41
н. я. АБРАМОВИЧЪ.
66
ХРИСТОСЪ
ДОСТОЕВСКАГО.
КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО
I. А. МАЕВСКАГО. 88 83



Н. Я. АБРАМОВИЧЪ.

Н. Я. АБРАМОВИЧЪ.
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
МОСКВА - 1914.

ПРЕДИСЛОВІЕ.
Въ представляемой на судъ читателя мо-
нографіи—„Христосъ Достоевскаго “—сдѣлана
попытка послѣдовательно систематизировать
религіозно-философскіе идеи и взгляды пи-
сателя, сводящіеся во всѣхъ его твореніяхъ
къ одной центральной для сознанія Достоев-
скаго проблемѣ: — Религіи человѣческой и
Религіи Христовой.
Истину христіанскаго сознанія Достоевскій
развивалъ черезъ отрицаніе ея неслыханной
силы; борясь съ ней, отрицая ее правдой и
мукой человѣческой жизни, выдвигая противъ
этой истины цѣлую рать „Богоборцевъ", на-
дѣленныхъ острымъ и глубокимъ сознаніемъ:—
Раскольникова, Шатова, Кириллова, Ставро-
гина и, наконецъ, самаго сильнаго и самаго
страстнаго борца—Ивана Карамазова,—писа-
тель неуклонно шелъ къ обнаруженію своей
истины, къ утвержденію въ мірѣ Христа.
Такова сущность его творчества, въ центрѣ
котораго объективное критическое изслѣдова-
ніе не можетъ не увидѣть облика Христа.
6
Достоевскій великъ какъ художникъ, но жгу-
чую силу и глубину его творчеству сооб-
щаетъ его талантъ діалектика въ области
самыхъ мучительныхъ и страшныхъ проблемъ
жизни, изъ которыхъ многія имъ выдвинуты
и влервые поставлены. Этотъ даръ внутрен-
ней острой діалектики, врѣзающейся въ жи-
вую плоть человѣческой жизни, обнаружи-
вающей въ ней противорѣчія и хаосъ, на-
правленной къ исканію послѣдней правды и
непобѣдимаго окончательнаго утвержденія,—
одна изъ самыхъ интересныхъ сторонъ даро-
ванія Достоевскаго. Здѣсь корпи всѣхъ осо-
бенностей его писательскаго и человѣческаго
Я. Художникъ въ немъ служилъ мыслителю,
будучи гармонично съ нимъ соединенъ,
нигдѣ не подчиняясь ему лишь внѣшне, но
вездѣ подтверждая правду его интуитивной
мысли. Прослѣдить исторію его идейнаго дви-
женія—значитъ стать на вѣрный путь къ раз-
гадкѣ его какъ писателя и къ уясненію его
творческаго дѣла.
Христосъ Достоевскаго.

•со. шда»
ГЛАВА I.
1.
„ОСАННА" ВЪ ЖИЗНИ ДОСТОЕВСКАГО.
Отъ первыхъ дней литературнаго скиталь-
чества и потомъ черезъ каторгу, черезъ
„Мертвый домъ“ привелъ Достоевскаго его
путь жизни и мысли къ Евангельскому Бла-
говѣстнику, къ Христу, какъ къ опорной
точкѣ міросозерцанія.
И въ этомъ пути одинаково значительны
его религіозное утвержденіе и необычайной
силы и ѣдкости отрицаніе.
Если въ раннихъ повѣстяхъ Достоевскаго,
Христа, какъ центральной идеи произведенія,
нѣтъ, то все же въ творческой основѣ этихъ
произведеній есть нѣчто освобождающее, есть
начало спасенія и выхода. Это—пафосъ че-
ловѣческихъ страданій. Въ ихъ остротѣ и
силѣ заключается апелляція къ какой-то по-
слѣдней справедливости, которая искупитъ все.
> Возмущеніе и протестъ—есть признаніе
властнаго начала’правды. Если прокаженный
Іовъ и жаловался на пустоту и молчаніе неба,
10
Н. АБРАМОВИЧЪ.
то самый фактъ его настойчивыхъ воззваній
къ справедливости, самая идея его о необхо-
димости въ мірѣ вѣчной справедливости—
свидѣтельствуютъ о ней.
Не кошмары ли, такимъ образомъ, вы-
являютъ въ человѣческомъ сознаніи идею
живущей въ мірѣ правды? По крайней мѣрѣ
Достоевскій призналъ спасительность страда-
нія какъ перерождающей душу силы, и вѣ-
рилъ въ тайныя откровенія этой силы, вы-
являющей въ душѣ человѣка чистѣйшую
субстанцію Христа.
Идея эта развивалась въ процессѣ медлен-
номъ, глухомъ, подсознательномъ. То, что
опредѣлилось въ періодъ зрѣлаго творче-
ства Достоевскаго, имѣло первоначально, въ
юности, лишь слабый ростокъ въ особенномъ,
какомъ-то фантастическомъ и страстномъ от-
ношеніи къ облику Христа. Съ нимъ, съ
этимъ обликомъ связывались у юноши какія-
то невозможныя для передачи словомъ пред-
ставленія, и интимнѣйшія, сокровенныя пере-
живанія, о чемъ косвенно, но ярко свидѣ-
тельствуютъ слова Бѣлинскаго. Когда онъ въ
попыткахъ обращенія Достоевскаго въ атеизмъ
упоминалъ имя Христа, по лицу юноши не-
вольно, безсознательно пробѣгала судорога
мученія, словно прикасались чѣмъ-то остро-
жалящимъ къ душѣ. Въ то же время мы
знаемъ по его признаніямъ, какъ жилъ онъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
11
отъ юности съ книгой Новаго Завѣта, какъ
„вживался и вчитывался" въ нее. И какъ
видѣлъ въ грезахъ, въ галлюцинаціи, въ
восторгѣ, отъ котораго переставало биться
сердце, появленіе Христа на землѣ, видѣлъ,
какъ Онъ сходилъ въ міръ людей, какъ шелъ
по нашей землѣ, какъ сразу—первымъ мо-
ментомъ своего появленія на ней—всю пол-
ноту ея жизни преображалъ, наполнивъ воз-
духъ, которымъ мы дышимъ, чудомъ красоты
и вѣчнаго совершеннаго смысла.
Въ душѣ своей создалъ онъ обликъ Хри-
ста „неимовѣрной", ослѣпительной красоты;
на это пошли лучшія силы его творческаго
дарованія. Вѣру его создало тайное внутрен-
нее видѣніе Христа. Онъ исповѣдывалъ эту
вѣру въ силу живого чувственно-духовнаго
постиженія, открывающаго Христа не разуму,
а горящей экстазомъ душѣ. Это вѣра, въ
которой нѣтъ аргументовъ и доказательствъ,
ибо величайшей силы отрицанія сломились
о нее. Это вѣра, покоящаяся на зыбкомъ и
въ одно и то же время несокрушимомъ осно-
ваніи: на религіозно-творческой одержимо-
сти, на вдохновеніи, приливъ котораго оста-
вляетъ въ душѣ невидимую жемчужину но-
ваго утвержденія, внезапнаго „Да". Человѣкъ
повѣрилъ не доводу разума, а восторгу души.
Противъ вдохновенія, ясности экстаза, истин-
ны дающей восторгъ,—нѣтъ аргументовъ.
12
Н. АБРАМОВИЧЪ.
Это видѣніе зажглось Достоевскому, ко-
нечно, не безъ связи съ жизнью людей, ихъ
судьбами и высшими чаяніями. Позволи-
тельно будетъ остановиться на грубой^фор-
мулировкѣ сущности исканій Достоевскаго,
сводящейся къ тому, что не самъ по себѣ
Христосъ былъ причиной тревожныхъ иска-
ній писателя,—ибо Христосъ самъ по себѣ
есть уже завершеніе, есть окончательный
смыслъ. Но тема: „Люди и Христосъ “—вотъ
что безумно волновало Достоевскаго. Жадный
созерцатель двойственности человѣка, неимо-
вѣрной широты его и страшной внутренней
свободы, открывающейся предъ нимъ,—писа-
тель съ глубокимъ волненіемъ слѣдилъ за
тѣми многоразличными путями жизни, ^гдѣ
огромное и сложное, духовно богатое и кош-
марное содержаніе человѣческой жизни стал-
кивается съ „высшимъ" и „окончательнымъ"
содержаніемъ ея и подвергается чудесному
перерожденію въ свѣтѣ и истинѣ.
Моментъ же встрѣчи Христа и человѣка,
освященіе земли и всего, что на ней, видитъ
Достоевскій до волненія ясно, видитъ чув-
ственно и духовно. Его натура родственна
натурамъ мистиковъ, побѣждающихъ ясно-
видѣніемъ все предметное. Какъ и они, онъ
безусловно вѣренъ истинѣ своего внутренняго
откровенія. Онъ постигнутъ, какъ и апостолъ
Павелъ, видѣніемъ лика Христа, но увидѣлъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
13
Его не во внѣ, а внутри себя. Онъ вѣритъ,
что2припадки эпилепсіи могутъ быть въ от-
дѣльныхъ случаяхъ („Идіотъ") результатомъ
того, что слабое физическое естество чело-
вѣка не выноситъ восторга окончательныхъ
постиженій души и въ страшномъ напряже-
ніи достигаетъ предѣловъ выносливости, по-
слѣ чего наступаетъ припадокъ. Многія при-
знанія изъ области интимной внутренней
жизни, рисуютъ его какъ мистика, созерца-
теля, ушедшаго всѣмъ своимъ вниманіемъ
въ одинокія личныя постиженія. Его харак-
теризуетъ особая отшельническая созерца-
тельность въ области излюбленныхъ идей.
Большинство его героевъ, какъ и онъ самъ,
находятся во власти огромныхъ, тяжело и
неподвижно владѣющихъ ими идей. Чувствуя
эту идею, они спѣшатъ уйти со своимъ му-
чительнымъ сокровищемъ въ нору, въ лого-
вище, въ полное уединеніе, чтобы тамъ сла-
дострастно и всецѣло предаться тихому дви-
женію въ глубинѣ ихъ идеи. Со своей идеей
русскаго народнаго мессіанства засѣлъ у себя
въ углу; Шатовъ, съ идеей Человѣкобога
уединенно коротаетъ дни Кирилловъ, идея
сверхчеловѣчества владѣетъ Раскольнико-
вымъ. Всѣхъ болѣе близкій къ автору—кн.
Мышкинъ, „Идіотъ", тронутый въ глубинѣ
души смутнымъ чувствомъ какого-то намека
на постиженіе, сейчасъ же начинаетъ меч-
14
И. АБРАМОВИЧЪ.
тать: „Очутиться тамъ въ горахъ и думать
объ одномъ... О, всю жизнь только объ
одномъ—на тысячу лѣтъ хватило бы“...
„Всю жизнь только объ одномъ"... Есть
идеи, дающія такъ много напряженной, силь-
ной, лихорадочно текущей жизни, понуждаю-
щія притомъ такъ настоятельно іт неотвра-
тимо къ ихъ разрѣшенію сейчасъ же, что съ
ними надо какъ можно скорѣй уйти куда-
нибудь въ глушь, въ горы, забиться въ
уединеніе и тамъ слушать самого себя, раз-
матывать прядущуюся внутри нить.
Слѣдуя этому призыву, Христосъ уходитъ
въ пустыню, св. Францискъ—изъ города въ
лѣса и поля, Буніанъ—въ скитанія, Плотинъ—
въ одиночество, Оригенъ—въ монастырь.
Это не жертва и не подвигъ, если люди
мистическаго склада отдаются призыву уеди-
ненія, потому что ихъ неодолимо влечетъ къ
осуществленію своего прямого призванія.
Чувствуя внутри себя зародышъ какого-то
идейнаго илп религіознаго замысла, они спѣ-
шатъ уйти, убѣжать въ пустыню, чтобы тамъ
тайно произвести на свѣтъ свою истину, свое
вѣрованіе и утвержденіе. Мистикъ, какъ и
художникъ, вождѣлѣетъ полной, божествен-
ной тишины, чтобы „слушать свою душу“,
свою рождающую душу. Если это безуміе, то
точно такое же, какъ и художественно-твор-
ческое. Не даромъ талантливая ученица Шел-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
15
линга, т-тпе Сталь, утверждала, что источ-
никъ энтузіазма вѣрующаго, который пла-
менно молится, тотъ же, откуда бьетъ клю-
немъ талантъ Гомера, Мильтона и Тассо.
Эту горячую мечтательность уединенія, это
пустыножительство, полное почти до сладо-
страстія духовныхъ удовлетвореніи, дающее
божественный балансъ и силу душѣ, зналъ и
признавалъ Достоевскій. Онъ часто говоритъ
объ этихъ радостяхъ уединенія, въ которомъ
у него чередуются—бѣлый монастырь, ясный
и мирный, со злобнымъ и ядовитымъ под-
польемъ. Но несмотря на признанія о страст-
ныхъ призывахъ къ уединенію, Достоевскій
Алешу Карамазова посылаетъ въ міръ, дабы
показать тихую побѣду Христова духа, не
одолѣваемаго міромъ, но озаряющаго его.
Самъ же Достоевскій лишь въ дѣтствѣ и
юности зналъ уходъ въ мистическое одино-
чество. Позже въ немъ смутно боролось его
личное, душевное—съ вліяніями литературы
и современниковъ, и на поверхности эго
чуждое вытѣсняло интимно-личное. Въ юно-
шеской перепискѣ Ѳ. М. съ братомъ встрѣ-
чаемъ много о литературѣ, о своихъ успѣ-
хахъ, о планахъ, о деньгахъ, о жизни во-
обще, но ни одного мистическаго просвѣта.
Все очень обычное, внѣшнее, не душевное.
Быть-можетъ, тому причиной суровое духов-
ное цѣломудріе юноши. Вѣдь въ Евангеліе
16
Н. АБРАМОВИЧЪ.
онъ все-таки „вживался®, и Христосъ былъ
въ его душѣ до того живъ, что невольно
гримасою боли отвѣчалъ онъ на грубое упо-
минаніе о Немъ увлекающагося критика.
Когда разразился ударъ, и Достоевскій, послѣ
стоянія подъ дулами ружей на площади, очу-
тился въ „Мертвомъ домѣ", онъ упоминаетъ,
что жаждалъ въ этомъ „домѣ" уединенія, что
мучительно было никогда не быть одному. Но
въ „Запискахъ изъ мертваго дома" нѣтъ ни
одной минуты внутренняго одинокаго созер-
цанія. Не потому ли, что задачей Достоев-
скаго было описывать „Мертвый домъ" и его
обитателей, а не касаться самаго интимнаго—
уединенной жизни его души и всѣхъ ея про-
свѣтовъ и мученій? А между тѣмъ, тюрьма,
ожиданіе смертной казни и каторга имѣли
такое огромное вліяніе на перестрой его души,
тамъ окончательно формировавшейся, тамъ
углубившейся до возможности создать „Пре-
ступленіе и наказаніе", „Идіотъ" и „Братья
Карамазовы*. Изъ ссылки, въ Петербургъ онъ
пріѣхалъ уже новымъ, съ той исключитель-
ной полнотой внутренней жизни, которую онъ
не исчерпалъ даже въ своихъ монументаль-
ныхъ замыслахъ. «Тутъ положилъ я мою плоть
и кровь», пишетъ онъ, закончивъ „Преступле-
ніе и наказаніе"—«Я не хочу сказать, что я
высказался въ немъ весь... Еще будетъ мнѣ,
что высказать»... И онъ непосредственно пе-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
17
реходитъ отъ такого колосса, какъ „Пре-
ступленіе и наказаніе", отъ книги такой слож-
ной, глубокой, страшной жизни, къ еще болѣе
сложному и глубокому замыслу, къ „Идіоту".
Только нѣсколько горячихъ намековъ - при-
знаній имѣемъ мы со стороны Достоевскаго
относительно его жажды уединиться и вну-
тренно сосредоточиться. Можно сказать, что
онъ только жаждалъ, но не утолялъ этотъ свой
душевный голодъ. Хотя онъ и вѣрилъ въ
лучезарную силу покоя и ясности, и въ образѣ
Христа въ „Легендѣ" далъ ему какъ харак-
терную черту—всепобѣждающее спокойствіе
Истины, заключающей въ самой себѣ свою
мощь и свою побѣду, все же самъ Достоевскій
шелъ къ своей истинѣ черезъ смятеніе, шумъ,
крикъ черезъ пыльное и кошмарное торжище.
Но душа его знала благодать тишины, и онъ
могъ вмѣстѣ съ Карлейлемъ воздать ей чи-
стѣйшую хвалу. Можно себѣ представить,
какой силы были полны тѣ его моменты,
въ которые отъ пыльной улицы, отъ стоновъ
и криковъ переходилъ онъ въ созерцанія
среди монастырскихъ садовъ, среди деревьевъ
и травъ. Откуда же могли явиться его хвалы
„вечернимъ косымъ лучамъ заката" и свѣту
утреннему, зеленому листу и матери-землѣ,
какъ не отъ этихъ рѣдкихъ моментовъ?..
Спокойствія, твердости и ясности утвержде-
нія въ жизни Достоевскаго было ^ало, ибо на
18
Н. АБРАМОВИЧЪ.
долю ему выпала борьба во внутреннемъ сво-
емъ мірѣ. У него былъ свой монастырь глу-
бокой внутренней жизни, но въ этомъ мона-
стырѣ онъ весь кипѣлъ. Не прозрачная яс-
ность истины, а страстность и изступленіе въ
ея исповѣданіи—было въ его натурѣ. Передъ
восторгавшимъ его душу обликомъ Христа,
онъ представалъ по истинѣ какъ человѣкъ,
которому дана вся полнота свободы въ пу-
тяхъ души и жизни, и который приходилъ къ
истинѣ черезъ тяжкую борьбу. „Натура моя
подлая и слишкомъ страстная", пишетъ онъ,
„во всемъ я до послѣдняго предѣла дохожу,
всю жизнь за черту переходилъ". (Изъ письма
къ А. Н. Майкову).
Въ то же время, характеръ его утвержденій,
природа его вѣрованій была такова, что могла
имѣть своимъ источникомъ только внутрен-
нее, такъ называемое интуитивное постиженіе,
данное не отъ разума, а отъ душевнаго чув-
ства. Орудіе, которое взвѣшиваетъ и опредѣ-
ляетъ истину,—это не вѣсы разума, а невѣ-
домый органъ, производящій таинственный
процессъ опредѣленія, и въ результатѣ касаю-
щійся души чувствомъ истины, которая въ себѣ
заключаетъ всѣ доводы и аргументы разум-
ности. Отъ такого чувства исходилъ Достоев-
скій, и вотъ почему, наперекоръ разсудку,
фактамъ и земной эвклидовской логикѣ, онъ
утверждался на одной окончательной точкѣ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
19
міропостиженія, которую не осмысливалъ, но
постигалъ чувствомъ. Въ разумѣ его была
борьба, а въ душѣ эта точка свѣтилась всегда.
И хотя въ борьбѣ „сопіга" выдвигались не-
сокрушимой силы и противъ Христа обраще-
ны были всѣ слезы, всѣ муки людей, жа-
лость, возмущеніе, боль состраданія и ужасъ
кошмаровъ, хотя „бунтъ" былъ такой силы,
которая не спилась мощному сатанѣ Миль-
тона, все же, неосознанная, смутная, тепли-
лась въ немъ и свѣтила сіяющая точка ми-
стическаго принятія міра со всѣмъ, что въ
немъ есть. Отсюда исходила и фанатическая
несокрушимость отъ вѣрованія:—„Вѣдь, если
я вѣрую, что истина тутъ, вотъ именно въ
томъ, во что я вѣрую, то какое мнѣ дѣло,
даже если бы весь міръ не повѣрилъ моей
истинѣ, посмѣялся надо мной и пошелъ своей
дорогой"...
Эта свѣтящаяся точка сіяла въ жизни пи-
сателя все ярче. Дѣйствительность кошмара,
если не отрицалась дѣйствительностью свѣт-
ло озаренной и чистой, то не могла отрицать
этой послѣдней, куда все больше погружалъ
свою душу Достоевскій. „Изъ-за границы",
говоритъ въ своихъ воспоминаньяхъ Н. Н.
Страховъ, „онъ принесъ съ собою то настрое-
ніе глубокаго умиленія, въ которое привело
его долгое погруженіе въ строй мыслей объ
„осуществленіи человѣчества11 христовой си-
2*
20
Н. АБРАМОВИЧЪ.
лой нашего народа. Были минуты, когда онъ
и выраженіемъ лица и рѣчью походилъ на
кроткаго п яснаго отшельника".
Обликъ, смутно сіявшій въ душѣ юноши,
теперь сталъ па его дорогѣ, какъ передъ
апостоломъ Павломъ на пути его въ Дамаскъ.
Теперь Онъ—герой его романовъ, творческій
духъ его произведеній. Онъ—руководитъ въ
путяхъ жизни, Онъ сіяетъ изъ мистическаго,
тайнаго въ реальныхъ фактахъ и обращаетъ
къ себѣ душу. Писатель возносится къ обли-
ку Его въ своей жизни, питаетъ Имъ свою
душу, освобождая и озаряя ее .неимовѣрнымъ
видѣніемъ".
Силу одушевленія этой идеей-обравомъ До-
стоевскаго знаютъ тѣ, кто входилъ съ нимъ
въ личное духовное общеніе. Между прочимъ,
всѣ многочисленные участники Пушкинскаго
торжества могли почувствовать па себѣ эту
силу въ тотъ моментъ, когда онъ вызвалъ
въ людской массѣ слезы, восторги и бурное,
доходившее до экстаза, волненіе. Такого не-
посредственнаго духовнаго воздѣйствія на
массу давно уже не зналъ интеллигентный
міръ. Это была сила не таланта, не худож-
ника, а пламенно пророчествующаго духа.
Достоевскій пророчествовалъ о томъ, что давно
уже подвергалось!! подвергается недовѣрчивой
и иронической критикѣ, о мессіанской роли рус-
скаго народа, о скитальцѣ-народѣ, живущемъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
21
яснымъ постиженіемъ облика Христа и без-
сознательно руководимомъ Имъ въ своемъ
историческомъ и все-человѣческомъ пути. Но
почему же тогда, когда онъ обращался не-
посредственно къ толпѣ со словами, выражаю-
щими эту идею, почему тогда, вмѣсто ирони-
ческаго отрицанія, былъ восторгъ всеобщій и
безусловный:—„всѣ плакали и цѣловались"!..
Не потому ли, что художникъ со страшной
силой ударилъ именно по струнѣ вселенскаго
единенія въ человѣкѣ, п возвысилъ массу до
какого-то божественнаго абсолютнаго единства
въ высокомъ и вдохновенномъ чувствѣ? Дви-
женіе, которое вызвалъ Достоевскій въ ду-
шахъ слушателей,—вотъ неосязаемый пока-
затель силы духовнаго утвержденія. Здѣсь
лежитъ истина. Для Достоевскаго самого
важны были именно такіе аргументы, которые
не навязываютъ истину извнѣ, но зажигаютъ
ее внутри, въ душѣ человѣка. Свидѣтельства
постороннія также подтверждаютъ этотъ фактъ
духовнаго могущества Достоевскаго. Въ инте-
ресной и мѣстами отвратительно лицемѣрной
брошюрѣ К. Леонтьева: „Наши христіане"
авторъ по поводу впечатлѣнія рѣчи Достоев-
скаго говоритъ: „Рѣчь эта очень хороша въ
чтеніи, но... кто видѣлъ самого автора и кто
слышалъ, какъ онъ говоритъ... легко пойметъ
восторгъ слушателей".
22
И. АБРАМОВИЧЪ.
2.
БУНТЪ ЭВКЛИДОВСКАГО СОЗНАНІЯ.
Во плоти и въ крови, во внѣшнемъ содер-
жаніи жизни—сѣмена „дьявольскаго" вліянія
посѣяны такъ густо и глубоко, что въ на-
пряженной борьбѣ двухъ началъ кажется,
будто темное и злое начало можно вырвать
изъ человѣка только съ кровью, съ самою
жизнью его. Въ „человѣкѣ всѣ противорѣчія
смѣшаны вмѣстѣ", и корни каждаго побуж-
денія уходятъ глубоко въ самую сердцевину
странной, хаотической и двойственной чело-
вѣческой природы. Она срослась съ Богомъ
и срослась съ Дьяволомъ.
Характерно, что въ книгахъ Достоевскаго
всюду и въ большомъ изобиліи разбросаны
художественныя иллюстраціи къ идеѣ о томъ
что чувство и сознаніе близкой смерти и не-
долгой жизни побѣждаютъ эту двойственность
и выявляютъ для человѣка сокровенную ми-
стическую сущность земной жизни, заста-
вляютъ каждую секунду ея чувствовать какъ
вѣчность, и ужъ тогда абсолютно побѣждаютъ
всю силу начала темнаго, представляя жизнь
какъ полное единство въ свѣтѣ и гармоніи.
Умирающій братъ Зосимы говоритъ о раѣ-
жизни. Версиловъ въ „Подросткѣ" фантази-
руетъ на тему о концѣ земли и о вспыхнув-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
23
шемъ со страшной силой въ людяхъ позна-
ніи бо?кественной, всесовершенной цѣнности
каждой минуты жизни и всего живого на
землѣ. А кн. Мышкинъ въ „Идіотѣ* прямо
говоритъ о томъ, что передъ потерей жизни—
сознаніе ея единой гармоніи такъ велико,
что „каждую минуту въ цѣлый вѣкъ обра-
тилъ бы“, а потомъ, когда во всемъ обиліи
жизнь, какъ море, снова прихлынула, онъ
эту цѣнность каждой секунды потерялъ.
„Стало быть нельзя жить каждую минуту
въ высшей полнотѣ ея, спрашиваютъ его:
почему-нибудь да нельзя...
— Да, почему-нибудь да нельзя,—отвѣчалъ
князь*.
Наконецъ, въ рисункѣ эпилептическаго
припадка кн. Мышкина снова находимъ ука-
заніе на то, что постиженіе окончательной
гармоніи душой „Идіота1* совпадаетъ съ мо-
ментомъ страшнаго, почти смертельнаго на-
пряженія организма во время припадка.
Этой болѣзнью, отмѣтившей Магомета и
Достоевскаго, писатель надѣляетъ лакея по
своей сущности, Смердякова, подчеркивая
этимъ противоестественную близость лакей-
ской души Смердякова къ протестующей
прекрасной душѣ Ивана Карамазова, унижая
философа и возвышая лакея. Недаромъ вы-
лилась у художника фраза: „тутъ берега схо-
дятся, тутъ всѣ противорѣчія вмѣстѣ жи-
вутъ “.
24
Н. АБРАМОВИЧЪ.
Двойственность, слитіе двухъ началъ —
красной нитью проходитъ черезъ сознаніе и
душу человѣка. И такимъ предстоитъ онъ
слитнымъ „Да“ и „Нѣтъа передъ воплощен-
нымъ „Да"—Христомъ.
II чувствуетъ, что передъ идеаломъ Ма-
донны „горитъ его сердце и во истину, во
истину горитъ, какъ въ юные безпорочные
годы", но что и Содому онъ въ то же время
непонятно и противоестественно соприсущъ.
Въ немъ самомъ, въ человѣкѣ, воздвигается
каменная, неодолимая стѣна, „врата Адовы"
между нимъ и Христомъ. II за этой стѣной
человѣкъ плачетъ и бьется головой о кам-
ни: — освободи отъ этой страшной сво-
боды, сними иго своеволія съ души, раз-
рѣши двойственность и силой своей выжги
мнѣ на сердцѣ твое единое пДа“.
Поистинѣ, мученикомъ содомскаго идеала
и глубокаго внутренняго порабощенія ему,
является одинъ любопытный и загадочный
персонажъ Достоевскаго: Свидригайловъ въ
„Прест. и наказ.“ Вся жизнь Свидригайлова
отмѣчена трагическимъ знакомъ невольнаго,
съ отвращеніемъ и ужасомъ сознаваемаго
кощунственнаго раздвоенія. Единственнымъ
выходомъ изъ этого порабощенія, изъ этой
мертвой петли было самоубійство. Всѣ источ-
ники жизни его гнусно замутнены и отравле-
ны. На немъ каинова печать. Молчаливой
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.	25
трагической фигурой проходитъ онъ въ ро-
манѣ, бросивъ мимоходомъ Раскольникову
поразительную мысль о томъ, что перестраи-
вающееся въ болѣзни сознаніе дѣлаетъ воз-
можнымъ общеніе съ мистическимъ міромъ.
Это онъ-то, сладострастникъ, отверженный,—
говоритъ объ иномъ мірѣ. Кошмары реаль-
ные, въ яви, преслѣдуютъ Свидригайлова. Его
ночь передъ смертью и сны о мышахъ п о
пятилѣтней дѣвочкѣ - проституткѣ вызыва-
ютъ содроганіе. Этотъ сонъ символиченъ.
Истоки жизни, самой ранней, отравлены для
его сознанія. Онъ гибнетъ жертвой двуедин-
ства человѣческаго; начало Содома—утвер-
ждаетъ его жизнь, начало противоположное—
его самоубійство.
„Нѣтъ, широкъ человѣкъ, слишкомъ ши-
рокъ, я бы съузилъ", говоритъ Достоевскій.
Широта и свобода—проклятіе человѣка, и во
имя этой широты и этой свободы онъ воздви-
гается на Христа.
Есть доводы иной мудрости—отъ „страш-
наго и умнаго Духа пустыни". Предоставлен-
ный самому себѣ, человѣкъ, передъ цѣлой
сѣтью невѣдомыхъ дорогъ, уходящихъ во
мракъ, вооружается всѣмъ страшнымъ опы-
томъ своей свободы и своего свободнаго и
кошмарнаго блужданія по путямъ жизни.
Ослѣпленный своими кошмарами, помрачен-
ный временной конечной мудростью своей
26
Н. АБРАМОВИЧЪ.
земной діалектики, онъ, какъ великій Инкви-
зиторъ, вступаетъ съ воплощеннымъ „Да",
отрицающимъ всякую діалектику, съ Хри-
стомъ, въ словесную тяжбу, въ споръ, гро-
моздя передъ пимъ неотразимыя данныя зем-
ной жизни,—ея кошмары, ея кровь, ея слезы,
ея дикую муку и вопіющую скорбь. Онъ спо-
ритъ съ Истиной, забывая, что она всѣ споры
собою рѣшила, молчаливо побѣждая однимъ
своимъ пребываніемъ.
Обязанъ ли человѣкъ знать и признавать
впѣ его жизни царящую единую истину, если
его человѣческая жизнь говоритъ ему голо-
сомъ чувствъ и фактами кровавыми и не-
смываемыми о двухъ истинахъ?—Поскольку
я человѣкъ и обреченъ на мой человѣческій
опытъ, я долженъ признавать и исповѣдо-
вать не одну, а двѣ правды: правду Мадонны
и правду Содома. Вѣдь вотъ же свидѣтель-
ство геніальнаго собирателя человѣческихъ
документовъ о тѣхъ, кто „съ идеаломъ со-
домскимъ въ душѣ не отрицаетъ и идеала
Мадонны
Начинается изступленный споръ человѣка
съ Христомъ; человѣкъ кощунствуетъ, вдох-
новленный той земной скорбью и мукою, на
которую со страшной высоты безмолвно взи-
раетъ воплощенное Слово, воплощенное „Да“.
— Какъ познать мнѣ Твою истину, отри-
цающую все содержаніе моего земного сознанія, и
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
27
меня, человѣка, и мою человѣческую жизнь?..
Источники нашего познанія соединяютъ бо-
жественность и Содомъ. Какъ разорваться
мнѣ на двѣ половины, чтобы одно мое правое
и живое „Я" боролось и уничтожило другое!
На одной и той же дорогѣ встрѣчаютъ меня—
и гигантскій очагъ охваченнаго чумой вож-
дѣленія Содома и чистѣйшая прелесть мо-
литвеннаго идеала. „Красота это страшная и
ужасная вещь, тутъ берега сходятся, тутъ всѣ
противорѣчія вмѣстѣ живутъ". И здѣсь то,—
въ страстномъ и таинственномъ влеченіи че-
ловѣка къ красотѣ,—кружатся и смѣшивают-
ся пути и на нихъ высятся алтари и Бога и
Дьявола. И возжигая жертву души, человѣкъ
не зпаетъ, Кого онъ исповѣдуетъ и Кому мо-
лится? Ибо два идеала, по слову художника,
живутъ въ немъ, и оба уживаются другъ съ
другомъ и никто не отрицаетъ другого. Бо-
рясь, они оба живы и оба дѣйствительны.
„Какъ на полѣ битвы, въ сердцахъ, объятыхъ
этой силой, борются Богъ и Дьяволъ".
Утверждая фактомъ своего существованія
правду двухъ идеаловъ, человѣкъ утверждаетъ
тѣмъ самымъ и достовѣрность идеала Содома,
какъ дѣйственную и страшную силу жизни,
отъ которой очагъ человѣчества гремитъ, пы-
лаетъ и полонъ криковъ, стоновъ и рыданій.
Человѣкъ есть доказательство Дьявола, аргу-
ментъ Дьявола. И все-таки единое Христово
28
Н. АБРАМОВИЧЪ.
„Да“ побѣждаетъ. Здѣсь можно выдвинуть
только восклицаніе Бл. Августина: „Сгесіо
диіа аЪзиг<1ит!“
„Страшно много тайнъ, слишкомъ много
тайнъ угнетаютъ па землѣ человѣка". И че-
ловѣкъ, выдвигая мучительные аргументы
своего двуединства, молитъ у Христа:—дай
хоть одинъ эвклидовскій, соотвѣтственный
моимъ, доводъ, аргументъ отъ земли, отъ моей
человѣческой жизни. Но Христосъ молчитъ:
отвѣтная побѣждающая мудрость здѣсь иная,
не отъ земли, не отъ конечнаго, а отъ тихаго
вѣчнаго. „Сгесіо диіа аЬеигсІиш!"
И человѣкъ обращается къ своимъ неотра-
зимымъ для него аргументамъ. Онъ размы-
шляетъ о неодолимой и таинственной для
него потребности внезапно пойти противъ мо-
литвенной святыни своего „Я“, чтобы кощун-
ственно разбить ее и надругаться надъ ней.
Откуда эта „радость богохульства**, что она—
какъ не служеніе иной силѣ?.. Если есть ка-
кія либо послѣднія утвержденія, то ихъ-то
человѣку вдругъ и захочется отринуть.
Здѣсь,—нужно подчеркнуть это,—дѣло,не въ
невѣріи. Если бы было невѣріе, то не было бы
этого страшнаго сладострастія богохульства,
тогда дѣяніе потеряло бы свою остроту и сдѣ-
лалось бы прѣснымъ; между тѣмъ какъ оно
имѣетъ въ себѣ неизъяснимую силу и остро-
ту, отъ которыхъ духъ замираетъ. Нѣтъ,
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
29
именно потому, что вѣрю, потому, что истинно
и свято исповѣдую, молюсь и содрогаюсь отъ
тайнаго, сладкаго ужаса, потому и пойду
противъ святыни, дабы на самомъ себѣ испы-
тать, какая истина истиннѣе. Здѣсь кощун-
ство — какъ бы вызовъ истинѣ: обнаружь
свою силу, убей меня, да будетъ одна истина
и единъ Богъ! Если человѣку дана свобода
па добро и на зло, то человѣкъ не хочетъ
этой свободы и хочетъ единаго добра. Это
кощунство вѣрующаго, который жаждетъ на-
клониться надъ бездной и заглянуть въ эту
бездну, жаждетъ сорвать покровъ со святая
святыхъ, чтобы увидѣть эту святыню, хотя
бы съ рискомъ быть испепеленнымъ. Это ко-
щунство есть безсознательный подвигъ души,
борющейся съ Богомъ, чтобы убѣдиться въ
побѣдѣ Бога. Но это во всякомъ случаѣ не-
отразимый показатель отсутствія единства,
единобожія въ душѣ человѣка. Богохулитель
не есть атеистъ, пе есть невѣрующій, кото-
рому не въ чемъ сомнѣваться, нечего спра-
шивать и нечего испытывать. Но въ то же
время въ кощунствующемъ ясно борются „Да“
и „Нѣтъ", и со дна души его встаетъ непре-
одолимая потребность, жгучая и страшная,
закричать^это „Нѣтъ“ въ лицо Небу, вызвать
въ немъ содроганіе, громъ карающій... Здѣсь
на лицо страшная потребность единобожія,
которую многократно отмѣчаетъ Достоевскій
30
Н. АБРАМОВИЧЪ.
въ своихъ персонажахъ и въ человѣкѣ во-
обще. И только тайной, сладкой, чуть-чуть
теплящейся въ душѣ надеждой на единую
истину подсказаны эти попытки „заявить
своеволіе", какъ говоритъ Кирилловъ въ „Бѣ-
сахъ".
Объ этой потребности опредѣленно говоритъ
Достоевскій... „Свѣситься надъ пропастью,
все отринуть и броситься внизъ головой. По-
требность отрицанія самой главной святыни
сердца своего, самого полнаго идеала своего,
всей народной святыни"...
Итакъ, этотъ показатель двубожія также
обращаетъ—какъ свой аргументъ—человѣкъ
противъ Христа, чтобы обнаружить отсутствіе
единой истины въ мірѣ человѣческаго зем-
ного сознанія и показать, что человѣкъ всѣми
законами своей земной природы и своей
жизни обреченъ на двуединство, на противо-
естественное и кощунственное сочетаніе въ
себѣ двухъ немыслимыхъ одно близъ другого
началъ. Вся эта страшная сила діалектики
воздвигнута во имя достиженія желаннаго
покоя, ибо, какъ говоритъ Кирилловъ, „Богъ
всю жизнь меня мучилъ". Съ одной стороны,
факты жизненнаго сознанія утверждаютъ
страшное двуединство, и нѣтъ аргументовъ
для борьбы съ ними. Съ другой—какое-то
тихое, неотразимое вліяніе чего-то совершенно
чуждаго земной діалектикѣ, головной убѣди-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
31
тельности, мучитъ душу тайнымъ постиже-
ніемъ едино-дѣйствительнаго „Да“.
Не побѣждая своего хаоса, человѣкъ не по-
бѣждаетъ и Христа, и не на чемъ ему успо-
коиться, между тѣмъ какъ всѣ земныя исти-
ны заставляютъ его сказать Христу:—нѣтъ,
принять Тебя на землѣ я не могу. Что же
Ты меня мучаешь?..
Есть точки утвержденія:—моя маленькая
человѣческая, и есть грандіозная, міровая въ
центрѣ міростроительства. Но я со своей не
сойду во имя того, чѣмъ я жилъ и на чемъ
утверждался на землѣ. Для того, чтобы при-
нять грядущую гармонію, мнѣ нужно пере-
создаться, быть не тѣмъ, у кого ныло отъ
острой муки сердце. А этого я не могу и не
хочу. Итакъ, какъ человѣкъ, я мукой сердца
своего уничтожаю Твою гармонію, и для меня
ея быть ужъ не можетъ.
Невѣрующій и все же борющійся съ Богомъ
Иванъ Карамазовъ, нашедшій столько отри-
цаній, столько „Нѣтъ" противъ божественнаго
смысла вселенной, долженъ былъ бы поми-
риться съ простой и покойной идеей механи-
ческаго міровоззрѣнія. Концепція грандіозной
безсмыслицы, управляемой слѣпымъ случаемъ
и все же существующими таинственными за-
конами причинъ и слѣдствій, такая концеп-
ція могла бы утѣшить его скептическую и
тревожную душу. Но авторъ „Легенды" былъ
32
Н. АБРАМОВИЧЪ.
слишкомъ проницателенъ и умственно зорокъ.
Фактъ своей личной сложной душевной жизни
онъ учитывалъ, какъ матеріалъ, во всякомъ
случаѣ, не менѣе характерный и насущный
для рѣшенія жизненной проблемы, чѣмъ дан-
ныя внѣшняго міра. И отсюда его тревога и
неустанныя исканія. Атеистъ, безбожникъ, онъ
къ Кому-то взываетъ болью и мукой состра-
данія, передъ Кѣмъ-то онъ считаетъ капли
человѣческихъ слезъ и человѣческой крови,
къ Кому-то, потрясенный, вопіетъ о неспра-
ведливости...
Онъ не атеистъ, Не богохулитель, онъ—воз-
ставшій на Бога, на міровой разумъ и міро-
вое Сердце. Онъ не можетъ и не хочетъ сой-
ти со своей точки, отрѣшиться отъ эвклидов-
скаго сознанія, перенестись на такую точку,
съ которой принятію міровой гармоніи не по-
мѣшаютъ ничья кровь и ничьи слезы. Онъ
ни за что этого не хочетъ. Если въ условіяхъ
человѣческой жизни его душа горитъ бун-
томъ и неутоляемой жаждой справедливости,
то для него этотъ бунтъ и эта жажда есть
фактъ не уничтожаемый и непреложный ужъ
во имя одного его человѣческаго достоинства,
его человѣческой гордости. Если его „озарятъ"
и сознаніе его перестроятъ, то чего же будетъ
стоить вся его человѣческая мука, весь его
бунтъ?.. И какая тогда цѣна вообще человѣ-
ческимъ слезамъ, крови и мукѣ?.. Онъ не
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
33
приметъ искупленія и не проститъ ни одной
слезы ребенка и ни одного стона мучимыхъ. Не
проститъ онъ и ужасъ звѣрства мучившихъ.
Что это за обреченность звѣрству и мукѣ подъ
лучами всѣхъ осѣнившей міровой благодати?..
Евангельское ученіе утвердило высшую бо-
жественную цѣнность человѣческаго „Я“ и
внѣвременную значительность его жизни. Оно
возвѣстило душѣ человѣка благую вѣсть: ты
призванъ къ жизни, къ осуществленію въ
предѣлахъ частнаго сознанія вѣчныхъ перво-
начальныхъ цѣлей. Итакъ, дѣло жизни есть
дѣло души, и носитель этихъ цѣлей—чело-
вѣкъ—священенъ какъ частица божества. Свя-
щенна его жизнь, священна его кровь, свя-
щенно его сознаніе.
Не изумительны ли поэтому для человѣ-
чества, принявшаго благую вѣсть, каждый
фактъ насилія и каждый стонъ мученія?..
Христа въ лицѣ человѣка распинаютъ и по-
рабощаютъ. И люди, какъ замученное и жал-
кое стадо, готовы отъ идеи высшихъ осуще-
ствленій перейти къ мольбѣ объ одномъ отды-
хѣ, о безопасности и довольствѣ.
Здѣсь подходитъ къ центральному пункту
своего утвержденія Ив. Карамазовъ, являясь
передъ лицомъ Спасителя въ неожиданной
роли заступника и устроителя жизни людей.
Его жалость—человѣческая жалость, и онъ
противоставляетъ ее состраданью божѳствен-
з
34
Н. АБРАМОВИЧЪ.
ному. Неисчислимымъ ранамъ и мукамъ лю-
дей нужна его простая, теплая, человѣческая
жалость. Подъ дарами Бога люди падаютъ въ
борьбѣ и мукѣ. Иго Твое страшно и бремя
Твое трудно: люди падаютъ подъ нимъ. Путь
высшихъ осуществленій не по ихъ силамъ.—
Ты истомилъ ихъ величайшей задачей. Во
имя моей человѣческой любви и жалости къ
людямъ нужно спасти ихъ отъ Тебя, отъ Тво-
ихъ задачъ, отъ Твоихъ призывовъ.
Путь спасенія лишь въ мудрости великаго
Инквизитора.—Если Ты не спасъ, онъ спа-
сетъ. Намъ, людямъ, не видна дорога божест-
веннаго служенія, но намъ виденъ крестный
путь жизни людей, усѣянный ранеными и
трупами. Изъ кошмара ли выходъ къ спасе-
нію?.. Изъ Ада ли врата въ Рай?..
Я остановлюсь далѣе на томъ, что Достоев-
скій именно въ мукахъ, въ кошмарѣ и въ адѣ
открылъ Христа, Его побѣдительное, выявляю-
щееся здѣсь начало. Но для Ив. Карамазова
весь соблазнъ въ людскихъ страданіяхъ;
„Умный Духъ пустыни" соблазнилъ его имен-
но жалостью къ людямъ.—Если есть замучен-
ный ребенокъ, то лучше мы пойдемъ за нимъ,
намѣстникомъ Дьявола на землѣ,—Инквизи-
торомъ, чѣмъ за Тобой. Онъ дастъ хлѣбъ,
миръ, довольство и даже нѣкій суррогатъ по-
клоненія, которое мы примемъ за истинное.
Онъ ничего не требуетъ. Твои же требованія—
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
35
безмѣрны и таинственны. Ты возлюбилъ чело-
вѣка не во плоти, а въ духѣ, онъ же, обре-
ченный жить въ законахъ земли и плоти,
взываетъ къ Тебѣ:—взгляни на мою истер-
занную плоть, на мученія моего тѣла.—И
что же!.. Духъ тьмы, лицемѣрно склоняющій-
ся надъ павшимъ въ борьбѣ человѣкомъ,
подобно Самаритянину надъ больнымъ, льетъ
на его раны елей, питаетъ его и даетъ одеж-
ды и кровъ. И прекращаются содроганія и
ужасъ человѣка и вотъ онъ веселъ и дово-
ленъ. Ты же обращаешь къ паму призывъ
жертвеннаго служенія, возводя душу его на
высоту неустаннаго горѣнія истиной, завѣщая,
искать только Царства небеснаго.—,Почто пе-
чешься о земномъ... Ищите прежде Царства
Божіяи... „Но если за Тобою во имя хлѣба
небеснаго пойдутъ тысячи, десятки тысячъ,
то что станется съ милліонами и съ десят-
ками тысячъ милліоновъ существъ, которыя
не въ силахъ будутъ пренебречь хлѣбомъ
земнымъ для небеснаго... Или Тебѣ дороги
лишь десятки тысячъ великихъ и сильныхъ, а
остальные милліоны, многочисленные, какъ
песокъ морской, слабыхъ, но любящихъ Тебя,
должны лишь послужить матеріаломъ для ве-
ликихъ и сильныхъ?"... Богъ жалости, безжа-.
лостный къ мукамъ, Богъ состраданія, без-
молвствующій па стоны мучимыхъ и казни-
мыхъ,—что же значитъ Твой обѣтъ „хлѣба
36
Н. АБРАМОВИЧЪ.
небеснаго", истины единой?.. Не отрицаешь
ли Ты всю земную жизнь, какъ фактъ само-
цѣнный, жизнь, текущую изъ вѣка въ вѣкъ
въ самодовлѣющемъ значеніи, и не призы-
ваешь ли къ идеалу уничтоженія этой двой-
ственной, бого-дьявольской дѣйствительности
въ моментъ, когда „времена исполнятся" и
люди полностью и въ себѣ и въ своей жизни
осуществятъ Тебя?...
Человѣкъ—это переходъ, это мостъ къ духу,
это куколка, осуществляющаяся въ бабочку.
Ты зовешь человѣка умереть, чтобы жить.
Но человѣкъ утверждается на истинѣ даннаго
мгновенія, срастается съ ней плотью и кровью',
темный инстинктъ земли вопіетъ въ немъ
противъ такого страшнаго перестроя утвер-
жденій и что-то тайно содрогается въ немъ
въ страхѣ за жизнь, за тѣло, за точку своего
земного утвержденія. Съ этой точки мучи-
тельно человѣку сдвинуться. Если дѣйстви-
тельно на двухъ китахъ, на двухъ началахъ
построена жизнь, то „отрицаться11 одного изъ
нихъ—это значитъ вырвать дерево жизни съ
корнями, разбить таинственную цѣльность
плотскаго утвержденія и перейти отъ чув-
ствуемой кровно, тѣлесно жизни къ чему-то
невѣдомому, отъ тайны пребывающей въ насъ
и и нами же жизнью утвержденной къ не-
постигаемому чуждому единству *).
*) Объ этомъ отрицаніи всѣхъ противорѣчащихъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
87
„Мы, очевидно, существа переходныя, пи-
салъ въ концѣ жизни Достоевскій, и суще-
ствованіе наше на землѣ есть, очевидно, про-
цессъ, безпрерывное существованіе куколки,
переходящей въ бабочку. Умереть нельзя.
Есть Бытіе, а небытія вовсе нѣтъ".
Но есть непостижимый переходъ отъ бытія
въ эвклидовзкомъ сознаніи и въ земномъ
духовно - животномъ его объемѣ къ бытію
иного сознанія и иного новаго содержанія.
Мнѣ. человѣку, утвержденному всей полно-
той своего „Я“ на точкѣ бытія земного, го-
ворятъ о томъ что внѣ моего бытія и зна-
читъ сознанія. Какъ же могу я пребывать
одновременно сознаніемъ въ двухъ взаимно-
исключающихъ другъ друга бытіяхъ?.. II какъ
могу я не содрогаться, когда рѣжутъ пупо-
вину кровной близости моей съ матерью-
землей?..
Все земное, все органически-эвклидовское,
связанное таинственной связью со „здѣсь" и
имъ питаемое, возстаетъ въ Иванѣ Карама-
зовѣ противъ концепціи безконечнаго, внѣ-
временнаго и внѣпространственнаго міра Хри-
земному эвклидовскому утвержденію точекъ зрѣнія го-
воритъ въ „Бѣсахъ* Ставрогинъ Шатову: „Почему вы
бытіе сознанія считаете высшимъ бытіемъ?.. Такъ какъ
умъ свойственъ только чел-ому организму, то онъ и
не понимаетъ и не хочетъ жизпп въ другомъ видѣ,
т.-е,—загробной*.
38
Н. АБРАМОВИЧЪ.
ста, утвержденнаго на иныхъ началахъ чи-
стой и единовѣчной духовности. Въ концѣ-
концовъ, въ христоборствѣ Ивана Карама-
зова лежитъ невысказанное и неформулиро-
ванное убѣжденіе въ самоцѣнности земли и
ея жизни, какъ она есть, какъ она протека-
етъ въ поколѣніяхъ со своей двойственностью,
со своей земной полнотой и со своимъ тем-
нымъ страхомъ и содроганіемъ передъ кон-
цомъ. Во имя земныхъ конечныхъ цѣлей, во
имя земной любви и земной жалости возстаетъ
Ив. Карамазовъ противъ Христа. Для него, Ка-
рамазова, земное удовлетвореніе людей—само-
цѣль. Онъ мечтаетъ о царствѣ тѣхъ опекае-
мыхъ, слабыхъ, тупыхъ и жалкихъ людей, ко-
торыеявляются совершеннымъ подобіемъ „мор-
гающихъ человѣчковъ“ Ницше. „...Они ста-
нутъ робки... они будутъ дивиться и ужасаться
на насъ... Опи бу дудъ разслабленно трепетать
гнѣва нашего, умы ихъ оробѣютъ, глаза ста-
нутъ слезоточивы, мы устроимъ имъ жизнь
какъ дѣтскую игру"...
„И всѣ будутъ счастливы, говоритъ Иванъ
Карамазовъ, но тутъ онъ сомкнулъ свой без-
выходный кругъ противорѣчій. Какъ противо-
положеніе звѣрству и мукамъ, какъ выходъ—
онъ приметъ и даже возрадуется утопіи Ин-
квизитора. Но когда утопія осуществится, и
потечетъ теплая и вялая рѣка жизни въ цар-
ствѣ этихъ опекаемыхъ „моргающихъ человѣч-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
89
ковъ“,онъ, возвратившій изъ бунта и протеста
свой билетъ на входъ во вселенскую гармо-
нію, онъ не сможетъ не возстать противъ
страшнаго убійства духа въ человѣкѣ и не
„послать къ чорту" весь этотъ погибающій
въ кошмарѣ безсилія и бездушія міръ.
Могущественное и страшное христоборство
все-же кончается ничѣмъ. Какъ ни огра-
ждалъ Ив. Карамазовъ замкнуто-человѣческое
и самоцѣнно-человѣческое отъ строя иного,
но именно постройка такой Вавилонской
башни обнаружила въ себѣ начало само-
разрушенія. Въ человѣкѣ тайное тяготѣніе
къ иному строю и міру всегда является гре-
мучимъ газомъ, взрывающимъ его башни
и тюрьмы, чтобы разметать мертвыя глыбы
ихъ въ воздухѣ.
3.
О „КРѢПКОМЪ берегѣ" и душевной родинѣ.
Неразрѣшимымъ и страннымъ является
вопросъ о данной человѣку полной свободѣ
жизненныхъ путей.—яТы возжелалъ свобод-
ной любви человѣка, говоритъ Инквизиторъ
Христу, чтобы свободно пошелъ онъ за То-
бою, прельщенный и плѣненный Тобою".
О какой-же свободѣ говоритъ Достоевскій?..
Одно изъ двухъ: или міръ—подлинная пу-
стыня, грандіозная случайность, безсмысленная
40
Н. АБРАМОВИЧЪ.
вспышка въ пустотѣ жизненнаго движенія,—
и тогда человѣкъ въ своемъ нравственномъ
мірѣ окруженъ великой пустотой и движется
жизненно въ этой глухой мертвой пустотѣ.
Если-же въ мірѣ дѣйствителенъ положенный
въ основу его единый высшій принципъ, то
тѣмъ самымъ безграничная свобода человѣ-
ческаго сознанія уничтожается. Ибо абсо-
лютная свобода есть только въ абсолют-
ной мертвой пустотѣ неуправляемаго выс-
шимъ разумомъ существованія. Если же міръ
не мертвъ, то немыслимо въ борьбѣ и исканіи
не прикоснуться къ тѣмъ тайнымъ началамъ,
на которыхъ построенъ міръ и которыя не-
сутъ съ собой обязательства и закопы, свя-
занные съ природой души человѣка.
Почему же обреченъ тьмѣ человѣкъ при
безусловномъ и полномъ блескѣ его солнца?..
Не само ли Солнце ослѣпляетъ, заставляя
искать его въ тьмѣ ослѣпленія человѣчес-
каго? Но нѣтъ никого, по Дост-му, чья душа
не содрогалась бы тайно, въ самой послѣдней
глубинѣ своей, отъ темнаго сознанія истины
и царящей справедливости. Человѣкъ самъ
себѣ не принадлежитъ, и какъ бы онъ ни
овладѣлъ своимъ сознаніемъ, какими-бы стѣ-
нами свой опредѣлившійся мірокъ ни обвелъ,
въ его-же собственной душѣ всплывутъ идеи,
чувства и постиженія изъ тьмы, изъ міра
который былъ въ немъ за его сознаніемъ. И
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
41
вотъ въ его крѣпости хозяйничаетъ врагъ,
невѣдомый и распоряжающійся всѣмъ. II
некуда скрыться отъ томительнаго нестроенія,
разлада, неустойчивости въ себѣ самомъ. Не
па чемъ въ себѣ утвердиться. Является стра-
стный, изъ нѣдръ человѣка вырывающійся
призывъ: „придите вы, несущіе узду и нормы
обязательныя."
Человѣкъ взываетъ о спасеньи отъ его сво-
боды, отъ пустоты, отъ „безобязательствъ".
Утвердите душу, ибо она колеблется, и ей не
на чемъ стоять, чтобы жить!—Я долженъ
вѣровать, исповѣдовать что-либо, служить '
чему либо... Такова моя человѣческая при-
рода. Я знаю твердо и нерушимо одно,—что
я не самъ по себѣ и что безъ нормъ и обя-
зательствъ—жизни для меня нѣтъ.
И брасаются въ страстное вѣрованіе всѣ, въ
комъ безпокойно сознаніе.—„Даже въ атеизмъ
увѣруютъ изъ боли душевной, изъ жажды
духовной, изъ тоски по высшему дѣлу, по
крѣпкому берегу, по родинѣ"...
Влеченіе къ солнцу есть, художникъ его
изображаетъ, но темное, но слѣпое, невѣдомое.
Людьми словно владѣетъ какой-то всеобщій
лунатизмъ, и они бредутъ въ смутномъ полу-
свѣтѣ, смутно ища, отвѣчая влеченіемъ на
какой-то еле слышный и таинственный при-
зывъ. Какъ будто изъ невѣдомыхъ безсмерт-
ныхд>джовъ въ смрадную гущу донеслась
<Пу«2\
42
Н. АБРАМОВИЧЪ.
благоуханная струя вѣтра, и люди съ упое-
ніемъ, закрывъ глаза, вдохнули ее и потяну-
лись на поиски невѣдомой благоуханной
земли. И во тьмѣ они слѣпо бредутъ въ раз-
ныя стороны и провозглашаютъ тысячи ис-
тинъ, и страстно бьются о полъ передъ сво-
ей истиной и яростно хулятъ истины дру-
гихъ.
„Вмѣсто того, чтобы овладѣть свободой
людей, Ты увеличилъ имъ ее еще больше.
Или Ты забылъ, что спокойствіе и даже смерть
человѣку дороже свободнаго выбора въ поз-
наніи добра и зла... Нѣтъ ничего обольсти-
тельнѣе для человѣка, какъ свобода его со-
вѣсти, но нѣтъ ничего и мучительнѣе."
Антиноміи свободы и Христа Достоевскій
не разрѣшилъ и не могъ ее разрѣшить. Хри-
стосъ въ одно и то же время—и внутренняя
свобода и внутреннее обязательство. Влеченіе къ
Христу, къ истинѣ, къ единой нормѣ—это
отъ обязательствъ, отъ закона, на которомъ
построены и міръ и душа человѣка. Но тем-
ный лунатизмъ, но слѣпое устремленіе, но
хаотичность исканій человѣческихъ—вотъ что
порою называетъ Достоевскій свободой. Если
онъ говоритъ, что Христосъ „возжелалъ сво-
бодной любви прельщеннаго и плѣненнаго
имъ человѣка," то эта свободная любовь, это
прельщеніе и плѣненіе пе предуказано ли оно
тѣми свойствами души человѣческой (ея спо-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
43
собностыо „касанія мірамъ инымъ"), которыя
дѣлаютъ плѣненіе Христомъ человѣка совер-
шенно неизбѣжнымъ и природой души его
обусловленнымъ?.. Искорка солнца—душа тя.
нется къ солнцу. Такимъ образомъ, съ одной
стороны, свобода, по Достоевскому4 есть сво-
бода осуществленія высшихъ побужденій ду-
ши, и свободная любовь къ Христу человѣка
есть выраженіе завѣтныхъ устремленій его
души. Но съ другой стороны, именно откло-
неніе отъ Христа, слѣпой лунатизмъ, блу-
жданіе по невѣрнымъ дорогамъ въ страстномъ
и упрямомъ стремленіи—онъ также называетъ
свободой человѣка.
„Вмѣсто твердаго древняго закона—свобод-
нымъ сердцемъ долженъ былъ человѣкъ
впредь рѣшать самъ,—что добро и что зло,
имѣя лишь въ руководство Твой образъ предъ
собой".
И если въ силу внутренняго призыва при-
детъ человѣкъ’ къ Христу, то это свобода.
И если онъ собьется въ сторону и пойдетъ
въ своихъ исканіяхъ не къ Нему, а отъ Него,
то это также свобода.
Не забудьте, что Инквизиторъ спасаетъ лю-
дей отъ мукъ и тревогъ въ союзѣ съ Духомъ
тьмы, подвигнутый именно идеей Христа..
Инквизиторъ въ союзѣ съ Духомъ хочетъ
только „поправить" дѣло Христа, но исхо-
дитъ-то онъ отъ Него. И всюду, если люди
44
Н. АБРАМОВИЧЪ.
иа путяхъ блужданія своего зашли къ тем-
ному Духу, то вѣдь направлялись они смут-
нымъ чаяніемъ истины Христа. Всѣ богоборцы
и богоискатели Достоевскаго, всѣ мятущіеся
въ поискахъ нормъ и законовъ міроустрой-
ства, всѣ гибнущіе, страдающіе, мучающіе и
даже убивающіе другихъ,—всѣ они лунатики,
подвигнутые къ исканію смутнымъ созерца*
ніемъ единственнаго и непостижимо-прекра-
снаго облика Христа. Они ищутъ отъ боли
духовной, изъ жажды духовной, „отъ тоски
по высшему дѣлу, по крѣпкому берегу, по
родинѣ"... Они ищутъ окончательнаго, обя-
зывающаго ихъ душу, связывающаго ее вели-
кими и дивными обѣтами.
Гдѣ-то есть ихъ „крѣпкій берегъ," ихъ
родина... Здѣсь многозначительно слово—ро-
дина. Онъ указываетъ на то, что истина, къ
которой есть влеченіе,—родная душѣ и укрѣ-
плена въ ней глубокими тайно-жизненными
корнями. Только тамъ на родной землѣ „ро-
дины"—прочно, спокойно и твердо укрѣп-
ляется и живетъ душа. Но гдѣ пути къ ней,
къ этой родинѣ?
Пути къ ней по Достоевскому сперва че-
резъ „отрывъ," черезъ отрицаніе. Это необ-
ходимая стадія перехода, какъ-бы антитезисъ
нѣкой тріады жизненно-мистической.—Те-
зисъ-человѣкъ безсознательно въ лонѣ Бога,
антитезисъ—разрывъ, отрицаніе и самоутвер-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
45
жденіе личности, синтезисъ—свободное воз-
вращеніе къ плѣнившему душу Христу. До-
стоевскій и въ жизни человѣчества вообще
устанавливаетъ эти этапы пути. До начала
религіозной общности людей, единенія всѣхъ
„въ Богѣ," „долженъ заключиться, пишетъ
онъ, періодъ человѣческаго уединенія, которое
царствуетъ въ нашемъ вѣкѣ. Всякій теперь
старается отдѣлить лицо свое наиболѣе, хо-
четъ испытать на себѣ самомъ полноту жизни,
всѣ раздѣлились на единицы."
Свободное возвращеніе къ Богу, заверша-
ющее жизненную тріаду, происходитъ глу-
боко въ нѣдрахъ души человѣческой, въ ин-
тимныхъ тайникахъ ея переживаній. Когда
человѣкъ самоутверждается и замыкается въ
самомъ себѣ, отъединяясь отъ людей и отъ
Бога, то это какъ бы начало всего мистиче-
скаго пути. Разница лишь въ томъ, что че-
ловѣкъ здѣсь останавливается и попадаетъ
въ себѣ самомъ на какую-то мертвую точку.
И вотъ здѣсь-то начало всѣхъ метаній, всѣхъ
судорогъ душевныхъ, ошибокъ и паденій ге-
роевъ Достоевскаго, замкнувшихъ себя въ
своей пустынѣ само-уедипившейся личности,
гдѣ нѣтъ ни начала, ни конца, и потеряв-
шихъ въ этомъ отъединеніи и свой „крѣп-
кій берегъ" и „свою родину". Раскольниковъ,
который „хотѣлъ осмѣлиться", Кирилловъ,
который „оказалъ своеволіе," Иванъ Карама-
46
Н. АБРАМОВИЧЪ.
зовъ, который, самоутвердившись и сведя всѣ
начала и концы къ пустотѣ безграничнаго,
ото всего оторваннаго „Я," заявилъ:—„все
позволено",—всѣ они начали свой путь воз-
вратомъ въ свое внутреннее „Я,“ всѣ попали
тамъ на мертвую точку личнаго отъединенія
и всѣ, исходя какъ отъ начала—отъ своего
„Я", пріуготовляютъ себѣ невыносимую за-
падню, мертвую ловушку, въ которой мечутся
и задыхаются.
Конечно, Достоевскій въ романахъ и не ду-
малъ строить движеніе внутренней жизни
персонажей на этой схемѣ и укладывать его
въ рамки указанной тріады. Для этого онъ
былъ слишкомъ художникъ, и грандіозный
хаосъ человѣческаго слишкомъ для него, ху-
дожника, быль сложенъ и загадоченъ, чтобы
такъ легко и скоро свести всѣ движенія че-
ловѣческой жизни къ простой схемѣ. Христо-
борство Ив. Карамазова, самоутвержденіе Ки-
риллова, смѣшеніе Содома и Мадонны въ ду-
шѣ и жизни Дмитрія Карамазова—все это
было не пройденнымъ, не разрѣшеннымъ въ
жизни самаго автора, но вылилось, какъ по-
степенное разрѣшеніе личной р внутренней
борьбы и чудовищнаго разлада. Но, съ другой
стороны, относительно Достоевскаго никакъ
нельзя сказать, что въ своемъ литературномъ
наслѣдіи онъ оставилъ только борьбу и отри-
цанія. Опъ самъ говорилъ о своей „Осаннѣ",
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
47
какъ о совершившемся, пережитомъ душой
фактѣ, и въ его произведеніяхъ эта Осанна
звучитъ ясно и полнозвучно. „Идіотъ14 и „Бр.
Карамазовы" не оставляютъ въ этомъ отно-
шеніи никакого сомнѣнія. Итакъ точка утвер-
жденія, центръ круга—есть. Отъ него по
тысячѣ деталей, характеризующихъ единооб-
разную, цѣльную въ своемъ внутреннемъ
планѣ, работу мысли Достоевскаго, можно
возсоздать полный кругъ. То же обстоятель-
ство, что внутренній планъ и идейное движе-
ніе каждаго романа не противорѣчать этой
схемѣ—указываетъ на общую, по крайней
мѣрѣ, ея истинность. Это освѣщаетъ то об-
стоятельство, имѣющее широкій и прекрасный
смыслъ, что вся грандіозная работа ума и та*
ланта художника, при всемъ хаосѣ этой рабо-
ты, при всей сложности и противорѣчивости
матеріала, руководилась безсознательной цѣль-
ностью творческой души, несознаваемымъ един-
ствомъ, въ которомъ отъ самаго начала работы
заключалось въ зародышѣ и разрѣшеніе всего хаоса
и всѣхъ противорѣчій жизни.
Но именно потому что это была живая ра-
бота художника, непосредственно въ фактахъ
жизни переживающаго этапы мысли, а не
сухо-головное построеніе теоретика, именно
потому Достоевскій и не могъ поспѣшить со
своей формулой, со своимъ откровеніемъ, и
добивался его въ жизненныхъ и творческихъ
48
Н. АБРАМОВИЧЪ.
мукахъ и борьбѣ. И свидѣтельствомъ этой
борьбы были книги, какъ „Прест. и нак.“ и
„Идіотъ", знаменовавшія этапы этой борьбы
и заключавшія въ себѣ не формулы истины,
а живое движеніе къ ней.
Бросимъ бѣглый взглядъ на этотъ первый
этапъ самоутвержденія и отъединенія его ге-
роевъ.—Вотъ заключившій въ себѣ начала и
концы Раскольниковъ, строющій колосальноо
зданіе утвержденій на себѣ самомъ. Все отъ
человѣческаго „Я“, отъ круга его сознанія,
его владѣнія вошло въ эту постройку.
Взявъ на свои плечи бремя свободы, дабы
пойти и осуществить свой особый, личный
планъ существованія, онъ прошелъ задуман-
ное и, въ концѣ концовъ, эта свобода сдѣла-
лась для него невыносимой пустотой, невы-
носимой безсмыслицей.—Что-же мнѣ дѣлать
съ моимъ „Я", съ его свободой?—таковъ ре-
зультатъ его самоутвержденія. Завершить
кругъ отъ себя къ себѣ и остаться въ пу-
стотѣ и кошмарѣ этой пустоты—таковъ былъ
удѣлъ Раскольникова. Какъ и всѣ онъ дол-
женъ возжаждать того, кому онъ могъ-бы от-
дать свою свободу, отъ которой спасаетъ лю-
дей великій Инквизиторъ. Раскольникову
нуженъ исходъ отъ мертвой точки его „Я“,
движеніе къ великой и истинной цѣли. Струю
вѣтра изъ заоблачныхъ садовъ Христа дол-
жна была-бы вдохнуть его изсохшая страстная
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
49
душа. Но онъ постигнутъ лишь смутнымъ
лунатическимъ стремленіемъ, какъ Кирилловъ
и другіе, и строитъ Вавилонскую башню изъ
самого себя.
Иванъ Карамазовъ—это дальнѣйшая стадія
личнаго отъединенія сравнительно съ Рас-
кольниковымъ. Этотъ послѣдній болѣе теменъ
и лунатичекъ въ своемъ исканіи, чѣмъ авторъ
„Легенды0; призывъ устоя и крѣпкаго берега
въ Раскольниковѣ настолько смутенъ, что
кажется ему голосомъ его личнаго „Я“. О
богоборствѣ здѣсь еще нѣтъ рѣчи, ибо ликъ
Бога Роскольнпкову совсѣмъ еще невиденъ,
онъ по истинѣ—брошенный Богомъ въ пу-
стынѣ человѣкъ, бредущій во тьмѣ, ощупью,
протягивая руки. Озаряемый порою чудной
жалостью и любовью къ людямъ, къ дѣтямъ
къ старикамъ, къ несчастнымъ, униженнымъ,
чистый и нѣжный послѣ убійства, пролитія
крови, Раскольниковъ не знаетъ источника
этого счастливаго свѣта, который бьетъ изъ
его человѣческаго сердца. Христосъ не уз-
нанный былъ въ его жилищѣ. Между тѣмъ,
какъ Иванъ Карамазовъ, продолжая нашу
метафору, видѣлъ стучащагося у дверей сво-
ихъ Христа, видѣлъ и боролся и мучился
въ сердцѣ своемъ, но впустить Его не хо-
тѣлъ, ибо началъ съ нимъ тяжбу страстную
за міръ. Въ итогѣ его богоборства: если Ты
и есть, то для меня Тебя какъ-бы и нѣтъ,—
4
50
Н. АБРАМОВИЧЪ.
я живу такъ, какъ будто Тебя нѣтъ, считаюсь
не съ тобой, а съ собой, ибо бунтъ мой чело-
вѣческій ничѣмъ Ты осилить не можешь и от-
сюда я вывожу свое: все позволено. Свобода Ивана
Карамазова не безсознательная, а наоборотъ —
отвоеванная, трудами своими воздвигнутая.
Для него непонятна и непріемлема идея не-
вмѣшательства Божественной силы въ каж-
дый мигъ колоссальнаго людского муравей-
ника. Онъ жаждетъ слѣдовъ Небеснаго
Судіи вездѣ и всюду въ человѣческой жизни.
Ежесекундно онъ готовъ требовать чуда или
же горько протестовать противъ Слова.—
Какъ! Ты не спасъ ребенка отъ рукъ мучите-
лей, Ты не вмѣшался въ убійство геніевъ,
Ты попускалъ кровь, пытки, голодъ, беззако-
нія, насилія, безсмыслицу, позоръ!.. Значитъ
здѣсь нѣтъ никого, значитъ здѣсь можно рѣзать,
мучить и убивать!.. Значитъ земля безъ Судіи,
безъ повелительной и самоосуществляющейся
здѣсь истины!.. И тогда можно ворамъ, убій-
цамъ,, разбойникамъ бросить это горькое,
это безнадежное: “все позволено"! Нѣтъ грѣха,
ибо ничего преступать, ибо нѣтъ здѣсь
законовъ, которые можно .было-бы престу-
пать. Съ тоской и ужасомъ какъ передъ
кошмаромъ стоитъ Иванъ Карамазовъ пе-
редъ своей формулой. Но на то, что есть,
онъ закрыть глаза не можетъ. Христосъ
не осуществляетъ справедливости, и каж-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.	51
дая капля крови будетъ вопіять до скон-
чанія вѣковъ—неуслышанной. Муки неиску-
пимы. II никакой гармоніи никогда не можетъ
быть, ибо души разъ навсегда здѣсь пропи-
таны желчью и кровью мукъ. Фактъ сущест-
вованія земли и жизни людей на землѣ есть
категорическое отрицаніе Справедливости,
Логоса. Утверждаться не на комъ, кромѣ са-
мого себя. Нѣтъ нормъ и нѣтъ законовъ, все
позволено. Человѣкъ свободенъ своей жесто-
кой, кошмарной свободой, свободой звѣрства,
злобы, жестокости и всѣхъ кощунствъ и
дерзаній.
Этотъ кругъ отъединенія замыкаетъ Кирил-
ловъ.
Онъ учитъ, что человѣкъ божественно хо-
рошъ и обладаетъ всей полнотой истины въ
самомъ себѣ, и его задача единственная—
осуществить свою волю, поставивъ ее превыше
всего. Нужно, прежде всего, освободить волю
человѣка, потомъ она все осуществитъ собой.
Освободить волю призванъ Кирилловъ.—
„Если Богъ есть, то вся воля—Его, и изъ
воли его я не могу. Если нѣтъ, то вся воля
моя, и я обязанъ заявить своеволіе". Сознав-
ши, что Бога нѣтъ, человѣкъ въ тотъ самый
мигъ становится Богомъ. Но первый сознав-
шій это долженъ заявить свое своеволіе че-
ловѣческое и только въ силу этого своеволія
убить себя. Остальные, познавшіе это, будутъ—
4*
52
Н. АБРАМОВИЧЪ.
какъ боги. „Я начну и кончу и дверь отворю",
говоритъ Кирилловъ. И міръ тогда.освобожден-
ный, осуществитъ свою истину. Человѣкъ
познаетъ, что онъ все, что онъ Богъ, что „онъ
хорошъ" и станетъ, сознавъ это, во истину
хорошъ, и сознавъ, что онъ счастливъ, по
истинѣ будетъ, будетъ счастливъ.—„Кто на-
учитъ, что всѣ хороши, тотъ міръ закончитъ"—
это глубочайшее мистическое утвержденіе,
обращающее взглядъ къ единому въ тайникѣ
каждой жизни. Кирилловъ оторвалъ это ут-
вержденіе изъ своего постиженія сущности
Христа, сведя истину эту къ человѣческому.
Впрочемъ, въ его утвержденіяхъ есть проти-
ворѣчія, какъ это бѣгло и не объясняя от-
мѣчаетъ его собесѣдникъ Петръ Верховенскій,
ибо, съ одной стороны, Кирилловъ вѣруетъ,
что воля человѣка осуществитъ міръ въ его
разумѣ и счастьѣ, а съ другой, фактъ мукъ
и смерти Богочеловѣка заставляетъ его при-
знать, что „самые законы нашей планеты—
ложь и Діаволовъ водевиль. Для чего-же
жить, противорѣча себѣ спрашиваетъ Кирил-
ловъ, отвѣчай, если ты человѣкъ?" Съ этимъ
противорѣчіемъ Достоевскій Кириллова и
оставляетъ.
Свобода Роскольникова приноситъ муку
пустоты; свобода Ивана Карамазова—вѣчный
бунтъ, отрицаніе міра; свобода Кириллова —
самоубійство.
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
53
Логическій выводъ, невольный, художест-
венный выводъ Достоевскаго истекаетъ от-
сюда само собой.—Если человѣкъ самъ въ
себѣ абсолютно свободенъ, то міръ—Діаво-
ловъ водевиль, ибо человѣкъ конеченъ и не
на чемъ ему въ себѣ утвердиться. Кошмаръ
людей, не посѣщаемыхъ волей Судіи, не есть
право на бунтъ и отрицаніе, ибо Судіи въ
мірѣ вообще нѣтъ. Есть Истина, есть влече-
ніе къ истинѣ и съ ней сліяніе. Карамазов-
скій бунтъ утверждалъ, какъ я замѣтилъ
выше, самоцѣнность человѣческой жизни,
безконечную самозначительность ея. А въ
этомъ есть ложь, ибо живъ человѣкъ не со-
бой, а истиной. И конечная жизнь не должна
сохранять до безконечности свое томленіе,
свою неосуществимость, но должна окончиться,
уничтожиться въ истинѣ, осуществивъ ее
собой и съ ней слившпсь.
Когда „исполнятся времена" для этого?—
Но согласно ученію мистиковъ тайна Благо-
вѣстія именно въ томъ и заключается, что
сдѣлалась откровенной Божественная потен-
ція земного міра, готоваго къ осуществленію
не въ дали временъ, а въ каждый данный
моментъ, ибо міръ весь—въ свѣтѣ чистѣй-
шаго вліянія Христа, показавшаго, что че-
ловѣкъ въ душѣ своей сопрпсущъ Ему. И
весь міръ данъ въ каждый протекающій мо-
ментъ со всей полнотою своихъ творческихъ
54
Н. АБРАМОВИЧЪ.
силъ разъ навсегда.—Живутъ-ли теперь Спи-
ноза и Шекспиръ или нѣтъ,—резервуаръ ду-
ховныхъ богатствъ, часть которыхъ они въ
себѣ обнаружили,—все тотъ-же, и онъ со-
держитъ въ себѣ возможность геніевъ еще
большей силы, ибо единственный Верховный
Геній заключаетъ въ себѣ нашъ міръ. Кромѣ
того, бѣдный и бездарный во внѣшнемъ со-
знаніи человѣкъ открытъ внутреннимъ своимъ
міромъ каждому вдохновенному призыву, ибо
въ послѣдней глубинѣ своей мы всѣ одина-
ково геніальны соприсущностью своей Едино-
му Генію.
Боровшійся съ Нимъ въ самомъ себѣ Иванъ
Карамазовъ былъ побѣжденъ, „Богъ и правда
Его одолѣвали сердце, все еще не хотѣвшее
подчиниться", думаетъ о немъ Алеша.
4.
ДІАВОЛОВЪ ВОДЕВИЛЬ.
Въ основѣ исканій Достоевскаго есть важ-
ный пунктъ категорическаго довѣрія къ че-
ловѣку. Человѣка Достоевскій принимаетъ
> всегда. Будь онъ въ самомъ жалкомъ, безо-
бразнымъ или дикомъ видѣ,—пьяница, раз-
вратникъ, убійца, проститутка,—все равно:
человѣкъ не сотретъ съ чела божеской пе-
чати, и изъ страшнаго дна душа его вопіетъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
55
къ истинѣ. Неправые пути это не преступ-
леніе, а мука, и Достоевскій съ жаднымъ
вниманіемъ присматривался къ отклоненіямъ
человѣка и для него, художника, огромнаго
интереса были исполнены человѣческія блу-
жданія и отклоненія.—Пусть отклоняется,—
все равно придетъ къ Христу,— таковъ ос- *
новной пунктъ его довѣрія. Переписка писа-
теля съ его читателями даетъ любопытные
образцы такого отношенія.—„Письмо ваше
удивительно хорошо, пишетъ онъ одному
провинціалу, хочу вѣрить, что вы искренни,
но если и не искренни,—все равно: ибо не-
искренность въ данномъ случаѣ пресложноѳ
и преглубокое дѣло въ своемъ родѣ".
Значитъ ли это, что всѣ приходятъ къ
истинѣ, что ее не миновать, что исторія ис-
каній человѣка есть романъ со счастливымъ
концомъ?—А Шатовъ, котораго убиваютъ? А
Кирилловъ, Ставрогинъ и Свидригайловъ,
кончающіе съ собой? А милліарды погибшихъ
въ блужданіяхъ, свихнувшихся и утонувшихъ
въ ямѣ своего паденія?
Да, жизнь и исканія духа—не романъ со
счастливымъ концомъ, и если художникъ-ми-
стикъ категорически вѣруетъ и знаетъ, что
на человѣкѣ есть неизгладимая печать исти-
ны, то указываетъ не на неизбѣжность ея
познанія, а на вѣчную неуничтожимость этой
возможности. Печать есть и истина дана, но
56	Н. АБРАМОВИЧЪ.
есть также и таинственная свобода человѣ-
ческихъ отклоненій и ошибокъ и, вмѣстѣ съ
тѣмъ лабиринты сомнѣнія, безвѣрія, кошмара
и подавленности духа.
Одинъ изъ страшнѣйшихъ пунктовъ непрі-
ятія Истины—это представленіе гигантскаго
креста и на немъ повисшаго истерзаннаго
трупа Христа. Съ этимъ представленіемъ бо-
рются Достоевскій и его герои. И не это-ли
тотъ главнѣйшій пунктъ, на который опирает-
ся теорія Кириллова о человѣкобожествѣ и о
своеволіи?—„Слушай идею", изступленно кри-
читъ онъ Верховенскому, и говоритъ ему о
томъ, что силы природы не пожалѣли и Того,
Кто „былъ высшій на всей землѣ и состав-
лялъ то, для чего ей житьи. Если законы
планеты не пожалѣли и Того, безъ котораго
„вся планета и все, что на ней—одно сумас-
шествіе", то не Діаволовъ-ли водевиль вся
жизнь этой планеты? Достоевскій даетъ по-
нять, что на этомъ-то и свихнулся Кирил-
ловъ, который отъ Діаволова водевиля, отъ
кощунства и безсмыслія законовъ планеты
бросился въ спасеніе „своеволія", разрѣша-
ющаго все самоубійствомъ.
Та же идея, противоставляющая Божествен-
ную духовность—животному естеству, съ тяж-
кой силой развивается и въ одной главѣ
„Идіота". Въ квартирѣ Рогожина виситъ ста-
рая картина „Распятіе". Въ ней замыселъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
57
художника трактуется съ грубой реалисти-
ческой мощью. „Глядя на трупъ Христа (лицо
страшно разбито ударами, вспухшее, съ окра-
вавленными синяками), рождается вопросъ:
если точно такой-же трупъ видѣли ученики
Его и женщины, то какимъ образомъ могли
опи повѣрить, что Онъ воскреснетъ?.. „Они
должны были почувствовать страшную тоску
и сомнѣніе, разбившее надежды. И самъ Онъ,
если бъ могъ увидѣть свой обликъ наканунѣ
казни, взошелъ-лп бы Онъ па крестъ?"
На насъ тяжкой глыбой наваливается ту-
пая, колоссальная мощь животнаго естества,
погребаетъ подъ собой и—ужасу сознанія—
заставляетъ считаться съ собой, какъ съ чѣмъ-
то опредѣляющимъ наше и физическое и
духовное бытіе. Мы оставлены съ нашей жал-
кой человѣческой свободой въ мірѣ, гдѣ прямо
передъ нашими глазами справляетъ вѣчное
торжество законъ физической необходимости,
законъ причинъ и слѣдствій. Мы начинаемъ
молиться Молоху этой бездушной желѣзной
необходимости, исповѣдовать колоссальную
Машину, или-же спасаться въ кирилловскомъ
„своеволіи", въ утопіи опекаемаго стада, въ
самоуничтоженіи. Какъ пробиться сквозь
толщу земли къ эѳиру Бога?—„Природа, го-
воритъ Достоевскій, мерещится при взглядѣ
на эту картину въ видѣ какого-то огромнаго,
неумолимаго и нѣмого звѣря, въ видѣ гро-
58
Н. АБРАМОВИЧЪ.
мадной машины, которая безсмысленно за-
хватила, раздробила и поглотила въ себѣ
глухо и безчувственно великое и безцѣнное
Существо, такое, какое одно стоитъ всей при-
роды и всѣхъ законовъ ея“.
Человѣкъ остается во мракѣ и въ глубокой
ночи. Что есть истина? Не есть-ли она мой
мракъ, моя ночь, мое отчаянье?..
Значитъ все таки какія-то послѣднія, окон-
чательныя требованія человѣкъ выставляетъ
и съ точки этой не сойдетъ ни за что, хотя
бы грозило сумасшествіе и смерть.—Есть Ты
или нѣтъ, но Ты есть истина и Ты живешь
въ моемъ неугасимомъ влеченіи! Я исповѣ-
дую Тебя какъ истину, которая не можетъ
быть поглощена смертью, уничтожена ма-
шиной, стерта законами животнаго естества.
Задавленный звѣремъ природой, я одной
идеей Тебя, однимъ влеченіемъ къ Тебѣ сбра-
сываю всю ея колоссальную тяжесть, какъ
пухъ. И я поистинѣ свободенъ въ неподчи-
ненномъ звѣрю обиталищѣ моего духовнаго
сознанія.
Г Л А В А 11.
I.
Въ КОТЛЪ ЖИТЕЙСКОМЪ.
Герои Достоевскаго исповѣдуютъ благодать и
высшую красоту „страдальческаго сознанія1* (вы-
раженіе художника). Раскольниковъ падаетъ
и цѣлуетъ ноги Сони Мармеладовой. Зосима
торжественно преклоняетъ колѣни передъ
обреченнымъДмитріемъКарамазовымъ.Этоони
склоняются ницъ не передъ людьми, а пе.
редъ Христомъ въ нихъ, ибо страданіемъ
людей выявляется чистая сущность Христа.
Молчаливая скорбь человѣческихъ глазъ;—
„я есмь*, тихо и внятно звучащее изъ каторги
изъ пытокъ; „страдальческое сознаніеэто
рвущая душу, въ экстазъ ее приводящая
красота,, передъ которой хочется пасть ницъ.
Раскольникову сладко со слезами боли и стра-
данія цѣловать истоптанныя и жалкія ботинки
этой маленькой проститутки, питающей ужа-
сомъ своимъ, позоромъ-жизнь дѣтей и мачехи.
60
Н. АБРАМОВИЧЪ.
И сладко поклоненіе мукѣ, Кресту, той тихо
безъ словъ принятой на себя мукѣ, которая
смотритъ на васъ изъ глазъ старой нищей
или больного старика. Христосъ на 'землѣ
воплотился въ страданіе, онъ былъ живымъ
воплощеннымъ Страданіемъ. Въ своемъ аду
звѣрства, злобы и животности люди выдѣля-
ютъ изъ себя божественное начало, это стра-
дальческое сознаніе. Имъ-то и воплотился
Христосъ, спасая міръ страданіемъ.
Сильнѣе всего молчаливое темное страда-
ніе, воздвигающее какой-то страшный крестъ,
съ высоты котораго смотритъ обреченная
душа. Мы не выносимъ этого молчанія, какъ
не вынесъ его Роскольниковъ. Вѣдь онъ и
самъ страдалецъ, голодный, нищій, оброшен-
ный, взявшій еще на себя муку убійства.
Но его сознаніе не страдальческое, а гордое,
злое и непримиримое. Онъ какъ орелъ съ
перебитыми крыльями до конца неукротимъ
и дикъ. Но вотъ Соня Мармеладова—ее опу-
стили въ адъ, въ муку, но она не станетъ
подымать бунта. Чья-то высшая мудрость на-
учила ее единственному послѣднему отпору:
взгляду страдальческаго сознанія. Она только
смотритъ на то, что есть и молчитъ, встрѣ-
чается взглядомъ души со взглядомъ Звѣря—
Яви и, утвержденная Христомъ на своемъ
страдальческомъ сознаніи, молчитъ. Въ ней
страдающій, кроткій и испуганный человѣкъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
61
слился съ самой сущностью страданія. Она
мучительное воплощеніе его.
Въ ней, конечно, подымался ея тихій бунтъ,
собственно не бунтъ, а невозможность выне-
сти все это. „Сколько разъ въ отчаяніи об-
думывала она какъ-бы разомъ покончить"...
Но надо было давать на хлѣбъ дѣтямъ и
мачехѣ. И хотя невозможно было больше
жить и терпѣть, она осталась жить и терпѣть.
Но вотъ въ тоже время въ ней есть и фана-
тикъ. И въ ея кроткихъ глазахъ свѣтится
„ненасытимое состраданіе... съ болью и изсту-
пленіемъ". Въ ней зажигаетъ душу мука лю-
дей, въ ней есть какой-то взрывчатый мате-
ріалъ, для котораго искра—слово Евангелія.
Она подлинная христіанка, и во времена
Апостольства, на зарѣ христіанства, опа бы
пламенно молилась въ подземельи, съ горя-
щей свѣчей въ рукахъ и въ бѣлой одеждѣ,
и фанатически пошла бы на крестъ, па смо-
ляной столбъ, на арену львовъ. Ея кроткіе
глаза, говоритъ Достоевскій, „могутъ свер-
кать такимъ огнемъ, такимъ суровымъ энер-
гическимъ гнѣвомъ". А когда она читала
вслухъ Евангеліе—„ея голосъ сталъ звонокъ,
какъ металлъ". И всю каморку ея наполнила
вѣщая напряженность религіознаго восторга,
душевнаго вѣрованія.
Внѣшній видъ ея мучителенъ... „Рука со-
всѣмъ прозрачная, пальцы какъ у мертвой...
62
Н. АБРАМОВИЧЪ.
блѣдное худое личико... И изъ своего позора,
изъ своей муки она вся направлена въ пря-
моту, въ обѣтованно Божіе.
Эта лилія мистическая цвѣтетъ въ гнус-
номъ болотѣ и душа ея знаетъ всѣ кошмары,
всѣ ужасы и ямы человѣческаго. Она знаетъ
жизнь, этотъ богатый уродствами и безобра-
зіемъ адъ. Передъ ея чистыми глазами про-
шло все животное и уродующее жизнь. Ей
отдѣлили кусочекъ ада. Она познала его
глубоко въ тотъ день, когда принесла Кате-
ринѣ Ивановнѣ свои 30 рублей и потомъ ле-
гла въ уголъ и закрыла свои вздрагивающія
плечи старымъ драдедамовымъ платкомъ,—
поруганный и страдающій ребенокъ.
Эта жизнь съ неслыханной наглостью урод-
ства и звѣрства предстоитъ глазамъ. Она
разстилается душной зловонной клоакой боль-
шого города: кабаками, лавченками, верте-
пами, пивными, грязными рынками, копоша-
щейся грудой пьяныхъ, озвѣрѣлыхъ, впав-
шихъ въ нечистое и подлое людей. Колоссаль-
ными буквами надо надъ ней написать грубое,
но вѣще-символическое слово: Кабакъ. Онъ
символиченъ этотъ домъ обреченныхь на
страшное веселье, гдѣ потъ, кровь, слезы,
бѣшенство и сладострастіе слиты вмѣстѣ.
Оттуда высыпаютъ озвѣрѣлые отъ алкоголя
люди и забиваютъ до смерти лошадь („сопъ
Раскольникова"). Они сѣкутъ ее по спинѣ,
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
68
ногамъ, глазамъ, грохочутъ отъ смѣха на ея
конвульсіи и въ разгарѣ опъяненія звѣрст-
вомъ проламываютъ ей голову.
Это сонъ большого города, это отраженія
въ усталомъ мозгу образовъ и картинъ че-
ловѣческой жизни. Что можетъ сниться че-
ловѣку, брошенному въ эту тревожную кло-
аку, въ это судорожное кишѣніе червей!.. Его
сны лихорадочны, они—бредъ ужаса, су-
масшествія, злобы и муки, которыя кипятъ
въ домахъ, улицахъ, рынкахъ, кабакахъ,
въ притонахъ нищеты, разврата и всево-
зможной извращенности. Вездѣ мучаютъ
и бьютъ! Засѣкаютъ до смерти! Оскверняютъ
и окунаютъ душу въ грязь! Тѣ—ревъ, стоны,
крики, мольбы, переходящіе въ однообразный
шопотъ и шорохъ, которые слышалъ въ бреду
Раскольниковъ, онп, дѣйствительно, поды-
маются отъ лица земли къ небу и вопіютъ
о повальномъ сумасшествіи, о горячкѣ
блуда и жестокости, муки и поруганія, ка-
кихъ не знали Содомъ и Гоморра!
Эту эпопею человѣческаго кошмара развер-
тываетъ въ своемъ романѣ художникъ, ищу-
щій Христа. Потому что онъ хотѣлъ не мимо
всего что есть прійти къ Христу, а черезъ это.
Все глубже и глубже опускался онъ въ кру-
ги человѣческаго ада. И ничто изъ существу-
ющаго не хочетъ упустить онъ, бросая на одну
чашу вѣсовъ муки кошмара, а па другую свое
64
Н. АБРАМОВИЧЪ.
постиженіе душой окончательной и все побѣ-
ждающей Истины.
Петербургъ ему казался „самымъ фантасти-
ческимъ изъ городовъ". Онъ ждалъ, что вотъ-
вотъ эти призраки тумановъ финскаго болота
разлетятся и развѣются. Но ему, съ его да-
ромъ мистическаго созерцанія, движеніе жи-
зни массъ вездѣ, должно было, казаться по-
добнымъ лихорадочной фантазіи. Въ особен-
ности лѣтній петербургскій день на Садовой
улицѣ, душной и грязной, царство пивныхъ,
рабочихъ, нищихъ, проститутокъ, подобенъ
тоскливому бреду. И эти картины: убійство
лошади, преслѣдованія пьяной проститутки
франтомъ, вся жизнь Свидригайлова—что все
это, какъ не горячечный сонъ?...
Но все это жизнь, все это куски нашего
„Діаволова водевиля". Царство Дьявола кош-
марно и призрачно, и тому, кто утвержденъ
на хотя бы смутномъ чувствѣ истины, дол-
жно казаться, что вотъ-вотъ все это марево
дрогнетъ и разлетится. Тюрьмы, больницы,
казармы, участки, вертепы, углы нищеты, жи-
вотная роскошь тупыхъ и пресыщенныхъ, вся
эта лава дикой, кощунственной, противоесте-
ственной жизни—кажется тяжкимъ сномъ, ко-
торымъ тѣшится Дьяволъ. Но дѣйствитель-
ность кошмара — пребываетъ.
Страшный законъ дву единства въ человѣ-
ческой жизни обнаруживаетъ здѣсь разроста-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКаГО.
65
ніе и полновластіе одного начала, темнаго.
Разверзается болото и человѣкъ лѣзетъ туда
и зарывается въ него все глубже, съ упое-
ніемъ отъ собственной низости, съ острымъ
чувствомъ неимовѣрнаго и дерзостнаго паде-
нія на самое дно. „Пятами вверхъ" летитъ
онъ для вящаго униженія, по выраженію
Дмитрія Карамазова. И въ горячечномъ дья-
вольскомъ мірѣ бѣшенства, блуда, грязи, ни-
зости чувствуетъ себя какъ дома, совершен-
но соприсущпмъ этой черной дѣйствительно-
сти. Подземный адъ переносится на поверх-
ность земли и па пей осуществляется пол-
ный шабашъ, гдѣ пляшутъ свой изступлен-
ный безумный танецъ—Карамазовъ, Свидри-
гайловъ, Смердяковъ, насилуя и оскверняя
дѣтей, заливая грязью міръ и сгущая надъ
человѣческимъ плотную пелену его покрова.
Не предана ли вся земля въ полную власть
Дьявола? Онъ—въ воздухѣ, въ крови людей,
въ ихъ мысляхъ и чувствахъ, вліяніе его про-
никло во все наши источники; вокругъ бѣ-
лыхъ стѣнъ монастыря бьются черныя гряз-
ныя волны человѣческой жизни и зловонное
дыханіе пробирается въ монастырскіе сады и
тамъ много есть служителей Чернаго Госпо-
дина.
Въ душахъ лучшихъ людей идеалъ Мадон-
ны уживается съ идеаломъ Содома по зако-
намъ самой природы человѣческой. И надъ
5
66	Н. АБРАМОВИЧЪ.
Христомъ кощунствуютъ здѣсь такъ злобно
и гнустно, какъ не кощунствовали распи-
навшіе Его. Изъ какихъ болотъ, изъ какого
зловонія несутся клики къ Нему! И откуда
же поднимаются невинныя дѣтскія руки, и
въ кровавыхъ слезахъ напрягаются отъ боли
и обиды дѣтскія души... И тамъ же горятъ
Христу мучительные огни страдальческихъ
сознаній...
Отсюда ли искать Христа?... Здѣсь ли по-
минать Его имя?... Но Достоевскій въ какомъ
то ясновидѣніи, какъ слѣпой, спѣшащій на
родной голосъ, устремляется весь въ кошмаръ,
и въ немъ то онъ искалъ постиженій. Онъ
чувствовалъ, что драгоцѣнный художествен-
ный опытъ здѣсь. Что здѣсь—въ страшнѣй-
шемъ столкновеніи двухъ началъ высѣкают-
ся божественныя искры. Онъ странно не до-
вѣрялъ человѣческому покою и ясности, при
которыхъ Дьяволъ сытаго удовлетворенія и
тупого довольства все сильнѣе овладѣваетъ
человѣческимъ сознаніемъ. Покой — это или
завершенность сознанія, послѣдняя высота,
гдѣ уже все достигнуто и движеніе жизнен-
ное прекращено, пли же безнадежнѣйшее дно,
полное угасаніе души. И въ томъ и въ дру-
гомъ случаѣ жизненнаго опыта для художни-
ка—нѣтъ. Не потому ли отличаетъ Достоев-
скаго острая жадность къ кошмару? Что онъ
нашелъ бы въ сытости и въ благополучіи?
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
67
Ни взрывовъ воли, ни тревогъ и исканій
души...
Христосъ тамъ, гдѣ есть эти тревоги, иска-
нія и взрывы. Странный выводъ напрашивает-
ся изъ всѣхъ рисунковъ и картинъ человѣ-
ческаго у Достоевскаго. Выводъ, что царство
Христово держится на землѣ по автору „Бр.
Кар." — страданьями, кошмарами, ужасомъ,
болью, жестокостью, убійствами, грязью и
пытками. Ревностный служитель церкви въ
ея незыблемыхъ установленіяхъ — К. Леонть-
евъ въ своей брошюрѣ: пНашп христіане",
подхватываетъ эту точку зрѣнія и настаива-
етъ на ней. „Любовь, говоритъ онъ, есть до
тѣхъ поръ, пока есть жизнь и грѣхъ, пока
есть столкновеніе вражды съ любовью. Но
когда, добавляетъ онъ, будетъ возвѣщено
Евангеліе вездѣ,—любовь оскудѣетъ". Вотъ
до какого изувѣрства доходилъ ревностный
церковникъ, полагавшій, что не обрѣсти Хри-
ста долженъ человѣкъ на землѣ, а только
стремиться къ нему въ той мѣрѣ, какая поло-
жена абсолютными установленіями церкви.
Столкновенія вражды и любви, очаги грѣ-
ха и жизни, съ ея кипящимъ, мучительнымъ
буйствомъ — вотъ что рождаетъ въ человѣкѣ
его высшее „Я“. Всѣми этими Сѣнными рын-
ками, подвалами нищеты, вертепами, каморка-
ми тоскующихъ проститутокъ—держится, со-
гласно приведенной идеѣ, Христово царство
.	5*
08
Н. АБРАМОВИЧЪ.
на землѣ. Ибо огнь мученій и боли будитъ
божественную искру въ человѣкѣ. Въ этомъ
смыслѣ можно сказать, что грѣшнику, мыта-
рю, развратнику, кутилѣ Дмитрію Карамазо-
ву, пьяненькому Мармеладову, оскверненно-
му Свидригайлову, проституткѣ Сонѣ, убій-
цѣ Раскольникову — Достоевскій больше до-
вѣрялъ, чѣмъ смиренномудрымъ, умѣреннымъ
фарисеямъ. За искрой божественной онъ шелъ
къ распятымъ, униженнымъ, утвержденнымъ
на „страдальческомъ сознаніи".
И.
ВЗЫВАНІЕ КЪ БОГУ БОЛЬЮ.
— Пусть Господь-Богъ увидитъ пашѳ из-
ступленіе, муку, которой мы оправданы въ
глазахъ Его и во имя которой взываемъ о
справедливости!..
Испытываемыя муки даютъ рѣшимость не-
посредственнаго обращенія къ Богу и чѣмъ
сильнѣе муки, тѣмъ прямѣе и настойчивѣе
воззваніе къ Нему. Въ концѣ концовъ, отсю-
да рождаются дерзновенія и бунтъ. Ибо го-
лосъ муки есть какъ бы волшебное закли-
наніе, на которое долженъ откликнуться Го-
сподь-Богъ.
Устанавливается молчаливое соглашеніе ме-
жду человѣкомъ и Богомъ, созданное внут-
реннимъ самочувствіемъ человѣка. — Пока я
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
69
обращенъ къ животности и тупо живу во чре-
во свое, правъ, Ты, Господи, отвращаясь отъ
меня. Но если сердце мое горитъ мукой и
жаждой Тебя и если всей жизнью моей обра-
щенъ я къ Тебѣ и алчу Твоего чуда и Тво-
ей силы, то невозможно, чтобы крикъ мой не
былъ услышанъ! Ибо зову я Тебя ранами мо-
ими, кровью и огнемъ мукъ моихъ!..
Это не покорная и примиренная мольба, а
изступленное взываніе древняго Іудея, одно-
го изъ избранныхъ и постигнутыхъ тяжкой
карой Іеговы. Это призывы библейскаго Іова;
раны свои и боли представлялъ онъ Всемо-
гущему, какъ аргументы:—О, если я жалокъ
и презрѣненъ, то вотъ язвы мои, кровь моя,—
пусть они взываютъ къ Тебѣ и говорятъ за
меня!..
Развертывая свои свитки человѣческой жи-
зни, бытописатель-художникъ такъ часто бро-
саетъ свой крандашъ, забываетъ рисунокъ и
посылаетъ къ небу свою тоску и отчаянье...
Устами невѣрующаго Ивана Кар., душевными
содроганіями атеиста Раскольникова онъ взы-
ваетъ къ Богу о крови и мукѣ людской. Въ
томъ то и дѣло, что ни самъ Достоевскій, ни
его герои ни одной минуты не останавливают-
ся на той мысли, что не къ Кому взывать о
боли и о возмущеніи души человѣческой. Они
обнаруживаютъ свое тайное религіозное упор-
ство именно этими призывами: приди и взгля-
70
Н. АБРАМОВИЧЪ.
ни на то, что здѣсь дѣлается. Они упорно взы-
ваютъ къ кому то... Потому что немыслимо
освоиться съ тѣмъ что есть и принять.—„По-
нимаешь ли ты эту ахинею, другъ и братъ мой,
послушникъ ты мой Божій и смиренный", го-
воритъ Иванъ Алешѣ, разсказавъ ему о звѣр-
скихъ надругательствахъ надъ дѣтьми, — по-
нимаешь ли ты для чего эта ахинея такъ ну-
жна и создана?"...
Каждое надругательство и каждая боль са-
ми вопіютъ къ Христу своей мучительной не-
возможностью. Неразумныя дѣти понимаютъ
это внѣ разсудка и знаній въ нихъ вложен-
ныхъ — чувствомъ души природнымъ. Когда
забиваютъ лошадь ударами кнутовъ и сѣкутъ
ее по глазамъ, маленькій Раскольниковъ бро-
сился въ изступленіи къ клячѣ: — „папочка,
папочка, опи ее убьютъ!"... и припалъ стра-
стно къ кровавой мордѣ лошади губами и
всѣмъ лицомъ. Если законъ любви записанъ
въ сердцѣ нашемъ и звѣрство потрясаетъ са-
мые инстинкты человѣческой природы, то какъ
же возможно то, что въ мірѣ есть зло и на-
силіе?..
Противоестественность въ жизни глядитъ
каждую минуту въ глаза, и въ силу того, что
въ теченіе ея вмѣшалось какое-то безумное,
ирраціональное начало зла и уродства, че-
ловѣкъ видитъ свою безпомощность передъ
этимъ кровавымъ хаосомъ и борется съ нимъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
71
послѣдней и то же ирраціональной силой:
инстинктомъ вѣчной справедливости, тайно
ощущаемой въ мірѣ. Видъ кошмара и ужаса
вызываетъ въ немъ недоумѣніе передъ невмѣ-
шательствомъ этой силыи онъ взываетъ къ ней.
Живые воплощенные воззванія къ Богу —
Соня Мармеладова, пьяный и окрававленный
Мармеладовъ, плачущій въ иступленіи и про-
рочащій милость и обѣтованіе Христа, голод-
ныя дѣти Мармеладова и всѣ униженные и
корчащіеся отъ мукъ.
На крайнихъ точкахъ путей человѣческихъ
просыпается живое сознаніе Христа. Въ гибе-
ли, въ агоніи душа неуклонно взываетъ къ
Нему. Въ паденіи въ яму Дмитрія Кар. есть
то же остро вспыхивающее безумное влеченіе
къ свѣту: „...въ ямѣ лежу, но край ризы Его
цѣлую..." Конецъ превращается здѣсь въ на-
чало, сѣмя умирающее возрождается въ жизнь
истинную. Выйдя изъ равновѣсія, напрягаю-
щаяся и страдающая душа волею заложенной
въ ней первоначально, въ этомъ содроганіи,
трепетѣ и умираніи находитъ возрождающую
обѣтованную силу. — Въ страданіи познаете
высшую сладость откровенія и жизнь навсе-
гда. Душа неуклонно отъ грѣха переходитъ
въ огнь страданій и рождаетъ Христа. Стра-
дающій—это зовъ къ Христу и это открове-
ніе Христа. Съ особенной силой послѣднее
положеніе развито въ „Идіотѣ".
72
Н. АБРАМОВИЧЪ,
Изъ всѣхъ силъ—самая побѣждающая для
кн, Мышкина—страданіе. Оно его беретъ не-
отразимо, захватываетъ какимъ-то могуще-
ственнымъ очарованіемъ, всесильнымъ надъ
его душой. Страдающій человѣкъ владѣетъ
имъ, онъ не можетъ оторваться отъ его глазъ
и словно пьетъ изъ нихъ мучительное, слад-
кое и болѣзненное упоеніе человѣческой болью.
Онъ позналъ могущество Крестной красоты,
той красоты, что слита изъ любви и страда-
нія и во имя ея разъ навсегда прилѣпился
къ страданію. Страдающій для него боже-
ственно красивъ, ибо у него въ силу страда-
нія обнажена душа. Она-то неотразимо при-
ковываетъ къ себѣ взглядъ Мышкина, ибо
онъ самъ — обнаженная душа, блуждающій
огонекъ религіознаго сознанія.
Когда онъ видитъ портретъ Натальи Фи-
липповны, его сразу побѣждаютъ ея глаза,
упрямо затаившіе ея страданіе и все же гор-
до и сухо-мучительно имъ горящіе. Онъ уга-
дываетъ ея безумную и одинокую въ своемъ
горькомъ безуміи душу. Никто изъ всѣхъ
персонажей романа такъ не мечется и не го-
ритъ сердцемъ, какъ она. И потому никто такъ
не обязываетъ его къ жалости и пристально-
му душевному вниманію. Онъ тянется на стра-
даніе, притягивается имъ, какъ магнитомъ.
„Тусклый огонь муки" зажигаетъ страннымъ
восторгомъ его душу, онъ познаетъ въ немъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
78
красоту, познаетъ искру божественную отъ
Христа, ибо душа, страдающая, имѣетъ въ се-
бѣ что-то таинственное и не отъ здѣшняго.
Стоитъ увидѣть ему этотъ „тусклый огонь"
глазъ и въ лицѣ напряженіе ослабѣвшей отъ
борьбы и мукъ души, какъ онъ падаетъ ницъ
передъ символомъ Бога своего, выявляемаго
въ страданіи.
Его Богъ — Богъ муки и высшаго возста-
новленія духа въ мукѣ. Христовое начало
разлито въ мірѣ и ежесекундно выявляется
въ немъ п въ самыя страшныя минуты ги-
бели или паденія даетъ крылья сознанію. Въ
каждой улыбкѣ любви и въ каждой тайнѣ
страданія живъ въ мірѣ Христосъ, обитающій
въ лонѣ всечеловѣческаго сознанія. Вотъ
почему каждый страдающій есть страстный
крикъ о Немъ и живая вѣсть Его.
Когда Иванъ Карамазовъ взываетъ къ Не-
му, то не знаетъ, что та сила, которую онъ
зоветъ, уже дѣйственна въ немъ тѣмъ самымъ,
что сердце его сжато тоской и что онъ взыва-
етъ состраданіемъ и болью къ Христу. Состра-
даніемъ, любовью, мукой состраданія — міръ
полонъ Христомъ, незримой дѣйственной си-
лой, живущей въ мірѣ и самой жизнью про-
являющейся въ немъ.
74
Н. АБРАМОВИЧЪ.
3.
„Я ЕСМЬ“.
Во внутреннихъ покояхъ человѣка есть ма-
ленькій алтарь. Когда-нибудь, хотя бы одинъ
разъ передъ смертью, но сіяніе чистой пра-
вды— тронетъ сознаніе и человѣкъ познаетъ
въ себѣ высоту идеала и будетъ пристыженъ
и ослѣпленъ имъ.
Молнія можетъ пронзить его, какъ некра-
совскаго Власа, и онъ пойдетъ служить Богу
строгой правды, невозмутимой святости.
Изъ прежняго торгашества онъ прямо мо-
жетъ вознестись къ высшему служенію, стать
желѣзнымъ въ истинѣ своей, какъ Власъ. Не-
зримый огонь пожретъ все мелкое прежняго
міра и душа предстанетъ только Богу, какъ
въ строкахъ Некрасова, съ ихъ высоко-худо-
жественной сжатостью:
Роздалъ Власъ свое имѣніе,
Самъ остался голъ п босъ...
Полонъ скорбью неутѣшною,
Смуглолицъ, высокъ и прямъ,
Ходитъ онъ стопой неспѣшною
По селеньямъ, городамъ...
Вотъ этой свободы въ отдачѣ себя Богу
пѣтъ у яростно рефлектирующихъ богобор-
цевъ Достоевскаго, вокругъ своего алтаря они
во мракѣ шарятъ и ищутъ, но сами же за-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
75
стилаютъ свѣтъ внутренняго откровенія. Крае-
угольнаго камня для своего зданія они ищутъ
въ своемъ человѣческомъ „Я", и строятъ на
немъ и камень разсыпается въ прахъ и зданіе
рушится. Такъ было съ Раскольниковымъ,
Ставрогинымъ, Кирилловымъ и Ив. Карама-
зовымъ. Напрасно слѣпому и грубому кипѣнью
жизни въ кошмарномъ котлѣ ея противоста-
влялъ Раскольниковъ свою талантливую, свою
устроительную и разрѣшающую многіе узлы
волю. Утверждая центръ всего въ своемъ лич-
номъ міркѣ, подставляя свой разумъ неразум-
ной жизни и свою волю темной и слѣпой жи-
зни, онъ наткнулся въ этой жизни на что-то
неподдающееся человѣческому раціональному
подчиненію, на что-то мощное хаотическое,
пожирающее и Наполеоновъ и Раскольни-
ковыхъ. Ихъ маленькая логика столкнулась
съ движеніемъ жизненнымъ, управляемымъ
отъ вѣка царящей и стихійно обязательной
логикой, ихъ маленькая эквлидовская воля—
съ тайной и непреоборимой Волей міра. Ко-
гда изъ теоріи Раскольниковъ вышелъ въ
міръ, при первомъ же шагѣ онъ пошатнул-
ся, ибо, какъ оказалось, стоять ему не на
чемъ. Камень его человѣческаго утвержденія
разсыпался въ пыль. Онъ повисъ въ пустотѣ,
въ злобномъ и безсильномъ недоумѣніи, пе-
реживая милліоны разъ повторяющуюся тра-
гедію юношей, которые безъ труда исчерпы-
76
Н. АБРАМОВИЧЪ.
ваютъ все свое головное теоретическое содер-
жаніе и остаются „безъ точки", въ сухой пу-
стотѣ омертвѣлой и оскудѣвшей жизни.
Богаче было „Я есмь“ Ивана Карамазова.
Тутъ былъ свой тайный и богатый міръ,
куда притягивали великіе соблазны, гдѣ мо-
жно было съ какимъ-то сладострастіемъ интел-
лектуальнаго упоенія провожать свои густо
насыщенные рѣдкимъ и богатымъ содержа-
ніемъ дни. Дьяволъ не всегда сѣръ и бѣденъ.
Для рѣзкихъ одиночекъ приготовляетъ онъ
тайные подвалы соблазновъ и тончайшихъ
упоеній. Иванъ Федоровичъ — пьетъ напи-
токъ, отъ котораго духъ захватываетъ: горды-
ни и упоительнаго своеволія, упоительнаго
чувствами риска, кощунства и вдохновенія.
Этотъ поэтъ фантастъ, создававшій поэмы и
легенды, обладалъ фантазіей демонической,
изступленной, выводящей за узкія границы
сѣраго дьявольскаго царства обыденности къ
той реальности, что смутно и волшебно раз-
стилается за берегами буденъ. Въ мірѣ силы,
мощнаго движенія и блеска призрачнаго —
онъ, авторъ Легенды, былъ движущей Волей,
былъ тѣмъ, кто руководитъ и повелѣваетъ
въ сверхчеловѣческой громадности и въ вели-
чіи. Какъ Инквизиторъ—онъ вождь милліон-
ныхъ массъ и какъ Инквизиторъ, онъ съ
упоеніемъ кощунства и своеволія отрекся отъ
Христа и пошелъ за „Нимъ“—за „мрачнымъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
77
и умнымъ Духомъ пустыни". Мечтателя при-
влекъ духъ призрачной ночной поэзіи, этой
поэзіи отверженности, проклятья п въ слад-
кое содроганіе ужаса приводящаго своеволія.
Бунтъ подлиннаго Сатаны, пылающаго Сата-
ны Мильтона съ обоженными крыльями, при-
влекъ его, показался ему прекраснымъ и гран-
діознымъ. Возстать на Бога свѣта, выйти съ
Нимъ на безумный неравный бой, ненавидѣть
Его и тайно пылать къ Нему страстнымъ вле-
ченіемъ и быть пораженнымъ Имъ и вѣч-
нымъ, вѣчнымъ быть врагомъ Его — какой
страшный вихрь жизненнаго движенія!.. И
все слилось для Ивана Карамазова въ одномъ
рѣшительномъ отверженьи и бунтѣ. Какъ мы-
слитель и моралистъ—онъ возстаетъ на Бога
свѣта во имя крови и мукъ людей, во имя ро-
ковой несогласованности утвержденій человѣ-
ческихъ и божественныхъ. Какъ поэтъ съ
фантазіей демонической, направленной не къ
осуществленію холодныхъ художественныхъ
формъ, но рождающейся изъ жажды непосред-
ственныхъ могучихъ и таинственныхъ пере-
живаній, онъ также приковывается къ обли-
ку, подобному громадной тѣни, что выросла
въ пустынѣ подъ звѣздами, среди камней,
гдѣ сидѣлъ погруженный въ свою думу Хри-
стосъ.
У этого 'фантаста, автора Легенды, было
особое „Я“, нерастворимое въ небесномъ свѣ-
78
Н. АБРАМОВИЧЪ
тѣ, не сходящее упорно и настойчиво со
своего человѣческаго утвержденія. Такъ какъ
въ границахъ земныхъ буденъ онъ рисковалъ,
какъ Раскольниковъ, очутиться въ пустотѣ и
жалкой безсильной сумятицѣ, то онъ и ухо-
дилъ далеко отъ обычнаго жизненнаго содер-
жанія въ свои тайные подвалы фантазій, ле-
гендъ и лихорадочныхъ вымысловъ. Его упор-
ное, какъ камень твердое, „Я* прорывало для
себя подземные ходы, и онъ раздвигалъ бере-
га дѣйствительности, открывая 'новую, кото-
рая разстилалась колоссальными просторами
и гдѣ дѣйствовали мощаые одиночки, а мил-
ліонныя массы молча двигались по ихъ по-
вѣдѣнію. Не желая и не умѣя заключить со-
юзъ съ Богомъ, который грозилъ уничтоже-
ніемъ его человѣческому утвержденію и хо-
тѣлъ растворить „Я“ въ своемъ свѣтѣ, онъ
заключилъ союзъ съ Дьяволомъ, который такъ
же какъ человѣкъ мыслитъ и числитъ ору-
діемъ эвклидовскаго сознанія и считается съ
міромъ какъ онъ есть, въ его разносу щихъ и
обманчивыхъ данныхъ.
Казалось, онъ твердо установился на своей
точкѣ. Его защитой были — и выстраданная
жестокая иронія и вся эвклидовская матема-
тика, говорившая въ итогѣ: — не пріемлю —
Богу, и страстный пафосъ возстанія на Него
во имя человѣческихъ мукъ, и, наконецъ, то
подлинное высокой цѣны вдохновеніе, кото-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
79
роѳ овладѣвало имъ, когда онъ выступалъ,
какъ Сатана, па безумный бой, когда ему кру-
жило голову дикое поэтическое высокомѣріе,
демонская гордыня. Надъ этимъ чортъ не
разъ язвительно подсмѣивается, опошляя са-
мое завѣтное въ юношеской душѣ его, и не
даромъ духъ отрицанія,—изъ-за той же самой
муки самонедовѣрія и подчасъ желчнаго са-
мопрезрѣнія,—является Ивану Карамазову въ
видѣ пошлаго истасканнаго франта. Онъ гре-
зилъ и отдавался грезамъ и порой желчно
надъ собой смѣялся. Міръ, съ его котломъ
кипящей жизни, съ его судорогами и крика-
ми, развратомъ отца и бѣлыми стѣнами мо-
настыря—представлялся ему сценой, гдѣ мо-
жно было не унижать себя до изступленія,
а холодно пройти, ограничившись „кривой
усмѣшкой" на все. И онъ „криво усмѣхается"
на позоръ и грязь отца, на муки брата Дми-
трія и, въ особенности, на бѣлыя стѣны тиха-
го монастыря, на мудрость и кротость жизни
въ немъ. Какъ вѣрный служитель мрачнаго и
страдающаго Сатаны, предъ которымъ онъ по-
этически приклоняется^ онъ стоитъ въ кельѣ
старца, какъ во враждебномъ станѣ, и сохра-
няетъ холодное спокойствіе.
И на тихій зовъ Христоваго сіянія онъ от-
вѣчаетъ своимъ твердомъ: — „Я есмь“. „Я
есмь“—на твердомъ базисѣ своего человѣче-
скаго утвержденія, своего неустранимаго, са-
80
Н. АБРАМОВИЧЪ.
моцѣльнаго, собой питающагося, собой опредѣ-
ляющагося „Я“. Собой живу, на себѣ утвер-
ждаюсь, изъ себя рождаю мой міръ, мое дви-
женіе жизненное, самъ его расширяю и на-
полняю, въ каждую минуту бытія своего ощу-
щаю и знаю твердое ядро мое, неизмѣнный
центръ — мое „Я“. Имъ я отвѣчаю Твоему
призыву, оно отрицаетъ Тебя въ силу того,
что оно само — все, оно мой богъ и мой за-
конъ. Посему всю безграничность движеній,
дерзаній, опытовъ, кощунствъ открылъ я се-
бѣ въ этой жизни, все мнѣ позволено, пото-
му что я самъ отвѣчаю за все передъ самимъ
собой.
Умный же Духъ, тотъ, кто возсталъ на Те-
бя, онъ обогащаетъ эту сѣрую жизнь своей
дерзкой волей, своей вѣчной тоской и игрой
своей гигантской фантазіи. Видѣть и знать,
созерцать кощунство и дисгармонію — порою
весело. Я тотъ, кто со стороны смотритъ на
Твой міръ, будучи утвержденнымъ на себѣ
самомъ. И если даже самъ я жалокъ, смѣ-
шонъ и наивенъ, и мой духъ—только лакей,
мелкій чортъ, переодѣтый лакеемъ и спрята-
вшій „свой длинный, гладкій, какъ у датской
собаки, хвостъ", то все же—гдѣ Твоя истина?..’
Не вижу ее и не принимаю.
Только въ двухъ случаяхъ Иванъ Карама-
зовъ пасуетъ: передъ минутами горькаго са-
мопрезрѣнья и передъ взглядомъ глазъ Алѳ-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
81
ши Карамазова. Здѣсь онъ теряетъ свою кри-
вую усмѣшку и наполняется тревогой очень
смутныхъ сомнѣній. И въ одинъ изъ рѣши-
тельныхъ моментовъ — послѣ діалога съ ла-
кеемъ-чортомъ, послѣ этихъ минутъ, когда
онъ обливаетъ себя желчью и презрѣніемъ,
является Алеша и побѣждаетъ силой своей
свѣтлой—чорта и кошмаръ. Иванъ настойчи-
во подчеркиваетъ, что чортъ испугался Але-
ши, и чувствуется здѣсь подчеркиваніе са-
мого автора.
Ни въ праведникѣ, ни въ руководителѣ не
нуждается Дмитрій Карамазовъ. Мытарь и
грѣшникъ, онъ чувствуетъ, что онъ заблуд-
шій сынъ Отца и что „Пастырь добрый" оста-
витъ на время стадо и пойдетъ за отбившей-
ся овечкой и, если она больна, устала, на ру-
кахъ принесетъ ее къ стаду. Ни Мармеладовъ,
ни Дмитрій Карамазовъ не стыдятся открыть
свой позоръ, ибо исповѣдуютъ золотой свѣтъ
Христовой любви и милости ко всему живо-
му. Только Свидригайловъ прячетъ въ тѣнь
и мракъ свое больное лицо, вѣруя въ свою
обреченность,—онъ съ тоской уйдетъ отъ Хри-
ста, и не хватитъ у него силъ, чтобы протя-
нуть руку и дотронуться до Его ризы. Ме-
жду тѣмъ какъ Мармеладовъ пророчитъ осѣ-
неніе всѣхъ ихъ—пьяныхъ и грязныхъ—бѣ-
лыми ризами Христа, а Дмитрій Карамазовъ
82
Н. АБРАМОВИЧЪ.
восторженно восклицаетъ: „...въ позорѣ начи-
наю гимнъ... Пусть я проклятъ, пусть я ни-
зокъ и подлъ, но пусть и я цѣлую край той
ризы, въ которую облекается Богъ мой**...
Именно ему, Дмитрію Карамазову, принад-
лежитъ вдохновенная формулировка мистиче-
скаго утвержденія. Этотъ человѣкъ земли,
страстно преданный крови и плоти, пьяный
своими безумными вожделѣніями, въ хаосѣ
плотскомъ прозрѣваетъ тайные пути къ боже-
скому первоисточнику и въ самомъ дикомъ
вихрѣ и угарѣ твердо и фанатически утвер-
ждается на этомъ сознаніи.—„Въ пыткѣ кор-
чусь, но есмь**... Исповѣдую свое пребываніе
въ вѣчномъ, бытіе своего „я" въ Богѣ, утвер-
ждаюсь на огнеупорномъ, неземномъ внутри
меня и, сознавая это, говорю свое: „Я есмь**...
Дмитрію не нужно, какъ Ивану, отвлекаться
въ призрачную дѣйствительность фантазій,
потому что Дмитрій до страсти любитъ все
реально дѣйствительное, все земное, его въ
содроганіе приводитъ бурная радость отъ чув-
ства земли и человѣческой жизни. Сложна,
мистична, красочна и хаотична для него вся
жизнь, съ ея любовью, красотой, грязью, и въ
упоеніи вертится онъ въ ея хаосѣ. При всей
своей слѣпой и богатой чувственности, а мо-
жетъ быть и въ силу ея, онъ обладаетъ ми-
стической созерцательностью, и какой-нибудь
сѣрый заборъ окраинной улицы для него такъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.	88
же—въ общей композиціи божественнаго ри-
сунка,—какъ и роковые кровавыя событія жиз-
ни,—На всѣхъ путяхъ руководительные таин-
ственные геніи сторожатъ людей, они просы-
паются вмѣстѣ съ людьми, бродятъ по ихъ
улицамъ, входятъ въ ихъ дома и трактиры, и,
какъ голубое небо и Божій воздухъ, осѣняютъ
грѣшную жизнь людей.
И жизнь мистична вся — до послѣдней
пылинки. И въ зломъ кипѣніи ея, въ
путяхъ крови, мести и грѣшной любви,
во всемъ человѣческомъ, презираемомъ Ива-
номъ, Дмитрію чуются тайныя предопре-
дѣленія и общая для всего живого тайная
Воля. Въ стихахъ Шиллера онъ находитъ вол-
нующія его ноты мистической концепціи, и
свою исповѣдь обо всемъ ярко-человѣческомъ
онъ начинаетъ съ этихъ стиховъ. Онъ не со-
мнѣвается въ страшной и чудесной отвѣтствен-
ности человѣка перецъ кѣмъ-то, ждетъ все-
мірнаго мига и никогда не упускаетъ въ сво-
ихъ размышленіяхъ связи земной сферы жиз-
ни съ окончательной, небесной. Отсюда его
фанатизмъ и аппеляція всегда, во всѣхъ слу-
чаяхъ къ внутреннему. На слѣдствіи, въ мерт-
выхъ діалогахъ съ властями, онъ презираетъ
все внѣшне-фактическое и обращаетъ внима-
ніе на факты внутренней чистой достовѣр-
ности. Такъ поступаютъ сектанты, пуритане,
мистики. Недаромъ бывали у него божествен-
0*
84
Н. АБРАМОВИЧЪ.
ныя минуты, въ родѣ той, когда онъ, побѣждая
себя, вручилъ съ низкимъ поклономъ деньги
Катеринѣ Ивановнѣ и открылъ ей дверь и цѣ-
ловалъ въ слѣпомъ восторгѣ лезвіе своей
сабли.
Глубоко въ тайникахъ его чувственно - ми-
стическаго жизнеощущенія лежитъ его ,Я
есмь“, живое и страстное. Созданный, какъ и
все на землѣ, въ двуединствѣ, онъ слѣпо и
безумно отдается началу земному, предается
Содому изступленно, изживаетъ землю горячо,
со всей силой кипѣнія своего, но, за всѣмъ
этимъ, горитъ въ немъ огонь передъ инымъ
идеаломъ неугасимо и тайно. И онъ знаетъ
этотъ свѣтъ и поетъ ему „Осанну"...
Весь—человѣкъ, съ головы до ногъ, не от-
шельникъ фантастъ, какъ братъ Иванъ, аб-
страктный и лихорадочно грезящій, но чело-
вѣкъ горячо и страстно живущій, онъ про-
ходитъ свой знойный день жизни, покрытый
потомъ, кровью и пылью, со слѣдами всего
человѣческаго, и такимъ же пыльнымъ, окро-
вавленнымъ и усталымъ подходитъ къ вечер-
нимъ садамъ Бога, вдыхаетъ въ ихъ тѣни
свѣжую прохладу и предстоитъ мудрому взгля-
ду Создателя. Богъ отмѣтилъ его страстную
и правдивую натуру, осилившую весь хаосъ,
всѣ противорѣчія и Сохранявшую всегда, въ
самыхъ безумныхъ полосахъ жизни, наивную
беззавѣтность и дѣтскость души. Онъ не знаетъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
85
спора съ Богомъ, наивной діалектики богобор-
ства, онъ не резонеръ и не созерцатель огня
и хаоса, онъ тотъ, кто самъ горитъ въ огнѣ,
кто самъ безумно кружится въ хаосѣ, кто
обреченъ скорби, любви, преступленіямъ и дѣт-
ской жаждѣ Бога. Въ этомъ секреть необъяс-
нимаго обаянія, странной, но непреодолимой
прелести облика Дмитрія Карамазова, котораго
художникъ Достоевскій сдѣлалъ столь же жи-
вымъ, какимъ создаетъ человѣка самъ Го-
сподь-Богъ.
Вырвавшаяся изъ силы и остроты самой
жизни „Осанна" Дмитрія звучитъ стихійно и
мощно, какъ громъ. Онъ—истинный апостолъ
правды Создателя, ибо несетъ ее въ преис-
поднюю и славословитъ ее въ безднѣ.
Страдальческое „Я семь" кн. Мышкина, стра-
дальческое среди людей, въ ихъ жизни, вре-
менами сіяетъ ослѣпительно. Голубые глаза
его тогда горятъ, душа безмѣрно расширяется.
Этотъ „рыцарь бѣдный" есть странный апо-
столъ Христа, отмѣченный вт> одно и то же
время и силой и безсиліемъ. Чистый камень
его внутренняго утвержденія всегда твердъ,
неуязвимъ и сіяющъ но „Осанна" его порой
недѣйственна и такъ тихо и топко поетъ
въ его душѣ, что заглушается ярыми кри-
ками человѣческой возни и бойни. Тогда бож-
вца его въ немъ какъ бы задергивается па-
86
Н. АБРАМОВИЧЪ.
глухо, и онъ выходитъ къ людямъ свѣтлымъ,
но не горящимъ, не властнымъ. И шагъ его
можетъ быть робокъ и движенья смѣшны, и
онъ является людямъ не строгимъ и свѣт-
лымъ апостоломъ, смущающимъ ихъ, но при-
ходитъ больнымъ, тихимъ человѣкомъ, кото-
рымъ всегда руководитъ идеалъ, но который
не всегда воспламеняется имъ. И вдругъ искра
въ немъ загорается: просыпается воля, онъ
знаетъ и весь горитъ ослѣпительно тѣмъ, что
знаетъ. И вотъ онъ властенъ и пѣтъ ни у
кого силъ ему противостать. Тогда онъ выра-
стаетъ, полный вдохновенья, отъ истины
Христа, и, смѣшной, жалкій, превращается въ
какое-то чудо, въ красоту.
Но въ своемъ смѣшномъ, жалкомъ видѣ онъ
зато можетъ ближе подойти къ людямъ и не
испугать ихъ пи блескомъ, ни строгостью чела.
Его не смущаются взрослые и не боятся дѣти.
И вотъ онъ въ ихъ семьѣ, въ ихъ жизни, и
вдругъ, незамѣтно для нихъ, уводитъ ихъ по
какой-то чудесной, свѣтлой дорогѣ въ Наза-
ретъ. Что за пѣсенку поетъ имъ этотъ ловецъ
людей, очаровывающій и уводящій за собой
дѣтскія души ?Вспомннте, что сдѣлалъ онъ съ
дѣтьми въ Швейцаріи. Онъ вывелъ ихъ изъ
жестокой общей атмосферы человѣческой жиз-
ни и повѣялъ на нихъ нѣжнымъ и болѣзнен-
но • сладостнымъ вѣяньемъ жгучей сострада-
тельной любви. И вотъ дѣтскія души раскры-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
87
лись, впитывая его дуновеніе, вѣруя въ правду
любви и зная ее въ опытѣ безсознательномъ,
въ глубинѣ души. На дѣвушку, которую за-
мучили, онъ обратилъ страстный потокъ дѣт-
скаго состраданья, жалости и нѣжной все от-
дающей любви. Не ароматомъ ли вѣетъ, таин-
ственнымъ и очаровывающимъ, отъ этого раз-
сказа Достоевскаго? Этотъ больной князь во-
шелъ потихоньку въ жизнь дѣтей и привелъ
ихъ къ своему сіяющему любовью сердцу, къ
своему тайнику, гдѣ цвѣлъ садъ Христа. И
дѣти въ сердцѣ своемъ сказали: да, это мы
знаемъ, это правда, и восторженно откликну-
лись и восторженно пошли за этимъ пасты-
ремъ. Значитъ, Въ душѣ ихъ было нѣкое ору-
діе для пробы жизненныхъ внушеній, нѣкій
подсознательный опытъ, въ нужную минуту
вдругъ сказавшій: да, это настоящее, это пре-
красно,—и освѣтившій все.
Вотъ такъ порою бѣдный рыцарь подводилъ
человѣческую душу къ „Я есмь“ въ своей
нѣжной богатой душѣ, и чужая душа вдругъ
загоралась отъ его свѣта и вся трепетала отъ
музыки, отъ свѣта, отъ дивной власти души
князя Мышкина. Его „Я есмь“ было огнемъ,
чистѣйшимъ пламенемъ, силой дѣйственной
и могущественной, которую нельзя было по-
чувствовать, не покоряясь ей. Люди злой и
мелкой воли борются съ ея вліяніемъ, доходя
порой до изступленія. Душа романтическая—
88
Н. АБРАМОВИЧЪ.
Аглая—побѣждена красотой этой силы, тон-
кимъ благородствомъ, которое нигдѣ и ни-
когда не теряется. Но Аглая хотѣла бы ви-
дѣть эту тихую душу всегда въ ореолѣ серь-
езнаго вниманія, удивленія и поклоненія. Дѣ-
вушка Достоевскаго протестуетъ противъ по-
крововъ смѣшныхъ и жалкихъ, слишкомъ че-
ловѣческихъ, въ которыхъ является порой
благородный духъ. Аглая не осиливаетъ того,
что даже не замѣчаютъ женщины, подобныя
Лизѣ изъ „Дворянскаго гнѣзда" или героинѣ
„Странной исторіи". Эти тургеневскія женщи-
ны страстно и самоотверженно идутъ за исти-
ной, сіяющей изъ подъ самыхъ грубыхъ по-
крововъ, которыхъ онѣ и не замѣчаютъ. Аглая
узка въ своемъ романтическомъ индивидуа-
лизмѣ, хотя помимо ея воли и наперекоръ
всѣмъ ея гордымъ романтическимъ побужде-
ніямъ, красота смѣшного и жалкаго порой
„Идіота", небесное благородство его крѣпкаго
какъ алмазъ „Я", захватываетъ ея душу и она
томится и на яву и въ снахъ любовью и оча-
рованіемъ.
Ровнымъ и тихимъ свѣтомъ свѣтитъ „Я
есмь" благостнаго юноши Алеши Карамазова.
Изъ души его исходитъ свѣжее и нѣжное
благоуханіе, какъ будто утренняя лѣтняя про-
хлада заключила въ свои покровы его душу.
И это тихое утро онъ приноситъ всюду съ со-
бой, не побѣждаясь духотой и смрадомъ че-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
89
ловѣческаго, но вѣя своимъ свѣжимъ дуно-
веніемъ. И отрадное легкое чувство овладѣ-
ваетъ всѣми, кто находится близъ него. На
это не разъ въ романѣ указывается. Глазъ и
души человѣка этотъ богоносецъ касается
чѣмъ-то освѣтляющимъ и освѣжающимъ, какъ
дыханіе утра. Онъ не находится въ страст-
номъ движеніи персонажей романа, не горитъ
въ нхъ земномъ огнѣ, остается созерцатель-
нымъ, проходя мимо по своей отдѣльной ти-
хой и безлюдной тропѣ. Человѣческое не вѣ-
щаетъ ему о Богѣ, но синее безмолвное небо
надъ одинокой тропой монаха, тишина воздуха
и чудо нѣмой растительной жизни — откры-
ваютъ ему въ сладостныхъ одинокихъ созер-
цаніяхъ высоту и глубину истины, въ кото-
рой созданъ и живетъ міръ. Мистическое по-
знаніе коренится въ самомъ его жизнеощу-
щеніи, и нужно уйти въ тишину и глубину
вѣщающихъ правду чувствъ, чтобы услышать
земное, тайное и явное въ одно и то же время,
откровеніе: — приникнуть ухомъ къ землѣ и
подслушать дрожь ея темной' жизни, къ ти-
шинѣ пустыннаго воздуха приникнуть ухомъ
и услышать въ немъ тайное дрожаніе струнъ
божественной Воли, все пронизывающей. Когда
ночью, подъ звѣздами, одинъ, отдается онъ
своему восторгу и взлету, онъ изъ этого оди-
ночества приходитъ къ единому Сердцу бы-
тія и чувствуетъ его біеніе и потомъ, засы-
90
Н. АБРАМОВИЧЪ.
пая, уходитъ въ сны мистическіе и откровен-
ные, общаясь съ покойнымъ старцемъ Зо-
симой и дарующимъ веселіе на пирѣ—Хри-
стомъ. Поэтому-то юноша въ этихъ мѣщан-
скихъ низинахъ жизни, гдѣ развертывается
дѣйствіе романа, ходитъ чуждый общему дви-
женію, непричастный ему. Ивъ горячку ивъ
бредъ этого злого кипѣнія жизни входитъ онъ
какимъ-то холоднымъ родникомъ, освѣжиться
которымъ всѣ жаждутъ. Въ ночь бреда являет-
ся онъ Ивану, въ день горячечной сумя-
тицы и тоски душевной — Дмитрію, въ ночь
рѣшительнаго перелома жизни—Грушенькѣ.
Свѣча его душевнаго, радостнаго исповѣ-
данія горитъ всему міру, ровная, золотая, ти-
хая, поднявшаяся свѣтомъ своимъ къ Богу и
горящая Ему изъ свѣтлыхъ земныхъ долинъ,
Его—Алешино—„Яесмь“не смущаетъ крова-
вое клокотанье въ котлѣ человѣческой жизни,
онъ шлетъ свой свѣтъ отъ жизни на землѣ,
ясной и покорной, творческой Волѣ, какъ
шлютъ его деревья, травы, горы и воды. Чело-
вѣкъ не есть мѣра вещей и единый показатель
истины. Истина разлита въ мірѣ, и какъ имѣю-
щій слухъ внятно слышитъ призывы мона-
стырскаго колокола, такъ обладающій слу-
хомъ внутреннимъ слышитъ вѣчный колоколъ
Міровой Воли, дающій обѣтованіе свое всему
созданному.
Алешѣ Карамазову вся жизнь открыта какъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
91
единый мистическій путь, по какимъ бы то-
пямъ, болотамъ и городишкамъ злой жизни
не пролегалъ онъ. Юноша утвержденъ приро-
дой души своей на свѣтлой вѣрѣ, какъ де-
ревцо утверждается корнями въ почвѣ. Душа
его занята огромной работой сложныхъ жи-
зненныхъ воспріятій, онъ пьетъ соки жизни
душевной, какъ дерево корнями вытягиваетъ
соки изъ земли, и вся жизнь его—сладостное
питаніе души, таинственная работа ея, все
болѣе и болѣе глубокое внѣдреніе въ самые
основные пласты жизни. Его ждетъ, по'види-
мому, такая же поэма мудрой, внутренно-
напряженной жизни, какую создалъ себѣ ста-
рецъ Зосима, со второй половины своей жи-
зни медленно и любовно перелистывавшій
страницы	загадочныя,	тучныя	мудростью и
красотой	умиляющей,	своего	Бытія,	вни-
кавшій въ смыслѣ словъ и буквы каждой.
Уже по	основнымъ чертамъ	облика	Але-
ши мы	можемъ съ	достовѣрностью	ска-
зать, что каковы бы ни были пути его даль-
нѣйшей жизни и какая бы на его долю ни
выпала борьба, но здѣсь — въ рисункѣ юно-
шескаго его облика дано авторомъ его соб-
ственное утвержденіе, его собственное „Да“,
выразителемъ котораго является въ сущности
своей Алеша.
Такъ что недописанная, вѣрнѣе не про-
долженная книга его жизни не мѣшаетъ намъ
92
Н. АБРАМОВИЧЪ.
считаться съ той основой натуры Алеши, ко-
торая въ дальнѣйшемъ, пройдя черезъ гор-
нило испытаній, должна сохранить въ себѣ
все тѣ же черты авторскаго идеологическаго
утвержденія.
4.
ЛЮБОВЬ.
Изъ тайника личнаго внутренняго самоут-
вержденія человѣка излучается особая перво-
начальная сила. Она дана человѣку съ его
внутреннимъ ,,Я“. Это —Любовь. Энергія ду-
ховная, — она въ творческой основѣ жизни,
она первоначальна и едина, и когда Достоев-
скій снимаетъ со своихъ персонажей пыльныя
одежды современно-человѣческаго и обнажа-
етъ ихъ истекающія кровью и мукой души,
онъ возвращаетъ насъ къ этому первоначаль-
ному, къ единому для всѣхъ, къ бого-чело-
вѣческому, къ перво-христіанскому, выявляя
чистую сущность человѣка, единую во време-
ни и пространствѣ *).
Люди отличаются мучительной особенностью
замыкать самихъ себя въ душныя и пыльныя
*) Этимъ послѣднимъ утвержденіемъ но отрицается
понятное качественное различіе между интеллектами
дикаря п европейскаго генія, но устанавливается еди-
ная въ людяхъ духовная потенціальность, какъ при-
знакъ единой въ нихъ сущности.
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.	93
тюрьмы мірка ихъ современности, гдѣ они
задыхаются въ сгустившейся атмосферѣ пошло-
сти, меркантилизма и грубой уродливой ме-
лочности. Это было бы полной побѣдой духа
смерти и разложенія заживо, если бы тюрьма
временно-человѣческаго замкнулась наглухо
отъ прошлаго и будущаго, отъ высотъ и ни-
зинъ, на ровной плоскости опредѣленнаго се-
годняшняго состоянія. Люди сварились бы
въ собственномъ соку, задохлпсь бы въ че-
ловѣческихъ испареніяхъ, погибли бы въ пу-
стотѣ и скукѣ. Многимъ бѣднымъ изнемогшимъ
сознаніямъ, покорившимся пошлости, міръ
представляется именно такимъ замкнутымъ и
обреченнымъ на эту пыль и пустоту. Но
художникъ разбиваетъ наши тюрьмы и база-
ры и открываетъ выходъ па таинственные и
безконечные просторы. Міръ въ его жизни
прошлой и внѣшней становится единымъ, ибо
едина въ немъ правда, которой мы дышимъ
и которой мы живы. Христіанинъ апостоль-
скихъ временъ и несчастный Макаръ Дѣвуш-
кинъ — братья по духу истины, на которой
утверждены ихъ сознанія, и оба протягива-
ютъ руки къ Солнцу — Христу. Художнику
не нужно подчеркивать этого внѣвременнаго
единства и цѣльности человѣческой жизни,—
онъ непосредственно, въ образахъ своихъ
твореній представляетъ истину, какъ дѣй-
ствительно живущую въ мірѣ. И этимъ онъ
94
Н. АБРАМОВИЧЪ.
освобождаетъ наше сознаніе отъ проклятія
закрѣпощенностп въ тюрьмѣ временно-чело-
вѣческаго. Тотъ золотой свѣтъ любви и жа-
лости мучительной, который бьетъ изъ сердца
художника, и есть Божественная Христовая
сущность, озаряющая чудо единства всѣхъ
существованій во времени и пространствѣ.
Свою первую повѣсть юный Достоевскій на-
звалъ „Бѣдные люди", уже самымъ названі-
емъ онъ очень характерно опредѣлилъ свою
внутреннюю тезу, какъ бы обязываясь сло-
вомъ „бѣдные" къ выявленію особой стихіи
состраданія и любви, въ свѣтѣ которой дол-
женъ особымъ образомъ опредѣлиться чело-
вѣкъ, опредѣлиться по Евангельски—въ сво-
ей высокой тонко-духовной сущности.
„Убѣдиться въ бытіи Бога и въ безсмертіи
души, пишетъ Зосима, можно лишь путемъ
дѣятельной любви къ ближнему". Каждый
истинный художникъ, дающій картины живой
жизни, обнаруживаетъ эго въ своемъ твор-
чествѣ не только наглядно, но и захватывая
насъ при этомъ чувствомъ страннаго востор-
га. По преимуществу таковъ самъ Достоевскій.
Онъ не выноситъ намъ въ результатѣ своихъ
художественныхъ постиженій сухую обязыва-
ющую мораль, но онъ освѣщаетъ намъ ми-
нуты тѣхъ сіяющихъ безумныхъ переживаній,
которыя заставляютъ людей отдать послѣднюю
рубашку ближнему, заставляютъ трепетать
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
98
отъ иступленной жалости и восторженнаго
безумія. Достоевскій любитъ не выводъ, не
поученіе, въ родѣ:—люби, дѣлай добро и т. д.,
а именно минуту переживанія, когда изъ ду-
ши высѣкается божественная искра, когда
загорается она пламенемъ небеснымъ, когда
вся человѣческая логика летитъ въ пропасть
и торжествуетъ правда восторженнаго, сча-
стливаго безумія. Не отъ отъ людей, а отъ
иного исходитъ эта особая мудрость, повину-
ясь которой человѣкъ раздаетъ свое имуще-
ство нищимъ, отрывается отъ всѣхъ преиму-
ществъ и благополучій, новыми глазами смо-
тритъ въ глаза человѣку, на небо и на землю
и, пріобрѣвъ жемчужину духовнаго жизне-
познанія, ее лишь за единую и высшую цѣн-
ность считаетъ.
Невѣроятно ѵ трудныя для художника ми-
нуты такихъ жизненныхъ метаморфозъ
страстно любилъ Достоевскій и умѣлъ какъ
никто ихъ разрѣшать, ибо въ душѣ его
былъ неосознанный опытъ такого рода. Въ
жизни Алеши, Зосимы, князя Мышкина,
старца въ „Подросткѣ" описывалъ онъ эти
переломы человѣческой жизни, когда вдругъ
словно падаютъ на пее потоки свѣта и даютъ
сознать душѣ — какъ таинственна, чудесно -
трогательна жизнь, когда человѣкъ дѣлается
невольнымъ провозвѣстникомъ полностью осу-
ществленнаго религіознаго сознанія. Любитъ
96
Н. АБРАМОВИЧЪ.
Достоевскій, наперекоръ всѣмъ установив-
шимся традиціямъ въ движеніи и фабулѣ
художественно-реалистическаго романа, про-
тивоставить могучему исключительно чело-
вѣческому движенію — появленіе носителя
иной реальности, слѣдить за столкновеніемъ
тяжело-устойчиваго раціональнаго утвержде-
нія съ „идіотическимъ," смѣшнымъ, юноше-
ски-наивнымъ или старчески-кроткимъ ирра-
ціональнымъ.—И вотъ въ человѣческомъ ха-
осѣ появляются — Соня Мармеладова, князь
Мышкинъ, Алеша, Зосима, и на землю льются
золотые потоки свѣта, который есть—Любовь.
Этимъ земля и всѣ люди па ней вовлекаются
въ предвѣчное мистическое движеніе вселен-
ной, законъ жизни и движенія которой есть—
Любовь. Эту мистическую концепцію апостола
Іоанна принялъ Достоевскій, потому что онъ,
какъ художникъ, увидѣлъ въ жизни на каж-
домъ шагу подтвержденіе ея, воспроизводя
сцены человѣческой жизни, гдѣ загорались
Христовой искрой души людей, видѣвшихъ
въ эти минуты весь міръ утвержденнымъ на
истинѣ, которая есть Богъ-Любовь1 — „Бога
никто не видѣлъ, если мы любимъ другъ дру-
га, то Богъ въ насъ," говоритъ апостолъ
Іоаннъ. И еще: „Пребывающій въ любви—пре-
бываетъ въ Богѣ и Богъ въ немъ." (Первое
посланіе ап. Іоанна).
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
97
Съ Любовью—общимъ и первоначальнымъ
въ мірѣ—слиты и изъ нея рождаются — По-
эзія, Красота и Мудрость. Тамъ, гдѣ есть Лю-
бовь—есть Красота. Тамъ, гдѣ есть красота,
есть и обаянье высшей мудрости и нравствен-
ной силы. Это опредѣленно формулируетъ
Достоевскій": — Нравственно только то, что
совпадаетъ съ нашимъ чувствомъ красоты съ
идеаломъ, въ которомъ мы красоту воплоща-
емъ. „Въ жизни карандашъ художникаэто под-
тверждаетъ: тонкой и мучительной красоты
исполненъ обликъ Сони Мармеладовой; Аглаю
побѣждаетъ въ „Идіотѣ" очарованіе той красо-
ты, источникъ которой — его свѣтоносная ду-
ша. II сама Аглая прекраснѣй всего въ минуту
своего преклоненія передъ духомъ: когда оначи-
таеть Пушкинскія строки о „Рыцарѣ бѣдномъ",
нашедшемъ новое воплощеніе въ больномъ
князѣ, — „глаза ея блистали и легкая, едва
замѣтная судорога вдохновенія и восторга
два раза прошла по ея прекрасному лицу".
Или, наконецъ, рисунокъ калѣки, дающій
ровное сіяніе тонкой красоты: молодая дѣ-
вушка лѣтъ 20-ти, горбатая и безногая, съ
отсохшими ногами, — „костыли ея лежали
тутъ же въ углу, замѣчательно прекрасные
и добрые глаза дѣвушки съ какой-то спокой-
ной кротостью поглядѣли на Алешу". Досто-
евскій здѣсь въ двухъ-трехъ фразахъ далъ
нѣжный и убѣдительный рисунокъ красоты
7
98
Н. АБРАМОВИЧЪ.
кроткаго примиренія, яснаго спокойствія при-
миренности и самой скорби.
Достоевскій пришелъ къ живому синтезу—
правды, добра и красоты. Любовь есть правда,
добро и красота, — опа заключаетъ въ себѣ
ихъ и сіяетъ ими. Приведенную формулу До-
стоевскаго о единствѣ нравственнаго и пре-
краснаго можно дополнить еще одной о един-
ствѣ здоровой жизни и красоты: — „Если въ
народѣ есть потребность красоты, значитъ
есть и потребность здоровья".
Высокое дѣло художника даетъ возможность
нравственному чувству человѣка считаться
съ жизнью какъ съ таковой въ глубочайшихъ
и сложнѣйшихъ ея проявленіяхъ, сіяя самой
истиной въ глаза человѣку. На эту высочай-
шую „полезность" искусства указывалъ До-
стоевскій радикальнымъ и реакціоннымъ кри-
тикамъ 60-хъ годовъ, выставлявшихъ требо-
ваніе тенденціозности въ различныхъ окра-
скахъ. Тупость по отношенію къ художеству
и философской мысли соединяла представи-
телей обѣихъ лагерей. — „Художественность
сть самый лучшій, самый убѣдительный и
самый безспорный и наиболѣе понятный для
массы способъ представленія въ образахъ
именно того дѣла, о которомъ хлопочете вы,
дѣловой человѣкъ, — обращался Достоевскій
къ одному изъ критиковъ-публіщистовъ (До-
бролюбову). Слѣдственно художественность въ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
99
высочайшей степени полезна и именно съ
вашей точки зрѣнія. Что же вы ее презира-
ете и преслѣдуете, когда именно ѳѳ нужно
поставить па первый планъ, прежде всякихъ
требованій"... Это—отповѣдь художника, гля-
дѣвшаго въ глаза правдѣ, теоретикамъ не
смѣвшимъ и не умѣвшимъ глядѣть въ глаза
жизни и предпочитавшимъ ложь тенденціозно-
сти. Отповѣдь художника, силы котораго бы-
ли направлены на дѣло воспроизведенія вну-
тренней правды жизни и основы ея, на ко-
торой строится и существуетъ все.
7'
ГЛАВА III.
1.
ЛИТУРГІЯ МІРУ.
Въ человѣческой жизни должны быть и
есть—„великіе, восторженные и мучительные
моменты".
Они порождаются стеченіями обстоятельствъ,
комбинаціями явленій, озаряющими новымъ
свѣтомъ жизнь, создающими новыя отношенія
къ ней души. Внѣшніе факты жизни въ своихъ
столкновеніяхъ и комбинаціяхъ вызываютъ
искру постиженія въ сознаніи какъ ударъ стали
о кремень вызываетъ искру огня, Именно здѣсь:
въ реально-пребывающемъ, въ обычно зем-
номъ совершается передъ глазами чудо вы-
явленія тайпыхтз скрѣпъ жизни и загорается
душа постиженіемъ этихъ „великихъ, мучи-
тельныхъ и восторженныхъ моментовъ", о
которыхъ говоритъ Достоевскій. Душа не вос-
принимаетъ ихъ съ безразличной точностью
зеркала, но отъ однихъ продолжаетъ пребы-
вать въ покоѣ, отъ другихъ же воспринима-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
101
етъ касаніе къ чему то завѣтно-личному въ
ней, пробуждающему трепетъ и восторгъ.
Какія-то внутренно необходимыя задачи
вдругъ ясно разрѣшаются, слышится музы-
ка какихъ-то завѣтныхъ для души утвержде-
ній, которыя она поглощаетъ съ жадностью
земли, впивающей въ засуху дождь. Отсюда
нѣкоторая боль восторженныхъ порываній, о
которыхъ упоминаетъ Достоевскій, говоря: —
„Всякое великое счастье носитъ въ себѣ и
нѣкоторое страданіе, ибо возбуждаетъ въ насъ
высшее сознаніе... Высшее счастье обязываетъ
душу"...
Здѣсь доведено до конца утвержденіе ху-
дожника. Внутреннее содержаніе этпхъ „ве-
ликихъ мучительныхъ моментовъ" касается
сознанія заключающейся въ нихъ истиной,
счастье такихъ минутъ „обязываетъ душу", по-
нуждаетъ ее къ усиліямъ, къ высотѣ, къ вы-
явленію истины, предчувствіе которой „воз-
буждаетъ въ насъ высшее сознаніе".
Въ самихъ себѣ мы имѣемъ точный внут-
ренно-обязательный органъ выясненія правды
и провѣрки ея. Художникъ вѣритъ внутрен-
нему невольному, безсознательному обнару-
женію въ человѣкѣ. Художникъ знаетъ—что
въ человѣкѣ отъ внѣшняго въ немъ, неустой-
чиваго и зыбкаго, и что отъ истины, про-
являющейся въ немъ самопроизвольно. По-
этому Достоевскій вѣритъ въ искренность,
102
Н. АБРАМОВИЧЪ.
какъ въ выразителя правды. Искренность —
это нѣкая сила, выдѣляемая человѣкомъ,
помимо внѣшней личной воли, служащая
какъ бы фономъ для мыслей и для словъ и
освѣщающая ихъ какъ правду или какъ ложь.
Человѣкъ не въ силахъ укрыть правду, она
исходитъ изъ него также какъ изъ всего,
созданнаго въ единомъ для вселенной вер-
ховномъ принципѣ. Имѣющій ухо—слышитъ.
Здѣсь-то находитъ художникъ твердый ба-
зисъ для своихъ категорическихъ утвержде-
ній. Онъ слыгиитъ въ явленіяхъ правду ихъ бо-
жественной сущности. Для него есть непре-
ложная достовѣрность внутреннихъ свидѣ-
тельствъ о правдѣ. Онъ говоритъ о томъ, что
во истину есть, что сіяетъ сознанію непре-
одолимо, о томъ, что зовется словомъ—Исти-
на. Онъ вѣритъ въ грандіозный фактъ пре-
быванія единой для всего истины. И поэтому,
выдвигая ее, онъ указываетъ на „неотрази-
мость выставленныхъ имъ фактовъ". Здѣсь
сомнѣваться больше нельзя: истина повели-
тельно овладѣваетъ.
Итакъ, въ насъ и внѣ насъ есть нѣкая
мѣра вещей и вѣсы для утвержденій, кто-то
въ насъ категорически подтверждаетъ или
отрицаетъ данное сознанію. И если слово
дышетъ искренностью и выставленные факты
для этого внутренняго познавательнаго орга-
на неотразимы, то всѣмъ этимъ закрѣпляется
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
108
сказанное какъ правда, при чемъ закрѣп-
ляется не только для насъ лично, но и для
всего созданнаго и существующаго, во всей
вселенной, ибо имѣющее внутренно субъектив-
ную душевную достовѣрность имѣетъ ее и
объективно.
Въ это ясно и спокойно вѣритъ худож-
никъ.—„Вся наша жизнь и всѣ наши волне-
нія, какъ самыя мелкія и позорныя, такъ
равно и тѣ которыя мы считаемъ за самыя
высшія,— все это лишь мелкая фантастиче-
ская суета, которая падаетъ и исчезаетъ пе-
редъ моментомъ жизненной правды, даже не
защищаясь. Главное въ томъ, что это есть въ
самомъ дѣлѣ, хотя и рѣдко является во всей
озаряющей полнотѣ, а въ иной жизни такъ и
никогда даже".
Но есть тихія и цѣльныя души, которыя
не пошатнешь въ ихъ твердомъ и тихомъ
устоѣ, благодатные огоньки жизни, горящіе
такимъ свѣтлымъ весельемъ для другой ду-
ши, такой радостью истиннаго глубокаго вѣ-
щанія о жизни! Какъ чистую драгоцѣнность
любитъ Достоевскій такія души, ихъ тихую
строгость, ихъ ясное спокойствіе. Пушкинъ
сумѣлъ создать такую душу, великій поэтъ
оставилъ намъ такой обликъ въ своей поэмѣ.
Вотъ Татьяна Пушкина,—на нее указываетъ
Достоевскій, какъ на такую прозрачную, про-
стую и живую душу. Это — крѣпкая душа,
104
Н. АБРАМОВИЧЪ.
ея корни утверждены въ высшемъ, въ міро-
вомъ. „Онѣгинъ не могъ узнать душу Тать-
яны: развѣ онъ знаетъ душу человѣка?.. Она
прошла въ его жизни мимо него, неузнанная
и не оцѣненная имъ“... У Онѣгина нѣтъ ни-
какой почвы, это—былинка, носимая вѣтромъ-
Не такова Татьяна:—„У нея и въ отчаяньи и
въ страдальческомъ сознаніи, что погибла ея
жизнь, все-таки есть нѣчто твердое гі незыбле-
мое, на что опирается ея душа".
Мы чувствуемъ въ нашей жизни подъ со-
бой почву, мы знаемъ, гдѣ укрѣпилась кор-
нями наша душа и чѣмъ она питается,—та-
ково утвержденіе художника. Изъ всѣхъ бо-
реній и великаго бунта онъ приходитъ къ
ясному утвержденію истины въ жизни, изна-
чала до конца вѣковъ непреложной и един-
ственной *).
Въ народѣ есть выраженіе: „быть внѣ себя“,
быть одержимымъ не своей волей, но творить
въ одержимости чью-то волю. Когда князь
Мышкинъ восторженно пророчествуетъ; когда
Алеша цѣлуетъ звѣздной ночью землю; ко-
гда дѣти въ Швейцаріи передъ затравленной
дѣвушкой и въ Россіи—передъ могилой Коли
*) Въ сущности, къ этому утвержденію До —го о
единой правдѣ внутренняго среди многоразличной лжи
внѣшняго—очень близокъ Метерлинкъ: онъ какъ-будто
исходитъ изъ утвержденія русскаго художника въ своей
идеѣ о равносвятости душъ разбойника и аскета.
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
105
Красоткина смѣются и плачутъ отъ восторга
и любви; когда пьяный Мармеладовъ изступ-
ленно зоветъ къ падшимъ и истерзаннымъ
Христа, — всѣ они „внѣ себя“. всѣ въ своей
безсильной и полумертвой отъ мукъ душѣ
находятъ чью-то иную силу и не свою волю.
Тамъ — въ глубинѣ насъ скопляются тайныя
силы и взрывъ ихъ предугадать невозможно.
Во внѣшнемъ отражается этотъ тайный про-
цессъ. Вотъ на картинѣ Крамского, остано-
новившей на себѣ вниманіе Достоевскаго,
изображенъ мужиченко, весь ушедшій въ не-
вѣдомое смутное созерцаніе. Во внѣ—онъ глу-
боко пассивенъ, но эта пассивность скрываетъ
тайное броженіе и можетъ обратиться въ са-
мую сильную дѣйственность. „Богъ знаетъ",
говоритъ художникъ, „чѣмъ разрѣшится это
созерцаніе, это прислушиваніе къ совершаю-
щемуся внутри: или въ Іерусалимъ пойдетъ
спасаться или село спалитъ, или то и другое".
Но мы подвластны руководительству внутрен-
няго, одержимости кѣмъ-то внутри насъ, и
никакая сила не спасетъ мужиченка отъ са-
мого себя, отъ того, что оттуда—изъ глубины—
выносится на поверхность сознанія, какъ рѣ-
шеніе опредѣлившейся тайно воли. Такъ, ни-
какая сила не могла остановить Лютера отъ
служенія, труднаго и опаснаго, религіозной
реформаціи; такъ, никакая сила не могла за-
ставить Бруно и Гусса отказаться въ виду
106
Н. АБРАМОВИЧЪ.
костра отъ ихъ истинъ. Человѣческое „Я“
опредѣляется внутреннимъ—и вотъ внутрен-
нее обрекаетъ внѣшнее „Я" на казнь, на со-
жженіе, и эта казнь несказанно возможнѣй
и желаннѣй, чѣмъ отреченіе отъ „Я" внут-
ренняго. Такъ мы созданы.
Отсюда благовѣстіе внутри человѣка о жи-
вущемъ въ мірѣ Богѣ. То, что человѣкъ от-
крылъ истину Его свѣтлаго пребыванія въ
себѣ, т.-е. въ своемъ сознаніи, говоритъ о
томъ, что человѣкъ самъ въ бытіи своемъ
пребываетъ въ чудѣ и въ тайнѣ и порою
подходитъ изъ духоты и низости своего внѣш-
няго къ садамъ безконечнымъ Божьяго су-
ществованія въ вѣкахъ. Открытіе человѣкомъ
Бога—есть высочайшее и изумительное сви-
дѣтельство о самомъ человѣкѣ, сразу возвра-
щающее его къ лону высшей и вѣчной дѣй-
ствительности. Надъ этимъ останавливается
съ глубокимъ вниманіемъ художникъ: „И не
то странно и не то было бы дивно", гово'
ритъ онъ“, „что Богъ въ самомъ дѣлѣ су-
ществуетъ, но то дивно, что такая мысль о
необходимости Бога могла залѣзть въ въ го-
лову такому дикому и злому животному, какъ
человѣкъ*.
Однако, мысль такая „залѣзла". Человѣкъ
не могъ не прійти къ идеѣ согласованія, по-
слѣдовательности и, значитъ, разума во все-
ленной: его наталкивала на это каждая де-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
107
таль жизни его самого и окружающаго. Пу-
темъ многовѣкового интеллектуальнаго про-
цесса человѣчество подошло къ сознательной
спиритуализаціи конкретнаго, матеріальнаго,
къ чувству Духа и Его жизни во вселенной.
И вотъ уже чисто-интеллектуальная идея вер-
ховнаго единаго творчества перерождается въ
познаніе чувственно-духовное, п охваченный
экстазомъ этого высшаго познанія нео-плато-
пикъ познаетъ истину восторгомъ, блажен-
ствомъ изступленія и вдохновенія. А пустын-
никъ-старецъ въ лѣсу смотритъ на траву и
деревья глазами умиленной нѣжности, ощу-
щая жизнь міра „во Христѣ", и могъ бы ска-
зать словами Достоевскаго: „Для всѣхъ Слово.
Все созданіе и каждая тварь, каждый листикъ
устремляются къ Слову, Богу славу поетъ,
Христу плачетъ, себѣ невѣдомо, тайной жи-
тія своего безгрѣшнаго, совершаетъ сіе...
Все совершенно, все, кромѣ человѣка, без-
грѣшно, и съ ними Христосъ еще раньше на-
шего"...
Эти благоуханныя слова свидѣтельствуютъ
о правдѣ, изначала данной вмѣстѣ съ міромъ
и имманентной ему. Міръ не былъ спасаемъ
въ процессѣ своего существованія, но родился
изъ истины; въ немъ нѣтъ неправды, поскольку
во всеобщее сознаніе, въ которомъ живетъ и
пребываетъ міръ, не вливается частное внѣш-
нее сознаніе человѣка. Потому-то и говоритъ
108
Н. АБРАМОВИЧЪ.
Зосима, что вся тварь и каждый листикъ въ
мірѣ—безгрѣшны, только человѣкъ грѣшенъ.
Въ единомъ истинномъ ритмѣ протекаетъ су-
ществованіе травъ, деревьевъ, горъ и морей;
свѣтъ и воздухъ, движеніе волны у берега,
неподвижная пребываемость горъ — все ды-
шетъ па пасъ великой правдой всеобщаго и
безконечнаго, исполненнаго свѣжести перво-
зданныхъ просторовъ. Ощущеніе это насъ
успокаиваетъ, освѣжаетъ и даетъ мощь, мы
припадаемъ къ лону объективнаго и универ-
сальнаго. И человѣкъ становится безгрѣшенъ,
когда его частная отъединившаяся воля вли-
вается, какъ и воля жизни травъ и морей,
въ океанъ единой верховной Воли.
Природа — изначала въ этой Волѣ, она из-
начала—христіанка, между тѣмъ, какъ чело-
вѣкъ долженъ креститься во христіанство,
долженъ сознательно притти къ нему...
Такова мистическая концепція Зоей мы и
вдохновеннаго автора его ученія — Достоев-
скаго. Въ концѣ жизни въ немъ стала опре-
дѣляться нѣкая система, построенная на са-
момъ тонкомъ и эѳирномъ и въ то же время
на самомъ прочномъ и незыблемомъ основа-
ніи: на постиженіяхъ творческаго созерцанія,
на интуитивно добытыхъ, чувственно-духов-
ныхъ постиженіяхъ, подслушанныхъ чуткимъ
ухомъ художника-мистика въ жизни. Подлин-
ный матеріалъ познаванія—здѣсь же, вокругъ.
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
109
Истина — на каждомъ шагу, ты самъ — въ
истинѣ, ибо „все какъ океанъ, все течетъ и
соприкасается, въ одномъ мѣстѣ тронешь, въ
другомъ концѣ міра отдается *). Истина дана
въ безусловности ея воспріятія. „Намъ стоитъ
только раскрыть наши глаза, чтобы увидѣть
Верховнаго Владыку всѣхъ вещей съ боль-
шею полнотою и ясностью, чѣмъ мы видимъ
кого-либо изъ нашихъ ближнихъ" (Беркли
„Тракт. о нач. чел. знан.“).
И едины мы всѣ, поскольку разными доро-
гами приходимъ къ однимъ вратамъ, мимо ко-
торыхъ пути нѣтъ, поскольку невѣдомо себѣ
питаемся въ жизни тайной обусловившихъ ее
силъ. Но здѣсь ярче и убѣдительнѣе всего
слово самого Достоевскаго:—„Многое отъ насъ
на землѣ скрыто, но взамѣнъ того даровано
памъ тайное сокровенное ощущеніе живой
связи нашей съ міромъ инымъ, съ міромъ
горнимъ и высшимъ, да и корни нашихъ
мыслей и чувствъ не здѣсь, а въ мірахъ
ипыхъ. Вотъ почему и говорятъ философы,
что сущности вещей нельзя постичь здѣсь
на землѣ. Богъ взялъ сѣмена изъ міровъ
иныхъ и посѣялъ здѣсь на землѣ и взро-
стилъ садъ свой, и взошло все, что могло
•) Си. главу „Идея вселенскаго духовнаго единства"
въ моей статьѣ „Карлейль и Эмерсонъ" („Русск. Мысль"
1909 г. №№ 10 и 11; „Художники и мыслители", ІТ-я
кн. Лит.-кр. ст. М. 1911, „Заря“.
по
Н. АБРАМОВИЧЪ.
взойти, но взрощѳнное живетъ и живо лишь
чувствомъ соприкасанія своего таинственнаго
мірамъ инымъ, если слабѣетъ или уничто-
жается въ тебѣ сіе чувство, то умираетъ и
взрощенноѳ въ тебѣ. Тогда станешь къ жиз-
ни равнодушенъ и даже возненавидишь ее.
Мыслю такъ".
Кончилось царство кошмара, выясненъ Дья-
волъ въ его союзѣ съ мучешікомъ-человѣ-
комъ противъ непонятнаго и безмолвнаго Бо-
га. Далеко остались крики, ревъ и стенанья—
съ Сѣнного рынка, изъ оконъ кабаковъ и вер-
теповъ, изъ сутолоки и кровавой возни чело-
вѣческаго базара. Достоевскій въ центрѣ все-
го ставитъ — молодую душу Алеши, бѣлую
твердыню монастыря, солнечно-радостное ми-
стическое міроощущеніе Зосимы, страстныя
усилія ума Ивана Карамазова къ истинѣ, во-
сторгъ душевнаго утвержденія на Христѣ —
Дмитрія.
Начинаетъ шумѣть свѣжимъ шумомъ Бо-
жій садъ. День какъ тайна всходитъ надъ
тихой землей и падъ ней прозрачно синѣетъ
и купаетъ душу въ лазури небо. На землѣ,
гдѣ все право, все въ истинѣ, маленькій
уголокъ, гдѣ шумитъ человѣческій адъ, рас-
творится въ правдѣ, ибо онъ внутренно ру-
ководимъ къ ней, и въ каждой душѣ, кипя-
щей въ этомъ аду, есть „сѣмя изъ міровъ
иныхъ", зовущее къ высвобожденію, къ чи-
стымъ просторамъ.
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
111
Богъ посѣялъ здѣсь на землѣ сѣмена изъ
міровъ иныхъ и „взростплъ садъ свой и
взошло все, что могло взойти". И ^душѣ че-
ловѣческой радостно и таинственно шумитъ
въ солнечныхъ лучахъ этотъ Божій садъ, от-
крывая истину, ея радость и чудо. Человѣка
постигаетъ тайна въ его міроощущеніи, онъ
вдругъ, какъ Зосима, слышитъ музыку звѣздъ
и листьевъ, воздуха и свѣта и музыку чело-
вѣческой души, ея любовь, отраженіе ею лу-
чей любви отъ Солнца Любви. Такъ создает-
ся жизнеощущеніе вдохновеннаго старца, во-
сторженнаго душой пустынника, цѣлующаго
землю юноши-инока. Могутъ внезапно открыть-
ся глаза человѣка, какъ у Зосимы или у его
брата юноши: вся полнота божественнаго со-
держанія, насытившаго тайно землю въ каж-
дой минутѣ, коснется души, и вдругъ она
увидитъ несказанное въ жизненномъ мгнове-
ніи, въ одномъ общемъ жизненномъ мгнове-
ніи,—въ которомъ растутъ травы, живутъ звѣ-
ри, свѣтитъ день, а человѣкъ озаряетъ душою
жизнь и душу другого и даетъ ему высшій
свѣтъ своего сознанія, свою полную жертвен-
ную любовь, свое влеченіе исчезнуть, умереть
въ идеалѣ!
И такъ горячо и страстно чувство ми-
стической прелести жизни, что умирающій
отрокъ плачетъ, глядя на вѣтви весеннія
сквозь окно, на лучъ косой заката, и обра-
112
Н. АБРАМОВИЧЪ.
щается ко всѣмъ людямъ съ дивной музы-
кой новыхъ свѣтоносныхъ чувствъ, новыхъ
Евангельскихъ словъ. Но не только въ уми-
раніи мы подходимъ къ мгновеніямъ жизни,
густо насыщеннымъ ея истиннымъ небеснымъ
содержаніемъ. — У Зосимы въ расцвѣтѣ его
жизни произошелъ переломъ:—раскрылись въ
немъ глаза да правое, и онъ съ могучей си-
лой души пошелъ служить истинѣ, разло-
мавъ крѣпкій старый укладъ, несокрушимый
для большинства. Поэзія Христовой истины
залила его душу, держитъ ее въ своей му-
зыкальной атмосферѣ, сомкнулась надъ нимъ
облакомъ воздушнымъ, и онъ всюду носитъ
его съ собой. Глаза его теперь иначе видятъ
и душа иначе воспринимаетъ міръ. Слугъ и
нищихъ цѣлуетъ опъ,ивъ его смиреніи есть
благоуханный ароматъ благоговѣнія передъ
Верховнымъ Существомъ. Ибо всѣ мы искры
отъ Единаго Огня и всѣ горимъ отъ Него. И
сразу адъ и торжища людей превратились
для возрожденнаго въ тотъ же Божій садъ:
ученикъ Галлилейскаго Учителя приноситъ
съ собой топкое вѣяніе Галлилейскихъ са-
довъ и силой своего нѣжнаго вліянія превра-
щаетъ души другія въ растенія Божьяго сада.
Никто не можетъ остаться въ своей преж-
ней грѣховности при общеніи съ праведни-
комъ:—съ ппмъ всѣ—праведны, ибо такъ со-
зданы души людей, что па голосъ верховной
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
113
истины о любви и красотѣ отвѣчаютъ жаждой
любви и красоты. Въ глубинѣ каждой души
есть всегда готовая осуществиться потенція
идеала. И если двѣ тысячи лѣтъ назадъ былъ
воздвигнутъ лозунгъ: — Любовью побѣдимъ
міръ,—то значитъ была тогда сознана основ-
ная черта душевнаго уклада человѣка. Нена-
висть рождаетъ ненависть и любовь рождаетъ
любовь. Она обезоруживаетъ грубую силу, не
сопротивляясь ей. Христіане своей могучей
идеей противленія злу добромъ побѣждали
міръ. И если Христіанство получило лишь
внѣшнюю побѣду, то виной тому искривленіе
этой идеи, виной тому мечъ желѣзный, очу-
тившійся въ рукахъ церковныхъ владыкъ.—
„Взявшій мечъ отъ меча погибнетъ0—такъ
сказано. Христіане, отдававшіеся на съѣде-
ніе звѣрямъ, побѣждали міръ, христіане, взя-
вшіе мечъ для своей защиты, утратили побѣ-
ду внутренняго утвержденія на землѣ хри-
стіанства.
Душа, утвержденная на истинѣ, побѣжда-
етъ: отрекаясь отъ грубаго и тяжелаго бре-
мени внѣшнихъ преимуществъ, отъ богатства,
гордости, внѣшней силы и физическаго до-
вольства, она восходитъ на высшую ступень
истинно-аристократическаго преображенія сво-
его „Я“. Ей даруется верховная сила само-
утвержденія, легкая поступь въ жизненномъ
пути, экстазъ жизнеощущенія, свобода, ра-
8
114
Н. АБРАМОВИЧЪ.
дость и красота. Душа какъ бы развертыва-
етъ послѣдній цвѣтокъ своихъ осуществле-
ній, и праведный вѣнчаетъ собою всѣ смѣны
совершенствованія. Онъ носитъ свое одухо-
творенное, легкое и этимъ прекрасное тѣло,
свое свѣжее чувство жизни, свой даръ созна-
нія высшаго въ людяхъ и жизни и свою дѣт-
скую простоту и чистоту. Таковъ былъ Зо-
сима, жизнь котораго увѣнчалась „старче-
ствомъ".
И не знаменательно ли это, что осуществи-
вшій свою душу среди людей не остается
самъ по себѣ со своей истиной и мудростью,
не питаетъ ими только себя, но сейчасъ
же становится источникомъ для жаждущихъ
что его воздвигаютъ въ толпѣ на высоту, ви-
дятъ его издали и со всѣхъ сторонъ стекают-
ся къ нему, дабы взять отъ него ковшикъ
священной влаги.
Живое ощущеніе объективной истины, исти-
ны о мірѣ, принадлежащей всѣмъ, слышится
въ праведникѣ и святомъ людямъ, и они
идутъ къ нему взять какъ бы не его, а свое,
данное всѣму міру. Между тѣмъ истина эта,
звучащая душѣ каждаго, добыта въ ' интим-
нѣйшей глубинѣ личныхъ переживаній, въ
тайныхъ созерцаніяхъ и откровеніяхъ замкну-
вшейся въ самой себѣ души. Ея субъектив-
ная истина о мірѣ—открывается . всѣмъ. По-
стигается эта истина тѣмъ творческимъ при
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
115
слущиваніемъ, о которомъ мы говорили, какъ
о чертѣ мистико-художественнаго таланта До-
стоевскаго. Черта эта, слышится въ исповѣди
и поученіи Зосимы, во снѣ Алеши, въ мечта-
ніяхъ князя Мышкина, въ разсказахъ Макара
Ивановича и въ смутныхъ воспоминаніяхъ по-
лублажепной Марьи Тимофеевны Лебядкиной
(„Бѣсы"), этой дѣвушки-калѣки, о которой
писатель говоритъ: „что-то мечтательное и
искренное свѣтилось въ ея тихомъ и почти
радостномъ взглядѣ1*.
И она, какъ и Алеша и Зосима, приника-
етъ чуткимъ ухомъ къ вѣщанію земли и ей
въ вечерней тайнѣ заката надъ землей слы-
шится трепетъ иной жизни, отъ ощущенія
которой смутно волнуется сердце какъ отъ
прикосновенія къ мірамъ инымъ.
Вотъ разсказъ ея, — мистическій рисунокъ,
исполненный тонкой кисточкой, напоминающій
чрезвычайно рисунки М. Нестерова: — ...„А
тѣмъ временемъ и шепни мнѣ, изъ церкви
выходя, одна старица, на покояніи у насъ
жила за пророчества: „Богородица чтб есть,
какъ мнишь?"... „Великая мать, отвѣчаю, упо-
ваніе рода человѣческаго. Такъ, говоритъ,
Богородица — великая мать сыра земля есть,
и великая въ томъ для человѣка заключает-
ся радость. И всякая тоска земная и всякая
слеза земная—радость намъ есть, а какъ на-
поишь слезами своими землю подъ собой на
8*
116	Н. АБРАМОВИЧЪ.
полъ аршина въ глубину, то тотчасъ же о всемъ
и возрадуешься. И никакой, никакой, гово-
ритъ, горести больше не будетъ, таково, го-
воритъ, пророчество. Запало мнѣ это слово,
стала я съ тѣхъ поръ на молитвѣ, творя зе-
мной поклонъ, землю подъ собой цѣловать,
сама цѣлую и плачу... Уйду я бывало на бе-
регъ къ озеру:—съ одной стороны—нашъ мо-
настырь, а съ другой—наша Острая гора, такъ
и зовутъ ее горой Острой. Взойду я на эту
гору, обращусь я лицомъ къ востоку, припа-
ду къ землѣ, плачу, плачу, и не помню сколь-
ко времени плачу, и не помню я тогда и не
знаю я тогда ничего. Встану потомъ, обра-
щусь назадъ, а солнце заходитъ, да такое
большое, да пышное, да славное... Хорошо
да грустно. Повернусь я тогда опять къ во-
стоку, а тѣнь-то, тѣнь-то отъ нашей горы да-
леко по озеру, какъ стрѣла, бѣжитъ узкая,
длинная, длинная и на версту дальше, до
самого на озерѣ острова, и тотъ островъ ка-
менный совсѣмъ какъ есть пополамъ перерѣ-
жетъ, и какъ перерѣжитъ пополамъ, тутъ и
солнце совсѣмъ зайдетъ, и все вдругъ погас-
нетъ... Тутъ я начну совсѣмъ тосковать...
Боюсь сумрака14...
У Достоевскаго нѣтъ такой обильной рос-
коши пейзажа, какъ у Тургенева, но когда
этотъ первый обращался къ природѣ, то ри-
совалъ не ее самую, но воспроизводилъ въ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
117
тонкомъ художественномъ рисункѣ открове-
ніе въ чувствѣ природы — Бога. Когда душа,
одинокая передъ лицомъ природы, входитъ
всецѣло въ свою жгучую человѣческую пе-
чаль, зарывается въ свое болѣзйенное, внут-
реннее, „поитъ слезами своими землю подъ
собой“ ее — одинокую и безсильную—въ без-
молвномъ таинствѣ вечерняго заката пости-
гаетъ тихое и сладостное прикосновеніе къ
тайнѣ всеобщаго. Словно къ незримой литур-
гіи, совершающейся па закатѣ въ природѣ,
безсознательно пришелъ и человѣкъ, словно
чья-то сила поглотила, растворила его въ
этомъ и вмѣстѣ съ тѣмъ растворила и бремя
его человѣческое, и стало ему легко и ясно
и радостно... Блажененькая Марья Тимофе-
евна слышитъ чудесное это вѣщаніе въ без-
молвіи природы и чувствуетъ она нѣмо тайну
вѣчной божественной • литургіи, въ которой
какъ бы купается святой, волей таинствен-
ной созданный міръ. Для чуткаго внутрення-
го слуха не нужно особыхъ, въ громѣ и мол-
ніи откровеній, измѣняющихъ порядокъ жизни
чудесъ, наоборотъ, чувство только лишь пре-
быванія въ мірѣ разлитой въ немъ жизни, при-
слушиваніе къ бытію деревьевъ, травъ, свѣта,
горъ и холмовъ — открываетъ слуху тайную
музыку совершающейся въ мірѣ литургіи.
Все тѣ, кто обращался къ внутренней жиз-
ни своей души, будь то святой пустынникъ
118
Н. АБРАМОВИЧЪ.
созерцатель, или поэтъ мыслитель, какъ Бру-
но, или внутренно сосредоточенный Спиноза,
или даже талантливый и добросовѣстный
изыскатель, какъ матеріалистъ Ламеттри, —
всѣ они одинаково славословили ту благодать
стройности и утвержденія въ глубокомъ и
мудромъ покоѣ, которую даетъ нашему созна-
нію погруженіе въ чистый потокъ интеллек-
туальнаго жизненнаго движенія. Ибо личная
внутренняя жизнь согласуется съ общимъ
ритмомъ движенія вселенной, и даже мысли-
тель, не чуткій къ мистикѣ міра, восприни-
маетъ благодать неосознаваемой имъ строй-
ности и покоя при этомъ погруженіи во
внутреннюю жизнь.
Еще ярче, чѣмъ въ полудѣтскомъ и без-
хитростномъ, по трогательно тихомъ созерца-
ніи Марьи Тимофеевны, сквозитъ мистическое
постиженіе въ снѣ Алеши Карамазова въ
ночь смерти старца Зосимы.
Подъ звуки чтенія надъ лежащимъ въ гро-
бу Зосимой, Алеша засыпаетъ — и видитъ
комнату, полную гостей:—„Бракъ въ Канѣ",—
и вотъ встаетъ изо стола и идетъ къ нему
„сухонькій старичекъ съ мелкими морщин-
ками на лицѣ, радостный и тихо смѣющій-
ся"—„То-же, милый, званъ, говоритъ ему Зо-
сима и спрашиваетъ": А видишь-ли Солнце
наше, видишь ли Его?".. „Страшенъ вели-
чіемъ предъ нами, ужасенъ высотой, но ми-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
119
лостивь безконечно, намъ изъ любви уподо-
бился и веселится съ нами, воду въ вино
превращаетъ, чтобы не пресѣклась радость
людей, новыхъ гостей ждетъ, новыхъ безпре-
рывно зоветъ и уже па вѣки вѣковъ"... Прос-
нувшись, Алеша постоялъ надъ гробомъ, гдѣ
лежалъ мертвецъ, съ иконой па груди и ку-
колемъ съ восьмиконечнымъ крестомъ на го-
ловѣ, и вышелъ изъ кельи на свѣжій воз-
духъ ночи. Душа жаждала „свободы и ши-
роты“. Надъ нимъ широко необозримо опро-
кинулся небесный куполъ, полный тихихъ
сіяющихъ звѣздъ. Съ зенита до горизонта
двоился еще неясный млечный путь. Свѣжая
и тихая до неподвижности ночь облегла зем-
лю. Цвѣты на клумбахъ заснули до утра...
Тишина земная какъ бы сливалась съ небес-
ною, тайна земная соприкасалась со звѣздною...
Алеша стоялъ, смотрѣлъ и вдругъ какъ под-
кошенный упалъ на землю... Онъ цѣловалъ
ее, плача, рыдая и обливая ее слезами сво-
ими и изступленно клялся любить ее, любить
во вѣки вѣковъ... „Облей землю слезами ра-
дости твоея и люби сіи слезы твои", прозве-
нѣло въ душѣ его. О чемъ плакалъ онъ?..
О, онъ плакалъ въ восторгѣ своемъ даже и
объ этихъ звѣдахъ, которыя сіяли ему изъ
бездны, и „не стыдился изступленія сего"...
Какъ будто нити отъ всѣхъ этихъ безчислен-
ныхъ міровъ Божіихъ сошлись разомъ въ
120
Н. АБРАМОВИЧЪ.
душѣ его, и она вся трепетала, „соприка-
саясь мірамъ инымъ"...
Достоевскій переноситъ свой, повидимому,
завѣтный образъ: „напоишь подъ собой землю
слезами твоими и тотчасъ-же о всемъ воз-
радуешься" — изъ видѣнія Марьи Тимофеев-
ны въ восторженный часъ Алеши. Это отно-
сится къ завѣтной идеѣ преображенія, освя-
щенія въ истинѣ земли, т. е. преображенія
ея для насъ, для душъ человѣческихъ, ибо
мать сыра земля свята. Она вся въ жизни
своей—во Христѣ, „и силой божественной
хранимыя и благословленныя изъ нѣдръ земли
подымаются тоненькія былинки, качаемыя вѣт-
рами, и дубы столѣтніе, и живутъ они въ
Солнцѣ нашемъ,—во Христѣ".
Все творчество восторженное художника на-
шего, со скрытымъ въ глубинѣ его, по ясно
ощущаемымъ, сіяющимъ какъ обѣщаніе, какъ
предчувствіе—экстазомъ,—все оно руководит-
ся скрытой мыслью, тайнымъ страстно дѣй-
ственнымъ импульсомъ. Въ глубинѣ всѣхъ
сложныхъ художественныхъ замысловъ, осу-
ществленіе которыхъ должно развернуть ши-
рокую картину человѣческаго движенія и
тончайшія сѣти человѣческихъ отношеній, —
въ глубинѣ всего этого горитъ душевная по-
требность выявить въ мірѣ, въ людяхъ Исти-
ну—Христа, дать Его проявленіе во всемъ,
что дышитъ жизнью и тѣмъ самымъ дать
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
121
высшее^ оправданіе жизни и обнаружить ея
высшій смыслъ. Таково внутреннее (а не
внѣшнее, тенденціозное) заданіе художника,
завѣтная идея, которой горитъ его сердце.
Если онъ развертываетъ сцены романа, вол-
нуется, страдаетъ и томится съ людьми, бре-
детъ по вертепамъ, лачугамъ, кабакамъ,
угламъ и хоромамъ, то только потому, что
душа должна прослѣдить какую-то сіяющую
нить истины въ этомъ лабиринтѣ жизни и
пробить окно къ какому-то пылающему въ
славѣ незаходимой Солнцу. И вотъ онъ при-
ходитъ къ бѣлому, свѣтомъ исходящему
Христу. И высшимъ свѣтомъ этого Солнца
озаряетъ онъ князя Мышкина, Соню Марме-
ладову, Зосиму и Алешу.
Тайно для себя брелъ художникъ этимъ
путемъ, ощупыобрелъ, но извнутри тянуло
его къ великимъ темамъ страданія, жалости
и любви. „Бѣдными людьми" онъ начинаетъ,
„Униженные и оскорбленные" его первый ро-
манъ, потомъ онъ пишетъ о людяхъ въ „Мер-
твомъ домѣ" и переходитъ къ первому этапу
бунта и отъ единенія человѣческой души, ищу-
щей путей для жизни.—Въ „Преступленіи и
наказаніи" весь съежился въ себѣ въ одино-
комъ замыслѣ своемъ юноша Родіонъ Расколь-
никовъ и бредетъ въ хаосѣ мучительномъ жиз-
ни, разбивающемъ его слабую душу. Но тутъ-
же выростаетъ фигура Сони Мармеладовой и
122
Н. АБРАМОВИЧЪ.
она, измученная дѣвочка—проститутка,—носи-
тельница высшаго сознанія, огонекъ неземной
правды. Ея измученной и свѣтящейся лю-
бовью, жалостью и Христовымъ утвержде-
ніемъ душой—снова и снова явленъ міру —
Христосъ. Кончая огромный романъ —„Пре-
ступленіе и наказаніе", Достоевскій уже на-
чинаетъ „Идіотъ", его тянетъ неотразимо про-
слѣдить движеніе этой нити истины въ жиз-
ни людей. И вотъ онъ бросаетъ въ человѣ-
ческую гущу другой огонекъ—князя Мыш-
кина. И снова горитъ этотъ огонекъ среди
самыхъ безумныхъ, злыхъ и ярыхъ вспышекъ
человѣческой воли, хотѣній и влеченій, освѣ-
щая лица, глаза и души людей; навстрѣчу
алчности, сладострастію, злобѣ, 'животности,
мукѣ, страданію—навстрѣчу всему бросилъ
этотъ огонекъ Христовый — художникъ. И
слѣдитъ, какъ живетъ этотъ огонекъ въ мірѣ
и какъ выявляется то тайное, чего ждала
душа художника. Наконецъ, въ „Братьяхъ
Карамазовыхъ" уже сокровенный импульсъ
творческой работы — сознанъ всецѣло: — въ
центрѣ замысла романа сіяетъ ликъ Христа.
И еще въ „Прест. и нак." бунтующій инди-
видуалистъ Раскольниковъ падаетъ въ поры-
вѣ и цѣлуетъ ноги Сони. И еще въ „Идіотѣ"
Аглая побѣждена какой-то силой невзрачнаго
и больного князя, испытываетъ волнующій
ея душу восторгъ передъ нимъ, какъ передъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
123
„Рыцаремъ бѣднымъ®—человѣческимъ вопло-
щеніемъ благородной, нѣжной и свѣтлой
истины, и душой разстилается у ногъ его,
какъ Марія у ногъ Христа.
Объ этомъ все болѣе полно осознаваемомъ
и въ концѣ полно сознанномъ импульсѣ
творчества Достоевскаго говоритъ точно и
сжато въ своей рѣчи надъ гробомъ его —
Влад. Соловьевъ:—„Воспріявъ всю черноту
жизни... и преодолѣвъ ее силой любви, До-
стоевскій во всѣхъ твореніяхъ возвѣщалъ
эту побѣду. Онъ вѣрилъ въ безконечную бо-
жественную силу человѣческой души, торже-
ствующую надъ внѣшнимъ насиліемъ и надъ
внутреннимъ паденіемъ. —Извѣдавъ боже-
ственную силу души, пробивающуюся сквозь
всякую немощь, Достоевскій вѣрилъ въ Бога
и Богочеловѣка. Дѣйствительность Бога и
Христа открылась ему въ силахъ души чело-
вѣка и эту силу онъ проповѣдовалъ, какъ
основаніе для осуществленія на землѣ царства
правды".
И теперь, на склонѣ жизни, Достоевскій
уже не только въ образахъ художника, но и
теоретически опредѣляетъ свое новое утвер-
жденіе, къ которому пришелъ какъ худож-
никъ интуитивно. Мистикъ и реалистъ въ
своемъ художествѣ, въ одно и то же время
дающій точный жизненный рисунокъ, какъ
самый смѣлый реалистъ, но озаряющій эту
124 
Н. АБРАМОВИЧЪ
внѣшнюю мѣтко данную реальность тайнымъ
свѣтомъ Богоисканія, Достоевскій въ концѣ
литературнаго пути пришелъ къ полно рас-
крытому художественному міросозерцанію.
По отношенію къ пріемамъ художественнаго
рисунка онъ находитъ правильнымъ такое
созерцаніе и отраженіе жизни, которое можно
было-бы назвать мистико - реалистическимъ.
Онъ говоритъ по этому поводу:—„Я ужасно
люблю реализмъ въ искусствѣ, по у иныхъ
современныхъ реалистовъ нѣтъ нравственнаго
центра въ ихъ картинахъ". Нужно вспомнить
здѣсь завѣтную идею религіознаго принятія
земли и всего земного Достоевскимъ. Радость,
блескъ и краски реальнаго радуютъ его какъ
проявленіе нѣкоего Сущаго, высшей идеаль-
ной жизненной энергіи.
Теоретическія подтвержденія основъ мі-
росозерцанія находимъ теперь разсыпанны-
ми въ его статьяхъ въ изобиліи:—Если че-
ловѣческое „Я", говоритъ онъ, сознало отсут-
ствіе верховнаго начала, дающаго смыслъ и
высшее духовное утвержденіе, то этимъ ужъ
самымъ оно противоставило себя всему внѣш-
нему міру и аппелируетъ къ чему-то внѣ его,
надъ нимъ, именно къ предполагаемому, какъ
необходимость, Верховному началу. Какъ можно
мыслить то, чего нѣтъ?.. И на чемъ же утвер-
ждается наше Я, отбрасывая все содержаніе
опыта внѣшняго міра?.. —„Сознавая, говоритъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
125
Достоевскій, это (отвлеченіе отъ внѣшняго
опыта), мое Я становится тѣмъ самымъ выше
этого (внѣшняго), по крайней мѣрѣ, не укла-
дывается въ него, а становится какъ бы по
ту сторону, надъ всѣмъ этимъ, судитъ и со-
знаетъ его. Наше Я, добавляетъ онъ, въ зем-
ной порядокъ не укладывается, а ищетъ чего-
то другого, кромѣ землиа...
Въ связи съ этимъ находится уже приве-
денное выраженіе ‘Достоевскаго относительно
того, что мы, очевидно, существа переходныя,
и существованіе наше на землѣ есть, очевид-
но процессъ, безпрерывное существованіе ку-
колки, переходящей въ бабочку. „Умереть
нельзя. Есть Бытіе, а небытія вовсе нѣтъ".
Шедшій интуитивно въ своемъ творческомъ
пути Достоевскій, чувствовалъ, что эти залежи
творческія въ его душѣ таинственны и неис-
черпаемы и что полнота внутренняго богатства
разрѣшается лишь въ малой долѣ во внѣш-
немъ. Между, тѣмъ, задачей его творческой
было именно раскрытіе этихъ данныхъ міру
лишь во внутреннемъ смутномъ постиженіи—
богатствъ. Онъ вспоминаетъ слова, сказанныя
Влад. Соловьевымъ на его диспутѣ: „человѣче-
ство, по моему глубокому убѣжденію, знаетъ
гораздо болѣе, чѣмъ до сихъ поръ успѣло вы-
сказать въ своей наукѣ и въ своемъ искус-
ствѣ".—Такъ и со мною, говоритъ Достоев-
скій, я чувствую, что во мнѣ гораздо болѣе
126
Н. АБРАМОВИЧЪ.
скрыто, чѣмъ сколько я могъ до сихъ поръ
выразить, какъ писатель".
Мы стоимъ передъ этимъ, казавшимся са-
мому автору небольшимъ, богатствомъ сго
творческаго наслѣдія, какъ передъ плодами
чудесныхъ вспышекъ геніальнаго прозрѣнія.
Это искры таинственнаго Божьяго огня, воз-
никавшія въ особыя Боговдохновенныя мину-
ты, о которыхъ Страховъ, общавшійся съ
нимъ лично, говоритъ: „Въ эти минуты вдох-
новенія онъ видѣлъ въ своихъ чувствахъ и
мысляхъ нѣчто высшее, пророческое", т. е.
самъ Достоевскій относился къ этому какъ
къ прозрѣнію, какъ къ вырванной изъ мрака
частицѣ тайнаго знанія.
2.
ХРИСТОСЪ.
Для того, кто какъ Достоевскій исповѣ-
дуетъ святость исключительныхъ потряса-
ющихъ моментовъ жезни, все необычное и
дивное является нормой и предусловіемъ су-
ществованія. Онъ ждетъ, подобно мистикамъ
и экстатикамъ, изъ тишины и глубинъ обыч-
наго— взрывовъ и откровеній. Чудо есть та-
ковое лишь по отношенію къ т. н. „обычному",
мертвобудничному порядку вещей, но оно на-
ходится въ тайной, естественной и необходи-
мой связи съ инымъ подлиннымъ и высшимъ
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
127
порядкомъ вещей. И вотъ, когда это высшее
даетъ себя знать, открывается надъ времен-
нымъ и смертнымъ,—происходитъ то, что мы
называемъ чудомъ, явленнымъ, дѣлается бла-
годатью и правдой высшаго.
Потому-то не только понятно и ясно, но и
до муки необходимо, чтобы это естественное
высшаго порядка врывалось въ бѣдную и
душную естественность обычнаго, и чтобы
среди людей, живущихъ въ тайнѣ-мірѣ, сре-
ди всего чудесно созданнаго, появился и
шелъ по ихъ улицѣ Тотъ, Кто собираетъ въ
своей рукѣ нити всѣхъ человѣческихъ душъ,
всѣхъ сознаній, и ведетъ души людей по
полямъ міровой безконечности, какъ пастырь
стада свои по пажитямъ зеленымъ.
„Азъ есмь пастырь добрый, пастырь добрый
полагаетъ свою душу за овцы, да ни одна не
погибнетъ®.
Христосъ Достоевскаго не дѣлаетъ разницы
между людьми, равными въ сущемъ своемъ,
и не оставитъ ни одного клочка земли для
низшаго сознанія, для скудной полумертвой
жизни. Человѣку вернутъ корону благодати,
изначально почіющей на немъ; художникъ
провидитъ ее на людяхъ во всемъ ихъ зем-
номъ униженіи. Онъ воспроизводитъ въ ре-
льной жизни — движенія силъ ирраціональ •
ныхъ, выявляетъ нити соединенія нашего бы-
тія съ „чудомъ® — съ бытіемъ высшимъ, за-
128
Н. АБРАМОВИЧЪ.
ставляѳтъ ждать чуда и трепетать отъ остра-
го ощущенія близости и непреложности его
и выявляетъ всѣмъ этимъ въ жизни Христа,
какъ начало всего и какъ сердце всей жиз-
ни. — Тамъ, гдѣ двое, — есть между ними и
Третій, и все совершается не во имя оторван-
ныхъ обособленныхъ „Я“ этихъ двоихъ, по
во имя всезаключившаго въ себѣ Третьяго.
Только Имъ можно объяснить то, что въ гла-
захъ людей загораются — жалость, любовь’
влеченіе къ другой душѣ, жажда отдать ей
всего себя въ порывѣ, только Имъ, ибо ника-
кія комбинаціи явленій матеріальнаго міра
не имѣютъ со всѣмъ этимъ ничего общаго.:
Надъ всѣмъ міромъ людей, надъ всѣми ихъ
уголками — вѣетъ Весна - Христосъ своимъ
легкимъ теплымъ дыханіемъ чистой духов-
ности. И, объемлемые тяжестью косной и глу-
хой матеріи, живущіе въ законахъ и усло-
віяхъ плоти, люди вдругъ какъ-бы встаютъ,
высвобождаясь изъ матеріальной тупой и тя-
желой косности и обвѣваются весной и поды-
маются къ легкому движенію, къ волненію и
и прекраснымъ трудамъ жизни чисто духов-
ной. Какъ матеріальна, какъ тяжела, какъ
замкнута, закована въ желѣзо, затиснута въ
плоть, въ мясо, въ грубыя необходимости тѣ-
ла жизнь людей и въ далекомъ прошломъ и
въ настоящемъ! Прислушайтесь къ животной
сторонѣ жизни всего необъятнаго прошлаго:—
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
129
къ движенію пожирающихъ пищу челюстей,
къ храпамъ и стонамъ сна, къ крикамъ ра-
неной больной плоти, къ стонамъ избивае-
мыхъ и брани бьющихъ... Какое отвращеніе!..
Но тамъ—въ прошломъ — звенѣли лютни ме-
нестрелей, горѣлъ огонь мистической любви,
наполнялись библіотеки Александріи и Афинъ,
создавались картины, статуи и вдохновенныя
слова молитвъ, люди грезили, любили, поды-
мались подъ знамена религіозной идеи, ухо-
дили въ монастыри. И встаютъ оттуда фигу-
ры Гиллеяя, Эссеевъ, Платона, Пифагорей-
цевъ, Плотина и Филона... Такъ явственно
параллельное несливающееся движеніе мате-
ріальное и духовное жизни. Такъ явственно
вторженіе въ косность и тяжесть — Вѣчной
Веспы, освобождающей къ высшему и даю-
щей почувствовать между двумя, общающи-
мися въ земномъ,—Третьяго, обвѣвающей ду-
шу горнимъ сознаніемъ Вѣчнаго.
Въ тусклый и мучительный міръ людей
Христосъ приходилъ не въ мантіи и коронѣ
ослѣпительной, но въ пыльномъ рубищѣ ни-
щаго, приходилъ усталымъ и страдающимъ
человѣкомъ. Передъ распятіемъ Онъ былъ
въ пыльной, изорванной и окровавленной
Его кровью одеждѣ Іудейскаго царя. Но
Онъ—Христосъ, Онъ—истина. И когда при-
ходитъ въ міръ жалкимъ, помѣшаннымъ
одинъ изъ служителей Его-князь Мышкинъ,
9
180
Н. АБРАМОВИЧЪ.
съ искрой пророка и вдохновеніемъ возвѣ-
стителя въ душѣ, то жалкимъ и кроткимъ
бываетъ онъ только такъ сказать отъ себя,
отъ князя Мышкина. Но вотъ Господь обвѣ-
ваетъ его душу „хладомъ тонкимъ", и про-
зрѣваютъ его глаза на яркое ясновидѣніе
истины, въ немъ просыпается побѣждающій
пророкъ, съ безумными жестами и рѣчью
гремящей, какъ рѣка на порогахъ. Маленькій
помѣшанный князь тогда твердъ и строгъ,
какъ посланникъ Бога, волей свыше осушаю-
щій моря и сдвигающій горы. Въ напряженіи
страстномъ нечеловѣческомъ воля его поды-
мается и твердѣетъ, и нѣтъ силы, которая
была бы надъ нимъ, которую не осилилъ бы
онъ. Онъ одержимъ и онъ говоритъ голосомъ
самой правды, какъ каждый геній, пророкъ
или вдохновенно вѣрующій.
И правда эта не личная, не отъ себя;
когда утверждается страстно на правдѣ Дми-
трій Карамазовъ, то радость его—есть радость
человѣческая,—онъ торжествуетъ свое спасе-
ніе, свою личную побѣду. Но князь Мыш-
кинъ и Алеша Карамазовъ переполняются
счастьемъ истины вообще, истины всѣхъ лю-
дей, всего міра; они не ищутъ своего само-
утвержденія и спасенія (имъ это и не нужно,
они безсознательно этимъ владѣютъ), но они
падаютъ ницъ передъ самимъ блескомъ истины
и возвѣщаютъ ѳѳ—какъ она есть въ мірѣ и
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
131
надъ міромъ. Они благовѣстятъ Солнце-Хри-
ста и свою радость о Христѣ. Черезъ нихъ
проходитъ лучъ этого Солнца вѣчнаго и
бьетъ въ глаза ослѣпляемые людямъ. Какъ
каждая волна морская всплескомъ своимъ
звучитъ о морѣ, такъ каждое человѣческое
сознаніе жизнью своей возвѣщаетъ Христа.
Алеша и князь Мышкинъ по преимуществу
такія волны, они подымаются и звучатъ въ
морѣ вселенскаго христіанскаго сознанія.
Въ самой человѣческой жизни—они такія
волны, ибо наша жизнь есть уголокъ этого
моря, съ той-же глубиной и съ однимъ и
тѣмъ-же теченіемъ. Ихъ всплескъ жизнен-
ный, ихъ возвѣщеніе—это поющій въ во-
сторгѣ и въ страсти экстазъ, отголосокъ Того,
кто есть самъ—высочайшій экстазъ мірового
сознанія. Какъ и въ величайшемъ страданіи—
въ чистомъ вдохновеніи восторга и въ ра-
дости о мірѣ—выявляется Христосъ. Когда
умирающій братъ Зосимы такъ умилительно,
со слезами счастья говоритъ о листьяхъ и
вѣтвяхъ, о солнцѣ и красотѣ души, то это
сознаніе Христа, чувство Христа тронуло
его душу такой красотой и музыкой. Когда
Зосима, свѣтлый и твердый, кланяется своему
слугѣ, обращается прямо къ его человѣ-
ческой душѣ, то это Христосъ, котораго онъ
принялъ въ душу, открылъ ему глаза на
ясное спокойствіе утвержденной въ мірѣ
• 9*
132
Н. АБРАМОВИЧЪ.
истины и далъ ему силу взывать къ душамъ
и слышать ихъ отвѣтъ. И первые христіане,
вошедшіе съ восторгомъ и молитвословіемъ
стройнымъ на арену смерти, исповѣдовали
Христа именно восторгомъ, умиленіемъ ли-
рическимъ, музыкой души.
И всюду, всюду звучатъ вокругъ пасъ ра-
достные всплески волнъ этого истиннаго міро-
ощущенія. Никто не укроется отъ жуткаго
касанія міру иному и хотя бы одинъ разъ,
но подслушаетъ тайное, открывающее страш-
ную глубину для внутренняго взора. Во всемъ
живомъ, что смотритъ глазами безмолвной
внутренней жизни, чувствуется намъ что-то
скрытое, уводящее въ какую-то глубь отъ
обычнаго человѣческаго общенія и сознанія.
Недаромъ содрогается душа, встрѣчая взглядъ
страдающихъ глазъ, ею овладѣваетъ смутная
тревога и боль; мы отворачиваемся, преодо-
лѣвая тревогу и смущеніе. Если же въ лю-
дяхъ злой демонической воли просыпается
сладострастіе жестокости, опьяненіе звѣр-
ствомъ, палачествомъ, то и здѣсь есть под-
твержденіе той же истины о тайномъ для
человѣка въ человѣкѣ, ибо наслажденіе въ
данномъ случаѣ даетъ именно эта дерзость
злой? воли, насилующей какую-то святость,
ходящей надъ бездной, кощунствующей и
тайно, сладостно содрогающейся отъ того, что
совершаетъ. Для обычнаго человѣческаго
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
133
сознанія обѣ крайности—и свѣтлаго пожерт-
вованія собою и злой похоти звѣрства—жутки,
и человѣкъ спѣшитъ закрыть глаза свои и
не видѣть тайны и не слышать зова Христа.
Недаромъ сложилась легенда таинственная о
томъ, какъ приходилъ къ человѣку Христосъ
въ видѣ нищаго и какъ не принялъ Христа-
нпщаго человѣкъ.
Жертвенность—есть высшее проявленіе со-
знанія и воли, дѣяніе, соверіпаемое въ пол-
номъ просвѣтленіи обнявшаго міръ созна-
нія:—отрѣшеніе отъ частнаго во имя всеоб-
щаго, отдача внѣшняго за подлинное и вѣч-
ное. Если душа не погибнетъ, то не спасетъ
себя. „Самовольное, сознательное и никѣмъ
не принужденное самопожертвованіе всего
себя въ пользу всѣхъ, есть признакъ вели-
чайшаго развитія личности, высочайшаго ея
могущества, высочайшаго самообладанія, вы-
сочайшей свободы собственной воли. Добро-
вольно за всѣхъ пойти на крестъ, на костеръ
можно только при самомъ сильномъ развитіи
личности“. Такъ говоритъ Достоевскій, вду-
мавшись въ движеніе жизни на землѣ Христа.
Христосъ показалъ это высшее развитіе, это
довершеніе человѣческой личности, взошед-
шей въ Немъ на высшія ступени своего до-
стиженія.
„Фактъ появленія на землѣ Христа"—ди-
венъ и чудесно-прекрасенъ. Если такое выс-
184
Н. АБРАМОВИЧЪ
шее чудо случилось, то что-же говорить о
другихъ чудесахъ!.. Наша земля не покинута
въ узко-человѣческомъ. На ней свершаются
ослѣпительныя для сознанія чудеса, и вотъ
однажды на большой дорогѣ жизни появляется
странникъ, блѣдный и худой человѣкъ, ео
свѣтлыми прядями волосъ на плечахъ, съ
глазами, неотразимо и плѣнительно сіяющими
лаской міру и высшей грустью. Онъ пока-
залъ, что кроется въ душѣ человѣка, что
можетъ взять она отъ міра и въ какое отно-
шеніе поставить себя ко Всему. Съ тѣхъ
поръ художники, поэты, музыканты, скуль-
пторы, архитекторы и философы проникаютъ
Его идеей, Его мудростью свои творенія, а
милліоны людей—свою жизнь. До Него доста-
вали частицы того-же золота изъ нѣдръ духа,
изъ глубинъ сознанія,—и Эссеи, и Платонъ,
и боровшійся съ Христовымъ ученіемъ Пор-
фирій, и Филонъ и многіе другіе мыслили и
постигали міръ—„во Христѣ". Но Онъ не
похожъ ни на кого изъ людей, Онъ далъ
увидѣть, обнять внутреннимъ сознаніемъ Все,
коснуться божественнаго центра міра, под-
нялъ освобожденную въ чистой своей сущ-
ности душу человѣка къ постиженіямъ того,
что вѣчно. Онъ объемлетъ своей сіяющей
властью сознаніе человѣка, ибо Онъ—есть
жизненная дѣйственная сила, зовущая душу
воистину жить... „Я есмь хлѣбъ жизни, при-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
135
ходящій ко мнѣ не будетъ алкать и вѣрую-
щій въ Меня не будетъ жаждать никогда*—
„Христосъ, говоритъ Достоевскій,—явленіе
необычайное, не похожее ни на кого изъ
насъ, и судить по людямъ о Христѣ, значитъ
ничего о Немъ не узнать*... Послѣдняя фраза
характерна и показательна. Достоевскій нигдѣ
не утверждаетъ своего согласія внутренняго
съ догмами церковными, и не было у него
потребности вскрывать для себя содержаніе
этихъ догмъ. Но художникъ все же катего-
рически настаиваетъ: не судите о Христѣ
по людямъ, ибо такъ вы не узнаете о Немъ
ничего. И это понятно вполнѣ: божественная
сила Его ученія, ослѣпительное сіяніе Его
идей—суть верховнѣйшіе признаки силы не-
человѣческой, и нужны ли доказательства
иные, разъ болѣе непреложныхъ быть не
можетъ?..
К. Леонтьевъ, этотъ мыслитель по суще-
ству своему и складу поразительно схожій
съ Великимъ Инквизиторомъ Достоевскаго,
называлъ христіанство этого послѣдняго
„сентиментальнымъ* и „розовымъ", и бо-
лѣе—называлъ его еретическимъ, ибо До-
стоевскій вѣруетъ не по уставу церкви, а
по чувству своему Христа, по вдохновенію и
трепету отъ Христа, по постиженію своей
души Христа. Между тѣмъ, какъ Леонтьевъ
требуетъ не лично-душевнаго откровенія для
136
Н. АБРАМОВИЧЪ
каждаго Христа, по послушанія въ страхѣ и
униженіи руководительству церкви, которая
знаетъ за всѣхъ людей и потому отвергаетъ
откровеніе личное. Въ ужасъ приводятъ Ле-
онтьева идеи Достоевскаго о всемірномъ
братствѣ людей во Христѣ, о личномъ отно-
шеніи души ко Христу и объ осуществленіи
всечеловѣческой гармоніи во Христѣ, —„Это
эвдемонизмъ, говоритъ Леонтьевъ, Христосъ
не обѣщалъ на землѣ братства... мысль о
воздаяніи противна и реальнымъ законамъ
природы и всѣмъ положеніямъ религіи®. Хри-
стіанство, по Леонтьеву, не вѣритъ пи въ
индивидуальную духовность, ни въ разумъ
собирательнаго человѣчества, точно такъ же,
какъ ни въ правду осуществляемую, ни въ
добро не вѣритъ. „Никогда любовь и правда
не будутъ воздухомъ, которымъ мы дышимъ".
И въ религіи—дѣйственная сила не любовь,
а идея страха и приниженности человѣка,
отданнаго въ полное руководительство уставу
церкви, ничѣмъ не прельщающей, ничего не
обѣщающей.—„Блаженны алчущіе правды,
формулируетъ свою идею этотъ изувѣръ,—
ибо правды здѣсь не будетъ". И онъ доба-
вляетъ: „такъ говоритъ церковь". Земная
жизнь проходитъ подъ знакомъ непреложнаго
повиновенія и гнетущаго страха, ибо земля
это воплощенный грѣхъ и ее ждетъ кара и
уничтоженіе. „Не устроенія Града Божія на
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
137
землѣ, а разрушеніе ея несетъ Апокалипсисъ
истиннаго христіанства". Формула религіоз-
ная Леонтьева такова:—„Вѣра въ божествен-
ность распятаго при Понтійскомъ пилатѣ на-
зарейскаго плотника, учившаго, что на землѣ
все невѣрно и неважно, все не реально, а дѣй.
ствительность и вѣковѣчность настанутъ послѣ
гибели земли и всего живущаго на пей".
Душѣ художника эта религіозность каза-
лась подобной гробу, въ который кладутъ жи-
вого человѣка, спеленутаго въ смертный са-
ванъ. Откровеніе Христа дала ему земля и зем-
ная жизнь, сознанія людей, тишина природы и
излученіе Христа душами страдающихъ, ра-
дующихся и изступленныхъ людей. Это отно-
сительно „очеловѣченныхъ" формъ христіан-
ства на западѣ и у Леонтьева писалъ До-
стоевскій: „Всѣ Христовы идеи испорчены
человѣческимъ умомъ и кажутся невозмож-
ными къ исполненію". Самъ же онъ тепло
умиленно и полнокровно вѣрилъ въ луче-
зарную силу Христа, видѣлъ душой обликъ
Его таинственный.—„Вѣрите-ли вы въ Христа
и Его обѣты", ставилъ категорически вопросъ
художникъ Ап. Н. Майкову. Самъ же онъ
вѣрилъ изъ глубины своего духа, высшей
твердостью душевнаго утвержденія на Христѣ.
Онъ опредѣлялъ Его словами Кириллова,
страдающаго отъ непріятія Христа, тайно
влюбленнаго въ Него:—„Этотъ человѣкъ былъ
138
Н. АБРАМОВИЧЪ.
высшій на всей землѣ, составлялъ то, для
чего ей жить. Вся планета, со всѣмъ, что
на ней—безъ этого человѣка—одно сумасше-
ствіе. Ни было ни прежде ни послѣ ему
такого же и никогда, даже до чуда".
„Христосъ приходилъ за тѣмъ, чтобы че-
ловѣчество узнало, что и его земная природа,
духъ человѣческій можетъ явиться дѣйстви-
тельно въ такомъ небесномъ блескѣ, въ са-
момъ дѣлѣ, во плоти, а не въ одной мечтѣ".
Высшее осуществленіе человѣка на пути къ
идеалу-Христу, новое сознаніе на землѣ въ
новой плоти—таково обѣщаніе Христа. Стать
христіаниномъ—значитъ душевно и тѣлесно
переродиться, измѣнить свое „Я“ и внутрен-
нее и внѣшнее, силой этого просіявшаго „Я"
переродить, одухотворить форму его—тѣло,—
какъ бы вылѣпить его художественно вновь.
Это вознесеніе къ Христу черезъ любовь къ
Нему, черезъ свободную пріязнь къ Нему,
которую можно назвать рабствомъ, но раб-
ствомъ внутреннимъ, душевнымъ, неодолимо-
влекущимъ.—„Ты слишкомъ много требуешь
отъ человѣка", говоритъ Ему Великій Инкви-
зиторъ, „свободной любви, влеченія лично-
свободнаго, при выборѣ или пойти за Нимъ,
или отклониться отъ Него. У кого въ сердцѣ
горитъ призваніе возвыситься, осуществиться
въ пламени Солнца-Любви божественной, тотъ
будетъ рабъ Христа по духу и свободно, лю-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО
139
бовыо и жаждою души своей влекомый пой-
детъ за Нимъ. Но если кого не коснется
вдохновеніе отъ Бога, отъ солнца духовнаго,
того не спасетъ никакая сила, ибо внѣшне,
властью насильственной влекомый человѣкъ
не можетъ исповѣдовать Бога живого, Его
можно принять въ душу только отъ внутрен-
няго желанія своего, отъ восторга и пости-
женія своего.
Человѣкъ предстоитъ Богу какъ нѣчто отъ
Него и въ Немъ, а не въ прахѣ и пыли, не
въ ужасѣ и трепетѣ, какъ древній еврей
передъ Іеговой, проносящимся въ ураганѣ
и громѣ. Именно Достоевскій подчеркиваетъ
въ отношеніяхъ Христа и людей то, что
Христосъ царитъ не надъ людьми, а въ
нихъ, давая прозрѣніе ихъ душѣ, подходя
стопой божественной близко, близко къ душѣ
человѣка и заглядывая глазами дивными въ
глаза и душу человѣка. Воздухъ божеска-
го вѣянія опускается надъ землей и всю
ее окружаетъ, обволакиваетъ, пропитываетъ и
растворяетъ въ Себѣ. Человѣческое „Я“,
индивидуально противостоящее Богу, живетъ
„въ Богѣ" и свѣтится искрой Бога живого,
человѣкъ безъ страха и изумленія идетъ къ
Нему, ризъ Его свѣтлыхъ касается, въ глаза
Его въ волненіи дивномъ глядитъ, въ лоно
свѣта Его склоняется. „Видишь ли Его?..
Видишь ли Солнце наше?..“ спрашив
140
Н. АБРАМОВИЧЪ.
Зосима у Алеши, „страшенъ величіемъ, по
милостивъ безконечно"... А пьяненькій Мар-
меладовъ въ изступленіи пророчитъ несчаст-
нымъ и отверженнымъ цѣлящее на вѣки при-
косновеніе Его руки.
Свободное рабство Ему — непобѣдимо, ибо
Онъ — Богъ, и все живое — въ сферѣ Его
страшнаго, чудеснаго вліянія. Въ легендѣ
Ивана Карамазова Христосъ, появляясь, раз-
ливаетъ вокругъ Себя непроизвольно, въ
силу Своей божественной сущности, какъ бы
расходящіяся все шире и шире и все захва-
тывающія и почти физически ощутимыя волны
Своего вліянія, Онт, все пронизываетъ имъ
и все перерождаетъ молча и безъ усилій,
однимъ Своимъ пребываніемъ. Ощутительно
и незримо Онъ побѣяадаетъ все и въ Его
силѣ—Все. Онъ слушаетъ Инквизитора и
весь Инквизиторъ—въ Его десницѣ, чувству-
ющій эту силу и озлобленный ею, и вотъ Онъ
цѣлуетъ его и исчезаетъ.
Вся земля свята и дышетъ Имъ и ждетъ толь-
ко отклонившагося человѣка. — „Взгляните",
говоритъ Зосимѣ странникъ, „накротость вола,
на ласковость и доброту животныхъ, на пре-
лесть и святость жизни травъ и деревьевъ".
Это напоминаетъ указаніе Рескина на молча-
ливую кротость горъ и холмовъ, терпѣніе и
выносливость деревьевъ и на безмолвныя
добродѣтели кристалловъ и горныхъ породъ.
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
141
Пусть только человѣкъ приметъ единствен-
ную мудрость, уже осуществленную въ сти-
хійной жизни природы, — вѣдь и Христосъ
задолго до Рескина и Достоевскаго указы-
валъ на лилій и птицъ небесныхъ.—Брось
сложное, грубое, злое и тюремное человѣче-
ское и прими единое на потребу... „Почто пе-
чешься о земномъ?... Ищите прежде царствія
Божія"... Примите жизнь въ идеалѣ верхов-
номъ—и силы ваши удесятерятся, и милліоны
погибающихъ теперь сознаній вольютъ свои
силы въ потокъ энергіи человѣческой, устроя-
ющей жизнь. Это бездушное и безсмысленное
теперь движеніе, осложняющее тупо жизнь
и загоняющее ее въ тупикъ, было бы про-
никнуто высшей цѣлью и высшей радостью
чистыхъ жизненныхъ осуществленій. Мы ды-
шали бы воздухомъ, насыщеннымъ восторгомъ,
силой, страстью душевной, мы не теряли бы
драгоцѣнной минуты, впивая ее какъ нектаръ
божественный, мы общались бы съ душами
вокругъ тонко, любовно и нѣжно, мы обра-
тили бы жизнь въ симфонію глубокую и тор-
жественную и благоговѣйную. Вспомните въ
„Снѣ смѣшного человѣка* такую утопію и
въ „Подросткѣ", въ разсказѣ Версилова. Каж-
дую секунду можетъ близъ насъ осуще-
ствиться вся полнота и вся сила такой уто-
піи: когда гуляка и Донъ - Жуанъ превра-
щается въ смиреннаго Зосиыу и весь міръ,
142	Н. АБРАМОВИЧЪ. 
все живое обнимаетъ своимъ просвѣтлен-
нымъ христіанскимъ сознаніемъ, на клоч-
кѣ земли — царствіе Христово является уже
осуществленнымъ. II съ каждой нѣжной
бѣлой, восторженной душой оно приходитъ
въ міръ. И когда среди людей—въ ихъ аду—
вспыхиваетъ въ озлобленномъ сердцѣ искра
тоски и боли, то съ каждой такой искрой
загорается моментъ осуществленія Христова,
какъ это бываетъ милліоны разъ въ горькихъ
будняхъ людей.
Всю горящую такимъ огнемъ, сплошнымъ,
единымъ въ жизни, представлялъ себѣ ее
Достоевскій. Міръ его сознанія былъ залитъ
фантастическимъ блескомъ идей Христа, ху-
дожникъ жилъ этой мечтой, въ этомъ свя-
щенномъ безуміи, онъ представлялъ себѣ то,
что непостижимо сознанію обычному, не оза-
ренному этимъ безуміемъ, не ужаленному
тоской и болью по великимъ чудеснымъ осу-
ществленіямъ. Онъ видѣлъ землю и жизнь
на ней всю—въ силѣ и восторгѣ Галилейскаго
проповѣдника. „Кто захочетъ взять у тебя
послѣднюю рубашку, отдай ему и верхнюю
одежду". „Любите враговъ, благословляйте
ненавидящихъ васъ"... Этотъ Разумъ, отвер-
гающій человѣческій разумъ,—былъ близокъ
и понятенъ художнику:—онъ принимаетъ выс-
шую безумную логику этого Проповѣдника:—
мнѣ будетъ и неудобно и холодно и стыдно
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
148
безъ одежды, но ты возьми, возьми мои одежды,
пусть Мнѣ, а не тебѣ будетъ холодно и грязно
безъ нихъ, ибо восторгомъ и чѣмъ-то выс-
шимъ весь озаряемый, я протягиваю тебѣ
руки съ моей одеждой. Я отдамъ все свое, я
буду служить тебѣ, и если ты весь въ язвахъ
проказы и въ гноѣ и въ мукѣ, я обниму тебя,
я согрѣю твое тѣло своимъ тѣломъ, я буду
цѣловать твой ротъ и пить дыханіе твое...
Ибо душа владѣетъ міромъ, и эту истину
открылъ пришедшій на землю Свѣтъ. „Лю-
бите враговъ... Не говорю тебѣ прощать до
семи, но до сѳмижды семидесяти разъ"...
Идите въ міръ съ вѣстью мира, съ вѣткой
оливы, съ лучемъ свѣта въ душѣ и въ гла-
захъ. „Господь на Мнѣ, онъ помазалъ Меня
благовѣстить нищимъ, исцѣлять сокрушен-
ныхъ сердцемъ, проповѣдовать освобожденіе,
отпустить измученныхъ на свободу"...
Христосъ сходилъ на нашу землю. Онъ во-
площался въ человѣкѣ. Онъ не угрожаетъ
ни потопомъ, ни моровой язвой, ни громомъ.
Онъ обращается къ человѣку: Примешь ли
истину?.. Онъ вѣетъ въ душу ароматомъ сла-
достнымъ и открываетъ дали жизни, говоря:
„Иго Мое—благо и бремя Мое—легко*... Онъ
открывается душѣ, одаренной жаждой сво-
его высшаго расцвѣта: „Я есмь истинная ви-
ноградная лоза и Отецъ Мой — Виноградарь;
кто жаждетъ—приди ко Мнѣ и пей“...
144
Н. АБРАМОВИЧЪ.
3.
МИСТИКА МІРА.
Трудно жить среди трезвыхъ сознаній. Тре-
вожно ищетъ художникъ въ глазахъ людей
отблеска „полнаго" вдохновеннаго сознанія,
свѣтлой глубины, радующей, какъ синее небо,
волнующей. Встрѣчая же дѣловую сушь въ
глазахъ, тоскуетъ и задыхается. И, спасаясь,
въ противовѣсъ сухой скудости сознаній
взрослыхъ людей, обращается къ притягиваю-
щему его сознаніе свѣжему и легкому—со-
знанію дѣтей. Почти всѣ лирики и мистики,
начиная отъ „галилейскаго Орфея", заклю-
чали союзъ съ дѣтьми противъ мертвой глу-
хоты и слѣпоты взрослыхъ. Органъ воспріятія
дѣтской души — тонокъ, нѣжно впечатлите-
ленъ и зыбокъ, ребячье сознаніе волнуется
отъ тихаго прикосновенія.
Бродя по таинственному міру дѣтской сто-
пой, еще недавно вышедшія изъ великаго
мрака, изъ тайнаго Ничто, содержащаго въ
себѣ потенціальность милліоновъ жизней, дѣ-
ти всецѣло открыты всему въ мірѣ, и сознаніе
ихъ непрерывно звучитъ отъ его прикоснове-
ній. Они повсюду задѣваютъ въ воздухѣ стру-
ны мистическихъ откровеній, колеблющія ихъ
души вѣщаніемъ тайнаго, повсюду касаются
безчисленныхъ нитей, соединяющихъ міры
иные съ нашимъ. Дѣти „видятъ и слышатъ",
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
145
ихъ внимательность не притуплена, но свѣжа
и остра. Они широко открываютъ глаза на
небо, на свѣтъ, на звѣзды, и тутъ же откры-
вается невѣдомому, что-то говорящему, ихъ
душа, давая вписывать на себѣ письмена ти-
хой правды, непроизвольно принимаемыхъ
откровеній. „Если не будете какъ дѣти, не
войдете въ Царствіе небесное14. Если не со-
храните этотъ даръ тайно - постиженія, это
вниманіе души къ музыкѣ міра, эту легкую
воспріимчивость ея къ вѣяніямъ Бога, къ
шелесту ризъ Его,—будете слѣпыми, глухи-
ми, мертвыми, потерявшими жизнь.
Въ міровой литературѣ—первый указавшій
на мудрость дѣтей — былъ свѣтлый пророкъ
Галилеи. По стопамъ Его идутъ художники
и мистики. Они утверждаютъ живую муд-
рость дѣтей.—Дѣти знаютъ, они — во всемъ,
они своей зыбкой, трепещущей, жадной и еще
свободной душой — въ тайномъ теченіи все-
ленскихъ водъ, въ разливѣ ихъ, и слышатъ
всѣ всплески, гулы, голоса и откровенія.—
„Дѣти, пока дѣти, до семи лѣтъ, напримѣръ,
пишетъ Достоевскій, страшно отстоятъ отъ
людей: совсѣмъ будто другое существо и дру-
гой породы".
Чтобы открыть мистику міра — нужно вер-
нуться къ дѣтству, войти въ сумракъ изуми-
тельныхъ ощущеній, въ которыхъ что-то впи-
тывала пробужденная душа. Такъ Зосима,
ю
146
Н. АБРАМОВИЧЪ.
оторвавшись отъ мертвой полосы жизни и
придя къ Христу, возвращается къ дѣтскимъ
состояніямъ души и возрождаетъ ея наитія,
ея изумленія, ея содроганія въ сумракѣ. Онъ
вспоминаетъ минуты свои во время служенія
въ церкви, наплывъ какихъ-то силъ, унося-
щихъ грезящую душу, погружающихъ въ
богооткровенный сопъ и такъ согласныхъ съ
дымомъ ладана, блескомъ ризъ, и косыми
лучами солнца въ узкомъ окнѣ высокаго ку-
пола. Какъ будто сейчасъ разорвались какіе
то покровы — и вотъ Сущее міра глядитъ въ
глаза пораженному ребенку, который смутно
зналъ въ душѣ свой, что это есть и будетъ.
Совершенно такія же созерцанія и у тѣхъ,
кто, выросши, не оторвался отъ тайны, но
вдохновленъ ею. Алеша, Зосима, князь Мыш-
кинъ, Марія Лебядкина, Макаръ Ивановичъ—
они живутъ своей совершенно дѣтской душой
и именно дѣтскостью своей души касаются
невѣдомаго. Откровенія имъ звучатъ въ при-
родѣ, въ солнечномъ днѣ, въ животныхъ и
травахъ. Звонъ христіанскаго колокола зву-
читъ имъ изъ нѣдръ дѣвственной жизни при-
роды, ибо она изначала — христіанка. И сол-
нечный день весь проникнутъ благостью и
тишиной Христа и сіяетъ радостью о Христѣ.
„Каждый листикъ устремляется къ Слову"...
Во всемъ разлито вдохновеніе божественной
силы. Потому-то, когда, потонувшаго въ чѳдо-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
147
вѣческомъ [пробуждаетъ мысль о гибели, о
разставаніи съ міромъ, онъ въ эти минуты
тоски душевной вдругъ чувствуетъ невыра-
зимую прелесть міра, которой раньше не
зналъ. Тогда-то просыпается боль о мірѣ и
жизни въ ихъ глубинѣ и тайной силѣ. „Что
если бы не умирать!.. Воротить жизнь!.. Ка-
кая безконечность! Я бы тогда каждую ми-
нуту въ цѣлый вѣкъ обратилъ бы, ничего бы
пе потерялъ"... дабы жить „въ полнотѣ каж-
дой минуты своей жизни"... Душа тоскуетъ
не о пустыхъ переживаніяхъ дней, но о кра-
сотѣ таинственной и чудной ихъ содержанія,
потому что коснулось души это разлитое въ
мірѣ вдохновеніе, и она затрепетала отъ тоски
и жажды и высшаго призыва...
Восторженное состояніе души передъ при-
падкомъ эпилепсіи у князя Мышкина даритъ
ему высшій экстазъ постиженія міра въ его
цѣломъ, — во власти надъ нимъ не здѣш-
ней мудрости. Его постигаетъ страстное чув-
ство міра, онъ ощущаетъ невыразимо его
красоту, согласіе всего въ немъ — съ силой
непостижимой. И вотъ напрягающейся и смя-
тенной души его касается верховная истина
о мірѣ, душа выростаетъ и впитываетъ ее,
принимаетъ въ себя... „Все разрѣшилось въ
какое-то высшее спокойствіе, полное ясной
радости, разума и окончательной^ причины.
Неслыханное и негаданное дотолѣ чувство
іо*
148
Н. АБРАМОВИЧЪ.
полноты, мѣры и встревоженнаго молитвен-
наго слитія съ самымъ высшимъ синтезомъ
жизни"...
Съ открытыми глазами и слухомъ на тай-
ное бредетъ по дорогѣ жизни странникъ Ма-
каръ Ивановичъ. „Хорошо на свѣтѣ, милый",
говоритъ онъ „подростку", „а что тайна, то
оно тѣмъ и лучше, страшно оно сердцу и
дивно, и страхъ сей къ веселію сердца"...
Среди земного, обычнаго—зіяетъ провалъ въ
какую-то страшную глубину, и изъ-за завѣсы
обычности, въ полной тишинѣ и безмолвіи
слышенъ нѣкій голосъ тайный и призывы
куда-то.
Внѣ мистическаго исповѣданія Христа, про-
сто—въ открытыхъ пустыняхъ природы: горъ
и полей, въ знойные полдни .бываютъ такіе
часы великаго безмолвія, которое угнетаетъ
и томитъ страхомъ человѣка. Древніе греки
нашли для этого чувства молчанія природы,
въ которомъ разливается жутко-ощутительное
вліяніе невѣдомой силы, названіе Паническаго
ужаса, ибо скопляющееся жуткое чувство не-
вѣдомаго разрѣшается взрывомъ неодолимаго
страха, когда изъ глубины безмолвія вдругъ
раздается Голосъ, призывъ нездѣшняго, ко-
гда смертнымъ глазамъ является—богъ. Ми-
стическое міроощущеніе старо, какъ самъ міръ,
обусловленный въ бытіи своемъ тайнымъ на-
чаломъ, и сердце дикаря такъ же содрога-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.	149
лось постиженіемъ невѣдомаго, принимая по-
знаніе не отъ разума и не отъ культуры, но
отъ касанія темной душп къ этому невѣдо-
мому, подобно дѣтямъ и экстатикамъ.
Князь Мышкинъ вспоминаетъ свое ощуще-
ніе въ горахъ, въ солнечный день: „небо го-
лубое, тишина страшная, вотъ тутъ-то все
бывало и зоветъ куда-то... зайти за линію,
гдѣ небо съ землею встрѣчается"...
Реальность таинственна, реальность непо-
стижима, п всюду, всюду—радіусы къ вдохно-
венно-божескому центру, и нѣтъ обыденнаго,
въ чемъ не зіяла бы пропасть въ непости-
жимое. Художники, рисующіе, такъ-сказать,
только верхній пластъ реальнаго, — внѣшне-
реальное, — лгутъ въ силу своей слѣпоты.
Истинный художникъ, отражая реальное,
отражаетъ мистику міра. По поводу этихъ-то
лгущихъ на міръ реалистовъ писалъ Достоев •
скій: — „Ахъ, другъ мой, совершенно другія
я имѣю понятія о дѣйствительности й реаль-
ности, чѣмъ наши реалисты и критики. Мой
идеализмъ реальнѣе ихняго. Ихъ реализмъ
сотней доли реальныхъ случившихся фактовъ
не объяснить. А мы нашимъ идеализмомъ
пророчимъ факты". (Письмо къ А. Н. Май-
кову).
150
Н. АБРАМОВИЧЪ.
4.
О СЧАСТЬѢ И ЗЕМНОМЪ РАѢ.
„Благая вѣсть “ — есть вѣсть о радости, ее
излучаютъ изъ глазъ всѣ святые, всѣ тихіе
отшельники, всѣ принявшіе въ душу Христа.
Душа ихъ улыбается міру, и нѣтъ ничего
удивительнаго въ томъ, что воля ихъ, столь
всецѣло утвержденная на Христовомъ спо-
койствіи, не возбуждала злобы и страха звѣ-
рей, довѣрчиво подходившихъ къ порогу ихъ
жилищъ и къ рукѣ ихъ.
Радость о жизни—наполняетъ лишь высшія
сознанія, не каждый владѣетъ ею, не въ каж-
домъ душа улыбается просвѣтленно. Но тѣ,
кто бѣдны ею и живутъ въ мірѣ глухо и
скудно, услышавъ первые звуки вдохновенной
музыки, чувствуютъ томительное и бурное
окрыленіе души и непонятныя невѣдомыя
желанія волнуютъ ихъ. Такъ, когда Іисусъ
бродилъ по Галилеѣ и взывалъ къ душамъ,
суровые рыбаки и бѣдные мытари прислуши-
вались къ Его голосу и чувствовали этотъ
сладостный призывъ, влеченіе къ тому выс-
шему, что, какъ оказывается, живетъ и въ
человѣческой жизни. И бросили сѣти и по-
шли за Нимъ.
Святого Бернарда въ тихихъ сумеркахъ
постигло видѣніе Младенца и Матери, ослѣ-
пившее его душу. Святой Францискъ поды-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
151
маетъ къ небу свое лицо, и міръ, принятый
имъ во Христѣ, звучитъ въ его душѣ хва-
лой, цвѣтами пѣсенъ. Тихіе подвижники
русскихъ лѣсовъ и полей — Нилъ Сорскій,
Сергѣй Радонежскій, Тихонъ Задонскій—
были такими же мистиками-пантеистами и
для нихъ „каждый листокъ устремлялся къ
Слову®.. Зосима говоритъ Хохлаковой:—„Для
счастія созданы люди, и кто вполнѣ счастливъ,
тотъ прямо удостоенъ сказать себѣ: я выпол-
нилъ завѣтъ Божій на сей землѣ. Всѣ пра-
ведные, всѣ святые, всѣ мученики были счаст-
ливы"...
Всѣ радости земныя освящены, только
будьте чутки и не оскверняйте жизнь. До-
стоевскій въ „Братьяхъ Карамазовыхъ" бла-
гословилъ и молодое счастье любви, поцѣлуй
дѣвичьихъ и юношескихъ губъ, жизнь моло-
дую и чистую вдвоемъ, любовь и жажду жить
вдвоемъ. Весь діалогъ Алеши и Лизы Хохла-
ковой въ романѣ исполненъ трепета молодыхъ
душъ и молодыхъ тѣлъ, слышится голосъ
юнаго счастія, страстное и нѣжное пѣніе свѣ-
жихъ просыпающихся чувствъ.—„Я на-дняхъ
выйду изъ монастыря", говоритъ Алеша,
„выйдя въ свѣтъ надо жениться, это-то я
знаю... Кого жъ я лучше васъ возьму?"... *).
*) Этотъ мотивъ, но съ густой сенсуалистической
окраской, использованъ Реми де-Гурмономъ въ его
романѣ .Ночь въ Люксембургѣ".
152
Н. АБРАМОВИЧЪ.
Художникомъ указано, что земля лежитъ
не внѣ путей Христовыхъ, путей спасенія,
наоборотъ, черезъ нее лежитъ этотъ путь, и
все содержаніе жизни на землѣ, принятое
„въ Діаволѣ", во злѣ, можетъ быть принято
и во Христѣ. Земля—одна изъ церквей Бога,
святое мѣсто, дышащее, какъ и весь міръ,
благоговѣніемъ къ творческой силѣ. — „Хри-
стосъ приходилъ8, говоритъ Паисій, „устано-
вить церковь на землѣ. Въ царство неба при-
ходятъ не иначе, какъ черезъ эту Его цер-
ковь, которая основана и установлена на
землѣ4. Отсюда мы идемъ въ вѣчность".
Церковникъ Паисій не вовсемъ согласенъ
съ Зосимой, по которому земля есть церковь
съ самаго перваго момента ея бытія, а не по
установленію Христа. Славословіе міра кажда-
го вдохновеннаго художника есть признаніе
скрытыхъ божественныхъ силъ въ міровомъ
творчествѣ. Хвала міру христіанина св. Фран-
циска по существу едина со свидѣтельствомъ
вдохновеннымъ о мірѣ язычника Вергилія или
Платона. Съ перваго момента жизни передъ
всѣмъ живущимъ открыто въ большей или
меныпей полнотѣ сознанія—все богатство мі-
ра и дали высшихъ въ немъ таинственныхъ
осуществленій.—„Жизнь есть Рай и всѣ мы—
въ Раю, да не хотимъ знать того, а если бы
захотѣли, завтра же и сталъ бы на всемъ свѣ-
тѣ рай“.
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
158
Стоя передъ самой истиной, но не прини-
мая ея, Кирилловъ открылъ въ мучитель-
ныхъ исканіяхъ своихъ ту же истину: чело-
вѣкъ только не знаетъ, что онъ хорошъ, а
узнаетъ—и будетъ во истину хорошъ.
Это одна изъ завѣтныхъ мыслей Достоев-
скаго: человѣкъ въ глубинѣ своей — не то,
что онъ есть во внѣ—своей жизни, въ сумя-
тицѣ ея кошмарной,—это властитель въ одеж-
дахъ нищаго, жрецъ Господа, ослѣпшій вре-
менно, свѣтильникъ, занавѣшенный тканью.
Откиньте покрывало — и вотъ свѣтъ. Судьба
на землѣ людей—совсѣмъ не та, которую зна-
ютъ они, она—странна, таинственна, ибо лю-
дей ждетъ и подстерегаетъ—чудо: новая дѣй-
ствительность и новая жизнь. Въ сущности
человѣка—есть потенція перерожденія въ но-
вое высшее существо. Однажды, глядя на уча-
стниковъ бала, Достоевскій думалъ: — „Что
если бы каждый изъ нихъ узналъ весъ се-
кретъ?.. Что въ нихъ есть все: прямодушіе,
искренность, веселье, умъ, что они умнѣе
Вольтера, чувствительнѣе Руссо, а онѣ—пре-
краснѣе и обольстительнѣе Джульетты и Бе-
атриче... Знаете ли вы, что каждый изъ васъ,
если бы только захотѣлъ, то сейчасъ бы могъ
всѣхъ осчастливить въ этой залѣ и всѣхъ
увлечь за собой? И эта мощь есть въ каж-
домъ изъ васъ, но до того глубоко запрятан-
154
Н. АБРАМОВИЧЪ.
ная, что давно ужъ кажется невѣроятной*
(Дневн. Пис.).
Если Ницше могъ найти свою идею сверх-
человѣка у Достоевскаго, то Метерлинкъ у
этого же художника могъ открыть равнѣе
формулированную идею его о духовныхъ по-
тенціяхъ человѣка.
Наконецъ, въ снѣ Алеши авторъ снова под-
тверждаетъ устами старца святого истину о
радости вѣчной въ мірѣ, — на пирѣ Зосима
говоритъ Алеши: ...„Веселимся, пьемъ вино
новое, вино радости вѣчной, великой*...
Быть моягетъ все содержаніе истины Хри-
ста, столь согласной съ истинами всѣхъ вдо-
хновенныхъ людей, заключается въ Вѣсти
Его о мірѣ-радости, о мірѣ въ солнцѣ, о кра-
сотѣ... Видимый міръ есть свидѣтельство о
вдохновеніи Бога и тѣмъ самымъ онъ есть
великая вѣсть о красотѣ. — „Знаете ли, я не
понимаю, говоритъ князь Мышкинъ передъ
минутой болѣзненнаго экстаза, въ предчув
ствіи его, — я не понимаю, какъ можно про-
ходить мимо дерева и не быть счастливымъ,
что видишь его!“...
Вся истина дана въ мірѣ и съ міромъ. Все
дано, чтобы превратить землю въ рай. — „И
одного дня довольно человѣку, говоритъ уми-
рающій отрокъ — братъ Зосимы, — чтобы все
счастіе узнать*...
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
15»
5.
НАРОДЪ И ХРИСТОСЪ.
Совершенно яснымъ представляется тотъ
жизненный процессъ, который привелъ До-
стоевскаго къ признанію одной изъ власт-
ныхъ и категорическихъ для него идей: о
мессіанскомъ призваніи русскаго народа. Не-
обходимо представить то душевное состояніе,
его, которое должно было охватить его съ
возвратомъ изъ ссылки и каторги въ Петер-
бургъ. — Весь самоутвержденный на новомъ
жизненномъ содержаніи, насыщенный имъ,
движимый въ творческихъ работахъ настой-
чивой идеей выявленія въ жизни Христа,
привыкшій къ одинокому самоуглубленію и
къ общенію съ простой душой простолюдина,
непосредственно обращенной къ жизни,—До-
стоевскій снова вздохнулъ въ себя жидкій,
болѣзненно -раздражающій, тревожный воз-
духъ интеллигентской жизни. Ему, на долго
вышедшему изъ этого мірка и снова вошед-
шему въ него, не могли не броситься въ гла.
за всѣ характерныя особенности атмосферы
этой жизни. Онъ долженъ былъ ясно почув-
ствовать въ этой жизненной атмосферѣ, гдѣ
тревожно ищутъ—чѣмъ жить, гдѣ утвержде-
ніе жизненно лихорадочно и съ тоской чер-
пается изъ книгъ, изъ новыхъ идейныхъ те-
ченій, изъ послѣднихъ словъ то же ищущихъ
156
Н. АБРАМОВИЧЪ.
и то же неутверждѳнныхъ, — онъ долженъ
былъ почувствовать тягостное отсутствіе того
безсознательнаго, крѣпкаго, здороваго утвер-
жденія, которое живетъ въ средѣ народной,
отсутствіе того густого всѣхъ облекающаго
воздуха, которымъ дышетъ массовая народ-
ная душа, не думая объ этомъ утвержденіи
и не ища его, ибо оно здѣсь, съ ней.
Построенной на иныхъ основахъ, оторвав-
шейся отъ интеллигентства душѣ Достоевска-
го — здѣсь, среди этихъ метаній, поисковъ,
словъ, споровъ, убѣжденій логическихъ, а не
душевныхъ,—печѣмъ было дышать. Онъ фи-
зически чувствовалъ здѣсь отсутствіе возду-
ха для жизни. Онъ не могъ уже вѣрить,
искать „на сегодня"; душа ого была уже
утверждена, да и отъ юности она смутно, въ
самомъ себѣ, рыла ходы подземные един-
ственнаго пути къ истинѣ. Достоевскій слиш-
комъ психологъ и слишкомъ жилъ въ са-
момъ себѣ истиной своей внутренней, чтобы
не замѣтить это поражающее различіе меж-
ду задыхающейся, тревожной, невѣрящей и
страстно ищущей вѣры интеллигентской мас-
сой и спокойно дышащей жизненнымъ воз-
духомъ, свѣжо, непосредственно вѣрующей
массой народной. За всѣми идеями, за всей
горячкой ума и души въ городѣ — ему била
въ глаза сухая, мертвая буква, не имѣющая
никакой связи съ жизнью. За грубымъ мате-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
157
ріальнымъ содержаніемъ мужицкой жизни
чувствовалось свѣжее и мощное дыханіе изъ
лѣсовъ и степей „христіанской природы", ды-
ханіе религіозное, освящающее мистическимъ
исповѣданіемъ Христа, каждую елочку и
холмъ сѣверной русской природы, какъ на
картинкахъ М. Нестерова.—Тамъ (у народа),
есть воздухъ, здѣсь (въ городѣ) нѣтъ возду-
ха, такъ можно формулировать идею разли-
чія, овладѣвшую Достоевскимъ. Тамъ — есть
чѣмъ дышать и тамъ дышатъ, а здѣсь — не-
чѣмъ дышать и здѣсь только ищутъ возду-
ха и задыхаются.
Прямымъ послѣдствіемъ ощущенія психо-
логическаго были выводы разума. — „Я знаю
народъ, жилъ съ нимъ, спалъ съ нимъ, пи-
шетъ Достоевскій, самъ къ „злодѣямъ при-
чтенъ былъ", я его знаю: отъ него я вновь
принялъ въ мою душу Христа, котораго узналъ
въ родительскомъ домѣ ребенкомъ и котораго
утратилъ, когда преобразился въ европейска-
го либерала".
Почему же тамъ — на землѣ, среди избъ,
лѣсовъ и вспаханныхъ полей, темная кресть-
янская масса дышетъ густымъ свѣжимъ, жиз-
ненно спокойнымъ воздухомъ, подымающимся
съ земли, съ полей, съ лѣсовъ; что-то самое
насущное для жизни знаетъ; въ то время какъ
среди массъ интеллигентскихъ дышатъ жал-
кими струйками воздуха, задыхаются и, живя,
158
Н. АБРАМОВИЧЪ.
ищутъ, на чемъ стоять въ жизни? Не ясно ли,
что у послѣднихъ въ самомъ основномъ нѣтъ
чего-то, безъ чего нельзя жить, нельзя и не
на чемъ стоять въ жизни? Эта идея со страш-
ной и рѣшающей силой преслѣдовала и Льва
Николаевича Толстого и Достоевскаго и опре-
дѣлила направленіе ихъ идей.
Достоевскій для себя точно разрѣшилъ
этотъ вопросъ и на одномъ сошелся съ Тол-
стымъ:—въ городѣ потеряно религіозное со-
знаніе, которое есть жизненное утвержденіе.
То, что народъ такъ свѣжо дышетъ п такъ
прямо и спокойно стоитъ въ жизни — не мо-
жетъ быть объяснено никакими внѣшними
условіями, которыя, наоборотъ, давятъ кре-
стьянина мертвымъ бременемъ и должны бы-
ли бы обратить его въ жизнь только къ
внѣшнему. Объясняется это исключительно
условіями внутренними: тайной жизнью на-
родной души, направленіемъ зтоіі жизни къ
Христу. Въ смутномъ зеркалѣ народной ду-
ши таинственно сохранился чистый обликъ
Христа. Народная душа—тайныя ея предста-
вленія религіозныя—это хранилище Его обли-
ка, котораго нигдѣ больше не найдешь, какъ
думалъ въ послѣдніе годы Достоевскій.
Вся масса народная живетъ въ атмосферѣ
религіозной, она владѣетъ „ключами тайнъ",
только у нея можно постичь и узнать. На-
родъ-это „тѣло Божіе", говоритъ писатель,—
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
159
идея Бога облекается реальностью въ жизни
народа, и только здѣсь, въ этой жизни, мож-
но найти источники утвержденія и религіоз-
наго сознанія.—„Знаете, что въ народѣ есть
праведники, есть положительные характеры
невообразимой силы и красоты"... И Достоев-
скій упоминаетъ Тихона Задонскаго, котораго
онъ „принялъ въ свое сердцѣ съ восторгомъ
и съ котораго писалъ Зосиму.
Здѣсь—начало идеи о мессіанской цѣли на-
рода: въ немъ есть „неустанная жажда вели-
каго всеобщаго, всебратскаго единенія во имя
Христово". Цѣль и исходъ чаяній души на-
родно— вселенская церковь, осуществленная
на землѣ. Если Христосъ приходилъ устано-
вить церковь на землѣ, дабы черезъ нее про-
ходили въ жизнь вѣчную, то здѣсь—въ мас-
сахъ русскаго народа-богоносца установлена
она. Безсознательный инстинктъ этой церкви
живетъ въ душѣ народа, добавляетъ писа-
тель, „тутъ есть нѣчто всеобщее и оконча-
тельное". Народъ придетъ — чтобы „сказать
послѣднее слово міру".
Идея обратилась въ вѣрованіе, зажглась
дѣйственной жизненной силой, ее стало не-
обходимо проповѣдовать, разносить по міру.
—„За народъ стою прежде всего, въ его ду-
шу, въ его великія силы, какъ въ святыню
вѣрую... И жажду лишь одного: да узрятъ
ихъ всѣ"..,’
160
Н. АБРАМОВИЧЪ.
Приписываніе всемірной грандіозной цѣли
родному народу не могло казаться художни-
ку ни неожиданнымъ, пи поразительнымъ,
Для него въ прямомъ соотношеніи были—
изумительныя духовныя свойства народа и
его великія, предуказанныя этими свойства-
ми, окончательныя въ мірѣ цѣли. „Народъ-
какъ тѣло Божіе", народъ—какъ хранилище
облика Христова и истинной религіозности,
народъ — какъ церковь Христа — всѣ эти ут-
вержденія приводятъ къ религіозному смы-
слу самого понятія—народъ. И этотъ послѣд-
ній выводъ находится въ полномъ согласіи
со всѣми проблесками истины въ художе-
ственныхъ и психологическихъ исканіяхъ До-
стоевскаго. Въ самомъ дѣлѣ, вернемся къ
коренному его несходству въ опредѣленіи ре-
лигіозности съ К. Леонтьевымъ: наперекоръ
послѣднему, Достоевскій утверждаетъ, что вѣ-
ра есть индивидуальное душевное постиже-
ніе, свободное принятіе своей же истины, ко-
торая обязательна въ силу того, что она не-
произвольно выявлена внутренней сущностью
человѣка. Человѣкъ — носитель Бога, душа
человѣческая—храмъ Бога. Не въ догматахъ
и установленіяхъ заключены истины вѣры,
ибо проявиться она можетъ лишь въ живомъ
непосредственномъ движеніи вдохновенно-ре-
лигіозной жизни. Отсюда понятіе — народъ-
церковь. Отсюда грандіозная картина земного
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
161
будущаго, въ которомъ жизнь построена какъ
храмъ, храмъ изъ людскихъ сознаній, возне-
сенныхъ на высоту. Недаромъ Тотъ, Кого ис-
повѣдуютъ какъ истину, явился міру на вы-
сокомъ и окрававленномъ Его кровью крестѣ.
Онъ обнаружилъ людямъ кроющуюся въ нихъ
силу, выявляющую высшее жизненное созна-
ніе. Эта сила—страданіе. Русскій народъ от-
мѣченъ изъ всѣхъ единственно ему свой-
ственной особенностью придавать глубокій
смыслъ страданію и видѣть въ немъ какую-
то таинственную цѣль... „Цѣлебная сила
страданія бьетъ ключомъ изъ самаго сердца
народнаго и есть самая главная, самая ко-
ренная потребность русскаго народа". Это
свойство—есть символъ Христова сознанія, и
въ этомъ одинъ изъ основныхъ аргументовъ
(аргументовъ отъ художественной и религіоз-
ной интуиціи) Достоевскаго.
Какъ мистикъ темнаго средневѣковья Бу-
ніанъ, Достоевскій въ вѣкъ желѣзныхъ до-
рогъ и промышленной горячки — мыслилъ
царство небеснаго воинства на землѣ, путь
чистаго Христа по ней, преображеніе въ
блескѣ религіознаго познанія и новые сіяющіе
пути жизни людей. Какъ и всѣ мистики онъ
явственно видѣлъ раствореніе маленькаго,
грохочащаго и пылящаго человѣческаго ада
въ безмѣрныхъ просторахъ свѣта и непроиз-
вольный перестрой эвклидовскаго человѣче-
н
162
Н. АБРАМОВИЧЪ.
скаго сознанія въ истинное и вѣчное. Какъ
и всѣ мистики, онъ зналъ, что (говоря его
словами) — „разумъ и наука въ жизни наро-
довъ теперь и отъ начала вѣковъ исполняютъ
роль служебную, второстепенную. Народы сла-
гаются и движутся силой иной, повѣлева-
ющей и господствующей, происхожденіе ко-
торой необъяснимо. Это есть сила неутоми-
маго желанія дойти до конца и въ то же
время конецъ отрицающая".
На этой таинственной силѣ, повелѣвающей
и господствующей, должна быть построена —
уже сознательно, волей и разумомъ людей,—
великая сіяющая Церковь всемірной всечело-
вѣческой жизни. Церковь будетъ жизнь и
жизнь будетъ церковь. Уже въ статейкѣ Ива-
на Карамазова авторъ заставляетъ его иро-
нически бросить мысль, что, исходя изъ ос-
новоначалъ Евангельскихъ, „всякое земное
государство должно бы впослѣдствіи обра-
титься въ церковь и уже отклонить всякія
несходныя съ нею цѣли". Но эта вложенная
въ уста отрицателя мысль становится завѣт-
нѣйшей мечтой художника. Онъ возвѣщаетъ
теперь осуществленіе въ человѣческой жизни
Христа, сіяющаго въ глуби души народной,
спасеніе и правду въ этомъ народа русскаго,
„а въ будущихъ вѣкахъ и всего человѣче-
ства". Въ этомъ путь жизненный русскаго на-
рода и непроизвольно самой жизнью осуще-
ХРИСТОСЪ ДОСТОЕВСКАГО.
168
ствляемая миссія его. „Сущность русскаго
призванія, формулируетъ эту мысль Достоев-
скій, состоитъ въ разоблаченіи передъ міромъ
русскаго Христа, міру невѣдомаго1*... (письмо къ
Н. Н. Страхову). Нашъ народъ, идя по землѣ
своимъ тайнымъ божественнымъ путемъ Хри-
ста, устремитъ и все человѣчество за собой**...
Утверждая свою мечту владычества во Хри-
стѣ высшаго сознанія надъ жизнью, Достоев-
скій несознаваемо влилъ въ нее каплю про-
тиворѣчащаго ей и разрушающаго ее націона-
листическаго яда. — Если только въ одномъ
народѣ есть подлинное богосознаніе, если оно
всецѣло опредѣляется не общими свойствами
человѣческой души, а особенностями души
и жизни національными („у кого нѣтъ народа
у того нѣтъ и Бога**, говоритъ Достоевскій),
то гдѣ же послѣдній мостъ для всечеловѣче-
скаго религіознаго единенія и какъ русскій
богоносецъ можетъ сѣять сѣмена истины и
какъ иноплеменный можетъ принять ее въ
душу свою, если ихъ души именно въ глу-
бинахъ своихъ такъ взаимно несхожи?.. Не
утверждается ли и здѣсь разноязычіе Вави-
лонскаго строительства?..
Ограниченность художественнаго опыта
повліяла на это частичное искаженіе могу-
щественной постройки Достоевскаго. Убѣждая
такъ страстно въ наличности силъ религіозно-
творческихъ русскаго народа — „знайте, что
164
Н. АБРАМОВИЧЪ.
въ народѣ есть праведники, есть характеры
невообразимой силы и красоты",—онъ упу-
скаетъ изъ виду, что Тихону Задонскому и
Нилу Сорскому могутъ быть противоставлены
„въ силѣ и красотѣ" — Святой Бернардъ,
Францискъ Ассизскій, святая Тереза и многіе
богоносцы иныхъ народовъ, такъ же свѣтя-
щіеся свѣтомъ и красотой Христа, вліяніе
котораго — всемірно и всечеловѣчно. Забы-
ваетъ Достоевскій и собственную истину о
томъ, что въ жизни часто (въ ея величайшіе
моменты) люди какъ-бы преображаются въ
чистое сознаніе, въ чистую сущность Христа,
и тогда всѣ они—какъ бы освобожденные отъ
частныхъ признаковъ земного существованія
въ племени и народности,—какъ огни едина-
го пламени. Почувствовавъ, какъ художникъ,
силу, свѣжесть и красоту народнаго рели-
гіознаго сознанія, Достоевскій въ творчествѣ
своемъ, какъ художникъ же, исправилъ по-
грѣшность націоналистическаго утвержденія,
раскрывая съ убѣдительностью уже полной,
уже окончательной, всецѣлой и неоспоримой—
единый ликъ вселенскаго духовно-человѣче-
скаго „Я". Потому-то онъ, великій и правед-
ный въ своихъ творческихъ раскрытіяхъ, не
грѣшенъ въ сѣяніи вражды и розни между
племенами, ибо въ душѣ его сіяла „послѣд-
няя и окончательная цѣль" жизненнаго дви-



I
о

ЦЪНА 60 КОП.
Изданія имѣются на складѣ: въ Москвѣ: Кн. маг.
„Наука*, Б Никитская; Кн. м;г, .Образованіе', Кузнец-
кій Мостъ: Кн маг. „Звено*, Б: Никитская; Кн. маг Т-гіа
Вольфъ, Кар ’сникова, Суворі на,—Въ Петербургѣ: Кн.
скл. .Земля*, Невскій 55; кв. 14. Кн. маг М. / Яснаго,
Невскій 66; Кн скл ..Жизнь и Знаніе", Фонтанка Я8.
Продаются во всѣхъ крунныхѣ книжныхъ магазинахъ
Имперіи и въ кіоскахъ жел. дорожныхъ станцій.
г