметить совпадение этого имени с именем другого,
по всем прочим признакам, персонажа. Что там читатель — такого не заме-
тит и самый дотошный исследователь.
Правда, исследователь может обратиться к частям романа, которые не по-
пали в изданный вариант, и обнаружить там персонаж, которому автор по-
началу отводил не столь скромную роль. Так сделал Магнус Юнггрен, что по-
зволило ему сделать вывод: Герман Германович и Вергефден — одно лицо301
.
Так ли? Несомненно, так, если говорить о ранних авторских замыслах.
Но то, что это был один и тот же персонаж в черновике, не значит, что то-
ждество Германа Германовича с Германом Германовичем Вергефденом со-
храняе тся и в окончательном варианте. Что не вошло — того там нет. Текст
сиринского издания допускает обе возможности: то ли это один персонаж,
то ли два разных. Имена совпадают, отчества совпадают, и место службы
совпадает — но это не доказывает, что одно повествуемое тождествен-
но другому. А есть и несовпадения. Чиновник особых поручений — тоже,
конечно, чиновник, но воспринимается как особый, не просто чиновник.
Вергефдена представляют как све тского молодого человека, наравне с офи-
церами, которым в будущем, вероятно, све тит стать генералами — значит,
ему, вероятно, тоже светит стать, быть может, главой Учреждения. В Гер-
мане Германовиче, принимающем указания начальника, такого потенциала
не ощущается. Да и неясно, является ли этот чиновник молодым. Так что,
строго говоря, текст (окончательный) не дае т доказательств тождества двух
персонажей.
В чем смысл такого, доведенного до последней крайности, приема? И чему
он служит, если заведомо не будет воспринят читателем?
Мы имеем дело с двумя связками, которые также связаны между со-
бой, хотя не совсем понятным образом. Первая, в заключительном эпи-
зоде с Вергефденом, полуоткрыта и однозначна: наблюдательному читате-
лю вполголоса сообщают, что Вергефдена зову т Германом Германовичем.
301
См. Ljunggren M. Twelve Essays on Andrej Belyj’s Peterburg. Götteborg : Götteborgs Univer-
sitet, 2009. Р. 47−48.
371
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
В последующем повествовании это не играе т роли, Вергефдена мы больше
не увидим. Тем не менее запоздалое и вроде ненужное именование участ-
вует в создании некоего смутного общего эффекта. Это один из способов
закрепить ощущение, что повествующий о событиях знает больше, чем го-
ворит. Рассказчик как бы нечаянно выдает имя персонажа — а мог бы и не
выдавать. То же с подлинной фамилией Липпанченко: сообщается тоже как
бы на прощание, далее не нужна и более не произносится. Но — рассказчик
и ее знает. Подобные вещи вроде никакому построению не служат, но они
дают понять, сколь велика осведомленность рассказчика и сколь малую
часть знает читатель. Это способ усилить таинственность и без того крайне
таинственного произведения.
Как отмечено, у рассматриваемого розыгрыша есть вторая составляю-
щая — совпадение имен и возможное тождество Вергефдена с чиновником,
который обречен остаться для читателя персонажем невидимым. Что это —
прием заведомо без эффекта? Чистое озорство — игра с самим собой в пол-
ной изоляции от публики?
Игра — уже само по себе достойное занятие, но тут дело не ограничива-
ется игрой с собой. Белый создает разные уровни таинственности и недоска-
занности. Для не очень наблюдательного читателя он плетет сеть попроще,
для более наблюдательного — посложнее и потоньше, для читающего не по
первому разу — еще сложнее, для товарища по символистским упражнени-
ям — еще сложнее. Наконец, доходит до уровня, на котором нет никого, кро-
ме него самого. Но на всякий случай — вдруг кто-нибудь доберется — и там
прокладывает свою паутину таинственности. Никакой ныряльщик, вероят-
но, не нырнет на такую глубину. Но любой читатель, каждый на своем уров-
не, убеждается в том, что за одним слоем скрывается другой, а за тем — еще
более глубокий; возникает тотальный мираж сверхъестественной бесконеч-
ности — ощущение, что нет такого слоя, под которым бы уже ничего больше
не скрывалось. Каждый читатель, включая самого глубоководного, должен
чувствовать, что перед ним — неисчерпаемость.
Развитие неразвития: минус на минус дает плюс
Обезумевший от неразрешимых противоречий Николай Аполлонович
вскоре после запуска часового механизма прибегает к сходящему с ума Дуд-
кину, чтобы бросить ему в лицо свой отказ выполнять поручение ужасно-
го содержания. В их разговоре мало логики, много необъяснимых поворо-
тов и несколько умолчаний-неразвитий, из них два громко вопиющих. Одно
из двух — умолчание студента о внешности Морковина. Дудкин расспраши-
вает, что да как тот говорил — но почему-то не пытается выяснить, что это
за товарищ:
372
Глава 2. Инореальность и иносвязь
— «Так он был на балу?»
— «Да, он был...»
— «Разговаривал с вашим батюшкой...»
— «Вот именно: упоминал и о вас...»
— «После встретился в переулке?..»
— «И увел в ресторанчик».
— «И назвался?..»
— «Морковиным...»
— «Абракадабра!»302
Они перебирают все, что относится к Морковину, и это понятно: Дудкину
надо выяснить, кто это. Имя ему не знакомо, значит, надо узнать, как человек
выглядит. Почему он вместо этого восклицает «Абракадабра!», непонятно.
Дудкин далее узнает, что Морковин говорил с Аблеуховым от имени
партии и при этом пугал охранкой, где якобы по поручению партии он слу-
жит — и опять не задает естественного вопроса: как же он выглядит, этот од-
нопартиец? Столь же противоестественно и студент не говорит, что у агента
гигантская бородавка — примета, по которой Дудкин узнал бы писаря Во-
ронкова, с которым выпивает в дворницкой, и понял бы, что Воронков и есть
Морковин, сотрудник охранки, приставленный к партии, а не член партии,
проникший в охранку.
Если бы это в романе произошло, это серьезно изменило бы предпосылки
дальнейшего развития событий.
В разговоре на дачке это неразвитие получает развитие (вместе с пар-
ным к нему неразвитием относительно письма — см. линию письма в гл. 3).
Липпанченко Дудкину многое рассказывает, даже вещи, которые не в его ин-
тересах раскрывать. О Воронкове Дудкин не спрашивает, Липпанченко сам
заговаривает и настойчиво тему развивает — зачем? Он до сих пор скрывал,
что Воронков есть Морковин. Но теперь, после упоминания провокатора,
он, судя по всему, считает — точно, как мы — что ст удент, жалуясь на бес-
церемонное принуждение со стороны Морковина, должен был Дудкину
описать Морковина, легко узнаваемого по редкой примете. Значит, прики-
дывает Липпанченко, Дудкин должен был понять: его собутыльник писарь
Воронков и есть Морковин, сыщик. При этом условии, называя Воронкова
сыщиком, он того не выдает — он уверен, что Дудкин уже это знает. Лучше
того, это повод показать, что есть основания подозревать Дудкина в нечи-
стой игре — Дудкин в контакте с сыщиком, и Липпанченко подчеркивает,
что ему это известно.
Липпанченко дает Дудкину понять, что ему все известно о том, что из-
вестно (как он, судя по диалогу, думает) Дудкину. Выслушав его изложение
302
Пе тербург 2004. С . 252−253.
373
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
«аблеуховского инцидента», Липпанченко попрекает его притворством, го-
ворит «с таким видом, как будто бы Александр Иванович все это прекрасно
знал, но для чего-то прикидывался незнающим.....»
303
Он исходит из того, что
Дудкин и о письме, и о сыщике узнал от Аблеухова, а теперь лишь прикиды-
вается, что не знает.
Дудкин, которому в силу необъяснимого неразвития в его разговоре
со студентом неизвестно о тождестве Воронкова с Морковиным, не понима-
ет, с чего вдруг заходит разговор о попойках в дворницкой с писцом Воронко-
вым — тогда Липпанченко полагает ему ладонь на плечо и многозначительно
шепчет: «Будто сами не знаете? Строите удивленные взоры? Не знаете, кто
такой Воронков?»304
Липпанченко вполне определенно исходит здесь из того, что кто такой
Воронков, конечно же, Дудкин знает — это не могло остаться невыясненным,
уверен Липпанченко, в разговоре с Аблеуховым. Дудкин продолжает не по-
нимать, о чем речь и что же, собственно, такого особенного в Воронкове —
Липпанченко показывает, что Дудкин напрасно, как он думает, притворяет-
ся: «Не знаете?..» В такое незнание Липпанченко поверить не может и, чтобы
показать, что и ему о тайне Воронкова известно, выкладывает: «С сыщиком
изволите видеться.....»
305
Если не обратить внимания на умолчание о бородавке в разговоре Дуд-
кина с Аблеуховым, то теперь непонятно, почему Липпанченко так нажима-
ет на Дудкина. И наоборот, если умолчание заметить, натиск Липпанченко
понятен. Оба разговора могу т показаться бестолковыми. Но бестолков лишь
первый — а во втором обыгрывается его бестолковость. Объяснение мнимой
бестолковости второго — в истинной бестолковости первого. Второй разви-
вает неразвитие первого.
Гирлянда ложных бессвязностей на балу
Первые три главки описания бала представляют в миниатюре техни-
ку создания видимости отсутствия связей, вплоть до иллюзии полной
бессвязности.
Видимость создается фразами, которые нарочито не вяжутся с окружаю-
щим текстом. Пример: «Как обычно, и сегодня пробирались порою чрез зал
гостинные посетители; и вторым пробирался воистину допотопного вида
мужчина.....»
306
А кто первым? О первом скрытный рассказчик молчит, в помощь каверзе.
303
Петербург 2004. С . 279.
304
Петербург 2004. С . 281.
305
Петербург 2004. С . 281.
306
Петербург 2004. С . 153.
374
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Как в случае с «так же быстро», резкая неувязка: откуда второй, если еще
не было первого? И на этот раз ни строкой выше, ни абзацем мы не найдем
ничего о том, кто же пробирался чрез залу до того. Тот же трюк? Да, но мень-
шего размаха, ибо о первом говорится не за сотню страниц до второго, а лишь
за две: «Толстоватый мужчина с неприятно изрытым оспой лицом пересек
сперва этот зал.....»
307
Это и есть тот первый — которого, можно поручить-
ся, читатель не заметит, решив, что автор что-то напутал. Автор не только
ничего не напутал, у него продумано до последней тонкости, как сказать —
чтобы читатель сказанного не заметил. Он не путается, а путает читателя.
Он объясняет, что посетители гостиной пробираются в гостиную через зал,
и предваряет замечания о первом пересекающем зал и о втором почти иден-
тичными фразами: «Как обычно, (и) сегодня пробирались порою чрез зал го-
стинные посетители.....»
308
Это подсказка, но заметить ее трудно. Кроме того,
рассказчик на всякий случай первого первым не называет, говорит лишь, что
он «сперва» пересек зал — чтобы нумерацию не выставлять на всеобщее обо-
зрение. И на всякий случай помещает «сперва» не перед «толстоватым», где
бы это слово указывало скорее на то, что толстяк был первым, кто пересек
зал, а в конец фразы, где оно скорее указывает на последовательность его дей-
ствий — будто он сперва пересек (зал), а потом «приложился к пухленькой
ручке Любовь Алексеевны»309
.
Это пример ложной бессвязности в чистом виде: связь есть, но неза-
метная; нам в лицо бросают вызывающую бессвязность — но бессвязность
поддельную.
На нее нанизываются другие связи под личиной бессвязностей. Дом по-
лон гостей, и некоторых из них нам представляют лично, как людей со своим
лицом и с именем (или должностью), других же — как часть толпы, без отчет-
ливого лица и без имени. Среди безымянных вырисовываются друг за другом
женщина и мужчина:
В дверях, ведущих в гостиную, из полумрака выплыла сорокапятилетняя
дама с упадающим подбородком, мясистым, на корсетом подпертую грудь.
И глядела в лорнет.
А за ней проплывал в залу толстенный мужчина с неприятно изрытым оспой
лицом.....
310
Совсем не легко заметить, что изображение случайного гостя в виде
толстенного мужчины с неприятно изрытым оспой лицом во многом сов-
падает с изображением пятью страницами ранее пробирающегося «сперва»
307
Пе тербург 2004. С . 151.
308
Пе тербург 2004. С . 151 и 153. Повтор здесь служит средством сообщения.
309
Пе тербург 2004. С . 151.
310
Пе тербург 2004. С . 155−156.
375
Иносвязь: концы с концами не сходятся — и ли сходятся?
толстоватого мужчины с неприятно изрытым оспой лицом. Но несуразность
второго без первого может спровоцировать целенаправленные поиски пер-
вого, а это может привести к обнаружению его вышеприведенного изображе-
ния, а затем к обнаружению его сходства с изображением гостя. А это может
привести к новым находкам.
Толстоватый рябой, первый из пробиравшихся, не просто один из го-
стей — это редактор консервативной газеты, деятель со своим лицом, поме-
ченным не только оспой. Допотопного вида второй пробирающийся тоже
не так себе, а профессор статистики. Тут же речь заходит о либеральном про-
фессоре, готовом во имя общего блага сделать шаг навстречу консерваторам.
В следующем абзаце уже просто профессор приходит в растерянность — ко-
торый, либерал или статистик? И только еще через абзац становится ясно,
что профессор, профессор статистики и склоняющийся к компромиссу либе-
ральный профессор — одно лицо. И выясняется, что двое пробиравшихся —
рябой и допотопный — личные враги.
За разорванным перечислением разрозненных эпизодов и не имеющих
будто бы отношения друг к другу лиц прячутся связи между ними. Вот
и случайное возникновение в дверях дамы сорока пяти лет может быть
не случайно. Возможно, нужна поправка относительно ее стат уса в доме
Цукатовых; возможно, мы не разглядели небольшую шифровку и напрас-
но приняли даму за гостью. Черты ее упадающие подозрительно сходны
с чертами хозяйки, «Любовь Алексеевны, сорокапятилетней дамы с одут-
ловатым лицом, упадающим на корсетом подпертую грудь своим двойным
подбородком». Портрет хозяйки почти дословно тот же, что портрет гостьи
(см. цитату выше: «сорокапятилетняя дама с упадающим подбородком, мя-
систым, на корсетом подпертую грудь»). И Любовь Алексеевна тоже, как
и безвестная дама, пользуется лорнетом311
. Тотжелиэтолорнетитотжели
самый это подбородок и на ту ли самую и тем ли самым корсетом подпер-
тую падает он грудь — или тут лишь сходство двух дам, хозяйки и гостьи,
бесстрастно запечатленное честным художником — нам не дано узнать
наверное.
Если же перед нами две разных дамы (во что не верится), объединенные
лишь внешним сходством, и если перед нами два разных рябых толстяка,
то это забавно характеризует театр Белого. Толстый рябой мужчина и дама
с двойным подбородком каждый играют две роли, как в студии, где из-за не-
хватки людей исполнителям даже главных ролей иногда приходится, наско-
ро сменив головные уборы, участвовать еще и в массовках — иначе массов-
ка не будет массовой. У Белого толстый актер играет важного гостя, затем,
311
Пе тербург 2004. С. 155, 151, 154, 164. И здесь столь же очевидна та же служебная р оль
повтора.
376
Глава 2. Инореальность и иносвязь
не успев переодеться, выходит в массовке с толпой гостей случайных. Полная
актриса играет хозяйку, затем, забыв избавиться от лорнета, играет в эпизоде
проходную роль безвестной гостьи.
Белый тщательно прикрывает связи имитацией бессвязности, но делает
намеки на то, что в тексте что-то спрятано. В данном случае пишет фразы,
резко диссонирующие с общим потоком — и видимая нелепость становит-
ся первой подсказкой, поводом для поиска объяснения нелепости. Он хочет,
чтобы читатель споткнулся о неувязку и начал перечитывать, откапывать не-
заметные детали и сопоставлять с другими деталями. Ему нужен следователь,
который начнет тянуть за ниточки и втянется в игру в мнимую путаницу.
Белый знает, что такой, покорпев над материалом и наконец разглядев тай-
ные ходы, насладится эффектом глубокого удовлетворения. «К вашим услу-
гам», — подмигнет автор благодарному читателю.
Повествующие Белого находятся в сложных отношениях не только с по-
вествуемым — а и между собой. Присмотримся к двум женским портретам.
Первый — ясное повествующее, часть рассказа о персонаже: Любовь Алексе-
евна называется по имени, и мы знаем, что это хозяйка дома. Второй — не-
полное и потому обманчивое повествующее: дама не называется по имени,
мы не знаем, какое она отношение имеет к этому дому, о ней говорится как
о незнакомке, вдруг попавшей в поле зрения рассказчика. Два повествующих
подаются в таком порядке, в таких местах и таким образом, словно представ-
ляют два разных референта: хозяйку и одну из гостей. Но описание гостьи
почти дословно совпадает с описанием хозяйки. Возникает подозрение, гра-
ничащее с уверенностью: вторую даму представляют как гостью — но это
все та же хозяйка. Оба повествующих относятся к одному повествуемому —
образу хозяйки.
А что второе повествуемое, образ гостьи? В очевидном прочтении оно
прекращает самостоятельное существование: читатель по ошибке принял
хозяйку за гостью. В менее очевидном возникает тень дополнительного зна-
чения: хозяйка в полумраке похожа на гостью — и за гостью ее принимает
рассказчик. Сопоставление повествующих открывает новое значение автор-
ских высказываний — и отменяет ложное значение, возникающее до сопо-
ставления повествующих.
Мы поставили цитаты рядом, чтобы выявить сходство портретов — Бе-
лый делает наоборот: разделяет описания несколькими страницами и пред-
ставляет как описания заведомо разных — из разных категорий — персона-
жей. Есть персонажи, создающие фон: носятся дети, прохаживаются гости,
стараются слуги, дымят папироски — вот на этом-то безликом фоне, слов-
но часть его, и мелькает какая-то дама в полумраке. Воспринимается она
вне связи с Любовью Алексеевной, ставшей уже как бы близким читателю
человеком.
377
Красота ужасного содержания
Обратим вновь внимание на повтор как средство подачи тайных сигна-
лов читателю. Здесь его информационная функция еще более наглядна, чем
в создании нескольких рассветов в один день. Там схожесть повествующих
сочетается с иного рода сигналами. Здесь схожесть повествующих является
единственным указанием на тождество предположительно разных персона-
жей; лишь повтор разоблачает рассказчика, выдающего единое повествуемое
за два.
На балу в миниатюре представлена модель модифицированного детекти-
ва Белого, где загадкой является не преступление, а высказывание автора.
красОта ужаснОгО сОдержанИя
Бердяев говорит, что в «Петербурге», как вообще в новом для того време-
ни искусстве, нет красоты. Что же там есть?
Мочульский видит лишь исключительно страшное и безобраз-
ное, «мир кошмара и ужаса», трупоидную жуть исключительной силы
и выразительности:
Роман А. Белого «Петербург» — самое сильное и художественно вырази-
тельное из его произведений. ..... Утонченными и усложненными словес-
ными приемами строится особый мир — невероятный, фантастический,
чудовищный: мир кошмара и ужаса; мир извращенных перспектив, обезду-
шенных людей и движущихся мертвецов. И он смотрит на нас фосфори-
ческими глазами трупа, парализует ужасом, околдовывает гипнотическим
внушением312
.
Вячеслав Иванов говорит, что «Петербург» не вписывается в известные
ему понятия эстетики:
Я чувствую несоответствие романа законам чистой художественности и не
могу в собственном и тесном смысле определить его эстетическую цен-
ность, — ибо по существу, вне категорий эстетических воспринимается этот
красочный морок, в котором красивое и отвратительное сплетаются.....
313
Все трое отмечают невмещаемость «Петербурга» в традиционные кате-
гории, но делают это несколько по-разному: 1) нет красоты; 2) не т ниче-
го, кроме ужаса; 3) красивое и отвратительное сплетаются, и эстетика эта
неуловима.
312
Мочульский К. В. А . Блок. А . Белый. В. Брюсов. С . 321.
313
Андрей Белый: pro et contra. С. 401.
378
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Нельзя ли об эстетике «Петербурга» сказать что-то более определенное?
Возможные подходы к ответ у можно найти у самого Канта. В критике су-
ждения он обращается к эстетике так называемого возвышенного. В отли-
чие от прекрасного оно поражает не красотой, а масштабами, мощью, несо-
поставимой с человеческими силами. Одно производит впечатление своим
совершенством — другое производит впечатление подавляющее. Примером
возвышенного может служить пропасть. В бездне можно найти свою красоту,
но она неотделима от страха. Горы доступны не всем, а вот, скажем, бездны
Великого каньона в наше время может увидеть любой турист. Впечатление —
страшно красиво. Оба слова следует понимать буквально: это и красиво,
и страшно. В «Петербурге» тоже есть и то, и другое.
Возвышенное — термин, вводящий в заблуждение. Он связывается ско-
рее с мыслями, чувствами, словами. Не только в русском, то же и в немецком
оригинале (Erhaben), и по-французски (sublime), и по-английски (sublime).
О пропасти не говорят «возвышенная», и не говорят так о горах, о морских
или космических просторах. Величественное кажется словом более подхо-
дящим, хотя оно из двух ключевых измерений — красоты и ужаса — боль-
ше передает первое. Речь, в сущности, идет о сверхчеловеческом (не путать
со сверхъестественным). Кант определяет суть как нечто, не поддающееся
охвату человеческими органами восприятия. Подошло бы слово, встречаю-
щееся в «Петербурге»: неизмеримость.
Роман насыщен тем сверхчеловеческим, что неподвластно разуму и не
вмещается в наше восприятие, завораживает красотой ужаса, а может, ужа-
сом неизмеримости. В Белом Бердяев, сам с жилкой инопланетянина, верно
чувствовал дар мировосприятия космического. Но красота в «Петербурге»
тоже есть, не та «старая красота», о которой говорил Бердяев, но своя красо-
та, хоть и спрятанная под хаосом. «Петербург» — воплощение и той, и дру-
гой стороны эстетического.
Игра пОвествующИх у гОгОля
Квазидокументалистика: дар внушения и обмана
Набоков находит у Гоголя то же не находящее употребления оружие, что
мы находим у Белого (наша задача намного легче), причем Гоголь, по наблю-
дениям Набокова, развешивает свои не стреляющие ружья прямо в воздухе:
«But Gogol’s guns hang in midair and do not go off.....»
314
314
Nabokov V. Nikolai Gogol. N .- Y. : Ne w Directions, 1961. Р. 44.
379
Игра повествующих у Гоголя
В письме, которое зачитывает собравшимся городничий, после дело-
вой части о скором прибытии ревизора начинается (и ту т же обрывается)
часть семейная, где упоминаются некие люди — как бы невзначай и вме-
сте с тем с некоторыми деталями. Набоков усматривает в этом имитацию
избитого хода — «между прочим» (by the way) — который Гоголь, по его
мысли, лишь обозначает для создания ложного ожидания важной роли
упомяну тых. Набоков называет такие ходы тайным клеймом конвенцио-
нальной литературы и одновременно банальным фокусом, который «все
мы знаем»:
Indeed the “by the way” is generally a sure indication, the masonic sign of conven-
tional literature, that the person alluded to will turn out to be the main character of
the play. We all know that trite trick.....
315
Гоголь же ему нравится тем, что делает вид, будто собирается воспользо-
ваться тем же трюком — и не пользуется: «The beauty of the thing is that these
secondary characters will not appear on the stage later on»316
.
Действительно, Гоголь, отталкиваясь от известных конвенций, использу-
ет их для создания ложных наводок; помимо прочего, не нужные для фабулы
лица подаются как нужные. В «Ревизоре» это, правда, не очевидно, но На-
боков находит более убедительный пример в «Мертвых душах»: появляется
в городе, судя по всему, будущий герой и тут же у гостиницы появляется сви-
детель его появления:
Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек
в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с по-
кушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая
тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек оборотился
назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ве-
тра, и пошел своей дорогой317
.
Набоков отмечает, что после такого изобилия деталей в описании прохо-
дящего своей дорогой прохожего «любой другой» писатель гоголевского вре-
мени уже в следующем параграфе назвал бы молодого человека по имени, ибо
ему уготована роль второго главного героя. Но у Гоголя он проходит, чтобы
больше не появиться — «never to be mentioned again»318
.
Якобсон, до Набокова, обобщает эту новую для своего времени технику,
в отличие от Набокова, в связи с историческим развитием реализма:
315
Nabokov, Nikolai Gogol. Р. 43.
316
Nabokov, Nikolai Gogol. Р. 43.
317
Гоголь. Т.6.С.7.
318
Nabokov, Nikolai Gogol. Р. 77.
380
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Если в авантюрном романе XVIII века герой встречал прохожего, то имен-
но того, который нужен ему или, по крайней мере, интриге. А у Гоголя, или
Толстого, или Достоевского герой обязательно встретит сперва прохожего
ненужного, лишнего с точки зрения фабулы, и завяжет с ним разговор, из ко-
торого для фабулы ничего не последует319
.
Заочные и околозаочные знакомства, не переходящие в очные, это прав-
да, случаются в гоголевских произведениях. И добавим, что не только в на-
чале. Когда приключения Чичикова уже близятся к завершению, на новый
поворот настраивает сообщение о смене начальства, но читателю с ним по-
знакомиться не доведется — новый генерал-губернатор не успевает приехать
до окончания книги.
Знакомство с персонажами, которым не отводится никакой роли, и у Го-
голя составляет лишь один аспект общей тенденции, кое в чем выраженной
более последовательно, чем у Белого. Его рассказчик как будто не уверен, ка-
кой дальше дорогой пойти, что и как сказать. Прямо на глазах у читателя он
нащупывает свою путеводную нить, подбирает слова, в задумчивости прио-
станавливается, выдает все новые и новые детали, независимо от того, пона-
добятся ли они ему в дальнейшем. Это аспект квазидокументалистики Гоголя
и особой интонации его повествования.
Молчаливые ружья в арсенале Гоголя обнаруживаются и более серьезно-
го калибра. Некоторые достигают уровня неразвития, хотя, конечно, дале-
ко не столь резкого, как у Белого. Когда город узнает, что Чичиков скупает
мертвые души, да еще готовит похищение губернаторской дочки, естественно
ожидать от людей, доверие которых он обманул, негодования и каких-то от-
ветных мер — крика, что ли, пощечины или иного демарша. Но единственная
сцена в этом роде ограничивается неуслужливостью швейцара, которому гу-
бернаторша наказала Чичикова в дом не впускать. Еще в каких-то домах его
не принимают, в других разговор складывается нелепый, но ни о каких кон-
фронтациях речи нет. Бури общественного мнения настраивают на взрыв —
а он не происходит.
Другое неразвитие более конкретно и более заметно, с убедительной под-
готовкой совсем не того, что предстоит. Замыслив уйти из города по-англий-
ски, Чичиков намечает отъезд назавтра на шесть утра, но — тут читателю
прямо в глаза выставляется нарочитое замечание рассказчика, нарочито
помещенное в самое начало главы XI, то есть туда, где ждешь начала драма-
тической развязки: «Ничего, однако же, не случилось так, как предполагал
Чичиков»320
. Вот он где, false «trite trick», финт истинного обмана. Такое по-
вествующее остаться незамеченным не может — это громкое обещание
319
Якобсон, Раб оты по поэтике. С . 391 (О художес твенном реализме).
320
Гоголь. Т. 6. С . 216.
381
Игра повествующих у Гоголя
скорого взрыва. Намек, конечно, не самый определенный, но грозный смысл
его не вызывает сомнений: герою не суждено беспрепятственно удалиться
из города. Пристегните ремни, дорогие читатели и читательницы, в конце
нас с Чичиковым ждут приключения самые неожиданные и неприятности
самые серьезные, сейчас закрутится ураган развязки, какой не видывали еще
читательские глаза. Поначалу кажется, ему вовсе не суждено уехать, но вы-
езд лишь задерживается, ураган пока не разражается — значит, грянет после
выезда. И правда, дыхание рока ощущается, когда Чичиков на своей бричке
пересекается с процессией смущенных им деятелей города:
При повороте в одну из улиц бричка должна была остановиться, потому что
во всю длину ее проходила бесконечная погребальная процессия. Чичиков,
высунувшись, велел Петрушке спросить, кого хоронят, и узнал, что хоронят
прокурора. Исполненный неприятных ощущений, он тот же час спрятался
в угол, закрыл себя кожею и задернул занавески. В это время, когда экипаж
был таким образом остановлен, Селифан и Петрушка, набожно снявши
шляпу, рассматривали, кто, как, в чем и на чем ехал, считая числом, сколько
было всех и пеших и ехавших, а барин, приказавши им не признаваться и не
кланяться никому из знакомых лакеев, тоже принялся рассматривать роб-
ко сквозь стеклышка, находившиеся в кожаных занавесках: за гробом шли,
снявши шляпы, все чиновники321
.
Вот, видно, в чем дело, не зря предупреждали нас, что без потрясений
не обойдется. Так и ждешь: сейчас грянет, вот, видно, где будет скандал, кон-
фуз великий, а то и кровь красная. Но нет, опять ничего, ни ругани, ни слез,
ни стрельбы, вообще ни единого слова, ни взгляда, ни сцены хотя бы немой.
Такие скромные, но весьма обаятельные неразвития выводит Гоголь.
И во всем, что касается начал без продолжения, у Гоголя лишь очень мяг-
кие намеки на то, что у Белого становится игрой неправдоподобных масшта-
бов. Но Гоголь Белому подсказывает принцип, лежащий в основе игры в бес-
связности (как ложные, так и истинные) — рассказывать не выборочно, а как
бы сплошно322 (и ясностью при этом не злоупотреблять), не очищать от «не
относящегося к делу». Рассказчик «Мертвых душ» обрисовывает свидетеля
прибытия героя не потому, что тот ему потом для чего-то понадобится, а пото-
му, что, так сказать, видит его там, среди примет города, у той самой гостини-
цы в тот самый момент, когда бричка подъезжает, проходящим мимо — и как
непредвзятый наблюдатель должен доложить читателю. Не дело рассказчика
решать, что важно и нужно, а что нет — он должен рассказывать обо всем,
321
Гоголь. Т. 6. С . 218.
322
Сплошно — слово, котор ого с торонятся словари, но не Гоголь: «ш ум..... шагов сплошно
двигавшейся толпы» (т. 3. С . 223 — Рим).
382
Глава 2. Инореальность и иносвязь
а не выбирать, о чем рассказать, о чем умолчать, о чем сказать в двух словах,
о чем на двух страницах, о чем в двух главах.
За этим принципом повествования скрывается девиантный реализм Го -
голя — и Белого. В этом Белый — наглядное продолжение Гоголя. Жизнь
не идет по прямой — и повествование не должно идти. Люди, которые боль-
ше не встретятся, слова и пост упки без последствий, мысли без логики, нача-
ла без продолжений — такова жизнь. Почему же не отразить кривые реалии
в искривлениях повествования?
Оба щедро рассыпают по текстам не только избыточные повествующие
(«много слов»), но и повествуемые без определенного назначения (начала без
продолжений). Гоголь заложил основы той школы в русской прозе, которую
потом усердно развивал Белый. Суть ее в том, что к стреляющим ружьям до-
бавляются не стреляющие — нужные для фабулы повествуемые смешивают-
ся с ненужными, причем так, что сразу отличить одни от других невозможно.
Гоголь — знаток реальности?
Набоков при всяком удобном случае смеется над попытками налепить
на Гоголя ярлык реалиста (в традиционном, разумеется, понимании реализ-
ма), в особенности ярлык наблюдательного изобразителя «панорамы рус-
ской жизни». Да, известные штампы в этом роде смехотворны, но вовсе от-
рицать реализм Гоголя тоже несерьезно. Невозможно отрицать, что Гоголь
среди прочего был кое в чем и реалистом, и социально озабоченным челове-
ком, и нравственно неравнодушным, и обличителем, и даже нравоучителем.
В концовке «Ревизора» он перемигивается с галеркой: «найдется щелкопёр,
бумагомарака, в комедию тебя вставит. Вот что обидно: чина, званья не по-
щадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши»323
. Это не чисто художе-
ственный жест, это идейная поза: автор указывает пальцем на лагерь своих
неприятелей, держателей чинов и званий — и противопоставляет им себя,
щелкопера, непочтительного анти-чинца. Он выставляет знамя недовольных,
называет по имени их убеждения: «либералы проклятые» (они же щелкопе-
ры). Я с вами, вольнодумцы, заявляет автор — я говорю то, что вы чувству-
ете. Можно ли в своих общественных пристрастиях расписаться более от-
четливо? Конечно, не это делает Гоголя Гоголем, обличителей много, а Гоголь
один — но это его свойство.
Позже он устами своих персонажей так рассуждает о своей пьесе: «.....“Ре-
визор” совсем не производит того впечатленья, чтоб зритель после него осве-
жился; напротив..... Остается..... что-то чудовищно-мрачное, какой-то страх
323
Гоголь. Т. 4. С . 94.
383
Игра повествующих у Гоголя
от беспорядков наших»324
.
«Беспорядки наши», без сомнения, волновали
Гоголя.
Набоков считает, что Гоголь показал придуманную им жизнь (и Гоголю
за это честь и хвала), поскольку реальной не знал и не мог знать, поскольку
за пределами Петербурга бывал лишь проездом. Но о верности отражения
более логично судить не по биографии автора, а по отражению, по текстам.
Со стороны иногда может показаться, что вот уж этого-то этот человек знать
не должен — а он это каким-то образом знает. Современники Гоголя, и дале-
ко не только друзья, дружно узнали в его текстах знакомую им жизнь — это
исторический факт, который трудно истолковать иначе как свидетельство
верности изображения.
Знал ли Гоголь провинцию и эту публику, выведенную в «Ревизоре»
и «Мертвых душах», есть ложная постановка вопроса. Сколько он времени
провел в провинциальных городах, не имеет принципиального значения.
Допустим, больше времени провел в Риме — это что, делает его лучше под-
готовленным для создания панорам не русской провинции, а итальянской
столицы? Он писал не ученые трактаты, и интимное знакомство с материа-
лом для него не обязательно. Ему, быть может, достаточно было нескольких
минут с Земляникой или другим фруктом, чтобы понять, чем тот дышит. Что
дело происходит в провинции — второстепенно; отличие провинциального
чиновника от столичного (о котором автор имел представление) не так вели-
ко, как общее в них: все чиновники — чиновники. Отличие украинской про-
винции (которую он знал) от среднерусской тоже не так принципиально: это
родственные друг другу провинции. Так что кой-какие полезные наблюдения
у Гоголя были. И в чем неправда его фантазии? Трепет перед начальством —
неправда? Мошенничество — неправда? Взятки — неправда? Все мы знаем,
что это правда — и двести лет назад, и сто, и сегодня, и завтра.
Отрицателем реализма Гоголя был В. В . Розанов. Он считает, что автор
«Мертвых душ» — сам мертвая душа, хотя при этом гениальный иллюзио-
нист: «Вовсе не отразил действительность он в своих произведениях, но толь-
ко с изумительным мастерством нарисовал ряд карикатур на нее.....»; «рисуя
мертвые фигуры, делал это с таким искусством, что мы в самом деле на не-
сколько десятилетий поверили, что было целое поколение ходячих мертве-
цов.....»; «гениальный безумец бросает свою гениальную и преступную кле-
вету на человеческую природу»325
. Розанов говорит о волшебстве Гоголя так,
что больше подошло бы колдовство, словно Гоголь не просто оклеветал лю-
дей и порядки при Николае Павловиче, но и околдовал публику, всю Россию,
324
Гоголь. Т. 4. С . 127 (Развязка Ревизора).
325
Розанов, Мысли о литерат уре. С . 51, 53, 53 (Легенда о Великом инквизиторе Ф. М .
Достоевского).
384
Глава 2. Инореальность и иносвязь
которая с тех пор не может прозреть, словно у нее, как у Вия, веки до земли,
а поднять их некому. Розанов называет Гоголя, кроме мертвеца, еще и бесом
и, по сути, обвиняет в том, что сей бес испоганил России душу326
. Бесу он
приписывает такое влияние на умы и сердца, какого у писателя с мертвой ду-
шой, наверно, быть не должно: «творец “Мертвых душ” и “Ревизора” был ве-
личайшим у нас..... политическим писателем. Царь-реформатор пришел тем
вторым и подлинным “ревизором”, о котором только упомянул, не выведя
его, Гоголь». Гоголь, по его словам, «сжег николаевскую Русь»327
. Какжеэто
возможно без изображения действительности?
Непонятно, почему мы должны доверять впечатлениям не современни-
ков, а Розанова, который своими глазами николаевской Руси не видел. Он
не показывает, в чем изображение действительности Гоголем расходит-
ся с действительностью. А формулировки его оставляют впечатление, что
в душе Розанов знает, что Гоголь писал правду (хотя не всю). В тех же его сло-
вах о карикатуре на действительность нет логики: карикатура — один из спо-
собов изображения действительности, а не бреда. В литературе это называет-
ся сатирой — что, по всеобщему мнению, и сделано в «Ревизоре» и «Мертвых
душах». Споря с общим мнением, Розанов, по сути, говорит то же самое. Не-
навидит Гоголя он не за отрыв от действительности (тогда ему надо было бы
обсуждать «Вечера.....» и «Миргород»), а, напротив, за такое ее изображение,
от которого Розанову больно — настолько оно правдиво.
Что касается знакомства Гоголя с жертвами своей сатиры, возможно, он
не знал всех нюансов их жизни, но он знал, чувствовал «их нравы». И не
только их. Реализм его глубже, чем обличение чиновничьего или поме-
щичьего сословия. Его особый реализм в том, что он разглядел души (не
мертвые, а вечно живые), су ть которых не сводится ни к сословным, ни
к национальным, ни к историческим их параметрам. Крепостное право
упразднили, помещиков экспроприировали, не стало ни переписчиков вро-
де Башмачкина, ни шинелей вроде той, пошла советская жизнь, совсем дру-
гая, упразднили потом и советскую жизнь, пошла новая совсем другая —
а гоголевские типы и ситуации до сих пор, после всех перемен, узнаются.
А что общего между той Россией и Соединенными Штатами наших дней?
Ничего, вроде бы. И тем не менее кое в чем схожие типы и ситуации сущест-
вуют и узнаются и в сегодняшней Америке. Того же мнения Белый: «сквозь
“помещика”, изображенного Гоголем, просвечивают: и французский бур-
жуа, и американский авантюрист без удачи, и швейцарский кантональный
326
О мистических ис толкованиях Гоголя у Розанова и символис тов, включая отожде ств-
ление Гоголя с колдуном «Страшной мес ти», см. Хашеми, Ошанк. Символистские мифы
о Н. В. Гоголе (по материалам литерат у рной критики рубежа XIX−XX вв.) . Russian Literature
#93–94 (October/November 2017). Р. 153−198.
327
Розанов, Мысли о литерат уре. С . 277, 278 (Гоголь).
385
Игра повествующих у Гоголя
общественник.....»
328
Гоголь, наверно, чуял достаточно, чтобы запечатлеть
то универсально неистребимое, что везде и всегда было и везде и всегда бу-
дет. В Гоголе было все — и реализм, и фантастика, и красота, и ужас, и ве-
селье, и тоска, и человечность, и чертовщина. А более всего было скепсиса
и независимости одиночки.
Ложные банальности
Среди ложностей Гоголя отметим важный для него частный случай об-
мана ожиданий читателя. Суть иллюстрируется фрагментом из оды «пре-
красному человеку Ивану Ивановичу». Рассказчик восхищается героем и его
привычками, упоминает исполнение христианского долга, затем переходит
к церкви по воскресеньям и тему несколько развивает: «Когда же окончится
служба, Иван Иванович никак не утерпит, чтоб не обойти всех нищих. Он бы
может быть и не хотел заняться таким скучным делом, если бы не побуждала
его к тому природная доброта». Следует зарисовка привычного для героя ди-
алога с самой нищей из нищих старух, заканчивающаяся так: «При этом ста-
руха обыкновенно протягивала руку. “Ну, ступай же с богом, — говорил Иван
Иванович. — Чего ж ты стоишь?”.....»
329
Завязка настраивает на банальный
лад: вот добродетельный христианин, вот он побывал на воскресной службе,
вот подошло время добрых дел, вот душевный разговор с голодной нищен-
кой — сейчас он ей подаст, и на хлеб, и на мясо. Ожидание так естественно,
что, не видя слов о том, как Иван Иванович вкладывает в протянутую руку
деньги, возвращаешься назад, не веря, что этого он не делает. Ожидаемое бе-
лое оборачивается черным, диссонанс самый резкий, но выписывается он так
ненавязчиво, так тихо, так хитро, что надо сделать усилие, чтобы это осоз-
нать. Кусочек занимает менее страницы — концентрат ложной банальности.
Техника ее создания аналогична созданию диссонанса между стереотипным
началом фразы и нестереотипным продолжением, с той разницей, что дело
здесь в неожиданном повороте не словесной формулы, а смысла.
Для следующей иллюстрации нам придется процитировать довольно
длинный абзац из той же повести:
О если б я был живописец, я бы чудно изобразил всю прелесть ночи! Я бы
изобразил, как спит весь Миргород; как неподвижно глядят на него бесчи-
сленные звезды; как видимая тишина оглашается близким и далеким лаем
собак; как мимо их несется влюбленный понамарь и перелазит чрез плетень
с рыцарскою бесстрашностию; как белые стены домов, охваченные лунным
328
Мас терство Гоголя. С . 34.
329
Гоголь. Т. 2. С . 225, 225.
386
Глава 2. Инореальность и иносвязь
светом, становятся белее, осеняющие их деревья темнее, тень от дерев ложит-
ся чернее, цветы и умолкнувшая трава душистее, и сверчки, неугомонные
рыцари ночи, дружно со всех углов заводят свои трескучие песни. Я бы из-
образил, как в одном из этих низеньких, глиняных домиков разметавшейся
на одинокой постеле чернобровой горожанке с дрожащими молодыми гру-
дями снится гусарский ус и шпоры, а свет луны смеется на ее щеках. Я бы из-
образил, как по белой дороге мелькает черная тень летучей мыши, садящейся
на белые трубы домов... Но вряд ли бы я мог изобразить Ивана Ивановича,
вышедшего в эту ночь с пилою в руке330
.
Весь кусок, за исключением лишь последнего предложения — традици-
онное лирическое отст упление, проникновенно передающее настроение
звездной летней ночи. Но в конце оказывается, что отступление выполняет
служебную функцию — размягчить читателя, настроить на лирический лад,
чтобы затем оглушить картиной ночной пилы в руках обезумевшего соседа.
Можно заметить, что речь идет о живописце невиданном: он способен из-
образить — тишину, лай, ароматы, песни (смысловой диссонанс). Но даже
он не смог бы изобразить Ивана Ивановича с пилой — так необыкновенна
эта картина, что неподвластна кисти никакого уникума. Это так неожиданно
и так смешно, как даже и не бывает.
Ложный обман
Как у Белого, так и у Гоголя, разумеется, не все завязки ложны. Прелесть
в том, что одни от других с первого взгляда не отличишь. Чичиков с самого
начала похож на главного героя — он и есть главный герой. То же с Аблеухо-
вым и с сыном его. Но не с Лихутиным, сперва похожим на статиста — и не
с молодым человеком, сперва напрашивающимся на связь с Чичиковым и на-
всегда исчезающим в никуда.
Повесть о ссоре двух достойных друг друга соседей начинается следую-
щим образом: «Славная бекеша у Ивана Ивановича! ..... Он сшил ее тогда еще,
когда Агафия Федосеевна не ездила в Киев. Вы знаете Агафию Федосеевну?
та самая, что откусила ухо у заседателя»331
. Кто из знающих рассказчика и его
манеру помянуть в начале повествования двух-трех ему одному известных
лиц не поручится, что знакомство с Агафией Федосеевной на сем закончит-
ся? В ее существование в этой повести верится не больше, чем в откушенное
ею ухо. Так вот нет же, она мало того что существует, она, как выясняется
после начала ссоры, является близким второму герою человеком: «К Ивану
330
Гоголь. Т. 2. С . 242.
331
Гоголь. Т. 2. С . 223.
387
Игра повествующих у Гоголя
Никифоровичу ввечеру того же дня приехала Агафия Федосеевна»332
. Она
гостит неделями и прибирает тогда дом к рукам. Она ему внушает идеи, под-
сказывает, как это делают жены, что делать и как быть, самое удивительное,
науськивает, неугомонная, на соседа — и он, «к удивлению», ее слушает «как
ребенок». Кто бы мог предположить? Возникают даже сомнения, что это та
самая Агафия Федосеевна. И сомнения усиливаются тем, что в начале упо-
минается Агафия Федосеевна по ходу представления Ивана Ивановича — а в
дальнейшем появляется Агафия Федосеевна, которая приезжает не к нему, а к
его врагу. Хотя что это две разных дамы — тоже сомнительно. Каждая из двух
версий может быть ложной, и каждая может быть истинной. Едва ли читате-
лю помогут обстоятельства, при которых имя впервые упоминается; повто-
рим: «Он сшил ее тогда еще, когда Агафия Федосеевна не ездила в Киев»333
.
А когда она не ездила в Киев? И в каком смысле не ездила? Это может быть
намеком на то время, когда она постоянно жила в доме Ивана Никифоровича,
хотя может и не быть.
Набоков ничем не обнаруживает свое знание того, что Гоголь развешива-
ет и такие ружья, что стреляют. Иные стреляют совсем тихо, незаметно для
читателя — возможная предтеча тайнописи Белого. Набоков о таких ходах
знает, но почему-то не говорит, как будто не хочет их признавать. Он пере-
сказывает два кусочка из первого абзаца «Мертвых душ» как два примера
создания Гоголем фона действия, к действию, да и вообще к чему бы то ни
было, ясного отношения не имеющего. Как раз несвязанность этих картинок
с действием (и чем бы то ни было) Набокова и восхищает. Картинки эти —
тот самый прохожий, которому больше не суждено появиться, и два других
свидетеля проезда брички — мужики, роль которых также ограничивается
единственным появлением. Для Набокова разговор мужиков, обмениваю-
щихся мнениями о способности «того колеса» доехать до Москвы или Каза-
ни — тоже пример самоценного эпизода, запевки, не имеющей продолжения
(в нашей терминологии, пример квазидокументалистики).
Белый в том же эпизоде видит иное, зашифрованную связь (не только
символическую, но и практическую) начала книги с концом:
Два мужика рассуждают о колесе чичиковского экипажа: доедет или не до-
едет? Никакого видимого касанья к сюжету: пустяк оформления, которого
не запомнить читателю; через шесть или семь глав: выскочило таки то самое
колесо, и в минуту решительную: Чичиков бежит из города, а оно, колесо,
отказывается везти: не доедет!334
332
Гоголь. Т. 2. С . 240.
333
Гоголь. Т. 2. С . 223.
334
Мас терство Гоголя. С . 43. Здесь у Белого чис тейший образец того, что мы называем
техническим анализом.
388
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Набоков делает ссылки на книгу Белого, в том числе на его видение всего
первого тома «Мертвых душ» как замкнутого круга (колесо — тоже замкнутый
круг), но лишь для того, чтобы дать понять, что он своевольной (meddlesome)
трактовки Белого не одобряет. По поводу реплик мужиков, не соотносящих-
ся, на его взгляд, ни с какой реальностью, он составляет весьма цитабельный
парадокс: «Fancy is fertile only when it is futile»335
. Он как будто отказывает-
ся и вовсе заметить это наблюдение Белого, достойное внимания — в выс-
шей степени. Белый замечает то, что редкий читатель заметит: в последней
главе вновь упоминается колесо, которое, по всей логике, должно быть «тем
самым», что на первой странице вызывает у мужиков сомнения. В начале —
мелкий эпизод, никак, на первый взгляд, не связанный с последующим пове-
ствованием. В конце — мельчайшая деталь, тонущая в море других деталей.
Узнавши, что бричка не заложена, Чичиков близок к тому, чтобы Селифану
«задать что-то вроде потасовки»; следует разговор, в котором колесо упоми-
нается, но не является ни главной темой, ни единственной (или хотя бы пер-
вой) причиной невозможности немедленного выезда:
«Да ведь, Павел Иванович, нужно будет лошадей ковать».
«Ах ты, чушка! чурбан! а прежде зачем об этом не сказал? Не было разве
времени?»
«Да время-то было... Да вот и колесо тоже, Павел Иванович, шину нужно бу-
дет совсем перетянуть, потому что теперь дорога ухабиста, шибень такой ве-
зде пошел... Да если позволите доложить: перед у брички совсем расшатался,
так что она, может быть, и двух станций не сделает».
«Подлец ты!» — вскрикнул Чичиков, всплеснув руками, и подошел к нему
так близко, что Селифан из боязни, чтобы не получить от барина подарка,
попятился несколько назад и посторонился.
«Убить ты меня собрался? а? зарезать меня хочешь? На большой дороге меня
собрался зарезать, разбойник, чушка ты проклятый, страшилище морское! а?
а? Три недели сидели на месте, а? Хоть бы заикнулся, беспутный, — а вот те-
перь к последнему часу и пригнал! когда уж почти начеку: сесть бы да и ехать,
а? а ты вот тут-то и напакостил, а? а? Ведь ты знал это прежде? Ведь ты знал
это, а? а? Отвечай. Знал? А?»
«Знал», — отвечал Селифан, потупивши голову.
«Ну так зачем же тогда не сказал, а?»
На этот вопрос Селифан ничего не отвечал, но, потупивши голову, каза-
лось, говорил сам себе: «Вишь ты, как оно мудрено случилось: и знал ведь,
да не сказал!»
«А вот теперь ступай, приведи кузнеца, да чтоб в два часа всё было
сделано.....»
336
335
Nabokov, Nikolai Gogol. Р. 76, 76.
336
Гоголь. Т. 6. С . 216−217.
389
Игра повествующих у Гоголя
Чичиков не выделяет колесо среди нескольких поломок, воспринима-
ет лишь факт вынужденной задержки; так же, скорее всего, и читатель вос-
примет: отъезд задерживается, ибо бричка требует починки. Кроме этого,
читатель заметит гнев и ругань Павла Ивановича в адрес безответственного
Селифана. А вот колесо можно не заметить, а заметить связь его с началом,
вероятно, при первом чтении невозможно. Но она есть. И суть та же, что
в скрытых связях «Петербурга».
Суждения мужиков о колесе с самого начала не выглядят оторванными
от жизни, мужики явно исходят из того, что до Казани дальше, чем до Мо-
сквы (ничего не надо даже знать ни о городах этих, ни о географии — города
можно было бы обозначить К и М, из разговора ясно, что К дальше). Концов-
ка же показывает их суждения безукоризненно толковыми: они верно пред-
сказывают колесу ремонт в не столь отдаленном будущем.
Мужиков и прохожего в первом абзаце книги объединяет то, что они —
единственные свидетели появления брички в городе. Но лишь прохожий —
начало без продолжения. Мужики — часть невидимого «закольцовывания»
текста (с помощью колеса), начальный ход в двухходовке, образующей скры-
тую связь.
«Ночь перед Рождеством» —
галерея приемов расщепления восприятия
Одна вещь одного автора приятно поражает дерзкими повествователь-
ными проделками — и обилием приемов, воспроизводимых в «Петербурге».
Рассказчик против рассказчика
Беззаконное дело вершится, чтобы сразу сделать ночь непроглядной:
Подбежавши, вдруг схватил он обеими руками месяц, кривляясь и дуя переки-
дывал его из одной руки в другую, как мужик, доставший голыми руками огонь
для своей люльки; наконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чем ни
бывал, побежал далее. В Диканьке никто не слышал, как чорт украл месяц337
.
Читатель кражу месяца, следует предположить, заметит. Но может не за-
метить, куда черт его спрятал. Для невнимательных рассказчик вскоре по-
вторяет, что «чорт спрятал в карман свой месяц»338
. Спустя время он иначе
337
Гоголь. Т. 1. С . 203.
338
Гоголь. Т. 1. С . 204. Порядок слов создае т ложное впечатление, будто черт был з аконным
обладателем месяца: «в карман с вой месяц» читае тся, будто это его месяц, хотя своим для черта
являе тся карман, а не месяц.
390
Глава 2. Инореальность и иносвязь
объясняет, куда черт спрятал месяц, причем так, словно впервые о том гово-
рит: «висевшая у него на перевязи при боку ладунка, в которую он спрятал
украденный месяц.....»
339
Рассеянный, забывающий, что не так давно он гово-
рил совсем другое, рассказчик «Петербурга» должен быть прямым наследни-
ком гоголевского.
Рассказчик делает два взаимоисключающих сообщения — в «Петербур-
ге» это один из основных приемов расщепления восприятия. Повествуемое,
которое должно быть единым (место хранения месяца), разноречивыми по-
вествующими представлено разорванным на две версии. Которое сообщение
верно (в карман ли черт спрятал месяц или в ладунку?), на этот вопрос текст
не дает ответа.
Такого рода неразрешимые конфликты не раз создаются и в «Петербур-
ге». У Гоголя конфликт нельзя сказать, что спрятан, но и не выставлен на-
показ — у Белого встречаются обе крайности и всё что ни есть между ними:
и скрытые, и демонстративные, и умеренные, и мнимые расхождения.
Текст против текста
Козак Чуб с кумом довольно долго, на двух страницах, обсуждают,
выходить ли из дому в темную безмесячную ночь и, наконец, отправля-
ются. Далее: «Теперь посмотрим, что делает, оставшись одна, красавица
дочка»340
. Как, разве там еще и дочка была? Разговор кумов создает впе-
чатление, что кроме них в хате никого нет, дочки не видно, не слышно,
отец, у ходя, с ней не прощается. Ее обнаружение в предположительно опу-
стевшем доме никак не подготовлено. Текст настраивает на одно — затем
показывает другое.
В «Сорочинской ярмарке» тот же эффект представлен еще ярче. Описа-
ние отца и дочери, направляющихся на ярмарку, создает самое полное впе-
чатление, что едут они вдвоем, а властная жена-мачеха на сей раз осталась
дома, наконец-то они вырвались от нее. «Неугомонная супруга... — вздыхает
рассказчик. И ту т только спохватывается: — Но мы и позабыли, что и она тут
же сидела.....»
341
Для Белого характерны столкновения исключающих друг друга описа-
ний. У Гоголя игра не столь крайняя. Неверная предварительная версия по-
вествуемого создается с помощью одного повествующего, которое не прямо
говорит, а лишь подразумевает нечто — а затем созданное умолчанием впе-
чатление опровергается.
339
Гоголь. Т. 1. С . 215.
340
Гоголь. Т. 1. С . 206.
341
Гоголь. Т. 1. С . 113.
391
Игра повествующих у Гоголя
Ложные представления
Первой, не считая месяца, появляется в рассказе ведьма, которую чи-
тателю пока не представляют; затем представляют человека, который пока
не появляется:
Тут через трубу одной хаты клубами повалился дым и пошел тучею по небу,
и вместе с дымом поднялась ведьма верхом на метле.
Если бы в это время проезжал сорочинский заседатель на тройке обыватель-
ских лошадей, в шапке с барашковым околышком, сделанной по манеру улан-
скому, в синем тулупе, подбитом черными смушками, с дьявольски-сплетен-
ною плетью, которою имеет он обыкновение подгонять своего ямщика, то
он бы, верно, приметил ее, потому что от сорочинского заседателя ни одна
ведьма на свете не ускользнет. Он знает наперечет, сколько у каждой бабы
свинья мечет поросенков и сколько в сундуке лежит полотна и что именно
из своего платья и хозяйства заложит добрый человек в воскресный день
в шинке. Но сорочинский заседатель не проезжал.....
342
Повествующие о ведьме весьма скупы и никаких индивидуальных ее при-
мет не дают; повествующие о заседателе создают весьма детальный образ. Ведь-
ма т ут одна из многих примет ночной панорамы, вместе с дымом, месяцем,
звездами. Впрочем, возможно, ее никто не видит; во всяком случае, деятель,
который бы, «верно, приметил ее», как раз в то время по хутору «не проезжал».
Ведьма залетает так высоко, что становится «черным пятнышком»; похоже,
на этом знакомство с ней заканчивается. В дальнейшем, однако, она оказывает-
ся важнейшим персонажем и личностью весьма и весьма неожиданной.
С сорочинским заседателем все наоборот. Уже с первых слов, «если бы
проезжал», понятно, что в эпизоде он не участвует; и в итоге это подтвержда-
ется: «не проезжал». Но между двумя указаниями на один факт идет целая
череда характеристик заседателя. Нам рассказывают, на чем бы ехал, во что
был бы одет и что сделал бы он, «если бы» довелось ему проезжать; расска-
зывают о его привычках и деловой хватке. Можно предположить, что буду-
щее действие без него не обойдется. И через некоторое время предположение
укрепляется: «один только сорочинский заседатель может увидеть ведьму»343
.
Вероятно, этот его уникальный дар сыграет роль в разоблачении и нейтра-
лизации ведьмы. Увы, и эти ожидания будут обмануты. Краски щедро — ще-
дрее, чем в «Мертвых душах» — расходуются на роспись не прохожего даже,
а строго отсутствующего персонажа. Он есть в тексте в качестве повествуемо-
го — но не действующего лица.
342
Гоголь. Т. 1. С . 201−202.
343
Гоголь. Т. 1. С . 212.
392
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Сравним с заочным представлением персонажа в «Страшной мести»:
Дивилися гости белому лицу пани Катерины, черным, как немецкой бархат,
бровям, нарядной сукне и исподнице из голубого полутабенеку, сапогам с се-
ребряными подковами; но еще больше дивились тому, что не приехал вместе
с нею старый отец. Всего только год жил он на Заднепровье, а двадцать один
пропадал без вести и воротился к дочке своей, когда уже та вышла замуж
и родила сына. Он, верно, много нарассказал бы дивного. Да как и не расска-
зать, бывши так долго в чужой земле! Там всё не так: и люди не те, и церквей
Христовых нет... Но он не приехал344
.
И заседателя, и отца Катерины представляют в самом начале, обоих заоч-
но, называют в обоих случаях уникальную особенность (способность видеть
ведьму — жизнь в чужих краях), в обоих случаях говорится дважды об от-
сутствии персонажа в изображаемой сцене, причем во второй раз это весьма
схожим в обоих случаях образом завершает знакомство: «Но сорочинский
заседатель не проезжал.....» — «Но он [отец] не приехал». Описание заседате-
ля более детально, но едва ли это поможет читателю догадаться, что очного
знакомства с ним не будет. А отсутствие портрета отца Катерины едва ли слу-
жит подсказкой, что ему-то дальнейшее повествование и посвящено. Пред-
видеть следующий ход этого автора представляется делом безнадежным.
Неожиданные характеры
Черт, ведьма и сын ведьмы обнаруживают качества, которые трудно было
бы в них предположить. Совсем не тривиальны и отношения между ними.
Черт с самого начала занимается не тем, чем славятся черти. Мы все привы-
кли думать, что черт служит делу, самоотверженно работает на высшее зло. Этот
же занимается личным, преследует свои цели, подвержен низменным страстям,
вроде жажды мести или похоти, творит бытовые безобразия, начиная с того,
что выводит из строя освещение. Он хочет отомстить кузнецу — за что? За не-
кие «обидные карикатуры»345
—
да он по-детски обидчив. В дальнейшем черт
предстает существом мало на что способным. Нечистая его сила убывает прямо
на глазах, за одну всего ночь он становится безвластным и жалким, не верит-
ся, что в начале он совершал незаурядные выходки. Он сумел украсть месяц,
но затем теряет его, как простой растяпа; он носился по небу свободным чертом,
но затем прячется в мешок, как какой-нибудь малодушный дьяк, а затем превра-
щается в транспортное средство — совестно подумать, что с ним делается.
Ведьма, напротив, превосходит все ожидания — настоящая чертовка.
344
Гоголь. Т. 1. С . 244.
345
Гоголь. Т. 1. С . 212.
393
Игра повествующих у Гоголя
Парадоксален кузнец. Это славный малый, сильный и притом душевный,
такие иногда встречаются, но может ли таким быть сын ведьмы? Ведь он
лишь наполовину человек. А то и вовсе не человек, ведь у матери его шашни
с чертом. Но у кузнеца нет ни рогов, ни копыт, вообще ничего ни от черта, ни
от ведьмы, по добродетелям своим он мог бы быть сыном ангела и ангелицы.
Чуть удивляет в конце и капризная, как красавица, Оксана. Всю ночь
перед Рождеством, да, видимо, и долгое время до того, она насмехалась над
влюбленным в нее кузнецом, но при вести о его исчезновении стала мучить-
ся горькой бессонницей «и к утру влюбилась по-уши в кузнеца»346
. Она еще
даже не знает, что он придет к ней с царским подарком, а уже влюбляется,
ничего-ничего от него, кроме любви, не хочет — из бессердечной на глазах
преобразуется в горячо сердечную и бескорыстную. Сам по себе такой пово-
рот не необычен, вполне в духе сказок, где положительному герою в финале
воздается. Немного неожиданным (хотя не слишком) финал делает то, что пе-
ред этим Оксана последовательно показана действительно, а не притворно,
равнодушной к кузнецу; он ей не интересен, разве что как стойкий ухажер —
но у нее ухажеров, стоит ей захотеть, будет пруд пруди, потеряв этого, она
всегда может заменить его другим.
Гибрид мира этого и иного
Чертовщина присутствует во множестве гоголевских вещей, даже в «Ши-
нели». Но нигде так органично не сливается с человечщиной, как в «Ночи пе-
ред Рождеством». Действие разворачивается в мире скорее нашем, чем ином,
и все же вкрапления нездешние очень заметны. Здесь, в отличие от «Петер-
бурга», инакость выражается не во всем и не в общем устройстве, а более
всего в персонажах. В наш мир приходят гости из чертовского.
Рассказчик обобщает: «всё лезет в люди! ..... Можно побиться об заклад, что
многим покажется удивительно видеть чорта, пустившегося и себе т уда же»347
.
Черт, правда, на удивление человечен. Настоящего человека из него не получа-
ется, но в нем сплошь и рядом узнается подобное человеку, вплоть до телесных
реакций: «Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что чорт пере-
прыгивал с одного копытца на другое и дул себе в кулак, желая сколько-нибудь
отогреть мерзнувшие руки». Нам напоминают, что черт привычен к жарко про-
топленному аду, где, бывало, «поджаривал он грешников с таким удовольстви-
ем, с каким обыкновенно баба жарит на Рождество колбасу»348
. Хотя поджари-
вал этот «кухмистр» не то, что жарят люди, удовольствие получал такое же.
346
Гоголь. Т. 1. С . 240.
347
Гоголь. Т. 1. С . 204.
348
Гоголь. Т. 1. С . 210, 210.
394
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Ведьме человеческое еще ближе. Так близко, что местами титул ведьмы ка-
жется двусмысленным, будто она ведьма не в том смысле, а в том, в каком бабу
называют ведьмой. Если черт предстает чужим, адаптировавшимся к нашему
миру, то она — своей, нашей, освоившей кой-какие навыки того мира и научив-
шейся в тот мир залетать. Он — залетный в нашем мире, она — залетная в том.
У нее дом, хозяйство; когда она возвращается в хату, «никто бы не мог узнать,
что она за мину ту назад ездила на метле». У нее дар причаровывать к себе коза-
ков (ведьма в человеческом смысле), у нее виды на вдового зажиточного Чуба
(«Всё это Солоха находила не лишним присоединить к своему хозяйству.....»
349
),
у нее расчеты и интриги совершенно от мира сего. У нее сын — посмотрите, ка-
кого славного парубка вырастила, не черта и не ведьмака — человека! Правда,
она и против сына плетет интриги — но разве это необычно для наших ведьм?
Отношения между чертом и ведьмой тоже поражены человеческим фак-
тором: «Ведьма, увидевши себя вдруг в темноте, вскрикнула. Тут чорт, подъ-
ехавши мелким бесом, подхватил ее под руку и пустился нашептывать на ухо
то самое, что обыкновенно нашептывают всему женскому роду»350
. Далее на-
зывают ее его любовницей. Совсем как у людей. Вскоре продолжение:
Чорт между тем не на шутку разнежился у Солохи: целовал ее руку с такими
ужимками, как заседатель у поповны, брался за сердце, охал и сказал напрямик,
что если она не согласится удовлетворить его страсти и, как водится, наградить,
то он готов на всё, кинется в воду; а душу отправит прямо в пекло. Солоха была
не так жестока, притом же чорт, как известно, действовал с нею заодно351
.
Гоголь так ловко смешивает два мира, что сам черт не разберет, где что.
Г. А . Гуковский отмечает ту же близость черта и его собратьев к людям,
но идет дальше, чем мы. Он считает, что человек из черта вполне получился
и относит тезис об отсутствии «грани между реальностью и демонологией»
ко всему циклу:
У Гоголя в «Вечерах» черти, ведьмы, колдуны — вовсе не «духи»..... наобо-
рот, такие же конкретные, материальные и даже обыденные существа, как
и люди, как обыкновенные деревенские обыватели — только имеющие не-
которые дополнительные по отношению к людям физические свойства. .....
«Страшной мести»..... колдун такой же человек, как и другие люди повести352
.
Нам кажется интересным именно «то да не то», которое есть не только
у Белого, но и у Гоголя. Даже в «Ночи перед Рождеством», где слияние двух
349
Гоголь. Т. 1. С . 210, 211.
350
Гоголь. Т. 1. С . 204.
351
Гоголь. Т. 1. С . 217.
352
Гуковский, Реа лизм Гоголя. С . 54.
395
Игра повествующих у Гоголя
миров наиболее органично, разница между ними остается. Ни черт, ни ведьма
не теряют сверхъестественных качеств; сказать, что они вовсе не духи — недо-
оценка; хотя сказать вовсе не люди тоже нельзя, даже о черте. Мир, в котором
происходят события, воспринимается в основном как наш, но не во всем; за-
коны нашего мира не во всем действуют, законы мира иного не во всем отме-
няются. Реальность Диканьки — это гоголевское воплощение инореальности.
Сопоставление «Ночи перед Рождеством» с «Петербургом» может, навер-
но, кому-то показаться неоправданным: эти произведения воспринимаются
совсем по-разному. Мы говорим только о сходстве некоторых приемов —
этого мало для родства произведений. Белый пользуется сопоставимыми
приемами, но вплетает их в ткань иной природы, не близкой Гоголю. Сход-
ству приемов нисколько не мешает то, что гоголевская вещь тяготеет к те-
плу и свету — прямая (в этом отношении) противоположность «Петербур-
гу», где холодно, темно, жутко. Брутальные вещи Гоголя «Петербургу» тоже
не близки, хотя все-таки не во всем противоположны. По духу и настроению,
в нашем восприятии, «Петербург» ближе всего «петербургским повестям»
и «Мертвым душам».
Протомодернист Гоголь
Литературу модернизма мы определяем как литературу, в которой прин-
ципиально возросла роль игры повествующих. У Гоголя, писавшего задол-
го до наступления эпохи, эта же самая особенность представляется вполне
очевидной — это ярко выраженное языкотворчество: повествующие никак
не ограничиваются служебной ролью рассказывания истории, а служат еще
и плетению самоценных узоров, и это не вторичное свойство гоголевской по-
этики. По этому критерию он — модернист. Но модернизм зародился лишь
через несколько поколений, не так ли?
Физик эпохи Ньютона не мог решать задач эпохи Эйнштейна, а физик
эпохи Эйнштейна не занимался законами Ньютона. Но в литерат уре выход
из своей эпохи возможен. В эпоху господства реализма можно написать нечто,
не имеющее к реализму отношения. Вяч. Вс. Иванов отмечает особую заслу-
гу Белого в прочтении Гоголя как писателя, близкого эпохе Белого: «Одним
из высочайших взлетов гуманитарной науки у нас в стране в первой половине
ХХ в. остается книга Андрея Белого о Гоголе именно потому, что в ней Гоголь
показан через его преломление в искусстве, современном Белому.....»; Белый
выявил «те генотипические черты, которые намечены у Гоголя, но фенотипи-
чески реализованы только самим Белым и другими писателями ХХ в.»
353
353
Иванов, Избранные труды..... Т. III . С . 126, 129.
396
Глава 2. Инореальность и иносвязь
У Гоголя и у Белого разная игра повествующих. У Белого игра часто стро-
ится на том, что одному повествуемому соответствует ряд повествующих,
из которых едва не каждое неполно и туманно и находится в неясных отно-
шениях как с повествуемым, так и с другими повествующими, а отношение
повествующее-повествующее имеет тенденцию отрываться от повествуемо-
го. У Гоголя это чаще конфликт повествующих или игра одного повествую-
щего, которое замысловатым способом рисует повествуемое. Но у обоих эта
игра имеет первостепенное значение, не подчиненное служебной задаче по-
ведать о событиях. Без этой игры произведения ни того, ни другого не стали
бы явлением мировой литературы.
Гоголь — современник Пушкина. А вещи его кое в чем могли бы быть сов-
ременниками Белого. И даже нашими современниками.
Об ИнОреальнОстИ, ИнОсвязИ И ИнОИстИне платОнОва
Дмитрий Быков выносит на суд публики такое суждение:
Андрей Платонов был, может быть, единственный гений в русской прозе
XX века, если понимать под гением не просто создателя нового жанра или
стиля, не просто открывателя новых изобразительных средств, но челове-
ка, сказавшего нечто новое о человеческой природе. На этом фоне стили-
стические особенности платоновской прозы не то чтобы меркнут — без них
он не высказал бы эту свою новую правду о народе, — но представляются
вторичными354
.
С тем, что язык — не главное в Платонове, мы согласиться не можем.
Именно язык делает его писателем исключительным; нет сомнений, что это
гениальный языкотворец — а в том, что это гениальный открыватель правды,
сомнения есть. Но согласимся с тем, что интересен Платонов не только своим
иноязычием — и это не единственная его загадка.
Диссонанс образности фразы с образностью контекста
У Платонова тоже есть класс диссонансов, которые создаются взаимодей-
ствием фразы с окружающим ее текстом. Но у Белого фраза по смыслу несов-
местима с тем, о чем идет речь — а у Платонова рассогласованы не смыслы,
а образы, и это чаще всего едва ощутимая разноречивость оттенков. Суть
354
Быков Д. Андрей Платонов // Диле тант. 2016. No 2 (февра ль).
397
Об инореальности, иносвязи и иноистине Платонова
в том, что текст создает вполне определенный образ — и вдруг появляется
фраза, которая подразумевает образ не совсем тот же.
Его Пухов радуется «таинственной ночной картине — как люди молча
и тайком собирались на гибель»355
. Здесь есть слово, не вяжущееся с повест-
вованием. Собирающиеся на гибель — вызывает ассоциацию такую: евреи,
собирающиеся в дорогу на концлагерь. Но люди, на которых смотрит герой,
собираются на подвиг — не на гибель. Это радостно вызвавшиеся участво-
вать в десанте: «люди были охвачены тревогой и особым сладострастием
мужества.....»; «Они еще не знали ценности жизни, и поэтому им была не-
известна трусость — жалость потерять свое тело»356
. Бой не означает верной
гибели — это односторонний взгляд, крайность философствующего посто-
роннего. Автор рисует картину собирающихся на бой — и называет это сбо-
рами на гибель. Одним этим словом он резко остраняет картину, заставляет
присмотреться к тому, что героический ореол мешает видеть.
Иными средствами и несколько иного оттенка диссонанс с образом со-
здает такая фраза: «Отвернувшись, Федератовна, как всякая рядовая бабка
из масс, вытерла в знак огорчения свои глаза краем кофты.....»
357
Слово вся-
кая является лишним в том смысле, что создает диссонанс с образом Феде-
ратовны. Если б не оно, фраза бы означала, что в этом эпизоде бабка пустила
слезу, как рядовая, «как все». Но «как всякая» означает другое — она ничем
не примечательна по сути своей, а не только в этом эпизоде. Но Федератов-
на — бабка гротескно выдающаяся. Ее сознательность, научно-техническая
осведомленность и организационная хватка несовместимы с образом обык-
новенной старушки. Это весьма резкий диссонанс, и не с ближайшим лишь
контекстом, а с образом, создававшимся всем произведением (которое здесь
близко к завершению).
В «Счастливой Москве» создается диссонанс еще более резкий: Москва
вышла «замуж, навсегда и враз испортив свое тело и молодость»358
. Это очень
заметное заявление опровергается всем последующим текстом, где героиня
предстает привлекательной и желанной, и не знает отбоя от поклонников,
даже став калекой. Это в духе Белого, у которого текст систематически опро-
вергает заявления рассказчика. Но здесь прием применяется не в чистом
виде, и смысл заявления допускает разночтения.
Возможно переносное значение слов «навсегда испортила тело». Даль-
ше идет фраза, которую можно, при желании, истолковать как пояснение:
«Ее большие руки, годные для смелой деятельности, стали обниматься;
сердце, искавшее героизма, стало любить лишь одного хитрого человека,
355
Платонов, Государ ственный житель. С . 58 (Сокровенный человек).
356
Платонов, Государ ственный житель. С . 53, 57 (Сокровенный человек).
357
Платонов, Государ ственный житель. С . 353 (Ювенильное море).
358
Платонов, Счас тливая Москва. С . 13.
398
Глава 2. Инореальность и иносвязь
вцепившегося в Москву как в свое непременное достояние». Но такое пояс-
нение не вяжется с порчей тела. Не вяжется с контекстом и заявление, что
«навсегда» испортила, ибо от мужа-собственника она уходит, значит, освобо-
ждает свое сердце от любви к нему, значит, сердце ее (если порча тела в этом)
испорчено не навсегда. Читатель воспримет «навсегда испорченное тело» как
сообщение о теле обезображенном, потерявшем красоту, и дальнейшее ста-
нет для него резким диссонансом с этим сигналом.
Консонанс на базе гоголевского диссонанса
Гоголь разрушает построение банальности с добрейшим Иваном Ивано-
вичем тем, что герой, поговорив по душам с нищенкой, подаяния ей не дает —
своеобразный вариант диссонанса действия с ожиданием. Концовка рассказа
Платонова «Государственный житель» наглядно перекликается с этим эпи-
зодом — заботливый пожилой человек, о себе не думающий, злится на маль-
чишку, попросившего «копейки две»: «Сами вы во всем виноваты..... Какие
же я тебе две копейки после этого дам?»359 Платонов применяет тот же прием,
но в виде не чистом, а разбавленном, с переверну тым эффектом. Он с первых
строк рассказа рисует откровенно пародийный портрет человека, усвоивше-
го государственный взгляд на вещи не на сто процентов, а чуть больше: все
хорошее идет от государства, плохое и неправильное — от людей, вопреки
и во вред государству. К концу становится очевидным, что заботлив он по от-
ношению только к государственному, но отнюдь не человеческому — и кон-
цовка служит тому наглядным подтверждением. Гоголь строит свой эпизод
так, чтобы читателя поразить — Платонов похожий эпизод недоброты, нао-
борот, использует для того, чтобы читателя уверить, что карикатуру он понял
верно.
Житейская инореальность
«Чевенгура», «Котлована» и «Ювенильного моря»
Одно из важнейших свершений Платонова в том, что и он, подобно Бело-
му, создал свой особый мир. Но у каждого из них своя инореальность, так же
не похожая на инореальность другого, как не похожи их версии иноязычия.
Разница во многом предопределяется тем, что Белый был в нашем мире при-
шельцем, а Платонов был задумчивым сыном нашей планеты в тоске недоу-
мения от мира сего.
359
Платонов, Государс твенный житель. С . 379.
399
Об инореальности, иносвязи и иноистине Платонова
Платонов создает мир, в котором легко узнается ранняя советская дейст-
вительность. Но она принимает такие формы, которых у нее никогда не было
и быть не могло. Люди, отношения, власть — все советское, но в фантастиче-
ском, часто гротескном обличье. Вяч. Вс. Иванов, как уже отмечалось, подоб-
ные сочетания относил к жанру «фантастического реализма»; вот одна из оце-
нок: «Нигде фантастический реализм не раскрылся в тридцатые годы XX в.
с такой силой, как в..... “Котловане” и “Чевенгуре”, и в “Мастере и Маргарите”
Булгакова»360
. Отметим, что у каждого из авторов свое соотношение фантасти-
ки и реализма. У Белого оно переверну то по отношению к классической фанта-
стике: не реалистическая деталь на службе фантастического замысла — а фан-
тастические детали житейской истории. В «Чевенгуре» и «Котловане» есть и то,
и другое; заметить жизненные детали, обслуживающие фантастическую фабу-
лу, труднее, но их немало, и они важны; так, при нереалистическом появлении
прочих даются натуралистические детали их тел и движений: худой старик
«царапал себе ребра», двое «искали друг у друга в голове», «один человек ел —
он ссыпал что-то из горсти в рот.....»
361
«Мастер и Маргарита» ближе к классике:
невероятная история насыщена легко узнаваемыми деталями быта и нравов.
Инореальность Платонова не похожа на созданную Белым, но тоже ис-
ключительно богата; трудно сказать, чья более причудлива. Вьюгин отмечает,
что произведения Платонова «как бы находятся между фантастикой и нат у-
рализмом», сплав которых рождает «поэтику сновидения»362
. Другое близкое
к нашему восприятие Платонова:
необычный мир, который нельзя воспринимать ни как реальный, ни как
фантастический. Этот мир странным образом соотнесен с тем миром, кото-
рый мы привыкли называть повседневным, но сам он не представляет собой
ни конкретно-историческое, ни символически-абстрактное знакомое нам
по сказкам, мифам и легендам пространство363
.
В литературе поднимался вопрос — закономерный — не является ли Пла-
тонов, так сказать, самодельным сюрреалистом. Могут также спросить, чем
инореализм отличается от сюрреализма. У известного термина своя история,
идеология, свои трактовки и нюансы; принадлежность к сюрреализму —
сложный исследовательский вопрос, что показывает и опыт его постановки
применительно к Платонову364
.
360
Иванов, Избранные труды..... Т. III . С . 550. См. также: Якобсон, Работы по поэтике.
С. 405 (Комментарии).
361
Платонов, Чевенгур. С . 334−335.
362
Вьюгин, Андрей Платонов : Поэтика загадки. С . 138, 137.
363
Xодель Р. Платонов — Кафка — Вальзер // Творче ство Андрея Платонова. Кн. 4. С . 48.
364
См. Вьюгин В. Ю . «Сюр-ре алии» Платонова // Творче ство Андрея Платонова. Кн. 4.
С. 3−21.
400
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Инореальность физическая
Некоторые штрихи требуют воображения незаурядного: «человек, кото-
рому можно дать от 20-ти до 60-ти лет»365
. Как такого назвать — взрослым
любого возраста?
К инореальным портретам у Платонова добавляются, если так можно
выразиться, портреты без лиц — герои, которых нельзя назвать безликими,
потому что у каждого свой характер, но являются безликими в буквальном
смысле — лица их не нарисованы. Об отсутствии лиц у героев Платонова го-
ворит А. Ливингстон (Livingstone):
Даже у главных платоновских героев нет индивидуализированных внешних
черт. Такие черты не просто не упоминаются — об их отсу тствии часто откры-
то говорится: мы помним «международное лицо» Копенкина, у которого «чер-
ты (...) личности уже стерлись о революцию» (Ч, с. 112), и то, как одна черта
лица Чепурного — он человек «со слабым носом на лице» (Ч, с. 190) — обраща-
ет внимание на отсу тствие каких-либо других черт на нем. Другой род обез-
личенности находим в описании внешности Дванова, которое дается с удво-
енного отдаления — по фотографии и через реакции на эту фотографию.....
366
К ее верному наблюдению немногое можно добавить, разве что отметить
некоторые исключения; у того же Чепурного выделяется не только нос: Япо-
нец «был монголец на лицо»367
. И относится сказанное лишь к лицам; про
горбуна «Чевенгура» или урода «Котлована» нельзя сказать, что у них «нет
индивидуализированных внешних черт».
Приближающийся к Чевенгуру видит: «в городе шевелились дома — их,
наверное, волокли куда-то невидимые отсюда люди. Небольшой сад на глазах
Алексея Алексеевича вдруг наклонился и стройно пошел вдаль.....»
368
Это на-
рочитая инореальность.
В «Чевенгуре» ряд изображений соития. Реалистический мотив — отец
Прошки вновь «наминает живот» матери, а потом появляется новый рот369
.
Инореальный секс представлен эпизодом эякуляции раненного Саши, сти-
скивающего ногу коня, и эпизодом совокупления на кладбище Сербинова
с Софьей Александровной370
. Эпизод с Сашей вносит вклад в создание физи-
365
Платонов, Чевенгур. С . 344.
366
Творчес тво Андрея Платонова. Кн. 3. С . 234.
367
Платонов, Чевенгур. С . 446.
368
Платонов, Чевенгур. С . 246.
369
См. Платонов, Чевенгур. С . 62, 63, 77.
370
См. Платонов, Чевенгу р. С. 131, 434–435. Оба эпизода довольно подробно рассматри-
ваются в с татье: Яблоков, Евгений. «Може т, природа нам что-нибудь покаже т внизу » (Пове сть
Котлов ан и «земляная» тема в произведениях Андрея Платонова) // Матица С ербская. Отделе-
ние литерат уры и языка. Славистический сб орник 91. Нови сад, 2017. С . 101−114.
401
Об инореальности, иносвязи и иноистине Платонова
ческой инореальности. Эпизод на кладбище тоже кажется не особенно физи-
чески реальным, даже не верится, что «обмен телом и кровью» (переклика-
ется с современным шуточным выражением (bodily) fluid exchange — обмен
жидкостями (тел)) все-таки произошел371; в то же время это инореальные ро-
мантические отношения.
Очеловечивание
Аспектом инореальности Платонова является создание гротескных обра-
зов, в которых нечеловеческое наделяется человеческими качествами.
Местами это лишь намеки, когда о вещах (как у Белого о предметах гар-
дероба) или о животных (как у Гоголя о кошках) говорят в выражениях, при-
берегаемых для людей. В «Ювенильном море»: «Вскоре на тропинку выбежал
кролик и от внезапного ужаса не мог бежать и стал на задние ноги, обратив
лицо прямо к людям»; «У животных расстраиваются нервы»; «теплая одежда
ушла со вновь нанятыми паст ухами на пастбища». Идейные подходы к эман-
сипации шире общечеловеческой, нащупывает основатель реального комму-
низма Чепурный: «Скот..... тоже почти человек: просто от векового угнетения
скотина отстала от человека»372
. Убеждение, что всякое отставание происте-
кает «от векового угнетения», ныне получило широкое распространение,
но почему-то редко используется защитниками прав животных.
В других случаях Платонов открыто рисует человеческое в нечеловече-
ском. Мы видим четыре вариации очеловечивания, от откровенного до весь-
ма скрытного. Первая — физическая инореальность; вторая и третья — физи-
ческая с заметными социальными коннотациями; и последняя — социальная,
более всего воплощенная в самодельном коммунизме «Чевенгура» («теорему
безнадежности» мы рассматриваем в другой работе).
Человеческое в животном
Медведь лишь физически отличается от человека: шерсти на нем значитель-
но больше. Он, как человек, работает в кузнице и делает точно то же, что моло-
тобоец-человек; он прекрасно понимает все, что ему говорят; он сед; у него свои
счеты с кулаками; он так же, как другие, заботится о девочке Насте; к нему об-
ращаются по имени (Миш, Михаил), а в некоторых изданиях появляется и фа-
милия (девочка: «Берегите Медведева Мишку»373); жаль, эта версия оказалась,
371
По-нас тоящему понятно это ст ановится лишь после прие зда Сербинова в Чевенгур,
когда ему вспоминае тся «горячая часть моего тела, которая ушла в С офью Александровн у»
(с. 452).
372
Платонов, Государ ственный житель. С . 307, 357, 359; Чевенгур. С . 244.
373
Платонов, Государ ственный житель. С . 225.
402
Глава 2. Инореальность и иносвязь
видимо, неточной — в академическом издании: «Берегите медведя Мишку»374
.
Он, правда, не говорит, только рычит, не знает, что такое ночной горшок, и ви-
димо, не пьет водку — но у людей такое тоже бывает. В целом он не выпадает
из общества работяг. В конце концов рассказчик называет его и тем, и другим:
«Медведь..... пошел на кузню..... Настя смотрела ему вслед и жалела этого старо-
го, обгорелого человека»375
. Первое слово предложения называет его медведем,
последнее — человеком. Устройство этого персонажа напоминает гоголевских,
в которых соединяются природы двух миров, человеческого и иного. Мишка,
подобно черту, происходит из иного мира (хотя, конечно, не из того же, что
черт), но освоил много человеческого — в отличие от Солохи, которая, наобо-
рот, происхождения человеческого, но освоила навыки ведьмы.
Не столь сказочно, но несомненно наличие человеческого в животных
в эпизоде «Ювенильного моря»: «в кабинете..... имелись следы и остатки
каких-то огромных животных, точно сюда приходили по делам быки, .....и
на стуле у стола сидел, как посетитель, подсвинок»376
. Тут просматривают-
ся задатки, которые в перспективе могу т помочь копытным выйти на тропу
прямохождения, а возможно, и самоуправления.
Одинокий старик полюбил некий дом «за то, что в нем жил одинокий та-
ракан, и Яков Титыч кормил его кое-чем; таракан существовал безвестно, без
всякой надежды, однако жил терпеливо и устойчиво, не проявляя мучений
наружу, и за это Яков Титыч относился к нему бережно.....» Таракаша подобен
не человеку, а домашнему животному, тоскующему по дикой природе: «Та-
ракан же каждое утро подползал к оконному стеклу и глядел в освещенное
теплое поле; его усики трепетали от волнения и одиночества.....»
377
Неодушевленная природа у Платонова тоже тоскует и мучается, но не об-
ретает лица.
Коллектив сознательных лошадей
Лошадиному колхозу посвящено менее страницы, но обрисован он от-
четливее человеческого. Лошади «сплоченной массой» идут к воде для питья
и чистоты, затем назад:
Каждое животное взяло посильную долю пищи и бережно несло ее в направле-
нии тех ворот, откуда вышли до того все лошади..... На дворе лошади открыли
рты, пища упала из них в одну среднюю кучу, и тогда обобществленный скот стал
вокруг и начал медленно есть, организованно смирившись без заботы человека.
374
Платонов, Котлован. С . 111.
375
См. Платонов, Котлован. С . 94.
376
Платонов, Государс твенный житель. С . 307.
377
Платонов, Чевенгур. С . 395, 399. Cм. с . 395−400, 404.
403
Об инореальности, иносвязи и иноистине Платонова
Вощев в испуге глядел на животных через скважину ворот; его удивляло ду-
шевное спокойствие жующего скота, будто все лошади с точностью убеди-
лись в колхозном смысле жизни, а он один живет и мучается хуже лошади378
.
Лошади не живут с людьми, но они следуют «колхозному смыслу жизни».
Это не ферма говорящих животных, а бессловесный колхоз, но общность
организационных принципов этого колхоза и фермы Орвелла сомнений
не вызывает379
.
Собственной персоной колхоз
Персонификация колхоза на удивление откровенна, на грани фельетонно-
го стиля. Это один из нарочитых диссонансов «Котлована»: фраза раз за разом
строится на том, что действующий субъект именуется колхозом — а действия
описываются такие, совершать которые может только индивид. Особенно на-
рочито в прямой речи: «“Это молотобоец скулит”, — ответил колхоз, лежав-
ший под навесом»; «“А куда?” — спросил колхоз»; «“Можно и так!” — согла-
сился колхоз»; «“Будь покойна, барышня!” — пообещал колхоз»380
.
Инореальность создается языковыми средствами. Подлежащее «колхоз»
резко диссонирует с предложением в целом, воспринимается как инородное
тело. То же, только с меньшим размахом, делается в «Ювенильном море»: «от-
вечало Умрищеву учреждение»381
.
В «Чевенгуре» несколько голов у одного человека, но говорят, как одна:
Из бурьяна поднялись четыре головы человека и сказали Копенкину:
— Обожди немного382
.
Иносвязь: ложности «Чевенгура»
В поэтике Платонова иносвязь не является таким же постоянным и мощ-
ным измерением, как у Белого. Опорная триада его инакости несколько иная:
иноязычие — инореальность — иноистина. Тем не менее иносвязь у него
тоже есть, и недооценивать ее не приходится. «Чевенгур» ею особенно бо-
гат — и более всего сопоставим с «Петербургом».
378
Платонов, Котлован. С . 77.
379
Платонов не мог заимс твовать из произведения, написанного через полтора де сятка
лет после «Котлована»; Орвелл едва ли мог заимс твовать из произведения, ос тававшегося не-
опубликованным че тыре десятка ле т.
380
Платонов, Котлован. С . 109, 111, 111, 111.
381
Платонов, Государ ственный житель. С . 298.
382
Платонов, Чевенгур. С . 366.
404
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Ложные имена (иносвязь с инореалом)
Осиротевшего Сашу, отец которого утопил себя «не в силу немощи, а в
силу своего любопытного разума», усыновила мать семерых детей Марфа
Фетисовна Дванова. Через десяток строк она вновь именуется Марфа Фети-
совна. Через десяток страниц повествование возвращается к ней — и теперь
и далее ее зовут иначе: Мавра383
. Объяснения несовпадения мы в тексте не на-
шли. Недоразумение?
Есть также совпадение, тоже с Двановыми, объяснения которому тоже
не видно в тексте, но можно предположить на основе фактов за текстом.
Фамилия Саши — Дванов, та же, что фамилия принявшей его семьи, и это
предполагает, что у Саши их фамилия, а не отцовская. Отец же его постоянно
называется «рыбак», однажды Митрий Иваныч и ту т же Дмитрий Иваныч384
,
без фамилии — но триста с лишним страниц спустя фамилия вдруг появ-
ляется, дважды подряд: «рыбак Дванов»385
. Нельзя исключить, что автор это
написал по инерции, перенеся на отца фамилию сына, но представляется бо-
лее вероятным другое: он хочет нам сказать, что отец — однофамилец той се-
мьи, следовательно, и сын не принимал их фамилии, а с самого рождения был
Двановым. Городскому жителю совпадение может показаться невероятным,
но для деревни нет ничего неслыханного в том, что множество разных семей,
не родственников, носит одну фамилию, иногда не менее редкую, чем Двано-
вы; мы знаем деревню, половина жителей которой Гилёвы (Рахлеево Тульской
области). В «Чевенгуре» то же явление обнаруживает Копенкин в Черновке:
«У нас во всей деревне только три фамилии и действуют, что Плотниковы,
Ганушкины да Цельновы»386
.
В Чевенгуре двенадцатым апостолом коммунизма служит девица, кото-
рую главный апостол сперва именует «своей Клобздюшей», на второй раз
«Клабздюшей», а потом она для всех «Клавдюша», кроме тех редких случаев,
когда Прокофий называет ее «Клавдия Парфеновна». Тайна имени раскрыва-
ется в конце: Прокофий называет ее «гражданка Клобзд»387
. Получается, это
имя и фамилия: Клавдия Клобзд.
Клавдюша интересна также тем (с точки зрения иносвязи и инореаль-
ности), что рассказчик не раз ставит ее в ложное положение, хотя кото-
рые из положений ложны, сразу не поймешь. Чепурный говорит о ней как
о «своей», по которой он «соскучился»; это «сподвижница», но такая, что
383
См. Платонов, Чевенгур. С . 44, 44, 54−68.
384
См. Платонов, Чевенгур. С . 42.
385
Платонов, Чевенгур. С . 378, 379.
386
Платонов, Чевенгур. С . 212.
387
Платонов, Чевенгу р. С . 244, 254, 258–466, 260 и 261, 456. «Клабздюша» может быть
опечаткой.
405
Об инореальности, иносвязи и иноистине Платонова
до коммунизма называлась бы «супругой». Это приметы близкой любовни-
цы, сожительницы. В таком качестве ее воспринимают и окружающие, судя
по тому, как ее называет Пиюся в разговоре с Чепурным: «с бабой твоей»388
.
Вопреки этому в первом эпизоде ее очного появления Чепурный гово-
рит своему секретарю: «Ты поласкай в алтаре Клавдюшу.....», — будто баба
не его, а Прокофия. Далее нет ни одной сцены, которая дала бы повод думать,
что она близка с Чепурным, но много сцен, намекающих на близость с Про-
кофием. Чепурный, собственно, говорит, что чувство у него «не в молодых
местах», и к Клавдюше ему идти незачем. Рассказчик вскоре сообщает, что
Чепурный нарвал «немощного света цветов..... для Клавдюши, которой мало
владел.....»
389
«Мало» теперь удивляет скорее тем, что все-таки хоть сколько-
то «владел».
Есть место, где две вещи говорятся одна за другой, как два разных спо-
соба сказать одно и то же — но это противоположные по смыслу вещи; тут
же говорится третья вещь, которая противопоставляется второй — без ви-
димых для того оснований: Чепурный «втайне не верил, что Клавдюша мо-
жет ходить на двор и иметь страсть к размножению, — слишком он уважал
ее за товарищеское утешение всех одиноких коммунистов в Чевенгуре; а она
взяла и легла с Прокофием в бурьян.....» Она в его глазах не то что не любов-
ница, а и не человек (кто может не ходить на двор — ангел?) — но она утешает
одиноких мужчин, что воспринимается (несмотря на слово «товарищеское»)
как добровольное исполнение ею роли обобществленной жены. Последнее
не противоречит лежанию с одним из товарищей, Прокофием — но продол-
жение («а она взяла и легла») строится так, словно противоречит. Рассказчик
затем вновь говорит о ней так, словно она всем жена: «.....Клавдюша..... храни-
лась в особом доме, как сырье общей радости.....»
390
Сожительница одного — любовница другого — общая радость и утешение
всех одиноких товарищей — подозреваемая в девственности. Как совместить
все эти положения? Писатель оставляет это до поры до времени на усмотре-
ние читателя. Хорош и Чепурный: называется любовником — а любовницу
свою считает девственницей, да и «молодыми местами», вроде, не пользуется.
Это тоже на усмотрение читателя.
Положение Клавдюши все же проясняется. Постепенно она все меньше
кажется женщиной Чепурного и все больше Прокофия. Ближе к концу Че-
пурный, дождавшийся возращения дорогого Прокофия из командировки
за женщинами, предлагает сделать ему любой подарок, и тот сразу: «Подари
Клавдюшу!» На что Чепурный возражает: «Я б тебе, Проша, ее дал, да ты ее
388
Платонов, Чевенгур. С . 244, 254.
389
Платонов, Чевенгур. С . 258, 264, 270.
390
Платонов, Чевенгур. С . 299, 306.
406
Глава 2. Инореальность и иносвязь
себе сам подарил». Наконец, рассказчик называет ее женой Прокофия: «Клав-
дюш, а Клавдюш! — крикнул он жену»391
.
В том же романе есть игра с именами населенных пунктов, работающая
больше на инореальность, чем иносвязь. Изображается засуха: «Деревня за-
перла свои хаты и вышла двумя отрядами на большак — один отряд пошел
побираться к Киеву, другой — на Луганск на заработки»392
. Картина син-
хронного выхода отрядов на дорогу неправдоподобна (и в романе каждый
промышляет поодиночке); разделение труда тем более: в Киеве можно по-
бираться, но не подрабатывать, а в Луганске наоборот. Но фантастичность
глобальная в географии: между Киевом и Луганском расстояние не пеше-
ходное (где-то 800 верст, значит, пройти надо верст 400) — раньше встре-
тишь голодную смерть, чем дойдешь. Если же взглянуть на карту, примерно
на полпути между ними расположена Полтава, то есть там, где должна быть
расположена деревня — отчего же голодные не шли в Полтаву? Очевидно,
что в «Чевенгуре» не могут быть те же Киев и Луганск, что в реальности;
это должны быть два небольших городка в пределах однодневного перехода
между ними.
И это лишь одна сторона розыгрыша, а еще одна в том, что, как предстоит
читателю осознать по ходу чтения, там нет ничего украинского — ни в людях,
ни в местах, ни в языке. Автор упоминает всем известные города на террито-
рии Украины — и окружает их русскими селами, поселками и мелкими горо-
дами, которые заселяет русскими жителями. Возможно, все эти поселения,
включая его Киев и Луганск, находятся в Воронежской губернии.
Похоже, автор хочет сразу, хотя не совсем прямо, дать понять, что в текс-
те заложены мины ложных сообщений. Это тот же отказ от пакта правдопо-
добия, который мы видели у Белого. Платонов тоже способен сказать одно,
а показать другое. Он это делает разными способами, включая не самые за-
метные. Чевенгур он называет уездным городом — но описывает маленький
поселочек, где все домишки скучились на крохотном пятачке, люди все знако-
мы между собой, нет никаких примет городской жизни. Чепурного он назы-
вает хозяином уезда, но в уезде, за пределами центра, ничего не происходит.
Платонов называет вещи именами, которые не соответствуют их описа-
ниям — это та же языковая игра в искаженное наглядное обучение, которая
широко практикуется в «Петерурге», где, например, малое называется боль-
шим. Созвучно и Гоголю, который называет склочного добрейшим. Белый
и Платонов делают такие раздваивающиеся повествуемые чаще всего мало-
заметными — в отличие от Гоголя.
391
Платонов, Чевенгур. С . 451, 466.
392
Платонов, Чевенгур. С . 38.
407
Об инореальности, иносвязи и иноистине Платонова
Ложные представления
В «Чевенгуре» есть несколько ложных завязок и представлений ложно
важных действующих лиц — не так много и не таких масштабных, как в «Пе-
тербурге», но до того живых, что поначалу они воспринимаются как самые
истинные. Особо впечатляющее ложное представление находим в начале по-
вествования. Нас знакомят с засухой, голодом и смертью — и с естественно
вписывающимся в эту общую картину местным жителем:
Отставя зад, касаясь травы длинными губительными руками, ходил по селу
горбатый человек — Петр Федорович Кондаев. У него давно не было болей
в пояснице — стало быть, перемены погоды не предвиделось.
. .. .. Кондаев шел среди улицы на т у сторону села, где жила его душевная забо-
та — полудевушка Настя пятнадцати лет. Он любил ее тем местом, которое
у него часто болело и было чувствительно, как сердце у прямых людей, — по-
ясницей, коренным сломом своего горба. Кондаев видел в засухе удовольст-
вие и надеялся на лучшее. Руки его были постоянно в желтизне и зелени —
он ими губил травы на ходу и растирал их в пальцах. Он радовался голоду,
который выгонит всех красивых мужиков далеко на заработки, и многие их
них умрут, освободив женщин для Кондаева. Под напряженным солнцем, за-
ставлявшим почву гореть и дымить пылью, Кондаев улыбался393
.
Горбун (возможно, потомок гоголевского колдуна) предстает персонажем
очень заметным — в нашем восприятии, самый впечатляющий из всех выве-
денных Платоновым — и о нем идет речь еще на нескольких страницах, как
будто ему предстоит роль, сравнимая с ролью его предтечи у Гоголя. Но затем
он исчезает и оказывается несущественным для фабулы персонажем. Полу-
чается, он — лишь одна из примет засухи.
393
Платонов, Чевенгур. С . 64−65. «Полудевушкой» да лее называе тся еще одна юная ос об а
(см. с. 154); можно предположить, что имее тся в виду полудевушка-полуребенок, находящаяся,
как Наташа Рос това при первой вс трече с чит ателем, «в том милом возрас те, когда девочка уже
не реб енок, а реб енок еще не девушка» (Толс той. Т. 4. С . 52). В эпизоде выбора мужчин женщи-
нами другое самодельное слово, «полудевочка», видимо, именуе т примерно то же: «Лишь одна
смуглая полудевочка подошла к С ербинову» (Чевенгур. С . 456). «Полудевушка» и «полудевоч-
ка» почти дословно воспроизводят краткое определение степени взрослос ти Наташи в «Войне
и мире»: «полубарышня, полудевочка» (Т. 5. С . 48). Джойс сос тавляе т слово girlwoman: «The
ver y heart of the girlwoman went out to him.....» (Ulysses, [13], 430). Оно не являе тся английским
эквивалентом полудевушки-полудевочки, речь о возрас те «sweet seventeen» (Ulysses, [13],
172) — уже не реб енок, но еще не совсем взрослая; по-рус ски это девушка, а по-английски
своего означающего не имее т, между girl и woman, так что неологизм Джойса каже тся лин-
гвистически оправданным. В «Лолите» girl закономерно соединяе тся, наоборот, с де тством: «a
certain initial girl-child» (Nabokov, Lolita. Р. 9; см. также р. 16, 19). Нимфе тка — не полувзр ослая,
а ребенок с ме ткой; логично, что в русской версии попрос т у называе тся «девочка».
408
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Несущественный для фабулы, однако, оказывается поводом для интригу-
ющей и существенной с точки зрения авторских приемов игры. Три с лишком
сотни страниц спустя ставшие взрослыми Саша и Проша вновь встречаются
и вспоминают детство, в частности:
—
А я тебя помнил, — ответил Дванов. — Чем больше жил, тем все больше
тебя помнил, и Прохора Абрамовича помню, и Петра Федоровича Кондаева,
и всю деревню. Целы там они?
Прокофий любил свою родню, но теперь вся родня его умерла, больше лю-
бить некого.....
— Все умерли, Саш, теперь будущее настанет...
394
В эпизоде спрятаны несколько загадок и неожиданностей. Очень трудно
ближе к концу романа помнить имя, которое упоминалось в начале, точно
по Шкловскому: детали «разделены такими большими промежутками, что
сопоставить их не хватает памяти»395
. Если бы воспроизводились заметные
приметы горбуна, читатель бы его узнал даже сотни страниц спустя, ибо за-
быть такого невозможно, но ничто, кроме имени, здесь о нем не напоминает,
а имя — самое не запоминающееся, что в горбуне есть.
Разобрать тайнопись трудно еще и потому, что имя упоминается так,
словно его носит односельчанин, которого знали Саша и Проша, но не чита-
тель. С горбуном мальчишки в свое время враждовали, Проша его выводил
из себя, а тот в отместку нанес серьезную травму Саше (поскольку Проши под
рукой не оказалось)396
—
теперь же Петра Федоровича Саша называет после
отца Проши. Это создает впечатление разговора о близких, и оно тут же под-
тверждается словами «Прокофий любил свою родню» — это воспринимается
так, что и Петр Федорович родня.
Горбун и П. Ф. Кондаев — одно лицо, одно и то же повествуемое. Но в
начале его представляет изображение огромной силы, а три четверти пове-
ствования спустя лишь имя. В начале живописная картина ядовитого гада —
потом мимолетное упоминание какого-то общего знакомого. В начале пока-
зана вражда — потом контекст родных и близких. Все сделано для того, чтобы
читатель не заметил, что речь об одном и том же персонаже.
С тем же повествуемым нас ждет еще одна неожиданная встреча, уже
в самом конце: «На завалинке ближней хаты сидел горбатый старик — Петр
Федорович Кондаев. Он не узнал Дванова, а Александр не напомнил ему
о себе. Петр Федорович ловил мух на солнечном пригреве и лущил их в ру-
ках со счастьем удовлетворения своей жизни, не думая от забвения о чужом
394
Платонов, Чевенгур. С . 386.
395
Шкловский, Те тива. С . 108. См. выше о том же приеме в «Пе тербурге».
396
См. Платонов, Чевенгур. С . 67.
409
Об инореальности, иносвязи и иноистине Платонова
всаднике»397
. Это не столь незаметное возвращение к горбуну, как первое:
упоминается горб и указывается на сладострастное умерщвление живого
вещества. Этого маловато для немедленного узнавания через четыре сотни
страниц, но достаточно, чтобы зашевелилась догадка. Читатель, который
догадается свериться не только с началом, но и с диалогом Саши и Проши
на с. 386, сделает интересное для себя открытие, в котором кроется невоз-
можное расхождение между двумя повествующими: Проша говорит о людях,
среди которых назван Кондаев, что они «все умерли» — а Саша потом видит
Кондаева вполне живым. В диалоге нет ни намека на обман собеседника —
получается, Проша считает Кондаева умершим, а тот жив? Если присмотреть-
ся, там есть слова, подсказывающие, думается, что Проша совершает другую
ошибку — а Платонов делает то же, что в нескольких местах «Петербурга»
делает Белый. Он намекает, что один собеседник неточно понимает другого:
Саша спрашивает про его отца, а затем про Кондаева и даже про «всю дерев-
ню» — но Проша, видимо, слышит другое, услышав имя отца, он переключа-
ется на своих близких: «Прокофий любил свою родню, но теперь вся родня
его умерла.....»
398
Похоже, он уходит в себя, о Кондаеве не думает и имени его
не слышит, а думает о своих и только их имеет в виду: «все умерли». Это чита-
ется как сообщение, что и Кондаев умер, но сцена показывает другое: Проша
это говорит, не отдавая себе отчета в том, на какой вопрос отвечает. Понять
это можно, однако, лишь после тщательного изучения эпизода и сопоставле-
ния его с картиной здравствующего горбуна на предпоследней странице.
Тайно перекликаются две мимолетные встречи: Дванова с незнакомцем
и Чепурного с незнакомцем. Незнакомец Дванова высказывает неодобрение
коммунистам, а незнакомец, в котором Чепурный чувствует родного классо-
вого человека, помогает герою преодолеть ночь и сомнения накануне введе-
ния коммунизма. Между незнакомцами не видно явного сходства, но, судя
по ряду повествующих, это одно и то же повествуемое. Самое заметное — на-
зываются оба одинаково: «кузнец Сотых». И еще: тот был в Калитве — и этот
идет из Калитвы, тот называл товарищей дураками — и этот так же, тот думал
о «народе» — и этот думает399
. Похоже, это тот же самый человек, приметы
сходятся, но заметить сходство трудно — эпизоды отделены один от другого
сотней страниц.
В «Чевенгуре» нас знакомят еще с несколькими персонажами, кото-
рым не отводится постоянной роли. Встреча с бредущим неведомо куда
нищим Фирсом иллюстрирует известную закономерность дороги: люди
397
Платонов, Чевенгур. С . 476.
398
Платонов, Чевенгур. С . 386.
399
См. Платонов, Чевенгур. С . 201−204, 299−302.
410
Глава 2. Инореальность и иносвязь
встречаются — и навсегда расстаются. Лесник без имени сам не странствует,
но к нему заходят наши герои, для которых жизнь — дорога. Чуть сложнее
роль идущего в Чевенгур доброго пожилого Алексея Алексеевича Полюбе-
зьева, который способствует связке двух точек времени. Обстоятельно и ду-
шевно представляют Фуфаева, героя гражданской войны и незаурядного че-
ловека, которому, однако, так же не предстоит стать героем романа, как всем
им400
.
Персонажей важных и проходных представляют так, что предугадать, кто
станет важным, а кто нет, в большинстве случаев невозможно. Это та же ква-
зидокументалистика, и та же стоящая за ней правда жизни, что у Белого и у
Гоголя с их персонажами.
Ложные завязки
Ложная героическая завязка начинается так: «Партия его командирова-
ла на фронт гражданской войны — в степной городок Новохоперск». Алек-
сандр Дванов прибывает на место, начинает осваиваться, но тут — через
пару страниц — автор играет отбой: «из губернии пришло письмо с прика-
зом о возвращении»401
. Правда, на пути назад герой попадает под обстрел и в
кровавую железнодорожную катастрофу, но на том война заканчивается для
него, вскоре он уже дома, где ложная героическая затихает в темнице тифа.
Она как раз подводит к ложной любовной, начинающейся с выздоровления
на следующей странице.
Это сильнейшая ложная завязка — Соня Мандрова402 в качестве назре-
вающей любви и будущей жены и матери детей Саши Дванова. Первая же их
встреча, около первой четверти произведения, полна нужных примет и со-
здает нужные ожидания:
Через забор на Александра глядела знакомая девочка — Соня Мандрова, она
не понимала, отчего Саша не умер, раз был гроб.
— Ты не умер? — спросила она.
— Нет, — сказал ей Александр. — А ты тоже жива?
— Я тоже жива. Мы с тобой будем вместе жить. Тебе хорошо теперь?
— Хорошо. А тебе?
.....
Дванов позвал ее к себе на двор; босая Соня перелезла через забор и притро-
нулась к Александру, позабыв его за зиму.
.....
400
См. Платонов, Чевенгур. С . 245, 169−173, 245−253, 218−225.
401
Платонов, Чевенгур. С . 99, 101.
402
Имее т ли она отношение к Мандро Белого?
411
Об инореальности, иносвязи и иноистине Платонова
Дванов потрогал ее за одну руку, чтобы вновь привыкнуть к ней, а Соня дала
ему и вторую руку.
— Ты так лучше поздоровеешь, — сказала она. — Ты холодный, а я горячая.
Ты чувствуешь?
— Соня, ты приходи вечером к нам.....
Соня вечером пришла, и Саша ей рисовал, а она ему указывала, как рисовать
лучше. Захар Павлович потихоньку вынес гроб и расколол его на топку. «Те-
перь надо детскую качалку сделать, — думал он. ..... »
403
Правда, через несколько страниц следует сцена их расставания, но сцена
предвещает встречи впереди:
— Мы с тобой увидимся теперь после революции, — произнес Дванов.
—
Мы увидится, — подтвердила Соня. — Поцелуй меня в щеку, а я тебя
в лоб — я видела, что так люди всегда прощаются, а мне не с кем попрощаться.
Дванов тронул губами ее щеку и сам почувствовал сухой венок Сониных уст
на своем лбу; Соня отвернулась и гладила забор мучившейся неуверенной
рукой404
.
Расставшись, они думают друг о друге. Дванову мысль о Соне мешает
проявить осторожность при встрече с отрядом вооруженных всадников:
«Дванов подумал, что Соня едва ли уцелеет в такой жизни, и решил не хра-
нить себя.....»
405
Такой ход мысли подразумевает сильные чувства: без нее ему
лучше умереть, чем жить. Он получает пулю в ногу, затем в горячечном со-
стоянии хватает теплую ногу лошади стрелка и чувствует в той ноге Соню —
происходит нечто неправдоподобное:
Природа не упустила взять от Дванова то, зачем он был рожден в беспамятст-
ве матери: семя размножения..... Шло предсмертное время — и в наваждении
Дванов глубоко возобладал Соней. В свою последнюю пору, обнимая почву
и коня, Дванов в первый раз узнал гулкую страсть жизни и нечаянно удивил-
ся ничтожеству мысли перед этой птицей бессмертия.....
406
Мало того, что развитие любовной линии орошается семенем героя, здесь
в нее еще вплетается мини-линия ожидания гибели героя — тоже, разумеет-
ся, ложная.
Соня тем временем прибывает на новое место жительства и службы и на-
чинает «жить в школе учительницей». По ночам она думает о Дванове, от ко-
торого ждет письма; она сделала, что можно, чтобы он мог ей написать:
403
Платонов, Чевенгур. С . 114−115.
404
Платонов, Чевенгур. С . 120.
405
Платонов, Чевенгур. С . 130.
406
Платонов, Чевенгур. С . 131.
412
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Она дала свой адрес Захару Павловичу и всем знакомым, чтобы те не забыли
написать Саше, где она живет. Захар Павлович обещал так сделать и подарил
ей фотографию Дванова:
— Все равно, — сказал он, — ты карточку назад ко мне принесешь, когда его
супругой станешь и будешь жить со мной.
— Принесу, — говорила ему Соня.
.. .. .Соня думала о письме, — сумеют ли его безопасно провезти по полям;
письмо обратилось для нее в питающую идею жизни.....
407
Кажется, дело неумолимо приближается к свадьбе, если только герой
не погибнет. Письмо к Соне, правда, так и не приходит. Но приходит Саша:
Двое сошли с коней — Мрачинский и Дванов.
Соня отст упилась от них. Перед ней стоял Саша, обросший, грязный
и печальный408
.
Но встреча протекает странно, они не обнимаются, не говорят о будущем,
вообще почти не говорят, в основном говорит не знакомый еще нам человек,
«командир полевых большевиков»409
. А заканчивается совсем странно, без-
умно и неправдоподобно: Саша вскакивает среди ночи, одержимый страстью
к социализму, бежит, садится на первый попавшийся поезд — и потом не воз-
вращается. За ним приезжает старший соратник:
— Едем, товарищ Дванов! — попросил Копенкин. — Тебя учительница велела
доставить.
— Нет, я отсюда никуда не поеду. Уезжай обратно410
.
Не едет к учительнице и тогда, когда товарищ привозит ему второй от нее
привет411
. Вместо этого оба отправляются на Пролетарской Силе в неизвест-
ном направлении в степь.
Соня же, подобно горбуну, исчезает из повествования — и тоже не на-
совсем. Она приезжает в родной город, стучит Саше в окно и снова исчеза-
ет. Кажется, это его глубоко трогает, но, кажется, ненадолго: «И вчера Саша
до вечера думал о ней — и тем существовал, а нынче он забыл, чем ему надо
жить.....»
412
Это, судя по всему, последняя их встреча.
Ближе к концу книги героиня обнаруживается в Москве, где знако-
мится с местным мужчиной, показывает ему Сашину фотографию (только
здесь читатель узнает, что у Саши «словно мертвые глаза» и лицо, которое
407
Платонов, Чевенгур. С . 135.
408
Платонов, Чевенгур. С . 137.
409
Платонов, Чевенгур. С . 138.
410
Платонов, Чевенгур. С . 151.
411
См. Платонов, Чевенгур. С . 156.
412
Платонов, Чевенгур. С . 291.
413
Об инореальности, иносвязи и иноистине Платонова
«не запоминается») и этому мужчине говорит: «я его не любила». Это никак
не вяжется с тем, что мы раньше читали о ее к нему отношении: если там по-
казана не любовь — то что? Представляется, что автор вкладывает в ее уста
эту фразу с другой целью — не сказать нам, что она его не любила, а намек-
нуть, что она себя обманывает. Ее нового знакомого эта фраза не обманывает;
встретив оригинал, он пишет ей: «Он похож..... на фотографию вашего ранне-
го возлюбленного.....»
413
В Чевенгуре москвич рассказывает Саше о «Софье Александровне», ко-
торая о Саше «помнит». Сашины чувства принимают совсем не тот оборот,
которого можно ожидать:
И его сердце наполнилось стыдом и вязкой тягостью воспоминания: когда-то
на него от Сони исходила теплота жизни и он мог бы заключить себя до смер-
ти в тесноту одного человека и лишь теперь понимал ту свою несбывшую-
ся страшную жизнь, в которой он остался бы навсегда, как в обвалившемся
доме414
.
Это последнее, что о их любви говорится; герой подводит итог. Несбыв-
шееся не вызывает ни сожаления, ни грусти, ни тоски — вызывает стыд и тя-
гость. Если бы любовь сбылась, счастье с женщиной стало бы несчастьем,
неизбывной трагедией несвободы.
Такой итог выглядит неожиданно, но его предвосхищает, задолго до кон-
ца, другая неожиданность — в виде проницательного взгляда Копенкина на их
отношения: «За ту же молодость, украшенную равнодушием к девушкам, он
некогда с уважением полюбил Александра Дванова.....»
415
Дванов не показан
равнодушным к Соне, и в конце ему стыдно за это — но его товарищ каким-
то образом уловил в нем красоту равнодушия.
Автору Соня нужна не для любви и счастья, и не только для того, что-
бы отвлечь от подлинной завязки. Это одна из многих линий, сплетаемых
в сверхлинию несбывшегося. В «Чевенгуре» и «Котловане» она особо на-
глядна в обреченности идеалов революции, но любви тоже, причем в «Кот-
ловане» нет любовной линии даже ложной. В «Счастливой Москве» невоз-
можность счастья в любви становится лейтмотивом. В «Ювенильном море»,
правда, все идет хорошо — и для совхозного строительства, и для его геро-
ев, и для их любви. Отношения Босталоевой и Вермо показаны еще мень-
ше и еще условнее, чем Саши с Соней, и заходят не далее, чем поцелуйные
прелиминарии, и кажется, что засохнут от жара темпа труда, но это ли-
ния не разочарования, а надежды. В конце они вместе плыву т на пароходе
413
Платонов, Чевенгур. С . 429, 441, 445.
414
Платонов, Чевенгур. С . 461.
415
Платонов, Чевенгур. С . 268.
414
Глава 2. Инореальность и иносвязь
в Америку — на стажировку. Читатель может надеяться, что там они нако-
нец последуют зову чувств, овладеют английским и станут счастливой парой
невозвращенцев.
Подлинная завязка «Чевенгура» — поиски коммунизма — начинается че-
рез несколько страниц после начала ложной любовной, какое-то время они
переплетаются и вместе набирают силу, и ложная кажется подлинной, а под-
линная кажется лишь фоном. Лишь во второй половине книги постепенно
становится ясно, что главное коммунизм, а не любовь. Концовка рисует кар-
тину конца света для главного героя: гибель товарищей, ликвидация остро-
ва коммунизма, неодолимая тоска, самоубийство. Это закрепляет основное
ощущение от всего произведения — мир наполнен вечной тоской.
О вечной тоске говорится и во 2-й симфонии Белого, но там с иронией
и сомнением, а здесь предельно серьезно, как приговор.
Иносвязь: простота «Котлована»
У каждого автора есть нечто стоящее над приемами — мироощущение.
За редкими исключениями, художественный мир Платонова совсем не весел.
Это мир, где почти нет ни красоты, ни правды, ни радости; в его мире царит
безнадежность. Особенно мрачно в его самой известной вещи. Н. Н. Брагина:
«что вызывает это почти физическое ощущение тошнотворной тягостности,
возникающее в процессе чтения “Котлована“ практически у любого челове-
ка?» По ее мнению, «сила негативного эмоционального воздействия «Котло-
вана» в его дионисийской направленности к самым глубинам организма, ми-
нуя интеллект и даже чувство в рациональном, “литературном“ понимании
этого слова»416
.
«Котлован» — произведение величайшей силы. И при этом простейшей
конструкции. И сила его коренится в том числе и в этой простоте. Как будто
после «Чевенгура» автор решил, что на этот раз в его повествовании не будет
ничего лишнего — ни лишнего объема, ни лишних сложностей, ни ложных
заходов, ни лишнего тумана, ни лишней ясности. Он хочет написать картину
ужаса — без изысков. Конечно, в книге множество словесных изысков, но это
изыски в простецкой шкуре. Что касается сюжета, он сколочен просто, как
крестьянский гроб — не потому, что автор не знает рецептов усложнения,
а потому что хочет простоты. И это не имитация простоты, а сама простота.
В «Котловане», как известно, две истории, котлованная и колхозная. Они
скреплены не замысловато сотканными нитями, а одним гвоздем. В отли-
чие от «Петербурга», где тоже две истории, первая не готовит фундамента
416
Творчес тво Андрея Платонова. Кн. 4. С . 88.
415
Об инореальности, иносвязи и иноистине Платонова
для второй, их не соединяет убедительный сюжетный мост. После начала,
нескольких страниц об увольнении героя и отправлении в путь, 40 страниц
повествуют о рытье котлована, затем 45 страниц о коллективизации, затем
несколько страниц окончания. Это откровенный монтаж двух разных исто-
рий — чтобы показать две стороны одной медали. Рассказ о котловане об-
рывается — это макро-неразвитие. Котлован закончен — но руководитель
повыше распоряжается сделать его «вчетверо больше», а Пашкин, руково-
дитель пониже, передает инженеру: «В шесть раз больше»417
. Значит, наши
герои должны продолжать работу на котловане. Правда, затем, по некоторым
косвенным признакам, решение о его расширении отменяется, но герои пере-
мещаются в колхоз прежде, чем могли бы узнать об этой отмене.
Перемещение в колхоз Вощева мотивируется тем, что он везет гробы для
Сафронова и Козлова, прежде работавших на котловане, а затем брошенных
на помощь колхозу. Мотивировка, на наш взгляд, сделана показательно ино-
реальной. Почему за гробами не приезжает кто-нибудь из колхоза, почему их
должен везти Вощев, которому положено работать на котловане? Кроме того,
не верится, что гробы нельзя сделать на месте, а надо доставлять из города.
Кроме того, из предыдущего следует, что в деревне должно быть 98 готовых
гробов — почему не реквизировать пару для наших погибших, зачем рекви-
зировать у Насти? Кроме того, Настины гробы малы для взрослых мертвых,
это детские гробы, и в более раннем эпизоде Чиклин не отдает их мужику
под этим самым предлогом: «они для вас все равно маломерные»418
. Мотиви-
ровка переезда Вощева доставкой гробов выглядит насмешкой, будто автор
хочет дать понять читателю: не в гробах, сам видишь, дело, я переношу дей-
ствие в деревню, потому что хочу показать коллективизацию. Зачем за Воще-
вым следует в колхоз Чиклин? Чтобы попрощаться с павшими товарищами?
Но кляузник и рукоблуд Козлов и словоблуд и ура-агитатор Сафронов ему то-
варищами не были, он их презирал как фальшь. Настоящая мотивировка вне
произведения — автор мотивирован перейти от тоски строительства к смер-
тельной тоске коллективизации.
Точно наоборот обстоят дела с прибытием в колхоз убитых. Как они туда
попали, не рассказывается, лишь сообщается, что погибли там. Казалось бы,
немотивированность их перемещения абсолютна, нет даже неправдоподоб-
ной мотивировки — но пребывание в колхозе именно Козлова и Сафронова
имеет обоснование в тексте, хотя далеко не прямое. Это два персонажа, кото-
рые показаны готовыми делать для власти грязную работ у — можно додумать,
что их направляют в колхоз претворять в жизнь «перегибы» — вызывавшие
озлобление крестьян, вследствие чего наших представителей генеральной
417
Платонов, Котлован. С . 65, 65.
418
Платонов, Котлован. С . 60.
416
Глава 2. Инореальность и иносвязь
линии, видимо, и порешили. То, что не рассказывается и эксплицитно не мо-
тивируется, выглядит вполне правдоподобно — в отличие от того, что изо-
бражено и будто бы объяснено.
Сочетание немотивированности поступков героев с квазимотивирован-
ностью и непрописанностью мотивировок — фирменный прием иносвязи
Платонова во всех четырех вещах, которые считаются его основными. Это
сердцевина его квазидокументалистики: он без объяснений сообщает читате-
лю, что случилось, как непредвзятый наблюдатель, не контролирующий хода
событий, а лишь докладывающий о них — подобно Гоголю и Б ело м у.
Реализуется этот принцип в разных вещах по-разному: в «Чевенгуре» и,
в меньшей мере, в «Ювенильном море» щедро, в духе Гоголя и Белого, опи-
сываются несущественные для фабулы детали; в «Котловане» и «Счастливой
Москве», наоборот, удалено все лишнее — включая те пояснения, что тради-
ционному читателю показались бы совсем не лишними.
Н. И. Дужина пишет о «Котловане»:
повесть как бы распадается на две приблизительно равные по объему части,
одна из которых посвящена городу, а другая — деревне. Такую кажущуюся
самостоятельность частей некоторые современные критики даже посчитали
признаком незавершенности повести и отсутствия у автора единого замысла.
Но дело в том, что именно так («Город и деревня») назывался один из разде-
лов речи Сталина..... 27 декабря 1929 г., которая стала толчком к событиям,
изображенным в «Котловане»419
.
Связь повести с «социально-политической повседневностью 1929−30 го-
дов» хорошо показана в работе Дужиной, что показывает и авторскую мо-
тивацию. Но это не заменяет внутренней связи. В «Котловане» два разных
повествуемых, а не одно единое — нет единой истории, единой фабулы. Разъ-
единенность частей является реальной, а не кажущейся, хотя «признаком не-
завершенности повести» это само по себе, конечно, быть не может.
А. А . Харитонов называет двучленное построение «Котлована» дилоги-
ческим, и это представляется термином точным. Части соединены именно
по принципу дилогии, как, например, дилогия о Котике, где во второй книге
мы встречаем знакомых по первой героев, ту же поэтику, тот же язык, но не
прямое продолжение истории. Харитонов, как и мы, считает это «частью
авторского замысла», а о связи двух частей замечает, что «вторая его поло-
вина есть продолжение того же “Котлована” (“великое рытье” в метафори-
ческом смысле), но вне сюжетной связи со строительством»420
. Эта «связь
419
См. Дужина Н. И. Путеводитель по пове сти А. П. Платонова «Котлован» : учеб. пособие
[Электронный ресурс] // URL: http://flibusta.is/b/9091/read (fb2) — (epub) — (mobi)
420
Творчес тво Андрея Платонова. Кн. 1. С . 73, 76.
417
Об инореальности, иносвязи и иноистине Платонова
вне связи» — тоже «часть авторского замысла». Слабая сюжетная связь —
не всегда симптом слабости произведения. В «Петербурге» слабая подготов-
ленность темы отцеубийства создает сильнейший эффект неожиданности (от
письма «ужасного содержания»). Есть и важная разница в «дилогизме» «Кот-
лована» и «Петербурга»: в последнем отсутствие связи любовной истории
с историей отцеубийства действительно является кажущимся — в отличие
от «Котлована».
Две истории «Котлована» связаны в основном общими действующими
лицами. По аналогии со спрямлением фразы автор спрямляет связь между
городом и деревней — двумя историями-измерениями единой истории со-
ветского ужаса. Концовка дает символический ответ на вопрос, куда ведет
произведение — тоска, смерть ребенка, безнадежность. Наверно, эстети-
ку произведения можно назвать эстетикой примитивизма. Ольга Меерсон
относит Платонова в целом к «примитивистскому направлению внутри
модернизма»421
.
Фрагментарность, разъединенность частей, отсутствие сквозных собы-
тийных линий — самое заметное измерение повествовательных технологий
«Котлована». Отсутствие цельного развития не только не мешает, но помо-
гает автору создать впечатляющую картину тоски жизни. Хаотичность ком-
позиции подчеркивает хаос бытия, противоестественность происходящего
и бессмысленность метаний помещенных в этот котел людей.
Иносвязь «Котлована» не в сложности, а в предельной простоте постро-
ения. Автор отказывается от всех мало-мальски затейливых приемов и стро-
ит повесть внешне так же безыскусно, как строятся кратенькие рассказы-
зарисовки. Техника письма в «Котловане» та же, что в «Чевенгуре» (только
еще лучше); технологии построения двух произведений совсем не похожи,
во многом противоположны.
Вернемся к тому, что Брагина называет «ощущение тошнотворной тя-
гостности». Есть запахи, точнее сказать, вони, от которых перевернет даже
небрезгливого человека. Есть виды, от которых может потемнеть в глазах
у анатома. И есть слова, способные вызвать близкий эффект. У Платонова
уникальный дар создания подобных эффектов. В «Котловане», «Счастливой
Москве»422
, «Чевенгуре» он так погружается в гниль, кровь, уродство, вну-
тренности трупа, кал жизни и общую тоску мира, что читателю становится
не по себе. Тошнотная струя в этих текстах очень ощутима. Читатель оказы-
вается в мире не прекрасном и яростном, а ужасном и гадостном.
421
Творче ство Андрея Платонова. Кн. 3. С . 213. Там же она называе т Белого случаем «по-
граничным» между Платоновым и эс те том Набоковым.
422
«Уборнос ть» «Счас тливой Москвы» ос троумно обыгрывае т Э. Найман — см. Творче ст-
во Андрея Платонова. Кн. 3. С . 369−377.
418
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Иносвязь мужчины с женщиной и ложные ожидания
«Счастливой Москвы»
Платонов склонен рисовать романтические отношения в аномальных то-
нах. Будто не верит в отношения нормальные. Или считает, что в эпоху мо-
дернизма они не интересны.
Поведение женщины у него перевернуто по отношению к тому, что пред-
писывает обычай. Вспомним Соню: она не ждет инициативы от Саши, а сама
ее проявляет, первой заговаривает, дотрагивается, говорит, чтобы он ее по-
целовал. В «Котловане» Чиклин вспоминает, как его как-то вдруг поцеловала
некая шедшая навстречу «дочь хозяина». В «Ювенильном море», правда, Вер-
мо первым заговаривает о поцелуе с первой встречной, в том духе, что это,
увы, невозможно, но Босталоева его тут же заверяет, что это возможно и с ее
стороны препятствий не встретит — результат тот, что напряжение молодого
человека и здесь сведено к минимуму, а стадия ухаживания сведена к нулю.
В жизни такие вещи случаются редко. Намного чаще происходят в вообра-
жении мальчика, который знает, что ему положено проявлять инициативу,
но боится. Ему хочется, чтобы девочка избавила его от этого испытания, и в
его фантазиях она берет заботу о первом поцелуе на себя. Взрослым такие
мечтания тоже не чужды, например, персонажу Платонова, который под-
саживается к сидящей на скамейке «с тайной и совестливой надеждой, что
может быть эта женщина полюбит его внезапно сама, поскольку он не мог
по кротости своих сил настойчиво добиваться любви.....»
423
Для его мужских
героев надежда на чудесное избавление от проклятия ухаживания сбывается
намного чаще, чем в жизни. В этом он далек от реализма — но в высшей сте-
пени реалистичен в отсылках к «тайной надежде», что «женщина полюбит его
внезапно сама». Обычно он эту надежду нисколько не живописует, но вся-
чески с ней заигрывает, и мужской читатель не может не узнать знакомых
по жизни движений души.
В целом отношения полов у Платонова узнаваемыми назвать трудно.
«Счастливая Москва» строится как последовательное отрицание ожиданий
читателя. Это удивительное сочетание инореальности и иносвязи повество-
вания, где одно от другого неотделимо. Иносвязь немотивированных поступ-
ков и неподготовленных событий сплетается в картину инореальных отно-
шений, которая помещена во вполне реальную раннюю советскую жизнь.
Любовь завязывается, и не раз, но ни разу не сбывается. Это вроде нелогич-
но в свете отмеченных особенностей ухаживания. Но логика тут может быть
совсем иной: что легко дается, то не удается; незаслуженное везение — дурной
423
См. Платонов, Котлован. С . 43; Государс твенный житель. С . 304; Счас тливая Москва.
С. 14.
419
Об инореальности, иносвязи и иноистине Платонова
знак. Легкое начало обещает счастливое продолжение — но нас ждет горькое
разочарование. К обману ожиданий, сложившихся до чтения, автор добавля-
ет обман и тех ожиданий, которые создает он сам.
«Счастливая Москва» занимает особое место в картине обреченной люб-
ви. Если в других вещах тема светится на периферии, то здесь она во всем
и всюду. Москва — мечта застенчивого мужчины: она «не играла женскую
политику равнодушия»424
.
Но она — без видимых причин — сближается
с теми, кого не любит, уходит от тех, кого любит, или они уходят от нее, и они
тоже живут с нелюбимыми. Чем больше не сбывается, тем сильнее ожидание,
что и не суждено сбыться, что дальше будет все что угодно, но не состоявша-
яся любовь, обязательно что-нибудь да случится, хоть самая невероятная не-
лепость, чтобы счастью помешать, автор ни в коем случае этого не допустит.
Эти ожидания сбываются.
И счастье автор понимает не так, как другие люди. Моментально влюбив-
шемуся Сарториусу первый поцелуй и дост уп к телу даются легко и быстро —
но не счастье: «Узнав всю Москву полностью, все тепло, преданность и счастье
ее тела, Сарториус с удивлением и ужасом почувствовал, что его любовь не уто-
милась, а возросла и он, в сущности, ничего не достиг, а остался по-прежнему
несчастным»425
. Это открытие инореального способа быть несчастным: он влю-
блен в нее, она в него, ничто не мешает им быть вместе — и это несчастье. Мо-
сква тоже «невесела» и говорит ему: «Я выдумала теперь, отчего плохая жизнь
у людей друг с другом. Оттого, что любовью соединиться нельзя»426
.
Что же в таком случае счастье? Похоже, что для Платонова это миф и обман,
нечто не существующее и потому недостижимое. Быть может, как коммунизм.
Коммунизм и любовь вдруг вст упают в нелегкие отношения, предчувство-
вать которые мог бы разве что читатель больной, помешанный на коммуниз-
ме. Москва говорит: «Любовь не может быть коммунизмом: я думала-думала
и увидела, что не может...» Трудно представить более загадочное высказыва-
ние. Понятным кажется лишь то, что для нее коммунизм — нечто безусловно
ценное. А про любовь она знает, что «это все равно как есть еду, — но это одна
необходимость, а не главная жизнь»427
. Иначе говоря, любовь напрасно выда-
ют за что-то возвышенное. Выходит, счастье не в любви, а в коммунизме?
424
Платонов, Счас тливая Москва. С . 39.
425
Платонов, Счастливая Москва. С . 49. Похожее послесловие к эпизоду близос ти в «Реке
Пот удань»: «Однако Никита не узнал от своей близкой любви с Любой более высшей радо-
с ти.....» (Государственный житель. С . 447). Это, тем не менее, с час тливый конец, но у Платонова
даже рассказ о счастливой любви весь насквозь пропитан ядом неизбывной тоски.
426
Платонов, Счас тливая Москва. С . 52.
427
Платонов, Счас тливая Москва. С . 52, 52. «Все равно как еду есть» — в духе популярной
тогда «те ории с такана воды», уподоблявшей удовле творение половой потребнос ти удовле т-
ворению жажды. Близкие взгляды, хотя не с толь упрощенные, пропагандирова ла Коллонтай,
извес тный большевистский деятель и писатель.
420
Глава 2. Инореальность и иносвязь
Мучается связью любви и социализма Сарториус:
Внутри его тайно ото всех встретились и сочетались два чувства — любовь
к Москве Честновой и ожидание социализма. В его неясном воображении
представлялось лето, высокая рожь, голоса миллионов людей, впервые
устраивающихся на земле без тяготения нужды и печали, и Москва Честнова,
идущая к нему в жены издалека.....
428
Он, получается, хочет того и другого — и любви, и социализма — и, в от-
личие от Москвы, не противопоставляет два светлых понятия.
Другой безумный молодой ученый, Самбикин, включает любовь в число
тех аномальных состояний, наравне с болезнями, несчастьями и кошмарами,
когда человеку открывается его двойственная природа:
И вот иногда, в болезни, в несчастье, в любви, в ужасном сновидении, во-
обще — вдалеке от нормы, мы ясно чувствуем, что нас двое: то есть я один,
но во мне есть еще кто-то. Этот кто-то, таинственный «он», часто бормочет,
иногда плачет, хочет уйти из тебя куда-то далеко, ему скучно, ему страшно...
Мы видим — нас двое и мы надоели друг другу429
.
Любовь оказывается замешанной в делах неожиданных и предстает со-
стоянием совсем не светлым. Платонов — певец вселенской тоски: «мир со-
стоит более всего из обездоленного вещества»430
. В любви тоже нет ни смысла,
ни счастья, и быть не может.
Один эпизод создает ощущение катастрофического поворота в жизни ге-
роини: она теряет ногу. Естественно ожидать, что жизнь ее изменится, вклю-
чая жизнь любовную. Но жизнь продолжается так, словно несчастного случая
и не было. Ожидание несчастья обмануто так же, как и все ожидания счастья.
Кстати сказать, «Счастливую Москву» называют произведением незавер-
шенным — имея, надо думать, в виду, что автор замысел свой осуществил
не до конца. Но оно не обрывается и не воспринимается как нечто недорабо-
танное, к которому напрашивается продолжение; незавершенный роман чи-
тается как завершенная повесть — тоже своего рода обман ожиданий. То же
с «Римом» Гоголя, который издается как «отрывок», поскольку у автора было
намерение написать роман — но это текст вполне дописанного рассказа. Оче-
видно, что есть разница между нереализованным замыслом — и собственно
текстом, который может не иметь признаков недоделанности. Замысел может
не сбыться по причинам творческим, когда автору мешают не обстоятельст-
ва, а подсознательное знание, что, несмотря на замыслы, все уже сказано.
428
Платонов, Счас тливая Москва. С . 55.
429
Платонов, Счас тливая Москва. С . 58.
430
Платонов, Счас тливая Москва. С . 62.
421
К общей теории инакости: инореальность и иносвязь
к Общей теОрИИ ИнакОстИ: ИнОреальнОсть И ИнОсвязь
В этой главе рассматривалось то измерение инакости, которое мы выше,
со ссылкой на Шкловского и Толстого, называли культурным, или надъязы-
ковым, взаимодействием текста с читательской матрицей. Два его важней-
ших аспекта — инореальность и иносвязь. То и другое, подобно иноязычию,
создается взаимодействием текста с матрицей читательского восприятия.
В отличие от иноязычия взаимодействие происходит не с языковой состав-
ляющей матрицы, а со знанием реального мира (Каллер) в случае инореаль-
ности и знанием литературы в случае иносвязи. Восприятие текста отнюдь
не случается каким-то непредсказуемым образом, отнюдь не свободно от ка-
ких бы то ни было законов. Оно довольно жестко структурировано в некую
матрицу, которая состоит из весьма определенных представлений об устрой-
стве языка, мира и литерат уры.
Вернемся еще раз к открытию Шкловского. Он, по существу, тоже говорит
о перекличке (взаимодействии) текста с читательской матрицей. Он говорит
о явлении, включающем не сугубо языковое измерение, но и иные, более об-
щие аспекты авторского своеобразия. Остранение достигается тем, что ав-
тор, допустим, Толстой, не называет вещи привычными именами, а описыва-
ет так, словно видит впервые и не знает, как они называются — это помогает
и читателю увидеть знакомое заново. Это то взаимодействие текста с зало-
женным в читателе, которое нужно автору. Если же сыпать терминами и об-
щеупотребимыми выражениями (писать гладко, по определению Шкловско-
го), читатель будет их узнавать — и не увидит. Это то взаимодействие текста
с читательской матрицей, которое автору не нужно, ибо оно не сулит успеха
его творению.
Механизмы создания всех трех аспектов инакости одни и те же, разница
только в том, на какой срез читательской матрицы они воздействуют. Во всех
случаях текст уходит от ожиданий, вписанных в читательскую матрицу, будь
то ожидания построения фразы, правдоподобия фикционального мира или
технологий построения произведения в целом. Во всех случаях происходит
демонтаж привычного и монтаж неожиданного.
Аналогично иноязычию способы создания инореальности и иносвязи
у Гоголя и у Платонова принципиально те же, что выделенные на основе ана-
лиза «Петербурга» Белого. В основных своих чертах они универсальны, по-
этому то, что работает применительно к Белому, работает и применительно
к Гоголю, и применительно к Платонову.
422
Глава 3
ЛИНИИ «ПЕТЕРБУРГА»
Линии!
.....
Линии!
Как они изменились.....
Андрей Белый1
Что-то осталось, — загадка, заноза.
Владимир Набоков2
В «Петербурге» можно выделить ряд относительно автономных линий пове-
ствования. В их числе линия бомбы, линия письма и линия обещания. Каждая
рассказывает историю, по выражению Ходасевича, восстания на наследода-
теля3
. Каждая по-своему отражает приемы выстраивания связей в романе.
Особую линию и особое явление составляет время «Петербурга». Каждая
из линий — возможность как бы заново пролистать роман и присмотреться
к технологиям его построения.
Заключительная главка посвящена линии времени «Чевенгура», которая,
подобно линиям «Петербурга», тоже строится как незаурядная система загадок.
Общее свойство линий — они все запу таны. Но каждая путается по-сво-
ему. В построении каждой применяются как истинные нарушения связей по-
вествования, так и имитации нарушений. Ощущение бессвязности намного
превышает действительные масштабы нарушений. Иначе говоря, видимые
бессвязности во множестве случаев оказываются на поверку замаскирован-
ными связями; в ряде построений за имитацией беспорядка прячется изуми-
тельный порядок. Кое-где обратное: неувязка прикрыта имитацией порядка,
особенно в линии письма.
В текстах Белого, как известно, много загадок. Разгадки обычно ищут
в символистких теориях, теософии. Это требует знания — тайного, для по-
священных, наподобие масонского. Но есть и загадки вполне земные. Клю-
чи к их разгадке находятся, как правило, в самом тексте, хотя найти их сов-
сем не легко — нужно проводить расследования, природа которых является,
можно сказать, детективной.
1
Пе тербург 2004. С . 23.
2
Набоков. Т. 2. С . 429 (Защита Лужина).
3
См. Ходасевич. Т. 2. С . 417−418 (Аблеу ховы-Ле таевы-Кор обкины).
423
Глава 3. Линии «Петербурга»
Реконструкция линий показывает квазидетективную (детективоподоб-
ную) природу романа. Каждая линия — сложная игра в загадки, разгадка ко-
торых часто требует серьезной работы. Вспомним слова Белого о «своих кри-
териях»: «понятно, когда волнует, как музыка; и “непонятно“, если пересказ,
отняв музыку, становится слишком ясен, обидно ясен!»4 Ему важно не про-
сто рассказать историю, а создать «музыку» — чтобы рассказ не был «обидно
ясным».
Миливое Йованович замечал, что в «Петербурге» «Белый воспользовался
техникой “романа тайн”, способствующей взаимосвязыванию и объедине-
нию разных романных жанров (авантюрного, исторического, философско-
го и др.)»
5
. К сожалению, автор не объясняет, что именно имеет в виду. Нам
кажется, что слово загадка точнее, чем тайна, выражает игру повествующих
в «Петербурге», особенно с учетом сложившегося понимания «романа тайн».
Суть обещания, которое сын дал партии — тайна, раскрываемая автором
в главе четвертой. Обстоятельства обещания — загадка, взывающая к искус-
ству детектива6
.
Повествующие могут передавать повествуемое ясно, как сплошная прямая
линия — но могут быть и зашифрованными, как пунктир с искривлениями
и перескоками. Шкловский: «Можно рассказывать так, что происходящее бу-
дет непонятно, в рассказе окажутся “тайны”, только потом разрешаемые.....»
7
Загадкой («тайной») может быть и связь повествующего с повествуемым,
и связь повествующего с другим повествующим, тоже зашифрованным
и скрытым в гуще «лишних» (несущественных с точки зрения фабулы) дета-
лей8 и ложных подсказок.
«Петербург» строится во многом как модифицированный детектив. Так
мы называем требующий расшифровки текст, где загадкой является не пре-
ступление, а значение авторского высказывания. Разгадка таких загадок по-
зволяет установить невидимые связи в конструкции произведения и уточ-
нить смысл повествуемого9
.
В традиционном детективе, от Эдгара По до Бориса Акунина, соверша-
ется преступление, а затем оно раскрывается с помощью искусства умоза-
ключения на основе сопоставления деталей. Читателю «Петербурга» не при-
ходится гадать, кто злоумышленник, что он умышляет или как думает ввести
4
На рубеже двух столе тий. С . 215.
5
Wiener Slawistischer Almanach. Band 20. 1987. S . 41.
6
См. обсуждение литерат уроведче ских интерпре таций «зага дки» и «тайны» в: Вью-
гин, Андрей Платонов: Поэтика загадки. С . 17−55. См. также с. 98–101 о зага дочном, таинс т-
венном и де тективном.
7
Хрес томатия по те оре тиче скому литерат уроведению, I. С . 107.
8
О такого рода «нес ущес твенном» см. размышление Якоб сона «О художественном реа-
лизме» (Якоб сон, Раб оты по поэтике. С . 387−393).
9
См. Шкловский, Те тива. С . 70−73 (О зага дках и о вскрытии конфликта в обычном).
424
Глава 3. Линии «Петербурга»
следствие в заблуждение — все это нам говорят напрямую. Отсутствует и фи-
гура Шерлока Холмса. И все же кое в чем «Петербург» изумительно детекти-
вен. Во-первых, в нем есть, как в детективе, загадка (даже не одна, но не в том
здесь суть). Во-вторых, для ее разгадки требуется искусство умозаключения
на основе сопоставления деталей.
Загадки «Петербурга» кое в чем существенно отличаются от традицион-
ных для детектива. Вопросы во многом те же: кто, как, когда? Но к престу-
плению они не имеют прямого отношения. Есть и более радикальное отли-
чие — они не видны. Чтобы их обнаружить, тоже требуется сопоставление
деталей, хотя не точно такое, как в обычном детективе. На характерные сим-
птомы присутствия в тексте «иного смысла» точно указывает В. Ю. Вьюгин:
«он должен обратить на себя внимание — знаком, ссылкой, речевым сбоем,
фабульной несуразностью...»
10
Белый тоже предлагает игру в умозаключения, но по другому поводу. И у
него загадка, но невидимая. Детектив, но не уголовный. И нет в «Петербурге»
единого детектива — это собрание детективов. Модифицированный детек-
тив — главное, что прячется за витриной «повествовательной невнятицы».
Задача расследования загадок «Петербурга» та же, что обычно — найти
спрятанные автором детали повествуемого и собрать из них смысл — про-
честь тайнопись. Сверхзадача — раскрыть механизмы смыслопорождения.
Рассказчик «Петербурга» присматривается к особе, подсевшей к столику,
к ее ногтям, на коих «темнели следы коричневой красочки, соответствовав-
шей и такому же цвету волос; внимательный наблюдатель мог вывести за-
ключение: особа-то красилась»11
. Рассказчик подсказывает принцип, весьма
полезный для раскрытия загадок «Петербурга»: замечай мелочи, сопоставляй
одно с другим, делай выводы. Правда, не предупреждает, что далеко не все
будет элементарно.
бОмба
Бомба — главный физический предмет в «Петербурге»12
. Узелок с бом-
бой появляется в первое утро развития событий, взрыв завершает основное
повествование; линия бомбы проходит от начала книги до конца.
10
Вьюгин, Андрей Платонов : Поэтика загадки. С . 93.
11
Петербург 2004. С . 41.
12
Т. В. Цивьян в статье «Концепт вещи в романе Белого “Пе тербург”» пише т: «Перечи-
сленные употребления слова предмет — как бы орнамент к одному, главному предме т у, в ко-
тором, как в ларчике Чичикова (выражение Белого), заключен весь механизм романа: это бом-
ба» (Цивьян, С емиотические пу тешес твия. С . 141). Она, на наш взгляд, недооценивае т роль
425
Бомба
Линия может показаться прямой и сплошной почти до самого конца. Вот
узелок, требующий деликатного обращения, будто в нем бомба, его относят
сыну сенатора на хранение, там он ждет своего часа, в нем действительно
бомба, часовой механизм запущен, дело кончается взрывом. Линия стано-
вится прерывистой между предпоследним этапом и последним — бомба, уже
тикающая, исчезает. Остальное кажется ясным — но это ясность иллюзии:
линия не так проста.
Подозрительно легкая загадка: что в узелке?
В отличие от других важных предметов узелок выставляется на всеобщее
обозрение, но рассказчик долго не говорит, что в нем. Он подчеркивает при-
мету узелка: «мокрый». Это не придает узелку своеобразия — мокрым в то
позднее утро было все: и проспекты, и усы, и одежды. Свидетель похождений
Чичикова много говорит об отсутствии крайностей в облике героя13
,анаш
рассказчик указывает на отсутствие крайностей в облике узелка; габариты
указываются по образу и подобию чичиковских: «не то чтобы маленький,
и все же не очень большой»14
. Рассказчик, однако же, не скрывает, что вну-
три прячется нечто крайне необычное.
Узелок и незнакомец с черными усиками появляются одновременно: пер-
вый равномерно покачивается в руке второго. Незнакомец относится «с от-
менною осторожностью в обращении с узелком»15
. Спускаясь по лестнице,
дважды носитель узелка совершает движения, которые дважды наглядно де-
монстрируют эту отменную осторожность — описания находятся в непри-
вычном для «Петербурга» согласии с заявлениями. И этим рассказчик не ог-
раничивается, делится мыслью:
двух других предме тов повес твования — обещания и письма. Из трех главных предме тов один
являе тся первичным — это обещание. Бомба и письмо — следствия обещания.
13
Первое знакомс тво: «В бричке сидел господин, не крас авец, но и не дурной наружнос ти,
ни слишком толс т, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы с тар, однако ж и не так чтобы
слишком молод». В дальнейшем выпячивае тся отс у тствие крайнос тей в габаритах: «Другой
род мужчин составляли толстые или такие же, как Чичиков, то е сть не так чтобы слишком тол-
с тые, однако ж и не тонкие»; «господа такого рода, то е сть не так чтобы толстые, однако ж и не
то чтобы тонкие»; «Полицеймейстер, который служил в кампанию 12 года и лично видел На-
полеона, не мог тоже не сознаться, что рос том он никак не буде т выше Чичикова и что складом
своей фигуры Наполеон тоже, нельзя сказать, чтобы слишком толст, однако ж и не так чтобы
тонок» (Гоголь. Т. 6. С . 5, 13, 180, 224). В «Ревизоре» городничий «говорит ни громко, ни тихо,
ни много, ни ма ло» (Т. 4. С . 9). В «Ночи перед Рождес твом» мать кузнеца Вакулы «ни хороша,
ни дурна собою» (Т. 1. С. 210).
14
Пе тербург 2004. С . 22.
15
Пе тербург 2004. С . 22.
426
Глава 3. Линии «Петербурга»
предметы, хранимые в узелке, должны были быть предметами особенно
хрупкими.
Не было бы иначе понятно поведение моего незнакомца16
.
Будто хочет закрепить в сознании читателя вывод, который тот должен
бы уже и сам сделать. Далее все новые сцены показывают все то же: нео-
сторожное обращение с узелком может привести к последствиям весьма
нежелательным.
Незнакомец с узелком продвигаются по мокрым проспектам, происходит
знаменательная встреча с сенатором, они продолжают свой путь, мокнут еще
по улицам, наконец находят приют в ресторанчике. Незнакомец выпивает
водки и размышляет. Узелок располагается на столе. Из всего, что есть в пер-
вой половине книги, этот предмет должен вызвать у читателя наибольшее
любопытство. Что там — уж не бомба ли? Но с какой стати человек часа-
ми расхаживает по городу с бомбой, да еще заходит с ней в ресторан? Что
еще бывает особо хрупким — благородный хрусталь? У прибитого нуждой
разночинца?
В том же ресторанчике читатель получает дополнительную пищу для до-
гадок о содержании узелка. Узелок пугает Липпанченко:
— «Ведь еще лишь движенье (положи я только локоть), ведь могла бы быть...
катастрофа...»
И с особою бережливостью переложила особа узелочек на стул.
— «Ну да, было бы с нами с обоими...» — неприятно сострил незнакомец. —
«Были бы оба мы...»
17
О хрустале так не говорят. Далее Липпанченко объясняет, почему хра-
нить узелок лучше в сенаторском доме, а не у Александра Ивановича: «Неу-
добно: вас могут схватить; там же будет в сохранности»18
. Так говорят, когда
занимаются чем-то незаконным. В узелке, следовательно, нечто — и хрупкое,
и физически опасное, и опасное-запрещенное. Что, кроме бомбы, обладает
всеми этими свойствами?
Подозрение далее укрепляется сценой передачи узелка во второй главе:
доставивший его настоятельно требует осторожного с ним обращения, узелок
поразительно тяжел, издает металлические звуки, от которых Дудкин вскаки-
вает. К этому моменту уже весьма трудно не заподозрить, что узелок взры-
воопасен. Хозяин, однако, укладывает узелок в свой письменный стол, так
и не поняв, что «безобиднейший в его мнении узелок был не так безобиден»19
.
Гостю следовало бы о том предупредить хозяина, но он не предупреждает.
16
Петербург 2004. С . 23.
17
Петербург 2004. С . 41.
18
Петербург 2004. С . 41.
19
Петербург 2004. С . 82.
427
Бомба
Несмотря на все намеки, почти до середины книги узелок для читающего
книгу впервые все же остается предметом таинственным — ведь бомбой его
прямо не называют. Почему? Сама избыточность подсказок кажется подо-
зрительной — ведь этот автор почти ни о чем важном ясно не говорит. А тут
подсказка за подсказкой, одна другой откровеннее — может, он подсовывает
нам ложную разгадку? Но тут читателя ждет неожиданность наизнанку: от-
кровенные подсказки оказываются правдой — что для Белого в высшей сте-
пени неожиданно.
Объяснение такой авторской тактики мы видим в том, что автору нужно
нагнетание роковой неотвратимости. Лишь письмо делает ясным, насколь-
ко все серьезно, а до того всеми средствами создается густой туман, сквозь
который не видно ни су ти обещания, ни серьезности его, ни серьезности
плана Липпанченко. При этом, однако, автор стимулирует дурные предчув-
ствия, не в последнюю очередь с помощью намеков на убийственность узел-
ка. И когда выясняется, что это действительно бомба, читатель чувствует
дыхание рока, который не должен дать осечки (Набоков: «Doom should not
jam»20).
Узелок лежит в столе, и никто о нем не вспоминает, пока в четвертой главе
мы не узнаем, что действительно это нужный для взрыва материал, а взрыв
нужен, чтобы убить отца героя. С этого эксплицитно начинается линия
отцеубийства.
Следующим у тром герой запускает часовой механизм, идет к Дудки-
ну, договаривается отменить убийство, спешит домой, чтобы избавиться
от бомбы, но его на время берет в плен Лихутин, узнавший от жены о пла-
не убийства, наконец возвращается домой, бросается к бомбе — бомбы нет
на месте.
Мы знаем, что отец за время отсутствия сына забрел в его комнаты и бом-
бу унес. Сын же этого не знает, ищет бомбу и не находит. Пытается понять,
кто ее мог взять, и не понимает. Чертова адская машина исчезла. Где и ког-
да она взорвется? Да и взорвется ли? На исходе следующей ночи взрывается
в кабинете отца. Линия бомбы заканчивается, заканчивается и основное по-
вествование. А туман остается.
Легкомысленный подпольщик?
Прогулки с хрупким взрывным устройством по оживленным столичным
проспектам, где толкаются и работают локтями, могут вызвать недоумение.
Удивляет и выпивка в ресторане с бомбой под рукой. С бомбами так разве
20
Nabokov, Vladimir. Pnin. N . Y., Vintage International, 1989. Р. 25.
428
Глава 3. Линии «Петербурга»
обращаются? Тем более с самодельными, так легко взрывающимися. А если
кто спьяну налетит на стол? Поведение носителя бомбы кажется неосто-
рожным. Однако, по ряду обстоятельств, нести бомбу в ресторан — не его
инициатива.
Сняв лист газетного чтения, Липпанченко видит на столе узелок. Ложным
было бы впечатление, что он лишь сейчас узнает о бомбе. Удивление его от-
носится к тому, что бомба так небезопасно лежит — он едва не опустил на нее
тяжелый свой локоть. Обмен репликами:
— «Это... это... и есть?»
— «Да: это — и есть»21
.
Значит, о бомбе разговор уже был.
Замечание Липпанченко о неосторожности тоже относится к тому, как
бомба положена, а не к тому, что принесена в ресторан. Далее Липпанченко
дает указание снести узелок Аблеухову, значит, это он бомбой распоряжается.
Разумно предположить, что и в ресторан ее Дудкин принес тоже по указанию
Липпанченко. У того готово и письмецо Николаю Аполлоновичу. Позже мы
узнаем, что в письме том, писанном до ресторана, говорится о бомбе — это
подтверждает догадку: в ресторан бомба несется не по легкомыслию Дудки-
на, а по плану Липпанченко.
Ложная символика на службе ложной завязки22
О бомбе «Петербурга» писали по-разному. Одна из исследователей тоже,
как мы, подходит к теме как к загадке, точнее, тайне-мифу. Разгадку она ищет
в тайной перекличке созвучий (в основном с сардинами), антропософии
и делах оккультных. Правда, считает, что любая интерпретация Белого мо-
жет быть лишь предположительной: «But since a Symbolist work has no “certain
meaning”, one can offer only suggestions and speculations.....»
23
Мы постараем-
ся показать, что текст «Петербурга» дает достаточно материала для выводов
часто вполне определенных, а не чисто умозрительных. Это включает и свя-
занную с бомбой символику — о ней так нельзя сказать: «не имеет никакого
определенного значения».
Незнакомец, несущий мокрый узелок с начинкой, продвигается по мо-
крым проспектам — и останавливается на перекрестке, где останавливается
21
Петербург 2004. С . 40.
22
Здесь подробнее рас сматривае тся аргумент, вкратце заявленный выше по поводу рево-
люционной темы (см. гл. 2, Иносвязь, Призрак революции).
23
Hartmann-Flyer H. The Time Bomb // Janecek Gerald, ed. Andrey Bely : A Critical Review.
Lexington : UP of Kentucky, 1978. Р. 121.
429
Бомба
черный куб кареты, доставляющий сенатора Аблеухова из тумана в туман.
Сенатор видит глаза, которые его пугают, замечает и узелок — конечное на-
значение которого в том, чтобы убить сенатора. Встреча несет мощную сим-
волическую нагрузку. Происходит что-то грозно внезапное, словно некий
заряд пробегает между сенатором и незнакомцем, больно обжигая обоих.
Может, предупреждение сенатору? Знак смертельной опасности? Но сим-
вол его смерти, предмет, который должен превратить его тело в «кровавую
слякоть», сенатора, кажется, не пугает, кажется, и не волнует вовсе. Пугает
его незнакомец, который через несколько дней будет думать, как от опасного
предмета избавиться, чтобы сенатор не лишился привычного тела своего. Та-
кая символика кажется неточной.
Советская школа может найти тут символику более однозначную —
жгучей взаимной ненависти между защитником царского режима и защит-
ником интересов трудящихся. На то поначалу похоже. Каждый из двоих
чувствует угрозу, неясную, роковую, исходящую от другого. Как символ
многозначного противостояния. Они могу т стать личными врагами. Воз-
можно, разночинец убьет сенатора. Возможно, сенатор организует рас-
праву над разночинцем. Возможны интересные повороты: сын одного
является товарищем другого. Очевидны символические потенциалы: ре-
волюционер против царедворца, молодой против старого, завтра против
вчера. Это воспринимается как символический аспект революционной
завязки — именно то, что нужно автору: ложная символика обслуживает
ложную завязку.
Правдой оказываются, как видим, не все подсказки относительно узелка.
Намеки на бомбу подтверждаются — но назначение ее оказывается неожи-
данным. Как уже отмечалось, семейная драма «Петербурга» разыгрывается
в декорациях революции (1905 год, подполье, беглый ссыльный и т. п.), со-
здающих самые, казалось бы, естественные ожидания — бомба должна быть
орудием классовой борьбы. Ожидание революционной бури — важнейшая
ложная завязка романа. А узелок с бомбой — одно из самых убедительных
средств этого обмана.
Ложная политическая символика встречи сенатора и разночинца — для
обмана начинающего читателя «Пе тербурга»: дальнейшее развитие событий
не связано с обидой неимущих на имущих. Носитель узелка не злоумышля-
ет против сенатора, сенатор не преследует подпольщика, между ними во-
обще практической связи нет. Не т и борьбы нового со старым. Есть лишь
то, что сенатор иногда вспоминае т глаза разночинца — вот это и отражает
подлинную символику их встречи. Но чтобы ее разглядеть, читателю пона-
добится найти в последующем тексте спрятанные подсказки одного способа
шифровки, а затем верну ться к эпизоду встречи и вновь приглядеться к его
деталям.
430
Глава 3. Линии «Петербурга»
Master-key: «то да не то» и образ расширения
В тексте обнаруживаются ключи широкого назначения — открываю-
щие не одну, а много дверей, причем как в сюжетные, так и в символические
загадки.
Скромный на вид, но принципиально важный мотив книги — «то да
не то»24
. Тема начинается с краткого замечания в первой главе, которое сов-
сем не выглядит как тема: у сенатора из-за больного сердца восприятие чуть
смещается, все становится «то да не то», только и всего. Во второй главе Дуд-
кин жалуется Николаю, что от одиночества все кажется не то, я не я, и столик
не столик — но и это остается без продолжения. Тема обретает контуры лишь
после того, как убийца взводит часовой механизм. Во второй беседе те же
герои обсуждают ее очень серьезно. Это не читается как развитие предвари-
тельных заходов — они незаметны — наоборот: тема открывается читателю
в обратном порядке — от конца к началу.
В той второй беседе уже Аблеухов делится с Дудкиным: «что-то осталось
от ночи: все то — да не то...»
25
Далее состояние описывается очень подробно,
разными способами через разные образы. Они обсуждают дефиницию:
— «Ну, то да не то — зовите хоть так — [психиатр назовет] для него обыч-
нейшим термином: псевдогаллюцинацией...»
— «?»
— «То есть родом символических ощущений, не соответствующих раздраже-
нию ощущения»26
.
С определением у собеседников не клеится, но это не значит, что им
или нам непонятно, о чем речь. То да не то — явление загадочное, но всем
знакомое.
Там же делается явной связь с образом расширения. Дудкин: «я пони-
маю вас: тиканье... Звук воспринимаешь по-разному; если только прислу-
шаться к звуку, будет в нем — то же все, да не то...» Аблеухов: «Мне кажет-
ся — весь-то пухну, весь-то я давно пораспух: может быть, сотни лет, как
я пухну.....» И связь с бомбой: «Ощущения органов чувств разлились вкруг
меня, вдруг расширились, распространились в пространство: разлетался я,
как бомб...»
27
24
Этой формулой Белый пользовался всю жизнь: в 1903 году, в возрас те 23 ле т, в одном
из первых писем Блоку: «в музыке то же, да не то же.....» (Переписка. С . 26; см. также с. 28),
в 1930 году, в возрас те 50 ле т: «предме ты мне виделись по-иному в те миги; и я говорил им:
“Вы — то, да не то!”» (На рубеже двух столетий. С. 338).
25
Петербург 2004. С . 262.
26
Петербург 2004. С . 263.
27
Пе тербург 2004. С . 258, 259, 260; см. также с. 258−260 и 262−263.
431
Бомба
Образ расширения, как и мотив «то да не то» — сквозной. Оба начина-
ются незаметно, затем ширятся, ширятся и набирают силу. Сперва употре-
бляется термин медицинский: сенатор страдал расширением сердца. Затем
сведения из физики: взрыв — расширение газов. Расширяется чуть ли не все:
и сердце сенатора, и его сознание, и газы в его желудке, и сознание его сына,
и сознание Дудкина, и сознание умирающего Липпанченко; расширяются
воображаемые шары, расширяется Пепп Пеппович Пепп, через стадии рас-
ширения проходит извержение телом души, расширяется Вселенная — и все
разрывается, взрывается.
Возвращаясь от второго разговора героев к первому, понимаешь слова
Дудкина, которые поначалу не очень понятны: «все не то», «почему я — я:
и кажется, что не я», «и столик — не столик». Не понимает в том разговоре
и Николай Аполлонович: «Не могу ясно представить. Слышал, что это бывает
от сердца»28
.
Замечание о сердце, вроде, ни с чем не связано. Но обмен репликами меж-
ду разночинцем и студентом воспроизводит указание на связь нездорового
ощущения с нездоровым сердцем в еще более раннем эпизоде, где сенатор,
прибыв в Учреждение, не может отдышаться после укола в сердце, нанесен-
ного глазами разночинца: «А уму непокорное сердце трепетало и билось;
и от этого все кругом было: тем — да не тем»29
. Реплика сына перекликается
с ощущениями отца.
В свете более поздних эпизодов описание прист упа связывается с темой
шара и расширения: сердце его расширяется (не забудем, что у него диагноз:
«Аполлон Аполлонович Аблеу хов страдал расширением сердца»). В дальней-
шем раст ущий шар часто употребляется как символ грядущего взрыва (то есть
расширения газов: «Бомба — быстрое расширение газов...»). После поворотов
ключика, запускающих часовой механизм, расширение упоминается все чаще,
и оно все плотнее связывается и с бомбой, и с мотивом «то да не то». Сама
бомба теперь та — да не та: «и особая, уму непостижная жизнь в сардиннице
уже вспыхнула; и сардинница хоть и та ж — да не та.....» В носителе смерти —
жизнь вспыхивает. И жизнь эта набухает предвестием гибели: «вдруг вспу-
чится; кинется — расширяться без меры..... а ужасное содержание, ширясь,
ширясь и ширясь, свиснет в тусклое небо щепками, кровью и камнем»30
.
Оживив сардинницу, барчук начинает себя чувствовать немножко бом-
бой, словно он ее проглотил, и она там внутри расширяется. Распирает
не только тело: «Ужасное содержание души Николая Аполлоновича..... разбу-
хало и ширилось.....»
31
28
Пе тербург 2004. С . 89.
29
Пе тербург 2004. С . 27.
30
Пе тербург 2004. С . 26, 227, 233, 233.
31
Пе тербург 2004. С . 239.
432
Глава 3. Линии «Петербурга»
В свете такой образности расширение сердца Аполлона Аполлоновича
становится больше, чем болезнью: это еще и предупреждение об опасности
другого, взрывного расширения, и символ отклика сердца на угрозу в глазах.
Надо думать, этим тоже, а не одной физиологией, объясняется то воздейст-
вие, которое расширение сердца имеет на сенатора — все становится «то да
не то».
Подлинная символика встречи
Множественные ассоциации слова с бомбой делают это слово тайным
кодом — и автор им пользуется для передачи шифрованных сообщений.
В частности, код не раз используется для обозначения тех периодических со-
стояний сына, в которых он настроен в пользу убийства. Об ужасном содер-
жании бомбы: оно будет шириться, шириться и шириться. О глазах сына,
устремленных на отца: «стали шириться, шириться, шириться.....» Глаза де-
лают буквально то же, что бомба в момент взрыва — глаза сигнализируют
о бомбе. Расширение глаз сына — знак решимости убить отца. И отец сигнал
улавливает: «В ужасе Аполлон Аполлонович остановился пред ужасом.....»
И тут же — прозрачная перекличка угрозы в глазах сына с глазами разночин-
ца: «тем самым взором взглянули и тем самым блеском расширились»32
. Это
возвращает к эпизоду встречи, почти в самом начале романа, где использует-
ся тот же код — смысл которого можно вывести только после сопоставления
полунамеков, спрятанных во второй половине книги.
Что же делали те глаза, разночинца, когда увидели сенатора? На во-
прос отвечает уже заглавие главки: «И, увидев, расширились, засветились,
блеснули...»
33
В расширении тех глаз — связь с узелком (а значит, с будущим
взрывом), не зря обратил на них внимание сенатор (а узелок едва заметил).
Почуял неладное в человеке, который нес ему смерть. Пусть человек тот не за-
мышлял убийства, но он принес в его дом предмет, моментальное расшире-
ние которого едва не убило сенатора. Расширение глаз — сигнал сенатору
о будущем расширении газов бомбы. Сигнал дублируется симметричным
использованием «багрового шара». Начинается эпизод с того, что из течения
прохожих точек (котелки, перья, фуражки, перья, котелки) одна вдруг несет-
ся на Аполлона Аполлоновича, «принимая форму громадного и багрового
шара», и лишь затем он видит «пару бешеных глаз». В конце эпизода симво-
лика грядущего взрыва — расширение глаз, сердца, бомбы — в концентри-
рованном виде: «откинувшись к стенке кареты, в глазах видел он то же все:
32
Пе тербург 2004. С . 216, 216, 216.
33
Петербург 2004. С . 24.
433
Бомба
рои грязноватого дыма; сердце забилось; и ширилось, ширилось, ширилось;
в груди родилось ощущение растущего, багрового шара, готового разорвать-
ся и раскидаться на части»34
. Багровый шар, который только что несся на него
с улицы, уже у него в груди — и вот-вот разорвется. Сигнал сенатор уловил
правильно.
Тот же сигнал, доставляемый таким же шаром, в то же самое место, сер-
дце, получает вместе с письмом сын: «и тут, в темноте, в месте сердца, вспых-
нула искорка... искорка с бешеной быстротой превратилась в багровый шар:
шар — ширился, ширился, ширился; и шар лопнул.....»
35
Одни и те же ключе-
вые слова составляют в обоих случаях точно тот же символ — взрыва.
Символика, как видим, вполне определенная. Правда, она совсем не так
прямолинейна, как та ложная символика, политическая, что выставлена
напоказ.
Сенатор в незавидном положении. Жизнь его в опасности, его окружа-
ет предательство, извне и изнутри. Ему изменяет (плохо служит) собствен-
ное сердце, пугающее своим расширением. Давят изнутри газы ненадежного
желудка. Его предает жена, открывающая фронт измены внутри семьи. Его
предает сын, раздвигающий вну треннюю измену без предела, пугающий
отца ширящимися смертью глазами. Тем же ужасным взором, что заметил
он в глазах сына, начинают смотреть на сенатора и другие: «этим взором
смотрели на него подчиненные, этим взором смотрел на него проходящий
ублюдочный род..... И Аполлон Аполлонович в совершенном испуге глядел
в багровую, многотрубную даль; и Васильевский Остров мучительно, оскор-
бительно, нагло глядел на сенатора»36
.
Элсуорт отмечает ассоциации между образом расширения и сердечной бо-
лезнью сенатора, шаром по имени Пепп Пеппович Пепп и бомбой, отмечает
и «a phonetic association between..... shar and..... shirit’sya». Но, увлеченный охотой
за оккультными символами — «the sensation of the etheric body (the next stage of
the spiritual evolution)», «apocalyptic transformation», «spiritual transformation»37
,
etc. — не замечает земных ассоциаций и связанной с ними символики.
Сам Белый, говоря о звукописи «Петербурга», тоже поясняет фонетиче-
скую составляющую расширения: шшш-ссс
—
«расширение газов..... в же-
лудке у старика», тут же упоминает и о чувстве проглоченной бомбы у сына,
но тайный смысл кода расширения все-таки не выдает38
, будто дело лишь
в звуках (вспомним в очередной раз Шкловского: не верьте писателям!).
34
Пе тербург 2004. С . 25, 26.
35
Пе тербург 2004. С . 185.
36
Пе тербург 2004. С . 216.
37
Elsworth J. D. Andrey Bely : A Critical Study of the Novels. Cambridge : Cambridge UP, 1983.
Р. 107.
38
См. Мас терс тво Гоголя. С . 307.
434
Глава 3. Линии «Петербурга»
Мотив «то да не то», мотив расширения и изощренное взаимодействие
между ними — все это вполне может остаться незамеченным при обычном
чтении. Может остаться ощущение случайно разбросанных по тексту смут-
ных описаний.
Белый создает видимость бессвязности, в которой прячет утонченную
связь.
Исключение — помощь извне текста: откуда бомба?
Даются два объяснения происхождения бомбы — оба тайнописью Белого.
Одно в начале, когда несущий бомбу сидит в ресторанчике, ждет Липпанчен-
ко: «безработные голодали там; безработные там просили его; и он обещал
им; и взял от них — да? Где узелочек? Вот он, вот — рядом, тут... Взял от них
узелочек»39
.
Это повествующее весьма туманно (не дает ясной картинки) и столь
же загадочно (в чем смысл, связь с ходом повествования?) — запевка без
продолжения.
Второе объяснение дается, когда часовой механизм близит дело к развяз-
ке, оно не столь т уманно, но столь же загадочно: «После в дом зашныряли
картузы..... говорили, будто бы за стенами там фабрикуют снаряды; Александр
Иванович знал, что тот самый снаряд принесен был сперва к нему на чердак —
из этого домика»40
. В первом «безработные просили», и он обещал (взорвать
что-то?) и взял у них «узелочек» — во втором «картузы» принесли ему «сна-
ряд». Загадочно второе объяснение, однако, не только несовместимостью
с первым, но и само по себе.
Не все знают, что картуз —
не только головной убор клас-
са фуражка. Картуз может еще
означать зарядный картуз —
мешочек цилиндрической фор-
мы, в котором размещается
артиллерийский метательный
заряд41
. Вероятно, именно поэ-
тому здесь слово бомба неожи-
данно исчезает и заменяется
39
Петербург 2004. С . 31.
40
Петербург 2004. С . 248.
41
Справка из Википедии: зарядный карт уз — оболочка, сделанная из сырцового шелка,
плотной хлопчатобумажной, аце татной или другой ткани мешок, обычно цилиндрической
формы, в котором размещается ме тательный заряд артиллерийских и миноме тных выс трелов.
Картуз 12-дюймового орудия Mk.IX
435
Бомба
словом снаряд. По нашему дилетантскому разумению, это неточно, сделать
из снаряда бомбу в домашних условиях трудно. А вот из мешочка с порохом,
заряда, должно быть намного легче. Так или иначе, похоже на шифрованную
подсказку (для служивших в артиллерии): то, что принесли Александру Ива-
новичу, еще не было бомбой, лишь ее начинкой, поэтому не называть такой
предмет бомбой — в этом эпизоде — в самый раз.
Начальная часть подсказки — картуз — зашифрована вдвойне. Мало того
что слово само по себе первым делом ассоциируется с головным убором, оно
и используется так, чтобы ассоциироваться с головным убором и — синекдо-
хически — с его носителями: «зашныряли картузы» может означать только
людей в картузах. Но это еще и тайный сигнал о других картузах: картузы-
люди делали и разносили картузы-заряды. В случайность артиллерийской
терминологии не верится.
Как видим, уточнение — и прячется в другой теме, и шифруется двойным
кодом, и отодвигается во вторую половину книги. Это многослойная, ком-
плексная игра в скрытность. Повествующие (особенно «картузы» и «снаряд»)
несут второй, далеко не очевидный смысл, а расшифровка его служит у точ-
нению повествуемого.
Прячется это в главной теме очень умело — в напряжении объяснения
на повышенных тонах, разговора на другую тему, и тему многократно более
в этот момент актуальную: читатель хочет узнать о происхождении приказа
взорвать отца и о роли в этом Дудкина. Вопрос о физическом происхождении
бомбы только отвлекает от сути интригующего разговора — и подсознатель-
но читатель отодвигает помеху. Где и как бомба была изготовлена, неважно
для развития событий, но если бы автор хотел, чтобы читатель это знал, он
бы это сказал не на с. 248, а на с. 23, когда разночинец впервые припоминает:
в том вон окошке того домика старушка в июне жевала губами, с августа ис-
чезла, в сентябре принесли гроб. Примерно то же и почти теми же словами он
вспоминает про старушку и про гроб и на с. 248 — и только там сообщается,
что как раз из того домика и пришла будущая бомба.
Расшифровка сообщения означает также нечто новое и для восприятия
Дудкина. Получается, это он изготовил бомбу, как минимум обеспечил ее из-
готовление — получается, он не только пьет и курит.
Столь сложная шифровка служит сокрытию информации, за которой ни-
кто особенно не охотится: откуда взялась бомба — не самый животрепещу-
щий вопрос. Смысл многослойной загадочности видится в самой загадочно-
сти. Хейзинга:
Тесная зависимость поэзии и загадки может быть установлена по многим
признакам. Слишком ясное считается у скальдов технической погрешно-
стью. Старое требование, которого некогда придерживались и древние греки,
436
Глава 3. Линии «Петербурга»
гласит, что слово поэта должно быть «темным». У трубадуров, чье искусст-
во как никакое другое демонстрирует свою функцию публичной игры, как
особая заслуга почиталась trobar clus, буквально «закрытая поэзия», «поэзия
с потаенным смыслом».
В чем смысл игры в загадочные сообщения, которые могут остаться не-
понятыми? Смысл игры, подсказывает Хейзинга, в игре. В этом смысл и этой
игры, и любой другой. Он указывает и на преемственность поэтических
игр своих современников (Белый тоже его современник) со стародавними
правилами:
Направления в современной лирике, которые намеренно остаются эзотери-
ческими и главной целью своего творчества полагают зашифровывать смысл
в слове, оказываются, следовательно, до конца верными сущности своего
искусства. Вместе с узким кругом читателей, который понимает их язык..... они
образуют замкну тую культурную группу весьма древнего типа. Остается толь-
ко неясно, способна ли окружающая культ ура в достаточной мере оценить.....
42
Земные загадки Белого редко требуют обращения к источникам вне текс-
та. В данном случае текста мало, нужно специальное знание — но сугубо пра-
ктическое, а не оккультное.
Неразвитие: действительное и мнимое
Напомним: развитие, которое диктуется логикой эпизода, но не происхо-
дит, мы называем неразвитием — необъяснимое отсутствие поступка.
Разночинец не объясняет сыну сенатора, что в узелке находится бомба.
У него серьезные причины, чтобы это сделать, но он не делает. Хранителя
узелка лучше предупредить, что хранить узелок надо подальше от посторон-
них глаз, иначе может нагрянуть полиция, и тогда партия лишится ценного
союзника в лице сына сенатора и ценного орудия борьбы в виде бомбы. Сов-
сем наглядна опасность физическая, и эта опасность так настоятельно под-
черкивается и до, и во время их встречи, что пора уже наконец сказать: это
бомба. Читатель уже подготовлен к такому сообщению, и Николаю Аполло-
новичу тоже следует это знать.
Кажется, нелегалу ничто не мешает сообщить это хозяину. Сын сенато-
ра — сочувствующий делу подрыва устоев и горячо сочувствующий методам
террора: что у него может быть против бомбы? Липпанченко Николаю сам
пишет о бомбе, значит, не должен Дудкину давать указания молчать на сей
счет. Дудкин, собственно, и не пытается ввести студента в заблуждение,
42
Хейзинга, Homo Ludens. С . 221, 221.
437
Бомба
а пытается намекнуть на небезобидность предмета. Но когда тот не догады-
вается — и Дудкин видит, что не догадывается — Дудкин все равно не преду-
преждает. Возникают ситуации, где напрашивается либо прямое сообщение
гостя о бомбе, либо вопрос хозяина: что в узелке? Дудкин видит небрежность
и настойчиво требует осторожности:
но едва ухватил узелок он за край полотенца, как незнакомец на этот раз про-
кричал ему в ухо совершенно рассерженным голосом...
— «Николай Аполлонович, повторяю вам в третий раз: бе-ре-жнее...»
Николай Аполлонович на этот раз удивился...
— «Вероятно, литература?..»
— «Ну, нет...»
43
Тут разговор их прерывает мышь, с шумом угодившая в капкан. По завер-
шении инцидента с мышью они возвращаются к узелку:
Николай Аполлонович понес наконец узелок в свою рабочую комнату: как-то
мельком его поразил лишь тяжелый вес узелка; но над этим он не задумался;
проходя в кабинет, он споткнулся об арабский пестрый ковер, зацепившись
ногою о мягкую складку; в узелке что-то звякнуло металлическим звуком,
незнакомец с черными усиками при этом звяканье привскочил.....
44
После того как ему раз за разом не дают взять узелок и кричат «Береж-
нее!», один лунатик догадывается наконец, что это узелок опасный: литера-
тура?! Другой отвечает, что нет. И первый уже больше ничего не спрашивает,
ему нисколько не интересно, почему узелок требует столь нежного обраще-
ния, даже после того, как его поражает тяжесть предмета, доставленного
террористом. А второй, знающий, что узелок чуть что, так сразу взорвется,
видит, что первый никак этого не поймет и обращается с бомбой как с кар-
тошкой — и все равно ничего, ни слова. Необъяснимое с обеих сторон умол-
чание — типичное неразвитие.
Сказать Николаю, что он оставляет у него бомбу, было бы так естественно,
что Дудкин, кажется, забывает, что не сказал — судя по его реплике: «А ведь
все-таки вы узелочек-то мой от меня взяли: вот мы, стало быть, действуем
заодно»45
. Как будто он исходит из того, что Николай знает: в узелке — бомба.
Обратимся вновь к эпизоду, который начинается с того, что обезумев-
ший от неразрешимых противоречий Николай Аполлонович прибегает
к сходящему с ума Дудкину, чтобы бросить ему в лицо свой отказ выполнять
43
Пе тербург 2004. С . 80.
44
Пе тербург 2004. С . 81.
45
Пе тербург 2004. С . 83.
438
Глава 3. Линии «Петербурга»
поручение ужасного содержания. Помимо прочего, не приносит бомбу —
с которой надо что-то делать, ибо она уже тикает. Еще до выхода из дому он
думает о том же решении, которым завершаются переговоры с Дудкиным:
сардинницу «бросить в Неву»46
. Почему же он ее не берет с собой? Он уже
не хочет взрыва, значит, ее надо или утопить, или вернуть Дудкину: заби-
райте свой гостинец, воля ваша, я отказываюсь... Но он оставляет ожившую
смерть в доме. Он не делает того, что по логике развития событий должен
сделать: если он принял решение отказаться от взрыва, ему надо избавиться
от (тикающей) бомбы — иначе будет взрыв. Неразвитие?
Это ложное неразвитие. Избавляться от бомбы ему рано, он еще не знает,
чего хочет. За мыслью о сбросе бомбы следует но: «Остается бросить в Неву,
но на это есть время: стоит только раз двадцать поверну ть еще ключик;
и пока все отсрочится.....»
47
Он не готов сразу утопить возможность взры-
ва — пусть пока полежит, потикает. Он двойственная натура: хочет отказать-
ся — и в то же время хочет, чтобы она взорвалась. Не хочет — и в то же время
хочет прикончить отца.
Не забудем и про угрозу Морковина. Кажется, Николай Аполлонович
не думает, что это блеф. Он должен думать о выборе, который ему на проща-
ние так ясно сформулировал агент: «выбирайте: арест, самоубийство, убийст-
во». На второе он не способен, и если не пойдет на третье, Морковин устроит
ему первое. Что же он выберет? На него находит озарение: «На мгновение
для Аблеухова все стало ясно: судьба его озарилась: да — он должен; и да —
он обречен»48
. Должен — что? Убить отца — или одуматься? Это становится
понятным довольно скоро. Сначала глаза его, когда из окна кареты он ви-
дит идущего по улице отца, ширятся — символ взрыва. Он восстанавлива-
ет приговор, который до того отменил. Когда же они с отцом оказываются
дома, в голове его встают разные картины одного смысла — превращения
старикашки в кровавую слякоть49
. Переходя к практической стороне дела, он
соображает, что затягивать нельзя: «эта преграда — кожа, кости да кровь —
по велению судьбы должна разорваться на части; если это будет сегодня из-
бегнуто, будет с завтрашним вечером опять набегать.....»
50
Угроза ареста, ста-
ло быть, подействовала, и стало быть, «он должен» означает: должен убить.
Перечитывая письмо после бала, он не знает, что делать; после разговора
с Морковиным — знает.
Тем же ранним утром, однако, его настроение вновь меняется. Зайдя
к отцу, сын видит одинокого старика, беззащитного перед лицом возвращения
46
Петербург 2004. С . 234.
47
Петербург 2004. С . 234.
48
Петербург 2004. С . 214, 215.
49
См. Пе тербург 2004. С . 216, 221−222, 223.
50
Петербург 2004. С . 223.
439
Бомба
блудной супруги. Вдруг он готов броситься пред отцом на колени, молить
о прощении. Но тот его отталкивает — настроение переключается назад,
на убийство. Выскочив от отца, он вынимает из стола узелок, из узелка же-
стянку, поворачивает ключик. Он отрезает себе путь к отступлению — и тут
же жалеет об этом: «нет, нет, нет: на это он не способен; предательство это»51
.
Но он знает, что может вновь передумать. Поэтому медлит избавиться от бом-
бы. Он не уверен, что она ему не понадобится.
Выход барчука из дому, приводящий его в итоге к Дудкину, описан после
разговоров с Дудкиным. Если бы рассказывалось по порядку, ложного впе-
чатления неразвития не было бы. Оказывается, к Дудкину он и не собирался:
он крутится по улицам, «перебегая от кофейни к кофейне», з аходит в универ-
ситет и только там на него находит, что надо к Дудкину. Но не для того, что-
бы отказаться от выполнения обещания, а — «неизвестно зачем; вероятно,
просто из любопытства: заглянуть в глаза виновнику происшествия, прита-
щившему узелок, потому что “отказ”, который придумал он, был — конеч-
но — предлогом: можно было “отказ” не бросать им в лицо (и тем выиграть
время)»52
. Он думает, что идет к врагу, подложившему ему невыносимую ди-
лемму, не зная, что найдет в Дудкине союзника. Поначалу он не думает о Дуд-
кине, потом идет без ясной цели, а «отказ» (совсем не случайно в кавычках)
замышляет не настоящий, это лишь предлог для визита, после угроз Мор-
ковина он считает, что отказаться с этими людьми не получится — и лишь
от Дудкина слышит обратное. Он выходит из дому, позже идет к Дудкину, еще
не решив, как быть с бомбой — бомбу он брать с собой не должен.
У странной, на первый взгляд, забывчивости героя — уважительные при-
чины. Очевидный случай ложного неразвития — неочевидная связь, скрытая
мотивировка.
Обратим внимание на средства, с помощью которых Белый создает лож-
ное впечатление. В описаниях двух разных импульсов героя он использует
два ряда повествующих: ряд ясных (с помощью честного рассказчика) и ряд
неясных (это автор целиком поручает скрытному) — и они создают два ряда
изображений разной степени отчетливости: нежелание убивать заметнее,
чем желание убить. О нежелании говорится довольно прямо: не способен он
на это, предательство это; о неприемлемости для него гнусной роли убий-
цы своего отца герой решительно заявляет трем собеседникам: Морковину,
Дудкину и Лихутину; еще более решительным выглядит намерение раз на-
всегда избавиться от бомбы: в Неву ее! Отмена же этого намерения прямо
не мотивируется желанием убить — он просто откладывает утопление бомбы
51
Пе тербург 2004. С . 233.
52
Пе тербург 2004. С . 314, 315.
440
Глава 3. Линии «Петербурга»
на потом. Правда, в голове у него вертится план убийства (подложить сар-
динницу папаше под подушку, на похоронах сыграть роль убитого горем сы-
на-ангела и т. п .), но вопрос в том, хочет ли он план выполнять — или отме-
нить. О том, что он осознает, что план подлый, говорится прямо, а о том, что
периодически его охватывает желание план все-таки привести в исполнение,
лишь косвенно. Ни решение убить из страха перед Морковиным, ни внутрен-
ние позывы к убийству по имени не называются, а обозначаются с помощью
совсем не прозрачных намеков и символических кодов (расширение). И пове-
ствующие эти, не создающие однозначно ясных повествуемых, смешаны с ор-
наментальными и декоративными повествующими; они тонут в затяжных,
чрезвычайно детальных, чрезмерных, повторяющихся описаниях неописуе-
мого — и неясные повествующие о жажде крови легко принять за очередные
отвлеченные узоры. И идут они в таком порядке, который усиливает ложное
впечатление. Нежелание убивать выходит на поверхность — желание убить
можно обнаружить только после довольно тщательных раскопок. В итоге
оставленная в доме тикающая сардинница на первый взгляд кажется реше-
нием необъяснимым — но лишь кажется.
Кто перенес тяжелый тикающий предмет
в кабинет сенатора?
Старший Аблеухов заходит на территорию ушедшего куда-то младшего
и находит неосторожно оставленную в незакрытом столе сардинницу. Он
слышит тиканье, чувствует тяжесть, настораживается — но не понимает,
что это; не вспоминает, что на него готовят покушение (о чем его накануне
предупредили):
что-то дзанкнуло; менее всего тут сенатор вспомнил о бездне..... но рас-
сматривал круглогранный предмет с величайшим вниманием, наклонив
над ним голову и слушая тикание часиков: часовой механизм — в тяжелой
сардиннице...
Предмет ему не понравился...
Предмет с собой он понес для более детального рассмотрения.....
53
Аполлону Аполлоновичу и в голову не приходит, что в руках у него бомба,
что она заведена и предназначена — ему. Такая недогадливость героя, даже
с учетом его ненормального состояния, кажется необъяснимой. Это неразви-
тие — одно из условий триллера в финале романа: где (взорвется) бомба? Без
злого умысла, но все же отец лишает сына возможности избавиться от бомбы.
53
Петербург 2004. С . 364.
441
Бомба
Хорошо, не ставит себе на ночной столик вместо будильника (оба предмета
тикают — легко перепутать).
После взрыва: «Мы напомним читателю: Аполлон Аполлонович рассе-
янно в кабинет к себе из комнаты сына занес сардинницу; да и забыл о ней
вовсе.....»
54
«Напомним»?
Вроде все сходится: и рассеянность, и из комнаты сына. И взрыв прои-
зошел — в кабинете сенатора. Сходится все, кроме одного — занес сенатор
предмет не в кабинет к себе, а в гостиную: «Аполлон Аполлонович пробежал
с предметом к тому краю гостиной, где на львиных ногах поднялся инкрусти-
рованный столик; чопорно со стола поднималась там длинноногая бронза;
на китайский лаковый он подносик положил тяжелый предмет.....»
55
Далее
о предмете не слышно. Кто и куда его потом перенес — читателю приходится
так же гадать, как потеющему от ужаса Николаю. И как очутилась бомба в ка-
бинете — читателю узнать не доведется.
При прямом обращении рассказчика «Петербурга» к читателю читателю
надо быть начеку. Рассказчик «напоминает» о том, о чем не рассказывал. За-
ботливое это напоминание — неслыханный розыгрыш публики.
Каверзный рассказчик время от времени идет, как мы знаем, на прямой об-
ман. В данном случае уверяет, что Аполлон Аполлонович занес бомбу в свой
кабинет — чего в тексте нет. Распознать этот обман отнюдь не просто. С одной
стороны, обманщик, с видимым прямодушием, говорит «напомним», то есть
по-свойски предполагает, что об этом действии сенатора дорогой читатель,
конечно, уже знает, так как уже об этом читал — а признаваться, даже само-
му себе, в том, что он чего-то не читал или не усвоил, интеллигентный чело-
век не склонен, и в ответ на «напомним» склонен согласно кивну ть. С другой
стороны, перемещение бомбы каверзник рисует с помощью повествующих,
посылающих разной силы сигналы, сильные и слабые — так, чтобы начало
запомнилось (вторжение в покои сына, тикание и тяжесть ожившей смерти),
а конец был бы так же заметен, как галочка молоком на белом листе. Последний
эпизод с бомбой тонет в очередных описаниях неописуемого, разворачиваю-
щихся как ком отст уплений от отст уплений от темы (любимая игра Тристра-
ма Шенди). Такое рассказывание почти гарантирует нужное для обмана полу-
усвоение: запоминается, что отец бомбу унес, может запомниться, что «понес
для более детального рассмотрения», но едва ли запомнится, что оставил ее
в гостиной — тем более что это плохо вяжется с замыслом ее «рассмотрения»
(для этого куда логичнее отнести ее в кабинет). И «напоминание» затем играет
54
Пе тербург 2004. С . 414.
55
Пе тербург 2004. С . 364.
442
Глава 3. Линии «Петербурга»
на таком усвоении: «в кабинет к себе из комнаты сына»56
. Правдивая полови-
на — «из комнаты сына» — подтверждается памятью читателя; а обман — «в
кабинет к себе» — принимается на веру, ибо не распознается конфликт его с не
запоминающимся эпизодом оставления бомбы в гостиной. Ложный сигнал
о кабинете кажется нат урально правдивым — и он вытесняет неотчетливый
и нелогичный, слабый и недоусвоенный сигнал о гостиной. С третьей стороны,
«напоминание» подается в тот самый момент, когда читатель оглушен взрывом
и не задается вопросом, на который рассказчик дает ответ, словно невзначай
упоминая нечто само собой разумеющееся и всем давно известное.
Развитие неразвитий: а вдруг не взорвется?
Тревожная непредсказуемость концовки «Петербурга» во многом созда-
ется взаимодействием трех неразвитий: сенатор не догадывается, что дер-
жит в руках бомбу (см. выше); Лихутин не находит бомбы; наконец, Николай
Аполлонович не верит, что Лихутин бомбы не уносил. Есть ли между ними
связь? Представляется, что есть. Заключительное неразвитие (Николай не ве-
рит, что Лихутин бомбы не нашел) основывается, по крайней мере отчасти,
на двух первых. Кроме этих трех неразвитий, в многофигурном эндшпиле
мозговой игры важно еще одно, связанное с ними обстоятельство — герой
уверен, что отец бомбы унести не мог.
Почему подпоручик Лихутин не нашел бомбу?
Как мог подпоручик, придя специально за бомбой, ее не найти, если рас-
сеянный сенатор нашел, не ища? Вероятно, потому и не нашел, что сенатор
бомбу унес? Но кто из этих двух был первым в кабинете Николая Аполлоно-
вича? Если подпоручик приходит раньше, чем сенатор, бомба еще на месте,
и он ее должен увидеть; если позже — бомбы нет. Время прихода Лихутина:
«Ровно в десять часов.....» Десять утра — обычное для сенатора время выхода
из дома на службу, но в тот день все не так: «Ровно в десять часов Аполлон
Аполлонович откушал кофе в столовой»57
. Сенатор в десять только пьет кофе,
остается дома позже обычного и в кабинет сына заходит... В какое время?
Первое впечатление, что часы спустя после Лихутина, где-то в середине дня,
после того как прошел в свой кабинет «в половине двенадцатого», попроти-
рал пыль, принял своего зама, поработал. Версию подкрепляет сопоставление
деталей этих его занятий с деталями, мелькающими у него в голове во время
56
Петербург 2004. С . 414.
57
Петербург 2004. С . 344, 344.
443
Бомба
пребывания в кабинете сына. Сначала в главке «Будешь ты, как безумный» главы
седьмой рассказывается, как он усаживается за некую последнюю работ у, по ко-
торой порхают нотабены, вопросительные знаки, параграфы и прочие символы
умственного труда — затем, в главке «Обыватель», упоминаются те же символы.
Впечатление, что в покои сына он заходит после всех этих занятий, усиливает-
ся еще одной перекличкой: сначала сенатор, разочарованный в своем замести-
теле, думает о нем как о «карьеристе» — и в более поздней главке, держа уже
в руке «какой-то тяжелый предмет», он думает о «карьеристах», «с представите-
лем коих он имел несчастие объясняться недавно»58
. Это почти прямая отсылка
к тому, что было ранее в тот же день. Похоже, повествуется обо всем по порядку,
у сына сенатор оказывается в середине дня — позже, чем подпоручик.
Но подсказки могут быть ложными. Прямых указаний на время этих дей-
ствий нет — нет и стопроцентных ссылок на произошедшее ранее в тот же
день: «недавно» может значить неделю назад; нет гарантии, что «нотабены» те
самые и «карьерист» тот самый.
К тому же: примета, которая была бы стопроцентной, отсутствует — за-
писка, которую Лихутин оставлял на том самом столе, из которого сенатор
вынимал сардинницу. То ли сенатор ее не замечает, то ли записки там еще
нет, значит, и Лихутина еще не было. Судя по этой детали, сенатор был там
раньше подпоручика.
В тексте нет прямых данных о времени прихода отца в кабинет сына,
но есть данные о том, в какое время он был в другом месте и, следователь-
но, у сына быть не мог. До прихода подпоручика дост уп к сардиннице был
открыт лишь от полдевятого до десяти, ибо Николай Аполлонович вышел
из дому «вскоре после» половины девятого, а перед тем спал, положив голову
на сардинницу. Лишь после этого тикающий предмет лежит без присмотра —
и начинается отрезок, когда сенатор может опередить Лиху тина. Сенатор
«протопотал к себе в спаленку; и щелк: заперся». Затем: «От половины девя-
того до десяти часов пополуночи он просидел, запершись»59
. Те самые пол-
тора часа, когда он мог опередить Лихутина, сенатор не выходил из спальни.
Значит, приходивший в десять подпоручик был в кабинете сына раньше, чем
сенатор, и должен был обнаружить бомбу.
Время пребывания сенатора в спаленке указано самое точное, но указание
спрятано. Оно проскакивает как скучная деталька безумного утра, не особо
важное уточнение происходившего с сенатором, но не с бомбой — и к бомбе
ни малейшего отношения вроде бы не имеющее.
Вот как в неизвестный час пополудни бомбу обнаруживает сенатор: «Не-
запертый письменный стол поразил внимание Аполлона Аполлоновича: там
58
Пе тербург 2004. С . 344, 351 и 361, 351 и 364.
59
Пе тербург 2004. С . 339, 342, 344.
444
Глава 3. Линии «Петербурга»
был выдвинут ящичек.....»
60
Как же подпоручик, зная о бомбе (от жены, зна-
ющей, что бомба в столе), не замечает ни выдвинутого ящичка, ни странного
предмета, не слышит подозрительного тикания? Для человека военного, при-
шедшего именно за бомбой и предположительно знающего, что она в столе,
это необъяснимо. Может, дело в том, что из стола не торчал флажок с надпи-
сью «БОМБА»?
Это не очень заметное для читателя, но важное неразвитие. Оно исполь-
зуется еще более активно в подготовке развязки, чем неразвитие с сенатором,
не ведающим, что за предмет он уносит из комнаты сына.
Почему Николай Аполлонович думает, что бомбу унес Лихутин?
Сын добирается наконец до дома и летит в свои комнаты, чтобы забрать
сардинницу. Он, кажется, твердо решил теперь бросить ее в Неву — но в Неву
ее бросить он теперь не может: «его поразило, что стол был не заперт; вы-
давался предательски ящик; он был полувыдвинут; сердце упало в нем: как
мог он в неосторожности позабыть запереть?» Паника, суматошные поиски...
Проблеск надежды: через неделю сама обнаружится. Нет, она же заведена.
Не столь неразумная надежда, за которую молодой лунатик цепляется с осо-
бым упорством:
Тут заметил он на столе лист..... почерк — знакомый, лихутинский. Да —
ведь вот: он совсем позабыл, что в его отсутствие, утром, побывал здесь
Лихутин.....
Ну — конечно, конечно; непременно здесь шарил; искал и нашел; и, нашедши,
унес.....
61
Даже не самый внимательный читатель, вероятно, обратит внимание
на слова Лихутина, а вот Николай Аполлонович не обращает: «К вам пойду,
в вашу комнату, где я утром уж был, но где ничего не заметил...»
62
Он припо-
минает, что Лихутин говорил ему о своем визите, но, кажется, не припомина-
ет, что тот «ничего не заметил». Похоже на неразвитие: не должен бы человек
такого забывать.
На первый взгляд, уверенность студента в том, что Лихутин забрал бомбу,
коренится в самообмане, с учетом обстоятельств понятном. Но самообману
должно способствовать и то, что представить, как мог подпоручик не заме-
тить бомбу, трудно — вот студент и не верит в это. Таким образом, последнее
неразвитие (Лихутин сообщает Николаю, что бомбы не нашел — но Николай
60
Петербург 2004. С . 364.
61
Петербург 2004. С . 393, 406.
62
Петербург 2004. С . 370.
445
Бомба
сообщение не усваивает) объясняется первым (Лихутин ищет лежащую
на виду бомбу — но не находит). Не найти бомбу неправдоподобно — это
делает правдоподобным неверие Николая в то, что Лихутин бомбы не нашел.
Попытки студента понять, куда она делась, строятся на разумных допуще-
ниях. Он рассматривает возможные варианты и исключает нелогичные. Обы-
скивает свои помещения и убеждается в том, что сам он по рассеянности не пе-
репрятал предмет в другое место. Затем перебирает в уме прочие возможности:
ясное дело — пропала; и, стало быть, кто-то бомбу унес; кто же, кто? Кто-ни-
будь из лакеев; и — стало быть: бомба попала в полицию; и его — арестуют;
но это — не главное, главное: бомбу унес — Аполлон Аполлонович..... и он
знает: все знает.
.....
Раз отец его призывает, раз мать его — нет, не может знать: и бомбы не уно-
сил он из комнаты. Да и лакеи... Лакеи бы уж давно обнаружили все. А ни-
кто — ничего. Нет, про бомбу не знают63
.
Николай Аполлонович рассуждает здраво. Соображает, что если б отец
знал, он вел бы себя иначе. Соображает, что лакеи о находке первым делом
доложили бы барину, а не в полицию, и отец и в этом случае вел бы себя ина-
че. Здраво судит о ситуации в целом: никто ничего не знает — потому что все
ведут себя нормально. Он допускает лишь одну ошибку: затрудняется, как
и мы, поверить, что отец мог унести бомбу, не поняв, что это бомба. Но ошиб-
ка закономерна: как в такое поверить? Это логичное развитие неразвития.
Вот и еще одна причина верить, что бомбу унес Лихутин. Лихутин был
в комнате, остался выдвинутым ящик стола, где была бомба, значит, он и за-
брал ее — не мог не забрать, ничего другого быть не могло. Лишь для отвода
читательских глаз создает Белый впечатление, что надежда Николая на Лиху-
тина — чистой воды самообман.
Барчук не верит, что Лихутин бомбы не нашел — но что бомба у Лиху-
тина, вполне поверить тоже не может. Это неразвитие не ложное, но и не чи-
стое — частичное, непоследовательное, колеблющееся между одним невери-
ем и другим.
Финальное развитие
На основании своего здравого умозаключения, что бомба у Лихутина, Ко-
ленька расслабляется, забывает о бомбе и спокойно обедает с родителями, тоже
расслабленными по случаю примирения: «После двух с половиною лет состоялся
обед их втроем». Они мирно наслаждаются обществом друг друга в задышавшем
63
Пе тербург 2004. С . 402.
446
Глава 3. Линии «Петербурга»
наконец семейным теплом доме сенатора: сын сенатора, жена сенатора и отец
сына жены сенатора. Успокоение сына, однако, временно; поворот разговора
вновь пробуждает в нем «заглушенное чувство тревоги; надо бы съездить к Ли-
хутиным: удостовериться, что — действительно...» Он лишь отчасти во власти
своего здравого умозаключения (подкрепляемого самообманом), в другой по-
ловине его мозга засела тревога — отчего она? Похоже, все-таки что-то от раз-
говора с Лиху тиным он усвоил — как минимум смутное ощущение, что что-то
не так. С одной стороны, это что-то подсказывает: «не брал». С другой, он, как
и мы, не может поверить, что Лихутин не заметил бомбы. Он идет к Лиху тину —
убедиться; но «.....Лиху тиных не было дома; делать нечего: повернул он домой»64
.
Только в три ночи, раздевшись, чтобы лечь, вновь вспоминает Николай
Аполлонович про сардинницу — тиканье его часиков напоминает о том ти-
канье. И с каждым тиком становится страшнее. И все яснее, что взрыв — бу-
дет. Не может не быть — все к тому идет, шло с самого начала. Он уходит
от опасности в коридор.
Но — новая надежда: рассвет, поздно уже ей взрываться; «а когда он ре-
шил, что давно срок истек, версия об уносе сардинницы подпоручиком как-
то сама собой разлилась вкруг него парами блаженнейших образов.....»
65
Он
отправляется в спальню, чтобы наконец выспаться. Грохнуло, на его счастье,
в пустом кабинете.
Кульминация так искусно подготовлена, что взрыв в доме должен вызвать
беззвучный взрыв внутри читателя. Но ожидание, которое готовилось всей
книгой — что взрыв убьет сенатора — не оправдывается. Так у Белого всегда.
Детективные построения Белого
«Петербург» представляет собой, среди прочего, сложную систему моди-
фицированных детективов — шифрованных авторских посланий, разгадка
которых требует кропотливой работы. Автор дает подсказки, из которых со-
ставляется цепь умозаключения, ведущая к разгадке, но еще щедрее рассыпа-
ет ложные наводки, и отличить одни от других не всегда легко. Гений дезин-
формационных игр с читателем охотно дает подсказки, намекающие не на ту
историю, которая рассказывается. Истинное назначение бомбы открывается
лишь около середины книги, а до того автор умело направляет ожидания чи-
тателя в русло, по которому развитие событий не пойдет.
Другая сторона детективных узоров Белого — как он помогает читате-
лю докопаться до истинных значений? По большому счету пу ть к разгадке
64
Пе тербург 2004. С . 406, 408, 411.
65
Петербург 2004. С . 413.
447
Обещание
требует преодоления двоякого рода трудностей — им соответствуют два рода
подсказок. Нарушенная связь повествования создает ощущение непорядка,
видимость пу таницы: «концы с концами не сходятся» — сигнал о возмож-
ной загадке. Скажем, символика вражды сенатора с разночинцем не вяжется
с содержанием книги, как не вяжется с ним и символика революционная —
значит, обмен ранящими взглядами должен символизировать что-то другое.
Или почему бомба вдруг называется снарядом — ведь это разные вещи, и в
других эпизодах она снарядом не называется. Или почему герой оставляет ти-
кающую бомбу в доме — ведь он же хочет от нее избавиться. Или зачем вдруг
рассказчик напоминает, куда занес бомбу сенатор. Эта начальная часть дела,
обнаружение загадки (в традиционном детективе отсутствующая), не кажет-
ся нам легче, чем вторая часть пути, собственно разгадка.
И что касается разгадки, то, как в традиционном детективе, в детальках,
которые чаще всего прячутся в другой теме и кажутся не относящимися
к делу, можно обнаружить фрагменты для сбора смысла. Например, расшиф-
ровать код расширения. Или вычислить, почему сын не должен брать бом-
бу — ни чтобы бросить в Неву, ни чтобы вернуть Дудкину.
ОбещанИе
Обещание приходит из дороманного времени. Интрига отцеубийства
развивается как его следствие. Без обещания не может быть ни бомбы, ни
письма, ни взрыва. Все держится на обещании — на честном слове Николая
Аблеухова, сына сенатора, подающего надежды мыслителя и человека чести.
Но сорвет ли он выполнение обещанного, не до конца зависит от него.
Слово обещание впервые появляется в главке «Наша роль» первой гла-
вы. Силуэт силуэту: «Так-таки передайте им, что Николай Аполлонович об-
ещание дал...» Николая Аполлоновича нам вскоре представляют. Он выходит
прогуляться (главка «Мокрая осень»), и у большого черного моста вспомина-
ет, как в одну туманную ночь на этом мосту созрел у него план: «дать ужасное
обещание»66
. Читатель еще не знает, что тут неслышно объявляется подлин-
ная завязка романа.
Это первая из загадок линии: в чем обещание? Работать над разгадкой
не надо — это временная туманность, в чем обещание, мы узнаем в главе чет-
вертой, особенно отчетливо из письма: ваше предложение принято, присту-
пайте к делу над сенатором, бомба уже у вас...
67
Нетрудно догадаться, в чем
66
Пе тербург 2004. С . 38, 47.
67
См. Пе тербург 2004. С . 182.
448
Глава 3. Линии «Петербурга»
дело состоит. И суть его потом еще формулируется прямо: «собственноручно
покончить с отцом»; «отца укокошить»68
. В остальном линия неотчетлива,
кое в чем непроницаема, как черный квадрат. В помощь читателю дается ряд
ложных подсказок.
Прежде чем раскрыть тайну обещания, повествователь работает на две
цели: заинтриговать читателя загадочными высказываниями об обещании —
и убедить его не придавать им особого значения. В первый день герой вспо-
минает об обещании как о «неудачном поступке». На следующий день он
сперва предстает человеком, который подзабыл о своем обещании, поскольку
увлечен текущими делами домино. А вспомнив, ужасается: «Николай Апол-
лонович ощутил странный холод: ему стало вновь неприятно: обещание его
партии еще не было взято обратно.....» Он бы взял свое слово назад, но не
решается «из трусости выказать трусость»69
.
Туманные намеки на чреватость обещания последствиями могу т вызвать
любопытство — но насколько устойчивое? Оно не подогревается развитием
темы. В первой четверти романа немало интригующих упоминаний других
потенциальных тем, и ни одна не получает полноценного развития. Не только
ложные завязки (Анна Петровна, подполье, 1905 год), но и ключевые аспек-
ты подлинной завязки на долгое время исчезают из поля нашего зрения —
письмо и узелок ужасного содержания. То же и с обещанием: после визита
разночинца линия прерывается и возобновляется лишь через сотню страниц.
До поры до времени развивается лишь линия домино — и создается впечатле-
ние, что все остальное останется без продолжения. Читатель не знает, может,
в обещании ничего по-настоящему ужасного и не было — ведь герой «свое об-
ещание несомненно отнес бы к обещаниям шу точного характера»70
. Читателю
дают время подзабыть об обещании — и вдруг о нем резко напоминает письмо
за подписью Неизвестного.
На беду героя, обещание активировало деловое воображение Липпан-
ченко, тот подготовил ему бомбу, написал письмо, подключил охранку — это
заряжает обещание новой энергией, ужасного содержания и ужасной силы.
Обещание — двойное обещание
Об обстоятельствах обещания ясно не говорится, а в том, что говорится,
выявляется странная вариативность. Расхождения в указаниях на время спря-
таны не так тщательно, как другие расхождения. Герой в страхе вспоминает
68
Петербург 2004. С . 250, 283.
69
Петербург 2004. С . 86, 84.
70
Петербург 2004. С . 74.
449
Обещание
обещание, когда к нему приходит разночинец — «в первый раз после этих
истекших двух месяцев». Много спустя в адском кабачке Морковин замечает
Николаю Аполлоновичу, что было время отказаться — «слава Богу, два меся-
ца». Вслед за тем сын сенаторский идет по мосту: «здесь, на этом вот месте,
за два с половиною месяца перед тем, Николай Аполлонович дал свое ужас-
ное обещание.....»
71
Странно: герой помнит, что обещание давал два месяца назад; по сведе-
ниям агента, истекли те же два месяца — и тут же тот же герой вспоминает,
что дал свое обещание не два, а два с половиною месяца назад. Разные сроки
называются рядом, через несколько строк, как будто чтобы привлечь вни-
мание к разнице. Словно автор что-то хочет сказать, но не находит удобным
сказать прямо. Не имеет же он в виду, что получено обещание было через
полмесяца после того, как было дано?
Или он дает тайную подсказку, что в разное время произошли разные
вещи? Два с половиной месяца назад было одно, два месяца назад — что-то
другое. Но в обоих случаях речь идет об обещании. Значит, не об одном и том
же обещании?
Еще менее заметный намек на то же — два ряда указаний на место об-
ещания. В одном ряду поминается мост: «воспоминанья о неудачной любви
охватили его..... тою ночью он перегнулся через перила; обернулся и увидел,
что никого нет; приподнял ногу; и резиновой гладкой калошей занес ее над
перилами..... Вот тогда-то созрел у него необдуманный план: дать ужасное
обещание одной легкомысленной партии»; «в одну туманную ночь, выбегая
стремительно из того вон подъезда, он пустился бежать к чугунному петер-
бургскому мосту, чтобы там, на мосту...»; «бежал к большому петербургскому
мосту. Ниже увидим мы, как у моста он принял одно роковое решение (при
свершении некого акта погубить и самую жизнь)»; «стоял..... перегнувшись
через перила моста..... (ведь, все и пошло с этой ночи: ужасное предложение,
домино и вот...)»; «На большом чугунном мосту..... здесь, на этом вот месте,
за два с половиною месяца перед тем, Николай Аполлонович дал свое ужас-
ное обещание.....»; «в обещании, возникшем у моста..... когда за плечами уви-
дел он котелок, трость, усы.....»
72
Во втором ряду моста нет: «передайте им, что Николай Аполлонович об-
ещание дал...»; «дал в свое время чрез посредство странного незнакомца.....
ужасное для себя обязательство, которое выполнить принуждала его не одна
только честь.....»; «Помня ваше летнее предложение, мы спешим вас, товарищ,
уведомить, что очередь ныне за вами.....»; «.....Николай Аполлонович Абле-
ухов чрез какое-то подставное лицо предложил им тогда собственноручно
71
Пе тербург 2004. С . 74, 214, 214.
72
Пе тербург 2004. С . 47, 53, 67, 184, 214, 331.
450
Глава 3. Линии «Петербурга»
покончить с отцом.....»
73
Указания на место, подобно указаниям на время, раз-
дваиваются: то на мосту дается обещание, то непонятно где.
Можно к тому же заметить, что мост — не единственная разница между
рядами. В первом ряду присутствует, зримо или незримо, мысль о самоубий-
стве — во втором ряду этого нет. В первом ряду не видно партии — во вто-
ром партия есть. В первом упоминается некое роковое решение — во вто-
ром вполне определенное предложение: сын сенатора предлагает партии, что
убьет отца. Первый ряд указывает на кой-какие обстоятельства обещания,
но умалчивает, в чем его суть — второй ясно не дает деталей, но яснее ясного
говорит, что суть в убийстве.
Раздваиваются и указания на других (помимо Николая) участников сце-
ны обещания: то они есть, то их нет. Несколько раз упоминается мост, но без
людей — несколько раз намекается на каких-то людей (странный незнако-
мец, подставное лицо), но мост при этом не упоминается. Лишь в одном слу-
чае, замыкающем первый ряд, упоминается и мост, и чье-то еще присутствие
(«увидел он котелок, трость, усы.....»). Каждый раз происходящее на мосту
похоже на метания в одиночестве, от позыва к самоубийству до каких-то
планов и решений. А происходящее не на мосту больше похоже на поступок
во взаимодействии с другими, на сделку, на обещание, которое дается партии.
На мосту бурлят отношения с собой — где-то еще осуществляется сношение
с партией.
Налицо целый набор повествующих, которые разделяют «обещание»
на два разных события. Но другие повествующие с ними не в ладу. В начале
книги герой вспоминает, как созрел у него, на мосту, план дать обещание —
партии. В середине книги вспоминает, что обещание не только хотел дать,
но и дал, на том же мосту — правда, не говорится, кому. Кумулятивный смысл
эпизодов в том, что он задумал дать обещание — и тут же дал (мы вернем-
ся к этому в главке об авторе). Это картина единого обещания: задуманного
на мосту и тут же данного.
Важный вопрос: мог ли он дать обещание партии так сразу? Ссоры с Со-
фьей он заранее планировать не мог, знать, что выскочит на мост в невме-
няемом состоянии, не мог, знать, что окажется во власти патрицидного им-
пульса, тоже не мог — как же мог он устроить встречу с партийцами в том
самом месте в тот самый час? Обещание на мосту он не мог дать партии — ее
представителей там не было.
Вопреки этому об обещании говорится по большей части в таких выра-
жениях, чтобы читатель воспринимал слова об обещании на мосту и слова
об обещании партии как вариации единого рассказа об обещании, которое
было дано: на мосту — партии. Сопоставление деталей показывает, что было
73
Петербург 2004. С . 38, 74, 182, 250.
451
Обещание
два обещания: себе на мосту — и позже партии где-то еще. Но скрытный рас-
сказчик в большинстве случаев не называет первый пост упок ни клятвой,
ни решением, а называет менее точным словом обещание. А второй пост у-
пок чаще всего называет точно так же — обещанием. И нигде не уточняет,
что речь ведет об обещании, распадающемся на два поступка, совершаемых
в двух разных точках времени и пространства. Называя оба одинаково, он
с успехом прикрывает разницу между ними.
Тем не менее периодически употребляются и более точные выраже-
ния — и их употребление тоже делится на две категории. Обещание себе
еще называется (кроме обещания) в одном случае планом и еще в одном
решением, что соотве тствуе т отношениям с собой. Обещание же партии
еще называется то пост упком, то обязательством, то предложением, что со-
ответствует сношениям с другими. Разница в словах подтверждает разницу
между двумя обещаниями. В более строгой терминологии «обещание» де-
лится на план, который он составляет для себя, и предложение, которое он
делает партии.
Суть раздвоения: отношения с собой — сношения с партией. Соответ-
ственно раздваивается и обещание: одно и то же убийство сын обещает два
раза, сначала себе, потом партии. Это два разных обещания одного деяния.
В главе первой, в главке «Так бывает всегда», автор впервые делится своим
секретом: и сам он однажды «взлетал на чугунный тот мост», и он перегибал-
ся чрез сырые перила, и он было думал сбросить свое тело с того моста. А око-
ло середины книги, в отчаянный для героя момент, автор повторяет рассказ
о моменте своего отчаяния74
. И в начале, и в середине автор о себе рассказыва-
ет то же, что о своем герое, в начале и в середине. Это символическое подтвер-
ждение, что мост — место выяснения отношений с собой. Это одновременно
способ привлечь внимание читателя: смотри, на мосту происходило нечто
роковое — догадайся что.
Мост — место и символ несостоявшегося самоубийства и завязки линии
отцеубийства. Последнее — способ избежать первого. Сын под диктовку
инстинкта самосохранения заключает сделку с собой: меняю эту крайность
на эту. Клянется, себе: отца — убью! А через пару недель, в месте не назван-
ном, предлагает партии: я казню старого негодяя в интересах общего дела.
Раздвоения в указаниях на время, место, участников и эмоциональный
фон «обещания» очевидным образом создают эффект расщепления воспри-
ятия. Но эффект этот в данном случае играет еще интересную служебную
роль — дает повод для расследования. Если читатель заметит расхождение
между двумя и двумя с половиною (месяцами), он может начать копать и об-
наружить другие расхождения. Они образуют цепочку следов, выводящих
74
Пе тербург 2004. С . 55, 214.
452
Глава 3. Линии «Петербурга»
на раздвоение обещания. Видимые неувязки служат способом указать на не-
видимую связь.
В «Петербурге» ложные неувязки перемешаны с реальными и квазире-
альными. Одинокие решения на мосту принимались сразу после разрыва
с Софьей, в тот же вечер — текст не оставляет в том никаких сомнений.
Из этого следует, что Николай перестал бывать у нее те же два с полови-
ной месяца назад. Но читателя хотят смутить: «здесь он два с лишним меся-
ца не переступал порога.....»
75
Это, конечно, лишь видимость расхождения,
здесь лишек равен половине: «два с лишним» — это другой способ сказать
«два с половиною».
Всерьез смутить может то, что в другом месте тот же самый отрезок после
ссоры равен двум месяцам, без половины и без лишка: Софья, прочтя письмо,
соображает, что у нее в руках способ отомстить Николаю «за свои двухме-
сячные страдания»76
. Расхождение явное, но оно похоже на те довольно мно-
гочисленные «просто расхождения», которым не видно ясного объяснения.
Возможно, в восприятии Софьи это два месяца. В данном случае важно, что
в голове у Николая.
Разделение обещания на два разных поступка помогает объяснить вещи,
которые иначе необъяснимы. Скажем, в начале визита к нему разночинца
Николай Аполлонович про себя ужасается своей опрометчивости: «Почему
же... — не то, что дал он ужасное обещание, а то, что ужасное обещание он дал
легкомысленной партии?»77 Беда не в обещании, да и не в том, что оно ужас-
но, а в том, сокрушается герой, что не той партии он дал обещание — так это
читается. Смысла не видно: сокрушаться бы ему надо прежде всего о том, что
именно пообещал — а не о том кому. Но если обещаний было два, прочесть
можно иначе: почему же я план свой при себе не держал, зачем с партией свя-
зался? Вот в этом смысл есть.
Рассказ о двух обещаниях ведется скрытным рассказчиком с помощью
системы неполных повествующих — ни одно не говорит о разделении об-
ещания на два, ни одно ясно не маркировано как представитель либо перво-
го обещания, либо второго. Они последовательно подаются как сообщения
о едином обещании, два разных ряда смешаны в один. Здесь игра повествую-
щих противоположна их игре в описании бала, которая создает фантомные
повествуемые и иллюзию разделения объекта на два (хозяйка предстает как
хозяйка и в то же время как неизвестная гостья; редактор — редактор и в то
же время неизвестный гость). Во всех случаях прояснить повествуемое по-
зволяет сопоставление повествующих.
75
Петербург 2004. С . 53.
76
Петербург 2004. С . 135.
77
Петербург 2004. С . 74.
453
Обещание
Белый нередко создает немалую дистанцию между повествуемым и по-
вествующим, связь между ними совсем не наглядна. Вместе с тем повест-
вующее вступает в связи с другими повествующими, в некотором отрыве
от повествуемого. В такой игре проглядывает аналогия с построением фра-
зы Белого, где означающие активно взаимодействуют друг с другом в отрыве
от означаемых78
.
Расшифровка взаимодействия повествующих уточняет повествуемое —
историю зарождения умысла, переходящего в практическую сделку. За два
с половиною месяца до начала событий, в вечер последнего посещения Ни-
колаем Софьи Петровны, в жизни героя произошло, по пунктам, следующее:
ссора — мост — мысль о самоубийстве — отказ от самоубийства — решение
убить отца (обещание себе) — план связаться с партией. Еще через полмеся-
ца он делает предложение партии. В первый день событий романа Липпан-
ченко направляет Николаю Аполлоновичу письмецо, в котором уведомляет,
что летнее его предложение принято. На балу Николай Аполлонович письмо
наконец получает и узнает, что предложение принято — повествование наби-
рает полный ход.
Еще одно обещание?
Неучтивое обращение красного шута с дамой заставляет предположить,
что он, вероятно, давал еще одно обещание. Выскочив в болезненном умосо-
стоянии на мост, наверно, он поклялся отомстить и обидчице? Прямо об этом
не говорится — но и о клятве убить отца не говорится.
Прочитав письмо, герой снова вспоминает мост: «ведь, все и пошло с этой
ночи: ужасное предложение, домино.....» Домино, то есть месть Софье, здесь в од-
ном ряду с другими ужасными решениями. О навязчивости желания отомстить
ей говорится с начала эпопеи домино до ее скандального завершения: «он теперь
обдумывал свою месть: надругательство над чувствами его оскорбившей особы,
проживавшей в этом доме.....»; «Она его, без сомненья, любила, но ее ожидала ро-
ковая страшная месть»; «он хотел, ей мстя, задушить где-то веющий силуэт.....»
79
Он, без сомненья, месть задумал заранее, специально для этого заказал
костюмеру костюм красного домино и далее мстил по плану. Решение мстить
тоже можно назвать обещанием, клятвой мести. Но на мосту он о мести Со-
фье не думал, решение насчет нее принимал в другой раз: злопамятный не-
удачник «обдумывал свою месть вот уж около месяца»80
—
а ссора была два
78
См. Левина-Паркер, Мас тер с ерийного самосочинения Андрей Белый.
79
Пе тербург 2004. С . 184, 48, 123, 159.
80
Пе тербург 2004. С . 48.
454
Глава 3. Линии «Петербурга»
с половиною месяца назад. Два слова, «около месяца», уточняют, чего не было
на мосту, помогают догадаться об эволюции замыслов героя после моста. Со-
фья его назвала уродом, но он это за собой знает, он урод; она его отвергла,
но как такого принять? Отец его породил, отец его сделал отродьем и уро-
дом, поэтому и месть свою он поначалу целиком предназначает отцу. Только
по этим двум словам можно понять, что спустя какое-то время после моста,
не сразу, начал он остывать, стали его мысли дрейфовать от кровожадных
крайностей к крайностям шутовским.
В двух словах — «около месяца» — указание на ряд серьезных обстоя-
тельств. Незаметное повествующее представляет весьма масштабное пове-
ствуемое. Его смысл выясняется и на этот раз при сопоставлении с другими
повествующими.
Третье обещание — отомстить Софье — без сомненья, было. И было, как
и первые два — обещание себе и обещание партии убить отца — следствием
огорчения с предметом. Но оно не давалось на мосту и не было дополнением
к первым двум. Оно было их отменой, хотя не вполне успешной. С собой ге-
рой, как всегда, договорился: обещание покарать отца, данное себе, отменил,
заменил местью Софье. А вот обещание убить отца, данное партии, осталось.
Липпанченко с Морковиным вынуждают его забыть о третьем обещании
и вернуться ко второму.
Главная неожиданность романа
Ужасное содержание письма — главная неожиданность «Петербурга»:
оказывается, герой дал обещание убить отца. Отношения сына с отцом до это-
го представляются не первостепенными в развитии повествования. Они слу-
жат фоном более вовлеченных отношений с Софьей Петровной, более ин-
тригующего общения с нелегалом Дудкиным. Отец и сын показаны не вполне
довольными друг другом, но не в смертельной схватке, даже в чем-то нахо-
дящими общий язык. Не видно причин замышлять убийство. Ни ссоры, ни
несносимой обиды, ни конкуренции. Они не претендуют на один и тот же
пост и не влюблены в одну и ту же женщину. Не видно и другого традицион-
ного мотива — сын не думает о том, чтобы завладеть папашиными деньгами,
вообще о деньгах не думает.
Связь этой новости с предыдущим можно задним числом разглядеть,
но она совсем не очевидна, одно из другого никак не вытекает. Это слабая,
серьезно нарушенная связь. Однако именно такая связь идеально служит
авторскому выстраиванию линии отцеубийства. Слабо подготовленный по-
ворот — это хорошо подготовленный сюрприз. Ошарашить читателя — вот
что в этой точке повествования нужно автору. Поэтому он принимает облик
455
Обещание
честного рассказчика и показывает письмо без обычных недомолвок — что-
бы ошарашить сильнее, чтобы сделать поворот как можно резче. Письмо —
предельно ясное повествующее. Оно не создает, а раскрывает тайну — для
создания шокового эффекта.
В этом отношении линия обещания строится как антипод линии бомбы.
В узелке скоро угадывается бомба — обещание отцеубийства никак не уга-
дывается. И еще более неожиданным его делают ложные завязки, особенно
полуложная любовная. Подготовка обещания заключается в подготовке нео-
жиданности — подготовка в том, чтобы читатель был нисколько не подготов-
лен к такой новости.
В жизни отцеубийство — один из самых редких человеческих пост упков,
и объяснения его тяготеют к одному: это необъяснимо. Роман верен правде
жизни.
План
«Необдуманный план» упоминается в начале — «остроумнейший, в ме-
лочах проработанный» и «сравнительно безопасный»81 обсуждается в конце:
Подкинуть сардинницу: подложить ее к отцу под подушку; или — нет: в со-
ответственном месте подложить ее под матрасик. И — ожидание не обманет:
точность гарантирует часовой механизм.
Самому же ему:
— «Доброй ночи, папаша!»82
Это о предпоследней части плана. Затем детали последней стадии, post
mortem: изобразить шок и ужас после взрыва, лишиться чувств, на следующий
день отчеканить над гробом акафист, через два дня на похоронах сыграть роль
убитого горем сына-ангела, наконец, дать показания так, чтобы тень подозре-
ния пала на другого (всего удобнее на камердинера). Продумано действительно
до мелочей; решено после взрыва кальсоны не натягивать, без них будет убеди-
тельнее. Продуманы дрожь и усиленное сердцебиение: «задрожать, прерыви-
сто задышать — от сердечных толчков; тосковать, бояться, подслушивать.....»
83
Такой план можно называть по-разному, но не необдуманным. Разумеет-
ся, это не весь план, лишь вторая его половина. Полный план включает:
принятие решения: обещание себе — приговор отцу;
связь с партией: обещание партии, точнее, предложение убийства;
81
Пе тербург 2004. С . 47, 313.
82
Пе тербург 2004. С . 328.
83
Пе тербург 2004. С . 328.
456
Глава 3. Линии «Петербурга»
приведение обещания (как себе, так и партии) в исполнение;
заметание следов.
Из четырех четвертей Николай Аполлонович проходит около трех.
О плане рассказывается так и в таком месте, что это создает впечатле-
ние его свежеиспеченности. Герой называе т бомбу сардинницей — но сар-
динницу он впервые увидел лишь несколько часов назад; если план возник
давно, в нем не должно быть слова сардинница. И происходит это после
угрозы Морковина, заставившей Николая осознать, что обещание придется
выполнять, и теперь ему надо обдумать, как выполнять. Похоже, прежний,
необдуманный план заменяется новым, продуманным сверх всяких ожи-
даний. По другим де талям, однако, т у т не более чем переименование плана
(из необдуманного в обдуманный) и включение нового слова (сардинница)
в старый план. План не рождается в то у тро, а вспоминается («в голове про-
летел его план»). Что план давний, сообщается прямо: «И ему стало ясно:
самый тот миг, когда Николай Аполлонович героически обрекал себя быть
исполнителем казни — казни во имя идеи (так думал он), этот миг, а не что
иное, явился создателем вот такого вот плана, а не серый проспект, по ко-
торому он все у тро метался.....»
84
План он, стало быть, не только что нагу-
лял на проспекте, а продумал еще тогда, на мосту — и как себя вести, и как
обезопасить.
По-настоящему ново лишь то, что теперь сардинница тикает и скоро
взорвется, и он должен выбрать, сегодня же, сказать плану да — или нет.
Таким образом, в голове у Николая Аполлоновича уже два с половиною
месяца хранится хорошо продуманный план убийства Аполлона Аполлоно-
вича. Но в плане, точнее, в известной читателю части, нет ответа на важный
вопрос. Убивать по плану должен сын сам, а не партийные профессионалы —
зачем же ему партия?
Текст подсказывает такой ответ: связь с партией служит успокоению его
совести. Убить отца из личной неприязни, по его представлениям, подло;
убить «во имя идеи» — другое дело. По тексту разбросаны замечания и наме-
ки, которые дают понять, что именно это он и предлагает партии; говорится
это и прямо, устами Липпанченко: «Да расчетец был правильный: благород-
ный де сын ненавидит отца, собирается де отца укокошить.....»
85
К борцам
за справедливость он обращается с предложением идейным, не уголовным:
ликвидация старого мракобеса послужит общему делу и истине. Ему важ-
но себя в этом убедить. Повторяющиеся ссылки на данное партии обещание
и отсутствие других дел с партией создают впечатление, что самовнушением
84
Петербург 2004. С . 328, 330.
85
Петербург 2004. С . 283.
457
Обещание
он занимается с помощью партии: ему надо, чтобы в чьих-то еще глазах, хотя
бы той же партии, все выглядело пристойно.
Такая мотивация могла бы показаться естественной, если б речь не шла
о жизни и смерти: убийца рискует всем, чтобы заработать кивок одобрения?
Вопрос можно ведь решить самому с собой. Сыну вполне по силам, как пред-
ставляется, убедить себя в том, что сенатора, заклятого врага прогресса, он
убьет из высших соображений. Обращаться для этого к партии нет нужды.
А без нужды неумно (а он умен, хоть и безумен) посвящать посторонних
в дела такого свойства.
Есть признаки, что еще до контакта с партией он не только мог, а и на деле
успешно убедил себя в благородстве своих мотивов. Вспомним: уже на мо-
сту он «героически обрекал себя быть исполнителем казни — казни во имя
идеи»86
. Он изначально оправдан в своих глазах, добрейших глазах снисхо-
дительнейшего из судей. Идейное объяснение ложно. Он и сам себе в этом
признается:
— «Идейное дело?»
— «Никакого идейного дела и не было...»
87
В благородные идеи он играет с собой — чтобы усыпить свою совесть.
И с партией — чтобы партию успокоить. Ему ведь не только себе, но и пар-
тии надо подать замысел в мало-мальски съедобном виде: не как вульгарное
убийство, а как казнь провинившегося перед обществом оппонента (иначе
партия его предложение отклонит). Не партия ему нужна для подтверждения
идейности предприятия в собственных глазах, а нужна идейная упаковка,
чтобы оправдать свой замысел в глазах партии (вот какой «расчетец» «благо-
родного сына» имеет в виду Липпанченко). В таком случае партия нужна для
чего-то другого.
Ключевое слово — «безопасный»: «Сам собою вставал остроумнейший,
в мелочах проработанный план; и — сравнительно — план безопасный.....»
Он говорит себе: «Есть подлый страх и подлое животное чувство: спасти
свою шкуру...»
88
О чем это? Его пугал арестом Морковин — и напугал. «Страх», «спас-
ти свою шкуру» — могут быть самооценками этого испуга. Но это ложный
след. Дудкин его от выполнения обещания освобождает, и «тяжелое стече-
ние его обстоятельств неожиданно разрешилось в благополучие»89
.
Шан-
таж Морковина над ним больше не висит, и тем не менее он все еще чего-то
боится — чего?
86
Пе тербург 2004. С . 330.
87
Пе тербург 2004. С . 313.
88
Пе тербург 2004. С . 313, 313.
89
Пе тербург 2004. С . 312.
458
Глава 3. Линии «Петербурга»
Бояться теперь больше нечего, кроме одного — наказания за содеянное.
Он освобожден от выполнения обещания. Но, расставшись с Дудкиным,
он расширяется («стал чувствовать, что он расширяется», «чувствовал, что
он вновь расширяется»90) — символ бомбы, симптом жажды крови91
. Дудкин
отцеубийство отменил, а сам Николай еще не совсем. Партии он уже ничего
не должен, но теперь его тревожит соблазн выполнить обещание себе. Это
поясняет смысл скрытой и непонятной в начале книги издевки автора над
героем по поводу ужасного обязательства, «которое выполнить принужда-
ла его не одна только честь»92: не одна честь давшего слово дворянина, а еще
и искреннее желание прикончить папашу (о том, что к убийству его при-
нуждала еще и «партия», здесь не может быть речи — до получения письма
и угроз Морковина в этой точке повествования еще очень далеко). И вместо
того, чтобы думать, как оправдаться перед Лихутиным, который в тот момент
везет его к себе на экзекуцию, он думает о своем плане.
Его «необдуманный план» должен обеспечить безопасность по завер-
шении дела. Это зависит от способа убийства. Ткнуть лезвием и разрезать
как поросенка под хреном, простричь сонную артерию ножницами, забить
шестопером, придавить доской (так работает воображение сына93) и прочие
контактные способы — все это оставляет массу следов, и по ним убийцу на-
ходят. Даже застрелить без следов невозможно. Да и делать это чувствитель-
ному человеку — невыносимо, даже при посредстве пули. Да и уметь надо.
Бомба — намного лучше. И умения особого не требуется, и всего безопаснее.
Никаких прямых контактов, никаких явных следов, никакой прямой связи
тебя с местом и временем — подложившего бомбу вычислить труднее, чем
сработавшего шестопером. Что-нибудь в этом роде должен был думать сын,
судя по тому, что он повторяет слова «спасти свою шкуру», а план считает
«сравнительно безопасным». Это план преступления без наказания.
Нужна бомба — а где ее взять? Вот вопрос, который с собой он решить
не может. Вот для чего партия. Это хитроумнейший пункт «остроумнейшего»
плана.
Автор не хочет подсказывать, зачем сын связался с партией, хочет, что-
бы читатель сам думал. Точнее, подсказывает — ложную квазиидейную
мотивировку.
Реакции Николая Аполлоновича как на врученный ему узелок, так и на
письмо, пожалуй, против нашей гипотезы. Они свидетельствуют о том, что
идея убийства исходит от него, но не подтверждают, что идея бомбы — тоже
90
Петербург 2004. С . 264, 312.
91
См. нашу аргументацию в линии бомбы.
92
Петербург 2004. С . 74.
93
См. Пе тербург 2004. С . 221−223.
459
Обещание
его. Для человека, который просил снабдить его бомбой, он слишком долго
не может понять, что в узелке бомба; даже после того, как трижды читает
об этом в письме, он спорит с письмом: нет у него бомбы!94 Как видно, бомбы
он никак не ожидал.
В письме, сугубо деловом, есть выражение неожиданное: «нужный вам
материал в виде бомбы»95
. Если он запрашивал бомбу, это не самый пря-
мой способ сообщить ему: нужная вам бомба теперь в вашем распоряжении.
Но выражение не выглядит странным и не выбивается из стиля краткого
делового сообщения, если он просил о безопасном орудии каком-нибудь, то
есть о материале — в виде не обязательно бомбы, а в любом, который ослож-
няет поиски убийцы, хоть бомбы, хоть яда, хоть... чем там еще пользуются
специалисты? Какой именно вид обретет нужный ему для его дела материал,
получается, сын заранее не знал.
Решающее соображение в пользу гипотезы — план. Возникает он на мо-
сту — до предложения партии, тем более до угрозы Морковина. А безопас-
ность занимает в нем самое почетное место. Значит, о своей безопасности
злоумышленник стал думать сразу, как возник замысел. Важнейшая часть
безопасности — оставить как можно меньше улик; для этого нужно соответ-
ствующее орудие; логична идея, что нужным материалом его может обеспе-
чить партия.
План предстает не хорошо, а дьявольски хорошо продуманным. Отча-
янный полет воображения подкрепляется самым основательным расчетом.
Наш безумец на зависть логичен. Никаких бескорыстных обещаний он нико-
му не дает. Он предлагает партии взаимовыгодный обмен: вы мне орудие —
я вам убийство.
Предложение
Обстоятельства, при которых герой делает предложение партии, Мари-
этта Шагинян пересказывает так: «Николай Аблеухов где-то с кем-то по-
знакомился» и «надавал обещаний»96
. Это «где-то с кем-то» точно передает
картину. Сын припоминает свое обещание — и так, и этак, и вот так — а по-
нять, кому и как он его давал, не удается. Нам говорят, «легкомысленной пар-
тии» — но кому именно?
В книге показано личное общение Николая лишь с одним членом партии,
Дудкиным. Во время их разговора в доме Аблеуховых студент в ужасе ждет,
94
См. Пе тербург 2004. С . 184–185.
95
Пе тербург 2004. С . 182 и 184.
96
Андрей Белый: pro et contra. С . 394.
460
Глава 3. Линии «Петербурга»
что гость потребует выполнения обещанного97
. Одно место похоже на ука-
зание на Дудкина как получателя обещания: «Появление разночинца с чер-
ными усиками, в первый раз после этих истекших двух месяцев, наполнило
душу Николая Аполлоновича основательным страхом». Правда, упоминается
посредник: хозяин боится, что гость «напомнит о том, как он, Николай Апол-
лонович, дал в свое время чрез посредство странного незнакомца»98 свое
ужасное обещание. Но посредство не исключает Дудкина — посредник мог
просто свести студента с разночинцем. А главное, эти слова подразумевают,
что Дудкину известно, как обещание давалось (и через кого), а это предпола-
гает его причастность к делу.
По этому ложному следу читателя ведут добрую половину повествова-
ния. И когда Морковин, прощаясь с отцеубийцей, тоже говорит о двух меся-
цах со времени обещания, это выглядит как напоминание и о Дудкине. Лишь
во время объяснения студента с разночинцем на улице становится ясно, что
Дудкину обещания он дать не мог. Тот, оказывается, об обещании слышал
от Липпанченко («тогда, летом»), слышал — да забыл («был тогда пьян»)
99
.
Кому же сын делал предложение?
Агенту Морковину? С ним Николай Аполлонович тоже общается, и в
кабаке даже обсуждает убийство отца. Позже Николай жалуется Дудкину:
«Чрез какое-то подставное лицо угрожать мне полицией...» Речь о Морко-
вине. Через пару страниц говорится, что «чрез какое-то подставное лицо»
было получено и предложение «покончить с отцом»100
. Идентичность вы-
ражений — «чрез какое-то подставное лицо» — может быть подсказкой,
что речь в обоих случаях идет об одном и том же лице, Морковине, —
и роль тому подходит. Да, он познакомился с Николаем лишь после бала,
но нельзя исключить, что его коллеги по охранному ведомству выудили
обещание у сенаторского сына, а Морковин передал его Липпанченко
(который в разговоре с Дудкиным мог назвать Морковина подставным
лицом).
Подсказка эта ложная. Морковин сам узнает об обещании уже в насто-
ящем романа, не за два месяца до. Случается это в диалоге двух силуэтов
у ресторанчика («Наша роль», глава первая); читатель-детектив может вычи-
слить, что слова принадлежат толстому и высокому, а не обладателю бородав-
ки и насморка: «Так-таки передайте им, что Николай Аполлонович обещание
дал...»
101
Это Липпанченко сообщает Морковину. Агент тоже отпадает — об-
ещание прошло не по его каналам.
97
См. Пе тербург 2004. С . 71−75, 79, 84, 86.
98
Петербург 2004. С . 74, 74.
99
См. Пе тербург 2004. С . 249−251.
100
Пе тербург 2004. С . 247, 250.
101
Пе тербург 2004. С . 38.
461
Обещание
Значит, Липпанченко? В том разговоре с Морковиным он подает дело так
(см. цитату выше), словно обещание они прежде обсуждали, над его получе-
нием работали — и вот он наконец его имеет. Можно подумать, это его ра-
бота. И ведет он себя как законный владелец обещания: поддерживает связь
с обещантом, снабжает его бомбой, добивается выполнения, старается ней-
трализовать Дудкина.
Да, Липпанченко — конечный получатель обещания и его распорядитель.
Но в том, что Николай Аполлонович обещание дал, его заслуги нет: убить
отца сын сам придумал, и сам же сын предложил себя в качестве исполните-
ля — всецело по своей инициативе. И предназначалось обещание — партии,
не Липпанченко, тот лишь завладел обещанием. Либо оно само ему в руки
привалило.
Так кто же все-таки доставил партии то обещание? Судя по всему, это сде-
лал кто-то совсем нам не известный. Николай вспоминает, как он обещание
«дал в свое время чрез посредство странного незнакомца.....» И Липпанченко,
как вспоминает Дудкин, говорил, что «Николай Аполлонович Аблеухов чрез
какое-то подставное лицо предложил им тогда собственноручно покончить
с отцом.....»
102
Удивительное совпадение: посредник и для Николая «стран-
ный незнакомец», и для Липпанченко «подставное лицо», то есть лицо, ни од-
ному из них не знакомое. Столь деликатное поручение выполняет посторон-
ний, который не знаком ни с инициатором предложения, ни с получателем?
Допустим, незнакомец мог передать предложение в виде письма — герой,
принимая разночинца, говорит себе, что от «тогдашнего предложения» мож-
но «отказаться и письменно»103
, значит, канал письменного контакта с парти-
ей у него есть. Но письмо такого рода не упоминается, говорится об обеща-
нии каждый раз так, как говорят об обещании устном, и версия письменного
предложения плохо лепится с другими деталями. Так, если бы незнакомец
передавал письмо, он был бы посыльным — его бы не называли подставным
лицом.
Значит, Николай изложил свой замысел убийства — незнакомцу? Как
бы это могло происходить? Он подст упает к постороннему: послушайте,
любезный, не сочтите за труд, передайте террористическому подполью, что
во имя общего дела я, Николай Аполлонович Аблеухов, сын сенатора Аблеу-
хова, предлагаю свои услуги, чтобы убить сенатора... Едва ли автор мог иметь
в виду такую картину.
Каждое из повествующих о предложении скрытно до крайности. И даже
вместе взятые они не дают отчетливого повествуемого, не помогают понять,
кому и как было сделано предложение. А ведь кому-то как-то сделано оно
102
Петербург 2004. С . 74, 250.
103
Петербург 2004. С . 84.
462
Глава 3. Линии «Петербурга»
было; как говорит себе герой, «предложение действительно было»104
. Обеща-
ние, безусловно достоверное, он дал какому-то призраку каким-то непонят-
ным способом. Кому-то, кто персонажем произведения не является, от кого
обещание, тоже способом непонятным, переходит к Липпанченко.
Сцена предложения?
Барчук спрашивает себя, не он ли сам сеял семя теорий беспощадности:
«Перед той молчаливою кучкой когда-то не он ли выражал свои мнения —
все о том, об одном: о глухом своем отвращении к барину, к барским старым
ушам, ко всему татарству и барству.....»
105
Вскоре следует эпизод, где герой
старается разглядеть некий пыльный угол своей памяти:
Он, Николай Аполлонович... Или не он? Нет, он — он: он им, кажется, тогда
говорил, что постылого старика ненавидит он; что постылый старик, носи-
тель бриллиантовых знаков, просто-напросто есть отпетый мошенник... Или
это он все говорил про себя?
Нет — им, им!..
106
Кому «им»? Когда «тогда»? «Молчаливая кучка» в первой цитате — пар-
тия? Эти два смутных воспоминания — об обещании партии?
Мы знаем, что предложение Николай делал через посредника, значит,
это сцены чего-то другого. Но рассказ ведется так, чтобы, с одной стороны,
не были замечены повествующие о посреднике, с другой, чтобы смутные вос-
поминания героя были восприняты как сцена обещания. С одной стороны,
участие «странного незнакомца» упоминается вскользь, как маловажная де-
таль непонятного дела, когда читателю любопытна не эта деталь, а су ть об-
ещания107
. И это недалеко от начала романа — и довольно далеко от следую-
щего появления темы обещания (на балу), когда читатель едва ли отчетливо
помнит даже и о самом обещании. Что касается «подставного лица», оно упо-
минается десятки страниц... после мнимых сцен обещания, что практически
исключает сопоставление одного с другим108
.
С другой стороны, картины смутных воспоминаний всплывают, когда
читатель максимально настроен на волну обещания. Если присмотреться,
в них нет ни обещания, ни предложения, и неясно, есть ли партия. Они рас-
сказывают о рефлексии героя по поводу его выступления перед непонятной
104
Пе тербург 2004. С . 184.
105
Пе тербург 2004. С . 215.
106
Пе тербург 2004. С . 221.
107
См. Пе тербург 2004. С . 74.
108
См. Пе тербург 2004. С . 250 — сцены даются на с. 215 и 221.
463
Обещание
аудиторией. Не только нет в них ни одного из ключевых слов, но и общая кар-
тина — не обещания, не переговоров, а выступления. Важно, однако, в какой
точке повествования они появляются. Николай только что вышел из адского
кабачка, где всю ночь разрушал его волю Морковин — и напоследок он Ни-
колаю напоминает об обещании, от которого теперь отказаться партия ему
не позволит. Герой идет, вспоминает, как дал он ужасное свое обещание, из-за
которого он теперь в ужасном положении — и тут следует его вспоминание
его безжалостных речей перед «молчаливой кучкой». Читается так, что он ду-
мает: сам виноват — надо же было такого наобещать! Слова эти не об обеща-
нии, но они в том месте, где ждешь слов об обещании, и кучка воспринимает-
ся как партия, и глухое отвращение к отцу воспринимается как желание его
прикончить. В том же контексте и второй кусок, только там слова об отце еще
крепче, ближе к обоснованию убийства. И сомнения героя насчет того, кому
он «это» говорил — себе или «им» — не о предложении: о нем он постоянно
вспоминает; накануне, читая письмо, говорит себе, что да, предложение пар-
тии он делал109
. Кусочки эти не об обещании, но оба строятся так и подаются
в таком месте, будто они часть картины обещания (точнее, предложения).
Упоминания о посреднике создают очень слабые сигналы, уловить ко-
торые трудно. Ложные картины обещания подают сигналы, которые трудно
не заметить.
Можно предположить, что эти два повествующих (возможно, об одном
эпизоде) относятся к предыстории обещания, к тому, что было до моста.
В отрезок времени после обещания они плохо вписываются. Они выглядят
как намеки на вызревание предательства. Герой вспоминает общение с «куч-
кой», с «ними», когда думает не только о своем обещании партии, но и о своей
душе, о том, как дошел до такого решения. До решения была ненависть —
о ней речь и идет, и только о ней.
Общение Николая с Дудкиным началось до обещания. Дудкин вспо-
минает: «Вспомнилась первая встреча с ним (Николай Аполлонович у об-
щих знакомых тогда читал рефератик, в котором ниспровергались все
ценности).....»
110
Может, это и есть «молчаливая кучка»? Может, это не соци-
ал-террористы, а озабоченные граждане, теоретики общего дела, с которыми
Николай делился своей теорией беспощадности. Может, этим «им», «общим
знакомым», а не партии, говорил он о ненависти к постылому старикашке?
Может, абстрактные положения своей теории бес Николай иллюстрировал
конкретными примерами из личной жизни?
Здесь, как с «обещанием», повествующие выдают два разных повествуе-
мых — речи перед «кучкой» (перед «ними») и предложение партии — за одно.
109
См. Петербург 2004. С . 184.
110
Петербург 2004. С . 284.
464
Глава 3. Линии «Петербурга»
Автор — соучастник
Может сложиться впечатление, что таинственность повествующих о том,
как давалось обещание партии, не служит никакому специфическому по-
строению, а лишь созданию общей атмосферы таинственности, просто что-
бы подчеркнуть ее самоценность. Но одно крохотное взаимодействие подры-
вает такое впечатление.
Среди туманных описаний героя на мост у одно туманно особенным ка-
ким-то образом: «в обещании, возникшем у моста..... когда за плечами увидел
он котелок, трость, усы.....» Тут излучение, сигнал, что это неспроста. Карти-
на то ли сходится, то ли расходится с ранним описанием самоубийственного
момента: «тою ночью он перегнулся через перила; обернулся и увидел, что
никого нет.....»
111
Дело не в том, что сначала никого нет, а потом некто есть —
таково свойство питерских мостов: тени возникают из ниоткуда. Дело в том,
что котелок возникает так, будто в той тени на мосту кроется особый смысл.
Важна встреча с неизвестным, по всей видимости, и для героя — он ее запом-
нил. Кроме своих ужасов — это единственное, что он о мосте вспоминает.
Не потому ли, что встреча связана с ужасами?
Связь видится в том, что это кандидат в странные незнакомцы. Что, если
Николай его тогда увидел и таки к нему обратился? Странно, конечно, сверх
всякой меры, но других кандидатов нет. Кроме самого героя, котелок с тростью
и усами — единственная живая душа, которая упоминается в связи с мостом.
И это не главное. С этим котелком, оказывается, мы уже встречались,
только заметить его и запомнить было нелегко. Он не из тех головных убо-
ров, что вместо лиц бесконечно тянутся по проспектам. И даже не из тех, что
представляют не толпу, а индивидуумов. Уникальность нашего котелка в том,
что носит его автор. И впервые встречаем мы его — в первом авторском са-
моубийственном эпизоде:
О, зеленые, кишащие бациллами воды!
Еще миг, обернули б вы и меня в свою тень. Непокойная тень, сохраняя вид
обывателя, двусмысленно замаячила б в сквозняке сырого канальца; за сво-
ими плечами прохожий бы видел: котелок, трость, пальто, уши, нос и усы...
.....
пролетели бы лишь в сквозняки приневского ветра — котелок, трость, уши,
нос и усы112
.
Я, говорит автор, заходя в свое повествование, едва не стал тенью — тень
была бы видна прохожему — который увидел бы: котелок, трость, пальто,
111
Пе тербург 2004. С . 331, 47.
112
Пе тербург 2004. С . 55−56.
465
Обещание
уши, нос и усы — это мои, автора, приметы. Затем говорит: пролетели бы
в небытие котелок, трость, уши, нос и усы — по этим, повторяю, приметам
узнаете вы меня. И попу тно дает понять, что пароль может быть и неполным:
«пальто» на сей раз выпадает. А три сотни страниц спустя говорит: герой,
в свой самоубийственный момент на мосту, увидел «котелок, трость, усы» —
не узнаете? Это я, ваш покорный слуга.
Приметы вновь не все перечислены, но это тот же ряд. Что те же приметы
еще у множества господ, тоже не важно113
. Важно, что это пароль — автор
сообщает его читателю, читатель должен запомнить и ждать. В судьбоносный
момент автор выкладывает: котелок, трость, усы. Читатель-конспиратор дол-
жен понять. Сказать прямо о причастности к делам ужасного содержания,
разумеется, немыслимо.
В воспоминаниях Белый подтверждает свою причастность косвенно. Он
описывает ночь своего отчаяния осенью 1906 года, терзания на мосту через
Неву, момент, в который «уж нога за перилами». И вот как он видит себя, свой
силуэт в свете фонаря: «котелок, трость, пальто, уши, нос и усы» — точно то
же, что в первом, полном перечислении примет автора в «Петербурге», слово
в слово в том же порядке. И это место из романа он тут же цитирует114
— слов-
но хочет подтвердить: да, и в романе это был я, видите, все приметы сходятся.
Надо оценить и символику такой встречи. Автор и герой — родственные
души, товарищи по отчаянью, на одном и том же мосту бывшие во власти од-
ной и той же самоубийственной мысли, два собрата-инопланетянина. Автор
не мог оставить своего близнеца один на один с его ужасами. Именно поэто-
му, думается, автор, собственной персоной Андрей Белый, а точнее, Борис
Бугаев, входит в «Петербург» и рассказывает о подлинном событии из жизни
Бориса Николаевича, о том, что он однажды едва не бросился с того моста
в небытие.
Объясняя свои четыре типа самосочинения (autofiction), Колонна гово-
рит как раз о таком приеме. «Зеркальным самосочинением», или «самосочи-
нением в миниатюре», он называет переключение на прямую автобиографич-
ность, которым писатель пользуется для того, чтобы проникнуть не в центр,
а возможно, лишь в уголок собственного повествования — зыбким силуэтом,
113
Не исключено, что и Софья видит автора (хотя не признае т) среди теней «на большом
чугунном мост у»: «котелок, трос ть, па льто, уши, усы и нос» (с. 126). Сходс тво поразительное,
только усы и нос в обратном порядке. Дословно то же вс тречает сенатор во время ночной
прогулки по с толице: «котелок, трос ть, пальто, уши, усы и нос» (с. 200); но то гнусное очерта-
ние, вопреки совпадению приме т, воспринимае тся как другой котелок. Это и не тот котелок,
с которым герой встре чае тся, выйдя от Цукатовых: «Николай Аполлонович..... увидел: котелок,
трос ть, пальто, бороденку и нос» (с. 184, дважды подряд); тот котелок выделяе тся бороденкой,
наш — усами.
114
См. Между двух революций. С . 91, 91, 92. Та же точно последовательность воспроизво-
дится в «Мастерс тве Гоголя» (см. с . 304).
466
Глава 3. Линии «Петербурга»
чье присутствие, тем не менее, будет отражаться, как зеркалами, различными
уровнями произведения. Колонна находит, что лучше всего это представле-
но авторским поведением Пруста-Марселя в романе «A la recherche du temps
perdu». Суть «зеркального самосочинения» в размывании границ между ре-
альным миром и вымышленным: «La poétique moderne a désigné par le terme de
métalepse (Gérard Genette) cette transgression de la frontière ontologique entre le
monde réel et le monde raconté.....»
115
Эффект может создаваться демонстратив-
ным вхождением автора в качестве самого себя из внешней повествованию
действительности в вымышленный мир текста. Именно это, на наш взгляд,
делает автор «Петербурга» в самом загадочном повороте линии обещания
(если не всего романа).
Такой поворот снимает основные неудобства с передачей предложения
партии. Если передать берется сам автор, ему можно все сказать, все дове-
рить, он в полицию не пойдет. Да и зачем говорить? Он все знает.
Николай Аполлонович, судя по всему, не понял, кого он тогда на мосту
увидал, для него тот котелок сошел за «странного незнакомца», но такому не-
знакомцу не мог он не открыться, тот на свои создания действует магически.
Липпанченко тоже, верно, не понял, какое такое «подставное лицо» передало
ему заманчивое аблеуховское предложение, но отказаться, конечно, не мог.
Котелок, трость, усы — пароль, открывающий самые закрытые сердца. Кто
еще мог сыграть и роль странного незнакомца, которому доверяется замыш-
ляющий отцеубийство, и роль подставного лица, которому верит прожжен-
ный интриган?
Такой поворот создает, увы, новое неудобство. Изначально упрощенное
представление о едином обещании мы уже корректировали: сперва герой
себе пообещал, что убьет отца, а партии предложил спустя полмесяца. Теперь
и это требует корректировки: выясняется, что, встретив «странного незна-
комца» в лице автора, он ему сразу выложил суть дела (или тот прочел его
мысли) — на том же мосту. Значит, оба обещания давал он в один вечер, а не
с разрывом в полмесяца.
Тем не менее партия узнала о предложении через полмесяца. Почему ав-
тору понадобилось столько времени? Не сразу смог выйти на Липпанченко?
Хотел подумать? Может, так они с героем условились — немного переждать?
Во всяком случае, в голове у Николая два разных срока — встречая Дудкина,
он думает об обещании партии и о прошедших двух месяцах, то есть знает,
что партия получила его предложение не сразу после моста. Возможно, два
месяца назад доставили ему записочку от Неизвестного, дескать, предложе-
ние ваше до нас дошло, будем думать.
115
Colonna V. Autofiction et autres mythomanies littéraires. Auch : Tristram, 2004. Р. 127.
467
Обещание
В чем бы ни была причина задержки, предложение было сформулиро-
вано на мосту, в тот же вечер, что и обещание себе, а получено — хитрым
Липпанченко — через пару недель в неизвестном месте при неустановленных
обстоятельствах.
Душа душегуба
Обещание героя раздваивается — раздваивается и герой. О двойствен-
ности его открыто объявляется в ранней стадии повествования: он «двоец»,
у него «разделенность души» «на две самостоятельные величины»116
.
Так,
двоец знает, что подготовил убийство, не может не знать — и не может того
признать, настолько это неприятно (как иной знает, что и он когда-нибудь
умрет, а поверить не может). Картина двойца дальше всего от детектива. Это
не значит, что в двойственности героя нет загадки. Но тут не столько загадка-
детектив, сколько загадка-парадокс.
Нигде Белый не подходит так близко к «психоанализу» героя, как в линии
обещания. Заходит даже в область для него, вроде, заморскую — нравствен-
ных оценок. Это ему не совсем чуждо, но еще больше его волнует природа
человека, в частности, его современника, в особенности нездорового; Бер-
дяев: «Пошатнулся образ человека, и Белый более всех отразил это в своем
творчестве»117
.
Обещание вызывает вопросы, не сводимые к приемам повествования —
вопросы душеведения, традиционно важной отрасли художественного ис-
следования. Отцеубийство — загадка души. В случае Николая Аполлоновича
это движение души, вызревающее не из обстоятельств, а всецело из нутра.
Это сугубо вну треннее чудовище: убить отца он хочет не для чего-то, а по-
тому что хочет. Бескорыстное зло, зло ради зла, как известно, называют злом
абсолютным.
Линия обещания — самая человеческая в романе. Она ближе всего к тому,
что именуют внутренним миром героя. Объяснить необъяснимое автор
не пытается. Он подходит к вопросу как естествоиспытатель, докладыва-
ющий парадоксальные данные своих наблюдений: не знаю, в чем ту т дело,
но считаю своим долгом доложить следующее... Описания движений души
сына так же мало претендуют на рациональное объяснение патрицида, как
описания небосвода на объяснение устройства Вселенной. Повествователю
довелось познакомиться с одним уникальным случаем — и он излагает фак-
ты. Этот аспект повествования не требует особой расшифровки. Загадочны
116
См. Пе тербург 2004. С . 65−66.
117
Бердяев, С амопознание. С . 182.
468
Глава 3. Линии «Петербурга»
в нем не столько повествующие, сколько само повествуемое — ужасное со-
держание души.
Коленьке с детства ненавистно быть «отцовским отродьем», знать о позо-
ре своего «порождения» в результате животного акта, видеть сходство с от-
цом: «Он, бывало, часами простаивал перед зеркалом, наблюдая, как растут
его уши: они вырастали»118
. Он не мог наблюдать своего зачатия, но «ядови-
тые флюиды» бесшумно гибельных житейских гроз в лакированном доме119
должны были достичь его подсознания и приоткрыть ужасную правду. В пер-
вую брачную ночь отец «совершил гнусный, формою оправданный акт: из-
насиловал девушку..... а в одну из ночей зачат был Николай Аполлонович.....
между улыбками похоти и покорности; удивительно ли, что Николай Апол-
лонович стал впоследствии сочетанием из отвращения, перепуга и похоти?»
Сын восстает: «свой позор порождения перенес он и на виновника своего
позора: на отца»120
.
Всю жизнь сын носит в себе это чудовище, и однажды оно вырывается на-
ружу. Предмет его чувственного влечения его отвергает, и эта «житейская не-
удача» вызывает душевную бурю. Давняя ненависть к отцу обращается в пра-
ктическое решение убить виновника своего позора: «самое стояние у моста
есть только следствие того, что на мост погнало; а гнало его вожделение.....»
121
Это ссылка не только на неудачную попытку овладеть Софьей, но и на вину
отца — и в вожделении сына, и в том, что его отвергли: отвергая Николая,
Софья называет его уродом — а в кого он урод? Ему так больно, что он хо-
чет свести счеты с жизнью — но тут, видимо, вспоминает (как вовремя!), что
виноват-то не он, а отец. Вот с кем по справедливости следует сводить счеты,
с зачавшим его родителем, наделившим его уродством и похотью. Вот что
происходит на мосту в душе героя.
Неудача с Софьей провоцирует замысел отцеубийства. В этом внешний
повод. В этом же связь первой половины книги со второй, любовного предмо-
тива с главным мотивом. «Мост» — сюжетный мост между двумя мотивами.
Отцеубийца, негодяй, подлец — думает о себе герой. Отъявленного него-
дяя в нем распознает его почтенный родитель. Но не так судит его автор. Да
и судит ли?
Заведя бомбу, герой соображает: теперь надо подложить ее отцу — и тут
же: «нет, нет, нет: на это он не способен; предательство это»122
. Да, это пре-
дательство, и не только в душе: обещание (убить) — классический
118
Пе тербург 2004. С . 331.
119
См. Пе тербург 2004. С . 14.
120
Пе тербург 2004. С . 362, 331.
121
Пе тербург 2004. С . 74, 331.
122
Пе тербург 2004. С . 233.
469
Обещание
перформативный акт, слово, образующее поступок; затем он заводит бом-
бу — дело уже осязаемо практическое. И все же у последней черты он созна-
ет, что это предательство — значит, есть в нем какие-то здоровые рефлексы?
Выходит, он не совсем безнадежен?
Перед нами не чистый случай. Автор, сам известный двоец, относится
к герою как один к одному. Он обнажает героя не для того, чтобы осудить
или оправдать. Он очень старается понять этого героя. И понимает как себя
самого.
В устройстве сенаторского сына заметно специфическое свойство. Дей-
ствия его часто совершаются сами собой. Он отвечает на вопрос, зачем за-
вел бомбу: «пальцы сами собой протянулись к ней; и — так себе: повернули
сами собой как-то ключик...»
123
Не он ключик поворачивает, а пальцы «сами
собой», не он думает, а мысли его «сами себя мыслят», план убийства «сам
собою» встает. Это сквозит и в его моральной рефлексии; о своих обещаниях
думает он так, будто они сами себя наобещали. Если его поступки соверша-
ются сами собой, с него и спросить нечего.
Волк так устроен, что должен убить овцу. Понимая, что это предписано
природой, взрослые люди волка не судят и не называют плохим или злым
(хотя могут пристрелить): отношение хищника к жертве является не без-
нравственным, а вненравственным. Так же устроен и Николай, по крайней
мере, отчасти. Возможно, такого следовало бы пристрелить или посадить
(чтобы обезвредить), но морально с удить его почти так же бессмысленно,
как с удить волка. Его патология — его природа. Отвечающим за свои по-
ступки его создатель его не признает: «человек бессознательный»124
. Герой
не как все, не так любит и ненавидит, не так вожделеет, ест, спит. «Что-то
было такое, что тянулось за ним, что бросало особенный свет на отправле-
ние всех его функций.....»
125
Не как все относится к отцу, жизни и смерти.
Называйте это патологией или нравственным уродством — что он может
поделать? Все само собой происходит, он не виноват. Это не значит, что ни-
кто не виноват.
Виноват больше всех отец. Вот чью роль автор судит строго, как поступ-
ки, которые человек совершает по своей злой воле — а не совершающиеся
сами собой. Отец — потенциальная жертва сына. Сын — реальная жертва
отца. Его душа — продукт порочного зачатия, подкрепленного порочным
воспитанием. Он показан моральным уродом, но в его уродстве обвиняются
родители (совместно они «ужас породили», его «раздували» и раздули «до
123
Петербург 2004. С . 257.
124
Пе тербург 2004. С . 234. Поясняе тся, что это «Николай Аполлонович номер второй»;
номер первый, как можно умозаключить, являе т прямую противоположнос ть — воплощение
с амосознающего Я.
125
Петербург 2004. С . 331.
470
Глава 3. Линии «Петербурга»
крайности»126), а в чем его самого вина, не видно. В остальном отца автор су-
дит так же мало, как сына; а мать еще меньше.
Не судите, как бы проводит мысль автор, волка за то, что он волк. Хотя
показывает не совсем волка. В Николае есть желание убить, но нет волчь-
ей последовательности — не настоящий хищник. Это двоец. Хочет убить —
не может. Хочет предотвратить взрыв — не может. Ни того, ни этого не хочет
по-настоящему.
Автор препарирует героя не одним способом. Самое очевидное раздво-
ение — на божественного Аполлона и уродца с лягушачьим оскалом. Это
образ гадкого утенка наизнанку. Мы с детства знаем, что утенок гадок лишь
снаружи — наш герой прекрасен лишь снаружи. Это не мешает ему двоить-
ся по другим основаниям. В том числе быть и чем-то вроде традиционно-
го гадкого утенка — нескладного одинокого молодого человека. Он рассеян,
плохо видит, мешковат и в своей шинели имеет смешной вид, с двумя кры-
лоподобными выпуклостями на ветру (не пробивается ли в нем рукокрылое
создание — нетопырь, карикатурное подобие отца?). Такие типы вызывают
сочувствие и желание как-то их поддержать. Такое отношение к Николаю
Аполлоновичу проглядывает в Софье Петровне: «стол он может толкнуть
(он — рассеянный)»127
. Читая письмо на балу, он имеет жалкий вид — она
его жалеет. Но среди таких гадких утят не все классические. Есть особая раз-
новидность: гадок снаружи — и еще гаже внутри. При случае проявит такое
желание нагадить ближнему, что вы обомлеете. Внешность иногда обманы-
вает: не все гадкое на вид прекрасно внутри. Таков наш герой: жалок — но не
безобиден. Не потому, что бесчувствен, а потому что боль чувствует только
свою.
Так уж он устроен — таким и показан, не взыщите. Его душа не его вина.
В качестве душеведа Белый тоже нетрадиционен. Но здесь он не проявля-
ет воинственности. В остальном он не просто не следует традиции, он спорит
с ней, он антитрадиционен. Он и здесь к традиции относится критически, но в
меру. Он не поддерживает традиционных суждений, но, в отличие от техники
письма и технологий построения, на своем не настаивает. В области душеве-
дения отношение Белого к традиции уместно определить с помощью частицы
не, но не анти.
Автобиографичность «Петербурга» общеизвестна. Можно ли вскрытие
души Николая Аполлоновича принять за самообличение? Думается, автор
создает экстремальный вариант сына отчасти в исследовательских целях,
как это делают естествоиспытатели, чтобы посмотреть, как объект изучения
126
Пе тербург 2004. С . 362.
127
Пе тербург 2004. С . 169.
471
Обещание
будет себя вести в экстремальных условиях. Возможно, ему надо смоделиро-
вать крайний вариант, чтобы понять, до каких крайностей он потенциально
мог бы дойти. «Петербург», кажется, дает такой ответ: сын способен зайти
очень далеко, дальше, чем пожелать отцу смерти, дальше, чем придумать
план убийства — может на деле подготовить убийство и подойти вплотную
к его совершению. Но совершить его не может.
Или может? Все-таки вполне однозначного ответа книга не дает — не по-
тому ли, что автор сам точного ответа не знал? При «нормальных условиях»
герой, видимо, не способен на отцеубийство — предоставленный самому себе
он забывает о мести отцу и принимается вместо этого не столь серьезно мстить
Софье. Но под воздействием угрозы ареста он решает, что «должен» убить. Но,
заведя бомбу, чувствует, что это свое решение выполнить не может. Но бросить
бомбу в реку не спешит. Более того, после устранения угрозы ареста вновь ис-
пытывает патрицидный импульс — но способен ли он ему последовать, довес-
ти дело убийства до конца? Похоже, не способен — но вдруг все-таки способен?
Чистота эксперимента не выдерживается — вмешивается другая внешняя
сила, и что он в конечном счете решил бы на основании своих внутренних по-
зывов, мы так и не узнаем. Он хочет в конце избавиться от бомбы, но вслед-
ствие ли пробуждения совести или под давлением обстоятельств — неясно.
Возникает обстоятельство, неблагоприятное для убийства — Николай Апол-
лонович узнает от Лихутина, что тот знает о замысле убийства, как знает о нем
и его жена. Стало быть, убивать отца нельзя — это может закончиться висе-
лицей. А убивать он готов лишь при условии, что останется безнаказанным.
Такой поворот может вызвать серьезную пертурбацию, и представляется, что
вызывает. По дороге к Дудкину сын продолжает обдумывать свой план и ко-
лебаться: взрывать — не взрывать? Но после разговора с Лихутиным нет ни
одного эпизода, где бы ему явилась мысль подложить папаше бомбу. Похоже,
новость повлияла на него однозначно. А вот голос совести — хотя слышался
он явственно — неизвестно, насколько повлиял.
Перформативность в «Петербурге» и в теории
Обещание считается, как известно, классической фигурой перформатива.
Но не только обещание, а и в целом повествование в «Петербурге» во многом
предстает как игра перформативных акций128
. Джон Остин показал, что, по-
мимо констатации положения вещей (истинной или ложной), есть высказы-
вания, несущие функцию пост упка. Он ввел термин перформативные фра-
зы (performative sentences), или перформативы (performatives), возводя его
128
Подробнее см. Левина-Паркер, Мас тер с ерийного самосочинения Андрей Белый.
472
Глава 3. Линии «Петербурга»
этимологию к выражению “performing an action” (совершение действия). Говоря
«я обещаю...», «я беру в жены...», «я приказываю...», «я дарю...», «нарекаю тебя...»,
субъект не просто описывает, а совершает пост упок: «to utter the sentence (in, of
course, the appropriate circumstances) is not to describe my doing of what I should be
said in so uttering to be doing or to state that I am doing it: it is to do it»129
.
Другими авторами в дальнейшем было показано, что перформатив обла-
дает свойствами, которые характеризуют его как действие-событие. Важ-
нейшими кажутся креативность (перформативное высказывание служит
способом создания новой реальности)130 и самодостаточность (речевой
акт есть полноправное событие, вне зависимости от подкрепления другими
действиями)131
. Прочие свойства, обсуждаемые в литературе, представляют-
ся сводимыми к этим двум132
.
Акт обещания — один из самых типичных примеров слова-дела. Джон
Сирл: “I shall take promising as my initial quarry..... It has more than local interest,
and many of the lessons to be learned from it are of general application”
133
. Шошана
Фелман называет обещание “the exemplary model of speech acts in general”
134
.
Герои Белого обещают, клянутся, дают слово — партии, друг другу, самим
себе. Николай Аполлонович дает обещание Лихутину не нарушать покоя
жены его, но не сдерживает: «Обещание дал, и — нарушил». Сам Лиху тин
дает честное офицерское слово, что жену не пустит обратно в дом, если она
поедет на бал. Но сдержать слово у него не хватает духу — чтобы уйти от вы-
полнения обещания, он хочет повеситься, а когда это срывается, он отступа-
ет: «Остается одно: со стыдом открыть дверь, поскорей примириться с же-
ною, Софьей Петровной.....»
135
129
Austin J. L. How to Do Things with Words. C ambridge : Har vard UP, 1962. Р. 6.
130
Джоната н Ка ллер: «перформатив — это риторическая операция, языковой акт, исполь-
зующий лингвис тические категории дескриптива для создания чего-то нового, не для опис а-
ния мира, а для его ре организации» (Каллер Д. Теория литерат уры. М . : Ас трель, 2006. С. 115).
131
См. Felman S. The Scandal of the Speaking Body : Don Juan with J. L. Austin, or Seduction in
Two Languages. Stanford : Stanford UP, 2002. Она, в час тности, говорит, что с убъект уже по мере
высказывания перформатива “is effectively accomplishing the speech acts that he is naming” (p. 17).
132
Кроме раб оты Фелман, см. Butler J. Excitable Spee ch : A Politics of the Performative. N .- Y. :
Routledge, 1997; Benveniste E. Problèmes de linguistique générale, 1. Paris : Gallimard, 1966. Бенве-
нис т обосновывае т самореферентность: «Cela conduit à reconnaître au performatif une propriété
singulière, celle d’être sui-référentiel, de se référer à une ré alité qu’il constitue lui-même ..... De là vient
qu’il est à la fois manifestation linguistique, puisqu’il doit être prononcé, et fait de réalité, en tant
qu’accomplissement d’ac te. L’acte s’identifie donc avec l’énoncé de l’acte. Le signifié est identique au
référent» (p. 273−274). Возразить на это нечего, кроме того, что его формулировка саморефе-
рентности выглядит переложением самодостаточности на язык семиотики.
133
Searle J. R . Speech Acts : An Essay in the Philosophy of Language. Cambridge : Cambridge
UP, 1969. Р. 54.
134
Felman, The Scandal of the Speaking Body. Р. 3.
135
Пе тербург 2004. С . 196, 324.
473
Обещание
Ни один из героев, совершивших акт обещания, не выполняет его до кон-
ца, за исключением Дудкина, обещавшего Николаю Аполлоновичу избавить
его от «гадкой козни» (Дудкин выполняет, можно сказать, больше, чем об-
ещал). Тем не менее сам акт обещания, даже когда оно не выполняется, всякий
раз меняет ситуацию, вызывает новый поворот — как минимум меняются ус-
ловия мозговой игры. Сознание героя начинает вращаться вокруг обещания,
и зачастую ни выполнить его, ни забыть о нем невозможно, так как каждый
из них «лицом к лицу» сталкивается в самом себе с тем, чего боится и от чего
не может отказаться — со своим желанием. Самый впечатляющий раскол со-
знания показан в истории «ужасного обещания». Собственно, «Петербург»
и есть история этого обещания.
В романе резко подан контраст между исходным действием героя, актом
обещания отцеубийства — и последующим протяженным бездействием,
рефлексией по поводу. Обещание это с самого начала представлено как со-
бытие и поступок: «Вспоминая теперь этот свой неудачный поступок.....»
136
Обещание указывает в качестве референта только на себя самое: обозначая
себя в процессе речевого выражения, оно создает новую реальность, даже
если не выполняется.
В «Петербурге» ряд обещаний себе. Это не то же, что обещание другому,
но это тоже обещание. Обещанное себе герои выполняют немногим лучше.
Анна Петровна, беглая жена Аполлона Аполлоновича, дает себе обещание
не возвращаться в лакированный дом. Но обещания не сдерживает: «Дала об-
ещание: но — вернулась»137
. Аполлон Аполлонович, со своей стороны, по все-
му судя, дает себе обещание изгнать жену из своего сердца — и не выполня-
ет. Еще Аполлон Аполлонович дает себе обещание решительно поговорить
с сыном о том, что скрывается за его странным поведением — не выполняет
толком и этого.
Николай Аполлонович обещает себе, что жестоко отомстит своему быв-
шему «предмету» («ее ожидала роковая страшная месть»). Это он планомер-
но и неистово принимается исполнять, но выходки домино трудно признать
местью роковой или страшной. Идя на свидание в Летнем саду, он уже го-
тов отказаться от решения мстить ей, а в конечном счете о нем забывает (и
о «предмете» забывает). Это обещание героя себе прекращает существование
под ударом словесной акции Липпанченко. А послание ему передает та же
Софья, тоже выполняющая обещание себе: она поклялась отомстить красно-
му шуту «простой передачей письма»138
. Это она выполняет в полной мере (о
чем тут же сожалеет).
136
Петербург 2004. С . 47.
137
Петербург 2004. С . 399.
138
Петербург 2004. С . 123, 135.
474
Глава 3. Линии «Петербурга»
Перформатив в поворотах сюжета. Умственный перформатив
Сюжет «Петербурга» имеет, если можно так выразиться, перформативное
измерение: основные линии романа и их роковые повороты можно просле-
дить как взаимодействие перформативов. Знаменитое «обещание ужасного
содержания» создает завязку и основную ось событий. Сын, правда, тешит
себя иллюзией, что оно обойдется без последствий, словно это обещание
«шуточного характера». Но из уст его выходит джинн серьезный — обеща-
ние попадает в проворные руки Липпанченко. Тот совершает свою словесную
акцию: требует выполнения. Такое высказывание «товарища по партии» уси-
ливает реальность, созданную исходным перформативом (обещанием убить
отца). Еще более реальными последствия двух этих перформативов делают
речевые акты Морковина — он подкрепляет повеление Липпанченко угрозой
ареста (шантаж — резкий словесный поступок).
Обратим внимание на действия, которые герои совершают в уме — они
тоже меняют реальность романа. Представляется, что понятие перформатива
уместно распространить на умственные акции. Происходящее в уме во мно-
гом аналогично высказываемому вслух. Умозаключения и особенно решения
могут создавать новую реальность подобно произнесенным заявлениям. Ре-
шение есть обещание себе, и если обещание — квинтэссенция речевого пер-
форматива, то решение — квинтессенция умственного перформатива. Оно
обладает теми же свойствами: креативно (создает новую реальность — как,
например, решение отомстить) и самодостаточно (факт принятия решения
сам по себе составляет факт бытия, выполняется ли решение или нет). Разни-
ца в том, что обещание себе легче отменить, чем обещание другому, и обеща-
ние себе становится публичным не сразу и не всегда. В остальном решения
живут той же жизнью, что обещания — решения, заявленные вслух. В «Пе-
тербурге» важнейшую словесную акцию, обещание партии, предваряет и пре-
допределяет изначальная умственная акция — обещание себе. Ведь сперва
Николай решает для себя убить отца — и лишь потом предлагает это партии.
Первый импульс развитию линии отцеубийства дает именно это решение,
перформатив умственный, а словесное обещание партии следует после.
Третье обещание — отомстить Софье — тоже дается себе и тоже является
поступком умственным. Который тоже имеет весьма наглядные последствия.
Мозговая игра в «Петербурге» отнюдь не сводится к возникновению
фантастических картин в головах сенатора и его сына. Все существенные
события романа предопределяются теми или иными умственными акциями
героев, которые тоже можно назвать мозговой игрой. Невидимая ее часть,
та, на которую рассказчик прямо не указывает, как водится, намного больше
видимой.
475
Обещание
Повлиять на реальность может и бездействие. Оно может быть поступ-
ком, а может быть условием поступка или события. Связь бездействия с ре-
шением двояка. Бездействие может быть результатом решения не делать, на-
пример, целенаправленное преступное бездействие. А может, наоборот, быть
результатом отсутствия решения действовать (что порой называют нере-
шительностью, малодушием и другими констативными словами).
Последнее имеет отношение к заблудшему сыну. В промежутке между его
актом обещания партии убить отца и ответным актом партии в виде требо-
вания выполнить обещанное происходит не столь разительный обмен пер-
формативами. Так называемый Неизвестный от имени партии шлет сенатор-
скому сыну «записочки», наполненные революционными лозунгами — это
тоже словесные акции, не самые, конечно, громкие, но меняющие реальность
отношений сына с партией и приближающие решительный перформатив
в виде упомянутого уже повеления папашу, как договаривались, прикончить.
Николай Аполлонович в ответ на эти предварительные записочки — ничего.
Это та разновидность бездействия, которая, по ряду признаков, проистека-
ет от отсутствия решения. Он надеется, что обещание забудется, но ничего
не делает, чтобы от него отказаться. Ему нужно только произнести эти слова:
беру свое слово назад. Это было бы словом-делом, поступком аннулирования
обещания (перформативом, отменяющим исходный перформатив). Он этого
не делает. Его действие-бездействие в том, что он реальность, созданную его
первым перформативом, оставляет в силе — и сохраняет возможность, как
говорят законники, наступления последствий.
За этим бездействием скрываются, как мы знаем, колебательные движе-
ния его раздвоенного сознания, которые можно представить как движения
умственных перформативов: то он принимает решение убить — то принима-
ет решение не убивать. Это не буквальное отсутствие решения, а переменчи-
вость решений. Два умственных перформатива поочередно вытесняют друг
друга — в результате словесный перформатив обещания партии остается
в силе. Конкретнее, Липпанченко пользуется ситуацией, которая складывает-
ся как сочетание решительных, с обеих сторон, словесных действий (Обещаю
отца убить — Ваше предложение принимаем и посылаем вам бомбу) с тихим
бездействием обещанта. Липпанченковское «теперь очередь за вами», под-
крепленное морковинским «я вас арестую», так меняет ситуацию, что сын
больше не может бездействовать. То, что морковинский перформатив ско-
рее всего блеф, не мешает ему давать истинные результаты. Сын приходит
к решению: придется выполнять. Это умственный перформатив — мысль-
дело, решение, вновь меняющее ситуацию. Каждая перемена его решения
ощутимо меняет его поведение. Его физические действия направляются его
умственными поступками. В итоге он останавливается на решении не уби-
вать и от бомбы наконец избавиться. Теперь этот перформатив направляет
476
Глава 3. Линии «Петербурга»
его действия, но за время его колебаний бомба, как известно, успевает ис-
чезнуть — решение невыполнимо. Это не значит, что оно не имеет последст-
вий — они в том, что Николай пытаетс я найти бомбу и от нее избавиться;
умственная акция мотивирует его поведение в последней главе книги.
Мозговой игрой пронизан весь сюжет.
Важные нематериальные действия совершает Дудкин. Когда к нему при-
бегает сенаторский сын, они обмениваются перформативными заявлениями.
Аблеухов отказывается совершать «гадость», то есть убийство отца. Дудкин
отвечает своими тремя. Первое: убийство он отменяет. Второе: бомбу повеле-
вает бросить в реку. Третье: обещает проблему Аблеу хова с партией уладить.
Для выполнения последнего Дудкин, как известно, идет к Липпанченко.
Тот наносит ему два словесных удара. Первый: обвиняет Аблеухова в преда-
тельстве. Второй: угрожает Дудкину подозрением в предательстве. Дудкин
отвечает молчаливым перформативом: решает, что лучше пожертвовать
Аблеуховым, чем собой — и своим поведением, без прямых речевых актов,
показывает Липпанченко, что подчиняется его воле. Такое решение резко ме-
няет предпосылки последующих его отношений с другими героями, с Лип-
панченко и с Аблеуховым.
Молча совершает Дудкин и следующие два нефизических акта. Сначала
умозаключает, что настоящий предатель — Липпанченко. Затем решает:
предателя казнить. Вместе эти умственные акции мотивируют новый пово-
рот сюжета.
Игрой перформатива пронизана не только линия отцеубийства, но и
любовная история в первой половине романа. И связь предмотива (лю-
бовь и красное домино) с главным мотивом тоже сплетается с помощью
перформатива.
Он и она обмениваются любезностями перформативной природы: она его
называет уродом, лягушкой и красным шутом, он ее японской куклой. Словес-
ные выстрелы убивают прежние их отношения. И это разрушение амурных от-
ношений с помощью словесных операций самым непосредственным образом
ведет к подлинной завязке — с помощью операции умственной (решение убить
отца) и словесной (предложение партии). В этой ссоре и взаимных оскорбле-
ниях — самый-самый первый импульс развития невероятных событий романа.
О поступках разной природы
Рассмотрим теоретически интересный вариант перформатива, который
в «Петербурге» представлен весьма скромно: бездействие как поступок.
Само собою, такое бездействие исключает знак равенства между действием
477
Обещание
и поступком. Поступок может состоять в согласованном действии умствен-
ном (решение), речевом (оглашение) и физическом (выполнение), но не обя-
зательно требует всех трех. Обязательным является только решение, дейст-
вие в уме — а подкрепляться оно может словесным и/или физическим как
действием, так и бездействием.
Остин открыл класс речевых действий, которые подобны действиям фи-
зическим: они не просто описывают реальность, а меняют ее, создают новую
реальность. Сравнение с физическими действиями подразумевает, что вся-
кое физическое действие создает новую реальность. Это допущение до сих
пор, кажется, не подвергалось сомнению — но оно неверно.
Физические действия тоже можно разделить на две широких категории.
Есть действия, которые меняют реальность — и есть действия, которые вос-
производят существующую реальность. Первые логично назвать поступка-
ми, вторые — рутинными действиями. Неизменная реальность не есть ре-
альность неподвижная. Неизменная реальность жизни человека и общества
состоит из движения, деятельности, действий — повторения день за днем, год
за годом, поколение за поколением устоявшихся способов действия. Это ру-
тина беспрерывной круговой активности, которая не меняет, а воспроизво-
дит; не новую реальность создает, а продолжает давно сложившуюся.
Никакая реальность не бывает вечно неизменной, и меняется она бла-
годаря действиям, которые нарушают рутину — пост упкам. Это включает
физический эквивалент перформатива, выделенного Остином в языке. Но-
вую реальность способны создавать акты и физические, и речевые, и умст-
венные — но не любые, а только отходящие от рутины. В таком случае весь
мир действий, физических и иных, делится на перформатив и неперформа-
тив (включая констатив), на поступки и действия без поступков. Констатив
тоже является действием (описание, констатация — действие, дело), но дале-
ко не всегда является поступком139
.
Одни и те же действия могут быть поступками или рутиной, в зависи-
мости от контекста. Обычна эволюция от пост упка к рутине. Поздороваться
с незнакомцем может быть поступком, а после знакомства приветствие того
же человека превращается в рутину. «Я тебя люблю», сказанное впервые,
является поступком, создающим новую реальность. То же самое, сказанное
в тысячный раз (допустим, в день золотой свадьбы), служит поддержанию
статус-кво.
Частным случаем пост упка является бездействие — физическое или словес-
ное (молчание), но не умственное (если сознание тоже бездействует, поступка
139
Нельзя сказать, что никогда не являе тся, например, донос — и конс татация, и пост у-
пок, то е сть конс татив и одновременно перформатив. Когда Софья рассказывает мужу о замы-
сле убийс тва (хотя это не донос), она конс татируе т и одновременно меняе т сит уацию.
478
Глава 3. Линии «Петербурга»
не образуется). Не ответить на приветствие есть бездействие и при этом пост у-
пок; не взять протянутую тебе руку есть классический пример резкого поступка.
Резкие пост упки часто создаются уклонением от рутинного действия. Квинтэс-
сенция поступка, образуемого бездействием — не снять шапку перед барином,
не отдать честь фюреру. Советская действительность была особенно богата воз-
можностями совершения таких поступков. У каждого из нас едва не каждый
день была возможность: не пойти, не проголосовать, не рукоплескать, не под-
писать, не записаться, не сказать, не снять шапку и не отдать чести. Александр
Галич пел хулу покорным молчунам («Промолчи, промолчи, промолчи...»), при-
зывая к поступкам, к делу, которое называется говорить правду. Но и молчание
могло быть выражением несогласия, непокорности, вызывающим неучастием
во всенародной игре в поголовное участие. Бездействие могло быть пост упком
и событием, иногда подвигом. Хотя лучше сказать: могло бы быть.
В «Петербурге» нарушение рутины бездействием совершает сенатор
Аблеухов Аполлон Аполлонович. В последний свой день в романе он укло-
няется от явки на службу и не дает свою подпись для «чрезвычайно важной
бумаги»140
—
совершает два поступка, в которых нет физического дейст-
вия. А в невыходе на работу нет и словесного поступка — это молчаливый
поступок-бездействие.
Обман ожиданий:
репетиции без сцен и сцены без репетиций
Линия обещания представляет вариацию характерной повествователь-
ной стратегии Белого. Это репетиции представления, которое будет сорвано.
В «Петербурге» однозначно указывается точка прошлого, из которой про-
тягиваются нити повествования — «за два с половиною месяца перед тем»
сын «дал свое ужасное обещание»141
. Обещание упоминается в начале книги,
затем еще несколько раз, затем раскрывается его смысл — и мотив непонят-
ного обещания конкретизируется как мотив взрыва и смерти. Каждое новое
упоминание обещания отсылает к исходной завязке в прошлом — и одновре-
менно задает некое будущее (любое обещание касается будущего), к которо-
му тянется повествование.
Повторяющиеся ссылки на будущее представляют собой не обычное по-
вторение (того, что уже было), а как бы репетиции — того, чему только сужде-
но случиться. Такое мотивное повторение (обратное) типично для Белого142
.
140
См. главк у «Будешь ты, как б езумный» главы седьмой.
141
Пе тербург 2004. С . 214.
142
См. Левина-Паркер, Мас тер серийного самосочинения Андрей Белый.
479
Обещание
Прямое повторение обычно в художественной литературе (включая Белого).
Сочетание их — особая технология построения «Петербурга»: основные ли-
нии повествования все исходят из единой завязки в прошлом — и устремле-
ны к единой развязке в будущем. Однако и развязка, и многие промежуточ-
ные события — не совсем те, каких ждет читатель.
Текст «Петербурга» строится так, что, помимо прочего, готовит читателя
к событиям, которые либо не происходят, либо происходят не (совсем) так,
либо не описываются. Имеет место и противоположное — события, к ко-
торым текст не готовит, вдруг случаются. Оба эффекта имеют отношение
к обещаниям, которые дает автор. Он в одних случаях как бы обещает, играя
на архетипических матрицах, например, сообщает, что шел 1905 год, и тем
создает ожидание революционной борьбы. В других случаях прямо обещает,
что далее в тексте будет то или это.
Среди прочего, он обещает рассказать о сцене обещания. Но рассказ все
откладывается да откладывается. Нам твердо обещают: «Ниже увидим мы,
как у моста он принял одно роковое решение.....»
143
Обещание рассказать, как
принял он «одно роковое решение» задает точку в последующем повествова-
нии, но как только мы к ней приближаемся, точка эта убегает вдаль.
С самого начала читатель попадает на репетиции сцены обещания. Хозя-
ин при виде разночинца пугается: он «совершенно отчетливо вспомнил все
мельчайшие подробности обстановки своего обещания и нашел те подроб-
ности вдруг убийственными для себя»144
. Читателю дают понять, что обстоя-
тельства (убийственные), в которых дано было обещание, весьма важны, воз-
можно, важнее сути обещания. Мы ждем рассказа о них, но сцена обещания
в романе отсутствует.
Зато нам рассказывают, без подготовки соответствующих ожиданий,
в чем смысл обещания — и выясняется, что это решающая для развития по-
вествования деталь. Нас обманывают в том и другом, но способами прямо
противоположными: неожиданно рассказывают, что обещано было убить
собственного отца — а сцены обещания, вопреки обещаниям автора расска-
зать о ней, так и не показывают.
Та же игра в теме предательство-казнь. Предательство сыном отца создает
ожидание казни сенатора — но она не происходит. Зато происходит казнь,
ожидания которой текст не создает. Политическое предательство вдруг от-
деляется от предательства отца, обретает собственное значение, мотивируя
возмездие со стороны партии (Дудкина), и это ведет к другой казни — Лип-
панченко. Ничто не предвещало, что зло будет наказано; этого читателю
не обещали — а исполнили.
143
Петербург 2004. С . 67.
144
Петербург 2004. С . 74.
480
Глава 3. Линии «Петербурга»
Чаще в «Петербурге» наоборот: обещают — не выполняют.
Репетируется не только сцена обещания, но и выполнение обещания, что
и образует каркас всей конструкции. Твердо нам этого не обещают, но ожи-
дания трагической развязки создаются весьма ощутимые. Развязка готовится
в серии репетиций взрыва и убийства отца, которые создают предчувствие
кровавого конца. Даже когда Дудкин освобождает сына от «поручения», даже
когда сам сын наконец отказывается от клятвы себе убить отца, ожидание это
не идет на убыль. Пожалуй, когда сын в ночь взрыва сходит с ума от неизвест-
ности, оно даже нарастает, ведь бомба должна быть где-то в доме и должна
взорваться. Правда, появляется сомнение: может, она убьет не отца, а сына?
Но это тоже ожидание крови. Развязка, как известно, будет смазана: будет
взрыв, но не кровь.
пИсьмО
Нашло адресата — с трудом
Линия письма радикально отличается от любой другой в соотношении
подлинных и ложных составляющих иносвязи. Типичная для «Петербурга»
игра — сокрытие связи под ложной бессвязностью. В линии письма этого
тоже немало, но немало и подлинных бессвязностей, неувязок, прикрытых
видимостью связи. Самые принципиальные истинные бессвязности рома-
на — все в линии письма.
Суть письма ясно передается, письмо даже показывают читателю, потом
избранные места приводятся вторично — это повествуемое дается с исчер-
пывающей полнотой. Но это ближе к середине книги, а до того письмо скром-
но ютится на периферии повествования, в атмосфере сугубой неясности.
Начинается сложный его путь с того, что партийная особа Липпанченко
дает «нашему незнакомцу» Александру Ивановичу Дудкину поручение сне-
сти Николаю Аполлоновичу Аблеухову, сыну небезызвестного сенатора, узе-
лок с какой-то хрупкой и опасной начинкой, а заодно и письмецо передать.
Очень скоро нам впервые представляют Николая Аполлоновича лично — он
«только что получил письмо; письмо с незнакомым почерком: какие-то жал-
кие вирши с любовно-революционным оттенком и с разительной подписью:
“Пламенеющая душа”»
145
. Это не то письмо, ложный след, но ложность его
настолько очевидна (хотя бы потому, что Дудкин у него появляется позже),
что не введет в заблуждение читателя.
145
Пе тербург 2004. С . 44.
481
Письмо
Визит разночинца к сыну сенатора подробно описан, но о письме ни сло-
ва. Ни слова и после, что с ним, что в нем, непонятно. В третьей уже главе
письмо для Аблеухова приносит Софье Петровне курсистка Варвара Евгра-
фовна. Она прослышала, что Аблеухов будет на балу у Цукатовых; Софья там
тоже будет, вот пусть и передаст. То письмо? Не исключено: адресат совпада-
ет, и имя адресата написано рукой отправителя, Липпанченко (Софья, ока-
зывается, знает его почерк). Но странно, что приносит письмо курсистка: как
то письмо могло к ней попасть?
Так ли, иначе ли, Софья Петровна, пренебрегая условностями, вскрывает
и читает. В письме что-то ужасное (что — знает пока лишь Софья); настолько,
что не состоявшийся возлюбленный «теперь у нее в руках»; теперь она может
нанести ему «непоправимый, страшный удар». Софья приходит в настрое-
ние кровожадное: «пусть же будет кровавый путь у кровавого домино!»146 Что
за зловещие намеки? В любом случае, это какое-то страшно важное письмо —
то самое?
На следующий день Николай Аполлонович делает вылазку в Летний сад. Он
получил через посыльного послание: неизвестным почерком назначено свида-
ние, подписано «С». Видно, Софья изменила почерк, думает он. «Может быть —
то любовь?» Он озирается. С лавочки снимается и идет на него нелепая кута-
фья со словами «я — Соловьева»147; он узнает Варвару Евграфовну (она же «С»).
Разумеется, курсистка не может вручить ему письма, которое теперь у Софьи,
она о нем и не говорит. Зато сообщает, что это она ему писала под псевдонимом
Пламенная Душа, а он в ответ лжет, что такого не получал. Загадка «пламене-
ющей души» (так, а не «пламенная», было подписано ее письмо) раскрывается
Николаю (которого она, кажется, мало волновала), а также и читателю.
В четвертой главе главная туманность романа радикально проясняется.
Героиня вст упает с героем в танец и ему наконец вручает ему предназначен-
ное. Действие передается танцующей фразой: «Вдруг рука красного домино
охватила тонкую, лазурную талию, а другая рука, схватившись за руку, в руке
ощутила письмо.....»
148
Очень скоро вид оглушенного письмом Николая за-
ставляет Софью припомнить и доосмыслить весь ужас его содержания:
А теперь содержание ужасной записки предстало ей с ясностью: письмо Ни-
колая Аполлоновича приглашало бросить какую-то бомбу с часовым меха-
низмом, которая, будто бы, у него лежала в столе; эту бомбу, судя по намеку,
ему предлагали бросить в сенатора (Аполлона Аполлоновича все называли
сенатором)149
.
146
Пе тербург 2004. С . 135, 135, 135.
147
Петербург 2004. С . 143, 144.
148
Петербург 2004. С . 163.
149
Петербург 2004. С . 168.
482
Глава 3. Линии «Петербурга»
Бежав с бала, красное домино, прикрывшись студенческой шинелькой,
устраивается перечитать письмо на свежем воздухе, и читателю предостав-
ляется возможность присоединиться к чтению. Он узнаёт почти все, что
герой:
«Помня ваше летнее предложение, мы спешим вас, товарищ, уведомить, что
очередь ныне за вами; и вот вам немедленно поручается приступить к совер-
шению дела над...» далее Николай Аполлонович не мог прочитать, потому
что там стояло имя отца — и далее: «Нужный вам материал в виде бомбы
с часовым механизмом своевременно передан в узелке. Торопитесь: время
не терпит; желательно, чтобы все предприятие было исполнено в ближайшие
дни»... Далее — следовал лозунг: Николаю Аполлоновичу в одинаковой сте-
пени были знакомы и лозунг, и почерк. Это писал — Неизвестный: неодно-
кратно он получал записки от того Неизвестного150
.
Письмо — то самое. До этого оно передается от одного к другому
по цепи лунатиков, которые будто сговорились доставку сделать как мож-
но более непрямой, но теперь, по выражению Липпанченко, письмо нашло
адресата.
В этой точке, в эпизоде перечитывания письма героем, пересекаются
три линии — письма, обещания и бомбы. Одно повествующее раскрывает
секреты трех повествуемых: содержание письма, су ть обещания и содержи-
мое узелка. Что в узелке бомба, не должно сильно удивить читателя, но что
сын предлагал убить отца — новость самая оглушительная. Письмо — бом-
ба, разрывающая повествование пополам и наконец дающая подлинную
завязку.
Письмо как таковое после этого снова исчезает из поля нашего зрения,
уже окончательно. Но линия письма продолжается в важных для иносвязи
разговорах.
Загадочные поступки
Остановимся на основных странностях зигзагообразного маршрута
письма.
Почему курсистка отдает письмо Софье, а не адресату? Ведь встречаются
студент с курсисткой — до бала, то есть прежде, чем ожидается его встреча
с Софьей. Варвара могла бы отдать ему письмо сама, раньше и из рук в руки —
вместо этого она несет его Софье. Вспомним, что девица в него влюблена
и хочет открыться. Казалось бы, передача письма — удобнейший повод для
150
Пе тербург 2004. С . 182.
483
Письмо
встречи с ним: почему она этим поводом не воспользуется? Она не совершает
действий, которые напрашиваются; не делает того, что, по привычной нам
логике, должна делать. И делает то, чего делать не должна.
Загадка иного рода: как письмо попало к курсистке? Оно было у Дудки-
на — значит, тот передал Варваре? Но разве они знакомы? Видится Дудкин,
по его словам, лишь с Липпанченко да дворником (не считая мокриц)151
.
Должно быть, Варвара Софье передавала другое письмо; должно быть, еще
один ложный след.
Ближе к концу, когда об этих вопросах успеваешь подзабыть, кое-что
разъясняется. Оказывается, Дудкин забыл отдать письмо Николаю; и оказы-
вается, он таки общается с курсисткой: «Письмецо с собою он брал, отправ-
ляясь тогда к Аблеухову — с узелочком; письмецо передать он забыл; передал
вскоре после — Варваре Евграфовне, которая ему говорила, что с Аблеухо-
вым встретится»152
.
Такая ретроспектива объясняет, как письмо попало к курсистке, но де-
лает ее действия еще более загадочными. До этого можно предполагать, что
она не собиралась встречаться с Аблеуховым, а потом собралась, но пись-
мо уже было у Софьи. Теперь это отпадает: она заранее, до передачи ей
письма Дудкиным, замышляла свидание с Аблеуховым. Передача ею пись-
ма Софье была обдуманным поступком — не недоразумением. Пост упок
выглядит нелогичным, но в его преднамеренности заложен потенциал дру-
гой логики.
Умышленность действий Варвары наводит на мысль, что у нее были
на то свои причины — она, видимо, не желала сама передавать письмо. По-
чему — в тексте нет материала для ответа. Но для гипотез материала доста-
точно. Варвара показана человеком прямым и принципиальным — ей не к
лицу пользоваться поводами и дамскими хитростями, она вызывае т муж-
чину на свидание, чтобы прямо, не отвлекаясь на посторонние темы вроде
чужого письма, сказать ему о своих к нему чувствах, сделать ему принци-
пиальное предложение жить в гражданском браке. Ее действия нелогичны
с точки зрения скорейшей доставки письма, но ее волнует не письмо, а ее
чувства — и с этой точки зрения, с учетом ее характера, ее действия логич-
ны. Такой ее выводит автор. Для Белого это проверенный способ отстаи-
вать свое понимание правды: в жизни есть место, и немалое, для поступков,
со стороны кажущихся странными и даже весьма странными, — и эт у прав-
ду он отражает в своих произведениях. Это его извечная полемика с литера-
т урой, в которой каждый поступок наглядно мотивирован, каждое событие
объяснимо.
151
См. Петербург 2004. С . 82.
152
Петербург 2004. С . 260.
484
Глава 3. Линии «Петербурга»
Загадочное отсутствие поступка
Действия Дудкина удивляют не меньше. Опытный «полковник подполья»
не должен так обращаться с письмом своего, с позволения сказать, генерала.
Как же он отдает письмо какой-то курсистке? Это же неизвестно к чему мо-
жет привести — и едва не приводит: в тайну письма оказываются посвящен-
ными посторонние (Лихутина, затем Лихутин), и они замышляют помешать
взрыву.
Допустим, такой он безответственный, наш Неуловимый, что забыл
о письме. Но вот что непонятно: когда потом вспомнил — почему оплош-
ность не исправил? Что мешает ему еще раз зайти к студенту? Он не работает,
в революции не участвует, целыми днями расхаживает по городу, не знает,
чем себя занять. Он сам уверяет студента (по поводу бомбы в его доме): «ни-
чего мне не стоит за узелком забежать...»
153
Если ничего не стоит, почему же
не забежать с письмецом? Почему не зайти к Николаю Аполлоновичу, собе-
седнику, который ему интересен, не возобновить беседу о философии обще-
го дела, не выпить по рюмочке? Это необъяснимое несовершение поступка,
неразвитие. А передача письма через курсистку — столь же необъяснимое
развитие. Запомним и то, и это.
Белый — непревзойденный мастер нелегкого чтения. Он создает отсут-
ствие связи на время, а потом указывает на связь. Но связь такова, что, про-
ясняя одну непонятность (как письмо оказалось у курсистки), усиливает
другую (курсистка тем более — как на первый взгляд кажется — не должна
передавать письмо Софье) и создает еще одну: отчего Дудкин сам не отнес
письмо, а отдал курсистке? С этого самые интригующие загадки письма толь-
ко начинаются.
Загадочный конверт
Несогласованность повествующих местами очень похожа на недоразу-
мение. Извлечение письма из конверта Николаем (на балу) заставляет вер-
нуться к тому, как тем же занималась Софья. Убедив себя, что имеет право
прочесть доверенное ей письмо, она совершает несложное действие: «Софья
Петровна дрожащей рукой разорвала конверт...» Это не мешает Николаю
на следующий день разорванный ею конверт разорвать еще раз: «красное до-
мино разорвало бумагу конверта.....»
154
Он разрывает разорванное. Не видит
153
Пе тербург 2004. С . 248.
154
Пе тербург 2004. С . 134, 135, 166. После разорванного конверт а упоминае тся даже «ра-
зорванное письмо», но это и в самом деле похоже на описк у, во всяком случае, она передае т ге-
рою письмо в цельном ви де. В берлинской редакции «разорванное письмо» с тановится прос то
485
Письмо
состояния конверта? Разрывает с другого конца? Или Софья ловко склеила
конверт и скрыла следы своей неделикатности?
Ее контакт с Липпанченко на том же балу заставляет предположить, что
следы остались, и следы, заметные на расстоянии. После передачи письма
героиней герою к героине прилипает Липпанченко. Одно связано с другим,
но связь прикрыта разными средствами. Читатель только что узнал о сути
письма (оно прокручивается в голове Софьи), и читателю не терпится узнать,
что же теперь будет — и тут он натыкается на краткий эпизод с Липпанченко,
этому мешающий. И в самом эпизоде отвлекают слова о том, как Липпан-
ченко начинает ее тискать, она пытается вырваться от него, а толпа ее к нему
притискивает еще ближе. Обмен репликами тоже может показаться сугубо
поверхностным. Но если присмотреться, это не так. Она: «Липпанченко! объ-
ясните же мне...» Судя по всему, несмотря на крошечный лобик, ангел Пери
усвоил, что Липпанченко подсылает Аблеухову писули ужасного содержания.
Он: «Вам знать лучше, сударыня: не играйте в наивности». И многозначитель-
но добавляет, что видел, как она передала155
.
Его слова создают целый клубок необъяснимостей. Он знает сразу не-
сколько вещей, которых знать, на основании известных нам фактов и доступ-
ной нам логики, никак не должен. Получается, он знает, что Дудкин письма
по назначению не передал — но Дудкин ему об этом скажет только на сле-
дующий день. Получается, он каким-то сверхъестественным образом сумел
проследить путь своего письма и знает, что письмо оказалось у Софьи. Иначе
зачем бы он заявился на бал? Получается, наконец, он знает даже, что она
прочла письмо.
Но это ложные необъяснимости. На бал он мог явиться по каким-то дру-
гим причинам. Например, знал о предполагаемом присутствии Аблеуховых
(или одного из них). А там увидел передачу письма — и узнал свое письмо.
И разглядел (в отличие от адресата), что конверт надорван — значит, Софья
письмо читала. Конечно, в тексте этого нет, но вышеуказанное сочетание по-
вествующих дает основания это предположить. И тогда загадочная осведом-
ленность Липпанченко находит простое житейское объяснение.
Чтобы объяснить расхождения между студентом и Липпанченко во взгля-
дах на конверт, нет даже необходимости ссылаться на особое устройство
мира «Петербурга». Первый рассеян, близорук и не в себе — он даже Софью
не узнает, не мудрено, что не замечает состояния конверта. Липпанченко,
человек практический, все видит, замечает и делает точные выводы. Ничего
необъяснимого.
письмом — это укрепляе т подозрение в нечаяннос ти; но конверт по-прежнему разрывае тся
дважды (См. Пе тербург 1922. Ч . I . С . 177, 178, 222) — это лишний раз говорит в пользу умыш-
леннос ти (ложной) неувязки.
155
См. Петербург 2004. С . 170.
486
Глава 3. Линии «Петербурга»
С учетом таких связей несходимость повествующих — герой разрывает
уже разорванный конверт — не выглядит недосмотром. Это способ привлечь
внимание к конверту и к загадке осведомленности автора письма о приклю-
чениях письма.
Побочное следствие без последствий
В приключениях письма заложен потенциал нового сюжетного ослож-
нения. Прочтя письмо, Софья узнает тайну своего ненавистного любимого.
Но не только — это еще и тайна злоумышленника Липпанченко. Она теперь
знает, что тот требует, чтобы сын казнил отца — сановника империи. Это
ее знание грозит и Николаю Аполлоновичу, и Липпанченко разоблачением
и смертельными неприятностями.
Рассуждая здраво, ее желание жестоко наказать Николая Аполлонови-
ча должно было бы привести ее в полицию — а передача ему письма оче-
видного наказания не представляет. В полицию ее должно вести и желание
предотвратить убийство. Почему же она не обращается к властям? С точки
зрения здравого смысла, это выглядит необъяснимым отсутствием пост упка
(неразвитием).
Здравомыслящий человек, конечно же, должен такое письмо снести в по-
лицию — но найти здравомыслящего человека в «Петербурге» не так просто.
И в этой точке повествования для читателя, который уже освоился с лунатич-
ностью героев, действия Софьи не должны выглядеть странными. Они впол-
не соотносятся с референтным рядом инореальности. А если вообразить, что
она идет в полицию — вот это, в свете происходящего в романе, выглядело
бы странно.
Поведение Софьи Петровны в чем-то может объясняться известными
ее чертами («А от дамы что спрашивать?»). Но представляется, что тут есть
более специфическая и убедительная мотивировка. Это дама, которая зла
на своего бывшего кавалера и хочет его наказать за разрыв с ней и проделки
его — и в то же время дама эта, как представляется, все еще влюблена в него.
Прочитав у себя дома письмо, она злорадствует и хочет крови подлого до-
мино. Она понимает, что такое письмо не доставит ему радости, но только
этого ее душа и просит, огорчить его в отместку за ее огорчения — это и есть
ее месть, ей совсем не хочется, чтобы он прекратил существование. Наблю-
дая на балу за читающим письмо Николаем, она видит его полуоткрытый
рот, дрожащие руки, пот на лбу (она даже видит, что пот холодный), полный
ужаса взор его. Она вдруг чует другую сторону дела — запах крови не теа-
тральной. Ее настроение резко меняется, она боится за него: «И теперь его
схватят?..»; «Ну, а если... если действительно Николай Аполлонович в столе
487
Письмо
хранит бомбу? Ведь, об этом могут узнать; ведь, и стол он может толкну ть
(он — рассеянный)». Жалеет о ссоре с ним и своей мести: «ну, к чему бы им
ссориться? И к чему нелепая передача письма, домино и все прочее?..»
156
Сер-
дце ее щемит то от обиды на него, то от жалости к нему. Ей хочется его проу-
чить, но не расстаться с ним. Это зеркальное отражение восприятия их отно-
шений и Николаем: он ей «мстит», но эпизод в Летнем саду показывает, что
он хочет любви, а не войны.
Не может Софья идти в полицию — недоохладела она к адресату и в
глубине души не желает ему зла. Сильные ее чувства подавляют ее слабое
здравомыслие.
Слабо мотивированной идея полиции кажется и в общекультурном кон-
тексте: в России сотрудничество с властью никогда не признавалось высокой
добродетелью (с властью сотрудничали и сотрудничают — но это стыдно).
Незаконопослушное поведение Софьи — ложное неразвитие.
Странными могут показаться и действия Липпанченко. Он знает, что Со-
фья знает, что письмо писал он — это значит, что она потенциально опасна
для него. Как же он не боится? Откуда ему знать, что в полицию она не пой-
дет? Или не разболтает. Что и случается: скоро она тайну эту доверяет мужу
(что представляется шагом в высшей степени разумным). Который, правда,
тоже не обратится в полицию, но как Липпанченко может знать, что ему так
повезет? Почему-то он не принимает мер, только жирно смеется, отпускает
нахальные шуточки и прищелкивает кастаньетами. Или он думает Софью
так припугнуть? Я, мол, знаю, что вы знаете, душканчик вы наш, не вздумай-
те кому-нибудь рассказать, я человек опасный. Видимо, так, другой мотиви-
ровки не видно, иначе его действия необъяснимы. Правда, пугая ее, он дает
ей еще один повод пойти в полицию — в интересах уже ее собственной без-
опасности. Но он известен читателю как человек рискованный и склонный
к театральности, поэтому его поведение вписывается в сложившийся образ
авантюриста. Впрочем, в его поведении можно усмотреть и расчет. Возмож-
но, он надеется, что ни Софья, ни ее муж не опустятся до доноса. И оказыва-
ется прав: действия Лихутина, после того как он узнает о замысле убийства,
хорошо иллюстрируют правила чести офицера.
Софья узнает секрет Липпанченко, затем Липпанченко узнает, что его
секрет известен Софье — это в потенции начало интригующего ответвле-
ния. Даже можно сделать подлинной завязкой, еще не поздно, всего середина
книги. Допустим, злоумышленник убирает читательницу письма, муж хочет
отомстить за жену... Или Лиху тины идут к сенатору, тот привлекает Морко-
вина, тот предупреждает Липпанченко, тот скрывается от полиции, но его
156
Пе тербург 2004. С . 168, 169, 169.
488
Глава 3. Линии «Петербурга»
судит партия... Что-нибудь такое, наверно, закрутиться могло бы. Но не
в «Петербурге» — это детектив особого рода. В «Петербурге» это становит-
ся еще одной ложной завязкой, последней уже. Точнее, лишь тенью ложной
завязки.
Загадочные неразвития
И вновь, в который уже раз, нам придется вспомнить, как обезумевший
от неразрешимых противоречий Николай Аполлонович прибегает к сходя-
щему с ума Дудкину, чтобы бросить ему в лицо свой отказ выполнять пору-
чение ужасного содержания. Помимо прочего, они обсуждают письмо. Сын
сенатора возмущается, что Неизвестный требует от него совершения гадо-
сти (выполнения обещания). Дудкин спрашивает: какой такой Неизвестный?
Ваш товарищ по партии, отвечает студент. Никакого Неизвестного в партии
у нас нет, заверяет его Дудкин. Далее:
Пришла очередь удивляться и Николаю Аполлоновичу:
— «Как? Нет в партии Неизвестного...»
— «Да потише же... Нет...»
— «Я три месяца получаю записочки...»
— «От кого?»
— «От него...»
157
Самым естественным тут было бы вынуть письмо — вот же, смотрите...
Собственно, естественно бы с этого начать весь разговор — предъявить пись-
мо и потребовать объяснений: кто такой этот Неизвестный, как он смеет?
Но студент этого не делает — необъяснимое отсутствие поступка. Это нераз-
витие, в отличие от оставленной дома бомбы, самое настоящее.
У сына сенатора к Дудкину всего два вопроса по существу. Он хочет знать,
кто такой Неизвестный — и не показывает письма, по которому Дудкин мог
бы понять, что это за товарищ. И второй вопрос: кто такой угрожавший
ему охранкой Морковин? И столь же непостижимым образом в разговоре
о Морковине студент не говорит, как тот выглядит. У него две важных для
объяснения вещи — письмо и бородавка — и ни одной из них он Дудкину
не предъявляет.
Кстати, где письмо? Герой, выйдя из дома Цукатовых, его перечитыва-
ет — а дальше? Если бы он его уничтожил, это выглядело бы разумно. Но нет
никаких признаков того, что письмецо сожжено и развеяно по ветру. Пожа-
луй, наоборот. В ресторанчике Морковин прозрачно намекает, что письмо то
157
Пе тербург 2004. С . 251.
489
Письмо
прячется в кармане Николая — «будто там у вас опаснейший и секретнейший
документ...»
158
И тот не спорит. Логично, чтобы письмецо было у него в кар-
мане и на следующий день. И когда Дудкин уверяет, что в партии Неизвестно-
го нет — тут самое время из кармана письмо вынуть: как же нет, вот письмо
от него! Но этого Николай Аполлонович не делает. Дудкин столь же необъяс-
нимо не просит показать письмо. Словно им кто-то запретил сделать то, что
ситуация настоятельно диктует сделать.
А что если сын сенатора оставил письмо дома? В таком случае он, ког-
да речь заходит о письме, должен быстрей лететь за ним — но и этого
не происходит.
Остается заключить, что мозг сына находится в глубоком сне. Конечно,
он со вчерашнего вечера в неимоверном напряжении, до утра пил с Морко-
виным и ночь почти не спал. Но даже при таких обстоятельствах слабость
его разума не должна быть безграничной. А Дудкин — почему он не просит
показать письмо? Он болен, но в этот момент, кажется, рассудок ему не отка-
зывает. Что-то тут не то.
Скептический читатель вправе заподозрить нечистую игру со сторо-
ны господина сочинителя. Если бы Дудкин увидел письмо, он, разумно
предположить, узнал бы почерк Липпанченко. Это создает для автора не-
удобство: зная, кто писал письмо, Дудкин должен вести себя иначе. Та же
проблема с бородавкой: если бы Дудкину о ней сказали, он бы понял, что
студента обрабатывал Воронков, его товарищ по застольям (а не по пар-
тии), который, значит, и есть сотрудник охранки — это еще круче меняет
предпосылки дальнейших действий Дудкина. Автор к такому повороту,
видимо, не готов, а пожертвовать правдоподобием — готов. Мы вправе
потребовать объяснения. Но автор вместо объяснений ухмыляется в лицо
несмышленому читателю: тихо, дорогой, тихо, ты же не все знаешь...
И правда, читатель еще не знает, что ту т писатель ему готовит. Автор жер-
твует сравнительно легкой фигурой (вроде слона), чтобы через несколько
ходов взять ферзя.
Развитие неразвития
Прощальная завитушка линии письма образует развитие неразвития.
И вновь неразвитие в объяснении Николая с Дудкиным получает развитие
в разговоре Дудкина с Липпанченко. Между двумя разговорами невиди-
мая связь, сплетенная из бросающихся в глаза перебоев в коммуникациях.
Студент совершает два равно неправдоподобных бездействия: не показать
158
Пе терург 2004. С . 211.
490
Глава 3. Линии «Петербурга»
Дудкину письмо — такой же парадокс, как не сказать о бородавке Морко-
вина. Оба неразвития далее получают развитие — и оба развития в том, что
Липпанченко не верит в такие неразвития.
Липпанченко, судя по его речам, уверен, что барчук письмо Дудкину
не только пересказал, но и показал. Он настойчиво дает понять: ему извест-
но, что Дудкин видел письмо своими глазами. Дудкин: «Что же мне передать
Аблеухову относительно провокаторской этой записки?» Липпанченко: «Ка-
кой такой провокаторской? ..... Письмо к Аблеухову написано мною самим»159
.
Дудкин не может поверить: «Как? Письмо написано вами?» В ответ Липпан-
ченко с издевкой говорит о странной забывчивости Дудкина — «с таким ви-
дом, как будто бы Александр Иванович все это прекрасно сам знал, но для
чего-то прикидывался незнающим.....» Как видим, Липпанченко убежден, что
Дудкин «сам прекрасно знает», кто писал письмо. У него нет ни малейших
сомнений в том, что студент предъявил Дудкину письмо, и, исходя из этого,
он строит разговор с Дудкиным. Он говорит о хитрости, увертках, наконец
заявляет, что в искренность удивления Дудкина невозможно поверить: «Из-
вините меня, но я сказал бы, что изумление ваше граничит уже с откровен-
ным притворством...»
160
Липпанченко, как и мы, не понимает, как мог ст удент
письма не показать. Он и мысли не допускает, что Дудкин письма не видел —
все возражения принимает за притворство.
Если не обратить внимания на странность непоявления письма во время
разговора Дудкина с Аблеуховым, то теперь непонятно, почему Липпанченко
так нажимает на Дудкина, требует, чтоб тот признал, что прекрасно знает,
кем оно писано (ибо письмо видел своими глазами). Точно так же, как был
бы необъясним нажим Липпанченко насчет Воронкова — а дело в том, что
он уверен: из разговора со студентом Дудкин уже знает, что это человек ох-
ранки. Повторим: оба разговора выглядят бестолковыми, но бестолков лишь
первый, а во втором бестолковость первого толково обыгрывается; зияющие
пробелы первого точно закрываются репликами второго. Автор берет фер-
зя — связывает, казалось бы, несвязуемое. Читатель, который разглядит не-
видимую связь, не сможет не захлопать в ладоши.
Сверхъестественная осведомленность
Варвара Евграфовна письма не читала, но по пути на митинг — то есть
еще до вскрытия письма Софьей — вдруг ее посещают восторженные мыс-
ли о «ему предназначенной миссии, за которой последует всеобщий, мировой
159
Пе тербург 2004. С . 279.
160
Пе тербург 2004. С . 279, 279, 279, 280.
491
Письмо
взрыв.....»
161
Это о Николае Аполлоновиче — но о чем это? На этой стадии пер-
вочитатель может лишь гадать. Однако после письма вопрос становится более
прицельным и уже подсказывает ответ: о чем это, если не о миссии сына сена-
тора взорвать сенатора? Никаких других миссий ему ведь не предназначается.
Вот только — как могла о том курсистка разузнать? Она знает то, чего знать
на основании известных нам фактов и дост упной нам логики не должна.
План убийства составляет тайну. Выдать тайну могут лишь два источ-
ника: автор плана Николай Аполлонович и письмо. Николай Аполлонович
не будет делиться своей тайной с курсисткой, он слишком далек от нее, да
он ни с кем своими секретами и не делится. Содержание письма известно
лишь писавшему его Липпанченко и, видимо, Морковину. Ни один из дво-
их не входит в круг общения Варвары Евграфовны и не может рассказать ей
о заговоре. Не может рассказать и Дудкин, ибо сам на тот момент не знает
о назначении бомбы. Понятно, что и Софья не может поделиться тайной, ко-
торой сама пока не знает. Остается лишь один персонаж, которого по ходу
действия посвящают в тайну письма, подпоручик, но он узнает о содержании
письма (от жены) еще позже.
Сугубо предположительно источником информации можно, приняв
во внимание революционные наклонности Варвары, вообразить партию.
Но Дудкин, который, кажется, рассказывает ей больше, чем следует, сам пока
еще не знает о «миссии»; для Липпанченко она незнакомка. Можно было бы
предположить, что у курсистки есть какой-то иной партийный знакомец, но,
даже если в партии есть кто-то еще кроме этих двоих, никто в партии не знает
о тайной игре Липпанченко.
По законам нашего мира, можно представить лишь одно объяснение ее
осведомленности: Варвара имела возможность вскрыть письмо и прочесть,
пока оно было у нее, а потом аккуратно заклеить. Это технически вообра-
зимо. Но она, «светлая личность», не из тех, кто читает чужие письма. Она
из тех, что склонны принять убийство во имя высшей справедливости, но не
чтение чужого письма из личных побуждений. Единственное логически мы-
слимое объяснение никуда не годится с точки зрения характера. Беда в том,
что другого объяснения нет.
Если Варвара знает о подготовке взрыва, это загадка без правдоподобной
разгадки. Если же не знает, то необъяснима ее фантазия о «ему предназначен-
ной миссии». В обеих интерпретациях текст выступает против текста: проис-
ходящее в эпизоде отвергается ходом повествования.
Софья вспоминает: «письмо Николая Аполлоновича приглашало бросить
какую-то бомбу с часовым механизмом, которая, будто бы, у него лежала
161
Пе тербург 2004. С . 115−116.
492
Глава 3. Линии «Петербурга»
в столе.....»
162
Стол в письме не упоминается. Это и представить невозможно:
чтобы сказать, где бомба, адресант должен ясно видеть будущее — знать, куда
получатель положит посылку. Где Николай хранит узелок, знает только он.
Осведомленность Варвары необъяснима, осведомленность Софьи совершен-
но необъяснима.
Но ее сведения в ладах с истиной: бомба, как давно уже известно читате-
лю, действительно в столе. Каким-то чудом Софья это знает. Уж не от чита-
теля ли?
Иная версия: общее с курсисткой у них то, что обе влюблены в Николая
Аблеухова — быть может, их сердца им о нем рассказывают?
В обоих случаях неожиданно проскальзывают кратенькие повеству-
ющие, создающие очень ясные и при этом в высшей степени загадочные
повествуемые. Последние несовместимы с картиной непосвященности
Варвары и Софьи в замыслы и обстоятельства Николая. Но они точно со-
ответствуют тому, что знает читатель — о замысле сына убить отца и о
месте хранения бомбы. Одно уже это делает несовместимость менее замет-
ной для читателя.
Налицо несовместимые сигнальные системы. Варвара о замысле убий-
ства, судя по обстоятельствам, знать не должна — эпизод предполагает, что
знает. Софья знает, что бомба в столе — обстоятельства сигналят о невоз-
можности такого знания. Две загадки осведомленности имеют общую приро-
ду: у обеих видения, которые ни на чем рациональном не могут быть основа-
ны — но соответствуют положению дел. Каждая из дам должна иметь тайную
связь — или с читателем, или с писателем.
Последний предстает главным подозреваемым, поскольку замечен в про-
ведении тайных операций по передаче предложений ужасного содержания.
И котелок, похожий на авторский, был однажды замечен Софьей163 (узнан
не был — но это не мешает ему передавать сообщения, как видно из его кон-
тактов с Николаем и Липпанченко). И в данном случае контакты автора с дей-
ствующими лицами имеют место, но при этом имеют иную природу. В деле
обещания достоверно известно, что оно было сделано и было получено —
через посредника — и никто, кроме автора, посредником быть не мог. И в
данном случае автор — единственный возможный передатчик информации,
но роль он тут играет совсем другую. Он не входит в роман, чтобы помочь
герою и повествованию — он по рассеянности упускает в женские головы
сведения, которым там не место.
Сверхъестественным знанием обладают не только Варвара и Софья.
162
Пе тербург 2004. С . 168.
163
См. Пе тербург. С . 126. См. наш у главку об обещании.
493
Письмо
Сверхъестественно складно
За необъяснимыми перемещениями письма ощущается предначертан-
ность, роковая неизбежность, с которой письмо достигает адресата именно
на балу, а не в аблеуховском доме, именно через Софью Петровну, а не Вар-
вару Евграфовну, и уж тем более не через Дудкина. И уж ни в коем случае
не должен герой получить это письмо в начале повествования. Персонажи
последовательно делают то, чего делать не должны — и эта цепная целена-
правленность их действий создает ощущение неотвратимости: нелепые свои
поступки не совершать они не могут.
Вот как письмо уведомляет исполнителя о бомбе: «Нужный вам материал
в виде бомбы с часовым механизмом своевременно передан в узелке»164
. Да,
передано в узелке, да, своевременно — точно так и было. Но в письме этого
быть не должно.
«Своевременно» — такого слова быть не должно. «Передан», в прошед-
шем времени — тоже не должно. Фраза соответствует совершившимся к тому
времени перемещениям письма — и никак не вяжется с исходным замыслом.
Поручение автора письма, Липпанченко, было: передать письмо одновремен-
но с узелком. Он должен был исходить из того, что Дудкин, придя к Аблеу-
хову, вручит его вместе с узелком: вам просили передать это и это. Как же он
может писать: «своевременно передан»? Как это будет читаться при вручении
письма вместе с бомбой? Как полная нелепость: вручаемый вам предмет вам
своевременно передан, то есть был вручен вам ранее. Пишущий письмо, если
он исходит из того, что узелок только еще будет вручен, должен писать по-
другому: Нужный вам материал в виде бомбы с часовым механизмом вы най-
дете в узелке, который вам передаст податель сего. Что-нибудь в этом роде.
Сверхъестественная складность предполагает невозможное: Липпанченко
заранее знал, что Дудкин забудет передать письмо, заранее знал, что письмо
сын сенатора получит не сразу — и письмо писал на основе этого ясновидения.
Сверхъестественная гармония между словами письма и развитием со-
бытий — самая масштабная бессвязность «Петербурга». Прикрытая ложной
связностью.
Мы в третий раз сталкиваемся с загадочным знанием — знанием, которо-
го у персонажа быть не должно. Липпанченко знает, уже когда пишет письмо,
что его доставка адресату задержится — а по обстоятельствам такое знание
невозможно. Здесь, как с осведомленностью курсистки о тайной миссии или
осведомленностью Софьи о бомбе в столе, пример совсем загадочного явле-
ния — распространения информации по несуществующим каналам: то, что
знает читатель, каким-то образом становится известно действующим лицам.
164
Петербург 2004. С . 182.
494
Глава 3. Линии «Петербурга»
Как говорится, однажды — случайность, дважды — совпадение, трижды —
закономерность. Или, может, чудо?
Осведомленность читателя — предпосылка (хотя не полная гарантия)
того, что он несуразность не заметит. Софья думает, что бомба в столе — чи-
тателю это кажется естественным, он знает, что бомба в столе. Липпанченко
пишет, что узелок был доставлен своевременно — разумеется, был, читатель
давно это знает. Так создается иллюзия связности там, где заложена порази-
тельная бессвязность.
Роковая неизбежность лунатизма
Представим, что Дудкин вручает письмо одновременно с узелком. Что это
меняет в романе? Следует предположить, что сын сенатора сразу прочел бы
письмо и сразу бы отказался выполнять свое обещание. Если в действительнос-
ти произведения он отказывается — даже после угроз ареста, даже после неслы-
ханно резких слов отца (Вы мне не сын, вы ужаснейший негодяй!) — то при нор-
мальных условиях тем более должен отказаться. Что дальше? Дудкин вынужден
взять свою бомбу назад. Что остается от конструкции «Петербурга»? Своевре-
менная передача письма адресат у подрывает авторский замысел не хуже бомбы.
Будем откровенны, передавать письмо одновременно с узелком просто
нельзя. Нельзя и на следующий день приносить. Этого не может допустить
автор. Дудкин не виноват. Ему ничего не остается, кроме как забыть о пись-
ме, унести его с собой и больше к Аблеухову не заявляться. Лунатические
замашки Дудкина играют свою роль, но не здесь. Здесь играет инопланетное
происхождение самого автора — пришельца из пришельцев.
детектИв временИ «петербурга»
Сюжет — построение, которое, пользуясь со-
бытиями, людьми, пейзажами, сжимая время,
увеличивая время или переставляя время, в ре-
зультате создает некоторое явление, ощутимое,
переживаемое так, как этого хочет автор.
Виктор Шкловский165
Это особая линия «Петербурга». К детективу времени (продолжительно-
сти и последовательности) можно отнести сказанное Шкловским о новелле
тайн: «одна временная перестановка..... часто может служить для создания
165
Шкловский, Те тива. С . 82.
495
Детектив времени «Петербурга»
тайны»166
. В эпиграфе выше Шкловский упоминает разные аспекты сюжета,
но задерживается именно на времени. В «Петербурге» перестановки и ряд бо-
лее сложных манипуляций со временем служат созданию разных тайн, в том
числе тайн самого времени.
Жерар Женетт предлагает известную типологию временных аспектов по-
вествования, в частности: «les rapports entre l’ordre temporel de succession des
événements dans la diégèse et l’ordre pseudo-temporel de leur disposition dans le
récit.....; les rapports entre la durée variable de ces événements, ou segments dié-
gétiques, et la pseudo-durée (en fait, longueur de texte) de leur relation dans le
récit.....»
167
Типология несовпадений продолжительности и квазипродолжительно-
сти у Женетта отталкивается от Пруста. В «Петербурге» они другие. Более
того, у Белого несовпадения создаются не длиной текста, а обманчивыми
повествующими, независимо от их длины, и это взывает к серьезной реви-
зии схемы: то, что Женетт называет общим случаем, является лишь случаем
частным (хотя, вероятно, самым распространенным). И даже то, что Женетт
говорит о последовательности и квазипоследовательности, не всегда легко
соотносится с материалом «Петербурга». Он говорит, в частности, что после-
довательность событий представляет собой проблему менее сложную, чем
продолжительность168
. В большинстве случаев это, вероятно, так — но в «Пе-
тербурге», по крайней мере в двух случаях, на наш взгляд, противоположное
верно (см. о «бегстве» Дудкина и о визите Анны Петровны).
Бахтин много писал о времени, и некоторые его наблюдения кажу тся бли-
же к «Петербургу». Так, он пишет: «В греческом романе..... день был равен дню,
час — часу. В рыцарском романе и самое время становится до некоторой сте-
пени чудесным. Появляется сказочный гиперболизм времени, растягиваются
часы, и сжимаются дни до мгновения, и самое время можно заколдовать.....»
169
Час не равный часу — имеет прямое отношение к «Петербургу », хотя это лишь
аспект того колдовства, которое Белый там совершает над временем.
В целом его колдовство кажется ускользающим от типологии.
Типология приемов воздействия на восприятие времени представляется
задачей чрезвычайно интересной и невероятно трудной. Конкретные иссле-
дования текстов показывают конкретные и вполне понятные игры с худо-
жественным временем, но непонятно, как их обобщить. Скажем, Набоков
ищет раздвоение времени в «Анне «Карениной», а Долинин и другие находят
«двойное время» у самого Набокова — нисколько не похожее на «двойное
166
Хрес томатия по те оре тическому литерат уроведению, I. С . 107.
167
Genette, Figure III. Р. 78.
168
См. Genette, Figure III. Р. 122; Nouveau Dis cours du recit, Paris: Seuil, 1983. Р. 33−38.
169
Бах тин М. М. Литерат урно-критические с татьи. С . 190 (Формы времени и хронотопа
в романе).
496
Глава 3. Линии «Петербурга»
время» Толстого170
. У Белого тоже есть, среди прочего, свое двойное время
(даже тройное) — но совсем не такое, создаваемое совсем другими средства-
ми и даже не в том смысле, что у Набокова.
Устройство времени в «Петербурге» — иллюстрация взаимодействия свя-
зей и бессвязностей, организации и дезорганизации, путаницы и порядка.
Время связывает все части воедино, и взгляд на время романа — возмож-
ность увидеть основные его события в этом особом измерении.
«Десять дней»
Чего нет, того нельзя считать.
Экклезиаст
Не заблуждай меня.
Андрей Платонов171
Так, можно предположить, ответило бы большинство беловедов на во-
прос о длине романного времени «Петербурга»: десять дней. Л . К . Долгопо-
лов: «Всего десять дней охватывает действие романа (на что имеются прямые
указания в тексте “Петербурга”).....»
172
Указания на десять дней есть. Правда,
они относятся к дням Аблеуховых — что-то вроде основного времени; пове-
ствование продлевается еще на день, последний в жизни Липпанченко, так
что «десять дней» означает в общей сложности одиннадцать173
. Иэтонеглав-
ное — главное, что версия десяти дней опровергается текстом. Рассказчик
вводит читателя в заблуждение. И если ему удается заблудить самого Долго-
полова, каково придется другим читателям?
В рассказе о последнем, не считая самого последнего, вечере событий ро-
мана действительно сообщается, что «прошло десять дней». Отсчет обозна-
чен от расплывчатого «так недавно», но пару страниц спустя расплывчатость
снимается: «глаза разночинца заблестели, узнали, тому назад — дней уж де-
сять (да, всего десять дней.....)»
174
Слова рассказчика означают, что это вечер
9 октября.
170
См. Nabokov, Lectures on Russian Literature. Р. 190–; Долинин, Истинная жизнь писателя
Сирина. С . 294−330.
171
Платонов, Чевенгур. С . 182.
172
Долгополов, Андрей Белый и его роман «Пе тербург». С. 233. Версия де сяти дней по-
вторяе тся в его б ольшой с татье о Белом: см. Андрей Белый: Проблемы творче ства. С . 73 (см.
также с. 4).
173
О дополнительном дне забывае т и автор, вспоминая, как пис ался «Пе тербург»: «вторая
час ть посвящена описанью одних только с у ток» (Между двух революций. С . 91). Не одних с у-
ток, а двух.
174
Пе тербург 2004. С . 395, 397. Обратим внимание на разницу в нюанс ах повторяющегося
заявления: снача ла «уж десять» (то е сть больше, чем каже тся), потом «всего десять» (меньше,
497
Детектив времени «Петербурга»
Согласно тексту, однако, прошло пять дней — не десять. В тот вечер перед
взрывом подходит к концу, по нашим подсчетам, 4 октября.
Не все исследователи заявление о десяти днях принимают на веру. Игорь
Сухих: события «происходят в последний день сентября и в несколько се-
реньких октябрьских деньков.....» Это не расходится с результатами нашего
расследования (не считая только того, что серенькими были не все деньки).
А вот уточнение числа дней расходится: «в фабульной части, в сущности, два
сереньких осенних денька»175
. Жаль, автор не объясняет, почему всего два —
остается впечатление, что этим он занимался, в частности, вычислил, что
указание на десять дней ложно.
Основное время «Петербурга» составляют два отрезка: первые два
дня, идущие друг за другом — и последние три, тоже подряд один за дру-
гим. Вопрос: нет ли просвета между первыми двумя днями и последними
тремя?
О первом дне нам сообщают: «Был последний день сентября»176
. Этот
день наполняют: рутина дня сенатора, выход разночинца с узелком-бомбой
и его сидение в ресторане с Липпанченко, а для сына сенатора — получение
костюма домино, выход в город, встреча со знакомым офицером (детальное
обоснование датировок см. в след. главке). Назовем этот день днем ресто-
ранчика. Основные события следующего дня, 1 октября: визит разночинца
к Николаю Аполлоновичу и первая выходка домино (в подъезде). Назовем
его днем визита и подъезда.
Однозначно выстраиваются в сплошную цепочку и последние три дня:
дня солнца (на него приходятся праздник, митинг, обед и выходка домино
у Зимней канавки); дня бала; и, в-третьих, «серенького денька» после бала,
или дня бомбы.
Неясность, повторим, только в том, следует ли первый из последних трех
дней сразу за последним из первых двух (иначе: следует ли день солнца сразу
за днем визита?) — тогда это 2 октября. Или не сразу. Тогда, чтобы вышло
«десять дней», второй отрезок должен начинаться 7 октября, и тогда 7 октя-
бря, а не 2-го, имеют место солнце, праздник, митинг, обед и происшествие
у Зимней канавки.
Итак: следует ли день солнца сразу за днем визита? В солнечный день
употребляется слово давеча в разговоре о том визите177
. Давеча не исключает
предыдущего дня, но, увы, не так однозначно, как вчера.
чем каже тся). Анализ текс та показывае т, что и для первого, и для второго ес ть свои основания
(см. ниже).
175
Сухих, Русский канон. С . 61, 80.
176
Петербург 2004. С . 22.
177
Петербург 2004. С . 121.
498
Глава 3. Линии «Петербурга»
Другое неоднозначное указание — «первооктябрьская слякоть». Это по-
сле нее было солнце: «После мозглой первооктябрьской слякоти петербург-
ские крыши..... закупались однажды в октябревском морозном солнышке»178
.
На первый взгляд, ясно: было слякотное первое число, а за ним наступило
солнечное второе. Но слово это, первооктябрьская, самодельное, и за смысл
его поручиться нельзя. Нет гарантии, что оно так же однозначно, как перво-
майская (демонстрация) или первоапрельская (шутка). Более того, в другом
месте оно относится к нескольким дням: «В эти мерзлые, первооктябрьские
дни Софья Петровна была в необычайном волнении.....»
179
Значит, и первоок-
тябрьская слякоть может означать не один день, а несколько. Неопределен-
ности добавляет слово однажды: оно может относиться к какому угодно дню;
хуже того, «однажды» не значит «на следующий день».
В тексте встречается другое самодельное слово, образованное тем же
способом: «ароматом, ну, прямо-таки первомайских фиалок задышали изли-
яния одной петербургской курсистки»; «от крови же разит запахом не пер-
вомайских фиалочек»180
. Что это за цветы: благоухающие один день, строго
1 мая — или в первые дни мая? Воспринимается скорее как 1 мая. Но, может,
мы испорчены советчиной, может, до нее восприятие было иным. Едва ли
в 1913 году Белый мог иметь в виду день солидарности трудящихся, даже если
знал о нем — это был в те времена день протеста, а не праздника и цветов.
Он мог иметь в виду другой первомай, строго один день 1 мая, восходящий
к временам дохристианским и даже ассоциирующийся с цветами — но это
лишь предположение, которое вполне может быть неверным, тем более что
это праздник в Западной Европе, но не в России. Более вероятно другое —
Белый умышленно выражается неоднозначно, так, что слово первомайские
не помогает уточнить смысл слова первооктябрьская. Прямого свидетельст-
ва, что в романе за 1 октября следует 2 октября, в тексте мы не нашли.
Дело усугубляется тем, как «первооктябрьские дни» описаны в начале
главки «Подлость, подлость и подлость» (гл. 2). «Необычайное волнение»
Софьи объясняется так: «Дело было вот в чем: несколько дней назад.....»
181
—
и вновь рассказывается, как напугал ее в подъезде «красный шут» (какая под-
лость!), и вновь о том, как напрасно она доверилась газетному сотруднику
Нейнтельпфайну (вот скотина!). То и другое было 1 октября, в день, о кото-
ром говорится «несколько дней назад» — значит, 2 октября уже прошло. При
этом озлиться на газетчика героиня могла не ранее 2 октября (первый репор-
таж о домино раньше появиться не может) — значит, передача Софье письма
для Аблеухова, выходка у Зимней канавки и другие события солнечного дня
178
Пе тербург 2004. С . 111.
179
Пе тербург 2004. С . 68.
180
Пе тербург 2004. С . 75, 331.
181
Пе тербург 2004. С . 68.
499
Детектив времени «Петербурга»
не могут приходиться на 2 октября — это несовместимо с многодневностью
волнений, которые 2 октября только начинаются. Логично и то, что события
эти здесь не фигурируют в качестве поводов для ее волнений — вероятно,
потому, что они еще не произошли, и день солнца еще впереди — а 2 октября
уже позади и днем солнца быть не может. А вот 7 октября, получается, может.
К названным выше дням добавляются дни волнений.
Больше ничего об этих днях не говорится, выходит, они пропущены.
И приходится этот пропуск как раз на т у область, которая под вопросом —
между днем подъезда (визита) и днем солнца.
Но, по всем другим данным, это не так. День солнца — 2 октября.
Публикации о домино в «Дневнике происшествий» сообщают о случаях
с 1 по 4 октября (дни выхода газеты в свет не указаны). Это единственное
в романе место с прямым указанием дат. Автор мог это сделать, чтобы под-
сказать: в эти дни и происходят события. Правда, такой автор, как Белый, мог
это сделать, чтобы ввести в заблуждение. Но здесь он, по ряду примет, дает
неложную подсказку.
Газетные репортажи о домино еще более фантастичны, чем сами приклю-
чения, но все-таки не являются стопроцентной выдумкой — выходки домино
имели место, хоть и не точно такие (рассказчик: даже газетного «сплетенного
дыма» не бывает без огня182). В репортажах правильно указано: костюм —
красного цвета, маска — черного. Совпадает число газетных и романных
эпизодов. В действительности романа их четыре: в подъезде, в маскараде,
у Зимней канавки и на балу у Цукатовых. Четыре и в газете, бессовестно иска-
женных, но четыре.
В целом текст создает впечатление, что приключения домино и публика-
ции о домино по времени соответствуют друг другу, происходят отнюдь не в
отрыве друг от друга. Газетные даты не должны резко расходиться с днями
происшествий.
Если днем солнца было 2 октября, то выстраивается нижеследующее со-
отношение между появлениями домино и публикациями о домино.
1 октября начинаются действия домино — газета рассказывает, что 1 ок-
тября случилось происшествие с домино.
2 октября шут пугает героиню у Зимней канавки — в газете репортаж
о происшествии 2 октября.
3 октября домино производит скандал в доме Цукатовых — репортаж
о происшествии 3 октября.
4 октября никаких выходок (герой уже перестал быть «красным шу-
том») — а репортаж о том, что 4 октября было происшествие с домино, тем
182
См. Петербург 2004. С . 59.
500
Глава 3. Линии «Петербурга»
не менее, выходит. Нескладно, но так могло получиться по инерции. Оставим
на совести газетного сотрудника Нейнтельпфайна.
Соответствие одних дат другим не идеально, но в целом просматривается.
Начинаются приключения — начинаются репортажи. Прекращаются появ-
ления домино — прекращаются, хоть и с отставанием на день, публикации
о домино183
.
С альтернативной стороны, версия рассказчика о десяти днях нарушает
всякое соответствие дней публикаций дням событий. Чтобы последний день
у Аблеуховых стал десятым с начала событий, надо, чтобы день солнца при-
ходился на 7 октября. Тогда пять дней, с 2 по 6 октября, в повествовании вы-
пущены. Тогда:
1 октября, выходка в подъезде — заметка о действиях домино 1 октября;
2 октября пропущено в романе — но в газете выходит заметка о действиях
домино 2 октября (день в романе пропущен — и в то же время недопропущен);
3 октября пропущено — а заметка вновь выходит (та же проблема);
4 октября пропущено — а заметка все равно выходит (опять та же
проблема);
5 и 6 октября пропущены — и заметки не выходят;
7 октября, выходка у Зимней канавки — а заметки нет (странно);
8 октября, скандал у Цукатовых — Нейнтельпфайн и на этот раз никак
не откликается, что на него совсем не похоже. Да и его теневой босс, Липпан-
ченко, проявлял повышенную заинтересованность в заметках о домино —
подсказал бы.
В высшей степени странны публикации о событиях в небывшие в рома-
не дни. Отсутствие публикаций — и после важной выходки у Канавки, при-
влекшей даже внимание охранного отделения, и после скандала у Цукатовых,
привлекшего внимание чуть не всего мирового сообщества — нелогично
в той же степени. В один лишь первый день, 1 октября, выходке соответствует
заметка. В следующие дни связь обретает характер анекдотический: сначала
домино бездействует — заметки выходят; затем домино действует — газета
молчит. Получается, что большинство заметок выходит прежде, чем домино
что-то делает — а большинство появлений домино, включая самые одиозные,
случается несколько дней спустя после последней публикации об этих появ-
лениях. Нескладно сверх всякой меры.
183
В главке «Дневник происшес твий» (гл. 2) о че твертой публикации говорится как
о последней: «Наконец: .....» (с. 58). Кроме того, гипотеза продолжения публикаций о домино
в последующие дни — без ма лейшего намека в тексте на такое продолжение — предста в-
ляется несовместимой с общим способом выст раивания линии времени в романе. После
сканда ла на балу, когда в романе день бомбы, нам сообщают о публикациях на тему домино
в других га зет ах — но не сообщают о дат ах, т ак что для прояснения линии времени это ни-
чего не дае т.
501
Детектив времени «Петербурга»
Кроме того, если скандал у Цукатовых происходит 8 октября, а последняя
публикация была несколько дней назад, в описании скандала не должно быть
места вот такому выражению негодования сенатора: как же мог его негод-
ный сын «в продолжение нескольких дней надевать красное домино, в про-
должение нескольких дней подвязывать маску, в продолжение нескольких
дней волновать жидовскую прессу»184
. Построение фразы таково, что почти
равносильно заявлению: надевания костюма и волнения прессы происходят
в одни и те же дни. Кроме того, построение фразы подразумевает, что про-
исходит это в продолжение нескольких дней подряд — а не 1-го числа, затем
7-го и 8-го. Кроме того, к 8 октября прошло бы не «несколько дней», а полная
неделя.
Кроме того, если пять дней пропущены, то «серенький день» (день бом-
бы) — 9 октября; но в день бомбы Дудкин говорит Аблеухову: «Помните, да-
веча, как я у вас был, с узелком.....» Это о 1 октября. «Давеча» — о том, что
было более недели назад? Кажется многовато. Если же день бомбы был 4 ок-
тября, тогда в самый раз. Кроме того, если события у Цукатовых приходятся
на 8-е, очень неточным предстает заявление агента: «вы — Красное Домино,
о котором пишут в газетах...» «Пишут» не говорят о том, о чем уж четыре
дня как не пишут. И на балу, если он происходит 8-го, не должно быть места
реплике: «Господа, вы читали сегодняшний “Петербургский дневник”?»
185
А вот если бал приходится на 3-е, день очередной заметки, то говорить «пи-
шут» и «сегодняшний» будет в самый раз.
Правда, возникает подозрение: та ли это газета? Называют «Петербург-
ский дневник» — а до сих пор речь шла о «Дневнике происшествий». По раз-
говору двух теней после Канавки можно вычислить, что «Дневник», «Дневник
происшествий» и «Петербургский дневник» — укороченные версии одного
и то же полного названия: «Петербургский дневник происшествий»186
.
Наконец, последнее по счету, но не по значению: пропуск нескольких
дней, который ни на чем не отражается — не поддается никакой интерпрета-
ции. События идут одно за другим плотно — в чем смысл пропуска несколь-
ких календарных дней? Это не просто бессмысленно, это беззначимо, пустота
значения. Если ничего в эти дни не происходит, если они не приближают ни
зимы, ни лета, ни революции, ни родов, ни взрыва — они не являются частью
повествования. В случае пропуска происходит ровно то же, что происходит
без пропуска — так что значит такой пропуск? Ничего. Что он есть, что его
нет — безразлично. Седьмое число, следующее за первым, так же умонепо-
стигаемо в этом романе, как в календаре.
184
Пе тербург 2004. С . 180−181.
185
Пе тербург 2004. С . 260, 186, 158.
186
Петербург 2004. С . 128.
502
Глава 3. Линии «Петербурга»
Неожиданную версию времени «Петербурга» находим в книжке Робер-
та Манна. Его исследование совсем на другую тему, но отождествление им
праздника в «Петербурге» с тезоименитством 5 октября 1905 года187 фактиче-
ски предлагает свою хронологию событий: 2, 3 и 4 октября пропущены; 5-е —
день солнца; 6-е
—
день бала; 7-е
—
день бомбы (серенький денек накануне
взрыва). Получается восемь дней основного времени, а не десять, но это так
же нескладно, ибо и здесь получается, что сначала выходят заметки о доми-
но, причем в несуществующие в романе дни — затем происходят появления
домино, о которых газета молчит.
Заметим попутно, если уж соотносить время «Петербурга» с реальным (не
в качестве решающего аргумента, разумеется), то и календарь поддерживает
наши соображения. 2 октября 1905 года в России было воскресенье — самый
подходящий день недели для проведения и имперских мероприятий, и ми-
тингов. Сенатор предыдущие два дня работает — как и положено, в пятницу
и субботу; а в этот день в Учреждение не едет, как в воскресенье. И совпа-
дение, которое выглядит символическим: подчеркивается солнечность этого
дня — а у некоторых народов воскресенье называется Днем Солнца: Sonntag,
Sunday. Не исключено, что Белый мог намекать (не очень прозрачно), что
2 октября было воскресенье — и по Юлианскому календарю 1905 года, и в
романе.
Как же все-таки быть с тем кусочком о волнениях Софьи, ясно означаю-
щим, что между днем подъезда и днем солнца проходит несколько дней? Это
трудный вопрос. Развернутый ответ на него мы предлагаем в главке о расще-
плении времени, пока же достаточно отметить следующее. У нас две версии,
между которыми приходится выбирать. Как одна тянет против другой? Не-
сколькодневный отрезок волнений — кратенькое вкрапление очень общего
и приблизительного свойства. Вкрапление, конечно, несовместимо с нашей
версией беспрерывности, но против него — куда более конкретная и непри-
миримая несовместимость всего остального текста с версией пропущенных
дней волнений.
И это не все. Картина многодневных волнений отрицается и вытесняет-
ся картиной волнений однодневных в главке «На митинг» в следующей главе.
Это именно тот день, солнца, который наступает «после мозглой первоок-
тябрьской слякоти»188
. С пробуждением героини начинаются похожие волне-
ния по тому же поводу, даже с употреблением тех же слов — но только теперь
187
См. Mann, Robert. Andrei Bely’s Petersburg and the Cult of Dionysus. C oronado Press, 1986.
На наш взгляд, не зачем добавлять факты ис торической реальнос ти в роман, например, писать,
что торже ство проводилось в день те зоименитс тва, е сли в романе такого дня не т. Если в ро-
мане опис ан прием во дворце бе з названия, не следуе т говорить, что он происходит в Зимнем.
188
Пе тербург 2004. С . 111.
503
Детектив времени «Петербурга»
все происходит в течение не дней, а часов. Это сходится со всем остальным.
И если это 2 октября, это тоже — в отличие от 7 октября — вписывается в раз-
витие повествования.
Кусочек о днях волнений опровергается другими кусками, причем таки-
ми, которые намного прочнее и нагляднее связаны с развитием повествова-
ния. Это одна страничка против четырех сотен, мышь против тигра. Тигр
сильнее.
Указание на десять дней — лишь одно из множества, как мы знаем, лож-
ных указаний. Конечно, спорить с автором глупо, ему видней, что когда
происходит в его романе. Но что и как он рассказывает читателю — другой
вопрос. Это не мы спорим с автором, это с рассказчиком спорит авторский
текст.
Это — в какой день?
Время существует для того, чтобы вещи
не случались все одновременно.
Альберт Эйнштейн
Не считая дат в газетных репортажах о домино, ни в одном случае день
календаря прямо не называется. Даже первый день событий именуется
не 30 сентября, а сентября последний день, чтоб дать читателю шанс и в этом
ошибиться («31 сентября»). Связи между событиями и днями так закамуфли-
рованы, что запутаться в них ничего не стоит, нам, по крайней мере, не раз
это удавалось.
Незнакомец с черными усиками у Николая Аполлоновича
Когда «наш незнакомец» приносит сыну сенатора узелок-бомбу — в пер-
вый день романа или во второй? Поначалу ясно, что во второй, но фраза в се-
редине книги устраняет эту ясность. Нам указывают на оба дня: и 30 сентя-
бря, и 1 октября.
Вариант первый. Гость смотрит в окно — и видит (слышит), как «уже
что-то шептал ядовитый октябрь»189
. Это уже указание на 1 октября (в дру-
гие октябрьские дни эпизод не вписывается), и оно подкрепляется други-
ми. В особенности: «Александр Иванович испытывал то же все, что вчера
испытал и сенатор, встретив его, Александра Ивановича, взор». Скоро еще
одно указание на тот же день, с помощью того же слова: сенатор заходит
к сыну, застает у него разночинца и после припоминает, что глаза эти он
189
Петербург 2004. С . 85.
504
Глава 3. Линии «Петербурга»
видел «вчера»190
.
Мы знаем, что обоюдно болезненная встреча глаз была
в последний день сентября (среди прочего, сенатор после встречи смотрит
на мокрые плиты проспекта, «з аблиставшие сентябрёвским денечком»191),
поэтому «вчера» значит, что текущий день — 1 октября. Если только старик,
а вместе с ним и рассказчик, не путает вчера с сегодня.
Второй вариант. Николай Аполлонович после бала пытается осмыслить
письмо ужасного содержания и припоминает: «узелок, подозрительный по-
сетитель, сентябрьский денек»192
. Из этого следует, что посетитель с узелком
был у него 30 сентября — единственный в романе «сентябрьский денек».
Если только рассеянный молодой человек не пу тает последний день сентября
с первым октября.
Итак, прямые указания на день визита взаимно уничтожаются. Даты
не могут быть обе истинными, одна должна быть ложной (в данном случае
они не могут быть обе ложными193). Где тут честный рассказчик и где каверз-
ный? Все четыре сообщения выглядят честными, но так быть не может. Оста-
ется надеяться на скрытного рассказчика — быть может, в повествующих,
где день прямо не назван, есть нечто, что позволит его вычислить по данным
косвенным?
По поводу версии 1 октября возникает сомнение: если бомбу разночинец
доставляет во второй день романа, зачем он с ней прохаживается по горо-
ду в день первый? Инструкция Липпанченко «снесете немедленно»194 дается
в первый день (в ресторане), и это должно значить: сразу, как мы разговор за-
кончим — прямо к Аблеухову. Может, во исполнение инструкции он ее и за-
нес в первый же день?
Некоторые исследователи так и считают. Владимир Александров: «оn his
way to deliver the bomb to Nikolai, Dudkin stops in a cheap restaurant.....»
195
Это
помещает визит в первый день. Из этих слов следует даже, что Дудкин вы-
ходит из дому уже с намерением зайти к сенаторскому сыну. Это очевидное
недоразумение, независимо от дня доставки: только в ресторане Дудкин по-
лучает задание снести Аблеухову свой узелок. Игорь Сухих о встрече сена-
тора с Дудкиным в покоях сына: «Несколько часов назад они смотрели друг
190
См. Пе тербург 2004. С . 88, 95.
191
Пе тербург 2004. С . 26.
192
Пе тербург 2004. С . 185.
193
Согласно Шарлин Кас теллано, быть ложными обе даты могут: она пише т, что письмо
Николай получае т ве чером того же дня, в который получае т узелок с бомб ой (см. Castellano C.
Synesthesia as Apocalypse in Andrey Bely’s Petersburg // Cooke O. M ., ed. Andrey Bely’s Petersburg:
a centennial celebration, 2017. Р. 64). Это равносильно утверждению, что день визита совпадае т
с днем бала — но б ал приходится на 3 октября, значит, по этой версии, и визит пр оисходит
3 октября, что делае т ложными указания и на 30 с ентября, и на 1 октября.
194
Пе тербург 2004. С . 41.
195
Alexandrov, Andrei Bely. Р. 118.
505
Детектив времени «Петербурга»
на друга как враги: разночинец на мокрой улице.....»
196
«Несколько часов на-
зад» значит, что обе встречи сенатора с разночинцем, на улице и в доме, про-
исходили 30 сентября. Л. К . Долгополов: «В то же самое первое утро романа,
когда Аполлон Аполлонович выехал в Учреждение, в дом к нему, в гости к его
сыну, направился Александр Иванович Дудкин». То же по смыслу, но в форме
прямой полемики с автором, в примечаниях к «Петербургу»: «Вчера глаза по-
смотрели... — Неточность Белого: судя по содержанию романа, встреча Дуд-
кина с сенатором на Невском проспекте и последовавшая за ней встреча их
в доме Аблеухова состоялись в один день»197
. Это равносильно утверждению,
что встреча в доме происходит 30 сентября.
Роман есть продукт авторского вымысла — в каком смысле автор (в от-
личие от рассказчика) мог бы быть в нем неточен? Неточности возможны
в делах, выходящих за пределы вымысла, в высказываниях о мире реальном;
на одну такую неточность авторы примечаний справедливо указывают: Бе-
лый называет серпантин конфетти198
. В данном же случае «неточность», ви-
димо, означает несовместимость с другими частями текста. Но у Белого такие
конфликты составляют аспект его композиционной манеры и художествен-
ного мира. За некоторыми исключениями, у него, как мы знаем, это не недос-
мотр; это один из приемов его игровой практики.
Анализ текста показывает, что и здесь дело не в ошибке автора: отвергае-
мая беловедами версия согласуется с событиями романа. Указание же на сен-
тябрьский день ложно199
. И вот почему.
Если принять, что визит происходит в первый романный день, 30 сен-
тября, то происходит он после затяжного пребывания разночинца сначала
на улице, затем в ресторанчике, где он сначала сидит и выпивает один, затем
сидит, выпивает и беседует с Липпанченко. А хозяина, встающего в полдень,
он успевает застать «с постели», то есть приходит вскоре после полудня —
как он мог успеть? Для этого надо в ресторан заявиться задолго до полудня.
Но это невозможно, ибо он был замечен в других местах — утром не самым
ранним, а затем и откровенно поздним.
До ресторана он встречается с каретой, несущей зеленоухий череп сена-
тора — а череп сенатор выносит из дому в десять часов. И на этом хождения
разночинца не заканчиваются: когда пушечный выстрел объявляет полдень
196
Сухих, Русский канон. С . 75.
197
Долгополов, Андрей Белый и его роман «Пе тербург». С . 318; Пе тербург 2004. С . 659.
198
См. Пе тербург 2004. С . 158, 159, 667.
199
Предположение: Долгополов, вероятно, заме тил, что в берлинской редакции сняты все
три прямых указания на октябрьский день, но ос талось указание на сентябрьский (см. Пе тер-
бург 1922. Ч . I . С . 116, 119, 126, 247). Исследователь мог заключить, что Белый ос тавил указание
точное, а прочие вычеркнул как не точные. Но Белый снял все правдивые указания, а ложное
сохранил.
506
Глава 3. Линии «Петербурга»
(и, по чудесному совпадению, весьма для нас важному, объявляет и подъем
Николая Аполлоновича), Дудкин все еще на улице, «беспрепятственно про-
должая свой пробег до Невы»200 (где две курсисточки узнают его). Значит,
если в полдень он на улице, в ресторан он попадает или вскоре после полу -
дня, или еще позже, а уходит не скоро — и значит, быть вскоре после полудня
в доме Аблеуховых в тот день не может.
И Николай не может 30 сентября принимать гостя вскоре после полудня.
В тот день (в начале главки «Мокрая осень» мерцает «сентябревский де-
нек» — значит, это 30 сентября) он сначала у себя, потом выходит на прогул-
ку, и сумерки застают его на улице — он не мог вернуться домой до прихода
Дудкина (пришедшего вскоре после полудня). С другой стороны, он не может
идти на эту прогулку после визита, ибо визит затягивается по ряду призна-
ков до вечера (так, сенатор уже возвращается домой с работы) — а начинал
он прогулку засветло: он уже попирал Проспект своею стопою, когда только
«начинало смеркаться»201
. Прогулка происходит где-то между полуднем и ве-
чером — и прием гостя происходит между полуднем и вечером, в то же самое
время суток. Значит, прогулка и прием должны происходить в разные дни.
Прогулка была 30 сентября, значит, прием гостя был 1 октября.
У обоих железное алиби: в середине дня 30 сентября ни Дудкин, ни Абле-
ухов не могут быть в аблеуховском доме, ибо находятся в других местах.
Домино в подъезде
Нигде не говорится ясно, в какой день происходит выходка домино
в подъезде. Возможно, в первый же день, 30 сентября202
. Исполнитель роли
домино встае т поздно, потом умозаключает в своем кабинете, потом при-
меривает костюм домино, потом выходит в город и прогуливается до ве-
чера, и следующее, что мы читаем о нем — эпизод в подъезде. Дело проис-
ходит после наступления темноты: свет фонарей, луна (темнота в подъезде
ни о чем не говорит, там и в полдень темно). Так мог он провести остаток
вечера.
Но так мог он провести и остаток вечера следующего дня. 1 октября ве-
чером, как мы уже знаем, он, после разговора с Дудкиным, выходит из дому,
но что потом делает, не сказано. Мог направиться в подъезд.
200
См. Пе тербург 2004. С . 12, 28.
201
Пе тербург 2004. С . 46, 47.
202
Пере сказ «Пе тербурга», размещенный на сайте http://briefly.r u/belyj/peterburg/, исходит
именно из этого — что эпизод в подъезде приходится на первый день — см. с . 5. Пересказ ал
Н. Д. Александров. Ис точник: Все шедевры мировой литерат уры в кратком изложении : Сю-
же ты и характеры : Русская литерат у ра XX века / ред. и с ос т. В. И. Новиков. М . : Олимп; ACT,
1997. 896 с.
507
Детектив времени «Петербурга»
Порядок изложения против последней версии. Если выходка приходится
на 1 октября, события излагаются с нарушением их естественного хода: утро,
день и начало вечера 30 сентября — умолчание о продолжении вечера 30 сен-
тября — потом сразу зрелый вечер 1 октября — и вдруг утро и день 1 октя-
бря. Там, где самое место рассказать о вечере 30 сентября, помещен рассказ
о вечере следующем (словно по рецепту Шкловского). В таком случае о собы-
тиях в подъезде рассказано раньше времени, прежде чем рассказано о более
ранних событиях того дня, за сорок страниц до того, как ст удент наряжается
в домино для свершения этой выходки.
Но по ряду признаков, наоборот, версия 1 октября предпочтительна.
В первый день, 30 сентября, студент получает костюм домино, примери-
вает и убирает обратно в кардонку (то есть, видимо, выходит из дому, оставив
костюм в кардонке) — во второй же день, 1 октября, надевает костюм перед
выходом из дому (под конец визита Дудкина). И, надевая костюм, он думает
о ней и о том, что сегодня ее ожидает: она «вчера там бродила под окнами.....
но сегодня ее ожидает — что ожидает?..»
203
Он определенно что-то замышля-
ет, определенно на сегодня и определенно против Софьи. Такой настрой, вку-
пе с надеванием костюма, похож на подсказку, что выходка в подъезде имела
место вечером 1 октября.
Ход его мысли подразумевает, что он еще ничего не вытворял: «сегодня»
противопоставляется «вчера». Сегодня он намерен сделать то, чего вчера
не делал: вчера она мирно там бродила (и я ее не трогал) — но сегодня ее
ожидает нечто не столь безобидное. Такое противопоставление практически
не оставляет сомнений, что эпизод в подъезде приходится на 1 октября. Вер-
сия подкрепляется другими данными.
Публикации в «Дневнике происшествий» тоже говорят в пользу 1 октя-
бря. Согласно газете, первая выходка домино происходит «поздно вечером
первого октября». У нас нет особых оснований доверять газетчику, но речь
только о дате. Логично исходить из того, что он должен был написать о до-
мино в ближайший же номер. Он узнает о происшествии в день происшест-
вия, и если это 1 октября, логично, чтобы в репортаже о нем сообщалось как
о случившемся 1 октября. Газете все равно, было это 30 сентября или 1 октя-
бря: перевирать дату нет причин — так почему не сказать правду? Разве что
из принципа: правду — ни в коем случае. Но какие у нас основания подозре-
вать почтенную газету в принципиальности?
Заметна разница в настроениях героя в эти два вечера. Вечером 30 сентя-
бря (конец главки «Мокрая осень») Николай, в отличие от 1 октября, на по-
двиги не настроен. Он в глубокой задумчивости после встречи с Лихутиным,
будто вечер ему предстоит провести в грустном созерцании прошлого, ни
203
Петербург 2004. С . 46, 94.
508
Глава 3. Линии «Петербурга»
намека на что-то решительное в ближайшие часы. Такое настроение, вкупе
со сниманием костюма, выглядит как подтверждение того, что в тот вечер он
ничего драматического не совершал. Совершение выходки 30 сентября вы-
глядит немотивированным.
Может показаться, что в тот вечер нет у него и возможности, а не толь-
ко намерения, совершить выходку в подъезде: он думает, что она дома, с го-
стями, то есть вроде ей не предстоит возвращаться домой, а ему нет смысла
поджидать ее в подъезде. Но это не так — у героини привычка гулять после
наступления темноты: «еженощная женская тень» «выбегала по вечерам»
из подъезда на улицу, на мостик204
. Нет никаких указаний на то, что 30 сентя-
бря наша героиня должна пост упить иначе. И даже наоборот — та же рефлек-
сия героя, надевающего вечером 1 октября домино, показывает, что накануне
вечером поступила она как обычно: «вчера там бродила под окнами». Значит,
30 сентября героиня действительно выходит, проходит своим еженощным
маршрутом и затем возвращается в подъезд. И значит, у героя, очутившегося
у ее дома ранним вечером, есть еще время вернуться домой, вырядиться крас-
ным шутом, вернуться к ее дому и засесть в засаде в подъезде. С точки зре-
ния времени и возможности быть в подъезде оба вечера одинаково подходят.
Но герой выбирает для своей акции 1 октября.
«Такого-то числа» в маскараде
1 октября, как мы теперь знаем, Николай устраивает первую выходку.
Но это не последнее явление домино в тот день. После происшествия в подъ-
езде (как следует из второго его описания — в главке «Подлость, подлость
и подлость») Софья обнаруживает визитку «красного шута» с приглашением:
«Жду вас в маскараде — там-то, такого-то числа»205
. Вместо числа шут хи-
троумно пишет «такого-то». Не приходит в голову, что это может быть в тот
же день (тем более что в таком случае число обычно не называют, а говорят
«сегодня»).
Рассказчик тут делает две прямо противоположные вещи: обманыва-
ет — и разоблачает свой обман. Рассказывает так и в таком порядке, чтобы
читатель поверил, что вечер выходки в подъезде остался позади и маскарад
имеет место в один из последующих дней. Это описание выходки начинается
словами «несколько дней назад»206
, день маскарада прямо не назван, а запи-
ска подразумевает, что этот день был сколько-то дней спустя после выходки.
Приглашение на «такое-то число» — исключительно коварное повествующее,
204
См. Пе тербург 2004. С . 49, 54.
205
Пе тербург 2004. С . 69.
206
Пе тербург 2004. С . 68.
509
Детектив времени «Петербурга»
на грани прямого обмана, создающее дистанцию между днем подъезда и днем
маскарада. Но продолжение, начиная с фразы «Софья Петровна весь вечер
проволновалась ужасно»207
, указывает — без чрезмерной ясности — на тот
же самый день. «Весь вечер» Софьи означает вечер после ее столкновения
с красным шутом в подъезде. Прочтя приглашение, она поволновалась и,
в продолжение того же вечера, съездила в маскарад. И там газетчику расска-
зала о выходке в подъезде. Газетчик узнает о случае в подъезде во время мас-
карада — это однозначно указывает на то, что маскарад происходит в тот же
вечер, 1 октября. Если бы он узнал о подъезде позже (то есть если в маскарад
Софья едет на несколько дней позже), первый репортаж сообщал бы о пер-
вой выходке домино как о том, что случилось не 1 октября, а в более поздний
день.
Выходка у Зимней канавки
Кажется ясным, что это 2 октября: героиня возвращается с митинга, а ге-
рой ее перехватывает. Но смущает подсказка, которая указывает на преды-
дущий день — похожая на подсказку с облачением в костюм домино перед
выходкой в подъезде.
Завершив свое не вполне удачное выступление у Зимней канавки, крас-
ный шу т скрывается с места на лихаче, за лихачом бежит бульдог, за буль-
догом катят на резиновых шинах сотрудники охранного отделения. Следует
главка «Тени», где сотрудник упомянутого отделения (Морковин) хвалится,
что выследил красное домино до самой квартиры. А за двадцать страниц
до того (главка «Праздник») сообщается, как начиналась бессонная ночь ге-
роя накануне: «поздно вечером подлетел лихач к подъезду желтого дома; Ни-
колай Аполлонович, растерянный, выскочил из пролетки..... Скоро у желтого
дома заходили какие-то тени»208
.
Два описания — бегства с Канавки и прибытия домой — похожи и могут
относиться к одному вечеру. С места происшествия на лихаче — на лихаче и к
дому. Что он приезжает растерянным, кажется естественным после конфуза
у канала. С места происшествия за ним следуют сыщики, один из них Мор-
ковин — и у дома появляются тени, наверное, те самые, тем более что тенями
привычно называют Морковина и его товарищей, тем более что Морковин
потом хвалится, что выследил Николая Аполлоновича до дому. В описании
прибытия не хватает собаки, но о ней мог забыть рассеянный рассказчик.
По прочим приметам, это было после инцидента у Зимней канавки — одно
207
Петербург 2004. С . 69.
208
Пе тербург 2004. С . 128, 128, 108.
510
Глава 3. Линии «Петербурга»
повествующее кажется почти прямым продолжением другого, если перевер-
нуть последовательность.
Появление лихача и теней у желтого дома ясно относится к ночи накануне
дня солнца. Значит, к этой ночи 1 октября относится и выходка у Канавки?
Нет, рассказано в этом случае как раз по порядку двух разных событий: под-
летает студент на лихаче к дому (возможно, из маскарада) накануне праздни-
ка, а бежит на лихаче от Зимней канавки (домой ли?) — вечером после празд-
ника. Присутствие похожих примет создает намек на единое повествуемое,
но это ложный след.
Недействительность подсказки доказывается тем, что выходка у Канавки
может происходить только в отрезке времени между митингом и семейной
сценой у Лихутиных после выходки. Об этом говорит послеобеденный замы-
сел героя («Пора!»), а главное — в разговоре Лихутиных еще два раза всплы-
вает «завтра у Цукатовых». Значит, разговор происходит накануне бала, то
есть 2 октября, значит, и выходка у Канавки происходит 2 октября.
Две подсказки о дне двух выходок похожи в том, что обе связывают де-
тали событий со временем. Но первая (облачение барчука в костюм домино)
находится в согласии с другими данными и потому истинна. А вторая (при-
езд барчука на лихаче и тени у дома) ложна, хотя более детальна и выглядит
убедительно.
Кроме однозначного свидетельства принадлежности второй выходки
ко дню праздника и митинга, это дополнительно подтверждается методом
от противного.
В предыдущий день, 1 октября, вторая выходка плохо вписывается, по-
тому что это день первой выходки. Чтобы обе могли случиться в один день,
героиня должна второй раз за этот вечер появиться у Зимней канавки — по-
сле первой выходки (в подъезде) и после выезда в сопровождении газетчика
в маскарад — это представляется до крайности немотивированным. Да и для
героя было бы противоестественно совершить выходку в подъезде, поехать
на маскарад, а оттуда примчаться к Канавке — где едва ли он может рассчи-
тывать вновь увидеть героиню.
Обед отца с сыном
Аполлоновичи сходятся в столовой, чтобы совместно отобедать — в ка-
кой день? Застольная беседа создает незаурядную ложную пу таницу.
Праздничное мероприятие сенатора в день солнца воспринимается как
начало того же 2 октября, которое продолжается митингом, обедом и выход-
кой у Зимней канавки и завершается разговором-ссорой Лихутиных. После-
довательность изложения — утро, середина дня, вечер, глубокий вечер —
воспринимается как естественная прогрессия дня. Такое утро не могло иметь
511
Детектив времени «Петербурга»
места ни в один из двух предыдущих дней: оба те утра были дождливы, а это
солнечно; младший Аблеухов прежде не бывал на ногах в такую рань; и стар-
ший не бывал так торжественно одет. Не может это утро также быть утром
одного из более поздних дней. И все же неоспоримых свидетельств того, что
обед происходит в тот же день, что торжество, все это не составляет: вдруг
солнечных было два дня? Допустим, торжество было солнечным днем 2 октя-
бря, а митинг и прочее — солнечным днем 3 октября.
Отсутствие ясной связи высочайшего приема с последующими событи-
ями контрастирует с избыточными свидетельствами того, что последующие
события — митинг, обед, выходка у Зимней канавки и объяснение между Ли-
хутиными — происходят в один день. Так, выходя на митинг, Софья думает,
как завтра увидит Николая Аблеухова у Цукатовых — значит, митинг за день
до бала. Николай после обеда думает, как Софья сейчас будет возвращаться
с митинга — значит, обед в тот же день, что митинг (и тоже, естественно,
за день до бала). Еще раз о том же, хотя сомнений никаких в этом уже нет, го-
ворит и содержание застольной беседы отца и сына: упоминается визит раз-
ночинца — значит, обед не мог происходить ни в один из предыдущих дней
(иначе они обсуждают то, чего еще не было). И что выходка у Зимней канавки
происходит в тот же вечер, указывается с той же избыточностью.
Относительно принадлежности праздничных торжеств к тому же дню
таких свидетельств мы не нашли. Последовательность изложения — не до-
казательство. Солнечный день кажется более надежной приметой — ведь
до этого шли дожди, а следующий день, бала, хмур. Аргумент усиливается
повтором, почти дословным, в описании солнечности. В связи с праздником:
заискрились «петербургские крыши, петербургские шпицы, петербургские
купола». В связи с митингом: закупались в солнышке «петербургские крыши,
петербургские шпицы, наконец, петербургские купола»209
. Все вместе выгля-
дит убедительно, но не исключено, что это подсказка ложная. Не исключено,
что это два разных дня: солнечный день праздника — и столь же солнечный
следующий день — митинга, обеда и Канавки.
Эта версия, при всей ее малоправдоподобности, находит косвенную под-
держку. Во время обеда младший спрашивает: «Вы, папаша, из Учреждения?»
Вопрос неожиданный: сын ведь утром видел отца при всем параде, что бывает
лишь в особых случаях, а не в обычный день работы в Учреждении. Не дол-
жен бы он задавать такого вопроса. Но ответ озадачивает еще больше: «Нет,
от министра». Не должен бы папаша так говорить, вернувшись из места куда
более высокого, чем министерство. Не вяжется с праздничностью и вопрос
отца: «Из университета?»210 Студент, наверно, не должен быть в университе-
209
Петербург 2004. С . 107, 111.
210
Петербург 2004. С . 117, 117.
512
Глава 3. Линии «Петербурга»
те в праздничный день? Реплики эти — реплики буднего дня, а не праздника.
Концы с концами не сходятся.
Раскусить ложную загадку помогает ссылка на то, что «мерзлая перво-
октябрьская слякоть» предшествовала солнцу. Важно, что с нее начинается
главка «На митинг» (а не «Праздник»): именно в этом месте она означает, что
до дня митинга солнечных дней не было. Если бы солнце праздника свети-
ло в более ранний день, нельзя было бы сказать, что в день митинга солнце
светит впервые в октябре. Это однозначное свидетельство того, что и празд-
ник приходится на один с митингом день накануне бала. Сошлись концы
с концами.
Правда, реплики за столом остаются вызывающе нелогичными. Нелепо
было бы ждать, чтобы в «Петербурге» не осталось ничего неразъясненного,
но к тем репликам мы вернемся — чтобы подумать о разъяснении.
«Бегство» Александра Ивановича
В конце второй главы, в главке «Бегство», вскоре после описания его ви-
зита к Аблеухову, возвращается Александр Иванович Дудкин домой по опу-
стевшим проспектам — это вечер того же дня, 1 октября? Вопрос из самых
трудных. Прямых указаний нет, и нет подсказок насчет того, откуда идет
и чем перед тем занимался.
Слово, вынесенное в заглавие, бегство, впервые мелькает вскоре после
знакомства с героем: вспомнив ухо и череп в черной карете, «незнакомец ки-
нулся в бегство»211
. Это происходит в первый день романа, 30 сентября, и мо-
жет означать, что полторы главы спустя описано продолжение того бегства.
Такое в духе Белого: подвесить словечко в тумане, а страниц через семьдесят
к нему втихую вернуться. Но в тот первый день, после ресторана, Дудкин дол-
жен возвращаться с узелком, а тут идет, судя по всему, без узелка; когда он
с узелком, в первый день и второй, рассказчик узелку уделяет повышенное
внимание — теперь же хрупкий предмет не упоминается, даже когда Дудкин
падает. 30 сентября надо исключить.
Сразу можно исключить и день бала. В тот день Софья не была нигде,
кроме бала, и не могла быть у Зимней канавки, а Дудкин в интересующий нас
вечер замечает «там на выгнутом мостике» «еженощную тень», то есть Со-
фью — лишь ее можно назвать тенью еженощной, и именно ее, без сомнения,
называют в конце первой главы «еженощной женской тенью»212
.
В следующий после бала день, день бомбы, Дудкин тоже возвращается
поздно, причем описание начинается с очень поздней стадии возвращения,
211
Пе тербург 2004. С . 27.
212
Пе тербург 2004. С . 98, 54.
513
Детектив времени «Петербурга»
когда он уже у ворот своего дома — не может ли оно быть продолжением
начатого в главке «Бегство» описания более ранней стадии того же вечера?
Иначе говоря, эти два описания могут относиться к одному и тому же возвра-
щению — и тогда это возвращение с дачки Липпанченко. Но по ряду примет,
даже не считая того, что композиционно это было бы экстравагантно сверх
всяких ожиданий (описания разделены тремя главами), это не так. В част-
ности, Дудкин в тот вечер уже другой человек, с помутившимся рассудком,
во власти галлюцинаций — а в главке «Бегство» явных признаков болезни
еще нет.
Наконец, в последний день своей романной жизни он домой вовсе не воз-
вращается, потому что остается до утра на дачке, с трупом.
Остается два варианта, 1 октября (день визита и подъезда) и 2 октября
(день солнца). В пользу первого слово бегство: оно может намекать, что Дуд-
кин бежит от образа не только мокриц, но и от спрятанного в «хвосте пе-
реживаний» нетопыря-сенатора, которого он вновь видел под конец визита
к его сыну как раз 1 октября.
В пользу 2 октября — ход изложения: предыдущая главка, «Высыпал, вы-
сыпал», уже начинает повествовать о событиях 2 октября.
Степка («Степка» главы второй) идет по дороге из Колпина в Петербург
утром и днем, когда в небе «ни единого облачка»213
. Такое было лишь в день
солнца 2 октября. Значит, Степка добирается до дворницкой к вечеру 2 октя-
бря, где видит Дудкина, значит, вечером 2 октября Дудкин находится в двор-
ницкой. Если бы еще нам сказали, что Дудкин там был уже ранним вечером,
мы могли бы заключить, что поздним вечером он не мог быть на улице.
Но нам, увы, не говорят.
Он мог сначала идти по проспектам, а после зайти в дворницкую. Такой
вариант мыслим, хотя воспринимается с некоторым трудом. Передвижение
по проспектам воспринимается как позднее или очень позднее: уже без-
людно, гренадер засыпает на посту — а засыпать на посту принято ночью214
.
Появление же в дворницкой воспринимается как не то что бы раннее, но и
не особо позднее. И все же исключить вариант дворницкой после проспектов
нельзя.
В начале главки проскальзывает упоминавшаяся уже маленькая примета:
Дудкин видит на мостике еженощную тень незнакомой ему, но знакомой нам
Софьи. Само по себе это не дает разгадки: она там была и 1 октября, и 2-го.
«Было уж поздно», — начинается рассказ о встрече героини с домино у Зим-
ней канавки, то есть 2 октября. Но по ряду примет в тот день должна она
213
Петербург 2004. С . 102.
214
Петербург 2004. С . 99.
514
Глава 3. Линии «Петербурга»
там быть не очень поздно. После обеда с отцом сыну пора выходить, чтобы
перехватить ее у Канавки: «Николай Аполлонович подумал, что прошло уже
два с лишним часа, как он встретил их, по дороге к мрачному зданию; и те-
перь он подумал: “Пора”...»
215
Встретил же он их по пути на митинг, когда
только садилось солнце, значит, два с чем-то часа спустя еще только ранний
вечер. Кроме того, Софья видит, как тяну тся по мосту тени — а в описании
возвращения Дудкина подчеркивается, что прохожих уже нет, лишь «еже-
нощная тень» да задремавший часовой. Похоже, проходить Канавку в час бо-
лее ранний, чем появление там домино, Дудкин не должен; значит, проходил
в другой день, не 2 октября. Но это не точно: мы не знаем, сколько времени
Николай добирался до места встречи, не знаем, сколько времени на месте он
прождал появления Софьи. Когда Софья ушла с митинга и как долго добира-
лась до Канавки, тоже не знаем. Совсем исключить 2 октября нельзя.
Значительно больше дает сопоставление еженощной тени с происшестви-
ем на мостике. 1 октября Софья там в одиночестве — 2 октября к ней подбе-
гает шут. Дудкин видит тень Софьи, шута не видит — а в одиночестве на мо-
стике Софья провела время минимальное. Когда она приближается, Николай
уже поджидает ее, делает вид, что не видит ее, потом пролетает на лихаче по-
ближе, а Софья, подходя к Канавке, видит лихача «на углу», останавливается
на мостике, начинает напевать «Татам: там, там» — и тут же ей навстречу
бежит красное домино216
. Трудно представить, как мог Дудкин увидеть ее точ-
но в ту минуту, когда она была на мостике, и при этом не увидеть лихача, а в
следующую минуту не увидеть и не услышать домино. И все же полностью
исключить 2 октября нельзя. Пробыть одна на мостике она могла десять се-
кунд, а могла десять минут — и Дудкин мог пройти в эти десять минут (а
на лихача не обратил внимания).
В целом данные не в пользу 2 октября, но полной однозначности нет.
В конце главки «Бегство» Александр Иванович Дудкин падает, и падает
перед ним его шапка, но не это важно для нашего расследования, а то, что
шапка мокрая — признак дождя. 2 октября, казалось бы, наконец отпадает,
ведь это день солнца. А 1 октября — день дождя: Дудкин приходит к Аблеу-
хову в мокром пальто и с мокрым узелком217
. Правда, это было вскоре после
полудня, и на вечер ни дождя, ни мокрой шапки не гарантирует. Правда и то,
что 2 октября солнце светило лишь с восхода до заката, и на вечер не гаранти-
рует дождя отсутствие. Попробуем сопоставить, что говорится о погоде в три
вечера: 1 октября, 2 октября и вечер возвращения Дудкина (который должен
совпадать или с первым, или со вторым).
215
Пе тербург 2004. С . 123.
216
См. Пе тербург 2004. С . 126−127.
217
См. Пе тербург 2004. С . 71.
515
Детектив времени «Петербурга»
Бесспорных признаков воздействия дождя на шапку не видно ни в один
из вечеров. Шапка его могла быть мокрой по другим причинам.
В день визита и подъезда (1 октября) домино сидит в подъезде, а снару-
жи женская тень проходит через Зимнюю канавку и приближается к подъ-
езду своего дома на Мойке. Светит луна. Луна так же плохо совместима
с дождем, как солнце. На небе, кроме луны, простирают «клочкастые руки
какие-то смутные очертания», они восходят к зениту, с неба на них напада-
ет «фосфорическое пятно», а между ними, где мост, «бриллиантов огромные
гнезда» — вероятно, следует понимать как облака, в свете (фосфорическом)
луны, сквозь которые где-то у моста рисуется россыпь световых явлений.
Упоминается мокрый ветер, но это не доказательство дождя: «.....Нева оттуда
бросалась натиском мокрого ветра.....»
218
Больше похоже на мокроту, срыва-
емую ветром с реки. Конечно, она может сочетаться с мокротой дождя, но —
луна против такой возможности. Каково бы ни было происхождение мокрого
ветра, он должен намочить шапку прохожего вечером 1 октября.
В день солнца (2 октября) с наступлением темноты «сверху падали
водопады»219
. Эти водопады могли намочить шапку, но мы не знаем, был ли
Дудкин в это время на улице или в помещении. При приближении героини
к мостику «вдруг посыпался первый снег»220
. Шапки в этот день могли стать
мокрыми и от снега. Два вечера неразличимы по критерию мокро-сухо. Мо-
края шапка, которую подкинул нам рассказчик — ложный след. В день визита
ее бы намочил ветер с Невы, в день солнца мог намочить дождь и наверняка
должен был намочить снег.
Осадки в день солнца, особенно снег, заслуживают внимания и по более
веской причине — в описании продвижения Дудкина они не упоминаются.
Дождь осенью никого не удивляет, но первый, в начале октября снег — удив-
ляет. Если бы Дудкин шел под снегом, это было бы — и для него, и для рассказ-
чика — заметной особенностью вечера. Судя по всему, снега не было — значит,
дело было не 2 октября. Это общелитературное соображение подкрепляется
природным фактом — снег тоже плохо совместим с луной. В романе же ве-
чером 1 октября светит луна — а вечером 2 октября идет дождь, потом снег.
Дудкин идет под луной, стало быть, скорее всего не под снегом, стало быть,
вероятно, 1 октября.
Наконец, обнаруживается близкое сходство описания вечера «бегства»
Дудкина с описанием вечера выходки в подъезде (1 октября) — не только
в метеорологических деталях, но и в образах и словах. Летит «сквозь тучи
пятно горящего фосфора, неожиданно превратившись там в сплошной
218
Петербург 2004. С . 54.
219
Петербург 2004. С . 150.
220
Петербург 2004. С . 126.
516
Глава 3. Линии «Петербурга»
яркоблистающий месяц». Месяц врезается в облако. Несутся «облака клоч-
коватые руки». Упоминается и «бриллиантами блещущий мост». Упомина-
ется и т уман, даже два: «из тумана в туман» несутся огни кареты221
. В вечер
подъезда светит луна — в вечер бегства виден месяц (вариация луны); тогда
«клочкастые руки» — теперь «клочковатые руки»; тогда «бриллиантов огром-
ные гнезда» у моста — теперь «бриллиантами блещущий мост»; там «фосфо-
рическое пятно» — и здесь «пятно горящего фосфора»; там туман — и здесь
туман. Такая перекличка не оставляет серьезных сомнений в том, что автор,
используя похожие образы и выражения, подсказывает: бегство и выходка
в подъезде происходят в один вечер, 1 октября.
Неотразимая эта подсказка, однако же, вскоре предстает недействитель-
ной. В книге есть еще одно описание вечера 2 октября. Оно разительно отли-
чается от того, что дается во время пребывания в тот же вечер Софьи у Зимней
канавки (первый снег) — но ужасно похоже на описания вечеров во время си-
дения домино в подъезде (1 октября) и во время возвращения Дудкина (или
1 октября, или 2-го). Отобедав с папашей, то есть вечером 2 октября, Николай
подходит к окну: «Какое-то фосфорическое пятно и туманно, и бешено про-
носилось по небу..... Простирали клочковатые руки какие-то смутные очер-
тания..... а с неба кидалось на них фосфорическое пятно. Только в одном.....
месте, там, где днем перекинут Троицкий Мост, протуманились гнезда огром-
ные бриллиантов.....»
222
Здесь те же образы и слова: и фосфор, и клочковатые
руки, и бриллианты у моста, и туман. Это описание вечера 2 октября кажется
третьим близнецом двух других описаний — вечера 1 октября (когда домино
сидит в подъезде) и неустановленного вечера возвращения Дудкина. Такой
повтор ставит под вопрос сигнал предыдущего повтора — о тождестве вечера
бегства с вечером подъезда. Но за почти идентичными картинами спрята-
на разница в смысле. Важное отличие этого кажущегося близнеца — в том,
что 2 октября не видно луны (месяца), только пятно фосфорическое, намек
на луну, закрытую тучами. Судя по обстоятельствам, дождь, начавшийся
в сумерки, перестал, но позже в тот вечер из тех туч посыплет первый снег,
на Зимнюю канавку и на Софью. 2 октября небо было затянуто весь вечер.
Вечернее небо рисуется лунным 1 октября — и устойчиво безлунным
2 октября. Эта вариация завершает ряд аргументов в пользу 1 октября. Ни
один не выглядит стопроцентным, но вместе они образуют совокупность
внушительную. А в пользу 2 октября серьезных свидетельств нет.
Представим, дело происходит в день солнца, 2 октября. Тогда для бегства
у Дудкина нет даже гипотетического повода. Тогда после его хода по проспек-
там, который кажется очень поздним, следует приход в дворницкую, который
221
Пе тербург 2004. С . 100, 98.
222
Пе тербург 2004. С . 122.
517
Детектив времени «Петербурга»
кажется не очень поздним. Тогда во время очень позднего хода по проспек-
там он видит Софью, которая должна появиться у Канавки не очень поздно.
Тогда снег падает на Софью, но, похоже, не падает на Дудкина, который видит
ее, то есть находится недалеко. И тогда Дудкин видит у Канавки Софью, но не
видит бегущего на нее шута. Безлунное небо в сочетании со снегом превра-
щает такой вариант из сомнительного в немыслимый. Снег предполагает без-
лунность в эти минуты — а над Дудкиным в этот безлунный отрезок (если
это 2 октября) светит луна.
Судя по всему, бегство приходится на 1 октября.
Визит разночинца к Николаю Аполлоновичу заканчивается тем, что оба
вместе выходят, чтобы проветриться. Далее об их прогулке ничего. Установ-
ление дня выходки в подъезде и дня бегства позволяют удовлетворить любо-
пытство читателя. Николай Аполлонович идет к подъезду Лихутиных — наде-
вание костюма домино перед выходом свидетельствует, что в этом и состоит
подлинная цель его выхода, а не в продолжении беседы с Дудкиным. Следует
предположить, что он скоро отделывается от собеседника и направляется
к дому Лихутиных. В завершение выходки он, как известно, подбрасывает
Софье Петровне визитную карточку с черепом и костями и приглашением
в маскарад. Далее он мелькает в маскараде. Откуда, вероятно, возвращается
домой на лихаче, а собаки с ним нет, поскольку в маскарад она не ездила (а
не потому, что рассказчик о ней забыл). Так, по крохам и обрывкам, составля-
ется картина его вечера 1 октября.
Александр Иванович Дудкин, ранним вечером 1 октября оставшийся
на улице без собеседника, вечером поздним был рассказчиком замечен на пу-
стынных проспектах. Можно предположить, что, освобожденный от тяжкой
ноши узелка, домой террорист не спешит. Он ведь не любит свою каморку,
оккупированную мокрицами и тенями. Любит походить по ненавистному
городу, забежать в ресторанчик, обжечься водкой. Других занятий у него,
собственно, и нет. И то, что он потом падает «от неожиданности», укрепляет
в мысли, что этому-то занятию он и предавался в промежу тке между выхо-
дом из сенаторского дома и началом своего пешего хода домой. Так, за рю-
мочкой где-то в трактирчике, позволительно предположить, провел Дудкин
время от раннего до позднего вечера 1 октября.
Свидание в Летнем саду
В какой день встречаются в Летнем саду Николай и Варвара? Прямых ука-
заний нет, но легко вычисляется. По последовательности изложения похоже
на день бала, 3 октября. Это подкрепляется ретроспективным указанием
в описании следующего дня, на события, обрушившиеся на героя «в двадцать
518
Глава 3. Линии «Петербурга»
четыре часа: ожидание в Летнем саду..... облечение в красный шелк; бал.....»
223
Мы знаем, что рассказчику не во всем можно доверять, но здесь расхожде-
ния с материалом нет. Свидание, происходящее в час, когда густеет «вечер-
няя атмосфера»224
, не может иметь места днем ранее, 2 октября, потому что
днем ранее оба были во время заката в другом месте, на набережной (Варвара
ведет Софью на митинг). Не может происходить ни в один из двух первых
дней, потому что в первый из них студент на исходе светового дня находится
на Невском, а во второй дома. Тем более не может быть в Летнем саду в день
после бала. Концы все сходятся как нельзя лучше.
Возвращение Анны Петровны
В какой день наблюдается явление Анны Петровны Аблеуховой в дом
Аблеуховых? Это одна из двух самых сложных, если не самая сложная
датировка.
Рассказ о нем помещен в четвертой главе, которая в остальном посвящена
дню бала 3 октября, причем глава и описание дня совпадают — единственная
такая глава. Но и в этом случае на порядок изложения полагаться нельзя.
Версию 3 октября поддерживает чириканье рассказчика в начале восьмой
главы, когда в романе идет 4 октября: «О ней позабыли мы: а Анна Петровна
вернулась; и теперь ожидала она... но сперва: —
— эти двадцать четыре часа! — .. .. .»
225
Об этих 24 часах не говорится ничего определенного, но как будто с думой
об Анне Петровне, будто это ее су тки вдохновили рассказчика на размышле-
ния о сутках и мигах — будто сутки эти она провела в гостинице, туда вернув-
шись после посещения бывшего своего дома. Если так, то заходила она сутки
назад, 3 октября.
Но конкретные данные подсказывают, что дело было не так. Анна Пет-
ровна входит в дом в лучах яркого заката — это отсылает к солнечному дню
2 октября. И вроде исключает альтернативу: 3 октября в Летнем саду, где при-
мерно в то же время дня находится ее сын («вечерняя атмосфера густела») —
пасмурно: сад «хмурится». Значит, заходила она 2 октября.
Вывод сомнений не вызывал бы, но против него восстает житейская ло-
гика. О таком землетрясении, как возвращение блудной барыни, слуга дол-
жен сообщить барам при первой возможности. Это выполнимо, несмотря
на одно затруднение, если она заходит 3 октября. Затруднение в том, что сыну
в тот день надо было после Летнего сада зайти домой, чтобы облачиться «в
223
Пе тербург 2004. С . 312.
224
Пе тербург 2004. С . 145.
225
Пе тербург 2004. С . 387.
519
Детектив времени «Петербурга»
красный шелк» перед балом226
— Семеныч тогда должен доложить ему о визите
барыни: почему же он докладывает лишь на следующий день? На это можно
ответить, что открывать мог не Семеныч, Семеныч мог не знать, что барчук
дома, и поэтому мог не доложить.
Если же она заходит 2-го, на день раньше, молчание Семеныча становится
невообразимым: он не докладывает — ни в обед того дня, ни на следующий
день.
Она заходила в лучах солнца — это должно быть 2 октября. Но чтобы
о ее приходе не было доложено до 4 октября, она должна была заходить
3 октября.
А что если солнца не было в Летнем саду, а над домом Аблеуховых было?
Тогда Анна Петровна заходила 3 октября. Правда, представить такое труд-
но — но все-таки не совсем невозможно (даже в нашем мире — а в «Петер-
бурге» действие законов нашего мира искажается). Представить же, что до-
ложили об Анне Петровне не сразу — невозможно даже в инореальности
«Петербурга». Из этого следует, что событие должно иметь место 3 октября.
Хотя солнце указывает на 2-е .
Итак, рационального объяснения, почему в хмурый день светит солнце,
можно сказать, нет. Остается предположить, что должно быть объяснение
иное. Например: боги символически раскрасили явление Жены, облеченной
в Солнце...
И все же объяснение есть — не логическое и не символическое, а жи-
тейское. Оно спрятано в бормотании Семеныча, докладывающего у тром
4 октября сенатору о приходе Анны Петровны: «Барин, ваше высокопре-
восходительство... Осмелюсь вам доложить (давеча-то запамятовал)...»
227
Спрятано в скобках, вну три прямой речи, в эпизоде, где совсем не это важ-
но, и сказано так небрежно, будто и не сказано: старик не доложил рань-
ше, потому что — забыл. Анна Петровна была 2-го числа — а он вспомнил
лишь 4-го.
Невозможное возможно в «Петербурге».
Обед, окончание
Те бормотания Семеныча в то памятное у тро подсказывают гипоте-
тическое объяснение обмена непонятными репликами за столом. Семе-
ныч докладывает сначала младшему, а вскоре и старшему барину, что пре-
жде самой Анны Петровны было ее письмо с посыльным; письмо было
доставлено, как только сенатор выехал из дому ; не прошло часу, пришла
226
См. Петербург 2004. С . 312.
227
Петербург 2004. С . 228.
520
Глава 3. Линии «Петербурга»
сама барыня228
. Это добавляет новую странность: как сенатор мог не за-
метить письма у себя на столе ни вечером, ни следующим у тром? Ответа
мы не нашли, но не это главное. Доклад Семеныча означает, что сенатор
вновь выезжал из дому — до обеда. А это делает сказанное им во время
обеда — что он «от министра» — менее загадочным: вероятно, с торжества
он заехал домой, переоделся и вновь выехал — на этот раз к министру. Это
делает его ответ сыну естественным: он приехал на обед не с праздника,
он приехал от министра.
А зачем он спрашивает сына, не из университета ли тот? Возможно, хочет
поймать на лжи. Сенатору известно, что сын в университет не ходит, хотя
лжет, что ходит — и в силу привычки может и на сей раз соврать, что был
в университете, в праздник закрытом. Но сын начеку: «Нет, с прогулки...»
229
О взаимодействии хаоса и порядка
Линия времени в «Петербурге» выстраивается причудливо — и вместе
с тем очень аккуратно, на удивление. По ходу чтения, даже не первого, воз-
никает много вопросов по поводу когда, но это не сумбур, это особая музыка.
Ощущение хаоса запредельно, но это лишь прикрытие безупречного поряд-
ка. Автор продумал целую систему создания видимости путаницы — и точно
отвечающую ей систему скрытых ключей к распутыванию. В неожиданном
месте он незаметно показывает детальку, по которой, если ее сопоставить
с другими детальками, можно вычислить связь и порядок. К приемам Белого
приложимо сказанное Шкловским о приемах Конан-Дойля: «Наиболее важ-
ны второстепенные данные, поставленные так, что читатель их не замечает.
Тут же дается материал для ложной разгадки»230
.
Детектив времени в «Петербурге» выписан виртуозно. Бессвязность —
на поверхности. А в глубине заботливо спрятаны тщательно вытканные
узоры.
Шесть суток — «Петербург» день за днем
Приведем свою версию последовательности основных событий пяти дней
и шести ночей «Петербурга», плюс дополнительного дня, 5 октября 1905 года,
плюс самого последнего эпизода следующим утром. Все вместе — шесть
суток.
228
См. Пе тербург 2004. С . 220–221, 228–229.
229
Пе тербург 2004. С . 117.
230
Хрестоматия по теоре тическому литерат уроведению, I. С . 127 (Новелла тайн).
521
Детектив времени «Петербурга»
(1) 30 сентября, день ресторанчика, первых знакомств и измороси.
Утро сенатора Аблеухова Аполлона Аполлоновича (ААА), выезд в кубе
кареты по мокрым проспектам, встреча со взглядом разночинца, работа
в Учреждении, возвращение домой.
АИД (Александр Иванович Дудкин, он же разночинец с черными усика-
ми, он же незнакомец, он же Неуловимый): выходит из дому, несет мокрый
от дождя узелок, встречает карету с ААА, заходит в ресторан, дожидается
Липпанченко (Л), дает ему понять, что в узелке бомба, получает от Л указание
отнести ее Николаю Аблеухову, а заодно письмецо. Как АИД проводит оста-
ток дня, не рассказывается.
Перед его появлением указано начало отсчета: последний день сентября.
НАА (Николай Аполлонович Аблеухов, сын сенатора, студент, красное
домино): поздний подъем, от костюмера красное домино, прогулка до вечера
по городу, включая встречу с ССЛ (Сергеем Сергеевичем Лихутиным). О том,
как НАА провел остаток вечера 30 сентября, не рассказывается.
Л: разговор с Морковиным, штатным сотрудником охранного отделения
(он же писец Воронков) у ресторана, разговор с АИД в ресторане.
(2) 1 октября, день визита, подъезда и маскарада.
АИД идет под дождем (пальто, узелок и ботинки мокрые) к НАА, пере-
дает НАА узелок, не говоря, что в нем; и до прихода сенатора они проводят
день за коньяком и разговором. Выходят вместе, но вскоре расстаются. В оди-
ночестве АИД поздно идет домой в шапке мокрой не от дождя. Падает «от
неожиданности».
НАА проводит день дома в беседе с АИД. Перед выходом из дому надевает
под шинель костюм домино. Вечером поджидает СПЛ (Софью Петровну Ли-
хутину) в подъезде и при ее появлении обнаруживает себя в облике домино.
После чего в том же облике появляется в маскараде, где его видят СПЛ и газет-
чик. Домой возвращается поздно, на лихаче, и ночь после бурного дня не спит.
ААА вечером заходит к сыну, видит разночинца, узнает глаза, которые
обожгли его «вчера».
СПЛ вечером в подъезде подвергается устрашающей акции домино.
Вскоре обнаруживает приглашение красного шута на маскарад. В маскарад
она едет с газетчиком Нейнтельпфайном в тот же вечер и там вновь видит
красное домино, и там же тогда же рассказывает газетчику о происшествии
в подъезде.
(3) 2 октября, день солнца, праздника, митинга, обеда, Канавки.
Утром «Дневник происшествий» правдиво информирует публику, что
первое появление красного домино случилось «поздно вечером первого
октября».
Степка идет в Петербург — в небе «ни единого облачка». Это день празд-
ника — с утра солнечный. И день митинга — на который идут в лучах
522
Глава 3. Линии «Петербурга»
заходящего солнца. И день появления Анны Петровны — в тех же лучах.
И день обеда отца и сына. И инцидента у Зимней канавки. И напряженного
разговора жены и мужа Лихутиных.
ААА утром собирается на праздник. Перед выходом дивится зрелищу не-
выспавшегося сына. Днем с торжества заезжает домой, после чего едет к ми-
нистру. Вечером обедает с сыном. Отправляется к себе. Видит двойной сон.
НАА утром дома, после бессонной ночи, видит отца в парадном мундире.
Достоверных сведений о том, как он провел у тро и день, нет, но разумно было
бы поспать. Заход солнца застает его на набережной, где он пересекается с Со-
фьей и Варварой, идущими на митинг. Вечером обедает с отцом. После это-
го выдвигается для встречи с Софьей на ее пути с митинга домой. У Зимней
канавки устраивает новую выходку красного домино. Оттуда отправляется
на лихаче, за которым бежит собака и следует автомобиль с агентами охранки.
Л с Морковиным, под личиной теней, обмениваются новостями. Морко-
вин выследил красное домино и установил, что это Николай Аблеухов. Но Л
о домино все знает, это он через своего человека в «Дневнике» устраивает
репортажи.
Анна Петровна Аблеухова (АПА) заходит в дом Аблеуховых на закате,
в слепящем солнце; застает только слуг.
Семеныч забывает доложить ААА или НАА о приезде АПА.
СПЛ в этот солнечный день с утра дома, пока не приходит Варвара Ев-
графовна с письмом для Аблеухова. Они идут на митинг, по пути видят
НАА. С митинга возвращается поздно и становится объектом выходки до-
мино. Дома рассказывает о выходке мужу. Вскрывает и читает письмо Абле-
ухову. Отказывается подчиниться требованию мужа не быть завтра на балу
у Цукатовых.
ССЛ вечером узнает от жены о выходках домино и приходит в волнение
необычайное. Настойчиво пытается запретить жене ехать к Цукатовым.
АИД вечером в дворницкой. Берет Степку к себе ночевать.
(4) 3 октября, день бала, хмурый в час сумерек.
Для всех героев, кроме СПЛ, день начинается вечером. Она встает позд-
но и проводит день в волнениях и в ожидании костюма Помпадур. Вечером
на балу передает НАА письмо. Вернувшись на рассвете с бала домой, обна-
руживает, что муж пытался повеситься, мирится с ним. Рассказывает мужу
содержание письма.
НАА на исходе светового дня в хмуром Летнем саду встречается с Вар-
варой Евграфовной. Поздним вечером появляется на балу в виде домино,
где получает письмо и производит скандал. Выйдя на улицу, читает письмо:
пришло время выполнить ваше обещание убить вашего отца. Ночь проводит
в беседах с Морковиным, который грозит арестом в случае отказа выполнить
обещание. Домой возвращается на рассвете, в дом входит вместе с отцом.
523
Детектив времени «Петербурга»
ААА является к Цукатовым в разгар бала. Узнает там, что сын его — крас-
ное домино; поэтому сын теперь под присмотром полиции. После бала у него
разговор на улице с Морковиным, затем ночные хождения по городу. Домой
добирается к рассвету, в дом входит одновременно с сыном.
ССЛ подает отбывающей на бал непослушной жене шубу. Ночь проводит
в переживаниях, на рассвете не открывает дверь вернувшейся с бала жене,
пытается повеситься. Мирится с женой, узнает от нее содержание письма.
АИД проводит день неизвестно где, неизвестно как.
(5) 4 октября, день бомбы, «серенький денек» после солнечного рассвета.
ААА рано утром высказывает сыну неудовольствие, вплоть до: вы «мне
не сын»231
. Узнает о возвращении жены. Днем заходит в комнаты сына в его
отсутствие, натыкается на тяжелый тикающий предмет и предмет забирает.
Отказывается ехать в Учреждение. Вечером привозит жену из гостиницы,
ужинает с ней и сыном. На рассвете его будит грохот.
НАА на рассвете узнает о возвращении матери. После неприятного раз-
говора с отцом рано утром запускает часовой механизм на два часа. Засыпа-
ет над бомбой и спит два часа без четверти. Переводит часовой механизм.
Прибегает к АИД, долго объясняется с ним на свежем воздухе. Затем долго
объясняется с ССЛ — на улице, в пролетке, в доме Лихутиных. Спешит домой
за бомбой, чтобы выбросить ее в реку, но бомбы нет на месте. Находит запи-
ску ССЛ, умозаключает, что бомбу унес ССЛ. Ужинает с родителями, прово-
жает мать до гостиницы. Идет к Лихутиным, чтобы удостовериться в том, что
ССЛ бомбу забрал, но их не застает. Ночь проводит дома в страхе неизвест-
ности. Слышит взрыв.
ССЛ, узнав о взрывоопасном содержании письма, направляется к НАА и,
не застав его в 10 часов утра дома, не найдя бомбы, оставляет записку. Далее
находит НАА на улице в компании АИД и, когда НАА остается один, присту-
пает к объяснению, мотивом которого оказывается не покой супруги, а пре-
дотвращение убийства сенатора. Вечером его нет дома.
СПЛ мелькает на заднем плане в сцене объяснения ССЛ с НАА в доме
Лихутиных. Это последнее ее появление в романе.
АИД просыпается в горячке. Спускается по лестнице, когда на него на-
бегает по лестнице поднимающийся НАА. На улице выслушивает НАА. Ве-
чером на дачке у Л узнает от Л, что НАА — предатель партии. Соглашается
с решением Л одним взрывом избавиться от обоих Аблеуховых. Умалчивает
(судя по разговору) о том, что проинструктировал НАА избавиться от бомбы.
Возвращается к себе глухой ночью, со страхом идет по лестнице, на которой
встречает Шишнарфнэ, с которым приходит в свою комнату, в которой видит
Степку, который ведет себя неадекватно. Ночь проводит в галлюцинациях.
231
Петербург 2004. С . 231.
524
Глава 3. Линии «Петербурга»
Его посещает Медный всадник. На исходе ночи утверждается в мысли, что
Л — сам предатель.
(6) 5 октября, день дополнительный.
В этот день, уже самый последний, действуют, не считая продавца, четы-
ре лица. АИД просыпается в горячке, видит Степку, вскипятившего ему чай,
заговаривает о их встрече накануне, Степка говорит, что встреча та Дудкину
померещилась. Этим хмурым днем АИД в металлическом магазинчике нож-
ничками обзаводится и ими чиркает Л в его спальне на его дачке после пога-
шения свечи перед сном.
(7) 6 октября, утро конца времени.
Находят труп Л и на нем обезумевшего АИД. С утра 30 сентября до утра
6 октября прошло шесть суток.
Энигматика смысла: двойное дно времени «Петербурга»
Возможно, есть два времени.....
Albert Camus
Средства создания мнимой путаницы в романе не назовешь однообраз-
ными. Еще одна особенность времени «Петербурга» в том, что оно раздваи-
вается, даже растраивается — текст излучает несовместимые сигналы, кото-
рые расщепляют восприятие времени. Наглядный минипример — указания
на два разных дня, 1 октября и 30 сентября, как на день визита. Но это раз-
двоение разрешимое: можно установить, что первая версия истинна, а вторая
ложна. Более масштабный пример — две версии романного времени: «десять
дней» рассказчика (одиннадцать с учетом дополнительного дня) — против
шести дней в тексте. Но и это раздвоение принципиально того же рода: оно
тоже создается прямой несовместимостью сигналов о конкретном времени
романа, и тоже разрешимо в плане истинно-ложно.
На восприятие времени можно воздействовать построением фразы
и выбором повествующих, без столкновения одного утверждения с другим
и без прямого обмана: «в девятьсот пятом году Сергей Сергеич имел несча-
стие защищать от рабочих своей полуротою Николаевский Мост.....»
232
Если
не знать, в каком году происходит действие романа, фраза будет косвенно
означать, что 1905 год давно закончился. Если знать, фраза вызовет недоуме-
ние: почему о событии текущего года говорится так, как о событиях текущего
года не говорят? Может, повествование уже переместилось в какой-нибудь
1913 год? Ссылка на пятый год в пятом году не составляет дезинформации,
но служит дезориентации читателя. Белый охотно пользуется выражениями,
232
Пе тербург 2004. С . 63.
525
Детектив времени «Петербурга»
которые представляют собой правдивые сообщения и одновременно обман-
чивые повествующие.
В «Петербурге» создается и более масштабное расщепление времени,
средствами еще менее откровенными, чем начиненные тайным обманом за-
явления рассказчика или сбивающие восприятие времени двусмысленные
выражения. Суть незаметного расщепления в том, что общие замечания
вступают в необъявленную полемику с деталями. Так салон расщепляется
на большой салон, малый и не-салон. Тем же приемом создается и эффект не-
прямого расщепления времени — на точечно-конкретное и альтернативное
ему обще-приблизительное. Это не просто разноречивые указания на один
момент, потенциально — это два времени.
В том же наглядном минипримере создается не только ложная дата, но и
контуры иного времени. Николай хочет придраться к словам, что бомба ему
уже доставлена, но придраться не может — припоминает: «узелок, подозри-
тельный посетитель, сентябрьский денек»233
. Можно, как мы видели, вычи-
слить, что Дудкин принес ему тот узелок (с бомбой) два дня назад — но он так
припоминает, будто дело было не позавчера, а месяц как минимум назад. Дело
не только в том, что неверно припоминает. Более сложный эффект достига-
ется тем, что «сентябрьский денек» — ссылка на то, что было не в текущем
месяце, и воспринимается как еще в сентябре, как ссылка на давно минувшее.
Допустим, у нас сегодня 1 января; в таком случае сказать о вчерашней встре-
че, что она была «в прошлом году», означает сказать правду — и в то же время
ввести в заблуждение.
Ложная ссылка на сентябрь делается здесь еще и для того, чтобы создать
ощущение преувеличенной давности события: ссылка на денек октябрьский
(в начале октября) противоречила бы этой задаче. Это значит, что ошибка Ни-
колая Аполлоновича («сентябрьский») нужна автору для решения двух задач:
очевидной — создать расхождение с другими указаниями; и задачи тайной —
удлинить отрезок времени между получением узелка и получением письма.
Это еще и способ создать иное время. Правда, здесь это скорее мираж иного
времени, ибо ссылка на сентябрь может быть показана ложной — но в других
случаях похожими средствами создается второе время, о ложности которого
ничто в тексте не свидетельствует.
Суть двойного времени в том, что, с одной стороны, есть конкретные дан-
ные о времени события (допустим, позавчера) — с другой, в общих словах
о событии говорится так, чтобы отодвинуть его назад (допустим, в прошлый
месяц) или растянуть. Местами это мираж, но местами квазимираж, где по-
вествование идет одновременно в двух неложных временах. Почти во всех та-
ких случаях одно время создается с помощью точечных указаний, типа: вчера,
233
Петербург 2004. С . 185.
526
Глава 3. Линии «Петербурга»
последний день сентября, день бала. Другое время создается выражениями
общими: последнее время, часто, редко, летом. Они не имеют строгого зна-
чения — но дают некоторое представление о времени. В нашем мире вторые
первым не должны противоречить, такое случается лишь в виде недоразу-
мения. В «Петербурге» вторые автономны и не всегда подчиняются первым.
Разные отсчеты времени сосуществуют.
Техника более основательного раздвоения иллюстрируется двумя рядами
описаний общения Степки и Дудкина. Вот эпизоды, где Степка что-то делает:
2 октября, в день солнца, Степка идет в Петербург и к вечеру добирается
до дворницкой и там знакомится с Дудкиным, тот берет его к себе в каморку
и читает ему писулю, они шепчутся, и Степка остается у нового знакомого
ночевать234;
4 октября, в день бомбы, Дудкин поздно возвращается от Липпанчен-
ко, на лестнице сталкивается с неким Шишнарфнэ, ведет нового знакомого
к себе, а там они застают Степку; Степка чует нечистое, поспешно уходит235;
5 октября, в день дополнительный, Степка с трудом будит Дудкина в его
каморке; у Дудкина жар, он заговаривает об их встрече накануне — далее:
— «Что вы, барин: это вам померещилось...»
— «Разве мы вчера не видались...»
— «Не видались — два дня»236
.
Итого в романе показаны три встречи Дудкина со Степкой, но вторая про-
исходит лишь в воображении Дудкина, а третья — в день уже дополнительный.
Сопоставим эти точечные указания (виделись в такое-то время в таком-
то месте) с пятнообразными повествующими, обрисовывающими общие
контуры их общения. Все общие ссылки относятся к основному времени —
то есть к отрезку, в течение которого Дудкин и Степка виделись один-един-
ственный раз. Хотя идет ли речь об одной встрече, двух или пусть даже трех,
сути дела не меняет.
Дудкин, приходящий в себя после ночи бредов, думает: «Да и эти беседы
с проживающим у дворника Степкой: не болтать бы со Степкой...» Рассказ-
чик: «А в последнее время все в дворницкой сиживал Степка.....» Рассказ-
чик о попытках Дудкина разобраться в пугающих его видениях: «Только раз
иногда коротавший с ним ночи безработный Степан слышал как... крикну-
ло»; «Только стал Александра Ивановича этот Степка чуждаться, реже к нему
заходить; ночевать же — ни-ни. ..»
237
234
См. Пе тербург 2004. С . 100−105 (главка «Степка», последняя в гл. 2).
235
См. Пе тербург 2004. С . 293−294 (главка «Пе тербург», гл. 6).
236
Пе тербург 2004. С . 307−308 (главка «Ножницы», последняя в гл. 6).
237
Пе тербург 2004. С . 242, 287, 289, 289.
527
Детектив времени «Петербурга»
В общих словах о Степке рассказывается так, будто крепко они с Дудки-
ным сошлись — давно видятся и день за днем проводят в разговорах. Упо-
требляются такие повествующие, как «последнее время», «иногда», «реже»,
которые удлиняют время и увеличивают частоту их встреч. Словно давнень-
ко уже проживает у дворника Степка, словно беседы с ним случаются регу-
лярно, и было уже бесед немало, хотя «в последнее время» что-то стал Степан
сторониться, реже заходит, ночевать не остается. С конкретными данными
это не сходится: Степка впервые появляется вечером 2 октября, а утром 3-го,
судя по всему, уходит — и в последний раз мы его видим утром 5 октября.
Они знакомы пару дней, и закадычного друга своего Степка в эти два дня
не видал — вот и вся хронология бурной дружбы. Что значит «в последнее
время» или «иногда» применительно к двум дням? Что может означать «стал
заходить реже», если речь о человеке, который у вас побывал один раз? Все их
долгое общение конкретно предстает как один вечер подряд.
Почему к дням прилагаются выражения, подразумевающие недели или
месяцы? В «Петербурге» это способ создания альтернативного времени. Об-
щие повествующие не согласуются с конкретными, и повествуемое, которое
должно было бы быть единым, раздваивается — на краткое и длинное. В од-
ном времени — единственный эпизод общения. В другом — история отноше-
ний. Однократности противостоит картина растянутой повторяемости.
Можно это интерпретировать как непрямое описание болезни Дудкина:
перед нами не два времени повествования, а одно — а второе есть лишь ил-
люзия в голове теряющего рассудок героя. Связь с галлюцинациями, на наш
взгляд, совсем не исключена, но одно не мешает другому. Картины долгого
общения со Степкой нигде не подаются как возникшие только в голове Дуд-
кина — об их общении так говорится, что те же картины неизбежно возни-
кают и в голове читателя. Ничто не свидетельствует о том, что это лишь плод
больного воображения.
Эффект раздвоения времени в «Петербурге» реален. И две несовмести-
мые шкалы возникают еще в ряде случаев — с помощью того же приема рас-
согласования конкретных изображений с общими замечаниями.
Вернемся к дням волнений Софьи, галлюцинациям не подверженной. Там
тоже параллельные ряды указаний создают параллельные течения времени.
Это тот же прием, но иная техника: с открытым удлинителем (сообщается
о прошествии нескольких дней) и с привязкой к определенному отрезку (и
без намеков на бред). Эффект создается тот же в принципе (скрытое альтер-
нативное время), но со своими нюансами. Это делается в двух главках. Глав-
ка «Подлость, подлость и подлость» главы 2 набрасывает общие контуры
«нескольких дней» — и вместе с тем детально рисует два конкретных эпизо-
да одного вечера (1 октября): выходку в подъезде и выезд Софьи в маскарад.
528
Глава 3. Линии «Петербурга»
Начало главки «На митинг» служит продолжением в конкретном времени
средней части главки «Подлость, подлость и подлость» — что противостоит
контурам времени начала и конца главки «Подлость, подлость и подлость».
Эта последняя распадается на два ряда повествования, конкретный и рас-
плывчатый общий — но написана главка как единое целое, так, чтобы ан-
тиномия двух рядов не была заметна: вот прошло несколько дней, дни эти
заполнены вот такими волнениями, вот рассказ о событиях, ставших «не-
сколько дней назад» поводом для волнений, и вот к чему это привело в об-
ществе и в салоне.
Отрезок, о котором идет речь, начинается с волнений по поводу встре-
чи с домино в подъезде — и заканчивается появлением повода для новых
волнений (в виде письма, принесенного Варварой). Вот как набрасываются
общие его контуры: «В эти мерзлые, первооктябрьские дни Софья Петровна
была в необычайном волнении; оставаясь одна..... вдруг она начинала мор-
щить свой лобик.....»
238
Здесь сразу открыто указывается на многодневность:
«первооктябрьские дни». Далее это закрепляется массивным применением
приемов растягивания времени. Широкими мазками набрасывается картина
маеты, в которой день за днем проводит Софья. Глаголы очерчивают повто-
ряемость ее действий; она хватается за одно, за другое, начинает «слонять-
ся от Мойки до набережной». Употребляются выражения, которые не отно-
сят к одному дню: она «даже раз» заходит в цирк, «чаще же всего» шепчется
с Маврушкой, а «однажды» вонзает шпильку в мизинчик. Наконец, появле-
ние домино в подъезде вновь прямо называется событием не сегодняшним
и не вчерашним: «Дело вот в чем: несколько дней назад.....»
239
Не остается сомнений: отрезок измеряется днями. Это можно принять
за след пропущенных дней: может, это они тут и описаны вкратце? Это, по-
вторим, единственный текстуальный аргумент в пользу версии «десяти дней».
В конкретном времени волнения также начинаются на следующий после
подъезда день, но продолжаются всего несколько часов, от пробуждения Со-
фьи до прихода курсистки — в день солнца. Связь между временем и собы-
тиями в главке «На митинг» намного отчетливее. С утра в тот день героиня
злится на т у же подлость Николая Аполлоновича и на то же скотство газетчи-
ка240
, что в главке «Подлость, подлость и подлость». Но вскоре у нее появляет-
ся новый повод для волнений — письмо — и Софья переключается на письмо
и завтрашний бал241
. В конкретном времени романа, как показано выше, день
этот — 2 октября.
238
Пе тербург 2004. С . 68.
239
Пе тербург 2004. С . 68.
240
Значит, она знае т о первом его репортаже — значит, первый репортаж выходит утром
2 октября.
241
См. Пе тербург 2004. С . 111−113.
529
Детектив времени «Петербурга»
В конкретном измерении заявления рассказчика об «этих днях», «не-
скольких днях» предстают ложными. В конкретной части главки «Подлость,
подлость и подлость» рассказывается о тех же поводах для волнения (подъезд
и газетчик), что в главке «На митинг». И происходить, конкретно, они могут
только в тот же самый день солнца — другого места для них нет. Это тот же
самый, по природе его, отрезок, когда она вне себя от подлости шу та и уже
знает о скотстве газетчика — но еще не имеет новых поводов для волнений.
В обеих главках рассказывается об одном отрезке — но длина отрезка в них
неоднаитаже.
Общие зарисовки создают фон многодневных волнений, а конкретно вол-
нения заканчиваются в то же утро. «Несколько дней» в одном измерении со-
ответствуют нескольким часам в другом. Речь идет об одном и том же отрезке
волнений — но о двух разных отрезках времени. Это не столько две версии
повествуемого, сколько, несмотря на связь между ними, два разных повеству-
емых. Во всяком случае, с точки зрения времени — две разные шкалы.
Какая истинна — вопрос без ответа. Обе могут быть истинными. Как
знать, может, есть миры, где время растягивается в 24 раза и сутки равны
часу. Это в нашем мире нет места двум времяисчислениям, но что касается
«Петербурга», то вырисовывается следующая картина. Там, как и у нас, течет
время традиционное, но к нему местами добавляются вкрапления, превра-
щающие час в день, день в неделю. Что-то вроде изотопов в химии. В таблице
Менделеева каждому элементу отводится своя клеточка, а каждой клеточке
соответствует свой элемент. Но оказывается, некоторые элементы существу-
ют в нескольких вариантах: химически это все тот же элемент — да физиче-
ски не тот. По этой причине за клеточкой, например, водорода прячутся еще
несколько клеточек, в каждой из которых живет еще один водород — тот да
не тот. Они находятся в другой плоскости, не в той, в которой таблица, поэто-
му на таблице они видны быть не могут.
В коридоре времени образуются пробоины, и в них вздуваются пузыри
ответвлений в иное время. Позади дня, который мы попросту считаем 2 ок-
тября, вырастает тайная пещера, где прячутся еще несколько дней — «изо-
топов» 2 октября. За клеточкой на календаре скрываются еще некие нам
не видные клеточки. В другом измерении может пройти несколько уходящих
в сторону дней — а на нашем календаре по-прежнему будет 2 октября. Дни
волнений Софьи — пещера дней альтернативного времени, которые никак
не сказываются на времени конкретном. Это не дни со 2 по 6 октября, а день
2 октября, имеющий ряд «изотопов».
Расщепление времени интересно еще тем, что не одна из двух, а обе
сигнальных системы — фоновая и точечная — надежно прикрыты слоями
имитации путаницы. Читатель, который их взаимодействие разглядит, ис-
пытает на себе тот самый особого рода эффект — соучастия в тайных играх
530
Глава 3. Линии «Петербурга»
автора (и сопутствующий эффект глубокого удовлетворения от совершенно-
го открытия).
Боковые ответвления времени не являются совсем непроницаемыми.
Иногда можно вычислить события, которые только в них и могут проис-
ходить. Начало главки «Подлость, подлость и подлость»: Софья мечется
по квартире, шепчется с горничной, слоняется по улицам — полное впечат-
ление, что этим в основном и заполнены ее дни. Последний абзац главки до-
бавляет к этим одиноким скитаниям смех и грех происходившего в ее салоне
в те «мерзлые первооктябрьские дни»:
Говорили о странном том появлении домино на улицах Петербурга даже
в оранжерейке; и граф Авен, и барон Оммау-Оммергау, и лейб-гусар Шпо-
рышев, и Вергефден отпускали фифки..... только хитрый хохол-малоросс
Липпанченко как-то криво смеялся. А сама Софья Петровня Лихутина, вне
себя.....
242
В свете текущих новостей и привычек завсегдатаев салона все это выгля-
дит естественно и как раз в дни публикаций в «Дневнике» должно происхо-
дить. Беда лишь в том, что в конкретном времени романа нет таких дней, в ко-
торые Софья могла бы с утра до вечера метаться то по квартире, то по городу,
да еще принимать гостей. Все это, как мы знаем, должно происходить после
подъезда и первого репортажа. Значит, в конкретном времени остаются три
дня, в которые могла она предаваться этим занятиям: идущие друг за другом
дни солнца, бала и бомбы.
День солнца (2 октября). «Ангел Пери в этот день оставался один»243
. Это
о первой половине дня, а затем к Софье заходит Варвара (приносит письмо),
затем они вместе идут на митинг, затем возвращающуюся с митинга Софью
атакует у Зимней канавки домино, и она тут же бежит домой, где происходит
долгий трудный разговор с мужем, до отхода ко сну. Весь этот день у нее за-
нят другими делами — ни для шатаний, ни для приема гостей в нем нет места.
День бала (3 октября). Софья весь день проводит дома в ожидании ко-
стюма, а «поздно вечером, в исходе десятого часа»244 костюм получает и вско-
ре отбывает на бал, откуда возвращается на рассвете. В течение дня каждый
из светских посетителей салона приходит — но всем отказывают, хозяйке
не до гостей. Слоняться по квартире ей ничто не мешает (до прибытия ко-
стюма), но слоняться по городу, заходить в цирк или принимать гостей она
и в тот день не может.
242
Пе тербург 2004. С . 70.
243
Пе тербург 2004. С . 111.
244
Пе тербург 2004. С . 147.
531
Детектив времени «Петербурга»
День бомбы (4 октября, последний день основного времени). Софья при-
езжает с бала домой на рассвете, обнаруживает, что муж только что пытался
покончить с собой, они мирятся, плачут и смеются, словно вернули утрачен-
ное счастье. В середине дня Софья наблюдает, как Лихутин бесцеремонно
обращается с Аблеуховым. Вечером Лиху тиных нет дома (когда к ним хочет
зайти Николай). Это далеко не полная картина дня. В тот день, единственный,
несмотря даже на то, что после бессонной ночи ей надо бы выспаться, у нее
времени, кажется, достаточно и для прогулок, и для приема гостей — но день
не подходит для этого по другим причинам. Развитие повествования дела-
ет салонное общение предельно немотивированным; лучше сказать, в этой
точке в высшей степени мотивирован отказ от общения. Если накануне ей
было не до гостей, то теперь тем более. Она столько пережила в эту ночь, она
не спала — какие гости, зачем ей их фифки? Ход повествования мотивирует
другое: ей бы отдохнуть, прийти в себя, побыть с мужем. И уж совсем не впи-
сываются в тот день волнения по поводу домино — их вытесняют новые вол-
нения, куда более свежие и по куда более драматическим поводам, включая
план убийства и попытку самоубийства.
По всем приметам, и метания героини, и салонные обсуждения происхо-
дят не в конкретном времени романа, а в альтернативном — в предусмотри-
тельно выстроенном в той же главке ответвлении дней волнений, «изотопов»
2 октября. Вот где малый салон обретает жизнь — альтернативную по отно-
шению к квартирке Лихутиных. Вот почему малый салон, в отличие от боль-
шого, — не настоящий, а мнимый мираж.
Обратим внимание, здесь не только альтернативное время, но и альтер-
нативные события, в нем происходящие, тоже приблизительно суммируются
общими мазками, детально не выписываются в последовательности конкрет-
ных эпизодов. Общие контуры времени наполняются общими контурами
событий.
То же верно в отношении общих описаний общения Дудкина и Степки:
упомянутые, но ясно не очерченные встречи, беседы, ночевки могут проис-
ходить только во времени, которое само ясно не очерчено.
Кажется естественным, как отмечалось по другому поводу, предполо-
жить, что общие сигналы мешают восприятию конкретных, но должны
в итоге вытесняться более точной (и более привычной для нашего мира) сис-
темой отсчета. В «Петербурге» это не является общим правилом, скорее нао-
борот. Преобладание одних сигналов над другими определяется не смыслом
их, а относительной силой. В случае со Степкой будут усвоены сигналы пре-
жде всего общет уманные. При обычном чтении заметны и понятны имен-
но эти «последнее время», «иногда», «реже» и прочие удлинители. Идут ли
они от рассказчика, от Дудкина в момент просветления, от Дудкина в момент
532
Глава 3. Линии «Петербурга»
помрачения — именно они выступают на поверхность и формируют вос-
приятие. Конкретные же сигналы глубоко спрятаны, значение их прямо
не формулируется, расшифровка требует работы. Так, читатель, не проводя-
щий спецрасследования, едва ли уловит серию шифровок о том, что Дудкин
со Степкой знакомы всего пару дней. А те конкретные сигналы, которые
не спрятаны, подаются так, чтобы их несовместимость с общими не была за-
метна и казалось, что они лишь уточняют общие замечания. То же открытое
сообщение, что Дудкин со Степкой два дня не видались, скорее всего, не бу-
дет воспринято как сигнал, что они не общаются. Наоборот, выставленные
напоказ общие слова об их постоянном общении заставят думать, что лишь
последние два дня они не встречались — а до того «коротали ночи» в беско-
нечных «беседах». Конкретные сигналы подавляются общими. Это делает эф-
фект расщепления неявным.
В случае Софьи общие сигналы не повторяются и не столь сильны —
а конкретные не спрятаны и ощущаются более отчетливо. В главке «На ми-
тинг» конкретные сигналы даже непрямо отменяют общие и дают читателю
понять, что в главке «Подлость, подлость и подлость» его вводили в заблу-
ждение. Правда, заметить такие сигналы нелегко. Рассказчик рассказывает
о «днях» — какому читателю придет в голову, что в конкретном времени для
этих дней нет места? Если о них в книге рассказывается, как может быть ина-
че? Картина волнений перед походом на митинг проясняет последователь-
ность событий, но далеко не столь ясно говорит о протяженности (в этом
случае точно по Женетту). В повествующих о днях волнений и те сигналы,
и эти сравнительно мало спрятаны и примерно одинаково на виду, без явного
преобладания одних над другими. Их относительное равенство создает рас-
щепление более ощутимое.
Два обсуждаемых примера несхожи еще в одном. В обоих случаях созда-
ется альтернативное время — но не одно и то же. В случае Софьи к конкрет-
ному времени пристраивается ответвление в несколько дней, «изотопов»,
спрятанных за одним конкретным днем романа. В случае Степки добавля-
ется больше, чем несколько дней, и мы не можем определить, куда именно
добавляется.
Итого в романе три времени: конкретное, соответствующее традицион-
ному — и два альтернативных ему, между собой не совпадающих.
«Последнее время» Степки не вмещается и в «десять дней». Десяти дней
мало, чтобы успела и сложиться привычка (к встречам, «беседам», «коро-
танью ночей»), и расстроиться («стал чуждаться», «реже»). Общие сигналы
о Степке создают самую неопределенную и самую растянутую версию. В об-
щих словах их общение описывается так, что должно измеряться не дня-
ми. Это объясняет формулировку рассказчика: «всего десять дней». Общие
533
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре»
сигналы о Степке сильнее конкретных — и они говорят, что времени прошло,
быть может, десять недель. Версия десяти дней опровергается конкретным
временем как преувеличенное — и отвергается альтернативным временем
Степки как преуменьшенное.
Ну а почему все-таки, зачем Белый написал, что прошло десять дней — уж
он-то знает, сколько в его романе дней? Быть может, он хотел, чтоб читатель
засомневался: неужели десять? Может, хотел дать нам знать, что линией вре-
мени стоит заинтересоваться. Дать знать, что в «Петербурге» и самые при-
вычные явления полны тайн и сплетены в картины необыкновенные.
гОстевая лИнИя: в пОИсках спрятаннОгО временИ в «чевенгуре»
Неужели мое бесплотное порхание по ком-
натам продолжалось три часа? Там успели
сыграть пьесу, а тут человек только про-
бежался через три комнаты... Неужели же
целый час я думал над письмом в гостиной,
целый час над книгой в столовой, целый час
над снимком в странной прохладе спальни?..
Ничего не было общего между моим време-
нем и чужим.
Владимир Набоков245
Ольга Меерсон так заключает сравнение загадок Платонова и Хлебникова:
Оба они принадлежат не к модернизму в целом, а к достаточно узкой и опре-
деленной его антиэлитарной части слияния неологизмов и эпатажа с народ-
ным сознанием. Именно для этой части характерно создавать параллельные
парадигмы антиномий и тропов-перевертышей, а не параллельные решения.
В ней задают вопросы, а не отвечают на них однозначно246
.
С этим можно согласиться в основном, если иметь в виду тенденции —
но не во всем. В том, что касается загадок, основная и самая замечательная
тенденция Белого — прятать разгадки, часто вполне однозначные, в пучи-
нах видимой неразберихи. Но и у него есть загадки без разгадок, вопросы
без ответов. У Платонова, наоборот, тенденция задавать неразрешимые за-
гадки — но и у него есть местами разгадки. Вьюгин обосновывает тезис, что
загадки Платонова не предполагают однозначной интерпретации; Н. В . Кор-
ниенко в 1995 году писала: «Платоновский текст, удивительным образом
245
Набоков. Т. 3. С . 72 (Соглядатай). Многоточия авторские.
246
Творче ство Андрея Платонова. Кн. 3. С . 213.
534
Глава 3. Линии «Петербурга»
откликаясь на любой возможный сегодня эстетический алгоритм, термино-
логический ряд, питая его своей плотью, остается одновременно принципи-
ально закрытым»247
. Мы постараемся показать, что и у Платонова находятся
загадки, имеющие однозначное решение.
Что касается времени, исследователи творчества Платонова уделяли ему
довольно заметное внимание, включая время «Чевенгура», хотя занимаются
они не тем временем, которое занимает нас. Дмитровская обращается к «ци-
клическому времени» и проводит интересный анализ способов изображения
Платоновым круговоротов, типа «день — вечер — ночь — утро — день...»
248
Э. В . Рудаковская задается иным: «В романе “Чевенгур”..... тема времени значима
прежде всего с точки зрения идейно-тематического плана: герои, ожидающие
самоорганизующегося коммунизма, заявляют об отмене времени и введении
нового летоисчисления»249
. Нелегко понять, какое время имеет в виду Баршт:
«Время в художественном мире Платонова идет не по календарю или часам, а в
соответствии со свойствами пространства, которые резко меняются в условиях
тотального падения энергетики Земли»250
. Нас интересует время событий про-
изведения; у нас два вопроса: когда и как долго. В «Чевенгуре» главную интри-
гу составляет продолжительность, а последовательность, точно по Жен е т т у,
представляет меньшую сложность — в отличие от «Петербурга», где основа-
тельно запу тано и то, и другое. Конкретнее, в «Чевенгуре» мы ищем приемы
создания ложного восприятия времени событий, где счет времени сбивается,
но поддается восстановлению, по большей части (хотя не всегда) однозначному.
Местами Платонов избегает датировки почти точно так же, как Белый.
Как Белый «цитирует» записку, в которой вместо сегодня вечером шут пишет
«такого-то числа», так Платонов «цитирует» справку, в которой вместо даты
Прокофий пишет «сего числа»251
. Прокофий, отдадим ему должное, более
изобретателен: «сего числа» лучше маскируется под «сего года». В «Чевенгу-
ре», как в «Петербурге», почти нигде прямо не говорится, когда то или иное
происходит. Но если там надо вычислять, в какой день, то здесь — в каком
году. Обе линии времени полны загадок, обе представляют квазидетектив-
ную конструкцию, но выстраиваются они по разным технологиям.
Упоминание войны — первая в повествовании деталь, позволяющая
связать время романа с историческим. До того понятно лишь, что действие
происходит после появления паровозов, но раньше революции — а теперь
247
Творчес тво Андрея Платонова. Кн. 1. С . 4.
248
См. Дмитровская, Язык и миросозерцание А. Платонова. С . 56-
249
Творчес тво Андрея Платонова. Кн. 2. С . 79. См. также: Творче ство Андрея Платонова.
Кн. 3. С . 292, 294−295.
250
Баршт К. А . Поэтика прозы Андрея Платонова. СПб. : филологиче ский факульте т СП-
бГУ, 2005. С. 204.
251
Платонов, Чевенгур. С . 304.
535
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре»
«война» отсылает читателя к 1914 году. Вскоре упоминается революция, про-
изошедшая в феврале, и тут же произошедшая в октябре. Так появляется точ-
ка более-менее определенного отсчета и возможность соотносить события
романа с календарем, с точностью до года, а местами до месяца. На следую-
щий день после стрельбы, обозначающей главное событие октября 1917 года,
Захар Павлович берет Сашу, которому должно быть 17 или 18 лет252 (он мог
родиться одновременно с автором), туда, где сидят представители партий,
и записывает в партию большевиков.
Большевик, на которого они попадают, среди прочих странностей гово-
рит: «А в Москве уже вторую неделю у власти стоят рабочие и беднейшие
крестьяне»253
. Разговор происходит не позднее 1 ноября (стрельба в октя-
бре, а разговор на следующий после стрельбы день), и сказанное означает,
что в Москве рабоче-крестьянская власть наст упила раньше шт урма Зимнего
25 октября. В действительности Москва отставала от Петрограда. Неувязка
не сказывается на линии времени романа, вообще не имеет ни последствий,
ни объяснения; смысл ее видится в том, что это (трудноуловимый) сигнал
читателю: в романе не только события, но и время может отличаться от исто-
рического. Это важный символический сигнал, но он не может отменить
законов восприятия — читая о крупных исторических событиях, читатель
неизбежно помещает их в известные ему даты: соцреволюцию — в октябрь
семнадцатого, гражданскую войну — в основном в 1918–19 годы. В «Чевенгу-
ре» нарушаются некоторые соответствия, но лишь в виде исключения, а по-
следовательность не нарушается: революция — гражданская война — нэп.
Восприятие хронологии, заложенное в тексте
Течение времени дается с помощью таких повествующих, что между хро-
нологией событий и ее восприятием создается разрыв в несколько лет. Это
впервые проявляется около середины книги. Пока же, после описания вступ-
ления в партию, сообщается:
Через полгода Александр поступил на открывшиеся железнодорожные кур-
сы, а затем перешел в политехникум.
.....
Но скоро ученье Александра прекратилось..... Партия его командировала
на фронт гражданской войны.....
254
252
Во избежание подобных выражений («17 или 18 ле т») мы дале е ис ходим из произволь-
ного допущения, что в 1917 году герою было ве сь год 17, в 1918-м было 18 и т. д.
253
Платонов, Чевенгур. С . 96.
254
Платонов, Чевенгур. С . 99.
536
Глава 3. Линии «Петербурга»
«Через полгода», считая, допустим, с 1 ноября, означает примерно 1 мая
1918 года. Что означают последующие «затем» и «скоро», понять сложнее.
Каждое может означать недели или месяцы, но ни то, ни другое, ни их сум-
ма не воспринимается как год или годы. «Через полгода» маркировано как
главный, самый длинный отрезок, а неопределенности после него помещены
в его орбиту как младшие добавки. В таком контексте добавка еще полугода
выглядит пределом их совместной продолжительности.
Его возвращение с очень, с удя по всему, краткой командировки на фронт
описывается как проходящее в теплое время года, но ближе к концу описания
упоминается осень: «глядел в осеннюю землю»255
. Это должна быть осень того
же 1918 года. И осень ранняя, а не поздняя. Дванов приходит на вокзал, его
пускают в красноармейский поезд, и там он «задремал в горячем вагоне»; не в
жарко протопленном, не в душном, а в «горячем» — так скорее всего можно
сказать о вагоне, разогретом жарким днем. А ночью становится «прохладно» —
летнее слово, предполагающее не настоящий холод, а лишь то, что не так тепло,
как днем. Упоминается «жнивье» в поле, чего, насколько мы понимаем, поздней
осенью не бывает. Правда, Саша читает надпись в вагоне, с датой (единствен-
ной в романе): «Джанкой, 18 сентября, 1918». Значит, 18 сентября уже позади —
но как далеко? Поезд перед тем проводит две недели в другом месте: красноар-
мейцы отсыпаются после того, как «две недели сражались под Балашовом»256
.
Поэтому читать надпись, сделанную 18 сентября, Саша мог самое раннее в ок-
тябре — а на октябрь, даже в южных губерниях, мало похоже. Это делает дат у
странной с точки зрения не только фактов истории (красноармейский состав
не мог быть в Джанкое в сентябре 1918), но и линии времени героя. Это первый
намек, что времени могло пройти больше, чем читателю кажется.
Добравшись до дому, Саша тут же заболевает. Следующий отрезок: «во-
семь месяцев» тифа, затем воспаление легких, от которого герой поправляет-
ся «новым летом»257
. Значит, пришло лето 1919 года. И через два дня он вновь
отправляется по заданию партии в путь — начинаются его странствия «по
губернии», поиски самодельного коммунизма.
Все они происходят летом. Саша ходит, присматривается к местам и лю-
дям, его ранят, берут в плен, через неизвестное время его освобождает Ко-
пенкин, еще через какое-то неизвестное время они приезжают к Соне, Саша
проводит несколько дней в пути и в доме Феклы Степановны, еще несколько
дней в походе с Копенкиным — и только после всего этого они направляют-
ся к Черной Калитве «под облаками среднего лета»258
. Если лето к тому мо-
менту среднее, то поправиться он должен был ранним летом, в июне. Значит,
255
Платонов, Чевенгур. С . 112.
256
Платонов, Чевенгур. С . 102, 102, 102, 102, 102.
257
Платонов, Чевенгур. С . 113, 114.
258
Платонов, Чевенгур. С . 179.
537
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре»
началось время болезни в сентябре, иначе он не успевает поправиться к июню:
тиф тянется восемь месяцев (до мая), а воспаление легких, по природе болез-
ни, да к тому же у изнуренного тифом, вряд ли в мире без антибиотиков могло
занять намного меньше месяца. По данным о пребывании поезда в Балашове,
однако, надпись в вагоне он не мог читать ранее октября — значит, и заболеть
раньше октября не мог. Получаются взаимоисключающие датировки: одно
и то же событие (начало болезни) происходит в сентябре — и в октябре.
В тот же день среднего лета они прибывают в ревзаповедник т. Пашинце-
ва и на въезде читают рукописную газету, которая упоминает «зарвавшиеся
Кронштадты». Если это ссылка на «кронштадтский мятеж», то в историче-
ской реальности он был подавлен к 18 марта 1921 года — а у наших героев,
вроде, идет 1919-й . Сам же Пашинцев произносит совсем удивительные речи:
«в девятнадцатом году у нас все кончилось.....»; «Ты помнишь восемнадцатый
и девятнадцатый год?»259 В девятнадцатом году не спрашивают: помнишь де-
вятнадцатый? Даже в двадцатом скорее назовут не девятнадцатым, а прош-
лым годом. Его слова означают, что 1919-й для него в прошлом. Обращены
же его слова в том числе к Дванову, у которого, по нашим подсчетам, 1919-й .
Вскоре звучат столь же необъяснимые, но более определенные слова мест-
ного жителя: «Если б не именье — полсела бы у нас померло. Пятый год добро
отсюда возим: большевики люди справедливые»260
. Из этого следует, что идет
как минимум 1922 год: брать добро из имения стало можно после того, как
оно осталось без хозяина, то есть не раньше октября 1917-го — в таком случае
1922-й становится пятым годом общедоступности имения. Это делает слова
Пашинцева менее странными: в 1922 году (или позже) девятнадцатый уже
не назовешь ни текущим, ни прошлым, ни позапрошлым.
Есть косвенное свидетельство того, что дело происходит, видимо, имен-
но в 1922-м: большевики спят «в общем кирпичном доме, забронированном
еще в семнадцатом году для беспризорной тогда революции». Значит, боль-
шевики правили в Чевенгуре уже в 1917-м, а «пятый год» значит, что герои
в 1922-м, а не позже. Версия подкрепляется заявлением Копенкина — на его
«лошади революция пять лет ездила»261
. Если с октября 1917-го, то к позднему
лету 1922 года получается около пяти лет.
1922 год объясняет детали, которые несовместимы с 1919-м. Например,
«Воробьев Дванов не видал полгода.....»
262
Это еще и по-житейски непонятно:
как может активный странник полгода не видеть воробьев? Думается, одна-
ко, что автор хочет напомнить не о воробьях, а о времени. Читатель, кото-
рый до сих пор не заметил, что герой ищет социализм не месяц-другой, а уже
259
Платонов, Чевенгур. С . 182, 188, 188
260
Платонов, Чевенгур. С . 190.
261
Платонов, Чевенгур. С . 307, 256.
262
Платонов, Чевенгур. С . 206.
538
Глава 3. Линии «Петербурга»
не первый год, должен задуматься: полгода назад Саша был на грани смерти
от тифа — как же он мог рассматривать воробьев? Читателю более внима-
тельному эти «полгода» подтвердят, что он на верном пути. Позже мелька-
ет какой-то комсомолец, тоскующий по благам жизни: «Сколько лет взносы
плачу.....»
263
; это тоже подходит не для 1919-го, а для более позднего времени,
когда уже можно сказать «сколько лет».
Эти неувязки суть тот же прием, что у Белого: дать деталь, не совмести-
мую с видимым ходом событий — чтобы намекнуть читателю, что он чего-то
не заметил.
Перемещение в 1922-й косвенно подтверждают изображения истори-
ческой действительности, в которую помещены герои: до болезни Саши за-
метны приметы гражданской войны, включая боевые подразделения белых
(казаков), дающих о себе знать стрельбой или захватом ближайшей стан-
ции — после болезни речь всего лишь о бандитах, и общая картина похожа
не на гражданскую войну, а на господство большевиков после нее; местами
почти прямо говорится, что гражданская осталась в прошлом: «Гражданская
война лежала там осколками народного достояния — мертвыми лошадьми,
повозками.....»; «Многим перепадало кое-что: этот промысел разборки гра-
жданской войны.....»
264
Правда, белые поминаются изредка как нечто возмож-
ное и в настоящем. Копенкин с Двановым на подъезде к бандитской Крас-
ной Калитве выдают себя за разведку белого полка — и сторожевые мужики
им верят, то есть считают присутствие белых возможным, но мужики могут
не знать, что белых полков уже не осталось. Есть еще пара эпизодов, где герои
говорят или думают о белых265
, но сами белые на этой стадии повествования
уже не встречаются, фигурируют лишь в воображении героев.
Линия времени героя показывает, что он дожил до лета 1919 года, когда
оправился от болезней и через пару дней пошел «по губернии» искать комму-
низм. Но по ходу его странствий выясняется, что это лето 1922-го — на это
указывает вся совокупность данных о времени. Как Дванов оказался в 1922-м,
необъяснимо, ведь происходящее в его жизни доходит лишь до 1919-го —
но сомнений в том нет: он вместе со всеми в 1922-м.
За объяснение трехлетнего перескока во времени можно принять сооб-
щение рассказчика: «Дванов вынул конверт, в котором он сам не знал, что
находилось, но возил его всюду третий год.....»
266
Разъезжать так долго он мог
лишь после болезни, получается, мы принимали за странствия одного лета то,
что продолжалось годами? Вроде, нет. Он отправляется в странствие по гу-
бернии, идет, видимо, несколько дней, от силы недель, когда его ранят. Затем
263
Платонов, Чевенгур. С . 290.
264
Платонов, Чевенгур. С . 152, 152.
265
См. Платонов, Чевенгур. С . 196, 214, 271.
266
Платонов, Чевенгур. С . 196.
539
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре»
он появляется у Сони совсем еще раненый, значит, тоже в пределах дней или
недель после ранения, а затем все его и его с Копенкиным перемещения, после
их появления у Сони, расписаны по дням, и между ними не вмещаются длин-
ные отрезки. Кроме того, загадочное сообщение помещает момент с конвер-
том не в 1922 год, а в 1921-й: поздним летом 1922-го, если он выходил ранним
летом 1919-го, это бы называлось четвертый год. Связать сообщение с рас-
кладом времени в романе не удается.
Хронология, спрятанная в тексте
В раскладе времени есть ряд неопределенностей — и где-то в них должны
скрываться незаметно пролетевшие три года. Неопределенным может пока-
заться любой отрезок жизни Саши, за исключением двух — «через полгода»
после революции и «восемь месяцев» тифа. Но по большей части неопреде-
ленности являются либо кажущимися, либо ограниченными — точная длина
отрезка не вычисляется, но вычисляется, что он не мог длиться годами. При-
мер небольшой кажущейся неопределенности до болезни — сколько времени
добирался от фронта до дому. О второй части пути, после крушения эшелона,
сказано: «Долог был путь Александра домой»267
. Но названный долгим путь
расписан по дням и ночам и весь целиком занимает четыре дня. Если доба-
вить несколько дней до начала горячки («первые дни дома»), то весь отрезок
от отбытия с фронта до отсчета восьми месяцев тифа занимает где-то неде-
лю. И время от выздоровления до выхода в губернию тоже можно установить
по данным в тексте: он вышел на третий день утром268
.
Что касается ограниченных неопределенностей, одна из них в том, что
неизвестно, сколько прошло между ранением Саши и его приездом к Соне —
но известно, что рана еще кровоточит, значит, годы пройти не могли. Неиз-
вестно также, сколько точно он перед тем болел воспалением легких — но не
мог болеть год. Краткое описание всего периода болезни (восемь месяцев
тифа плюс сколько-то воспаление) идет по порядку: осень (начало болезни) —
зима (беспомощное состояние) — весна (гроб сыну перед Пасхой) — лето
(выздоровление)269
. В этой последовательности нет места для пропущенного
267
Платонов, Чевенгур. С . 112.
268
См. Платонов, Чевенгур. С . 101−113, 114−121.
269
Меерсон отвергает календарную интерпре тацию этого фрагмента: «Для данного
контекста выражение “новым ле том” осмысленно только в лит ургическом плане, где “ле то”
означае т временное измерение, срок, а “новое ле то” — беспрецедентное временное измере-
ние, аналогичное скорее Новой жизни, чем какому-то календарному об означению»; «“новое
лето” — факт биографии, а точнее — анастасиографии, лишь одного героя, Саши Дванова»
(Меерсон, Апока липсис в быту. С . 183).
540
Глава 3. Линии «Петербурга»
года. И тут же о Соне, которую Саша видит в первый же день выздоровле-
ния, говорится, как она выросла «за этот год»270
. Один год в общей сложности
исключает годовой длины воспаление легких.
Неопределенность отрезка в прифронтовом Новохоперске не поддается
подсчет у по дням — но кажется на первый взгляд ясным, что на годы тоже
не тянет. Долгое пребывание на фронте не вяжется с его описанием: герою
еще не успели дать «особого дела», он еще только «приучался» и «начинал».
Нет примет смены сезонов, все происходит не в холодное время года271
. Саша
не то что повоевать, а и освоиться на новом месте не успел — читатель не мо-
жет понять этот кусочек иначе. Однако если три года где-то прошли незаме-
ченными, ясно, что автор вводит читателя в заблуждение — выражается так,
чтобы прошедшие годы воспринимались как месяцы или недели. Это делает
отрезок подозрительным — ведь границ у него, кроме общих выражений (ко-
торым, как теперь становится ясным, нельзя доверять), на первый взгляд, нет.
Их, однако, очерчивает то же указание на изменившуюся «за этот год» Соню.
Оно должно означать, что в «этот год», кроме двух болезней, входит и вре-
мя командировки на фронт. Возвращаясь, он отпирает калитку своего двора,
встречается с Захаром Павловичем — Сони там нет. Затем он болен и, судя
по всему, не выходит из дому: первые дни он «зяб и грелся на печке»272
, потом
валялся в тифе. Поэтому «этот год» является не приблизительным указанием
на около года болезни, а указанием на то, что Соню он видел прошлым летом,
когда еще был дома, до поездки на фронт. И это значит, что в воинской части
он провел не больше трех месяцев (больше похоже на три недели).
Остаются две неопределенности — и только в них могут прятаться три
прошедших года, больше негде. Первая — те «затем» и «скоро» перед отбы-
тием Саши на фронт (два отрезка невозможно отделить друг от друга, они
сливаются в единую неопределенность), которые не должны, по построению
выражений, превышать «полгода», но, как видно, превышают. Вариантов пре-
вышения три: на год — на два — или на три года. Тут не может быть лиш-
ка, скажем, «с половиной», потому что почти все в романе происходит летом,
а «с половиной» сместило бы конец отрезка в зиму (зимой ничего важного
не происходит). Превышение на два или три года означало бы поездку героя
летом-осенью 1920 или 1921 года — что выходит за рамки гражданской войны
(на которую его посылали). Гражданская «Чевенгура» отличается от реальной,
но время ее в целом соответствует истории. Если же «затем» и «скоро», вме-
сте взятые, занимают один год, то его командировка приходится на лето-осень
1919 года. Тогда возвращается он в сентябре 1919-го, а выздоравливает летом
270
Платонов, Чевенгур. С . 114, 115.
271
См. Платонов, Чевенгур. С . 100−101. В час тности, не замерзли река и болота.
272
Платонов, Чевенгур. С . 114.
541
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре»
1920-го (но теперь уже не обязательно в июне, ибо «среднее лето» теперь попа-
дает в 1922 год) — и направление на поиски самодельного коммунизма выгля-
дит более правдоподобным (с точки зрения времени, но не су ти), чем в 1919-м,
когда в самом разгаре была гражданская война, на которую — а не на поиски
социализма — отправляли молодых мужчин. Более поздний год возвращения
с фронта снимает также странность датировки надписи в поезде и отменяет ее
следствие — что начал болеть он будто бы в октябре: болезнь началась в сен-
тябре, но не 1918-го, а, как выясняется, следующего года273
.
Решающими, конечно, являются не факты реальной истории, а факты
текста в их связи с третьей неопределенностью — она разрешается в согласии
с ними только при условии, что до поездки на фронт проходит один дополни-
тельный год, а не два или три.
Вторая и последняя неопределенность без границ — хождение по губер-
нии в поисках социализма-коммунизма. Получается, так он проходил пару
лет. Описание отрезка от выхода до ранения производит совсем иное впечат-
ление — будто проходят дни, от силы недели, и уж во всяком случае продол-
жается все то же лето. Да и как можно идти годами — за год до Владивостока
дойти можно. И в то же время описание очень общо: впечатление краткости,
без сомнения, создается — но ничем конкретным не подтверждается.
Длину отрезка между началом хождений и ранением можно вычислить
другим способом — по времени Сони, ведь от их с Сашей расставания у дома
до встречи в Сониной школе у Сони прошло то же самое время, что у Саши;
между ранением и встречей прошло, как мы знаем по состоянию раны, немно-
го. Описание ее жизни на новом месте тоже не похоже на время, измеряемое
годами, похоже на недели или месяцы — но это тоже общее описание, ничем
конкретным и это впечатление не подкрепляется. По этому фрагмент у тоже
получается, что исключить прошествие года, и даже двух, и даже трех — нельзя.
Странствия Саши после ранения кажу тся долгими, но это много страниц —
и немного времени. Подробно рассказывается о его с Копенкиным разъездах,
а по конкретным данным проходят до его отъезда в город дни. До ранения все
наоборот: кажущиеся недолгими хождения занимают два года — начинаются
в какой-то точке лета 1920 года, заканчиваются ранением в июне или в самом
начале июля 1922 года. Это следует из того, что идет 1922-й, а выходил в дорогу
герой, если мы правильно оценили сумму «затем» и «скоро», в 1920-м. Из остав-
шихся отрезков это единственный, в котором можно спрятать годы — о любом
другом отрезке есть данные, которые делают такую его длину невозможной.
273
В цитируемом В. Ю . Вьюгиным раннем варианте «Чевенгура» время пребывания героя
в пое зде указано: «Начиналась осень 1919 года.....» (Вьюгин, Андрей Платонов: Поэтика загад-
ки. С . 202). Это само по с еб е не свиде тельство нашей правоты, сказанное в черновике может
с тать недейс твительным в беловике; это свиде тельс тво другого: автор удалял прямые указания
на время (без чего нельзя сделать линию времени квазиде тективной).
542
Глава 3. Линии «Петербурга»
Упоминание конверта, который странствует вместе с героем «третий год»,
при обычном чтении воспринимается как недоразумение, которое ни на чем
не сказывается, но оно действительно указывает на утерянное время. Более
того, оно указывает не на три, а именно на два года. Это подтверждает нашу
оценку «затем» и «скоро» как маскировку одного прошедшего года, а не двух
и не трех. Два и даже три года предположить гипотетически возможно, но в
таком случае конверту шел бы не третий год, а лишь второй или первый. Со-
шлись концы с концами.
Где именно спрятаны два года? В данном случае, в отличие от случаев
выше и ниже, нет связи с конкретными событиями — но есть связь с опре-
деленным фрагментом текста. Рассказ о хождениях делится на две неравные
части: несколько строк, набрасывающих общие контуры начала хождений —
затем несколько страниц продолжения в виде конкретных событий. Переход
от первого ко второму совершается в пятом предложении: «Сначала Дванов
ничего не увидел в губернии..... но в один вечер он не имел ночлега.....»
274
Это
совпадает с переходом от годов хождений к событиям одних суток, от ночле-
га в бурьяне, через знакомство с местным богом, до выстрела и увода в плен.
Лукавый рассказчик (скрытный и проказливый) имеет в виду, что герой «ни-
чего не увидел» за два года — но подменяет два года неброским и в высшей
степени обманчивым «сначала». В четырех с половиной предложениях гово-
рится (умалчивается) о годах без единого события — о множестве событий
одних суток повествуется на нескольких страницах.
Повествуемые времени выстраиваются с помощью повествующих, ко-
торые создают сперва ложное время, затем впечатление пребывания героя
в двух разных временах. Это кажущееся двойное время, потому что одно
из двух времен может быть показано ложным.
Время коммунизма
Вторая из двух основных линий времени романа — время коммунизма.
Две линии впервые пересекаются при встрече Дванова с председателем рев-
кома Чевенгура Чепурным, по кличке Японец, на партсобрании в «губерн-
ском городе», где обсуждается нэп.
Введение нэпа дает еще одну историческую дату, с которой можно было бы
соотнести события романа — но дата в роман не вписывается. Политика была
принята 14 марта 1921 года, после чего проводились ее обсуждения на местах.
В романе описано такое обсуждение — но оно происходит летом. И Дванов
приезжает в город, летом, не ведая, что нэп уже введен (он слышит об этом
274
Платонов, Чевенгур. С . 121.
543
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре»
лишь за день до отъезда в город — и лишь в виде сомнительного слуха275).
Дело происходит летом — а нэп, по всем признакам, приняли только что276
.
Значит, в «Чевенгуре» нэп вводят не весной, а летом. И года — не 1921-го.
У героя идет, по предварительной версии, 1919 год (ложная датировка),
по уточненным данным, 1922-й (истинная). Дата реального нэпа не помогает
определить ни одно из двух времен ни как истинное, ни как ложное; вместо
этого она добавляет еще одно время, в котором будто бы находятся герои —
но они не в историческом, а в романном времени, где нет событий 1921 года.
Здесь происходит обратное — текст упраздняет историческую датировку,
поскольку свидетельствует, что в романе идет лето 1922 года, следовательно,
и нэп в нем начинается летом 1922-го.
О зарождении коммунизма рассказывается в серии редких для Платонова
экскурсов в прошлое. Прошлое-1: прибытие Чепурного в Чевенгур в качест-
ве нового предревкома уезда. Прошлое-2: ликвидация буржуев как класса.
Прошлое-3: ликвидация оставшегося после первой ликвидации населения
как враждебного коммунизму.
Прошлое-1 не содержит данных о времени. Но можно вычислить, в ка-
ком году оно имеет место. В настоящем (вторая половина лета 1922) Пиюся
сообщает Копенкину: «два года тут живем»277
. Это означает, что Чепурный
появился два года назад — летом 1920 года.
Прошлое-2: иллюзия пропажи времени
«Пробыв председателем ревкома месяца два, Чепурный замучился — бур-
жуазия живет, коммунизма нет.....»
278
Через три дня большевики расстрелива-
ют буржуев. «Месяца два» плюс три дня после прошлого-1 означает раннюю
осень 1920-го; теплое время года подтверждается прису тствием при расстре-
ле лопуха279
.
Вышеизложенное, однако, излагается так, что создает еще одну иллю-
зию — на этот раз не сплошной последовательности, а наоборот, перерыва
между событиями. Перед сообщением о решении ликвидировать буржуев
упоминается решение обратное — не трогать их — одно за другим скорого-
воркой, которая сбивает восприятие времени:
Сначала он назначил комиссию, и та говорила Чепурному про необходимость
второго пришествия, но Чепурный тогда промолчал, а втайне решил оставить
275
См. Платонов, Чевенгур. С . 207−208.
276
См. Платонов, Чевенгур. С . 207, 214–, 221, 231.
277
Платонов, Чевенгур. С . 255.
278
Платонов, Чевенгур. С . 276.
279
См. Платонов, Чевенгур. С . 281.
544
Глава 3. Линии «Петербурга»
буржуазную мелочь, чтоб всемирной революции было чем заняться. А потом
Чепурный захотел отмучиться и вызвал председателя чрезвычайки Пиюсю280
.
Это идет после упоминания двух месяцев пребывания героя в должности
предревкома; «сначала» и «тогда» читаются как указания на ту точку времени
(два месяца спустя) и на то, что именно в той точке Чепурный «решил оста-
вить буржуазную мелочь». «А потом» только он решает покончить с ними.
Получается, между «два месяца спустя» и решением расстрелять прошло ка-
кое-то время (прежде чем наступило «потом»).
Впечатление подкрепляется данными об отсутствии секретаря и его на-
личием позже. В самом конце прошлого-1 Чепурный жалуется: «Нет вот
у меня секретаря, что мог бы меня сразу записывать!..» Теперь, после нового
упоминания создания комиссии (судя по всему, той же самой — значит, здесь
второй раз говорится о том же событии прошлого-1), оказывается, что в раз-
говоре участвует «секретарь уика Прокофий Дванов»281
. Значит, секретарь
завелся между принятым «тогда» решением буржуазию «оставить» и приня-
тым «а потом» решением ее истребить. Может, новое решение было принято
через год после первого?
Это ложный след. Порядок рассказывания (в данном случае перестановка аб-
зацев), неполные повествующие и подмена слов создают иллюзию прошествия
времени после «двух месяцев спустя» — но это сообщение о начале двух месяцев.
Слова «сначала» и «тогда» появляются после, но относятся к прошлому-1 — а вот
«потом» означает два месяца спустя. «Сначала он назначил комиссию» воспро-
изводит рассказ о первых днях, когда он запустил анкету, а потом «сразу учредил
комиссию»282: «сразу», а не через два месяца. Секретаря не было в первые дни,
а через два месяца уже был. Наконец, перекличка слов: «замучился» и «решил
отмучиться»; это подсказывает, что за два месяца он дошел до крайней точки му-
чений, дольше выносить их не мог — и тогда же решил отмучиться.
Одно и то же слово, «сначала», автор использует для двух обманов. Сна-
чала, в линии времени Дванова, оно прикрывает пропуск двух лет хождений;
а потом, в линии Чепурного, наоборот, участвует в создании ложной подсказ-
ки о будто бы прошедшем времени.
Прошлое-3: подлинная пропажа
Начало прошлого-3 вплотную примыкает к концу прошлого-2: «после
погребения буржуазии» Чепурный «уходил для сосредоточенности в даль-
ние луга, чтобы там..... предчувствовать коммунизм. После двух суток
280
Платонов, Чевенгур. С . 276.
281
Платонов, Чевенгур. С . 252, 277.
282
Платонов, Чевенгур. С . 250.
545
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре»
лугового безлюдья..... Чепурный грустно затосковал и обратился за умом
к Карлу Марксу.....»
283
Далее они с Прокофием читают Маркса, после чего сра-
зу следует решение о выселении остатков, через четыре дня оно выполняется,
а на следующий день «остаточных» расстреливают. Значит, эта ликвидация
совершается через неделю (2 + 4 + 1 = 7 дней) после ликвидации буржуев, то
есть ранней осенью того же 1920 года, почти за два года до текущего позднего
лета 1922 года.
Это, вроде, подтверждается: «Чевенгурская буржуазия уже три года ниче-
го не сеяла и не сажала.....»
284
Сеять перестали после прихода большевиков,
а те пришли, как мы уже знаем, в 1917-м, значит, не сеяли три года — 1918,
1919 и 1920-й
—
значит, прошлое-3 имеет место в 1920 году. Но это ложное
подтверждение: крестьяне могли сеять в 1918-м и 1919-м и лишь потом, видя,
что, сколько ни сей и ни жни, все равно все отберут, перестали.
Две крайние акции за одну неделю воспринимаются как нечто малоправ-
доподобное. Неужели не нужно больше времени, чтобы опомниться от пер-
вого расстрела? Ряд деталей повествования укрепляет эти сомнения. Так, раз-
говор Чепурного с прохожим кузнецом Сотых, после которого предревкома
отдает приказ о выселении, содержит реплики разочарования в том, как «те-
перь» пошли дела («Нету теперь товарищей» и т. п .)
285
, а разочарование не бы-
вает сразу — могло ли оно наступить уже в 1920 году?
В конце прошлого-3 появляются детали, которые плохо вяжутся с 1920-м .
Главная — нэп: ревкомовцы обсуждают, как отчитаться в губернию «о раз-
витии нэпа», видимо, недавно принятого286
. Значит, в романе нэп наступает
в 1920 году — а также и в году 1922-м. Это похоже на конфликт сигналов
из разряда «мимоходное замечание — против последовательной линии», где
сигнал «1920» слаб и одинок — но далее обстоятельства настоящего показы-
вают, что смысл расхождения в другом. Несовместимость говорит не о том,
что нарушается «модель реального мира» и одно событие происходит два-
жды (как у Белого, например, рассвет в одно утро происходит трижды) —
она предварительно намекает, что «остаточных» ликвидируют не в 1920 году,
а в 1922-м.
По мере развития событий в инореальном городе все более инореальным
делается и течение времени. По завершении экскурса в прошлое будто бы
двухлетней давности текущее настоящее описывается так, словно со дня лик-
видации «остаточных» прошло не пару лет, а пару недель. Пролетарии и про-
чие, коих пригнали на шестой день коммунизма, за два года должны были
бы освоиться или сбежать, но еще не освоились и только начинают маяться,
283
Платонов, Чевенгур. С . 294.
284
Платонов, Чевенгур. С . 332.
285
См. Платонов, Чевенгур. С . 299−302.
286
См. Платонов, Чевенгур. С . 345.
546
Глава 3. Линии «Петербурга»
словно недавно попавшие на новое место: приходят к Чепурному и спраши-
вают: «Что нам делать?»; требуют дать им какую-нибудь «заботу»; требуют
женщин, как только что обнаружившие нехватку таковых. Чепурный в своем
уме любопытствует, «настанет ли зима при коммунизме или всегда будет лет-
нее тепло». Но таким вопросом он мог задаваться в лето наступления ком-
мунизма, а два лета спустя он уже должен знать на него ответ — значит, двух
лет не прошло? А вот сообщение, прямо отрицающее давность коммунизма:
«Следующие дни над Чевенгуром, как и с самого начала коммунизма, стояли
сплошь солнечные.....» — начало было так недавно, что погода не успела пе-
ремениться. Наконец, уже после прихода Саши и окончания лета: «Уже целые
месяцы прошли в Чевенгуре сплошной тишиной, и теперь в первый раз в нем
заскрежетала трудящаяся машина»287
. Если трудовые звуки прекратились по-
сле ликвидации населения позапрошлым летом — почему же теперь прошли
не годы, а «месяцы»? То ли рассказ о лете 1920 года смешивается с событиями
лета 1922 года — то ли сами эти два лета соединяются в одно.
Противоречивость данных о времени Саши создает ощущение раздвоен-
ности, принадлежности одного события к двум разным временам; противо-
речивость данных о времени ликвидации «остаточных», наоборот, создает
ощущение слияния двух разных отрезков в единую последовательность од-
ного и того же лета. Рассказ о настоящем все больше и больше создает впечат-
ление, что начался дрейф времени вспять, настоящее все плотнее смыкается
с прошлым-3, от которого, судя по рассказу о прошлом-3, было отделено дву-
мя летами. Они действительно смыкаются, но по причине прямо противо-
положной — прошлое-3 заканчивается не позапрошлым летом, а текущим,
совсем близко к настоящему. После второго расстрела события описываются
день за днем, и всего через несколько дней собирается ревком, который на гу-
бернскую партконференцию делегирует Чепурного, который выезжает в тот
же вечер, а на конференции он уже знакомится с Двановым и Гопнером — это
настоящее, где мы оказываемся почти сразу после конца прошлого-3.
Быть может, ход времени нарушается все сильнее, потому что Чевенгур
все ближе и ближе к коммунизму? Не отменяется ли при коммунизме и время
тоже? «.....Дванов догадался, почему Чепурный и большевики-чевенгурцы так
желают коммунизма: он есть конец истории, конец времени, время же идет
только в природе, а в человеке стоит тоска»288
. Но возможна гипотеза более
рациональная — что в линии времени Чепурного тоже куда-то пропали годы.
Куда, если прошлое-3 описано как происходящее подряд в течение дней?
В начале прошлого-3 есть намек на то, что к решению по остаткам
предревкома пришел не сразу: «оказывается, Чепурный нисколько не знал
287
Платонов, Чевенгур. С . 373, 374, 357, 373, 402.
288
Платонов, Чевенгур. С . 397.
547
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре»
вначале, после погребения буржуазии, как жить для счастья, и он уходил для
сосредоточенности в дальние луга.....»
289
Далее рассказывается о череде дней,
число которых нетрудно подсчитать, и есть только одно место, в котором мо-
гут прятаться годы — чтение книги Маркса:
Однако он организовал чтение той книги вслух: Прокофий ему читал, а Че-
пурный положил голову и слушал внимательным умом, время от времени
наливая квасу Прокофию, чтобы у чтеца не ослабевал голос. После чтения
Чепурный ничего не понял, но ему полегчало290
.
Единственное повествующее, которое может навести на мысль, что чте-
ние шло дольше одного вечера — «организовал чтение той книги». Но если
такая мысль возникнет, она должна быть отброшена ввиду последующего
словоупотребления: голову слушатель не клал, что означало бы неоднократ-
ные чтения, а «положил», что указывает на однократность; выражение «по-
сле чтения» — вместо после прочтения книги или после последнего чтения
или после чтений — укрепляет в мысли, что чтение было одно. Выражение
«положил голову» не является расплывчатым или неполным повествую-
щим — это, можно сказать, прямой обман читателя, создание ложной карти-
ны повествуемого.
Через страницу встречаются слова «прочитали» и «прочитано», сигнали-
зирующие, что они осилили всю книгу, стало быть, читали не один вечер —
на такую книгу два года вполне могут уйти (советские студенты политиче-
ской экономии изучали «Капитал» пять лет). Но уловить эти сигналы совсем
не просто, автор — по рецепт у Белого — прячет их в рассказе о том, как они
с Прокофием формулируют свое постановление о выселении и условной
смертной казни, а Чепурный формулирует бесполезность Маркса: «Про этих
не нашлось у Маркса головы для сочинения.....»
291
Посреди таких страстей
рассказчик роняет пару слов на закрытую уже тему чтения, которые туманно
намекают на ответ на вопрос, у читателя не возникающий. Прямое же опи-
сание чтений, которым они посвятили два года, занимает несколько строк
(выше оно приведено полностью) и в высшей степени обманчиво.
Восприятие времени прошлого-3 так же неизбежно раздваивается, как
восприятие времени разъездов Саши. И так же само время не раздваивается:
одну из версий данные о времени показывают ложной, другую — подлин-
ной. Двойное время создается в восприятии, но не в течении времени романа.
Подлинное раздвоение намечается лишь после появления Саши в Чевенгуре,
а наглядно реализуется лишь в московском времени романа.
289
Платонов, Чевенгур. С . 294.
290
Платонов, Чевенгур. С . 294.
291
Платонов, Чевенгур. С . 296.
548
Глава 3. Линии «Петербурга»
Итак, прошлое-3 длится не неделю, а около двух лет, и конец его вплот-
ную подходит к настоящему романа. Эти два года пропущены — не считая
чтения Маркса. Те же два года пропущены и в двановском времени. Глав-
ным событием этих двух лет в романе является то, что проходят два года,
герои становятся старше, страна доживает до нэпа. И что касается нэпа,
обе линии времени — и двановская, и чевенгурская — помещают его в лето
1922 года, а 1921 год в обеих одинаково пуст. Две линии безупречно друг
с другом согласуются; о том, как тщательно продумано все, что касается
времени, свидетельствуют даже мимолетные замечания на другие темы, как
вот такое: «за последние четыре года в городе пропали нищие и голуби»292
.
Называются приметы голодных лет, но попу тно скрытно уточняется, ка-
ких именно лет — военного коммунизма; при этом начало его совпадает
с историческим, в 1918 году, а конец безошибочно указан свой особенный:
в 1922-м. Автор нигде не забывает, что у него нэп приходит не в 1921-м, а в
1922-м.
Платонову, так же как Белому, удается ввести и исследователей в заблу-
ждение. Для Михаила Михеева время основных событий «Чевенгура» «од-
нозначно»: «рассказывается о событиях 1921-го года»; «по однозначным при-
знакам можно угадать Россию 1921-го года, с ее переходом к нэпу.....»
293
Ольга
Меерсон: «конечно, основной сюжет “Чевенгура” происходит уже в конце
20-х .. ...»
294
Как видим, и она высказывается довольно определенно, но поме-
щает основные события не в то время, что Михеев. Не столь однозначно то же
время для В. Ю . Вьюгина: «не вполне определенный период истории России:
предреволюционные годы..... революция и гражданская война, нэп, середина
20-х»
295
. Значит, по его мнению, основные события растягиваются на всю пер-
вую половину 20-х . В другой работе Вьюгин упоминает «провалы во време-
ни» в «Чевенгуре»296
, но не говорит, какие именно.
Обратим внимание на технику, которую применяет Платонов, чтобы
спрятать время. Во всех трех случаях скачок в следующие годы совершается
в самом начале отрезка. Саша еще не поехал на фронт — оказывается, год уже
прошел. Он еще только вышел на поиски коммунизма — оказывается, прош-
ло два года. Чепурный садится послушать Маркса — и незаметно пролетают
два года. Именно в начале рассказа о событиях заметить пропажу времени
труднее всего. События еще не начались, еще идет предварительная стадия
подхода к ним — в голову не придет, что уже могли пройти годы.
292
Платонов, Чевенгур. С . 217.
293
Михеев, В мир А. Платонова — чере з его язык. С . 36, 40.
294
Меерс он, Апокалипсис в быту. С . 127.
295
Вьюгин В. Ю . Повес ть «Котлован» в контексте творчес тва Андрея Платонова // Плато-
нов А. Котлован : текс т, материалы творче ской ис тории. СПб. : Наука, 2000. С . 10.
296
Вьюгин, Андрей Платонов: Поэтика загадки. С . 130.
549
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре»
Вторая важнейшая особенность времени в «Чевенгуре» — крайнее соот-
ношение (скрытой) протяженности и квазипротяженности. Трудно предста-
вить более наглядную иллюстрацию тезиса Женетта: длина рассказывания
(en fait, longueur de texte) выдает себя за продолжительность событий, чем
дольше (или меньше) о них читаешь, тем они кажутся более продолжитель-
ными (или краткими)297
. Платонов пользуется приемом в запредельном вари-
анте: годам соответствует близкая к нулю длина текста — длинные описания
посвящены дням. Формально то же, разумеется, можно найти у множества
других писателей, но они сообщают об этом прямым текстом (пролетел год
и т. п.), а не глубоко зашифрованным. В детективном варианте неполные по-
вествующие затемняют повествуемое.
Истинное раздвоение
Время в Чевенгуре пытается повернуть назад — и тут же прыгает вперед
и смешивается с будущим-М, где М — московское время романа.
Саша, добравшись до Чевенгура, говорит, что Прошку «не видел двад-
цать лет». Но ему на тот момент 22 года — а приемного брата он видел, когда
ему было лет одиннадцать. В описаниях их детских лет указываются их воз-
расты к наст уплению засухи и голода: «Старшему сыну..... было лет один-
надцать, и приемышу почти столько же.....» Через несколько строк старший
сын называется «одиннадцатилетний Прошка»298; значит, «лет одиннадцать»
означает 11 лет. А то, что приемышу Саше было «почти столько же», будем
считать, означает 10. Примерно через год мальчики перестают друг друга ви-
деть299
—
где-то в 1911 году. Двадцать лет спустя ему должно быть 31, и год
должен идти 1931-й
—
что несовместимо со всем остальным повествова-
нием. Но почему-то он чувствует, что «в нем наступает вечер, время зрело-
сти», и почему-то думает: «Кончается моя молодость.....» Тридцатилетнему
это подходит больше, чем двадцатилетнему. В конце он думает об отце: тот
в земле томится «десятилетия»300; это тоже плохо сходится с возрастом 22,
но сходится с 31. Может, мы не заметили еще какой-то неопределенности?
Длиной в 9 лет?
Нерасследованных неопределенностей до расставания Саши с Копенки-
ным (когда Саша уезжает «в город») не осталось. После их две: от расставания
до прибытия Саши в город и от партсобрания до прибытия Саши в Чевенгур.
297
Genette, Figure III. Р. 78.
298
Платонов, Чевенгур. С . 375, 57, 57.
299
См. Платонов, Чевенгур. С . 69 (мать еще раз рожае т), 81 («бабье ле то» — следующего
года осень, после указания возрас тов осенью предыдущего года), 83−84.
300
Платонов, Чевенгур. С . 378, 379, 476.
550
Глава 3. Линии «Петербурга»
Неопределенности во времени Копенкина параллельны им, и вычисляются те
и другие в их взаимодействии.
Эпизод расставания: «Вечером Дванов и Копенкин поцеловались среди
дороги, и обоим стало бессмысленно стыдно. Дванов уезжал в ночь к желез-
ной дороге». На чем он уезжает и почему в ночь, остается неразрешимой за-
гадкой. Рысак, на котором он въехал в Черновку, остается в Черновке с Ко-
пенкиным301; возможно, какая-нибудь подвода везет его на станцию, а по
железной дороге до города должно быть не больше суток (Чепурный верхом
проделывает тот же пу ть за сутки302). Значит, в городе он должен быть на сле-
дующий день. Собрание происходит в день его приезда; Чепурный уезжает
из города на следующее утро после собрания и через сутки встречается с Ко-
пенкиным подле Черновки. Их встреча, стало быть, случается дня через три
после расставания Копенкина с Двановым — однако же перед встречей рас-
сказчик сообщает, что лошадь Копенкина отъелась «за эти недели»303
. Начто
ушли «недели», тоже остается загадкой, наверно, Дванов по пути в город ку-
да-то заезжал («неделям» больше негде прятаться), но важно, что не годы и,
следовательно, если прошли недели, меньше месяца, идет август все того же
1922 года, а не 1931-го.
Вторая неопределенность — от партсобрания до прихода Саши в Чевен-
гур — тоже не поддается точному вычислению и измеряется тоже не годами.
В ней два отрезка: от собрания до прихода письмоносца Луя в город и от вы-
хода Саши с Гопнером в Чевенгур до их туда прихода. Луй выходит из Чевен-
гура после приезда туда Копенкина и идет прямиком в город — и о времени
его пути упоминаются лишь «дни»: «Луй действительно прошел в эти дни
много земли.....»
304
Гопнер с Сашей на следующее утро после его прибытия
решают идти в Чевенгур — и дорога у них должна занять столько же пример-
но, сколько у Луя. Правда, остается неясность: сразу ли они выходят? Очень
похоже, что сразу, но гарантии нет.
Время от выхода Луя из Чевенгура до прихода т уда Саши почти совпа-
дает с пребыванием Копенкина в Чевенгуре до прихода Саши — это дает
второй способ вычисления Сашиного времени для проверки нашего предпо-
ложения. И время Копенкина в Чевенгуре тоже измеряется не годами, о чем
свидетельствует та же самая картина новичковости пролетариев и прочих,
которая свидетельствует, что не годами измеряется и расстояние от прошло-
го-3 до настоящего. Эпизод со звуком машины, впервые заработавшей через
месяцы после ликвидации населения (см. цитату выше), указывает, что годы,
тем более 9 лет, в этом отрезке спрятаны быть не могут. Это подтверждает,
301
Платонов, Чевенгур. С . 208, 230, 237.
302
См. Платонов, Чевенгур. С . 231, 233−236, 241−242.
303
Платонов, Чевенгур. С . 237.
304
Платонов, Чевенгур. С . 283.
551
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре»
что Саша т уда приходит поздним летом или ранней осенью все того же
1922 года.
Перемещение действия в Москву выглядит одновременно необъяв-
ленным перемещением во времени — вперед лет на десять. Соня в день
их прощания была так молода, что Саша вспоминает ее «полудевушкой»
(то есть, видимо, полузрелой). Правда, с тех пор до их встречи в школе
прошло два года, но и после этого она еще девчонка. В Москве же героиня
именуется женщиной, и даже «зрелой»305
, имеет опыт, включая замужест-
во, уверенно рассуждает и ведет себя как женщина с опытом, и с ней обра-
щаются как со взрослым человеком, в частности, называют уже не Соней,
а по имени-отчеству. Читателю убедительно показывают, что с тех пор,
как она была хрупким босоногим подростком, прошло не год и не два,
а намного больше.
В эпизоде появления Саши в школе ее тоже именуют один раз по име-
ни-отчеству: «Мрачинский глядел на Софью Александровну снисходительно:
ее жалкое тело не стоило его внимания.....»
306
Почему так — не объясняется.
Возможно, она так представилась в силу известной учительской привычки
представляться по имени-отчеству. В любом случае, в том эпизоде это не до-
бавляет ей возраста и совсем не делает ее взрослой.
У героя, уже после их встречи в школе, то есть уже в текущем 1922 году,
возникают мысли, обращенные в будущее и при этом кое в чем удивительно
созвучные нашим: «При социализме Соня станет уже Софьей Александров-
ной..... Время пройдет»307
. Он исходит из того, что от Сони до Софьи Алек-
сандровны «время пройдет». И если в Москве перед нами взрослая героиня,
значит, подразумеваемое время в романе прошло, время немалое.
Московский знакомый Софьи Александровны вскоре приезжает в Че-
венгур, где встречается с нашими давними знакомыми, включая Александра
Дванова — значит, они в одном времени. Значит, в Чевенгуре тоже прошло
лет десять?
В начале фрагмента, возвращающего действие в Чевенгур, есть одно не-
приметное подтверждение того, что это так, причем в Чевенгуре прошло как
раз ровно 10 лет: Яков Титыч (что силен умом, но слаб «ветрами и потоками»)
до московского отрезка называется 50-летним стариком — а теперь ему 60308
.
Но это единственный такой сигнал — он ничем не подкрепляется и даже на-
глядно опровергается, хотя прямого опровержения, с указанием времени, мы
305
Платонов, Чевенгур. С . 154, 424.
306
Платонов, Чевенгур. С . 137.
307
Платонов, Чевенгур. С . 217.
308
См. Платонов, Чевенгур. С . 372, 435.
552
Глава 3. Линии «Петербурга»
не нашли. Вернувшись в Чевенгур, читатель в изобилии обнаруживает там
все признаки того же времени, в котором повествователь героев оставлял,
и никаких признаков, что прошло много лет, никаких признаков серьезных
перемен ни в чем.
После приезда Дванова с Гопнером в Чевенгуре происходит мирная ре-
волюция жизни — люди начинают снова работать, заботиться друг о друге,
даже любить, делать вещи и жить для товарищей, налаживается вещество
счастья. Это начинается до московского фрагмента, а после него — продол-
жение того же самого. Та же общая картина и даже де тали многие сходят-
ся. Тот же Титыч по-прежнему страдае т от той же болезни, только рань-
ше она называлась «ветры и потоки», а теперь «желудок перестал любить
пищу и даже питье обращал в мучительный газ»309
. До московского отрез-
ка прочий по имени Карчук начинае т чувствовать Кирея «своей душевной
необходимостью» — после Москвы Карчук «подарил Кирею сербиновские
очки»310
. Кирей же до Москвы приобщается к общественно-полезной дея-
тельности, которая называется «губить клопов» — и после занимается все
тем же311
.
Самая заметная примета того, что один отрезок прямо продолжает дру-
гой — поход за женщинами для народа. Прокофий отправляе тся за женщи-
нами до московского отрезка, а возвращается после — невозможно пред-
ставить, как такая экспедиция могла бы занять десятилетие. И еще труднее
в свете прихода — до московского экскурса — двух цыганок, посланных
Прокофием в Чевенгур в качестве предварительного женского континген-
та: авангард прибывает в 1922 году, а основные силы задерживаются на де-
сяток лет? Вряд ли. И о цыганках рассказывается дважды, судя по всему,
о том же самом их появлении — первый раз до, а второй после московского
отрезка312
.
До московского отрезка в Чевенгур приходит осень313
. То же в Москве, ког-
да они приходят на кладбище: «Там уже начиналась осень.....» После Москвы
в Чевенгуре жмурится солнце «средней осени»314
. Та же самая смена сезонов
не доказывает, что она происходит в том же году. В Чевенгуре по всем при-
метам это осень все того же 1922-го, разве что сентябрь сменяется октябрем.
Но в Москве не может быть то же время — это несовместимо со зрелостью
героини. Это тот самый случай расхождения между авторскими заявления-
ми и описаниями, который мы обсуждали в анализе приемов Белого: сказано
309
Платонов, Чевенгур. С . 435.
310
Платонов, Чевенгур. С . 415, 442.
311
См. Платонов, Чевенгур. С . 415, 439.
312
См. Платонов, Чевенгур. С . 416, 439.
313
См. Платонов, Чевенгур. С . 403, 406.
314
Платонов, Чевенгур. С . 433, 435.
553
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре»
«десять лет спустя» — а показано, что герои и обстоятельства не изменились,
следовательно, должны находиться в своем прежнем времени. Только там мы
говорили о гипотетической возможности такого противоречия — а тут про-
тиворечие в тексте самое реальное.
Если же десять лет разницы в возрастах Титыча дается для указания буду-
щего-М, то тогда в московском времени идет 1932 год. И для пишущего этот
роман 1932 год тоже еще не наступил — автор показывает читателю кусочек
будущего, которого сам не видел.
Автор дает несколько несовместимых друг с другом блоков указаний
на время — и главный герой раздваивается, растраивается, мультиплициру-
ется между этими временами. Сначала автор создает впечатление, что стран-
ствия героя начинаются летом 1919 года. Затем показывает ложность этого
впечатления и указывает на лето 1920 года. Затем создает впечатление, что
все странствия происходят тем же летом, но оказывается, что странствия,
о которых рассказывается, происходят летом 1922-го — а до того два года
шли странствия, о которых не рассказывается. Начало нэпа вроде бы пере-
носит действие назад, в 1921 год, но в романе по-прежнему 1922-й . Москов-
ский фрагмент показывает Софью Александровну куда более взрослой, чем
была Соня, будто прошло лет десять; «не видел двадцать лет» указывает на 9
прошедших лет; о 10 годах говорит разница в указаниях на возраст Титы-
ча — но все это опровергается описаниями ни в чем не изменившейся жизни
в Чевенгуре.
У приехавшего из Москвы мистические ощущения: «ему представлялось,
что не только пространство, но и время отделяет его от Москвы.....»
315
Так
оно и есть: он не просто выехал из Москвы и приехал в Чевенгур, он из сво-
его времени переместился в более раннее — именно это автор показывает
читателю.
В Чевенгуре дважды вспоминается фотопортрет, который Сербинов ви-
дел в Москве. Тогда его новая знакомая показала ему Сашину фотографию,
на которой тот выглядит как «человек лет двадцати пяти»316
. Этонето,что
называется точно назвать возраст, есть люди, которые в двадцать выглядят
на тридцать. Но Софья Александровна, комментируя его внешность, не го-
ворит, что он выглядит старше своих лет, значит, быть может, ему двадцать
пять и есть? В 1917 году ему было 17, значит, в момент фотографирования
должен идти 1925 год — это ни с чем не сходится. И откуда у нее это фото?
По обстоятельствам повествования, это должно быть то, что ей давал Захар
315
Платонов, Чевенгур. С . 449.
316
Платонов, Чевенгур. С . 429.
554
Глава 3. Линии «Петербурга»
Павлович317
, после этого ее общение с Сашей так случайно и мимолетно,
что обмен фотокарточками в него не вписывается. У Захара же Павловича
мог быть снимок только юного Саши, фотографировавшегося скорее всего
до тифа, то есть не старше 19. Не сходятся концы с концами.
Встретившись с Двановым в Чевенгуре, гость вспоминает «встречу с ним
по знакомству лица». Вскоре он пишет Софье Александровне: «Он похож,
написал Сербинов, на фотографию вашего раннего возлюбленного.....»
318
Говорится о сходстве оригинала со снимком — и ничего о том, что ориги-
нал за прошедшие годы стал старше, будто «ранний возлюбленный» остался
в раннем возрасте — или же снимок был сделан не так давно. И то, и другое
несовместимо с обстоятельствами повествования. Единственное, что подда-
ется объяснению, хотя бы гипотетическому, это производимое снимком впе-
чатление 25-летнего человека — видимо, Саша выглядит старше своих лет.
А то, что Сербинов называет Сашу ее ранним возлюбленным, лишний раз
показывает, что между временем их несостоявшейся любви и временем мос-
ковским — многолетняя дистанция.
В конце автор создает не кажущееся, а достоверное раздвоение времени.
Московское время явно разведено с чевенгурским, события происходят па-
раллельно в двух временах, и один из персонажей путешествует из будуще-
го-М в настоящее. При этом Сербинов физически находится в чевенгурском
времени, а в голове у него время московское: он думает о том, что у него было
с Софьей Александровной, в прошедшем времени; говорит Дванову, что она
сейчас смотрит на Москву319
. Два времени текут параллельно самым нагляд-
ным образом. Быть может, автор хочет показать, что время идет вперед, а его
рыцари революции остаются в прошлом, в коконе надуманного ими комму-
низма. Здесь Платонов выступает символистом: город солнца не имеет буду-
щего, только прошлое, вырваться из которого ему не дано, — символ обре-
ченности коммунизма.
Манипуляции Платонова со временем, повторим, строятся точно по Же-
нетту: чем меньше рассказывается, тем больше там спрятано времени. Ква-
зипротяженность создается тем, что длина текста ставится в обратное от-
ношение к продолжительности событий: чем больше одного, тем меньше
другого — и наоборот.
Это радикально расходится с манипуляциями Белого. У Белого длина
рассказа не имеет принципиального значения. Его главный метод — исполь-
зование повествующих, из которых составляется противоречивая, неполная,
обманчивая картина времени.
317
См. Платонов, Чевенгур. С . 135.
318
Платонов, Чевенгур. С . 441, 445.
319
См. Платонов, Чевенгур. С . 452, 461.
555
Гостевая линия: в поисках спрятанного времени в «Чевенгуре»
Прошлое? Будущее? Настоящее?
Городу солнца, островку «счастья взаимной жизни»320 уготована автором
насильственная смерть — вдруг приходит вооруженный отряд и уничтожает
всех и вся. Чепурный кричит: «Казаки! Кадеты на лошадях!»321
Осенью 1922 года, ни казаков, ни кадетов, воюющих с большевиками,
быть не должно, ни в историческом времени, ни в романном — и в том, и в
другом гражданская война позади. Конечно, в инореальности «Чевенгура»
враги могли продолжить свою борьбу и после, но думается, что здесь автор
делает другое. Он использует исторический код как символ путешествия
во времени. Казаки — примета гражданской войны. Она не вяжется с линией
времени, которая выстраивалась с середины повествования и помещает ос-
новные события в 1922 год. Но идеально вяжется с линией до ревзаповедни-
ка — с той хронологией жизни Саши, которая помещает его выздоровление
и начало странствий в 1919-й . Эта последняя потом вытесняется обстоятель-
ствами, которые перемещают Сашу на три года вперед — но теперь, в кон-
це книги, «казаки» и «кадеты» служат символами гражданской войны и как
будто переносят Сашу и всех назад, в 1919-й . В таком случае путешествие
во времени закольцовано — время возвращается в русло, по которому текло
изначально. Разумеется, речь может идти лишь о символическом возвраще-
нии в прошлое.
А может, «казаки» и «кадеты» символизируют не прошедшую граждан-
скую, а будущую? Может, автор предполагает, что к 1932 году (если вдруг Че-
венгур все-таки перемещается в будущее-М) белые восстановятся и с новыми
силами обрушатся на коммунизм? Может, хочет предупредить о такой опас-
ности? Или надеется, что так будет?
Странным образом конкретный анализ текста подтверждает общее и как
будто мимолетное замечание А. А. Кретинина: чевенгурское время стремится
к «разомкнутости как в прошлое, так и в будущее»322
.
Возможна догадка не столь фантастическая, как гражданская война
1931−1932 годов. Возможно, дело на сей раз не во времени, возможно, Чепур-
ный просто обознался — атаковал их отряд красноармейский. Как уже отме-
чалось, с нашими героями такое случается, им мерещатся белые там, где их
нет; особенно любопытно с Копенкиным, который рассказ Пашинцева о лик-
видации ревзаповедника понимает так, будто это дело рук белых, по принци-
пу диалогов «Петербурга», когда собеседник слышит не то, что ему говорят.
Принять отряд красных за белых при нормальных условиях, конечно, трудно:
320
Платонов, Чевенгур. С . 181.
321
Платонов, Чевенгур. С . 469.
322
Творче ство Андрея Платонова. Кн.1. С . 68. Тема с татьи не вр емя, а трагиче ское у Пла-
тонов а и Пас тернака.
556
Глава 3. Линии «Петербурга»
красные не носили погон, а белые носили — разница сразу видна (дело проис-
ходит ранним вечером, еще не темно: «ночь не темнела над ними»); но в ино-
реальности представить можно. Ошибка кажется возможной еще и потому,
что далее принадлежность напавших к белым (или иным) ничем не обозна-
чена: ни кадетами, ни казаками, ни белыми их больше не называют — назы-
вают «кавалеристами», изредка «врагами» или «воинами» или просто «чужи-
ми». И сам Чепурный налетает на «строй кавалеристов», а не казаков. Ранее
не белая, а советская конница ликвидировала самодеятельность Пашинцева,
логично, чтобы теперь та же судьба постигла самодельный коммунизм Чевен-
гура. Можно предположить и причину посылки войск — командированный
Сербинов писал в своем докладе, «что Чевенгур, вероятно, захвачен неиз-
вестной малой народностью или прохожими бродягами»323
.
Материал не исключает ни одного из этих и допускает другие предполо-
жения о конце Чевенгура324
.
герменевтИка И пОэтИка
Джонатан Каллер настойчиво противопоставляет герменевтике поэти-
ку, противопоставляет исследованиям, адресующим смысл авторского вы-
сказывания, исследования, объясняющие выбор формы высказывания325
.
Применительно к Белому, а также и Платонову, и даже Гоголю, собственно,
к любому произведению, в котором идет серьезная игра в неясности, такое
противопоставление предстает непродуктивным. В «Петербурге» как рас-
сказывается и что рассказывается — две стороны одной монеты. Рассказы-
вается по большей части так, что создает две версии происходящего: одна
на поверхности, в виде неполных и будто бы не связанных между собой пове-
ствующих — а вторая в виде скрытого взаимодействия повествующих, сопо-
ставление которых позволяет найти линию более понятную. Контраст между
хаосом на поверхности и связностью в глубине — аспект художественной
силы «Петербурга». Прояснение темного текста (герменевтика) неотдели-
мо от способа высказывания (поэтика). Повествуемое уточняется на основе
323
См. Платонов, Чевенгур. С . 271, 471, 472, 448.
324
О неяснос ти цве та отряда (напрашивае тся двузначное английское true colors) писали
Е. А . Яблоков и М. А . Дмитровская. Последняя считае т, что Платонов показывает не опреде-
ленных врагов, а неких вообще чужих (см. Дмитровская, Язык и миросозерцание А. Платоно-
ва. С . 29) — и ее аргументация выглядит убедительно.
325
См. Culler J. Structuralist Poetics. Ithaca N. -Y. : Cornell UP, 1975; Culler J. The Pursuit of
Signs. Ithaca N. -Y. : C ornell UP, 1981; Culler J. Literary Theory. Oxford : Oxford UP, 1997; Culler J. The
Literary in Theory. Stanford CA : Stanford UP, 2007.
557
Герменевтика и поэтика
анализа взаимодействия повествующих, и это — неотъемлемая часть раскры-
тия художественных приемов и эффектов.
То же соотношение герменевтики и поэтики можно показать и у Пла-
тонова, и у Гоголя, и у Джойса, и у Фолкнера, и, вероятно, у многих других.
О Платонове Меерсон высказывается еще более категорично, чем мы: «един-
ственный путь к тому, чтобы понять, что он говорит — это понять, как он
это говорит»326
.
Лена Силард проводит мысль, что опыты Белого определялись «поисками
форм и конструкций, которые адекватно передавали бы» антиномию хаоса
и порядка327
. Загадки «Петербурга» дают неожиданную иллюстрацию ее те-
зиса. Хаос и порядок — не просто абстракции, выражающие мироощущение
автора. Они так переплетены в удивительной игре загадок, подсказок и раз-
гадок, что это создает нечто вроде гармонии между хаосом и порядком, как ни
парадоксально это звучит. Во всяком случае, в романе воплощена изощрен-
нейшая совместная игра хаоса и порядка, служащая созданию многослойной
системы художественных эффектов.
326
Меерсон, Апока липсис в быт у. С . 132.
327
Русская литерат ура рубежа веков. Кн. 2. С. 146.
558
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Белый с детства недолюбливал правила: «Я так увлекался игрою [в своем во-
ображении], что никакие иные игры не удовлетворяли меня: ни горелки, ни
казаки-разбойники, ни лото, ни мяч — то игры с правилами»1
. В его текс-
тах очень ощутимо неприятие правил, даже что-то вроде ребяческой игры
в самоволие.
По мысли Витгенштейна, употребление слова вопреки привычке
и ожиданиям меняет значение слова. Если мысль продолжить, последо-
вательно необычное употребление слов и выражений создает необычные
смыслы — инакость подбора и расстановки слов содержит в себе прин-
ципиальную возможность существенной трансформации языка, созда-
ния несколько иного языка (Карамзин), в частности, иного литературного
языка (Белый).
Белый любит многозначные фразы. Он так пользуется словами, что все
время хочется его спросить: а что вы имеете в виду? В каком смысле, к при-
меру, ваши персонажи — «реальные тени»? Или в каком смысле «вытекает»
«из головы сенатора» герой с черными усиками? Белый широко пользуется
возможностями, которые язык дает для создания неотчетливого, не в послед-
нюю очередь многозначного. Речь Белого подобна густому туману, в котором
скрываются расплывчатые очертания непонятно чего. Витгенштейн, проци-
тируем еще раз, в завершение разговора о расплывчатости понятия «игра»
вопрошает: «Всегда ли целесообразно заменять нечеткое изображение чет-
ким? Разве нечеткое не является часто как раз тем, что нам нужно?»2 Конечно,
является! Нечеткое — именно то, что нужно. Возможно, не всем нам, но точ-
но Белому. Витгенштейн словно приводит теоретическое обоснование языко-
вых построений Белого.
Белый любит играть в загадки. Многие из загадок «Петербурга» чрезвы-
чайно трудны. Другие вовсе не имеют однозначных отгадок. Не всегда ясно,
что он хочет сказать, и часто он хочет сказать несколько вещей одновремен-
но — и не сказать ничего до конца определенного. Многозначность сама
по себе составляет у него отдельное значение — в том смысле, что является
целью и результатом высказывания.
Витгенштейн:
1
На рубеже двух столетий. С. 229.
2
Витгенштейн, Философские исследования. Ч . I, § 71.
559
Заклю чение
Если я утверждаю, что указание «Принеси мне сахар!» или «Принеси мне мо-
локо!» имеет смысл, а комбинация слов «Молоко мне сахар!» лишена смы-
сла, то это не значит, что ее произнесение не вызывает никакого эффекта.
И если в ответ на эти слова человек уставится на меня и разинет рот от изум-
ления, то я на этом основании все-таки не назову их повелением уставиться
на меня..... Сказать «Это словосочетание не имеет смысла» значит исключить
его из языка и ограничить тем самым область языка3
.
Заметим, что по-русски «молоко мне сахар» может быть истолковано как
«молоко мне сладостно», «обожаю молоко». В английском milk me sugar мож-
но понять как «подои мне сахар». При всей необыкновенности таких выра-
жений нельзя сказать, что они совсем ничего не значат. Правда, в немецком
Milch mir Zucker не видно смысла, как, очевидно, не видел такового Витген-
штейн; но он замечает, что фраза должна вызвать недоумение — а это мо-
мент общения: подача сигнала (пусть непонятного) и его прочтение (пусть
небогатое).
Игры Белого, как известно, не ограничиваются фразой. Среди самых из-
умительных образцов его тайных игр — создание раздваивающихся повест-
вуемых с конфликтующими значениями, вроде несовместимых изображений
салона, трех рассветов или двух-трех способов отсчета времени. Витген-
штейн, если бы знал о такой игре, возможно, назвал бы ее игрой в параллель-
ные реальности.
Среди игр, которые рассматривает Хейзинга, есть имеющие довольно оче-
видное сходство с играми Белого. Он особо выделяет известную под именем
софистики: «В самом центре круга, который мы пытаемся очертить с помо-
щью понятия игры, стоит фигура древнегреческого софиста»4
. Софист соеди-
няет в себе обе главные разновидности игры: состязание и представление —
стремится превзойти соперника, облекая поединок в театральную форму.
Это, как известно, игра в доказательство любого тезиса, лучше всего заведомо
абсурдного, искусство доказать недоказуемое, логически подвести к выводу,
что черное есть белое. Игра строится как подчеркнуто строгое соблюдение
правил умозаключения — и в то же время она строится на невидимом нару-
шении тех же правил. Это ключевое условие игры — нарушения должны быть
незаметны. Как шулер выигрывает только при условии, что не будет пойман
на плутовстве, так и в софистике логические фокусы должны быть неулови-
мыми для публики.
«Петербург» полон розыгрышей. Софист использует допущения, из ко-
торых исходит — безосновательно — его жертва. То же делает Белый. Его
жертва, читатель, исходит из того, что есть определенные правила сочинения
3
Витгенштейн, Философские исследования. Ч . I, § 498, 499.
4
Хейзинга, Homo Ludens. С . 237.
560
Зак лючение
романов — и напрасно. Читатель свято верит: если что-то сказано, то так
оно и есть; автор отвечает за свои слова и не может сказать, например, что
визит состоялся в октябре, а потом сказать, что в сентябре. Читателю в го-
лову не придет, что ему могут сказать одно (например: сенатор отнес бомбу
в свой кабинет), а показать другое (бомбу сенатор оставил в гостиной). Белый
предполагаемый договор с читателем систематически нарушает. Он смеется
над общепринятым, обманывает там, где обман немыслим. Сейчас, говорит
Белый, покажу белое — и преподносит черное. Показывает поворот напра-
во — и сворачивает налево. А кто сказал, что так нельзя? Ничего не зная о со-
здателе текста, по одному тому, как он пишет, можно почувствовать: автор —
заядлый спорщик и подпольный насмешник.
Розыгрыши, шифрованные сообщения, взаимоисключающие заявления,
ложные заходы подстерегают читателя на каждом шагу. Белый, подобно со-
фист у, сочетает обе разновидности игры: устраивает представление и бросает
вызов сопернику. Роль последнего он отводит двоим: читателю и литератур-
ной традиции. Читателю он предлагает разнообразные упражнения в догад-
ливости. Традицию постоянно дразнит своим несогласием с ее условностями.
Хейзинга: «первый из главных признаков игры: она свободна, она есть
свобода». Он же о том же говорит противоположное: «она творит порядок,
она есть порядок»5
. Белый, разумно предположить, подписался бы под пер-
вым. Что касается второго, то, как особенно наглядно показывает линия кон-
кретного времени «Петербурга», порядок и строгая дисциплина воображе-
ния тоже отнюдь не претили ему. Только эту игру он предпочитает сочетать
с игрой в загадки и свой порядок тщательно прячет под многослойными по-
кровами видимости хаоса.
Чем больше свободы, тем ближе к чистой игре. Отчасти свобода зависит
от игрока: один позволяет себе больше, другой меньше. Ритуальные танцы,
культовые действия — игра. Но свобода такой игры ограничена, начиная
с того, что участие в священных обрядах племени может для дикаря быть
не добровольным действием, а выполнением его гражданского долга (Хей-
зинга: «игра есть добровольное действие..... по добровольно принятым» пра-
вилам; «Игра по приказу уже больше не игра»6) — и кончая несвободой
самого танца, где каждое движение строго предписано. Это выхолощенная
игра. То же, хотя не столь очевидно, относится к литератору, чья литератур-
ная работа следует правилам игры предшественников.
Хейзинга констатирует неравное содержание игры, когда сравнивает раз-
ные занятия, разные эпохи и разные народы. Так и литература может быть
для одного автора в большей мере игрой, чем для другого. В одном романе
5
Хейзинга, Homo Ludens. С . 20, 24.
6
Хейзинга, Homo Ludens. С . 54.
561
Заклю чение
игры больше, в другом меньше. В сюжете может быть игры больше или мень-
ше. Фраза может быть игривой, не очень или совсем не. Белого творчество
насыщено игрой в необычайной мере. Его уход от традиционных построе-
ний — уже сам по себе игра исторического значения. Если представить шка-
лу с отметками уровня игровой насыщенности произведения, «Петербург»
будет близок к отметке максимальной.
Хейзинга поясняет агональный компонент игры как желание быть пер-
вым. Белый делает заявку на то, чтобы быть первым в обоих смыслах — и луч-
шим, и первым в истории. И превзойти всех, и раньше всех показать миру ту
невиданную литературу, которая, он знает, назрела к началу XX века.
Литературные профессионалы дружно относят «Петербург» к числу вы-
дающихся произведений мировой литературы. По данным исследователей,
собравших близкую к полной библиографию работ о Белом, «Peterburg is at
this point possibly the most discussed work in modern Russian literature. It is an
open question whether Doktor Živago or Master i Margarita can any longer compete
with it»7
.
Любители литературы в большинстве не читают «Петербург»,
и не потому, конечно, что не желают. Одно из самых замечательных — одно
из труднейших.
Есть люди, которые осваивают ровно то, чему их учат — им трудно дой-
ти до чего-то своим умом, так они устроены. Белый — противоположность
им. С детства он все делал по-своему и всю жизнь доверял не столько об-
щепринятым, сколько самодельным способам действия. Творческое начало
в нем настолько сильно, что плохо сказывается на способности усвоить аз-
буку жизни. Что другим дается легко, ему легко не давалось; он вспоминает,
что в детстве не умел играть с другими детьми. Так он и прошел по жизни —
к жизни не приспособленным.
Среди вещей им недоосвоенных — к его несчастью, но, видимо, к счастью
для литературы — русский язык и традиционные рецепты приготовления
«вкусной и здоровой» литературы. Едва ли возможны серьезные сомнения
в том, что детская травма и педагогические безумства матери привели к тому,
что русский язык он освоил с пробелами и искажениями. Но дело, видимо,
не только в этом. Видимо, его внутреннее устройство тоже способствовало
развитию отклонений. В его характере — придумать свое, а не выучить. Ему
проще создать свой язык, чем овладеть общепринятым. «Петербург», и в еще
большей степени последующие книги, читаются так, будто это не совсем как
7
Ljunggren, Magnus & Hans Åkerström. Andrej Belyj’s Peterburg. A Bibliography. University
of Gothenburg. Fourth Edition, Revis ed and Enlarged. Uppgraderad aug. 2018. Р. 11. Пользуемся
случаем выразить признательнос ть Магнусу Юнггрен у, приславшему наиболее полную и еще
не изданную версию (4-е изд.) .
562
Зак лючение
бы уже и русский, по крайней мере, не тот русский, которым пользуются
остальные, как читатели, так и писатели.
Что до старых композиционных рецептов, т ут видится история несколь-
ко иная. Если фабрикация искусственного косноязычия была отчасти выну-
жденной, то отказ от наработанных предшественниками приемов построе-
ния произведения выглядит всецело самодеятельной инициативой Белого.
Он отвергал привычные ходы, включая те, которые не имеют отношения ни
к банальности, ни к безвкусице. Правильный русский ему не во всем давался,
гладкую литературу он не выносил.
Важные вещи, которые читателю надо бы вроде знать сразу, поясняются
в ряде случаев ближе к концу. Это нечестный прием для детектива: вы не мо-
жете найти разгадку не потому, что не умеете, а потому, что от вас факты
утаили. Отодвинутые в конец пояснения не особенно нужны для понимания
концовки — но они помогают понять начало. В чем и заключается их пота-
енный смысл и высшее назначение: они не для первого — они для второго
чтения. Или третьего. Запомни, читатель, эти запоздалые подсказки — при-
годятся, когда будешь перечитывать. «Петербург» создан для гораздо боль-
шего, чем простое чтение; создан он для многократного чтения, изучения,
разгадывания загадок и соучастия в играх автора.
Представьте партию в шахматы с Белым. Перед вами квадрат восемь
на восемь и правильно расставленные фигуры, и вам не приходит в голову,
что он играет в другие шахматы. Перед ним не плоская доска, а скрученная
в шар, вроде глобуса, и его фигуры не ограничены ни правым краем, ни ле-
вым, ни ближним концом, ни дальним. Ваш конь не может прыгну ть за пре-
делы доски, а его конь выпрыгивает за правую границу — и оказывается у вас
на левом фланге. У него нет границ: за правым, на его глобусе, сразу откры-
вается левое; дальний конец закручивается и смыкается с ближним — и его
фигуры выходят в тыл вашим. Шаровые шахматы просты, как глобус: чем
дальше продвигаетесь на запад, тем ближе подбираетесь к востоку, и крайний
запад незаметно перетекает в дальний восток. И так же незаметно вы оказы-
ваетесь в следующих су тках. Это, конечно, лишь до крайности упрощенная
схема. У Белого все куда сложнее.
По некоторым признакам, Белого успех у читателя — у массового, а не себе
подобного — волновал мало. В письме Иванову-Разумнику он утверждал, что
писал «Москву» для себя, жены Клавдии и Разумника Васильевича8
, то есть,
кроме себя, для двух ближайших союзников. Вряд ли это буквально означа-
ет, что все остальные его вообще не интересовали, и нет никаких сомнений,
что его очень интересовал читатель по имени Вечность, но все же к массам
читательским он, скорее всего, был довольно равнодушен. Малочисленность
8
Андрей Белый и Иванов-Разумник. Пер еписка. С . 539.
563
Заклю чение
его аудитории была очевидна с самого начала. Он рассказывает в воспоми-
наниях, что сказал ему по этому поводу отец: «твоя-то ведь литература для
кучки.....»
9
И это о литературе начинающего Белого, далеко еще не такой труд-
ной, как «Петербург».
Напомним слова самого автора о первой половине романа: «Эти три гла-
вы — наименее удачная часть романа; кроме того: эти три главы непонят-
ны (своими длиннотами)..... Томление здесь — сознательный прием; и длин-
нота отчасти намеренная»10
. Все правильно: первые три главы непонятны,
а главная причина — замедленность развития, бессобытийность (не просто
длинноты), и это самая трудночитаемая часть романа. Автор это сознает,
но отнюдь не намерен насыщать событиями или сокращать. Длиннота, по его
словам, отчасти намеренная — значит, отчасти не намеренная, иначе говоря,
не обязательная. Он это видит, знает, что от сокращений его произведение
выиграло бы — и не делает. Его принцип относительно длиннот и непонят-
ностей, да и вообще трудностей для читателя — лучше перестараться, чем
недостараться. Трудности читателя его волнуют в последнюю очередь, если
вообще. В данном случае он забеспокоился лишь по поводу одного читателя
и по слишком понятной причине: этот читатель — издатель, и, если он не оце-
нит «томления», он не издаст.
Впрочем, были моменты, уже после издания романа, когда автор был
намерен его резко сократить по соображениям художественным. Началось,
правда, с требований опять-таки издателя (мюнхенского, в 1914 году), но:
«Сокращая, я так увлекся работой, что думаю: для будущего русского из-
дания я сокращу его тоже страниц на 150. При сокращении он выигрыва-
ет сильно»11
. Пять лет спустя, по данным Долгополова, «Белый прист упает
к осуществлению этого своего чудовищного намерения»12
. Думал ли автор
о читателе? Бог весть.
Андрей Белый был художником. Но в Борисе Николаевиче было нема-
ло и от исследователя13
. Возможно, от отца. Чем занимается выдающийся
математик? Решением задачи, которую пытаются решить еще человек пять,
от силы десять, во всем мире. Если он решение найдет, его смогут оценить
только эти коллеги-конкуренты. Работающие над другими задачами по-на-
стоящему не поймут его работы14
. Он работает для исключительно узкого
9
Начало века. С . 274.
10
Андрей Белый и Александр Блок. Переписка. С . 495.
11
Андрей Белый и Иванов-Разумник. Пер еписка. С . 46.
12
Долгополов Л. Андрей Белый и его роман «Пе тербург». С . 237.
13
«Котик Ле таев» — ис следование. Уточнение роли ударений в с тихе — научное открытие.
14
Мы пересказываем своих знакомых математиков, но это точно подтверждают воспоми-
нания Белого — он говорит о своем отце, что тот «перечислял, какие именно математики могу т
его понять: насчитывал он лишь с десяток имен, во всем мире разбросанных» (На рубеже двух
столетий. С. 52).
564
Зак лючение
круга себе подобных. Остальные не в силах будут его работу не то что оце-
нить, а хотя бы прочесть. От посторонних он не то что не ждет аплодисмен-
тов — ничего не ждет, и ждать не может.
Ада Стaйнберг пишет, что на рубеже XIX−XX веков в музыке наблюдалась
тенденция к решительному разрыву с устоявшимися канонами гармонии.
Она приводит отзывы на произведения Скрябина, Стравинского и Прокофь-
ева — все трое удостоились комплиментов в создании какофонии15
. Стайнберг
цитирует далее музыковедов более позднего времени, которые считают, что
консонанс и диссонанс — явления не сугубо акустические, а скорее предо-
пределяемые эстетикой и психологией и привитым вкусом. Вкус развивается,
публика привыкает, следующие поколения наслаждаются некогда раздражав-
шей слух музыкой — потому что в людях воспитан теперь вкус к сложным
композициям. Напрашивается сравнение с Белым — наверно, это все та же
история гения, признанного не современниками, но потомками? Ведь в этом
история литературы похожа на историю музыки и других искусств. Но Стай-
нберг мыслит самостоятельно и в ловушку аналогий не попадает — эта исто-
рия не о Белом: «the “dissonance” introduced by Bely remains dissonance.....»
16
Это незаурядное наблюдение. Вещи Белого так же трудны для сегодняшнего
читателя, как были трудны для его современников — мы считаем это неоспо-
римым фактом.
Читающая публика и несколько поколений спустя не привыкла к Бело-
му — и это по большей части та же публика, что наслаждается Прокофьевым.
Это люди, которым привит и вкус к сложной музыке, и вкус к сложной живо-
писи, и вкус к сложной литературе — но не к Белому. Прокофьева постепенно
признали и профессионалы, и любители музыки — с признанием Белого про-
гресса не видно: его по-прежнему признают почти исключительно литерату-
роведы и литераторы, но не публика. Наш опрос (см. Приложение) показы-
вает, что в высшей степени интеллигентные, начитанные, утонченные люди
читают других сложных авторов, но не Белого, его читают единицы. Когда мы
кому-то говорим, что занимаемся Белым, люди меняются в лице, словно их
поразил приступ зубной боли.
Эйхенбаум: «Почему же, наконец, не сказать: есть литерат ура для чи-
тателя и есть литература для литературы?» Это по поводу книги, которая
еще труднее, но вряд ли будет натяжкой отнести и к «Петербургу»: «Прочи-
тать “Москву” А. Белого — огромный труд, головоломнейшая задача. Зачем
же читателю мучить себя?» «Пусть читатель с негодованием отбросит эту
книгу — он будет прав, но литературе этого жеста бояться нечего. Я согла-
сен на дискуссию: нужно ли писать только такие вещи, которые нравятся
15
См. Steinberg, Word and Music in the Novels of Andrey Bely. Р. 135.
16
Steinberg, Word and Music in the Novels of Andrey Bely. Р. 139.
565
Заклю чение
“читателям”?»
17
Эйхенбаум говорит то, о чем другие почему-то предпочитают
не говорить. Вот к чему подходят слова из 2-й симфонии: «И все это знали,
и все это скрывали.....»
18
Существует восприятие происходящих в литературе процессов как не-
коего прогресса. Прямо этого, кажется, никто не у тверждает и словом этим
не пользуется, но идея такая присутствует: что-то открыто, найдены новые
приемы, они усваиваются следующим поколением, совершается дальнейшее
движение вперед. О . М . Брик в свое время выразил идею «законов историче-
ского развития» «приемов поэтического ремесла» вот таким вот образом: «Не
будь Пушкина, “Евгений Онегин” все равно был бы написан. Америка была
бы открыта и без Колумба»19
. До подобного ослепления, конечно, не многие
доходят, но в мягких формах тенденция видеть в художественных свершени-
ях аналогию неизбежных географических открытий все-таки заметна. Лите-
ратура меняется, это бесспорно, но сравнивать с прогрессом науки и техники
это не приходится. В литературе нет одновременной работы лучших талан-
тов над решением назревшей проблемы, нет целенаправленного движения
вперед, нет ясного превосходства сегодняшнего над вчерашним. Перемены
происходят, в них есть свои закономерности, означающие развитие в неко-
торых направлениях — но идея движения вперед не подходит. В последние
две сотни лет русская поэзия, несомненно, развивалась — но составляет ли,
скажем, Мандельштам «шаг вперед» по отношению к Пушкину? Составляет
ли лучший из поэтов нашего дня «шаг вперед» по отношению к Мандельшта-
му? В отсутствии прогресса особая прелесть литературы: мы наслаждаемся
не только последними достижениями, а всеми. Чтение наших современников
не мешает читать Пушкина и Гоголя. Индивидуальность и масштаб таланта
не должны отходить в тень вопросов эпохи, места в эволюции или принад-
лежности к течению.
Новаторство Белого не попадает в категорию продвижения в тупик (в на-
уке такое периодически случается). Общеизвестно, что его новшества были
взяты на вооружение многими писателями, включая весьма заметных — это
опровергает гипотезу тупика. Приемы Белого в исполнении Набокова прини-
маются читающей публикой, и принимаются с восторгом — приемы Белого
в исполнении Белого до читающей публики не доходят. Его ювелирная ра-
бота, да и та не вся, замечается лишь родственными ему душами или иссле-
дователями. Его выдумки, тонкости и виртуозные игры так сложно закоди-
рованы, что без тщательного расследования не видны. Самое интересное он
с успехом скрывает от нормального читателя.
17
Эйхенбаум, О литерат уре. С . 425, 424−425, 426.
18
Белый, Симфонии. С . 91.
19
Хрестоматия по теоре тическому литерат уроведению, I. С . 37.
566
Зак лючение
Сложилась традиция о Белом думать как о представителе чего-то, что
не является качеством — его лично. Он принадлежал к известным течениям
мысли, был частью известных движений, жил в эпоху известных воззрений
на искусство и человека. В этом общее достояние многих — но в Белом же
есть и нечто уникальное, свое и ничье больше. И в каждом его произведении
есть нечто свое индивидуальное, отличное от его же других произведений.
Течения, направления, движения, школы, теории могут отчасти — но лишь
отчасти — объяснить некоторые особенности текста, но они не могут сделать
текст другим. Исследование текста в его данности составляет, на наш взгляд,
важную самостоятельную задачу.
Анализ произведения начинается с чтения. Инстинкт читателя должен
подсказать исследователю, что это за вещь. Читая «Петербург», можно почув-
ствовать, что это произведение подчеркнуто своевольное, непонятно как вы-
строенное и написанное, таинственное и в высшей степени трудночитаемое.
Что именно делает его таким? Понять это можно с помощью чтения, перечи-
тывания и разбора текста по косточкам. Как учил некогда своих студентов
один американский профессор русской литературы, «it is wiser to go directly
to the quiddity, to the text, to the source, to the essence — and only then evolve
whatever theories may tempt the philosopher, or the historian, or merely please
the spirit of the day»20
. Если хотите понять произведение, обращайтесь прямо
к тексту — теории слагаются потом.
Русскому читателю хорошо известна книга Германа Гессе «Игра в бисер».
В Касталии, созданном его воображением мире высочайшей очистки, герои
посвящают себя игре, которая кажется во многом противоположной играм
Белого. Главное отличие в том, что игрок в бисер предается утонченным за-
нятиям науками и искусствами, но не занимается творчеством обычного
рода — ему возбраняется, к примеру, сочинять стихи или решать научные
задачи. Цель игры — поиски гармонии и демонстрация универсального един-
ства наук и искусств.
Заметим, что описания игры в бисер не подкрепляют заявлений о нетвор-
ческом характере этого занятия. Описания чрезвычайно туманны, но не
оставляют сомнений в том, что игра в высшей степени сложна и требует не-
заурядной изобретательности. Касталийцы не пишут музыки и не доказы-
вают теорем, но они создают свою игру, сочетающую музыку с математикой,
свою особую область поиска высот интеллектуальных, духовных и эмоцио-
нальных. Чем их игра принципиально отличается от создания произведения
искусства или научного открытия? Ведь это тоже творческое достижение,
свершение духа. Гениально проведенная игра в бисер с этой точки зрения
20
Nabokov, Lectures on Russian Literature. Р. 11−12.
567
Заклю чение
подобна гениальному стихотворению или гениальной картине — она тоже
произведение искусства.
Касталийцы исповедуют глубинное единство науки и искусства. А вот как
чувствует универсальную красоту-истину Белый: «композиции ярких художни-
ков и величайших ученых вполне имманентны друг другу; что явлено в красках
сперва, то позднее — орнамент из формул; и — далее: космосы точного образа
по Микель-Анджело строятся в образы точного космоса у Галилея, Коперника,
Тихо де Браге и Кеплера — тоже художников.....»
21
Космосы точного образа ху-
дожника — в образы точного космоса ученого (в душе тоже художника).
В Касталии особое отношение к музыке и математике. К музыке и мате-
матике относился по-особому и Андрей Белый. Не будет преувеличением на-
звать его творчество созданием новой литературной игры. И игры его кое
в чем совсем не чужды игре в бисер. Кое в чем даже откровенно родственны,
например, в своем подчеркнутом эзотеризме. Игра в бисер по-настоящему
доступна лишь тем, кто посвятил ей жизнь; разглядеть и оценить тонкости
игры способны только они. Игры Белого — тоже для избранных; их оценит
лишь особого склада читатель.
Дух игры в бисер — игры в чистом виде, игры ради игры — близок Бело-
му. Но в «Игре в бисер» есть герой особенно похожий на Белого, Тегуляри-
ус — девиантный игрок, гениальный, но с трудом уживающийся с традиция-
ми Касталии:
своенравный, капризный, не способный подчиняться чему-либо по-настоя-
щему, то и дело, правда, блиставший умом, обворожительный в те вдохно-
венные часы, когда блистало его пессимистическое остроумие и никто не мог
устоять перед смелостью и мрачноватым порой великолепием его идей, но,
по сути, неизлечимый, ибо совсем не хотел исцеления..... Он был весьма не-
приятным и даже несносным существом для общества, идеал которого —
гармония и порядок! Но именно благодаря этой нескладности и несности
он был..... живым источником беспокойства, упреком, возбудителем новых,
смелых, запретных мыслей, бодливой, непослушной овцой..... Был, как боль-
шинство одиноких гениев, предвестником22
.
Белый — собрат Тегуляриуса. Его жизнетворчество похоже на мятеж-
ный вариант игры. Игра — то, что переживается и воспринимается как игра.
Смысл игры в том, чтобы повеселить душу, получить удовлетворение от са-
мого процесса. Серьезные игры тоже веселят душу, и чем они серьезнее, тем
серьезнее веселят.
21
Между двух р еволюций. С . 101−102.
22
Гессе Г. Игра в бисер // Гессе Г. Собрание сочинений в 4 т. : пер. с нем. Т. 4. СПб. : Северо-
Запад, 1994. С . 257−258.
568
Приложение
ВЫ ЧИТАЛИ «ПЕТЕРБУРГ»?
Мы провели небольшой опрос с целью получить представление о том, на-
сколько читаем Белый. Мы предчувствовали проблему: интеллигентному че-
ловеку неловко признаться в том, что он чего-то не читал. Поэтому мы поста-
рались спрятать свой, по сути, единственный вопрос в четырех и сделать вид,
что нас интересует не один Белый. Вот наша анкета:
Анкета: ответь и перешли другим
Уважаемые любители литературы!
Мы проводим совсем небольшое исследование восприятия творчества
нескольких писателей. У каждого из них репутация ни на кого не похожего
автора, и у каждого, согласно нашей гипотезе, далеко не массовая читатель-
ская аудитория.
Обращаемся ко всем заинтересованным — и «просто любителям» литера-
туры, и к профессионалам. Прежде всего просим ответить на четыре наших
вопроса — едва ли это займет больше четырех минут.
Кроме того, были бы признательны, если бы Вы могли переслать анке-
ту другим потенциальным читателям. Если Вы хотите получить результаты
исследования (месяца через три-четыре), ответьте ДА на последний вопрос.
1. В КАКУЮ КАТЕГОРИЮ ВЫ БЫ ПОМЕСТИЛИ СЛЕДУЮЩИХ
ПИСАТЕЛЕЙ?
Поставьте ниже соответствующую цифру (прямо в файле) перед именем:
1 — в числе любимых;
2 — не из самых любимых, но нравится;
3 — совсем не из любимых;
0 — затрудняюсь сказать.
Федор Достоевский
Иван Бунин
Андрей Белый
Исаак Бабель
Борис Пильняк
Владимир Набоков
Андрей Платонов
569
Приложение. Вы читали «Петербург»?
ПРИМЕР:
1 Федор Достоевский
2 Иван Бунин
0 Андрей Белый
0 Исаак Бабель
3 Борис Пильняк
1 Владимир Набоков
2 Андрей Платонов
2. ОЦЕНИТЕ СЛОЖНОСТЬ — ДЛЯ ВАС ЛИЧНО — ТЕХ ЖЕ АВТОРОВ
1 — в числе наиболее сложных;
2 — средней сложности;
3 — в числе наименее сложных;
0 — затрудняюсь сказать.
Федор Достоевский
Иван Бунин
Андрей Белый
Исаак Бабель
Борис Пильняк
Владимир Набоков
Андрей Платонов
3. НАСКОЛЬКО ВЫ ЗНАКОМЫ СО СЛЕДУЮЩИМИ
ПРОИЗВЕДЕНИЯМИ?
1 — прочел (прочла) целиком и перечитывал(а);
2 — прочел (прочла) целиком;
3 — прочел (прочла) значительную часть;
4 — начинал(а) читать, но прочел (прочла) очень мало;
5 — совсем не читал(а).
«ЗАПИСКИ ИЗ ПОДПОЛЬЯ» Достоевского
«ЖИЗНЬ АРСЕНЬЕВА» Бунина
«ПЕТЕРБУРГ» Белого
«КОНАРМИЯ» Бабеля
«ПОВЕСТЬ НЕПОГАШЕНОЙ ЛУНЫ» Пильняка
«ДАР» Набокова
«КОТЛОВАН» Платонова
4. КОГО ИЗ НИХ ВЫ БЫ НАЗВАЛИ ВЕЛИКИМ ПИСАТЕЛЕМ?
1 — считаю великим;
2 — очень талантливый, но до великого не дотягивает;
3 — определенно не великий;
570
Приложение. Вы читали «Петербург»?
0 — трудно сказать.
Федор Достоевский
Иван Бунин
Андрей Белый
Исаак Бабель
Борис Пильняк
Владимир Набоков
Андрей Платонов
ЕСЛИ НЕТРУДНО, УКАЖИТЕ НИЖЕ СВОИ ОСНОВНЫЕ ДАННЫЕ:
образование (Л — литературное, филологическое; И — иное):
ученая степень (Е — есть, Н — нет):
возраст (исполнившихся лет):
пол (М, Ж или И):
ПРИСЛАТЬ ЛИ ВАМ РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ? (ДА или НЕТ):
Файлы с ответами просим присылать по одному из двух или обоим
адресам:
Михаилу Левину: ..... [Internet address]
или
Маше Паркер: ..... [Internet address]
СПАСИБО!
Опыт показал, что проблему мы недооценивали. Признаться в том, что
они не читали «Петербург», оказалось для подавляющего большинства не-
возможным. Выразилось это более всего в том, что люди, к которым мы об-
ращались, нам не отвечали. Далее, из тех немногих, кто заполнил анкету, не-
которые отвечали на все вопросы, кроме главного («Читали ли Вы...?») или
отвечали на этот вопрос о других писателях, но не о Белом.
Выборка проводилась методом «снежного кома» (snowball sampling): мы
обращались к своим друзьям и знакомым (это значит, что соблюсти аноним-
ность было невозможно) и просили их, во-первых, ответить на вопросы ан-
кеты, и во-вторых, переслать анкету их знакомым. Мы посылали анкету по 40
адресам, из них 8 вернули заполненные анкеты: ответил один из пяти, и че-
тыре пятых не ответили — скорее всего, эти 32 человека «Петербург» не чи-
тали. Почему мы думаем, что «не читали»? Может, просто не нашли времени
на анкету? Мы думаем, что не читали, потому что хорошо знаем этих людей;
во всех других случаях они неизменно отвечают на наши запросы, даже ког-
да им приходится тратить на ответ часы, а не минуты. Единственно правдо-
подобное объяснение их молчания — неприятно сказать правду, а говорить
неправду не привыкли.
571
Приложение. Вы читали «Петербург»?
И, скорее всего, они анкету никому не пересылали. А вот 8 ответивших
пересылали — какому числу вторичных респондентов, установить не уда-
лось, но предположительно от 5 до 10 каждый, в среднем 7,5, то есть предпо-
ложительно еще по 60 адресам (8 × 7,5 = 60). От них получено еще 3 ответа.
Итого на сотню запросов 11 откликов, из них 2 неполных — прямо скажем,
не густо. Кроме того, анкета была размещена на сайте cogita.ru
1
—
ни едино-
го отклика она не собрала.
Результаты, разумеется, никоим образом не представляют среднего рус-
скоязычного читателя. В строго статистическом смысле наша выборка вообще
заведомо непредставительна. Но в смысле нестрогом она представляет опре-
деленную группу людей: значительно старше среднего возраста, значительно
выше среднего образования и значительно больше среднего читающих. Это
люди более других склонные читать «серьезную литерат уру». К литерат урове-
дам мы, разумеется, не обращались, но ни одну другую категорию не исклю-
чали. Из 11 респондентов все 11 имеют законченное высшее образование, 5
имеют ученую степень; 4 человека являются скорее профессионалами, нежели
любителями литературы: 3 филолога (по образованию; все работают препода-
вателями русского языка) и 1 писатель; 8 из 11 старше 50; 6 женщин и 5 муж-
чин. Для всех без исключения чтение — одно из важнейших занятий в жизни.
Из этих 11 лишь 2 прямо сказали, что «Петербург» не читали. Это не зна-
чит, что остальные 9 читали: 2 не ответили на вопрос; 2 сказали, что прочли
совсем мало; еще 3 — что прочли «значительную часть»; наконец, 2 человека
утверждают, что прочли «Петербург» целиком.
Нежелание сказать, читал ли ты произведение, конечно, уже вызывает
сильные сомнения в твоем знакомстве с ним. Не ответивших на этот вопрос
поначалу было 5. После наших просьб и напоминаний 3 в итоге ответили: 1
сообщил, что не читал «Петербурга»; 2 — что прочли не до конца. И остались
2, которые, как уже сказано, вовсе на сей счет не сообщили ничего. И оба дали
подозрительный ответ на контрольный вопрос (который задается для про-
верки искренности) — о сложности Белого: она, по мнению обоих, средняя.
Любой ответ на этот вопрос, кроме «В числе наиболее сложных», мы считаем
почти верным симптомом незнакомства с Белым: как минимум 9 из 10 чита-
телей Белого назовут его писателем сложнейшим (а скорее всего 10 из 10). Не-
возможно представить, как читавший Белого мог бы иметь другое мнение —
а вот не читавший может. Интересно, что незнакомство с автором не мешает
судить о нем: из наших двоих не читавших (по их собственным словам) один
считает Белого автором сложности средней, а второй — пониженной («в чи-
сле наименее сложных»).
1
Мы глубоко признательны Андрею Николаевичу Алексееву, размес тившему ее на своем
с айте.
572
Приложение. Вы читали «Петербург»?
Из наших респондентов большинство, 7 из 11, заявили, что читали «Пе-
тербург»: 2 — мало, 3 — значительную часть, еще 2 — целиком. Эти данные
не могут быть заниженными (никто не скажет, что не читал книгу, которую
на самом деле читал), но могут быть завышенными (есть люди, способные ска-
зать, что читали то, чего на самом деле не читали). Ответы на вопрос о слож-
ности выглядят странно до крайности. Только двое малочитавших относят
Белого к числу самых сложных авторов, и только их ответы смотрятся есте-
ственно: начал читать — натолкнулся на сложный текст — читать перестал —
определенного мнения о писателе не сложилось (лишь о его сложности).
Из трех человек, что прочли, по их словам, значительную часть «Петербурга»,
один не может (почему-то) судить о сложности Белого и двое оценивают ее
как среднюю. Наконец, из двоих, что прочли, по их словам, всю книгу, оба
ничего не могут сказать о ее сложности. Концы с концами не сходятся — не-
понятно это. Никакой уверенности, что хотя бы кто-то из наших респонден-
тов действительно читал «Петербург» (или значительную его часть), у нас
нет. С другой стороны, прямых оснований категорически утверждать, что ни
один не читал, разумеется, у нас тоже нет.
Не забудем, что наши 11 респондентов — лишь примерно десятая часть
всех, кому анкета посылалась. И не забудем, что не откликнувшиеся на нашу
анкету (условно 89 человек) представляют ту же самую категорию людей —
самых читающих. Знакомы с «Петербургом» в лучшем случае считанные еди-
ницы — и это среди самых читающих. Гипотеза крайней немногочисленности
читательской аудитории Белого подтверждается. При всей нестрогости на-
шего опроса он не оставляет никаких сомнений в том, что «Петербург», одно
из самых изумительных произведений, до сих пор читают очень мало.
573
БИБЛИОГРАФИЯ
Андрей Белый и Александр Блок. Переписка. 1903−1919. М. : Прогресс ; Плеяда, 2001.
Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. СПб. : Atheneum ; Феникс, 1998.
Андрей Белый : Проблемы творчества : статьи, воспоминания, публикации / Сост. Ст.
Лесневский, Ал. Михайлов. М. : Советский писатель, 1988.
Андрей Белый : Публикации. Исследования / сост. А . Бойчук. М. : ИМЛИ РАН, 2002.
Андрей Белый: pro et contra : Личность и творчество Андрея Белого. Антология /
сост., вступ. статья, коммент. А . В. Лаврова. СПб. : Издательство Русского христи-
анского гуманитарного института, 2004.
Баршт К. А. Поэтика прозы Андрея Платонова. СПб. : филологический факультет
СПбГУ, 2005.
Бахтин М. Вопросы литературы и эстетики : Исследования разных лет. М. : Художе-
ственная литература, 1975.
Бахтин М. М. Литературно-критические статьи. М. : Художественная литература,
1986.
Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренес-
санса. М. : Художественная литература, 1990.
Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М . : Искусство, 1979.
Белый А. Воспоминания о Блоке. М . : Республика, 1995.
Белый А. Глоссолалия : Поэма о звуке. М . : Evidentis, 2002.
Белый А. Душа самосознающая. М. : Канон+, 1999.
Белый А. Как мы пишем // Как мы пишем. Vermont : Chalidze Publications, 1983 (ре-
принт сборника: Как мы пишем. Л . : Издательство писателей, 1930).
Белый А. Котик Летаев. Крещеный китаец. Записки чудака. М. : Республика, 1997.
Белый А. Мастерство Гоголя. М. — Л . : Огиз, 1934.
Белый А. Мастерство Гоголя. М. : Республика ; Дмитрий Сечин, 2013.
Белый А. Между двух революций. М. : Художественная литература, 1990.
Белый А. Москва. М. : Советская Россия, 1990.
Белый А. На рубеже двух столетий. М. : Художественная литература, 1989.
Белый А. Начало века. М : Художественная литература, 1990.
Белый А. Петербург. Берлин : Эпоха, 1922.
Белый А. Петербург. СПб. : Наука, 2004.
Белый А. Серебряный голубь. Рассказы. М. : Республика, 1995.
Белый А. Символизм : Книга статей. М . : Культурная революция ; Республика, 2010.
Белый А. Символизм как миропонимание. М. : Республика, 1994.
Белый А. Симфонии. Л . : Художественная литература, 1991.
Белый А. Стихотворения и поэмы. М. — Л . : Советский писатель, 1966.
Берберова Н. Курсив мой. Второе издание, в 2 т. N .- Y. : Russica Publishers, Inc., 1983.
Бердяев Н. Самопознание (опыт философской автобиографии). М . : Международные
отношения, 1990.
574
Библиография
Бердяев Н. Философия творчества, культуры и искусства. В двух томах. Том 2. М. :
Искусство, 1994.
Бочаров С. Генетическая память литературы. М. : РГГУ, 2012.
Бугаева К. Н . Воспоминания об Андрее Белом. СПб. : Изд-во Ивана Лимбаха, 2001.
Буренина О. Д. Символистский абсурд и его традиции в русской литературе и куль-
туре первой половины ХХ века. СПб. : Алетейя, 2005.
Быков Д. Андрей Платонов // Дилетант. 2016. No 2 (февраль).
Витгенштейн Л. Философские исследования : пер. с нем. М. : Гнозис, 1995.
Вишневецкий И. Трагический субъект в действии: Андрей Белый. Frankfurt am Mein,
etc. : Peter Lang, 2000.
Воспоминания об Андрее Белом / сост. и вступ. ст. В . М. Пискунова. М. : Республика, 1995.
Все шедевры мировой литературы в кратком изложении : Сюжеты и характеры : Рус-
ская литература XX века / ред. и сост. В. И. Новиков. М . : Олимп; ACT, 1997.
Выготский Л. С. Психология искусства. М. : Искусство, 1986.
Вьюгин В. Ю . Андрей Платонов: поэтика загадки : Очерк становления и эволюции сти-
ля. СПб. : Издательство Русского Христианского гуманитарного институ та, 2004.
Гессе Г. Игра в бисер // Гессе Г. Собрание сочинений в 4 т. : пер. с нем. т. 4. СПб. : Се-
веро-Запад, 1994.
Гиппиус В. Гоголь. СПб. : Logos, 1994.
Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений в четырнадцати томах. М. : Издательство
АН СССР, 1937−1952.
Гомер. Илиада. Одиссея. М. : Художественная литература (Библиотека всемирной ли-
тературы), 1967.
Гуковский Г. А . Реализм Гоголя. М. — Л . : Государственное изд-во художественной
литературы, 1959.
Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка в четырех томах. М. : Рус-
ский язык, 1978−1980.
Дмитровская М. А . Язык и миросозерцание А. Платонова : дис. ... д-ра филол. наук.
М., 1999.
Долгополов Л. Андрей Белый и его роман «Петербург». Л . : Советский писатель, 1988.
Долгополов Л. На рубеже веков : О русской литературе конца XIX — начала XX века.
Л. : Советский писатель, 1985.
Долинин А. Истинная жизнь писателя Сирина : Работы о Набокове. СПб. : Академи-
ческий проект, 2004.
Дужина Н. И. Путеводитель по повести А. П. Платонова «Котлован» : учеб. пособие
[Электронный ресурс] // URL: http://flibusta.is/b/9091/read (fb2) - (epub) - (mobi)
Женетт Ж. Фигуры. В 2 томах. М. : Изд-во им. Собашниковых, 1998.
Жертвоприношение: ритуал в искусстве и культуре от древности до наших дней. М. :
Языки русской культуры, 2000.
Зеньковский В. Н . В . Гоголь. СПб. : Logos, 1994.
Иванов Вяч. Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры. Тома I–VII. М . :
Языки русской культуры ; Знак, 1998−2010.
Иванов Вяч. Вс. Монтаж как принцип построения в культуре первой половины
XX в. // Монтаж: литература, искусство, театр, кино / отв. ред. Б. В. Раушенбах.
М. : Наука, 1988.
575
Библиография
Йованович М. Диалектика добра и зла в московской дилогии А. Белого // Wiener
Slawistischer Almanach. 1987. Band 20. S . 41−88.
Каллер Д. Теория литературы. М. : Астрель, 2006.
Кикава О. Концепция времени сквозь призму пунктуации : «Симфония (вторая, дра-
матическая) А. Белого [Электронный ресурс] // Ruthenia.ru: гуманитарное изда-
тельство. URL: www.ruthenia/ru (размещена 3 ноября 2003 г.).
Кожевникова Н. А. Язык Андрея Белого. М . : Институт русского языка РАН, 1992.
Лавров А. В. Андрей Белый в 1900-е годы : Жизнь и литературная деятельность. М. :
НЛО, 1995.
Лавров А. В. Андрей Белый : Разыскания и этюды. М. : НЛО, 2007.
Левин Ю. И . Избранные труды. М. : Языки русской культуры, 1998.
Левина-Паркер М. Мастер серийного самосочинения Андрей Белый. СПб. : Издатель-
ство Пушкинского Дома ; Нестор-История, 2018.
Лекманов О. Проект Magisteria : лекции. Курс : Серебряный век : лекция : Проза русских
символистов: «Петербург» Андрея Белого [Электронный ресурс] // magisteria. URL:
https://magisteria.ru/silver-age/proza-russkih-simvolistov-peterburg-andreya-belogo/
Лотман Ю. М. Поэтическое косноязычие Андрея Белого // Лотман Ю. М. О поэтах
и поэзии. СПб. : Искусство-СПб, 1996.
Лотман Ю. М. Сотворение Карамзина. М. : Книга, 1987.
Лотман Ю. М. Структура художественного текста. М. : Искусство, 1970.
Максимов Д. Е. О романе-поэме Андрея Белого «Петербург» : К вопросу о катарси-
се // Русские поэты начала века : очерки. Л ., 1986.
Мандельштам И. О характере гоголевского стиля. Гельсингфорс : Новая тип. Гувуд-
стадсбладет, 1902.
Мандельштам О. Слово и культура : статьи. М . : Советский писатель, 1987.
Меерсон О. Апокалипсис в быту. Поэтика неостранения у Андрея Платонова. М. :
Гранат, 2016.
Михеев М. В мир А. Платонова — через его язык : Предположения, факты, истолко-
вания, догадки. М. : Изд. Моск. ун-та, 2003.
Москва и «Москва» Андрея Белого : сборник статей / отв. ред. М. Л. Гаспаров ; сост.
М. Л . Спивак, Т. В . Цивьян. М . : Российск. гос. гуманит. ун-т, 1999.
Мочульский К. В. А . Блок. А . Белый. В . Брюсов. М. : Республика, 1997.
Набоков В. Лолита. М. : Известия, 1989.
Набоков В. Собрание сочинений русского периода в пяти томах. СПб. : Симпозиум,
2000−2004.
Национальный корпус русского языка (НКРЯ). URL: http://www.ruscorpora.ru
Новиков Л. А . Стилистика орнаментальной прозы Андрея Белого. М. : Наука, 1990.
Ожегов С. И. Словарь русского языка. Издание 4. М. : Государственное изд-во ино-
странных и национальных словарей, 1960.
Падучева Е. В. Высказывание и его соотнесенность с действительностью : Референци-
альные аспекты семантики местоимений. Изд. 4-е, стереот. М. : Едиториал УРСС,
2004.
Платонов А. П. Государственный житель : проза, ранние соч., письма / сост. М. А . Пла-
тоновой ; предисл. В . А . Чалмаева. Минск : Мастацкая лiтаратура, 1990 (печ.
по изд.: Платонов А. П . Государственный житель. М. : Советский писатель, 1988).
576
Библиография
Платонов А. Котлован : текст, материалы творческой истории. СПб. : Наука, 2000.
Платонов А. Счастливая Москва. Очерки и рассказы 1930-х годов / сост., подг. текста,
ком. Н . В . Корниенко. 2-е изд., стереотип. М. : Время, 2011.
Платонов А. Чевенгур. СПб. : Азбука, 2016.
Поэтика Андрея Платонова : сборник статей / сост. К. Ичин, Е. Яблоков. Белград :
Изд-во филологического факультета в Белграде, 2013.
Полякова С. В. Два этюда о творчестве А. Белого // Блоковский сборник XII. Тарту,
1993. С . 110−123.
Пушкин А. С . Полное собр. соч. в десяти томах. М. : АН СССР, 1956−1958.
Розанов В. В. Мысли о литературе. М. : Современник, 1989.
Розенталь Д. Э . Справочник по пунктуации. М. : ЭКСМО-Пресс, 1998.
Розенталь Д. Э ., Голуб И. Б . Русская орфография и пунктуация. М . : Русский язык, 1990.
Розенталь Д. Э ., Голуб И. Б., Теленкова М. А. Современный русский язык. М. : Между-
народные отношения, 1995.
Розенталь Д. Э ., Джанджакова Е. В., Кабанова Н. П . Справочник по русскому языку:
правописание, произношение, редактирование. М. : Айрис-пресс, 2009.
Силард Л. Андрей Белый // Русская литература рубежа веков (1890-е — начало 1920-
х годов). Книга 2. М. : Наследие, 2001. С. 144−189.
Силард Л. Герметизм и герменевтика. СПб. : Изд-во Ивана Лимбаха, 2002.
Силард Л. От «Бесов» к «Петербургу» : Между полюсами юродства и шутовства //
Studies in 20th Century Russian Prose / еd. by N. A . Nilsson. Stockholm, 1982.
Словарь иностранных слов. М. : Русский язык, 1988.
Словарь русского языка в 4 томах. М. : Государственное изд-во иностранных и нацио-
нальных словарей, 1957−1961.
Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб. : Алетейа, 1994.
Сухих И. Н . Русский канон : Книги XX века. М . : Время, 2013.
Творчество Андрея Платонова : исследования и материалы. СПб. : Наука. Кн. 1−4.
1995, 2000, 2004, 2008.
Тодоров Ц. Введение в фантастическую литературу / пер. с фр. Б. Наумова. М. : Дом
интеллектуальной книги, 1997.
Толстой Л. Н . Собрание сочинений в 22 т. М. : Худож. лит., 1978−1985.
Троцкий Л. Внеоктябрьская литература // Троцкий Л. Литература и революция. М.,
1923.
Тынянов Ю. Н . Литературный факт. М., Высшая школа, 1993.
Тынянов Ю. Н . Поэтика. История литературы. Кино. М. : Наука, 1977.
Ханзен-Лёве А. Мифопоэтический символизм. СПб., Академический проект, 2003.
Ханзен-Лёве А. Русский символизм. СПб., Академический проект, 1999.
Ханзен-Лёве А. Русский формализм. М. : Языки русской культуры, 2001.
Харитонов А. А . Способы выражения авторской позиции в повести Андрея Плато-
нова «Котлован».
Харитонов А. А ., Колесникова Д. В . I–VI Платоновские семинары в Пушкинском Доме
(1990–1994).
Хашеми О. Символистские мифы о Н. В . Гоголе : По материалам литературной кри-
тики рубежа XIX−XX вв. Russian Literature #93–94 (October/November 2017).
Р. 153−198.
577
Библиография
Хейзинга Й. Homo ludens : Человек играющий : пер. с голланд. М. : ЭКСМО-Пресс, 2001.
Ходасевич В. Собрание сочинений в восьми томах. М. : Русский путь, 2010. Т. 2.
Ходасевич, Владислав. Некрополь. М. : Советский писатель; Олимп, 1991.
Хрестоматия по теоретическому литературоведению, I / издание подготовил Игорь
Чернов. Тарту : ТГУ, 1976.
Цветаева М. Пленный дух // Цветаева М. Собр. соч. в семи томах. Том 4. М. : Эллис
Лак, 1994. С . 221−270.
Цивьян Т. В. Семиотические путешествия. СПб. : Изд-во Ивана Лимбаха, 2001.
Чудинов А. Н ., ред. Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка.
СПб. : Издание В. И . Губинского, 1910.
Шкловский В. Гамбургский счет. М. : Советский писатель, 1990.
Шкловский В. Собр. соч. в трех томах. М. : Художественная литература, 1973.
Шкловский В. Тетива : О несходстве сходного. М. : Советский писатель, 1970.
Шкловский В. Энергия заблуждения : Книга о сюжете. М. : Советский писатель, 1981.
Шмид В. Нарратология. М. : Языки славянской культуры, 2003.
Эпштейн М. Н. О литературном развитии XIX−XX веков. М. : Советский писатель, 1988.
Эйхенбаум Б.О прозе. Л . : Художественная литература, 1969.
Эйхенбаум Б.О литературе : работы разных лет. М. : Советский писатель, 1987.
Яблоков Е. «Может, природа нам что-нибудь покажет внизу» : Повесть Котлован
и «земляная» тема в произведениях Андрея Платонова // Матица Сербская. Отде-
ление литературы и языка. Славистический сборник 91. Нови сад, 2017. С . 101−114 .
Яблоков Е. На берегу неба : Роман Андрея Платонова «Чевенгур». СПб. : Дмитрий
Буланин, 2001.
Якобсон Р. Работы по поэтике. М . : Прогресс, 1987.
Alexandrov V. E . Andrei Bely : The Major Symbolist Fiction. Cambridge ; London : Harvard
UP, 1985.
Austin J. L . How to Do Things with Words. Cambridge : Harvard UP, 1962.
Barta P. I . Bely, Joice, and Döblin : Peripatetics in the city novel. Gainesville, etc. : UP of
Florida, 1996.
Bely A. Petersburg / translated by David McDuff. N .- Y. : Penguin Books, 1995.
Benveniste E. Problèmes de linguistique générale, 1. Paris : Gallimard, 1966.
Berne Eric. Games People Play : The Psychology of Human Relationships. N . - Y. : Ballantine
Books, 1964.
Butler J. Excitable Speech : A Politics of the Performative. N .- Y. : Routledge, 1997.
Carlson M. Theosophy and History in Andrej Belyj’s Peterburg : Life in the Astral City. Rus-
sian Literature, LVIII, 2005. Р. 29−45.
Colonna V. Autofiction et autres mythomanies littéraires. Auch : Tristram, 2004.
Cooke O. M. «Kosnojazycie» in the Final Decade of Andrej Belyj’s Artistic Life // Russian
Literature. LVIII. 2005. Р 47−59.
Cooke O. M., ed. Andrey Bely’s Petersburg: a centennial celebration. Boston : Academic
Studies Press, 2017.
Cooke O. M. Pathological Patterns in Andrej Belyj’s Novels : “Ableuxovs-Letaevs-Korobkins”
Revisited // Russian Literature and Psychoanalysis / еd. by Daniel Rancour-Laferriere.
Amsterdam/Philadelphia : John Benjamins Publishing Company, 1989.
578
Библиография
Culler J. Literary Theory. Oxford : Oxford UP, 1997.
Culler J. Foreword // Genette G. Narrative discourse. Ithaca N. - Y. : Cornell UP, 1995.
Culler J. Structuralist Poetics. Ithaca N.- Y. : Cornell UP, 1975.
Culler J. The Literary in Theory. Stanford CA : Stanford UP, 2007.
Culler J. The Pursuit of Signs. Ithaca N. - Y. : Cornell UP, 1981.
Elsworth J. D. Andrey Bely : A Critical Study of the Novels. Cambridge : Cambridge UP, 1983.
Felman S. The Scandal of the Speaking Body : Don Juan with J. L. Austin, or Seduction in
Two Languages. Stanford : Stanford UP, 2002.
Genette G. Figure III. Paris : Seuil, 1972.
Genette G. Nouveau Discours du recit. Paris : Seuil, 1983.
Hönig A. Andrej Belyjs Romane : Stil und Gestalt. Munich : Wilhelm Fink Verlag, 1965.
Jakobson R. Language in Literature. Cambridge : Harvard UP, 1996.
Janеcek G. The Look of Russian Literature : Avant-Garde Visual Experiments 1900–1930.
Princeton : Princeton UP, 1984.
Janecek G., ed. Andrey Bely : A Critical Review. Lexington : UP of Kentucky, 1978.
Joyce, James. Ulysses. Vintage Books, N. Y., 1986.
Keys R. The Reluctant Modernist : Andrei Belyi and the Development of Russian Fiction,
1902−1914. Oxford : Clarendon Press, 1996.
Ljunggren M. The Dream of Rebirth : A Study of Andrej Belyj’s Novel Peterburg. Stockholm :
Almqvist & Wiksell International, 1982.
Ljunggren M. Twelve Essays on Andrej Belyj’s Peterburg. Götteborg : Götteborgs Universitet,
2009.
Ljunggren M. & Hans Å. Andrej Belyj’s Peterburg : a Bibliography. University of Gothen-
burg. Fourth Edition, Revised and Enlarged. Uppgraderad aug. 2018.
Lotman Yu.M . Struktura khudozhestvennogo teksta. Providence RI : Brown UP, 1971. Slavic
Reprint IX : Лотман Ю. М . Структура художественного текста. М . : Искусство, 1970.
Malmstad J. E ., ed. Andrey Bely : Spirit of Symbolism. Ithaca and London : Cornell UP, 1987.
Mann R. Andrei Bely’s Peterburg and the Cult of Dionysus. Lawrence : Coronado Press,
1986.
Nabokov V. Lectures on Russian Literature. Orlando etc. : Harcourt Inc., 1981.
Nabokov V. Lolita / The annotated Lolita, edited, with preface, introduction and notes by
Alfred Appel, Jr., revised and updated, NY, Vintage Books, 1991.
Nabokov V. Nikolai Gogol. N .- Y. : New Directions, 1961.
Nabokov V. Pnin. N .- Y. : Vintage International, 1989.
Poe E. A . Complete Tales & Poems. Edison. N .- Y. : Castle Books, 2002.
Searle J. R . Speech Acts : An Essay in the Philosophy of Language. Cambridge : Cambridge
UP, 1969.
Steinberg A. Word and Music in the Novels of Andrey Bely. Cambridge, etc. : Cambridge
UP, 1982.
Sterne L. The Life and Opinions of Tristram Shandy, Gentleman. N . - Y. : Barnes & Noble,
2005.
Szilard L. Орнаментальность/орнаментализм. Russian Literature, XIX. 1986.
Todorov T. Introduction to Poetics / тranslation from the French by Richard Howard.
Minneapolis : University of Minnesota Press, 1987.
Wittgenstein L. Philosophische Untersuchungen. Frankfurt : Suhrkamp, 2001.
579
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Александров В. Е. 20, 101, 242, 303, 310, 504,
577
Барта П. 18, 318, 577
Баршт К. 534, 573
Бахтин М. М . 10, 238, 291, 495, 573
Белый Андрей (Бугаев Б. Н .) 9–12, 15–27,
29–38, 40–45, 47–64, 67–69, 71, 73–76, 78,
79, 82–90, 92–96, 98–102, 105–129, 131,
132, 134, 135, 137–174, 176, 177, 179–181,
183–185, 188, 189, 191–197, 199–201, 203,
204, 208, 209, 218, 220, 222–226, 228, 229,
231, 232, 236–242, 245–248, 250–256,
258–265, 268–272, 278, 281, 283–285, 287,
288, 297, 298, 302, 304, 307–309, 311–318,
320, 326–328, 330, 333, 336–338, 340, 345,
351, 355–359, 364–368, 371, 375–378,
380–382, 384, 386–388, 390, 394–399, 401,
403, 406, 409, 410, 414, 416, 417, 421–424,
427, 428, 430, 433, 434, 436, 439, 445, 446,
453, 459, 465, 467, 470, 471, 472, 478, 479,
483, 484, 495, 496, 498, 499, 502, 505, 512,
520, 524, 533, 534, 538, 545, 547, 548, 552,
554, 556–576
Бенвенист Э. 472, 577
Берберова Н. 139, 573
Бердяев Н. 16–19, 21, 25, 55, 155, 119, 139,
250, 261, 270–272, 304, 377, 378, 467, 573,
574
Берн Э. 10, 577
Блок А. 29, 33, 115, 127, 129, 166, 247, 248, 327,
377, 430, 563, 573, 575, 576
Бодлер Ш. 64
Бочаров С. 307, 574
Брагина Н. 414, 417
Брик О.М. 565
Брюсов В. 19, 24, 29, 110, 116, 154, 155, 166,
377, 575
Бугаева К. Н . 12, 365, 574
Булгаков М. 261, 299, 308, 399
Бунин И. 42, 79, 114, 183, 568, 569, 570
Буренина О. 265, 574
Бухарин Н. 119
Быков Д. 396, 574
Витгенштейн Л. 13–15, 16, 60, 73, 89, 189, 192,
254, 264, 306, 339, 558, 559, 574, 578
Выготский Л. С . 10, 574
Вьюгин В. 202, 217, 399, 423, 424, 533, 541,
548, 574
Гессе Г. 566, 567, 574
Гиппиус З. 106, 110, 139, 574
Гладков Ф. 29, 33, 34, 35
Гоголь Н.В. 9,21,23,25,27,34,36,44,50,60,
83, 86, 100, 114, 115, 124, 143, 154, 157, 159,
170–194, 196, 201, 225, 228, 236–239, 241,
252, 261, 265, 280, 299, 308, 311, 337, 351,
378–384, 386–96, 398, 401, 406, 407, 410,
416, 420, 421, 425, 556, 557, 565, 574, 576
Гомер 300, 574
Горький М. 34
Гуковский Г. 394, 574
Даль В. И. 50, 52–54, 56, 127, 285, 574
Джойс Дж. 10, 22, 23, 45, 156, 45, 157, 578,
407, 557
Дмитровская М. 534, 556, 574
Долгополов Л. К . 21, 40, 41, 161, 167, 255, 283,
286, 287, 496, 505, 563, 574
Дос тоевский Ф. М . 21, 23, 39, 60, 115, 154,
183, 209, 253, 261, 363, 380, 383, 568–570
Дужина Н. 416, 574
Ерофе ев В. 22
Жене тт Ж. 244, 495, 532, 534, 549, 554, 574
Замятин Е. 38
Иванов Вяч. Вс. 17, 19, 20, 205, 254, 261, 263,
308, 377, 395, 399, 574
Иванов-Разумник (Иванов Р. В .) 26, 33, 67,
163, 165–167, 255, 281, 562, 563, 573
Йованович М. 423, 575
Каллер Дж. 263, 297, 421, 472, 556, 575
Каменев Л. 118, 119
580
Указатель имен
Кант И. 16, 253, 286, 378
Карамзин Н. 10, 42, 167, 168, 558, 575
Карлсон М. 22, 241, 307, 577
Кас теллано Ш. 504
Кеба А. 10
Киз Р. 124, 318, 578
Кикава О. 100, 575
Кожевникова Н. А . 26, 53, 55, 57, 101, 161, 575
Колесникова Е. 218, 576
Колонна В. 465, 466, 577
Корниенко Н. 533, 576
Кре тинин А. 555
Кузмин М. 79
Кук О. М. 18, 20, 23, 117, 118, 162, 303, 318,
504, 577
Лавр ов А. В. 16, 17, 20, 21, 29, 32, 115, 118,
119, 573, 575
Левина-Паркер М. 27, 169, 453, 471, 478, 570,
575
Левин Ю. И . 25, 31, 47, 185, 194, 207–209, 211,
216, 245, 368, 575
Лекманов О. 355, 575
Ливингс тон А. 400
Лихачев Д. С. 27, 29, 31–33, 36
Лотман Ю. М. 10, 14, 15, 27, 32–34, 36, 128,
167, 575, 578
Максимов Д. 57, 575
Мандельштам И.(О.) Э. 34, 41, 157, 173, 262,
565, 575
Манн Р. 502, 578
Маркс К. 71, 72, 356, 545, 547, 548
Меер сон О. 218, 226, 237, 417, 533, 539, 548,
557
Михеев М. 548, 575
Мочульский К. 29, 166, 377, 575
Наб оков В. В. 23, 25, 31, 42, 50, 64, 91, 150,
162, 163, 296, 306–308, 318, 378, 379, 382,
383, 387, 388, 407, 417, 422, 427, 495, 496,
533, 565, 566, 568–570, 574, 575, 578
Найман Э. 417
Нонака С. 237
Ожегов С. И. 54, 94, 575
Орвелл Д. 403
Орлицкий Ю. 101, 170, 194
Остин Д. 471, 477
Падучева Е. В. 263, 575
Паперный В. 271, 272
Пастернак Б. 35, 555
Писк унова С. И . 118
Писк унов В. М. 118, 574
Платон 195
Платонов А. 10, 23, 26–28, 31, 42, 124, 149,
194–199, 200–239, 260, 261, 396–421, 423,
424, 496, 533–557, 568–570, 573–577
Полянин А. (Парнок С. Я .) 17
Прус т М. 466, 495
Пушкин А. С . 42, 50, 114, 178, 241, 307, 396,
565, 576
Пяс т Вл. 19, 20, 263, 338
Рембо А. 64
Розанов В. 383, 384, 576
Розенталь Д. Э. 42, 576
Рудаковская Э. 534
Сабашникова М. 311
Силард Л. 21, 22, 29, 259, 318, 338, 557, 576
Сирл Д. 472, 578
Стайнберг А. 22, 343, 564, 578
Степун Ф. А . 34, 117, 170, 241, 260, 311, 576
Сухих И. 21, 271, 272, 497, 504, 505, 576
Танин Г. 16
Тодор ов Ц. 24, 264, 299, 576, 578
Толстой Л. Н. 23, 38, 110, 115, 150, 185, 200, 237,
238, 313, 364, 368, 380, 407, 421, 496, 576
Томашевский Б. В. 29, 31, 36, 243
Троцкий Л. 164, 166, 576
Тургенева А. 311
Тютчев Ф. 33
Флейшман Л. С . 20
Харитонов А. 416, 576
Хашеми О. 384, 576
Хейзинга Й. 11, 15, 16, 435, 436, 559, 560, 561,
577
Ходасевич В. 17, 20, 21, 25, 26, 41, 110, 114,
129, 136, 139, 140, 161, 163, 170, 261, 265,
309, 355, 422, 577
Цве таева М. 34, 139, 577
Цивьян Т. 424, 575, 577
Чудинов А. 127, 285, 577
Шагинян М. 459
Шкловский В. Б . 25, 30, 68, 87, 101, 124, 142,
167, 168, 191, 237, 238, 254, 260, 261, 302,
581
Указатель имен
313, 317, 366, 367, 408, 421, 423, 433, 494,
495, 507, 520, 577
Штейнер Р. 253
Эйхенбаум Б. 9, 10, 13, 14, 25, 87, 161, 162,
183, 189, 564, 565, 577
Элсуорт Д. 433
Юнггрен М. 20, 370, 561
Яблоков Е. 400, 556, 576, 577
Якоб сон Р. 14, 247, 379, 380, 399, 423, 577, 578
Alexandrov V. E. см. Александров В. Е.
Austin J. 472, 577, 578
Barta P. см. Барта П.
Benveniste E. см. Бенвенист Э.
Berne E. см. Берн Э.
Butler J. 472, 577
Carlson M. см. Карлсон М.
Castellano C. см. Кас теллано Ш.
Colonna V. см. Колонна В.
CookeO.M. см. КукО.М.
Culler J. 20, 263, 556, 578
Elsworth J. D. см. Элсуорт Д.
Felman S. 472, 578
Genette G. 578
Hartmann-Flyer H. 428
Huizinga J. см. Хейзинга Й.
Jakobson R. см. Якобсон Р.
Janecek G. 155, 428, 578
Joyce J. см. Джойс Дж.
Keys R. см. Киз Р.
Ljunggren M. 20, 370, 561, 578
Lotman Iu.M. см. Лотман Ю. М.
Malmstad J. E. 20, 578
Mann R. см. Манн Р.
Nabokov V. см. Набоков В. В.
Searle J. см. Сирл Д.
Steinberg A. см. Стайнберг А.
Sterne L. 9, 83, 246, 260, 319, 578
Szilard L. 21, 259, 578
Todorov T. см. Тодоров Ц.
Wittgenstein L. см. Витгенштейн Л.
Левина-Паркер М.
Мастер серийного самосочинения
Андрей Белый.
—
СПб.: Издательство
Пушкинского Дома; Нестор-История. — 2018. —
488 с. , ил . — (Современная русистика, т. 6).
Маша Левина-Паркер анализирует про-
заические тексты Андрея Белого как
серию самоописаний. Это раз за разом
возобновляемое в вариациях переос-
мысление автором своего Я — в отноше -
ниях с родителями, идеями, объектами
желания, коллегами по перу, друзьями.
Исследуются механизмы литературной
ассимиляции психологической трав-
мы автора, связь автобиографического
с сюжетами и мотивами, с повество-
вательными приемами и стилем. Ма-
териал рассматривается в контексте
теорий трансформистского автобиогра-
фического письма. Сочетание теории
серийной автобиографии с теорией ав-
тофикшн (самосочинения) в предлагае-
мой автором гибридной теории серий-
ного самосочинения позволяет понять
многие загадочные особенности твор-
чества Белого.
https://nestorbook.ru/uCat/item/1268
М. ЛЕВИНА-ПАРКЕР
МАСТЕР
СЕРИЙНОГО
САМОСОЧИНЕНИЯ
АНДРЕЙ БЕЛЫЙ
КНИГИ «НЕСТОР-ИСТОРИЯ»
ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ МОЖНО ПРИОБРЕСТИ
В ОФИСАХ ИЗДАТЕЛЬСТВА
МЫ СОТРУДНИЧАЕМ С ВЕДУЩИМИ КНИЖНЫМИ
МАГАЗИНАМИ МОСКВЫ И САНКТ-ПЕТЕРБУРГА:
ЗАКАЗАТЬ
И ПРИОБРЕСТИ
КНИГИ
ИЗДАТЕЛЬСТВА
«НЕСТОР-
ИСТОРИЯ»
ВЫ МОЖЕТЕ
НА САЙТАХ
КНИЖНЫХ
МАГАЗИНОВ
КАК МОЖНО
ПРИОБРЕСТИ
КНИГИ
ИЗДАТЕЛЬСТВА
НЕСТОР-
ИСТОРИЯ
В КНИЖНЫХ
МАГАЗИНАХ
Заказать на сайте магазина, с доставкой на дом;
Заказать на сайте магазина и забрать из пункта самовывоза;
По заказу в магазине. Не хотите ждать доставку? Отложите книгу в любом
удобном для вас магазине: рядом с домом, работой или учебой. Ваш резерв
будет ждать вас!
Не нашли книгу в любимом магазине, оставьте заявку
и мы поставим туда книги!
КУПИТЬ
БУМАЖНЫЙ
ИЛИ
ЭЛЕКТРОННЫЙ
ВАРИАНТ
НАШИХ КНИГ
МОЖНО
НА САЙТЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВА
NESTORBOOK.RU
На нашем сайте Вы можете оплатить книги и получить их в наших пунктах
самовывоза в Москве и Санкт-Петербурге (по будням, с 10 до 18)
В другие города мы доставляем книги Почтой России по предоплате и
наложенным платежом.
Электронные книги (в формате pdf) можно оплатить на сайте и скачать из
личного кабинета или получить на электронную почту.
По всем вопросам, связанным с заказами через сайт обращайтесь по
телефону +7 (965)048-04-28 или пишите на e-mail: booknestor@gmail.com
Санкт-Петербург
Петрозаводская ул. , д . 7 , оф. 8
(150 м от ст. метро Чкаловская»)
Телефон +7 960 243-32-82
E-mail: pr@nestorbook.ru
Москва
Раушская набережная, 4/5, строение 1,
кабинет 204 (ст. м. Новокузнецкая)
Телефон +7(499)755-96 -25
E-mail: nestor_history_moscow@bk.ru
Интернет-магазин
Лабиринт
Интернет-магазин
Озон
Интернет-магазин
«Москва»
Интернет-магазин
Books.ru
Интернет-магазин
Esterum
Читай город
Библио-глобус
Буквоед
Московский
Дом книги
Подписные издания
на Литейном
Книжная лавка
писателя
Дом книги в СПб
Русское зарубежье
Книжная лавка
историка
«У Кентавра» (РГГУ)
Циолковский
Фаланстер
РОСФОТО
Свои книги
Дом
университетской книги
Нау чное издание
Маша Левина-Паркер, Михаил Левин
ШЕДЕВР ТРУДНОГО ЧТЕНИЯ:
«ПЕТЕРБУРГ» АНДРЕЯ БЕЛОГО
Выпускающий редактор Е. Ф . Качанова
Корректор Е. Г. Закревская
Оригинал-маке т Л. Е. Голод
Дизайн обложки И. А . Тимофеев
Подпис ано в печать 27.12.2019
Формат 70×100 1/
16
. Бумага офсе тная. Пе чать офсе тная
Усл.- пе ч. л. 47,1. Тираж 1000 экз.
Заказ No 1775
Издательс тво «Не стор-Ис тория»
197110, СПб., Пет розаводская ул., д. 7
Тел. (812)235-15-86
e-mail: nestor_historia@list.ru
Отпечатано в типографии издательс тва «Нес тор-Ис тория»
Тел. (812)235-15-86