0

“СТИХИ
ИЗ ТРЕХ КНИГ”
ДАНА ПАГИСА

10
2022

NB: “СКВОЗЬ
БАМБУКОВЫЕ
ЗАНАВЕСИ”
КИОКО МОРИ

РОМАН ФАННИ
ВОБМАНН “ДВЕ
ОБНАЖЕННЫЕ
В СТАКАНЕ
ВОДЫ”

[10]
2022
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Из номера в номер

Литературное наследие

NB

О книгах, и не только...

Молодые таланты

Наше всё
Статьи, эссе
Трибуна переводчика
БиблиофИЛ
Авторы номера

3 Дан Пагис Стихи из трех книг. Перевод
с иврита и вступление Никиты Быстрова
15 Фанни Вобманн Две обнаженные в стакане
воды. Роман. Перевод с французского Елены
Морозовой
79 Андрес Неуман Странник века. Роман.
Перевод с испанского Ольги Кулагиной
[Продолжение]
149 Джон Форд Суд над леди. Пьеса. Перевод
с английского Андрея Корчевского. Вступление Лизы
Хопкинс. Перевод вступления с английского
Ксении Жолудевой
218 Киоко Мори Сквозь бамбуковые занавеси.
Эссе. Перевод с японского и вступление Екатерины
Юдиной
234 Петер Надаш Речь на открытии Книжной
недели. Будапешт, 9 июня 2022 года. Перевод
с венгерского Юрия Гусева
240 Александр Филиппов-Чехов Переделкино
241 Артем Серебренников Традиция
и индивидуальный талант
242 Антон Черный Уилфред Оуэн
244 Георгий Велигорский Сэмюэл Батлер,
Матильда Блайнд, Бенджамин Дизраэли, Уильям
Бекфорд, Джеймс Хогг
247 Георгий Велигорский и Дарья
Хрипунова Кеннет Грэм
248 Татьяна Гуревич Мэри Гилмор, Джойс
Килмер
250 Сергей Гандлевский Лед и пламень
262 Вера Калмыкова “Не вопрошай порог
про новый адрес...”
269 Андрей Грицман Транслигвальная поэзия
и авторский перевод
279 Среди книг с Ириной Алексеевой
283

© “Иностранная литература”, 2022

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Дан Пагис
[ 3 ]
ИЛ 10/2022

Стихи из трех книг
Перевод с иврита и вступление Никиты Быстрова

Одно из общих мест в критических статьях о Дане Пагисе (1930—1986) —
сравнение его поэзии с герметичной кристаллической структурой, похожей
на тот драгоценный камень, который как бы оживает и наделяется речью в
программном пагисовском стихотворении “Двенадцать лиц изумруда”:
Вы намерены отыскать свой образ
в моем.
Напрасно. Я не оставлю в вас следа,
вы никогда во мне не были.
Зеркало напротив зеркала напротив заколдованного зеркала,
я отражаюсь в себе.

“Когда я пытаюсь размышлять о Пагисе-поэте, — пишет Гершон Шакед, — первая мысль, которая у меня возникает, это мысль о кристалле. Его
жизнь, творчество, его мир всегда казались мне некими кристаллами. Под
их поверхностью, подобно лаве, текли потоки боли. За гранью времени, застывшего и превращенного в классический стих, кипели огненные моря
страшных воспоминаний, исторических и биографических, и только сдерживание их энергии позволило ему как-то ужиться с ними”. Говоря о
“страшных воспоминаниях”, Шакед, несомненно, имеет в виду память о

© Дан Пагис, наследники, 1975, 1982, 1987
© Никита Быстров. Перевод, вступление, 2022
Стихи публикуются с любезного разрешения наследников Дана Пагиса.

[ 4 ]
ИЛ 10/2022

войне, о трагической судьбе семьи и всей еврейской общины буковинского города Радауца, о концентрационных лагерях в Транснистрии, где будущий поэт еще подростком провел целых три года, с 1941-го по 1944-й. Эти
воспоминания он долгое время гнал от себя — по его собственным словам,
вплоть до процесса Эйхмана, а судя по всему, и еще дольше, — хотя во многом именно они и определяли его вполне благополучную “взрослую”
жизнь (достаточно напомнить, что он был профессором Иерусалимского
1
университета, признанным историком литературы, известным поэтом) . В
интервью Илане Цукерман (1983) Пагис признается, что если в первых
двух своих книгах он почти не осознавал, как мощно и неотступно влияет
на него пережитое во время Катастрофы, то в более поздних текстах пытался уже сознательно “упрятать эту тему вовнутрь” и “не только выразить
ощущение ужаса, но и победить его и каким-то образом остаться в живых”.
Отсюда и “кристалличность” пагисовской поэзии: для того чтобы “ужас” не
прорывался через стихи напрямую, его надо было заключить в иную тематическую оболочку, замаскировать “нейтральными” сюжетами, сковать намеренно бесстрастной речью — без тени исповедальной экспрессии, ценимой в тогдашней израильской поэзии, — и тем самым заставить его
замолчать или, по крайней мере, придать ему косвенное, максимально неопасное выражение.
Характерная примета “кристаллического” мира — движение по замкнутому контуру. На первый план здесь выходит время, в котором настоящее в разных конфигурациях возвращается к прошлому, а прошлое просвечивает в настоящем, зачастую просто сливаясь с ним. Так движется
экклезиастовский ветер в “Ветре переменных направлений” — идет по одним и тем же кругам, “от ужаса пустоты” устремляется в пустоту и при этом
мечтает обрести покой в “пузыре”, замкнутом внутри стеклянной стены. В
другом стихотворении публикуемой ниже подборки герой встречается с
самим собой в собственном детском образе, и эта встреча словно бы замыкает круг его жизни, подобно тому, как и в одном тексте “американского”
цикла из книги “Синонимы” последний взгляд героя-фотографа, дождавшегося наконец “подходящего света”, отождествляет снег зимнего Бруклина со снегом давно покинутой родины:

1. Ада Пагис, его вдова, так пишет об этом в своих воспоминаниях: “…в спокойной атмосфере еще отчетливее проявилось его сиротство. Он был одинок, как одиноки вернувшиеся из преисподней в мир, где все идет по-прежнему, и увидевшие, что между ними и этим миром пролегла пропасть. Пусть
вся жизнь у них впереди, пусть они еще познают радость и покой — реальность непоправимо от них ускользает. Они похожи на Хони ѓа-Меагеля
(легендарный мудрец, герой талмудической аггады. — Н. Б.), который проспал семьдесят лет, проснулся в чужом мире, и крик его “Это я — Хони ѓаМеагель!” ему не помог. Ни один человек им не поверит, и сами они перестанут верить собственному голосу. Они пройдут по земле как порождения
чьей-то мрачной фантазии, и каждый встречный будет спрашивать их, действительно ли они существуют”.

И вот как будто тот же иудейский снег.
Ослепительное сияние,
предельная обнаженность.
На снимке выходит лишь
белый прямоугольник.

[ 5 ]
ИЛ 10/2022

И это — не аллегория,
ибо я
наконец-то возвращаюсь домой. Вслед за мной
ковыляет серо-белая веселая шеренга — чайки
от любавических хасидов. Приветственно машут крыльями
и пропадают в снегах, подобно мне самому.

Еще более тесным сближение прошлого и настоящего оказывается в
стихотворении о двух половинах человеческого лица, одна из которых “нацарапана” в пещере Альтамира, а другая “вычерчена компьютером” (повидимому, Пагис цитирует здесь “La Preface” Чарльза Олсона, где с прекрасными рисунками Альтамиры неожиданно соотнесен Холокост, понятый
как возвращение в эпоху доисторической “дикости”, точнее, как сведение
к нулю всей предшествующей истории: “...адрес / Бухенвальд новая Аль1
тамирская пещера / Ногтем они процарапали сцену охоты” ). Время, движущееся по кругу, совершенно исчезает, коллапсирует в таких текстах, как
“Рот Сатане”, и в них же открывается тайна пагисовского “кристалла”. Когда герой этого стихотворения говорит: “...я... / обезглавлен / повешен /
сожжен...”, мы понимаем, что в его существовании время — чистая иллюзия, и он вечно пребывает один на один с тем ужасом, который давно его
уничтожил.

Из книги “Мозг” (1975)
Ветер переменных направлений
1

2
Кружусь, кружусь
и возвращаюсь на свои круги.
Быть может, зря.

1. Перевод А. Скидана.

Дан Пагис. Стихи из трех книг

Пока еще я — буря на нулевой отметке,
почти дыхание.

3

[ 6 ]
ИЛ 10/2022

Через открытое окно я вижу
просвет
между столом и шкафом.
Подкравшись, дую,
на парусах гардин
вплываю внутрь, иду,
полный
любви.

4
Порой, вот как сейчас,
я — дуновение с юга,
или сомнение с юга. Ранним утром
пролетаю меж иглами сосны,
скольжу по роще,
внезапно поворачиваю вспять.
Я знаю, мне никто не доверяет.
Бдительная армия ртутных часовых,
курсоров направления и давления,
следит за мной, толкует меня, гадает,
чем стану я через миг,
в какое впаду безрассудство.
Но зачем? Все
мои направления понятны:
от ужаса пустоты
я устремляюсь
в пустоту.

5
Юг. Пирамиды песка ищут могилу.
И вдруг — воздетая рука сияющего жасмина.
Запад. Океан, йод и зеленоватая горечь.
И вдруг вестью фосфора высвечен горизонт.
Север. Запертый небосвод. Город лука и город
копоти.
И вдруг — божественно зоркая звездочка снега.
Восток.

6
Старинные карты изображают меня
в виде мальчика-ангела. Я обращен к себе самому:
две, а то и четыре пары младенческих лиц,
раздувая щеки, дуют друг на друга
с окраин мира к центру.

[ 7 ]
ИЛ 10/2022

Но сейчас, на пороге лета,
я вращаю розу ветров,
будто озорной бумажный флюгер.

7
Второе или третье детство
с юго-юго-востока:
устраиваю переполох на улице
(человек испуган: где моя кепка?
кепка испугана: где моя голова?).
А вот
и знакомый дом. Как он состарился!
Стучу в пустое окно, жду,
затаив дыхание:
кто?
Затем — парк. Над водой
осторожно дую
на бумажные лодочки.
Новые дети бегут за мной. Как легко
ловить меня целыми горстями!

8

Мне все равно, в самом деле, все равно.
Ибо место мое — куда,
а возвращение мое — когда.

9
День — как литая глыба
стеклянного моря, стеклянного неба,

Дан Пагис. Стихи из трех книг

Разные народы называют меня по-своему:
сирокко, хамсин, борей —
так исчезает имя мое средь моих имен.

и чайка, распятая посередине,
и парусный кораблик, замерший
в узком проливе —

[ 8 ]
ИЛ 10/2022

но это лишь обман зрения,
мнимая тишина:
змея воздуха,
обвившись вокруг себя,
подстерегает
собственный хвост.

10
От ужаса пустоты
я посвистываю в лесу, шуршу в трещинах стен,
шепчусь в бумаге.
В копне волос могу я даже молчать.
Не могу лишь задерживаться,
на что не ропщу.
Да, дорогие мои, я уже далеко. Меня нет.
Здравствуй, здравствуй, то, что вдали,
и то, что еще дальше.

11
Теперь, с вторжением зимы,
пока я не разделен на множество бурь,
улучаю минуту
и предаюсь мимолетной мечте
о вселенском покое
воздушного пузыря, что замкнут
в некой стеклянной стене.

12
Север и северо-запад — суровые господа.
Я был призван вернуться
к вам, бессчетные батальоны воздуха.
Собираю силы на склоне горы
(трава набегает на траву),
поднимаюсь
(брошенная газета взлетает, возвещая мое появление),
иду
в сумраке полудня.
Острый луч прорывается

сквозь брешь в облаке,
высвечивая цели:
белеющая стена,
бумажный город,
но в центре вихря —
безмолвие.
Горящая свеча, чье пламя — золото безмятежности.

[ 9 ]
ИЛ 10/2022

Буря на нулевой отметке.
Почти дыхание.

Из книги “Синонимы” (1982)
Ноябрь семьдесят третьего
Ты говоришь на очень древнем языке.
Месячной давности1. На мертвом. Забытом.
Отныне все обеты слов
недействительны.
Ты тщишься их исполнить:
против своей воли
ты хранишь бесполезные имена.
Тело, что в прах сожжено,
и тело, чей номер стерт.
Глупый человек, ты сидишь
и называешь их по имени:
против своей воли
ты хранишь бесполезные имена.

Машина свободы
В клетке снежной сибирской лисы,
знатной пленницы,
установлена машина свободы.
1. Очевидно, имеется в виду Война Судного дня (6—23 октября 1973 г.), произошедшая за месяц до времени, обозначенном в названии стихотворения.
(Здесь и далее — прим. перев.)

Дан Пагис. Стихи из трех книг

Вот поименный список —
ты до сих пор зовешь его: они?
Вот письмо, только что полученное, —
ты до сих пор зовешь его: ты?
Имена, бесполезные имена.

[ 10 ]
ИЛ 10/2022

Это железное колесо диаметром 90 см,
по окружности — тонкая стенка шириной 30 см,
как у барабана;
внутри — опорные выступы
и воткнутая в стену ось — на ней колесо вращается.
Всякий раз, когда сибирской лисе становится скучно,
она заскакивает внутрь
и бежит.
Машина свободы создает
головокружительный путь
для всех четырехсот ее лапок,
бегущих, как ветер,
под серебристым телом —
обратно
на Крайний Север.
Колесо смазывают каждую неделю.

Разделение
Лицо не симметрично. Одна половина
грубо нацарапана в пещере Альтамира,
рядом с охотой на буйвола. Другая
вычерчена компьютером.
Резкая морщина, идущая поперек лба,
отделяет их друг от друга.

Информация
1

Шимону Галкину

Что нового на берегу? Извилистая тропка,
проложенная песчаной змеей.
Убежище рака-отшельника, устроенное в теле
пустой раковины — хорошо ему, живому,
в доме мертвеца.
Тяжелый ботинок.
Внезапное разрушение, грозящее муравейнику.
Что нового на берегу? Гигантский перламутр
наплывает и раскалывается: Афродита — дивная
плоть — рождается в пене.
1. Шимон Галкин (1898—1987) — израильский поэт, романист, переводчик,
литературовед.

Со своим многопарусным флотом Александр
устремляется
к завоеванию мира.
Останки танковой гусеницы
все больше напоминают позвонки динозавра.
Самолет эф-15 взлетает, устаревает,
исчезает.

[ 11 ]
ИЛ 10/2022

Что нового на берегу? Извилистая тропка,
проложенная песчаной змеей.

Визит к физику
В его комнате на черной доске,
в длинной формуле, стремящейся к нулю,
исчислено время.
Он озабочен. Подавая мне кофе
и не прерывая беседы, он бросает полный сомнения
взгляд
на конец формулы,
встает, берет губку, стирает, оставляет
правильное решение:
чистую доску.
С виноватой улыбкой возвращается к столу.
Но оба мы знаем, что случилось:
время оказалось фикцией и исчезло.

Сентрал-парк, вечер
Откуда-то я знаю этот парк: сахар и лед
и щепоть копоти в белизне. Небоскребы
вздымаются в щедром равнодушии, синеватые,
по-зимнему спокойные.

Дан Пагис. Стихи из трех книг

Мы сидим друг против друга.
Он читает в моих глазах
историю погасших звезд,
а я гадаю по его черепу, прозрачному,
как хрустальный шар.

[ 12 ]
ИЛ 10/2022

Окна тут и там все еще отражают —
будто случайно, но со всей полнотой вольного
блеска —
закатное солнце декабря
и уже сияют навстречу
будущему, что устроилось здесь на ночлег.
Мой давний американский сон. А тем временем
статный усатый старик наблюдает
за катающимися на коньках. Дедушка?
Его здесь не было. Не было и меня.
Вот по зеркалу льда, описав лихую дугу,
бежит ко мне мальчик.
Моя шапочка. Шерстяной шарф в полоску.
Лицо к лицу — пылает, смущенное встречей,
и, уже отдаляясь, вполоборота, я или я
быстро говорю: не просыпайся.

Зимняя птица
Из заснеженной рощи на окраину Манхэттена
прилетает
зимняя птица. Я ждал ее семь лет,
до этого тихого вечера, застывшего
силуэтом небоскребов на горизонте.
Мы были весьма пунктуальны. Я пересек океан,
она перескочила через сугроб напротив,
смотрит на меня, склонив голову,
и говорит:
Нескладный человек, живущий сомнением,
для тебя я растила перья,
для тебя острила клюв,
для тебя строила легкий полый скелет.
Вглядись хотя бы на миг в этот лиловый закат.
Ты хорошо знаешь, что должен
начать все с нуля.
Смотри, ты оторвался от земли, ты летишь
ко мне.

Из книги “Последние стихи ” (1987)
Рот Сатане
Стоя перед гильотиной,
Дантон сказал: “Глагол ‘гильотинировать’
(этот совершенно новый глагол)
ограничен спряжением по времени и лицу,
ибо в прошедшем времени я не успею сказать:
я гильотинирован”.

[ 13 ]
ИЛ 10/2022

Суждение пусть и остроумное, но наивное.
Вот я (не будучи кем-то особенным)
обезглавлен
повешен
сожжен
расстрелян
зарезан.
Забыт.
(Зачем я открываю рот Сатане1;
он еще, чего доброго, вспомнит,
что хотя бы в моральном смысле
я до сих пор — победитель.)

Милый снеговик,
твои глаза-угольки в будущем видели темноту,
только темноту. Но как они были бесстрашны:
ты никогда не моргал! И посреди лица
нос все еще торчит пессимистичной морковкой.
Радуйся, юноша славный, на старости лет.
Мы с тобой и впрямь достигли конца зимы,
пусть мы еще меньше, чем прежде, еще слабее,
но оба мы знаем:
были прекрасны твои зимние дни,
будет прекрасно и наше лето.
Зачем мы ждем его на заднем дворе?
Давай улизнем отсюда уже сейчас,
до весенней распутицы,

1. “Не открывай рот Сатане” — идиома, предостерегающая от произнесения ненужных или неосторожных слов.

Дан Пагис. Стихи из трех книг

Конец зимы

[ 14 ]
ИЛ 10/2022

помчимся, резвые и веселые, вниз по улице,
и дальше —
к широкому морю, если оно действительно есть
на свете.
А завтра скажут по радио,
что навсегда останутся неузнанными наши следы1.

Столовые приборы
Сидит за накрытым столом,
берет ложку, отражается в ней,
как в ручном зеркале.
На выпуклой стороне напротив него
помаргивает пухлая гуттаперчевая физиономия.
Быстро переворачивает.
На вогнутой стороне
ухмыляется карлик, стоящий на голове.
Не я, смеется он про себя, не я.
Берет нож, отражается в нем,
видит на прямом лезвии
свое лицо, и это его лицо, свой рот, и это его рот.
Быстро переворачивает.
Опять его лицо и его рот.
Нет, протестует он, не я.
Кто знает,
что еще покажет вилка.

1. В последней строке — перифраз Пс. 76:20: “Путь Твой в море, и стезя
Твоя в водах великих, и следы Твои неведомы”.

Фанни Вобманн
[ 15 ]
ИЛ 10/2022

Две обнаженные
в стакане воды
Роман
Перевод с французского Елены Морозовой

Моник, Маргарите и Бенно

Женщины, оторванные от земли
1

Ч

ТО ты сказала, бабушка? Скривив губы, как будто тебя
сейчас стошнит, ты что-то бормочешь. При этом в
горле булькает, словно капли шлепаются на клеенку.
Не слишком приятно. Как и сухой резкий запах больничной
палаты. Воинственная чистота, ты же понимаешь, проводят
дезинфекцию и разговаривают вполголоса. Обработка закончена, можно вздохнуть.
Я принесла тебе цветы, сначала ты не поняла, решила, что
сама купила их мне на день рождения.

© Еditions Flammarion, Paris, 2017
© Елена Морозова. Перевод, 2022

[ 16 ]
ИЛ 10/2022

“Лора, снег идет”, — спрашиваешь ты меня. Или утверждаешь, не знаю. Однако снег прекратился. Низкое солнце резко
отсекло последние этажи домов, и город словно скособочился. Нелюдимый, гордый своим слиянием с окружающими его
пастбищами. Зима спутала все дорожки, все побелело, посерело и посинело, как твои руки, что скрюченными пальцами
слегка постукивают по натянутой простыне.
“Чернокожая санитарка так сильно трет мне спину, что у
меня кожи скоро не останется. Она не слишком любезна, пожалуй, даже немного грубовата, как они иногда бывают. Другие санитарки милые, но они не дают мне спать по ночам. Я
предпочитаю санитаров-мужчин, ты уже видела Тибо? Знаешь, Лора, моя соседка по палате уехала. Нет, она не скончалась, ты ведь об этом подумала? Она вернулась домой. Когда
ее сюда привезли, я была уверена, что она и двух недель не
протянет, знаешь, у нее текли слюни, это так ужасно. И она
воняла, ну, ты понимаешь. Невольно вспомнился папа, когда
он возвращался после кормления свиней. Я так и не смогла
привыкнуть к запаху свинарника. Хотя и выросла с ним. Обещаешь, что не дашь мне дойти до такого состояния?”
Не найдя, что ответить, я улыбаюсь. Ты никогда не отличалась разговорчивостью, молча хранила свои секреты, так
что я толком о тебе ничего не знаю. Поэтому нет надобности
бередить. Ворошить. Копать слишком глубоко. Изворачиваться, стараясь сказать как можно меньше.
Сейчас, когда ты разговариваешь со мной, твой рот наполняется слюной.
Тебе разрешили ненадолго вставать с кровати: надо двигаться,
чтобы мышцы полностью не атрофировались. И я веду тебя в
кафетерий. Твои тапочки напоминают двух испуганных зверьков, трущихся мехом о замерзшее озеро. Ты идешь очень медленно. Киоск открыт, ты просишь лотерейный билет “Триболо” и рассказываешь мне, что билеты со скретч-слоем
появились в 1985 году, и с тех пор ты покупала их каждую неделю, но никогда не выигрывала больше пятидесяти франков.
Скребешь ногтем, чтобы выступили цифры, но руки дрожат,
быстро не получается, и ты в нетерпении топочешь ногами. А
потом, отбрасывая пустой билет, говоришь: “Собственно, даже не знаю, что бы я сейчас стала делать с выигрышем, явно
был бы перебор” — и продолжаешь скользить. Шелест твоих
шагов по выщербленному полу внушает определенную уверенность. С радостью сознаю, что я не единственная твоя опора,
что могу легонько сжимать твою худую руку, не опасаясь, что
ты внезапно погрузишься в неведомый и темный мир.

Он был голый и розовый.
Я наблюдала за ним краем левого глаза. Лежа на гальке.
Теплый воздух, исходящий от камешков, колышется, превращая предметы в расплывчатое видение. Все, что лежит на
каменистом пляже, кажется дрожащим цветовым пятном,
скользким телом бултыхающейся в море медузы.
На пляже липким телам самое место. Мое тело постепенно
покрывалось вмятинками от гальки. Маленькие круглые пятнышки на сухой коже. Гусиной коже. Словно затвердевшая
зыбь. Бугорчатые неровности, в сущности, чужеродные, которые я нащупывала кончиками пальцев. А потом он встал.
Голый и розовый.
Мне хотелось узнать, много ли волос на его теле, но не хватило смелости подняться. Он подошел к воде. Слишком холодная,
он пошевелил пальцами ног, согревая их. Затем сфотографировал своего пса. Несколько раз. На фоне моря, на дюне, лежащего, сидящего, бегущего. Распластанная, я видела пасть лающего
зверя, но ничего не слышала. На берегу звуки тоже расплывчаты. Остается только шум ветра и воды. Шагов по гальке.
Свою собаку он любил. Это было заметно. Черно-белый пес
с короткими лапами вяз в прибрежных каменистых россыпях.
Казалось, он смеется. Отбежав мелкой рысью подальше, он,
презрев правила вежливости, перебрался через широкую на-

[ 17 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

“Лора, снег идет”. Ты сосредоточенно переставляешь ноги, даже не остановилась, чтобы посмотреть на улицу. А снег
и правда идет. Зима поднатужилась, и город сдался, снова побелел, и только спутанные серые тени убегают за линию горизонта. В беспорядочном вихре снежных хлопьев симметричное расположение улиц лишилось смысла. Снаружи хаос,
но твои шаркающие шаги задают ритм, шррр, шррр, шррр,
шррр, я иду в ногу, хотя толком не знаю куда.
Шарканье и запах твоей ночной рубашки. Не уверена, что
смогу их вынести.
И все же я здесь, держу твою руку и подаю тебе какао, которое ты с нетерпением ждала. Ты дуешь на жидкость, темные
жирные барашки волн разбиваются о край чашки, выплескиваются и пачкают тебе пальцы. Я иду за салфеткой и издали смотрю на тебя, белый призрак, который непонятно куда можно
деть. Ты занимаешь много места, но на самом деле ты крошечная — сидишь, обмякшая, за столом, с редкими, прилипшими к
черепу волосками.
Нам нечего сказать друг другу. В тишине снежные хлопья
кружатся еще быстрее, а ты смотришь мне прямо в глаза.
И я начинаю рассказывать.

[ 18 ]
ИЛ 10/2022

сыпь, ограждавшую нудистов от посторонних взглядов. Его хозяин встал и по берегу враскорячку двинулся за ним: галька больно впивалась в босые подошвы. Я разглядела пальцы его ног,
длинные и пухлые одновременно. Он остановился передо мной.
Волос на его теле оказалось не очень много. В основном на животе. На лобке же они были на удивление гладкими, мне пришлось приложить руку козырьком ко лбу, чтобы как следует их
рассмотреть. А я считала, что лобковые волосы всегда курчавые.
На нудистском пляже пес сделал свои дела, и розовый
мужчина отправился за ним убирать. Его ягодицы терлись
друг об друга, два румяных подпрыгивающих шара. За ними
наблюдал старичок, чей толстый живот колыхался в лучах
солнца. Я по-прежнему лежала.
Представляла себе, как смотрюсь сверху. Словно поплывший
экспонат. Ни намека на внешность, на тело, просто расплавленная масса. И впрямь расплавляться надо уметь. И все же мое тело
занимало определенное место, люди смотрели на него, и в их
взглядах отражалось любопытство. Удивлять тоже надо уметь.
Я перевернулась на живот, прохлада все сильнее давала о
себе знать. Ночью поднялся сильный ветер, у себя в кровати
я слышала, как он с шумом разбивал о берег волны. В самый
разгар прилива. У меня на губах вкус соли, пахло водорослями. Белоснежные чайки. Я не делала эпиляцию. Не читала, не
слушала музыку, ленилась.
Было мокро и солоно, иногда накатывало тепло, я рассматривала камешки и слушала их ропот при откате волн и
жалобные вздохи при столкновении друг с другом.
По-настоящему похолодало. Мои ступни закоченели. Вдалеке на серо-бежевой подстилке теснилась группка нудистов,
отряхивался одинокий купальщик.
Растворившись в сгустившемся воздухе, розовый мужчина
оставил после себя невидимый след. Я все еще чувствовала запах его солнцезащитного крема и его волнующей наготы. Галька больно упиралась в грудь, но в этом нажиме присутствовало
нечто обнадеживающее. И сексуальное. Я отряхнула бикини,
досчитала до десяти и, встав на ноги, завернулась в огромное
полотенце. Привыкшая к подобным прогулкам, я легко шла босиком по скрипящим камням. Зачем одеваться, если моя гостиница bed and breakfast1 находится всего в двух шагах? По свежему шершавому асфальту я перешла шоссе на зеленый свет, в
сумочке звенели ключи, хотя входная дверь никогда не запиралась, а дверь моей комнаты перекосило от сырости.
1. Номер с завтраком (англ.). (Здесь и далее — прим. перев.)

Похоже, ты заснула за столом. Глаза полуприкрыты, словно
ты смотришь на меня. Возникает соблазн оставить тебя
здесь, похрапывающую, уронившую на стол свои маленькие
ручки. Не знаю, что с тобой делать. Точнее, знаю не больше
других. И все же я здесь. Подхватываю тебя под мышки, шепчу на ухо, что спать в кровати удобнее, и веду тебя в палату.
Нетвердой походкой мы идем по пустынному коридору, словно две подружки после вечеринки. Ты гораздо легче меня, но
нам с тобой очень тяжело.
Прошу медсестру помочь уложить тебя. Ударяюсь локтем
о твой ночной столик. Ты меня раздражаешь.
“Мадам Фавр, скоро ужин, поэтому пока лучше не засыпайте. Хотите, включу телевизор? Сейчас начнется ваш сериал, правильно? И ваша внучка здесь”.
Подмигнув мне, она включает телевизор. Твоя новая соседка по палате поднимает у своей кровати спинку.
Раз ты больше на меня не смотришь, я натягиваю пуховик.
Моя вязаная шапочка потерялась в складках твоих простынь,
там я ее и оставлю.
На улице темным-темно. В свете фонарей снег кажется
желтым.

[ 19 ]
ИЛ 10/2022

— Тсс, Лора, иди посмотри.
Я сижу рядом с твоей кроватью и читаю тебе, но ты, похоже,
не слушаешь. Подняв голову, ты со смехом указываешь на стаканчик, куда каждую ночь опускаешь зубной протез; сейчас он,
опрокинутый, плавает в маленькой лужице у тебя на коленях.
— Лора, посмотри, маленький ягненок, он родился нынче
ночью, в точности как предсказал папа, он забавный, но у него
силища ого-го, это малыш Лолотты, той, у которой болят соски,
надо их помассировать, иначе она откажется кормить. В этом
году умерло уже трое ягнят, очень скверно. Мне разрешили
дать ягненку имя, он выглядит крепче остальных, и папа говорит, что он выживет.
В дверь палаты стучат. С одежды Валери и Эрве капает растаявший снег и медленно испаряется. Твоя дочь и ее муж смотрят на тебя, ты же ничего не заметила, по-прежнему смеешься
и разговариваешь со стаканчиком. Валери сердится, суетится,
зовет санитарку привести тебя в порядок, вешает куртку на
спинку моего стула, ищет в ванной ночной горшок, задергивает
занавеску, отделяющую тебя от соседки по палате, бурчит чтото себе под нос и, наконец, целует меня. Эрве не пошевелился,
с него все еще стекает вода, кажется, она никогда не высохнет.
Валери хочет повидать врача, но тот занят, санитарка говорит,

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

2

[ 20 ]
ИЛ 10/2022

что он придет позже. Валери хочет, чтобы ты ее выслушала,
чтобы сказала ей, что у тебя все хорошо.
Ты позволяешь прибрать себя. Чистенькая и маленькая, ты
утопаешь в кровати. Судя по выражению лица, ты совершенно
не понимаешь, зачем эти люди рассказывают тебе о том, что зима в этом году ранняя и суровая, что мадам Робер скончалась, а
ее муж теперь сидит дома, и его дочь — какая глупость — вынуждена ежедневно за ним ухаживать, что завершаются распродажи, что брюки слишком узкие, в облипку, что у Мари по-прежнему все плохо, что она бросила учебу и увлеклась фотоохотой.
Однако ты слушаешь, и внезапно я замечаю, что ты красива,
ибо далека от пересудов, близка зиме с ее мятежной силой.
— Фотоохота — это же прекрасно, разве нет?
Валери смотрит на тебя так, словно забыла, что ты умеешь
разговаривать. Она, похоже, колеблется.
— Дело не в этом, мама. Она уже третий раз бросает начатое.
Ей нужна стабильность. Ей надо получить специальность.
Она продолжает смотреть на тебя, ты же ворочаешься,
высвобождая пальцы ног из простыни, спеленавшей тебя,
словно мумию.
— Мне бы хотелось сделать педикюр. Кто-нибудь может
мне это организовать? Лак желательно карминно-красный.
И снова Валери мнется, прежде чем ответить. Она, похоже,
ищет подвох, поворачивается к Эрве, которого эта просьба, скорее, забавляет, и, не считая нужным обратиться ко мне, смотрит
на собственные ногти с облупившимся перламутровым лаком.
— Я могу сама сделать тебе педикюр, мама, это обойдется
дешевле.
— Нет, я бы хотела профессиональную педикюршу. И скажи ей, пусть захватит все свои лаки, может, я еще передумаю
делать красным.
— Снег снова пошел, — сообщает Эрве. — Наверное, не
стоит задерживаться, я очень плохо припарковался.
Ты смотришь на хлопья снега, губы приоткрыты, словно
ты хочешь схватить их ртом и попробовать на вкус. Не дожидаясь, пока гости уйдут, ты просишь усадить тебя на стул-туалет и, отдуваясь, говоришь:
— Даже не знаю, какой он, этот карминно-красный.
Я еще не собираюсь уходить и, пока санитарка подмывает
тебя, стою в коридоре, а потом помогаю тебе удобно устроиться на кровати и продолжаю рассказ с того места, где остановилась.
Следующее утро не задалось. Неутихающий ветер принес с
собой запах жареного бекона, вызывающий у меня тошноту.

[ 21 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

Воскресенья всегда казались мне беспорядочными. От громкой песни далекого моря остался только тихий шепот устало
плещущегося прибоя. Вечер, поезд на Лондон наверняка битком, а город такой огромный, что из-за своих размеров, скорее всего, утратит характерные черты, — бетонный призрак,
пребывающий в постоянном движении, головокружительное
пространство, испещренное траекториями, всегда бегущими
в одном направлении.
Когда я пришла на берег, он еще не заполнился людьми.
Потеплело, ветер стих. Прохладный галечник оживал под ногами, казалось, ему есть что сказать. Я шла, не обращая внимания на разграничения пляжных мест.
Уже четыре месяца я занималась на курсах английского
языка, на четвертом этаже небольшого лондонского дома, где
ковролин пробуждал во мне желание лечь спать где-нибудь на
лестнице. Я представляла себе, как смотрюсь сверху, в центре
карты мира, совершенно вытертой и неразборчивой, заклеенной скотчем и множество раз неверно сложенной.
Море позволяет устанавливать связь. Между местами и вещами. Между людьми. В дни, когда шел дождь, я проходила через просторное здание вокзала, садилась на поезд, который выплевывал своих пассажиров в пульсирующий прибой, и потом
часами бродила по берегу. Мне были нужны здешние крики чаек и ветер, люди, что ведут разговор о погоде всегда словно
впервые, и обнаженные ягодицы восторженного пляжного завсегдатая.
За насыпью день обустраивался под зонтиками, открывал
термосы с чаем и осторожно пробовал воду пальцами ног.
Бледные мужчины и женщины разлеглись слишком просторно, чтобы иметь возможность рассмотреть друг друга. Могла бы я слиться с этим пейзажем, если бы захотела стать его
частью? Наверное, мои груди выглядели бы двумя пористыми голышами, отрыгнутыми волной.
Вернулся вчерашний пес. Я узнала его по коротким лапам, семенящим по мелким камешкам. Сегодня он показался мне более
старым, менее игривым. Я перевернулась, подставив солнцу живот. Мой голый мужчина был одет. В белый спортивный костюм,
странным образом придававший ему элегантный вид. Волосы
мужчины напоминали шерсть его собаки. Если бы я ему об этом
сказала, он бы наверняка обиделся. Хотя это очень мило. Я спросила себя, мог ли он увидеть название книги, которую я читала,
“Власть пса” Томаса Сэвиджа, и успел ли он уже ее прочесть. Я
могла бы рассказать ему, что эту книгу, историю гнева и бескрайних просторов, подозрительных мужчин и воображаемых женщин, подарил мне отец. Могла бы со смехом сказать, что в опре-

[ 22 ]
ИЛ 10/2022

деленном смысле эта история напоминает и мою жизнь. И спросить у него, какие бескрайние просторы и какие женщины были
в его жизни. Видя, что он одет, я вздохнула с облегчением и сконцентрировалась на его руках, длинных, белых и постоянно
вздрагивавших, словно их дергали за невидимую нить. Смогла
сосредоточиться на его долговязой фигуре. И на легкой нервозности, о которой свидетельствовала его наружность: излишне
тонкие ноги и свободно болтавшиеся руки, восполнявшие неуверенность. Организм в состоянии распада. Я даже удивилась, что
пальцы его ног еще не растворились в соленой воде.
Проходя мимо, он сказал мне: “It’s a beautiful day, isn’t? It’s
really like summer”1.

3
Когда ты спишь, я наблюдаю за тобой. Так долго и пристально
тебя разглядываю, что в конце концов мне кажется, я догадалась, кто ты на самом деле. Ты очень редко ворочаешься. Фотографирую тебя на свой телефон. Ты спишь на спине, руки сложены, челюсть отвисла, как у покойника. Разве что покойникам
челюсть подвязывают, чтобы в гробу они выглядели пристойно, будто спят. Возможно, если я скажу тебе об этом, ты, как и
я, сочтешь это нелепым. Мне нравится твой смех, он язвительный и искренний.
Роюсь в ящике твоего ночного столика. Носовой платок,
проглаженный и аккуратно сложенный, вырезки из журналов с
кроссвордами, две книги (“Столпы земли” Кена Фоллетта, которую ты обожаешь, и “Поделенное небо” Блеза Сандрара, которую ты, вскрыв упаковочную бумагу, сунула в ящик ночного
столика, уж не мой ли отец подарил ее тебе), два остро заточенных карандаша, точилка, ластик, три кассовых чека, яблоко, золотая цепочка с распятием, четыре шоколадки, плитка карамельной нуги. Ты никогда не ешь сладости, раздаешь их
медсестрам или кладешь в ящик и забываешь, пока Валери не
находит их и не уносит, чтобы отдать кому-нибудь другому. Я
съедаю шоколадку в зеленой обертке, а в синей кладу в карман.
При выдохе воздух с тихим свистом вырывается из твоих дрожащих губ, словно из лопнувшей трубы.
Мне скучно. Я не могу включить телевизор, твоя соседка
по палате считает его слишком навязчивым и попросила в
дневные часы его не смотреть.

1. “Прекрасный денек, не правда ли? По-настоящему летний” (англ.).

[ 23 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

Я могла бы уйти. Выйти из палаты и пойти куда глаза глядят. Но на улице холодно.
Я захожу в ФБ, просматриваю фотки пляжей, гор, праздников, парочек, младенцев, читаю статью о том, что стало со
звездами сериала “Спасатели Малибу”, статью о террористической угрозе, и убеждаю себя, что никто не выкладывает фотографии своих бабушек и дедушек на больничной койке.
Вздрагиваю от телефонного звонка, боюсь, что он тебя разбудит и мне придется тебя развлекать, заполнять пустое время, но
ты не шевелишься, только из губ вырывается чуть более громкий
свист, словно в трубе внезапно образовалась еще одна дыра, побольше. Звонит отец, у него есть несколько минут между двумя
встречами, и ему кажется, что он очень давно со мной не разговаривал. Сообщаю ему, что сижу у твоего изголовья, он удивляется, разве на прошлой неделе я не была у тебя несколько раз?
— Я часто прихожу.
— У тебя свободный график? В твоем возрасте можно найти занятие поинтереснее, чем проводить время в больнице у
бабушки, ты не согласна?
— Нет.
Он не настаивает.
— Очень мило с твоей стороны. Я бы тоже хотел приходить
чаще, но это сложно, а еще иногда мне кажется, что она предпочитает, чтобы ее не беспокоили. К тому же Валери сказала,
что ей лучше.
Он спрашивает, скучаю ли я по Англии, и, если я не слишком занята, приглашает меня на следующей неделе как-нибудь
вечерком зайти к нему поужинать. Нет, я не слишком занята, с
удовольствием приду и принесу десерт.
— Ты прекрасно готовишь десерты. Это же у тебя получается очень вкусный тирамису с малиной?
— Нет, это фишка Валери. Но в Англии я научилась делать
чизкейки.
— Здорово, я никогда не пробовал.
Я слышу его дыхание, его губы прижаты к мобильнику. Он
кашляет, потом извиняется: ему надо высморкаться.
— Ты заболел?
— Небольшая простуда, никак не пройдет.
Снова сопение, потом:
— А у тебя все в порядке?
— Да, да, у меня все прекрасно.
— Тем лучше.
— А ты, у тебя все хорошо?
— Да, нормально. На работе тоже. Скоро на пенсию, мне
остался всего год. Но, конечно, я немного волнуюсь, ведь я

[ 24 ]

работал всю жизнь и не уверен, что сумею изменить свои привычки.
Я же, напротив, радуюсь при мысли о выходе на пенсию,
привычка всю жизнь работать кажется мне странноватой.

ИЛ 10/2022

Когда я завершаю разговор, ты уже открыла глаза и улыбаешься мне.
Я спрашиваю себя, сможешь ли ты когда-нибудь снова
встать у плиты, найдешь ли достаточно сил стряпать с прежней
страстью, которую я за тобой знаю, варить соусы, вырезать рецепты из журнала “Бетти Босси”, готовить свой фирменный
паштет с приправами, день за днем, час за часом посвящать себя еде, совершать одни и те же движения, нарезать все те же
овощи, все ту же курицу, отрезать кончик все той же упаковки
сливок, все того же пакета с рисом, включать все ту же духовку,
открывать все то же окно, чтобы проветрить кухню.
Ты хочешь посмотреть телевизор, но я напоминаю о
просьбе соседки, и ты ворчишь: “Зима такая длинная, она всегда казалась мне слишком длинной”.

4
Сегодня тебе разрешают выходить. На часок, сказал врач. Погода хорошая, но ты твердишь, что холодно, это видно по солнечному свету, припудрившему верхушки елей своими блестками, вместо того чтобы облить их светом. Ты отказываешься
надевать стеганое пальто, купленное Валери: “У входа на крючке висит моя старая куртка, она очень мне идет, она грела меня тридцать лет, мне не нужны новые вещи, что я, по-твоему,
должна с ними делать? Идти хвостом вертеть?” Не знаю, ни о
какой куртке ты говоришь, ни о каком входе, но спросить не
решаюсь. В конце концов ты соглашаешься надеть мой пуховик. Раскинув руки, вразвалку идешь к лифту, останавливаешься у киоска, просишь у меня денег, чтобы купить билетик “Триболо”, и, перекинувшись словом с дамой из регистратуры,
усаживаешься на скамейку прямо напротив больницы.
— Бабушка, не хочешь пройти чуть дальше? Мы можем немного прогуляться, ты мне скажи, когда устанешь.
— Нет, мне и здесь хорошо.
Сажусь рядом. Мне холодно, потому что на мне не сошлось пальто, которое пришлось взять у тебя. Рядом с нами,
придерживая свою инфузионную стойку, встал какой-то пациент. Он затягивается сигаретой, я же спрашиваю себя, дышит ли он еще, похоже, дым заменил ему дыхание, стал его
единственной защитой от разлитого в воздухе холода. Ты на

Подъезжает автобус. Шумно зафырчав, словно выпуская воздух, он останавливается перед больницей и слегка пошатывается под тяжелыми шагами выходящих пассажиров. Ты встаешь и
подходишь к дверям автобуса. Незаметно от меня. У тебя есть
странная способность дематериализовываться, ускользать.
Снова возникает искушение бросить тебя в автобусе. Позволить тебе уехать и представлять тебя в дороге: чем дальше
на юг ты едешь, тем жарче становится куртка, а твоя кожа
вновь обретает краски.
Ты стоишь перед дверью и ни за что не держишься. Смотришь перед собой, руки висят как плети. Я боюсь, что ты упадешь.
Потихоньку вхожу вслед за тобой, обнимаю за плечи, исчезнувшие под слоями одежды. Ты вздрагиваешь.
— Бенно, дорогой, ты вернулся? Дрянной мальчишка, я не
слышала, как подошла машина, чувствуешь, какой здесь
сквозняк? Он очень вреден для твоей спины. Ты, должно
быть, устал, денек выдался не из легких. Сегодня было много
народу. Я приготовила поесть. Мне так кажется. Точно приготовила? Поди посмотри, я приготовила поесть? Скажи мне
ты, Лора, я приготовила поесть? В буфете лежит шоколад.
Теперь ты смотришь на меня, и я ясно вижу твои голубые
глаза, родинку на правой щеке с торчащими седыми волосками
и глубокую, глубже, чем остальные, морщину, делящую твое лицо на две части. Ты вот-вот заплачешь. На глазах у всех, в раска-

[ 25 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

него не смотришь. Закрыла глаза, руки утонули в рукавах
куртки.
Твои руки, без конца, часами трудившиеся в холодные зимние утра. Счистить снег, засыпавший ступеньки бакалейного
магазинчика, пересчитать мелочь в детских и старческих ладошках, быстро прикинуть в уме: хлеб рядом с нитками и брюками, иголками и носками, молотками и карандашами, винтиками и ластиками, жвачкой “Малабар” и билетами “Триболо”.
Твои руки из-под закатанных из-за сильной жары рукавов, твои
щеки румянящиеся от смеха, ты разбираешь, носишь, ворчишь,
поешь, передвигаешь, варишь, чистишь, драишь, знакомишься, мадам М., месье Р., жена такого-то, старший сын, близнецы
П., мясник из магазина Б., С., сыровар. И, конечно же, плачешь,
хотя мне трудно это представить. И твоих детей, терпеливо сидящих на горшках в ожидании, когда ты наконец закончишь одну из тысячи своих ежедневных обязанностей и придешь переодеть их, шлепнуть по попке, и круговерть продолжается,
размеренные и неунывающие времена года, каникулы, которых не существует.

ленном автобусе. Мне стыдно. Потому что в это субботнее утро
я здесь.

[ 26 ]
ИЛ 10/2022

Взять тебя под руку, вывести, точнее, вытащить из автобуса,
споткнувшись о бровку тротуара, не слушая протестов, отвести в больницу, втолкнуть в лифт, снять с тебя куртку, стараясь
не вывернуть тебе локоть, разуть тебя, пытаясь при этом не
дышать, уложить, напомнить, что обедать еще не пора, погладить по щеке в надежде, что ты через несколько минут спокойно заснешь.
Подождать.
Солнце нагрело черный стул рядом с кроватью. Я устраиваюсь на нем, поджав колени, хотя отчасти это затрудняет дыхание. Ты молчишь, твой рот, похоже, застыл, разжевывает
какую-то еду из прошлого, ты щуришься, и я замечаю, что у
тебя почти совсем не осталось ресниц.
“Но ведь это и правда лето?” Я задала ему такой вопрос совершенно искренне. Времена года утратили присущие им особенности, их границы стали зыбкими. Он не ответил. Сел немного поодаль, а его пес разлегся у него на коленях, свесив
лапы, и вместе они походили на странное животное с конечностями, как лучи звезды. Он предложил мне чаю, горького,
в щербатой чашке. Разумеется, он говорил со мной о погоде,
а мне хотелось остричь его слишком длинные ногти. Он лакомился сандвичем из мягкого, без корочки, хлеба, откусывая
крошечные кусочки, а потом разминая их языком. От этого у
меня началось слюноотделение.
Он что-то сказал, но я толком не поняла. У него была манера срывать слова, когда они еще не созрели, а потом швырять
их в корзину, не замечая, что корзина уже полна. Он говорил
в том же ритме, в каком машинально поглаживал свою собаку.
Я пыталась сообразить, что бы ему рассказать. Заранее обдумывала фразы, но в результате из меня вылетали совсем другие слова. Он же, казалось, ничего не обдумывал. Выглядел
так, словно запутался, позволил морскому ветру измотать его.
Он говорил: “Линия горизонта такая странная! Уверен, если
однажды мне удастся долго-долго смотреть на нее, я увижу, как
она вспучивается. Таких прямых линий просто не бывает”. Я
всматривалась в линию горизонта, и она казалась мне уязвимой. Я сказала ему, что приехала из Швейцарии, что мой патрон направил меня на языковые курсы, потому что у него на
меня большие планы, но он знает, что я слишком ленива, чтобы самой проявить подобную инициативу, что я занимаюсь

5
На столике рядом с кроватью стынет твой обед. Ты не хочешь есть, сидишь, повернувшись к окну, и смотришь, как падает снег.
Я открыла тебе свою тайну.
И сосредоточилась на снежинках, потом на твоих слегка
дрогнувших губах, затем на твоих глазах, а ты окинула взором
комнату, и только потом взглянула на меня. Приложила к губам руку. Худые пальцы среди безмолвия вещей.

[ 27 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

точной механикой — я произнесла эти слова по-французски,
смешно воспроизводя английское произношение, — ибо пошла по стопам отца, двадцать пять лет собиравшего часовые
механизмы, прежде чем стать во главе собственного часового
завода, что я целыми днями изготавливала и собирала мельчайшие детали, из которых потом комплектовали часы. Сказала, что там, где я живу, нет моря. Что мой город, затерянный
среди елей, называется Ла-Шо-де-Фон, что он расположен на
неприступной высоте. Сказала, что жила там все время, что
там родилась моя прапрабабушка и что если из него уезжали,
то уезжали навсегда.
Он спросил меня, намерена ли я вернуться, я ответила,
что да, и он, похоже, не удивился.
Сам он приехал из северной Англии, оттуда, где скалы вытесняют и заглатывают океан. Оттуда, где шквалистые ветры —
неизменные соседи, и их можно только любить. У него чайное
кафе, где он перепробовал множество рецептов кексов, придавая им различные вкусы и изменяя их в зависимости от погоды, равно как и ароматы чая, с которым подавали кексы. Он
упомянул о постоянно возраставших долгах и о своем нежелании волноваться из-за подобного рода мелких проблем. Ему
нравился кекс со сливами, виски и орехами, чудесным образом
сочетавшийся с “Бай Муданем”, белым китайским чаем с ореховым вкусом. Его самые верные клиенты знали вдохновляющие и стимулирующие — но не возбуждающие — свойства этого купажа, и особенно много покупали его в конце долгих
зимних месяцев, когда холод завладевал телом каждого, делая
его уязвимым и хрупким.
Я растерялась и сказала ему об этом. Потому что внезапно
мое ощущение показалось мне таким же естественным, как
заказать у него кусочек кекса. Также я сказала, что никогда не
пробовала белый чай. Он, похоже, рассердился и потащил
меня в кафе, где усадил на диванчик, обтянутый грубой, в пятнах, шерстью.

Подмигнув, ты сменила тему. Сказала: “Такого сильного
снегопада давно уже не было” и снова замолчала — на весь день.
Я тоже.

[ 28 ]
ИЛ 10/2022

Глядя мне в глаза и вцепившись обеими руками в бортики
кровати, ты безропотно проглотила лекарства. Я почувствовала себя обязанной пойти и купить тебе иллюстрированный
журнал, хотя знала, что ты никогда его не прочитаешь. Сев
наугад в неправильный лифт, я потом долго блуждала по коридорам. Шла очень медленно.
Я услышала разговор медсестер. Из-за плохого состояния
дороги сегодня утром им пришлось встать раньше обычного.
На уик-энд одна из них вместе с детьми отправилась кататься
на коньках на реку Ду, все отлично, однако полному счастью
мешал слой снега на льду. К тому же ее сын подхватил простуду, хотя она и велела ему надеть шарф.
Умеешь ли ты кататься на коньках? Задам этот вопрос, когда твое настроение улучшится. Иногда ты меня слушаешь и
отвечаешь. Вспоминаю, как мы вместе ходили кататься на санках, ты даже съезжала со мной с горы, всегда садилась сзади и
на тебе были кожаные перчатки. А по возвращении мы пили
сладкий горячий чай с корицей и играли в лото. У тебя имелся
ящик, полный разных безделушек-призов: ластиков, конфет,
карандашей, шоколадок, книжечек и одежки для Барби.
Я пытаюсь представить тебя. В молодости. В чужой деревне, затерянной в горах Юры кантона Невшатель, куда тебя
привели обстоятельства: муж, уроженец немецкоязычной
части страны, купил там бакалейный магазинчик, и ты последовала за ним. Я вижу тебя, живущую в самом центре. В цитадели потребностей, мелких пустячков, откровенных признаний. Вижу тебя, занявшую основное, но неприметное место,
то, что принадлежало тебе по праву. Ты укоренилась, причем
основательно, как ребенок, выросший в деревне. Как вспаханная земля кантона Фрибур, который ты не покидала до самого замужества. Как сливки под крышкой бидона с молоком.
Есть врач, который тебе нравится. Молодой человек с взъерошенными волосами, подробно объясняющий, что с тобой
происходит, словно в течение рабочего дня ему совершенно
нечего делать. Сегодня он, кажется, немного торопится, чуточку утомившись от вашего зыбкого общения.
Надо принять решение относительно тебя. Ты не можешь
оставаться здесь вечно, здесь больница, а не дом престарелых,
при этом все уверены, что одна домой ты вернуться не сможешь. Впрочем, я даже не уверена, что ты этого хочешь. До-

— А Валери точно придет сегодня? — спрашиваешь ты, не поворачиваясь.
— Да, бабушка, тебя это раздражает?
— Пф-ф. Во всяком случае, моего мнения давно уже не
спрашивают, разве что когда надо выбрать между водой без
газа и с газом. Надеюсь, она не будет так занудствовать, как в
прошлый раз. Она была совершенно невыносима, ты не находишь?
— Ей тяжело видеть тебя в таком состоянии.
— В каком состоянии?
— Ну, понимаешь, не в очень... в убывающем...
— Убывающем...
Ты несколько раз повторяешь это слово. Жуешь его, и оно
тебя смешит. Кажется, меня оно тоже смешит.
— Я ведь ее мать, не так ли? — спрашиваешь ты после долгого молчания.
— Да, конечно, бабушка, Валери твоя дочь.
— Нет, я знаю, что она моя дочь, но я, я действительно ее
мать?
— Да, бабушка, ты ее мать.
— Это хорошо.
Ты снова умолкаешь, до тех пор, пока через несколько часов, решительно постучав пять раз в приоткрытую дверь палаты, не входит Валери.
— Почему вы оставляете дверь открытой?
Ты по-прежнему смотришь в окно. Валери снимает пальто, слегка встряхивает его и, как в прошлый раз, вешает на
спинку стула, где сижу я. Как в прошлый раз, целует меня и
спрашивает, как у меня дела, говорит, что очень рада видеть
меня здесь. Как в прошлый раз, она слегка кривится, подходя
к тебе, а ты еще больше морщишься и бледнеешь. Почти до

[ 29 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

машняя реальность исчезла из твоей жизни, из твоего сознания. Твой дом теперь зависит от твоего настроения и яркости
дневного света, каждый раз, когда сознание путается, ты придумываешь свой дом заново — он то печальный, то желанный,
то в нем слишком темно и пыльно, то его окна выходят в публичный сад. Он то привечает кошек, птичек и детей, а то его
уже разрушили при прокладке скоростной трассы. Холодильник в нем то полный, то на кухне остались одни лишь щербатые тарелки. Ты приглашаешь в него друзей поиграть в карты
или делишь его с мужем, который очень поздно возвращается
с работы. Твой дом подвижный и сквозной, тревожный и уютный. Он для тебя как точка притяжения или как далекая остановка, которую пора проехать.

[ 30 ]
ИЛ 10/2022

синевы. Как в прошлый раз, она говорит, а ты молча слушаешь, что придает твоему облику утонченность и достоинство.
Но сегодня в скороговорке Валери проскальзывают слова,
отскакивающие от твоей спины и заставляющие ее содрогаться. Она произносит “конец”, “тяжело”, “время”, “расходы”, “решение”, и в этой палате, озаренной сверканием снега, они звучат как дурные стихи. Ты говоришь:
— Делай то, что должна сделать, Валери.
— Но это же тебя касается, я ставлю тебя в известность,
пытаюсь сделать так, как лучше для тебя.
— Я всего лишь хочу не впасть в маразм.
— Да, знаю, мама, ты мне это уже говорила.
— Тогда почему меня никто не слушает?
— Да все слушают, мама, все слушают. И ты не впадешь в
маразм.
— Разумеется, впаду.
— Да нет же.
— Пришло время моего сериала. Можешь включить телевизор, Лора?
— Еще рано, бабушка, твой сериал начнется только через
полтора часа.
— И все же включи, пожалуйста.
Включаю телевизор и отдаю тебе пульт. Ты просто держишь его в руках, идет историческая передача про какой-то
замок в Шотландии, ты говоришь, что она скоро закончится
и через десять минут начнутся “Вопросы для отличника”1.
Валери съедает четвертинку мандарина, оставшуюся на
подносе после обеда, смотрит на экран, и глаза ее наполняются слезами. За задернутой занавеской храпит соседка, на улице по-прежнему метель. Когда звучит музыка, извещающая о
начале викторины, Валери объявляет, что ей пора идти. Взяв
пальто, она целует тебя в щеку.

6
От белого чая у меня разболелась голова. Или от ветра. Потихоньку я дошла до вокзала и вернулась в Лондон. Заметила, что
ковролин на лестницах испещрен мелкими дырочками, прожженными сигаретным пеплом. Мне показалось, я далеко продвинулась в английском, но не была уверена, каким образом это
произошло, разговаривала ли я сама с собой или же несколько
часов подряд общалась с очень белокожим мужчиной и его псом.

1. Аналог телевикторины “Своя игра”.

Моя преподша английского носила длинные юбки до щиколотки, виртуозно подбирая к ним блузки. В цветочек — в цветочек, джинсовые — джинсовые, в клеточку — в клеточку, бархат в
рубчик — бархат в рубчик. А еще она подстраивала свой голос как
под слова, так и под собеседников. Со мной она разговаривала
уверенно и назидательно. С моей соседкой по парте приторно до
тошноты, а с господином, изредка пылесосившим ковер, довольно резко. Все лето она преподавала язык в этой школе, а в оставшееся время года вдалбливала его в головы сынков богатых родителей в частном учебном заведении в Абу-Даби. Потому что для
нее это был единственный способ заработать достаточно денег
на жизнь сыну и нетрудоспособному больному мужу.

[ 31 ]
ИЛ 10/2022

Не знаю, почему я заговорила с ней о своем купальщике. Я не
упомянула ни про его толстый нос, ни о его привычке обхватывать правой рукой основание своей длинной шеи. Я пересказала
ей все, что он мне говорил, надеясь, по возможности, придать
правдивости словам, все еще булькавшим, словно идущая ко дну
надувная лодка. Хилари внимательно выслушала, поправила
мой английский и ушла вскипятить воду. Она с гордостью показала мне фотографии сына в гидрокостюме на одном из пляжей
Уэльса и в кухне с голыми стенами, где он украшал глазурью капкейки. Не показала ни одной фотографии мужа. А потом стала
расспрашивать меня о том, как я живу в Швейцарии, о работе, о
семье. Рассказ о миниатюрных деталях часовых механизмов поразил ее, однако когда я, почему-то не в силах смолчать, попыта-

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

Она пригласила меня на чашку чая в крохотную комнатку, которую снимала на время работы в Лондоне. У нее тоже была собака — в этой стране у всех есть собаки, — вздорное существо с
дрожащими ушами и с шерстью, больше напоминавшей перья.
Она меня любила. Я почесывала ей шейку, поедая печенье и
слушая рассказы Хилари о песке, пыли и давящей жаре. Город
за окном отступал, я чувствовала запах деревни, моросящего дождя и бурно разросшейся зелени. Без сомнения, из-за своей
прически Хилари казалась созданной для сельского дома, где гуляют сквозняки, а у порога брошены грязные резиновые сапоги. Она рассказала, что ее абу-дабийские ученики вели себя так,
будто все вокруг им должны, а знание языков, безусловно, позволит им покорить весь мир. Щупленькая иностранка, чья кожа сгорала при малейшем контакте с тамошним солнцем, силу
которого она даже представить не могла, Хилари передвигалась по бетонным дорожкам, проложенным в пустыне, выискивая тень от небоскребов и мечтая о дожде, который бы застучал
по ткани зонтика.

[ 32 ]
ИЛ 10/2022

лась на ломаном английском рассказать о своих всегдашних трениях с отцом, в сущности, несерьезных, всегда возникавших во
время телефонных разговоров, и о маленьких подарках, которые мы отправляли друг другу по почте или вручали лично, когда раз в месяц ходили обедать к бабушке, она, нахмурив брови,
покачала головой. Отец почти всегда дарил мне какую-нибудь
книгу, которую сам не читал, так как он вообще не читал, а выбирал, полагаясь на рекомендации продавцов или порывшись
на полке с классиками и наткнувшись на смутно знакомое название. Я же дарила ему шоколад или алкоголь. Хилари подсказала
идею привезти ему шотландского виски, а потом захотела поговорить о моих подругах, и я описала своих коллег, ибо не могла
предложить ничего иного. Дженнифер, фанатка мотоциклов,
приносит на завод испеченные дома тонкие хрустящие вафли в
жестяной коробке из-под печенья и помнит дни рождения всех
сотрудников; Мириам гордится своими ловкими пальцами с обгрызенными ногтями — стремительно устанавливавшими крошечные часовые винтики — и тремя розовощекими сыновьями
с оттопыренными ушами; Фабиен только что рассталась с мужем, я не знала, что еще можно о ней сказать, поскольку говорила она только о своем разводе и недавно влилась в коллектив.
Хилари расписала положительные стороны спорта и садоводства, попыталась убедить меня, как весело в ночном клубе. Уговаривала купить палатку или дом на колесах и снять место в кемпинге, так как это прекрасный уголок для встреч. Я ей сказала,
что предпочитаю одна ходить в ресторан, чтобы отведать рыбы
или морепродуктов, и она снова покачала головой. Мне показалось, что она молча делала заметки, своего рода обобщала ситуацию, предполагая в долгосрочной перспективе взять ее под контроль. Я никогда не считала себя занимательной рассказчицей.
Вскоре я поняла, что послеполуденные чаепития в ее маленькой
плохо отапливаемой комнатке стали для меня необходимы. Я
также поняла, что при первой же возможности снова сяду в поезд и поеду на море шлепать босыми ногами по прибрежным камешкам, погружать в них руки, вжиматься грудью и ждать, когда
пляж заполнится.

Теперь только море
1
В окна его квартиры, расположенные ниже уровня улицы, свет
проникает исключительно по недосмотру. В пыльных вихрях
кружится собачья шерсть и цепляется за обои. Я вхожу со сто-

Потом мы идем в паб на углу улицы — есть салат с сыром халуми. Наш столик у окна тонет в красках вечера и моря, исчезающего в надвигающейся темноте. Поеживаясь в своем облегающем платье, пытаюсь пристроить руки на липкой
поверхности стола. Он смотрит мне в глаза.
“Как ты думаешь, когда ты состаришься, ты будешь спать
больше или меньше, чем сейчас?” — спрашивает он меня в
промежутке между двумя кусочками сыра, издающими упругий резиновый звук, когда он их жует. Похоже, я никогда не
представляла себя старухой.
На вывеску заведения уселась чайка, легкий ветерок ворошит ей перья. “А я очень часто представляю себя в старости!
И точно знаю, каким хочу стать, какая у меня будет голова,
сколько детей и внуков. И нисколько в этом не сомневаюсь.
Но вот где я в то время буду жить, в точности не знаю. Как ты
считаешь, что-то же должно оставаться тайной?”
Да, конечно. Я много думаю, но не о будущем, просто мне
кажется, что будущее ничем не отличается от остального времени, так что вряд ли стоит им интересоваться. Мне кажется,
в определенном смысле он уже похож на старика из-за очень
сухой кожи, морщинящейся в самых неожиданных местах:

[ 33 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

роны дворика, где слишком долго сидела на пластиковом стуле, на который никогда не падает солнце, и у меня закоченели
руки и ноги. Я принесла последнюю плитку шоколада, привезенную из Швейцарии. Черный шоколад с орехами. Разорвав
зубами бумажную упаковку, он съедает всю плитку, запив ее
тремя чашками чая. На стенах портрет королевы, на столе
большая чаша с фруктами, к которым он, похоже, еще не притрагивался. В ванной сушится обтрепанное белье. Ваза из искусственного хрусталя, а в ней пластиковый подсолнух. При
входе в кухню стоит ящик для инструментов, куда свалены разные кухонные приспособления для кондитеров.
Пахнет карри и еще какой-то пряностью, более сладкой,
возможно, корицей. Между двумя фразами он рассматривает
меня, между двумя проглоченными кусочками он меня изучает. Включает радио, “когда учишь язык, слушать радио необычайно полезно”, я отвечаю, что то же самое говорит и моя
преподша английского. Когда я описываю ему Хилари, он
смеется: она напоминает ему персонаж из мультика его детства, который я не знаю, властную школьную учительницу, относившуюся с большей теплотой к своим кошками, нежели к
ученикам, и жившую в квадратном домике с запущенным садом. Я уточняю, что у Хилари нет сада, но если бы был, то уж
точно не запущенный.

[ 34 ]
ИЛ 10/2022

над скулами, у основания ушей. Боюсь, мои уклончивые ответы в конце концов ему наскучат. Тогда я говорю, что люблю
петь, и, как я и ожидала, он просит меня спеть что-нибудь. Я
тихонько напеваю, а он аплодирует громко, чтобы все слышали. И до самого конца трапезы пребывает в возбужденном состоянии. Подскакивая на стуле, бросает кусочки сыра своему
псу. Мы выходим на улицу, наполненную вечерней свежестью, меня охватывает неуверенность в исходе нашей встречи. Но поскольку он знает, как хочет завершить сегодняшний
день, я решаю довериться ему. Взяв меня за руку, как взял бы
на поводок свою собаку, он тащит меня в другой паб, совсем
крошечный. И устраивается у барной стойки. Для меня свободного табурета нет, и я остаюсь стоять. Он заговаривает с
официанткой, которая вся покрыта татуировками, и они обсуждают последнюю, ту, что она недавно себе сделала: слон,
чей хобот становится деревом, постепенно переходящим в
густой лес; чтобы показать нам лес, девушка приподнимает
футболку — чаща заполонила весь правый бок.
После трех кружек пива и бурных переговоров моему пляжному приятелю удается включить в завтрашнюю вечернюю
программу мое получасовое выступление с песнями. Моего согласия он не спрашивает. Я не отказываюсь. Наконец я тащу
его домой, писаю у него туалете, стараясь произвести как можно меньше шума, смотрюсь в его зеркало и прихожу к выводу,
что, в сущности, я вполне хороша и обнаженная, представляю
себе эрекцию его пениса, такого вялого и мягкого, каким я увидела его на пляже, беру его руки и кладу их себе на бедра, потом на грудь, потом на свой холмик, потом на глаза. Он снимает носки. Его пальцы на ногах все в морщинах. Его ягодицы
еще белее, чем остальное тело. Я лижу их. Шершавые. И солоноватые. Он не делает того, чего хочу я. Но я не решаюсь ему
об этом сказать. И начинаю делать ему фелляцию. Чувствую,
что должна сделать. Хотя противно. Восстанавливаю дыхание.
Горжусь. Стыжусь. Пристально рассматриваю его веки и брови. Касаюсь его лба. Он морщится. Его дыхание отталкивает
меня. Я не отступаю. Его дрожь. Он хочет. Я хочу. Он постанывает. Впивается ногтями. Я не отступаю. Он кончает. Как сказать “кончать” по-английски?

2
На кухонном столе бесшумно рассыпается стопка почтовых
открыток. У кофе вкус помоев. Я грызу ногти и пытаюсь читать бесплатную городскую газету, печатающую сплетни, извещения о смерти и объявления о продаже автомобилей. Пес

Пока он искал меня, я успела заснуть. Он пахнет потом и ночью. Он снимает одежду — словно только это и умеет делать —
и мелкими шажками идет к воде, чтобы попробовать, поболтать ее. Все еще слишком холодную для его длинных пальцев
ног, кажущихся мне сегодня безжизненными. Я пытаюсь
улыбнуться, он отвечает, что хотел бы приготовить мне яйца.
Сегодня решаю я. И мы остаемся на берегу.
Молча, не касаясь друг друга. Я учу его выбирать плоские
камешки, которые хорошо бросать по воде рикошетом, но маленькие дисциплинированные волны, задающие ритм сегодняшнему летнему утру, вмешиваются и проглатывают наши
боеприпасы. Мы гуляем. Он дурачится. Я слушаю его. Пес разговаривает.
А потом я чувствую, что проголодалась. Тогда мы идем
есть его яйца, вкусный пышный омлет, который меня согревает, и я снова забываю о предстоящем возвращении. О словах, которые ищу и не знаю, как произнести, о леггинсах, что
пережимают мне живот, о зернышках кунжута, застрявших у
него в зубах, о пятнах плесени на стенах, о времени.
“Это хорошее утро. Содержательное утро”. Он изъясняется короткими фразами, и меня это устраивает. “Мне бы хотелось пойти купить себе джинсы”. Я произношу фразы просто
так, а он, сидя на стуле, скрещивает и снова выпрямляет ноги.
После полудня я разговариваю по скайпу с отцом. Связь
плохая, и нас часто прерывают. Он говорит, что звонила моя
тетя, что бабушка попала в больницу, что она упала и, кажется, что-то себе сломала. В этот раз он действительно нашел ее
сильно постаревшей, обессилевшей. Падение, несомненно,
положило конец ее независимости, во всяком случае, что-то

[ 35 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

спит под столом, я запускаю замерзшие ноги ему в шерсть.
Мне хочется света, тогда я натягиваю куртку, взятую наугад с
вешалки, и выхожу во дворик. Хочу увидеть море. Встав на
стул, подтягиваюсь на стенке, отделяющей дворик от соседского. Но мне не хватает роста, я вижу только небо.
“Я хочу увидеть море!” — кричу я ему с порога. Улицы пустынны, какой-то пьянчуга спит, где его свалил сон, собачница в флисовой куртке выгуливает свою питомицу, у любительницы бега лицо раскраснелось от движения. Пес бежит за
мной, шумно обнюхивая мои следы.
На берегу, в этой цитадели настоящего времени, снова обретаю успокоение. Сажусь, поджав ноги и прижав обе ладони
к гальке, и забываю, что очень скоро мне предстоит вернуться в свой зимний город, расчерченный на клетки строгими
линиями улиц.

[ 36 ]
ИЛ 10/2022

непременно должно измениться. Мне очень жаль, шепчет он,
словно бабушка уже умерла, словно он говорит не о своей матери, а об одной из моих знакомых, словно это я должна грустить за нас обоих. Спасибо, как дура отвечаю я. И представляю себе ту женщину, чью грудь он когда-то сосал, чью руку
держал, когда переходил улицу и двигался дальше по жизни,
женщину, щедро мазавшую маслом его тартинки, учившую
его названиям цветов, беспокоившуюся, не голоден ли он, но
не задававшую вопросов, когда он возвращался после бессонных ночей, эту состарившуюся женщину, спеленатую мягкими пеленками в чужой для нее кровати, откуда она уже не в состоянии выбраться, с каждым днем все сильнее запутываясь в
тенетах бесстрастной системы ухода за больными, сменившую кожу и даже запах. Моя бабушка, когда-то неутомимая, а
теперь увязшая в белом больничном болоте.
Отец спрашивает, где я нахожусь, я отвечаю, что у подруги,
он замечает, что я обгорела. Он сбрил бороду, это ему идет.
Мне кажется, теперь он похож на преподавателя Цигун; не
знаю почему, но он всегда напоминал мне китайца. Китайца с
невшательским прононсом. Как обычно, мы разговариваем
сдержанно, обмениваемся привычными словами. Отшлифованными, отутюженными. Невозмутимо ожидаем, когда очередной обрыв связи велит нам положить конец этой не-беседе.
“У тебя красивый папа”. Я понимаю, что мой пляжный
приятель сидит позади меня на барном табурете, высящимся
посреди гостиной.

3
Этот паб, кажется, еще меньше, чем вчерашний, у меня впечатление, что одна я занимаю половину его пространства. Не
знаю, чего бы мне выпить. Заказываю сидр. На фоне обоев и
перегруженного декора силуэты клиентов практически неразличимы, они придают ему третье измерение, живую глубину. Потолок украшен старыми фотографиями обнаженных
пухленьких женщин, я могла бы к ним присоединиться, окончить свои дни среди ароматов старых диванов и хмеля.
Накрасив губы, я надеюсь, что помада не испачкает зубы.
Вычернила ресницы, подвела брови, надела прозрачные чулки. Я порепетировала песни, выбрала те, что на французском,
убедила себя, что с ними мой репертуар сочтут оригинальным.
К нам присоединились его друзья, они говорят очень быстро,
быстрее, чем пощипывающие губы пузырьки вырываются из
стакана с сидром. Я понимаю только фразы, адресованные непосредственно мне, а в остальное время улыбаюсь. Говорят,

что они артисты, и знакомство завершается, больше они о себе ничего не сообщают. Артист, этим все сказано. Этого достаточно, это понятно, это напоминает, что точная механика —
совсем другое дело, совсем другой мир, другой горизонт.
В этом самодовольном пабе для горизонта места нет, его
стены разбухли от избытка ковролина, занавесей и алкогольных паров.

[ 37 ]
ИЛ 10/2022

У меня вспотели ладони, я пытаюсь следить за руками, которые
постоянно тянутся поправлять волосы. Смотрю людям в глаза и
перестаю понимать, о чем они говорят. И все еще надеюсь, что
никто не попросит меня спеть, но пляжный приятель вскакивает с места, его руки-щупальца подталкивают меня, приподнимают и забрасывают на небольшие подмостки, установленные девушкой с татуировками; подмостки служат сценой для
оркестранток, сменяющих друг друга с начала вечера. Взобравшись на этот плот, я отправляюсь в плавание: “La Bohfme”,
“Amsterdam” и “Mistral gagnant”1 спеты на одном дыхании; пристально вглядываюсь вглубь зала, обозреваю лестницы с неровными ступеньками, ведущие в туалеты. Люди аплодируют, свистят, они хотят еще, я снова пою: “Milord” Эдит Пиаф.

Я возвращаюсь в Лондон, он едет со мной. Потому что по понедельникам он у себя в кафе не работает. Потому что он несет
мой чемодан. Потому что дорога занимает всего сорок пять минут, а ему хотелось бы купить матери чашку в магазине “Фортнум и Мейсон”. Пес тоже едет. В небольшом фургончике перед
вокзалом мы покупаем готовую овсянку. Моя сдобрена миндальной стружкой и сладким сиропом из сахарной свеклы. Окна в поезде усеяны грязными пятнами. Я пытаюсь заснуть, но
мой пляжный приятель говорит без умолку. О своей бабушке,
о своей любви к животным, однако не надо смешивать, когда
речь заходит о чувствах, он умеет расставлять приоритеты:
сначала люди, потом животные, даже если иногда появляется
соблазн довольствоваться только лаской собаки. Его густая шевелюра вызывает у меня зависть. Задавая вопросы о моей работе, он не слушает ответов. Прислушивается только тогда, когда
я рассказываю о швейцарских озерах, притом с таким интере-

1. “Богема” — песня Шарля Азнавура и Жака Планта (1965); “Амстердам” —
песня Жака Бреля (1964); “Победитель-мистраль” — песня Рено Сешана
(1985).

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

4

[ 38 ]
ИЛ 10/2022

сом, словно я описываю ему лунные кратеры. “Понимаешь, совершенно не могу себе представить столь обширную водную
гладь в окружении гор. Это как если бы ты мне сказала, что земля плоская”. Не вижу связи. Он улыбается: “Я тоже не вижу.
Что забавно. И совсем не интересно. Ведь водоем представляет собой всего лишь жалкое, ничтожное подобие моря”.
За окнами тучная грязь полей. Изобильных и ухоженных.
Пригородные дома всегда рассказывают мне об одном и том
же, о повседневных трудах и ненастье. О возможности каждый
день дополнять яйцом вечернюю трапезу. Мы едем вдоль бескрайнего паркинга, прилегающего к аэропорту Гэтвик, он напоминает мне пляжи Италии, где мы теснились, когда я была
маленькой: такие же неподвижные тела, блестящие в лучах
солнца.
После полудня у меня встреча с Хилари, я не сделала задания по английскому, так что предложу ей прогуляться по парку и скажу, что мне бы хотелось улучшить свои навыки в разговорной речи, pub talk. Но больше всего мне хочется, чтобы
она и дальше рассказывала о своей жизни в стране песка и
роскоши. И чтобы рассказала о своем муже.
Вокзал Виктория наполнен стуком шагов; похоже, только
у меня обувь на мягкой подошве. Мой пляжный приятель вынужден взять на руки своего пса, не желающего идти дальше.
Так что чемодан мне приходится тащить самой. Ладони вспотели. Подавшееся вперед тело жаждет продолжения сегодняшнего дня. Я могла бы ощупывать лицо моего бледнокожего приятеля и играть жесткими щетинками, усеивающими
его щеки. Мы могли бы часами бродить во все стороны по
бесконечным перронам и, выбрав наугад направление, сесть
на поезд и больше сюда не возвращаться. Могли бы постараться по-настоящему узнать друг друга. Во всяком случае, я
могу тащить свой чемодан и спуститься в метро, потрепать
пса по голове, ощутить аромат земли и подземелья, холод
дующего со всех сторон ветра, рассмотреть изразцы на стенах, музыкантов в перчатках без пальцев, старую даму с неуверенной походкой, вцепившуюся в железную перекладину.

5
Хилари надела юбку, которую я еще не видела. Чуть короче,
чем обычно, непривычно яркая, в тон зонтику. Солнце жарит, перья лебедей в пруду и стебли цветов, стелящихся под
нашими шагами, пышут зноем. Мужа Хилари зовут Джордж, у
него хроническая депрессия, алкоголизм и лишний вес. Это
все, что она мне о нем сообщает.

[ 39 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

Разговаривая с ней, я особенно не выбираю, что сказать. Я
рассказываю ей о своей тете, прекрасно умеющей трепать нервы, она не больная, не сумасшедшая, скорее, просто немного
вспыльчивая. Старшая из пятерых детей, которые росли как трава, работали и не распространялись о том, что у них на уме. Они
привыкли к словам “все хорошо”, “живи и терпи”, “тебе грустно?
тебе плохо? сходи, пожалуйста, в погреб и достань мне лестницу”. Вечером никаких сказок перед сном, зато вокруг бескрайние
леса и поля, а когда крестьянин удобрит их жидким навозом, то
уже никакие сапоги не спасут. Не знаю, как сказать это по-английски, но Хилари понимает. Упомянув о своей матери, она говорит, что не хотела бы задерживаться на этой теме, иначе придется долго из нее выпутываться. Смотрит на меня, и я знаю, чего
она ждет: ей хотелось бы услышать рассказ о моей матери, но она
не настаивает, и я предлагаю посидеть в тени дерева.
Носком босоножки Хилари катает камешки. У нее точеные
загорелые ноги, единственная часть ее тела, которая, похоже,
иногда встречается с солнцем. “У себя на балконе в Абу-Даби я
хожу босиком. Я живу на восемнадцатом этаже, там никто меня
не видит. Я купила шезлонг, опускаю навес, чтобы защитить себя от солнца, но сажусь так, чтобы ноги непременно оставались
освещенными. И читаю ‘Космополитен’, наслаждаясь джином с
тоником. Замечаю машину, которая привозит сына с урока плавания, и наблюдаю за ней, с высоты она напоминает песчинку,
гонимую ветром”.
И я снова спрашиваю себя, где в такие минуты Джордж.
Одинокий лебедь, гордо подняв голову, плывет в нашем направлении. Кажется, он тоже задается вопросом, где в такие
минуты находится Джордж.
“Ты влюблена?” — спрашивает меня Хилари, но я не понимаю, о чем она. Наверное, я немного влюблена в ее страну. В
остальном я такая же, как этот лебедь. Сую нос не в свое дело,
под каждую корягу, с шумным всплеском заброшенную в пруд
человеческими существами, толкущимися на берегу в сумятице времени.
— Он приехал в Лондон вместе со мной, — отвечаю я.
— И он спит у тебя?
— Да, он спит у меня. Со своим псом. Я не знала, во что налить псу воды, не хотела портить хорошенькие тарелочки, но
не нашла пластиковой миски. В результате предложила ему
пить из ванной.
— Что он сейчас делает? Ждет тебя?
— Нет, он отправился по магазинам.
— А не пойти ли нам выпить по чашечке чая, как ты на это
смотришь?

[ 40 ]
ИЛ 10/2022

Я бы предпочла бокал вина или сока, что-нибудь холодное. Но говорю, что чай полезен, и иду за ней.
Я пытаюсь воздержаться от кусочка кекса. Но долго сопротивляться не получается. Выбираю шоколадный кекс. Заказав
только чай, Хилари, словно запуская в чашку облако, добавляет в него молоко, и звучно размешивает жидкость ложечкой,
устраивая небольшую грозу. Произносимые нами звуки как
будто окутаны фланелью. Иногда Хилари позволяет вырваться
громкому возгласу, который, стукнув нас по лбу, падает и тонет
в десерте. Мой язык проворачивается и вязнет в масле и сахаре. Я поворачиваю его семь раз, десять раз, двадцать раз у себя
во рту, у себя в теле. В чашке сверкают зарницы, проступают
контуры искушений, которые я вряд ли смогла бы назвать.
Я говорю:
— Мне бы хотелось испытать силу солнца Абу-Даби на своей коже. Проверить, смогу ли я ему сопротивляться.
— Никто не может ему сопротивляться. Оно управляет
всеми твоими движениями, поступками, даже твоими убеждениями. Настоящий гуру, гипнотизер, лучший союзник диктаторов. Когда оно светит, ты не в состоянии мыслить.
— Особенно если ты англичанка, — смеюсь я.
Хилари не смеется. Она смотрит в свою чашку, где гроза
превратилась в мелкий дождь, и со словами “мне очень не хватает тумана” приглаживает волосы. От жизненных тягот, которые она не выбирала, кожа на ее щеках потускнела. Эта женщина требовательная и придирчивая, но при этом довольно
красивая. Отчасти даже утонченная. Глядя, как она пьет со
мной чай, можно подумать, что она слушает оперу. Растерянная в предчувствии времен, которые ей предстоит пережить.

6
Когда я вернулась, он лежал на диване. Он купил ровно восемь
чашек. Три — матери, две — бабушке, две себе для кофе и одну
для меня. Моя чашка симпатичная. С маленькими разноцветными крапинками, абстрактными цветочками и золотой кромкой.
Поблагодарив его, иду в ванную принять душ. В ванне лежит
пес, на дне осталось немного воды, и он пристроил морду в этой
лужице. Животное смотрит на меня. Не хочется его прогонять.
Немного поколебавшись, я раздеваюсь. Его мокрая шерсть пахнет псиной, шерстинки завитками прилипли к фаянсовым бокам ванны. Я прижимаюсь ступнями к его спокойно лежащей
тушке, и струя обжигающей воды усмиряет мою дрожь. Пес
вздрагивает, но быстро занимает прежнее положение, наслаждаясь неожиданным водопадом. Я пою ему песенку.

7
Она приготовила нам баранью ножку с roast potatoes, жареной картошкой, и цветной капустой. Мы едим в саду, Лоурен
забавная, а дом у нее точно такой, каким я его себе представляла. Она говорит без передышки, так что мне высказываться нет нужды. Собственно, я могу даже и не слушать. Прямо
перед десертом начинается дождь.
Лоурен живет с Филиппом; временами они целыми днями
молчат, а иногда, сев в дом на колесах, едут в Корнуолл, где,

[ 41 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

Сквозь влажный воздух ванной я слышу, как подходит мой
купальщик. Он садится на крышку унитаза и слушает мой пробивающийся сквозь воду голос. Я знаю, что он наблюдает за
мной, ощущаю его дыхание, его близость в тесном пространстве. Поворачиваюсь к нему спиной, но пою немного громче,
мою голову, пена от шампуня стекает на пса, и тот становится совсем белым. Когда песня окончена, в ванной уже ничего
не видно, в водяном тумане наши тела сливаются. Я намыливаю ноги, чресла, подмышки, остальное вымоет вода.
Вылезаю из ванны и, оставляя после себя мокрые следы,
иду в спальню, где на кровать брошен дурно пахнущий халат.
За мной никто не идет, пес и его хозяин по-прежнему там, где
и были, болтают друг с другом, и мне хочется пойти к ним и
рассказать, как я провела день.
“Не желаешь пойти со мной на обед к моей матушке?” —
кричит мой бледнокожий приятель из ванной. Иду к нему. Он
объясняет, что это обычный обед, просто его мать очень любит готовить на большую компанию, к тому же она необычайно говорлива, а это полезно для моего английского. Я еще толком не высохла, халат неплотно запахнут, на пол стекает вода
с волос, я смотрю, как он, восседая на унитазе как на троне,
скрещивает и снова разводит ноги, напоминая мою тетку, которую мне часто хочется удушить, но у него длинные руки и
удивительная аура, благодаря которой он вызывает доверие.
Я всерьез обдумываю предложение. Спрашиваю себя, какая она, его мать, не от нее ли он унаследовал свою худобу.
Мне не хочется ему отвечать, я хочу услышать от него, что я
красивая, потому что если я не красивая здесь, сейчас, в чужом
для меня городе, где говорят на языке, который я пробую на
вкус, в этот безветренный день, то тогда какой во всем смысл?
Я подхожу и целую его, он по-прежнему вялый, однако настаивает на ответе, чтобы предупредить мать. Я снова целую
его, еще крепче, он позволяет себя целовать, но халат с меня
не снимает; пес вылезает из ванны.

[ 42 ]
ИЛ 10/2022

припарковавшись поближе к скалам, вечерами ходят смотреть
на тюленей. Я никогда не видела тюленей. Но когда Лоурен показывает фотографии, я вспоминаю блестящие тела на пляжах
Италии и отца, который никогда с нами не купался. У Филиппа
есть шестилетняя дочь, с которой он ходит на рыбалку. Меня
же отец водил на выставки часов, покупал мне блинчик с нутеллой и спрашивал, какую марку часов я бы предпочла. Я знала
марки часов почти так же хорошо, как и он. Дочь Филиппа не
любит баранью ножку, и они готовят баранину только в ее отсутствие. Зато она обожает цветную капусту. В двадцать лет Лоурен побывала по обмену в Женеве. Филипп любит смотреть по
телевизору гольф. Он предлагает нам посмотреть финал какого-то неведомого первенства. Мы отказываемся. И вот мне уже
совершенно нечего сказать, мой купальщик проявляет нетерпение, и Лоурен находит другое, очень важное занятие, в котором мы можем принять участие.
Время тянется долго. У Филиппа и Лоурен ковролин только в ванной. Лоурен провожает меня туда, показывает, как
поднимать дверную ручку, чтобы обозначить, что туалет занят; ключ от двери они давно потеряли. Я спрашиваю себя,
сколько бараньих ножек они уже приготовили, замариновали, приправили, разрезали и съели с тех пор, как живут здесь.
И сколько килограммов картошки собрали.
Меня клонит в сон, я съела слишком много крамбла и выпила слишком много вина. Но мне хочется побыть еще немного.
На кухне. Кажется, здесь абсолютно все на своем месте, словно
сначала расставили вещи, а потом вокруг них построили дом. А
Лоурен с Филиппом здесь гости, прибывшие с опозданием.
Лоурен очень понравились чашки, купленные сыном, она
взвешивает их на руке, проводит ладонью по округлым бокам
и, высоко оценив нежность их встречи с обжигающим чаем,
убирает подальше в стенной шкаф, словно там для них меньше риска быть разбитыми.
Мы играем в карты. Филипп неистовствует. Подскакивает, вздрагивает, радуется, мухлюет. По мере того как его отчим возбуждается, мой пляжный приятель скукоживается, я
вижу, как он возвращается в свою раковину, съеживается.
Приняв защитную позицию, он смотрит на мать, подзывает
пса и велит ему сделать то, сделать это, бежать к нему, ловить,
прыгнуть, дать лапу, сидеть.
— Потрясающий пес, он любит тебя до безумия. Чем ты его
кормишь? Он смотрит на тебя так, словно ты изобрел сухой
корм. Ты знаешь, что это очень плохо для всех? Да, ты правильно понял. Такое отношение.

Филипп оживляется, и его карты падают на стол. Не поднимая глаз, он говорит:
— У моей матери был пес, его звали Фил.
— Но она назвала его так до того, как ты родился, — напоминает Лоурен.
— Он грыз мои книги и растения, которые я сам выращивал. Я разговаривал с ними, удобрял почву и даже стирал
пыль с листочков, очень осторожно, а он их жрал. Он прожил очень долго, а когда умер, его похоронили в море, с тех
пор я боюсь воды, потому что мне все время кажется, что на
поверхность неожиданно вынырнет раздувшаяся собачья туша и подплывет ко мне.

[ 43 ]
ИЛ 10/2022

Когда моя бабушка была маленькой, ее семья держала овец.
Она часто рассказывает нам о них, а в последнее время все чаще и чаще. У них на ферме также жили коровы, куры, кролики,
собаки, кошки. Но она нам рассказывает только об овечках. Об
их приятной на ощупь шерсти, об их тоненьких ножках, которые она могла обхватить большим и указательным пальцами.
Они были сильные и глупые. Как она сама. Говоря это
нам, она смеялась.
Мой пляжный приятель смотрит на меня косо. “Вечно ты со
своими деревенскими историями. Совсем как Кролик Питер”.
Я знаю Кролика Питера, в моем детстве был такой мультфильм, его показывали по телевизору. Но я не помню, чтобы
там были овцы. Впрочем, в английской деревне всегда есть овцы. Во всяком случае, я считаю, что мой бледнокожий приятель прекрасно смотрелся бы на грядке в огороде мистера
Мак-Грегора или в мягком кресле гостиной Беатрис Поттер1,
где, положив на блюдечко в цветочек песочное печенье, рассуждал бы о кустах сирени.
В метро мрачно; напротив сидит незнакомец и клюет носом,
лапша, от которой несет чесноком, опрокинулась ему на больные пальцы ног. Мне все еще хочется есть. Я с трудом проглотила кусочек баранины, а жареный картофель оказался слишком
мучнистым. Подъев остатки жирной пищи, пес принимается лизать руки моего бледнокожего приятеля, который вот-вот за-

1. Кролик Питер — герой сказок английской детской писательницы
Беатрис Поттер (1866—1943). Мистер Мак-Грегор — злой сосед кроличьего
семейства, недовольный набегами крольчат на его огород.

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

8

[ 44 ]
ИЛ 10/2022

снет: его голова то и дело падает вперед. Когда состав увеличивает скорость, голова клонится в сторону моего плеча, а при каждой остановке резко откидывается обратно. Я придвигаюсь к
этой удивительной паре, к собаке и ее хозяину, которому я тоже
очень хочу полизать руки. Но для меня места нет, или же оно настолько узкое, что мне явно будет тесно в его границах. Но я силюсь туда втиснуться, кое-как уместиться.
И снова в голову лезут овцы. Овцы моей бабушки, их свалявшаяся шерсть и пустой взгляд. Она бросила их ради взрослой
жизни, но ее тело женщины, ее ладонь не смогли избавиться от
воспоминаний о нежных ощущениях детства. Что же нашла
она взамен? Как сумела устроиться на своем месте, еще более
крохотном, чем те места, которые я смогла бы однажды занять?
Я могу представить ее в роли матери, за работой, в роли соседки или кузины, но не могу представить, как она выходит из
душа, натягивает теплую пижаму, ложится спать рядом с мужем, лижет ему руки, большие пальцы и живот, стонет от удовольствия или просто греется на солнце, ожидая, когда его лучи проникнут так глубоко в ее кожу, что она ощутит жар лета.
Она не умеет плавать. Не любит мочить свои волосы с химической завивкой, всегда моет их с чьей-нибудь помощью. Весь
год, кроме периода летнего зноя, носит то, что называет комбинацией, своего рода атласное нижнее платье. Кладет в пирог
вишни вместе с косточками, считая, что так вкуснее, и часто их
проглатывает. Решая кроссворды, пользуется грифельным карандашом и исписывает его до кончика. Всегда аккуратно одетая, изящная, она заботливо ухаживает за цветами и ходит босиком по снегу, а на ногах всегда свежий педикюр.

9
Хилари не понимает, почему у меня не получается произнести слово “through”, а я не решаюсь говорить с ней о том, чего не понимаю, поскольку сама мысль об этом уже меня утомляет. Ее сын Рэй вернулся из летнего оздоровительного
лагеря. Показывает ей лук и стрелы, которые там смастерил,
и начало трех недописанных писем.
— Почему ты начал писать три письма, но не окончил ни
одного? — спрашивает у него мать.
— Я каждый раз хотел рассказать тебе что-то новенькое,
поэтому каждый раз начинал заново, — отвечает сын.
Он задает мне массу вопросов о стране, откуда я приехала,
особенно про снег, неустанно уточняя, действительно ли он
такой же холодный, как тот, о котором он помнит с четырех
лет, когда на каникулах побывал в Шотландии.

[ 45 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

— Песок в Абу-Даби иногда сравнивают со снегом. Но он
обжигает, ты даже не всегда можешь до него дотронуться. И
из него нельзя ничего построить, он все время рассыпается.
Он также хочет знать, как делают часы. Слышал рассказы
об автоматических механизмах и хотел бы понять, как они
устроены. Я не знаю нужных английских слов, чтобы объяснить ему, поэтому отвечаю сбивчиво. Но Рэй, похоже, удовлетворен, и, улыбнувшись, уходит из комнаты.
Мне кажется, сегодня Хилари чем-то огорчена. Злится,
что в ее чашке с чаем слишком много молока. Путается, пытается взять себя в руки, дергается, заставляет меня повторять
“through” до тех пор, пока у меня не начинает болеть язык,
оттого что я постоянно просовываю его между зубами. Во
всех ее фразах почти всегда присутствует Джордж.
— Но где он, этот Джордж? — в конце концов спрашиваю
я, потому что он начинает меня раздражать.
— Не здесь. Здесь его нет никогда.
Ладно, Джордж, толстяк, алкоголик, нытик, и здесь его
нет. Приму это к сведению.
Между Хилари и ее местом на земле, которое выбирает не
она, бескрайний океан, границы, которые ей предстоит пересечь. Мне кажется, я по-прежнему предпочитаю свое собственное место.
Предлагаю Рэю пойти съесть мороженое, но делаю это
главным образом ради Хилари. Соглашаются оба. И вот мы
уже в городе, оставив позади тесную гостиную; иногда полезно
быть иностранкой. Для маленькой семьи настало время выбрать мороженое, съесть его и вернуться обратно. Рэй просит
всего один шарик, потому что он на диете. “Но это не называется диетой, — объясняет он, — это называется программой переформирования вкусов и пищевых привычек. Как сказать
‘through’ по-французски?”
Его вопрос вызывает у Хилари улыбку. Она легонько дергает его за ухо, гладит по голове, рассказывает, как пробовала
учить русский, но оказалась неспособной к иностранным языкам. Она поздравляет сына с тем, что он взял всего один шарик
мороженого. “Смогу ли я когда-нибудь снова брать два шарика?”
Мое мороженое невкусное, слишком сладкое. Хилари
предлагает мне попробовать ее. Я нечаянно облизываю ее палец, пытаясь подхватить каплю, стекающую по вафле. Она
хихикает. Увертывается.
Рэй вгрызается в оставшийся кусочек своего рожка, хрусткие крошки сыплются на траву парка. Я вспоминаю, что уже
несколько дней не видела их собаку. Рэй говорит, что она болеет и находится у подруги. Я смотрю на Хилари, она крошит

остатки вафли уткам и поправляет свою прямую юбку. В пруду водятся черепахи.

[ 46 ]

10

ИЛ 10/2022

Сегодня я пригласила Хилари к себе на обед. Пообещала приготовить рёшти по отцовскому рецепту — с луком, ломтиками
сала и сыром, как готовят в немецкоязычной части Швейцарии. Купила себе новое платье. Под хлопковой тканью с примесью эластана мои груди кажутся более упругими, и я нахожу, что они вполне привлекательны. В раковине высится
гора накопившейся за несколько дней посуды, воплощение
неустойчивого равновесия, подчас возникающего между
мной и моими сонанимателями. Я старательно мою всю посуду. Из-под жирного налета на ручке маленькой ложечки показалась позолота. На ней выгравированы инициалы. Вытираю
ложечку и кладу к себе под подушку.
За неимением сала с мясными прослойками нарезаю тонкими полосками жесткий бекон, который в конце концов
пришлось купить. Мою салат и готовлю соус, но без соленой
приправы “Аромат”, которую тоже не удалось найти. Вместо
нее добавляю соевый соус.
Как я и попросила, Хилари осторожно стучит в окно: звонок больше не работает, а, когда стучат в дверь, я не слышу.
Влезаю в тапочки. Лак на ногтях, похоже, еще не высох, но
ничего не поделаешь. Рэй смотрит на меня большими глазами и чарующе улыбается. “Он очень хотел пойти”, — говорит
Хилари, “надеюсь, нам хватит на троих”, — говорю я, а Рэй добавляет, что он по-прежнему выполняет свою программу по
похуданию. Хилари чмокает меня в щеку.
Она бы с удовольствием выпила вина, а так как я этого не
предусмотрела, то ищу и нахожу бутылку в шкафу, на полке
соседки по квартире. Рэй хочет колы, ее у меня тоже нет, я
предлагаю ему яблочный сок, но он предпочитает воду.
Мы не знаем, о чем говорить, мы виделись накануне. Хилари спрашивает, когда я собираюсь вернуться в Швейцарию, я
спрашиваю, когда она возвращается в Абу-Даби. Хилари отвечает, что не хочет туда возвращаться, но у нее нет выбора. Картофель плавает в шипящем масле, пахнет воскресным полднем,
вспоминается отец, бросающий на меня неодобрительные
взгляды, так как, по его мнению, я ем слишком много сладкого;
прогулки для переваривания съеденного, скрежет колес самокатов по мелкому гравию, который всюду рассыпают, как только выпадает снег, трескотня взрослых разговоров. Спрашиваю
Рэя, нравится ли ему ездить на самокате, он отвечает, что нико-

К ее возвращению я вымыла посуду и начала делать упражнение на фразовые глаголы. Она устраивается на диване почти
вплотную ко мне и смотрит, как я заполняю пустые клеточки.
Мой простой карандаш силится оставить след на гладкой бумаге, Хилари советует воспользоваться шариковой ручкой, но я
привыкла стирать, если ошиблась или не уверена в ответе. Мне
довольно сложно сосредоточиться, Хилари снова начинает метаться по неприбранной гостиной, движения ее становятся все
более резкими, почти грубыми. Фразы же, наоборот, звучат отчетливо, медленно, друг за другом, словно ее речевой аппарат
выдает их впервые. Она говорит, что рёшти было a-ma-zing, замечательным. А кофе слишком крепким. Но она понимает, что
только таким его и надо пить, а не делать кофе-лунго с большим
количеством молока, как его готовят англичане. Пощупав мое
платье на уровне бедер, отчего меня пробирает дрожь, она восторгается его красотой и нежностью материала. Оно совсем не
такое, как ее юбки.
— Мои юбки такие старые, что я уже не помню, почему я
их покупала. Одежда очень дорогая, но в Абу-Даби приходится соблюдать тамошние порядки, не отклоняться от правил
благопристойности, а главное, никого не оскорблять своим
видом. Иначе я потеряю работу. А этого я никак не могу себе
позволить.
Она подолгу молчит, водит рукой по дивану, ласково его
пошлепывает.
— Никогда не знала, что, собственно, мне идет по-настоящему, я хочу сказать, из одежды. Наверное, я одеваюсь так же,

[ 47 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

гда не пробовал, хотя иногда в Абу-Даби они с приятелем катаются на роликовых коньках, но гулять одним им не разрешают.
Суетливость Хилари заполоняет всю комнату, служит приправой к обеду. Попробовав рёшти и найдя блюдо восхитительным, она, сгорбившись и уткнувшись носом в бумагу, каллиграфическим почерком записывает рецепт на французском,
просит Рэя не брать добавки, хотя я и не собираюсь ее давать,
пьет предложенный мной кофе, хотя, на ее вкус, он слишком
крепкий, открывает принесенную с собой пачку печенья, но
не берет ни одного, складывает грязные тарелки стопкой в раковину и, открыв кран, долго льет воду, рассказывая, что в АбуДаби вода бежит так слабо, словно вот-вот испарится от жары.
Я открываю окно, шум с улицы разряжает атмосферу.
А потом Хилари говорит, что должна отвести Рэя на занятия по плаванию. Мне очень не хочется, чтобы она уходила,
поэтому предлагаю ей потом вернуться, тем более что это недалеко, и она соглашается.

[ 48 ]
ИЛ 10/2022

как когда-то одевалась моя мать. Но я придаю большое значение расцветке — цвета должны гармонировать друг с другом.
Мне кажется, в этом я вполне преуспела. Ты не находишь?
— Да, правда, ты очень хорошо подбираешь цвета.
— Рэй часто хвалит мой выбор. Я тоже стараюсь чаще его
хвалить, отмечать все его хорошие поступки. Это очень важно.
Ее обуревают эмоции, больше никаких размеренных фраз;
плед сдернут, нашим глазам открылись пятна и повреждения,
полученные диваном в его прошлой жизни. Хилари пытается
пристроить плед на место, натягивает его, опускается на колени, толкает меня, но я не собираюсь двигаться с места, она смеется. Снова толкает, ее руки подобрались к моим ягодицам,
она щекочет меня, я падаю, она тоже. Хилари больше не смеется, я чувствую, как она вскакивает на меня, словно маленький
зверек на надувной матрас, и ощущаю, как прогибаюсь под напором ее тела. Ударившись коленкой об пол, она восклицает:
“К счастью, здесь ковролин!” — а потому ей не больно.
Она поднимается и садится на диван, плотно сжав ноги и
положив ладони на бедра, на юбку, удивительно гармонирующую с ее блузкой.
Какое-то время я лежу на полу, на ковре, где тоже видны
пятна, потом слышу, как моя соседка по квартире открывает
дверь.

11
В среду утром, в час занятий английским, Хилари не пришла.
Мы ждали ее двадцать пять минут, потом кто-то сказал, что
можно расходиться. Когда я возвращалась к себе пешком через парк, мне показалось, что со вчерашнего дня тамошние
утки успели потолстеть.
Моя квартира пуста, больше никаких собак в ванне, никаких
белокожих приятелей на моем унитазе, никакой Хилари на диване, плед на месте, посуда вымыта и убрана. Я звоню отцу, он не
отвечает. Звоню тете, она отвечает. Даже рада меня слышать.
Я спрашиваю, как дела у бабушки, но Валери хочет поговорить со мной о врачах, о лекарствах, о деньгах, о графике посещений, о слишком жирной пище в столовой, от которой у
бабушки болит живот, обо всем, что эти люди должны делать,
но не делают, и ей приходится всем руководить — “ты же понимаешь, это ужасно изматывает”, — о времени, которое она
посвящает матери как в больнице, так и за ее пределами, и
сколько времени приходится проводить за рулем, потому что
хочется все согласовать, хотя в конце концов все уладится,
ибо все проходит, со временем все пройдет.

Очень хочу позвонить кому-нибудь, но знаю, что не позвоню.
Имена в моей записной книжке являют собой череду нелепых
надежд и разочарований. Выхожу на улицу. Стою на тротуаре,
мимо меня семенят голуби. Торопится женщина в зеленом платье. Едут автомобили. Шелестят деревья. Белые облака. Гулкий
шум. Город движется. Совершенно ясно, что я иду к Хилари,
больше мне некуда пойти. Знаю, что она у себя. И не больна.
Она пьет чай, ставит чашку и для меня, подогревает чайник, у нее все наперекосяк, но она ловко, словно пловчиха,
лавирует по своей квартире. Отыскивает спасательные круги, но они выскальзывают, пальцы цепляются за пустоту, кончики пальцев шлепают по поверхности воды и обнаруживают, что она твердая.
Пальцы Хилари ложатся мне на бедро.
Пальцы Хилари шарят повсюду, а потом шарит и ее язык.
На подоконнике частицами пыли нарисованы крошечные
глазки. Звуки с улицы падают в чашку, где стынет чай, на столе молочная лужица, липкая и застывшая. Все кажется неподвижным.
Я сучу ногами по колкому одеялу. Шерсть износилась, чайник свистит без умолку.

12
Мой пляжный приятель сидит на берегу, у него на животе образуются складки, свисающие узенькими валиками, совершенно белыми сверху. Из нежной кожи, что боится холодной
воды. Устроившись на берегу, белокожий приятель звонит
по телефону, жалуется, что в его заведении больше нет горячей воды, ее перекрыли за неуплату. Сидящий на пляже муж-

[ 49 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

— Когда ты вернешься?
— Не знаю, Валери. У меня еще месяц занятий, я его уже
оплатила. Для меня важно пробыть здесь весь срок.
И снова вопрос о времени, к которому она никак не приспособится. Оно или слишком длинное, или слишком короткое. Как дни той, чей жизненный путь подходит к концу.
Моя тетя никогда ничего от меня не ожидала.
— Попроси моего отца тебе помочь.
Она отвечает, что уже попросила, “он приходит, приносит какую-то еду, но ее каждый раз тошнит”. У меня есть еще
дядя, кузины, две двоюродные бабушки, почему я? А поскольку звонок обходится недешево, я говорю, что мне пора идти.
Валери вежливо прощается, и, пока она отключается, ее голос и вздохи выдают ее недовольство.

[ 50 ]
ИЛ 10/2022

чина не голый, он в черных плавках. А пес бегает, тявкает и
делает то, что любая собака настроена сделать на любом берегу, но сегодня он не нагадил, а всего лишь пописал на щит, извещающий о границе нудистского пляжа.
А я загораю. Сопротивляюсь желанию натянуть свитер.
Ветер, все время ветер. Ветер и пляж, и поезд, и складки, и
кожа, и мурашки, и галька, и суть вещей, “сегодня ты молчишь” твердит белокожий приятель, все повторяется заново.
— Я загораю.
— А разве нельзя загорать и разговаривать? Как считаешь,
мне следует сократить ассортимент кексов? Или разнообразить меню и предлагать больше несладких блюд? Есть одна дама, с лохмами на голове, она постоянно приходит с тремя собаками, маленькой коричневой таксой, чумовым вельш-корги
пемброком и симпатичнейшим бульдогом, которых она никогда не водит на поводке, они беспрекословно ее слушаются, думаю, ей с самого начала удалось установить с ними поистине
доверительные отношения. Так вот, она сказала, что качество
моего заведения понизилось, и эти ее слова стали для меня
словно удар кулаком в челюсть. Или карандаш, воткнутый в
глаз. Или мешок колотого льда, высыпанный на затылок.
Обычные слова, простая констатация, ни возмущения, ни крика, но сидевшие рядом собаки уставились на меня своими собачьими глазами, и я сказал себе, что, возможно, мне надо закрыть заведение, честно сказал себе, что немного устал, но тут
является чайка, крадет кусочек кекса с тарелки клиента, низенького толстяка в кошмарной флуоресцентной куртке, которая жмет ему под мышками, отвратительное зрелище, и я
отбросил ненужные мысли, у меня не было для него другого
кекса, мы все распродали, мы никогда не готовим с избытком,
потому что нехорошо продавать несвежие кексы, их надо съедать в день приготовления, это непременное условие, от которого я никогда не отступлю, так же как от чистоты в туалетах,
так вот, я вычеркнул из его счета деньги за чай, улыбнулся ему,
извинился раз сорок, пригласил его к нам снова и почувствовал себя совершенно разбитым.
Не выдержав, я натягиваю свитер. В этой стране есть одна вещь, возбуждающая мое любопытство. То ли тучи постоянно затягивают небо, хотя, кажется, на деле они нисколько
не влияют на интенсивность освещения, то ли небо, куда ни
глянь, одинаково темной сини, но солнце постоянно пребывает невидимым. Не уверена, что знаю, какие предположения верны, но каковы бы они ни были, я уже замерзла.
— Мне холодно.
— Хочешь чашечку чая?

— Не возражаю.
Снова хочется поговорить с ним о моей бабушке. Сейчас
она действительно плохо себя чувствует. Ее нашли без сознания в туалете при больничной палате, на полу, одной рукой ухватившуюся за унитаз, лицом вниз, ноги в раскоряку, тощие коленки вывернуты. Валери рассказала. Мне кажется, я чувствую
запахи, подмечаю все нюансы этой сцены, как если бы мне
предстояло ее нарисовать. Набросать карандашом те мгновения, когда тело моей бабушки напоминало коврик в ванной, те
несколько минут одиночества, когда она имела полное право
умереть. Ее снова прооперировали, потом поместили в палату
интенсивной терапии, теперь все ждут. Валери мечется и сходит с ума, отец почти каждый час посылает мне эсэмэски. Я поменяла обратный билет, в последний раз переночевала на ковролине на лестнице и пришла попрощаться с морем.
Очень хочется поговорить с ним о бабушке, но я убеждаю
себя, что темы надо менять.
— Я рассказывала тебе историю моей преподши английского, которая живет в Абу-Даби?
— Да.
— А про ее сына, я тебе уже говорила про ее сына?
Пес принес перо. Длинное белое перо с капелькой крови
на жестком кончике. В его черной пасти оно смотрится рукой, вырванной у ангела. Мне нравится эта собака, я буду по
ней скучать.

[ 51 ]
ИЛ 10/2022

Морское чрево — это мы
Бабушка, через два месяца после возвращения из Англии я узнала, что беременна. А я думала, что из-за поездки у меня
сбился цикл.
Всеми складками тела, уже позабывшего того, кому оно
принадлежало, я стремилась почувствовать свое возвращение.
Пришла к мысли о том, что стала другим человеком, личностью, вылепленной из дорожной крошки, замешанной на особом ароматном цементе под руководством необъятного неба.
В конце концов, возвращение — создание о двух головах.
Ощущение, что мой белокожий человек водрузил свой барный табурет в мое чрево, уселся там навсегда и наблюдает,
как смешно суетятся мои яичники.
Тебе стало лучше, ты не умерла. Собственно, это все, что
от тебя требовалось.

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

1

2

[ 52 ]
ИЛ 10/2022

Бабушка, это твое тело.
Твоя кожа посерела. Твои глаза больше не твои.
Из приличия, а возможно из гордости, ты неустанно извиняешься за свои руки, испачканные в испражнениях, за вопросы, которые десятки раз задаешь санитарке, и за ответы,
которые не понимаешь, за жидкость, вытекающую из тебя через все отверстия, за надежды, за бесконечное уныние, и, водя пальцами по запотевшему стеклу, извиняешься, что не можешь вспомнить имена своих детей. Снаружи, то есть на
улице, холодно, в то время как ты внутри, где все по-другому.
Чисто. Санитарка ласково гладит тебя по щеке, это ты, бабушка, а это я, а этот запах отныне твой, как и холод твоих
рук.
Ты всего лишь тело. Образчик женского пола, сто пятьдесят восемь сантиметров, сорок шесть килограммов, сердечная недостаточность, почечная недостаточность, смешанная
деменция вследствие выраженной дегенерации лобно-височных долей мозга, диабет, деформирующий артроз, инфекция
протеза, снижение жизненного тонуса.
Ты вошь, пиявка, таракан.
Ты волчица, полярный медведь, гусыня. Морской лев, золотая рыбка, дом, корабль, море.
Ты море, которое высыхает, чтобы высохнуть, но об этом
умалчивает.
Ты кровь, кожа, дерьмо, моча, вода, соль, сахар, слизь,
плоть.
Ты плоть.
Бабушка.

3
Твоего любимого санитара зовут Тибо, ты повторила это несколько раз. Мне он тоже нравится, у него веснушки и маленький круглый подбородок; когда он разговаривает, подбородок покрывается ямочками. Он говорит, что ты точна, как
невшательские куранты: каждое утро просыпаешься ровно в
пять и звонишь, чтобы тебе принесли кофе. Пьешь его горячим, маленькими глоточками, кончиками губ. Включаешь радио, ждешь шестичасовых новостей, слушаешь первые две
минуты, а потом снова засыпаешь, иногда на несколько часов. Это единственные ритуалы, которые ты соблюдаешь в
повседневности больничной жизни. Единственное время, когда сознание твое ясно и когда, похоже, тебе даруется немно-

[ 53 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

го покоя. Остальной день — хаос, ночь — синоним спутанного
сознания и головокружения.
Твоя палата пребывает в невесомости, регулярно нарушаемой визитерами, которых принимает твоя соседка, дама с
большим бюстом, над которым ты иногда подсмеиваешься.
Она носит розовые тапочки, похожие на объемные носки из
густого искусственного меха, украшенные атласными лентами и помпонами. Ты часто говоришь ей, что у нее красивые
тапочки. По-моему, с твоей стороны очень мило преодолевать себя и делать ей такой комплимент, ведь ты всегда отличалась утонченным вкусом. Твоя соседка часто ворчит. Она
очень ворчлива. Но у нее целая куча внуков, которым ты улыбаешься беззубым ртом и которые иногда приносят тебе рисунки с лошадками, домиками и уточками, увиденными на
прогулке в парке; а еще они рисуют тебя, это ты, говорят они,
показывая существо без тела, лицо с круглыми глазами в обрамлении седых волос, выглядывающее из-под пухового одеяла, лежащего на трехногой кровати-раскоряке посреди листа.
Ворчливая соседка рассказывает тебе свою жизнь, а ты ей
не рассказываешь ничего, ибо так не делается, нельзя навязывать свои сокровенные чувства незнакомым. Ты в этом твердо уверена, однако не жалуешься на ее излияния, они тебя забавляют, иногда раздражают, но ты слушаешь внимательно,
всегда вникая и соблюдая присущие моменту условности. Периоды обострений и помрачения рассудка ты как будто бережешь для меня и обслуживающего персонала, словно сама их
вызываешь и руководишь ими.
Валери тоже получает свою порцию. В ее присутствии
приступы всегда самые тяжелые: для тебя больше нет границ,
нет стыда.
Валери не реагирует, она садится и ждет. Потом уходит.
Она приходит все реже. Разговаривает с врачами, слышит
от них всегда одно и то же. Смотрит на тебя. Затем дает мне
какие-то советы и уходит.
Она ищет для тебя место в доме престарелых. Но не находит, это дорого, да и ты не в восторге от такой идеи. Какое-то
время она с тобой спорит, пытается убедить, объяснить, что
она устала, что это наилучшее решение, что там тебе будет хорошо, что в любом случае у тебя нет выбора. Потом уходит.
Ты отворачиваешься к окну.
Иногда ты спрашиваешь, почему никогда не приходит
мой отец. Я не знаю, возможно, чтобы не входить крадучись,
не здороваться с твоей вечно потной соседкой, не смотреть
на тебя, а потом уходить. Снова. И отвечаю, что он много работает. Ты мне не веришь.

4

[ 54 ]
ИЛ 10/2022

Чем больше времени провожу у тебя в палате, тем меньше
она мне кажется. Вчера больничная парикмахерша пришла
сделать тебе новую укладку. Уже в четвертый раз просишь у
меня зеркало, хочешь знать, как ты теперь выглядишь. И, уставившись в зеркало, говоришь:
— Лора, нынче Лолотта принесла трех ягнят, но сейчас
столько снега и так холодно, что они не пережили эту ночь. Утром, как обычно, папа вернулся выпить кофе, он всегда пьет
его обжигающим, но сильно разбавленным, он говорил еще
меньше, чем всегда, даже не попрощался с нами, когда мы уходили в школу, а мы ни о чем не спрашивали, потому что видели,
как у него дрожат руки. Надо идти целый час, и хуже всего, когда снег тает, потому что в грязной жиже промокают ноги, и в
школе приходится ставить обувь перед печкой сушиться, однако часто этого недостаточно, и, когда снова ее надеваешь, она
все еще мокрая. А если выпало слишком много снега, разворачиваешься и возвращаешься домой, потому что нечего и пытаться, тогда мы отправляемся помогать на ферме, там всегда
есть работа, ты спросила маму, не нужно ли ей помочь на кухне?
Не знаю, стоит ли отвечать. Я что-то говорю, но ты, похоже, не слышишь. И продолжаешь. А я слушаю. Теперь моя
очередь.
Ты вспоминаешь своего отца, вспоминаешь, как он, скупой
на ласку, иногда гладил вас по голове. Рассказываешь также о
строгой матери, у которой худшим преступлением считалось
опрокинуть сахарницу, ибо сахар ценился особенно, потому
что шел на варенье, и приходилось быть внимательными.
— Когда печь дровяная, она обогревает весь дом, а еще ножи,
с ними надо обращаться аккуратно, но главное, не оставлять после себя беспорядок, ты спросила у мамы, что надо сделать? Я
пойду помогу доить, я хорошо умею доить, я сильная, даже Бернар не может за мной угнаться, а с коровами, знаешь ли, надо
уметь разговаривать, уверенно держать вымя, поглаживать им
брюхо, хвалить их, уси-пуси, красавица моя, хорошая, толстуха
ты моя, у тебя прекрасное молоко, теплое, жирное, такое, как
надо, браво, моя красавица, браво, вот и хорошо, теперь отдыхай, набирайся сил, сейчас зима, холодно, весной станет веселей, когда приходит тепло, жить становится легче.
Утро воскресенья. На завтрак тебе разрешили съесть кусочек плетенки. Но ты разочарована: мякиш слишком пористый.
— Если хорошо потрудиться, в десять часов получаешь право
на свежую плетенку, иногда с колбасой, но я предпочитаю мед, а
бывает он нечасто, только тот, что дает нам месье Малькотти, ко-

гда у него есть излишки. Иногда нам отдают масло, которое не успели вовремя съесть, поэтому оно чуть прогорклое, сбивать масло я не люблю, хотя я сильная, все равно очень устаю, к тому же
потом у меня несколько дней болит рука, а ты правша или левша,
Лора? Правша, это хорошо, если бы ты была левшой, тебе пришлось бы учиться пользоваться другой рукой, а это трудно. Мари
приходится учиться, но так как она постоянно об этом забывает,
то получает подзатыльники. У Мари прекрасные волосы, длиннее, чем у меня, и светлее, каждый вечер она подолгу расчесывается и порой настырно требует, чтобы ей дали возможность вымыть голову, из-за этого ее часто ругают, нам не моют голову,
ведь для этого пришлось бы нагреть очень много воды, довольно
того, что мы каждый день причесываемся. Мари говорит, что хочет быть как тетя Мишель, что никогда не отрежет волосы, хотя
с длинными волосами и неудобно, ведь когда у тебя семья, нет
времени заниматься волосами, вот почему перед свадьбой стригутся. Но, согласитесь, с длинными волосами тетя Мишель очень
красивая. Правда, она храпит. Когда в нашей комнате было так
холодно, что изо рта шел пар, я спала в ее постели: ее комната
ближе к печке, и тетя разрешает нам спать вместе с ней. Как ты
думаешь, Лора, смогла бы я сегодня ночью спать вместе с тобой?
— Нет, бабушка, ты прекрасно знаешь, что я не имею права здесь ночевать.
— Холодно, у меня даже в желудке похолодело, если хочешь, я расчешу тебе волосы.

[ 55 ]
ИЛ 10/2022

— Валери, ты не боишься, что меня стошнит от твоего пирога?
— Не знаю, мама, я хотела тебя порадовать.
— Меня точно стошнит, знаешь, в последний раз я все вернула обратно.
— Да, знаю, мама, помню. Но в этот раз все будет хорошо,
вот увидишь.
— Все же я отдам его Лоре. Он тебе понравится, правда,
Травиночка моя? Сладкий пирог с кремом. Ты ничего ей не
принесла, Валери, так что я отдаю пирог Лоре.
Я не хочу сладкого пирога с кремом. Я тебе не раз говорила, что такой пирог мне никогда особенно не нравился.
— Но разве это Лора лежит в больнице? — начинает нервничать Валери. — Я не собираюсь привозить десерты для каждого, кто к тебе приходит.
— А могла бы, учитывая, сколько их приходит.
Валери ставит перевязанный ленточкой пакетик с куском
сладкого пирога на ночной столик. Вынимает из сумочки оч-

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

5

[ 56 ]
ИЛ 10/2022

ки и зачитывает тебе несколько газетных сообщений. Но ты
говоришь, что не в силах слушать дурные новости.
— У тебя сегодня получилось преодолеть лестницу с помощью физиотерапевта? Они сказали, что, когда ты научишься
ходить по лестницам, тебя переведут в Локль. Знаешь, там тоже лечебница, но, скорее, для тех кому надо отдохнуть, восстановить силы. Тех, кто уже чувствует себя лучше, переводят именно туда. Там ты сможешь оставаться как угодно
долго. В Локле хорошо. И ближе к моему дому.
— Я ходила по лестницам при поддержке Лоры.
— Нет, нет, ты должна ходить с физиотерапевтом, а не с
Лорой. Что сказала твоя врач?
— Не знаю, я не очень поняла. Кажется, мне надо ходить
по лестнице. Но у меня сильно отекают ноги.
— А твоя физиотерапевт? Чем вы с ней занимаетесь?
— Это мужчина. Он делает мне массаж.
Повернувшись ко мне, Валери спрашивает, почему я помогала тебе ходить по лестнице. Потому что ты меня попросила.
Потому что мы вместе гуляем. И ты прекрасно справлялась.
— С Лорой я чувствую себя уверенно. Разумеется, с Тибо
тоже, но сейчас у него нет времени.
— Кто такой Тибо?
— Мой любимый санитар. Он милый.
— Хорошо, но все же попроси помощи у своего физиотерапевта, договорились? Договорились, мама?
— Он настоящий мужчина.
Валери вздыхает.
— Твоя врач тебе еще что-нибудь говорила?
— Что у меня доброе лицо. И что я должна принимать еще
одно лекарство. Уж не знаю зачем. Но ты-то знаешь, Лора.
— Бабушка, меня здесь не было, когда она его назначила.
Но думаю, оно от болей в животе. Чтобы снизить побочные
эффекты лекарства, из-за которого у тебя болит живот.
— А, точно, ведь я мало ем.
— Ты должна есть, мама. Как твое самочувствие улучшится, если ты ничего не ешь?
— У меня нет аппетита.
— Да нет же, ты хочешь есть.
— Нет, не хочу.
Когда Валери берет пирог и убирает его в сумку, я замечаю, что руки у нее дрожат. Потом она передумывает и угощает пирогом санитарку, завершившую уборку у твоей соседки
за задернутой занавеской. Кто-то включает телевизор без звука. Валери ходит по палате, собирает осыпавшиеся лепестки,
нападавшие вокруг вазы с цветами.

— И все-таки было бы прекрасно, если бы ты переехала в
Локль, разве нет? Тебе полезно переменить обстановку. Там
тебе станет лучше.
— Если тебе угодно.
— Не мне угодно, мама, речь идет не о том, чего хочу я. Это
тебе совершенно необходимо перебраться отсюда. На следующей неделе мы уезжаем на каникулы, и, если переезд придется на это время, я не смогу им заниматься. Но мы найдем
кого-нибудь, кто сможет. Не знаю кого, но найдем непременно. Во всяком случае, у нас нет выбора.
Я говорю, что могу взять переезд на себя, приеду за тобой
на машине после работы и отвезу в Локль. Валери считает,
что это отличная идея, сама она об этом не подумала. Ты же
без конца повторяешь: “И куда вы едете на каникулы?”
Валери что-то бормочет в ответ. В конце концов говорит,
что они едут кататься на лыжах. Тогда ты спрашиваешь меня:
— А ты, Травиночка моя, умеешь кататься на лыжах?

[ 57 ]
ИЛ 10/2022

Так ты услышала? В самом деле услышала мое признание?
Возможно, ты все же бросила косой взгляд в сторону моего
живота, впрочем, ты косо смотришь на все и вся, взгляды
твои, словно пляшущие снежинки, напросившиеся в тепло
палаты. Я не знаю, на что ты на самом деле смотришь.
По мере того как мое тело наполняется, твое постепенно
усыхает. Иногда мне кажется, что на нас двоих просто не хватает жизни, и именно я исподволь собираю и накапливаю ее, оставляя тебя пустой, словно землю под паром. Как если бы твое
стадо, которое я не призывала, перекочевало на мое пастбище.
Молчаливо спустилось с высокогорных склонов в долину.
Сегодня ты ходишь по лестнице вместе с физиотерапевтом.
Ты устаешь, поэтому через каждые три минуты приходится останавливаться. Ты захотела, чтобы и я пошла. Я следую за вами,
впервые задумавшись о том, как совершаются мои движения,
об усилиях каждой мышцы, борющейся с силой тяготения и в
то же время ей подчиняющейся. Ступенька за ступенькой.
Физиотерапевта зовут Лоран, в два раза выше тебя, он
держит тебя за руку; вцепившись в него, ты подшучиваешь
над его бородой, которая наверняка колется, когда жена его
целует; впрочем, ты отлично поняла, что это такая мода, а он,
вопреки нелепой моде, очень красив; он говорит тебе, что
живет не с женщиной, а с мужчиной, у которого тоже колючая борода, ты ему отвечаешь, что, когда колются две бороды, наверное, эффект колючести пропадает и становится да-

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

6

[ 58 ]
ИЛ 10/2022

же приятно; услышав в ответ, что это действительно приятно, ты садишься на ступеньку.
Тогда и мы садимся. Лоран засыпает меня вопросами, он
удивлен, что я прихожу так часто. Все спрашивают, что я тут
делаю.
А ты неожиданно сообщаешь:
— У нее скоро будет ребенок, в начале лета.
И я понимаю, что ты сама высчитала срок, потому что я
тебе его не называла, ты послушала меня и восстановила ход
событий по месяцам, чтобы понять, сколько прошло и сколько еще осталось.
— О, здорово, мои поздравления! У меня двое детей. Два
мальчика.
Я вижу, что его слова приводят тебя в замешательство, в
твоих маленьких глазках заметно движение мысли, попытка
понять логическую связь между этим утверждением и рассказом о двух колючих бородах, но ты молчишь, встаешь и спускаешься еще на три ступеньки вниз, останавливаешься, опираешься на Лорана и продолжаешь спускаться; три ступеньки.
Остановка. Три ступеньки. Остановка.
Четыре ступеньки и победоносная улыбка специально для
меня, выразительное подмигивание, потом еще четыре ступеньки. Остановка более продолжительная, ты обсуждаешь
картину, висящую на стене между лестничными пролетами.
— В начале лета — это прекрасно, еще не очень жарко, к тому
же у летних детей очень красивые глаза и отличное здоровье.
Четыре ступеньки, остановка.
— Когда я рожала, монахини говорили мне: “Сейчас вы
кричите, но вы же не кричали, когда делали ребенка, вам это
нравилось, так что теперь извольте молчать”, — а я про себя
думала, что они не знают, кричала я или нет, ведь можно кричать не только от боли, правда?
Пять ступенек, остановка, три ступеньки, остановка, одна
ступенька.
Остановка.
Одна ступенька.
Остановка.
Одна ступенька.
Остановка.
— Но как вы сумели родить ваших сыновей?
Одна ступенька.
— Тете Эстер пришлось выходить замуж в черном, потому
что она была беременна. Она всегда считала себя святее всех.
Она болеет уже целую вечность, все думали, что именно она
умрет первой, соединится со своим возлюбленным Госпо-

дом. Сейчас она лежит у себя в комнате, она значительно
старше меня, оттуда, сверху, она отдает распоряжения, она
очень требовательна, она испытала столько горя у себя на
ферме, словно на ней проклятье какое-то, они все умерли молодыми, или же слишком много пьют. Но хуже всего, наверное, кончил Роже. Когда он решил пойти пешком, чтобы не
садиться за руль, так как слишком много выпил, его сбила машина. В темноте он шел по обочине дороги, и его сбили его
собственные друзья, возвращавшиеся на машине. Как только
такое могло случиться? Но тетя Эстер по-прежнему жива, она
еще всех нас похоронит, это точно.
Лестница кончилась, мы заходим в лифт, завтра будем
подниматься по лестнице.

[ 59 ]
ИЛ 10/2022

Тебя пришла навестить Мари. Впервые за все время твоего
пребывания в больнице. Ты разглядываешь ее, говоришь,
что ее волосы тоньше, чем тебе казалось, сжимаешь ее руку и
не отпускаешь. В конце концов она высвобождает руку и подает тебе стакан воды. Чмокнув меня, она спрашивает, как
прошла моя стажировка в Англии.
— Все хорошо.
— Часто шли дожди?
— Совсем нет. Там никогда не бывает большой жары, но
мне повезло: почти каждый день было солнечно.
— Как твои успехи в фотографировании животных, Мари? — спрашиваешь ты.
— Я больше этим не занимаюсь.
— Ах, вот как, что же ты теперь делаешь?
— Получаю профессию.
— Ту же, что и раньше?
— Нет, другую, они не захотели взять меня обратно.
— И чему ты сейчас учишься? У тебя хорошие наставники?
— Я прохожу обучение в пекарне. Все прекрасно, хозяева
очень симпатичные.
— На что ты тратишь заработанные деньги?
— Да ни на что, в принципе. Так, покупаю себе разные
штучки.
— Сейчас хорошо, вы можете покупать себе красивую одежду, и довольно дешево. Нам приходилось постоянно ходить
в одном и том же, и мы не могли хорошо выглядеть.
— Ну да.
— У тебя есть дружок?
— Ну... да.

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

7

[ 60 ]
ИЛ 10/2022

— Как его зовут?
— Венсан.
— Он пекарь?
— Нет, студент.
— Университета?
— Да.
— Что он изучает?
— Да я толком не знаю. Кажется, французский. И историю. И еще что-то, не знаю.
Ты поворачиваешься ко мне. Похлопываешь по подушке,
давая понять, что я должна ее приподнять. Я пристраиваю ее
тебе под спину, хотя мне кажется, что с ней твоя спина еще
больше искривится, но ты, похоже, довольна. Спрашиваешь,
есть ли у меня дружок.
— Нет, нет, бабушка.
Потом ты пытаешься начать долгий рассказ, возможно,
имеющий отношение ко мне, но я предлагаю проводить тебя
в туалет.
— Нет, все хорошо, мне не нужно. Но побудь еще немного.
Вот и Мари остается.
Мари говорит, что через пару минут ей надо уходить.
— Но почему бы тебе не побыть здесь еще немного, — продолжаешь ты, — скоро начнется сериал, посмотрим вместе.
— Я должна вернуться домой к ужину, — отвечает Мари.
А я напоминаю, что и для тебя приближается время ужина.
Но ты не голодна.
— Снег все еще идет, кончится он когда-нибудь или нет?
В палату входит медсестра, которую я никогда раньше не видела. На ней очки в большой фиолетовой оправе, а на губах
яркая помада.
— Здравствуйте, мадам Фавр, как дела? Я принесла ваши
лекарства. Чем вы сегодня занимались? Ходили на прогулку?
— Я ходила по лестницам. И сказала доктору, что больше
не хочу принимать лекарства. Вы спросили у нее, почему у меня все время болит живот?
— Чтобы у вас не болел живот, она прописала вам другие
лекарства.
— Ах да, правда. Но они не действуют. Не будете ли вы так
добры включить телевизор? Прежде чем уйти, мои внучки хотели бы посмотреть сериал.
— Да, конечно. Что там вчера произошло, он наконец поцеловал ее или нет?
— Ах, нет, он собирался, но явилась Стесса, она очень
злая, ведь это она рассказала про любовника Беллы ее мате-

8
Ночь давно вступила в свои права. Я осталась, потому что ты
никак не можешь заснуть.

[ 61 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

ри, тогда прибежал брат Беллы, они поссорились, он дал сестре пощечину, и Белла убежала, и никто не знает, куда она
подевалась, даже Сейвер. Но, думаю, она отправилась искать
сестру, они уже больше семи лет не разговаривают, но, когда
они были маленькими, назначали друг другу свидания, и она
не намерена упускать такую возможность, на это свидание
она и отправится. О, но сегодня мы наверняка ничего не узнаем, придется ждать, по крайней мере, еще три серии, чтобы понять, где же она сейчас. Но, возможно, мы увидим Раду,
это индианка, у нее скоро будет ребенок. Ах, какая красивая
женщина. Но она очень боится, что ее ребенок окажется белокожим, ведь Джалал не его отец. Мне очень жаль его, потому что он и в самом деле очень мил.
Мари встает и заявляет, что ей пора. Ты спрашиваешь у
нее, не хочет ли она посмотреть сериал вместе с тобой.
— Не то чтобы не хочу, но я обещала маме вернуться к ужину.
— А уже пора ужинать? Но я не голодна. Постой, посмотри
в ящике ночного столика, там лежит шоколад, возьми его, у
меня его очень много. Я не ем шоколад, он слишком тяжел
для меня.
— Хорошо, спасибо. Чао, бабушка.
— Прощай, Травиночка, у тебя только эта легкая курточка?
Ты подхватишь простуду и умрешь. Надеюсь, ты хотя бы надела колготки. У тебя есть мелочь на автобус? Сейчас билет стоит
два франка сорок сантимов, но, если что, у меня есть карта, я могу дать тебе свою карту, ты же знаешь, ее надо всего лишь прокомпостировать в аппарате, подожди, передай мне сумку, ту,
что в шкафу. И возьми сто су, купишь себе жвачку.
— Я на мотоцикле.
— У тебя хотя бы есть перчатки? И будь внимательна с
этим снегом! Лора, ты не могла бы отвезти Мари на машине,
в такой снег на мотоцикле ездить опасно.
— Да, если хочешь, Мари, я тебя отвезу.
— Нет, нет. Все в порядке, я буду осторожна. Иначе мне
придется возвращаться, чтобы забрать мотоцикл, а он мне нужен завтра, чтобы ехать на работу.
— Хорошо, как скажешь. Тогда до скорого.
— Чао, Лора. Чао, бабушка.
— Прощай, Травиночка. Будь внимательна. У тебя хотя бы
есть перчатки? Ты молодец. Что пришла.

[ 62 ]
ИЛ 10/2022

“Тетя Мари никогда не стригла волосы. И не вышла замуж.
Но она очень нравилась мужчинам. О, я точно не знаю, скольких мужчин она познала, мы о таких вещах не говорили. Но
когда поняла, что беременна, у нее был такой вид, словно она
даже не представляет, кто отец ее ребенка. Папа все больше
времени проводил со своими животными, у него только на них
время и оставалось. Мари всегда считала, что он любил их больше, чем нас, когда она так говорила, мать давала ей подзатыльник. Когда она забеременела, я только что вышла замуж, а свои
волосы я отрезала давно и уже не жила на ферме, у нас с Бенно
был бакалейный магазинчик, затем, сама видишь, так оно и пошло, работали и не задавали вопросов. Никто ни о чем не спрашивал. Я тоже не докучала Мари расспросами, она стала жить у
нас, раскладывала матрас в дальнем углу кухни, другого места не
нашлось, и поутру его убирала, относила в душевую и ставила,
прислонив к стене, ведь душ принимали не часто, в основном
мылись губкой, так что там матрас, в сущности, не мешал, никто об него не спотыкался. Она не стремилась нам помогать, но
клиентам она нравилась, хотя за ее спиной и перешептывались, твой дед Бенно опасался, что у нас из-за нее будут неприятности, но думаю, в глубине души он ее любил. Как-то раз в душевой прохудилась труба, и утром образовалась большая лужа,
а Мари не заметила и поставила матрас прямо в воду, потом он
несколько дней не мог просохнуть, стояла зима, холодно, отопления не было, и на матрасе выступила плесень, много плесени, он завонял, и тогда твой дед пошел искать для нее другой
матрас, не знаю, у кого он его выпросил, он не сказал, но однажды вечером Мари получила новый матрас и так растрогалась,
что даже заплакала. Она всегда помогала, когда вокруг возникал
бардак, еще она готовила еду, и мы это ценили. Трудности возникали, когда она приводила в дом мужчин, тогда твой дед начинал ворчать и не разговаривал с ней по нескольку дней, а мне
становилось смешно, это же очень неудобно, на маленьком матрасе, в дальнем углу кухни, но утром, к тому времени, когда все
вставали, мужчины всегда уходили. Тогда мне это не слишком
мешало. Однажды я столкнулась с одним из них в туалете, я уже
его видела, это был сын Монтадона. Вся его семья приходила ко
мне в магазин, они покупали газету и консервированную фасоль, иногда картофель, а когда наставал сезон, то и кружок
кровяной колбасы. Кровяная колбаса очень вкусная, я подаю ее
с яблочным пюре и с рожками в масле, всем нравится, особенно твоему деду. Монтадоны считались рабочими, тогда еще не
было всех этих современных заводов, какие есть сейчас, но народу на заводах трудилось уже много. Особенно много итальянцев, а Монтадоны не любили итальянцев, они постоянно ими

возмущались, а я слушала и молчала. Я никогда не разбиралась
в политике, но твой дед поддерживал левых, выступал на стороне рабочих. Когда мы, женщины, получили право голоса, вместо меня голосовал твой дед. Право голосовать вовсе не казалось мне обязательным, и без него все нормально. Теперь
вместо меня голосует Валери, она подделывает мою подпись, я
ей сказала, что голосование никому не нужно, но она говорит,
что это важно. Во всяком случае, я увидела задницу Монтадонова сына, он одевался, а так как пол в кухне по утрам очень холодный, то он смешно подпрыгивал, и Мари смеялась. Он приходил несколько раз, потом внезапно исчез, его больше никто не
видел. Жаль, этот тип мне нравился. К тому же у него была симпатичная задница”.

[ 63 ]
ИЛ 10/2022

9

10
Сегодня я получила мейл от Хилари. Обычный мейл, сообщение, какое рассылают нескольким получателям одновременно. Она больше не хочет работать в Абу-Даби и спрашивает,
не может ли кто-нибудь помочь ей найти работу в Европе. У
нее докторская степень по специальности “лингвистика”,
опыт преподавания английского языка, но в Англии ей предлагают только частичную занятость, что недостаточно для
содержания семьи. Она просит о помощи. Я бы предпочла,
чтобы она отправила мне личное письмо, хотя бы несколько
слов. Но ей нужна работа, поэтому она мне и написала.

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

— Ты ничего не ела, бабушка, хочешь, я попрошу принести тебе йогурт?
— ...
— Включить тебе телевизор?
— ...
— Ты мне скажи, если вдруг.
— ...
— ...
— Не могла бы ты мне дать какую-нибудь таблетку, чтобы я
заснула?
— То есть снотворное? Не можешь заснуть?
— Нет, ты же знаешь.
— ...
— ...
— ...
— Ну да, ты знаешь.

[ 64 ]
ИЛ 10/2022

После нескольких солнечных дней снова пошел снег. Мы
могли ненадолго выходить погулять, но только до конца улицы. Когда солнечно и холодно, когда город и окрестные деревни видны очень четко, словно напечатаны на глазированной
бумаге, мы почти не разговариваем. Под снегом слова теряют
свое значение, кажутся нам менее внушительными, и мы позволяем им оседать возле твоей кровати, под подушками, которые надо постоянно поправлять, в твоем тыквенном супе, на
дне ложки, что дрожит у тебя в руке. По утрам голос у тебя густой, словно молоко после первой дойки, но потом, по мере того как день берет свое, его разбавляют словами, таблетками,
пресной пищей, водой из бутылок, рекомендациями, ступеньками, лестницами, запретами, дозволениями, старыми сериалами, краткими содержаниями предыдущих серий, пропущенных мною, сном, бодрствованием, запахами, дезинфекцией,
скрипящей кроватью, которая поднимается, опускается, наклоняется, служит тебе столом, стулом, диваном, плотом, хлевом, туалетом, ванной, коконом, тюрьмой.
Сегодня я пришла к тебе позже обычного, потому что ходила
делать УЗИ. Как было бы хорошо, если бы ты могла пойти со
мной. Я думала, что ничего не увижу, но плавные очертания
оказались совершенно ясными и понятными. Еще одно тело.
Я видела его так же, как вижу тебя.
Я ответила Хилари, что не могу подыскать ей работу, мне хотелось бы пригласить ее, но у нее наверняка не хватит денег на
билет. Да и что мы здесь будем делать? Снег не прекращается.
В туалете при твоей палате, которым я не имею права пользоваться, так как он предназначен для пациентов, меня стошнило. Потому что ты залила экскрементами ночную рубашку, и тапочки, и ноги. Явно испытывая срочную потребность пройти в
ванную комнату, ты второпях встала, и я увидела в твоих глазах
сначала облегчение, потом ужас и, наконец, как это назвать?
Удовлетворение? Бесстыдство? Запах явился последним.
После того случая ты отказываешься выходить из палаты,
боишься, что это случится с тобой посреди коридора, перед
Лораном, перед незнакомыми людьми. Так что перевод в
Локль откладывается. Валери вздыхает, а ты говоришь: “Это
уже не просто снег, это огромные мокрые хлопья, все снова
растает” — и просишь йогурт, хотя еще вчера утверждала, что
он невкусный. Я принесла кроссворды, но ты говоришь, что
у тебя от них болит голова, и от книги, которую ты читаешь,
тоже, и от слишком резких голосов медсестер, и от меня, которая ничего не делает, а только смотрит на тебя, от этого у
тебя тоже болит голова. Тогда я несколько дней не прихожу.

Я в теплых ботинках, но ноги все равно замерзли. Войдя в палату, я снимаю промокшие ботинки, а носки вешаю сушиться
на радиатор. Ты за мной наблюдаешь. Говоришь, что Валери
принесла тебе новые тапочки, но тебе хотелось бы не такие.
Я смотрю на них, они вполне приличные.
— Малыша зовут Мишель.
— Какого малыша, бабушка?
— Малыша Мари. Она наконец нашла работу в мясной лавке и иногда берет с собой малыша, не знаю, как она договаривается с хозяевами. В остальное время она оставляет его нам.
Она не жалуется. После обеда она устраивается отдыхать возле плиты на овечьей шкуре. Малыш ворует в магазине разную
мелочь, приходится быть очень внимательными. Все называют его Томеле, даже Бенно так его зовет. У него крепкие бедра, уже понятно, что он вырастет большим, он очень любит
сыр и масло, которым ему мажут тартинки. Сама понимаешь,
надо набраться сил, зимой кухня иногда промерзает, у него
красные щеки, и он прибегает в магазин и кричит: “Холодные
руки, холодные руки”, — а его маленькие пальчики совершенно ледяные. Я связала ему перчатки, он сказал, что они колются, он неженка, мне приходится выбирать самую мягкую
шерсть, но стоит ей даже соприкоснуться с его кожей, как он
пищит, что колется. В магазине мы получили новых плюшевых медведей. Они дорогие, потому что из Франции, выпущены какой-то знаменитой фирмой и сделаны вручную. Я подарила ему такого медведя. А Бенно с Мари сказала, что это
клиентка купила для него игрушку. Нехорошо приучать ребенка иметь слишком много вещей, это правда. Но у него ничего
нет. А про этого медведя он не скажет, что колется, я никогда
не ощущала ничего более мягкого. Малыш Томеле, конечно,
избалован, но ему никогда не хватало ласки. Два года еще не
возраст. Но у него всегда такой вид, будто он все понимает.

11
Ты сказала, что я заметно располнела. Твои слова меня обидели. Хотя на самом деле это наверняка комплимент. Твой способ сообщить, что существо внутри меня хорошо растет и я
правильно его вынашиваю. Не знаю, как его вынашивать. Вы-

[ 65 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

Все это время снег засыпает улицы, машины, дома, деревья,
велосипеды, людей. Наметает сугробы, в борьбу с ними вступают лопаты, а снег продолжает падать тяжелыми хлопьями,
заглушая грохот мира. На миг у меня закрадывается мысль
больше вообще к тебе не приходить.

[ 66 ]
ИЛ 10/2022

нашиваю, и все, у меня нет выбора. Но оно и правда растет.
Именно так мне и говорят. И мне приятно это слышать. На
ночном столике стоит большой букет пионов, их принес отец.
Ты смотришь на них, прикасаешься к ним, вдыхаешь их аромат: “О, какие же они красивые, это ты их принесла, Лора? Не
стоило, они так прекрасны, не думала, что в это время года
продают пионы, знаешь, в бакалее больше не торгуют цветами, очень жаль, что цветы так быстро вянут, но какие же они
красивые, не нужно, Лора, свои денежки надо хранить для себя, тебе они нужнее, чем мне, но какие же красивые цветы”.
Действительно, они очень красивые, особенно на фоне
снега, падающего за окном.
“Знаешь, мой Бенно иногда дарил мне цветы. Мы были
сильно влюблены друг в друга, хотя у нас и времени-то особенно не было на всякое такое. Когда дела шли успешно, он
водил меня в кино и в ресторан. Хорошо, когда в твоей жизни есть мужчина. Мне повезло, потому что он действительно
был очень добр ко мне. Мы прекрасно дополняли друг друга.
Хотя он бывал суровым и ворчливым. Но главное, он был умным и любознательным. Смешил нас. Он ушел слишком молодым, мой Бенно, доктор давно говорил ему, что у него больное сердце, но он был жизнелюб и не обращал внимания на
свое здоровье. Надо внимательней к себе относиться, Лора”.
Уже несколько дней, как ты не встаешь без помощи. Почти
совсем не встаешь, и у тебя на затылке не осталось волос. Лестницы, Локль и даже кафетерий стали недоступными.
Ты смотришь на пионы, говоришь про снег, закрываешь
глаза, рассказываешь истории, разговариваешь с хлопьями
снега, с телевизором, со мной. Касаешься моего живота. Там
никто не шевелится, а твои руки напоминают крылышки воробья, нахохлившегося от холода.
Тебя снова признают безнадежной, говорят, что ты долго
не протянешь, потому что, если желание жить уходит, на освободившееся место врывается смерть.
Но твое место не свободно. Не исключено, что его занимаю я.

12
Вокруг тебя собрались медики. Осматривают тебя, что-то говорят вполголоса. Валери спрашивает Тибо, съела ли ты суп.
— Нет, почти все оставила. Может, две или три ложки. Вы
же видели, Лора, она почти ничего не съела, правда?
— Да, почти ничего.

[ 67 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

— Она снова потеряла в весе, — говорит Валери. — Каждый
раз, когда я прихожу, я вижу, что она похудела еще больше. В
результате она сходила в туалет?
— Вы хотите спросить, садилась ли она на стульчак?
— Ну да, мне сказали, что она сдерживает позывы.
— Она садилась на стульчак, да, но она больше не хочет ходить в туалет.
— Вы хотите сказать, что она делает все в кровати? В утку?
— Нет, с уткой тоже проблемы. Ей подкладывают пеленки,
и тогда все нормально, у нее регулярный стул.
— А боли в бедре, с этим действительно ничего нельзя сделать?
Валери обращается к одному из двух присутствующих врачей, черноволосому великану, который, кажется, просто не
может не улыбаться. Он положил свою огромную лапищу тебе
на плечо, хотя на тебя и не смотрит.
— Она принимает достаточно аналгетиков, не стоит давать еще больше.
— Вы понимаете, — говорит второй врач, женщина, чья темная кудрявая макушка достает лишь до груди своего коллеги, —
проблема в том, что очень сложно найти равновесие между болями и спутанностью сознания, вызванного лекарствами.
— Как так? — спрашивает Валери.
— Дело в том, что любые болеутоляющие сильнее парацетамола, из тех, что мы можем ей дать, являются производными
от морфина, а потому могут усилить расстройство сознания,
увеличить риск падения и сонливость. Мы опасаемся, что тяжелые побочные эффекты от такого обезболивания будут препятствовать возможному улучшению общего состояния.
— От боли в бедре и для поднятия настроения и общего тонуса ей было бы неплохо немного походить. Но, разумеется,
мы не можем ее заставлять.
— Она упрямая, — квохчущим голосом произносит Валери. — Так, значит, ее нельзя перевезти в Локль?
— Нет, потому что в настоящий момент ее состояние оставляет желать лучшего, и мы не рекомендуем переводить ее
в центр реабилитации без четкого плана реабилитации.
— А почему нет плана реабилитации?
— Понимаете, при нынешнем положении вещей реабилитация невозможна, поскольку ваша мать пребывает в полубессознательном состоянии и не встает с койки... И мы не знаем,
в какую сторону разовьется болезнь.
— Если хотите, мадам, мы попытаемся яснее описать вам ситуацию. В сущности, у вас есть выбор. Первый вариант: если мы
полагаем, что улучшение возможно, мадам Фавр может оста-

[ 68 ]
ИЛ 10/2022

ваться здесь, в отделении внутренних болезней. Но тогда надо
делать все, чтобы стимулировать ее активность. В частности,
такой путь предполагает введение назогастрального зонда для
организации питания, потому что, как вы совершенно справедливо отметили, у нее явно выраженное истощение. Второй вариант: можно перевести мадам в дом престарелых, там о ней будут заботиться, обеспечат каждодневный уход, как здесь, но
постараются как можно меньше ее беспокоить. Разумеется, не
исключено, что со временем состояние ее улучшится, но, возможно, она больше не сможет самостоятельно за собой ухаживать. И, наконец, третий вариант: мы могли бы перевести ее в
“Хризалиды”, если...
— “Хризалиды”? Но ведь там сплошь умирающие...
Валери опускается на стул, вынимает из сумки бумажный
платок и мнет его в руке.
— Это центр паллиативной помощи, и туда отправляют не
потому, что пациент, возможно, скоро скончается. Перевод в
центр паллиативной помощи рекомендуется, если симптомы, от которых страдает пациент, требуют присутствия медсестры и врача двадцать четыре часа в сутки, чтобы иметь
возможность облегчать его страдания. Опять же, все делается с целью создания для пациента комфортных условий.
Великан устремляет взгляд на коллегу, слегка ей кивает, и
та продолжает:
— Разумеется, даже при таком выборе улучшение не исключается. Перевод в хоспис нисколько не ускоряет ее уход
из жизни.
Валери терзает платок, отрывает от него крошечные кусочки, и они, словно конфетти, падают ей на колени.
— Вы понимаете, мадам?
— Да, да.
Отойдя легким шагом от твоей кровати, маленькая женщина-врач останавливается у двери, Валери следит за ней
взглядом.
— Есть еще кое-что, о чем мы должны сообщить вам, мадам.
Когда ваша матушка была еще в полном сознании, мы рассказали ей, что планируем делать, если ее состояние внезапно ухудшится, какие срочные меры предпримем. Так вот, она отказалась от инвазивных методов, таких как реанимация или
интенсивная терапия. Она просто хочет избежать страданий.
— Значит, вы бросите ее умирать? Но это же больница,
здесь лечат людей, а не бросают их умирать.
— Да, мы должны лечить пациентов...
— Но вы как раз не хотите ее лечить. Если вы так поступите, вы позволите ей умереть как животному!

13
Ты заявила мне, что я вчера не приходила. Как не приходила?
— Да нет же, я приходила, бабушка, прихожу каждый день.
Я пришла не в полдень, а после работы, приехала к 17.30, как

[ 69 ]
ИЛ 10/2022

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

— Мы должны делать то, что лучше для наших пациентов,
то есть то, что они хотят, чтобы мы для них сделали, если, конечно, они в состоянии...
— Она не в состоянии принимать решения, разве не понятно? Половину времени она заговаривается, рассказывает
о своем прошлом так, словно мы тоже его пережили, разве
она может решить, хочет она, чтобы ее лечили или нет?
У Валери голос пронзительный, а голос высоченного врача, кажется, звучит из глубин земли. Я решаюсь сказать свое
слово. Громче, чем обычно, в надежде, что ты меня слышишь,
я говорю, что у тебя часто наступает просветление, что у тебя
превосходная память и что ты знаешь, чего хочешь. Валери говорит, что она тебя знает, видит, какой ты стала, и помнит, какой ты была прежде. Она смотрит на меня в упор: ей хочется,
чтобы я ее поддержала. Но я этого не сделаю. В кои-то веки я
знаю, что права.
Маленькая женщина-врач спокойно отвечает:
— В тот момент, когда у вашей матушки было ясное сознание,
она внятно нам сказала, чего хочет и почему мы должны уважать
ее желание. И, надо сказать, ее просьбы совершенно обоснованны, поэтому отказ от агрессивных методов лечения в случае ухудшения ее состояния является выбором вполне приемлемым.
— Возможно, приемлемым для вас...
Валери сморкается в обрывки бумажного платка и снова
смотрит на меня.
— Ладно, но в результате, что конкретно делать сейчас?
— Понимаете, мы вам изложили различные возможности, и...
— Да, я поняла, но здесь, сейчас, сегодня, завтра какие будут
предприняты шаги?
— Предлагаю понаблюдать за состоянием мадам Фавр еще
несколько дней и только потом принять решение. Возможно,
вам следует начать поиск дома престарелых. Это вас ни к чему не обяжет, но позволит подготовиться к возможному развитию событий.
— Благодарю, но это давно сделано.
— Очень хорошо, мадам.
Дверь за белыми фигурами тихо закрылась. Застывшая тишина, кажется, больше никогда не позволит оконным стеклам дребезжать.

[ 70 ]
ИЛ 10/2022

раз перед ужином. Вспоминаешь? Мы вместе смотрели твой
сериал.
— Ах, да, вспоминаю. Что там произошло, в этой серии?
Сейвер уехал?
— Нет, не думаю. А он должен был уехать?
— Он давно хочет бросить жену. Он с ней несчастлив.
— Ах, вот как.
— Так что же там произошло? Ты следила за действием
или нет?
— Ага, дай мне вспомнить. Блондинка, ну ты знаешь, та,
высокая, что сделала пластику носа...
— Стесса.
— Да, Стесса, она попала в аварию. Но, как мне кажется,
все обошлось. А этот молодой, Стив, наконец получил диплом хирурга.
— А, это хорошо.
Ты закрываешь глаза.
В тот момент, когда я собираюсь выйти из палаты, думая,
что ты заснула, я слышу, как ты снова что-то рассказываешь.
Но слишком тихо, и я тебя не понимаю.
— Когда с Мари случилось несчастье, а оно произошло как
раз в тот день, когда она в очередной раз оставила мне Томеле,
он играл на кухне с куклой из магазина, эта кукла ему нравилась, а у нас она не продавалась, вот я и позволяла ему с ней играть. У нее были длинные рыжие волосы, из-за которых она и
не продавалась, потому что в наше время люди не любили рыжих, и белое платье. И носочки. Потом он еще два года жил у
нас. Я никогда ему не объясняла, что случилось с его матерью.
Он был слишком мал. Я считала, что так лучше. Сегодня я вижу в автобусе молодых родителей, которые всё говорят своим
детям, теперь так принято, но я этого не знала, считала, что
лучше промолчать. Никто ни о чем не спрашивал. Но он наверняка бы понял, он ко всему прислушивался, я по глазам замечала, какой он сообразительный. А когда ему исполнилось четыре года, они пришли за ним. Неделей раньше отпраздновали
его день рождения, я приготовила картофель фри, и он поиграл на улице с велосипедом маленьких соседок. Этого парня я
видела впервые, высокий, красавец, глаза и волосы угольночерные, он вошел в наш магазинчик, и с ним его родители. С
виду нездешние, во всяком случае, раньше они никогда к нам
не заходили. Я была беременна Валери. Твоему отцу было два
года. Они спросили, где Мишель, а я ответила им, что нам привезли виноград, совсем свежий, прямо с виноградников, сладкий как конфеты, но гораздо полезнее для здоровья. Именно
так и сказала. Мать улыбнулась, наверное, пожалела меня. За-

тем Бенно отправился за малышом. А я села на скамеечку и
больше на них не смотрела. Но знаешь, Лора, я так до сих пор
и не понимаю, отец Томеле, он что, внезапно вспомнил, что у
него с Мари родился сын и что его надо воспитывать? Почему
он раньше не пришел? Она уже два года как умерла. Этого я так
никогда и не поняла. А Томеле я больше не видела. Но уверена,
он вырос, и у него крепкие бедра.

[ 71 ]
ИЛ 10/2022

Твоя соседка по палате отбыла, ее перевели в Локль. Две женщины четкими, уверенными движениями перестилают кровать, они разговаривают на португальском, думаю, ты их слышишь. Ты что-то бормочешь, я крадучись подхожу поближе,
но не слишком: вот уже несколько дней, как ты всего пугаешься. Ты повторяешь “в Локль, в Локль, в Локль, в Локль, в
Локль, в Локль” и высовываешь язык, а потом начинаешь заново “в Локль, в Локль, в Локль”. Читая тебе рассказы, я до
крови соскабливаю кожу вокруг ногтей больших пальцев. Но
ощущение пустоты остается. Словно дыра, проделанная дождем в снегу. На телефоне читаю мейлы. Еще одно послание от
Хилари, на этот раз адресованное мне одной, но говорится в
нем то же, что и в предыдущем, я зачитываю его тебе: она
ищет работу и спрашивает, не могу ли я с этим помочь. Собираюсь ответить, что по-прежнему ничего не могу для нее сделать, но внезапно — шумно, словно зверь, заворочавшийся
под пуховым одеялом, — ты издаешь звук, напоминающий
крик совы или сурка, я смотрю на тебя, спрашиваю, не нужно
ли тебе чего-нибудь, и вздрагиваю, когда ты ясно и понятно
отвечаешь:
— Да скажи же ты этой своей Хилари. Скажи ей! Твой секрет — это секрет полишинеля. В конце концов, ты просто
смешна. Даже Валери и та уже целый месяц вяжет чепчик.
Впрочем, ее вязка слишком рыхлая, она не удержит тепло. Если ты не хочешь говорить об этом с другими, — твоя проблема, но, по крайней мере, скажи об этом своей англичанке.
В палате никого, никого, кроме нас, нас двоих, стоящая рядом кровать заправлена, продезинфицирована и пребывает в
ожидании. Я хочу на нее лечь. Ты не можешь так со мной говорить. Уже несколько месяцев, как я подтыкаю под тебя
одеяло, кормлю тебя, я единственная, кто обходится с тобой
не как с младенцем, я терплю твой запах, твое дерьмо, твой
страшный вид. А ты даже не способна умереть. Ты не можешь
так со мной говорить. Да пошла ты, бабушка.

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

14

15

[ 72 ]
ИЛ 10/2022

Сжимая в руках сумочку, Валери сидит у тебя на кровати, на
самом кончике, едва сохраняя равновесие.
Папа сел на стул. Согнутые ноги ровно стоят на полу,
грудь подалась вперед, локти на коленях.
Я стою возле окна. На этот раз мы говорим обо мне. Разумеется, они хотят знать, кто отец и почему я раньше не сообщила им эту новость. Хотят знать, как я намерена все организовать и действительно ли я уверена, что это хорошая
мысль — завести ребенка. Хотят знать, девочка или мальчик.
Мальчик. Я бы предпочла девочку.
Валери говорит, что про беременность она знала, но задать нужный вопрос всегда трудно.
Они смотрят друг на друга, брат и сестра, смотрят на тебя,
на мать, их мать, от которой им никакой помощи. В нашей маленькой компании уже никто не знает, ни кто у нас взрослый,
ни в какой момент события перестали идти нормальной чередой. Однако если хорошенько поразмыслить, то, что с нами происходит, совершенно логично, вполне соответствует
порядку вещей. В кои-то веки я чувствую, что являюсь главным элементом естественного хода событий, неотвратимой
волны, толкающей нас вперед.
Тибо приносит тебе полдник, кусочки фруктов в белой
мисочке. Все знают, что в конце концов их съем я, но он приподнимает тебя, усаживает, окружив большими подушками,
нажимает кнопку, придавая кровати необходимый наклон,
подкатывает столик, выдвигает поднос и ставит на него фрукты с ложечкой. Проверив нет ли в ящике мусора, который пора выбросить, выливает остатки воды с газом в стакан, убирает пустую бутылку и вазу с увядшими цветами, говорит
“хорошего дня” и выходит, как всегда деликатно закрыв за собой дверь. Ты говоришь “он милый”, совсем тихо, но не пытаешься вспомнить его имя.
На улице идет дождь. Зима уступает власть пока еще далекой весне, температура поднялась на несколько градусов, и
город потек. Промытый, он шуршит мелкими камешками в
серых ручьях.
В окна палаты влетают заблудившиеся капли.
Валери сморкается. Отвечает кому-то на эсэмэс. Левым каблуком задевает металлическую ножку твоей кровати.
Внезапно ты вздрагиваешь и начинаешь напевать незнакомую мелодию, сначала очень тихо, потом все громче и
громче. Раскачиваешь головой справа налево, сверху вниз, в

такт песне, явившейся неизвестно откуда, поворачиваешься
к нам, твой подбородок вздрагивает, но выражение лица попрежнему безмятежно. Или вызывающе?
К твоей песне есть слова. В колею, проложенную хромыми нотами, приглашаются: стайка шустрых детишек, каждый
из которых держит в зубах плюшевого мишку; ягненок по
имени Томеле, которого какой-то малый тащит на бойню;
растущий живот и новорожденный младенец, появившийся
на свет заросшим с ног до головы шерстью; он неугомонный,
красный и вопящий, а потом синий и холодный, положенный в корыто и зализанный шершавыми коровьими языками
до такой степени, что от него остается только лужица, застывшая на зимнем ветру; трактор, вспахивающий землю и
сеющий капельки морской воды с нашими именами. Ты нашептываешь, шепчешь, чеканишь и, наконец, выкрикиваешь
слова песни что есть мочи, туловище сохраняет равновесие
на мягком матрасе, мышцы напряжены, руки тянутся к Валери. В тот момент, когда ты уже готова ее коснуться, ее оцепенение проходит, и она отвешивает тебе пощечину с такой силой, что ты ударяешься головой о белую мисочку, где
плавают в своем соку фрукты.

[ 73 ]
ИЛ 10/2022

Я ответила Хилари, сообщила ей о счастливом событии. Она
написала, что собирается меня навестить. Прилетит на самолете вместе с Рэем, они устроят себе каникулы, и он наверняка обрадуется, увидев снег. Я ответила, что надо поторопиться, потому что снег начал таять. Они прибывают сегодня. В
пятнадцать часов я пойду встречать их на вокзал.
У тебя небольшая ранка на голове и все болит сильнее,
чем раньше. Валери взяла отпуск, чтобы проводить с тобой
больше времени. Массирует с кремом твою растрескавшуюся
на руках и ногах кожу, очень осторожно.
Она начала читать роман Сандрара “Поделенное небо”,
обнаруженный у тебя в ящике, хотя ты считаешь его занудным и предпочитаешь детективы. Но тебе нравится начало,
отрывок, где говорится о тропической птице под названием
семицветный пестрохвостый попугай, и ты охотно слушаешь
биографию автора, изложенную в конце книги. У Валери такой вид, словно она не понимает, что читает.
Когда в четверть первого я приезжаю в больницу, ты спишь,
Валери на месте нет. Я иду в кафетерий съесть сандвич,
встречаю медсестру, которая, коснувшись моего живота,

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

16

[ 74 ]
ИЛ 10/2022

спрашивает, когда ожидается счастливое событие. Мне требуется немного времени, чтобы понять, о чем она говорит, я
не представляю счастливого события, которое могло бы с тобой случиться. Но тут внутри шевелится плод, и я спохватываюсь. Медсестра в восторге: “О, он шевелится, он почувствовал мое прикосновение, это так мило”, — и удаляется, засунув
большие пальцы в кармашки белой блузы.
В кафетерии сэндвичи только с ветчиной. Я вгрызаюсь в
белый хлеб, в толстый слой масла и горчицы. Пью кофе, закусывая тарталеткой с шоколадным кремом, потом поднимаюсь
к тебе в палату, задержавшись у киоска, чтобы купить билетик
“Триболо”. Ты проснулась, смотришь, как я ногтем сцарапываю покрытие на билете, и говоришь, что в ящике у тебя осталась монетка в десять сантимов, ей будет удобнее. Мы узнаём,
что я выиграла два франка, ты пытаешься изобразить улыбку.
Просишь меня продолжить чтение странной книги, выбранной Валери, и мимоходом сообщаешь, что у меня между зубов
что-то застряло.
Ворчишь, что я читаю слишком быстро, я начинаю заново,
ты продолжаешь ворчать, что я все равно читаю быстро. Закрываешь глаза. Через каждые три слова я смотрю на часы,
мне нельзя опаздывать, надо сесть на автобус, отходящий самое позднее в 14.45, а еще лучше на тот, который отходит перед ним, ведь все может случиться, из-за тающего снега на дороге образуются скользкие холмики, отчего путь занимает
больше времени. Ты ворчишь еще громче, хочешь спать. Засыпаешь.
Теперь я не знаю, что делать. И с удивлением понимаю, что
с надеждой жду прихода Валери. У меня еще час времени. Продолжаю читать вслух. Немного поговорила с санитаркой, явившейся убрать еду, к которой ты не притронулась, она из Квебека, ее акцент меня забавляет. Она сообщает, что два года назад
приехала в Швейцарию, и дождливая погода ее огорчает.
За пятнадцать минут до автобуса выхожу из больницы. “Вам тоже захотелось выйти подышать воздухом? Даже в такую погоду
требуется подышать воздухом”; прижавшись друг к другу, мужчина и женщина, похоже, на самом деле не ощущают холодного северного ветра, словно метлой, прошедшего по их щекам и
нескольким седым волоскам, приглаженным щеткой сегодня
утром. На обоих почти одинаковые бежевые шерстяные пальто, перехваченные на талии широким поясом, словно халаты.
Они с улыбкой смотрят на меня. “Автобус приедет, он никогда
не опаздывает, сегодня не тепло, но подышать воздухом очень
полезно, мы ходили прогуляться наверх, там очень красиво,

правда, душенька, только немного скользко”. Я хотела взять
второй зонтик для Хилари, но забыла. Впрочем, она наверняка сама позаботилась о зонтике, я предупредила ее, что идут
дожди. “Сегодня вечером мы могли бы испечь яблочный пирог
и сварить суп, в субботу я купил на рынке отличный порей, что
ты на это скажешь, душенька?” У меня не так много места, но
есть диван-кровать, он удобный, на нем им вдвоем будет комфортно, а на завтрак я купила плетенку. Если не будет проливного дождя, мы покатаемся на санках и зайдем тебя поприветствовать. “О, снег еще не растает, для весны слишком рано.
Так всегда бывает, думаешь, весна уже здесь, а потом оказывается, что нет”. Мне бы хотелось показать им город под мягким
снежным покровом, без серой стены дождя, иначе, боюсь, они
сочтут его унылым. Быть может, Рэю захочется пойти в Музей
естественной истории. Надо, чтобы они попробовали фондю
и увидели настоящий лес, очень хочу показать им лес. Ели. “Тебе надо бы надеть шапку, душенька, я же тебя предупреждал,
что у тебя замерзнут уши”. Еще мне бы хотелось, чтобы Рэй не
приезжал, я бы с большим удовольствием провела время только с Хилари. “Ах, вот и автобус, будь осторожна, скользко”.

[ 75 ]
ИЛ 10/2022

Обычно, борясь со здешним безмолвием, я шумно вхожу к тебе в палату. Но сегодня я боюсь твоего взгляда. Жду вопроса,
который ты задашь, когда сознание снова прояснится. Ну, и
где эта твоя Хилари?
Я отправилась встречать ее на вокзал. Пришла заранее и
оглядела всех пассажиров, одного за другим, всех, кто спускался в подземный переход и растворялся в городе. На вокзале я простояла довольно долго, стояла, даже когда стало ясно,
что последние человеческие существа, прибывшие сюда, не
ехали транзитом и не имели ничего общего с англичанкой в
длинной юбке, держащей за руку своего пухлого сына. А потом отправилась домой. На сайте аэропорта я просмотрела
объявления об опозданиях и отмене рейсов, проверила свою
страничку в ФБ, электронную почту, автоответчик. В конце
концов пошла спать. Сегодня утром Хилари по ватсапу сообщила, что они не приедут: Джордж неважно себя чувствует, а
она, возможно, получит работу в Шотландии.
Ты лежишь неподвижно, слушаешь мои объяснения и с застывшим взглядом, вцепившись скрюченными пальцами в
одеяло, изрекаешь: “Какая же она стерва”. И тут я начинаю
хохотать. Ты прозрачная, тщедушная, но я впервые ощущаю,
насколько мы близки.

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

17

18

[ 76 ]

— Лора, когда это случится? Ведь скоро, правда? Я хотела бы
уйти. До наступления весны, мне кажется, это удачное время.

ИЛ 10/2022

19
Вскрики, что вырываются у тебя, напоминают мне то пронзительный клекот семицветного попугая, описанного в романе
Сандрара, то свисток локомотива, завершающийся хрипом
или рыданием.
Я несколько раз перечитываю тебе отрывок про попугая.

20
Я пораньше ушла с работы, чтобы показать тебе папин подарок, крошечную белую пижаму, украшенную голубенькими
сердечками. Не могу поверить, что он будет такой маленький, настоящее человеческое существо не может втиснуть
свое тело в такую игрушечную одежку, хочу, чтобы ты мне
объяснила. Как оно будет.

21
— Ах, малыш, иди сюда, малыш. Тебе надо встать на ножки,
где твои маленькие ножки? Надо оторваться от мамы, она устала, иди сюда, сейчас я тебя согрею, потом ты пойдешь ее
сосать, но теперь твоя мама должна отдохнуть, ты очень,
очень хорошенький.
— Мадам Фавр, пожалуйста, вас надо вымыть, не трогайте
это, повернитесь ко мне, я помогу вам встать.
— Нет. Сейчас зима, зима долгая.
— Мадам Фавр, вы играете с собственными экскрементами, я не могу вас так оставить, я сейчас помогу вам встать и
отведу вас в душ. Увидите, вам станет лучше.
— Не прикасайся ко мне! Я принимала ванну вчера вечером. Это мой младенец, ему холодно. Не смей меня трогать.
— Хорошо, хорошо, не нервничайте. Посмотрите, ваша
внучка останется здесь, с маленьким... младенцем. Он не замерзнет, она о нем позаботится. А вы, мадам Фавр, можете
простыть, вам надо одеться. Идемте со мной, мы наденем на
вас халат, чтобы вы не простудились.
— Мне не холодно. Не холодно. О, этот аптекарь, у тебя
такие же глаза, как у аптекаря. Зима длинная, очень длинная
зима.

— Лора, можете побыть здесь и несколько минут последить за ней? Я поищу своего коллегу. Хорошо?
— ...
— Лора, все в порядке?
— Да, да, в порядке.
— Я скоро вернусь.
— Ах, Лора, ты видела малыша, папа мне сказал, что я могу дать ему имя, у тебя есть подходящее на примете? Конечно
же, у тебя точно есть подходящее. Кофе, обжигающий. Не надо говорить, не надо, тише, слишком шумно. Маленький избалованный ребенок. Тише. В Локль, идем. Идем!
— Мадам Фавр, что происходит? Похоже, вам необходимо
в душ.
— А, Тибо! У вас все в порядке? Нет, никакого душа, это малыш, ему холодно. Идем!
— Да, мадам Фавр, идем. Жослин и я приподнимем вас, вы
можете нам чуть-чуть помочь, мы поставим вас на ноги, очень
осторожно, и пойдем вас мыть. Лора останется здесь, она займется малышом... Кто он такой, мадам Фавр, наверное, щенок?
— Это не щенок, это ягненок, крошечный ягненок. Идем,
идем!
— Окей, идем! Ну вот и отлично, очень славно.
— Лора, Лора, не оставляй его одного, один он не выживет, холодно, очень холодно. Лора, ты меня слышишь? Лора,
делай то, что я тебе сказала. Лора?
— Да, бабушка, я тебя слышу.

[ 77 ]
ИЛ 10/2022

Ели почти черные. Их силуэты выделяются на фоне ковра из
подтаявшего снега. Напоенная холодной водой земля сопротивляется, ее сердце бьется медленно, она вырывается из
объятий зимы, выдыхает и отплевывается.
Стул, на котором я сижу день за днем, принял форму моих
ягодиц.
Я съела твою последнюю шоколадку. У нее была красная
обертка. А вкус такой же, как у шоколадки в синей обертке,
которую я съела на прошлой неделе. Теперь мне постоянно
приходится пользоваться туалетом при твоей палате. Но, похоже, никто не видит в этом ничего плохого. Вчера вечером
Тибо пригласил меня пропустить стаканчик. Мы долго болтали. Он поет в любительском хоре, это забавно, он предложил
мне прийти послушать, посмотреть, не захочу ли я принять
участие. Валери помогла мне найти колыбель. Мы измерили

Фанни Вобманн. Две обнаженные в стакане воды

22

ее, она должна встать в маленькой комнате рядом с ванной,
ну, ты знаешь, в той, что я использую как гардеробную.

[ 78 ]

23

ИЛ 10/2022

18 часов 7 минут, скоро начнется твой сериал. Ты спишь. Я
поправляю твою правую руку, хочу положить ее на живот, но
она падает набок. В палату, где вторая кровать стоит пустой,
тихо входит Тибо. На улице еще светло, и мы удивляемся.
Свету дня. Иногда мы про него забываем.
Твой любимый санитар чмокает меня в щеку и на несколько секунд задерживает руку у меня на плече. Машинально
наводит порядок на твоем ночном столике. Но наводить порядок, собственно, незачем, маленькая лужица воды под стаканом. Слабый отблеск на ложечке. Книги, всегда одни и те
же, в закрытом ящике ночного столика. Лекарства в маленьком стаканчике.
Под кроватью свернулся упавший пояс от твоего халата.
Санитар поправляет капельницу. Кончиком пальца касается
твоей щеки.
Вцепившись изо всех сил в твою руку, я смотрю на тебя. И
вижу женщину, и эта женщина — ты, бабушка.
Этот свет.
Почти такой же, как свет моря.
А потом ты уходишь.

Из номера в номер

Андрес Неуман
Странник века
Роман1
Перевод с испанского Ольги Кулагиной

Рейхардт снял треуголку и вытер лицо тыльной стороной руки. Затем огляделся вокруг: во всем ряду жнецов остановился только он.
Перерыв не объявляли уже несколько часов, но остальные работали
как ни в чем не бывало. Неужели они вообще не устают? Или просто
выслуживаются перед десятником? Ведь не может быть, чтобы у них
совсем ничего не болело, не ломило плечи от стольких часов махания косой, не деревенело бедро от постоянных поворотов тела. Ведь
не рухнет же мир и не улетучится пшеница, если они дадут немного
роздыху ногам. Улучив момент, когда десятник отвернулся, Рейхардт
опустил косу. Мозоли на руках горели, но ничто не причиняло ему
столько страданий, как проклятая поясница. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, стараясь прийти в себя. Теперь он лучше понимал звук
скребущего по земле металла, похожий на скрежет скрещенных
шпаг. В юности от этого звука по телу бежали мурашки. Но постепенно он привык и даже стал находить в нем что-то приятное. А начинающие жнецы, небось, и теперь скрипят зубами. Но только не он.
Он стойкий. Он не старый, он опытный. И вовсе не устал. Просто
ему нужно перевести дух. Минут пять. Сущая пустяковина. Раньше он
тоже не нуждался в передышках, но косил гораздо хуже. Вопреки тому, что воображают некоторые мускулистые кретины, в этом деле
силища не нужна. Достаточно знать, на какой высоте стебля следует
держать косу. Если резать слишком высоко, стебель получится короткий, и десятник будет орать. А если вести косу низко, почти у земли, усилий требуется гораздо больше, но почти никто не видит разницы. Уж не говоря о том, как некоторые держат косу! Полное
отсутствие сноровки! Нет, опытом он любого переплюнет. Даже десятника. И эти люди будут учить его убирать пшеницу? На полевые
работы, как и на любое дело, требуется время. По крайней мере, если делать все на совесть. Сам он любит делать на совесть. Поэтому и
нужны ему пять минут, пять пустяшных минуток на отдых.
Не поднимая головы, синхронно двигаясь цепочкой к побелевшему солнцу, жнецы продолжали выкашивать горизонт.

1. Продолжение. Начало см. в “ИЛ”, 2022, № 7—9.

[ 79 ]
ИЛ 10/2022

[ 80 ]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

По мере того, как они продвигались, идущие за ними женщины
собирали с земли колосья и вязали их в снопы. Грузчики кидали снопы на телеги и свозили на волах под навес. Рейхардт всегда старался
подрядиться возчиком, потому что возить снопы гораздо легче, чем
жать. Но на этот раз десятник сам подошел к нему сзади и похлопал
по плечу: Ты! Рейхардт обернулся к десятнику с самым бодрым видом,
стараясь скрыть, что еле жив от усталости. Неплохо поработали, а?,
сказал Рейхардт, обводя рукой вокруг и стараясь улыбнуться. Терпимо, ответил десятник, послушай, ты ведь здесь давно? Рейхардт весь
напрягся и впился глазами десятнику в лицо, пытаясь угадать, ставят
ли ему это в вину или в заслугу. Более-менее, ответил он в тон десятнику. Хочу тебя кое о чем попросить, продолжал тот. Все, что прикажете, облегченно заулыбался Рейхардт, я как раз собирался двинуться дальше, но, если у вас есть что-то другое... Отправляйся под навес,
выбери самое лучшее зерно и отвези его на конной телеге в особняк
Вильдерхаусов. Конечно, сударь, кивнул Рейхардт, будет исполнено!
Вот и хорошо, сказал десятник и отвернулся. Господин десятник, окликнул его Рейхардт, я извиняюсь! Чего тебе, обернулся тот с таким
видом, как будто у него отнимают время. Да нет, ничего, я извиняюсь,
затараторил Рейхардт, просто я подумал, одним словом, оплатят ли
мне эти часы? Какие?, удивился десятник, которые ты потратишь на
дорогу?, нет, конечно нет, старик!, речь идет об одолжении, а не о работе, я ведь не сомневаюсь в твоей доброй воле, или мне следует усомниться? Нет, конечно, нет, господин десятник, поклонился Рейхардт,
я просто спросил, потому что я-то, конечно, сделаю все, что прикажете, но в циркуляре говорится, что для перевозок... Десятник оборвал
его смехом: Вижу, у тебя друзья в парламенте, что ж, обязательно буду иметь в виду. А теперь — марш за телегой!, и давай, старик, пошевеливайся!, да не забудь: не на волах, а на лошадях.
Заручившись, наконец, согласием господина Готлиба, они стали
встречаться три раза в неделю во второй половине дня, чтобы работать на постоялом дворе под предполагаемым присмотром Эльзы. Каждый раз перед уходом Софи намеренно пила кофе в компании отца, стараясь оставить его в добром расположении духа. Они
говорили о родственниках, о последних событиях в знакомых семействах, о предстоящей свадьбе, о забавных эпизодах из детства
Софи, умилявших господина Готлиба. Около трех она целовала его
в лоб и с рассеянным видом уходила. На улице Старого Котелка Софи появлялась в сопровождении Эльзы. Они заходили на постоялый двор вдвоем, но, выждав разумное время, Эльза потихоньку выскальзывала на улицу. Убедившись, что за ней никто не следит, она
садилась в экипаж и отправлялась на собственное свидание. Уговор
с господином Готлибом предусматривал их обязательное возвращение до того, как сторож закончит семичасовой обход. В семь
тридцать они встречались у барочного фонтана. Это место было
выбрано потому, что регулярное появление Эльзы на постоялом

[ 81 ]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

дворе в одиночку, да еще в одно и то же время, вызвало бы еще
больше подозрений. Зная, что за ними следят, они старались не таиться, а, наоборот, вести себя как можно естественней, ибо только
так и могли бороться со сплетнями. Хорошо, что сейчас лето, говорила Софи, иначе возвращаться пришлось бы намного раньше.
В течение тех четырех часов, которые они могли три раза в неделю проводить наедине, Софи и Ханс чередовали книги с постелью,
ища друг друга в словах, читая тела друг друга. И так, постепенно,
хоть и бессознательно, вырабатывали общий язык, интерпретируя
то, что прочитали, взаимно переводя друг друга. Чем дольше они были вместе, тем чаще замечали, как много общего между любовью и
переводом, между умением понять любимого человека и воссоздать
текст, выразить стихи, написанные на чужом языке, и облечь в слова чужие чувства. Обе эти миссии представлялись им счастливыми и
бесконечными, ведь всегда оставалось место сомнениям, неточно
подобранным словам, ускользнувшим оттенкам. Еще они поняли,
что никогда не смогут до конца постигнуть друг друга, ни в любви, ни
в переводе. Образование, политические взгляды, особенности биографий выступали в роли фильтров. И чем больше они копались в
этих различиях, тем больше возникало сложных ситуаций, препятствий и недоразумений. И все же объединявшие их межъязыковые и
межличностные мосты продолжали расширяться.
Софи обнаружила, что во время близости с Хансом испытывает
те же ощущения, какие посещают ее в процессе перевода. Казалось
бы, ей отлично известно, что именно она хочет сказать, к чему стремится. Но постепенно эта уверенность начинала улетучиваться, оставляя место лишь восторженному, необъяснимому наитию, которому она отдавалась, уже не думая о результате. Иногда ее посещало
озарение, вспышка света, в которой она могла видеть то, что искала:
конечный смысл, точное чувство, верное слово. Тогда она закрывала глаза, и ей казалось, что ей вот-вот удастся объять огромную сферу, удержать ее в руках и полностью постичь. Но как раз в тот момент, когда она была близка к вершине и собиралась написать об
этом Хансу или заговорить с ним с этой высоты, мысль ее вдруг рассыпалась, сфера выскользала у нее из рук и разлеталась на тысячи
кусков. И хотя Софи понимала, что никакой душевный трепет, никакие стихи нельзя передать другими словами, ибо такое слияние недостижимо, все же единственное, чего ей всегда хотелось, закончив, — начать все сначала.
В намерения Ханса, частично совпадавшие с еженедельными заданиями редакции, входила работа над современными европейскими поэтами, хотя неосуществленную мечту о поэтической антологии, на которую Брокгауз не был готов по коммерческим причинам,
он не оставлял. “О скольких странах идет речь?”, как-то поинтересовался в своем письме редактор. “О стольких, сколько осилим”, не задумываясь, ответил Ханс. “Пришлите нам пробную подборку”, не без
иронии, судя по всему, ответил редактор, “тогда и поглядим”. Но

[ 82 ]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

Ханс был уверен, что, заручившись терпением и поддержкой Софи,
он все-таки добьется выхода сборника в свет.
Как можно говорить о свободной торговле?, говорил Ханс, лежа
рядом с Софи, об унификации таможен и бог весть о чем еще, не обеспечив предварительно свободного литературного обмена?, нам необходимо переводить всю зарубежную литературу, какую только мы
сможем, издавать ее, покупать в других странах и доводить до нашей
аудитории!, вот что я написал Брокгаузу. И что он тебе ответил?,
спросила Софи, теребя его сосок. Ханс пожал плечами и погладил ее
по спине: Ответил, что, мол, да-да, конечно, всему свое время, не надо горячиться. А тебе не кажется, усомнилась Софи, что при таком
обмене придется постоянно следить за тем, чтобы могучие державы
не стали навязывать свою литературу всем остальным? Я совершенно
с тобой согласен, сказал Ханс, задерживая руку на ее ягодицах, тем более что могучим державам есть чему поучиться у маленьких стран, как
правило, гораздо более открытых и любознательных, а значит, и более мудрых. Кто точно любознательный, так это ты, вздохнула Софи,
наклоняясь и позволяя пальцам Ханса проникнуть внутрь. Возможно,
это потому, улыбнулся Ханс, что ты открыта и мудра.
Когда, уже придя в себя и одевшись, но еще не начав переводить,
они сидели за письменным столом, Ханс рассказал Софи, что недавно прочитал комментарий к французскому переводу “Тассо”, в котором Гёте объявляет о рождении общемировой литературы. Надо
признать, что, как бы ни был старик консервативен в политике, заметил Ханс, в литературной мысли он всегда идет впереди.
Weltliteratur!1 После падения Бонапарта он одним из первых встал
на защиту французской культуры и не устает повторять, что родиной
поэта является поэзия, где бы поэт ни жил и о чем бы ни писал. Гёте
ведь сам немного Фауст, правда?, а каждому из нас хочется побыть
немного Гёте: неутомимым читателем, говорящим на множестве
языков, знакомым со всеми странами мира, изучающим все эпохи.
Ханс порылся в своем сундуке, нашел журнал и подал его Софи. Откуда ты берешь эти журналы?, спросила она, стараясь заглянуть в сундук. Мне их присылают, ответил он, поспешно захлопывая крышку.
“Наступает эпоха общемировой литературы”, прочитала вслух Софи, “и каждый из нас должен внести свой вклад в ее формирование”.
И это, кивнул Ханс, единственно возможный путь развития нашей
немецкой литературы: путь объединения, сопоставления, слияния с
литературами других стран. Все прочее означало бы запереть свою
дверь и выбросить в море ключ. Недавно я читал об этом статью некоего Мадзини2, кстати, давай переведем ее на следующей неделе?,

1. Всемирная литература! (Нем.) (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Джузеппе Мадзини (1805—1872) — итальянский политик, писатель и
философ, сыгравший важную роль в Рисорджименто, итальянском народно-освободительном движении.

1. Предисловие было написано У. Вордсвортом к сборнику “Лирические
баллады”, впервые опубликованному в 1798 г.

[ 83 ]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

ты ведь владеешь итальянским лучше меня! Он пишет исключительно о Европе, но мне кажется, что это только начало. Например, сейчас в моде восточные литературы, но, возможно, вскоре очередь
дойдет и до американского континента. И в один прекрасный день
нам придется туда поехать, чтобы разобраться в самих себе!, представляешь? Я как раз подумывал в ближайший год-два отправиться в
Америку, послушай!, а не отправиться ли нам туда вместе?, я ведь мог
бы. Ханс, ласково перебила его Софи, а не приступить ли нам к работе?, уже почти пять. Да-да, спохватился Ханс, прости. Наведя в комнате порядок, он принес и разложил на столе несколько книг и стопку бумаги. Стало быть, сегодня у нас англичане, сказала Софи, листая
то одну, то другую книгу. Верно, любовь моя, вздохнул, садясь за
стол, Ханс, и должен тебе честно признаться: это очень срочно.
Заданий “Брокгауза” было, собственно, два: творчески пересмотреть давно распроданный и уже не удовлетворявший редактора сборник стихотворений современных английских поэтов и перевести в качестве приложения к нему основные фрагменты “Предисловия к
лирическим балладам”1. Вдвоем они быстро вычитали текст и отметили самые сложные места, чтоб облегчить себе работу на завтра. Их метод был прост: Софи, безусловно, более способная к декламации, с
наигранным смирением читала вслух, делая паузу в конце каждого стиха, чтобы внутренний ритм успел отзвучать и устояться, и лишь затем
переходила к следующему, как будто строила карточный дом. А в это
время Ханс следил за переводом, вычеркивал отдельные слова, выделял какие-то выражения, записывал свои варианты, чтобы затем обсудить их с Софи. Привыкший работать в одиночку, он сначала никак не
мог собраться с мыслями, поскольку певучий голос Софи с его паузами и модуляциями так его заводил, что он сам себе удивлялся. Однако
постепенно эта жажда, уводящая его от иностранного языка к телу Софи, даже стала ему нравиться. Он чувствовал, что опьяняющий эффект этого метода воздействует и на нее саму: она явно наслаждалась,
когда, сдерживая себя, регулировала напряжение между взыскательностью литературного труда и парализующим волю желанием. Именно из этих наэлектризованных усилий, из этого противостояния, стимулирующего чувства и обостряющего разум, родились их самые
лучшие общие идеи. После нескольких дней совместной работы они
понемногу привыкли переводить, преодолевая взаимное притяжение, и пришли к выводу, что все эти тщательно подыскиваемые слова
представляют собой лишь новый способ постигать друг друга, сокращать расстояние между их устами.
Они перечитали все переводы Байрона, оказавшиеся несколько механистичными, но в целом верными, поскольку предыдущему
переводчику хватило сообразительности выбрать все самое про-

[ 84 ]
ИЛ 10/2022

стое. Интересно, заметил Ханс, что в своем неистовстве Байрон
звучит даже более высокопарно, более академично. Может быть,
иногда он сам пугался собственных слов, предположила Софи.
Переводы Шелли решено было переписать полностью, поскольку они показались им обоим манерными и перегруженными
слащаво-пафосными оборотами. Ханс предложил убрать все прилагательные и взяться за то, что останется. Софи мимоходом заметила, что обожает “Гимн духовной красоте”, пресекающий любую попытку провести черту между просветителями и романтиками:
Изменчивый влюбленный взгляд,
О жизнетворный разума родник,
Меня целишь ты — так в ночи
1
Виднее слабые лучи!

Ты понимаешь?, волновалась Софи, “так в ночи виднее слабые
лучи”! Что именно блистает в этом стихотворении Шелли, так это
мистерия, но блистает лишь для того, чтобы ярче высветить разум.
А разум, “человеческая мысль”, которой не противостоят ни чувства, ни любовь, в свою очередь подпитывается красотой, разве это
не прекрасно? Не продолжай, засмеялся Ханс, а то, чего доброго,
убедишь меня, и я из-за тебя начну любить Шелли.
Дойдя до Кольриджа, они особое внимание уделили “Кубла-хану”, единственной поэме автора, знакомой широкой публике:

Из номера в номер

В стране Ксанад благословенной
Дворец построил Кубла Хан,
Где Альф бежит, поток священный,
Сквозь мглу пещер гигантских, пенный,
2
Впадает в сонный океан .

Самое забавное, заметил Ханс, что “Кубла-хан” далеко не лучшее
стихотворение Кольриджа. Но ты ведь знаешь: главное — это легенда, публика не ждет от поэта великих произведений, ей гораздо важнее, чтобы поэт вел себя как великий поэт. Поэтому смекалистый
Кольридж и решил рассказать, что однажды видел опиумный сон
длиною в триста стихов, которые, проснувшись, помнил дословно,
и что из этого должно было получиться нечто потрясающее!, доселе невиданное!, и что он записывал эти стихи до тех пор, пока его,
беднягу, не прервали, и что именно поэтому поэма и осталась такой
незаконченной и куцей, какой мы ее видим... Стало быть, ты ему не
веришь?, уточнила Софи. Я верю любому поэту, улыбнулся Ханс, если в его высказываниях нет непреложных истин. В таком случае,

1. Перевод В. В. Рогова.
2. Перевод К. Д. Бальмонта.

1. Перевод К. Д. Бальмонта.

[ 85 ]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

рассудила она, поэма не осталась незаконченной: она продолжается
в рассказе Кольриджа, в истории, которую он поведал о своем сне,
как раз с того места, где поэма (или сон) заканчивается, а начинается другая, случившаяся после пробуждения история. Согласен!, обрадовался Ханс и потерся лодыжкой об ее лодыжку. Хотя на самом
деле, продолжала она, прижимаясь к нему второй лодыжкой, самое
романтичное в этом стихотворении именно пояснение. Совершенно верно, кивнул он, снова возбуждаясь, а что ты скажешь о концовке?, “был млеком рая напоен”1, “and drunk the milk of Paradise”, при
таком количестве “k” в последней строке не так-то просто пьется божественный нектар!, как будто давишься этим раем! Кстати, при определенном усилии можно вспомнить, что лучшие поэты-романтики никогда не говорили о рае, а лишь о невозможности его
существования. (Разобравшись с Кольриджем, Ханс с некоторым
разочарованием обнаружил, что ее лодыжка снова отодвинулась от
его ноги.)
Если сравнивать стили, говорила Софи, листая книгу, создается
впечатление, что в английской поэзии их только два: возвышенный,
неистовый, как у Шелли и Байрона, и более сдержанный, но и более
современный, как у Кольриджа и Вордсворта. А в какую категорию
попадает Китс?, спросил Ханс, указывая на раздел со стихами этого
поэта. В обе, неуверенно ответила Софи, или ни в одну. Я согласен с
тем, что, как ни прекрасны Байрон и Шелли, сказал Ханс, им не дано звучать столь же современно, как Вордсворту. Вордсворт стремится писать разговорно, что в поэзии считается грехом. Но мы ведь
знаем: литература продвигается вперед исключительно силой греха
(ты так считаешь?, лукаво улыбнулась она), да, конечно, поэтому, когда Вордсворт говорит где-то здесь, в “Предисловии”... подожди-ка...
а!, вот!, видишь?, когда он говорит, что язык прозы прекрасно приспосабливается к поэзии и что он не видит существенного различия
между хорошей прозой и стихотворным языком, то что, по-твоему,
он делает?, принижает поэзию?, по-моему, наоборот: расширяет возможности прозы. Но, и это еще важнее, ассоциирует поэзию с повседневной речью, с любым мгновением нашей далеко не всегда такой
возвышенной жизни. Одним словом, Вордсворт низвергает поэзию
с пьедестала, чтобы перенести ее в мир действия.
Понимаю, сказала Софи, перелистывая книгу, звучит весьма
убедительно. Но если поэзия примет повседневный тон, то как тогда отличить хорошо написанное стихотворение от написанного
плохо? Для Вордсворта, согласился Ханс, этот вопрос оказался самым животрепещущим, именно поэтому, я думаю, он и поспешил
дать на него ответ в первых же строках “Предисловия”, позволь
мне, пожалуйста, книгу, вот!, здесь: “Первый том этих стихотворений... бла-бла-бла... был опубликован в качестве эксперимента, ко-

[ 86 ]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

торый, как я предполагал, может оказаться полезным, чтобы выяснить, насколько мы можем, метрически организуя вариант обыденной речи героя...” (ага!, шутливо заметила Софи, речь героини, как
всегда, остается в тени!), ну, хорошо, скажем так: “выяснить, насколько мы можем, метрически организуя вариант обыденной речи человека (ты очень любезен, вклинилась Софи), охваченного
сильными чувствами, передать его эмоции и в каком объеме, какую
их часть может попытаться передать Поэт”. Обрати внимание, что
Вордсворт называет это “экспериментом”, никаких механистических действий, особенно если учесть, что речь идет о “варианте”
обыденной речи — дальше вступает в действие талант поэта — и что
эти эпизоды повседневной жизни должны сочетаться с сильными
эмоциями. Если не нарушать установленных Вордсвортом правил,
то его эксперимент никогда не приведет к вульгарному результату.
Другое дело, что некоторые прислушиваются лишь к самой легкой
части его совета и совершенно забывают о других. Особенно, смотри, я это подчеркнул, где это было?, а!, вот!, особенно об этой: “одновременно слегка окрашивая их воображением, благодаря чему
обыденное предстает рассудку в непривычном свете”, это очень
важно, понимаешь, и ниже: “в основном это касается способа, которым мы ассоциируем идеи, когда находимся в душевном волнении”, то есть проникать, вникать в каждодневные эмоции и переводить их на обыденный язык, не забывая о способности нашего
воображения увязывать образы и идеи. Ты понимаешь, каким устаревшим выглядит на фоне этих взглядов Байрон?
Не в защиту Байрона или Шелли, задумчиво заметила Софи, но
я предлагаю судить о стиле поэта, принимая в расчет риторику его
предшественников. Я имею в виду, что риторика чем-то похожа на
маятник, не так ли?, бывают такие фазы, когда будничная и литературная речь словно противостоят друг другу, как в случае Мильтона
и Шекспира, но лишь до тех пор, пока этот особый, поэтический
язык не превращается в вычурный и не утрачивает силу, как, скажем, у Поупа, и тогда поэзия снова приближается к разговорному
языку, как в некоторых стихотворениях Кольриджа и Вордсворта.
Я думаю, что движения маятника имеют свои благоприятные фазы,
и поэту, у которого есть слух, необходимо чувствовать, в какой из
них поэзия пересекает его собственный язык. Эту мысль, восторженно прокомментировал Ханс, нам следует включить во вступление. Пожалуй, это своего рода равновесие, продолжала Софи, и,
возможно, сейчас как раз один из таких моментов, поэтому Вордсворт прав. Нам в Германии, кивнул Ханс, этого тоже очень не хватает. Мы вечно гонимся за чистотой, что весьма прискорбно. Поэзия, добившись идеальной чистоты, становится пуританской; для
меня истинный лиризм заключается как раз в противоположном,
в... как бы это сказать... в эмоциях, начисто лишенных чистоты.
Именно это мне нравится в современной английской поэзии: ее неприлизанность. Как ни высок ее полет, она никогда не теряет дове-

рия к тому, что может предложить ей обыденная реальность, ведь
ты помнишь: “the fancy cannot cheat so well”1. Поэтому (продолжал
Ханс, перелистывая страницы) напоследок я оставил своего любимого Китса. Мне очень хотелось перевести его вместе с тобой, начиная с “Оды соловью”. Немецкого поэта соловей бы не устроил,
он счел бы его слишком ничтожным и настроил бы свой слух на
космос или, как минимум, на какую-нибудь грандиозную вершину.
Софи продекламировала “Оду соловью”. Какое-то время Ханс
сидел молча, прикрыв глаза, пробуя звучание этих строк на неродном для них языке. Потом попросил Софи как можно медленнее
прочитать ему последнюю строфу. “Forlorn!”, снова нежно пропела
она, “the very word is like a bell / to toll me back from thee to my sole
self...” А Ханс одновременно записывал свой вариант перевода, который Софи немедленно прочла:

[ 87 ]
ИЛ 10/2022

Софи прочитала перевод. Затем рядом над словом “затихает” написала “исчезает” (звучит более необратимо, пояснила она и закинула ногу на ногу), над словами “нет музыки” написала “умолкла музыка”
(немного нарушается ритм, сказала она, скидывая одну туфлю, но так
вернее, потому что музыка умолкает, как птица) и “утопает” вместо
“умирает” (для лучшего восприятия диалога с ручьем, прокомментировала она, роняя вторую туфлю). Но песня действительно “умирает”, возразил Ханс, разглядывая ее ступни, мы принесем в жертву
важный нюанс, ведь в этом стихотворении соловей не просто улетает, он в определенном смысле умирает. Хорошо, согласилась Софи,
облизывая губы, а если нам попробовать что-то другое, более мрачное? Не знаю, может быть, задумался Ханс, прикусив губу. Софи продекламировала измененную строфу. Мне нравится, кивнула она, вставая из-за стола, хотя в таком варианте поэт как будто рад, что сон
прошел, и, прощаясь с соловьем, как будто его предает: прощай!, лети!, я уже проснулся, и ты не сможешь обмануть меня, я знаю, что ни-

1. “Фантазии бессонной нас не обманет трепетный полет…” — строка из
стихотворения Джона Китса “Ода соловью”. (Перевод Г. Н. Оболдуева.)
2. Там же.

Андрес Неуман. Странник века

“Затерянный!” — как слово похоронно,
Оно меня прочь от себя влечет!
Прощай, прощай! Фантазии бессонной
Нас не обманет трепетный полет...
Прощай! Твой гимн хвалебный затихает
За ближним лугом, над ручья теченьем,
На горном склоне и, в долине тая,
Он тихо умирает...
То сон был наяву или виденье?
2
Нет музыки: — сплю я иль нет, — не знаю .

[ 88 ]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

что не длится вечно. Верно, улыбнулся Ханс, глядя, как она к нему
приближается, но разве не то же самое говорит Китс? Не знаю, засомневалась Софи и встала перед Хансом, мне было бы понятней, если
бы он пожалел о том, что чары соловья развеялись. Тут просто нужно
решить, возразил Ханс и отодвинулся на стуле от стола, звучит ли досада в словах “фантазии бессонной нас не обманет трепетный полет...”: какая жалость, что фантазия не может обманывать нас вечно!,
или это сказано с гордостью: тебе меня не обмануть!, того, кто только
что очнулся. Верно!, согласилась она, поглаживая ногу Ханса, то же
самое относится к “deceiving elf”, к обманчивости фантазии, что несут в себе эти слова: упрек или ностальгию? Мне кажется, ответил
Ханс и раздвинул ноги, что Китс простился с иллюзиями, он был болен и знал, что его ждет, у него уже почти не оставалось времени, и
он хотел спуститься с небес на землю и побродить по ней, сколько осталось; я думаю, именно этого хочет человек, одолеваемый чахоткой.
Может быть, кивнула Софи, подбираясь к его паху, и все же!, какое
прекрасное и двусмысленное стихотворение!, я думаю, именно потому, что он знал о близкой смерти, ему хотелось вообразить себе голос
более долговечный, чем его собственный, попытаться уйти от своей
участи, улететь вместе с соловьем, как если бы соловьем была сама поэзия. “Thou wast not born for death, immortal Bird!”1, вечно поющая
птица. Знаешь что?, сказал Ханс, расстегивая ремень, пожалуй, верны оба прочтения, потому что, с одной стороны, Китс, наверно, думал: как прекрасно было бы жить в фантастическом мире, где нет
смерти и можно петь вечно!, почему бы не отгородиться от боли этой
фантазией?, а с другой стороны, он думал: с каждым днем я страдаю
все сильнее, мой недуг развивается, во время пения из горла хлещет
кровь, так как же мне поверить в бессмертие соловья?, я не могу обманывать себя и дальше, прощай, лети, а я побуду здесь, внизу, пробуду
столько, сколько мне удастся протянуть.
В комнате наступила печальная тишина: вечерний свет дрожал
где-то около без пятнадцати семь.
Побуду здесь, внизу, повторила Софи, опускаясь на колени, пробуду столько, сколько мне удастся протянуть.
По какой-то причине, представлявшей собой нечто среднее между
сословной застенчивостью и персональной скрытностью, Ханс почти не рассказывал Софи ни о шарманщике, ни о пещере. Когда он
впервые упомянул своего друга, Софи не сразу поняла, что речь идет
о том чумазом старике, хозяине черной собаки, который крутит ручку облезлой шарманки где-то на углу Рыночной площади. Кто?, этот?,
удивленно переспросила она, а что в нем особенного?, он здесь уже
сто лет околачивается. Заметив, что Ханс слегка обиделся, она стала
просить его познакомить ее со стариком. Сначала он отнекивался,

1. “Ты не рожден для смерти, о, бессмертный!” — “Ода соловью” Д. Китса.

[ 89 ]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

частично от стыда (заставлявшего его чувствовать себя мерзавцем),
частично из-за страха, что не вынесет, если Софи, как и все остальные, поведет себя со стариком высокомерно. Но, в конце концов уступив ее уговорам, он решил рискнуть. В глубине души он уже несколько месяцев хотел и боялся их познакомить. Если не считать
Альваро, шарманщик был его единственным другом в этом городе, и,
конечно, Софи должна была его знать. Да и сам старик к тому времени знал о Софи почти все. Наконец как-то в полдень, в одну из жарких июльских сред, Ханс организовал эту встречу и мысленно перекрестился. Софи должна была уйти из дома под предлогом закупки у
галантерейщика нескольких катушек ниток и нескольких мотков ангорской пряжи и ожидалась вместе с Эльзой где-то ближе к обеду.
Рыночная площадь бурлила. Дети возвращались из школы, женщины прогуливали яркие краски своих развевающихся на ветру
одежд, мужчины возрождали к жизни таверны. Ветряная башня, расстелив на мостовой свою перпендикулярно переломленную тень, нацеливала в небо обе часовые стрелки, которые как будто готовились
проткнуть мембрану времени и умчаться прочь, подобно двум настоящим стрелам. Ханс в нетерпении коротал время, играя с Францем, а
тот пытался укусить носок Хансова сапога. На тарелке шарманщика
красовалось только три монеты, две из которых положил Ханс. Узнав
наконец плывущий в толпе зеленый зонт, Ханс обернулся к шарманщику и попросил его сыграть алеманду. Старик кивнул и уже переключил цилиндр, но вдруг поднял голову и воскликнул: Алеманду, нет,
лучше вальс. Почему вальс?, удивился Ханс. Не будь таким недотепой!, улыбнулся старик, потому что вальс более дерзкий!
Софи!, Эльза!, торжественно объявил Ханс, это мой друг, господин шарманщик. Старик поклонился, взял двумя пальцами руку Эльзы, коснулся ее губами и произнес: Очень приятно. Затем то же самое
он проделал с рукой Софи и добавил: Давно мечтал познакомиться с
вами, сударыня, мне много рассказывали о вас, и вижу, что без преувеличений. Заметив, что Ханс занервничал, шарманщик пояснил: к вашей семье в Вандернбурге всегда относились с большим почтением!
Софи, сбитая с толку благородными манерами старика, столь не вязавшимися с его внешностью, отдала Эльзе зонт, слегка склонила голову набок и возразила: Напротив!, это для нас большая честь, и
должна вам признаться, сударь, что в последнее время тоже слышала
о вас немало лестных слов.
Наступила тишина, показавшаяся Хансу неловкой, Софи — занятной, шарманщику — абсолютно восхитительной. Все поглядывали
друг на друга, отводили глаза и не знали, что сказать. Ханс нервно откашлялся. Шарманщик прищелкнул языком и воскликнул: Фу-ты нуты!, какой же я невнимательный!, прошу извинить меня, сударыни!,
одним словом, это существо, которое отдыхает внизу, у ваших ног,
это мой защитник Франц, Франц!, встань и поприветствуй дам. Ханс
провел рукой по лицу и подумал: нет, добром это не кончится. Но Софи, явно очарованная стариком, весело засмеялась и погладила пру-

[ 90 ]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

жинно вытянувшегося на земле Франца. Очень приятно, господин
Франц, сказала она. Франц поднял на нее свои глаза-озера, нахмурил
поджаристые брови и снова погрузился в дрему. Это очень воспитанный пес, объяснил шарманщик, просто он экономно расходует силы.
Перед тем как расстаться, Ханс, Софи и шарманщик еще немного поболтали, как болтают при случайной встрече старые знакомые.
Завершая беседу, старик церемонно пригласил Софи к себе в пещеру. В мою скромную пещеру, уточнил он, где в это время года весьма
прохладно. Софи простилась с ним, пообещав приехать. И Ханс заподозрил, что она собирается выполнить свое обещание. Когда Софи обернулась к Эльзе, чтобы взять ее под руку, Ханс увидел по ее лицу, что она приятно провела время и что шарманщик ее чем-то
заинтересовал.
Замызганный старик с шарманкой кивнул на свою дворняжку. Софи наклонилась, чтобы ее погладить, и выглядела явно довольной.
Эльза стояла и смотрела на это, как столб. А Ханс, который почему-то
там тоже оказался, сделал какой-то странный жест руками. Интересно, что он им говорит? Руди Вильдерхаус наблюдал эту сцену через окно “Центральной”. Слышать их он не мог и разумного объяснения
увиденному не находил. Правда, Софи была с Эльзой, но что их так задержало?, о чем они говорят с Хансом и этим немытым стариком?
У барной стойки раздался смех. Один из молодых господ, приятелей Руди, все еще смотревшего назад, в окно, положил руку ему
на плечо. Эй, Вильдерхаус, сказал молодой господин, тебя не беспокоит, что твоя невеста водит дружбу с иноземцами?, и почему ты
терпишь, что она регулярно посещает какой-то непотребный постоялый двор? Моя невеста, обернулся к нему Руди, водит дружбу с
теми, с кем находит нужным, она давно не ребенок и не такая дура,
как твоя. А что касается ее визитов на постоялый двор, то ее отец и
я прекрасно о них осведомлены, она занимается там литературными переводами, это одно из ее любимейших увлечений.
Приятели Руди переглянулись и, удержавшись от смеха, подняли
кружки. Твое здоровье, Вильдерхаус!, сказал один из них, поднимаю
свою кружку за литературные увлечения твоей невесты! Руди чокнулся с ним и ответил: А я поднимаю свою кружку за то, чтобы и твои потомки сохраняли свойственную вашему роду дремучесть. Все, кроме
адресата, рассмеялись. Руди снова посмотрел в окно. Он успел поймать тот момент, когда Софи и Эльза, распрощавшись с чумазым стариком и Хансом, как раз пошли дальше. Софи, похоже, улыбалась.
Когда Руди снова облокотился о барную стойку, лицо его было крайне серьезным, хотя внешне совершенно невозмутимым. В самом деле, Вильдерхаус, отважился заговорить другой его приятель, не кажется ли тебе, что это чересчур? Не разумнее ли, хотя бы ради
приличий, исключить любые сомнения? Во всем, что касается Софи, процедил сквозь зубы Руди, выдвигая вперед нижнюю челюсть,
приличиям ничто не угрожает. Повторяю тебе: я полностью ей доверяю, а себе и подавно! Конечно, конечно!, не унимался приятель, но

Каждый раз, когда профессор Миттер разжимал сурово сомкнутые губы и начинал говорить, становилось слышно, как журчит фонтан, потому что все участники Салона предупредительно смолкали и слушали его с трепетным благоговением. Ханс не переставал дивиться
авторитету профессора Миттера, но причину этого феномена так и
не разгадал. Свое мнение профессор никогда не навязывал, а лишь
невозмутимо излагал, а остальные, казалось, с готовностью принимали его к сведению. Господин Готлиб глубокомысленно кивал. Софи
чуть загадочно улыбалась. Но Ханс, понемногу научавшийся читать
ее лицо, подозревал, что такая долгая и статичная улыбка означает категорическое неприятие.
Прослышав о литературном сотрудничестве Ханса и Софи, профессор выразил свою обеспокоенность тем, что оно будет препятствовать другим занятиям, столь важным для девушки такого возраста,
особенно теперь, когда свадьба уже не за горами. Услышав такое суждение, господин Готлиб застонал, а его усы задрожали, словно
только что вонзившиеся дротики. Он почти умоляюще воскликнул:
Именно это, представьте!, я ей и говорил, но ее никакими силами невозможно вразумить! Госпожа Питцин поддержала профессора. Но,
взглянув на Софи и заметив, что та нахмурила лоб, поспешила добавить: хотя, с другой стороны, не такая уж это страшная беда. Госпожа Левин переложила веер из одной руки в другую и осуждающе покачала головой. Ее супруг задумчиво откашлялся. Ханс хотел
поддержать Софи ободряющим взглядом, но ему показалось, что Руди за ней наблюдает, и он, пожалев об отсутствии зеркала, лишь подцепил на вилку кружок апельсина с корицей. Осаждаемая добрыми
советами, Софи предпочла не тратить время на оправдания и выбрала шутку, единственное средство, почти недоступное для профессо-

[ 91 ]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

скажи, неужели ты даже не ревнуешь? Руди секунду молчал. Потом
медленно выпустил из легких воздух, бешено грохнул кружкой о
стойку и взревел: Ты с кем разговариваешь, тупица?, неужто мне пристало волноваться из-за какого-то безродного оборванца?, где его
благородное происхождение?, где капиталы?, где воспитание?, и ты
полагаешь, что я могу хотя бы представить себе угрозу со стороны
этого безродного плебея, прозябающего на постоялом дворе? Меня
злят не занятия Софи: она всегда развлекала себя чудачествами, на
что имеет полное право, меня злят всевозможные мерзкие инсинуации, подобные твоим. Меня унижает и оскорбляет сам факт, что, согласно твоему разумению, я должен об этом волноваться. Я требую,
чтобы ты немедленно взял назад свои наглые слова, или тебе придется повторить их мне с любым, на твой выбор, оружием в руках. То же
самое относится и ко всем остальным.
Приятель Руди потупил глаза и пробормотал извинения. Другие поспешно последовали его примеру. Наступила тишина. Руди
Вильдерхаус подал бармену знак, бросил на стойку несколько монет, встал и, не прощаясь, вышел.

[ 92 ]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

ра и обезоруживающее ее отца. Как вы правы, господа!, воскликнула
она, теперь мне стыдно за каждое переведенное мною стихотворение!, Как же я была неблагоразумна! Но обещаю, что с завтрашнего
дня, нет!, что я говорю!, с этой минуты не буду изучать ничего, кроме нравоучительных трактатов и поваренных книг.
Ханс готов был поклясться, что, не разразись госпожа Питцин
пронзительным смехом, господин Готлиб и профессор Миттер
приняли бы ее слова за чистую монету. Софи воспользовалась моментом и стала расспрашивать гостей, какие напитки они предпочитают, а затем подошла к Эльзе, чтобы дать ей несколько указаний. К тому времени, когда она вернулась на свое место, беседа
свернула в сторону и теперь касалась практических возможностей
перевода. Профессор Миттер с назидательной невозмутимостью
поставил под сомнение правомочность поэтических переводов.
Ханс, почти всю ночь не смыкавший глаз, с трудом удерживал тяжелые веки и спорил не слишком дипломатично.
Поймите, молодой человек, говорил профессор, я вовсе не против похвальных попыток перевести какое-то стихотворение, помилуй Бог!, напротив! Но если подойти к вопросу строго, оставив в стороне добрые намерения, и взглянуть на дело более научно, то вам как
знатоку поэзии придется со мной согласиться, что каждое стихотворение имеет собственный непередаваемый настрой, особое звучание, определенную форму и коннотации, которые невозможно безупречно подобрать на другом языке. Иное дело, конечно, отказавшись
от излишних амбиций, не переводить, а предложить читателю некое
руководство, достаточно точную литературную расшифровку лексического содержания, помочь читателю проникнуть в суть оригинала,
которая в действительности и есть самое главное. Но такая транскрипция с литературной точки зрения не является тем переводом, о
котором вы говорите, и который, при всем моем уважении, я считаю,
как уже сказал, изначально неосуществимым.
(Слушая речь профессора, Ханс думал, что ее можно распространить и на область эмоций: если сформулировать кратко: всякий, кто не верит в возможности перевода, является скептиком в
любви. Этот господин, злорадно подумал Ханс, уже родился лингвистически обреченным на одиночество. Вернее, на семейную
жизнь. В этот момент Руди вдруг поперхнулся аперитивом, и Ханс
на секунду засомневался, не произнес ли он эти слова не про себя,
а, сам того не заметив, вслух.)
Профессор Миттер продолжал рассуждать о верности оригиналу, об уважении к авторскому тексту. Ханс поднял палец, и, к его
удивлению, профессор немедленно смолк и вежливым жестом уступил ему слово. Умолкший строгий профессорский рот поглотил
дольку засахаренного ананаса.
Ваша точка зрения мне понятна, несколько раздраженно начал
Ханс, но я думаю, что понятие верности заключает в себе парадокс
(Руди задержал на нем пристальный взгляд; о чем мы сейчас гово-

1. Иоганн Георг Гаман (1730—1788) — немецкий философ, идеолог литературного движения “Буря и натиск”.

[ 93 ]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

рим?, подумал Ханс), да, внутренний парадокс, потому что в тот момент, когда на сцену выходит новый текст, верность оригиналу становится недостижимой, само стихотворение становится другим,
превращается в другое. Об этом нужно помнить: ничто не переводится буквально, ни одно слово. Некоторые переводчики боятся
этой трансформации, будто речь идет не об изменении, а об измене.
Но если переводить вдумчиво, если усилия переводчика идут в правильном направлении, то исходный текст может быть даже улучшен;
по крайней мере, возникнет другое стихотворение, столь же достойное, как и оригинал. Скажу больше: именно из верности своей поэтической натуре переводчик обязан переписать оригинал по-своему,
то есть вернуть читателю подлинное стихотворение, но на своем родном языке. Конечно, для этого необходимо соблюдать хрупкое равновесие между допущенными вольностями и настоящим, назовем
его честным, пониманием самого произведения. Здесь и кроется, наверно, самый серьезный риск. Но лично у меня нет другого выхода,
как только этот риск принять. К тому же, не будем себя обманывать,
даже оригинал имеет далеко не единственное значение, прочесть
его тоже означает “перевести”, и мы никогда не можем быть полностью уверены в том, что именно говорит нам каждое стихотворение,
пусть даже написанное на нашем родном языке. В моем понимании,
перевод — это не главенствующий голос и подчиненный голос, а скорее встреча двух литературных воль. И всегда еще есть третье лицо,
не так ли?, то есть третейский судья, м-м-м, в роли которого приходится выступать читателю (так о чем?, то и дело сбивался с мысли
Ханс, о чем мы сейчас говорим?), и если бы читатель действительно
мог, как вы предположили, проникнуть в суть оригинала, то литературные переводы были бы фактически бесполезны, еще более бесполезны, чем любое тщательное толкование.
А-ха!, сказал профессор. Кхм, это как сказать!, возразил господин Левин. Возможно, кивнул Альваро. Не знаю, усомнилась Софи.
Какая заумь!, вздохнула госпожа Питцин. Кто-нибудь желает табаку?, поинтересовался Руди. Как здесь жарко!, забеспокоился господин Готлиб.
Послушайте, друг мой, откашлявшись, сказал профессор, поскольку вы, я вижу, склонны теряться в метафорах, постараюсь быть
очень конкретным. Поэзия как способ выражения чувств является,
это очевидно, искусством универсальным. Раз так, то в каждом конкретном своем проявлении она связана с культурой и с нацией, а значит, по сути своей непереводима. Объясню почему. Как верно подметил Гаман1, не знаю, доводилось ли вам его читать, язык и мышление
неотделимы друг от друга. Я не мыслю абстракциями, чтобы затем
переводить на родной язык. Я мыслю непосредственно на своем язы-

[ 94 ]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

ке, благодаря ему, при помощи него. Поэтому мысли непереводимы,
они максимум адаптируемы. До сих пор я понятно излагал?, отлично.
Но если это справедливо в любой сфере, представьте, до какой степени проблема обостряется в поэзии как языке эмоций. И, раз уж я
заговорил об эмоциях, нужно еще учесть, что думать на чужом языке
гораздо легче, чем чувствовать (это безусловно верно, встрепенулся
Альваро), отсюда следует, что любое чувство, выраженное на чужом
языке, не может быть ни тем же самым чувством, ни даже его вариантом. В лучшем случае оно будет эмоцией, вдохновленной другой
эмоцией. Назовите сей феномен межъязыковым обменом, влиянием, как угодно. Но умоляю, не называйте это переводом.
Хорошо, ответил Ханс, чувствуя себя неуютно перед солидно
обоснованными доводами, которые ему предстояло разбить, хорошо, профессор, давайте по порядку. Вы говорите, что мысли переводить легче, чем чувства. Но я не могу себе представить, до какой степени можно проникнуться идеей, совершенно изолированной от
эмоций, или отдаться какой-либо эмоции, полностью лишенной
идеи. В этом состоит мое первое возражение: мне кажется, что вы
отталкиваетесь от существования чистых эмоций, некоей данности,
рожденной ниоткуда и замыкающейся на саму себя. Однако согласно
моему скромному разумению, эмоции формируются не только определенным языком, но также произрастают из пересечения культур,
из предшествующих встреч с другими языками, из подразумеваемых
связей между национальным и иноземным. Именно от этой гетерогенности мы и отталкиваемся, когда думаем, чувствуем, пишем. Постараюсь привести конкретный пример, профессор, чтобы не теряться в метафорах и не доставлять вам огорчения. Можно ли
сказать, что Гёте, с одной стороны, чувствует на немецком, а с другой — говорит на шести языках? Или все-таки как человек, говорящий и читающий на нескольких языках, он научился чувствовать определенным образом, в своей, особой манере, которая в его случае
реализуется через немецкий язык? Не является ли его многогранная
образованность неким потоком, заключенным в русло немецкого
языка, переводимым на немецкий язык? А раз так, то не являются ли
переводы стихотворений самого Гёте звеном в бесконечной цепи
интерпретаций? Кто мы такие, чтобы определять, что послужило
первой связкой, первым звеном? Кроме того, профессор, позвольте
вам заметить, что, если бы даже перевод был диалогом неосуществимым, культура все равно нуждалась бы в нем особенно остро. Отказ
от такого диалога приведет к еще более откровенному национализму, если не к эзотерике. Вслед за обособлением национальных поэзий придут споры о том, чья поэзия значительнее, а чья мельче. Так
что это еще вопрос истоков, а не только грамматики и филологии.
Софи поцокала языком, своим вертким, выразительным, подвижным языком. Господин Левин?, произнесла она, заметив, что
гость барабанит пальцами по столу.

[ 95 ]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

Да, кхм, заговорил господин Левин, я бы хотел, то есть мне кажется, что в этом споре мы обходим стороной существенный вопрос, нечто, по моему разумению, важное. Ведь перевод — это не
только индивидуальный процесс, вам не кажется?, он зависит также от среды, в которой мы переводим. То есть переводчик работает для других, точнее вместе с другими, но общество исторически
меняется. Каждый автор, каждая книга, каждый текст имеют свою
историю прочтений, и эта история составляет часть самого произведения. То есть, кхм, разве можно отделить различные коллективные прочтения классика от самого классика?, и я думаю, что переводы входят в эту серию прочтений, каждый переводчик также
обязан своей эпохе, моменту, когда делал этот перевод. Ни одна
книга не остается неизменной во времени, читатели каждой эпохи
ее изменяют, не так ли?, и то же самое происходит с переводами:
каждой эпохе необходимо снова переводить всю свою библиотеку.
Кхм, впрочем, не хочу витийствовать слишком долго.
Вы абсолютно правы, согласился Ханс (да?, вы тоже так думаете?,
пробормотал господин Левин), художественное произведение не начинается и не заканчивается самим автором, оно представляет собой часть гораздо более обширного целого, результат творчества
многих людей, в том числе и переводчиков. Перевод не подменяет и
не предает, это лишь очередной вклад, очередной импульс, придаваемый тексту и похожий на тот, который придает экипажу человек,
впрыгнувший в него на ходу. И, как вы справедливо изволили заметить, уважаемый господин Левин, каждый текст во все времена переводится читателем уже с родного языка на свой личный. Каждый немец, читающей Гёте, понимает, трактует, интерпретирует или
извращает в нем каждое слово, и нет никакой прозрачной связи между читателем и книгой, а всегда есть нечто непредсказуемое, порождающее новый текст, новую версию прочитанного. Поэтому, и
простите мне мою настойчивость, профессор, никакой хороший перевод не может испортить переведенное произведение: он лишь умножает механизмы его прочтения.
Наивность!, демагогия!, возмутился профессор Миттер, если вы
оба так активно ссылаетесь на общность, то не станете же отрицать
влияние национальных культур? Даже для перевода текста, милостивые господа, национальность имеет значение! Французы, например,
не столько стремятся перевести текст, сколько присвоить его себе,
это они всегда умели, поэтому и создали свою империю. Французский
переводчик в редких случаях постарается приблизиться к менталитету иностранца, скорее попытается адаптировать переведенное произведение к собственной ментальности. Читаешь, например, Аристотеля на французском, и кажется, что читаешь француза. Это,
конечно, достижение, но и дополнительное доказательство того, что
на самом деле труды Аристотеля написаны на греческом языке, и будут таковыми всегда (безусловно, но, возразил Ханс, как бы ни старался французский переводчик приблизить Аристотеля к своей менталь-

[ 96 ]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

ности, не кажется ли вам, что результат не будет похож ни на греческий оригинал, ни на текст философа-француза? И не изменит ли навсегда французский перевод Аристотеля всю французскую философию и то, что вы называете национальным менталитетом?), ах,
молодежь, молодежь!, какая страсть к препирательствам!, но ваш покорный слуга в силу преклонных лет заслуживает передышки... скажите, дорогая!, а не осталось ли еще малинового желе?
(Малина!, вдруг стукнуло в голову Хансу, словно кто-то резко
распахнул окно, именно малиновый вкус имеет вагина Софи: сначала малиновый, а потом лимонный.)
Именно!, малинового!, воскликнул Руди, встряхиваясь от скуки,
прекрасная идея, профессор! Эльза, liebe Jungfer, не могла бы ты?..
(Здесь происходит что-то странное, сказал себе Ханс, с тревогой глядя на Софи, которая ответила ему взглядом, полным страсти. Здесь явно происходит что-то не то, снова подумал Ханс, или я
не выспался?, или.)
Малины!, заголосила тем временем госпожа Питцин, много,
много малины!
(Да, я не выспался, думал Ханс, переводил до рассвета, лег поздно, поздно, очень поздно.)
Много, много малины!, завывала в экстазе госпожа Питцин.
Госпожа Левин вторила ей, подбрасывая веер и задирая юбки, такой же!, точнехонько такой же, как вагина Софи!
(Погодите!, что?, спрашивал себя Ханс, здесь что-то...)
Господин Ханс, громко произнесла Софи.
(Здесь что-то...)
Господин Ханс!, смеясь, повторила она.
Что!?, вскрикнул он и резко открыл глаза.
Мы очень подозреваем, сказала Софи, явно забавляясь происходящим, что вы позволили себе небольшую сиесту, господин Ханс.
Ханс выпрямил спину и почувствовал, насколько ему свело шею. Оглядевшись по сторонам, он удостоверился в том, что все вокруг
смотрят на него с насмешкой. Господа, смущенно пробормотал он,
господа, извините, извините ради бога! Но почему же!, подбодрила
его Софи, ведь это означает, что вы чувствуете себя в нашем саду совершенно комфортно. Дело в том, что вчера я допоздна, стал оправдываться Ханс, вчера я допоздна, короче, переводил, ах, да! перевод!, извините, Со..., э-э-э, госпожа Готлиб, сколько же я проспал?
Самую малость, ответил Альваро, не удержавшись от смеха, пару минут, примерно столько, сколько профессор промедлил с ответом!
Профессор, привстав, обратился к своего оппоненту Ханс, прошу
вас простить мне этот эпизод, ни в коем случае не имеющий отношения к вашему ответу, а лишь к моей усталости, дело в том, что у
меня накопилось очень много работы и сегодня ночью... О!, равнодушно отмахнулся профессор, не беспокойтесь: следуя вашим теориям, мы перевели это событие как ваш личный межкультурный обмен с нашим уважаемым господином Уркио.

[ 97 ]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

Все засмеялись. Ханс присоединил к общему хору свою вымученную улыбку. В ушах у него звенело, в глазах щипало, во рту сохранялся привкус малины.
С наступлением сумерек Эльза и Бертольд внесли в сад четыре
светильника и расставили их вдоль раздвижного стола. Беседа наполнилась контрастами и маслянисто отблескивающими силуэтами.
Перед своим обычным прощанием с гостями господин Готлиб дружески притронулся к плечу Ханса. Сударь?, вскочил со стула Ханс.
Господин Готлиб вынул изо рта трубку, склонил к нему свои карандашные усы и тихо прошептал: Не окажете ли вы мне любезность
зайти со мной на минутку в мой кабинет? Предвкушая самое худшее,
Ханс ответил, что, конечно, почтет за честь. Пока они пересекали
двор, Софи искоса провожала их взглядом.
Господин Готлиб и Ханс поднялись по лестнице рядом и преодолели ледяной туннель коридора, всегда сохранявшего одну и ту же
температуру. Хотя с самого начала своих дружеских отношений с Софи Ханс из осторожности не прекращал навещать ее отца, в этой таинственной комнате, в которой господин Готлиб запирался на долгие часы, ему бывать еще не приходилось. Бертольд распахнул перед
ними двери, вошел, зажег пару масляных светильников и испарился.
Первым, что привлекло внимание Ханса, были книжные полки, заполненные томами в кожаных переплетах. Потом он заметил темное
дерево стола, кожаное кресло и бронзовый письменный прибор:
чернильницу, несколько перьев, перочинный нож и колокольчик
для вызова прислуги. Там же стоял забранный в рамку портрет, на
котором можно было смутно разглядеть бледное лицо какой-то молодой дамы. Благодаря расположению ламп, комната тонула в продуманном полумраке, провоцировавшем в посетителе дополнительное
смущение и страх лишний раз пошевелиться. Господин Готлиб сел в
свое кресло, предложил Хансу кресло напротив и налил им обоим
щедрые порции коньяку. Ханс судорожно сглотнул.
Видите ли, друг мой, сказал господин Готлиб, хочу быть с вами
откровенным. Я знаю, что на вас можно положиться, ведь мы с самого начала питали друг к другу симпатию, и вы всегда казались мне надежным и толковым молодым человеком. Уже несколько недель я с
беспокойством наблюдаю за вашим литературным сотрудничеством
с моей дочерью. Поймите меня правильно: зная свою дочь так, как
знаю ее я, должен вам признаться, что меня не удивляет ее странный
интерес к переводу и публикациям своих трудов в журналах, я бы даже сказал, что это далеко не самый экстравагантный из ее капризов.
Ей, как я понимаю, необходимо освободиться от опеки отца и в какой-то степени отстоять свои личные свободы перед будущим супругом. Софи всегда была такой, с детства. Боюсь, господину Вильдерхаусу это тоже известно, но, к счастью, он любит ее все равно, за что
я благодарен Богу! Тем не менее, дорогой Ханс, я не могу не спрашивать себя, до какой степени уместно, чтобы молодая девушка накануне свадьбы трудилась в столь... назовем это “тесном сотрудничестве”

[ 98 ]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

с вами, холостым мужчиной. Еще раз подчеркну, что ничего не имею
против вас лично, как раз наоборот, и хотел бы верить, умоляю вас
меня поправить, если это не так, что между нами уже сложились дружеские отношения, или я ошибаюсь?, я рад, что угадал. Для меня
большое облегчение признаться вам в этом, потому что я, как вы понимаете, страдаю и как отец, и как ваш друг. Вы сами-то что об этом
думаете, дорогой юноша?
Коньяк становился слишком вязким.
Ноги, приказала Софи, ноги тоже. Ханс ненавидел свои ноги. Софи
их обожала. Обожала его шершавые пятки, чуть-чуть квадратные
пальцы. Давай, снимай это, подгоняла она его, раздеваясь сама, и он
подчинялся ей с возбуждением униженного человека, отбросившего
последнюю стыдливость. Софи подняла руки и уронила очередной
предмет туалета, продемонстрировав заросшие подмышки. Смущенный, счастливый, Ханс скатывал со ступни носок, словно фруктовую
кожуру.
Вытянувшись на спине, он ждал, когда Софи завершит свои манипуляции — она любила тянуть время и подолгу его разглядывала,
пока он, как ей казалось, находился в ее власти. Ей нравилось, когда
он торопил ее, звал, упрашивал. И не потому, что она не разделяла
его нетерпения, а потому, что находила во всем этом грубую симметрию, равновесное напряжение между ее обладанием им и его обладанием ею. Улегшись на бок, она принялась изучать его мошонку.
Плотную, пятнистую, в крупных порах и темных морщинах. Эти борозды и линии напомнили ей географическую карту с нанесенной
на нее системой рек и дорог, с возвышенностями и долинами. Она
представляла себе, что путешествует по этой похожей на земной
рельеф человеческой коже. Затем она приблизила к ней губы, закрыла глаза и принялась ее лизать, увлажняя отметины, смягчая
складки. И так, постепенно, добралась до анального канала. Заострив язык, она замерла. Подняла глаза на Ханса. Он молча кивнул и
закрыл лицо локтем. Софи приподняла его ноги, они оказались не
такими уж тяжелыми или просто подчинились ей, несмотря на оторопь своего хозяина. Ханс боялся, что Софи поранит его ногтями,
но искоса заметил, что она придвинула к себе умывальник и намочила руки. Сначала было обследование, потом поиски. Прощупывание
мягких тканей и волос вокруг впадины. Увлажнение пальца, смазка.
Затем она раздвинула его плоть.
Софи нравилось наблюдать, как перекатываются мускулы на
его спине, пока он трудился над ней, как будто карабкаясь в крутую
гору. Ей нравилось ощущать его вес, смесь опеки и агрессии, свободы и прерывистого дыхания. Она следила за тем, как под кожей его
спины напрягаются, сокращаются и расслабляются мышцы. И, почувствовав близость обрыва, подалась вперед и вцепилась в его
опирающиеся по обе ее стороны руки, пульсирующие, затвердевшие, с трудом удерживающие равновесие. Она вцепилась в них,

С кипением июля, распаренной кожей и утомленными веерами
пришла в Вандернбург летняя пора. Зажиточные семейства отправлялись на курорты и в загородные поместья на берегах Нульте. Молодые люди предпочитали путешествия к Рейну, в Бонн и Кельн,
соблазненные их ночной жизнью. Наступила летняя пора, но город
покидали далеко не все: большинство жителей осталось дома и проводило дни в тени городских дворов. Некоторые семьи развлекали
себя тем, что регулярно выезжали на загородные прогулки, тесно
набившись в экипаж, но не ропща: ведь солнце стояло в зените! Ремесленники прерывали свои труды, запирали двери на замок и отправлялись спать, предварительно задраив все окна. Дети собира-

[ 99 ]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

как, падая, вцепляются в перила, затем нашла точку опоры и попыталась их подкосить, опробуя для этого каждый мускул, и вдруг задохнулась от смеха, сама не зная почему. Попав на американские
горки смеха, она проделала по ним весь путь в поисках конца, который стал бы началом. Ханс напрягся, сдержал семяизвержение и
закрыл глаза: в темноте он четко различал лучи света, закручивающиеся в спирали, петли внутри петель, похожие на чьи-то отпечатки пальцев, оставшиеся на изнанке век.
Софи сгруппировалась и веретеном перекатилась через себя: теперь, оказавшись над Хансом, стреножив его нетерпение, она откидывалась назад и представляла себе, что это она проникает в него его
же пенисом. Этот орган уже не принадлежал ни ему, ни ей, став чемто вроде соединительного звена. Она уперлась Хансу в грудь, почувствовала, что входит в реку, взмахнула руками, нырнула, поплыла. Лежа
внизу, задыхающийся, распаленный Ханс видел, как она извивается,
создавая угрозу всей деревянной конструкции кровати. Он подумал,
что скрип слышен, наверно, даже внизу. Подумал, что господин Цайт
может догадаться. Подумал, что госпожа Цайт сейчас, возможно, поднимается наверх. Подумал, что, возможно, Лиза идет сейчас по коридору. Подумал, что хоть это и неразумно, но ему все равно. Мысли его
пресеклись, словно от удара хлыста, и Софи увлекла его за собой.
Ханс бессмысленно зашарил руками, позволил себе отключиться, нащупал ее грудь. Они летели под откос, сцепившись в одно целое.
Она стояла перед умывальником и, что-то напевая, приводила себя в порядок. Вымыв ноги, ополоснула подмышки, сбрызнула ароматической водой щеки и грудь. Попросила Ханса помочь ей зашнуровать корсет. Заодно он смахнул с ее спины несколько прилипших
лобковых волосков. Софи надела юбку, аккуратно расправила кринолин. Поглядывая в зеркальце, привела в порядок прическу и лицо.
Проделав все эти быстрые, умелые манипуляции, она обернулась и
вопросительно взглянула на Ханса, за какие-то десять минут вновь
превратившись в барышню Готлиб.
Подсев к письменному столу, она закинула ногу на ногу и рассеянно спросила: Проверим понедельничные переводы или двинемся дальше?

[100]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

лись в парках и на площадях и наслаждались нежданной свободой,
которая сейчас казалась им вечной.
Ближе к югу, на огороженных пастбищах, пастухи лениво приглядывали за стадами. Стриженые овцы бродили в легкой меланхолии, чувствуя себя то ли обманутыми, то ли опозоренными. Течные
самки надрывно блеяли и привлекали бойких племенных баранов,
выделяя густую, как сам летний воздух, субстанцию. Кастрированные самцы, потолще и посонливее, безучастно наблюдали за их совокуплениями. К западу от пастбищ одиноким пароходом дымилась
текстильная фабрика. В ее недрах Ламберг, стоя на платформе, потел в три ручья, закрывал пылавшие глаза и непрерывно, как молитву, твердил себе напоминание о неделе августовского отдыха. А
за фабричными стенами, в окрестных пшеничных полях, крестьяне потихоньку начинали готовиться к будущему севу, к вкрадчивому приближению осени, угроза которой пока еще казалась весьма
туманной.
А шарманщик? Шарманщик обмахивал себя старыми газетами,
плескался в реке и дул Францу в уши.
Господин Готлиб все дольше просиживал в своем кабинете. Распорядившись, чтоб никто его не беспокоил, он снова и снова проверял счета. В то утро Софи обратила внимание на его рубашку, странно напоминавшую ту, что была на нем вчера, и на его лицо давно не
спавшего человека. Они молча завтракали под звук собственных движущихся челюстей, звяканье столовых приборов и хруст гренок, но
наконец господин Готлиб отставил в сторону чашку, откашлялся и
сказал: Доченька, я тут думал... думал о нашем летнем отдыхе и решил, что, одним словом, зачем нам каждый год одно и то же?, то есть
я хочу сказать, ведь в городе не так уж плохо, верно?, в этом году не
слишком жарко, и тебе, похоже, здесь хорошо, да и курорты вдруг,
на ровном месте, взвинтили цены до небес. Дело не в том, что мы не
можем себе этого позволить, но такая беспардонность меня немного
злит: по какому праву они каждый год удваивают цены?, определенно это уже ни в какие ворота не лезет. А как же наш загородный дом,
отец?, спросила Софи. Господин Готлиб изобразил такое удивление,
словно ему напомнили о чем-то давешнем и позабытом. Помолчав,
он сказал: А!, разве я тебе не говорил?, а мне казалось, говорил. Одним словом, дело в том, что уже несколько месяцев назад я его продал. Что ты так на меня смотришь?, что в этом удивительного?, просто подвернулось выгодное предложение, и я подумал, что,
поскольку ты выходишь замуж и мы не собрали достойного приданого, я имею в виду суммы, соответствующей такому грандиозному событию, понимаешь?, кроме того, я хотел...
(Господин Готлиб продолжал объяснять, но Софи больше его
не слушала. Сейчас она думала лишь об одном: что сможет провести все лето с Хансом. Все лето! Она об этом не упоминала, но в душе уже несколько недель боялась, что отец вот-вот объявит дату их
обычного августовского отъезда. И теперь была вне себя от радо-

сти и счастья. Вот это новость! Ей не терпелось рассказать об этом
Хансу, немедленно написать ему письмо!)
...Вот я и говорю, моя милая, заключил господин Готлиб, что мы
проведем прекрасное лето, и решение свое я принял из лучших побуждений, ради твоей свадьбы и твоего будущего. Хотя, повторяю,
если ты настроилась куда-то ехать, мы могли бы прикинуть, как.
Нет!, ни в коем случае!, прервала его Софи, тут даже нечего обсуждать, отец. Конечно, лгать не буду, немного жаль, что мы никуда не
поедем. Но гораздо важнее, что вы все тщательно продумали, а я безоговорочно доверяю вашему решению и полагаюсь на вас, как всегда и во всем. Доченька, засомневался господин Готлиб, ты уверена?
Абсолютно, кивнула она со стоическим выражением лица. Софи, дорогая, обрадовался господин Готлиб, я знал, что ты меня поймешь!,
иди сюда, поцелуй своего отца, иди же, сокровище!, сокровище мое!
Сокровище, сокровище мое, ты не поверишь!, я так счастлива...
Софи отложила письмо, убедилась, что дверь плотно закрыта, и
снова растянулась на оранжевом стеганом одеяле.

[101]
ИЛ 10/2022

Эльза постучала в дверь кабинета так робко, что ей пришлось стучать еще трижды, прежде чем господин Готлиб оторвал взгляд от
портрета бледной молодой дамы, прочистил горло и отозвался. За
все те годы, что Эльза прожила в его доме, господин Готлиб вызывал ее в свой кабинет всего только раз. Впервые это случилось, когда отвечавшая за уборку служанка Глэдис пригрозила уходом, если
не получит ежемесячного выходного дня.
Прошу тебя, милочка, заходи, сказал господин Готлиб, подливая
себе коньяку, как твои дела?, все ли в порядке?, работы много?, ну-ну,
я рад. Дело вот в чем: ты, конечно, знаешь, что я очень ценю твою
смекалку и обязательность, без тебя этот дом превратился бы в форменный кошмар!, словом, я всегда знал, что могу на тебя положиться, рассчитывать на твою помощь, не так ли, дорогуша?, вот и хорошо, отлично. Ты, верно, спрашиваешь себя, почему я вызвал не
Бертольда, но дело в том, что с таким... с этим вопросом я не могу к
нему обратиться, поскольку речь идет о Софи, то есть дело деликат-

1. Летняя любовь, лето любви (итал.).

Андрес Неуман. Странник века

...по правде говоря, прошлым летом я кое-что заметила: когда мы ехали отдыхать, нам всю дорогу пришлось сидеть спиной к лошадям.
Раньше такого никогда не было. Отец сказал, что не смог достать других мест, но мне это показалось странным, и по дороге я заметила
множество полупустых экипажей. Отец всегда чего-то недоговаривает, и весь дом живет как на пороховой бочке. Впрочем, какая разница?, я счастлива! Я остаюсь, любимый, чтобы переводить для нас двоих. А если нам повезет, еще хоть чуточку повезет, то Руди скоро уедет
отдыхать, и все станет проще, amore d’estate, estate d’amore 1...

[102]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

ное, и, конечно, я не хотел бы, чтобы наш разговор, особенно накануне свадьбы, просочился за стены моего кабинета, Софи, кстати,
тоже ни слова!, ты ведь знаешь ее характер, как с ней тяжело, когда
она чем-то недовольна, ты меня понимаешь? Ну вот и хорошо. Видишь ли, речь пойдет об ее прогулках и экскурсиях, на которые ты с
ней ездишь, о ее... скажем так, рабочих свиданиях с господином Хансом. Поскольку ты всегда состоишь при них, я хотел тебя спросить,
не случалось ли такого, чтобы они, одним словом, не замечала ли ты
хоть раз чего-нибудь?, ну, хоть случайно!, и не делай такого строгого
лица, моя милочка, это не допрос, расслабься и не нервничай, мы
ведь просто беседуем, верно?, я это представляю себе именно так:
должен же хозяин дома иногда интересоваться тем, что в доме происходит?, речь только об этом! Да, конечно, дорогуша, я совершенно
не сомневаюсь, что, если бы ты что-то заметила... Но иногда люди
болтают, понимаешь?, и их болтовня может дойти до... Нет!, конечно, наше имя выше всяких подозрений, об этом ты можешь мне не
напоминать, я только прошу тебя, Эльза, и, если хочешь, считай мои
слова дружеским наставлением, удвоить свое внимание и бдительность в... Именно, именно так. Значит, мы поняли друг друга.
Как только Эльза появилась на кухне, Бертольд бросился к ней с
расспросами по поводу того, что говорил ей господин Готлиб. Ничего особенного, ответила она. Не морочь мне голову!, возмутился
Бертольд, хватая горничную за руку, я что, по-твоему, дурак? А это тебе виднее, отрезала Эльза, отнимая руку, и ежели не веришь, так и не
спрашивай. Ага, конечно!, прошу меня покорнейше простить!, воскликнул он, госпожа Эльза не желает, чтобы ей докучали!, а то вдруг
ее прогулочки и поездочки за город резко оборвутся! Что уж точно
скоро оборвется, ответила она, так это мое терпение, оставь меня в
покое, Бертольд, мне пора идти за покупками. Нет, но что же это такое!, воскликнул он, оборачиваясь к кухарке Петре, ты слыхала?, что
ты на это скажешь?, разве справедливо, что она то и дело таскается
на прогулки с госпожой Готлиб, а мы с тобой целыми днями торчим
здесь? Петра мрачно посмотрела на него через мраморный стол, стоявший напротив пяти колокольчиков для вызова прислуги, проведенных из пяти разных комнат, на секунду прервала нарезку помидоров и сказала: Мне все равно, чем тут занимаются другие, у меня
здесь не дом, а работа. Так-то оно так, Петра!, не унимался Бертольд,
но ведь это несправедливо! Справедливого во всем этом, фыркнула
Петра, рассекая помидор пополам, только то, что моей дочке не нужно зарабатывать на жизнь чисткой картошки.
Бертольд и Эльза продолжали переругиваться и на лестнице. Объясни, к чему такая скрытность?, допытывался он, ты что?, мне уже не
веришь? Верю, иронично улыбнулась она, точно так же, как ты веришь мне. Но Эльзонька, красавица, зашептал он, разве ты забыла,
как мы вместе проводили целые ночи напролет?, что случилось?, неужто мы и поговорить уже не можем? Ничего я не забыла, ответила
она, именно поэтому, потому что хорошо тебя знаю, и не хочу ника-

Ризничий застал отца Пигхерцога за поглощением холодной куриной ножки и остатков обрядового вина. Отец мой, забеспокоился
ризничий, уже почти время! Да-да, ответил священник, не прекращая жевать, иду-иду. Отец мой, простите, смутился ризничий, но
разве не надлежит нам воздерживаться от пищи? Ох!, облизнулся
отец Пигхерцог, долго тебе еще постигать доктрину! Скажи мне,
разве не из рук самого Иисуса Христа приняли причастие апостолы после плотного обеда?, разве не поели они досыта?, ты полагаешь, что чистота духа зависит от какого-то лишнего съеденного куска?, и разве не заключается тело Христово в хлебе любой агапы?
Ризничий сконфуженно извинился и начал раскладывать стихарь и
накидку. Подожди, сын мой, сказал отец Пигхерцог, подойди, пожалуйста, и омой мне руки.

[103]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

ких разговоров. А приятны ли твои воспоминания?, зашептал Бертольд, обнимая ее за талию. Не хуже и не лучше других, сказала она,
высвобождаясь. Шлюха!, рявкнул он. Лакей!, парировала она. Я?, лакей?, разъярился Бертольд, это ты называешь меня лакеем?, да ты сама только и делаешь, что угождаешь своей хозяйке!, шагу не можешь
ступить без ее соизволения! Ошибаешься, ответила Эльза, останавливаясь перед входной дверью, ты ничего не понимаешь в том, что говоришь, и, как всегда, ошибаешься. Нет, бушевал он, не ошибаюсь:
вместо того чтобы проявлять преданность господину Готлибу, ты
идешь на поводу у своей подружки, да только платит-то нам не она.
Мне платят за то, что я ей прислуживаю, сказала Эльза, и госпожа
Готлиб мне вовсе не подруга и никогда подругой не будет. Тогда почему же ты ей потакаешь?, возмутился Бертольд, зачем провожаешь ее
на постоялый двор, хотя тебе прекрасно известно, что эти визиты могут задеть честь Вильдерхаусов, и тогда мы все останемся на улице!,
Эльза, что ты делаешь на постоялом дворе?, почему не хочешь говорить, что тебе сказал господин Готлиб? А!, рассмеялась она, оказывается, теперь тебя беспокоит честь Вильдерхаусов!, вижу, вижу, куда
завела тебя твоя преданность!, но на что ты рассчитываешь, олух?,
что они предложат тебе место мажордома?, карету пожалуют? Я коплю деньги, огрызнулся он, что в этом плохого? Плохого ничего, ответила она, я тоже коплю. Послушай, Эльза, не отставал Бертольд, пойми меня, мне нужно больше денег, и, если эта свадьба расстроится,
клянусь тебе, я уйду, потому что я ищу лучшей доли, хочу открыть собственный магазин, например. Отлично тебя понимаю, сказала она,
это ты никак не поймешь, что я тоже хочу двигаться дальше, иметь
собственную жизнь, выйти замуж. Так ты для этого копишь деньги?,
спросил он, и его глаза сощурились, а шрам растянулся. Может, для
этого, а может, и нет, ответила Эльза и толкнула входную дверь. За кого?, за кого?, крикнул он. Ни за кого, ответила она и вышла. Эльза!, ну
Эльза!, закричал Бертольд, видя, что она уходит, подожди!, иди сюда!, ты никогда мне ничего не рассказываешь! Ты шлюха, хуже шлюхи! Если хочешь знать, я тоже никогда не вспоминаю наши ночи!

[104]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

Госпожа Питцин склонилась к решетке исповедальни, прильнув к ней губами. Четки отделились от ее декольте и стукнулись о
перегородку, как игральные кости.
Преподобный отец мой, прошелестела она, как хорошо, что вы
меня приняли!, благодарю вас всем сердцем, я уже много дней не
исповедовалась, а мне необходимо причаститься: завтра, сейчас,
как можно скорее! Дочь моя, послышался голос отца Пигхерцога с
другой стороны решетки, но ведь я не единственный, кто может тебя исповедать, коль у тебя такая спешка, ведь есть еще отец Клейст
или. Нет, отец мой, об этом и речи быть не может!, перебила его
госпожа Питцин. Ну что же, хорошо, дочь моя, сказал священник,
стараясь не выдать голосом, что доволен, я тебя слушаю.
Госпожа Питцин исповедовалась целых двадцать минут, то и дело всхлипывая и прижимая веер к губам. Отец Пигхерцог молчал,
но иногда было слышно, как скрипит под ним лавка и как он немного хрипло дышит. Когда госпожа Питцин закончила, он глубоко
вздохнул и произнес: Вижу, дочь моя, сколь велики твои страдания.
Конечно, ты поступаешь правильно, исповедуясь с таким рвением,
так что успокой свою душу. Но впадать в крайности тоже ни к чему.
Всегда предпочтительнее оставить место для покаяния, разбередить чувство вины и посвятить свои слезы Христу (так я и сделаю,
так и сделаю, так и сделаю, виновато кивала госпожа Питцин). Отпускаю тебе грехи твои, дочь моя, но с учетом моих слов, а также с
десятикратным прочтением “Отче наш” и шестикратным — “Ave
Maria” (да будет так, да будет так, да будет так, кивала она). А теперь
послушай, есть еще одно дело, которое я хотел бы с тобой обсудить
(я вся внимание, отец мой!), речь идет о твоей несколько... несколько нескромной одежде, дочь моя, которую ты стала теперь носить вместо полагающегося тебе полутраура (отец мой, возразила
госпожа Питцин, поддергивая декольте, но мой муж умер уже больше пяти лет назад!), больше пяти, это верно, но что такое пять лет,
дочь моя?, что они в сравнении со всей твоей супружеской жизнью?, что они в сравнении с вечной жизнью, которую вкушает теперь твой супруг?, пять лет, говоришь?, но разве не постоянно присутствует смерть в нашей жизни? (вы правы, вы правы, вы правы,
но умоляю вас, поймите: хотя это может показаться фривольностью, но наряды служат мне утешением, одним из немногих способов отвлечься хотя бы на то время, когда я покупаю ткань, выбираю
цвет, фасон, но это нисколько не уводит меня от траура, отец мой,
напротив, если бы не постоянное его присутствие в моей жизни, я
не нуждалась бы в таких пустяках), понимаю тебя, дочь моя, но сказать, что одобряю, не могу, ибо твои наряды, они, они... (скажите,
отец мой, при всем почтении к вашему священному сану, не хотелось ли вам когда-нибудь примерить другую одежду?, костюм какойнибудь?, сюртук?), мне?, никогда, дочь моя! Что за идея! Я принял
сан совсем юнцом и с тех пор прекрасно чувствую себя в своем смиренном одеянии.

Видя, как мается госпожа Питцин, отец Пигхерцог счел возможным причастить ее сразу, не дожидаясь мессы. Он послал за
служкой и попросил его приготовить алтарь.
...в той же мере, в какой ее готовность к раскаянию еще не перешла в
готовность к затворничеству. Когда я обратил внимание упомянутой
госпожи А. Х. Питцин на нескромность ее туалетов, она выказала изрядную строптивость, что лишний раз подтверждает наши неутешительные предположения. В иных обстоятельствах следовало бы добиться, чтобы она прекратила чтение кощунственных историй о
тамплиерах и посвятила себя изучению священных текстов. Удвоить
усилия в этом направлении.

[105]
ИЛ 10/2022

Что мы переводим сегодня?, спросила, одеваясь, Софи. Ah, mademoiselle Gottlieb, ответил Ханс, застегивая рубашку, nous avons des
bonnes choses aujourd’hui!1, но прежде я хотел тебе кое-что показать,
иди сюда и взгляни.
Ханс присел перед сундуком. Порывшись в его недрах, он протянул Софи несколько старых номеров журналов “Frankreich” и
“Deutschland”. Где ты их взял?, удивленно спросила она. Честно?,
улыбнулся он, в публичной библиотеке. Что?, воскликнула Софи,
но ты же их не! Да, я их украл, признался Ханс, знаю, это нехорошо, но у меня не было другого выхода. Ханс!, укоризненно сказала
она. Их все равно никто не читал, объяснил он, притягивая ее к себе, наоборот, теперь на них только косо смотрят, ведь они посвящены французско-немецкому диалогу!, я очень удивился, когда их
нашел, так что смею тебя заверить: в ближайшие пятьдесят лет их
точно никто не хватится. Вор, промурлыкала Софи, позволяя ему

1. Ах, мадемуазель Готлиб, … у нас сегодня много всего интересного! (Фр.)

Андрес Неуман. Странник века

...истово целуя Ваши руки и будучи преданнейшим слугою Вашим, перехожу последним пунктом к квартальному отчету Вашему Высокопреподобию об использовании земель, переданных нашей СМЦ в концессию.
После тщательного изучения основных тенденций второго квартала
мы вынуждены с некоторым прискорбием констатировать, что повышательная тенденция во взносах, возникшая в дни Святой Пасхи, не
удержалась на том же уровне в последующие весенние дни. Но я говорю “с
некоторым”, поскольку рад сообщить Вашему Высокопреподобию, что
благодаря милости всевидящего Господа нашего и, ххххх возможно, в ничтожнейшей степени благодаря нашему скромному и самоотверженному труду, даже несмотря на необходимость покрывать уже известные
Вашему Высокопреподобию недоборы, средний уровень церковных приношений достиг почти 10 грошей за каждую воскресную мессу, благодаря
чему до полуталера, то есть до суммы, с которой мы закончили прошлый отчетный период, нам не достает лишь двух грошей.

[106]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

себя обнять. Не вор, крепко стиснул ее в объятиях Ханс, а собиратель!
Они закружились по комнате, и Софи остановилась точнехонько над раскрытым сундуком. Украдкой, насколько смогла, она заглянула внутрь: какие-то тетради, вещицы неизвестного назначения, множество разрозненных листков, стопки книг непривычных
расцветок в странных, никогда не виданных ею переплетах. Едва
Ханс отвернулся, чтобы налить себе воды, Софи стала рыться в
этих книгах. А это?, спросила она, показывая ему одну из них. Это?,
обернулся он, это “Кромвель” Виктора Гюго. Вижу, воскликнула
она, но где ты ее взял? А!, отмахнулся Ханс, мне прислали ее по почте, а что? Ничего, удивленно сказала она, просто в справке к изданию написано: “Париж, Амбруаз Дюпон...”. Да-да, торопливо пробормотал он, забирая у нее из рук книгу, книга только что вышла, и
в ней очень интересное вступление, мне прислал ее Брокгауз, возможно, в следующем году ее переведут. Приступим к работе, дорогая?, уже поздно.
Они сели за письменный стол друг напротив друга, каждый со
своим пером и чернильницей. Им предстояло отобрать несколько
стихотворений современных французских поэтов. Они передавали
друг другу книги и журналы (отдельные экземпляры “Le Conservateur
Littеraire”, “Globe”, “Annales”, “La Minerve”) и отмечали в длинном
списке имена тех авторов, которые показались им наиболее интересными. Этот молодой человек, прокомментировала Софи, отчеркивая пролог к “Новым одам”1, по-своему прав: нет смысла делить авторов на классиков и романтиков; к примеру, как охарактеризовать
Гёте?, весьма романтичный классик?, так, что ли?, или взять самого
Гюго, который среди классиков выглядит романтиком; что ты об
этом думаешь? Я согласен, ответил он, и думаю, что романтики — это
просто необузданные классики. Что меня огорчает в Гюго и в том,
другом, в Ламартине, еще таких молодых, так это их рьяный монархизм и христианство, словно Шатобриан стал для них чем-то вроде
эпидемии! Это правда!, засмеялась Софи, и чем больше они витийствуют, тем более праведным представляется им избранный путь. А
Гюго совсем неплох, верно?, воскликнул Ханс, перелистывая книгу,
он кажется мне более одаренным, чем остальные, хотя есть в нем
что-то, как бы это сказать, что-то раздражающее, согласись! Его стихи звучат так, сказала Софи, словно он чересчур серьезно к себе относится. Точно!, кивнул Ханс, но он сын наполеоновского генерала
и привык величать себя виконтом, так что можешь себе представить, сколько там намешано grandeur perdue 2 и всяческих причитаний. Знаешь?, сказала она, мне кажется, что именно поэтому французская поэзия звучит сейчас слегка надрывно: чувствуется, что она

1. Один из первых стихотворных сборников Виктора Гюго.
2. Утрата величия (фр.).

родилась по возвращении из империи. Эту мысль нужно записать!,
сказал Ханс, щекоча ее плечо другим концом пера.
Они остановили свой выбор на Гюго, Виньи, Ламартине и, по
настоянию Ханса, на молодом, почти не издаваемом поэте Жераре
де Нервале. Ханс решил, что они оба переведут по два поэта, после
чего смогут отредактировать друг друга. Софи предложила зачитывать каждый черновик перевода вслух, чтобы услышать, как звучит
новый текст.
Ханс выпрямил спину, отложил перо и вздохнул: мне положительно нравится этот Нерваль, он пишет, словно в полусне. Кстати, Нерваль отлично владеет немецким и проводит жизнь в путешествиях, ты знала, что он переводчик?, недавно опубликовали его
перевод “Фауста”, и Гёте написал, что французский вариант драмы
превзошел оригинал. Стихотворения, которое я хочу тебе прочитать, в нашей книжке нет, я выискал его в последнем номере “La
Muse Parisienne”, и оно нравится мне больше всех:

[107]
ИЛ 10/2022

Почтовая станция
Остановка в пути. Разомнемся немного.
Меж домов в неизвестность ныряет дорога.
От ухабов и рытвин все тело болит,
И мельканье в глазах, и в ушах стук копыт.
Неожиданно луг, пятна света и тени,
Влажный воздух и запах цветущей сирени,
Тополя и лозняк, бормотанье реки, —
Позабыты и грохот, и пыль, и толчки.

Очень подходящее для тебя, задумчиво кивнула она, очень. Вопрос только в том, кучер ли кричит эти слова в конце? Или они послышались страннику, потому что такова его судьба и ему не суждено остаться в том тихом уголке, где он был так счастлив? Софи
снова склонилась над своим переводом.
Через некоторое время она ногой коснулась ноги Ханса. Готово!, объявила она, я перевела, и, честно говоря, стихотворение Гюго меня очаровало. Прочту только первые три строфы, потому что
пока только ими и довольна:

1. Перевод Э. Линецкой.

Андрес Неуман. Странник века

Дышим сеном до одури — свежим, зеленым,
И врастяжку лежим под большим небосклоном.
Жизнь играет — так было и будет всегда...
1
Но увы! Нас зовут: “В дилижанс, господа!”

Желание

[108]
ИЛ 10/2022

Будь я листком, что может мчаться,
Гонимый свежим ветерком,
Иль на волнах легко качаться,
Теченьем в дальний край влеком, —
Навек бы с веткой я простился,
Хотя мороз еще далек,
И в путь неведомый пустился
С ручьем иль с ветром на восток.

Из номера в номер

Поток, по скатам гор гремящий,
Ущелья сумрачный провал
И глушь непроходимой чащи
1
Бесстрашно я бы миновал .

Поздравляю, сказал Ханс, однако, твой листок, я вижу, тоже не
желает оставаться на месте! Да, кивнула Софи, но есть большая разница между ним и твоим странником: этот листок несвободен, он
привязан к месту рождения и лишь мечтает сбежать, пока не увял.
Они поработали еще над двумя стихотворениями и ближе к шести сделали перерыв. Было решено, что черновики они отредактируют на следующий день, а Ламартином и Виньи займутся на следующей неделе. После чего Ханс подошел к сундуку, достал из него две
книги в темных переплетах и с лукавым видом протянул их Софи.
Она прочла имена: Thеophile de Viau, Saint Amant, Saint Evremond.
Уж не...?, удивилась она. Они, да!, кивнул Ханс, старые французские
либертины! И мы будем их переводить?, спросила Софи. Да, будем,
подтвердил Ханс. Разве они не запрещены?, удивилась Софи. Запрещены, улыбнулся Ханс, но мы проделаем незамысловатый трюк. Поскольку в официальном цензурном списке они фигурируют под своими псевдонимами, я уговорил Брокгауза опубликовать тексты
Сент-Амана и Сент-Эвремона под их подлинными именами: МаркАнтуан Жирар и Шарль Марготель. Мы отведем им какую-нибудь
безобидную рубрику, например “Дивертисменты” или что-нибудь в
этом роде. Наши цензоры настолько дремучи, что ничего не заметят. А если случайно догадаются, мы отговоримся тем, что нам и в голову не пришло заподозрить в этих двух господах со столь неприметными фамилиями аж самих либертинов. С де Вио такой номер не
пройдет, поскольку он никогда не брал себе псевдонима, но, раз его
“Непристойные куплеты” еще двести лет назад публиковались анонимно, оставим их анонимными, и дело с концом. Не знаю, получится ли у нас что-нибудь, но отвечать нам уж точно не придется. Издательство к таким ситуациям уже привыкло и как-нибудь выкрутится.

1. Перевод Э. Линецкой.

Я очень хочу перевести их стихи, ведь они поспособствовали Французской революции в не меньшей степени, чем Вольтер, Монтескье
и Руссо. Ты только послушай:

О Воскрешении

[109]
ИЛ 10/2022

Настал счастливый день, коль верить этой притче,
Когда Господь во всем своем величье
Попрал и собственную смерть, и силы ада,
Однако верят в это простаки наивнейшего склада!
Все видели, как он взошел на крест,
Но кто же видел, как Господь воскрес?

Какой же бестия твой де Вио, засмеялась Софи, отец Пигхерцог был бы в восторге! А дальше, пояснил Ханс, он берет серьезный тон:

Софи села Хансу на колени. Послушай, либертин, сказала она,
накрывая его ноги юбкой, может быть, нам лучше оставить поэзию
до завтра и чем-нибудь развлечь наши бренные тела?
С этим нужно что-то делать, говорила Эльза, покачивая накрытой юбкой ногой. Дверь “Развеселой таверны” заскрипела, и Альваро обернулся взглянуть на вошедших. Хотя встретить знакомых в
таком месте было трудно, но он все равно сидел как на иголках, поскольку очень редко позволял себе встречи с Эльзой на людях. Говорю тебе, с этим нужно что-то делать, повторила она, я не могу
больше терпеть ни эту жизнь, ни этот дом: барышня Софи вынуждает меня чуть ли не ежедневно покрывать ее выходки, слабоумного Бертольда я уже просто не могу выносить, а господин Готлиб
пьет с каждым днем все больше (Эльза, дорогая, возразил Альваро,
твое положение в доме Готлибов не так уж прискорбно, уверяю тебя, я знаю дома, где), глупости!, служанка она и есть служанка!, ты
что, не понимаешь? (ну почему же не понимаю!, воскликнул он, но
я хотел тебе напомнить, что у Готлибов ты получаешь достойное
жалованье и), достойное?, а это что значит?, по чьим это меркам?
(ну, хорошо, хорошо, понизил голос Альваро, извини, я просто хотел сказать, что Готлибы относятся к тебе уважительно, ведь так?),
уважительно!, не смеши меня!, а знаешь, кстати, как я научилась читать?, знаешь?, я тебе расскажу! Прежде чем попасть в услужение к
Готлибам, я, по настоянию матери, работала в семье Сайтемберг,
слыхал про таких?, да, они самые. Короче, возможно, ты удивишься, но в четырнадцать лет я научилась читать благодаря любовным

Андрес Неуман. Странник века

Тогда о чем же столько шума и трезвона?
Раз в воскресении мертвых нет резона,
То получается, друг мой, как ни крути:
Душе от смерти, как и телу, не уйти.

[110]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

письмам Силке Сайтемберг. Госпожа Силке велела мне прятать под
моим матрасом письма ее любовника, поскольку знала, что это
единственное место, куда ее батюшка не полезет с обыском. Так
вот, мой дорогой, я научилась бегло читать, но не только: еще я поняла, что мы, слуги, живем господскими объедками, растем на том,
что они выбрасывают на помойку, поэтому нам нужно хвататься за
любую возможность, как ухватилась я за письма госпожи Силке, когда читала их по ночам, переписывала каждое слово, а потом использовала свои записки для изучения грамматики по книге, которую украла из библиотеки тех же Сайтембергов.
Постой-ка!, перебил ее Альваро, а письма госпожи Софи ты тоже
читаешь? Эльза потупила взгляд и взболтала полуостывший кофе.
Эльза, не отступал Альваро, ответь: читаешь? Ну предположим, сдалась Эльза, но никогда никому их не показываю, клянусь!, и читаю
только из любопытства, по привычке (Эльза, деточка моя, сказал он,
беря ее руку, но ведь это нехорошо, ты же знаешь), да мало ли мы делаем такого, о чем прекрасно знаем, что нехорошо?, послушай, Альваро, я веду себя точно так же, как они: пользуюсь своим положением на
полную катушку. Вспомни письма госпожи Силке!, если бы я была
скромницей, как ты, вероятно, мне бы посоветовал, то теперь не умела бы толком читать (это верно, согласился Альваро, но я пытаюсь тебе объяснить, что Софи тебя ценит, трудно будет найти другое такое
место), да я и не собираюсь ни в какое другое место, чтобы заниматься тем же самым!, и, ради бога, не путай!, ты уже давно не в том возрасте, когда наивность еще простительна: госпожа Готлиб со мной
любезна, я не жалуюсь на ее обхождение, но мне было бы гораздо спокойней, если бы она не изображала из себя мою подругу, потому что
мы с ней не подруги. Я горничная. Прислуживаю ей. Обихаживаю ее.
Помогаю одеваться. Выслушиваю ее излияния. Что еще от меня требуется?, воспылать к ней любовью? (однако ты сурова, заметил Альваро), но не с тобой (нет?, улыбнулся он), нет. Мне так хотелось бы
жить рядом с тобой, начать новую жизнь (но зачем так торопиться,
Эльза?), время торопит!, и у тебя, дорогой, прости уж мне мои слова,
его еще меньше, чем у меня (если я кажусь тебе таким старым, то что
же ты во мне нашла?), а мне нравятся такие, как ты!, старики.
Эльза допила кофе. А что, если нам уехать?, предложила она, отправиться в путешествие? Не смотри на меня так, я же не говорю,
что насовсем, просто попутешествовать, съездить в Англию, я там
никогда не была (но это невозможно, пробормотал он, отбирая у
нее свою руку, поверь, по крайней мере, сейчас это невозможно),
почему?, объясни почему?, ответь мне честно, я прошу: тебе стыдно любить служанку, так, что ли?, так? (ну конечно не так, Эльза, отмахнулся он и вернул руку на прежнее место, что ты выдумала!), тогда почему?, почему мы не можем появляться на людях?, от кого мы
прячемся? (а сейчас?, он кивнул головой в сторону зала, сейчас мы
разве не на людях?), полноте!, ты отлично знаешь, что твои богатые дружки никогда в эту таверну не ходят (ну что ты!, ну о чем ты

Лизина изящная, с бархатистым отливом рука держала карандаш
напряженно и неуклюже. Карандаш дрожал и проворачивался вокруг своей оси в поисках нужного наклона и нажима. Ханс украдкой
взглянул на свежее Лизино лицо: она хмурила брови, щурила глаза,
прикусывала язык. Так увлечена, подумал Ханс, что даже не замечает моего присутствия: сейчас для нее существует только эта бесконечная строка, непослушный карандаш, два воспаленных глаза и
напряженная рука. Все остальное исчезло. Его не переставала удивлять ее способность к концентрации. Буквально десять минут назад
она бегала на рынок и обратно, торопливо мыла полы, что-то впопыхах зашивала и скоро снова будет заниматься тем же самым до
глубокого вечера. Но сейчас, сидя за столом Ханса и уткнувшись в
свою писанину, она была похожа на не покидавшую класс ученицу.
Если учесть, как мало времени было у них для занятий (не более получаса два раза в неделю), успехи ее были впечатляющи. Она редко

1. Очень хорошо! (Искаж. исп.)

[111]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

толкуешь?, хочешь, в следующий раз мы увидимся в “Центральной”
или в “Европе”?, где тебе больше по душе?, потому что мне совершенно все равно, хочешь?), нет, дорогой мой, я не хочу встречаться с тобой ни в другой таверне, ни в любом другом месте, я хочу
быть свободной, ни от кого не прятаться и уйти, наконец, из этого
дома, вот чего я хочу. Хочу заниматься чем-то другим. Молодость
моя уже почти прошла (по мне, ты только молодеешь. И хорошеешь). Не подлизывайся! Бога ради, не подлизывайся!
Расскажи мне, попросила она, не отнимая руку, которую он собрался поцеловать, Англия, она какая? (большая, вздохнул Альваро,
и непростая), а мне как раз хотелось бы непростой жизни! А еще, я
теперь учу английский. Серьезно! Что ты смеешься, дурачок!, не веришь?, неужто не... don’t you... no... believe me not?, и знай, что... know
you now that I... что я не собираюсь прожить так весь остаток жизни!,
like this, правильно?, в... being a... (a maid, улыбнулся Альваро, это называется maid, Эльза!, ушам своим не верю!), а ты поверь, дурачок,
значит, maid?, пусть будет maid, одним словом, дорогой dear, свыкнись с этой мыслью, я не понимаю, чему тут удивляться. Коли ты научился говорить по-немецки, то почему бы мне не научиться говорить
по-английски или даже по-испански (конечно, ты научишься, от тебя
всего можно ожидать!, и мне это определенно нравится, Эльза),
правда?, тогда... mucho bien!1, потому что я видела у хозяев учебник
испанского, и через несколько месяцев я буду давать тебе уроки твоего родного языка!
Эльза, сказал он, я тебя люблю, и ты это знаешь. Попробуй только не любить!, проворчала она, касаясь носком туфли его щиколотки и демонстрируя часть лодыжки, обтянутой хлопчатобумажным
чулком.

[112]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

делала ошибки, а если какая-нибудь все-таки закрадывалась, нещадно себе выговаривала и придумывала разные мелкие кары, которые Ханс старался отменить. Если я еще раз ошибусь в этом глаголе, заявила Лиза на прошлой неделе, то прижгу себе руку свечой!,
чего я смогу добиться в жизни, если даже не умею спрягать сам глагол “добиться”! Ханс попробовал ее успокоить, объяснив, что глагол “добиться” ведет себя по-разному и что пока еще она безусловно вправе путаться в спряжениях разных времен. Лиза ответила,
что это не оправдание, что сама она тоже ведет себя по-разному во
время разных занятий, и результат поэтому выходит то такой, то
эдакий, так что никаких причин, чтобы путаться, у нее нет.
Вспоминая этот разговор, Ханс отвлекся. А когда снова посмотрел в Лизину тетрадь, то брови его поползли вверх: таблица глаголов в настоящем и прошедшем временах была закончена, а рядом с
колонкой, отведенной для глагола делать, Лиза по доброй воле добавила колонку с глаголом добиться. Когда хочешь что-то сделать,
сказала она, надо суметь этого добиться, верно?
В тот момент, когда Лиза с гордым старанием зачитывала продиктованные Хансом предложения в прошедшем и настоящем времени, снизу донесся грозный рык. Лиза выронила карандаш и в ужасе вскочила. Господин Цайт поднимался по лестнице, громко
призывая дочь. Лиза захлопнула тетрадь, попрощалась с Хансом быстрым поцелуем в щеку (означавшим, что, скорее всего, она не так уж
испугалась, подумал Ханс) и выскочила в коридор, чтобы укрыться в
одной из пустующих комнат. Ханс прислушивался из-за закрытой
двери: когда господин Цайт отыскал свою дочь, она сделала вид, будто меняет постель в комнате на втором этаже. Но этим он не удовлетворился, поскольку пришел туда в настоящей ярости.
Чертова девчонка!, орал он, где ты это взяла? Лиза посмотрела
на его руки и испуганно отступила: он тряс перед ней ее новенькой
косметичкой. Где ты это взяла?, повторил господин Цайт, когда у
тебя и денег-то быть не должно!? Он схватил дочь за волосы и выволок в коридор.
Госпожа Питцин поворачивает за угол Стрельчатой улицы.
Весь день она провела в церкви, предаваясь размышлениям. Получилось так, что ей пришлось припоздниться, и теперь она разыскивает экипаж. На Рыночной площади свободных экипажей нет, ей
остается либо ждать, либо попытать счастье на северной стоянке.
Когда колокола на площади бьют половину седьмого, госпожа Питцин начинает сомневаться. Она вспоминает о том, как долго пренебрегала материнскими обязанностями, как не любят ее дети обедать со служанкой. Она разворачивается и идет к северной
стоянке, срезая путь по переулкам.
Добравшись до хозяйской половины, господин Цайт захлопывает дверь, отпускает дочь и хватает мешок. Глядя, как отец швыряет в него баночки и флаконы, Лиза начинает плакать. Господин
Цайт надвигается на нее с поднятым кулаком. На какие шиши ты

[113]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

накупила этой дряни?, орет он, уж не на сдачу ли от покупок?, уж не
своровала ли ты эти деньги?, у собственной семьи?, отвечай!, неблагодарная тварь!, так-то ты радуешь своего отца?
Ряженый слышит, что у него за спиной, в Шерстяном переулке,
раздаются торопливые шаги госпожи Питцин. Еще не совсем стемнело, поэтому он не остается ее ждать, а идет вперед, сунув руки в
карманы, не совершая подозрительных движений и даже ускоряя
шаг, чтобы немного выиграть в расстоянии. До поворота в Господний переулок торопиться ни к чему.
Это немыслимо, надрывается господин Цайт, чтобы такая соплячка, такая пигалица, как ты, поливала себя духами! Вернешь матери все деньги, и чтобы я не видел в нашем доме ни единой склянки! Я тебе категорически запрещаю! Я не потерплю больше
ослушания, ни разу, ни одного! Ясно тебе? Ясно?
Прижавшись спиной к углу здания в сумраке Господнего переулка и слившись с темнотой, он надвигает на нос шляпу, повязывает
маску и проверяет свои инструменты. Каблуки стучат все ближе.
Маска на его лице поднимается вверх от улыбки. Ему повезло. Из
предосторожности он несколько недель не наведывался в эти переулки. Жандармы постоянно кружили по кварталу, он видел их, когда
ходил мимо без маски. Как-то раз он даже поприветствовал их почтительным кивком. Но вот уже несколько дней, как полиция здесь больше не дежурит, и сегодня он снова явился в своем длинном черном
пальто и черной шляпе с широкими полями. Но с каждым днем все
меньше женщин ходит по этим переулкам после семи вечера.
Прикусив губу до крови, Лиза запирается в своей комнате. Она
падает ничком на кровать, зарывает лицо в подушку и пытается заглушить жгучую боль в руках, в спине, в ягодицах. Ее всю корежит от
попыток придушить рыдания, которых не дождутся от нее ни отец,
ни мать. Нужно прекратить реветь, как девчонка, и научиться плакать, как истинная дама: без воплей, всхлипов и соплей, чтобы слезы
просто струились вниз, как будто думаешь о чем-то другом. Пошарив
руками по кровати, она нащупывает одну из своих старых тряпичных кукол. Лиза садится, подносит куклу к глазам и внимательно ее
разглядывает. Вдруг она замечает, что шов между кукольной рукой и
туловищем лопнул.
Первое, что она видит, повернув за угол — лезвие ножа. На секунду госпожа Питцин забывает вскрикнуть, завороженная этим
лезвием и его близостью к своей шее. Когда же она все-таки пытается закричать, рот ее уже плотно заткнут платком.
За дверью продолжает надрываться господин Цайт. Лиза не слушает его, не хочет слушать, она сосредоточена на старой тряпичной
кукле, на дырке у нее под грудью. Пока дверь сотрясается от ударов,
она дергает торчащие из куклы нитки. Дергает все сильнее, все торопливей и видит, как постепенно распарывается кукольный бок. Лизу
охватывает жгучая радость, злорадное чувство превосходства, и она
начинает расковыривать дырку, раздирать кукле грудь.

[114]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

Юбка госпожи Питцин немного рвется. Жертва лягается, машет руками, но внезапно замирает, когда острие ножа почти протыкает ей шею под ухом. Она не двигается, не дышит, словно ждет
падения двух гильотин одновременно. Молиться она начинает не
сразу. Сначала в голову приходят мысли о детях, об обеде, о смерти. Она чувствует себя не раскаявшейся, но наказанной. И лишь когда по ногам пробегает холодок, она обращается к молитве.
Лиза разваливает куклу пополам и роется в ее внутренностях.
Есть ли у куклы какая-нибудь тайна?, что она прячет внутри? Внутри ее любимой куклы нет ничего интересного. Нитки, ткань, вата — ничего. По другую сторону двери пыхтит господин Цайт, пытаясь сорвать щеколду, выкрикивая Лизино имя.
Последней, рефлекторной попыткой спастись госпожа Питцин
вцепляется в дерево, она столкнулась с неведомой ей грубой силой.
Ряженый вздрагивает. На секунду замирает. Он в замешательстве:
впервые жертва оказалась его знакомой. Он готов ее отпустить. Готов отступиться. Но похоже, уже поздно. К тому же он возбужден.
Страшно возбужден. На самом деле неожиданное открытие только
усиливает возбуждение. Чтобы легче справиться с жертвой, он снимает перчатку, высвобождающую легкий запашок жира. Придавленная, скрученная панической судорогой, госпожа Питцин понимает,
что узнала эту руку, что эта рука ей знакома. Но тут же думает, что
ошиблась. Думает, что бредит, что видит кошмарный сон и сейчас
проснется, все бешено вращается вокруг, и через какую-то трещину
ее заполняет боль. Она чувствует, как летит под откос, и уже никогда
и ничто не будет иметь для нее значения.
Господин Цайт в бешенстве врывается в комнату и на секунду
замирает: его дочь Лиза держит оторванную кукольную голову и
улыбается с таким отсутствующим видом, будто его, влетевшего с
ремнем в руке, здесь нет и в помине.
Садясь за стол и заметив свободное место, госпожа Левин полюбопытствовала, почему сегодня нет госпожи Питцин. Как-то мало-помалу, незаметно для себя, она прониклась к этой даме симпатией, и ей
даже стало казаться, что, будучи полными антиподами, они чем-то похожи. Неуемная говорливость госпожи Питцин была не чем иным,
как ее собственной невыносимой застенчивостью, а вдовство повергло бедняжку в пучину такого одиночества, которую госпожа Левин,
прожившая уже столько лет в замужестве, вполне могла ощутить.
Софи разливала по первому кругу чай и объяснила, что утром ей
пришла записка от госпожи Питцин с известием о том, что она нездорова и прийти, к сожалению, не сможет. Когда Софи склонилась
над чашкой Ханса, ей показалось, что он приподнял плечо, стараясь
коснуться ее груди. Хотя Руди в это время смотрел в другую сторону,
беседуя с ее отцом, Софи решила одернуть Ханса и плеснула на его
блюдце немного чая. Он немедленно выпрямился и прошептал: О,
ничего страшного, сударыня, ничего страшного. Эльза и Бертольд

[115]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

принесли подносы с консоме и фруктовым компотом. Зазвучал нестройный хор сдвигаемых стульев и пущенных в ход столовых приборов. Альваро старался перехватить взгляд Эльзы, но она избегала
смотреть в его сторону. Ханс заставил себя заговорить с Руди. Тот отреагировал весьма дружелюбно и рассказал пару забавных эпизодов
своей последней охоты. Застав их мирно беседующими, Софи облегченно вздохнула. Эльза ушла в дом. Альваро встал и, извинившись,
отправился в туалетную комнату.
После исполненного профессором Миттером убедительно обоснованного (и одобренного господами Левиным и Готлибом) панегирика Шиллеру Ханс, не долго думая, брякнул: Шиллер учился на богослова, а стал врачевателем тел! Да будет вам известно, молодой
человек, немедленно отреагировал профессор Миттер (и Ханс посмотрел на него чуть ли не с благодарностью, потому что успел заскучать), что Шиллер, один из величайших наших соотечественников,
единственный, кого можно сравнить с Гёте, он всегда защищал свободу и до последнего вздоха боролся с чужими болезнями, и мне не
совсем понятно, что именно кажется вам таким забавным! Я вижу,
профессор, улыбнулся Ханс, вы предпочитаете, чтобы все мы вели
себя чинно. Что ж, будь по-вашему. Так вот: один из последователей
Шиллера, Гёльдерлин, говорил, что философия — это лечебница поэта, и я готов с ним согласиться. Шиллер умер после долгой болезни,
но философию не забросил. Чем заслуживает высшего уважения. Но
одного я все же не пойму: почему в молодости он пел оды радости, а
потом всю жизнь занимался тем, что ругал молодых поэтов, его,
кстати, превосходивших. Это вы так считаете, возразил профессор
Миттер. Извините, так считает поэзия, отрезал Ханс. Не будьте
столь самонадеянны!, возмутился профессор Миттер и поджал губы.
Софи осторожно вмешалась: Прошу вас, профессор, продолжайте!
Хорошо, давайте разберемся, смягчился тот, поправляя парик. Шиллер всего лишь подсказывал молодым поэтам основные правила искусства, он и не думал их цензурировать, он лишь напоминал им о
важности учебы. И в этом смысле следовал идеям “Критики способности суждения”, не более того, но, если мне не изменяет память,
именно господин Ханс не раз выступал в защиту Канта. Что скажете,
господин Ханс?, оживленно обернулась к нему Софи, какие будут
комментарии? Ханс настроился молчать, чтобы не создавать напряженных ситуаций, но, заметив одобрительные аплодисменты, которыми Руди наградил профессора, его насмешливую ухмылку и надменную манеру нюхать табак, он ответил, не сводя глаз с Софи: Наш
уважаемый профессор говорит, что Шиллер следовал Канту. Это
верно. Но Кант был свободным критиком и создал свои собственные
нормы. Поэтому подчиниться Канту означает его же предать. Неужели вы верите, что можно всерьез говорить об универсальном суждении, об объективной эстетике, о неправильном применении прекрасного?, что это за чертовщина такая?, чего боялся Шиллер? Если
речь шла о социальных различиях, это я еще могу понять, потому

[116]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

что они насаждаются принудительно (Руди, дорогой, поспешила отвлечь жениха Софи, тебе понравился компот?), но возражать против
эстетических разногласий, проповедовать единообразие вкуса, это
уж слишком!, или нам еще полиции вкусов не хватает?, нам мало той,
которой нас наградил Меттерних? Вы путаете цензуру с правилами,
тотчас же бросился в атаку профессор, поправляя сползшие очки. В
искусстве, как и в обществе, всякая свобода, любая!, требует порядка.
А подлинный страх скрывается как раз за отрицанием этой очевидности. Ну что ж, прекрасно, согласился Ханс, взбалтывая недопитый
чай и слегка расплескивая его по блюдцу, но такой порядок не может
быть неизменным. Как подчеркивал Кант, это все равно что впасть в
детство. Потерять рассудок, утратить способность к rbzonieren1. Вы
просто плохо читали Шиллера, заключил профессор Миттер и пожал плечами. Возможно, ответил Ханс, но думаю, что имею на это
право, пока полиция меня его не лишила.
Господа, не надо горячиться, обратилась к спорщикам Софи, самое прекрасное право, которым мы все здесь располагаем, это право
расходиться во мнениях, не выходя за рамки. Прекрасно сказано, Софи, поддержал ее господин Готлиб, приматывая палец к кончику уса,
а кстати, если наши гости не против, я хотел бы воспользоваться этим
интересным спором, чтобы предложить в ближайшую пятницу, перед
тем как проститься с Салоном до осени, почитать отрывки из какойнибудь драмы Шиллера. (Руди покосился на Ханса и не сдержал усмешки.) Лично я, не будучи экспертом в данном вопросе, хочу заметить, что в нашем доме Шиллером всегда восхищались, и (дорогой
мой тесть, перебил его Руди, а где вы намереваетесь провести этот летний сезон?), а?, что?, о!, ну, мы что-нибудь сымпровизируем!, сами
знаете, дорогой мой зять, теперь везде такое столпотворение!, поэтому, в зависимости от того, что нам посоветуют друзья, мы обдумаем
все варианты и тогда уже решим (весьма разумный подход, одобрил
Руди, весьма разумный), или даже, как знать?, может быть, останемся
дома и отдохнем здесь, в моем возрасте курортная толчея уже утомляет (тысячу извинений, кхм, вмешался господин Левин, а какое именно
произведение?), какое произведение, что?, ах!, да, извините!, одним
словом, я, конечно, не скажу, что прочел всего Шиллера, но, возможно, не знаю... как вам “Вильгельм Телль”? (По-моему, замечательно,
отец, поддержала его Софи, если все согласны...)
Аплодирую вашему выбору, одобрительно кивнул профессор
Миттер, дай-то Бог, чтобы все молодые драматурги взяли на себя
труд посмотреть эту пьесу! Тогда они предлагали бы хорошо написанные драмы, а не драматизированную писанину. Замечательное
произведение, согласился господин Левин, не правда ли, дорогая?
Его супруга равнодушно кивнула. “Вильгельм Телль”, да, конечно,

1. Рассуждать (нем.) — слово, использованное Кантом в эссе “Что такое просвещение?” (1784).

1. Ваше здоровье! (Исп.)

[117]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

неуверенно кивнул Руди. Замечательно в ней только то (прошептал
Ханс на ухо своему приятелю, который только что вернулся после
довольно долгого отсутствия), что тиран в конце умирает. Альваро
усмехнулся и украдкой посмотрел на Эльзу.
Гости расходились уже за полночь, при свете расставленных в
саду масляных светильников. Господин Готлиб успел подняться к
себе и снова пришел: чтобы со всеми проститься или присмотреть
за дочерью. Первыми откланялись супруги Левин и Руди Вильдерхаус, предложивший подвести их в своем экипаже. Перед уходом
жениха Софи немного с ним пошепталась, позволила ему поцеловать свою ладонь и ответила “да” на предложение снова увидеться
завтра. Как ни старался Ханс расслышать больше, ему это не удалось. Следующим простился профессор Миттер. Надеюсь, сказал
он, что хоть “Вильгельм Телль” порадует господина Ханса. Не беспокойтесь, профессор, растянув уголки рта в улыбке, заверил его
Ханс, я весьма непривередлив. Против его ожиданий, профессор
не разозлился, а положил руку ему на плечо и сказал: Вы пока еще
очень импульсивны, молодой человек, и мне это очень понятно.
Софи, Альваро и Ханс еще какое-то время болтали в вечерней
прохладе сада. Господин Готлиб вился вокруг, делая вид, что дает
указания слугам.
После того как Софи уговорила отца подняться к себе, при них
осталась Эльза, проявившая странное нежелание отправляться
спать. Софи захмелела от фруктового ликера и призналась, чередуя
слова смешками: Что мне больше всего не нравится в Шиллере, так
это его страх перед наслаждением, который кроется во всех его идеях, как будто автор убежден, что чувственность наносит вред интеллекту. Понизьте голос, милое дитя!, засмеялся Ханс. Нет, правда, не
унималась Софи, именно это больше всего удручает меня в нем и во
всех добропорядочных интеллектуалах. Такое впечатление, что эмоции представляются им чем-то вроде геометрической задачи: “до сих
пор — да, до сих пор — нет, вот так! вполне достаточно!, и не будем
впадать в риторику”, но хуже всего то, что это называется аристократизмом. Одним словом, да простят меня присутствующие мужчины,
но я нахожу взгляды этих господ чересчур вирильными. Ну, что вам
на это сказать?, ответил Альваро, мужское благородство не кажется
мне настолько уж никчемным. Ханс обхватил приятеля за плечи и
воскликнул: “Viva Espa…a!” Все засмеялись, включая Эльзу. Заметив в
углу свою горничную, Софи пригласила ее посидеть вместе с ними и
налила ей остатки портвейна. Альваро поднял тост: За ваше здоровье! Эльза вполне непринужденно ответила: !Salud!1 Если бы Ханс и
Софи были немного трезвее, их бы это удивило.
Беспрестанно прощаясь у ворот, они еще долго болтали, временами что-то громко выкрикивая. Иногда Софи шептала: Тс-с-с-с! и тут

[118]
ИЛ 10/2022

же сама принималась кричать. Я должен вам кое в чем признаться, сообщил Ханс, это печально, но факт: в глубине души очерки Шиллера
кажутся мне превосходными, просто я не хотел доставлять удовольствие этому жеманнику Миттеру. Я так и думала!, обрадовалась Софи,
не уверена, заметил ли ты сам, но, когда профессора нет рядом, ты
повторяешь его же аргументы. Знаю, знаю, отмахнулся Ханс, и знаешь, что хуже всего? Хуже всего то, что я спорю с ним, чтобы не позволить себя убедить, поскольку зачастую он кажется мне весьма убедительным. Альваро высунулся за ворота и процитировал: “И каждый
видит сон о жизни, и о своем текущем дне, хотя никто не понимает,
что существует он во сне. Что жизнь? Безумие, ошибка. Что жизнь?
Обманность пелены”1, Ханс повис у него на плечах, надрывно подвывая: О смолкни же, барокко!

Из номера в номер

Рыданья мешали говорить склонившейся к перегородке исповедальни госпоже Питцин. Несколько дней она провела взаперти, в
лихорадке и головных болях, никого не желая видеть. Но сегодня
наконец она выбралась из дома, чтобы сходить к мессе и на исповедь. О том, что произошло в Господнем переулке, она не рассказывала и не собиралась рассказывать никому и никогда. Она внушила
себе, что откровенный рассказ не только навлечет на нее бесчестие, глумление и пересуды, но и станет признанием факта, что все
это действительно случилось. И она решила молчать, пока не забудет, пока не сотрет из памяти эти кошмарные минуты. Лихорадка,
госпожа Питцин хорошо это знала, способна искажать сознание,
вызывать ложные видения, невыносимые боли и инфернальные
галлюцинации. Так почему не может оказаться так, что эти события, как и многое другое в ее жизни, есть не что иное, как чудовищный кошмар?
Заметив, что госпожа Питцин расстроена больше обычного, отец
Пигхерцог пытал ее с особым пристрастием. Дочь моя, увещевал он
ее, ты не должна себя мучить, грех гнездится в каждом из нас, так что
лучше принять свою вину. Отец мой, но если в этой долине слез мы
лишь временные гости, зачем же жить? Господь наш Создатель, ответил священник, достоин того, чтобы чтить Его всею нашей жизнью,
пока не предстанем пред Ним один на один. Но где же?, подвывала
госпожа Питцин, где наш Создатель, когда мы страдаем? Дочь моя,
увещевал ее отец Пигхерцог, сегодня боль твоей души другая, будь искренна, поведай мне все до самого конца и облегчи свою ношу.
...вышеупомянутый чужестранец, о котором мы уже сообщали ранее и
который, без сомнения, оказывает пагубное воздействие на госпожу
Готлиб (и без того склонную манкировать своими обязанностями),

1. Строки из философской драмы Педро Кальдерона де ла Барка “Жизнь
есть сон”. (Перевод К. Д. Бальмонта.)

Пока отец Пигхерцог выплескивал на страницы “Книги о состоянии душ” свою безупречную каллиграфию, госпожа Питцин выходила из церкви совершенно опустошенная, словно что-то в ней
окончательно рухнуло, как рушится давно осевший угол дома. Всегда, с самого детства, она подозревала, что время будет приносить
ей больше страданий, чем радостей. И теперь поняла, что тоска ее
имела смысл, зловещий смысл, до конца прояснившийся только
сейчас. Остальная часть ее существа была, по всей видимости, мостом к вечной жизни и к ее детям, той единственной причине, по которой она еще цеплялась за этот мост. Выходя из церкви Святого
Николауса и сосредоточенно глядя в пол, госпожа Питцин вдруг замерла, увидев на церковных ступенях не убранный после утренней
свадьбы рис, образовавший какие-то замысловатые иероглифы.
От покосившихся башен церкви она направилась к Рыночной
площади в обход Стрельчатой улицы. Ту же улицу только что старательно обошла и Эльза, отлично зная, с каким рвением отец Пигхерцог и дьякон, его преданный информатор, шпионят за прохожими.
Она оставила Софи на постоялом дворе и теперь, почти закрыв лицо зонтом, торопилась найти какой-нибудь экипаж, чтобы ехать за
город. Госпожа Питцин плелась, погруженная в себя, придерживая
двумя пальцами в перчатке шляпу. Они столкнулись напротив остановки экипажей, и Эльза чуть не сшибла госпожу Питцин. Та подняла голову, очнулась и удивленно посмотрела на Эльзу. Переложив
зонт в другую руку и глядя широко раскрытыми глазами в печальное,
сильно накрашенное лицо госпожи Питцин, Эльза буркнула невнятные извинения и поспешила дальше.
Почему эта особа не обронила ни звука?, неужели так была погружена в себя, что даже меня не узнала? Дай-то Бог!, с беспокойством думала Эльза, садясь в шарабан, ведь эта безмозглая попугаиха
одна из самых неуемных сплетниц Вандернбурга. Стоя в нескольких метрах от экипажа, растерянная госпожа Питцин обо всем догадалась и, не обращая внимания на теснивших ее в очереди пассажиров, подумала: Дай Бог им счастья!
На углу площади, сдержанно отражающей звук, старый шарманщик крутил ручку шарманки.

1. Мало того, погрязла в злобе (лат.).

[119]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

способен, если меня не обманывает мой опыт, расстроить приближающееся счастливое бракосочетание ее с блистательным господином
Вильдерхаусом-сыном, истинно Божьим человеком и безупречным кандидатом в супруги. Намерение провести разумный диалог с упомянутым субъектом после нескольких неудавшихся попыток приходится
признать неисполнимым: душа его потеряна для Бога, xxxxxx imo serio
irascor 1. И Господу было бы угодно, чтобы он как можно быстрее отсюда убрался вместе со своим Вольтером...

[120]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

Одежда противоречивая штука: он был счастлив, что она есть, и жаждал, чтобы ее не было. Корсет скрывал трепет ее груди, тайны живота, изгиб спины, он стискивал ее плоть, лишал Ханса терпения.
Приходилось распутывать шнуровку, продираться сквозь ткань, развязывать тесемки. Она же в это время отгибала лацканы, сражалась
с пуговицами, тянула вниз полотняные штанины. Он раздевал ее в
спешке. Ей же нравилось делать вид, что она не спешит.
Уже придя в себя, они разглядывали бесформенную груду разбросанной одежды. Потом посмотрели друг на друга, улыбнулись и поцеловались, соприкоснувшись кончиками языков. Ханс одним движением спрыгнул с кровати, чтобы подобрать одежду и развесить ее на
спинке стула: он поступал так каждый раз, тщательно расправляя
приталенный жакет, льняную рубашку, атласный платок, как будто
распаковывал багаж. Софи, предпочитавшая, чтобы ее одежда валялась в беспорядке как свойство того, что все это было сорвано поспешно, села на кровати и сказала: Любовь моя, чего ты боишься?
Ханс замер. Я?, удивился он и обернулся, ничего, а что? Тогда почему, спросила она, не отрывая глаз от его ягодиц, почему тебя так беспокоит разбросанная одежда? Он моргнул пару раз, снова уронил рубашку на пол и сказал: И все-таки мне кажется, что из нас двоих
именно ты переводчик.
Госпожа Питцин улыбалась: не все ли равно? Когда она вошла в сад
и все поспешили к ней навстречу, она решила: ну что ж, буду тянуть
эту лямку и дальше. Когда от жизни уже ничего не ждешь, то какая
разница, плакать или улыбаться? Целую неделю она провела в молчании, взаперти, и теперь, возвращаясь к светской жизни и Салону, осознала, что для нее уже ничего не изменится, что она всегда
будет одна. И яростно, словно речь шла не о пренебрежении этикетом, а о личной мести, бросилась со всеми шумно здороваться, возбужденно гомоня и бурно реагируя на каждую шутку. Но все это было не так, как прежде. Теперь она понимала, что актерствует.
Дорогая моя, приветствовала ее госпожа Левин, в ту пятницу
вас так не хватало!, пожалуйста, садитесь здесь, рядом со мной, как
раз подали такие изумительные пирожные!, что ваше здоровье? О,
оно в полном порядке, заверила ее госпожа Питцин, разве могла я
пропустить последний в этом сезоне Салон?, все пустяки, дорогуша, какие-то глупые головокружения из тех, что, одним словом, сами знаете, в нашем возрасте всякое бывает! О!, возразила госпожа
Левин, склоняясь к уху госпожи Питцин, но я, вернее, мы еще
слишком молоды для этого! М-м-м, таинственно промычала госпожа Питцин. М-м-м!, повторила за ней госпожа Левин, сами говорите! И они обнялись, рассмеявшись, довольные тем, что на них никто не обращает внимания.
Господин Левин, редко позволявший себе лишнее слово, в тот
день был чрезвычайно разговорчив. Иногда ему даже удавалось верховодить в споре. Ханс слушал его с удивлением и думал о том, как

1. “Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется…” (Ин. 10:9).

[121]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

срываются иногда молчаливые люди. Им всегда есть что сказать,
особенно пока они молчат. Молчуны бывают разного типа. Скупой
молчун держит свое мнение при себе, чтобы потом тщательно и подробно обсудить его наедине с самим собой. Смиренный молчун не
помышляет даже рта раскрывать, поскольку убежден, что сказать ему
совершенно нечего. Зловредный молчун испытывает острое наслаждение от того, что своим молчанием возбуждает в других любопытство. Бессильный молчун и хотел бы что-нибудь сказать, но не умеет
найти для этого нужный момент, то есть, по сути, это просто неудавшийся болтун. Суровый молчун не поддается соблазну поведать свои
тайны даже самому себе. Или предусмотрительный молчун, каким и
был, по всей вероятности, господин Левин. Он приучил себя молчать в ответ на чужие мнения, чтобы не попадать в неловкие ситуации. Такой обет молчания мог бы оказаться для него смертельно
скучным, если бы не сопутствующее ему преимущество: узнавать, что
думают другие, не позволяя им узнать, что думает он сам. И хотя господин Левин не пользовался этим преимуществом ни для каких конкретных целей, ему казалось, что подобная накопительная форма
восприятия представляет собой нечто вроде моральной ценности,
способной рано или поздно принести свои дивиденды.
Однако в тот вечер господин Левин вещал без всякой меры и оглядки, практически взахлеб. Кто-то затронул его излюбленную тему:
толкование Библии. Оратор уже вспомнил семь астральных сфер,
колесницу Иезекииля, а дальше его понесло. Ошеломленная небывалым явлением, Софи делала все возможное, чтобы удержать остальных гостей от высказываний и как можно дольше продлить этот приступ. И все же, дорогой профессор, говорил господин Левин, свои
слова “Я есмь дверь”1 Иисус совершенно очевидно увязывает с ближайшей метафорой: эту дверь нужно открыть, откройте ее! То есть
я хочу сказать, что христианское учение о любви к Богу и к ближнему имеет под собой очевидную теософскую основу, кхм, и речь идет
не просто о сентиментальном чувстве, но о греческой любви, агапе,
о признании реальности, превосходящей человеческий опыт, мой
опыт и опыт любого человека, одним словом ничей конкретно, причем именно в той мере, в какой все живые существа были зачаты единообразно и потому и действовать должны, кхм, единообразно. Если
изучать тексты внимательно, то понимаешь, что божественное по
своей сути имеет динамичную, центростремительную, оплодотворяющую природу, и в этом смысле можно сказать, что небесные тела, простите мне мои слова, совершают соития. Соития всех со всеми, и таким образом сохраняется порядок. Созидание, друзья мои,
есть не что иное, как взаимное оплодотворение... (дорогой, прошу
тебя!, воскликнула госпожа Левин, эти твои метафоры! Но ее замечание произвело лишь обратный эффект: каждый раз, когда госпожа

[122]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

Левин осмеливалась пойти против мужа, ее полнейшая ему покорность становилась еще очевидней. Профессор Миттер вглядывался
в господина Левина с выражением легкого испуга на лице, словно
кто-то пытался подпалить букли на его парике. Каждый раз, когда
звучало слово “соитие”, Ханс и Софи игриво переглядывались и старались как-то отвлечь внимание Руди, спрашивая, не страдает ли он
от жары, не предложить ли ему какой-нибудь освежающий напиток,
и при этом приветливо улыбались) и природа ведет себя как одушевленный, алчущий организм. Этот цикл бесконечен и бесконечно
подчинен, иными словами: все индивидуальные организмы — это заводи, прерывающие главный поток лишь для того, чтобы его усилить. Поэтому смерти не существует, один индивидуум рождается от
другого. То же самое происходит и с мышлением. Мышление — это
тоже сила, которая движется, питаясь всем и поглощая все, что ей
препятствует. Таков же принцип звезды и кометы: они кажутся двумя разными реальностями, а на деле одна из них является следствием другой. Все вращается в этом раскаленном колесе, все составляет
изначальное единство, то уникальное, что живет. Прочее просто видимость, кхм, химическая реакция, не более того.
Когда вращательная, нагревательная, центростремительная
энергия господина Левина пошла на убыль, Софи отважилась произнести имя, которое давно хотела упомянуть на Салоне. Господин Левин, подкрепите силы, сказала она, попробуйте этого индийского
чаю, который нам только что привезли, надеюсь, он вам понравится, а кстати, в продолжение столь интересной религиозной темы:
никто из вас не читал Шлейермахера?, насколько я понимаю, этот
теолог занимается делами земными. Первый раз слышу, сказала госпожа Питцин, а чай попробую с удовольствием. Шлейермахер?, пожал плечами профессор Миттер, хм! Индийский чай?, встрепенулся
Руди, из Джайпура или из Мадраса? Точно не знаю, ответил господин Готлиб, раскуривая трубку, но думаю, что из Калькутты. Господин Ханс, не отступала разочарованная Софи, а вы что думаете?, не
о чае, о Шлейермахере. Он, как мне кажется, весьма достойный сочинитель, ответил Ханс, хоть и не набрался смелости, чтобы пройти
тот путь, к которому его толкали собственные же идеи. Если религия, как он утверждает, относится к области чувственного восприятия, то следующим шагом следует признать, что Бог имеет субъективную сущность, то есть что Он, уж вы меня простите, питается
человеческими чувствами. Такие взгляды, не правда ли, Альваро?,
могли бы превзойти своей революционностью даже взгляды Декарта. Поскольку если даже разум опирается на существование Бога, то
тогда, ну что ж!, тогда религия становится несокрушимой. Однако
будучи предметом чувств... Господин Ханс, улыбнулась довольная его
словами Софи, вы хотите сказать, что чувства всегда безрассудны?
Нет-нет, смутился Ханс, я хотел сказать, что некоторые идеи Шлейермахера прогрессивны, а некоторые реакционны, достаточно посмотреть на Шлегеля, на то, как изменились его чувства. От слов

[123]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

“чем больше образования, тем меньше религии” он перешел к заявлениям о том, что религия есть центр всех сил человеческого ума, и
ведь какая жалость!, проделать столь долгий путь, чтобы превратиться в такого труса! Осторожнее, молодой человек, осадил его профессор Миттер, ведь атеизм может обернуться еще большей трусостью:
лемма “все, что я не понимаю, не существует” тоже не выглядит самой смелой леммой в истории человечества. Кхм, если позволите,
господин Ханс, после недолгих размышлений над чашкой чая вернулся к разговору господин Левин, я готов принять тезис о трусости
католицизма, хотя в этом смысле, дорогой господин Готлиб, друзья,
поймите меня правильно!, я имею в виду не католиков, а лишь саму
ортодоксию, которая, кхм, которая в определенном смысле стремится подавить своих последователей, одним словом, это я готов принять, но остальное не могу. Нет никакой трусости в размышлениях о
божественном, наоборот: чтобы броситься в эту пропасть, необходимо настоящее бесстрашие, поскольку речь идет о чем-то, формы
чего мы не знаем. Поэтому, кхм, я и настаиваю, что божественное
имеет динамическую природу, а небесные тела совершают соитие в
небесах.
Госпожа Левин поставила чашку на блюдце и воскликнула: Далось тебе это соитие!, Господи!, ну что за навязчивая идея!
Кстати о динамической природе, вмешалась госпожа Питцин,
чувствуя, что во рту у нее становится горько, кто где собирается отдыхать?
Да все как всегда!, сразу откликнулся Руди, оглаживая лацканы
сюртука, сами знаете: немного там, немного тут, а на август мы с родителями, видимо, поедем в Баден (Баден?, воскликнула госпожа Левин, широко раскрывая глаза, на воды?), конечно, сударыня, а что
еще делать в Бадене?, скучнейшее место!, а потом проведем несколько дней в нашем загородном особнячке под Магдебургом, он не так
уж велик, но... Кстати, моя Софи (моя Софи!, скривился Ханс), может
быть, ты поменяешь решение?, у нас такой миленький, приятный
сад, и он наверняка (я так тебе благодарна, добрейший мой Руди, но
зачем спешить?, ты ведь знаешь мои принципы: я с превеликим удовольствием туда отправлюсь, но только после свадьбы), да-да, конечно, я просто предложил (то-то!, проворчал про себя Ханс).
А мы, сообщил господин Готлиб, решили сымпровизировать:
дочь обожает, когда у нас до последней минуты ничего не определено, не правда ли, дорогая?, как раз недавно я рассказывал нашим
друзьям, сколь утомительно стало куда-нибудь ездить, народ теперь
такой нетерпеливый, колеса экипажа уже никого не устраивают,
всем хочется забраться в вагон и тут же из него выйти, ведь чем быстрее мы передвигаемся, тем быстрее хотим передвигаться!, я думаю, что путешествовать теперь уже не в моде, теперь в моде приезжать. Совершенно с вами согласен, сказал профессор Миттер, и,
наблюдая, какими темпами мы перемещаемся, я начинаю бояться
за психическое здоровье пассажиров, и это не мои слова, а слова

[124]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

врачей!, чем бесчеловечнее средства передвижения, тем опаснее
они для нервов, мания скорости — это ужасная глупость!, сегодняшние путешественники желают все предусмотреть наперед, распределить каждую минуту, предотвратить любые неожиданности. Полная ясность и вперед!, во весь опор, без лишних слов!, но если нет
никакой неопределенности, то о чем вы станете думать? (о том же,
о чем и сейчас, сказал Ханс, куда поехать?), да, но как же ритуал?,
эмоции отъезда? (уверяю вас, профессор, улыбнулся Альваро, что
на платформах Ливерпуля пассажиры заряжаются не меньшими
эмоциями, чем на мессе).
Прежде чем стемнело и наступила пора зажигать лампы, гости
приступили к запланированному чтению шиллеровского “Вильгельма Телля”. Решено было прочитать по ролям первую, последнюю и
несколько центральных сцен. Роли распределились любопытно.
Кто-то предложил Руди на роль могущественного барона Аттингаузена или хотя бы его племянника. Но сам он отказался от обеих, пожелав стать Конрадом Баумгартеном, поселянином из окрестной
деревни. Альваро в шутку попросил: Расскажете потом, какие будут
ощущения! Сам Альваро, драмы не читавший, получил роль рыбака
Руоди, Ханс должен был читать роль охотника Верни, составив пару Альваро в первой же сцене. Господин Левин пал жертвой еще одного небольшого соблазна и, ни разу не кхекнув, попросил себе
роль Ульриха фон Руденца, богатого племянника Аттингаузена. Все
сошлись на том, что роль Берты фон Брюнек, молодой наследницы,
вполне подойдет Софи. Ей же самой путем долгих уговоров удалось
убедить господина Готлиба согласиться на роль Вильгельма Телля,
героя, воплощающего отцовскую любовь. Госпоже Левин, со смущенной улыбкой укрывшейся за веером, под всеобщие аплодисменты была предложена роль Гедвиги, жены Вильгельма Телля. А много ли слов у Гедвиги?, зардевшись, спросила госпожа Левин, но
Софи успокоила ее, сказав, что в выбранных сценах ее героиня произносит не более пяти-шести фраз. Что касалось кровожадного и
деспотичного наместника Геслера, то эту роль не согласился читать
никто. Даже профессор Миттер отклонил злонамеренное предложение Ханса, аргументируя свой отказ тем, что ему лучше не актерствовать, а подыграть участникам на виолончели, создав тем самым
нужный фон. После недолгих препирательств, и поскольку Геслер в
одной из сцен был все-таки необходим, взяла слово госпожа Питцин
и с выражением бесконечной усталости на лице сказала: Какая разница, давайте буду я. Профессор Миттер, помимо музыкального руководства взявший на себя и сценическое, пробежал глазами текст
и сказал: Минутку, мы забыли о пастухе Куони, у него есть пара реплик в первой сцене. Господин Готлиб тут же подал знак Бертольду,
и тот, покорно вздохнув, получил свой экземпляр пьесы. Еще нам не
хватает как минимум одной крестьянки. Гости обернулись к Эльзе.
Сначала она не очень упиралась. Но, узнав, какая ей отводится роль,
отказалась решительно. Армгарда?, воскликнула она, что это за имя

такое?, не буду! Тогда Софи сказала, что она сама прочтет одну
строчку за крестьянку, и таким образом все персонажи были распределены.

Акт I. Сцена первая

1

[125]
ИЛ 10/2022

... Руди [громко и властно]: Скорей, скорей, за мною скачут следом! Ландфохта люди мчатся по пятам, меня настигнут, схватят и —
конец!
Альваро [с излишне наигранным удивлением]: Чего ж за вами
мчатся верховые?
Руди [скорее повелительно, чем просительно, что было бы уместней]: Спасите! Я потом все расскажу.
Ханс [мастерски интонируя и искоса следя за реакцией Берты,
то бишь Софи]: Но вы в крови! Что за беда случилась?
Руди [тоже оборачиваясь к Софи]: Я коменданта крепости австрийской...
Бертольд [неохотно, страдая от боли в ногах]: Так Вольфеншиссен гонится за вами?
Руди [воздевая воображаемую шпагу]: Нет, он безвреден, — я его
убил.
Все хором [не совсем стройно]: Зачем вы это сделали? О, Боже!
Руди [с весьма правдоподобным раздражением]: Затем, что я свободный человек! Я только право отстоял свое — жену и дом избавил
от позора.
Бертольд [утрируя вопрос и заставляя Ханса насторожиться]:
Над честью вашей надругался он?
Руди [буровя взглядом Ханса]: Я преступленью не дал совершиться, и сам господь направил мой топор.
Ханс [сглатывая слюну]: Вы голову злодею раскроили?..

... Все [госпожа Левин едва слышно, госпожа Питцин (хоть ей и
не положено) вместе со всеми, господин Готлиб растроганно помахивая всем рукой]: Да здравствует наш Телль, наш избавитель!
Софи [хорошо поставленным голосом]: Друзья мои! Сограждане! Примите меня в свой круг! Я первая защиту нашла в стране свободы — и вверяю свои права народу. Защищать вы будете меня,
свою гражданку?
Эльза [в последнюю минуту поддавшаяся на уговоры профессора — за всех поселян]: Стеною встанем, кровью защитим!

1. Перевод Н. Славятинского.

Андрес Неуман. Странник века

Акт V. Сцена третья

Софи [вдруг без всякой видимой причины теряя концентрацию]:
Спасибо вам. Теперь я жизнь свою, свободная, соединяю с ним.
Господин Левин: Свобода всем рабам, кхм, и крепостным!

[126]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

[Профессор Миттер берет протяжную ноту, звук постепенно угасает в диминуэндо. Короткое молчание. Аплодисменты, поздравления. Все обнимаются и весело желают друг другу хорошего лета. Софи
по очереди прощается с каждым, но держится как-то встревоженно.
Когда очередь доходит до Руди, он пылко целует ей руку и говорит: Когда пройдет лето, любовь моя, я буду счастлив вернуться в этот Салон
уже в качестве законного супруга. Занавес ночи окончательно опущен.
Одна из ламп медленно догорает.]
А какие цветы были на столе?, спросил шарманщик. Акация, ответил Ханс, это была акация. Откуда ты знаешь?, спросил Ламберг.
При звуке его голоса Франц поджал хвост. Я не знал, ответил Ханс,
спросил у горничной. Это хорошо, очень хорошо, улыбнулся шарманщик и снова отхлебнул вина, акация означает тайную любовь.
Жадно заглотив ужин, Ламберг встал. Уже уходишь?, огорчился
Рейхардт, ведь завтра воскресенье! Да, ответил Ламберг, но нужно отдохнуть, пора. Погляди, сколько вина осталось, подзуживал его Рейхардт, твоя доля достанется мне. Я уступаю, сказал Ламберг и яростно потер глаза.
Он прошел мимо стоявших по обе стороны дороги мельниц, обогнул фабричные корпуса и выбрался на тропинку, вокруг которой
ютились рабочие бараки. По лестнице он поднимался наощупь; скрип
ступеней чередовался с доносившимся из комнат храпом. Проходя мимо чужих дверей, Ламберг проверял, кто спит, а кто, воспользовавшись свободным днем, отправился в город. Его порадовало, что соседние комнаты пустовали.
К себе он зашел на цыпочках. В нос ударил запах пота. Ламберг разглядел спавшего Гюнтера. В ногах Гюнтерова тюфяка стояла бутылка
водки и два стакана с водой, в которой плавали горящие фитили. Ламберг улыбнулся: его забавляла слабость соседа, бородатого, сильного,
грубого, но не умевшего засыпать в темноте. Ламберг подошел поближе, Гюнтер спал. Он лежал нагишом, на животе, обернутый вокруг бедер простыней. Дышал он ртом. Легкие струйки пота огибали его лопатки, еще четче прорисовывая их очертания. Из-за искр, летевших от
фитильного масла, тело его казалось оранжевым, словно облитым горячей лавой. Все в нем равномерно дышало, кроме ягодиц, которые то
напрягались, то расслаблялись, словно во сне Гюнтер выполнял какуюто тяжелую работу. Ламберг подошел к своей койке, неслышно разделся и лег, но глаза закрывать не стал. Он знал, что его ждет бессонница.
Летом, при двух одновременно потевших телах, температура в каморке становилась невыносимой. Ламберг подумал, что надо было пойти в
“Развеселую таверну”, пропустить там пару рюмок и немного поразвлечься. Но тут до него донесся хриплый со сна голос Гюнтера: Это ты?

Они ждали его, перелистывая стихи Кеведо. Ханс и Софи попросили Альваро помочь им с испанскими переводами. Скованные неизбежным визитом своего приятеля, они нервно улыбались и не смели
притронуться друг к другу. Во сколько он обещал прийти?, спросила
Софи. В половине четвертого, ответил Ханс, и это странно, потому
что обычно он очень пунктуальный.
Минут через пятнадцать в седьмой номер постучали. Альваро
приветствовал друзей по-испански, шутливо имитируя их саксонский акцент, и извинился за опоздание. А Эльза здесь?, спросила
Софи. Кто?, насторожился Альваро. Эльза?, а!, да, я видел ее внизу,
а что? Не знаю, какая муха ее сегодня укусила, ответила Софи, с ней
просто не было сладу: привела мне все мыслимые и немыслимые
доводы, почему она не может меня сегодня сопровождать, и осталась внизу, вместо того чтобы, как обычно, уехать. Ну, откашлялся
Альваро, прислуга в наши дни, знаете ли.
Мы отобрали Кеведо, перечислял Ханс, Лопе де Вегу, Хуана де ла
Крус, Гарсиласо... И Гонгору?, подсказал Альваро. Нет, лучше без
Гонгоры, ответил Ханс, он непереводимый. Но, возразила Софи,
разве не ты сам говорил, что перевести можно любого поэта? Да-да,
любого, улыбнулся Ханс, кроме Гонгоры. И ты сумел понять его на
испанском?, удивился Альваро. Ну, более-менее, ответил Ханс, у меня в сундуке есть пара его книг. Однако сколькими же языками ты
владеешь?, спросил Альваро. Несколькими, ответил Ханс. Но когда
ты успел их выучить?, допытывался Альваро. Скажем так: в путешествиях, ответил Ханс. Он подошел к сундуку, порылся в нем, достал
толстый фолиант и положил его на стол. Альваро с любопытством
разглядывал книгу. Она называлась “Dictionary of the Spanish and
English Languages, Wherein the Words Are Correctly Explained,
Agreeably to Their Different Meanings”1, была написана Генри Неума-

1. “Словарь испанского и английского языков, содержащий правильные
объяснения слов в соответствии с их различными значениями” (англ.).

[127]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

Улыбнувшись, Ламберг повернул к нему голову: Я, ты спал? Нет-нет, зашевелился и потянулся Гюнтер, я ждал тебя. Ламберг подсел к нему на
тюфяк. Он приблизил губы к рыжей бороде Гюнтера и медленно прошептал ему на ухо: Расскажи, что тебе снилось? Ничего, снова повторил Гюнтер, говорю же, что ждал тебя. Ты уверен?, спросил Ламберг,
размазывая пот по мускулистому торсу Гюнтера. Гюнтер вцепился ему
в запястья и сжал их до боли. Ламберг позволил ему притянуть себя поближе. Добравшись до рта Гюнтера, он ощутил на языке вкус водки.
Гюнтер подтянул колени. Ламберг увидел выгнутый дугой пенис. Он не
стал его касаться, а лишь взъерошил волосы вокруг. Задержался на краях бедер, на мускулах живота. Гюнтер издал другой, почти умоляющий
хрип. Тогда Ламберг отлепил его пенис от живота, наклонился и, закрыв налитые кровью глаза, заглотил его, как клубнику.

[128]
ИЛ 10/2022

ном, издана в Лондоне в 1823 году и содержала большое количество
терминов по искусству, наукам, коммерции и мореходству. Это чудо,
объяснил Ханс, не раз выручало меня из беды.
Чего мы до сих пор не нашли для нашей европейской антологии, объяснила Софи, так это современных испанских поэтов, ты
знаешь хотя бы одного? Даже не ломайте головы, пошутил Альваро, в Испании все современные поэты скончались еще во времена
барокко. В таком случае, сказала Софи, мне хотелось бы включить
в этот сборник Хуану Инес де ла Крус, она жила в колониальной
Мексике и, насколько я понимаю, в Испании была очень популярна, не так ли?, я видела некоторые ее сонеты... где у нас этот старинный мадридский томик?, не передашь его мне, Ханс?, спасибо, ну
вот, к примеру. Вместо очередного куртуазного рыцаря, воспевающего свою возлюбленную, одну из этих невидимых девиц, за всю
поэму не раскрывшую рта, повествование ведет сама девушка. Это
очень серьезный и очень ироничный короткий сонет. Вот, прочти:
Al que ingrato me deja, busco amante;
al que amante me sigue, dejo ingrata;
constante adoro a quien mi amor maltrata;
maltrato a quien mi amor busca constante.
Al que trato de amor, hallo diamante,
y soy diamante al que de amor me trata;
triunfante quiero ver al que me mata,
y mato al que me quiere ver triunfante.
Si a este pago, padece mi deseo;
1
Si ruego a aquel, mi pundonor enojo...

Из номера в номер

Если хочешь перевести это, заметил Альваро, нужно быть осторожной со словом diamante, здесь игра слов: di-amante 2, то есть некто дорогой, но твердый, непроницаемый для любви. И верно!, воскликнула Софи, поднимая глаза от книги, а я и не заметила!, и
обрати внимание на конец. Стихотворение начинается в трагическом тоне, а заканчивается довольно деловито. После стольких мытарств дама пытается сделать выбор: то ли причинить боль друго-

1. Меня не любит тот, кого люблю,
я не люблю того, кем я любима;
к слезам немилого неумолима,
сама перед любимым слезы лью.
Хулящему меня любовь сулю,
хулю того, кем я боготворима,
смеясь над нелюбимым нестерпимо,
насмешки от любимого терплю.
Любя и не любя, я оскорбляю
всегда невольно одного из двух...
(Перевод И. Чежеговой)
2. Diamante — бриллиант, алмаз, di — скажи, amante — возлюбленный (исп.).

му, то ли принять ее на себя? И решает, что страдание и самопожертвование ей ни к чему:
...de entrambos modos infeliz me veo
Pero yo, por mejor partido, escojo
de quien no quiero, ser violento empleo,
1
que, de quien no me quiere, vil despojo .

[129]
ИЛ 10/2022

Конечно, с воодушевлением продолжала Софи, идеальной была бы взаимность, но Хуана Инес нас предупреждает, что коли без
жертв уже никак нельзя, то этой жертвой будет не она. Мексиканская монахиня шестнадцатого века! Почитали бы ее мои подруги!
(Мы это переведем, засмеялся Ханс, и ты подаришь им по экземпляру на выходе с воскресной мессы), этот сонет так отличается от
других любовных сонетов такого типа!, например, от сонетов Гарсиласо, замечательных, тонких, но всегда проникнутых этой пугающей идеей: я тебя люблю, поскольку ты безмолвна, поскольку я едва с тобой знаком, а большего мне и не надо:
Escrito estа en mi alma vuestro gesto,
y cuanto yo escribir de vos deseo...2

Если я правильно понимаю, продолжала Софи, указывая длинным пальцем на страницу, образ любимой так отчетливо запечатлен в душе поэта, что он не испытывает необходимости ни быть с
ней рядом, ни общаться: все, что он хотел бы ей сказать, ему уже известно, уже заранее начертано в его душе (ну нет, пожалуйста!,
нет!, запротестовал Альваро), и потому он говорит, поправь меня,
если я ошибаюсь, он признается, что вымышленный образ своей
возлюбленной он предпочел бы созерцать один, наедине с собой:
...vos sola lo escribisteis, yo lo leo
3
tan solo, que aun de vos me guardo en esto...

1. …сама, любя и не любя, страдаю.
Пытают оба мой смятенный дух:
один — меня мольбами оглушая,
другой — к моим мольбам оставшись глух.
(Перевод И. Чежеговой.)
2. В душе моей написан образ ваш,
и как бы я хотел писать о вас… (Исп.)
3. …одна вы написали это, и я совсем один читаю,
поскольку до сих пор вас в этом берегусь…(Исп.)

Андрес Неуман. Странник века

Нам дают понять, продолжала Софи, что героиня обладает редкими достоинствами, вдохновившими поэта на его произведение.
Но сам поэт, перебирая ее достоинства, этой девушки остерегается,
то есть хочет защитить себя, верно?, прячется, чтобы любимая не

[130]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

слишком влияла на его жизнь. Он пишет в одиночестве, закрыв глаза, и все это говорит самому себе! (Ой, Ханс, взмолился Альваро, останови ее, дай ей отпор!, иначе она оставит нас вообще без классиков! Ханс вздохнул и пожал плечами), а здесь, ниже, смотрите, еще
одна красивая и немного подозрительная строка: “mi alma os ha
cortado a su medida”1, но зачем же выкраивать?
С помощью Альваро, пары словарей и учебника испанской грамматики они перевели стихи Кеведо, Хуаны Инес, Гарсиласо и Хуана
де ла Крус. Сначала они обсуждали текст, сравнивали свои ощущения, а затем набрасывали первый черновик перевода. Познания Альваро в немецком были почти безупречны, но в стихотворных размерах он ровным счетом ничего не понимал. Если Ханс или Софи
сомневались в какой-нибудь строфе, они просили перевести ее возможно более литературным языком, а затем старались подогнать
под рифму и размер. Альваро забавляло, как ловко они жонглируют
слогами и ударениями, словно во рту у них метроном. Они казались
похожими друг на друга, счастливыми и немного нелепыми. Когда
их раздумья слишком затягивались, Альваро спрашивал себя, отчего
им так важно, как именно что-то сказать, если они точно знают, что
именно хотят сказать. Странное занятие, думал он, и странный способ любить. Но им он ничего не говорил (ни о стихах, ни о любви),
а просто ждал, пока они что-нибудь решат.
В какой-то момент они позволили себе перерыв. Ханс попросил
у госпожи Цайт кувшин лимонада. Софи заговорила о тех различиях,
которые заметила между своим родным языком и языком Альваро. В
противоположность ее ожиданиям, говорила она, немецкий и английский стихотворный метр напоминают танец, а испанский — военный марш. В немецкой поэзии танцовщик отсчитывает шаги до
тех пор, пока не примет решение развернуться и перейти к следующему стиху, независимо от того, сколько шагов уже пройдено. Она
более разговорная, не так ли?, и идет от дыхания. А испанские стихи
красивы, но в них есть какая-то скованность, натужность, словно они
возникли не из разговорной речи, и, помимо ударений, нужно еще
считать количество слогов, а это уже задача пифагорическая. Могу
себе представить, какой технической подготовки она требует, возможно поэтому стихи на испанском порой звучат так же высокопарно, как на французском. Судя по всему, на твоем языке очень трудно
добиться разговорности и одновременно соблюсти метрику! Возможно, пожал плечами Альваро, я не очень разбираюсь в стихах. Хотя хочу сказать, что кастильский синтаксис мне кажется гораздо более гибким, более плавным, что ли, чем немецкий. И в немецком, и
в английском чувствуешь себя каким-то барабаном: бом-бом!, бомбом!, первый-второй!, субъект-глагол!, никогда не удается сильно отклониться от намеченной фразой дороги, наверно, поэтому вы, нем-

1. “Моя душа вас выкроила на свой лад” (исп.).

цы, так категоричны в суждениях: ваш язык допускает импровизацию не более чем в половине предложения, и вам приходится заранее формулировать свои мысли, чтобы не нарушать порядок. Испанский же, сами видите: испанский синтаксис такой же, как испанская
политика! Влачится, куда кривая вывезет. Ульрика говорила, что на
испанском я выражаю свои мысли более изобретательно, но менее
вразумительно. Не знаю, может быть, и так.
Зато куда сложнее, заметил Ханс, перевести зарифмованное стихотворение с испанского на немецкий, чем наоборот, ты не находишь? В испанском ассонансные рифмы легко подбираются и звучат. А в немецком из-за многообразия гласных и этих, ох!,
непреодолимых согласных, ассонансы редки и малосильны. Что меня утомляет в моем языке, заметил Альваро, так это несуразная длина наречий, larguysimamente largos, co…o!,1 и неуклюжесть стыковки существительных. В английском и немецком два или три объекта могут
стать одним, новым объектом, но мы, испанцы, такие же эссенциалисты в словах, как и в религии, у нас каждый объект это отдельный
объект, а если хочешь обозначить другой, то изволь употребить другое слово. Но как ты прежде заметил, ответил Ханс, кастильский
синтаксис, кстати, правильно говорить “кастильский” или “испанский”? (уф!, вздохнул Альваро, это такая мутная тема!, как хочешь,
мне все равно), ладно, в твоем языке синтаксис позволяет играть со
словами, как при решении головоломки, это в поэзии чувствуется
сразу. А в немецком предложения сконструированы, словно корабль,
в котором все детали увесисты и крупногабаритны. Какие же вы умники!, заметила Софи, вы: Альваро, восхваляющий немецкий, и
Ханс, очарованный испанским! Но в этом нет ничего удивительного, вандернбурженка!, ответил Ханс, кому из нас не хочется быть
хоть немного иностранцем?
Когда кувшин с лимонадом опустел, они снова приступили к работе. Напоследок им осталось любимое стихотворение Альваро.
Проверив значение слова anta…os и глагола huirse 2, Софи попросила Альваро прочитать сонет Кеведо вслух:

[131]
ИЛ 10/2022

“!Ah de la vida!”... ?Nadie me responde?
!Aquy de los anta…os que he vivido!
La Fortuna mis tiempos ha mordido;
las Horas mi locura las esconde.
!Que sin poder saber cоmo ni adоnde
la salud y la edad se hayan huido!

1. Длиннюще длинных, черт бы их забрал! (Исп.)
2. В былые времена … спасаться, убегать (исп.).

Андрес Неуман. Странник века

Represеntase la brevedad de lo que se vive
y cuаn nada parece lo que se viviо

[132]
ИЛ 10/2022

Falta la vida, asiste lo vivido,
y no hay calamidad que no me ronde
Ayer se fue; ma…ana no ha llegado;
Hoy se estа yendo sin parar un punto:
soy un fue, y un serа, y un es cansado.
En el Hoy y Ma…ana y Ayer, junto
pa…ales y mortaja, y he quedado
presentes sucesiones de difunto1.

Из номера в номер

Не знаю, что произвело на меня более сильное впечатление, сказала Софи, глотая комок в горле, быстротечность времени в стихотворении или отчаяние поэта по поводу того, как мало времени осталось лично у него. Постойте, воскликнул Ханс, я не уверен, что до
конца понял стихотворение, но оно явно делится на два! (верно, ухмыльнулся Альваро, на четверостишия и на трехстишия!), весьма
остроумно! Если посмотреть на заглавие, то предполагается, что
речь идет о быстротечности времени, о том, как стремительно мы
стареем, верно? И об этом же говорится в четверостишиях. Но
странно, что трехстишия говорят почти об обратном, словно здесь
звучит другой голос: некто, уставший от жизни старик, которому конец кажется уже слишком запоздавшим, отчего бы это? Я никогда не
замечал, удивился Альваро, хотя само стихотворение знаю наизусть.
В том-то и дело!, воскликнул Ханс, ты не замечал, потому что помнишь его наизусть. А мне вот какая мысль пришла в голову, задумчиво сказала Софи, возможно, секрет кроется в этом “soy un fue”, то
есть почему не “soy un fui” 2? Возможно, этот напуганный своими годами старик предался воспоминаниям в четверостишиях, увидел
всю свою жизнь целиком, и ему настолько удалось от нее отстраниться, что он начинает воспринимать ее как чужую, освобождается от

1. О краткости жизни и о том, насколько ничтожным кажется то,
что прожито
Кто скажет, что такое жизнь?.. Молчат!
Оглядываю лет моих пожитки,
истаяли времен счастливых слитки,
сгорели дни мои — остался чад.
Зачем сосуд часов моих почат?
Здоровье, возраст — тоньше тонкой нитки,
избыта жизнь, прожитое — в избытке,
в душе моей все бедствия кричат!
Вчера — ушло, а Завтра — не настало,
Сегодня — мчать в былое не устало.
Кто я?.. Дон Был, Дон Буду, Дон Истлел...
Вчера, Сегодня, Завтра — в них едины
пеленки и посмертные холстины.
Наследовать успенье — мой удел.
(Перевод П. Грушко.)
2. То есть почему лирический герой говорит о себе не в первом, а в третьем
лице.

Под нажимом родителей Руди наконец уехал из Вандернбурга, чтобы вместе с ними провести часть летнего сезона в Бадене, где они
каждый год арендовали часть водолечебницы, а затем перебраться
в загородное поместье в окрестностях Магдебурга, там у Вильдерхаусов имелись угодья, которые тоже требовали присмотра. Руди
торжественно простился с Софи, но предварительно еще раз попробовал уговорить ее поехать с ними. Она снова вежливо отказалась, сославшись на необходимость сопровождать отца и на присущую ее родителю строгость в соблюдении приличий. Но ты ведь
знаешь, любовь моя, сказал Руди, прежде чем одарить ее последним
пропахшим табаком поцелуем, что, если бы ты со мной поехала, я
ни в коем случае не злоупотребил бы твоим доверием. Знаю, знаю,
похлопала ресницами Софи, отвечая на его поцелуй с большим,
чем обычно, рвением, поэтому и люблю тебя так сильно, дорогой,
но будем терпеливы: тем полнее мы насладимся потом наградой.
И так, с грузом обещаний и смутной тревогой в душе, Руди отправился в свой последний холостяцкий вояж. В день отъезда он
через лакея передал Софи пылкое любовное послание, в котором
обещал писать ей ежедневно и вернуться не позднее чем к началу
охотничьего сезона. Она немедленно ответила ему письмом покороче, адресовав его сразу в Баден, чтобы Руди прочел ее ответ, едва прибудет на курорт. Но прежде успела настрочить на лиловом
листке другое письмецо.
Любовь моя, неугомонная моя любовь, чем быстрее бежит время, тем чаще я увязаю в обстоятельствах, подобно тому как глубже
увязают ноги при быстром шаге. Мне тревожно, я ужасаюсь своим
поступкам, но их последствия мне безразличны. Бывает ли такое
одновременно? Да, я словно раздваиваюсь. Та моя половина, что

[133]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

себя самого и говорит уже другим голосом, который и звучит в трехстишиях. Bravo!, воскликнул Ханс. Вы с ума сошли, вздохнул Альваро, украдкой перечитывая сонет. Сейчас, когда ты это сказала, кивнул Ханс, мне пришел в голову еще один неожиданный нюанс:
превратившись в кого-то другого, созерцающего собственную
жизнь, старик проходит свой путь до самой смерти и, столкнувшись
с ней или, по крайней мере, увидев ее впереди, замыкает круг и смотрит в спину тому ребенку, которым был когда-то, в свой исток. Поэтому в последнем трехстишии сливаются вчера, сегодня, завтра. В
таком случае, дополнила Софи, я предлагаю оптимистический финал: достигший своей исходной точки, замкнувшийся круг можно
воспринимать как своего рода бесконечность. Отсюда и “presentes
sucesiones de difunto”. Ведь “presentes”!, он до сих пор жив!
О Кеведо, Кеведо!, воскликнул Альваро, воскресни!, возрази им
что-нибудь!
Ханс и Софи переглянулись, уже не думая о Кеведо: они видели
только то, что последует за настоящим.

[134]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

недавно простилась с Руди, испытывает облегчение, жалость к нему и раскаянье, пусть и невольное. Той Софи приходится проявлять чудеса эквилибристики, чтобы сохранять покой в доме, в котором все трещит по швам, чтобы не дать отцу засомневаться в
том, в чем сомневаться было бы весьма уместно. Зато другая Софии, та, что пишет тебе эти строки, похожа на неукротимый поток, имеющий только две температуры. Когда нужно лгать и прикидываться, эта Софи так хладнокровна, что вызывает во мне
страх и определенное восхищение, ибо я и не думала, что дойду до
такого. Но когда я вижу тебя или надеюсь, что увижу, этот поток
выходит из берегов и начинает бурлить с незнакомой мне прежде
страстью. И тогда мне все становится безразлично: мои обязательства, моя завтрашняя боль, лишь бы сейчас не терпеть еще больших страданий из-за разлуки! В такие минуты будущее кажется бесполезным, декоративным горным хребтом. Я лежу в долине, в
1
тени, и говорю с тобой нагая. E non abbiamo pir .
По крайней мере, до сентября, пока весь белый свет отдыхает,
нам будет легче встречаться. Нужно только придерживаться приличий, когда мы будем за пределами одним нам принадлежащего
мира твоей комнаты. Эти дни я хочу прожить в свое удовольствие,
что предполагает, конечно, и некоторый риск. Светские визиты и
приятели отца тяготят меня все сильнее. Я устала взвешивать каждое свое слово, каждое свое мнение. Мне надоело по необходимости наряжаться и приводить себя в порядок. Я в отчаянии от того,
что закрылась библиотека. Мне смертельно наскучили мои подруги. Если мы говорим не о нарядах, то о богатых холостяках. Если
не о богатых холостяках, то о нарядах. Хуже было бы только завести с ними беседу о Данте! Говорила ли я тебе, как сильно тебя люблю? Это так, на всякий случай.
Завтра я тебя увижу. Как долго еще ждать! Я нашла дома стихи
Кальдерона, которые могут оказаться для нас подходящими. Кстати, когда ты все-таки покажешь мне знаменитую пещеру твоего
шарманщика?
Самый многоязычный и напевный поцелуй тебе посылает твоя
С.
...и, как ты пишешь, тенденция увязать в обстоятельствах. Мне
знакомо это чувство: как будто проваливаешься в собственный
след. Но существует и обратное направление. Человек тонет в обстоятельствах, но затем обстоятельства тонут в человеке. Сейчас,
Софи, я это точно знаю, куда бы ни лежал наш путь, обстоятельства утонут в нас, и выбирать уже не приходится. Я тоже не знаю

1. Начало цитаты из Книги пророка Даниила 3:38: “…и нет у нас в настоящее время ни князя, ни пророка, ни вождя, ни всесожжения, ни жертвы, ни
приношения, ни фимиама, ни места, чтобы нам принести жертву Тебе и
обрести милость Твою”.

ххххх, сколь долго все это продлится, но сейчас мне все равно. Сегодня все так как есть, и в этом мы согласны, хотя с тобой “сегодня” — это значит “каждый день”.
А теперь, когда ты уже все знаешь, позволь мне, девочка, сказать тебе “до завтра”?
Со всей своей любовью,
Х.

[135]
ИЛ 10/2022

Слухи. Из уст в уста, из окна в окно, от семейства к семейству, слухи резонирующие и, подобно нестройной мелодии, оплодотворяющие вредоносную пыльцу. В маленьком городке слова вездесущи и
прилипчивы, они принадлежат всем и никому. Добропорядочные
граждане Вандернбурга испытывали потребность знать, кто есть
кто, где что, когда и как. А чтобы знать, кто есть кто, каждый строил из себя не того, кем был на самом деле.
Разговоры потихоньку набухали, от перекрестка к перекрестку,
от двери к двери. Теперь весь белый свет говорил об одном и том
же и смолкал одновременно.
Софи смотрела в окно. Довольно долго она лежала неподвижно, свернувшись клубком на оранжевом стеганом одеяле. Глаза ее

Андрес Неуман. Странник века

Рассветы врывались в окна напористо, сумерки — кротко. Лениво потягивались источающие жар солнечные лучи. Мало-помалу,
при общем и полном равнодушии горожан к этому факту, Вандернбург очистился от городских властей. Председатель муниципального совета Ратцтринкер уехал с семьей в поместье, которое незадолго до этого предоставил в его распоряжение господин Гелдинг. В
пятницу все члены городского совета ушли из здания магистрата
еще до обеда. По некоему совпадению, которое хроникеры газеты
“Знаменательное” назвали бы “очернительством”, в тот же день из
дому сбежали шесть несовершеннолетних девушек.
Кому точно было не до отдыха, так это лейтенантам Глюку и
Глюку. Они обсуждали различные версии, снова и снова обходили
те переулки, где обычно орудовал ряженый, а затем встречались в
кабинете, чтобы просмотреть свои записи. Сын настаивал на том,
что подозреваемых теперь максимум трое. Отец, человек более осторожный, возражал, что их четверо. Так давай их допросим!, не
скрывал своего нетерпения лейтенант Глюк, и покончим с этим,
наконец! Еще рано, сынок, одергивал его родитель, не будем спешить. Если мы допросим подозреваемых, то виновный, скорее всего, сбежит на следующий же день. Нужно подождать еще немного,
нам нельзя ошибиться. Пусть он предпримет еще какой-нибудь шаг.
Когда у нас появится уверенность, мы не станем никого допрашивать, а пойдем и арестуем его с ордером начальника полиции в руках. Отец!, вы теряете остроту рефлексов!, сокрушался лейтенант
Глюк. Младший лейтенант!, отвечал ему лейтенант Глюк, приказываю вам угомониться.

[136]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

затуманились, веки опухли, кончик носа словно немного обгорел. В
ногах кровати валялись раскрытый альбом, упавшее зеркальце, ворох исписанных листков, а сверху гусиное перо. Она не знала, как
должна поступить, но точно знала, как поступать не желает. Ведь
не целую вечность она выторговывает!, ей просто нужно еще немного времени. Она медленно вздохнула, почесала нос. Подровняла листы, сложила их пополам, сунула в конверт и позвала Эльзу.
Когда Эльза вошла в спальню, Софи протянула ей запечатанное
письмо. Дорогая, сказала она, опустишь письмо в почтовый ящик?
Завтра непременно опущу, сударыня, кивнула Эльза, когда пойду за
покупками. Нет-нет, сказала Софи, иди сейчас. Но сейчас, возразила Эльза, мне нужно накрывать стол к обеду. Неважно, сказала Софи и встала с кровати, столом займусь я, а ты пока сходи. Но вы
ведь знаете, сударыня, вздохнула Эльза, что вашему батюшке не
нравится, когда вы занимаетесь такими делами. Сказано тебе, перебила ее Софи, иди немедленно. Но, заметив выражение лица Эльзы, не привыкшей, чтобы с ней так разговаривали, добавила: Будь
добра. Эльза пожала плечами, взяла конверт и ушла, так и не поняв,
что за спешка отправлять очередное письмо этому барчуку Руди.
Как только дверь за ней закрылась, Софи подсела к туалетному столику. Быстро накрасила глаза, маскируя их припухлость. Немного
нарумянила щеки. Поспешно причесалась, чуть не выдирая пряди
волос. И побежала к отцу в кабинет.
...по здравом размышлении убедившись в том, что было бы уместно совместить событие такого масштаба с рождественскими
праздниками и с еще одной счастливой датой: ведь в эти радостные дни (помнишь, сердечко мое?) ты просил моей руки. Кроме того, надо иметь в виду, что остались еще кое-какие нерешенные мелочи и проследить за ними мне хотелось бы лично. Я знаю, что ты
меня поймешь и искренне тебе за это благодарна. Это будет так
прекрасно!
Твое письмо пришло в четверг и показалось мне таким же изумительным, как и все твои письма. Я думаю, тебе следовало бы иногда уделять время чтению стихов: несмотря на твои раздосадованные отпирательства, я продолжаю настаивать, что у тебя есть
поэтический дар, и в будущем мы могли бы вместе наслаждаться теми книгами, с которыми мне так хотелось бы тебя познакомить. Ты
ведь так и поступишь, любимый? Отдыхай хорошенько на этом превосходном курорте (куда мы, конечно же, поедем вместе будущим
летом!), заботься о своих очаровательных родителях и, пожалуйста, передай им от меня нежнейший привет. И не играй слишком
много в карты, а то я тебя знаю, да будь поосторожнее с этой барышней Хенсель: тихони, они хуже всех! Скажу тебе честно, из твоих рассказов она не показалась мне такой уж симпатичной. Но ты,
глупыш, конечно можешь пригласить ее на несколько дней в Магдебург, ты ведь знаешь, что для этого тебе не требуется моего разре-

шения. И дело не в том, что я не очень-то ревнива, как ты пишешь
в письме, просто я не люблю распоряжаться чужим свободным временем, точно так же как не люблю, чтобы распоряжались моим.
Твоя “таинственная дневная луна” (какая прелестная метафора,
мой Руди!) шлет тебе поцелуй и свою признательность за колье из
самоцветов, даже не знаю, как тебя благодарить за столь роскошный подарок! Я тоже по тебе ужасно скучаю! Расстаюсь до следующего письма,
твоя С.

[137]
ИЛ 10/2022

Народный праздник в Вандернбурге ничем не отличался от любого
провинциального праздника: претендуя на пышность, он выглядел
жалким и беспомощно нелепым. Бумажные фонарики, развешанные в
маленьком парке напротив Скорбного холма, оживляли лунную ночь.
Были тут и молодежный оркестр, и фальшивые гипсовые колонны вокруг танцевальной площадки, и цветные гирлянды, и прилавки с напитками. Ханс заказал себе фруктовый коктейль и, оглядев еще раз гуляющих, удивился, почему не видит Софи: праздник был хорошим
поводом, чтобы сбежать, как они договорились, в какой-нибудь дальний угол парка. Разговаривая с Хансом, Альваро искоса следил за Эльзой, она выглядела очень серьезной и продолжала беседовать с Бертольдом, хотя танцевать с ним не шла. Вдруг позади Эльзы Альваро
заметил скованную фигуру Ламберга, бесцельно кружившего по танц-

Андрес Неуман. Странник века

Что?!, взревел господин Готлиб, что-что ты сделала?!, не обсудив со
мной?!, это что?!, дурная шутка?!, или ты сошла с ума?! Вовсе не сошла,
отец, проворковала Софи, просто небольшое изменение, всего несколько недель, кроме того, декабрь гораздо более подходящий срок,
чем октябрь. Но мы же уже практически начали подготовку к свадьбе!,
зарычал господин Готлиб, швыряя трубку на письменный стол (ударившись о коньячную бутылку, трубка издала звук, похожий на колокольный звон). Именно поэтому, отец, именно поэтому, настаивала Софи,
я и решила, что сейчас самое время сообщить об этом Руди, прежде чем
мы начнем что-нибудь организовывать. Да ты хоть подумала, безумная,
что скажут о нас Вильдерхаусы?, воскликнул господин Готлиб, выкручивая себе ус, что подумает Руди? Не беспокойтесь, отец, Руди согласится, я вам обещаю, в последнем письме я уже просила его о небольшой отсрочке. Как?, ужаснулся господин Готлиб, и что он на это
ответил?, перескажи мне его ответ слово в слово, или я сам прочту это
письмо! Он написал, сказала Софи, что такая идея ему не очень-то по
душе, но если я уверена и другого выхода нет... Господи боже мой!, затосковал господин Готлиб, когда-нибудь ты все-таки загонишь меня в
могилу! Не говорите так, отец, пролепетала она. Как есть, так и говорю!, рявкнул он, и, кстати!, по поводу сегодняшнего праздника: и думать о нем забудь, слышишь?, ты категорически никуда не пойдешь!,
ясно? Как прикажете, отец, кивнула Софи. А теперь уходи отсюда,
оборвал разговор господин Готлиб, оставь меня одного, уходи!

[138]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

площадке. Ты видел?, спросил он Ханса, указывая на Ламберга, он уже
битый час так слоняется со стаканом в руке и ни с кем не танцует! Бедняга Ламберг, ответил Ханс, пойдем, поздороваемся, может, он повеселеет.
Казалось, Ламберг был рад встрече, но говорил мало и раздраженно покачал головой, когда они предложили ему взять на абордаж девушку с белокурыми кудряшками, которая настойчиво сверлила его взглядом, разглаживая ладонями оборки на юбке. Вскоре
они потеряли его из виду, и Альваро направился к Эльзе. Ханс воспользовался случаем и присоединился к их беседе, чтобы разузнать
о Софи. Но Эльза, имевшая прямое поручение сообщить об этом
Хансу, не стала ждать вопросов и рассеянно заметила, что праздник удался, и очень жаль, что госпожа Софи сегодня нездорова.
Сияющая Лиза Цайт, без ведома отца полившая себя духами и
причесавшаяся так, что шея сзади оставалась открытой, прошла через танцевальную площадку вслед за Хансом. Больше всего ей нравились в нем длинные волосы, столь непривычные для человека
его лет, и низкий, немного скорбный голос, которым он объяснял
ей правила грамматики. Роста он был небольшого, но держался
очень прямо, и это было важно. А еще ей нравилось, что иногда по
утрам он бывает небрит. Лиза добилась от отца разрешения сходить на праздник, поболтать с подругами, но вернуться ей было велено рано, не позднее одиннадцати. Лиза подняла крик, запричитала, что к одиннадцати праздник только начнется, заперлась у себя
в комнате плакать, но ближе к вечеру стала наряжаться как ни в чем
не бывало. Перед ее уходом господин Цайт повторил все свои наставления и, целуя дочь в лоб, добавил, что она может вернуться в
половине двенадцатого, но ни минутой позже.
Ханс почувствовал, что кто-то ласково провел рукой по его плечу и с надеждой обернулся. Не более секунды понадобилось ему на
то, чтобы сменить разочарованное выражение лица на приветливое, но от Лизы его усилие не ускользнуло, да и вообще, она считала, что ее новое платье и высокие ботинки заслуживают гораздо более сильных эмоций, чем просто любезность. Ханс заметил ее
новое платье и мысленно признал, что оно удачно подчеркивает ее
наметившиеся формы, но счел его слишком строгим и трогательно
безвкусным. Цель Лизиного наряда, прически, духов, подумал он,
вполне очевидна: любой ценой казаться старше. Но ее старания,
хоть и вознагражденные изящной линией талии и рук, на самом деле лишь подчеркивали истинный возраст этой девочки, умышленно нарядившейся женщиной. Добрый вечер, сударыня, улыбнулся
Ханс. Лиза подумала: эта улыбка уже получше! Добрый вечер, сударь, поздоровалась она, я предполагала вас здесь увидеть, поскольку знаю ваш ночной образ жизни. А я, признаться, не ожидал увидеть тебя здесь, несколько скованно ответил Ханс, поскольку
знаком с твоим. Ах!, вздохнула Лиза, образ жизни меняется, люди
меняются, время бежит так быстро, не правда ли? Неудержимо, со-

В тот период, когда их регулярные встречи на постоялом дворе
только начались, они каждый раз не знали, начать ли с перевода,
отложив любовь на потом, или же начать с любви, чтобы потом, в
более спокойном состоянии, сосредоточить все свое внимание на
книгах. Софи предпочитала не сразу бросаться в постель, но не потому что этого не хотела, а потому что нетерпение Ханса доставляло ей наслажденье, и, кроме того, она заметила, что изнывающая
плоть повышает их восприимчивость к поэтическим недомолвкам,
намекам и подтексту. Ханс же всегда спешил отдать предпочтение
сексу как преамбуле к работе, но не только по причине нетерпения,

[139]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

гласился Ханс, ты даже представить себе не можешь! А ведь я, продолжала она, демонстративно оглядываясь по сторонам, ищу своих
подруг, но они, похоже, не пришли, такая жалость!, клялись, что
придут; наверно, их не пустили родители, они ведь почти на год моложе меня и, скорее всего, их оставили дома. Скажи, попробовал
отвлечь ее Ханс, а как у тебя с домашним заданием?, справляешься
с сослагательным наклонением или не очень? Господин Ханс, ответила Лиза, разве у нас урок? Извини, сказал он, я не собирался об
этом говорить, просто спросил, чтобы узнать, как твои дела. Так
что же вы, чудак-человек, так прямо и не спросили?, засмеялась
она, нужно было просто спросить: “Как поживаешь, Лиза?”, я бы
ответила, и мы бы спокойно пообщались.
Ханс пошел за коктейлем, который заказала Лиза, и попросил
официанта, чтобы тот налил в него как можно меньше алкоголя. Когда Лиза попробовала коктейль и сказала, что он вкусный, но слишком крепкий, Ханс улыбнулся и почувствовал смутное облегчение.
Лиза говорила слишком громко, часто поводила плечами, и ее просто распирало от восторга. Временами Ханс отводил взгляд, чтобы
отыскать в толпе Альваро. Сбивчивый диалог с Лизой потихоньку
угасал, пока оба окончательно не смолкли. Лиза взглянула на оркестр
и, словно только что его заметила, сказала: Разве хорошее воспитание не требует от вас пригласить меня на танец? Сказать по правде,
ответил, откашлявшись, Ханс, хорошее воспитание требует не приглашать. Лиза побледнела, ей показалось, что сейчас она упадет в обморок, что стакан вот-вот выскользнет у нее из рук. Желудок пронзила такая острая боль, как будто она наглоталась стекол, и, чтобы
сдержать слезы, ей пришлось крепко стиснуть розовые губки. Ханс
заметил эту ее гримасу и нашел прелестной. Я, право, очень сожалею, промямлил он. Все хорошо, еле слышно ответила Лиза, не беспокойтесь, да это и неважно: я как раз заметила там одного своего
приятеля. Надеюсь, ты хорошо проведешь время, сказал он. Можете
не сомневаться, ответила она и ринулась прочь. Лиза, окликнул ее
Ханс, но ты ведь меня понимаешь? Я все прекрасно понимаю, уходя,
ответила она, вы вольны танцевать с кем угодно, до свидания.
Едва смешавшись с толпой, Лиза бросилась бежать из парка,
подхватив юбку, словно несостоявшаяся принцесса.

[140]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

которое охватывало его всякий раз, когда он оставался наедине с
Софи, но еще и потому что был уверен: блаженно-парящее состояние после наслаждения как нельзя лучше подходит для глубокого
проникновения в стихотворную ткань.
Позднее они стали импровизировать. Вслух это не обсуждалось, но при встрече, едва соприкоснувшись языками, они уже чувствовали настроение друг друга и позволяли себе предаться тому занятию, которое казалось им более неотложным. Таким образом, не
создавая дополнительной рутины внутри рабочей рутины, они никогда не расслаблялись, хоть и привыкшие друг к другу, но все же в
чем-то незнакомцы. Даже само это чередование заключало в себе
определенную сексуальность: иной раз Софи в своих порывах проявляла такой деспотизм, почти грубость, что пугала и изумляла
Ханса, зато в других случаях предпочитала поднырнуть под него и
отдаваться плавным, набирающим темп колебаниям, своего рода
интенсивному отдыху, в котором тоже находила упоение.
Сейчас они лежали, опершись о шаткую спинку кровати, вплотную друг к другу, и листали страницы романа. Читать им было неудобно: кипящий свет, вливаясь в окно, разбрасывал блики по книге,
и им то и дело приходилось от них уклоняться. Впрочем, Ханс и Софи ничего не замечали: их мускулы еще хранили упругую гибкость
недавно утоленного желания. Исполняя свое давнее намерение, они
перечитывали “Люцинду” Шлегеля. А иногда прерывались на комментарии, понятные им обоим в большей степени, чем сам роман.
Знаешь?, говорил он, сейчас у меня такое чувство, будто нас
двое в одном человеке. Двое в одном?, повторила она, опуская голову ему на плечо. Я имею в виду, объяснил Ханс, что это не то же самое, что двое, слившиеся воедино или воображающие, что слились
(кошмар!, вздохнула Софи, это означало бы ужаться до половины),
именно!, но нет!, существовать двум, именно двум личностям в унисон, это совсем другое дело. Здесь и сейчас, ты и я, мы полностью
совпадаем, но в то же время я ощущаю, что каждый из нас становится сильнее, не знаю, понимаешь ли ты меня. Если я скажу, что со
мной происходит то же самое, засмеялась Софи, это не будет означать, что мне и впредь придется во всем с тобой соглашаться?
Послушай, говорила она, поглаживая его колено, тебе не кажется,
что мы полюбили друг друга, потому что не имели на это права? Не
знаю, ответил Ханс, я об этом не думал, зачем усложнять, да и как
можно догадаться, какими были бы наши чувства, если бы мы встречались, как принято?, и что вообще, черт возьми, подразумевает это
“как принято”?, нет, я думаю только о том, что мы вместе, и мне это
нравится. А что тебе нравится большего всего в том, что мы вместе?,
спросила она. Не знаю, ответил он, что можно просто быть какой
есть и никем не прикидываться. М-м-м, засомневалась Софи, не слишком ли много бытия?, а мне больше всего нравится, что при желании
мы могли бы превратиться друг в друга: ты в нежную девицу, которая
будет мне подчиняться, а я в решительного мужчину, домогающегося

1. Перевод А. Сидорова.
2. Перевод А. Сидорова.
3. Перевод А. Сидорова.

[141]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

объятий. Ты слишком начиталась первого Шлегеля!, засмеялся он.
Но все равно недостаточно, возразила она, чтобы забыть второго.
“Вначале ничто так не изумляло и не притягивало его к Люцинде,
читала вслух Софи, как открытие, что ее внутренний облик похож на
его собственный, вернее даже что их внутреннее содержание совершенно одинаково; и вот со дня на день ему пришлось обнаруживать
все новые и новые различия. Правда, даже и эти различия основывались на глубоком внутреннем сходстве, и, чем богаче развертывалась
перед ним ее сущность, тем многогранней и задушевней становился
их союз”1. Знаешь?, для меня это один из ключевых пассажей в романе. Как мы пока от этого далеки!, ты можешь себе представить легионы персонажей, раздумывающих над переменами в себе в связи с переменами в их любимых? А что ты скажешь на это?, спросил Ханс,
смотри, вот здесь, где он сравнивает себя с теми влюбленными, которым чужд весь белый свет, которые отделили себя от него, потому что
влюблены, и он говорит: “Мы не так. Все, что мы любили, мы любим
теперь еще горячей. Смысл вселенной для нас только что раскрылся”2, такой подход меня восхищает, любовь именно не как бегство от
мира, а как вхождение в него, как форма его постижения. Это означает, что новое общество началось бы с обновленной любви. Совершенно верно, согласилась Софи, хотя Шлегель порой сам себе противоречит, вспомни главу, которую мы недавно читали, где это?, думаю,
здесь, где-то здесь, подожди, то, что меня довольно сильно удивило,
речь не об этих глупостях, будто женщина есть чистейшее из созданий, это я даже не комментирую, а!, вот!, здесь: “Чем божественнее человек или человеческое деяние, тем более они уподобляются растению; среди всех форм природы оно является наиболее нравственным
и наиболее прекрасным”3, да, оно самое. Наверно, уместнее было бы
говорить о противоположном, подвергнуть сомнению корни, воспротивиться предполагаемой природе вещей, женщине, например, чтобы развиться, подчас необходимо ослушаться природу. Кроме того,
растения тоже эволюционируют, приспосабливаются к земным условиям и точно так же, как люди, меняют свои потребности. И так же романы, согласись!, “Люцинда” своего рода гибридный роман, не соответствующий чистому жанру. Вступление!, зааплодировал Ханс,
ближайшему переизданию романа необходимо твое вступление! Эй!,
возмутилась она, прекрати мне льстить! То есть льсти, конечно, но
так, чтобы я этого не замечала.
А ты знаешь, что Шлегель хотел написать вторую часть?, спросила Софи, ероша пальцем волоски на лобке Ханса, причем, кажется,
от имени Люцинды, а не Юлия. Странное дело, ведь в романе Люцинда почти бессловесна. Иногда я думаю, что, если бы Шлегель написал вторую часть, его история и наша были бы совсем различны.

[142]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

Но его жена Доротея, ответил Ханс, щипнув Софи за живот, одновременно опубликовала свой собственный роман. Да, кивнула Софи,
и, хотя речь в нем идет о девушке, решившейся восстать против семьи и увидеть мир, в результате книга получила название “Флорентин” в честь одного из персонажей, молодого бродяги. Говорят, Доротея тоже собиралась написать вторую часть “Камилла”, по имени
женщины, о которой рассказывает другая женщина. Но так его и не
закончила. Умолкла. Частый случай в истории литературы.
Заметь, что “Люцинда”, продолжал Ханс, желая спровоцировать
Софи на откровенность, повествует о семейной паре. Вовсе нет, поспешно возразила она, речь идет о любовной связи вообще. Но любящие друг друга герои, настаивал он, муж и жена. Дорогой мой, отмахнулась Софи, во всем, что касается отношений мужчины и женщины,
твое чутье тебе всегда немного изменяет. В романе говорится о любви, о любви совсем другого сорта, и если она происходит между супругами, то только по одной причине: чтобы придать этой страсти естественности, превратить ее в нечто вроде будничного примера.
Некоторые из нас, читательниц, уже сыты по горло любовными трагедиями и неосуществимыми желаниями, наверно, поэтому Шлегель
и выбрал для своей истории семейные, будничные рамки. Интересно, расхрабрился Ханс, сможем ли мы то же самое сказать о твоей семейной жизни?
Софи молча встала. Она скукожилась над ночным горшком, и какое-то время в комнате только тихо журчала моча. Вернувшись, она
присела на край кровати, спиной к Хансу. Он испугался, что обидел ее
больше, чем хотел, но, едва открыл рот, чтобы извиниться, она прошептала: Я отложила свадьбу. Что?, вздрогнул он. Софи повторила
сказанное с прежней интонацией. Ханс опешил, возликовал, испугался. На когда?, осторожно спросил он. На декабрь, ответила она, на Рождество. Он понимал, что сейчас ему лучше помолчать. Софи еще некоторое время сидела голая на краю кровати, прислушиваясь к
собственному дыханию. Наконец она снова легла, положила голову
ему на живот и, лишь сейчас заметив паутины на потолочных стропилах, начала свой рассказ.
Выслушав ее до конца, Ханс подумал, что пришло время задать
вопрос, столь же назревший, сколь неудобный, который он давно
не решался задать. За всю свою жизнь он не искал привязанностей
и никогда к ним не стремился. Но с тех пор, как узнал Софи, его не
покидало странное ощущение устойчивой рутины, и он с удивлением наблюдал за своим столь долгим пребыванием в Вандернбурге.
В такой ситуации делать вид, что он только вчера явился, отнюдь
не означало бы оберегать свою свободу, а лишь свидетельствовало
бы о трусости. Софи, медленно выговорил он, как ты могла обручиться с Руди?, почему ты не разрываешь помолвку?
Софи понимала, что Хансу непривычно задавать подобные вопросы, и решила быть частично откровенной. Послушай, сказала она, я не
люблю Руди и не собираюсь обманывать на сей счет ни тебя, ни себя,

[143]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

это бесполезно. Но я никогда не противилась этой свадьбе. Руди меня
боготворит, а сама я с каждым днем отношусь к нему все с большим уважением, конечно, он не предел мечтаний, но многие и тем похвастаться не могут. Одним словом, если отбросить пустые фантазии, такое замужество обеспечит любое будущее, а кроме того, порадует моего отца
и решит наши материальные проблемы. Я не искала внимания Руди, и
сначала он был мне никак не интересен. Но отец все чаще его приглашал, потом он стал приходить в Салон. А однажды признался мне в
любви и сказал, что лишь по этой причине ходит в наш дом (ну что ж,
подумал Ханс, не мне его осуждать), я не слишком серьезно отнеслась
к его словам, но он поклялся, что будет ходить к нам до тех пор, пока я
не отвечу ему взаимностью или не перестану пускать его на порог, чего
делать я, естественно, не собиралась. Время шло, иногда, представь,
все происходит как-то очень буднично. Я не говорила ни да ни нет, позволяла ему петь себе дифирамбы, отец уговаривал меня рассмотреть
его предложение, а сама я стала чаще задумываться о наших финансовых трудностях и о том, что все равно никогда никого не любила. Конечно, многие мужчины привлекали мое внимание и я с ними тайно
встречалась, но никто из них не вызывал во мне восхищения. Ни один
не казался мне достаточно тонким или умным, наверно, из-за моего
подросткового высокомерия. В конце концов я решила, что не буду никого любить, просто выйду замуж за богатого и заботливого. Можешь
называть это конформизмом, но для меня это здравый смысл. Руди пообещал, что, если я стану матерью его детей и хорошей женой, он никогда не будет препятствовать моей учебе, занятиям музыкой и путешествиям (но разве ты не можешь, удивился Ханс, рассчитывать на
замужество совсем другого рода?), я не гонюсь за иллюзиями, меня интересуют факты, женщины часто путают любовь со своими ожиданиями. Руди, по крайней мере, молод и привлекателен (да?, неужели?), конечно!, а ты разве слепой?, наверно, он кажется тебе не слишком
утонченным, зато он уважает мои взгляды и проявляет столько терпения и настойчивости, сколько никто другой не проявлял (расскажи
мне, как ухаживал за тобой господин Вальдерхаус?, что он для этого делал?), ну как ты понимаешь, заваливал подарками, приглашал на обеды
и все прочее, но особенно одолевал меня письмами. Его письма были
такими страстными, что я даже ему завидовала, мне хотелось влюбиться вот так, как он, влюбиться его любовью. Он рассказывал мне, какой
я ему представляюсь, и, странное дело, чем больше достоинств он во
мне находил, тем меньше я узнавала себя в его описаниях. Признаться,
я стала использовать его письма, чтобы понимать, как с ним себя вести,
и не надо делать такого лица, Ханс! Мне было безразлично, я прекрасно знала, что мужчина, рисуя портрет своей возлюбленной, всегда
вкладывает в него свои собственные желания. А теперь я прошу тебя,
пожалуйста, оставим этот разговор и просто насладимся доброй вестью. Я не выйду замуж до декабря, сейчас только это и важно.
Важно то, говорила Эльза, стоя возле кабриолета, что будет потом, понимаешь?, у нее есть будущее, и какой ей резон пускать его ко-

[144]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

ту под хвост. Тебе не кажется, спросил Альваро, продолжая ее удерживать, что они прекрасно ладят? Не думаю, ответила она, подавая
кучеру знак, чтобы он еще немного подождал, ведь это твой друг, ты
сам-то что думаешь? Однажды он вернется туда, откуда пришел, а барышня останется с кучей проблем. Сомневаюсь, возразил Альваро,
кроме того, хочу тебе еще раз напомнить, что это касается только их
двоих. Ошибаешься, возразила Эльза, это касается не только их двоих, но и всего дома, включая тех, кто в нем работает. Странно, улыбнулся Альваро, вдруг ты заговорила так, словно тебе не безразлична
судьба этого дома.
Эльза наклонилась, торопливо его чмокнула и сказала: Мне пора, а то опоздаю к фонтану.
Шаги, движение, стойка, танцуем в паре, поворот, быстрее, живо, меняемся местами, переход, снова в паре, талия, рука, хорошо, ступни
ближе друг к другу, и раз-два, раз-два-три, уже лучше, руки, подожди, не
так, теперь не важно, поживей, плечи, какой ты неуклюжий!, просто
удивляюсь!, на каблук и остановились, скрестили и меняемся местами,
не беги, в ногу со мной, я тебя жду, ты за мной следишь?, вверх, наклон, поворот, секундочку, что ты делаешь...? Эй, ты куда?
Вальс определенно был придуман не для Ханса.
Танцующие в “Зале Аполлона” видели, как прямо посреди танца
он ушел с танцевальной площадки и как Софи, не прекращая смеяться, последовала за ним. До этого их видели рядом в гуще кадрили, и
многим бросилось в глаза, что она, отменная танцовщица и барышня
вполне строгого нрава, позволила себе увлечься нашептываниями
этого чужака и грубо сбивалась с ритма. Ханс и Софи взбежали по
мраморным ступеням, прошли по галерее и сели за свободный столик
под большой газовой люстрой в форме виноградной лозы. Никогда
Софи не позволяла себе такого на публике, на виду у всех. Но никогда
ей не было так безразлично, что подумают о ней другие, целое лето
стало ее танцевальным залом, и она не собиралась покидать его до самого закрытия. И хотя положение ее с каждым днем становилось все
более уязвимым, душевный подъем обеспечивал ей ощущение полной неуязвимости.
Разгоряченная вальсом и крепким коктейлем, Софи рассказывала Хансу о последнем письме Руди. После некоторого сопротивления он согласился перенести свадьбу и, казалось, даже поверил в
то, что новая дата больше подходит для такого эпохального события. Что же касалось всего остального, то, слегка приободрившись,
благодаря литературным ухищрениям Софи, которыми она обильно уснащала свои письма, Руди подтверждал, что любит ее, как прежде, и гордится организаторским талантом своей невесты, который является залогом успеха всей предстоящей церемонии. Все это
не было ложью, но не было и правдой: на самом деле Руди долго демонстрировал, что его чувства задеты, переходил от тона оскорбленного самолюбия к сентиментальным мольбам. На несколько

дней он прервал поток отправляемых по почте подарков, но, убедившись, что Софи об этом даже не упоминает, раскаялся в своей
мстительности и удвоил количество подношений. Софи хорошо
знала его характер и догадывалась о его душевных терзаниях. Поэтому точно так же, как она сожалела о том, что не может открыть
ему свое истинное душевное состояние, сожалела она и о том, что
не может объяснить Хансу, как сильно страдает Руди: в глазах друг
друга оба являлись моральными самозванцами.

[145]
ИЛ 10/2022

Софи, прелесть моя, ты подарила мне прекрасную мысль: все,
что я отдаю тебе, ты отдала мне еще прежде. Я весь день над этим
думал. Мне кажется, что эта мысль, а скорее, пережитый опыт (основа всякой справедливой мысли), поднимает нашу любовь на более высокий уровень, уровень продуманного индивидуализма.
Обычно влюбленные дают друг другу клятву навсегда оставаться
такими же как есть, но с тобой я научился рассматривать благо под
другим углом зрения. Я говорю сейчас не о том, что те, кого мы любим бескорыстно, должны быть полностью свободны. Я говорю
лишь об уверенности в том, что мое восприятие мира определяется теперь широтой твоих взглядов.
После каждой краткой разлуки, после этого неспешного восстановления самих себя поврозь, я чувствую, что готов к нашим новым совместным, сладостным завоеваниям.
Всегда с тобой, любимая,
Х.

Табачный дым, поднимавшийся от столов, ореолом закручивался вокруг шляпы Альваро, бродил по ее полям, как привиденье по
карнизу, взбирался вверх по тулье и, дрожа, таял среди светильников. Кафе “Европа” как-то сразу заполнилось народом, словно посетители только ждали какого-то тайного сигнала, чтобы всем скопом
ринуться в двери. Альваро закончил проверку банковских счетов, заказал горячий шоколад и теперь перелистывал старый номер “Diario

Андрес Неуман. Странник века

Нет, Ханс, любовь моя, я вовсе не столь щедра, как ты пишешь,
и не просто так, очертя голову, вручаю тебе себя, все, что ты получаешь от меня, ты дал мне прежде, и если этот дар возвращается в
твои руки, то только потому, что все происходящее между нами
имеет не только прямой, но и обратный ход, эффект эха. Думая о
тебе, отдаваясь тебе, я словно бы иду сама себе навстречу, и это делает меня сильнее и спокойней. Ведь спокойствие зависит и от того, имеешь ли ты возможность воздать дарителю за все, что от него получаешь. О благословенный эгоизм, ублажающий себя
собственной щедростью!
Спокойной ночи, сокровище мое! Погладь какой-нибудь палец
на своей ступне и скажи ему, что это была моя неугомонная рука.
Твоя С.

1

[146]

Из номера в номер

ИЛ 10/2022

de avisos” . Ханс допивал шестую за день чашку кофе и рассеянно следил за причудливыми выходками дыма. Альваро совсем недавно простился с Эльзой, Ханс пришел со свидания с Софи. Оба никогда не
упоминали этих одновременных встреч, но не из недоверия друг к
другу, а лишь из чувства такта. Мои отношения с Эльзой, думал Альваро, ни при каких обстоятельствах не могут привести к серьезным
последствиям. Софи другое дело, тут все гораздо сложнее. И он не
знал, как лучше себя повести, чтобы помочь Хансу, продолжать, как
и прежде, отмалчиваться или все-таки затеять об этом разговор.
Ты видел?, спросил он, решив пока уклониться от темы и разворачивая газету, ты читал “The Manchester Guardian”? Он разложил
перед собой газетный лист, свесившийся за край стола. Ханс бросил
взгляд на заголовки: во Франкфурте отметили юбилей пребывания
Меттерниха на посту государственного канцлера. Присутствовали
австрийский император Франц, король Пруссии Фридрих-Вильгельм, русский царь Николай, король Великобритании Георг и
французский король Карл. Ханс пожал плечами. Ты читал их речи?,
настаивал Альваро, нет, ты только послушай, послушай: “Его Величество Император отметил”, речь о Франце, “неизменно растущую череду заслуг”, а это о Меттернихе, “благодаря неустанным усилиям”,
воистину неустанным!, “умелой политике и мужеству, с которым он
встал на защиту всеобщего порядка”, дословно из речи, “и триумфа
закона над беззаконными действиями тех, кто пытается разрушить
мир внутри наших государств и за их пределами”, короче, подожди,
бла-бла-бла, здесь, “Его Величество Фридрих-Вильгельм III, король
Пруссии, высоко оценил политический курс юбиляра, похвалил деятельность сейма и объявил, что необходимо изыскивать новые возможности для политического маневра в немецких государствах”, вот
бесстыдная рожа!, а это следующий, обрати внимание!, “в условиях
нерушимого единства и сотрудничества”, как трогательно!, “Его Величество Георг IV подчеркнул важнейшую роль Четверного союза,
укрепляющего экономические и торговые связи между государствами вне зависимости от господствующей в них религиозной доктрины”, ай да англичане!, нет, ты послушай, послушай, что... Извини, перебил его Ханс, ты позволишь? Альваро передал ему газету и поднял
руки в знак того, что у него нет слов. Ханс прочел про себя:
“В заключение выступил герцог, князь фон Метерних-Виннебург,
под аплодисменты парламента завершивший свою речь такой мыслью:
‘Слово свобода в качестве отправной точки не имеет никакой ценности,
оно лишь обозначает рубеж, за который ведется борьба. Отправную
точку обозначает слово порядок. Почитатели нынешней прессы пытаются представить ее выразительницей общественного мнения, в то
время как содержимое газет всего лишь отражает личное мнение их редакторов. И разве признают те же самые демагоги право на эту функ-

1. “Новостная газета” (исп.).

[147]
ИЛ 10/2022

Андрес Неуман. Странник века

цию, функцию выражения общественного мнения, за согласованными
декларациями наших правительств? Общественное мнение могущественно во всех отношениях. В той же мере, как и религия, оно проникает на такие глубины, на которые не могут проникнуть административные меры воздействия. Пренебрегать влиянием прессы так же опасно,
как пренебрегать моральными принципами. Потомки никогда бы нам
не простили, если на вопли наших оппонентов мы ответили бы молчанием. Упадок империй связан с распространением неверия. Поэтому
религиозность остается не только самым главным нашим достоянием,
но и самой могущественной силой. Религиозность не может пойти на
спад, не вызвав одновременного ослабления самого государства’”.
Ханс вздохнул.
Слушай, продолжал обходить главную тему Альваро, а как там
шарманщик? Я ужинал с ним вчера, ответил Ханс, все как обычно,
поет свою одинокую песню и спит, как дитя. Бывает, немного кашляет. Я раздобыл ему новую рубашку и пригрозил принудительным
мытьем. А он что?, поинтересовался Альваро. Сказал, что гигиену
слишком переоценили, ответил Ханс, что все дело в нечистой совести, а он живет в ладу с собой. Ханс рассмеялся вместе со своим
приятелем, но тут же снова стал серьезным. Альваро спросил, как
продвигаются переводы, Ханс ответил, что неплохо, упомянул
трех-четырех поэтов и снова замолчал. Альваро стало казаться, что
Ханс ждет другого вопроса, и он решился. Едва он раскрыл рот, гдето в углу клацнули бильярдные шары и раздался победный клич.
Послушай, заговорил Альваро, глядя Хансу в глаза, ты понимаешь, в какую историю ввязался? Ханс вздохнул, скорее облегченно,
чем с недовольством. Медленно улыбнулся вымученной улыбкой.
Опустил глаза, посмотрел на остатки кофе в чашке, пожал плечами и
признался: Я не могу с этим справиться. Не хочу. Альваро кивнул. Выждав разумную паузу, он все же спросил: А она? Она, ответил Ханс,
она храбрее любого из нас. А свадьба?, допытывался Альваро. Думаю,
что свадьба должна состояться, тихо сказал Ханс, Софи не нуждается
в том, чтобы я ее спасал, она нуждается в том, чтобы я ее любил. Ты
так сильно ее любишь?, спросил Альваро. Так сильно, ответил Ханс,
что отлично понимаю: вмешиваться в эту свадьбу я не должен. А что
потом?, спросил Альваро. Потом, сказал Ханс, не знаю. Либо мы продолжим встречаться... Либо?, настаивал его друг. Либо уеду в Дессау,
ответил Ханс, господин Лиотар меня ждет.
Шляпа Альваро дымилась так, словно горела. Над ее полями пролетела никем не замеченная муха. Оценила обстановку. Осталась.
Если ты настолько сильно любишь Софи, сказал Альваро, объясни,
как ты можешь терпеть, что она одновременно встречается с другим
мужчиной? Не одновременно, улыбнулся Ханс, когда она со мной, то
ни с кем больше. Хорошо, сказал Альваро, но ведь ты у нее не один, а
когда любишь кого-то. Дело в том, перебил его Ханс, что все мы не уникальны. Вокруг нас всегда найдутся другие, или считается, что найдутся. Да брось ты!, воскликнул Альваро, не свисти!, это просто поза!, уж

[148]
ИЛ 10/2022

не хочешь ли ты сказать, что не ревнуешь, когда она бывает с Руди? (Муха прогулялась по шляпе, вытирая лапки об атласную ткань.) Я не говорю, что никогда не ревную, ответил Ханс, я только говорю, что моя
ревность не зависит от поступков Софи. Бывает, люди умирают от ревности по абсолютно вымышленным причинам. Но разве ты не боишься, продолжал допытываться Альваро, ее потерять?, не боишься, что
она предпочтет тебе другого?, Руди или кого-то еще? Конечно я боюсь
ее потерять!, воскликнул Ханс, но не уверен, что этого можно избежать, зная, что ты единственный, с кем она ложится в постель, понимаешь? Я бы даже сказал, что женщину гораздо легче потерять, если запретить ей общаться с другими мужчинами. А что, если она
познакомится с кем-то, возразил Альваро, кто ей понравится необыкновенно? Такой риск есть, согласился Ханс, но гораздо больше опасности таит в себе неудовлетворенное любопытство. Мы способны довести себя до одержимости, интересуясь человеком, к которому ни разу
не прикоснулись, вернее именно потому, что ни разу к нему не прикоснулись. Так что я не доверяю верным женщинам, и не смейся!, они способны так приукрасить другого, что неизбежно в него влюбляются. Разве не распадаются браки между верными супругами? Зато сколько
семей продолжает существовать благодаря любовным связям на стороне! Не могу понять, покачал головой Альваро, шутишь ты или серьезно? Друг мой, улыбнулся Ханс, ты стал консервативным! Ты так говоришь, возразил Альваро, потому что молод. Когда человек молод, ему
нравится играть в непредсказуемость. Но когда становишься старше,
постепенно теряешь уверенность во всем и, как пес, вцепляешься в то
немногое, что хорошо знаешь: в свою любовь, в семью, в собственную
территорию. Я далеко не так молод, как ты думаешь, ответил Ханс, и
потерял уверенность во всем, кроме Софи. А она?, спросил Альваро,
она согласна с твоими теориями? О!, рассмеялся Ханс, ты даже не представляешь себе, как согласна! Кроме того... Кроме того?, склонился к
нему Альваро. (Крылышки мухи задрожали, словно готовясь к взлету.)
Кроме того, тихо сказал Ханс, так мне даже больше нравится: пусть научит меня всему, чему научится там! Послушай, прекрати!, воскликнул
Альваро, откидываясь назад, это уж просто цинизм! Нет-нет, запротестовал Ханс, невозможно быть циником, когда любишь. А я люблю Софи, как не любил никого и никогда. Просто дело в том, что, как бы тебе объяснить?, для меня нет ничего восхитительней, чем чувствовать
себя избранным, понимаешь? Короче. Теперь ты можешь донести на
меня отцу Пигхерцогу или заказать мне еще один кофе, тем более что
пока ты не заплатил ни за один. Не кофе, возразил Альваро, а виски.
Официант!, пожалуйста, два виски! И оба этому господину!
И тут они заметили муху.
Продолжение следует

Литературное наследие

Джон Форд
Суд над леди
Пьеса
Перевод с английского Андрея Корчевского
Вступление Лизы Хопкинс
Перевод вступления с английского Ксении Жолудевой

Первый русский перевод пьесы Джона Форда (1586—1639) “Суд над леди”
выходит через семь лет после премьеры спектакля, сыгранного театраль1
ной компанией “Edward’s Boys” . В этой интеллектуальной, прочувствованной постановке 2015 года есть значимая сцена, когда главная героиня Спинелла стоит на возвышении, окруженная четырьмя актерами с пустыми
2
картинными рамами в руках . Ясный намек на сложное положение Спинеллы — в обоих смыслах глагола “to frame”
(“обрамить”), который
в британском английском означает в том
числе и “обвинить в
преступлении на основании лжесвидетельства”, и “представить человека или ситуацию в
неприглядном свете”.
Спинелла несправедливо обвинена в супружеской измене, но в более широком смысле она (и, следовательно, все женщины в то время) — личность, которая воспринимается обществом
исключительно через призму ограниченных, предвзятых суждений о ее характере, мотивах и намерениях. Слово “леди” в названии “The Ladies Triall”

© Андрей Корчевский. Перевод, 2022
© Lisa Hopkins. Вступление, 2022
© Ксения Жолудева. Перевод вступления, 2022
1. Труппа состоит из учащихся школы короля Эдуарда VI в Стратфорде-наЭйвоне. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. На фото сцена из спектакля театральной компании “Edward’s Boys” (2015).

[149]
ИЛ 10/2022

[150]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

на титульном листе издания 1639 года (в формате ин-кварто) может быть
прочитано как в единственном — Lady’s, так и во множественном числе —
Ladies’, возможно, тем самым указывая не только на Спинеллу, но и на многих женщин, представших перед общественным судом и заведомо виновных, пока не доказано обратное. А невиновность доказать, конечно же,
очень сложно, что хорошо понимал Джон Форд, некогда студент-правовед
1
Миддл-Темпла и внучатый племянник одного из самых значительных юристов своего времени Джона Пофэма, лорда — главного судьи Англии, который председательствовал на судебных процессах над Гаем Фоксом и сэром
Уолтером Рэли и был заключен в тюрьму неудачливым бунтовщиком графом Эссексом. Доказать, что кто-то что-нибудь сделал, — сравнительно
легко, но как убедить в том, что обвиняемый не совершал проступка?
Зритель понимает, что Спинелла не поступала предосудительно, однако ее супруг граф Ориа (чей образ списан, вероятно, с выдающегося генуэзского адмирала Андреа Дориа) должен не только решить, верить ли жене, но и суметь убедить общество в ее непогрешимости. История любви
Спинеллы и Ориа, красивой молодой женщины и воина-героя в летах, напоминает взаимоотношения Отелло и Дездемоны — что неудивительно:
многие пьесы Форда отсылают к “Отелло”. Впрочем, Форд всегда поворачивает знакомый сюжет неожиданным образом: в “Жертве любви” героиня
действительно увлечена не мужем, а кем-то другим, хотя до измены дело не
доходит; в “Королеве” персонаж, соответствующий Яго, — весьма доброжелательная фигура, способствующая примирению ревнивого мужа и ошибочно подозреваемой в неверности жены. “Суд над леди” позволяет легко
провести аналогии между Отелло и Ориа, Дездемоной и Спинеллой, Яго и
Аврелио, однако мотив последнего неясен: в самом ли деле он подозревает Спинеллу или просто ревнует к ней друга Ориа, чье сильное чувство к
жене подспудно угрожает их дружбе? Именно из этих точно подмеченных
эмоциональных нюансов и создается живая основа пьесы, и самые интересные ее герои весьма неоднозначны: Спинелла, азартная и экстравагантная, но тем не менее преданная; Мальфато, терзаемый страхом от кровосмесительной любви к кузине; Ориа, который одним глазом стережет
личное счастье, а другим — репутацию; Адорни, знатный повеса, который,
как станет известно под занавес, не прочь остепениться в браке с добропорядочной женщиной; Левидольче, которая когда-то по легкомыслию развелась с мужем, а теперь радуется возможности снова связать с ним жизнь.
Если бы мы подвергли этих персонажей суду, было бы нелегко вынести
приговор. Тонкости, перипетии их отношений создают волнующее, побуждающее к размышлениям действо. Русская литература славится тщательной прорисовкой человеческих чувств и мотивов поступков, поэтому надеюсь, “Суд над леди” понравится российскому читателю.

1. Миддл-Темпл — лондонская палата адвокатов.

Как представлялась “Слугами их величеств”
в частном доме на Друри-Лейн

1

Посвящение

[151]

Искренне почитаемому Джону Вайрли, эсквайру, а также
добродетельной и достойнейшей леди, миссис Мэри Вайрли,
его супруге, нижеследующее.

ИЛ 10/2022

Неравенство в воздаянии влечет за собой сожаления, когда у благодарящего нет возможностей, существенных, чтобы
выразить признательность. Хотя в качестве ответной любезности вы могли бы оценить предпринимаемую попытку, но
даже само тщание выдает мою слабость. Я имел удовольствие
убедиться в вашем добром отношении ко мне; и благородство
оного выступает для меня свидетельством различия между
дружбой и друзьями. Друзей (как это следует из всеобщей
практики взаимных комплиментов) мы часто приобретаем на
жизненном пути, и подчас это не требует особенных усилий.
Но дружба есть то, чего многие ищут, а я нашел, являясь счастливым обладателем сокровища, честь обретения коего принадлежит — каждому поровну — вам двоим. Представляя на
ваш суд плод моих не слишком серьезных стараний, я обращаюсь к строгости вашего суда, как и к милости вашего суждения; и буду любить мое дитя сильней, если вы согласитесь на
усыновление, чем если бы оно осталось моим и только. Поскольку же ваше счастье в процветании взаимной любви будет
всегда неизменным, то я, не имея уверенности в устойчивости
собственного, рассчитываю на неколебимую поддержку вашего доброго мнения.
Джон Форд

Стих, мысль и музыка пусть к нам опять,
Небесным повивальщицам под стать,
Сойдут, чтоб в родах пьесу воспринять.

1. “Слуги их величеств” (“Beeston’s Boys”) — театральная компания, выступавшая в театре “Феникс” на Друри-Лейн в Лондоне. Участниками труппы
были как подростки, так и молодые люди приблизительно двадцатилетнего возраста. (Здесь и далее — прим. перев.)

Джон Форд. Суд над леди

Пролог

Но где же авторы, что наравне
Чтут эту троицу? Сдается мне,
Их опусы сегодня не в цене.

[152]
ИЛ 10/2022

Остроты! Вот чем славится поэт
Теперь у толп, кривящихся вослед,
Роди он хоть бессмертный перл на свет.
А кто чеканит шутки, кто порой
Чужие топчет судьбы, кто игрой
С властями занят — тот теперь герой.
С таким уловом просто преуспеть,
Но вниз тщета, как тина, тянет сеть —
Грех Музам сеять сплетни, а не петь.
Что ж автор наш? Он публике сейчас
Честь должную окажет: без прикрас
Он не сатиру — драму сплел для вас.
А коль несовершенно в ней сошлись
Стихи, остроты, музыка и мысль —
Взлетев иль нет, он все ж стремился ввысь.
Мистер Бёрд1

Литературное наследие

Действующие лица
Ориа — знатный генуэзец
Адорни — молодой герцог
Аврелио — друг Ориа
Мальфато — несчастный влюбленный, кузен Спинеллы и
Кастанны
Трелкатио — гражданин Генуи и дядя Ориа
Мартино — гражданин Генуи и двоюродный дед
Левидольче
Пиеро — приживал Адорни
Футелли — приживал Адорни

1. Мистер Бёрд — актер Теофиллус Бёрд, который, по всей видимости,
выступал в пьесе в роли Пролога. Комментаторы обычно относят данный
пролог к авторству Форда; однако и сам Теофиллус Бёрд написал несколько текстов-вступлений к пьесам Форда, Деккера и др.

Гузман — хвастливый испанец
Фульгосо — придворный выскочка
Бенацци — муж Левидольче
Спинелла — жена Ориа
Кастанна — ее сестра
Аморетта — мечтательная девица
Левидольче — развратница

[153]
ИЛ 10/2022

Место действия: Генуя.

Акт первый

Пиеро. Ба, наш первейший модник!
Футелли.
Ба, наш гений
Пижонства, генуэзский бог Пиеро!
Пиеро. Любимец Рима, перл Европы, друг мой!
А ну — свежайших новостей.
Футелли.
Не столб я
С афишами, не площадной глашатай,
Не сборщик слухов, не делец газетный.
Пиеро. Нет, ты Футелли — скупщик куртизанок,
Что ценности приобретает с целью
Употребить и сбыть, — чуть взял товар,
Так с рук долой, и ну искать себе
Чего получше; но вернемся к слухам:
Что слышно?
Футелли.
Ориа, сумевший в жены
Взять и познать прекрасную Спинеллу,
Устав от удовольствий, подрядился
Турецких флибустьеров бить, на службе
У герцога Флоренции.
Пиеро.
Игрушку
С собою не берет?
Футелли.
Нет, оставляет
Пиратам сухопутным.
Пиеро.
Значит, нам:
Приз для Футелли и Пиеро. Бог мой!
Покинуть этот кладезь наслаждений,
Чтоб, кровь из носу, в битвах нос расквасить!
Как это грубо, как ужасно.
Футелли.
Дико,
Позорно, малодушно — разве нет?

Джон Форд. Суд над леди

Сцена 1

[154]
ИЛ 10/2022

Пиеро. Щедротам господина моего —
Банкетам, пляскам, пестрому убранству —
Он предпочел каюту, где на ужин —
Вода и хлеб!
Футелли.
Ну, не горюй же так.
Будь тверд. А, вот и он. Держись серьезней.
Отходят в сторону.
Входят Адорни и Ориа.

Адорни. Я вам желаю, Ориа, здоровья.
Пусть вас победа наградит венком,
Который сможет родину прославить,
Ваш род и ваших предков.
Ориа.
О синьор,
Пускай я ни с одним не слажу делом,
Достойным уст людских, коль позабуду
Любовь и милости Адорни.
Пиеро и Футелли выходят вперед.

Пиеро.
Сударь,
Поклон вам на прощанье, а слова
Прибережем для встречи.
Футелли.
Если ж вы
Не возвратитесь — послужить готов
Пажом при вашей тени.
Ориа.
Господа,
Увы, дела преследуют меня,
И не до разговоров.
Адорни.
Не удержишь
Решимости, упрямством окрыленной.
Так в добрый путь!
Пиеро и Футелли. Виват!

Литературное наследие

Адорни, Пиеро и Футелли уходят.

Ориа. Как провожает северный народ
Мгновенья лета, прежде чем во льдах
С уходом солнца вновь застынет мир, —
Так я прощаюсь с Генуей...
Входят Трелкатио, Спинелла и Кастанна.

Ах, вот он,
Свет солнечный! Спинелла! В миг печали

Ты — счастья луч. Но знай: тела и души
На время расстаются лишь, на срок,
Чтоб вновь сойтись и впредь не разлучаться
В единстве полном и нерасторжимом.
Вновь свидевшись, мы рук не разомкнем;
А счет разлук, нас надвое деливших,
Нам будет сладостен скорей, чем горек,
Нам страсть умножит, а не охладит,
Нам сны навеет, полные историй.
Тот день придет, придет — без туч на небе,
Без тени опасений. (Трелкатио.) Я вручу
Вам, дядюшка Трелкатио, заботу
О дорогой Спинелле; будет в помощь
Ее сестра Кастанна.
Трелкатио.
Всем, что свято,
Клянусь исполнить ваше порученье.
Кастанна. Сестра примером будет мне, как лить
Масла молитв вам на алтарь удачи.
Ориа. О да, Кастанна, ветвь добросердечья,
С того же древа, что моя Спинелла!
Кастанна, почему вздохнула ты
Так горестно? Ах, правда, расставанью
Пристала вздохов музыка одна.
Пусть, дядюшка, мир пребывает с вами,
Но нам пора.
Трелкатио.
Вам всех благословений.

[155]
ИЛ 10/2022

Ориа. Нет, задержись, Кастанна, верной тенью
Ты стала для сестры, побудь поодаль.
Спинелла, руку; помнишь обещанье,
Что мне подаришь взор повеселей,
Без слез и без упреков? Так ведь, так?
Спинелла. Коль друг вдали, как жить без друга?
Ориа.
Будут
Все добродетели тебе друзьями:
И вера — верный друг, и честь, и слабость,
Пред коей мощь слаба.
Спинелла.
Но только, сударь,
Вдруг ваш патент на жизнь порвет Господь?
Как разочтется с горем та, кому
Достанется с разбитым сердцем жить?
Ах, Ориа, мой милый! Не браня
Несправедливый рок, не запрудив

Джон Форд. Суд над леди

Уходит.

[156]
ИЛ 10/2022

Стеной сомненья чаяний ручей,
Не трепеща в преддверье перемен,
Я вас молю, вообразите лишь,
Насколько близко мы к тому, чтоб ввек
Уж не видаться наяву, — и вы
Поймете, почему себя я чту
Несчастнейшей.
Кастанна.
Отчаянье, сестрица,
Покоится на ложе недоверья;
Тебе ж под стать постель надежды.
Ориа.
Верно!
Спинелла. Что ж, женщинам присущи опасенья
За тех, кто дорог нам. Но я послушна:
Как вы мне повелели, улыбнусь,
Чтоб мой печальный взор удаче вашей
Не помешал в дороге.
Ориа.
Как достойно,
Как славно! А прощальный поцелуй
Я наставленьем предварю. Кастанна,
Уже недолго.

Литературное наследие

Кастанна отходит в сторону.

Спинелла.
Говорите.
Ориа.
Жизнь
Прекрасных жен, с мужьями разлученных,
Будь дважды беспорочна, все равно
Подвержена суждениям толпы;
Направь же стопы по тропе такой,
Где сможешь ты опередить молву
О том, что было или не бывало.
Будь на виду — так принимаем мы
Порой лекарства не для исцеленья,
А для предотвращенья хворей. Бди
За тем, как тратишь ты слова и время,
Чтоб крепко спать, не пожалев о них.
Не надевай нарядов, что вселят
Мысль в чей-то ум, а после в светский шум,
Как будто ты забыла долг супруги.
В забавах будь свободна, но мудра.
Храни наш дом, живи одна, однако
Компании не бойся благородной,
Запомни: добродетели венец
Жен красит и при жизни, и посмертно.
Но верю: будешь помнить ты всегда,

Чья ты жена, и что в прощальный миг
Муж запечатал на губах твоих.
Целуются.

Прощай.
Спинелла. Мой Бог! Идем, сестра.

[157]
ИЛ 10/2022

Спинелла и Кастанна уходят.

Ориа.
Венок
Она уже снискала — мне же свой
В разлуке обрести придется.

Друг мой,
Носящий дружбы истинной венец,
Мой первый друг, Аврелио!
Аврелио.
Ужель
Тебе я стал чужим, раз ты теперь
Меня задумал вычесть из числа
Соратников своей фортуны?
Ориа.
Вред,
Что мог я нанести твоей судьбе,
Мне совесть запятнал бы. Не вводя
Нас в обсужденье, почему и как
До этого мгновенья я таил
Свой план от дружеских очей, поверь:
Меня вела нужда.
Аврелио.
Нужда? О нет!
В чем ты нуждался, как не в дружбе?
Ориа.
В дружбе?
Аврелио. Ах, Ориа, не попади в ловушку
Воображения; монетой лжи
Платить за искреннюю дружбу грех.
Нет, придержу язык. Но твой корабль
Не потому ли тонет, что покинул
Святую пристань дружбы ты, отвергнув
Чистосердечье друга. Жаль!
Ориа.
Клянусь:
Храм сердца не покинет до конца
Святыня дружбы; но наперсник твой
Так обнищал, что в Генуе останься
Хоть на полгода он — и грош последний

Джон Форд. Суд над леди

Входит Аврелио.

[158]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Его оставит.
Аврелио.
Как?
Ориа.
В стране, мой друг,
Где с высшими я мог на равных быть,
Врагам на зависть, сделаться теперь
Презренья иль сочувствия предметом —
О, как такое вытерпит душа,
Не вскормленная в рабстве?
Аврелио.
Я пока
Ни начисто не слышал, ни вчерне,
Как ты исправишь положенье, став
Морским воякой?
Ориа.
Тот, кто не оценит
Заслуги воина, пусть глотку рвет,
Клеймя жестокость турков, иль рабом
Живет, умрет ли — все без искупленья.
Аврелио. Пусть; ну а что же с молодой женой,
С красавицей женой? Она не то чтоб
Купалась в роскоши, но и не знала
Тех крайностей, когда красу и юность
Соблазн спешит в бесчестие совлечь.
Ориа. Кто из живых посмел бы мне в лицо
Сказать — иль хоть помыслить эту ложь,
Что очернит Спинеллу? Лишь Аврелио,
А он мой друг.
Аврелио.
Кто из друзей тебя
Любил бы, как Аврелио, тот самый,
Тебе твердивший с самого начала,
Что, со Спинеллой сочетавшись, ты
Расстанешься с душевным равновесьем,
Как и с богатством; видно, был он прав?
Ориа. Похоже, так.
Аврелио.
А кто не учредит
Себе ни рамок, ни законов, чтобы
Предмет для страсти выбрать, но возьмет
Ту, чье лицо круглей, иль взор нежнее,
Иль кожа побелее — даже пусть
Невеста обладает полным кладом
Достоинств — мастерица говорить,
Положим, иль умелица молчать, —
И если в том и состоит ее
Приданое, — тогда, надеюсь, муж
Достаточно богат, чтоб в очаге
Любви огонь не гас... Но хватит слов,
К чему слова?

Ориа.
Она супруга мне.
Аврелио. И потому совсем не по-мужски
Подвергнуть испытаньям ум ее,
Невинность, скромность, клятвы, наконец.
Ты этим можешь указать ей путь
К разврату.
Ориа.
Замолчи!
Аврелио.
Эй, назови-ка
Всего один резон, чтоб ты считал
Себя от бури спасшимся, коль честь
Жены отдашь на волю волн. Но все
Мои слова — простое подозренье,
Что ты, надеюсь, развенчать способен.
Ориа. Ах, поневоле я в решеньях тверд;
Но если суждено мне преуспеть
И обрести богатство — пусть же будет
Аврелио наследником моим;
Достойное вдове обеспеченье
Назначишь, коль окажется достойной.
Аврелио. Наследник? Я? Притом, как молода
Твоя жена, чтоб сделать непременно
Тебя отцом? Забудь!
Ориа.
Поверь уж мне
Без лишних слов, Аврелио. Вот вексель
Тебе на полученье от Мартино
Двухсот дукатов; чуть предстанет случай,
Ты эти деньги передашь Спинелле.
Не доверяю дяде: наш добряк
Сам на отливе. Я другую сотню
Оставил ей и сотню взял с собой.
Ты видишь, как я беден? Но прости,
Дебаты наши могут подорвать
Мою решимость. Проводи меня;
Обнимемся покрепче, а затем
Молчок.
Аврелио. Тебе я стремя подержу.

[159]
ИЛ 10/2022

Сцена 2
Входят Адорни и Футелли. Адорни держит письмо.

Адорни. Своей рукой?
Футелли.
Да, собственной, синьор,

Джон Форд. Суд над леди

Уходят.

[160]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

И набело. Поцеловав листок,
Перечитала адрес; уронив
Слезу, письмо поцеловала вновь,
Шепнула двадцать слов, опять к губам
Прижала, отдала мне, отняла,
Вскричала: “О душа моя!” — и сразу:
“Неси же истину и тайну!”. Смены
Страстей столь быстрой не встречал я в женах.
Адорни. Ты не встречал? Да ну; ведь мать была
У каждого, и, значит, знают все:
Лишь перемены постоянны в них,
И от плохого к худшему, увы.
Она была щедра?
Футелли.
Вручила двадцать
Дукатов мне, бесценною клянясь
Любовью к “лучшему из всех” (синьор,
Дословно речь ее), “к живому чуду,
Мальфато” (тут она вздохнула), мол,
Вот лепта вдовья, что сулит щедроты.
Я в рекрутах у ней теперь.
Адорни.
О дьявол!
Тебя перекупить решилась, зная
Твою любовь ко мне?
Футелли.
Хитра красотка,
Но не умна. Сначала сожалела,
Что личным состояньем род людской
Разнится слишком — кто богат сверх мер,
Кто беден, будто мышь. “Однако же, —
Она сказала, — коли быть нельзя
Всем равными, признайте, если так,
Что самым складным из мужчин под стать
Быть всех богаче — с тем, чтоб дар небес
К земным дарам прибавить; жаль, у нас
Подобных в Генуе и нет почти,
Не больше двух”.
Адорни.
Жар, вижу, разожжен!
Футелли. “Тогда синьор Адорни, — я вскричал, —
Не зря был вами избран!”
Адорни.
Сильный ход!
Футелли. Она сказала, улыбнувшись: “Да,
Хотя...” И смолкла. Я же вставил сразу,
Что верно, высший титул не всегда
О совершенстве говорит; что я
Видал персон пониже рангом, но
Лицом и станом лучше. Ваша милость

Меня простит, надеюсь.
Адорни.
Будь уверен.
Футелли. “Фью, — свистнула она, — уж если мы
Красавцев обсуждаем, я считаю
Мальфато попросту неотразимым,
Ну разве нет?” Тут я и подступил,
К чему хотел, и с жаром в тот же миг
Ее суждение одобрил, столь
Ей угодив, любезный мой синьор,
Что все сошлось у нас: и человек,
И цель, и средство.
Адорни.
Так доставить ты
Письмо к Мальфато взялся?
Футелли.
Скажем, я
Не сразу согласился; нет, синьор,
Я выразил протест — а вдруг секрет
Раскроется? — но награжден в залог
Был поцелуем: вы уж, ваша милость,
Не обессудьте! Рвите же печать!
Там, видно, вдоволь сладких слов, синьор!
Адорни (читает). “Для самого совершенного из мужчин,
Мальфато, с присовокуплением любви”.
Неплохо для начала! Разыщи
Его и передай. И проследи,
С каким он видом это все воспримет.
Футелли. Вам не угодно до конца прочесть?
Адорни. Нет, всё. Хватает. Будь хитер и ловок.
Изменница — что сточная канава;
Прожекты поновей меня влекут.

[161]
ИЛ 10/2022

Твой друг! Два остроумца-близнеца,
Созвездье в сборе; ну, так в чем сюжет?
Какая новая забава?
Пиеро.
Есть,
Синьор, одна задумка....
Футелли.
Мы ваш слух
Берем в союзники.
Адорни.
Итак?
Пиеро.
Назвать
Могу я Аморетту, дочь Трелкатио.
Он честный человек, но беден.
Футелли.
Да,
Кто честен, должен бедным быть, синьор,

Джон Форд. Суд над леди

Входит Пиеро.

[162]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Такое правило.
Адорни.
Что ж, Аморетта.
Прошу по одному; каков расклад?
Что с ней не так?
Пиеро.
Футелли, вы!
Футелли.
Избавьте,
У вас язык попрытче.
Пиеро.
Нет, мой друг,
Потренируйте свой.
Футелли.
Ваш выход!
Пиеро.
Ваш!
Адорни. Эй, пчелки, мед прокиснет! Спорить вы
Два дня подряд готовы!
Пиеро.
Я начну:
Девица эта хороша собой...
Футелли. ...Лицо, глаза, манеры — все при ней...
Пиеро. ...но сбрендила, увы...
Футелли.
...вообразивши,
Что пара для нее...
Пиеро. ...лишь герцог, граф,
Виконт, на крайний случай — и теперь...
Футелли. ...ей отвратительна и мысль сама
О женихе попроще, чей возок
Не запряжен восьмеркой...
Пиеро.
...шесть коняг...
Куда ни шло, четыре...
Футелли.
...о, почти
Для нищих; ну а два...
Пиеро.
...по ней, они
Не для творений божьих, ну, быть может...
Футелли. ...быть может, чтоб собак возили в них,
Не христиан, хоть у самой...
Пиеро.
...вообще
Нет экипажа, и она не знает,
Где у кареты вход...
Футелли.
...как не по слухам!
Адорни. Стоп, господа, вот это был галоп,
У вас одышка. Вряд ли комплимент
Эпохе это, только в наши дни
Вы — казначеи розыгрышей. Ну,
Получше объясните план.
Пиеро.
Начнем
С того, что эта дева такова,
Как сказано, и что она живет
Здесь, в Генуе, хоть верится с трудом.

Адорни. Дочь старика Трелкатио?
Футелли.
Девица
Всех ухажеров гонит потому,
Что женихи — не графы, не князья;
Хотя сама и с барахлом отца
Едва ль четыреста дукатов стоит.
Адорни. И что же вы затеяли?
Пиеро.
Расскажем.
Испанец Гузман, отставник недавний,
Изрядно чопорный, как все испанцы,
Поддался уговорам — осадить
Разборчивую деву, притворившись,
Что дворянин и сродник многих принцев.
Футелли. Мы в качестве соперника ему
Нашли Фульгосо: он болван с мошною,
Кто джентльменом стал, оставив ларь
Торговца на войне фламандской; ладно,
Решили мы: к Пантагрюэлю род
Пусть возведет по линии мужской,
Ну а по женской — к леди Фусти-Бунга,
Которая, придатки застудив,
Извергла вдоволь жидкости однажды,
Чтоб землю всю от Зерексе до Вере
Поверху шпилей затопить. Он сам
Луны повыше метит и вполне
Даст бой испанцу.
Адорни.
Розыгрыш такой
Вам дева не простит.
Футелли.
Коль вы, синьор,
Не против, эта шутка, кроме шуток,
Послужит воспитанию девицы.
Отец ее согласен испытаньям
Невинным дочь подвергнуть.
Адорни.
Я секретов
Не выдаю дешевых.
Футелли и Пиеро.
Ваши слуги!

[163]
ИЛ 10/2022

Сцена 3
Входят Аврелио и Мальфато.

Аврелио. Где меланхолия, укоренясь,
Вошла в привычку — там живет любовь
Иль недовольство жизнью, говорят.

Джон Форд. Суд над леди

Уходят.

[164]
ИЛ 10/2022

Но в случаях таких надежный друг,
Кому с доверием и верой мы
Готовы горе высказать, подчас
Способней лекаря, поскольку в том,
Чему лекарства нет, всего ценней
Совет, пускай и ранящий. О да,
Как хорошо освободить, Мальфато,
От груза душу, чтобы ей вкусить
Сочувствие, коль уж не исцеленье.
Мальфато. Не скажешь лучше.
Аврелио.
Я не удивлюсь,
Когда слова мои вы отнесете
В счет любопытства, свойственного всем.
Мальфато. Ничуть.
Аврелио.
Иль в них корыстный интерес
Увидите.
Мальфато. Нет, нет!

Литературное наследие

Входит Футелли.

Футелли.
Синьор Мальфато,
Прощу прощенья; к вам я послан с тем,
Чтоб вас отвлечь приватно, ненадолго.
Мальфато. Меня? Зачем?
Футелли.
В письме все объясненья.
Мальфато. Как? Что? Откуда?
Футелли.
Я тут лишь посыльный.
Мальфато. Вот так задачка! Ну-ка, разгадаю.
Аврелио (Футелли). Как там синьор Адорни?
Футелли.
В добром здравье.
Аврелио. Он благородный джентльмен, к тому ж
Удачливый весьма. Бытует мнение,
Что он в учтивости, манерах, речи
И поведеньем служит всем примером.
Как могут титулы возвысить тех,
Кто сам собой свой возвышает титул?
Мальфато. Так вот, чей вестник вы!
Футелли (смеется).
Ну да.
Мальфато.
Смешно?
На лбу твоем — когда бы псом ты не был
На поводке хозяина — я сам
Знак сводника бы выжег. Ну, иди ж,
Снеси посланье дьяволу, кем ты
Подучен был. Хозяину скажи,
Что он затеял глупую игру,

Уходит.

Мальфато.

Нет, чем я заслужил,

[165]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

Пытаясь честь мою вмешать в скандал.
Трюк детский, подлый трюк, скажи!
Футелли.
Ах, что вы!
Аврелио. Мальфато, полно!
Мальфато.
Скажешь, шлюха мне
Знакома эта, бывшая жена
Его вассала, бедного Бенацци,
С кем торопливо развелась она,
Чтобы они с Адорни недостойным
Могли бы упражняться без забот,
Проблем, преград.
Аврелио.
Вы рубите сплеча,
Весьма неуважительно!
Мальфато.
Да, я
Рожден свободным человеком. Ввек
За знатью я не нашивал обносок,
Не ел объедков их. Не лазил, сгорбясь,
В клоаку службы, что сулит награды
За выслугу, — и не был обойден.
По мне, и в слове “герцог”, если так,
От звания “синьор” отличий нет,
Помимо звука; и, как понял я,
Они по благородству наравне,
Причем древней второе.
Аврелио.
Ну и ну,
Вы ожесточены. О чем вы, сударь?
Всех сделать равными, нарушить весь
Порядок, всю природу? Вы безумны!
Мальфато. Коль я безумен, то причина есть,
И веская, Аврелио, клянусь.
Остряк Футелли мне письмо любви
Принес от Левидольче. Да, синьора
Искусно прячет след, но знают все,
Что ей Адорни платит пенсион.
Неужто выбран я в мужья для шлюхи,
Прикрытьем для разврата? Ах, Аврелио,
Мы с вами схожи: трудно мне стерпеть,
Коль кто-то посягнет на честь мою.
Прочь, прочь, Футелли! Перескажешь все,
Что слышал здесь. Но вновь со мной шутить
Остерегись, чтоб не обжечься. Прочь!
Футелли. Все передам.

[166]
ИЛ 10/2022

Чтоб так меня использовать? Остыв,
Не отрицаю: зиждется дворянство
На долге и любви; в его основе —
Достоинства, что уступают лишь
Помазанью монархов. Разве я
Границы преступил иль пренебрег
Почтеньем к старшим? Спутали меня,
Похоже, с кем-то.
Аврелио.
Следует подумать,
Что за секрет здесь кроется.
Мальфато.
Зачем?
Нет пут страшней, чем те, что вяжет страх.
Свобода же для тех, кто сердцем чист.
Уходят.

Акт второй
Сцена 1

Литературное наследие

Входят Футелли и Гузман.

Футелли. Терпение и ловкость, славный дон, —
Вот чем владеть политик должен всякий.
Гузман. Мы понимаем.
Футелли.
На полях войны —
Я здесь сошлюсь на род занятий ваших,
На ваше ремесло, — так вот, солдату
Различья нет, стратегией ли взять
Врага иль просто в грудь кинжал всадить.
Гузман. Так точно. Продолжайте.
Футелли.
Например:
Солдат муштруют, прежде чем послать
В поход, на штурм, в осаду, — так же вы
Должны себя готовить к жениховству:
Заранее наметьте мысли, речь,
Томленье взора, угол бороды,
Бесо лас манос1, сгиб в коленке — всё,
И ох, и ах, и вздох, и о мой Бог.
Гузман. Мы понимаем. Далее.
Футелли.
И вот,
1. От исп. beso las manos — целование рук.

[167]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

С врагом сойдясь — с возлюбленной, простите, —
Решайте, наступать ли сразу с флангов,
Раздувши страсти, иль осадой взять,
Пока она не сдастся, иль вовлечь
Подкупленных шпионов. Например,
Завербовать ее служанок, иль
Затеять заговор — вступить в союз
За полприданого с ее подругой.
Иль перемирие принять — и вдруг
Его нарушив (трюк для честных душ!),
Украсть невесту, но провозгласить
Ее триумф при этом — и трофей
У вас в руках, синьор.
Гузман.
В объятьях наших.
Футелли. Держите крепче!
Гузман.
Крепко, как могла б
Держать рука воображенья.
Футелли.
Эх,
Не удержали. Как же я забыл,
Что девственным красавицам претит
Одежды грубый запах, дух войны:
Я упустил об этом вас заране
Предупредить. Итак, отважный дон,
Оденьте поскорей воображенье
В наряды поприличней.
Гузман.
Это просто.
Футелли. Весьма возможно, но, боюсь, что ваш
Весь гардероб — то, что на вас надето.
Гузман. А я вельветовый дублет представлю,
И в позументах рукава, и рюши,
Застежки с бриллиантом и чулки,
И страуса перо, и пышный шарф,
Подарок герцогини Инфантасго.
Футелли. Как модно!
Гузман.
И накидку, воротник
Которой весь в жемчужинах, что были
Индейскими вождями де Кортесу
Представлены как выкуп, по цене
В тринадцать тысяч золотых — награда
За подвиг наш, когда спасти сумели
Инфанту мы от вепря в одиночку,
В лесах австрийских, с примененьем шпаги,
Вот этой самой, голой, острой шпаги.
Футелли. Втройне моднее!
Гузман.
Так вот мы предстанем

[168]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Пред нашей Амореттой, как наследье
Своих достойных предков.
Футелли.
А теперь
Представьте, будто вы уже сменили
Наряд свой повседневный (предположим)
На тот, что был описан. Аморетта
Пред вами. Пробуйте!
Гузман.
Свет совершенства,
Боюсь, что ужасом смущу вам душу,
И лучше я о мире и любви
Шептал бы в будуаре вам, зане
Гром пушек, дым гудящий и огонь,
Как рвота ярости из глотки ада,
Оружья скрежет, ржанье жеребцов,
Взлетевшие на воздух города,
Поверженные башни, пепел, кровь —
Вот Гузманов великих быль и быт,
Вот наш победоносный род, притом
Весьма живучий... Как, смеетесь вы?
Футелли. Дон, это слишком! Дрожь бедняжку бьет.
В очах воображенья видно ль вам?
Мне — видно: так, как вы видали смерть
Свиньи австрийской. Девушкам милей
Пир, а не порох. Пробуйте, сеньор.
Гузман. Возлюбленная, что за пир нас ждет!
Мы яств вкусим, которым вкус присущ
Тех специй, что бросал арабский птах
В костер бессмертия; когда же блюда
Сменяться будут, мы себя займем
Усладами, кровь распалив настолько,
Чтоб этим выплавить чистейший род
Скипетроносных принцев, кто бы мог
Немедля трон занять в стране любой.
Футелли (в сторону). Вот человек, живущий на селедке
И чесноке!
Гузман.
О пире продолжать?
Футелли. Ну, хватит, вы ее завоевали,
Пусть даже и в невзрачном одеянье.
Наряд ваш боевой и эти речи,
Отважный воин, покорят девицу
Скорее кукольных шелков. Забудьте
Дублет, и рукава, и рюши с ними,
Жемчужный воротник, чулки с брильянтом.
Весь блеск оставьте нытикам влюбленным, —
Таков Фульгосо, бледный ухажер,

Соперник хлипкий ваш. Носите свой
Костюм военный, это даже лучше.
Прошу вас в нем не изменить ни нитки.
Гузман. Что ж, я слыву мужчиной, кто менять
Одежду не привык; поступим так.
Футелли. И так вы угодите в женихи.
Я горд, что звездами был к вам ниспослан
Споспешником.
Гузман.
Не поспешить ли с этим?
Мы очень рады.

[169]
ИЛ 10/2022

Фульгосо.
Да, я проиграл,
Но деньги — пыль, а дамы — это дамы,
Игра — игра, фарт — фарт, фортуна — шлюха.
Я выглядел не слишком — кончим с этим.
Пиеро. Клянусь, вы блещете, вас окрестят
Незыблемым Фульгосо. Между тем
Спинеллу также фатум обошел?
На много ли?
Фульгосо.
На шестьдесят дукатов,
Тридцатки две; кому какое дело?
Сыграла, я удвоил, карты биты,
Я только свистнул (свистит), как всегда свищу,
Как ничего и не было, вот так-то,
Пусть победитель делит наши деньги.
Его сиятельство себе в кошель
Не столь их весело сгребли, как я
Их просвистал. (Свистит.)
Пиеро.
Вот благородный нрав!
Футелли (в сторону, Гузману). Соперника видали?
Гузман (в сторону, Футелли).
Просто тьфу.
Фульгосо. Я поступлюсь вещами поважней,
Чем золото, коль уж на то пошло.
Вот так-то, даже честью, коли уж
На то пошло, с беспечным равнодушьем,
Пускай...
Пиеро.
Но не любовью, нет, Фульгосо?
Фульгосо. Нет, это свято, ни за что на свете.
Пиеро. С какой же страстью Аморетте вы,
Как рыцарь в стычке лобовой, любовь
Открыть смогли!
Фульгосо.
Сломал свое копье.

Джон Форд. Суд над леди

Входят Фульгосо и Пиеро.

[170]
ИЛ 10/2022

Пиеро. Копье ума.
Фульгосо.
Ну да, вот так-то вот,
И навзничь пали женщина и лошадь.
Пиеро. Вот так-то.
Фульгосо.
Что сказать? Вот так-то всё.
Гузман. Как смели вы? И хвастаетесь здесь
При мне триумфом вашим? Так-то вот?

Литературное наследие

Фульгосо насвистывает испанскую павану.

Футелли. Ну, как вам, дон, сей бравый муж?
Гузман.
Он — муж?
Он — тростника пучок иль чан пустой,
Где ветер лишь один свистит, и всё.
Футелли. Фульгосо, он соперник ваш, пред кем
Вам отступать негоже.
Пиеро.
Дон, держитесь
И вы, как следует.
Фульгосо.
Постойте же:
Я думаю — и так сказал красотке, —
Мол, если нравлюсь, это хорошо,
А нет — так нет; по мне, что зверь, что птица.
Моя ль вина, что благороден я,
Но может также благородным быть
Другой; тогда мы благородны оба.
Пусть выберет она. Один получит
Жену, другой свободу; кончим с тем.
Мой дух возвышен — мне ль за даму биться?
Я полон милости — мне ль быть во гневе?
Вот качества глупейшие, но с ними
Никто мне не соперник из мужчин.
Гузман. Ты трусишь? Говорит твое оружье
На языке Толедо, Бильбо, Пизы?1
Клинок Италии, металл испанский?
Скорей, к ответу.
Футелли.
О, достойный дон!
Фульгосо. О чем он? Я вооружен голландским
Жезлом.
Гузман.
Голландцем на испанца?
Фульгосо.
Право,
Он бьет, не различая языков.

1. Толедо, Бильбо, Пиза — города, известные своим оружейным искусством.

1. К Девяти достойным относили Гектора, Александра Македонского, Юлия
Цезаря, Иисуса Навина, царя Давида, Иуду Маккавея, короля Артура, Карла
Великого и Годфри Бульонского.

[171]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

Гузман. Держите все меня!
Фульгосо.
Ну, и меня
Держите — ах, я ненавижу драки,
Но все ж держите — вдруг я не сдержусь.
Коль должен — я дерусь, равно — с мужчиной
Иль с женщиной. Голландец вам не люб?
Голландец иль француз, крещеный, турок,
Испанец, итальянец — мне одно,
Я знаю лишь, с которой стороны
Намаслен хлеб.
Гузман.
Голландским маслом, так?
Ну ладно, вы намерены ли драться?
Фульгосо. Не мерьте мне намеренья. Кричать
Здесь бесполезно, вот моя защита!
(Свистит сигнал к атаке.)
А коли так, пойдем со мной на ужин.
Гузман. Мы примем предложенье, это славно.
Мир предлагает этот кабальеро,
А мир не отвергают понапрасну.
Футелли. Наш дон — всем донам дон.
Пиеро.
Его величье
В пропорции к величине желудка,
Когда зовут на ужин.
Футелли.
Лучший путь
К его сердечной дружбе.
Пиеро.
Эту пару
Добавить к Девяти достойным1.
Футелли.
Раз
Так рок велит, что может лишь один
Быть избранным, и лишь один вкусит
Любовь прекрасной Аморетты, оба
Вы явитесь пред ней, без всяких ссор
И пререканий, как два друга. Тот,
Кого земных благословений тайна
Решит короновать, будь счастлив.
Пиеро.
Но
До той поры вы — братья.
Гузман.
Славный план.
Фульгосо. Идет, сегодня с доном пьем вино,
А завтра будет видно.
Гузман.
Я согласен.

По сцене проходят Адорни, Спинелла, Аморетта и
Кастанна.

[172]
ИЛ 10/2022

Адорни. Футелли и Пиеро! К нам, сюда.
Пиеро. Да, ваша милость.
Футелли.
Сей же миг, синьор.
Уходят все, кроме Фульгосо и Гузмана.

Фульгосо. Кто их позвал?
Гузман.
Их милость, вероятно.
Фульгосо. Не герцог ли?
Гузман.
Мы герцоги и сами;
А кровь, что в нас течет, не посрамила б
Двенадцать Цезарей.
Фульгосо.
Причтем моголов,
И шахиншахов, хоген-моген ван ден1,
Анчоус, чаус2 — фьють. И свиты нет,
Раз — и сбежала пара болтунов.
Весьма обидно.
Гузман.
Но отважный стерпит.
Фульгосо. Вот так-то. Мы же поедим и выпьем,
Хоть рушься потолок.
Гузман.
Вперед, на приступ!
Уходят.

Сцена 2

Литературное наследие

Входят Мартино и Левидольче.

Мартино. Ты знаешь ли, как возмущен весь свет
Твоей беспутностью? О, тяжкий груз
Делить родство с тобою, Левидольче.
Моя племянница, что родила
Тебя, скончалась рано. Проживи
Она подольше и узнай, как ты
Грешишь — твоя родная мать
Желала б раньше умереть.
Левидольче.
Но, сударь,
Я женщина. Была б мужчиной — меч
1. От англ. Hogen Mogen — голландец, важная персона; van den — частица со
значением “из” (нидерл.).
2. Чаус — турецкий гонец.

[173]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

Защитой был бы для меня и честь
Мог отстоять, знак смерти отпечатав
Тем на груди, из чьих похмельных глоток
Изверглась эта клевета. Но мне
Защитой только гордость; я стою
Превыше злобы света.
Мартино.
Левидольче,
Одеться в святость лицемерье мнит,
Но правды не изменишь. Вспомни лишь,
Как в пору девичью влюбилась ты
И вышла замуж — замуж! — за кого?
За коридорного, прекрасно! Что ж,
Твой возраст оправданьем был — у нас
Наследницы на денщиков клюют
И конюхи к хозяйкам в спальни вхожи.
Левидольче. Прошу, не следует меня бесчестить
Подобными познаньями.
Мартино.
Ага,
Я прямо в точку? Но теперь рискнем
Твое взросленье проследить. Как будто
Вы не сошлись, и ты взяла развод,
А я не стал доискиваться правды.
Но помнишь ли, я приютил тебя,
Заботой окружил, старался твой
Переменить характер, приглашал
Гостей весьма достойных, с положеньем
И чтимых всеми, — ну, и что же?
Левидольче.
Что же?
Ах, не томите, дядя.
Мартино.
Я сильней
Стыжусь тебе пенять, в какой разврат
Обращено мое гостеприимство,
Чем ты признаться в том.
Левидольче.
Я — содержанка?
Такое ваше мненье?
Мартино.
Будь ты скромной,
То покраснела бы от слов таких.
Адорни щедр весьма, и говорят,
Что раздает сокровища свои
Он, как завидный покупатель, дам
Прельщая обещаньем пенсиона.
Но ты не знала, нет. Ты, притча во языцех,
Трактирная попевка. Я тружусь,
Чтоб стены дома укрепить, а ты
Шатаешь основанье. Этим утром

[174]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

В совет был вызван молодой Мальфато —
По поводу его земель, что он
С какими-то сиротами оспорил;
В его правах я усомнился, он же
Мне намекнул — молчите, мол, старик, —
Ведь захоти он только, тот надел
Зачелся б за племянницей моей
В счет брачного контракта; но тебе
Он передать просил, чтоб мужа ты
Искала где-нибудь в других местах.
Вот мой веселый завтрак!
Левидольче.
К дяде часто
Вниманья больше, чем к отцу; а вас
Против меня настроили, гляжу.
Поскольку все вопросы государства
Разрешены, за неименьем тем
Совет стал обсуждать меня. Бог мой,
От незнакомца было б лучше мне
Хлеб заслужить трудом, чем от родни,
Что каждый день меня хулит зазря.
Мартино. Ну, ну, без лишних слов.
Левидольче.
Все оскорбленья
Из уст того, кто правду совратит,
К нему же возвратятся.
Мартино.
Эти речи
Распутнице подходят. По молитвам
Сужу религию твою.
Левидольче.
Увы,
Что делать мне? Ведь нету адвоката,
Помимо слез, мою провозгласить
Невинность: отвернувшись от меня,
Вы верите одним клеветникам.
Неужто ложь в руины превратит
Мое терпенье? Пусть пошлет нам небо
Управу на неправых.
Мартино.
Пусть пошлет,
Но прежде будь судом сама себе,
Как прокурор, присяжные, судья,
Палач в одном лице. Мне сласти нет
В моей досаде.
Левидольче.
Что осталось мне
От жизни? Только клочья. Тем страшней
Должно быть наказанье; так прочтите
Мой приговор.
Мартино.
Ну, полно, полно, слез

Не нужно здесь.
Левидольче.
Как в зеркале, беда
Являет мне в царапинах лицо
Беспутной юности.
Входит Трелкатио с письмом.

[175]
ИЛ 10/2022

Мартино.
Молчи... Трелкатио,
Вы к нам со срочным делом?
Трелкатио.
Да, синьор
Мартино, вот так новость:
(отводит его в сторону) мой племянник,
Мой Ориа, отвагою своей
(Хоть это между нами) благодарность
От герцога Флоренции снискал.
Так говорят — но по секрету! — смял он
В бою нахальных турков.
Мартино.
Вот так весть!
А тайна в чем?
Трелкатио.
Я предпочту, чтоб сам он
Все подтвердил. Но лучше вам прочесть,
О чем мне пишут.
Мартино.
Славно. Левидольче,
Я все сказал, что должен был. Трелкатио,
Пойдем. Причины радости и горя
Без компаньонов ходят редко, новость
Твоя надежды принесла и мне.
Мартино и Трелкатио уходят.

Левидольче. Ну что, спасибо, дядя. Все открылось!
Сбежать бы прочь, смешав любовь и месть.
Мальфато, что за низость! И к тому ж
Мой пылкий герцог охладел. Итак,
Стань, нежность, яростью! Посмотрим, что нам
Влеченье, ненавистью став, сулит.

Сцена 3
Входят Пиеро, Аморетта, Футелли и Кастанна.

Пиеро. Синьора, в здешней галерее есть
Портреты, столь исполненные жизни,

Джон Форд. Суд над леди

Уходит.

[176]
ИЛ 10/2022

Что принцы, королевы, короли
Вам улыбнутся с них.
Аморетта.
А что, у них
На голофах короны?
Пиеро.
С золотым
Сиянием.
Аморетта.
А фколько лофадей
В каретах их?
Пиеро.
Шестнадцать или двадцать.
Кастанна. Моя сестра! Она совсем одна.
Скажите, где она?
Футелли.
Обходит дом.
Мы в галерее встретиться должны.
Диковин здесь немало, чтоб привлечь
Вниманье дам.
Аморетта.
Что может быть милей,
Чем принфы на портретах.
Кастанна.
Так пойдемте.
Пиеро. Сюда! (Тихо, Футелли.) Не спутай двери!
Футелли (тихо, Пиеро).
Будь уверен!
Уходят.

Сцена 4
Входят Адорни и Спинелла.

Литературное наследие

Песня
Красота, любовь и свежесть
Празднуют весну в зените.
Торопитесь, страсть и нежность,
Взять свое, зимы не ждите.
Час блаженства не проспи,
Не противься, уступи!
Да, да! Чем ты слабей,
Тем ярче свет красы твоей!
Грех остаться недоступной,
Щедрым же воздастся много,
Долг платившим совокупно
В счет любовного налога!
Сладость сладости в обмен,
Уст союз благословен.
Пыл игре не повредит:
Уступивший победит.

Шум за сценой.
Входят Аврелио, Кастанна, Аморетта, Футелли и
Пиеро.

[177]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

Адорни. Прошу, безжалостно не возражайте,
Прекрасное созданье, поклоненью,
Где нет греха — а лишь служить вам жажда.
И честь моя, и все богатство взяты
В плен вашею красою триумфальной,
И коль вы знали мощь любви хоть раз,
Всю полноту неизъяснимой страсти,
Всю тиранию дум — тогда прошу,
В пропорции, измерить страсть мою.
И, покорив, вы покоритесь.
Спинелла.
Сударь,
Не стоит неразумье обряжать
В одежду яркую. Отбросьте прочь,
Прочь от натуры благородной все
Презренье к добродетели, чтоб вам
Прославиться стяжаньем жизни чистой.
Адорни. О, как сладок
Укор в устах чистейших, как ручей!
Я боль свою, как мессу, отслужу,
Разверзну копь алмазную для вас,
Над вами ливень золотой пролью,
Востока царства разорю, что шлют
Нам шелк и одеяния — в ответ
На ваши непритворные упреки;
Иначе жертвоприношенье лишь
Родило б подозренье, что искал я
Земных наград, хоть к алтарю святой,
Кому я посвятил себя, дары
Я бескорыстно приношу.
Спинелла.
Ах, Ориа,
Чем биться вдалеке за славу, муж мой,
За честь жены сразись.
Адорни.
Сравните ли,
Жестокая, того, кто ваш заложник,
С врагами родины? Я применил
Не силу, лишь слова, что произнес
Язык, покорный сердца секретарь.
Спинелла. Смешно, когда рабы своих желаний,
Нас учат добродетели! Прошу,
Откройте мне темницы дверь.
Адорни.
Даруйте
Свободу сердцу, что вы взяли в рабство.

[178]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Аврелио. Назад, искатели утех фальшивых,
Иль я вас силой разведу! Возможно ль?
Наедине и под замком? Невинность!
Вдвоем в опочивальне? Вы, Адорни,
Бесчестный человек!
Адорни.
Что ваша грубость
Скандальным здесь сочла?
Аврелио (Адорни). О вас чуть позже.
(Спинелле.) О женщина, со славой вскоре к нам
Вернется муж, обманутый тобою:
Готовь ему прием, чтобы корону
Снять с головы его.
Спинелла.
И также вы
Готовьте новости, чтоб триумфатор
Развлекся, дружбу вашу между тем
Связавши крепче, как меня изгонит
Он из души и памяти.
Адорни.
Достойно —
Плясать у чести женской на костях,
Без доказательств.
Футелли.
Мы бы никогда так,
Во имя веры, христианства...
Пиеро.
Я
Скорей бы в рабство, на галеры...
Аврелио.
Тише,
Вы, продавцы издевок. Жутко слышать.
Кастанна, было б жалко мне причесть
Вас к соучастницам, но нахожу:
Когда соблазн подточит твердь судьбы,
Так все пропало.
Кастанна.
Приговор тирана.
Спинелла. Что делать мне? Все кончено.
Аврелио.
Ужасно,
Что вероломства символом ты станешь.
Неверность друга — грех весьма тяжелый,
Но меркнет пред изменою в любви.
Помогут ли развратнице прекрасной
Молитвы, чтобы вновь очистить душу,
Чьей белизной смогла ты поступиться?
Уже сгустились тучи, шторм грядет.
Укрытья не помогут. Пусть виновных
Греха руины погребут.
Уходит.

Спинелла.

И это

Мужское благородство?
Аморетта.
Но о ком,
Простите, говорил он?
Адорни (Спинелле).
Ничего,
Ручатель вашей чести я, пусть даже
Ценой всего, чем дорожу.
Спинелла.
О Боже!
Ручатель при живом супруге? Ориа!
Защитник мой, он сможет чистоту
Своей жены, не усомнясь на миг,
От всех наветов оградить. Прошу
О милости, сестра, — за мной не следуй,
Так будет лучше всем, чтоб я предстала
Сама перед судьей, а суд людской
(Он строг к отверженным) моим мольбам
Значенья не придаст. О горе, горе!

[179]
ИЛ 10/2022

Уходит.

Адорни. Ее нельзя оставить так. За нею!
Кастанна. Ни в коем случае! Ее, похоже,
Уже преследовали вы, излишним
Гостеприимством, чтоб за нею следом
Опять спешить.
Адорни.
Я покоряюсь вам.
Но, как хозяину, позвольте мне
Вас проводить до дому, будь что будет.
Уходят.

Акт третий
Сцена 1

Фульгосо. Дон, братец мой, кто сужен, тот и нужен,
Вы или я; но если вы избранник,
То я теряю девку, и не больше.
Гузман. Вы девкою ее назвали? Как?
Ведь девка — шлюха, шваль и дрянь. Сеньор,
Иль я ослышался, что вы мою
Царицу девкою назвали здесь,
И гром не разразил вас, грубиян,

Джон Форд. Суд над леди

Входят Фульгосо и Гузман.

[180]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Невежда низкий? Донна Аморетта,
Я посвященный рыцарь ваш.
Фульгосо.
Я тоже;
Но если вдруг она меня отвергнет,
То я распосвящусь, не покрасневши.
Но фью — зови ее Прекрасной Дамой,
Мечтой, царицей — в ней лишь плоть и кровь,
И временами дамы, к сожаленью,
Лишь флирт — и только, труляля — и только.
Гузман. Тогда к барьеру.
Фульгосо.
Хочешь быть побитым?
Одним ударом! Вот и шпага. (Вытаскивает шпагу.) Вмиг
Спущу галлон твоих мозгов, и в дырку
Налью вина две кружки.
Гузман.
Вот так братство!
Фульгосо. Иль свистом в жар тебя вогнать? Но нет,
Зачем все это? Лучше выпьем, брат,
В вине потопим несогласье. Мода!
Отстал от моды, брат.
Гузман.
Ее глаза,
Как два луча, ниспосланные нам
Ярчайшею орбитой солнца, чтоб
Затмить нам зренье; а над ними два
Тончайших лука, будто Купидон
Их полукругом выгнул, осенив
Две клумбы бело-алых роз, что врозь
Слоновой кости арка разделила,
Парящая над храмом, где царит
Оракул безупречней Аполлона,
Чьи речи слаще песен неземных.
Фульгосо. Эй, вы о чем?
Гузман.
Что до других частей,
Всех...
Фульгосо. Всех? Тут ниже пояса удар.
Ни вы, ни я, ни часть моя пока
Не знали целого.
Гузман.
Но я ее
Всю рассмотрел во сне, могу рисунок
Для вас до сантиметра начертить,
Как будто с компасом ее измерив,
С линейкой, с головы до ног.
Фульгосо.
Подумать,
И все во сне?
Гузман.
Вот именно, во сне.

Фульгосо. Кем стал мой бодрствующий брат солдат?
Когда уж не портным, то землемером.

А это кто? Отчасти, человек.
Бенацци. Смерть репутации, колесо, дыба, галеры, плаха —
нелепые глупости: гоблины, чтоб пугать детей. Бедные
тонкокожие плуты: они рыдают от шрама, оставленного
булавкой; одна слеза из глаз проститутки производит
землетрясение в их костях.
Фульгосо. О небо, монстр, чей плащ кинжалом штопан,
Глаза — два медных чана, ну а лохмы,
Как у дворняги грязной.
Гузман.
Осторожней,
Подальше от него; а, вот он близко.
Бенацци. Головорезов полно за границей, но вернешься
домой, и гниешь в обносках; смелый воин — давай, будешь
сводником, ну? Дерись за чашку теплого супа. Проклятье.
Почетный головорез — хорошенькое званье, чтобы дураки им хвастались; тощеребрый аптекарь травит cum privilegio1, и ему за это платят. О соединенное королевство
зверей, там гораздо больше порядка.
Гузман. Брат, лучше помолчим; немного чести
Болтать с подобной обезьяной.
Фульгосо.
Верно.
И все бормочет что-то; но поверь мне,
Он искушен в разделываньи шкур.
Бенацци. Только посмотрите; лев рычит, а спаниель
заискивает. Лежать, дворняга! Барсук подкупил единорога, чтобы суд закрыл глаза на барсучье воровство.
Меж тем медведь платит волку, потому что он не станет
выть бесплатно (звери зовут воем речь в суде). А вот
лошадь жалуется на обезьяну за то, что та пустила ее в
галоп: жокей строит рожи, но будет оштрафован; при
этом обезьяна не смеется над оленем за его рога, заяц
над ослом за его ношу, леопард над волом за его ярмо, а
баран над козлом за его бороду; и только лиса греется в
бобриной шкуре, попрекает кота мышью, слона работой, вепря желудями, и скалится, ест жирное, говорит
истории, хохочет надо всеми, и спит в безопасности у
ног льва. Сохрани вас Бог, люди.

1. По праву (лат.).

[181]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

Входит Бенацци как разбойник. Левидольче на верхнем
уровне сцены.

[182]
ИЛ 10/2022

Фульгосо. Как и тебя, коль сотворен ты небом.
В чем дело? Дон, клинки у нас остры?
Мы сами из металла, кто не знал.
Гузман. Наш брат сказал, что на уме у нас.
Бенацци. Игра сыграна! Посмотрите внимательно на этот
хлыст: одним этим хлыстом я вычистил мозги у тринадцати турков, чтобы ими накормить дюжину солдат.
Фульгосо. Тринадцати? Возможно ль, что не лжет он?
Бенацци. Когда-то я был ученым, а потом мне пришлось
пойти побираться. Потом я стал адвокатом, но у меня
обнаружилась совесть, и я был выброшен из палаты. Я
стал солдатом, но не смог получить письмо для продвижения. Стал бы я купцом, чтобы своры крыс обгрызли
меня до костей; купил бы себе местечко, но все позиции
были заняты; предложили место судьи, но мне не достало кредита, чтобы приобрести одежду; предался разврату, нанялся надсмотрщиком на галеры, попал в плен,
освобожден среди других вашим великим человеком —
они зовут его Ориа — и вот теперь я знать не знаю, кто
я, что и где. Как я вам нравлюсь? Говорите.
Фульгосо. К любой дыре затычка. Что за путь
Теперь ты выберешь? Ну? Отвечай!
Гузман. Но не тушуйтесь, сударь; мы сполна
Познали нрав фортуны в наши дни.
Бенацци. Я беден скверно, безобразно, грязно.
Левидольче (бросает кошелек). Возьми,
Употреби на радость, чти
Приязнь фортуны и молись за щедрых.

Литературное наследие

Уходит.

Фульгосо. Вот это да, кошель. Обронен! Стойте!
Ха! Здесь цыганки? Ладно, мой со мной.
Дон, это ваше?
Гузман.
Не мое; я вряд ли
Носил бы столь немодную вещицу.
Фульгосо. Надеюсь, он не пуст, достойный друг?
К чертям пустые кошельки.
Гузман.
К лукавым.
Бенацци. Стойте от меня подальше, поскольку вы смертные! Вы тупые болотные пузыри, полные грязи и мусора. Это страна фей! Высокочтимая королева эльфов, я
преклоняюсь пред тобой (кланяется), посвящаю службу, кровь, все жилы тебе, сладкая самодержица щедрости и свободы. Французский портной — аккуратно!

Персидский повар — изысканно! Греческие вина —
насыщенно! Фландрийские кобылицы — статно!
Испанские салаты — пикантно! Венецианская шлюха —
завлекательно! Английская проститутка — несравненно!
Господа, я в хорошей компании.
Фульгосо. Весь твой эскорт? Презренные пигмеи!
Ну, не сердись же. Мне твой нрав по нраву,
Хоть он порой и странен, скажет всяк,
Но я готов тебя нанять на службу.
Тебе хозяин нужен? Я к услугам,
А нет, пойди повесься. Эй, без драки!
Гузман. Не отвергай же предложенья; деньги
Исчезнут, сгинут, словно лживый друг.
Иметь их — будто скользкого угря
Держать за хвост; прими совет, приятель.
Бенацци. Прекрасно. А какое место мне предлагается?
Спальня, гардероб, чердак или конюшня?
Фульгосо. Одно и все. Итак, пожмем-ка руки.
Как звать тебя?
Бенацци.
Парадо.
Фульгосо.
Так займись
На службе сразу сбором новостей,
А также время говорить мне будешь.
Бенацци. Если говорить со всей пунктуальностью, час и
полвосьмого три четверти двух секунд одной минуты,
самое большее, синьор.
Фульгосо. Нет, жди, когда спрошу — а коль спросил,
Мудрей не стал я; что ж до новостей...
Бенацци. Ориа счастливчик как раз сегодня должен быть
принят с большой торжественностью в доме городского
совета; улицы уже запружены зеваками.
Фульгосо. Заучено недурно; дон, пойдем,
Чтоб нам не опоздать.
Гузман.
Скорее, братец.
Фульгосо. За нами, послушник.
Бенацци.
Как тень, за вами.

[183]
ИЛ 10/2022

Сцена 2
Входят Ориа, Адорни, Мартино, Трелкатио, Аврелио,
Пиеро и Футелли.

Джон Форд. Суд над леди

Уходят.

[184]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Ориа. Вы в почестях явили вашу щедрость,
И хоть отмечен скромный мой успех
Столь милостиво и достойно вами,
Я это к сделанному отношу,
Не к сделавшему — к благородной цели:
Так герцог флорентийский наградил
Меня за службу, как пример другим,
Скорее поощряя этим доблесть
И дух отваги, чем мои стяжанья
Короновав. И до тех пор, пока
Я жив, я жизнь не стану чтить как ценность,
Коль родине она не платит долг
Рожденья моего и возвышенья.
Мартино. Чему способствуя, наш славный город
Во избежание того, чтоб наш
Достойный гражданин искал бы помощь
И пенсион от прочих принцев, вверить
Вам корсиканский трон решил.
Трелкатио.
Прибавьте,
Помимо выплат годовых, навечно
Вам и наследникам доходы все
От города Савона, с нареченьем
Вас адмиралом Генуи.
Адорни.
Немедля
Авансом я вручу вам из казны
Дукатов тысячу.
Мартино.
И это просто
Пока на мелкие расходы вам.
Футелли. В своих деяньях будьте бережливы,
Сохранны и успешны.
Пиеро.
Если нужен
Вам самый скромный, чтобы исполнять
Команды ваши, с радостью готов
Быть в этом первым.
Ориа.
О, так я теперь опять
На службе государства, но работа
Мне по плечу ли? С вами, господа,
Как друг, заботлив буду я и честен.
Адорни. Еще, граф Ориа (ваш новый титул!),
В честь ваших подвигов советом были
Под номером занесены в реестр
Те письма герцога, где говорится
О том, как вы в историю вошли.
Ориа. За грузом груз! Пусть скромности нехватка
Манеры не испортит мне; я должен

Передохнуть, чтоб разобраться в деле,
Переварив все это постепенно
Во избежанье ожиренья.
Адорни.
Можно ль
Визит вам нанести?
Ориа.
В любое время;
Всем мира и добра.
Все.
Здоровье графа!

[185]
ИЛ 10/2022

Уходят все, кроме Адорни и Футелли.

Адорни. Что о Спинелле?
Футелли.
Пусто, ни следа,
Ни слуха до сих пор. И хоть желал бы
Я всем добра, но усомнюсь, синьор,
Что муж ее с самим собою в мире.
Адорни. Пусть, но она сама, как добродетель,
Соблазнов выше; вся для восхищенья,
Не для охоты. Я виновен.
Футелли.
Что же
До Левидольче — бешенство Мальфато
Красотку посмешило, а про вас
Она сказала, мол, благодарит
За щедрость, что кривой душе позволит
Передохнуть, пока найдет опять —
Чтоб распрямиться — способ.
Адорни.
Милосердье
Она нашла, а я ищу.
Футелли.
Счастливцы.
Уходят.

Сцена 3

Ориа. Савоны князь, а также адмирал
В прекрасной Генуе, и корсиканский
Лорд-губернатор, признанный, воспетый,
Искомый, приглашенный — плоть моя
Грозит раздасться; тирания славы
Грудь узкую мою раздует в шар.
Не злят ли эти крайности тебя,
Жестокий друг? Когда я был так беден,
Когда корабль моей судьбы застрял

Джон Форд. Суд над леди

Входят Ориа и Аврелио.

[186]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

На мелководье — так что и юнец
На палочке мог обскакать меня, —
Ты был в речах суров со мной, постлав
Мне ложе парадоксов; но сквозят
И ныне недовольство и презренье
В твоих речах.
Аврелио.
Землетрясенье, Ориа,
Рождает ураган, что может сдуть
Бриг радостей твоих в залив сомнений.
Ориа. Да брось уж, злыдень! Видел я, как мрачен
Ты был на этих сборищах: триумфы
Мои трубят под каждой крышей; дым
Столбом стоит везде, и не найти
Ни комнаты, чтоб скрыться, ни того,
Кому о горе рассказать своем.
Но кажется, что будто в сердце мне
Седые парки протянули нить
И, как запал, грозят его поджечь.
Я правил королевством, но потом
Свой трон благословенный потерял
По заговору слабости и страсти.
Аврелио. Триумф лишь только множит те несчастья,
Что прячутся в твоем дому.
Ориа.
Мой дом!
Тот дом, который ты чернишь, исчез.
Но даже завершив мой полный круг,
Как пилигрим, пройдя вокруг земли,
Жизнь завершив свою, в могильной тьме —
Мне целым стать не суждено и там:
Я только часть себя — а где моя
Другая часть, невемо. Мы с женой...
Да что? Как говорить мне о жене?
Когда бы я с той женщиною мог
Есть лишь объедки — в плесени и гнили —
Все лучше жизни врозь; ходил бы я
И побирался за двоих, жалея
Ее вдвойне.
Аврелио.
Нет, не терпенье нам
Потребно, чтобы грешников исправить.
Ее жалеешь ты. А как же месть?
Ориа. Мстить? Но за что, немилосердный друг?
Кому? Прошу тебя, подумай толком.
Застал Спинеллу у Адорни ты;
Любезничал он с гостьей, вероятно.
Будь с ней сестра и прочие — и кто

[187]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

В чем усомниться мог? Ах, с нею он
Наедине остался? Тот жены
Прекрасной не достоин, кто ее
Достоинствам не верит в час угрозы.
Аврелио. Мне дверь пришлось взломать.
Ориа.
Ущерб немалый,
Что, как и грех бесстыдных подозрений,
Заслуживал бы выговора, друг.
Признаюсь, был я в юности моей
Доверием синьоры награжден
И принят в комнате, где, запятнав
Тот храм невинности и чистоты
Неосторожным словом, я бы вмиг
Взамен всех льгот в презренье ввергнут был.
И если кто тогда посмел бы плесть
Дурные домыслы, то справедливость
Не я б тогда, а мой клинок навел.
Аврелио. Но почему в тот миг, когда я к ним
Ворвался, у Адорни кровь к щекам
Прихлынула, как от стыда?
Ориа.
О, вздор!
Неужто кто подобный аргумент
Рискнет закону предъявить всерьез?
Ведь если б с ней он вел себя превратно,
То суть его мужская всякий стыд
В ее присутствии переборола,
И он не покраснел бы; вызвал ты,
Дверь выломав, неловкость у невинных.
Аврелио. О, ты силен в любезности соседской;
Ручной зверек приучен прятать раны;
Так может славу муж снискать.
Ориа.
Ты вежлив,
Хоть и жесток.
Аврелио.
Но отчего, скажи мне,
Невинной будучи, Спинелла скрылась?
Ведь о твоем триумфе знают все,
И я сказал ей, чтоб тебя ждала.
Зачем же прятаться?
Ориа.
Ответ таится
В тебе. Я объясню. Сдружились мы,
Аврелио, в благую пору детства;
С какою гордостью я другом чту
Того, кто верен, предан и открыт,
Кто, истину свою диктуя мне,
Не брезговал учиться у моей.

[188]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Мечтал я быть, как ты; а если цель
Брал ложную — из зависти к тебе же.
Так близко, уж поверь мне, стал ты к сердцу
Приближен моему, что страсть к жене
Была иной лишь в разнице полов.
Верни назад святую подпись дружбы
Зачеркнутой, истертой, смятой — иль
Я счет потребую свести и мщеньем
Любезность замещу.
Аврелио.
Так неужели
Подумал ты, что я хотел карман
Набить за счет несчастья твоего,
Раз ты счета со мной в минуту сводишь?
Нет, мы в достоинстве с тобой равны:
Поставишь на весы, и стрелка их
Немедля устоится. Но припомни,
Как ты меня назначить захотел
Своим наследником недавно, — это,
Как вижу я, в тебя вселило мысль
О вероломстве друга; что ж, ты сам
Унижен подозреньем.
Ориа.
Это вовсе
Тут ни при чем.
Аврелио.
Раз наши отношенья
С тех пор переменились, сам решай.
А я намерен не переменясь
И жить, и смерть принять.
Ориа.
Ах нет; в твоей
Я верности не сомневался. Только
Ни герцог, ни жена моя, ни сам
Продажный случай, сведший их в тот вечер,
Не запятнали честь мою ничуть;
Поспешность друга — вот меха, что в углях
Раздули искры, и теперь глаза
Горят у сплетников от клеветы.
Есть люди, чья горячность губит дело,
Порученное им, — таков Аврелио.
Я знаю, знаю — если б только ты
Сумел с достоинством хранить молчанье —
Спинелла на коленях, вся дрожа,
Себя бы обвиняла предо мной
И казнь свою ускорить умоляла.
Тогда б, законней, чем по приговору,
Поднять свой меч я мог бы на Адорни,
Тот меч, что нынче зря ржавеет в ножнах.

Спасибо, промысел судьбы! И вновь
Я требую... жена... вы... сударь...
(Обнажает меч.)
Аврелио.
Громче!
Шум не страшит меня; врагов привык ты
Пугать, похоже, криком — и в итоге
Ты докричаться до того готов,
Чтоб лучший друг с мечом пошел на друга.
Но, Ориа, мой не бледнеет меч (достает меч)
При виде твоего. Поверь, коль сможешь:
Был прав я, сделав то, в чем был я прав;
И двадцать раз, коль заново начать,
Я б делал вновь и вновь, терпя упреки;
Хоть ты со мной расчелся, и теперь
Мне все равно.
Ориа.
Пускай и долг, и совесть
Свидетелями будут: и во гневе
Я б никогда не применил меча
Против Аврелио; пусть лучше мне

[189]
ИЛ 10/2022

Оба прячут мечи.

Отрежут руку, вынут сердце, прежде
Чем глупости поддамся; если я
Спинеллу потерял — то не хочу
Лишиться и Аврелио. В безумьи
Средь образов обманных бродим мы,
Твердя о том, чего в помине нет;
Давай-ка, добрый человек, совместно
Искать блуждающую душу, мир
Меж нами сохраняя.
Аврелио.
Несомненно,
Она найдется вскоре.
Ориа.
Так-то лучше.
Вот голос друга. Ориа с Аврелио —
Враги? Не будет так и быть не может!

Гляди, Кастанна здесь! И, как обычно,
Прекраснее алмаза, под замками
Хранимого, что на виду поблек бы.
Кастанна. Благодарю, синьор! Мне невдомек,
Что вам известно о произошедшем
И в чем теперь обвинена я всеми;

Джон Форд. Суд над леди

Входит Кастанна.

[190]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Немало гнева, коль могу судить я,
Таит ваш друг Аврелио; как знать,
Поверите ли вы несчастной деве:
Я, не желая никому вреда,
Жду, что вреда никто не хочет мне.
Ориа. Конечно же, сестра.
Кастанна.
А если нет,
Прости им Бог; но, может, вы сочли,
Хоть это и нелепо, что Спинеллу
Я прячу от законного супруга?
Напрасно! Также нет ни слова правды,
В том, будто герцог мог со мной делиться
Своими планами. Ну а сестра,
Конечно же, ни в чем не виновата.
Пусть благородные мужи свое
Докажут благородство, и тогда
С сестры спадут все обвиненья.
Ориа.
Ну,
Неправда ль, хороша?
Аврелио.
Весьма достойна;
На том всегда стоял я.
Кастанна.
Да, но вы
С моей сестрою были так жестоки,
Что до безумья довели; со мной
Вы тоже не чинились в час, когда
Спинелла мне в отчаянье велела,
Чтоб я не шла за ней. Увы, в расстройстве,
Я уступила ей.
Ориа.
Могла ль тогда
Она остаться в доме?
Кастанна.
Нет, Аврелио
Был беспощаден.
Ориа.
Странно! И с тех пор...
Кастанна. ...ни слова от нее. Но нынче я
Жду вести с часу на час.
Ориа.
Это так?
Бальзам для сердца. Радостная весть,
Мой друг! Кастанна, ангел!
Аврелио.
Что ж, посмотрим.
Уходят.

Сцена 4
Входит Бенацци, одетый как раньше.

Бенацци. Записка в кошельке мне указанье дала прибыть
сюда, сейчас; и кем бы я был, когда б не прибыл? Вот и
птичка.
Левидольче. Парадо — кажется, вас так зовут?
Бенацци. Гриб вырос из земли за одну минуту под солнцем
вашей добросердечной милости. Щедрость и гостеприимное сочувствие, как и божественная красота, так
долго лежали прикованными к постели во прахе старого мира, до этой минуты. Ваше блистательное милосердие разворошило мертвые угольки, дав жизнь червяку,
который, будучи необратимо преданным вам, к вашим
услугам в моей новообретенной форме.
Левидольче. Вот благодарный человек. Там, где
Приют находит благодарность, будет
Дверь прочим доблестям открыта. Ты
Рожден в какой стране?
Бенацци. Ни в одной. Я родился в море, когда моя мать
была между мысом Люгодори и мысом Кальяри на пути
в африканскую Сардинию, был воспитан в Аквиластро и
спустя годы нанялся на службу к испанскому вицекоролю, пока не был взят в плен турками. Я отведал за свою
жизнь приличный запас хорошего и плохого, и благодарен и за то, и за другое.
Левидольче. Ты, видно, сын родителей достойных.
Бенацци. Они были уважаемы, не менее того; бывает множество детей, кто наследует земли тех, кто их и не зачинал. Муж моей матери был очень стар в момент моего
рождения, но ни один мужчина не стар слишком, чтобы
не стать отцом ребенку собственной жены. Как ваш слуга,
я уверен, что буду всецело достойным.
Левидольче. Ты будешь предан?
Бенацци.
Да.
Левидольче.
Проворен?
Бенацци.
Да.
Левидольче. Рассудок и рука не дрогнут?
Бенацци.
Ни за что.
Левидольче. Без лишних слов: нет времени в запасе.
Меня вельможа знатный обесчестил.
Бенацци. Кто он?
Левидольче.
Адорни.
Бенацци.
Он умрет.
Левидольче.
Мальфато
Презрел мою любовь.

[191]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

Входит Левидольче.

[192]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Бенацци.
И он умрет.
Моя награда?
Левидольче.
Назови — получишь.
Бенацци. Я стану вашим мужем.
Левидольче.
Ха!
Бенацци.
Иная
Награда не нужна; иль я вас выдам.
А согласитесь — все исполню. Что же?
Левидольче. Согласна; выполни, что я просила,
И требуй должное.
Бенацци.
Ну нет, красотка,
Вперед оплата, иль прощай.
Левидольче.
Постой же.
Подумай, что за страшную чуму
Со мной приобретешь ты; стыдно молвить,
Но знай, что я без всяких угрызений
Постель супруга бросила — утехи
Делить с Адорни.
Бенацци.
С тем Адорни?
Левидольче.
Да.
А после, недовольна им, искать
Другой любви я стала; но отверг
Меня Мальфато.
Бенацци.
Тот Мальфато?
Левидольче.
Тот.
Вот почему решила выжечь я
Мои грехи на их сердцах, чтоб впредь
Уж не грешить. Остыл ли ты ко мне?
Бенацци. Жар лишь сильней, он грех испепелит.
Наш договор бесспорен.
Левидольче. Ну, вот моя рука и верность, крепче,
Чем клятвы в церкви. Пусть не повредит
Поспешность узам, что порвет лишь смерть.
Бенацци. Назначьте время.
Левидольче.
Завтра в тот же час,
Тогда решим, как лучше все устроить.
Бенацци. Да, кстати, как зовут вас?
Левидольче.
Левидольче.
О нашей сделке ты не пожалеешь.
Но все ж боюсь, сбежишь.
Бенацци.
Клянусь, что нет,
Лишь поцелуй в залог — прощай.
Уходит.

Левидольче.

Как зорко

Любовь под масками провидит лица.
Ложь сладострастья, прочь! Да правит правда!
Уходит.

[193]
ИЛ 10/2022

Акт четвертый
Сцена 1

Мальфато. Вы в безопасности, кузина, здесь;
Хочу, чтоб снова поделились вы
Печалями со мной. Я весь вниманье,
Ведь сам я стал так тесно породнен
С печальными раздумьями, что речи
Мне, как лекарство, эти.
Спинелла.
Слава мужа:
Чем выше вознесен он будет ею,
Тем более он будет склонен верить
Всем низостям об имени моем.
Мальфато. Кузина, пусть разверзнется земля,
Моря и небо сменятся местами —
Но ваша чистота бесстрашно ждать
Стихий смиренья сможет. Пусть виновный
Трепещет, а не жертва. Вы жестоко
Своей свободы усекли границы.
Но откровенно: был ли лорд Адорни
Назойливо распущен?
Спинелла.
За чертой
Любезности, но лишь слегка.
Мальфато.
Пределов
Не преступил в ухаживаньи?
Спинелла.
В толк
Никак не взять мне, что случилось. Грань
Я провела меж радостью земной
И лучшим человеком на земле
Среди живущих: с чем его любовь
Могу сравнить?
Мальфато.
Но если так, кузина,
То я бы мог легко назвать созданье,
Чья страсть с любовью Ориа сравнима,
Страсть к вам, Спинелла, сильная настолько,
Как Ориа любовь была, есть, будет.

Джон Форд. Суд над леди

Входят Мальфато и Спинелла.

[194]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Послушайте с терпением.
Спинелла.
Любимцам
Судьбы к лицу ли жалобы?
Мальфато.
Внемлите ж
Истории, что развивалась так:
Спинеллы родственник — вот вам сюжет —
Точнее, сын сестры ее отца —
Когда она была еще свободна,
Влюбился до безумья в совершенства,
Что ею явлены; питал надежды
На честную возможность состязанья;
Все взвесил трудности, что пролегли
Меж ним и тем, чего дерзал достичь;
Нашел одну прореху лишь из всех,
Какие были: близость двух кровей —
Но разве не положено любви
Предубежденьями пренебрегать?
Но он любил, любил, желал, желал,
Подчас хотел открыться, и увы,
Он не решился, ибо не решался.
Спинелла. Как хорошо!
Мальфато.
Да, очень хорошо!
Чудесно просто, раз случилось так.
Но после свадьбы, зная, что теперь
Ни капли от надежды не осталось,
Все ж он тогда — теперь — тогда не мог
Унять кипенье страсти, хоть поклялся
Вовек не открывать секрета ей,
Его Спинелле, и к тому ж вовек
Не приближаться к ней, но избегать
Любых возможностей, фортуной данных.
Спинелла. Мой разум, притупленный в долгих бденьях
Печали длящейся, не восприимчив
К подобным тяжким новостям; мой слух,
Кузен, речам внимает — только ум
Другим предметом занят.
Мальфато.
Как же вы,
Столь бережно свои лелея беды,
Вдруг бессердечны к брату по несчастью?
Но здесь мой выигрыш: нежданно призван
Потребностью поспешной, роковой
Встать на защиту чести оскорбленной,
Против любого — титулы не в счет —
Я утвержу, что все наветы мнимы,
Бесчестны, лживы, подлы.

Спинелла.
Милый брат мой,
Чтя ваше благородство...
Мальфато.
Руку я
Благословляю, что печать поставит
Мне в паспорт, путь печальный завершив.
Ведь победив — не дай-то Бог — останусь
Я в памяти времен, сменивших наши,
Как тот Мальфато, родственник Спинеллы,
Утративший свой разум от любви.
Спинелла. Довольно; не могу я слушать.
Мальфато.
Ввек
Отныне не услышать слога вам
Из этих уст о чепухе любовной.

[195]
ИЛ 10/2022

Кастанна. Ты вызвала меня, и вот я здесь.
Сестра, сестра моя, как ты могла
Не взять сестру с собой!
Мальфато.
Да, в самом деле.
Кастанна, этот дом для вас открыт,
Как был для вашего отца.
Кастанна.
Надеюсь,
Хотя вы сам не свой порою, сударь.
Но что же ты, сестра, хранишь молчанье,
Иль я некстати?
Спинелла.
Ориа здоров?
Прости, его не назову я мужем,
Пока не скажешь ты, какой женой
Гнев Ориа нарек беглянку. Что же?
Нет, стой, Кастанна! Знаю, друг его
Меня, как добродетельный мужчина,
Представил женщиной дурною.
Кастанна.
Но...
Спинелла. Стой, сердце так трепещет, знаю, твой
Язык едва смиряет нетерпенье.
Как я Кастанну мучаю! Но прежде
Скажи мне кратко, честно: он здоров?
Кастанна. Он в добром здравии.
Спинелла.
Спасибо небу.
Мальфато. Такой жены еще не ведал мир.
Кузина, чувства обуяли вас,
И вы не слышите сестру.
Спинелла.
Пусть скажет.
Итак, сестра?

Джон Форд. Суд над леди

Входит Кастанна.

[196]
ИЛ 10/2022

Кастанна.
Супруг твой благородный
Глух к темным слухам и тоскует лишь
Он от разлуки вашей беспричинной.
Мальфато. Ну что, кузина?
Спинелла.
Это правда?
Кастанна.
Также
Он радости в своей не видит славе
И даже сомневается всерьез,
Что ты жива, поскольку он уверен:
Спинелла никогда бы не смогла
Им пренебречь, с ним будучи едина.
Над клеветою о твоем бесчестьи
Смеется он.
Спинелла.
Все это правда?
Мальфато.
Этим
Доказано, что он достоен счастья.
Кастанна. Неужто ты не тронута известьем?
Ты холодна.
Мальфато.
Мой Бог!
Спинелла.
Я недостойна.
Мальфато. Но в чем?
Спинелла.
Идем, кузен! Пора, Кастанна!
Уходят.

Сцена 2
Входят Трелкатио, Пиеро и Футелли.

Литературное наследие

Трелкатио. Совет откроет сессию вот-вот;
Я опоздаю. Значит, господа,
Мой дом — ваш дом. Коль ваши планы трезвы,
То действуйте.
Футелли.
Веселье иногда —
Предмет серьезный.
Пиеро.
Ну а мы, синьор,
Стремимся к лучшему.
Трелкатио.
Не подведите;
Удачи вам.
Уходит.

Пиеро. Футелли, это развлеченье нужно
Так тщательно устроить, чтоб потом
Могли мы непременно заслужить
Фавор у Ориа, коль все сойдется.

Футелли. Я, право же, устал от скучной доли —
Стараться преуспеть на этой службе
За кров и пищу. Острый ум? Вот ценность!
Остри и старься — паперть ждет давно.
Нет, прибыльней в белье копаться грязном.
Возьму расчет.
Пиеро.
С учетом наших трат,
Наш заработок — лучшая из шуток.
Футелли. Ну тихо, вот жених.
Пиеро.
А вот соперник.
Футелли. А вот сама Мадонна Сладких Губок.

[197]
ИЛ 10/2022

Музыка.

Послуфаем, фто нам она на-феп-фет.
Входит Аморетта.

Аморетта. О, дфентельмены, я слыхала тут
Мелодию, прекрасней фсех на сфете.
Но для кого смыфки играют эти?
Пиеро. А вы не знаете?
Аморетта.
Моим губам
Не дам труда произносить фопрос,
Когда ответ я знаю.
Футелли.
Примененье
И вправду лучше есть для губ таких,
Как ваши — коль пословица не врет.
Аморетта. А, фелофаться? Фу, одни насмефки —
Пусть дфе губы фелуются друг с друфкой —
Ни с кем другим!

Эй, пришли мы веселиться,
Шутники, веселый сброд,
К локтю локоть, глум и похоть,
Льем и пьем, хоть рухни свод.
Выпьем и нальем опять —
Кто бы с ног
Сбить нас мог,
Покуда есть пол, чтоб на нем стоять.
Фот пофла бы с нами в пляс
Та, кто фсех милей для нас.
В мире нет сластей на фкус
Слаффе фепеляфых уст.

Джон Форд. Суд над леди

Песня

[198]
ИЛ 10/2022

Пиеро. Вам нравится мотив?
Аморетта. О, что за песенка, ну просто прелесть.
Футелли (в сторону). Безделица, но мило. (Аморетте.). Видно,
принц
Какой-то сочинил ее, чтоб вас
Приветствовать.
Аморетта.
Фы думаете так?
И, может быть, какой-то принф сейчас
Сфет притуфыл?
Пиеро.
Принц темноты, должно быть.
Аморетта. Но кто он?
Футелли.
Несравненный воздыхатель:
Красоток больше он завоевал,
Чем все цари на свете.
Аморетта.
Фсе непрафда!

Литературное наследие

Входит Фульгосо.

Футелли. Вот этот джентльмен, известно мне,
Знаком так близко с принцем темноты,
Что он вам все расскажет.
Аморетта.
До чего
Заманчифо!
Пиеро.
Терпение, синьора.
Фульгосо. Похоже, я понравился ей сразу;
Как смотрит на меня! Ну, Фульг, вперед.
Пиеро. Монсьер Фульгосо!
Фульгосо.
Вы слыхали песню?
Мое творение. Восторг, не так ли?
Аморетта. Не принф ли сочинитель?
Фульгосо.
Принц? Нет, мы,
Слова и музыка и все про все,
Ни ноты здесь, ни слова нет чужих,
И этот мозг их, как цемент, скрепил.
Мы делаем дела.
Аморетта.
Так спойте сами!
Фульгосо. Нет, петь я не могу,
Лишь мартовским котом или совою;
Но насвищу вам.
Аморетта.
Фы футник, я фижу.
У принфа темноты, должно быть, ф сфите.
Пиеро. Да, я скажу вам, кем он служит там:
Принц этот до безумья увлечен
Ручными птицами; сей джентльмен
Как раз глядит за певчими дроздами.

Отца возничий был его учитель.
Аморетта. Быфают странные пути порой,
Чтоб дфигаться по службе.
Фульгосо.
Я вас слышу
И благодарен, что меня сочли
Служакою успешным, но, по правде,
Живу я на доход с моей земли,
Паразитирую.
Аморетта.
Но как фозможно...

[199]
ИЛ 10/2022

Бог мой, но кто это?
Футелли.
Мощь во плоти.
Гузман. Пусть вашу красоту не испугают
Заслуги воина, ведь даже Марс —
Мой образец и в битве, и в любви —
Для стрел Эрота уязвим; итак,
Как бог войны, склоняюсь, не склонясь.
Богиня красоты, позвольте мне
Припасть к руке губами, где таится
Дыхание, что армии повергло.
Аморетта. Клянусь сфятой погодой, что за фторм?
Футелли. Дон, отодвиньтесь, вот, еще чуток
Подальше. Иль вам незаметно, как
Дыханье ваше ужаснуло даму?
Гузман. Пускай война не дышит здесь; я буду
Дышать так нежно, как флакон с духами
У дамы в спальне, ибо я могу
Дышать, как лев, и как овечка тож.
Футелли. Постойте лучше здесь беззвучно, дон,
Во всей красе; и вы возьмете этим.
Гузман. В молчании предстану.
Пиеро.
Встаньте здесь,
Фульгосо несравненный.
Фульгосо.
Здесь.
Пиеро.
Как раз.
Пусть вас сравнит — и торжество в кармане;
Сомненья есть, синьор?
Фульгосо.
Сомнений нет.
Пиеро. Ни слова без сигнала.
Фульгосо.
Свист позволен?
Пиеро. Чуть, про себя, чтоб время скоротать.
Аморетта (в сторону). Дфа дурака?
Футелли (в сторону).
Но бьются из-за вас!

Джон Форд. Суд над леди

Входит Гузман.

[200]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Пиеро. Пусть дон начнет — начните, дон; вы внешне
Осмотрены, и внутренне — сквозь швы
И дыры на одежде.
Гузман.
Этот саван,
Синьора, только маскарад для принца.
Аморетта. За музыку спасибо, принф.
Гузман.
Мои
Слова ей — музыка.
Аморетта.
За песню ту,
Что вы послали с фашим сфистуном.
Гузман (в сторону). Он — мой слуга? Любовь,
Ты в корень зришь.
Фульгосо. Эй, как? Его свистун? Я не смолчу,
Не думайте! О черт. Его слуга?
Кто гол и бос, некормлен и в заплатах?
Гузман. С одним клинком...
Пиеро.
Весь арсенал бедняги.
Гузман. ...не я ли поле целое врагов
Косил, как крови жаждавший юнец
Головки маков...
Фульгосо.
Маку покурив.
Гузман. Не я ль? Не я ль?
Фульгосо.
Не ты, о лжец презренный,
Я докажу!
Гузман.
Не я ль? Но Бог с тобой,
Пусть запретят мне говорить о славе,
Я бью тебя своим происхожденьем.
Аморетта. Как интересно!
Гузман.
Слушайте, дивитесь;
Мой прапрапрадед — древний герцог был,
По имени Десвергонзадо.
Футелли.
Имя
Прекрасное, и значит по-испански
Первейший плут. Он думал, мы не знаем.
Гузман. Меж тем мой дед был герцог Аргозиле.
Фульгосо. Был герцогом воров, уж не иначе.
Гузман. Был дед по матери испанским графом,
Конде Скривано.
Футелли.
Криворукий писарь.
Гузман. Отец же матери моей — маркиз,
Ихо де пута.
Пиеро.
Значит, сын путаны.
Гузман. И мой отец — никто, как Дон Пикаро.
Футелли. Иначе, шельма — да уж, славный род!
Гузман. Ихо де уна правада.

[201]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

Пиеро.
Ну, хватит,
Сын первой сволочи — отважный дон!
Гузман. Род, славный на земле и на воде.
Футелли. Галеры и Брайдвелл.
Фульгосо.
Нет, нестерпимо
Мне слушать лай — я выскажусь, синьора!
Гузман. Нечестная игра.
Фульгосо.
Мне все равно.
От короля я славный род веду;
Царь Оберон — вот от кого отец мой,
Отважный, сильномощный Монтибанко
Произошел, а мать, с которой
Нижнегерманскую воспринял кровь я,
Фамилию носила Арлекин.
Футелли. Как сдунул
Испанца он, по матери пройдясь.
Фульгосо. Отец ее Грейв Ханс ван Херне, сын
Хоген Могена, кто дат де дроатс снейген
У виртин сот испанцев в нихт одну.
Гузман. О дьябло!
Фульгосо. Сто тысяч дьяволов иль дьяблов, дон,
Не пошатнут наш славный род: мой дядя
Якоб ван Флагон-Дрот, с ним Абрахам Снортенферт,
И младший Броген-фох, с полсотней ружей
И капитаном-маслоделом, взяв
Сюрпризом тысячу испанских тюх,
Надрали уши им.
Гузман.
Мой гнев священный
Пусть мщение свершит; тебе конец.
(Вынимает меч.)
Аморетта. Он фынул меч!
Футелли (Аморетте). Не бойтесь!
Пиеро (Фульгосо и Гузману). Эй, полегче, ратоборцы.
Фульгосо. Рок учит, чтоб я мудрым был в дуэлях
Иль вовсе в них не лез.
Гузман.
Честь — мой учитель,
Испытанный и строгий.
Футелли.
Вот в чем суть:
Честь мой наставник тож. Но принцам ли
На поединках биться? Фу, немодно.
Лишь нищие юнцы звенят клинками.
Пиеро. Но нет, не прячьте шпаги; будет в радость
Прекрасной Даме видеть, как пошли
Вы с поля прочь, сверкая сталью.
Футелли.
Но,

Раз оба вы сегодня фавориты,
То поровну получите пинков.
Футелли и Пиеро пинают их.

[202]
ИЛ 10/2022

Фульгосо. Фью, так-то вот.
Гузман.
Но в честь Прекрасной Дамы
Я вытерплю и это.
Фульгосо.
Фью.
Пиеро.
Долой,
И лучше бы ползком.
Футелли.
Прости за плюху,
Но нужно побыстрей.
Гузман.
Из битвы я
Сбежал последним.
Фульгосо.
Я был в авангарде.
Уходит.

Футелли. Еще? Пошел!
Гузман уходит.

Вот женихи что надо!

Литературное наследие

Входит Трелкатио.

Трелкатио. Что здесь стряслось?
Футелли.
Два ястреба, синьор мой,
Зависли над добычею — точней,
Над вашей дочерью; но подрались
И улетели.
Пиеро.
Словно воробьи.
Аморетта. Презренные спесифцы! Парус мой
Пусть луффе папа прафит — я согласна.
Трелкатио. Поёшь ты не фальшивя, Аморетта,
А вы, друзья, смогли, как эскулапы,
Диету прописать ей. Вы достойны
Награды за труды, и я представлю
Вас Ориа достойному, как тех,
Кому обязан. Ну а сейчас
Покинем зал; они идут.
Аморетта.
Молю,
Меня не покидайте.
Футелли.
Ваши слуги.
Уходят.

Сцена 3
Входят Ориа, Адорни и Аврелио.

[203]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

Ориа. Добро пожаловать, сердечно. Взять
Прошу вас смелость на себя, и если
Присутствие Аврелио сочтете
Досадным вы, то он уйдет.
Адорни.
Ну что вы,
Синьор, пусть друг ваш будет нам свидетель,
Как репутацию поставлю я
На карту примирения.
Ориа.
Никто
Из тех, кто здесь присутствует, не станет
Такому возражать.
Адорни.
Когда б ваш взор
Был так же безмятежен и спокоен,
Как мир души, не мучимой ничем,
Но слух о поведении моем,
Умноженный бесстыдством сосунков,
Такие тучи вызвал, что недолго
И буре разразиться.
Ориа.
Та, что скрыта,
В темнотах вашей речи.
Аврелио.
Будьте проще.
Адорни. Синьор, что я обиду замышлял...
Ориа. Обиду? Но кому?
Адорни.
Да вам, возможно,
Коль вы позволите.
Ориа.
Постойте же,
Синьор, покуда ваш язык не выдал
Секрета вашего. Итак, позвольте:
В моих полетах страсти и тщеславья,
Когда крыла порока лишь росли
И нездоровый юношеский жар
Мог оправдать разврат и честолюбье,
В те дни — и также до сих пор, когда
Пушок юнца с теченьем бурных лет
Стал опереньем зрелости, — себе
Я даже помыслов не позволял,
Способных чей-то чести встать в ущерб.
Зло в помыслах не лучше зла в деяньях.
Зло остается злом. И потому
Обиду даже в замысле не стану
Терпеть я от обидчика любого,

[204]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Чтобы себя не запятнать бесчестьем.
Но я прервал вас.
Адорни.
Лучше ты, Аврелио,
Все обвиненья обоснуй пред нами,
Чтоб исповедоваться не пришлось мне;
Но если отметешь предубежденья,
Что скажешь ты тогда? Что против норм
Гостеприимства согрешил Адорни,
Хотя ты умудрился обвинить
Спинеллу заодно? Коль я вину
Признать не соглашусь, все дело рухнет.
Аврелио. Вы нам хотите бросить вызов?
Адорни.
Вряд ли;
Я доказательства хочу увидеть,
Что честно собраны, без плутовства.
И пусть мой разум мне тогда поможет
Понять, смогли бы раздраженный нрав
Или предвзятый разум отыскать
Здесь почву для скандала.
Аврелио.
Подтверждаю,
Что только правду говорил одну,
И лишь о том, в чем лично был свидетель.
Адорни. Непрочна твердь, чтоб строить укрепленья.
И хватит; я не собираюсь здесь
Ныть, как студент, занятья пропустивший,
Мол, виноват, прошу простить меня,
Не буду больше, — я хочу вернуть
Власть добродетели, той, что державно
Смиряет кровь бунтарскую, теснит
Свободу глупости, своим примером
В жизнь вносит улучшения, и лавр
Сплетает для достоинства и чести.
Аврелио. Достоинство и честь звучней в устах
У тех, кто их не словом чтит, а делом.
Ориа. Мир, мир; дай выслушать.
Адорни.
Есть мудрецы,
Кто мнит: не соблазняема лишь та
Красавица, кого не соблазняли.
И так как все привычки совращенья
С одной переносимы на другую,
То, наблюдая быстрые успехи,
Ты учишься, что лестью и дарами,
И услуженьем каждую возьмешь.
Так думал я. Мне опыт был порукой —
Я ожидал, что — Ориа, простите —

[205]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

Спинелла не откажет; я рыбачил,
Не усомнясь в обыденном улове.
Аврелио. Теперь, во всем сознавшись...
Ориа.
Стой, дослушай.
Адорни. Но странно! В женщине я обнаружил
Добро, подумать — в женщине добро!
И, верите, коль я могу иметь
Суждение — о, что за властный свет
Надменности и скромности явил
Прекрасный, чистый, мудрый взор ее,
Меня смутив, — и стоило бы ей
Нахмуриться, и чувственность моя...
Ориа. Не прерывайтесь!
Адорни.
Я, склонясь пред ней,
В любви признался, не употребляя
Ни полсловечка, что девиц могло
Взамен симпатии ввести бы в краску;
Она же вдруг: “Эй, Ориа, сюда,
Сражайся за меня!” Тут ворвались вы,
Синьор, ввели всех в ужас, не простясь
Ушли, Спинелла вслед и гости врозь.
Ориа. А после?
Адорни.
Сам я стал судом, судившим
Мою ошибку так, что приговор
Был вынесен, велевший мне отречься
Не столь от заблужденья одного,
Но и от всех ошибок, много больших.
А тот, кто усомнится, кто посмеет
Мою решимость страху приписать,
Иль наглости, иль двоедушью — лучше
Пусть скажет, что я лгу, — и разорвем
Мы узел поединком, иль двоих
Сведем с двумя, иль будут три клинка
На три клинка — чтоб оскорбленье смыть,
До белизны мое очистив имя.
Ориа. Кто я, по-вашему? Вообразить
Могли ль такую мягкость вы, Адорни,
Готовя бурную защиту?
Адорни.
Вас я
Лишил запала, Ориа, признаньем
И покаяньем.
Ориа.
Итальянцы редко
В таких вопросах допускают диспут.
Трюк свеж весьма.
Адорни.
Я заслужил прощенье,

[206]
ИЛ 10/2022

Поклявшись изменить своим привычкам.
Ориа. Что смотришь, друг? Тебя, как я сказал,
Не убедишь. Подумать нужно мне.
Аврелио. Но он не отрицает, что к дурному
Ее склонить пытался!
Адорни.
Я сознался,
Но душу этим облегчил теперь
Смущенную.
Ориа.
А, знаю способ я,
Препятствий нет.
Аврелио.
Синьор?
Ориа.
Ах, дай подумать,
Ты можешь продолжать... а если так,
То будет так, а если нет...
Адорни.
Ваш разум
Силен в механике.
Ориа.
Мой план намечен.
Могу ль вам доверять?
Адорни.
Здесь подозренья
Напрасны.
Ориа.
Только от меня прошу вас
Не отлучаться.
Адорни.
Ладно.
Ориа (в сторону).
“Эй, сюда,
Мой Ориа, сражайся за меня!”
Сразимся же, Спинелла, честь зависит
Твоя от победителя.
Входит Трелкатио.

Литературное наследие

Трелкатио.
Синьор,
Кастанна и ее сестра, и с ними
Мальфато у дверей.
Ориа (Трелкатио).
Их в галерею
Проводите. (Остальным.) Аврелио, мой друг,
И вы, Адорни, мы втроем составим
Совет и с пользою потратим время.
Уходят.

Акт пятый
Сцена 1
Входят Мартино, Бенацци и Левидольче.

[207]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

Мартино. Прочь, прочь, прохвост;
Ты здесь, чтоб нас ограбить.
Эй, офицер, сюда! Мой дом в осаде
Развратной стаи шлюх, убийц, бандитов,
Воров, бродяг; я вырастил приманку,
Что нынче посетителей влечет
Мне горло вскрыть.
Левидольче.
Но выслушайте, дядя!
Бенацци. Слушает он или нет, позвольте ему рвать легкие,
если угодно! Поскольку эта женщина живет под этой
крышей, я подтверждаю свое право делить с ней
постель, презрев отрицания; презрев, попомните мои
слова.
Мартино. Ужасно!
Что, парень, здесь держу я дом публичный,
Для сводников приют? Ты, дикобраз,
Ты, дурочка! Иль так ты распустилась,
Чтоб все условности отбросив, стать
Доступной всем — будь герцог он, синьор,
Будь иноземец, йомен, паж, посыльный,
Палач иль висельник? Открой прием
И зазывай прохожих, что уж, славно!
Левидольче. Но это муж мой!
Мартино. Муж твой!
Бенацци. Натурально, муж; я женился на ней, и каков же
ваш вердикт по поводу этого брака, синьор?
Мартино. Муж, и на ней женился!
Левидольче.
Так и есть.
Мартино. Что за союз! Возрадуйтесь, синьора!
Как укрепилось ваше состоянье!
А что ж в обеспеченье? В год три тыщи
Клятв, молью съеденных? Прекрасный выбор!
Где взять еще тряпья в мужском обличье,
Чтоб дочь племянницы моей уважить?
Левидольче. Во имя матери моей, сдержите
Гнев, умоляю вас; пусть я вступила
В брак самовольно, знайте: выбор мой
Законен, и супругу буду верной
Я крепче верности.
Мартино.
Ну что за пара!
Бенацци. Вот такие мы. Что касается меня, то сколько бы
потрепанным ни выглядело мое обличие, я дрался со
смертью, синьор Мартино, чтобы хранить ваш сон и
сон таких, как вы, непотревоженным. Солдат в мирное
время — предмет издевок, просто козел отпущения для

[208]
ИЛ 10/2022

насмешников, бездельников и выскочек, и легкая добыча, на которую охотятся старые ворчуны; но стоит
войне прогрохотать над вашим ухом, и положение солдата среди вас становится весьма почетным! Такой день
может просиять снова, так же как и мои дела.
Мартино. Солдат! И ты — солдат! Как я сужу,
Ты грязен; это, право, верный знак.
Скорей бандит, кто в ход пускает шлюх,
Болтает на арго, карманы чистит,
Кто под плащом и в шляпе, в темноте
Застрелит путника за двадцать сольдо.
Солдат! Увы, но я еще могу
Синьора отличить от сутенера.
Бенацци. Тот редко нем, кто немощен умом! Левидольче,
ты моя, чему мир скоро будет свидетелем, но с тех пор
как наши руки соединились, я еще не заявил прав на
твою постель, и не стану, пока не разочтусь с твоей
комиссией, если это можно так назвать. Поцелуй меня
на дорогу, и я откланяюсь. Так что адью, синьор!
Левидольче. Прошу, останься!
Бенацци.
Отклоняю просьбу.

Литературное наследие

Уходит.

Мартино. А ты-то что? Как звать тебя, не знаю.
Держу я крепко боль — но как сдержать?
Разбито сердце, долго ты была
Потерей — и потеряна теперь
Навеки, без возврата.
Левидольче.
Я могла бы
Печаль утешить вашу.
Мартино.
Невозможно;
Попытки славу добрую обресть
Погребены; последние событья
Провозгласят бесславье. Ты и вправду
Вступила в брак с бродягой этим?
Левидольче.
Да,
И тем в погибшие надежды жизнь
Вдохнула снова; я себя связала
С Бенацци вновь, с моим супругом первым.
Мартино. Бенацци? Он?
Левидольче.
Помехой маскарад
Пускай не будет больше; это он
Избранник юных дней моих. Я небу
За эту милость благодарна. Муж мой

Пока не знает правды, только лучше
Мне умереть, коль я свою удачу
Отдам за все земные царства. Дядя,
Возрадуйся о новообращенной,
Кто прошлое готова искупить
Любовью и смиреньем.
Мартино.
В силе страсти
Я узнаю тебя. Да, Левидольче,
Сверши, на что решилась. Состоянью
Я твоему был опекун: теперь
Все будет между вами.
Левидольче.
Я прошу вас
Пойти со мной. Есть срочный план, в котором
Мне помощь пригодится, чтоб опасность
Предупредить. Но опасаюсь: только
Не опоздать.
Мартино.
Доколе цель благую
Преследуешь, твоим подручным буду
В любых делах, плутовка Левидольче,
Племянница моя.
Левидольче.
Скорее, сударь!

[209]
ИЛ 10/2022

Уходят.

Сцена 2
Входят Трелкатио, Мальфато, Спинелла и Кастанна.

Трелкатио. Мальфато, дамы, капельку терпенья.
Все это только к лучшему, поверьте.
Ведь Ориа, он благороден сердцем.
Покину вас, но буду недалече;
Смелей!

Мальфато. Смелей? Коль нет в тебе души,
То в пятки не уйдет. Но мы смелей,
Чем многие. Да, кажется, манерам
Здесь не чужды; как чужаки, должны
Мы ждать формальностей. Кузина, лучше
Уйдемте. Это низко.
Спинелла.
О синьор,
Сдержите чувства; здесь мне быть пристало

Джон Форд. Суд над леди

Уходит.

По зову долга.
Кастанна.
Боже мой, Спинелла...

[210]

Входят Ориа и Аврелио.

ИЛ 10/2022

Идут. Твой муж идет, крепись, сестрица.
Ориа. Мальфато.
Мальфато.
Ориа.
Ориа (обнимает Мальфато). Кузен, ах, если б
Сумели руки выразить объятьем,
Как я ценю сердечно ваши, сударь,
Достоинства. Я мог бы побранить
Ту сдержанность, что нашему общенью
Была присуща, — этому виной
Отшельничество ваше. Но поверьте,
Расположенье ваше заслужить
Я искренне хотел бы.
Мальфато.
Очень тронут.
Аврелио. Синьор Мальфато!
Мальфато.
Господин Аврелио!
Ориа. Достойная Кастанна!
Кастанна.
Вечно ваша!
Ориа. Но кто это? Лицо, с которым взор
Мой будто был знаком, напоминает
О ком-то облик, не вполне забытый.
Спинелла опускается на колени.

Пред кем она склонилась? Встаньте! Нет.

Литературное наследие

Спинелла поднимается.

Я позабуду вежливости кодекс,
Подумав, что молились вы фальшиво
Иль тот, кому молились, самозванец.
Мальфато. Синьор, бравадой краденой уста
Скверните вы напрасно. Вознеслись вы
Так высоко, что не достать рассудку,
Но власть высокомерно применять
К жене своей, стоящей с вами вровень
В делах, в достоинствах и в родословной,
Пристало ли натурам благородным?
Пусть выскочки жестокостью гордятся;
Но чистый духом скромен перед скромным.
Свою жену вы знаете ли?

[211]
ИЛ 10/2022

Джон Форд. Суд над леди

Ориа.
Сударь,
Спасибо, что преподали вояке
Урок позиций; дока вы в таких
Делах. Жена, не так ли? Пусть тогда
Предстанет пред судом.
Спинелла.
Слова, синьор,
Что оживили душу, для которой
Надежд уж не было; благодарю вас.
Но пусть судья учтет, что у меня,
Пока я не очищусь от навета,
Нет мужа, друга, брата иль сестры,
Ни прав на снисхожденье.
Мальфато.
Что тут скажешь?
Ошиблись мы, Кастанна.
Кастанна.
О синьор,
Иного ждали мы.
Ориа.
Итак, ни мужа,
Ни брата, ни сестры, ни друга?
Спинелла.
Также —
Ни имени: я отвергаю льготы,
Что милосердье мне ссудить могло б,
Когда б один иль все злочинцы мира,
Когда б любой из инженеров розни,
Когда бы ум иль глупость, безразлично,
Мне указали бы, без измышлений,
Хотя б на тень вины в моих поступках,
В которых я бы поступилась долгом,
Прямым иль косвенным.
Ориа.
Категорично!
С решимостью мужской!
Мальфато.
А как еще?
Благая цель, рождая правду, пут
Не ведает.
Спинелла. Продолжу: тот язык,
Чей яд, честь безупречную клеймя,
Распространил болезнь, — мой враг не больше,
Чем каждый ум, что одурманен был,
Когда к нему втиралось вероломство
В друзья, чтоб ложь за истину представить.
К ответу, сударь, сей костер разжегший;
Аврелио, скажите же, не скройте
Детали ни одной, но красноречье
На подсудимую направьте.
Мальфато.
Вызов
Его смутил.

[212]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Аврелио.
Был мой основан вывод
Скорее на сомненьях, чем на знанье.
Порой раскаянью помощник нужен,
А там епитимью назначит совесть.
Так, в уложеньях дружбы и любви
Нам служат подозрения нередко,
Чтоб крепче узы верности связались
Из мелких слабостей, а без уздечки
Конь пропадет.
Спинелла.
И так без сожаленья
Сердца разводятся.
Ориа.
Вы столь тверды?
Но ближе к делу. Волосы мои
Не как у юношей, желаний полных;
Но снег пока их не сполна покрыл,
Хоть времени посланники — седины —
Средь них нашли приют. Когда же мы
Пред алтарем стояли, я был горд,
Венчаясь с той, чьи красота и юность
Заслуживали пары вровень им.
Ни титул, ни богатство не могли
В другом привлечь ее, как и меня:
Любовь вмешалась; истина любви
Скрепила сделку, думал я; но, верно,
Различье в возрасте порой причиной
Разлада в наслаждениях. На то
Отвечу я, что мы вошли в союз
Без принужденья; и его разъявший
Не может быть прощен. Итак?
Спинелла.
Мой дух
В вопросе этом также тверд, как ваш,
Всё так, но и свидетельство измены
Не большая причина для развода,
Чем обвиненье в ней, когда оно —
Лишь клевета. Неужто есть закон,
Чтоб женский пол за то же был наказан,
За что мужской прославлен?
Аврелио.
Друг, будь тверже.
Мальфато. Душа, очистившись огнем и светом,
Как ваша, Ориа, из горних сфер
Должна сойти и раны залечить,
Что нанесли карающая зависть,
Досужая молва. Коль ваше ложе
Изменой смела запятнать жена,
Тогда, без обсуждений, гнев обрушьте

Свой на нее; и ей немедля мы
Откажем в праве крови и родства;
А коль она невинна — честь кузины
Вы сами осквернили, и за то
Я вам бросаю вызов.
Кастанна.
Тирания
Над скромной и послушною душою,
Столь чуткой для обиды...

[213]
ИЛ 10/2022

Адорни.
Я успел
И должен быть немедленно допущен
К собранью, будучи причастным к делу.
Допустим, я виновен: но виновен
Лишь в мысли недостойной — ну так кто же
Из вас, за вычетом сестер прекрасных,
В подобном неповинен был ни разу?
Прощенья, непорочная Спинелла,
Я лишь у вас прошу; а кто захочет
Отчета от меня, наедине
Сочтемся с ним.
Ориа.
Все на меня, не так ли?
Есть у меня права?
Спинелла.
А у меня?
Но пусть. Синьор, коль в вас сомненья есть,
Бессмысленно любое примиренье.
Тогда свершите месть — иль мы, простясь,
Друг друга больше не увидим. Руку,
Сестра; я смелость проявить пыталась
Превыше сил моих, но сил нет больше.
Жестокий Ориа. (Падает в обморок.)
Кастанна.
О нет!
Ориа.
Спинелла,
Царица чувств моих, ты победила.
Все добродетели твои нашел я
Такими, как оставил их; меж тем
Кастанне должен я.
Кастанна.
Кастанне?
Ориа.
Той,
Чьим был опекуном, и не навязан,
А выбран ею. Знай же: на примете
Есть для тебя супруг, весьма достойный.
Позвольте мне. Адорни, посмотрите:
Жена-сокровище.

Джон Форд. Суд над леди

Входит Адорни.

[214]

Литературное наследие

ИЛ 10/2022

Мальфато.
Как так?
Адорни.
Корона
Для всех желаний жизни. Предложенье
Подобное настолько же внезапно,
Сколь чаяно, желанно. Я надеюсь,
Вы согласитесь.
Ориа.
Говори, Кастанна;
И это все, что сломано, исправит.
Молю, скажи.
Спинелла.
Поспешно сватовство,
Но брак устроен, видимо; сестрица,
Не отклоняй судьбы.
Кастанна.
Я воле неба
Не возражу.
Мальфато.
Немыслимо, нежданно!
Спинелла. Синьор любезный мой!
Аврелио.
Сей брак открыл
Всеобщей зависти сундук.
Ориа.
Кастанна,
Сомнений нет; союз скреплен судьбой.
Зачем иначе пестовал так долго
Дурные вести я, как не считаясь
С веленьем сердца? Итальянцы танцам
Предпочитают казни; так я предал
Традиции, в душе укореняя
Те добродетели моей жены,
Которые редки в союзах брачных
И склонны быстро вянуть. Но задет
Я был разлукой нашей беспричинной,
Вразрез со всем, что нам сердца связало;
Но родственник, кто приютил Спинеллу,
Достоен дружбы; я благодарю вас.
Да будет мир.
Аврелио.
Надеюсь, что простится
Мое вмешательство и любопытство.
Спинелла. Исход счастливый смоет все упреки.
Адорни. А те предположенья, что служили
Основой для нелестных мыслей ваших,
Я, если нужно, развенчать готов
На апелляции.
Мальфато.
Уже не стоит.
Но как угодно...
Вбегает Бенацци с обнаженным мечом, за ним —
Левидольче и Мартино.

Аврелио.
Что стряслось?
Ориа.
В чем дело?
Бенацци. Здесь и Адорни, и Мальфато — вместе.
Ну, к славной мести.
Левидольче.
Кто-нибудь, держите!
Аврелио. Убийству здесь не место! Брось свой меч!
Ориа. Брось меч иль бейся; где же гекатомба,
Что ты грозил устроить?
Адорни.
Ну, идешь?

[215]
ИЛ 10/2022

Мальфато. Что негодяй хотел?
Бенацци.
Я безоружен.
А то ни храм, ни герцога чертог
Убежищем вам не послужат. Пес,
Моей жене нанес бесчестье ты!
Адорни. Жене? Я вас не знаю.
Ориа (Спинелле и Кастанне). Не пугайтесь!
Левидольче. Вы знаете меня. Но благосклонно
К раскаявшимся небо. Не считайте,
Синьоры, парией меня, пусть я
Имела слабости, которым наш
Порой подвержен пол; но мне неважно
Теперь, кем я была, ведь я взыскую
Жизнь новую. Сей господин, Бенацци,
Мой первый муж, на мне женился снова.
Тебя узнала сразу я и горько
Раскаялась в ошибках.
Мартино.
Это правда.
Бенацци. Я рад, что все открылось; благодарен
За перемены.
Ориа.
Удивленья прочь,
Я и Бенацци были в передрягах,
Он под моим началом. Я видал
Его в сражении достойным всех
И выше всех отличий; но о том
Чуть позже. Повторение всего
Дурного и хорошего отнимет
Немало времени.
Мартино.
Почтенье зятю!
Левидольче (Бенацци). Сир, не смогу вовек, не покраснев,
Смотреть в глаза вам. (Всем.) Позабыть прошу
Поспешные поступки, я сама
Во всем виновна.

Джон Форд. Суд над леди

Ориа разоружает Бенацци.

[216]
ИЛ 10/2022

Мальфато.
К счастью, вы нашли
Свой путь. Удачи новообращенной.
Адорни. Так я свободен.
Мальфато.
Ваш слуга покорный.
Мартино. Все, что мое — то их теперь.
Адорни.
А сверх —
Вот приношенье к алтарю любви. (Дает три кошелька.)
Ориа. Что думает Спинелла? Праздник наш
Мы в календарь внесем.
Спинелла.
Пусть синьора
Жизнь проживет достойно и прекрасно.
Я знаю, так и будет.
Кастанна.
Предлагаю
Вам дружбу.
Левидольче. Как добры и как щедры вы!

Литературное наследие

Входят Трелкатио, Футелли, Аморетта и Пиеро,
выталкивающий Фульгосо и Гузмана.

Трелкатио. Что ж, господа и дамы, я ваш праздник
Хочу своим дополнить. Представляю
Вам будущего зятя: дочь избрала
Его сама.
Аморетта. Хоть он не принф.
Трелкатио.
Футелли
Спас дочь от тех двоих.
Пиеро.
Виват влюбленным!
Трелкатио. Вот парочка! За все его труды,
С ним — иль ни с кем — пойдет. Хоть он, конечно,
Не Крёз, но остроумец. Я скажу:
Аминь, раз так сошлось.
Аморетта.
Не ф деньгах счастье!
Ориа. Есть средство, чтобы им дела поправить:
Я их возьму на Корсику. Кузина
Нуждаться не должна, раз верим мы,
Что и жених доверье заслужил.
Футелли. Никто не ровня вам.
Аморетта.
Фот ум мудрейфый.
Пиеро. Ну а Пиеро?
Ориа.
Не дадим пропасть.
А что же эта парочка?
Фульгосо.
Отправлюсь
За дамами — свистеть, кутить, продуться —
Мой стерпит кошелек. Пустая жизнь
Подла и буйственна. Покуда вы

Деретесь где-то, мы играем здесь.
Как кость ни выпадет, не пропадем.
Но братца моего, вояку дона
Возьмите хоть сторожевой собакой;
Расходы все за мной.
Гузман.
А честный Гузман
Вас никогда не подведет.
Фульгосо.
Ей богу,
Он — благородный дон.
Ориа.
Поедем с нами.
Для пиршеств времени у нас не много,
Его не станем тратить зря; никто
За праздник этот нас не упрекнул бы.
Отбушевав, шторм опочил во мгле.
А мир и лад нам слаще на земле.

Эпилог
Суд удаляется, вот-вот
Сгустится ночь; и леди ждет,
Когда решенью срок пробьет.
Любой вердикт сочтем за честь
Мы в зрительских сердцах прочесть,
Но верим, что надежда есть.
И если будет полный сбор
У нас опять, как до сих пор, —
Мы не оспорим приговор.

[217]
ИЛ 10/2022

NB
[218]
ИЛ 10/2022

Киоко Мори
Сквозь бамбуковые занавеси
Эссе
Перевод с английского и вступление Екатерины Юдиной

Киоко Мори (р. 1957) — американская писательница японского происхождения. Родилась и выросла в городе Кобэ. После окончания школы, решив обратиться к изучению англоязычной литературы, уехала в США, где
успешно защитила диссертационную работу на степень бакалавра (1979),
затем магистра искусств (1981) и, наконец, доктора философии (1984). В
настоящее время занимает должность профессора английского языка и литературы в Университете Джорджа Мейсона и преподает писательское мастерство учащимся магистратуры в Университете Лесли, совмещая преподавание с литературной деятельностью. Творчество Киоко Мори обычно
рассматривается в контексте современной азиатско-американской литературы, хотя иногда писательницу связывают с японским феноменом эккё:
1
бунгаку, то есть “литературы, пересекающей границы” .
Публиковать стихи и прозу, написанные исключительно на английском
языке, Киоко Мори начала вскоре после переезда в Америку, но широкое
признание пришло к ней несколько позже, когда были изданы две ее повести для юношества — “Дочь Сидзуко” (1993) и “Одинокая птица” (1995).
Обе были отмечены наградами Совета писателей штата Висконсин, а “Дочь
Сидзуко” вошла в список лучших книг 1993 года по версии “Нью-Йорк
таймc”. В дальнейшем эти повести, сюжет которых во многом перекликается с событиями “японского” периода жизни самой писательницы, перево2
дились и издавались на многих языках, в том числе на русском . Однако

© Fourth Genre: Explorations in Nonfiction © 2012 Michigan State University
Press
© Екатерина Юдина. Перевод, вступление, 2022
1. Inose Hiroko. Re-Imported Literature or Double Domestication: Shizuko’s
Daughter by Kyoko Mori / H. Jonsson, L. Berg, C. Edfeldt and B. G. Jansson
(eds.) // Narratives Crossing Borders: The Dynamics of Cultural Interaction.
Stockholm: Stockholm University Press, 2021, pp. 255—274. В данной статье
Иносэ Хироко определяет эккё: бунгаку как направление, включающее
“работы, написанные на японском языке авторами неяпонского происхождения, а также работы, написанные японцами на других языках”.
2. Киоко Мори. Дочь Шидзуко / Пер. с англ. Р. А. Цфасмана. — М.: ООО
“ТД ‘Издательство Мир книги’”, 2006; Киоко Мори. Одинокая птица / Пер.
с англ. Р. А. Цфасмана. — М.: ООО “ТД ‘Издательство Мир книги’”, 2006.

1. В. Н. Горегляд. Дневники и эссе в японской литературе X—XIII вв. — М.:
Наука, ГРВЛ, 1975. — С. 103—105, 108—112.
2. The Pillow Book of Sei Sho-nagon (Translation from the Asian Classics) /
Translated and edited by Ivan Morris. — New York: Columbia University Press,
1991. — P. 460.

[219]
ИЛ 10/2022

Киоко Мори. Сквозь бамбуковые занавеси

публикаций русских переводов других работ Киоко Мори за этим не последовало.
Многие произведения, написанные автором в более зрелые годы, относятся к документальной прозе: помимо многочисленных очерков, выходивших в различных сборниках и периодических изданиях, Киоко Мори выпустила сборник эссе “Вежливая ложь: женщина на пересечении культур”
(1999) и две книги мемуаров — “Грёза о воде” (1994) и “Пряжа: вспоминая путь домой” (2010). Среди ее художественных произведений тех же
лет можно назвать роман “Каменное поле, истинная стрела” (2000) и повесть “Приблудная кошка” (2013).
Эссе “Сквозь бамбуковые занавеси” увидело свет в 2012 году. Эта зарисовка напоминает диалог: беседу с Киоко Мори ведет Сэй-Сёнагон —
фрейлина при дворе первой супруги японского императора Итидзё (годы
правления 986—1011), оставившая потомкам известные “Записки у изголовья”. При этом автор воспринимает ее не как голос из прошлого — исторического и личного, эхо забытой родины, а скорее как символ настоящего и будущего — наставницу на творческом пути и тот идеал, к которому
следует стремиться.
Текст эссе изобилует цитатами из сочинения Сэй-Сёнагон. “Записки у
изголовья” русскоязычному читателю хорошо известны, в 1975 году их перевод на русский язык был осуществлен В. Н. Марковой, поэтому диалог
Киоко Мори и Сэй-Сёнагон не поставит нас в тупик, но лишь подарит новые
ассоциации. Однако есть один “технический” момент, который стоит упомянуть.
“Записки у изголовья” датируют концом X — самым началом XI века,
но до нас это произведение дошло в виде нескольких десятков более поздних списков, и каким именно был оригинальный текст, сегодня, увы, доподлинно неизвестно. Пережившие многократное копирование и редактирование списки демонстрируют ряд расхождений, наиболее заметными из
которых считаются отличия в расположении отрывков-данов (перемешаны
они или упорядочены), позволяющие исследователям подразделять все
списки на четыре редакции. При этом между редакциями имеются также
1
отличия по количеству и объему самих данов .
Киоко Мори в своем эссе обращается к английскому переводу “Записок
у изголовья”, выполненному в 1967 году известным исследователем-японистом Айваном Моррисом (1925—1976). Во введении к переводу он писал, что в процессе работы пользовался списками сразу двух редакций
“смешанной формы”, а именно: одной из версий редакции “Ноимбон” в обработке Мотооми Канэко и версией редакции “Санкамбон” в обработке
2
Икэды Кикана и Кисигами Синдзи . В то же время В. Н. Маркова в преди-

[220]
ИЛ 10/2022

словии к русскому переводу указывала, что он выполнен в основном по
1
тексту, подготовленному Икэдой Киканом и Кисигами Синдзи . Разный
подход к подбору исходных материалов предопределил наличие расхождений между двумя переводами. Среди англоязычных цитат, которые приводятся в эссе Киоко Мори, нашлись те, что не имеют аналога в русскоязычном тексте, либо лишь отчасти совпадают с аналогичным фрагментом
аналогичного дана: смещаются акценты, добавляются уточняющие примеры. Для кратких, но емких высказываний Сэй-Сёнагон это порой оказывается принципиально, как и для эссе Киоко Мори. Поэтому в тех случаях, когда это было возможно, мы привлекали для цитирования широко
известный перевод В. Н. Марковой, посредством которого “Записки у изголовья” живут в сознании большинства русскоязычных читателей; однако, если текст эссе требовал иного, мы обращались к источнику, подарившему переводу Айвана Морриса “уникальные” материалы, — двухтомному
изданию текста памятника, подготовленному Мотооми Канэко.
В сносках наряду с информацией по переведенному фрагменту источника мы указывали, с каким даном русскоязычного перевода соотносится
отрывок, чтобы у заинтересованного читателя имелась возможность сопоставить их. Расхождения двух версий текста, которые можно наблюдать на
примерах в несколько строк, невелики, и все же они позволяют почувствовать — пусть точечным касанием, — насколько витиеватыми тропками
шла трансформация произведения, давно уже существующего в пространстве не только японской, но, как прекрасно показано в эссе Киоко Мори,
мировой культуры.

NB

Несмотря на то, что я выросла в Японии, недалеко от древней столицы, где Сэй-Сёнагон составляла свои перечни, записывала забавные истории и наблюдения, вошедшие в “Записки у изголовья”, я всегда думала о ней исключительно как
об историческом персонаже давно минувшей эпохи — до тех
пор, пока в 1999 году не прочитала в “Искусстве автобиографического эссе” Филлипа Лопате2 ее перечень вещей, “вызывающих неприязнь”3. Этот текст, предтеча эссе-перечисле1. Сэй-Сёнагон. Записки у изголовья. / Пер. со старояпонского, предисловие и комментарии В. Н. Марковой. — СПб.: Кристалл, 1999. — С. 28.
2. Филлип Лопате (р. 1943) — американский писатель, поэт, кинокритик,
автор и редактор многих книг, в том числе антологии мировой эссеистики
“Искусство автобиографического эссе” (1994). (Здесь и далее — прим. перев.)
3. Отрывок, получивший в цитируемом английском переводе заглавие “То,
что вызывает неприязнь”, в русском переводе В. Н. Марковой как единый
эпизод отсутствует. Тем не менее строки, к которым обращается автор, русскоязычному читателю в большинстве случаев известны, пусть и в составе
разных отрывков-данов (“То, что докучает”, “То, что кажется отвратительным”, “Покидая на рассвете возлюбленную” и др.).

1. Здесь и далее, если не указано иное, фрагменты “Записок у изголовья”
цитируются в русском переводе В. Н. Марковой по изданию: Сэй-Сёнагон.
Записки у изголовья. — СПб.: Кристалл, 1999.

[221]
ИЛ 10/2022

Киоко Мори. Сквозь бамбуковые занавеси

ния как такового, движется от сюжетного повествования к
размышлениям и обратно, демонстрируя замечательное единение иронии и лиризма. Я не могла поверить, что он написан тысячелетие назад (Сэй-Сёнагон состояла в качестве придворной дамы при императрице Садако с 993 по 1000 год),
как, впрочем, и в то, что я должна была дожить до сорока
двух, чтобы открыть писательницу, которая все эти годы могла служить мне примером для подражания. Присущее Сэй-Сёнагон сочетание искренности и обаяния, ее способность говорить все, что хочется, не прибегая к оправданиям, ибо
высказывания ее были чудо как хороши, ее поразительная независимость от общества, навязывавшего такое количество
ограничений, — это те качества, которые я мечтала перенять
и привнести как в свою жизнь, так и в свое творчество.
В “Том, что вызывает неприязнь” Сэй-Сёнагон выражает
неодобрение всему — от скрипучих чернильных камней и каркающих ворон до избалованных детей и их родителей, однако
мысли ее неизменно возвращаются к одной теме — визиту возлюбленного. Она с большим юмором изображает нескольких
“неприятных” визитеров (“Принимаешь тайком возлюбленного, а он явился в высокой шапке! Хотел пробраться незамеченным, и вдруг шапка за что-то зацепилась и громко шуршит... До
чего же неприятно!”1). А позже описывает тот идеал, которому
они не соответствуют: “Когда ранним утром наступает пора
расставанья, мужчина должен вести себя красиво. Полный сожаленья, он медлит подняться с любовного ложа... тяжело
вздыхает. О, как бы он был счастлив, если б утро никогда не
пришло!.. Как будто у него ничего другого и в мыслях нет, а
смотришь, тем временем он незаметно завязал на себе пояс.
Потом он приподнимает верхнюю часть решетчатого окна и
вместе со своей подругой идет к двустворчатой двери. ‘Как томительно будет тянуться день!’ — говорит он даме и тихо выскальзывает из дома, а она провожает его долгим взглядом, но
даже самый миг разлуки останется у нее в сердце как чудесное
воспоминание”.
В тоне Сэй-Сёнагон слышится едва ли не грусть. И пока тает тонкий, нежный покров последнего предложения, обнажая
откровенную прямоту писательницы, мы, покоренные выразительностью штрихов, тоже глядим вслед удаляющемуся возлюбленному и представляем вздыхающую о нем даму. По убеж-

[222]

NB

ИЛ 10/2022

дению Сэй-Сёнагон, самое ценное, что приносит свидание с
возлюбленным, — это воспоминания о прощании с ним. В то
время как мужчина, завязывая пояс, сожалеет о пришествии
нового дня, дама предвкушает часы уединения, когда сможет
воскресить в памяти и описать прекрасные манеры возлюбленного. Она, должно быть, вздохнула с облегчением, проводив его за двери прежде, чем он испортил сцену не вполне совершенным словом, жестом или взглядом.
В переводе Айвана Морриса любое наблюдение Сэй-Сёнагон звучало свежо и иронично. Среди “неприятных вещей”
мне больше всего нравилось короткое, в одно предложение,
высказывание: “Ужасно неловко, когда испытываешь к комуто неприязнь, не имея на то особой причины, а этот человек
берет и действительно совершает нечто неприглядное”1. Эта
фраза весьма точно передавала мои чувства в отношении некоторых соседей по многоэтажному жилому дому в Кембридже, где я занимала квартиру площадью 440 квадратных футов2. Я заселилась туда за несколько месяцев до знакомства с
творением Сэй-Сёнагон, переехав из городка Грин-Бэй штата
Висконсин, где, будучи одинокой азиатской женщиной, привлекала слишком много внимания, но обнаружила, что анонимность, которую дарил пестрый многонациональный город, полный несемейных людей, имела свою цену. В том
районе близ Гарвардского университета, где я обосновалась,
никто не заговаривал на улице с незнакомцами — даже чтобы
переброситься парой слов о погоде, а в доме первые несколько месяцев я сталкивалась лишь с теми, кто приходил на чтонибудь пожаловаться. Соседка снизу до смерти напугала меня, вломившись ко мне как-то поздно вечером: она
раскричалась из-за того, что мои кошки носились по квартире и не давали ей уснуть. Когда я спросила: “Что прикажете с
ними делать? Посадить на цепь?”, она не оценила шутку. Покричала еще немного, перечисляя дела, которые ей предстояло решать с утра, и, хлопнув дверью, тяжело затопала вниз по
лестнице. Ее поведение было, конечно, крайностью, но мне
часто встречались люди недружелюбные или раздраженные,
или недружелюбные и раздраженные одновременно. В маленьком городке на Среднем Западе никто не переживал так
сильно по поводу сна: считалось, что если ты действительно

1. Комментированные “Записки у изголовья” / Сэй-Сёнагон; Мотооми
Канэко. — Кн. 1 и 2. — Токио: Мэйдзи Сёин, 1921—1924. — Кн. 1, с. 148. В
тексте русскоязычного перевода В. Н. Марковой цитируемое предложение
не представлено.
2. Чуть более 40 кв. м.

[223]
ИЛ 10/2022

Киоко Мори. Сквозь бамбуковые занавеси

устал, то уснешь, невзирая ни на что, и даже если утром будешь клевать носом, не выспавшись за ночь, на это не обратят внимания или же воспримут совершенно спокойно.
Отказавшись от постоянной работы в небольшом колледже на Среднем Западе ради чтения лекций по литературному
творчеству в жанре нон-фикшн в Гарвардском университете,
я оказалась новичком в академической столице, пропитанной духом постоянного соперничества, — в чем-то сродни
Сэй-Сёнагон, дочери правителя одной из провинций, избранной нести службу при императрице. Мне очень хотелось
понять, на что была похожа ее жизнь при дворе. Хотя к тому
времени я уже двадцать два года как не жила в Японии и не
могла прочитать “Записки у изголовья” ни в одном из переводов на современный японский язык, я помнила одну характерную деталь из отрывков, которые мы разбирали в средних
классах: Сэй-Сёнагон расстраивалась, если не удосуживались
поднять бамбуковые занавеси, потому что так она не могла
видеть заснеженные деревья в дворцовом саду.
Прочитав в переводе Морриса всю книгу целиком, я осознала значимость этих занавесей. Дворцовое здание, в котором обитали императрица и ее приближенные, представляло
собой простую деревянную постройку с расположенными в
центре покоями ее императорского величества. Это внутреннее помещение, единственное из всех имевшее собственные
стены и двери, со всех сторон окружали длинные галереи, где
спали, разложив маты на полу, придворные дамы — каждая в
отгороженном от других закутке меж двух складных ширм.
Бамбуковые занавеси отделяли галерею от веранды, окаймлявшей здание по периметру. В течение дня разные придворные — сплошь мужчины — поднимались на веранду с целью
передать императрице сообщения и слегка постукивали веером по дощечкам бамбуковых штор. Фрейлины присаживались у края галереи и разговаривали с придворными через
опущенные занавеси. Сэй-Сёнагон могла любоваться садом
при поднятых занавесях, лишь когда поблизости не было
мужчин. Ибо официально под этим кровом никаких мужчин,
помимо императора и ближайших родственников императрицы, не принимали — разве что только по случаю какого-нибудь официального мероприятия, например, религиозной
церемонии. В конце каждого любовного свидания, изображенного в “Записках”, мужчина поднимается засветло и торопится уйти, а женщина просит его хранить тишину. В “Том,
что вызывает неприязнь” дама, принимавшая идеального возлюбленного, шепчет: “Уже белый день. Ах-ах, нас увидят!” В
галерее, где за ширмами спало несколько фрейлин, любой ви-

[224]

NB

ИЛ 10/2022

зит возлюбленного совершался тайно и требовал предельной
осторожности. Поэтому не удивительно, что в изложении
Сэй-Сёнагон то короткое время, что влюбленные действительно проводили вместе, меркнет на фоне сцен их прощания, поэтических писем, которыми они обменивались, или
тонких замечаний, которыми перебрасывались сквозь бамбуковые занавеси, когда мужчина возвращался, исполняя официальное поручение.
Сэй-Сёнагон часто вступала в продолжительный обмен знаками внимания или состязалась в остроумии с придворными,
которые, возможно, были — или не были — ее возлюбленными.
Когда она сидела, укрывшись за занавесями, ей куда проще было наблюдать сквозь зазоры между бамбуковыми планками за
посетителем на солнечной веранде, чем ему — разглядеть ее в
полутьме галереи. Она могла присесть вплотную к занавесям,
либо слегка отстраниться, тогда как посетитель вынужден был
сидеть неподвижно на маленькой соломенной циновке, которую фрейлина выдвигала для него из-под нижнего края занавесей. Во время визита она полностью контролировала ситуацию. Во всем остальном ее свобода была в значительной
степени ограничена и подчинена строгим предписаниям. Участок галереи, где она спала, был не больше, чем угол в гостиной
кембриджской квартиры, в котором я устраивала на надувном
матрасе своих редких гостей, приезжавших на выходные. Затейливые многослойные одеяния, которые Сэй-Сёнагон носила, равно как и кодекс благопристойного поведения, не позволяли ей прогуливаться пешком и без сопровождения по
территории дворцового комплекса и уж тем более за его пределами, по городу. Если она отправлялась на прогулку — полюбоваться вишневым цветом или храмовым празднеством, послушать пение кукушки, — она выезжала в повозке, запряженной
быками, в компании других фрейлин и изучала пейзаж из окна
своего экипажа, которое точно так же было прикрыто бамбуковой шторой. Жившая обособленно от окружающих, но почти
не знавшая уединения, она смотрела на мир в основном сквозь
щели между бамбуковыми планками.
Исторических источников, освещающих жизнь Сэй-Сёнагон, немного, поэтому то, о чем она сама не писала, остается
загадкой. Мы знаем ее исключительно под именем, которое
использовалось при дворе и означало “[Родственница] младшего советника из рода Киёхара1”. Считается, что она родилась около 965 года. До того, как в возрасте двадати семи или

1. Иначе — Киёвара.

[225]
ИЛ 10/2022

Киоко Мори. Сквозь бамбуковые занавеси

двадцати восьми лет Сэй-Сёнагон пошла в услужение к императрице, она, возможно, состояла в браке, и у нее был сын,
однако в “Записках” нет упоминаний ни о муже, ни о детях.
Об отце, который умер вскоре после начала ее службы, она
пишет лишь, что тот был поэтом, как и многие их предки, поэтому она, столь искусно читавшая и сочинявшая стихи, надеялась стать гордостью своей семьи.
Будучи женщиной, Сэй-Сёнагон могла блеснуть мастерством только в японской поэзии. Современные ей японские авторы-мужчины писали эпические поэмы и философские
трактаты на китайском, точно так же как духовенство и
знать Англии в средние века составляли свои труды на латыни. Китайский был официальным письменным языком.
Японский — разговорный язык — использовался для лирической поэзии и других стихотворных экспромтов, сочинявшихся по какому-нибудь случаю, частной переписки и дневников, прозаических перечней и анекдотов, подобных тем,
что записывала Сэй-Сёнагон. Только такие “облегченные”
формы и темы считались приличествующими женщине, однако Сэй-Сёнагон получала удовольствие, обнаруживая свои
познания в области китайской поэзии, которую изучила,
должно быть, дома под руководством отца. Она распознавала литературные аллюзии, которыми сыпали желающие покрасоваться придворные, и давала меткие, хорошо продуманные ответы, свидетельствовавшие о том, что по знанию
китайской литературы она им не уступала, хоть и не вольна
была демонстрировать свою эрудицию.
Ее познания в японской поэзии сами по себе уже были
ценным качеством, благодаря которому ее выбрали для службы при дворе. Многие игры, в которые фрейлины играли,
чтобы развлечь императрицу (и императора, когда он посещал супругу), предполагали составление или декламирование
лирических строк на японском языке. В 993 году, в самом начале службы Сэй-Сёнагон, императрица Садако была первой
женой молодого императора (он был младше ее на четыре
года: в 990 году, когда они заключили брак, ему исполнилось
десять лет), но имелись и другие, ее соперницы — жены и наложницы, проживавшие на территории дворцового комплекса вместе с собственными фрейлинами в таких же деревянных строениях. Каждая боролась за внимание государя,
пользуясь поддержкой того или иного политического деятеля. После того, как в 995 году скончался влиятельный отец
Садако, она утратила императорское расположение, уступив
место своей двоюродной сестре Акико. Пять лет спустя, в
1000 году, она скончалась при родах. Сэй-Сёнагон, записав-

[226]

NB

ИЛ 10/2022

шая множество глубоких бесед высочайшей четы, фрейлин и
придворных, никогда не упоминала о лишении Садако особой милости или о ее смерти — так же как и о многочисленных политических интригах, неурожаях риса, голоде и эпидемии оспы, пришедшихся на годы ее придворной службы.
“Записки у изголовья” состоят из 185 прозаических зарисовок1, и в сохранившихся копиях текста их расположение
не соответствует хронологической последовательности. Одна из зарисовок повествует о том, что оригинальные записи
велись на сшитых в тетради чистых листах бумаги, которые
однажды днем принес брат императрицы, в то время — чиновник высокого ранга (его последующее смещение с должности осталось, опять же, неупомянутым). Императрица
спросила, как лучше поступить с тетрадями, и Сэй-Сёнагон
ответила: “Мне бы они пригодились для моих сокровенных
записок у изголовья”, то есть как бумага, которую она могла
бы держать возле своей постели, чтобы делать записи по вечерам, перед отходом ко сну. Ведение подобных тетрадей —
своего рода эпизодических личных дневников — было, похоже, излюбленным занятием людей состоятельных. Сэй-Сёнагон намеревалась записывать удивительные факты, рассказы
о прошлом и иных всевозможных вещах, “иногда даже о совершенных пустяках” в свое удовольствие; но однажды по
ошибке (как она утверждает) оставила одну из тетрадей на лежавшей у края веранды соломенной циновке, куда предложила сесть одному высокопоставленному чиновнику, чтобы тот
изложил суть адресованного императрице послания. Посетитель забрал тетрадь и распространил текст среди придворных — с того времени труд Сэй-Сёнагон постоянно передавался из рук в руки. Сэй-Сёнагон не объясняет, как могла не
заметить, что ее тетрадь переместилась со своего постоянного места у изголовья на веранду, к циновке посетителя. Она
утверждает, что была удивлена восторженными отзывами на
свое сочинение, которое, по ее мнению, значительно уступает другим произведениям ее времени (их названий она не указывает); но затем приходит к выводу: “Впрочем, это тоже объяснимо: называть хорошим то, что все ненавидят, и плохим
то, что хвалят — в этом видится истинное проявление [моей]
человеческой натуры”2. Иными словами, если самой ей каза-

1. Речь идет о внешней композиции английского перевода “Записок у изголовья” Айвана Морриса.
2. Комментированные “Записки у изголовья” / Сэй-Сёнагон; Мотооми
Канэко. — Кн. 2, с. 1094—1096. Соответствует фрагменту 306-го дана в тексте перевода В. Н. Марковой (“Послесловие”).

[227]
ИЛ 10/2022

Киоко Мори. Сквозь бамбуковые занавеси

лось, будто книга плоха, другие должны были счесть книгу хорошей. Мы можем перечитывать эти строки сотню раз, но
так и не поймем, продиктованы они стыдливостью или тщеславием, очаровательной попыткой писательницы умалить
собственную значимость или ее неправдоподобным высокомерием по отношению к читателям.
Сэй-Сёнагон не делает вполне ожидаемых различий между такими далекими вещами, большинство которых мы сочли
бы противоположными друг другу. Прославляя красоту естественного, она тем не менее приходит в восхищение, когда
отец императрицы посреди зимы отправляет своих слуг украсить вишневые деревья в саду искусственными цветами. Ее
описания одеяний при дворе столь же поэтичны, как и перечисления цветущих деревьев и певчих птиц. Одежды придворных на религиозной церемонии, проводившейся во
дворце в один из тех жарких дней, когда светлые оттенки нарядов молодых мужчин призваны дарить прохладу, напоминают ей “поле цветущей гвоздики”, а белые цветы на живой
изгороди за окном экипажа кажутся тонкими белыми одеждами, что наброшены поверх одежд желто-зеленых. Для Сэй-Сёнагон объекты природные и объекты рукотворные равнозначны — при условии, что те и другие прекрасны.
Мой любимый эпизод в этой книге повествует о сильном
снегопаде, случившемся “в десятых числах двенадцатой луны” (предположительно в 998 году), и о снежной горе, которую слуги соорудили в саду дома, где временно пребывала императрица и ее дамы, в нескольких милях от дворца. Когда
императрица интересуется, как долго может простоять гора,
Сэй-Сёнагон называет дату — пятнадцатое января, — отдавая
себе отчет, что заглядывает слишком далеко в будущее. Она
из гордости упорно настаивает на своем предсказании, тем
более что погода стоит необычайно холодная. Через неделю
императрица со свитой возвращается во дворец, а Сэй-Сёнагон, расстроенная переездом, отводит в сторону садовника и
наказывает ему заботиться о горе и следить за тем, чтобы дети на ней не играли и не разрушили ее. На протяжении следующих нескольких недель она каждый день посылает служанку через весь город справляться о сохранности горы и ее
величине.
В полдень 14 го числа гора размером с круглую подушку
для сидения все еще держится. 15 го числа Сэй-Сёнагон засветло отправляет служанку с ларцом, повелев: “Вот, иди к горе, насыпь сюда снегу! Бери его оттуда, где он белый”. Она думает “насыпать на поднос маленькую горку из снега, красиво
написать стихи на белой-белой бумаге” и поднести их госуда-

[228]

NB

ИЛ 10/2022

рыне. Однако служанка возвращается, помахивая крышкой
от пустого ларца, и говорит, что за ночь гора исчезла. Когда
Сэй-Сёнагон рассказывает об этом императрице, та со смехом признается, что послала своих слуг в ночь на 15 е число
разрушить то, что еще оставалось от горы, поскольку не хотела, чтобы предсказание Сэй-Сёнагон оказалось верным. Хотя
императрица выражает желание послушать стихотворение,
написанное Сэй-Сёнагон, фрейлина отказывается его читать, поскольку теперь оно не имеет смысла.
В конце этого отрывка Сэй-Сёнагон признается, что “готова
была заплакать”. Несмотря на присутствие вышеупомянутого
перечня “неприятных” вещей, “Записки у изголовья” — произведение весьма сдержанное: автор редко выражает недовольство иначе, как в форме острот и ироничных замечаний, но в данном отрывке ее разочарование очевидно. Она не говорит
императрице или читателям о том, что поступок ее императорского величества был мелочным, жестоким и незрелым, однако
этого и не требуется. Во всей этой истории меня больше всего
тронуло первоочередное желание Сэй-Сёнагон во что бы то ни
стало уберечь снег: в виде постепенно тающей ледяной фигуры
в охраняемом саду, в форме ее совершенной уменьшенной копии на крышке ларца и, наконец, в виде изящного стихотворения “на белой-белой бумаге”. Если бы императрица не вмешалась, сильнейший снегопад той зимы становился бы по мере
превращения природы в искусство все меньше и меньше, пока
в конце концов не приобрел бы стараниями Сэй-Сёнагон форму дюжины тщательно выверенных черных штрихов, выполненных кистью на белой бумаге. Сама эта история сводит два
грандиозных проявления природы и общества (погоду и феодализм) к нескольким страницам практически безупречного текста. Благодаря им последнее слово осталось за Сэй-Сёнагон: за
стихотворением, которое она отказалась прочесть, протянулся
след длиною в тысячелетие.
В начале 80-х, когда я училась в магистратуре, освоение азов документальной литературы входило в учебный план только тех,
кто метил в журналисты. Я никогда не писала новостные заметки, даже в школьную газету. Мне интересно было наблюдать за людьми, но лишь в том случае, если они не догадывались, что служат объектом моих размышлений, и уж конечно я
не стала бы засыпать их вопросами. Мне больше нравилось
рассказывать истории о личном, нежели общественно значимом, поэтому я пошла изучать художественную литературу, дополнительно посещая курсы поэтического мастерства. Несколько лет спустя, когда я поняла, что материал, над которым

[229]
ИЛ 10/2022

Киоко Мори. Сквозь бамбуковые занавеси

я в то время работала — рассказ о моем лете в Японии после
тринадцати лет жизни в другой стране, — требует изложения в
мемуарной форме, мне пришлось самостоятельно постигать
разницу между романом и мемуарами. Если бы я прочла “Записки у изголовья” раньше, Сэй-Сёнагон могла бы научить меня, как рассказывать историю и одновременно высказывать
свое мнение о ней. Ее сочинение нельзя назвать мемуарами
или эссе в том смысле, как эти жанры понимаем мы, но она глядела на мир и истолковывала его так, как это свойственно делать эссеистам и мемуаристам — превращая большое в малое и
рассматривая его до тех пор, пока оно вновь не покажется
большим, но уже в ином ключе. В ее перечислениях прекрасных и отвратительных вещей не просто называются такого рода объекты или излагаются связанные с ними факты. Эти тексты раскрывают глубинную суть прекрасного и уродливого и
объясняют нам, как сформировались взгляды и вкусы писательницы, каким образом развилась ее интуиция. Они содержат микромемуары о ее воспитании и образовании.
Кроме того, Сэй-Сёнагон демонстрирует двойное видение,
которое следует развивать в себе каждому мемуаристу и эссеисту. В эпизоде, посвященном неожиданному визиту Таданобу
Фудзивары, придворного ревнителя моды, славящегося своей
эрудицией, она описывает его роскошный наряд (он в “...узорчатом кафтане ‘цвета вишни’. Кафтан подбит алым исподом
неописуемо прекрасного оттенка. Шелка так и переливаются
глянцем”), только-только начавшие осыпаться цветы сливы в
саду и яркое утреннее солнце — все, что она видела в щели между планками бамбуковых занавесей, за которыми сидела растрепанная, в незатейливом сером платье. Она замечает: “Мой
убогий вид портил всю картину. Какая жалость!” Хотя Таданобу пришел к ней по официальному делу, между ними явно присутствует взаимное притяжение. Однако после того как завершается вымученный разговор, который эти двое вели сквозь
опущенные занавеси, и раздосадованный придворный уходит,
Сэй-Сёнагон отнюдь не спешит предаваться унынию, упиваясь
чувством стыда. Вместо этого она делает тонкий и ироничный
комментарий: “Если б кто-нибудь смотрел на эту сцену из глубины двора, то, верно, спросил бы себя с любопытством, что
за красавица скрывается позади бамбуковой шторы. А если б
кто-нибудь смотрел на меня из глубины комнаты, не мог бы и
вообразить себе, какой великолепный кавалер находится за
шторой”.
Сэй-Сёнагон неожиданно застали врасплох в платье, в котором ей не хотелось показываться, и, будучи не в состоянии
подчиниться влечению, которое ощущалось между ней и са-

[230]

NB

ИЛ 10/2022

мым блестящим придворным во дворце, она пряталась за
ширмами и занавесями. Тем не менее, когда она излагает эту
историю, опираясь на воспоминания, ее сознание прорывается сквозь ширмы, занавеси, крышу и свободно парит в пространстве, охватывая панораму гораздо более широкую, чем
та, что была доступна тогда ей самой, Таданобу или случайным свидетелям. Ей удается раздвоиться. Выступая одновременно всевидящим рассказчиком и персонажем, заключенным внутри собственного рассказа, она сохраняет
характерное чувство юмора в отношении этой неловкой ситуации и роли, которую в ней сыграла.
Сэй-Сёнагон с одинаковой легкостью уводит повествование в сторону и смещает фокус внимания, переключаясь с
крупных планов на дальние. В своих рассуждениях она часто
располагает две вещи рядом, одну за другой, помогая нам увидеть их в новом свете. Вот ее высказывание — одно из многих —
о красоте: “Черты [красивого] человеческого лица воистину
удивительны! Однако в вещах, даже неприятных внешне, одна
какая-нибудь искусно выполненная деталь может пленить
взор. Думаешь: верно, и с некрасивыми [лицами] так же; но понимаешь, что выглядят они жалко”1. За три предложения СэйСёнагон переходит от завуалированного вопроса (почему же
нас так привлекают именно красивые лица?) к жестокому ответу (потому что на иные смотреть никто не станет), совершив
экскурс в область восприятия вещного мира. Сравнение странное и в то же время убедительное. Ее суждение о вещах так
взвешенно и справедливо, что к моменту, когда разговор вновь
заходит о человеческих лицах, мы уже готовы принять ее заключение и рукоплескать ее прямоте.
Прямота эта, несомненно, составляет секрет ее обаяния.
Рассуждая о сплетнях, она признается: “Если в обществе перемывают косточки человека, который еще дорог сердцу, то невольно пожалеешь его и не присоединишься к насмешникам. А
в других случаях слишком велико желание позлословить на чужой счет и вызвать общий смех”. Ее перечисление того, “что
неприятно слушать”, включает родителей, которые уверены,
что “их некрасивый ребенок прелестен, восхищаются им без
конца и повторяют все, что он сказал, подделываясь под детский лепет”. Эти откровенные высказывания о человеческих
несовершенствах за тысячу лет не потеряли своей актуально-

1. Комментированные “Записки у изголовья” / Сэй-Сёнагон; Мотооми
Канэко. — Кн. 2, с. 943—944. Соответствует фрагменту 263-го дана в тексте
перевода В. Н. Марковой (“Если какие-нибудь черты в лице человека…”).

сти, так же как и поэтические описания цветущих деревьев и
певчих птиц в самую благодатную для них пору.

[231]
ИЛ 10/2022

Киоко Мори. Сквозь бамбуковые занавеси

Сэй-Сёнагон не всегда была такой смелой и уверенной в себе,
какой стала со временем. Первые несколько раз, когда императрица призывала ее пред свои очи — делится Сэй-Сёнагон в
одной забавной зарисовке, посвященной начальным дням
службы при дворе, — она садилась в темном углу комнаты, скрывала лицо и вся обмирала, стоило кому-нибудь громко чихнуть,
прерывая ее разговор с госпожой. Вскоре, однако, она стала
тем человеком, к которому императрица обращалась за помощью при составлении стихотворения или письма. Сэй-Сёнагон
почувствовала себя настолько свободно среди прекрасно образованных представителей высшей аристократии, перед которыми когда-то трепетала, что написала — в другой своей зарисовке — о том, что каждой счастливице, которой выпадает
такой шанс, следует идти служить при дворе. “Я хотела бы, чтоб
каждая девушка до замужества побывала во дворце, — заявляет
она, — и познакомилась с жизнью большого света!”
Я была бы счастлива, будь у меня возможность сказать то
же самое о годах, проведенных в Гарварде, но я так до конца
и не свыклась с ролью преподавателя элитного университета,
куда ни за что не попала бы в бытность студенткой. Все годы
обучения я получала по математике и физике низший балл.
По результатам вступительных экзаменов в аспирантуру мои
вычислительные и аналитические способности оказались ниже, чем у 95 % поступающих. Мои гарвардские студенты, как
правило, преуспевали во всем, за что бы ни брались. И хотя
меня впечатляли их познания в области литературы и готовность править свои работы бессчетное число раз, я гораздо
комфортнее чувствовала себя в окружении тех недотеп, что
записывались на курс писательского мастерства в маленьком
колледже на Среднем Западе — среди детей, которые с грехом пополам заканчивали старшие классы и кое-как отсиживали год или два в колледже, прежде чем открывали для себя
литературное творчество и поражались тому, что оно их понастоящему увлекает. Когда срок моего контракта с Гарвардским университетом истек — через шесть лет после того, как
я покинула свой маленький колледж, — мне посчастливилось
найти место штатного преподавателя магистратуры по направлению “Изящные искусства” в Северной Вирджинии.
Магистранты, которых я теперь обучаю, похожи на повзрослевших ребят со Среднего Запада, по которым я так тосковала. Они хорошо пишут, но вовсе не обязательно хороши во
всем остальном. Они вкладывают в написание текстов все си-

[232]

NB

ИЛ 10/2022

лы потому, что соединение вместе разных слов — это единственный доступный им способ (почти) докопаться до сути мироздания. Находясь в кругу студентов и коллег, которых я
способна понять и принять как единомышленников и собратьев по духу, я наконец ощущаю себя на своем месте.
Годы жизни в Кембридже помогли мне осознать, что маленьким городкам я предпочитаю города крупные, поэтому на
работу в Северную Вирджинию я езжу из Вашингтона, где
присмотрела себе квартиру в двух милях к северу от Белого дома. Хотя по ряду политических вопросов у меня имеется собственное твердое мнение, мне не кажется, будто моя потребность излагать его проявляется сейчас острее, чем когда я
обитала в каком-либо другом месте. Степень моей вовлеченности в политическую жизнь страны осталась неизменной. Я
слушаю новости, делаю взносы в пользу нескольких организаций и участвую в местных и всеобщих выборах, но даже во
время президентских выборов 2008 года обновлявшаяся каждый вечер информация не столько волновала, сколько утомляла меня. Политика, война, марш сторонников мира и любые другие формы общественной активности, как и их
освещение в литературе, требуют рискованных вылазок ради
личного присутствия при важных событиях. Ни в старших
классах, ни в колледже я не присоединилась к группе учащихся, выпускавших газету, поскольку хотела проводить время одна в своей комнате за чтением и сочинением текстов. И до сих
пор не горю желанием бежать за новой историей на край земли. Я лучше выберу ту, которая придет и найдет меня сама.
Как и Сэй-Сёнагон, я — замкнутый человек, обитающий в
открытом городском пространстве. Поселившись в доме из
бурого песчаника, возведенном в 20-х годах, я провожу большую часть своих дней, укрывшись за мутными оконными
стеклами, подобно тому как Сэй-Сёнагон пряталась за бамбуковыми занавесями. Она вынуждена была оставаться за ними, поскольку родилась женщиной в десятом веке, но, судя по
ее записям, такое положение вещей ее совершенно не тяготило. Если бы у нее появился выбор, возможно, она предпочла
бы сохранить прежний затворнический образ жизни в том
единственном уголке личного пространства, который был ей
предоставлен, чтобы задумчиво созерцать цветы на растущих
в саду сливовых деревьях и пошитые из ткани тончайшей выделки кафтаны придворных. Мое внимание тоже поглощено
не грандиозным, а малым. По сути, одно из главных отличий
“столицы нашей родины” от Висконсина или Бостона заключается в том, что здесь летом я могу поднять голову от рукописей и увидеть колибри — самую маленькую птичку Север-

ной Америки, — пьющую нектар из венчиков сальвии, что
растет в цветочном ящике у меня за окном. Колибри, взмывающая от ограды ко мне на третий этаж менее чем за секунду, зависает в воздухе, трепеща крыльями и проверяя один
цветочный колокольчик, затем другой — на полдюйма правее
или левее первого. Ее ярко-красная шейка так же прекрасна,
как кафтан “цвета вишни” на самом блестящем из придворных щеголей. Она — воплощение гибкого ума Сэй-Сёнагон, ее
непринужденных переходов от детального рассмотрения к
панорамным видам и неожиданным аналогиям.
Пример Сэй-Сёнагон побуждает меня садиться у окна возле сальвии и наблюдать, размышляя о самых разных вещах,
“иногда даже о совершенных пустяках”, например о жакете,
который я когда-то приобрела в аэропорту, и о том, как этот
жакет со временем стал квинтэссенцией моего понимания
стиля; или о том лете в Висконсине, когда я выхаживала выпавших из гнезд птенцов, и о том, что кропотливый характер
этой работы и необходимость в конце отпускать птиц на волю напомнили мне процесс редактирования. Меня никогда
не привлекали монументальные тексты, повествующие о героических похождениях и кипении страстей. Мне ближе
скромные, неприметные темы, которые неожиданно обнаруживают внутреннюю сложность иного рода.
Поскольку Сэй-Сёнагон редко покидала свой пост за бамбуковыми занавесями, красоты “природы”, которые она описывала, ограничивались садовым ассортиментом: аккуратно
подстриженными цветущими деревьями внутри дворцовой
ограды и милыми, но вполне заурядными певчими пташками,
которые на них гнездились. Она обошла вниманием дикую
красоту глухих чащ и горных вершин, которые не имела возможности наблюдать воочию (несколько веков спустя их воспел Басё), впрочем, так же как голод, болезни и политические потрясения, о которых должен был знать любой
человек при дворе. Она изображала людей, в том числе своих
возлюбленных, описывая, прежде всего, их заурядные каждодневные занятия, а не поступки, совершенные в моменты
максимального накала чувств. В то время как ее современники превозносили вишневые деревья за то, что цветение их
было столь быстротечно, она, вспоминая о вишневом цвете,
задает риторический вопрос: “Неужели хоть один человек
скажет, что цветы вишни ему примелькались, потому что они
распускаются каждый год?” И робкая, но вполне отчетливо
звучащая в этом вопросе надежда придает мне сил.

[233]
ИЛ 10/2022

О книгах, и не только...
[234]
ИЛ 10/2022

Петер Надаш
Речь на открытии
Книжной недели
Будапешт, 9 июня 2022 года
Перевод с венгерского Юрия Гусева

Не обладая ораторскими талантами,
попробую в какой-то мере восполнить этот свой недостаток,
затронув тему,
которой по такому торжественному поводу,
за почти столетнюю историю проведения наших Книжных
недель,
наверняка не касался
ни один из моих высокочтимых предшественников.
Я буду говорить — о жизни дождевых червей.
Жизни благородной и полной опасностей.
Причем источник опасности для них, вы не поверите, — я.
Не то чтоб я хотел кого-нибудь этим признанием
огорошить.
Нет, ужасов никаких не ждите.
Ситуация может быть самой банальной.
Ночью, когда я иду по кирпичной дорожке через двор, под
навес,
эти милые существа как раз выползают из щелей меж
кирпичами
подышать свежим воздухом, пообщаться,
и мне едва удается — спешишь ведь! — не наступить на
бедняжек.
Представьте, люди, иногда мне приходится из-за них
сойти — с собственной-то дорожки! — на сырую траву.
Это говорю вам я, литератор,
которого Петер Эстерхази
назвал последним крестьянским писателем в Венгрии.

© Nаdas Pеter, 2022
© Юрий Гусев. Перевод, 2022
Публикуется с любезного разрешения автора.

[235]
ИЛ 10/2022

Петер Надаш. Речь на открытии Книжной недели. Будапешт, 9 июня 2022 года

А что, разве не так? В поте лица своего,
с душой, полной благих помыслов,
возделываем мы с женой сад наш,
выращивая в нем пускай и не пшеницу — хлеб наш
насущный, —
но салат листовой, и шпинат,
и капусту брюссельскую, и капусту савойскую,
и рукколу, и мидзуну, и брокколи, и эстрагон, и фенхель.
А капусту белокочанную (самая большая моя гордость!)
мы квасим на зиму в бочке,
и еще заготавливаем на зиму картошку,
и укроп, и фасоль, и горох,
и репу, и свеклу,
и базилик,
и цуккини,
(как слова-то вкусно звучат!),
и помидоры, и паприку, и сельдерей,
и, само собой, лук и чеснок,
и еще черемшу,
и, прошу прощения, хрен.
Каждая из этих культур имеет свой характер, свои
достоинства —
странно ли, что я отношусь к ним как к добрым друзьям?..
Две последние “культуры” растут, правда, сами по себе,
не претендуя на мои заботы,
хотя, кажется мне, я уже знаю все их запросы и прихоти, —
о нет, не суждения или мнения:
чужими мнениями мы давно сыты по горло,
на стену готовы лезть, когда нам их навязывают! —
нет-нет, я имею в виду
совокупность условий их успешного произрастания.
Это касается и тимьяна, и его собрата чабреца на лугу,
и орегано, и розмарина,
и кориандра, и любистока,
и шалфея, и мяты,
и много еще кого.
Не поймите меня превратно: то, что я тут говорю,
не имеет никакого отношения к мыслям Вольтера или Руссо
касательно принципов общественного устройства.
Но вот насчет исходного равноправия всего живого в
природе,
тут вы мои убеждения даже не пытайтесь поколебать.
Это, можно сказать, стержень моей антропологии.
Вот почему я без малейших сомнений, решительно заявляю:
альфа и омега плодородия,

[236]

О книгах, и не только…

ИЛ 10/2022

его непременное условие —
не моя деятельность, пускай самоотверженная,
а незаметная жизнь обыкновенного дождевого червя.
Его, скажем так, спокойное и благополучное бытие...
Выбери я своей темой
не удивительную и превратную жизнь дождевых червей,
а, допустим, жизнь дятла, то говорил бы я
не о дятлах вообще — как не говорят о человеке вообще, —
но, в соответствии со строгими правилами моей профессии,
о конкретном дятле,
именно о нем и ни о ком другом,
о том, который проживает где-то в нашем саду
и по утрам трудится на ореховом дереве.
Я сознательно говорю о нем как о суверенной личности,
греша, может быть, против точности стиля, —
именно проживает, а не просто живет.
Хотя вполне возможно,
это не тот дятел, с которым я давно знаком,
а его внук или правнук.
Все равно это он, тот самый, который
прилетает, чтоб по спирали, как бы для протокола,
аккуратно простукать ствол орехового дерева,
а потом с деловым видом перейти к кормушке,
которую я своими руками соорудил
для других птиц:
для больших синиц, для лазоревок, для воробьев,
для славок, щеглов, чижей, дубоносов, соек.
Уцепившись за почти незаметный выступ —
как никакая другая птица не сумела бы уцепиться, —
дятел долбит кормушку своим мощным клювом,
и — раз, и — два!.. — пауза, затем снова: и — раз...
И вот уже проломлена к чертям крыша кормушки,
склеенная из дорогущих японских бамбуковых планок.
Просто, как дважды два.
Вся конструкция на тоненькой перемычке держится едваедва.
Придется клеить кормушку заново,
хоть и не было у меня такого в ближайших планах.
За долгую жизнь мне по крайней мере шесть раз
приходилось все начинать сначала.
Разбирать руины, строить дом...
Дважды пришлось и кормушку сооружать заново.
А дятел — не знаю, чего, собственно, он добивался?
Нашел ли, чем там поживиться?
Впрочем, иногда он, оглядев со всех сторон,

[237]
ИЛ 10/2022

Петер Надаш. Речь на открытии Книжной недели. Будапешт, 9 июня 2022 года

съедает семечко подсолнуха
или выклевывает что-то из жирового шарика:
повиснет на нем, вцепившись лапками,
иной раз даже оборвет с нитки...
Но вижу я, не понимает дятел,
не может взять в толк,
говорит про себя,
ну не пойму я их,
совсем и не вкусно все это.
К кормушке его тянет, скорее, любопытство,
своего рода птичий оппортунизм:
другие же что-то в этом находят,
ладно, буду таким, как все,
отведаю то, что едят другие...
Но вообще-то его куда больше влечет
сама кормушка, ее крыша и стенки.
Можно сказать, у него тут налицо исследовательский
интерес.
Пускай самое жгучее любопытство у дятла вызывает
не обработанная древесина,
а живое дерево — наш страдающий кучей старческих недугов
орех.
Все живое мы должны изучать под углом той роли,
какую оно играет в общей структуре жизни.
Должны были бы изучать.
Должны были бы...
К слову замечу:
диктатура всегда поначалу дербанит
какие-то отдельные профессии
в зависимости от их значения в обществе.
Итак, наш объект — Lumbricus terrestris,
или червь дождевой обыкновенный;
впервые описанный Карлом Линнеем в 1758 году;
но внимание ему уделял и Чарльз Дарвин:
он подсчитал, что дождевые черви за год
на площади, равной шести гектарам,
переносят из глубин Англии на ее поверхность
двадцать пять тонн земли.
В течение всего своего рабочего дня
они поглощают через ротовые отверстия земную плоть
Англии,
пропускают ее по своим кольцам
и в виде чистого, обогащенного бактериями гумуса
исторгают на противоположном конце.
Без них земля была бы мертва.

[238]

О книгах, и не только…

ИЛ 10/2022

Так что тот, кто хочет коснуться пальцами английской
земли,
на самом деле прикасается к ее недрам.
Что справедливо для Англии, справедливо, видимо, и для
Венгрии.
Считая, что червь не в претензии к лемеху плуга,
разрезающего его пополам,
крестьянская мудрость утешает разве что себя,
а не великое дело Творения.
В передней части его тела
(несмотря на расхожее мнение, у него
есть передняя и задняя части, как у нас — голова и ноги), —
словом, в этой части
у него есть несколько утолщенных звеньев, или колец,
и в них содержится жидкость, которая позволяет двум
особям
склеиться в момент спаривания.
Эти звенья отличаются от остальных
серовато-розовым нежным оттенком.
Давайте не поленимся и представим,
как этот серовато-розовый цвет украшает им жизнь.
Дождевые черви — существа ночные.
С первыми лучами утренней зари
они уползают в свои норки, вечно удлиняемые
и украшаемые, чтобы, отдохнув и надышавшись свежего
ночного воздуха, с новыми силами продолжать
свой нескончаемый труд.
Естественные враги их — кроты, ежи, землеройки, лягушки,
из птиц же — дрозды,
которым, кстати, в голову никогда не придет
грабить сооруженные мною кормушки,
но которые так ловко умеют
вытащить из норки извивающегося червя,
не разорвав его пополам.
Добычей считают червей
также бекасы,
всяческие жуки и сороконожки,
я уж не говорю о тех ненормальных людях,
у кого дождевой червь вызывает отвращение,
кто считает его безобразным
и, увидев, топчет, рассекает лопатой,
потому что не способен понять, в чем их польза или вред.
Истинно говорю вам, братья мои,
человек человеку — наиглавнейший исконный враг,
так что в самом деле нет на земном шаре

существа более удивительного, чем дождевой червь.
То, что другие рушат, равняют с землей,
втаптывают в грязь, он — неустанно отстраивает.
Будь то город в руинах
или правовая система.
И конечно же, он в то же время всегда — и всякий другой.
Другой он.
Во всяком случае, таков он испокон веков:
его невозможно отделить от себя самого,
противопоставив другим.
И при этом он крохотным своим разумом
способен постичь великую истину:
любое строительство рекомендуется начинать с основ.
Восстанавливать нужно столько раз, сколько раз другие,
похожие на тебя твари разрушат созданное тобою, —
так мы склонны считать;
но это, увы, неверно.
Восстанавливать, к сожалению, нужно не столько же раз,
а больше —
ровно на один раз больше.
И ничего тут не поделаешь.
А коли так, то и мне, в отведенной мне в данной ситуации
роли,
остается лишь поблагодарить вас за внимание.
Неделю книги официально объявляю открытой.
И все же, воспользовавшись своей ролью,
не удержусь, чтобы не шепнуть в микрофон:
несмотря ни на что, не теряйте надежды...
Не знаю, надежды на что.
Но — ни в коем случае не теряйте.

[239]
ИЛ 10/2022

Молодые таланты
[240]
ИЛ 10/2022

Переделкино
В июне 2021 года в Доме творчества Переделкино начали работу переводческие мастерские. Всего в прошлом сезоне их было шесть: англоязычная
поэзия и драма, франкоязычная поэзия и проза, немецкоязычная поэзия и
проза. Еще одна, особенная, рождественская мастерская была посвящена
переводу сказок. Заявки желающих принять участие в переводческих мастерских рассматривает экспертный совет. Радостно отметить, что в Переделкино приезжают опытные и начинающие переводчики со всей страны.
В ходе работы участники мастерских под предводительством ведущего обсуждают свои работы, встречаются с лекторами, представителями культурных институций и мэтрами перевода. Мы рады представить вниманию читателей, коллег, издателей результаты работы самой первой мастерской.
Ее ведущим стал кандидат филологических наук, доктор филологии Оксфорда, преподаватель Высшей школы экономики Артем Серебренников.
Мы хотели бы отметить, что работа в мастерской перевода не имеет целью
создание готового, завершенного перевода, это уже следующий, вдохновленный общением с коллегами этап. Хочется верить, что переводческие
мастерские в Доме творчества Переделкино станут традицией, послужат к
развитию переводческого ремесла и принесут пользу коллегам. Работа
продолжается!
Куратор переводческих резиденций в Переделкино
Александр Филиппов-Чехов

© Александр Филиппов-Чехов. Вступление, 2022

“Переводить классическую поэзию классическими методами” — такая
фраза очень часто звучала во время занятий переводческой резиденции.
Классическую поэзию — в предельно широком понимании, то есть
создававшуюся до модернистского перелома, который состоялся около ста
лет назад.
Классическими методами — говоря проще, “размером подлинника и в
рифму”, говоря сложнее, методами якобы “советской”, а на самом деле
русской школы перевода, сформировавшейся на рубеже XIX-XX веков и вопреки всему существующей поныне.
Девятнадцать лет назад наставник автора этих строк Е. В. Витковский
(1950—2020), движимый вполне резонным опасением, что эта традиция
может угаснуть, создал форум “Век перевода” (forum.vekperevoda.com).
При его жизни он послужил “вратами учености” и “школой ремесла” целому поколению переводчиков. В меру сил и с поправкой на “очный формат”
мероприятия куратор стремился продолжать эту традицию.
Но, по Т. С. Элиоту, традицию “нельзя унаследовать, и, если вы хотите
приобщиться к ней, вы обязаны потрудиться”. До начала резиденции ее
участники уже немало потрудились, немалого достигли и не должны были
никому ничего доказывать — речь шла не о постижении азов, а о сотрудничестве уже состоявшихся, пусть и не всегда оцененных по достоинству
переводчиков.
С первых часов работы резиденции сложилась совершенно особая атмосфера. Общение и обсуждение пошло не по линии “неофиты с замиранием сердца внемлют прорицаниям гуру” и не в жанре “члены МАССОЛИТа
пытаются друг друга уколоть и подсидеть”, а скорее в модусе круглого стола, где перед лицом высшего идеала все равны. Переводчики из Екатеринбурга, Ростова-на-Дону, Смоленска, Челябинска и, last but not least, Москвы сохранили самые приятные воспоминания о совместной работе.
Плоды наших прошлогодних занятий — перед вами.
Артем Серебренников, ведущий мастерской

© Артем Серебренников. Вступление, 2022

[241]
ИЛ 10/2022

Артем Серебренников. Традиция и индивидуальный талант

Традиция и индивидуальный
талант

Антон Черный
[242]
ИЛ 10/2022

Уилфред Оуэн
Оружие и мальчик
Дай мальчику потрогать этот штык,
Дабы к холодной стали он привык,
Синеющей, как сумасшедший взгляд,
Заточенной под скорый плотояд.
Дай прикоснуться к теплому свинцу,
Что прилетит однажды молодцу,
Пусть цинковый погладит магазин,
Сочащий смерть для будущих помин.
Смотри, на нем улыбка до ушей,
Из пальцев не торчит ещё когтей,
И сквозь густые завитки волос
Ещё рогов сердечник не пророс.

Весеннее наступление

Молодые таланты

За бруствером гурьбой размещены,
Они кормились, вольно развалясь.
Чужой сапог подушкой или грязь —
Скорей бы спать.
Но многим даже сны
Не лезли. Синевою небеса
Приветствовали на краю земли
Пришедших и зарывшихся в пыли.
К себе манили мая голоса,
Вливая лето в коридоры жил,
Где, словно яд, дорогу проложил,
Усилен странным солнечным лучом,
Окопа травянистый окоём.

© Антон Черный. Перевод, 2022

Часами плыли в памяти поля,
Вдали овраги, роща. Васильки
Цветами оросили башмаки,
И пахла ежевикою земля,
Тянулась к ним, как будто бы моля,
Но вид их был вполне невозмутим.
И вот порывом низлетает к ним
Команда в бой, движением тогда
Пробуждены. Тревоги нет следа.
Ни спешки, ни сигналов, ни знамен,
В передвиженьях суматохи нет.
Для этих глаз, узревших вечный свет,
И солнце — друг, что к ним всегда склонен.
Перед атакой их согреет он.

[243]
ИЛ 10/2022

Так, бруствер одолев, они помчались
В открытую, по вереску и травам.
И небеса внезапно разорвались,
Обрушив гнев, питанием кровавым
Наполнив тысячи разверстых чаш,
Луга разворотив, как горный кряж.

Антон Черный

Про тех бегущих полем на виду,
Поймавших пулю или жар огня,
Познавших ад и ночь средь бела дня,
Отброшенных разрывами в чаду,
Считают: Бог поймал их на лету.
Но что же те, ступившие за край?
Тонувшие, но выплывшие, рай
И ад познавшие, за ту черту
Шагнувшие, где погибает черт,
Где стал нечеловечен человек,
Где в славные чертоги бег простерт —
Те, ползшие обратно в свой ковчег,
Что ели воздух удивленным ртом —
Зачем молчат, молчат они о том?

[244]
ИЛ 10/2022

Георгий Велигорский
Сэмюэл Батлер
Мελλοντα

ταυτα1

В Элизии, в сиянии полей,
Иль на стигийском горестном причале
Не встретить нам своих учителей,
Ни тех, кого врагом заклятым звали;
И в белоцветных сумрачных лугах
Не встанут вдруг пред нашим взором лица
Ушедших — кто забыл приязнь и страх,
Не ждет похвал и славой на блазнится.
Придет конец всем спорам и речам,
Не вспомним уж: ушло, навек почило,
И “прав”, “неправ” — едино станет нам,
Забвенным по ту сторону могилы.
Но вспять сойдемся мы среди живых —
Хранимые молвой в устах людских.

Матильда Блайнд
Усопшие
Усопшие — вы с нами! Пусть мерзла
Погоста твердь, успенье ваше мнимо,
И держат руки нас, неумолимо
Ковавшие нам цепь добра и зла;

Молодые таланты

Лишь русла мы — скудельные тела —
Неоскуделой воле, что, томима,
Клокочет в вас: врасти в живое зримо
Сквозь ход времен, что плотно кроет мгла.
Ведь смерть не гасит жизнь! — так свет звезды
Умершей мчит сквозь тьму, храня сиянье;

© Георгий Велигорский. Перевод, 2022
1. Так будет (др.-греч.). (Прим. перев.)

Так бросим семя доброе в бразды,
Чтоб дети — наша плоть и уст дыханье, —
Пожавши с благодарностью плоды,
Их не дали на суд и поруганье.

[245]
ИЛ 10/2022

Бенджамин Дизраэли
Веллингтон
Велик — лишь тем, что деспота смирила
Рука твоя? лишь тем, что от ярма
Ты спас Европу, и судьба сама
Тебе не возбраняла? — Нет! Ведь сила
Расчета в том видна; не легкокрыла
Здесь мысль, не плод летучего ума,
Но мощный шквал, что гонит прочь шторма,
И мчит суда, наполнив их ветрила, —
Господень Дух! И ты, чья жизнь строга,
Ты, в чьих делах, в рисунке строгом лика —
Я Рима вижу стать; кто берега
Средь бури зрит; кто зорок, поелику
Нужда в том есть, кто преданный слуга
Отчизны, но делам своим — владыка.

Уильям Бекфорд
Молитва
То не ручей, неслышимый почти,
Журчит, в тени ольховой путь свой пряча, —
Мой слабый голос: “Отче, не сочти,
Что жизнь свою на мелочи я трачу.

И если никнет сердце, если в нем
Ползет недуг, таящий холод яда, —
То знаю: в грозном имени Твоем
Пребудет мне опора и отрада.

Георгий Велигорский

Где б ни был я — во мгле лесных долин,
Средь серых скал, в полях, где, рань тревожа,
Волнует ветер пажити — один
Тебе молюсь и молча внемлю, Боже.

[246]

О Дух Вселенский, негасимый луч!
Зиждитель мира! — Отче Присносущий!
В мой смертный час яви меж темных туч
Твой горний свет — залог зари грядущей”.

ИЛ 10/2022

Джеймс Хогг
Мэри Грей
Твердят мне, будто Мэри умерла,
Ищи — не отыскать на свете белом;
Твердят, что смерть скупа — кого взяла,
Уснет навек в краю оледенелом.
Досужая молва! Тебе ли знать
О том, как благ Творец к девице юной,
Ведь, что ни ночь, — со мной она опять:
В беседке до зари, у речки лунной...
Пригожею, разумницей большой
Слыла ты здесь, меж нами обитая;
Как ты смеялась, ясная душой,
Невестиной красой весь свет пленяя.
Но как переменилась — не узнать!
Как пылок взор, горят огнем ланиты,
И светел лик твой — ангелу под стать, —
От смертных глаз взыскующих сокрытый.

Молодые таланты

Как розы дивный цвет и аромат
Украсит сад, досель простой и строгий, —
Так, Мэри Грей, прекраснее стократ
Ты расцвела в заоблачном чертоге.
Ласкает кудри мне твоя рука,
Мне облака подушкой легкой взбиты...
Господь сулил: мы свидимся — пока
Не облетят по осени ракиты.
Прощайте же, свет, и люди, и дома!
Что мне тщета веселия пустого!
Ведь, где кипит людская кутерьма,
Не встречу я теперь лица родного.
В счастливый край меня мой дух унес,
За дымкой дней заря иная мнится.
Прости же, мир — юдоль греха и слез,
Прощай навек, убогая темница!

Георгий Велигорский
и Дарья Хрипунова
[247]
ИЛ 10/2022

Кеннет Грэм
Щенку Ролло, безвременно взятому

“Люб богам...”1 — так оттого ли
Из земной ты взят юдоли?
Царства ночи тьмой объяты...
Где ты, Ролло, друг кудлатый?
В царстве смерти юрким духом
Треплешь Кербера за ухом?
Может — радость ребятенку! —
За Аидом мчишь вдогонку?
Иль лежишь, клубочком сонным,
На коленях Персефоны?
...А над холмиком твоим —
Шелест трав, соцветий дым...

© Георгий Велигорский и Дарья Хрипунова. Перевод, 2022
1. Подразумевается греческая пословица “Кого любят боги, тот рано умирает”; также, возможно, аллюзия на поэму Байрона “Дон Жуан” (1819):
“‘Богов любимцы долго не живут!’ / Сказал мудрец...” (IV, 12). (Прим. переводчиков.)

Георгий Велигорский и Дарья Хрипунова

Где ты, Ролло, схоронен?
Там, где трав привольных звон,
Где c зарёй котенок шалый —
Ты гонял его, бывало, —
Скачет бодро, прыг да скок...
Много ты костей сберег —
Сам теперь землей забросан,
Не чихнешь, не фыркнешь носом...
Никнет вечер, сумрак дивный,
Шмель заводит гимн унывный,
Клонит травы ветерок...
Спи спокойно, мой щенок.

[248]
ИЛ 10/2022

Татьяна Гуревич
Мэри Гилмор
Война
Где-то он лежит в пыли;
Мухи во рту,
В глазах муравьи...
Стоя, с порога
Следила за ним:
Рослым мужчиной,
Бойцом, молодым.
Ног марширующих
Звуки неслись
Медленно, верно
По улице вниз.
Дробь барабанная
По сердцу — щелк,
Как был прекрасен
Тогда его полк!
Ветер трескучие
Крики донес,
Вскрывшие лаву
Непролитых слез.
Мимо прошел он,
В последний свой раз
Взгляд я поймала
И блеск его глаз.

Молодые таланты

“Пал смертью героя”, —
Ответ был один,
Когда мне сказали,
Что умер мой сын.

© Татьяна Гуревич. Перевод, 2022

Но где-то за домом
Пес дохлый в пыли.
Мухи во рту,
В глазах муравьи.

[249]
ИЛ 10/2022

Джойс Килмер
Миротворец
За Мир согласный волю потерять,
Он сам руками цепь себе надел.
Раба свободы тягостный удел —
Своею кровью пятна отмывать.
Чуть стихнет боль, как он готов страдать.
Чтоб сбыть войну, он стать бойцом хотел.
Бродя в ночи, Зарю найти успел
И гибнет, чтоб на вечность уповать.
Что значит Смерть, коль Мир еще живой?
И флаги все, коль флага Мира нет?
Борец за Мир к завесе огневой
В Аду идёт, оставив бодрый след.
И Страж его с увенчанной главой
С Креста глядит на покоренный свет.

Наше всё
[250]
ИЛ 10/2022

Сергей Гандлевский
Лед и пламень
От редакции
Читатель, возможно, удивится, что в “Иностранной литературе” печатается
эссе о Пушкине. А между тем “наше всё”, как никакой русский классик, накрепко связан с европейской культурой, можно даже сказать, что он открыл европейскую литературу для многих русских читателей того времени.
И поэтому статья о Пушкине занимает в “ИЛ” “законное” место.

Насколько мне известно, абсолютное неоспоримое первенство признано за Пушкиным примерно с 1880 года, с открытия
в Москве памятника Опекушина и с Пушкинских речей, особенно речи Достоевского. (Кстати, в послужном списке
А. М. Опекушина — изваяния нескольких русских монархов,
включая Петра I и Екатерину II, так что и здесь обращенные
к поэту слова Пушкина — “Ты царь...” нашли неожиданное
“сближенье”.)
Не странно ли, что такая огромная, малообжитая, вытянутая вдоль Полярного круга, нерасположенная шутить и озабоченная собственной исторической сверхзадачей страна
выбрала своим олицетворением именно Пушкина, артиста
по преимуществу, в придачу — мулата?! Казалось бы, в этой
роли куда уместней Толстой или Достоевский с их жесткой
системой взглядов — идейной вертикалью, если сбиться на
нынешний политический язык. А не Пушкин, который, как
черт от ладана, шарахался от утилитарного подхода к поэзии:
принесения какой бы то ни было общественной пользы, учительства, исправления нравов — и руководствовался в творчестве исключительно гармонией и здравым смыслом.
Но неожиданный выбор Пушкина в национальные кумиры — именно в силу своего идеологического бескорыстия и
мировоззренческой широты — делает России честь.

© Сергей Гандлевский, 2022

Мы чувствуем, что Пушкин какой-то особенный, из другого,
что ли, теста, чем остальные наши великие поэты и писатели.
Синявский даже счел его чуть ли не чудовищем, и привел, среди прочего, такое доказательство: в стихотворении “19 октября 1827” автор с равным великодушием благословляет и друзей-чиновников, по долгу “царской службы” отправивших
декабристов на каторгу, и самих каторжан — своих друзей-декабристов. Какая-то нечеловеческая равноудаленность от победителей и побежденных!

[251]
ИЛ 10/2022

Бог помочь вам, друзья мои,
В заботах жизни, царской службы,
И на пирах разгульной дружбы,
И в сладких таинствах любви!
Бог помочь вам, друзья мои,
И в бурях, и в житейском горе,
В краю чужом, в пустынном море
И в мрачных пропастях земли!

А Чуковский сказал, что после Пушкина русские поэты —
толпа калек.
Скажу вежливей: по сравнению с Пушкиным у всех прекрасных отечественных поэтов как-то смещен центр тяжести, не даром к Пушкину намертво, как постоянный эпитет в
фольклоре, пристало определение “гармоничный”: у него одновременно страстная душа и бдительный рассудок, что редко уживается в одном поэте. Пушкин умел совместить “лед и
пламень”, “холодные наблюдения ума и горестные заметы
сердца” не только на пространстве романа в стихах, но и в
тесноте двух-трех строф! Эмоциональность его не в ущерб
точности, и точность не за счет эмоциональности.
Этому наблюдению я хочу посвятить нынешний очерк —
чтобы загнать себя хоть в какие-то рамки.

Шепот, робкое дыханье.
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья,
Свет ночной, ночные тени,
Тени без конца,
Ряд волшебных изменений
Милого лица,

Сергей Гандлевский. Лед и пламень

Замечательный лирик Афанасий Фет пишет о любви:

[252]
ИЛ 10/2022

В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания, и слезы,
И заря, заря!..
1850

Обаяние этого стихотворения в том, что впечатлительному
читателю предоставляется возможность испытать эстетическое
любовное смятение, изнутри вжиться на короткое время в роль
влюбленного, оживить в памяти собственный любовный опыт.
Тот же субъективный взгляд изнутри у последователя Фета —
Бориса Пастернака. В цикле “Разрыв” мастерски запечатлен
раздрай чувств после прекращения любовных отношений:
От тебя все мысли отвлеку
Не в гостях, не за вином, так на небе.
У хозяев, рядом, по звонку
Отопрут кому-нибудь когда-нибудь.
Вырвусь к ним, к бряцанью декабря.
Только дверь — и вот я! Коридор один.
“Вы оттуда? Что там говорят?
Что слыхать? Какие сплетни в городе?
Ошибается ль еще тоска?
Шепчет ли потом: “Казалось — вылитая”.
Приготовясь футов с сорока
Разлететься восклицаньем: “Вы ли это?”
Пощадят ли площади меня?
Ах, когда б вы знали, как тоскуется,
Когда вас раз сто в теченье дня
На ходу на сходствах ловит улица!”
1919

Наше всё

И Фет, и Пастернак как бы описывают симптомы эмоции,
подталкивают читателя к перевоплощению, но принципиально не смотрят на ситуацию извне, диагноза лирическому
герою не ставят.
Или наоборот: Баратынский, “Признание” (1823). Лирический герой честно предупреждает, что чувств уже нет: “Я клятвы дал, но дал их выше сил...” — и занят анализом — алгеброй
чувства. Перед читателем только диагноз в элегической форме:
Не властны мы в самих себе.
И в молодые наши леты
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе...

Любовную лирику Пушкина отличает не меньший пыл,
чем стихи помянутых Фета и Пастернака, но он, в отличие от
большинства талантливых авторов, не “теряет голову”, каким-то чудом совмещая описание внутреннего накала страсти
с пристальным взглядом на себя снаружи, он одновременно и
больной, и диагност.
Вот, например —

[253]
ИЛ 10/2022

Всё в жертву памяти твоей:
И голос лиры вдохновенной,
И слезы девы воспаленной,
И трепет ревности моей,
И славы блеск, и мрак изгнанья,
И светлых мыслей красота,
И мщенье, бурная мечта
Ожесточенного страданья.
1825

Образцовый союз лирического смятения и точности.
Все стихотворение закипает на огне двух финальных
строк:
И мщенье, бурная мечта
Ожесточенного страданья.

И голос лиры вдохновенной,
И слезы девы воспаленной,
И трепет ревности моей,
И славы блеск, и мрак изгнанья,
И светлых мыслей красота,
И мщенье...

И вдруг в самом конце этого с виду лихорадочного перечня — по-научному точное определение последнего из перечисленных обстоятельств и переживаний — жажды мести:
“бурная мечта ожесточенного страданья”.
Сходное устройство таланта и у Владислава Ходасевича,
которого Набоков назвал “литературным потомком Пушкина
по тютчевской линии”:

Сергей Гандлевский. Лед и пламень

(Сильвио из “Выстрела” создан со знанием дела!)
Первая строка — стремительное введение: “Все в жертву
памяти твоей...”
Дальше пять с лишним строк как бы запальчивого перечисления семи (можно загибать пальцы) разновидностей
жизненного опыта, озаренных наваждением любви — на женщине свет сошелся клином:

[254]
ИЛ 10/2022

Странник прошел, опираясь на посох, —
Мне почему-то припомнилась ты.
Едет пролетка на красных колесах —
Мне почему-то припомнилась ты.
Вечером лампу зажгут в коридоре —
Мне непременно припомнишься ты.
Что б ни случилось, на суше, на море
Или на небе — мне вспомнишься ты.
1922

В этом стихотворении тоже восемь строк. Первые шесть
посвящены причудам восприятия в пору влюбленности, две
последние — обобщению этих странностей и выводу. Но у Ходасевича стихотворение подсвечено умилением и удивлением, интонации задан прогулочный темп. А у Пушкина — строфы озарены сполохами сердечной муки и уязвленного
самолюбия. Строки несутся стремглав, и заключительное
меткое наблюдение сделано на такой скорости, что ему не
грозит отозваться сентенцией!
Давно обратив внимание на пушкинскую психологическую точность, я как-то воспользовался ей для своих нужд. В
одном прозаическом опусе мне понадобилось описать ревность, и я не поленился пронумеровать в стихотворении
Пушкина “Простишь ли мне ревнивые мечты...” (1823) ситуации, когда, согласно автору, эта напасть возникает. Я насчитал их семь (снова семь!) и мне хватило с лихвой.
1. Окружена поклонников толпой,
Зачем для всех казаться хочешь милой,
И всех дарит надеждою пустой
Твой чудный взор, то нежный, то унылый?
2. Мной овладев, мне разум омрачив,
Уверена в любви моей несчастной,
Не видишь ты, когда, в толпе их страстной,
Беседы чужд, один и молчалив,
Терзаюсь я досадой одинокой;
Ни слова мне, ни взгляда... друг жестокий!

Наше всё

3. Хочу ль бежать, — с боязнью и мольбой
Твои глаза не следуют за мной.
4. Заводит ли красавица другая
Двусмысленный со мною разговор, —
Спокойна ты; веселый твой укор
Меня мертвит, любви не выражая.

5. Скажи еще: соперник вечный мой,
Наедине застав меня с тобой,
Зачем тебя приветствует лукаво?..

[255]

6. Что ж он тебе? Скажи, какое право
Имеет он бледнеть и ревновать?..

ИЛ 10/2022

7. В нескромный час меж вечера и света,
Без матери, одна, полуодета,
Зачем его должна ты принимать?..

И я списал, как некогда в школе, все семь пунктов в виде
подстрочника на современном русском с вкраплениями нужных мне реалий.
Но это так — к слову.
Раз я вспомнил школу, вспомню и программный шедевр:
На холмах Грузии лежит ночная мгла;
Шумит Арагва предо мною.
Мне грустно и легко; печаль моя светла;
Печаль моя полна тобою,
Тобой, одной тобой... Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит — оттого,
Что не любить оно не может.
1829

И сердце вновь горит и любит — оттого,
Что не любить оно не может.

Вчитаемся непредвзято в хрестоматийные строки. Женщине, адресату стихотворения, впору и обидеться: оказывается, ее любят не за ее достоинства, а в силу повышенной эмоциональности лирического героя, его влюбчивости,
попросту говоря! В восьми строках очень пушкинское сочетание любовного морока и трезвости почти базаровской — на
грани цинизма!

Сергей Гандлевский. Лед и пламень

Английский поэт Альфред Хаусман (1859—1936) писал:
“Поэзия представляется мне явлением скорее телесным, чем
интеллектуальным...” Вот и здесь: раз помянуто сердце (какой
же лирик его не поминает?), то упоминанию этому, оправдывая штамп, предшествует звукоподражание — сердечные перебои, аритмия: “тобою, / Тобой, одной тобой...”
И снова под занавес лирический герой внезапно бросает
на всю эту “лирику” взгляд со стороны:

Теперь — одно из самых соблазнительных стихотворений
Пушкина —

[256]

Из Пиндемонти

ИЛ 10/2022

Наше всё

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова,
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги,
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова...
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать, для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи,
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права...
1836

Воинствующие эстеты ставят это стихотворение в пример, как образец поэтической и поэтичной гражданской апатии, особенно в смутные времена, когда аполитичность удобна, вроде как они получили патент на нее из рук самого
Пушкина.
Другие поклонники Пушкина приводят “Из Пиндемонти”
как пример поэтического шедевра, но заблуждения или лукавства гения из-за традиционного российского гражданского бессилия, мол, виноград зелен...
Но если вчитаться в стихотворение непредвзято, отрешась от современных идеологических клише, можно прийти
к выводу, что в стихотворении почти нет полемического задора — автор и впрямь обретается над схваткой. “Из Пиндемонти” не руководство к действию или бездействию, а идеал:
автор хочет, чтобы жизнь не чинила препятствий в утолении
духовных запросов именно ему, избавив при этом именно его от
отстаивания своих интересов, как гражданских, так и эконо-

мических. (О презрении к низким материям — цензуре, налогам, политике — в стихотворении написано черным по белому.) Заведомо несбыточная мечта, чтобы жизнь обошлась с
лирическим героем как-то по-особому, с серьезными послаблениями, вопреки существующему порядку вещей. Иными
словами, Пушкину для счастья необходимо быть и в ежедневном обиходе любимцем небес, баловнем судьбы.
Очень наивно, но вполне логично с пушкинской точки
зрения: если судьба сказала “А”, расщедрившись на такой
дар, отчего бы ей не сказать и “В”, сделав для гения исключение и в житейской сфере?
Какое избранническое самочувствие!
“Ты царь: живи один...”, похоже, не просто красноречие —
монаршее одиночество вправе рассчитывать на соответствующие привилегии1.
Вот пример такого умонастроения:

[257]
ИЛ 10/2022

Пушкина, в отличие от его Сальери, справедливость вообще не заботит, потому что у него вся жизнь прошла под знаком несправедливости — гением родился именно он, а не миллионы современников.
Может быть, отсюда его приверженность к азартным карточным играм — против теории вероятности, с упором не на
правило, а на исключение из правил?
1. В. В. Вересаев обратил внимание на эту особенность пушкинского мироощущения: “…тоска олимпийского бога, изгнанного за какой-то проступок
с неба на темную землю и рвущегося мечтой к лучезарной своей родине”
(“Стихи неясные мои”, 1927).

Сергей Гандлевский. Лед и пламень

Исполнен мыслями златыми,
Непонимаемый никем,
Перед кумирами земными
Проходишь ты уныл и нем.
С толпой не делишь ты ни гнева,
Ни нужд, ни хохота, ни рева,
Ни удивленья, ни труда.
Глупец кричит: “куда? куда?
Дорога здесь!” Но ты не слышишь,
Идешь, куда тебя влекут
Мечтанья тайные. Твой труд
Тебе награда: им ты дышишь,
А плод его бросаешь ты
Толпе, рабыне суеты...
“Родословная моего героя”, 1833

Снова школьная программа: сверх-хрестоматийное стихотворение, прозванное “Памятником” и породившее кое-какие разногласия.

[258]
ИЛ 10/2022

Exegi monumentum...
Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.
Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокой век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.
Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспоривай глупца.

Наше всё

1836

Школа в мое время подчеркивала в “Памятнике” торжество,
гордость, чуть ли не похвальбу содеянным, заслуженными успехом и славой. А знаменитый историк литературы и пушкинист
Михаил Гершензон расслышал в этом изложенном ямбом жизненном итоге досаду Пушкина на грядущую общенародную память о себе как раз за то, что ему не мило — за исправление нравов, за пользу! Долгое время я разделял точку зрения Гершензона.
Но с некоторых пор я перестал различать в “Памятнике” ноты
уязвленности и горькой иронии, которые расслышал исследователь. Мне кажется, что стихотворение заслуживает буквального
прочтения: это, конечно, не самовосхваление, но и не надрыв,
это — спокойное подведение итогов.
В эссе “О чтении” Г. К. Честертон заметил, что великий писатель, в сравнении с просто талантливым, учитывает сразу не-

Когда бы все так чувствовали силу
Гармонии! Но нет: тогда б не мог
И мир существовать; никто б не стал
Заботиться о нуждах низкой жизни;
Все предались бы вольному искусству.
Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов...
1830

В “Памятнике” Пушкин перерос многолетнюю досаду,
стал выше ее и через нее переступил. Совсем по Юнгу: “Все
самые важные и значительные проблемы нашей жизни фун-

Сергей Гандлевский. Лед и пламень

сколько точек зрения на предмет, вот и Пушкина отличает поразительное умение держать равновесие, не впадать в крайность.
Первая строфа — высокая и трезвая самооценка.
Вторая — бессмертие в восприятии поэтического цеха,
[259]
подлинных арбитров.
ИЛ 10/2022
Третья строфа — поп-известность; так оно и есть: любой
таксист — “друг степей” — знает, хотя бы на слух, фамилию
“Пушкин”.
Четвертая строфа посвящена тому, за что его будут ценить так называемые простые люди, чем он будет им “любезен”. Этот эпитет справедливо воспринимался Гершензоном как несколько снисходительный, произнесенный
автором с кривой усмешкой. Но как быть?! Люди в массе
своей привыкли думать, что им нужна свобода. Разве мало
грустных народных песен о неволе? И люди ценят альтруизм — сочувствие и помощь обездоленным. У Пушкина есть
и свободолюбивая лирика, и стихотворения, призывающие
к милосердию. Кто, спрашивается, написал “К Чаадаеву”,
“Во глубине сибирских руд...”, “Стансы”, “Пир Петра I”,
Пушкин, что ли?! Именно!
И заключительная пятая строфа — напутствие самому себе
(Музе): не принимать все вышеперечисленное близко к сердцу и повиноваться лишь Высшей инстанции. Наложение “Памятника” на Книгу Екклесиаста дает впечатляющее эмоциональное, а иногда и дословное совпадение. И кончаются оба
произведения сходным образом: “Веленью Божию, о Муза,
будь послушна...” — “...бойся Бога и заповеди его соблюдай...”
Я, повторюсь, перестал различать в “Памятнике” прежний пушкинский зубовный скрежет: “Подите прочь, какое дело / Поэту мирному до вас...” (1828). Свое обновленное отношение к проблеме взаимоотношения искусства и публики
Пушкин вложил в уста Моцарта:

[260]
ИЛ 10/2022

даментально неразрешимы. <...> Они не могут быть разрешены, их можно лишь перерасти”.
Длительное бешенство на косную и требовательную “толпу” сменилось осознанием, что таков незыблемый порядок
вещей. Пушкин ценил в людях восприимчивость к жизненным урокам: “Глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют...” — сказано им, кстати, в год написания “Памятника”.
Интонационно к “Памятнику” примыкает одинокое четверостишие “Забыв и рощу и свободу...” —
Забыв и рощу и свободу,
Невольный чижик надо мной
Зерно клюет и брызжет воду,
И песнью тешится живой.
1936

В эти восемнадцать слов, включая предлоги, уместилась
целая жизненная драма!
Здесь и подчеркнуто бесстрастный перечень преданных
забвению иллюзий прошлых лет; и будничное мужество, подвигающее жить и заниматься своим делом и впредь, невзирая на безрадостное положение вещей; и взгляд на свою
участь со стороны, исполненный сочувствия и насмешливого отчаяния.
В 1823 году в расцвете молодости Пушкин уже писал о
птичке — причем теми же размером и способом рифмовки:
В чужбине свято наблюдаю
Родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю
При светлом празднике весны.

Наше всё

Я стал доступен утешенью;
За что на бога мне роптать,
Когда хоть одному творенью
Я мог свободу даровать!

И читатель волен счесть эти разделенные чертовой дюжиной лет строфы предисловием и послесловием к жизни Пушкина. А между ними — жизненный путь с его горьким опытом
и осознанием, что труд по сердцу, быть может, — единственное надежное утешение в земной юдоли, а все прочее — томление духа. Снова же, настроение и тональность Книги Екк-

лесиаста сопутствовали Пушкину в его поразительной зрелости, прерванной так внезапно.
Переплывая реку жизни, человек выходит на другой берег
не в том месте, где наметил, потому что его сносит течением
жизни, иногда очень сильно. И есть два способа поведения в
непредвиденных и нередко враждебных обстоятельствах: либо все проклясть — да пропади оно пропадом, либо стараться
все-таки жить по возможности на свой лад. К примеру, в Иркутске после десяти лет каторги декабрист князь С. Г. Волконский делился с местными мужиками сведениями по агрономии. И никаких “среда заела”!
Я люблю одно высказывание, хотя не знаю, кому оно принадлежит: выигрывая, ты показываешь, на что способен, проигрывая — чего ты стоишь.
Вот так я понимаю смысл четверостишия “Забыв и рощу и
свободу...”
Достоевский написал по поводу “Дон Кихота”: “Если человечество позовут на Страшный суд, то ему в свое оправдание
достаточно будет представить только одну единственную
книгу — ...чтобы все человеческие грехи были отпущены”.
Друг Пушкина Чаадаев считал Россию историческим недоразумением. Сейчас, летом 2022 года, когда я пишу этот
очерк, слова Чадаева звучат до оторопи убедительно и ужасающе прозорливо. Стране, даже не при самом катастрофическом исходе, предстоит долго виниться и оправдываться.
Александр Пушкин спустя годы и годы, может быть, — одно
из ее оправданий.

[261]
ИЛ 10/2022

Статьи, эссе
[262]
ИЛ 10/2022

Вера Калмыкова
“Не вопрошай порог
про новый адрес... ”
Три поэта-романтика
в переводах Максима Калинина
Литературные критики, которым приходится в больших количествах читать произведения
современных авторов, сетуют
на общую тенденцию к вампиризации отечественной литературы. Писатели молча пожимают
плечами: да когда читатель ждет
“про вампиров”, как не удовлетворить потребительский, так
сказать, интерес?..
Не станем углубляться в
тонкие миры спроса и предложения, сосредоточимся на сущности самого посыла. Дело, конечно, не в кровососущих героях (как пришли, так и канут), а
в действительно существующей
потребности ухода — хотя бы в
параллельной книжной реальности — куда-то, где все хотя бы
отчасти не так, как здесь и сейчас. Благополучие нашего общества призрачно, если вдумываться; но если не вдумываться,
то оно пресно, скучно и быстро
приедается. Хочется чего-то
щекочущего нервы, возбуждающего, и это нормально. Эстетическая потребность в ужасном
существует испокон веку, люди
всегда любили страшные исто© Вера Калмыкова, 2022

рии. Это их странным образом
успокаивает: кошмары имеют
место, но где-нибудь не там, где
мы. А у нас все хорошо, и мы с
увлечением читаем. Стоит стабильности качнуться в сторону
стагнации, на помощь приходит словесность.
На этой парадоксальной
связи двух тяготений — к комфорту и его противоположности — когда-то и вырос романтизм, завоевавший и не отпускающий читателей с начала
XIX века. Но романтизм был не
просто видом эскапизма; в
обертке сказочности содержалась конфетка с серьезной гуманистической начинкой, и читатель, живший, заметим, уже в
условиях цивилизации современного типа, глотал ее, не замечая. Улучшалось ли от этого
общество?.. Трудный вопрос.
Хочется ведь быстрых изменений: прочитал — и волшебным
образом сразу, без внутренних
усилий, залюбил ближнего своего. Однако в том, что к Другому — а именно Другой, непохожий на нас, и был романтическим героем — мы относимся
сегодня иначе, чем век или два
назад, заслуга Вальтера Скотта
и Байрона. Человечество стало

Дж. Р. Р. Толкиена. “Горменгаст” Пика русскому читателю
знаком, но стихи, которые сам
Пик и его близкие считали
ядром его творчества, — нет.
Кстати говоря, Джона Стэгга (1770—1823), а вовсе не Брэма Стокера, по праву считают
первооткрывателем вампирской темы в европейской литературе. Однако его знаменитая
баллада, давшая название книге переводов Максима Калинина, не только способна нагнать
страху на читателя и расшевелить его воображение. Перед
нами жизненная драма, психологически сложная, многосоставная: здесь и поруганная
дружба, и проклятье верности,
и обреченная любовь, на фоне
которых концовка, ставшая
привычной позже — полный
жизненных соков мертвец в
гробу и осиновый кол, препятствующий его дальнейшим перемещениям, — воспринимается как наименее интересная,
механическая подробность.
В предисловии к книге Стэгга Калинин писал о его произведениях, вошедших в издание
1810 года “Менестрель севера”:
“Почти с каждой из трехсот семидесяти шести страниц увесистого тома на читателя взирали
мертвецы, призраки и ведьмы;
здесь страдали и заставляли
страдать других; все пропиталось слезами, кровью и соленой
водою залива Солвей-Фёрт.
Прибавить сюда мастерскую
технику исполнения, неистовство фантазии и новизну сюжетов — лучшие ‘повествования’
представляли собой квинтэссенцию баллады с ее заклинающими рефренами, похоронной
поступью стиха и взрывными
концовками”. Лучшее из этого

[263]
ИЛ 10/2022

Вера Калмыкова. “Не вопрошай порог про новый адрес...”

терпимей и даже, страшно сказать, чуточку культурнее.
Чтобы процесс очеловечивания людей все-таки происходил,
в литературе необходим противовес историям на час, о которых не вспомнишь по прочтении. Классический романтизм
(любителей оксюморонов просят не беспокоиться) XIX—XX
веков родился в Европе и появился в России в русле “прелагательного направления”, подразумевавшего не столько перевод в
нашем смысле слова, сколько переложение по-русски. В этом
смысле логично, что XXI столетие призывает на помощь авторов-романтиков, в какое бы время они ни писали. Далеко не все
произведения поэтов этого плана прочитаны и познаны. Примеры тому — три книги переводов Максима Калинина: “Вампир” Джона Стэгга, “Баллады и
кошмары” Стивена Винсента Бене и “Мервин Пик в переводах
Максима Калинина”. Стэгг и Бене выпущены издательством
“Водолей”, Пик — “Летним садом” в 2021—2022 годах и каждая, как следует из издательских
аннотаций, представляет собой
нечто совершенно новое для читателя. Книги Стэгга и Бене стали первыми отдельными изданиями стихотворений в русских
переводах. Стэгга ранее переводил Сергей Александровский.
Открытие Бене для отечественного читателя сделано замечательным поэтом и переводчиком второй волны русской эмиграции Иваном Елагиным. Мервину Пику повезло, с одной стороны, больше, с другой — меньше: в России он известен прежде
всего на волне интереса к жанру
фэнтези и, разумеется, как соотечественник К.-С. Льюиса и

[264]

Статьи, эссе

ИЛ 10/2022

теперь, благодаря усилиям Калинина и издательства “Водолей”, попало в нашу поэзию, поскольку благодаря упомянутому
“прелагательному
направлению” любое переводное произведение становится достоянием
русской словесности.
Почему так, происходит ли
подобное в других национальных литературах — разговор отдельный. Факт есть факт: российская присваивает все, до чего дотягивается. Происходит
это в соответствии с фазой развития культуры. Во времена
Жуковского, знаменитейшего
из наших “прелагателей”, трижды пересказавшего русскому читателю “Ленору” Бюргера (баллады “Светлана”, “Людмила” и
собственно “Ленора”, наиболее
точная в сравнении с оригиналом), считалось вовсе не обязательным буквальное следование авторскому замыслу. Еще в
начале XIX века, не говоря о более раннем времени, понятие
копии разительно отличалось
от современного: скорее подошло бы наше определение “по
мотивам”, не более того. Так
происходило не только в поэзии, но и в живописи, например, в иконописи. По мере развития академических учебных
дисциплин копирование в изобразительном искусстве и перевод в словесности постепенно
приближались к тому, что имеем в виду мы в начале XXI века.
А наш язык со времен Жуковского приобрел пластичность, которой тот упивался бы.
Баллады Стэгга хороши не только сюжетно, но и чисто литературно. “Артурова пещера” исполнена иронии по отношению
к незадачливому герою, однажды в бурю обнаружившему чу-

десную пещеру со спящими легендарными рыцарями и дамами, а позже не сумевшему ее
найти:
Всё облазили селяне,
В горы высыпав толпой,
Все тропинки истоптали
Неустанною стопой.
Но пещеры не сыскали,
Только день убили зря
И домой пошли, вздыхая
И Бертрана костеря.
Тот округою угрюмой
Сам ходил искать не раз,
Но чудесное виденье
Скрылось от досужих глаз.

Заметная даже по этому отрывку особенность Калининапереводчика — сопряженье
слов из разных лексических
пластов, что придает тексту
некоторый оттенок остраненности, не дает отвлечься от
стиха как такового, с головой
погрузиться только в сюжет.
В цитированном предисловии Калинин поставил множество вопросов относительно
жизни и творчества Джона
Стэгга, Слепого Барда из Вигтона, до знакомства с меценатами
зарабатывавшего на жизнь игрой на скрипке. У загадок на сегодня нет разгадок. Чтение переводов из Стэгга обнажает еще
одну тайну — о соотношении в
его поэзии, как и в английской в
целом, литературного и фольклорного элементов. Например,
рог и меч в ножнах у входа в пещеру со спящими воителями.
Бертран остерегся ими воспользоваться, а герой первой из
“Хроник Нарнии” К.-С. Льюиса,
как мы помним, осмелился, и в
только что сотворенный божественным львом Асланом мир

Не видели ни леди Джейн,
Ни лорда Вальтера с тех пор.
Но как-нибудь в ненастья рёв
Ворвется вдруг бесовский хор.
И замечает пешеход,
В потемках напрягая взгляд,
Как вдоль по берегу реки
Две тени странные скользят.

Кстати, некоторые сюжеты Стэгга знакомы нам давным-давно, с пионерлагерного детства: Белая Дама выходила по ночам из стен и протягивала призрачные длани, пугая советских школьников, познававших мистический опыт

таким странным, маргинальным образом. Теперь ее история целиком с нами:
“Джоанну найди!” — Белой даме
летит
Вдогонку пронзительный вой:
Кладбищенский двор
мертвецами разрыт,
И каждый теперь у ограды стоит,
Землею покрыт гробовой.
А самые жуткие из неживых
По кладбищу носятся вскачь
И головы близких моих
и родных —
Я вижу родимую средь
остальных! —
Бросают друг другу, как мяч!

Глубинное типологическое
родство английской и русской
литературы, благодаря которому, кстати говоря, у нас настолько укоренились и Толкиен, и
Льюис, проявляется не только в
случае собственно английских
поэтов. Дело, вероятно, и в обоих языках, в близком принципе
их происхождения: английский — яблоко, далеко откатившееся от французской яблоньки, русский — результат славянолатинского синтеза, породившего бесконечные, как оказалось,
пластические и смысловые возможности. Американского поэта Стивена Винсента Бене
(1898—1943) прославили произведения на социальную тематику, связанные с историей его
страны. Им в книге переводов
Калинина “Баллады и кошмары”
отведен раздел “Западная звезда”. Переводчик не включил в
издание эпос “Тело Джона Брауна” объемом 15 000 стихов, переведенный, кстати, Иваном Елагиным (памяти Елагина и Евгения Витковского посвящены
русские “Баллады и кошмары”).

[265]
ИЛ 10/2022

Вера Калмыкова. “Не вопрошай порог про новый адрес...”

ворвалось древнее зло. Источник мотива зова из будущего в
прошлое находим в романе Томаса Мэлори; однако как он попал туда?.. Не забудем, что
Стэгг — внимательный слушатель (слепой, он, конечно, не
мог читать) Вальтера Скотта,
Уильяма Вордсворта и Роберта
Саути, да и родное местечко
Слепого Барда находилось неподалеку от места, где возникла
Озерная школа английской поэзии. Английская литература, как
и русская, — потрясающий воображение пример интертекста:
общие мотивы и бродячие сюжеты настолько переплетены в
ней с авторским вымыслом, что
порой их невозможно расщепить без нарушения художественного целого.
В “Артуровой пещере” Калинин передал ироническое
отношение автора к Бертрану,
упустившему свой шанс воскресить короля Артура и его приближенных; в “Посланце смерти” и других балладах авторский посторонний взгляд отсутствует, звучит лишь констатация мистического действа:

[266]
ИЛ 10/2022

Своего рода параллель к переводу Елагина — “Баллада о Вильяме
Сикаморе”. Однако Бене хорош
не только в гражданской поэзии.
В первом разделе “Баллад и
кошмаров”, “Порывы юности”, есть, например, “Скрипичный лес”:
Мелодия плясала в исступленье,
Как пламя погребального костра,
А изредка — на марш переходила,
Каким войска, кричащие “ура!”,
Вступают в безнадежное
сраженье,
При этом зная: их удел — могила.

Статьи, эссе

Меня на время слезы ослепили.
Рукой утершись, я увидел — лес
Копирует движения маэстро,
Как если б в древеса вселился
бес.
Участники безумного оркестра
Ветвями ветви яростно пилили.

Абсурдизм в поэтике Бене
Калинин передает, помимо передачи сюжета, простым, почти незаметным способом — совмещением двух значений глагола “пилить” в одном словоупотреблении: пилят деревья;
пилят — т. е. плохо играют — на
скрипке. Здесь деревья пилят
сами себя и сами себе. От настолько раздвинутого смыслового объема читателю становится не по себе, и он разделяет желание лирического героя
скорее унести ноги подальше
от скрипичного леса.
Не забудем, кстати, что
Стэгг был слепым скрипачом;
связаны ли эти моменты?.. Разумеется, нет, но ощущение остается... В поэзии Бене скрипка —
нередкий и неслучайный гость,
скрипач — герой одного из его
шедевров, маленькой поэмы
(или большого стихотворения?) “Горный козодой, или

Как Деревенщина Джим выиграл Кубок скрипачей”...
Афористичность и метафорическую образность Бене Калинин передает по-русски с равным изяществом. На одном полюсе: “Любой предмет был
больше, чем он есть / На самом
деле...” (“Я — обычный человек”), “Солнце берет мое тело, а
возвращает — чужое...” (“Дорога
и холмы”), “Они ушли во мглу /
На утре дней, юнцов предупредив, / Что юность тоже смертна...” (“Короткая ода”). А вот
другой полюс:
Беззащитные деревья
Холодный дождь до нитки
обобрал.
Рой мороси над школою
клубился.
В изножьях зданий дымка
залегла.
А небо оглушительно чернело.
Окно с горящей лампою казалось
Луною в ореоле мошкары
Золотокрылой...
(“Я — обычный человек”)

Кажется, в героическом прошлом своей родины романтик
Бене скрывался от проблем, с
которыми сталкивается человек
нынешней цивилизации. “Оставь исканья — кто мы и откуда.
/ Не спрашивай про наши имена” (“Стихи городским влюбленным”) — призыв к тем, кто, быть
может, когда-нибудь поинтересуется, а кто же жил на этом месте, где когда-то было не то, что
сейчас, а нечто другое, например, многоквартирный дом?
Нет-нет, оставь надежды всяк,
сюда входящий, хотя мы предлагаем тебе не ад, а всего-навсего
обыденность. Для Бене американский город — никоим образом не палимпсест: любое про-

Ты нам не позвонишь —
сменился номер.
И не найти табличек именных
У входа в дом и около дверного
Звонка. По темной лестнице
и мы,
И ты, и телеграммы, и букеты
Ходили год за годом, день за
днем
И все перила отполировали.
Теперь соседи новые у нас.
Не вопрошай порог про новый
адрес. <...>
Пойди напейся. С другом
поболтай.
Под дождиком без шапки
прогуляйся.
Но не цепляй на куртку
розмарин
И не переедай на сон грядущий.
Та девушка и парень ныне —
прах,
В них воробьи купаются под
солнцем.

Текст носит название “Стихи городским влюбленным”, и
смысл послания — memento mori
— кажется не вполне совместимым с как будто определенной
художественной идеей. О своих кошмарах Бене рассказывает квазифилософским или будничным тоном, например, если повествование ведется от
лица человека, что называется,
простого, не готового к таким
поворотам развития цивилизации, как бунт машин (“Кошмар
номер три”). Уже на примере
“Артуровой пещеры” Стэгга

было показано, что трудноуловимую авторскую интонацию
Калинин передает так, как если бы это были его оригинальные стихи.
Близость русской и английской литературы ощущается и в
третьей книге, “Мервин Пик в
переводах Максима Калинина”.
Мервин Пик (1911—1968) был
не только поэтом, но и художником, причем знаменитым.
Критики называли его романтиком благодаря совмещению в
стихах обыденного и фантастического начал. Но есть то, что
заметно только русскому читателю. Первое же стихотворение в книге, “Вокзал Виктория,
6.58 пополудни”, автоматически вызывает из нашей культурной памяти брюсовского “Коня
Блед”, хотя апокалиптичной
интонации у Пика нет; во втором по счету, “Palais de Danse”,
звучит лермонтовское “Из-под
таинственной, холодной полумаски...”, и нам не вырваться из
интертекстуального круга, мы
тут же начинаем считать Пика
своим. Тот человеческий тип, к
которому он принадлежал — чудак и оригинал — давно известен в русской культуре: инглизированный денди всегда противостоял в ней не только
“французику из Бордо”, но и
галломанской линии в целом.
Отличительная черта поэтики Пика — его умение дистанцироваться от современности посредством языка и речи.
В 1946 году написано стихотворение “Когда, коней пришпорив, тигролюди...”:
Когда, коней пришпорив,
тигролюди
Умчались под грохочущие своды,
Как воздух под копытами горел,

[267]
ИЛ 10/2022

Вера Калмыкова. “Не вопрошай порог про новый адрес...”

шедшее без следа смывается во
имя агрессивного будущего, которое тут же оборачивается беспамятным настоящим. Эта черта национальной культуры, антагонистичная европейской, осмыслена в поэзии Бене через совмещение разных планов существования:

[268]
ИЛ 10/2022

Я проглядел.
Как быстрые кентавры после
ливня
Топтали серебро зеркал
вприпрыжку
И плеск волос осколками
блестел,
Я проглядел.
Как человек с оленьими рогами
Нырнул в рассвет, и канул крик
предсмертный
За меркнущего дня водораздел,
Я проглядел.

Даже неглубокий знаток истории искусства сразу заметит,
что перед нами три экфрасиса:
тигролюди пришли в это стихотворение из средневековых бестиариев и более поздних печатных книг, коих Пик-иллюстратор видел, безусловно, во множестве; кентавры в пояснении не
нуждаются, а человек с оленьими
рогами — или гость из совсем далеких веков, так называемый
“Бог охотников”, антропоморфное существо с оленьими рогами
из пещеры “Трех братьев” в департаменте Арьеж (Франция),
или кельтский Кернунн, чьих
изображений множество, или,
быть может, античный бог Тритон, с которым Пик столкнулся,
иллюстрируя поэму Оскара Уайлда “Хармид”.
Но даже если не брать во
внимание изобразительные источники, значительно расширяющие смысл текста, особенно
его художественное время, —
разве перед нами высказывание
современника Второй мировой?
Хочется ответить: нет, это произведение поэта-символиста!
Военные реалии осмыслены Пиком, например, в “Могильщиках” (1941), но строй пустых гро-

бов, новеньких могильных крестов, пустых, вереница ожидающих покойников ям — все это образы из предыдущей эпохи, заимствованные автором, видимо,
не только как эстетическая, но и
как гражданская позиция. Воинствующее эстетство Пика противопоставлено некрасоте окружающего времени.
Романтизм Пика проявляется в остро ощущаемом единстве
со всем миром: “Я крепко связан
с ним, кто умирает / Теперь, когда пишу я эти строки, / И до
конца строфы испустит дух”
(“Чем связан с ними я?”). Второй момент — чувственное, телесное ощущение того, что мир
чудесен, “чудо из чудес живёт во
всём” (“Всё в этой жизни — чудо
из чудес!”). И даже в поэзии нонсенса (в книге представлено два
стихотворения) ощущается та
же эмоциональная направленность, хотя абсурду свойственно, скорее, понимание мира как
нецельного, разъятого.
Переводя поэтов, Максим Калинин дарит каждому только его
русский языковой образ: Стэгга
не спутаешь ни с Бене, ни с Пиком, они слишком разные. Чаще
бывает по-другому: толмач везде,
как ни старается, показывает сам
себя. Здесь же переводчик как бы
растворяется в оригинале, и в результате работы, сделанные с учетом языковых и речевых особенностей эпохи и автора, отличаются точно так же, как указанные
авторы несхожи по-английски.
Удивляет щедрость Калининапоэта, как бы отдающего своим
героям все профессиональное
умение.
С одной-единственной целью:
чтобы они жили и по-русски.

Трибуна переводчика

Андрей Грицман
Транслингвальная поэзия
и авторский перевод
В течение многих лет идет
дискуссия об адекватном переводе поэзии и в особенности о
возможности создания поэтического текста на неродном
языке. Противоречивые мнения высказывали такие авторитетные в литературном мире фигуры, как сэр Исайя Берлин, Иосиф Бродский, Владимир Набоков и многие другие.
Бродский считал, что перевод
русского стихотворения должен быть как можно ближе к
оригиналу, то есть представлять собой силлабо-тоническое стихотворение на английском. Известно, что сам он
педантично и упорно переводил собственные стихи на английский именно таким образом. Владимир Набоков, в
свою очередь, требовал прямого буквального перевода.
Так, его знаменитый и противоречивый перевод “Евгения
Онегина” в основном описательный, нарративный. Этот
перевод вызвал множество нареканий и явился главной
причиной знаменитой ссоры
Набокова с гигантом американской литературы Эдмундом Уилсоном. Неудивительно, что самому переводу отве© Андрей Грицман, 2022

дена только часть книжного
издания этого произведения,
а более половины его занимают многочисленные авторские комментарии к тексту.
Другой важный аспект
этой темы, мало освещенный
в дискуссиях по поводу создания поэзии на неродном языке, — вопрос самоперевода.
Поэт, в идеале, не переводит
существующее уже стихотворение, но пересоздает его в
структуре другого языка и, таким образом, в другой реальности. Этот феномен хорошо
известен: человек чувствует
себя как личность по-иному в
другом языке — что подтверждается и моим собственным
опытом. Сознание автора находится в совершенно других
координатах, что и естественно, поскольку ландшафт жизни меняется. Такого автора
можно назвать не только билингвальным, но и бикультурным.
Существует
множество
примеров искусственного перевода поэзии переводчиками, которые хорошо знают
язык академически, включая
идиоматику языка, но которым недоступна парадигма
иной культуры. Возможность
создавать поэзию на неродном
языке требует не только иде-

[269]
ИЛ 10/2022

[270]
ИЛ 10/2022

ального знания двух языков,
но, что более важно, пребывания в двух культурах, как бы
расщепления, раздвоения личности.
Известный психолингвист
Анетта Павленко утверждает,
что для развития билингвального сознания недостаточно
лингвистического мастерства
в приобретенном языке, но
необходимо развитие эмоциональной и физической связи с
другой жизнью, в которой
иностранный язык существует. Это имеет прямое отношение к поэтическому контексту
жизни. Известно, что порой
поэт может выразить свои чувства более свободно на иностранном языке, чем на своем
родном. Конкретные обстоятельства жизни иногда могут
быть лучше описаны на неродном языке в связи с новым
ощущением существования,
новой sensibility (восприятием
жизни и ситуации), естественной для нового, иностранного
языка. Таков мой опыт. Я пишу стихотворение по-английски не потому, что так в данный момент захотелось, а потому, что по-русски я просто
не могу выразить того же чувства, опыта другой жизни естественно и органично. Примером может служить мое стихотворение.

Трибуна переводчика

White lies
I live my life by white lies.
And poetry is white lies.
Second language is white lies too.
As well as the first.
But language is the only way
to hide love.
White, black, transparent
Or otherwise invisible.

So, all day long,
All life long I say white lies
To hide my love. In fact
I never know to whom.
It may be to you
But if I say it, it would be a white
lie.
But once it is said in a poem
It stays and as a bird flies away
In search of its destiny.

Очевидно, что в авторском
прямом переводе это стихотворение звучит несколько искусственно и поэтическая
идиоматика и метафорика частично исчезают или видоизменяются.
Белая ложь
Я живу мою жизнь по белой лжи.
Поэзия — это белая ложь.
Второй язык — тоже белая ложь.
Впрочем, как и родной.
Но язык — это единственный
способ
Скрывать любовь.
Белую, черную, прозрачную,
Невидимую.
Так что весь день,
Всю жизнь я живу по белой лжи,
Чтобы скрывать мою любовь.
Сам не знаю к кому.
Может быть, к тебе.
И если признаюсь, это будет
Белой ложью.
Но если то же сказано в стихе,
Оно остается навсегда и,
как птица,
Вылетает
В поисках своей судьбы.

Американский славист и
германист Адриан Уаннер замечает, что, поскольку поэзия
берет свое начало от звука и
формы, возникает целый ряд
вопросов: является ли авторский перевод стихотворения

политизма. В эру глобализации поэт нередко становится
изгнанником в родном языке,
среди общего шума. И тогда он
создает свой собственный
язык, как это сделал Пауль Целан в грохоте и лязге немецкого языка, оскверненного и загрязненного нацизмом. Наши
времена — это времена культурной глобализации, “говорения на языках” (speaking in
tongues) после разрушения Вавилонской башни. В этих условиях поэт все больше приближается к примордиальному,
изначальному языку — высокому музыкальному языку поэзии
до Вавилона, который поэт
может понимать, выражая себя по-разному, на близких ему
языках. “На всей Земле был
один язык и одно наречие”
(Быт. 11:1).
Развитие билингвального
творчества становится все более широким явлением в связи
с глобализацией, распространением так называемых lingua
franca, то есть доминирующих
языков, на которых говорит
большая часть населения мира: китайского, испанского,
английского, хинди, арабского, бенгальского, русского.
При этом более половины населения Земли составляют билингвы! Несколько лет назад
нам удалось собрать и опубликовать антологию американских поэтов, пишущих на неродном английском, “Stranger
at Home” (“Чужой дома”). Любопытно, что многие из этих
авторов преподают литературное творчество в американской академической среде.
Мне неоднократно задавали вопрос: на каком языке я
вижу сны? И я понял, что в мо-

[271]
ИЛ 10/2022

Андрей Грицман. Транслигвальная поэзия и авторский перевод

вариантом оригинального текста или имеет смысл говорить
о двух параллельных, оригинальных стихотворениях? Как
именно переход из одного
языка в другой меняет форму
и содержание произведения?
В своей книге “Двуязычная
муза” (“Bilingual Muse”), посвященной автопереводу русских
поэтов, Уаннер утверждает,
что в случае современных авторов, таких как Андрей Грицман и Катя Капович, самоперевод отличен от практики
Набокова или Бродского. Метод, который используют некоторые современные поэты,
в частности упомянутые выше, он называет поэтикой смещения (poetics of displacement). Иными словами, перевод собственных стихов становится для поэта способом
исследования трансформации
его сознания в координатах
времени и смещения в пространстве, адаптации к изменению лингвистических и
культурных обстоятельств. Таким образом, это совершенно
иной подход, чем тот, который предполагает прямой или
близкий к буквальному перевод текста. Именно в связи с
этим в моей собственной
практике я называю одно и то
же стихотворение, существующее в двух языках, параллельными текстами, а не прямым
самопереводом.
Принято считать, что
язык — дом поэта. Так и есть,
но что если у поэта два или даже несколько домов? Это довольно типичный случай для
автора, живущего и создающего произведения в диаспоре,
особенно в наши дни глобализации, перемещений и космо-

[272]

Трибуна переводчика

ИЛ 10/2022

их снах люди, и я сам, разговаривают не на английском и не
на русском — это некий язык,
который я понимаю, хотя в
нем нет привычных слов или
знакомых звуков. Это приводит на ум знаменитое чудо в
День Пятидесятницы, когда
люди разных народностей,
пришедшие в Иерусалим из
разных мест, слушали проповедь апостолов и понимали ее
каждый на своем родном наречии.
Это явление, видимо, имеет отношение не к первичному протоязыку, Ursprache, в
лингвистическом смысле, а к
метафизике послания. По теории Витгенштейна, существует непреодолимая пропасть
между тем, что может быть выражено языком, и тем, что не
может быть выражено вербально. Витгенштейн настаивает на иллюзорности языка:
ничего “очевидного” в языке
нет и быть не может. Понятно, что эта концепция имеет
прямое отношение к “определению поэзии” и к сути поэтического перевода. Лингвистическая близость перевода к
оригиналу — условие необходимое, но недостаточное. Другим обязательным условием
является передача смысловой,
чувственной, духовной, метафизической сути произведения. По концепции Вальтера
Беньямина перевод должен
быть прежде всего метафизическим (то есть передавать
надъязыковой дух произведения — А. Г.) и близким к “универсальному языку”.
Таким образом, можно
предположить, что язык поэзии является неким языком
“над языками”, это некая мета-

физическая субстанция, которую человек с поэтическим дарованием чувствует и претворяет в слова и звуки своего
собственного языка. Субстанция, существовавшая до этого
как музыкально-звуковая, смысловая структура, которая затем переводится в слова. Она
существует в сердце поэта и в
его разуме как монолог души.
Иосиф Бродский сказал в
одном из своих американских
эссе, что литература, прежде
всего, это перевод метафизической истины на любой доступный язык. Можно продолжить, что у поэта “перевод метафизической истины” на
функциональный язык его сегодняшней среды обитания
происходит на почти подсознательном уровне — вероятно,
на уровне так называемой
“универсальной грамматики”
Ноама Хомского. Бродский
также однажды заметил, что
писатель, находящийся вне
родной культуры (он употребил слово “exiled”), брошен в
космическое пространство в
капсуле, и этой капсулой является его родной язык. В этом
случае сила притяжения направлена не к Земле, а в обратную сторону. Поэзия обладает
определенным влечением к
пустоте, таким образом — к
бесконечности, как в том же
эссе заметил Бродский.
Стихотворение — это прежде всего личное сочинение
“на тему”, но не событие культуры (которым оно становится позднее). Искусство существует в первую очередь в художнике, и только во вторую — в
обществе. Это может объяснить феномен автора, который изучил язык уже взрос-

Порой этот другой язык уводит в сторону тему стихотворения и добавляет к нему новые смысловые пласты. Однако наиболее важным критерием перевода или самоперевода
является распознавание звука,
ритмики стиха, в то время как
поэт-переводчик должен по
возможности сохранять верность изначальному тексту.
Здесь стоит подробней остановиться на значительном
различии между английским,
относящимся к группе германских языков, и русским, входящим в группу славянских. Это
объясняет сложности версификации и перевода. Известно, что в русском языке рифмующихся слов примерно в
два раза больше, чем в английском, точно так же как в итальянском, который является
“рифмуемым языком”. В английском языке меньше гласных звуков, чем в русском.
Большинство русских слов
многосложны, и за счет этого
русский язык в каком-то смысле пластичней английского.
Сложность усугубляется тем,
что в русской грамматике присутствуют три рода — мужской, женский и средний, тогда как в английском этой категории нет и принадлежность к мужскому или женскому роду актуализируется зачастую только в контексте. Необходимо также заметить, что
развитая культура стихосложения в английском языке
сложилась более четырехсот
лет назад. Русская поэзия гораздо моложе, и неудивительно, что английское стихосложение прошло долгий путь от
более формального, структурированного и рифмованного

[273]
ИЛ 10/2022

Андрей Грицман. Транслигвальная поэзия и авторский перевод

лым, но обрел способность
выразить на нем свою душу.
Основное условие — обретение собственного опыта другой жизни, с ее запахами, голосами, оттенками, которые
пронизывают существование
поэта. Многие проводят свою
жизнь на чужбине в диаспоре,
в этническом и культурном
гетто, так и не вживаясь в новую среду. Причем это не сильно зависит от социального и
имущественного положения
иммигранта. Так, многие весьма успешные выходцы из Союза охотно пребывают в привычной языковой и культурной среде, весьма отличной от
мейнстрима
американской
культуры.
В моем случае аккультурация произошла естественно, и
моим вторым домом стал американский английский. Таким
образом, создание стихов на
неродном английском отражает второй язык поэтического
чувства.
Язык сам диктует, как
должно создаваться стихотворение. Именно поэтому попытки втиснуть стихотворение, написанное в русской
силлаботонике, в рамки совершенно иного языка могут давать неоднозначный или нежелательный результат. Это
происходит даже с такими великими поэтами, как Бродский. Количество слов в стихотворении на русском и английском значительно различается, что объясняется различием в структуре этих языков.
Время от времени неожиданные образы или чужеродные
идиомы вплетаются в ткань
стихотворения, когда оно пересоздается на другом языке.

[274]

Трибуна переводчика

ИЛ 10/2022

поэтического языка к верлибру. Особенно резко обозначился этот переход с появлением оформленного американского английского языка,
признанным классиком которого считается Уолт Уитмен с
его длинными нарративными
пассажами.
По мнению выдающегося
лингвиста и философа Джорджа Стайнера, плохой перевод
несет “слишком много информации”, и, таким образом, кажущаяся точность передает
менее существенную поверхностную структуру оригинала,
оставляя более глубокий слой
поэзии нетронутым.
Известная американская
поэтесса Тесс Галлахер однажды заметила, что при переводе или автопереводе стихотворения англоязычный читатель ожидает увидеть хорошее
или, по меньшей мере, адекватное стихотворение, написанное на английском. Чем
меньше это будет выглядеть
как перевод, тем лучше. Подобную философию исповедовал и знаменитый переводчик
Шекспира Борис Пастернак.
Джордж Стайнер, философ, лингвист, исследователь
литературы, в своей классической книге “Аспекты языка и
перевода. После Вавилона” замечает, что у Франца Кафки,
жившего в транслингвальном
мире Центральной Европы,
развилось глубинное ощущение туманности языка, в каком-то смысле концептуальной невозможности прямых
человеческих отношений на
уровне языка. Можно добавить, что, по-видимому, отсюда происходит развитие Кафки как гениального метафори-

ческого поэта, использующего
прозаическую форму. Известно, что Кафка называл это “иллюзией речи”. В письме к Максу Броду в 1921 году он писал:
“Невозможность не писать,
невозможность писать на немецком, невозможность писать по-другому. Можно почти
добавить четвертую невозможность: невозможность писать вообще”.
Пауль Целан в своей поэзии
близко подошел к глубинным
структурам субстанции языка,
так называемым “универсальным единицам”, предъязыковой подсознательной информации, которая предположительно универсальна для всех языков, или, во всяком случае, для
группы языков, близких друг
другу. Эта концепция в свое
время была описана Ноамом
Хомским и развита Джорджем
Стайнером в его вышеупомянутой книге.
В моем собственном опыте
самоперевода я сознательно
называю это созданием параллельного стихотворения на
другом языке, а не прямым переводом. Стихотворение существует изначально в виде
мысли, звука, некоей субстанции, которая связана с эмоциональным событием, происходящим с поэтом, и позднее
это выливается в произведение в рамках определенного
языка. И на этом этапе язык, в
какой-то степени, диктует, как
стихотворение будет создано.
Значимым фактором является фонетическая структура
стихотворения. Звук, ритм
произведения первичны. Важно обнаружить слова или фрагменты предложения, которые
сходны с русским оригиналом

создание адекватного стихотворения на английском языке, которое близко к русскому
оригиналу.
Сочетание билингвальности с бикультурностью позволяет создавать стихи на другом языке. Таким образом,
наиболее важным фактором
является врастание в новую
жизнь. Мой поэтический язык
появился одновременно с ощущением способности слышать
шорох листвы других деревьев на американской почве, отдаленный звук полицейской
сирены, призывы разносчика
на улице, разговор в баре,
офисе, шум машин, проносящихся по хайвею, звуки ньюйоркской улицы, саксофониста, играющего на углуЛексингтон-авеню...
Какое-то время тому назад,
после “нового рождения” в
Америке, возникновения физического и эмоционального
ощущения новой жизни, меня
начал больше интересовать метафизический слой американской поэзии. Тогда у меня появился особый интерес к вслушиванию в поэзию Роберта
Фроста и Эмили Дикинсон.
Это следующая, более глубокая
фаза культурной адаптации и
обретения бикультурности.
Важное условие создания
стихотворения на неродном
языке — это ощущение не только языковых, но и культурных
идиом поэзии. Во многих антологиях переводы современной
поэзии как с русского на английский, так и с английского
на русский не вполне адекватны именно потому, что переводчики могут великолепно
знать язык, но не знакомы, не
ощущают своим существом

[275]
ИЛ 10/2022

Андрей Грицман. Транслигвальная поэзия и авторский перевод

и, таким образом, адекватны
по психологическому профилю, близки к стихотворению,
которое переводится или пересоздается. Любопытно, что подобные фрагменты, обрывки
речи не всегда сохраняются
или не полностью представлены в окончательном варианте
перевода. (Здесь стоит вспомнить слова Гумилева, обращенные к Мандельштаму: “Это
очень хорошие стихи, Осип,
но когда они будут закончены,
в них не останется ни одного
из теперешних слов...”)
Затем следует работа по
подбору наиболее правильных, точных слов, которые наполняют структуру стихотворения, и слов, наиболее соответствующих его исторической судьбе.
После этого — финальная
фаза: сглаживание синтаксиса, пластичная подгонка его к
оригинальному тексту (естественно, в пределах принятых
грамматических правил) и манипуляция с длиной строк.
Кстати, последнее бывает
очень непросто в связи с уже
упомянутым структурным различием между английским и
русским языками.
Метод, который я описываю, значительно отличается
от общепринятого метода литературного перевода, то есть
от буквального перевода слово в слово, за которым следует
адаптация написанного текста
с подбором правильных слов.
Мой подход к переводу, который я называю “эмоциональным и ритмическим”, на
самом деле ближе всего к реальному процессу стихосложения. В любом случае конечной
и основной целью является

[276]
ИЛ 10/2022

культурные идиомы определенной эпохи, специфические
идиомы жизни поэта, чьи произведения они переводят.
Приведу в пример мое стихотворение, основанное и на
культурных, и на языковых
идиомах. Оно опубликовано в
американских журналах, но, с
моей точки зрения, крайне
трудно поддается переводу на
русский:

Трибуна переводчика

Static and dead air
on incoming calls.
You will experience
silence while you waiting
for the next available
operator. Your call may be
monitored for quality
insurance purposes,
unless dead and static air
interferes with your
communication.
Anything incoming
may not be transmitted
due to current conditions.
In the meantime,
please, be aware
that proper entities
are working to restore
favorable conditions.
Be advised to be alert
and prepared to immediate
change of circumstances.
All assigned personnel
should remain at their
present locations and await
further instructions.
All non-essential personnel
should proceed to the designated
areas, avoiding static and dead air
at all costs.

Русский автоперевод скорее объясняет, чем поэтически передает смысловую идиоматику современной американской жизни:

Статический и мертвый воздух
В привходящих звонках.
Вы услышите молчание,
пока ожидаете следующего
оператора.
Ваш звонок может
отслеживаться
для улучшения качества работы,
если только мертвый статичный
воздух
не вмешается в вашу
коммуникацию.
Не каждый входящий звонок
может передаваться в связи
с создавшимися обстоятельствами.
В то же время, пожалуйста,
имейте в виду,
что все, кому полагается,
работают над восстановлением
благоприятных условий.
Советуем — быть начеку и быть
готовым
к немедленному изменению
обстоятельств.
Все служащие, которые работают
над этой ситуацией,
должны оставаться на своих
местах
и ожидать следующих
инструкций,
все служащие, которые
не связаны с этим,
должны пройти в определенные
безопасные места,
любой ценой
стараясь избежать
статического и мертвого воздуха.

Далее я приведу пример
так называемого “непереводимого” на английский — и, вероятно, на любой другой язык —
стихотворения:
Непереводимое
Ждут, чифирят, канают, доят,
стебают, пробуют на зуб,

Базлают, льют, лабают, бдят,
ждут, осаждают дверь лабаза,
берут на понт, живьем едят,
честят, зеленкой жгут заразу.
Ждут на перронах, мразь жуют,
морочат, прочат — жив покуда,
дымят, смолят, раза дают,
ждут керосина, лета, чуда.
Тончают, ждут, рука руку моет,
на уши вешают лапшу,
прут, заправляют, пьют и кроют,
рвут антифризом, стригут паршу.
Закосят, заметут и ждут,
снуют, кусают, выжирают,
дают потянуть, шкуру дерут,
отлив, дрочат возле сарая.
Сыреют, греют, ждут и жгут,
подметки режут и балдеют,
потом годят и ни гугу,
потом жалеют о содеянном. Тепло. Висит осенний свет,
и стылый пласт листвы и тлена
застыл в саду. И ты, присев
на полусгнившее полено,
вдруг вспомнишь,
как прекраснее азалии
ждала нас жизнь
с цветами на вокзале.

Здесь не лишним будет упомянуть о так называемой стереотекстуальности (термин
предложен Михаилом Эпштейном). В этой концепции имеется в виду параллельное существование текста в двух различных реальностях, что является
условием полного понимания
события (под событием здесь я
имею в виду стихотворение).
Обращаясь к мысли Эпштейна:

может ли идея или то, что является изначально зачатком стихотворения, быть выражено в
одном языке или для этого требуется минимум два языка, так
же как человеку требуется два
глаза и два уха для того, чтобы
сообщить полностью идею
мысли или символа? Другими
словами, автор говорит об одной и той же вещи на двух разных языках, и вследствие этого
происходит многомерное создание скорее не текста, а концепции. Таким образом, стереотекст — это текст, параллельно существующий на двух
или нескольких языках и позволяющий объемно воспринимать выраженный в нем смысл.
Вступить на границу двух языков и культур, то есть обрести
билингвальность и бикультурность, — это значит перейти от
монозвука в мир стерео. Наряду со стереокино и стереомузыкой могут существовать стереопоэзия и стереопроза, которые
пользуются разностью языков
для того, чтобы представить
образ или идею в их объемности. В отличие от прямого перевода, стереотекст учитывает
разность, неэквивалентность
языков и создает нелинейный,
многомерный образ предмета
или, скажем, события благодаря наложению разных языковых проекций. Иосиф Бродский рассуждал о возможностях двуязычия так: “Когда владеешь двумя языками, одним
аналитическим, как английский, и другим — синтетическим, очень чувственным, как
русский, то получаешь почти
сумасшедшее ощущение всепроникающей человечности”.
Поэтому неслучайно Владимир
Набоков создал два замечатель-

[277]
ИЛ 10/2022

Андрей Грицман. Транслигвальная поэзия и авторский перевод

за зоб, мозги друг другу моют,
жалеют, плачут и зовут.

[278]
ИЛ 10/2022

ных мемуарных произведения,
“Другие берега” и “Conclusive
Evidence”, позже — “Speak Memory”, не как прямой перевод
с русского на английский или
наоборот, а как совершенно
последовательную трансформацию автобиографического
нарратива на двух разных языках. При этом в обоих вариантах отображены те же самые
события и ощущения.
Джордж Стайнер писал,
что в большей или меньшей
степени каждый язык осуществляет свое собственное прочтение жизни, то есть выражает жизнь совершенно по-другому. Это абсолютно верно — я
знаю по собственному опыту,
что человек становится несколько другой персоной, когда использует другой язык. Таким образом, использование
языка как бы навязывает ощущение другой культуры, или
создает бикультурность. Многие, так сказать, транслингвальные люди описывают ощущение расщепления личности,
так как каждый язык включает
в себя другую персоналию. Известный американский русский поэт Илья Каминский писал, что даже выражение его
лица меняется, когда он живет
внутри английского языка. Несомненно, двуязычный писатель в какой-то степени пред-

ставляет собой двух разных писателей, поскольку он имеет
два различных голоса, пишет в
двух различных стилях и, что
наиболее важно, смотрит на
мир через очки совершенно
разного типа. Особенно это относится к английскому и русскому языкам.
Отсюда, по-видимому, происходит термин “языковая
личность”. Он впервые появился в 20 е годы, и развитие
его началось позднее, в связи
с созданием и описанием уровней языковой личности: нулевого, первого и второго, когда
происходит выявление и характеристика мотивов и целей, определяющих развитие
языковой личности, ее поведение, создание ею текстов и
формирование иерархии смыслов и мировоззрения в целом. Таким образом, создание
поэзии на неродном языке
связано, безусловно, с достижением второго, высшего
уровня языковой личности.
Суммируя, могу сказать,
что создание поэзии на двух
поэтических языках возможно, если оба стихотворения на
двух разных языках созданы
на одной эмоциональной волне, одним художником, но на
самом деле являются двумя
оригинальными произведениями.

БиблиофИЛ

Среди книг

[279]
ИЛ 10/2022

с Ириной Алексеевой

Материальность, доводящая до дрожи...

Петер Вайсс. Тень тела кучера. Перевод с немецкого Александра Филиппова-Чехова. — М.:
libra, 2022. — 63 с.

Микророман Петера Вайсса,
написанный еще в 1952 году и
опубликованный в Германии
в 1960 м, — явление одновременно уникальное и эпохальное. Его появление на русском
языке — особое событие в современном литературном процессе.
Эпохальное потому, что
следом хлынула лавина литературных подражаний “плотскому” стилю Вайсса, вплоть
до дальнего отзвука в прозе
венгра Петера Надаша; а платоновский миф о пещере и мире теней, положенный автором в основу структурного
сплетения мироздания, тоже
после Вайсса начинает то и дело встречаться в мировой литературе, прежде всего в фантастике, хотя мы не знаем, под
его ли влиянием.
Уникально это явление по
той причине, что никому из
последователей не удалось
создать полноценный роман в
столь сгущенном виде и в рамках такой эстетики. Уникальны те речевые средства, с помощью которых создается

текст. И при всех попытках
подражать уникален метод, с
помощью которого автор осваивает или, вернее, выстраивает действительность. Невероятное “раскладывание” пространства на планы, вещей —
на части и грани, людей — на
луковую шелуху одежды и мелкие части тел...
Дотошно приводимые во
всех деталях отталкивающие
предметы: навоз, свинья, нужник — погружают читателя в
мир легко опознаваемого, в
мир знакомой материальности. Внешне это похоже на скопище объектов самого что ни
на есть густого натурализма, но
одновременно — это звонкая
пощечина реализму: ведь мирто этот у Вайсса — кафкианский, а не реальный, он просто
сконструирован из знакомых
вещей. И люди — хозяйка, доктор, кучер, постояльцы — это
настоящий паноптикум чудищ,
лишь формально соответствующих людям. А способ нарратора вызывать грезы и видения с помощью крупинок соли,
которые он сыплет себе в глаза, — еще одно подтверждение
ухода в антиреальность. Причем без всякой иронии, с какой-то маниакальной (опять
скажу — кафкианской) серьез-

[280]

БиблиофИЛ

ИЛ 10/2022

ностью. Вдобавок он сам формулирует цель своих наблюдений: “чтобы впоследствии придать увиденному контуры,
очертить и разъяснить увиденное, то бишь сделать созерцание занятием”. Но — роман
действительно структуралистский, и в нем от воли героя не
зависит ровным счетом ничего, а расчленение мира и его
соединение происходит помимо человека.
Разъятие пространства передается длинными синтаксическими периодами, которые
переводчик никогда не сокращает, напротив, сохраняет механическую однородность соединения, придающую каждому такому описанию раскат
мерно стучащего по рельсам
поезда: “Посмотрев налево, я
замечаю за сараем кучу камней, а за кучей камней, в окружении глубоких следов от колес, возвышается сарай, а за
сараем ширятся поля, по борозде ковыляет лошадь, а за
лошадью раскачивается плуг,
за плугом, полулежа на рукояти, топает батрак, а за полями
лежат в красновато-лиловой
дымке леса, низко над лесом
стоит красное, пробивающееся через клубящиеся тучи
солнце, везде, где его свет падает на поднимающуюся над
поверхностью земли форму,
та отбрасывает длинную фиолетово-черную тень”.
Механическое устройство
мира требует от переводчика
отваги в предпочтении иногда
деловых и даже канцелярских
слов: “расположенные вокруг
меня строения и составные
части ландшафта”, “скорость
хода кареты находилась в точном соответствии с уплотне-

нием надвигающейся тьмы”;
“моя собственная рука и никакая рука в пустом пространстве в ожидании руки”. Но такое
детальное, с виду “инженерное описание” обладает своей
эстетикой и в виртуозном переводе приобретает особую
красоту логики. Именно так
переданы сложнейшие сцены
падения тачки с камнями. Редко доводится встречать сложную череду действий людей,
описанных в переводе с таким
блеском. При этом переводчик, конечно, рискует — ведь
скрепляются такие описания
повторением одного и того же
ключевого слова, которое в таких картинах уподобляется
терминам, здесь это слово
“тачка”, — но отваживается не
заменять его синонимами.
Механика мира у Вайсса порой передается в типично гофманианском ключе: “Я услышал, как во внутренностях аппарата напряглась пружина,
щелчок...”; и верно найденные
слова позволяют сохранить в
переводе стертую грань между
живым и механическим (речь
идет о музыкальной шкатулке);
однако живые люди в романе
обращаются с самими собой
часто как с биологическими
механизмами (образ доктора).
При всей расчлененности,
“осколочности” повествования, при всей его искусственной отстраненности (автор
уходит на чердак и там восстанавливает события, описывая
их), композиция романа стройна и динамична. В ней три пика, из которых первый и третий рифмуются и могут соперничать друг с другом по степени призрачности. Это: видение нарратора, когда в его во-

ображении возникает эротический образ вожделенной женщины; во-вторых, хозяйка и
дочь, запертые в гардеробной,
и их освобождение; в-третьих,
совокупление хозяйки и кучера
в виде теней. Причем кучер,
“оседлавший” хозяйку, — тоже
фигура символическая. Этакий
восседающий на козлах повелитель мира. Он — единственный во всем романе человек, в
одежде и внешнем виде которого не чувствуется распада и
запустения. Зато его образ почти полностью в тени, которая
не равна небытию, — это своего рода модельная площадка
выстраивания мира.
В романе поступательно нарастает ритмическое движение. Все громче слышен физиологический ритм, от которого
щемит сердце. К перечислительным рядам, описывающим
видимый мир (“Но я не слышал
ни подъехавшего экипажа, ни
дребезжания колес и ремней,
ни грохота кузова, ни рожка кучера, <...> ни цоканья языком,
<...> ни храпа лошади...”), добавляются ряды слов прямой
речи, фиксируемой рассказчиком в виде обрывков: “стирать
еще, на воскресенье, задать
корму, дать грудь, больно, давит”, объем таких перечислений все нарастает, они используются, в частности, как основное средство демонстрации ситуаций скандала и тогда состоят сплошь из частиц и повторов: “что с тобой, как же, что
он с тобой, помоги, помоги, ну
чего уставился, помоги, помоги” или “я больше никогда не
буду, я больше не буду, я не буду
больше, не буду”, и опять возникает иллюзия натуралистичности, особенно когда автор фик-

сирует два варианта, как будто
бы недослышав: “...застывший
жир, смалец, гусь (гнусь)”, или
“застревают, я основательно
(зеленовато)...”, “вспахал (распихал)”, “дядька мой, лозоход
(отек живот, лезет в ход)”, но
из этих “недослышек” постепенно возникает особая музыка, словесная форма, находясь
в хаосе, начинает жить собственной жизнью, то и дело складываясь в узоры рифмы: “перья
страусиные, самые красивые”.
Это текст, где слова без всякой
связи с сюжетом, становятся самоценными. Обрывки разговоров, выстраивающиеся в своеобразное ожерелье. Ситуация,
когда любое неточное попадание обернулось бы для переводчика разрушением хрупкой независимой формы, бьющейся в
нарастающем ритме.
Но переводчик выдерживает нарастание напряжения,
он играет во все игры, подхватывает и отражает все фигуры, выстраиваемые автором,
текст в переводе блещет разнообразием средств: “Небо
<...> пламенно-кроваво-красное”; “Карета <...> истлевала,
погруженная в дымку глубоких
сумерек”. Помимо тройных
эпитетов и редких метафор
бережно воспроизведен даже
анафорический морфемный и
фонетический повтор: “он выпрямляется и выгибается, вытягивает руки...” или “капли
прошедшего дождя с карниза
крыши, глухие и гулкие”. Особое место в архитектонике романа занимает прошивающий
текст вариативный лейтмотив: “скорбное карканье”,
“скорбный вороний грай”.
Стучащая в висках все громче ритмика движения, отражен-

[281]
ИЛ 10/2022

[282]
ИЛ 10/2022

ная в разнообразных повторах,
соотносится с нарастающим
участием мира теней в вещном
мире: “Тень батрака, плуга и лошади тянется вдаль волнами по
бороздам поля, окруженная тенью вороны; сине-черная тень
дома лежит на поленнице” — и
далее еще четыре тени подряд.
Тот финальный фрагмент
романа, где доминируют описания теней, обладает своей
внутренней поэтологической
логикой, и описание совокупления хозяйки и кучера сопровождается дополнительными
средствами усиления ритма:
“Тень кофейника качалась из
стороны в сторону, тени тел
также покачивались из стороны в сторону”. Органическая
механика соития отличается
складностью и красотой; в отличие от прежних описаний
быта и людей, здесь нет ничего безобразного, для нарратора-наблюдателя это почти поэма, мечта, осуществившаяся в
реальности, но в реальности
теней и не с ним, безошибочно же подобранные глаголы
делают естественной и какойто благостной даже сцену оргазма, впрочем, абсолютно
бестелесную: “тени тел, перетекая друг в друга, опали и,
растянувшись, остались лежать на тени стола, поднимаясь и опадая”. Но и здесь вас
покоряет единая ритмика текста: риторические периоды,
однородные члены длинными
вереницами анафорические
повторы, внутренняя рифма.

Русский язык романа — одновременно сочный и беспощадный: переводчик идет вабанк, создавая редкостные образы практически на грани
фола: “небрежная, гнусавая
фуга” — про голос свиньи;
“темные узкие мореные скамьи”; “медленно ходил из стороны в сторону маятник”; “глубоко посаженные, черные распахнутые глаза”; “выуживает
новую пуговицу”; “бледно-кирпичная кожа”; “вышел спиной
из комнаты”.
Текст переведен настолько
виртуозно, что оторваться от
него невозможно, и, обнаружив его финальную гармонию, неотступно, вновь и
вновь возвращаешься назад,
заново испытывая ритм и нарастающее биение текста.
Единое смысловое целое с
текстом книги образует и
оформление обложки: на беспорядочном фоне черно-серой поблескивающей грязи
всплывают осколки действительности — то ли лучики, то
ли хрящики, то ли тени тел.
Похоже на детскую игрушку
ролейдоскоп, где, отраженные в стеклянном шаре, узоры
складываются из самой действительности, дробясь и обнажая структуру.
Перевод “Тени тела кучера” — неоспоримая удача переводчика Александра Филиппова-Чехова, а для нас, читателей, — особое удовольствие
читать Петера Вайсса в достоверном виде на русском языке.

Авторы номера
Дан Пагис
[1930—1986]. Израильский поэт, литературный критик, исследователь еврейской поэзии
Средневековья и Ренессанса.

Никита
Львович
Быстров

Автор поэтических книг Солнечные часы [1959],
Поздний досуг [1964], Метаморфозы [1970], Последние стихи [1987, издана посмертно], монографий Светская поэзия и поэтика Моше ибн Эзры и его современников [1971], Новаторство и традиция в светской поэзии на иврите: Испания и
Италия [1976] и др. В ИЛ опубликованы его стихи [2007, № 5; 2019, № 5; 2020, № 5], прозаические миниатюры Отец [2020, № 9] и стихотворения в прозе [2021, № 9].
Публикуемые стихи взяты из книг Мозг [Моах.
Ѓоцаат ѓа-кибуц ѓа-меухад, 1975], Cинонимы [Милим нирдафот. Ѓоцаат ѓа-кибуц ѓамеухад, 1982], Последние стихи [Ширим ахароним. Ѓоцаат ѓа-кибуц ѓа-меухад, 1987].
В ИЛ в его переводе опубликован цикл прозаических миниатюр Дана Пагиса Отец [2020, № 9] и
Из стихотворений в прозе [2021, № 9].

[р. 1966]. Переводчик с
иврита, кандидат философских наук, доцент
Уральского Федерального университета, лауреат премии Инолиттл
[2020].

Фанни
Вобманн
Fanny Wobmann
Швейцарская писательница и театральный деятель, член творческого
объединения АЖАР. Лауреат премии Terra Nova
фонда Шиллер [2017].

Джон Форд
John Ford
[1586—ок. 1640]. Английский поэт и драматург.

Автор романа Пыль, которую они поднимают [La
poussifre qu’ils soulfvent, 2013], пьес Форма, малая
вода и горизонт [La forme, la marеe basse et l’horizon,
2013—2014], Вояж вояж [Voyage voyage, 2017]. В
ИЛ опубликована ее пьеса Звезда рок-н-ролла
[2020, № 11].
Перевод романа Две обнаженные в стакане воды выполнен по изданию Nues dans un verre
d’eau [Paris: Еditions Flammarion, 2017].
Автор пьес Эдмонтонская ведьма [The Witch of
Edmonton, 1621; совместно с Т. Деккером и У. Роули], Любимец солнца [The Sun’s Darling, 1624; совместно с Т. Деккером и У. Роули], Королева, или
Женское совершенство [The Queen, or The Excellency
of Her Sex, 1627], Меланхолия влюбленного [The
Lover’s Melancholy, 1628], Разбитое сердце [The
Broken Heart, 1633], Жертва любви [Love’s Sacrifice,
1633], Как жаль, что она шлюха [‘Tis Pity She’s a
Whore, 1633], Хроника Перкина Уорбека, или Странная правда [The chronicle historie of Perkin Warbeck: A
Strange Truth, 1634] и др.
Перевод пьесы Суд над леди выполнен по изданию The Lady’s Trial [Manchester University
Press, 2011].

[283]
ИЛ 10/2022

Лиза Хопкинс

[284]
ИЛ 10/2022

Lisa Hopkins
Английский литературовед, почетный профессор Университета
Шеффилд Халлам, редактор журнала Shakespeare, издаваемого Шекспировским обществом.

Киоко Мори
Kyoko Mori
Американская писательница японского происхождения. Доктор философии, профессор
английского языка и литературы в Университете Джорджа Мейсона.
Преподает писательское мастерство в Университете Лесли.

Екатерина
Александровна
Юдина
Историк, переводчик с
английского и японского языков. Финалист и
победитель Международного молодежного
конкурса перевода Littera Scripta [2018—2020],
лауреат III Открытого
конкурса художественного перевода [Магадан, 2019].

Петер Надаш
Nаdas Pеter
[р. 1942]. Венгерский
прозаик, драматург, эссеист. Лауреат многих национальных и международных литературных
премий, в том числе премии Милана Фюшта
[1978], имени Кошута
[1992],
Европейской
литературной премии
[1991], премий Виленицы [1998], Франца Кафки [2003] и др.

Ее основные труды посвящены драматургам —
младшим современникам Шекспира, а также различным аспектам взаимодействия и взаимовлияния литературы и театра в классическом и современном контексте. В настоящее время завершает
работу над комментированным изданием пьесы
Джона Форда Королева, выходящем в Manchester University Press.

Автор повестей Дочь Сидзуко [Shizuko’s Daughter,
1993], Одинокая птица [One Bird, 1995], Приблудная кошка [Barn Cat, 2013], романа Каменное поле, истинная стрела [Stone Field, True Arrow, 2000],
поэтического сборника Отщепенка [Fallout,
1994], а также сборников мемуарной прозы, серии рассказов и эссе.
Публикуемое эссе Сквозь бамбуковые занавеси
[Through the Bamboo Blinds] взято из журнала Четвертый жанр [Fourth Genre. Volume 14, Number 1.
East Lansing: Michigan State University
Press, 2012].
В ИЛ в ее переводе опубликован рассказ Хори
Тацуо Соломенная шляпка [2021, № 4], рассказы
Экуни Каори, Хирано Кэйитиро и Каваками
Хироми [2022, № 7], составитель и переводчик
рубрики Япония — XXI век [2022, № 2].

Автор сборников повестей и новелл Библия [A
Biblia, 1967], Поиски ключей [Kulcskeresp jаtеk,
1969], романов Конец семейного романа [Egy
csalаdregеny vеge, 1977; рус. пер. 2003], Книга воспоминаний [Emlеkiratok knnyve, 1986; рус. пер. 2014],
Параллельные
жизнеописания [Pаrhuzamos
tnrtеnetek, 2005] и др. На русском языке вышли
также сборник эссе Тренинги свободы [2004], эссе
Собственная смерть [ИЛ, 2010, № 3] и Прогулка
вокруг дикой груши [Звезда, 2011, № 3].
Публикуемая Речь на открытии Книжной недели.
Будапешт, 9 июня 2022 года печатается по изданию Элет иш иродалом [Еlet еs irodalom, 23. szаm,
2022. jwnius 10].

Александр
ФилипповЧехов

В его переводах публиковались произведения
Э. Елинек, Р. Вальзера, Х. Мюллера, П. Вайсса.
В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1986]. Переводчик,
издатель, главный редактор издательства немецкой литературы libra. Куратор переводческих резиденций в Доме творчества Переделкино.

Артем
Серебренников
[р. 1985]. Поэт, переводчик с английского, французского и испанского
языков, кандидат филологических наук, доктор
философии Оксфордского университета, преподаватель НИУ ВШЭ.

Сергей
Маркович
Гандлевский
[р. 1952]. Поэт, прозаик,
эссеист. Лауреат премий
Малый Букер [1996], Московский счет [2009], национальной премии Поэт [2010] и др.

Вера
Владимировна
Калмыкова
Поэт, филолог, кандидат филологических
наук. Главный редактор издательства Русский импульс. Лауреат
премии имени А. М.
Зверева [2011].

Андрей
Грицман
[р. 1947]. Русский и американский поэт, прозаик, эссеист, по профессии врач. Магистр искусств литературного
университета Вермонта;
главный редактор жур-

[285]
ИЛ 10/2022

В его переводах опубликованы произведения
Л. де Гонгоры, Р. Бернса, У. Блейка, С. Малларме.
В ИЛ публикуется впервые.

Автор книг стихов, эссе, прозы, среди которых —
книга стихов Праздник [1995], повесть Трепанация черепа [1996], избранное Порядок слов
[2000], роман <НРЗБ> [2002], стихи и эссе Найти охотника [2002], Опыты в стихах [2008], избранное Сухой остаток [2014], собрание стихотворений Ржавчина и желтизна [2017].
Неоднократно публиковался в ИЛ.

Автор поэтической книги Первый сборник
[2002], книг по истории искусства и истории литературы, в том числе Венецианская живопись
ХV—XVI вв. [2008], XIX век. Национальные школы
[в соавторстве с В. Темкиным, 2008], принимает
участие в издании словарей, энциклопедий и
других справочных изданий по вопросам теории
и истории литературы. Печатается в журналах
Нева, Октябрь, Юный художник, в одесском альманахе Дерибасовская-Ришельевская и др.
Неоднократно публиковалась в ИЛ.
Автор двенадцати книг на русском, среди них
Кошка, Спецхран, Поэт и город, восьми сборников стихов, эссе и рассказов на английском Long
Fall, Family Chronicles и др. Главный редактор и
составитель антологии американских поэтов
иностранного происхождения Stranger at Home.
Печатается в Новом мире, Октябре, Знамени,
НДО, Дружбе народов, New Orleans Review, Notre
Dame Review, Denver Quarterly, Poet Lore и др. Его

[286]
ИЛ 10/2022

нала Интерпоэзия. В течение многих лет номинант
и финалист престижной
премии Pushcart Prize.
Живет в Нью-Йорке.

стихи включены в международные антологии и
переведены на несколько европейских языков.

Ирина
Сергеевна
Алексеева

Автор ряда книг по теории перевода и методике
обучения переводчиков, в частности, Теория перевода [1998], Устный перевод. Немецкий язык
[2002], Введение в переводоведение [2004], Текст и
перевод [2008], а также более ста научных статей.
В ее переводе публиковались произведения
Л. Тика, Э.-Т.-А. Гофмана. Г. Келлера, Г. Гауптмана, Г. Тракля, Г. Гессе, Г. Броха, Р. Музиля,
Г. Бёлля, Э. Елинек и др.
В ИЛ в ее переводе опубликована статья В. Бишицки [2009, № 10], роман Г. Майера Бородино [2013,
№ 11] и эссе М. Райх-Раницкого [2015, № 4].

Переводчик с немецкого. Профессор кафедры перевода РГПУ имени Герцена, проректор
по науке института
иностранных языков
Санкт-Петербурга, директор Санкт-Петербургской высшей школы перевода РГПУ имени Герцена.

Пе ре во дчи ки
Еле на Вя че сла вов на
Мо ро зо ва
Переводчик с французского, кандидат филологических наук. Лауреат премии
Леруа-Болье [2014].

Ан д рей Кор чев ский
[р. 1966]. Поэт, переводчик,
композитор, кандидат физико-математических и доктор
биологических наук, сертифицированный гигиенист и
токсиколог. Победитель конкурса поэтического перевода в рамках XIII международного фестиваля русской
поэзии и культуры Пушкин в
Британии — 2014, лауреат
премии Инолиттл [2021].
Живет в Денвере [Колорадо].

Автор семи романизированных биографий из серии ЖЗЛ:
Казанова [2005], Маркиз де Сад [2007], Шарлотта Корде
[2009], Калиостро [2011], Мария Антуанетта [2014], Робеспьер [2016], Людовик XVI [2018], статей по французской литературе и истории.
В ее переводе выходили новеллы маркиза де Сада и
Ш. А. Сангрия, романы С. Бромли, М. Магра, О. де Бальзака,
Ж. Ф. Паро и др., исторические работы Ж. Ле Гоффа, М. Левера и др. В ИЛ в ее переводе опубликованы новеллы де Сада [1992, № 1] и Ж.-П. Камю [2016, № 9], повесть М. Турнье
Жиль и Жанна [1993, № 10], пьеса А. де Нерсиа Мимолетное
любопытство [2012, № 7], отрывки из романа А. Реверони
де Сен-Сира Паулиска, или Современная развращенность
[2012, № 7], статья А. Фарж Жизнь парижской улицы в XVIII
веке [2020, № 3] и очерки из книги Л.-С. Мерсье Картины
Парижа [2020, № 3], пьеса Ф. Вобманн [2020, № 11].
Автор многочисленных научных работ, пяти сборников стихов и переводов. Перевел Гамлета и Ромео и Джульетту
Шекспира в версии Первого кварто, Двойное вероломство
Шекспира и Флетчера в версии Льюиса Теобальда, Герцогиню Мальфи Д. Уэбстера, Хронику Перкина Уорбека Д. Форда,
комедии современного американского драматурга Д. Довалоса Виттенберг и Кто-то и компания, или Темнопад, стихи Джона Донна, Дилана Томаса, Э. Ситвелл и др. В ИЛ в его
переводе опубликованы сцены 1 и 8 пьесы Арден из Фавершэма [2018, № 8], Сонет-диалог из пьесы Ромео и Джульетта [2020, № 6] и Сонет VIII [2021, № 12] Шекспира, Улисс
А. Теннисона [2021, № 1], Сонет XIX Д. Мильтона [2022,
№ 2], стихотворение Дилана Томаса [2022, № 9].

Ксе ния
Ана толь ев на
Жо лу де ва
Перводчик с итальянского,
французского и английского
языков.

Юрий Пав ло вич
Гу сев
[р. 1939]. Литературовед,
переводчик с венгерского,
доктор филологических наук. Лауреат премии Тибора
Дёри [1997], международной литературной премии
Памятный меч Балинта Балашши [2008], премий Инолит [2011], Милана Фюшта
[2011], национальной премии имени Балашши [2020],
кавалер ордена Золотой
Почетный Крест Венгерской Республики [2009].

Ан тон Чер ный
[р. 1982]. Поэт, переводчик
с немецкого и английского
языков.

Ге ор гий
Ве ли гор ский

В ее переводе печатались рассказы Джорджо Фалько и Лучаны Литтиццетто. В ИЛ в ее переводе напечатаны рецензии А. Дебенедетти, Д. Больоло, К. Горлье на романы Набокова [2017, № 6], очерки из книги “Красная Россия”
К. Дюдана [2017, № 11].

ИЛ 10/2022

Переводил Л. Немета, М. Сабо, К. Микеша, Д. Конрада,
И. Кертеса, Я. Хаи, П. Фаркаши, Ш. Мараи, М. Корниша,
Л. Дарваши, Л. Краснахоркаи, С. Эрдега, Д. Ийеша,
Д. Драгомана, И. Силади, Д. Петри, И. Оравца, Б. Балашши, Ф. Кёльчеи, Л. Сабо и др.
Неоднократно публиковался в ИЛ.

В его переводе вышел том избранных произведений
Г. Гейма. Подготовил сборники Поэты Первой мировой
[Германия, Австро-Венгрия и Британия, США, Канада], переводчик и сопродюсер двух выпусков из серии фильмовинтервью Онлайн-портреты современных немецких поэтов [2020—2021, выпущены Гёте-Институтом].
В ИЛ публикуется впервые.
В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1990]. Переводчик с
английского, старший научный сотрудник Отдела классических литератур Запада
и сравнительного литературоведения ИМЛИ РАН.

Да рья Хри пу но ва

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с английского.

Тать я на Гу ре вич
Переводчик с английского.

[287]

В ее переводах издавались произведения С. Джонсона,
Дж. Донна, Дж. Г. Байрона, У. Вордсворта, Р. Сервиса, Дж.
А. Уайета, Э. Уортон.
В ИЛ публикуется впервые.

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины японского
художника Синсуй Ито
[1898—1972] После ванны
[1917].

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru
Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарь референт
Ксения Жолудева.
Компьютерная правка
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.09.22
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Купить журнал можно:
Бумага газетная.
в Москве:
Усл. печ. л. 25,20.
в редакции;
Уч.-изд. л. 24.
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17); Заказ № 3375/22.
в Санкт-Петербурге:
Тираж 1900 экз.
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
Отпечатано в
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
ПАО “Можайский
просп., д.57);
полиграфический комбинат”.
в интернет-магазине “Лабиринт”
143200, Россия, г. Можайск,
(http://www.labirint.ru)
ул. Мира, 93.
в интернет-магазине “Ozon”
Сайт: www.oaompk.ru
(https://www.ozon.ru)
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Присланные рукописи не
Наш блог:
возвращаются и не
http://obzor-inolit.livejournal.com
рецензируются.