Вестернизация, национальная идея и реалии японской политики в эпоху Мэйдзи - Верисоцкая Е.В.

Автор: Верисоцкая Е.В.

Теги: новая история (1640 - 1917 гг) политика монография япония история японии политическая история культура японии

ISBN: 5-7444-1745-1

Год: 2005

Похожие

Японская культура нового времени. Эпоха Мэйдзи

Повседневная жизнь Японии в эпоху Мэйдзи

Новая история Японии

Япония эпохи Мэйдзи

Текст

Министерство образования и науки Российской Федерации
Федеральное агентство по образованию
Дальневосточный государственный университет
Восточный институт
Е.В. ВЕРИСОЦКАЯ
ВЕСТЕРНИЗАЦИЯ,
НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ
И РЕАЛИИ ЯПОНСКОЙ ПОЛИТИКИ
В ЭПОХУ мэйдзи
ВЛАДИВОСТОК
Издательство Дальневосточного университета
2005

ББК 63.3(0)53
В 31
»
Книга опубликована при финансовой
поддержке “Японского фонда ”
The title is published with the financial
support of the “Japan Foundation "
Верисоцкая E.B.
В 31 Вестернизация, национальная идея и реалии японской политики в эпо¬
ху Мэйдзи. Монография. — Владивосток: Иэд-во Дальневост. ун-та.
2005. - 336 с.'
ISBN 5-7444-1745-1
В монографии раскрывается содержание цивилизационных процессов в Япо¬
нии во второй половине XIX — начале XX вв. Вестернизация рассматривается как
явление, ускорившее реформы и преобразования в стране. Она усилила кризис
культурной идентичности на индивидуальном уровне и одновременно стимули¬
ровала рост влияния национальной идеи. Эволюция национальной идеи, ее вли¬
яние на общественность исследуются с точки зрения эффективности ее исполь¬
зования в качестве государственной идеологии.
Монография предназначена специалистам-историкам, а также широкому кру¬
гу читателей, интересующихся проблемами Дальнего Востока.
5006000000
В 180(03)-2005
ББК 63.3(0)53
ISBN 5-7444-1745-1 © Верисоцкая Е.В., 2005
© Издательство Дальневосточного
университета, 2005

ОТВЕТ ЯПОНИИ НА ВЫЗОВ
СОВРЕМЕННОСТИ
ИЛИ ЯПОНСКИЙ ВАРИАНТ
МОДЕРНИЗАЦИИ
В ЭПОХУ мэйдзи
(вторая половина XIX — начало XX вв.)
I
ГЛАВА
Открытие страны и свержение сёгуната
Вестернизация, реформы и преобразования в на¬
чальный период эпохи Мэйдзи (1870-1880-е гг.)
Вызов модернизации и самурайская оппозиция.
Идеи внешней экспансии и попытки консолидации
политических сил в стране
Национальная идея как идеологическая основа мо¬
дернизации. Рост национализма и влияния тради¬
ционных ценностей
Доктрина Ямагата Аритомо. Идеи превращения
Японии в континентальное государство

ВВЕДЕНИЕ
Истории было угодно подарить Японии способность удивлять
мир. И она не раз привлекала к себе внимание мирового сообще¬
ства: то масштабом и результативностью радикальных реформ, то
изяществом и утонченностью национальной культуры, то стреми¬
тельным ростом экономики, то немыслимыми военными победа¬
ми над огромными и, казалось бы, мощными державами. Вероят¬
но, Япония — это своего рода исторический феномен, что вовсе не
предполагает отсутствие уникальности и своеобразия в любой дру¬
гой стране, какую бы роль она не играла в данный момент на ми¬
ровой арене.
Одним из самых важных периодов в истории современной
Японии является, несомненно, эпоха Мэйдзи (годы правления
императора Муцухито: 1867. IX — 1912. VII). В течение этих не¬
скольких десятков лет огромным напряжением воли и усилий все¬
го народа страна, преодолев устоявшиеся рамки традиционного
общества, превратилась в сильную, динамично развивающуюся ко¬
лониальную империю. К началу Первой мировой войны она уже
вступила в «клуб великих держав», вершительниц судеб мира, хотя
в конце XIX в. была еще очень далека от подобных претензий. По
утверждению Пола Кеннеди, в сообществе великих держав в 1890 г.
Италия была всего лишь маргинальным членом, а Япония и вовсе
не входила в этот клуб.
Всемирный исторический процесс, начиная с Нового времени,
развивался столь динамично, что сближение и взаимодействие за¬
падной и восточной цивилизаций становилось фактически неиз¬
бежным. Формирование более высокой стадии капитализма в раз¬
витых странах объективно и с необходимостью требовало расши¬
рения связей с остальным- миром, что означало если и не
колониальную экспансию, то, по крайней мере, достижение ста¬
бильных торговых отношений, которые позволили бы продавать
собственную продукцию и ввозить необходимое сырье.
5

Народы Востока, являвшиеся менее активной стороной в на¬
вязанных им контактах с Западом, по-разному оценивали значе¬
ние этих отношений. Перед ними вставала необходимость осмыс¬
лить свое прошлое и перспективы будущего развития как наций,
как исторически сложившихся единых сообществ, связанных об¬
щей культурой и духовной традицией. С другой стороны, веками
жившие в изоляции, они должны были подняться до осознания себя
составной частью всего человечества, представшего перед ними в не
слишком приятном и малознакомом облике могущественных «вар¬
варов» из стран Запада. Они казались «варварами», потому что не
были знакомы с тысячелетним духовным наследием^Востока, но они
были сильнее, и эта реальность требовала признания и соответству¬
ющих действий.
Япония была единственной из азиатских стран, сумевшей дать
адекватный ответ на вызов Запада. Оценивая «ответ» Японии, Ра¬
биндранат Тагор писал: «Это и было тем, что обнадежило осталь¬
ной Восток. Мы поняли, что есть в нас жизнь и сила, и что нам
остается лишь отбросить засохшую кору и обнаженными погрузить¬
ся в молодящий поток времени. Мы поняли, что искать спасения в
мертвых вещах означает смерть, и что живет только тот, кто при¬
нимает на себя все дерзновение жизни»1.
«Дерзновение жизни», принятое на себя маленькой и малоиз¬
вестной в мире страной, изумляло европейцев, считавших, что
Япония как фактор мировой истории существует всего несколько
лет, а именно: с тех пор, как коммодор Перри остановил свою эс¬
кадру в заливе Эдо.
Однако сами японцы считали, что их страна обладала древней
и совершенной цивилизацией задолго до того, как Европа узнала
о ее существовании. Известный политический деятель Японии эпохи
Мэйдзи Канэко Кэнтаро (1853—1942) специально сравнивал исто¬
рию своей страны с историей Запада в книге, написанной в соав¬
торстве с Д. Мюрреем и посвященной Японии. Тем самым он хо¬
тел подчеркнуть, что его страна всегда была всесторонне развиваю¬
щейся островной империей, составляющей просто иную ветвь
цивилизации, которой теперь так гордилась Европа. Эта цивили¬
зация, независимо от Европы и, между тем, идя параллельно с раз¬
витием последней, добилась не менее ценных достижений и при¬
обрела полезный исторический опыт.,
В этой цивилизации были представлены все основные виды
человеческой мысли и деятельности. Япония, как и Римская импе¬
рия, имела армию неукротимых воинов, мудрых законодателей
6

благоразумных и справедливых правителей. Она так же, как рим¬
ляне, обладала древней, освященной веками и рациональной рели¬
гией. Подобно грекам, она имела учителей и философские систе¬
мы, а также живописцев, скульпторов, архитекторов. Финикия и
Карфаген отличались в торговле, коммерции и мореплавании; в
Японии тоже всегда были развиты коммерция, производство и су¬
доходство.
Одной из главных целей Канэко, так же как и других япон¬
ских авторов, писавших о Японии, было доказать, что они ни в
чем не уступают европейцам, а кое в чем и превосходят их. В част¬
ности сила Японии, «...подобно мощи европейских держав кроет¬
ся в преданности военному идеалу». Ни в одной стране, по мне¬
нию Канэко, никогда обучение солдат не было таким совершен¬
ным и требовательным, как японских. «Наши самураи, - писал
японский политик, — или рыцари феодальной Японии, составля¬
ющие костяк нации, и по сей день сохраняют прежний возвышен¬
ный дух чести, доблести и патриотизма, подобно древним спартан¬
цам»2. Останавливает внимание стремление Канэко подчеркнуть
силу и военный дух самурайства, определявших моральное состоя¬
ние вооруженных сил и нации в целом. Очевидно, политическая
элита Японии в тот момент уже пришла к выводу, что не столько
достижение цивилизованности, сколько способность доказать ее
силой является главным аргументом в утверждении собственного
места и роли на международной арене.
Из всего вышесказанного с очевидностью вытекала основная
мысль автора: «Мы допускаем, конечно, что в известном смысле
М. Перри “разбудил” Японию. Мы признаем, что японцы были
лентяями и нуждались во встряске. Но — и это момент, который
часто упускают — в Японии было, что разбудить»3.
В Японии действительно было, что разбудить, но, отдавая дол¬
жное достижениям ее истории и духовной традиции, корни успе¬
хов в модернизации нельзя не искать прежде всего в предшествую¬
щей эпохе Эдо, времени правления сёгунов Токугава (1603—1867).
Эту мысль вполне разделял классик американского востокове¬
дения Э. Рейшауэр, который утверждал, что именно поздний фео¬
дализм, а вернее его последствия, должны были что-то сделать с
институтами и отношениями в Японии, чтобы они стали более
благоприятными для осуществления модернизации4.
Современные японские историки тоже, в свою очередь, не ус¬
тают выражать признательность сёгунам Токугава, их государствен¬
ным деятелям и мыслителям за разумную политику и эффектив¬
7

ные усилия, подготовившие страну и общество к переходу в Новое
время. В частности, профессор Мурамацу Тэйдзиро в своей книге
«Westerners in the Modernization of Japan», оценивая значительный
вклад иностранных специалистов, их опыта и знаний в успешное
осуществление модернизации в Японии, настойчиво убеждает чи¬
тателей, что залогом этих успехов являлись прежде всего достиже¬
ния эпохи Эдо5. Правление сёгунов Токугава обеспечило Японии
длительный мир, которого не знала ни одна другая страна. Восполь¬
зовавшись столь благоприятными условиями, японское феодальное
общество смогло достичь прогресса во всех сферах собственного
жизнеобеспечения. Политическая ситуация была стабильна, на про¬
тяжении XVII и начала XVIII вв. росла численность населения, осо¬
бенно в городах, в начале XVIII в. в Эдо уже проживало более 1млн
чел., (для сравнения: в Лондоне насчитывалось в то время
700 000 чел., в Париже — 500 000 чел.)6, так что Эдо мог по праву
наслаждаться статусом крупнейшего города мира уже в зените сво¬
его феодального расцвета. К сожалению, мир тогда об этом еще
ничего не знал.
Экономика страны медленно, но неуклонно развивалась: на
смену натуральному хозяйству приходили товарные отношения, в
которые активно включалась деревня, росла производительность
труда крестьян, это приводило к специализации крестьянского про¬
изводства, выделению подсобных промыслов (в первую очередь
ткачества), увеличению доли технических культур, росту товарного
потребления в крестьянских семьях.
Японский феодализм имел свою специфическую окраску. От¬
сутствие развитых форм крепостничества и преобладание натураль¬
ной, а впоследствии денежной ренты при почти полном отсутствии
барщины создавало своеобразные условия. Феодалу было, в конеч¬
ном счете, все равно, кто платил ему арендную плату и налоги, и
он закрывал глаза на смену землепользователей в своих владениях.
Эта особенность феодальных отношений в Японии наряду с отсут¬
ствием личной зависимости крестьянина значительно облегчала
процесс его экспроприации. В хозяйствах сельской элиты (гоно)7
начал использоваться свободный наем рабочей силы, что свидетель¬
ствовало об отделении непосредственного производителя от зем¬
ли — основного средства производства*.
Закрытие страны и рост внутреннего производства приводили
к расширению внутренней торговли, этому же способствовали вы¬
сокий уровень урбанизации, сосредоточение в городах самурайства
и увеличение их потребления, так же как и увеличение потребле¬
8

ния даймё, вынужденных проживать то в собственных поместьях,
то в Эдо в соответствии с требованиями системы заложничества
(санкин котай). Четвертое сословие (торговцы) богатело и роско¬
шествовало, предаваясь развлечениям в веселых кварталах и поощ¬
ряя модные ремесла и искусства.
Свидетельства об этих богатствах можно обнаружить в хрони¬
ках различных храмов, в частности в одном из храмов Никко есть
записи, подтверждающие, что в 1772 г. здесь побывали следующие
лица: Мару Годзаэмон, из провинции Бинго, владелец 40 больших
кораблей, 6 маленьких судов, пахотной земли, дающей 10 000 коку
риса в год и 7 островов; Каясима Хатиро, из провинции Кии, вла¬
делец 16 больших кораблей, 30 кораблей средних размеров, 11 скла¬
дов и пахотной земли, дающей 80 000 коку риса в год; Коно Гэнд-
заэмон, из провинции Идзуми, владелец 8 больших кораблей, 13
складов, 3 сокровищниц и пахотной земли, дающей 30 000 коку риса
в год. Привлекает внимание, что все богачи и судовладельцы обза¬
водились пахотной землей, это, по крайней мере, означало, что
традиционные границы между землевладельческим сословием и тор¬
говым становились более подвижными.
Финансовое могущество буржуазии, вопреки всем попыткам
правительства противостоять ему, быстро росло. Известно, напри¬
мер, что в 1771 г. 24 осакских купца за 2 месяца сумели предоста¬
вить сёгуну Иэхара заем в 1 700 000 ре золотом (1 рё — золотая монета
весом около 15 г) А по утверждению Хани Горо, в годы Тэмпо (1830—
1843) в Японии насчитывалось более 50 купцов, обладавших капи¬
талом свыше 200 000 рё каждый.
Примерно с середины XVIII в. японские купцы стали превра¬
щаться в предпринимателей капиталистического типа. Считается,
что мануфактуры возникли в Японии раньше всего в производстве
хлопчатобумажной и шелковой промышленности, но, как отмеча¬
ет Д.В. Петров, в княжестве Аидзу уже в конце XVII в. насчитыва¬
лось 326 предприятий по выработке сакэ (рисовой водки). Несколь¬
ко позже появились мануфактуры в железоделательной отрасли, в
производстве воска, в гончарном производстве.
После заключения ансэйских договоров (1854—1858)9 иностран¬
ный капитал начал быстро осваивать японский рынок. Торговцы
из Англии, США, Франции и других стран с энтузиазмом вывози¬
ли из Японии шелк, получивший большое признание в мире бла¬
годаря высокому качеству и дешевизне. Достаточно сказать, что
только за один год, с июля 1860 по июль 1861 г., экспорт японско¬
го шелка увеличился в 2,5 раза, с 5 000 кип до 12 000 кип. Есте¬
9

ственно, производство пряжи и шелковой ткани стало стремитель¬
но расти. В 1860-х гг. вокруг Иокогама — главного экспортного порта
страны — появился целый ряд мануфактур, специализировавших¬
ся в производстве шелка исключительно на экспорт. В частности,
по свидетельству Цутия Такао, на мануфактуре, организованной в
1861 — 1863 гг. Масудзава Сэйсукэ, вырабатывалось 237,5 кин
(142,5 кг) пряжи, которая полностью отправлялась в Иокогаму.
В условиях Японии — островной страны — 'большое значение
объективно имел флот. Но проводя политику изоляции страны,
сёгуны Токугава запрещали строительство больших судов. Только
появление эскадры М. Перри в 1853 г. в немыслимой близи от япон¬
ской столицы подвинуло сёгунскую администрацию отменить за¬
прет. И немедленно княжества приступили к строительству верфей,
на них, в основном, работали наемные рабочие самых разных спе¬
циальностей: плотники, конопатчики, парусники, но, как и на
железоделательных мануфактурах, здесь безраздельно господство¬
вал ручной труд.
Токугава Нариаки, глава княжества Мито, принадлежащий к
боковой ветви дома Токугава, одним из первых построил верфи в
Исикавадзима, на которой уже в 1856 г. был спущен на воду пер¬
вый пароход европейского образца, названный «Кёкудзицу мару» —
«Восходящее солнце». За передовым Мито поспешили княжества
Сэндай, Цу, Акита, Мацуяма, Химэдзи, Аомори, Сага и другие.
К 1868 г. во всех княжествах было построено более 50 судов.
Бакуфу, в свою очередь, не собиралось уступать лидерство наи¬
более ретивым даймё, сёгунат был вынужден, с одной стороны,
укрепить свое положение перед лицом растущей оппозиции, с дру¬
гой — создать более современные вооруженные силы, чтобы сдер¬
живать давление со стороны иностранных держав. Первым судном
европейского типа, построенным на верфях, принадлежащих сёгу¬
ну, был трехмачтовый барк «Хоо мару», спущенный на воду в Ура-
га в июне 1854 г. В 1857 г. в Нагасаки был введен в строй первый в
Японии небольшой пароход, построенный на правительственных
верфях с помощью голландских специалистов. Всего, как отмечает
Д.В. Петров в своей статье «К вопросу о японской мануфактуре»,
за пятнадцать лет (1853—1867) бакуфу построило на своих верфях
44 корабля.
К середине XIX в. мануфактурное производство явно процве¬
тало, хотя, кажется, так до сих пор и не решился долгий спор япон¬
ских ученых, прошла ли Япония в своем марафоне к капитализму
так называемую мануфактурную стадию, или она ее благополучно
10

миновала. Как бы там ни было, к 1867 г. по данным Ямада Сэйта-
ро, в стране уже насчитывалось 420 мануфактур в самых различных
сферах производства. Наибольшее количество было создано в годы,
последовавшие за «открытием страны» и непосредственно предше¬
ствовавшие реставрации Мэйдзи, за 1854-1867 гг. появилось 111
мануфактурных предприятий, т. е. почти столько же, сколько за весь
XVIII в.
Это во всяком случае свидетельствовало, что сёгунат вполне пре¬
одолел шок и растерянность, если они, конечно, имели место во¬
обще, и, напрягая силы страны, делал все возможное и невозмож¬
ное, чтобы сохранить лицо нации, ее единство и культуру в обсто¬
ятельствах, близких к форс-мажорным.
Япония, конечно, отстала от передовых стран, в первую оче¬
редь в промышленности, в научно-технической сфере, в организа¬
ции труда, в военной области, но она вовсе не собиралась сдавать¬
ся. «Открытие страны» вовлекало ее в мировой рынок, последний
при всех имевших место негативных обстоятельствах, тем не ме¬
нее, ускорял ход событий, стимулируя рост производства и торговли.
Она спешила вперед, в малопонятное будущее техногенной циви¬
лизации, далекое по осознанию его сути, но весьма близкое по его
влиянию на жизнь пребывавших до сего времени в мире и покое
японцев.
Мурамацу Тэйдзиро, отмечая усилия японцев в конце перио¬
да Эдо по строительству горнов и плавильных печей для произ¬
водства стали и отливки первых пушек по европейским образцам,
считал, тем не менее, что они были малоэффективны. Он подчер¬
кивал, что все это было похоже на низкопробные игрушки по
сравнению с достижениями западных технологий. Но одновремен¬
но он приходил к вполне обоснованному выводу о перспектив¬
ности усилий своих соотечественников постичь Запад. Их реши¬
тельные попытки понять и перенять западные знания и опыт
закладывали традицию изучения Запада в Японии, которая впос¬
ледствии в годы модернизации помогла японцам ассимилировать
научно-технические и многие другие ценности Европейской ци¬
вилизации.
Действительно, изоляция Японии в эпоху Токугава никогда не
была абсолютной, а когда Ёсимунэ, 8-й сёгун из дома Токугава, в
1720 г. издал указ о разрешении ввоза в страну западных книг по
медицине, ботанике, географии, астрономии, в стране сложилась
школа рангаку (голландоведение), впоследствии переименованная
в ёгаку (европейская наука). Пытливые японцы изучали голланд-
11

ский язык, переводили голландские книги и, главное, стремились
размышлять, сопоставляя ситуацию в собственной стране с поло¬
жением дел на Западе. ^
Длительный период мира во времена правления Токугава обес¬
печивал благоприятные условия не только для интенсификации
сельского хозяйства и как следствие усиления его товарности. Он
оказался весьма плодотворным для взлета научной мысли, интел¬
лектуального подъема в обществе в целом и в том числе для появ¬
ления идей о вредоносности столь долгого мира, с точки зрения
интересов экономики, колонизации и укрепления духа народа.
Хонда Тосиаки (1744-1821) был по образованию математиком,
потом он изучил голландский язык и занялся навигацией и аст¬
рономией. Его идеи были эклектичны и близки к учениям мер¬
кантилизма. Он справедливо считал, что мореплавание, судоход¬
ство, торговля способны поднять экономику страны и спасти лю¬
дей от нищеты и голода. Одновременно он очень патриотично
мечтал, чтобы его страна сделалась подобной Англии, при помо¬
щи политики колонизации. «Некоторые из процветающих стран
Европы, — писал Хонда, — сами имеют малую площадь, но зато
обладают обширными владениями, такие страны называются “ве¬
ликими”. Среди них на первом месте Англия, страна, размером
примерно такая же, как Япония». Он перечислял колонии Анг¬
лии в разных частях света и блага, которые стремятся в Англию из
этих колоний, доказывая, что нет никаких причин, почему бы
Японии не пойти по стопам Англии, чтобы добиться такого же
процветания. В своих трактатах Хонда намечал и направления эк¬
спансии: он предлагал начать с ближних, некогда, по его утверж¬
дению, принадлежащих Японии Курильских островов и архипе¬
лага Бонин, а затем присоединить Камчатку, Алеутские острова и
Северную Америку. Хонда считал, что столицу империи следует
перенести на Камчатку, поскольку она богаче японских островов
и находится в центре будущих владений. Продовольственные и
другие товары из захваченных стран потоком хлынут в Японию в
обмен на блага цивилизации, которые принесут японцы. Япония
станет владычицей Востока, равноправным партнером Англии,
ведущей западной державы10.
Планы и предложения Хонда Тосиаки кажутся сейчас наивны¬
ми, а иногда даже нелепыми. В частности, он призывал отказать¬
ся от китайской письменности в Японии и заимствовать у Запада
алфавит. Его не вдохновляло национальное искусство, например,
импрессионистское изображение гор японскими художниками,
12

вместо этого он превозносил голландских мастеров. Но он был су¬
губо рационален и практичен, и самые странные его проекты все¬
гда имели конкретную цель. Так, он рассчитывал, что, если будет
восхвалять западные науки, языки и искусство, то тем самым
встряхнет Японию, она воспрянет ото сна и станет «Англией на
Востоке». В идеях Хонда Тосиаки как бы присутствует элемент
игры. Он часто прибегал к сложным математическим расчетам там,
где в этом было мало необходимости и еще меньше было понятно
читателям. Он смело использовал приобретенные им знания о За¬
паде, хотя нередко они были чистой дезинформацией, все это было
нужно Хонда для привлечения внимания людей к тем проблемам,
которые волновали его самого и осложняли, с его точки зрения,
жизнь страны. Он надеялся, что новые знания помогут правитель¬
ству, стране и народу. Больше всего он писал о колонизации, но
его тревожило также незнание японскими моряками навигации и
астрономии, без которых развитие судоходства являлось невозмож¬
ным. В работах Хонда часто подчеркивается особая роль государ¬
ства в развитии судоходства и мореплавания, в расширении тор¬
говли и осуществлении колонизации. Он противопоставляет го¬
сударство купечеству, указывая, что последнее действует только в
своих интересах, в то время как правительство обязано заботить¬
ся и обеспечивать благо всего народа. Идеи меркантилизма, по об¬
разному выражению Д. Кина, для Европы XVIII в. стали уже ста¬
рой сказкой, а для Японии тех лет явились открытием. Однако
присутствие их во взглядах и трудах японских мыслителей (в час¬
тности, Хонда Тосиаки) свидетельствует не столько об отставании
Японии, сколько о том, что она развивалась по сходному сцена¬
рию.
Конечно, Хонда Тосиаки был далеко не одинок в своих иска¬
ниях, в попытках обновления жизни общества на основе новых
знаний, в глубокой вере в силу духа своего народа. XVIII и первая
половина XIX в. одарили Японию появлением талантливых и ори¬
гинальных мыслителей: Хаяси Сихэй (1738—1793), Сато Нобухиро
(1769-1850), Ниномия Сонтоку (1787—1856), Такасима Сюнан
(1798—1866), Сакума Сёдзан (1811-1864), Ватанабэ Кадзан (1793—
1841), Такано Тёэй (1814-1850), Ёкои Сёнан (1809—1869) и многих
других. Их идеи и проекты были призваны раскрыть перед стра¬
ной немыслимые ранее перспективы: покорение дальних морей и
неведомых до сих пор туземцев; строительство крупных кораблей
и овладение знаниями навигации; изучение собственных недр и рост
добычи необходимых ресурсов, золота и серебра; развитие внеш¬
13

ней торговли и производство новейших видов оружия; строитель¬
ство школ и обеспечение современного образования, чтобы «даже
большинство глупых мужчин и женщин смогли постигнуть, что
такое преданность, благочестие и воздержание». Но основная идея,
довлеющая над всеми другими и подчиняющая себе все остальные,
состояла в том, что Японии завещано Небом достигнуть мирового
господства и занять главенствующее место на вершине мира.
Сато Нобухиро, путешественник и теоретик горного дела, в
своем трактате «Конфиденциальный план унификации мира» пи¬
сал, в частности, следующее: «Мировое господство Японии предоп¬
ределено тем, что она: 1) наделена Божественным благоволением в
виде благоприятного природного и географического положения;
2) способна к рациональной организации мировых ресурсов; 3) рас¬
полагает Божественным духом, присущим японцам, так что склад
их характера, которому свойственны высшие моральные качества,
способен преодолеть любые препятствия»11.
Сато был потомственным специалистом в области изучения
природных ресурсов, почв, растительного мира и горных разра¬
боток. Его отец и дед десятки лет путешествовали по провинци¬
ям, деревням, рудникам с целью сбора информации о состоянии
экономического и производственного потенциала страны. Фумаи-
кэн, дед Сато Нобухиро, получил медицинское образование пос¬
ле того, как в начале XVIII в. его семья потеряла свое поместье в
провинции Дэва. Но врачом он не стал, т. к. его значительно глубже
потрясли социальные проблемы народа, чем чисто физиологичес¬
кие недомогания. С горечью наблюдая нищету и голод, убиваю¬
щие людей, он говорил: «Медицинская профессия имеет второ¬
степенное значение, если она не в состоянии спасти массы людей.
Я хочу найти способ спасти людей от бедствий голода и холода в
момент национальной бедности и несчастья»12. После этого он
отправился путешествовать по стране в надежде понять источни¬
ки народного богатства и возможности их изучения и примене¬
ния. Больше всего он уделял внимание условиям развития сельс¬
кого хозяйства, состоянию горного дела, производству различных
товаров и улучшению производственных технологий. Фумаи-кэн
встречался с людьми разных профессий и просил советов у камен¬
щиков и ювелиров, управляющих рудниками и простых угольщи¬
ков, гончаров и рыбаков, ткачей и рабочих типографий, красиль¬
щиков, кузнецов и дровосеков, лучников и мастеров по лаковым
изделиям, пивоваров, кондитеров и виноделов. У каждого он уз¬
навал о его профессии и ее специфике, о трудностях в работе, о
14

профессиональном искусстве людей, о том, каким образом они
решают свои проблемы, в чем ищут утешение, как организуют свой
труд и что необходимо, на их взгляд, для лучшего обустройства
жизни. Результатом длительных изысканий Фумаи-кэн явились его
книги об использовании природных ресурсов страны, методах
обнаружения залежей руд и принципах развития экономики.
40 лет он потратил на то, чтобы изучить и систематизировать ма¬
териалы, которые, по его мнению, давали достаточно полное пред¬
ставление о производственном потенциале страны. Работы Фумаи-
кэн, посвященные методике обнаружения руд, стали впоследствии
необходимыми пособиями для его последователей, занимавшихся
горной наукой в Дэва, Муцу, Иэ, Тадзима, Ивами и других райо¬
нах страны.
После смерти деда и отца Сато Нобухиро продолжил семейное
дело. Он учился по их книгам, а также погрузился в изучение гол¬
ландского языка, астрономии, географии, математики, наук, новых
для Японии, пришедших с Запада и увлекавших японскую моло¬
дежь еще не изведанными открытиями. Интересы и сферы деятель¬
ности Сато были весьма разнообразны: он был советником даймё
в Ава, одновременно написал книги «Теория огнестрельного ору¬
жия» и «Как использовать три вида оружия?», размышлял о воп¬
росах объединения мира и работал над капитальным трудом «Как
контролировать Океан?». Создается впечатление, что его волновал
целый комплекс вопросов, касавшихся экономики и благосостоя¬
ния народа, обеспечения обороны и безопасности страны, соци¬
ального контроля со стороны государства и распределения ресур¬
сов и доходов. Одновременно он искренне верил в Божественное
предначертание особой миссии Японии и разделял взгляды Хирата
Ацутанэ (1776—1843), крупнейшего идеолога школы национальных
наук (кокугакуха).
Особое место в ряду мыслителей и эмпириков эпохи Эдо, не¬
сомненно, принадлежит Ниномия Сонтоку, ученому-аграрию, по¬
эту и просветителю. Он вырос в местечке, находящемся в пределах
видимости горы Фудзи, и часто по случаю напевал популярную пе¬
сенку, возможно, по-своему размышляя над тем, что она означает.
Белый снег на Фудзи
Тает под утренним солнцем,
Тает и спешит вниз
К Мисима,
Где Мисимские проститутки
Смешивают его в красках грима.
15

Белый снег — прекрасен, когда им любуешься, но он полезен для
людей, только когда растает и сбежит вниз, туда, где проходит жизнь
человека. Японцы часто говорят о подземной активности воды, срав¬
нивая ее с процессом самоочищения на низшем уровне человечес¬
кого бытия. Жизненное кредо и сама деятельность Ниномия оказа¬
лись сродни этому очищающему потоку. Он никогда не хотел быть
ни правительственным чиновником, ни политиком, с самого начала
и до конца он оставался земледельцем, возделывателем земли. Ни¬
номия многое сделал для того, чтобы помочь крестьянам улучшить
свою жизнь, он учил их и доказывал на практике справедливость
своего кредо. В общем оно было довольно простым и сводилось к
следующему: 1) физический труд — достойная деятельность для че¬
ловека, которая приносит счастье творчества, присущее богам;
2) закон средних величин — естественно обоснованный вид плано¬
вой аграрной экономики, потому что часть богатого урожая нужно
сохранить в неприкосновенности, чтобы покрыть им неурожайные
года; 3) сельская жизнь по существу общинная, и ее успех зависит
от бескорыстной совместной деятельности, благодаря которой сбе¬
режения одних ее членов могут оказаться полезными для других;
4) человеческая жизнь должна пониматься как продолжающийся акт
благодарения за провидение Небес, земли и человека11.
Эти убеждения и неутомимый труд Ниномия Сонтоку сниска¬
ли ему уважение и популярность среди крестьян, которые называ¬
ли его «сельским мудрецом Японии». Люди, как правило, представ¬
ляли его в виде усердно работающего, приветливого молодца со
счастливым, улыбающимся лицом. Но, судя по портрету, это был
грузный человек, с грубыми чертами лица и непоколебимой реши¬
тельностью в глазах. Он учил, что природные катаклизмы — есте¬
ственные явления, человек, со своей стороны, должен понимать
состояние природы и научиться планировать свою жизнь. Всегда и
везде он пропагандировал полезность и необходимость труда и ут¬
верждал, что каждый год, месяц, день и час представляют огром¬
ную и безусловную ценность для человека. Лень была абсолютно
недопустима. Корень добродетели заключен в труде, а лень лишь
приводила к ее утрате.
Ниномия Сонтоку был уверен, что труд делает человека таким,
какой он есть, успехи цивилизации и человека — это не что иное,
как достижения совместного труда людей. Японцы, по его мнению,
должны были любить труд и передавать эту бескомпромиссную
любовь из поколения в поколение. Столь дорогую для него мысль
он постарался выразить в собственном стихотворении:
16

Проторенная тропа
Покрыта упавшими листьями;
Отодвинь их в сторону
И увидишь следы
Солнечной Богини'4.
В процессе неустанной работы он пришел к простому, но очень
перспективному для будущей капитализации страны выводу о том,
что на свете существуют лишь три главные вещи: труд, бережли¬
вость и забота о будущих поколениях. Ниномия Сонтоку называл
их «тремя обязанностями» его школы. Он сравнивал эти «три обя¬
занности» со столом на трех ножках, каждая из которых поддер¬
живается наличием другой, если хотя бы одной не будет — столу не
устоять. Человек может работать изо всех сил, но, если он не бе¬
режлив, его труд будет напрасным. Человек может быть бережли¬
вым, но, если он не работает изо всех сил, то у него мало что оста¬
нется в запасе. И, наконец, если человек будет усердно трудиться и
беречь результаты своего труда, то это все же не означает, что он
передаст что-нибудь своим потомкам, потому что он может быть
скупым. Труд и бережливость имеют значение только тогда, когда
они приносят пользу другим.
В отличие от Сато Нобухиро или Хонда Тосиаки, Ниномия
Сонтоку не думал о техническом прогрессе и дальних странах, он
не был столь образованным ученым, но он размышлял о рацио¬
нальном отношении к труду и жизни и искал пути сближения этих
понятий прежде всего в сфере этики и религиозной морали.
Он говорил: «Синто — это путь, составляющий основу страны,
конфуцианство — это путь управления страной, а буддизм — это
путь властвования над своим сердцем и разумом... Выбирая важное
и отбрасывая второстепенное, я пришел к лучшему для людей уче¬
нию, кое называю “добродетелью деятельного возблагодарения”, а
также “излечивающей единовкусной пилюлей синто, конфуциан¬
ства и буддизма”... В настоящей пилюле, — добавил он,— все со¬
ставляющие тщательно смешиваются до неотличимости, иначе она
будет обладать плохим вкусом во рту, да и в животе станет дур¬
но»15. В довоенной Японии Ниномия Сонтоку очень почитали и
почти перед каждой сельской школой стояла его статуя с вязанкой
дров за плечами и книгой в руке.
Вероятно, можно с разных точек зрения оценивать просвети¬
тельскую, научную и практическую деятельность тех энтузиастов
новых знаний и разумного хозяйствования, о которых говорилось
выше, и о многих других вкупе с ними, о которых нет возможнос¬
17

ти рассказать на этих страницах. Но совершенно очевидно, что они
старались распространить среди своих соотечественников тот самый
капиталистический дух, о котором писал Вернер Зомбарт в своей
известной книге «Буржуа: Этюды по истории духовного развития
современного экономического человека». В. Зомбарт писал: «Основ¬
ная черта докапиталистической жизни есть черта уверенного покоя,
свойственная всякой органической жизни. И надо теперь показать,
как этот покой превращается в беспокойство, как общество из прин¬
ципиально статистического развивается в принципиально динами¬
ческое»16. Во второй половине эпохи Токугава японское феодаль¬
ное общество перестало ощущать стабильность, во всех сферах жизни
шли изменения: в экономике, в социальной сфере, в культуре, в
идеях и настроениях, в том, что окружало людей и в том, что было
внутри их самих, в мыслях и сердцах.
Пытаясь разрешить задачу возникновения капиталистического
духа, В. Зомбарт выделил его составные элементы, из которых он в
конце концов складывался. Это, во-первых, предпринимательский
дух — синтез жажды денег, страсти к приключениям, изобретатель¬
ности, смелости, авантюризма и многого другого. Во-вторых, не¬
обходимым элементом капиталистического понимания жизни яв¬
лялся мещанский дух, который состоял из склонности к счету и
осмотрительности, из благоразумия, хозяйственности, бережливо¬
сти, умеренности и т. д. Нетрудно заметить, что японские мысли¬
тели, ученые, путешественники, аграрии и поэты, о которых гово¬
рилось выше, как раз и старались воспитать в своих соотечествен¬
никах эти самые составляющие духовной ценности капитализма, его
капиталистического духа. Если Хонда Тосиаки развивал интерес к
авантюризму колонизации и присоединению новых земель, к рис¬
ку и опасностям долгих морских плаваний, к стремительному обо¬
гащению за счет внешней торговли, то Сато Нобухиро писал о
пользе профессионализма, разумного отношения к делу, о необхо¬
димости новых знаний и технологий. А Ниномия Сонтоку, в свою
очередь, учил бережливости, трудолюбию, благоразумному хозяй¬
ствованию.
Таким образом, в Японии в эпоху Токугава появились и полу¬
чили распространение учения, утверждавшие целью человеческой
жизни не просто усердный труд, но труд ради прибыли, обогаще¬
ния и обеспечения потомков, укрепления экономической стабиль¬
ности семьи и общества в условиях развивающейся денежной
экономики. Такого рода идеи, по мнению А.В. Загорского, имели
сходство е идеологией, порожденной Реформацией в Европе. «Спе¬
18

цифической же чертой идеологической ситуации в Японии явля¬
лось широкое их распространение среди не только горожан (тёнин —
в значительной мере эквивалент бюргера, представителя третьего со¬
словия в Западной Европе), но и самурайства, вынужденного при¬
спосабливаться к новой экономической ситуации»17.
Подобные изменения в определении принципов миропонима¬
ния и законов жизни были напрямую связаны с модификацией
японского неоконфуцианства, являвшегося официальной идеоло¬
гией сегуната Токугава. Начало модернизации японской конфуци¬
анской теории нередко соотносят с именем Огю Сорай (1666—1728),
«впервые позволившего связать философскую мысль с реальной
практической деятельностью».
В японском конфуцианстве было преодолено безусловное по¬
нимание знания как акта, неизменно предшествующего действию
и определяющего его характер. Знание стало восприниматься как
результат деятельности, что открывало возможности для инкор¬
порации в конфуцианское учение новых достижений так называ¬
емых практических наук: естественных и технических. Эта тенден¬
ция превалировала в эволюции японского конфуцианства в
XVIII - начале XIX в. (Огю Сорай, Сиба Кокан, Сугита Гэмпаку
и др.) В перспективе это обстоятельство работало на сближение
японской неоконфуцианской философии с ценностями европей¬
ской культуры. Прагматики-японцы настойчиво изучали и пыта¬
лись внедрить в жизнь новые знания в области медицины, воен¬
ном деле, ботанике, навигации и т. д. А.В. Загорский со ссылкой
на современного японского исследователя Ё. Абэ отмечает, что
«изучение указанных наук не только стало сферой деятельности
конфуцианских философов, но и было включено наряду с воспи¬
танием конфуцианского духа и кодекса бусидо в систему тради¬
ционного образования»18.
Оценивая идеологическую обстановку в Японии в период Ба-
кумацу, Р. Минамото писал: «Практицистская тенденция была об¬
щей, перекрывавшей различия позиций и объединявшей и уче¬
ных “европейской науки”, и конфуцианцев, и людей, стоявших
на стороне императора, и людей, защищавших Бакуфу... Другими
словами, она была характерной чертой эпохи»19. Сопоставляя эко¬
номические и трудовые теории японских философов, ученых, эм¬
пириков, аграриев с известным тезисом Конфуция: «Стоит ли го¬
ворить о выгоде, достаточно того, что имеется человеколюбие,
справедливость, и все», нельзя не почувствовать, насколько реши¬
тельно отошли принципы познания мира в Японии от конфуци¬
19

анской традиции к моменту появления на ее территории европей¬
цев.
В.Г. Хорос, сравнивая предпосылки модернизации в России и
Японии, назвал последнюю «передовым традиционным обществом».
Так же, как многие зарубежные исследователи, он видел в эконо¬
мических и социальных сдвигах Токугавской Японии немало черт,
типологически близких европейскому феодализму. Вместе с тем,
отечественный исследователь акцентирует особое внимание на роли
культуры в процессе подготовки страны к модернизационным пре¬
образованиям. Именно «позитивная роль культурного фактора», по
его мнению, предопределила более успешный исход модернизации
в Японии по сравнению с Россией.
Культура — понятие чрезвычайно многогранное и имеет вели¬
кое множество различных определений. Но даже если исходить из
общей первоначальной интерпретации сути культуры, как возделы¬
вания и воспитания — земли ли в прямом смысле слова, человечес¬
кого общества ли — в переносном смысле слова, очевидна безуслов¬
ная важность и самих усилий в этом направлении, и их результатов.
В. Г. Хорос подчеркивает, на его взгляд, наиболее важную особенность
японской традиционной культуры в приложении к тем процессам,
у рубежа которых Япония оказалась в первой половине XIX в. Она
состояла в умении последней выработать ценности, способные хо¬
рошо вписаться в процесс национальной модернизации20.
О тех идеях, которые настойчиво овладевали умами прагматич¬
ных японцев и приближали их к пониманию достижений не менее
рациональных носителей Западной цивилизации, уже говорилось
выше. Но дело было не только в этом.
Японская культура объединяла нацию, т. к. сумела реализо¬
вать в себе принцип преемственности и в историческом времени,
и в социальном пространстве. Как бы скептически не относились
воинственные самураи к утонченной и рафинированной культу¬
ре аристократии (кугэ), именно она диктовала вкусы, вырабаты¬
вала каноны эстетики, правила поведения и образцы изящных
манер вплоть до XVII в. В эпоху Ток^гава наступил длительный
мир, какого японцы не знали на протяжении многих поколений.
Создавалось впечатление, что самурайские мечи сохранят за со¬
бой лишь чисто декоративную функцию. В новой обстановке на
гражданской службе, в сфере преподавания, в области искусства
самураи, и не только они, должны были продемонстрировать при¬
ятные манеры, знание классической литературы, способность раз¬
бираться в эстетике традиционных искусств и т. д. Как отмечал
20

Д. Мэрдок: «Толпы состоятельных людей добивались благосклон¬
ности управляющих домами кугэ, чтобы через них убедить их хо¬
зяев поделиться своими познаниями в японской классической
литературе и искусстве, в умении предсказывать будущее, в аст¬
рономии, в искусстве составления букетов и разбивки садов, в том,
как подбирать и носить одежду, как входить и выходить из ком¬
наты, как вести себя при встречах с кугэ в обществе и на состяза¬
ниях по игре в мяч, чтобы при этом на тебя обратили внимание»21.
Самураи, так же как состоятельные горожане (тёнин), не отбро¬
сили многовековую культуру аристократов лишь потому, что тра¬
диционный образ жизни и нравы последних не соответствовали
их собственным. Иными словами, они оказались в состоянии по¬
нять и постарались принять достижения элитарной культуры, сти¬
мулируя тем самым ее сохранение и дальнейшее распространение
в обществе.
Горожане, пожалуй, проявляли не меньшую любознательность
в отношении духовных ценностей самурайского сословия. В пери¬
од Гэнроку (1688-1703) пышно расцвела городская культура, ко¬
торая в «основном была культурой процветающей буржуазии, склон¬
ной к развлечениям». Создаваемое ею искусство зачастую опреде¬
лялось термином «укиё-э», что означает «картины изменчивого
мира». Пусть это был мир, далекий от образа жизни утонченных
аристократов или воинственных самураев, он состоял из посетите¬
лей театров и кабачков, завсегдатаев домов свиданий и различных
балаганов, но он «определенно являлся более истинным выраже¬
нием национального духа», чем культурные изыски предыдущих
эпох. Вместе с тем, богатые горожане уже к началу XVIII в. были
достаточно образованны и изысканны, чтобы адекватно оценивать
театральное представление, узор на одежде или форму чайника.
Кроме того, что было особенно важно, они руководствовались теми
же понятиями и критериями правильного и неправильного в сво¬
ей жизни, что и самураи.
Философские течения, которые формировали нравы Гэнроку,
в основном развивали концепции личной и общественной мора¬
ли, основанной на долге верности и долге службы. Они устанавли¬
вали образец дисциплинированного, неэгоистического поведения,
вполне укладывались в рамки традиции и входили в жизнь обще¬
ства. «Их затверживали самураи, их цитировали в эдиктах и про¬
стым языком объясняли народу... даже пьесы великого драматурга
Тикамацу (1653—1724 гг.) и романы Ихара Сайкаку (1642—1693 гг.),
восхищавшихся веселыми кварталами, проникнуты конфуциански¬
21

ми представлениями. Поэтому вполне можно сказать, что этика
китайских мудрецов, систематизированная и модифицированная
японцами в соответствии со своим специфическим общественным
устройством, к началу XVIII в. стала проникать во все классы Япо¬
нии»22 .
Смешение культурных интересов и ценностей шло и в обрат¬
ном направлении, снизу, от буржуазных кругов города к феодаль¬
ной элите. Самураи и даймё вопреки указам бакуфу посещали пред¬
ставления театра Кабуки, сами сочиняли стихи, далекие от класси¬
ческого канона и распевали новомодные песни, а их жены
перенимали детали туалета и грима у популярных «героинь» весе¬
лых кварталов. Даже в «священных пределах императорского двор¬
ца» можно было встретить нечто подобное. Один из благородных
аристократов сокрушался в своем дневнике (1718 г.) по этому по¬
воду: «Его Высочество пел песни, называемые нагэбуси. Это без¬
нравственные мотивы. Потомку почтенной Солнечной Богини чрез¬
вычайно не подобает заниматься такими вещами... которых не бу¬
дет делать даже здравомыслящий лавочник»23.
Культура Гэнроку — народная культура, задорная или грустная,
шикарная или эксцентричная, сталкивающая личную любовную
драму с культом семьи, разрывающая узы феодальных иерархичес¬
ких ограничений и в то же время опирающаяся на вековые устои
традиционной морали: верности долгу, родовой чести, почитанию
родителей. Поистине эта культура была уникальной, такой она и
осталась в истории страны, но корни ее можно обнаружить и в гу¬
манизме изысканной эстетики кугэ, и в суровой романтике эти¬
ческих идеалов самурайства.
Недаром бусидо, хотя и означал «путь воина», фактически ут¬
верждал высокие идеалы поведения и стиля жизни для всех граж¬
дан страны. По мнению Дж. Б. Сэнсома, «кредо, воплощенное в
бусидо, имело величайшую ценность для Японии в трудный пере¬
ходный период»24. Уважение к идеалам бусидо, которые воспри¬
нимались обществом не как издержки самурайской морали, а как
ориентиры в жизни и деятельности любого человека, вероятно, су¬
щественно помогло и элите, и нации в целом достойно ответить
на вызовы модернизации. В поддержку подобной точки зрения
свидетельствуют оценки бусидо, сделанные известным японским
просветителем, автором знаменитого трактата «Путь воина» Нито-
бэ Инадзо (1862—1933). Он писал: «Это учение не исповедует выс¬
шего откровения и не имеет основателя. Высшая сущность его за¬
ключается, во внутреннем чувстве боязни всего неправого и в чув¬
22

стве чести и сознании необходимости поступать правдиво. Оно не
приводит философских доказательств этой веры, но причисляет себя
к учению Канта, которое считает моральный закон гласом Божи¬
им... Самураизм никогда не был кодифицирован или, если и были
попытки сделать это, действие этих правил не было основано на
систематическом учении. Это учение никогда не было помещено в
учебниках и не нашло себе места в фамильных библиотеках. Влия¬
ние бусидо было больше книг и философских учений: оно коре¬
нилось глубоко в сердцах народа...»25 Из определения бусидо Ни-
тобэ Инадзо, по крайней мере, с очевидностью следует, что мораль¬
ные принципы самураев были близки «сердцам народа», что
«самураизм» отнюдь не противостоял общественным взглядам и что
мораль воспринималась этим учением в качестве «гласа Божия».
Столь завидное единодушие в отношении к высоким моральным
ценностям сближало культурно-эстетические идеалы общества и
способствовало восприятию культуры как общего достояния еди¬
ной нации.
Таким образом, усилиями народа в целом (естественно, в зна¬
чительной степени его элитой) создавалась духовная консолидиру¬
ющая основа, в рамках которой обеспечивались благоприятные ус¬
ловия для формирования и распространения так называемой на¬
циональной идеи.
Известно, что национальная идея — это «систематизирован¬
ное обобщение национального сознания в его надвременном бы¬
тии», чаще всего представленное в социально-философских тео¬
риях, общественно-политической мысли или художественных про¬
изведениях. Содержание национальной идеи составляют, как
правило, вопросы о «начале» исторической судьбы народа, о его
генетических корнях и уникальной сущности, о его месте в мире,
исторической и культурной миссии, с которой он пришел на зем¬
лю, об особенностях национального характера и целях существо¬
вания народа. Национальная идея неизбежно связана с религией,
так как именно в ее откровениях и преданиях ищут ответы на
многие из поставленных вопросов, и кроме того, религиозная вера
является одним из самых мощных факторов, объединяющих сер¬
дца и души людей.
Атеисты и материалисты могут не согласиться с последним ут¬
верждением, но историческая практика, так же как и авторитеты
из интеллектуальных кругов это подтверждают. Например, знаме¬
нитый русский писатель, философ и интеллектуал Д.С. Мережков¬
ский писал по данному поводу: «Религия есть, в самом деле, связь
23

по преимуществу, то, что связывает, скрепляет людей в общество.
Если вынуть из него эту скрепу, то оно распадется, из живого тела
становится мертвою “массою”»26. Совершенно очевидно, что подоб¬
ной объединяющей силой, имеющей для японцев непреходящее
значение, было и остается синто. Отсюда следует, что корни япон¬
ской национальной идеи должны обнаружиться в синто или в тео¬
ретических трудах школ, апеллирующих к древней религии Япо¬
нии.
Современные японцы относятся к синто по-своему. Как пра¬
вило, они считают, что синтоизм — это не религия, а обычай, об¬
раз жизни или «идеология типично японская, основанная на тра¬
диционной японской культуре». Скорее всего, они просто не за¬
думываются над тем, что в основе устоявшихся привычек и
традиций лежит давно, на протяжении многих и многих поколе¬
ний укоренившаяся вера не только в определенные ценности, но
и в их сакральное значение. Известный отечественный востоко¬
вед С.Б. Маркарьян отмечает: «Они не могут назвать имена мно¬
гих синтоистских и буддийских богов, но знают, что эти боги су¬
ществуют, ибо мифология известна всем. Если подходить с такой
точки зрения, то практически все японцы религиозны. Даже те,
кто считает себя неверующим, привычно исполняют различные
религиозные обряды во время свадеб, похорон, национальных
праздников. По удачному выражению немецкого исследователя
истории Японии Ю. Берндта, японцам свойственна «нерелигиоз¬
ная религиозность»27.
Сонода Минору, профессор Университета Киото, настоятель
синтоистского храма Титибу дзиндзя, считает, со своей стороны,
что мир синто не соответствует тому понятию религии в узком смыс¬
ле слова, которое употребляется в настоящее время. С его точки
зрения, «это — более широкое явление японской духовной культу¬
ры. И если*уж непременно требуется назвать его «религией», то
можно, пожалуй, сказать, что синто... представляет собой изначаль¬
ную религию, возникшую в японской древности, в то время как в
ходе истории различные иные религиозные учения и школы также
пустили здесь свои корни»28.
Но как бы там ни было, глубокая национальная привязанность
синто является общепризнанной. По мнению Мишеля Малерба,
«быть синтоистом, — значит чувствовать себя членом японской об¬
щины». Французский католик, автор знаменитой книги по срав¬
нительному богословию, М. Малерб подчеркивал, что «редко встре¬
чаются движения философского или религиозного характера, ко¬
24

торые имели бы такую национальную направленность, как синто¬
изм»29.
Эта национальная направленность синто неоднократно явля¬
лась своего рода спасательным кругом или точкой опоры для япон¬
ского общества в годы национальных катастроф и усиления угро¬
зы извне. Так было во время попытки вторжения в Японию мон¬
голов в 1274 и 1281 гг. и в период насильственного открытия страны
в 1854 г.
Одним из первых ярких японских мыслителей, обратившихся
в поисках путеводной звезды к синто, был Китабатакэ Тикафуса
(1293-1354) На основе синтоистской мифологии он выдвинул идею
о богоизбранности Японии. Это, по его мнению, проявлялось в
непрерывности наследования престола в императорской династии,
начиная от первых божеств до последних японских правителей.
Впоследствии идея непрерывности правящей династии в сочетании
с концепцией божественного происхождения императора стала в
официальной истории Японии непреложной догмой и традицион¬
ным критерием лояльности.
Основные положения японской национальной идеи сложились
по преимуществу в XVIII — первой половине XIX вв., т. е. в эпоху
правления сёгунов Токугава. В этот период явно усилился интерес
и внимание японского общества к национальным святыням и на¬
циональной религии синто. Очевидно, что это было своего рода
реакцией людей на навязываемое им неоконфуцианство, которое
признавалось бакуфу в качестве официальной идеологии в эпоху
Эдо.
Сёгуны Токугава добивались непререкаемого контроля светской
власти над религиозной жизнью своих подданных. Христианство
было категорически запрещено, был установлен приоритет буддизма
над другими религиями, а внутри буддизма определены течения,
которые признавались властью единственно законными. На буддий¬
ских священнослужителей была возложена обязанность следить за
религиозной благонадежностью своих прихожан, их проповедни¬
ческая деятельность и экономическая независимость были суще¬
ственно ограничены. Среди священнослужителей стали явно падать
нравственность и распространяться коррупция.
Активное использование бакуфу буддийских храмов в качестве
элемента государственно-бюрократической машины подрывало их
моральный авторитет и отрицательно сказывалось на популярнос¬
ти буддийской церкви среди населения. В результате в японском
обществе появилось множество неформальных религиозных групп,
25

мировоззрение которых заимствовало концепции разных направ¬
лений общественной мысли50.
Политика сёгуната Токугава в отношении синто не могла не
быть в некотором роде двусмысленной. С одной стороны военные
правители страны разделяли представления синто об обожествле¬
нии природы, культе предков, вере в божественное происхожде¬
ние императорской семьи и самой Японии. Но обратная сторона
медали состояла в том, что при наличии императора, ведущего свою
родословную согласно синтоистской мифологии от богини солнца
Аматэрасу Омиками, сёгун, обладавший всей полнотой реальной
военной и политической власти в государстве, формально оставал¬
ся лишь верноподданным императора, по повелению которого он
получал свои права и титулы. Поэтому, оказывая экономическую
поддержку наиболее крупным синтоистским святилищам, бакуфу
в то же время стремилось ослабить влияние синто на духовную
жизнь общества. Синтоистские священники, например, были низ¬
ведены до простых прихожан буддийских храмов. А смешанные
синто-буддийские ритуалы проводили буддийские священнослужи¬
тели при синтоистских святилищах51.
Государственные попытки унизить и принизить синто, так же
как и благоприобретенные новые знания и мировоззренческие по¬
зиции не изменили отношения японцев к синтоистским божествам
и святыням. В этот период в Японии происходили наиболее мно¬
голюдные паломничества в синтоистский комплекс Исэ, оживились
массовые посещения синтоистских святилищ (и буддийских хра¬
мов тоже), за которыми закрепилась репутация охранителей или
исцелителей верующих. Наиболее популярными стали святилища,
посвященные культу богини плодородия Инари и древнему культу
горы Фудзи, особенно в районах, примыкающих к Эдо52.
В XVII в. в Японии сложилась новая школа синто (фукко син¬
то) — «реставрированный синто», который достиг своего расцвета
к моменту реставрации Мэйдзи. «Реставрированный синто» возник
на базе филологических исследований «Манъёсю», поэтической
антологии VIII в. Впоследствии это филологическое направление
фукко синто заложило основы школы национальных наук, кото¬
рая явилась одним из признанных центров общественно-полити¬
ческой мысли Токугавской Японии.
Ученые этой школы выступали против синто-конфуцианского
синкретизма и в отличие от большинства идейных течений того
времени ориентировались на изучение не китайской классики, а
памятников древней и раннесредневековой литературы Японии.
26

Исследователи этого идейного направления поднимали вопросы
национального характера японцев, изучали специфику статуса япон¬
ского императора и гармоничности его взаимоотношений с собствен¬
ным народом, рассматривали роль моральных принципов в процес¬
се воспитания человеческой личности, а также философские пробле¬
мы добра и зла, взаимосвязи богов и людей в рамках японского
общества и государства, объясняли и доказывали уникальность япон¬
ской нации, пытались определить ее историческую и культурную
миссию в отношении других народов. Главной своей задачей после¬
дователи школы национальных наук XVIII в. считали определение
отличительных черт национальной структуры и государственности
Японии, ее места и роли в окружающем мире. Совершенно ясно,
что ориентация этой школы, так же как и преимущественная опора
в исследованиях на священные книги синто, являющиеся одновре¬
менно памятниками древней японской культуры, предопределили ее
важную роль в разработке национальной идеи.
У истоков образования школы национальных наук стоял Када
Адзумамаро (1669-1736), а наиболее известными деятелями и уче¬
ными были Камо Мабути (1697—1769), Мотоори Норинага (1730—
1801), Хирата Ацутанэ (1776—1843). Када Адзумамаро и Камо Ма¬
бути родились в семьях священнослужителей синтоистских храмов
и с детства воспитывались в любви к японской древней истории и
литературе, что, несомненно, наложило отпечаток на их последую¬
щую научную деятельность. Главным объектом научного интереса
Камо Мабути была антология японских стихов VIII в., а его труд
«Манъёко» («Комментарии к “Манъёсю”») до сих пор высоко оце¬
нивается литературоведами.
Мотоори Норинага, наиболее известный и талантливый ученый
этой школы, родился в семье торговца хлопчатобумажными тканя¬
ми Одзу Садатоси. Предком Мотоори Норинага был самурай Мо¬
тоори Токихидэ, фамилию которого впоследствии и принял уче¬
ный. В 1775 г., окончив учебу в медицинской школе, Мотоори
Норинага получил звание врача и всю жизнь продолжал занимать¬
ся медицинской практикой, которая служила главным источником
доходов в его семье. 35 лет своей жизни он посвятил текстологи¬
ческому анализу: расшифровке, чтению и комментированию «Код-
зики» («Записки о делах древности»), литературно-историческому
памятнику Японии, датируемому 712 г., где собраны мифы и ле¬
генды о жизни богов древней Японии и ее жителей. Его труд «Код-
зикидэн» («Комментарии к “Кодзики”») не имеет себе равных по
сей день.
27

Специфика школы национальных наук состояла в том, что ее
учение приняло форму отрицания «всего китайского». Идеологи
школы национальных наук видели причины социально-экономи¬
ческих трудностей и идейно-политических проблем японского об¬
щества в распространении китайской культуры и не останавлива¬
лись перед дискредитацией науки и опыта Китая в целом. В част¬
ности, Камо Мабути заявлял, что, поскольку на протяжении долгой
истории Китаем управляли различные династии, каждая из кото¬
рых утверждалась у власти в ходе восстаний и междоусобной борь¬
бы, то философия, способная привести к подобным результатам,
должна быть ошибочной. Он доказывал, что китайцы «плохие сер¬
дцем» и вопреки своему учению вершат столь плохие дела, что их
общество ввергается в состояние беспорядка33.
Как отмечает Ю.Д. Михайлова, «отрицание китайских учений
сводилось у К. Мабути, в сущности, к критике конфуцианства,
причем эта критика велась с даосских позиций... Ученый и сам да¬
вал высокую оценку учению Лао-цзы и писал: “Человек по имени
Лао-цзы, говоривший по воле вселенной, верно описывал Путь под
небесами”»34. Выходит, неприятие всего китайского было у после¬
дователей школы национальных наук довольно выборочным и но¬
сило адресный характер. Кроме того, обращение к даосским идеям
свидетельствует, что они не собирались приносить свой практицизм
в использовании заимствованных, но удобных для них знаний в
угоду собственным мировоззренческим ценностям.
Тем не менее, в противовес китайским учениям теоретики этой
школы создали концепцию «собственно японского Пути».
Она складывалась из трех аспектов: представлений о японском
национальном характере, уникальности государственной структу¬
ры Японии и утверждений о превосходстве Японии над другими
странами. В развитии понятия японского национального характе¬
ра, или, как они сами говорили, «японского сердца», видную роль
сыграли Камо Мабути и Мотоори Норинага.
Значение Камо Мабути в развитии учения школы национальных
наук состоит в том, что он ввел понятие «сердца древних», т. е. не¬
кой сущности, которая выражает основные черты образа жизни,
мышления и чувствования японцев, кроме того, он соединил пред¬
ставления о «простом и искреннем сердце» с идеей общественной
гармонии35.
Одним из основных положений Мотоори Норинага была кон¬
цепция «истинного сердца» (магокоро). Оно рассматривалось уче¬
ным как воплощение всего подлинно японского, как синоним
28

«японского сердца» (яматогокоро) и противопоставлялось «китай¬
скому сердцу». Мотоори Норинага считал проявление чувств и же¬
ланий важнейшим свойством магокоро. «Желание есть вкусные вещи,
носить красивую одежду, жить в хорошем доме, обладать богат¬
ством, быть уважаемым другими людьми и прожить долгую жизнь —
все это и есть магокоро», — писал ученый36. Противопоставляя ес¬
тественное проявление чувств, желаний человека, с одной сторо¬
ны, ограничению их конфуцианской и буддийской моралью — с
другой, Мотоори Норинага стремился подчеркнуть человечность,
гуманность, искренность «японского сердца», т. е. национального
характера японцев в отличие, конечно, от китайцев.
Из его представлений о божественном происхождении приро¬
ды человека следовало утверждение о том, что все люди от рожде¬
ния наделены способностью «знать, что им следует делать». «По¬
скольку человек должен хорошо служить своему господину, забо¬
титься о родителях, быть ласковым с женой, детьми и слугами,
хорошо относиться к другим людям, исполнять свои профессио¬
нальные обязанности, то все это относится к разряду дел, которые
должны исполняться естественным образом. Поэтому все люди зна¬
ют свои обязанности от рождения и ни к чему заимствовать для
этого иностранные учения»37.
Важной особенностью магокоро являлось также осуществление
эмоциональной связи между «стоящим внизу» народом, императо¬
ром и «небесными богами». «Необходимо подчеркнуть, — отмечает
Ю. Д. Михайлова, — что следование воле императора рассматрива¬
лось Мотоори Норинага как одно из проявлений естественных
свойств человека, его магокоро»3*. В результате следование воле
императора превращалось в трактовке автора в неотъемлемое свой¬
ство национального характера японцев.
Уникальность государственного строя Японии и превосходство
ее над другими странами, по мнению Мотоори Норинага, объяс¬
нялись, во-первых, божественным происхождением Японии, во-
вторых, тем, что Япония являлась родиной богини солнца Аматэ-
расу и, в-третьих, существованием единой и непрерывной динас¬
тии императоров в Японии.
Конечная цель рассуждений Мотоори Норинага и других пред¬
ставителей школы национальных наук состояла в том, чтобы раз¬
вить и укрепить в сознании японцев чувство превосходства над
другими странами и народами, прежде всего китайцами, внушить
соотечественникам мысль о том, что все страны должны почитать
Японию и относиться к ней, как вассалы.
29

В своем программном сочинении «Кодо тайи» («Основные по¬
ложения») Хирата Ацутанэ писал: «Японцы полностью отличны от
народов Китая, Индии, России, Голландии, Сиама, Камбоджи и
других стран и превосходят их. Для нас не пустое хвастовство на¬
зывать нашу страну страной богов. Боги, создавшие все на свете,
родились в Японии. Япония — это родина богов... Этот факт явля¬
ется предметом всеобщей веры и не подлежит обсуждению»39. Хи¬
рата Ацутанэ соглашался, что иностранные государства тоже были
созданы богами, но, в отличие от Японии, не самыми первыми, и
ни одно из них не стало родиной богини солнца Аматэрасу. Отсю¬
да ученые школы национальных наук делали вывод, что «Япония —
основа неба и земли» и, следовательно, «все страны должны почи¬
тать божественную страну и подчиняться ей, все в мире должны
следовать ее истинному Пути»40.
Идеи, выдвигаемые школой национальных наук, имели важное
значение не только для определения ее внешней стратегии с учетом
провозглашаемого превосходства над всеми другими народами, но
и для разрешения внутренних проблем, в первую очередь сохра¬
нявшегося на протяжении веков дуализма власти.
Конечно, идеологи школы национальных наук не призывали
открыто к свержению сёгуната, да и не могли это сделать, но они
возвеличивали синто и национальные ценности, национальный дух
японцев. А первосвященником синто был император, согласно древ¬
ней религии Японии, он являлся живым богом и единственным,
ответственным за свой народ перед лицом своих божественных
предков, сёгуну здесь не было места. Идеи школы национальных
наук в реальности исподволь низводили сёгуна до простого слуги
императора, которому он препоручил управление страной и с ко¬
торого непременно спросит об эффективности выполнения возло¬
женных на него обязанностей. Таким образом, эта идеология ста¬
новилась фактически оппозиционной по отношению к власти сё¬
гуната и, следуя логике ее содержания, должна была стать духовным
оружием будущей антисёгунской оппозиции.
Идеи школы национальных наук в 40—50-е гг. XIX в. получили
широкое распространение в народе, причем среди различных сло¬
ев общества и прежде всего его несамурайской части.
Не только взгляды и выводы ученых школы национальных наук
заложили основы японской национальной идеи, большое влияние
на процесс ее формирования оказали теоретические положения
последователей исторической школы Мито.
В частности, главной составляющей национальной идеи, ее су¬
30

тью и квинтэссенцией было учение о кокутай, созданное теорети¬
ками школы Мито во главе с Аидзава Сэйсисай (1782—1863) в на¬
чале XIX в. Согласно этому учению, «кокутай — специфически япон¬
ская национально-государственная общность, объединяющая в ес¬
тественное, единое живое целое на первом уровне мир ками и
императора (первосвященника синто и сакрального вождя), на вто¬
ром - японский народ (потомков Аматэрасу-омиками) и на тре¬
тьем — Японские острова (творение Идзанаги и Идзанами), мир
живой природы вне богов и людей, поскольку принципиально не¬
живой природы в синто нет, как и в большинстве восточных тра¬
диций»41 .
В работах российских авторов встречаются различные перево¬
ды слова «кокутай» — «государственный строй», «государственный
организм», «национальная сущность», «сущность государства» и т. д.
Ш. Эйзенштадт, ссылаясь на Германа Хостона, приводит его вари¬
анты перевода: «национальное государство», «тело нации» (возмож¬
но «тело государства» — ред. Е.В.), при этом сам Г. Хостон считает
эти интерпретации кокутай неадекватными42. Перевести слово бо¬
лее адекватно трудно, т. к содержание кокутай слишком объемно и
разнопланово. Оно включает «национальную структуру», прежде
всего институт императора, «национальную основу», заложенную
в божественном происхождении страны и династии, «национальный
характер», в котором нашли свое воплощение высокая мораль и
различные добродетели, некогда признанные необходимыми для
японской социальной общности и порядка в стране. Именно по¬
этому содержание кокутай имеет одновременно религиозные, мо¬
ральные и политические оттенки.
В отличие от школы национальных наук, формально стремив¬
шейся опираться исключительно на исконно японские духовные
ценности, школа Мито открыто использовала понятия и представ¬
ления в русле синто-конфуцианского синкретизма. Поэтому кон¬
цепция «кокутай» Аидзава Сэйсисай весьма продуктивно связыва¬
ла вместе мифологию синто и этику конфуцианства в том ее вари¬
анте, в каком она находит свое применение в бусидо. В частности,
Аидзава идентифицирует Богиню Солнца с Небом, которое осуще¬
ствляет контроль над моральным законом в конфуцианском кос¬
мосе. По его мнению, Аматэрасу Омиками в древние времена вы¬
полнила Небесную задачу внесения морального закона и полити¬
ческого порядка в мир. Когда Аматэрасу Омиками передала бразды
правления над страной своему внуку, она вручила ему три регалии:
яшмовые подвески, бронзовое зеркало и меч. Эти предметы, по
31

утверждению Аидзава, были символами Небесного ведомства, ма¬
териализованной формой Небесной добродетели и представляли
руку Небес в исполнении Небесной функции43.
Священный статус монарха, таким образом, был установлен раз
и навсегда, а высший долг подданного — лояльность трону отчет¬
ливо продемонстрирован. Аидзава Сэйсисай подчеркивал, что ни¬
когда ни один человек не осмеливался претендовать на статус им¬
ператора, и это, по его мнению, не могло быть простой случайно¬
стью. Автор уравнивал конфуцианские добродетели лояльности и
сыновнюю почтительность с синтоистским культом предков и ри¬
туалом благодарения. Он отмечал, что божественные потомки бла¬
гоговейно почитали свою Небесную прародительницу, проявляя по
отношению к ней и своим предкам сыновнюю преданность. Это
культивировало их собственные добродетели и демонстрировало
квинтэссенцию добра как суть отношений между родителями и деть¬
ми. Таким образом, по мнению автора, Небесная прародительни¬
ца установила человеческую мораль и порядок на земле, передав свое
учение бесконечным поколениям и определив навсегда Великий
Путь Неба и человека44.
Концепция «кокутай» развивалась Аидзава Сэйсисай с позиции
противостояния опасности с Запада, которую он усматривал в хри¬
стианстве и увлеченности японской молодежи новыми, в первую
очередь, голландскими знаниями и учениями. С его точки зрения,
эти новые теории грозили подорвать устои и традиции японского
общества, о которых он писал выше, ослабить моральный закон
лояльности трону и систему этических отношений между людьми.
Японская национальная идея, как и положено ей по статусу,
определяла уникальность японской нации и соответствовавшей ей
государственности. В этой идеологической концепции фактически
не разделялись общество и государство, что в общем отражало не
только уровень внутренней цивилизованности, но и отвечало прин¬
ципам Вестфальской системы международных отношений. Главным
субъектом последней, как известно, выступало суверенное нацио¬
нальное государство, под которым заодно понималось и общество.
Национальная идея не только определяла уникальность Япо¬
нии, но и утверждала ее превосходство, прежде всего моральное,
над всеми другими народами как на Востоке, так и на Западе. Из
этого следовало, по крайней мере, что другие народы должны под¬
чиниться Японии и стать ее вассалами, а миссия Японии как ми¬
нимум состояла в том, чтобы занять лидирующее положение в мире.
Подобное утверждение отнюдь не отличалось новизной, но имело
32

опасную тенденцию, грозившую превратить Японию в агрессора со
всеми вытекающими и малоприятными последствиями.
Японская национальная идея изначально была связана с древ¬
ней религией японцев — синто, обожествлявшей императора, и сле¬
довательно в эпоху Токугава в системе официальной идеологии ей
не было места. Концепция национальной идеи стала духовным и
идейным оружием антисёгунской оппозиции и контр-элиты, при¬
шедшей к власти в результате реставрации Мэйдзи. Это предопре¬
делило ее важнейшую роль в идеологической жизни страны в по¬
следующие годы, вплоть до поражения во Второй мировой войне.
Национальная идея Японии, безусловно, поднимала на щит
исконные духовные ценности японского народа и была окрашена
в романтические тона, т. к. опиралась на древние мифы и сказа¬
ния, апеллируя скорее к чувствам и настроениям людей, чем к ра¬
зуму. Но вместе с тем провозглашаемые ею задачи японской мис¬
сии требовали прагматического подхода для их эффективного ре¬
шения.
Романтизм и прагматизм в рамках новой национальной идео¬
логии, складывавшейся в эпоху Токугава, не только противоречи¬
ли, но нередко и дополняли друг друга, особенно когда речь шла
не о конкретных методах достижения цели, а об общей стратегии.
Достаточно вспомнить, что сторонники школы голландоведения и
распространения естественных наук и практических знаний в то же
время искренне верили священным книгам синто и божественным
предначертаниям в отношении японской миссии. Несмотря на при¬
обретение и усвоение новых знаний, они неизменно утверждали
превосходство собственной страны — «страны Богов», надеялись на
ее силы, разум, высокую мораль и божественный статус.
Практицизм японского образа мышления родился значитель¬
но раньше эпохи Токугава, в этом нетрудно убедиться, если вспом¬
нить, что японцы никогда не отказывались от новых учений и со¬
храняли их, даже не слишком понимая. Синто-конфуцианский
синкретизм, проявившийся в учении Аидзава Сэйсисай о кокутай,
свидетельствовал, что даже в национальной идее сохранялся потен¬
циал для усвоения и использования заимствованных из-за рубежа
знаний, пусть даже переработанных на японский лад ради нацио¬
нального развития и утверждения собственного приоритета. Иначе
говоря, национальная идея не была закрытой идеологической схе¬
мой, она оказалась живой, гибкой, развивающейся теорией, ори¬
ентированной на всестороннее обеспечение японской миссии, в
соответствии с требованиями эпохи и людей, к ней относящихся.
33

Поэтому в последовавшие за эпохой Токугава времена она нашла
свое дальнейшее развитие и главное практическое приложение в
качестве официальной идеологии, государства и общества.
В то же время национальная идея Японии зарождалась и фор¬
мировалась в целом как идеология японского превосходства и со¬
ответственно была ориентирована на неприятие чужих ценностей.
Но практицистская составляющая в ней тем не менее присутство¬
вала, что нашло свое отражение, например, в популярной формуле
известного идеолога оппозиционного японского самурайства пери¬
ода Бакумацу45 Сакума Сёдзан (1811—1859) «японская душа — ев¬
ропейские знания» («вакон — ёсай»). Это свидетельствует о том, что
национальная идея Японии соединяла в себе не только мировоз¬
зренческие, но и инструментальные ценности.
Вестернизация и модернизация несли Японии после реставра¬
ции Мэйдзи необходимые преобразования и новые знания, но при
этом в значительной степени противоречили содержанию японс¬
кой национальной идеи. Выбор путей и методов решения задач,
стоящих перед Японией, а также последствия этого выбора зависе¬
ли от соотношения романтических, практических и эгоистических
установок в умонастроении японского общества в эту решающую
для страны и нации эпоху. Иначе говоря, с точки зрения социоло¬
гии, многое зависело от соотношения инструментальных и миро¬
воззренческих ценностей в сознании людей в целом, и в содержа¬
нии национальной идеи в частности.
Результативность практического применения национальной
идеи в качестве господствующей идеологии может служить опреде¬
ленным критерием ее истинности и предначертанности в той или
иной ее интерпретации или вариантности, и в приложении к ис¬
торическим реалиям соответствующих эпох.
Основной целью данного исследования является анализ взаи¬
модействия процессов вестернизации и эволюции национальной
идеи Японии в эпоху Мэйдзи, а также оценка неоднозначных ре¬
зультатов применения последней в качестве официальной идеоло¬
гии государства и общества через призму реалий японской поли¬
тики в этот период.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Тагор Р. Гений Японии. Петроград, 1919. С. 3.
2. Murray D. Japan. New-York, 1894. Р. 476.
3. Ibidem.
34

4. Reschauer Е О. Japan: The Story of a Nation. New-York, 1974. P. 112.
5. Muramatsu T. Westerners in the Modernization of Japan. Токио, 1995.
P. 12-14.
6. Op. cit. P. 12.
7. Гоно — богатый земледелец, ведущий товарное хозяйство.
8. Загорский А.В. Япония и Китай: Пути общественного развития в оценке
японской историографии. М., 1991. С. 36.
9. Ансэйские договоры — договоры, заключенные Японией с США, Англи¬
ей, Россией, Голландией и другими странами, положившие конец ее изо¬
ляции и носившие неравноправный характер, ущемлявший интересы и су¬
веренитет Японии.
10. См.: Кин Д. Японцы открывают Европу 1720—1830. М., 1972. С. 114-115,
126-127.
11. Cit. in: Sources of Japanese Tradition. New-York, 1964. Vol. 2. P. 70.
12. Op. cit. P. 60.
13. Op. cit. P. 74.
14. Op. cit. P. 75.
15. Цит. по: Накорчевский AA. Япония: Синто. СПб., 2000. С. 454.
16. Зомбарт В Буржуа: Этюды по истории духовного развития современного
экономического человека. М., 1994. С. 19.
17. Загорский А. В. Указ. соч. С. 95.
18. Цит. по: Загорский А.В. Указ. соч. С .87.
19. Цит. по: Загорский А В. Указ. соч. С. 88.
20. ХоросВ. Г. Русская история в сравнительном освещении. М., 1996. С. 50.
21. Цит. по: Кирквуд К. Ренессанс в Японии: Культурный обзор семнадцатого
столетия. М., 1988. С. 63.
22. СэнсамДж. Б. Япония: Краткая история культуры. СПб., 1999. С. 510-511.
23. Цит. по: СэнсомДж. Б. Указ. соч. С. 521.
24. Там же. С. 528, 536.
25. Японцы о Японии: Сб. статей первоклассных японских авторитетов, со¬
бранных и редактированных А. Стэдом. СПб., 1906. С. 243—244.
26. МережковскийД.С. Тайна трех: Египет—Вавилон. М., 2003. С. 59.
27. Маркарьян С. Б. История взаимоотношений религии и государства в Япо¬
нии // Япония 1998-1999: Ежегодник. М., 1999. С. 70.
28. Сонода Минору. Мир синто. М., 2001. С. 7.
29. МалербМ. Религии человечества: Миф, религия, культура. М.-СПб., 1997.
С .236.
30. Горегляд В.Н. Общественная мысль и религии в эпоху Эдо // Из истории
общественной мысли Японии XVII—XIX вв. М., 1990. С. 26—27.
31. Там же. С. 19.
32. Там же. С. 21.
33. Pollard R. Т. Traditional Expansionism I I The Emergence of Imperial Japan: Self-
Defence or Calculated Aggression? Lexington, 1970. P. 15—16.
34. Михайлова Ю.Д Мотоори Норинага и «школа национальных наук» // Из
истории общественной мысли Японии XVII-XIX вв. М., 1990. С. 94.
35. Там же. С. 94.
36. Там же. С. 94.
35

37. Михайлова ЮЛ- Мотоори Норинага. Жизнь и творчество. М, 1988. С. 111.
38. Там же.
39. Из истории общественной мысли Японии XVII—XIX вв. М., 1990. С. 106.
40. Там же.
41. Молодяков В.Э. Синто и японская мысль // Синто - путь богов. СПб., 2002.
Т.1. С. 647.
42. Eisenstadt S.N. Japanese Civilization: A comparative View. Chicago, 1996. P. 35.
43. Cit. in: Sources of Japanese Tradition. Vol. 2. P. 91-92.
44. Op. cit. P. 92.
45. Harootunian HD. Toward Restoration: The Growth or Political Consciousness
in Tokugawa Japan. London, 1970. P. 144.

Памяти
дорогого учителя и друга
Дмитрия Васильевича Петрова

Открытие страны и свержение сёгуната
Под модернизацией в целом понимается процесс обновления
(точнее осовременивания) с целью приближения к современности
традиционных или посттрадиционных обществ. В основе идеи мо¬
дернизации заключена социально-философская концепция совре¬
менности, но трактуется она различными науками по-разному. На
этой основе возникают разнообразные концепции модернизации,
призванные обосновать многовариантность путей и методов ее ре¬
ализации.
Исторический подход более всего подчеркивает разнокачествен-
ность этапов Нового времени и сложившейся здесь современной
реальности. Однако, по мнению большинства историков, какие бы
расхождения в трактовке современности не существовали, общим
является признание технологических инноваций в качестве ее важ¬
нейшего и основополагающего фактора. С этой точки зрения, на¬
чиная с эпохи меркантилизма и до того момента, как в Восточной
Азии возникли новые центры мирового соперничества, Запад со¬
хранял свой статус современного общества, т. е. самого передового
и особенного. Он оставался таковым весь период Нового времени,
когда бы ни начинать его отсчет: с момента ли открытия X. Колум¬
бом Америки (1492 г.), с голландской ли революции 1580 г., с анг¬
лийской 1642 г. или Великой французской революции 1789 г1.
В историческом плане общей точкой зрения является признание За¬
пада современным в период раннего индустриализма (после пер¬
вой промышленной революции, когда Запад имел недоступные ос¬
тальному миру преимущества развитой промышленности). При
этом, естественно, имелись в виду те западные страны, которые при¬
знавались передовыми и современными, с точки зрения культур¬
но-цивилизационной, поскольку развитие Запада в целом было не¬
равномерным, и подход к нему со стороны других государств (в ча¬
стности, Японии) носил дифференцированный характер.
Для политологии проблема современности связана с формиро¬
ванием соответствующей системы власти, начало которой было
39

положено Вестфальским миром (1648 г.). С этого момента государ¬
ственный суверенитет превратился в определяющий фактор меж¬
дународных отношений. А под термином «общество» как само со¬
бой разумеющееся понималось национальное государство.
Национальное государство выступало как объект Вестфальской
системы, содержание государственной политики в рамках этой си¬
стемы сводилось к поискам баланса или присоединению к лидеру,
достижение мира в ней обеспечивалось посредством войны. Вест¬
фальская система была индифферентна к демократии. В геоэконо-
мическом плане она опиралась на идею национальной экономики,
движущей силой которой служило государство. Именно оно при¬
влекало большие ресурсы труда и капитала и осуществляло индуст¬
риализацию. По мнению известного политолога Т. Иногути, аль¬
тернативой Вестфальской системы стала так называемая Филадель¬
фийская, которая сложилась в США после подписания Декларации
независимости в Филадельфии в 1776 г. В основу Филадельфийской
системы была заложена концепция суверенности народов, а её ин¬
ституциональной единицей признавалась либеральная демократия.
В геоэкономическом плане Филадельфийская система была ориен¬
тирована на глобальный рынок и новые технологии2.
С точки зрения экономической, модернизация - это переход
к капитализму западного типа, обеспечение эффективной деятель¬
ности капитала и создание адекватной ему социальной и полити¬
ческой среды. Вестфальская и Филадельфийская системы опреде¬
ляли политическую и социальную оболочки экономической жиз¬
ни на Западе, однако они складывались не только естественным
ходом событий, но и усилиями людей.
Социологическая наука рассматривает модернизацию как пере¬
ход из традиционного времени в Новое, от традиционного обще¬
ства в современное. Возможно, одной из главных черт, разграни¬
чивающих традиционные и современные общества, является доми¬
нирование традиции над инновацией и мифологическое оправдание
последней3.
В традиционных обществах нет четкого разграничения на цен¬
ности инструментальные (регулирующие повседневное поведение
и деятельность) и мировоззренческие (связанные с представления¬
ми о мире). Здесь существует подчинение первых вторым, возни¬
кает жесткий мировоззренческий контроль, складывается внутрен¬
няя и внешняя цензура поведения и мышления людей, которая с
неизбежностью ведет к политическому авторитаризму и отсутствию
личных свобод.
40

Нередко модернизацию рассматривают как процесс трансфор¬
мации общественных отношений, ценностей и норм, с неизбежно¬
стью требующий изменения идентичности людей, вступивших в него.
История свидетельствует, что кризис национальной или культурной
идентичности является чрезвычайно болезненным условием и высо¬
кой платой за достижение искомого предела современности.
Исторический опыт японской модернизации, в частности, на
его начальном этапе, с момента открытия страны до конца XIX в.,
с неизменностью сохраняет свою актуальность. Исследование про¬
цессов модернизации и вестернизации Японии в данный период
позволяет раскрыть механизм формирования национальной стра¬
тегии и тактических методов ее реализации, благодаря которым стра¬
на в весьма сжатые сроки смогла приблизиться к уровню Запада.
Япония оказалась насильственно втянутой в международные
отношения в середине XIX в., после прихода эскадры коммодора
М. Перри и подписания ансэйских договоров 1854—1858 гг. Не столь
важно, какие цели превалировали в политике американского пра¬
вительства: использовать ли японские порты для торговли с Кита¬
ем, создавать ли там военно-морские базы или стоянки для кито¬
бойного флота, главное, что они добились «открытия» Японии,
прервав более, чем двухвековую изоляцию страны4. Это был пери¬
од расцвета экономической, технической и военной мощи Запада
и его неоспоримого влияния на ход мировых событий.
Сёгунат Токугава5, представлявший реальную власть в Японии
с начала XVII в., имел информацию о военной силе западных стран
и о невозможности противостоять им вооруженным путем. Поло¬
жение сёгуната осложнялось усиливающейся внутриполитической
нестабильностью и ростом оппозиционных настроений, в первую
очередь в княжестве Мито6, а также среди тодзама-даймё и их са¬
мураев7. Поэтому правительство вынуждено было согласиться на
подписание заведомо неравноправных договоров с США, которые,
хотя и ограничивали суверенитет японского государства, но все же
не уничтожали его вовсе. С другой стороны, сёгун, вероятно, рас¬
считывал, избавившись от нажима иностранцев извне, урегулиро¬
вать отношения внутри страны.
Основные ограничения суверенитета Японии состояли в том,
что она лишалась права судить иностранцев, совершивших преступ¬
ление на ее территории, по японским законам и теряла возмож¬
ность защитить свои экономические интересы, используя шкалу
таможенных тарифов. Хотя в японо-американской конвенции от
17 июня 1857 г. (ст. 4) уже шла речь о предоставлении американ¬
41

цам права консульской юрисдикции, тем не менее окончательно и
наиболее полно этот вопрос был решен в двустороннем торговом
договоре от 29 июля 1858 г. В 6 статье этого договора говорилось:
«Американцы, совершившие проступки против японцев, будут
преследоваться американскими консульскими судами и наказывать¬
ся, если будут признаны виновными, согласно американским за¬
конам. Японцы, совершившие проступки против американцев,
будут преследоваться японскими судами и наказываться согласно
японским законам». Таким образом, дела американцев имели пра¬
во рассматривать лишь американские суды, создаваемые консулом
США из граждан своей страны, находящихся в данный момент на
территории Японии'.
В принципе право экстерриториальности являлось характерной
чертой всех неравноправных договоров, навязываемых западными
странами менее развитым государствам, в том числе и дальневос¬
точным. Английские юристы считали, в частности, что экстерри¬
ториальность являлась единственным приемлемым путем в странах
Востока, где не было «стройной европейской системы юриспруден¬
ции», ссылаясь при этом на жестокость феодального законодатель¬
ства, пытки и т. д. Аргументы западных специалистов, безусловно,
имели под собой веские основания, но в любом случае введение
консульской юрисдикции означало насильственное нарушение и
ущемление государственного суверенитета. Последнее означало, что,
Япония, как страна, согласившаяся на консульскую юрисдикцию,
оказывалась в неравноправном положении, так как субъектом дей¬
ствовавшей тогда Вестфальской системы международных отноше¬
ний могло быть только суверенное государство.
Согласно ст. 7 дополнительных правил, которые рассматрива¬
лись как часть японо-американского торгового договора от 29 июля
1858 г. вводилась так называемая скользящая шкала тарифов. Для
ввозимых в Японию товаров она колебалась от 5 до 35%. Экспорт¬
ные пошлины устанавливались в 5% на все товары японского про¬
изводства, за исключением золотой и серебряной монеты и меди в
слитках, которые могли беспошлинно вывозиться из страны. Эти
условия были невыгодны для Японии и, хотя теоретически она
имела право пересмотреть их «по истечении 5 лет после открытия
Канагава» (т. е. с 1864), в действительности в пользу Японии ниче¬
го решено не было. В 1866 г. ставки таможенных тарифов были
изменены, но в интересах западных стран. Новые пошлины уста¬
навливались в 5% на все без исключения ввозимые в Японию то¬
вары.
42

Совершенно очевидно, что сёгунское правительство (бакуфу)
руководствовалось отнюдь не мировоззренческими ценностями,
когда осознанно пошло на отказ от традиции изоляции и «откры¬
тие страны». Это отличало японских лидеров, например, от корей¬
ского короля и его окружения, которые шли наперекор реальному
соотношению сил и в результате проиграли свою страну, превра¬
тившуюся вскоре из полуформального вассала Китая в фактичес¬
кую колонию Японии.
Несмотря на неодобрение многих даймё и императора, 13-й
сёгун из дома Токугава Иэсада и его первый министр Ии Наосукэ
решились на подписание откровенно неравноправного торгового
договора с США со всеми вытекающими последствиями. Причем
большая ответственность падала на Ии Наосукэ, имевшего почет¬
ный титул правителя провинции Камон и даймё Хиконэ, который
получил пост первого министра (тайро) 4 июня 1858 г. благодаря
верности дому Токугава и своему мужественному характеру.
Ии Наосукэ был убежден, что уклониться от подписания но¬
вого договора с США (до этого были подписаны Канагавский япо¬
но-американский договор о мире и дружбе 31 марта 1854 г. и кон¬
венция от 17 июня 1857 г.) невозможно, т. к. это неминуемо вызо¬
вет вооруженные репрессии со стороны иностранцев. У первого
министра были основания думать именно так, потому что генераль¬
ный консул США Т. Гаррис постоянно запугивал представителей
сёгуна скорым прибытием в Японию англо-французской эскадры,
которая находилась в это время в Китае.
«Я сказал им, — записывал Т. Гаррис в своем дневнике,— что
иностранные государства будут одно за другим посылать свои мощ¬
ные флоты в Японию с требованием открыть страну; что Япония
должна будет либо уступить, либо испытать все бедствия войны;
что если даже дело не дойдет до военных действий, то все же стра¬
на будет постоянно находиться в состоянии тревоги из-за присут¬
ствия в ее водах больших иностранных вооруженных сил...»9 Аргу¬
менты Т. Гарриса были убедительны. Кроме того, он не только
угрожал, но и объяснял мотивы действий американского правитель¬
ства. Генеральный консул США ссылался на бурный рост промыш¬
ленности на Тихоокеанском побережье США и увеличение там чис¬
ленности населения, на развитие парового судоходства, расшире¬
ние мировых экономических связей и т. д. Иными словами,
Т. Гаррис приводил те же доводы, конечно, в ценностных рамках
своего времени, что выдвигают и сейчас, когда доказывают неиз¬
бежность и обоснованность глобализации.
43

На всех переговорах и размышлениях была поставлена точка,
когда в июле 1858 г. в бухте Симода бросил якорь американский
паровой фрегат «Миссисипи», а вслед за ним второй военный ко¬
рабль США — «Паухэтэн». Т. Гаррису была передана информация
о разгроме китайских войск объединенными англо-французскими
силами, о подписании Тяньцзинских договоров и о том, что осво¬
бодившийся англо-французский флот скоро прибудет в Японию.
В результате, 29 июля 1858 г. на борту «Паухэтэна» Ии Наосу-
кэ подписал от лица японского правительства договор с США.
В этот момент опасно заболел сёгун Иэсада, и поскольку он не имел
прямого наследника, вопрос о его преемнике вызвал серьезные зат¬
руднения. Токугава Нариаки, потомок Мицукуни и даймё княже¬
ства Мито, выдвинул на пост сёгуна своего сына Ёсинобу, которо¬
му в ту пору было 20 лет. Ёсинобу был энергичным, храбрым и
просвещённым молодым человеком. Он понимал необходимость
открытия страны и заимствования достижений европейской циви¬
лизации. На него справедливо возлагали надежды аристократы и
крупные феодалы, сторонники ограниченных реформ, которые
должны были расширить политические права императорского дво¬
ра и тодзама-даймё.
Но Ии Наосукэ, используя свой авторитет и влияние, настоял
на более подходящей для него кандидатуре Иэмоти, которому в ту
пору было только 12 лет. Иэмоти был сыном Нориюки и принадле¬
жал к ветви Кии дома Токугава, которая так же, как и Мито имела
право выдвигать своих претендентов на пост сёгуна. Очевидно, Ии
считал опасным допускать к власти сына Токугава Нариаки, кото¬
рый возглавлял антиправительственный блок в конце 50-х гг. XIX в.
и провоцировал рост недоверия к сёгунату. Влиятельный даймё Мито
Токугава Нариаки развивал бурную политическую деятельность в
стране, требуя отмены уже заключенных договоров и ареста генераль¬
ного консула США Т. Гарриса. «Гаррису надо отрубить голову...», —
заявил Токугава Нариаки в беседе с представителями бакуфу Кавад-
зи и Нагаи в начале 1858 г. Это были, конечно, популистские лозун¬
ги, рассчитанные на рост влияния в рядах недовольной сёгунатом
самурайской массы. Ии Наосукэ и другие члены правительства, ес¬
тественно, рассматривали поведение Токугава Нариаки как безответ¬
ственное, подрывающее внутреннюю стабильность в стране.
Трезво оценивая неспособность Японии противостоять воен¬
ной мощи Запада, но явно недооценивая расстановку политичес¬
ких сил в стране, Ии Наосукэ писал: «Публика считает храбрыми
солдатами тех, кто громко кричит об изгнании иностранцев, и тру¬
44

сами тех, кто стоит за мир. На мой взгляд, храбрость кричащих о
войне без всякой надежды на победу можно сравнить только с храб¬
ростью диких кабанов и тигров, свирепость которых проистекает
скорее из их страха, чем из настоящей храбрости. Точка зрения этих
людей совершенно не заслуживает серьезного внимания»10.
15 августа умер сёгун Иэсада. Вскоре после этого Ии Наосукэ
подписал договоры с Англией (26 августа) и с Францией (9 октяб¬
ря), аналогичные торговому договору с США от 29 июля 1858 г.
Поступок тайро вызвал резкие протесты как со стороны импера¬
торского двора, так и в рядах антисёгунской оппозиции. Факти¬
чески она получила новый стимул к обличению сёгуната за отказ
от традиции изоляции страны и игнорирование политики «дзёи»
(«изгнание варваров»).
Похоже, Ии Наосукэ считал раздражение антисёгунской оппо¬
зиции не слишком опасным и намеревался подавить его простым
актом насилия. В Эдо по его приказу было арестовано около 50
недовольных, в Киото он отправил члена правительства Манабэ
Норикацу, который заключил в тюрьму 57 кугэ (аристократов),
самураев и т. д. Токугава Нариаки был посажен под домашний арест
в Эдо, а даймё княжеств Овари и Этидзэн было приказано пере¬
дать свои права на управление владениями их сыновьям". Четверо
из арестованных самураев были казнены. Среди них тот, кто впос¬
ледствии стал национальным героем Японии — Ёсида Сёин. Этот
период в истории Японии будет впоследствии назван периодом
«больших арестов годов Ансэй».
В дальнейшем Ии продолжал свою линию политики. Был от¬
крыт порт Канагава (январь 1859 г.), подписан договор с Португа¬
лией, отправлено посольство в США. Ии Наосукэ полагал, что,
разрешая открыть американское посольство в Японии, он должен
добиться равнозначной возможности для своей страны. Посылая
посольство в США, он стремился сохранить лицо Японии, ее честь
и достоинство.
Современные историки неоднозначно оценивают политику Ии
Наосукэ. Он, конечно, спасал Японию от возможной интервенции,
выбирая из двух зол меньшее, но, идя на обострение ситуации в
стране, по сути ускорил падение дома Токугава. По мнению япон¬
ского историка Т. Харада, никто в подобной ситуации не смог бы
поступить иначе. В то же время Т. Харада считает, что Ии, как и
его отец Наомаса, прежде всего верно служил дому Токугава и по¬
этому стремился сохранить существовавший феодальный порядок12.
Однако фактически и интересы дома Токугава, и сама жизнь Ии
45

Наосукэ были принесены им в жертву ради сохранения суверени¬
тета японского государства, хотя в силу обстоятельств и ограничен¬
ного, ради того, чтобы японцы в наименьшей степени ощутили
вооруженное присутствие чужестранцев на своей земле. Ии жерт¬
вовал одной традицией во имя сохранения другой. Он пожертво¬
вал изоляцией, которая никогда не была полной (продолжались
контакты с Голландией и Китаем) и которая длилась всего 215 лет,
с 1639 г. по 1854 г. Но он пытался защитить более древнюю, извеч¬
ную традицию Японии — традицию неприсутствия на ее террито¬
рии вооруженных иностранных захватчиков.
Но оппозиция видела в нем только врага, и 24 марта 1860 г. по
дороге во дворец сёгуна он был убит 17 ронинами из княжества
Мито13. Правительство, вероятно, было в большой растерянности,
т. к. о его смерти официально сообщили только 20 мая, а похоро¬
ны состоялись еще через 10 дней — 30 мая.
Триумф главного политического противника Ии — Токугава
Нариаки — был коротким, в сентябре этого же года его не стало.
После гибели двух главных политических лидеров, возглавляв¬
ших противостоящие друг другу силы, события стали развиваться
катастрофически быстро и определенно не в пользу сёгуната. Пра¬
вительство еще пыталось продолжать политику Ии Наосукэ, в стра¬
ны, с которыми подписывались договоры, направлялись полномоч¬
ные представители. Но это не ослабляло напор оппозиции, иност¬
ранцы все чаще становились жертвами самурайского террора.
Никто не пожелал или не смог оказать поддержку сёгунскому
правительству. Иностранные державы в ответ на просьбы сёгуната
отсрочить практическое применение подписанных договоров отве¬
чали отказом, т. к. не хотели потерять приобретенные преимуще¬
ства. Императорский двор настаивал на «изгнании варваров», т. к.
боялся лишиться своей популярности среди самурайства и надеял¬
ся на большие уступки со стороны сёгуната. Тем самым император
и его окружение способствовали усилению внутренней нестабиль¬
ности в стране. Насколько осознанно они это делали и к чему стре¬
мились — это другой вопрос. Император Комэй поддерживал уме¬
ренные круги оппозиции, в частности, в лице Токугава Нариаки и
склонен был к компромиссу с сёгунатом, при нём наиболее ради¬
кально настроенные аристократы (кугэ) были удалены от двора.
Молодой император Муцухито сочувствовал партии радикалов, его
воспитывал дед по материнской линии Накаяма Тадаясу, который
сам принадлежал к непоколебимым противникам антинациональ¬
ной, с их точки зрения, политике сёгунатам. Поэтому после смер¬
46

ти отца он вернул мятежных кугэ к своему двору и способствовал
падению сёгуната и реставрации императорской власти. Даймё, даже
преданные дому Токугава, не решались открыто одобрить полити¬
ку прекращения изоляции и занимали уклончивые позиции. Между
самими членами семейства Токугава не было единства, осознания
общего долга служения сёгуну, преданности роду Токугава, преоб¬
ладали личные интересы и эгоизм. Это можно рассматривать как
типичный признак разложения династии, проявляющийся в ослаб¬
лении чувства долга, родственных уз, моральных принципов, будь
то Романовы в России или Бурбоны во Франции.
Один за другим ушли с политической арены Японии сёгун
Иэмоти (умер в возрасте 21 года в 1866 г.) и император Комэй, ко¬
торый скончался от оспы 3 февраля 1867 г. в 37 лет. Ёсинобу, сын
даймё княжества Мито Токугава Нариаки, оказался последним,
15-м по счету сёгуном династии Токугава. Ёсинобу шел на посто¬
янные уступки императорскому двору, он вынужден был жить в
Киото, а не в Эдо, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию.
В конце концов, пытаясь сохранить сёгунат как политический
институт, а также оставить за домом Токугава его огромные земель¬
ные владения (свыше 0,25% территории страны) и соответствую¬
щие доходы, Ёсинобу выступил с официальным заявлением о воз¬
вращении им верховной власти императору. Отказ сёгуна от вер¬
ховной власти был в принципе принят двором, и Ёсинобу был об
этом уведомлен. Но окончательная судьба сёгуната должна была ре¬
шиться на заседании в когосё (название малого зала в императорском
дворце в Киото) 3 января 1868 г., куда были приглашены обладате¬
ли трех высших государственных рангов, учрежденных накануне им¬
ператорским рескриптом и куда, не был приглашен сёгун Ёсинобу.
Заслуги дома Токугава здесь, естественно, не обсуждались. Хотя
глава княжества Тоса Яманоути Ёдо, защищавший Ёсинобу и зая¬
вил, что два столетия и несколько десятилетий его величество им¬
ператор Японии пребывал в мире, именно благодаря сёгунам То¬
кугава, это не возымело никакого действия15.
Оппозиционно настроенные кугэ (аристократы), правда, их
было немного и самураи, их было намного больше, стремились к
власти, слишком долго они были лишены всякого доступа к ней.
В рамках сёгуната они не находили приемлемых политических ро¬
лей, они не могли себя реализовать при условии сохранения сёгу¬
ната, и он им был больше не нужен. Антисёгунская оппозиция воз¬
никла не за год, и даже не за пять лет, она складывалась по край¬
ней мере на протяжении столетия и имела под собой совершенно
47

реальные основания. Самураи, военное сословие, жили в стране,
которая более двух веков не воевала. Некоторые из них станови¬
лись чиновниками, другие — торговцами, обменивая свои мечи на
счеты, третьи пополняли ряды интеллектуалов. Но значительная
масса беднела, теряла свои рисовые пайки, а нередко лишалась и
своих сюзеренов (даймё) и своих земель, превращаясь в ронинов
(бродячих самураев), без покровителя, без крова, без средств к су¬
ществованию. Уже в XVII в. ронинов насчитывалось около 400 тыс.
Они грабили на дорогах, становились наемными убийцами, устра¬
ивали заговоры, возглавляли крестьянские восстания, они были
социально опасны, особенно для режима Токугава.
Нельзя сказать, что правительство не старалось помочь самура¬
ям, но объективно политика сёгунов Токугава подрывала эконо¬
мическое положение первого сословия государства. Система «сан-
кин котай» (система заложничества) обязывала всех даймё каждый
второй год проживать вместе со своей свитой в усадьбах Эдо. Рас¬
ходы на переезды и содержание замков составляли от 60 до 90%
доходов даймё. Эта система носила политический характер, но при¬
вела к важным социально-экономическим переменам. Росла задол¬
женность даймё и самурайства крупным банкирским домам, по
оценкам японского экономиста начала XIX в. Сато Нобухиро - 70%
богатства страны было сосредоточено в руках купцов16.
Идеология оппозиционно настроенного самурайства сформи¬
ровалась в основном в XVIII в. на основе концепций школы Мито
о почитании императора (сонно) и националистических идеалах
школы национальных наук (когакуха). Ученые этой школы: Камо
Мабути, Мотоори Норинага, Хирата Ацутанэ и др. подчеркивали
уникальность государственного строя Японии и превосходство ее
над другими странами. Они объясняли это божественным проис¬
хождением Японии, тем, что она является родиной богини солнца
Аматэрасу, а также существованием единой и непрерывной динас¬
тией императоров в Японии17.
К сожалению, исторический опыт свидетельствует, что для сво¬
его сохранения любое общество часто нуждается в национальном
эгоизме. Вплоть до настоящего времени доктрина избранного на¬
рода продолжает служить главным фактором сплочения людей и
формирования нации. Так что Япония, в этом смысле, была дале¬
ко не одицока.
Идея почитания императора вначале не воспринималась как
призыв к свержению сёгуна. Но постепенно она трансформирова¬
лась в сознании недовольного правительством самурайства в посту¬
48

лат об узурпации власти сёгуном и невыполнении им обязаннос¬
тей, возложенных на него волей божественного императора. Нака¬
нуне реставрации Мэйдзи идея почитания императора вылилась в
требование радикальной оппозиции о свержении сёгунского пра¬
вительства бакуфу (тобаку).
Вооруженные ненавистью к сёгунам Токугава, идеей почитания
обожествляемого императора и национализмом, самураи требова¬
ли низвержения сёгуната как политического института и передачи
всей власти императору. Конечно, они находили благодатную по¬
чву для разжигания националистических страстей в стране, связан¬
ной неравноправными договорами и присутствием раздражавших
всех иностранцев, которых японцы не видели на своей земле более
200 лет.
Локальные действия верных сёгуну войск потерпели неудачу,
победила оппозиция под императорскими знаменами. Но крова¬
вой классовой расправы, как это имело место в годы Великой фран¬
цузской революции или Гражданской войны в России не последо¬
вало. Сёгуна отправили в княжество Мито, лишили государствен¬
ных постов и сократили доходы его дома с 4 млн коку риса в год
до 700 000 коку риса. Впоследствии он жил в Токио. Членам его
семьи были предоставлены аристократические титулы маркиза и
барона, когда в Японии в преддверии открытия парламента сроч¬
но создавали своих пэров. В общем, они продолжали вести дос¬
тойную жизнь и после реставрации Мэйдзи.
Сёгунские полководцы тоже не пострадали, те из них, кто не
погиб в боях, продолжали жить вполне нормально и после рестав¬
рации Мэйдзи. Ярким примером может служить судьба адмирала
Эномото Такэаки, который и после поражения сёгунских армий ос¬
тавался верным дому Токугава. Подобрав остатки разбитых войск
Ёсинобу, он со своим флотом ушел на Хоккайдо и в течение 6 меся¬
цев оказывал сопротивление новой власти. Он сдался генералу Ку-
рода Киётака лишь на том условии, что будет один нести ответствен¬
ность за всю военную кампанию против правительства Мэйдзи.
Эномото отсидел три года в тюрьме в Токио и был освобожден
по личной просьбе генерала Курода и маршала Сайго. Вскоре он был
назначен генеральным секретарем департамента по колонизации Эдзо
(Хоккайдо). В 1873 г. Эномото получил звание вице-адмирала, а за¬
тем был назначен послом в Россию. Именно он подписывал русско-
японский договор 1875 г., по которому Южный Сахалин был остав¬
лен за Россией в обмен на Курильские острова, передаваемые Япо¬
нии. В 1882 г. он был послом в Пекине. В 1885 г. получил титул
49

виконта, занимал посты министра коммуникаций, министра обра¬
зования, министра иностранных дел, являлся членом Тайного сове¬
та, важнейшего органа государственного управления в Японии18.
Небезынтересно сравнить судьбы двух адмиралов Эномото Та-
кэаки и А. В. Колчака. Совершенно очевидно, по крайней мере, одно:
японцы, решая судьбу своего адмирала, руководствовались не ми¬
ровоззренческими принципами, не слепой социально-кастовой
ненавистью, а исходили из уважения к его личному достоинству,
из стремления рационально использовать его прекрасные профес¬
сиональные и человеческие качества на пользу государству и обще¬
ству. Все это не имеет никакого отношения к тем, кто, торопясь
удовлетворить свою патологическую ненависть, расстреливал адми¬
рала А.В. Колчака. Те «судьи» не имели представления о научных
трудах русского адмирала, они были не в состоянии понять, с кем
имеют дело, и тем более оценить, какую пользу России способны
принести его знания и опыт. Сомнительно, что они вообще могли
думать о пользе России в целом, ведь они были проникнуты ис¬
ключительно «классовыми интересами пролетариата и беднейшего
крестьянства», вкупе с идеалами мировой революции.
3 января 1868 г. в императорском дворце в Киото в присутствии
придворных и глав некоторых княжеств был провозглашён реск¬
рипт о реставрации императорского правления, упразднении ин¬
ститута сёгунской власти и создании нового правительства.
Вестернизация, реформы и преобразования
в начальный период эпохи Мэйдзи (1870—1880-е гг.)
Свержение сёгуната Токугава, ликвидация политических инсти¬
тутов феодальной эпохи и последовавшие затем преобразования
получили в японской истории название «Мэйдзи исин» («Обнов¬
ление годов Мэйдзи») по наименованию периода правления
122-го императора Японии Муцухито (1868—1912 гг.), которому
тогда было всего 15 лет.
С этого момента Япония вступила на путь активной и уско¬
ренной модернизации, которая осложнялась на первых порах за¬
висимостью от более развитых государств и сохраняющейся поли¬
тической нестабильностью внутри страны. В связи с этим новое
правительство выдвинуло две главные задачи: преодолеть опасность
колонизации Японии со стороны великих держав, превосходящих
ее в военном и экономическом отношении; укрепить новый поря¬
док в целях предотвращения возможных рецидивов прежнего ре¬
50

жима19. Сама постановка этих задач определила характер модерни¬
зации, направленной на усиление армии и приоритетное развитие
тяжелой и военной промышленности. При этом источником не¬
обходимых знаний, в первую очередь научно-технических, призна¬
вался Запад, как олицетворение современности. Уже с 1868 г. но¬
вое правительство запретило лозунг «Дзёи» («Изгнание варваров»),
который совсем недавно и столь бескомпромиссно использовался
в борьбе против сёгуната и начало проводить политику целенаправ¬
ленного заимствования западной культуры, науки и техники. Это
решение правительства Мэйдзи свидетельствовало о том, что лиде¬
ры пришедшего к власти низкорангового самурайства разделяли
позицию сёгуната в отношении иностранцев. При этом они так же,
как и сёгунское руководство проявляли способность мыслить ра¬
ционально, руководствуясь инструментальными ценностями и под¬
чиняя им свои мировоззренческие принципы. Лозунг «Дзёи» был
лишь данью популизму, необходимому для свержения сегуната.
Идейным обоснованием модернизации страны явилась клятва им¬
ператора Муцухито от 6 апреля 1868 г., в которой, в частности, ут¬
верждалось, что «господствующие доселе дурные обычаи будут смяг¬
чены», а «из внешнего мира будут заимствованы полезные сведе¬
ния, и таким путём будут закреплены основы империи»20. Главной
идеей модернизации Японии в эпоху Мэйдзи стал лозунг «Фукоку
кёхэй» («Богатое государство — сильная армия»)21, а главным мето¬
дом его реализации - усвоение достижений Запада (вестернизация).
Всестороннее преобразование японского общества по европейским
образцам началось в 1871 г., когда правительство Мэйдзи офици¬
ально провозгласило политический курс «Буммэй кайка» («Просве¬
щенная цивилизация»). Но этот лозунг имел подчиненное значе¬
ние по отношению к лозунгу «Фукоку кёхэй», так как ни просве¬
щение как таковое, ни цивилизация (которая тогда понималась как
цивилизованность) не были и не стали самоцелью — они служили
средством для достижения могущества страны. Великий просвети¬
тель Японии Фукудзава Юкити подчеркивал: «Независимость -
наша цель, и цивилизация — средство для ее достижения»22. Веро¬
ятно, в какой-то момент он верил, что, превратившись в цивили¬
зованное государство, Япония сможет добиться отмены ансэйских
договоров и стать независимой страной. Но позже он понял, что
добиться полного признания можно лишь, играя по правилам мо¬
гущественного Запада в рамках существовавшей тогда Вестфальской
системы международных отношений. И он принял правила этой
игры, и рекомендовал Японии «уйти из Азии».
51

«Япония находится в Восточной Азии, но она занята тем, что
уходит из Азии, уходит от прошлого. Китай и Корея придержива¬
ются старых путей из-за глупой гордости и упрямой ненависти ко
всему иностранному, в результате они вступают в компромисс со
своей независимостью. Если они не осуществят вскоре реформ по¬
добно реорганизации Мэйдзи, в течение нескольких лет они по¬
гибнут», — писал Фукудзава Юкити23. Таким образом, важным сти¬
мулом модернизации для Японии явилось горячее стремление до¬
биться отмены неравноправных договоров и занять независимое
положение на мировой арене. На первых порах в 1870-е гг. Япо¬
ния заимствовала все подряд. И.В. Гёте как-то сказал: «Чего Вы не
понимаете, то не принадлежит Вам». Казалось, японцы хотели по¬
нять все, чтобы все иметь. Книжный рынок был наводнен пере¬
водной европейской литературой по вопросам политики, права,
экономики, образования, искусства. Менялся внешний облик япон¬
цев: одежда, обувь, прически. В 1872 г. в европейскую одежду впер¬
вые облачились император и его приближенные. В 1873 г. импера¬
тор подстриг волосы, и в том же году 3/4 мужского населения То¬
кио сделали то же самое. Возможно, японское правительство
считало, что, переодев людей и изменив их прически, легче будет
убедить иностранцев в том, что Япония уже стала цивилизованной
страной. Политика правительства по преобразованию государства
и общества имела ряд характерных особенностей, которые прида¬
вали своеобразный оттенок японскому варианту модернизации.
Во-первых, базисной целью, провозглашенной правящей эли¬
той, являлось изучение западных наук и технологий так быстро, как
только возможно, с тем, чтобы догнать, а со временем и превзойти
Запад. Иначе говоря, вершиной национального приоритета Япо¬
нии сделалось ускорение в заимствовании западной научно-техни¬
ческой цивилизации, так как последняя обещала принести процве¬
тание и военную силу, способную гарантировать общественную
безопасность.
Во-вторых, японская модернизация направлялась государством.
Хотя буржуазия эпохи Эдо (период правления сёгуната Токугава:
XVII - первая половина XIX вв.) захватила решающие экономи¬
ческие и финансовые позиции в обществе и способствовала высо¬
кому уровню культуры, политическая власть с XII в. оставалась в
руках самурайства. Именно поэтому и еще потому, что из-за изо¬
ляции японцы в массе своей мало знали о внешнем мире, модер¬
низация могла быть достигнута только через инициативу правитель¬
ства. Самураи, опрокинувшие сёгунат Токугава, веками являлись
52

господствующим классом в стране, они получали классическое кон¬
фуцианское образование и имели представление о голландской на¬
уке и о внешнем мире, окружавшем Японию. Они одни знали, как
ввести в употребление в Японии западные индустриальные техно¬
логии и как найти экспертов из-за рубежа, чтобы учиться у них и
перенимать их опыт. Частные предприниматели были пока не в
состоянии инициировать что-либо подобное, и управляемая саму¬
райским правительством модернизация была единственным и бе¬
зальтернативным вариантом развития.
В-третьих, научно-техническая цивилизация, к которой Япо¬
ния столь стремилась, была основана на гуманистическом рацио¬
нализме, который процветал в Европе со времен Ренессанса. Эта
цивилизация состояла из двух типов разноликих по своей сути эле¬
ментов. Первый тип включал такие аспекты, как наука, техноло¬
гии, экономика, политические институты, он носил практический
и вполне универсальный характер. Второй тип был сфокусирован
на неуниверсальных системах мышления и религии, стиля жизни и
мировоззрения, но он был важнее потому, что генерировал эти са¬
мые научные открытия, идеи, технологии, институты. Практичес¬
кие элементы, имея универсальный характер, могли быть ассими¬
лированы сравнительно просто другими культурами, в данном слу¬
чае японской, но заимствование цивилизационных моделей в целом
представлялось делом малоперспективным и довольно сомнитель¬
ным. Находясь на протяжении веков под приоритетным влиянием
китайской цивилизации, Япония нашла культурные модели Запа¬
да слишком трудными, чтобы их искренне принять. Офемясь из¬
бежать социального напряжения и ущемления национальных чувств
народа, лидеры Мэйдзи определили политику вестернизации фор¬
мулой «вакон — ёсай» («японский дух — западные знания»). Это была
старая известная формула, только географическая ориентация за¬
имствованных знаний изменилась, место Китая занял Запад. Пра¬
вительство пыталось успокоить своих соотечественников, проводя
исторические аналогии и обращаясь к традиции культурных заим¬
ствований. Вместе с тем создавалось представление, что существует
реальная возможность, сохраняя традиционный японский дух, па¬
раллельно перенимать и внедрять у себя научные и технические
достижения Запада.
Это был чрезвычайно утилитарный подход, но, очевидно, он
был неизбежным. Япония решала задачу использования опыта ци¬
вилизации, которая во многом совершенно отличалась от ее соб¬
ственной. С одной стороны, она должна была стать современной,
53

экономически мощной державой на основе успешной ассимиляции
технологий Запада. С другой стороны, необходимой предпосылкой
для достижения этих успехов являлась культурная толерантность,
которую в японцах поддерживал прежде всего буддизм, как одна
из самых толерантных религий мира.
В-четвертых, чтобы решить свою первейшую задачу — добить¬
ся пересмотра неравноправных договоров — Япония должна была
пройти своеобразный тест на цивилизованность у стран Запада. Ей
необходимо было изменить законодательство, продемонстрировать,
что она не только заимствует науки и технологии, но и вполне раз¬
деляет идеи западного гуманизма и либерализма, т. е. принять кон¬
ституцию, учредить парламент и т. д. Мало было изменить одежду
или прическу, требовались хорошие знания иностранных языков,
литературы, искусства, спорта24.
Однако будущее показало, что всего этого недостаточно. И лишь
усвоение принципов Вестфальской системы международных отно¬
шений, включавших неизбежность присоединения к мировому ли¬
деру, и обеспечение мира посредством войны позволили Японии
накануне японо-китайской войны 1894—1895 гг. заключить первый
равноправный торговый договор с Англией.
Осознание необходимости модернизации в целом отнюдь не
означало, что лидеры правительства Мэйдзи имели полное пред¬
ставление о том, какие конкретные шаги им необходимо предпри¬
нять в первую очередь, какую стратегию развития следует плани¬
ровать на будущее. В это время мало кто из японцев имел доста¬
точное представление о западных науках, чтобы в своеобразных,
экспериментальных условиях Японии разработать стратегические и
тактические планы индустриального развития, строительства заво¬
дов, обеспечения их оборудованием и т. д. Даже в сфере образова¬
ния никто не знал, какие учебные планы необходимы для того, что¬
бы готовить собственных специалистов по различным отраслям
знаний. Столкнувшись с подобного рода трудностями, руководи¬
тели правительства пытались решать их двояким способом. Во-пер¬
вых, сотни молодых японцев были направлены на учебу за грани¬
цу. Во-вторых, сотни западных профессионалов были приглашены
на работу в Японию. Большинство иностранцев нанималось непос¬
редственно правительством, в 1874—1875 гг. их насчитывалось 530
чел., и они были заняты в наиболее важных сферах экономики,
управления и просвещения, кроме того, 320 чел. работали в част¬
ном секторе. В целом, иностранцы активно работали в Японии в
течение 15 лет, с 1870 по 1885 г .В пиковые годы привлечения ино¬
54

странных экспертов большую часть из них составляли инженеры —
210 чел. или 40% от общего количества, следующая по численности
была группа педагогов — 150 чел. или 29%, затем шли администра¬
торы и другие специалисты. Преобладание инженеров было впол¬
не естественным в силу приоритетности технических знаний. В ко¬
нечном счете именно они дали толчок индустриальной революции
в Японии.
Чтобы проложить путь индустриальной революции, правитель¬
ство учредило в 1870 г. Министерство общественных работ, которое
обладало широкими полномочиями и большой властью. Больше 70%
иностранных экспертов в сфере техники и инжиниринга нанима¬
лись на работу именно этим министерством. В сферу его деятельно¬
сти входили: техническое образование, стимулирование промышлен¬
ности, горнодобывающие отрасли, просветительские центры, кораб¬
лестроение, коммуникации, выплавка стали, производство машин и
оборудования. В 1885 г. оно было ликвидировано, и его полномо¬
чия разделили между другими организациями, но за 15 лет своего
существования это министерство внесло существенный вклад в про¬
цесс модернизации Японии, в частности, оно отвечало за подготов¬
ку японских инженеров, чтобы как можно быстрее заменить ими
иностранных специалистов. В 1877 г. Министерство общественных
работ открыло Императорский инженерный колледж и пригласило
иностранных преподавателей, главным образом из Англии. Иност¬
ранные инструкторы должны были познакомить японских студен¬
тов с самыми современными техническими достижениями в инжи¬
ниринге. Учебные планы и образовательные программы, разработан¬
ные в колледже, были самыми передовыми для того времени, и
результаты работы преподавателей не замедлили сказаться. Они тру¬
дились очень добросовестно и скоро сами лишили себя статуса не¬
заменимых. К 1885 г. японские инструкторы начали заменять своих
иностранных педагогов в штате колледжа.
Много иностранцев привлекались к строительству и эксплуа¬
тации железных дорог, большинство приехало из Англии, они со¬
ставили 81% от всех иностранных служащих, работавших по ли¬
нии Министерства общественных работ. На втором месте по чис¬
ленности находились французы, которые в основном помогали в
создании кораблестроения. После британцев и французов соответ¬
ственно по убывающей шли американские, немецкие, голландские,
австрийские, датские и итальянские специалисты.
Британцы много сделали для организации и развития военно-
морского флота Японии, французы — для японской армии. Аме¬
55

риканцы и немцы приглашались, главным образом, в качестве учи¬
телей и ученых, естественников и гуманитариев.
В целом эра иностранных специалистов закончилась в 1890-х гг.
Правда, в частном секторе их число продолжало расти, например,
в таких процветающих компаниях, как Мицубиси, которая наби¬
рала мощь по мере развития индустриальной революции.
Имена тех, кто честно отдавал свои знания и силы японской
модернизации, хорошо известны, им благодарны, их память чтут
и уважают. Гвидо Вербик (Guido Verbeek 1830-1898), голландец, был
советником по политическим и юридическим вопросам при япон¬
ском правительстве в начале модернизации. Он также содействовал
отправке первых японских эмиссаров в США и Европу, помогал в
организации системы современного образования и всеобщей воин¬
ской повинности. Густав Емиль Босонад де Фонтараби (Gustave
Emile Boissonade de Fontarabie, 1829—1910), французский юрист,
ученый, заложил основы японского гражданского и уголовного
кодексов, оказал большую помощь в попытках Японии добиться
ревизии неравноправных договоров. Карл Фридрих Герман Рослер
(Karl Friedrich Hermann Roesler, 1834—1894), немецкий ученый, спе¬
циалист в области публичного права, считается отцом конституции
Мэйдзи. Альберт Чарльз Дю Буске (Albert Charles Du Bousquet, 1837—
1882), французский офицер, внес существенный вклад в становле¬
ние современной японской армии. Арчибальд Луис Дуглас (Archibald
Lucius Douglas, 1842—1913), британский офицер, оказывал помощь
в создании японского военно-морского флота. Генри Виллард Де¬
нисон (Henry Willard Denison, 1846—1914), американец, советник по
юридическим вопросам, инструктировал японцев в области совре¬
менной дипломатии и лично участвовал в международных перего¬
ворах на стороне Японии. Томас Вильям Киндер (Thomas William
Kinder, 1817—1884), англичанин, бывший директор Монетного двора
Гонконга, содействовал организации японской валютной системы.
Александр Аллен Шенд (Altxander Allen Shand, 1844—1930), англи¬
чанин, обеспечивал квалифицированное руководство в установле¬
нии и развитии японской банковской системы.
Все иностранные специалисты были щедро вознаграждены япон¬
ским правительством, признававшим их большой вклад в модер¬
низацию страны, в обеспечение успехов экономики и индустри¬
альной революции. Это вознаграждение обычно включало транс¬
портные расходы, бесплатное пользование прекрасной официальной
резиденцией, построенной специально с учетом требований евро¬
пейского комфорта, и высокое ежемесячное жалование. Некоторые
56

иностранцы получали больше даже самых высокопоставленных
японских чиновников, в частности в 1874 г. Томас Киндер имел
жалованье в 1,3 раза выше, чем оклад премьер-министра Японии.
В Министерстве общественных работ, которое нанимало большую
часть иностранных специалистов, на оплату их жалования уходило
33,7% ежегодного бюджета. Естественно, что одним из главных
мотивов создания Императорского инженерного колледжа являлся
финансовый, т. к. министерство остро чувствовало настоятельную
необходимость как можно быстрее освободиться от столь дорогос¬
тоящих сотрудников25.
Многие из иностранных специалистов были очень талантливы
и добросовестны, особенно те, кого нанимало непосредственно
правительство. Они попали в Японию различными путями: с не¬
которыми встречались высокопоставленные чиновники, другие были
обнаружены иностранными учеными по просьбе японских дипло¬
матов, третьих рекомендовали зарубежные торговые компании,
имевшие свои представительства в Иокогама и других портовых
городах Японии. Среди иностранцев, работавших в частном секто¬
ре, нередко попадались случайные люди, по тем или иным причи¬
нам стремившиеся покинуть свою страну или заинтересованные
исключительно в обогащении. Большинство иностранцев сумело
полюбить Японию, ее народ и культуру, ее природу, изысканную
и непостоянную, но были и такие, кто смотрел на пригласившую
их страну, как на отсталую, варварскую, не испытывая никакого
уважения ни к ее истории, ни к ее ценностям. Очевидно, это были
неизбежные издержки вестернизации.
Некоторые иностранные специалисты вели дневники. Они были
опубликованы и дают возможность увидеть давно ушедший мир
глазами современников, которые иногда мимолетным, но глубоким
взглядом пытались постичь реалии чужой цивилизации. Японцы в
основном доброжелательно относились к иностранным специали¬
стам и с увлечением учились у них. Исключение составляли саму¬
райские организации, не отказавшиеся от лозунга «Дзёи» и неред¬
ко прибегавшие даже к террору для его реализации.
Что же привлекало иностранцев в Японию, помимо высоких
заработков? Миссионеры, естественно, горели желанием распрост¬
ранять свою веру, ученые нередко испытывали чисто академичес¬
кий интерес. К последним относились, например, британский ар¬
хитектор Дж. Кондер (Josiah Conder), который был романтически
увлечен японской культурой и искусством или немецкий доктор
Эрвин Балз (Erwin Balz), испытывавший антропологический инте-
57

pec к японцам. Приезжали молодые талантливые люди, стремивши¬
еся реализовать свои способности, были и такие, кто не получал
признания в своих странах или встречал препятствия собственным
идеям и начинаниям. Некоторые бежали от семейных проблем, спа¬
сались от разбитой любви или от вербовки в армию. Но последние
оказывались в Японии, как правило, по собственной инициативе.
Естественным мотивом для многих иностранных экспертов было
осознанное желание помочь модернизации Японии. Часть их не
покинула ее после завершения контракта, некоторые женились и
создали семьи, стали японскими гражданами, всю оставшуюся жизнь
провели в Японии и были похоронены в японской земле. К числу
последних относились: Дж. Кондер, Генри Папьмер (Henry S. Palmer)
и Лафкадио Херн (Lafcadio Hearn) из Британии, Готфрид Вагенер
(Gottfried Wagener) из Германии, Вильям Борис (William Vories) из
США. К счастью для Японии, их потомки продолжают играть ак¬
тивную роль в жизни современного японского общества.
Иностранные специалисты, прежде всего ученые, которые при¬
ехали в Японию в силу собственных научных интересов, одновре¬
менно вносили огромный вклад в развитие японской культуры и
науки. Часто это происходило благодаря их любительской деятель¬
ности, весьма далекой от формальных обязательств по контрактам.
Фактически эти неофициальные занятия приводили к серьезным
научным открытиям и формированию новых направлений в зна¬
ниях японцев об окружающем мире. Американский зоолог Эдвард
Морзе (Edward S. Morse) был приглашен правительством для пре¬
подавания зоологии и биологии в Токийском университете, но по
дороге в Токио из окна поезда он заметил раковинные кучи Омо-
ри. Вскоре после этого вместе со своими студентами он занялся их
раскопками и заложил основы новой для Японии науки — архео¬
логии. Хотя эти кучи существовали с незапамятных времен, но япон¬
цы никогда не задумывались об их научной значимости. Интересу¬
ясь японской архитектурой, городским бытом, утварью, использу¬
емой в повседневной жизни, Морзе собрал интересную коллекцию
старинных вещей и элементов народного фольклора. Британский
сейсмолог Джон Мильн (John Milne) был приглашен для обучения
горному делу и геологии учащихся Императорского инженерного
колледжа, но в 1880 г. он помог основать в Японии первое в мире
сейсмологическое общество. В области сейсмологии работали так¬
же британский физик Джеймс Эвинг (James A. Ewing), преподава¬
тель физики в Токийском университете и Томас Грей (Thomas
Gray), обучавший студентов инженерного колледжа механике.
58

Примеров подобного рода можно привести довольно много.
В интеллектуальных кругах известно имя американца Эрнеста Фено-
лосса (Ernest Fenolossa), который в процессе преподавания филосо¬
фии в Токийском университете сделался пионером в исследовании
традиционного японского искусства. Вместе с Дж. Кондером, чьи
интересы колебались от классической японской одежды и парково¬
го дизайна до аранжировки цветов и японского стиля в живописи,
они опубликовали десятки статей и книг на английском языке о
японском искусстве. Их научные труды внесли большой вклад в по¬
нимание Западом традиционной японской культуры. Английский
специалист Вильям Гоулэнд (William Gowland, 1842—1922) был взят
на службу правительством для определения качества металлов на Осак¬
ском монетном дворе и прожил в Японии 17 лет с 1872 по 1888 г.
В свободное время он занялся раскопками могильных курганов и рас¬
копал 406 таких могильников, главным образом, в районе Кинки.
Он сделал обзорные чертежи 140 курганов, которые датировались
IV—VII вв., а также подверг анализу металлические вещи, которые на¬
ходил при раскопках. Японцы всегда считали курганы священным
местом, которое должно быть оставлено в покое и никогда не пыта¬
лись их исследовать, составляя лишь текущие замеры. Многие уче¬
ные сегодня оценивают работы Гоулэнда очень высоко и считают их
основой археологической науки в Японии.
Конечно, иностранные специалисты призваны были прежде
всего внести свой профессиональный вклад в дело модернизации
Японии, что они и делали, существенно ускоряя этот процесс. Но
открытия, к которым они приходили, следуя своим увлечениям,
благодаря человеческой любознательности и научной добросовест¬
ности, закладывали фундамент для будущего японской науки. Имен¬
но поэтому современные ученые так высоко оценивают результаты
их неформального, любительского творчества.
Эра иностранных специалистов в 1890-х гг. закончилась, кон¬
тракты, подписанные правительством, были выполнены, остались
в стране по разным причинам немногие, большинство иностран¬
цев покинуло Японию. Их заменили недавние студенты, которых
они обучили, те, кто должен был продолжать процесс модерниза¬
ции и индустриализации самостоятельно.
Японцы часто сравнивают несовместимые вещи или понятия с
«бамбуком, привитым к дереву». Пытаясь начать модернизацию в
1850—1860-х гг., Япония сама оказалась в сходном положении, рас¬
считывая привить живительные побеги западной цивилизации к
азиатской культуре. Международная обстановка и национальные
59

амбиции жестко требовали ускорения развития, но японцы не мог¬
ли сами стать для себя гидами в непонятном и малознакомом мире.
Поэтому правительство пригласило иностранных специалистов,
чтобы импортировать достижения развитых стран Европы непос¬
редственно из первых рук. При этом ставилась беспрецедентная
задача — как можно быстрее ассимилировать ценности, которые
европейские страны постигали в течение веков.
Япония нуждалась в опыте иностранных специалистов прак¬
тически в каждой сфере, от юриспруденции, экономики и образо¬
вания до проектирования заводов и эксплуатации машин и обору¬
дования. Однако в верхних эшелонах власти было немало санов¬
ников, которые относились к иностранным профессионалам как к
«живому оборудованию», «человеческим ресурсам» и только. Ино¬
странцы блестяще выполнили поставленные перед ними задачи,
оказав пригласившей их стране честь новыми открытиями и дос¬
тижениями. Они уезжали, нафажденные вечным уважением со сто¬
роны своих студентов и друзей, но отношение правительства к ним
по мере завершения контрактов становилось все более прохладным.
Правящая элита высоко оплачивала фуд иносфанных специа¬
листов, но никогда не уступала им ни фамма власти в принятии
политических решений. Независимо от того, какими бы талантли¬
выми и одаренными они ни были, иностранцы всегда оставались
не более чем инсфукторами и советниками, и ни разу им не раз¬
решили воспользоваться какими-либо админисфативными полно¬
мочиями. Благодаря их усилиям процесс модернизации был чрез¬
вычайно ускорен, но положение иносфанных специалистов никогда
не превышало статуса «вторичного человеческого ресурса»26.
Реформы и преобразования эпохи Мэйдзи носили масштабный
и всеобъемлющий характер. Прежде всего, были проведены адми-
нисфативные реформы по укреплению ценфальной власти, упраз¬
днены княжества, ликвидирована прежняя сословная система. Быв¬
шим самураям, даймё и аристократам разрешалось заниматься лю¬
бым видом деятельности. Представители простого народа (хэймин)
получили право иметь собственные фамилии, им позволялось но¬
сить форменную одежду и путешествовать верхом на лошади, что
раньше являлось привилегией самураев. Новая сословная система
была окончательно упорядочена в законе 1872 г. Все население сфа-
ны было разделено на фи категории: кадзоку, куда вошли бывшая
аристократия и даймё; сидзоку, в рамках которой объединялось
бывшее самурайство, высшее и среднее, и хэймин (простой народ),
куда были отнесены городское население, крестьяне, низшее саму-
60

райство и бывшие неприкасаемые (эта). Закон провозглашал равен¬
ство сословий, но оставлял некоторые привилегии первым двум
группам населения. Например, представители этих двух ipynn могли
отделаться штрафом там, где другим пришлось бы отбывать тюрем¬
ное наказание. Но характерно, что выходцы из хэймин, становясь
государственными чиновниками, получали фактически статус сид-
зоку. Иначе говоря, чиновничество становилось новым привиле¬
гированным сословием Японии.
Большое значение придавалось реформированию вооруженных
сил и созданию регулярной армии, построенной сначала по фран¬
цузскому образцу. В начале 70-х гг. в Токио была создана Военная
академия, в которой, в основном, преподавали французские офи¬
церы. Для подготовки флотских офицеров были открыты Военно-
морская академия и училище, где работали английские специалис¬
ты. Японцы стремились использовать лучшие образцы европейского
опыта: французская армия и английский флот считались именно
таковыми. По закону, верховным главнокомандующим являлся
император. В 1878 г. был создан генеральный штаб, подчиненный
непосредственно императору. Позже были учреждены раздельные
генеральные штабы для армии и флота. Изъятые из-под контроля
правительства, они должны были служить дополнительной опорой
императорского правления. Впоследствии это привело к монопо¬
лизации власти военных ведомств и невозможности контроля их
со стороны правительственных органов27.
В соответствии с аграрной реформой 1872-1873 гг. в деревне
был проведен ряд преобразований. Было узаконено право частной
собственности на землю, аннулированы феодальные ограничения
купли-продажи и заклада земли, крестьянам разрешалось разводить
любые культуры в земледелии. Кроме того, вводился единый об¬
щегосударственный поземельный налог, вносимый в денежном
выражении, признавалось право наследования земли и т. д. Харак¬
терно, что в первую очередь право собственности на землю полу¬
чили крестьяне, которые имели свои земельные наделы, затем по¬
мещики и те представители буржуазии, которые, обходя законы
сёгуната Токугава, приобретали земельные участки еще в феодаль¬
ную эпоху. Все эти нововведения способствовали капитализации
японской деревни и обеспечивали известное расширение внутрен¬
него рынка.
Вместе с этим, наряду с помещичьими владениями в деревне
сохранялись малоземелье, мелкое и мельчайшее, натуральное и по¬
лунатуральное крестьянское хозяйство, высокая, чаще всего нату¬
61

ральная арендная плата, повсеместно было широко распростране¬
но ростовщичество.
Деревня сохраняла за собой значение одного из основных ис¬
точников первоначального накопления капитала и на протяжении
всей новой истории играла для японского капитализма роль внут¬
ренней колонии.
Поземельный налог составлял около 80% доходной части бюд¬
жета, значительная часть которого расходовалась на строительство
промышленных и транспортных предприятий. От 25% до 40% сто¬
имости сельскохозяйственной продукции изымалось из деревни
помещиками в виде арендной платы и ни в коем случае назад в сель¬
ское хозяйство не возвращалось. Значительная часть этих средств
вкладывалась помещиками в банки, акции и облигации торговых
и кредитных компаний, превращаясь, таким образом, в торговый,
банковский и промышленный капитал.
Крестьяне, в свою очередь, занимали деньги у ростовщиков за
весьма высокие проценты и создавали благодатную почву для рос¬
та в стране бесчисленного множества различных кредитных орга¬
низаций («общества взаимопомощи», «лотерейные общества», «об¬
щества страхования» и т. д.)
Все эти мелкие кредитные учреждения являлись питательной
средой для многочисленных банков местного значения, которые, в
свою очередь, быстро попадали в зависимость от монополистичес¬
ких кредитных институтов. Таким образом, шел интенсивный про¬
цесс капитализации страны и одновременно жесткая эксплуатация
японской деревни.
Учитывая слабость национального частного капитала, правитель¬
ство Мэйдзи взяло на себя все функции и ответственность за мо¬
дернизацию экономики. Фактически государство вступило на путь
так называемой политики протекционизма в отношении собствен¬
ной зарождающейся индустрии. К. Маркс в 1 томе «Капитала» пи¬
сал: «Система протекционизма была искусственным средством фаб¬
риковать фабрикантов, экспроприировать независимых работни¬
ков, капитализировать национальные средства производства и
жизненные средства, насильственно ускорять переход от старого спо¬
соба производства к современному»28.
В отличие от большинства капиталистических стран, где одним
из главных методов государственной помощи промышленности был
таможенный протекционизм, в Японии до начала XX в. он не мог
играть существенной роли из-за навязанных ей неравноправных
ансэйских договоров.
62

Поэтому государственный протекционизм в Японии был на¬
правлен на развитие тяжелой промышленности, на кредитование и
субсидирование привилегированных торгово-промышленных и
банковских компаний. Государственная поддержка частных банков
в ряде случаев выражалась в том, что государство выплачивало боль¬
шие проценты по кредитам, которые от этих банков получало.
Например, за свои кредиты дом Мицуи в 1874 г. получал 25-33%
годовых. В начале 1870-х гг. 45% всех депозитов банка Мицуи со¬
ставляли правительственные капиталовложения29.
Многочисленные факты о строительстве японским правитель¬
ством промышленных и транспортных предприятий и о последу¬
ющей их приватизации общеизвестны. С начала 1880-х гг. и до япо¬
но-китайской войны 1894-1895 гг. правительство Японии продол¬
жало поощрять развитие промышленности, передавая построенные
на средства государства предприятия в аренду, а затем продавая их
по сниженным ценам частным компаниям, в первую очередь Ми¬
цуи, Мицубиси, Фурукава, Коноикэ и др. Заводы продавались, как
правило, за 15-30% от той суммы, в какую они обходились прави¬
тельству, причем покупателям предоставлялась скидка на достаточ¬
но длительный срок, иногда на два — три десятилетия30.
Прибегнув к политике протекционизма, правящая бюрократия
Мэйдзи совершенно сознательно отказалась от поэтапного и деталь¬
ного копирования моделей европейского капитализма. Об этом
свидетельствует, в частности, заявление Окубо Тосимити, одного
из наиболее влиятельных деятелей в правительстве Мэйдзи. Кри¬
тикуя тех, кто с позиции свободной конкуренции выступал про¬
тив создания государственных предприятий, он доказывал, что «эти
промышленные предприятия абсолютно необходимы, даже если они
идут против законов политической экономии». «Япония — подчер¬
кивал Окубо, — отличается от других стран» и должна быть «ис¬
ключением из правил», чтобы обеспечить свое развитие31.
Иначе говоря, вступив на путь догоняющей модернизации,
Япония должна была спешить. Она не имела возможности задер¬
живаться на этапе промышленного капитализма («свободной кон¬
куренции»), поскольку он был уже преодолен передовыми страна¬
ми, по отношению к которым ей предстояло стать сильной.
Прослойка крупной монополистической буржуазии складыва¬
лась и развивалась под непосредственным контролем и при пря¬
мой поддержке со стороны верхушки правящей олигархии. Корни
подобных связей часто уходили в более ранние годы и относились
к эпохе клановых отношений: например, связи семейства Мицуи с
63

выходцами из бывшего феодального дома Тёсю, семейства Иваса-
ки (Мицубиси) — с представителями кланов Тёсю и Сацума.
В Европе монополии торгово-ростовщического капитала, тес¬
но связанного с феодальными привилегиями (типа Фуггеров), были
оттеснены и разрушены в эпоху промышленного капитализма.
Новые монополии сложились уже на основе выделения крупных
промышленных компаний и их объединения с новым банковским
капиталом. В Японии современные монополии финансового капи¬
тала нередко являлись прямыми продолжателями торгово-ростов¬
щических домов эпохи Эдо.
В частности, это касалось компаний Мицуи, Коноикэ, Суми-
томо; к тем, кто вошел в категорию новых богачей в течение пер¬
вого десятилетия после реставрации Мэйдзи относились семья Ива-
саки (концерн Мицубиси), а также Окура, Сибудзава, Ясуда, Фуд-
зита, Асано и Судзуки.
В Японии было не принято совмещать ответственный прави¬
тельственный пост с официальным руководством каким-либо круп¬
ным капиталистическим объединением, поэтому сложилось свое¬
образное разделение «труда». Правительственный чиновник (чаще
всего родственник), используя свое положение, приумножал богат¬
ства и влияние фирмы, а фирма со своей стороны обеспечивала его
материально на случай возможной отставки. Таких примеров мно¬
жество. Наиболее яркие из них: отношения семейства Мицуи с
Иноуэ Каору, Ивасаки — с Гото Сёдзиро, Сумитомо — с Сайондзи
Киммоти.
Связи дома Мицуи с выходцем из клана Тёсю, известным го¬
сударственным деятелем Иноуэ Каору, широко известны. Они стро¬
ились на прочной деловой основе, установившейся еще в самом
начале 1870-х гг. В 1873 г. Иноуэ ушел с государственной службы и
основал крупную торговую компанию «Сэнсю кайся», занимающу¬
юся внешнеторговыми операциями. Он занял пост президента ком¬
пании и в течение ряда лет вел успешные операции. Затем вскоре
Иноуэ вновь возвратился на государственную работу, а торговую
компанию «Сэнсю кайся» вместе с верными ему руководящими
сотрудниками передал дому Мицуи. «Сэнсю кайся» объединилась
с торговой конторой Мицуи «Кокусанто», создав «Мицуи буссан
кайся» - самую крупную в Японии компанию, занимавшуюся не
только внутренней, но и внешней торговлей.
Более завуалированными, но не менее прочными были связи
семейства Мицуи с маршалом Ямагата Аритомо, гэнро, неоднок¬
ратным премьером, признанным лидером военных кругов. У станов¬
64

ление связей Ямагата с Мицуи относится к 1880-м гг., когда тесть
Ямагата Исикава Ёсихиро стал занимать ответственный пост в бан¬
ке Мицуи32.
Одним из ярких примеров протекционистской деятельности
правительства может служить покровительство фирме Мицубиси.
С самого начала ее возникновения огромную роль в жизни и дея¬
тельности основателя фирмы Ивасаки Ятаро сыграл видный госу¬
дарственный и политический деятель Японии, активный лидер ли¬
берального движения Гото Сёдзиро. С помощью Гото Ивасаки Ята¬
ро стал сначала директором филиала компании «Тоса сёкай»
(компания принадлежала клану Тоса) в Нагасаки, а с 1871 г. вла¬
дельцем этой компании. В период Тайваньской экспедиции ему
были поручены все военные перевозки правительственных грузов
и переданы за бесценок 13 кораблей стоимостью 1 570 тыс. дол.,
приобретенных правительством к этому времени за границей33.
В целом возвышение Мицубиси было достигнуто спекулятив¬
ным путем за счет откровенного использования государственной
казны через политических партнеров в правительстве. Так, казалось
бы, не имеющий никакого отношения к Министерству сельского
хозяйства Ивасаки Ятаро получил для Мицубиси в качестве субси¬
дий в 1881 г. 250 тыс. иен, что составляло 60% расходной части бюд¬
жета Министерства сельского хозяйства за этот год. Подобная ак¬
ция министерства становится объяснимой, если учесть, что возглав¬
лял его в те годы известный своими связями с основателем фирмы
Гото Сёдзиро. Государственный протекционизм по отношению к
Мицубиси, так же как и к другим компаниям, носил многоплано¬
вый характер, но, и возможно, наиболее последовательно и целе¬
направленно он проявился в поддержке «Ниппон юсэн». Рётаро
Иван (автор хрестоматии по истории фирмы Мицубиси) приводит
интересные данные. «Ниппон юсэн» за 50 лет (1885—1935 гг.) полу¬
чила государственных субсидий на сумму 170 млн иен, что на 2/3
покрывало выплату дивидендов этой компании34.
Создание в стране монополистической производственной струк¬
туры, не будучи обусловлено внутренними факторами, и в первую
очередь должным уровнем развития производительных сил, было
бы невозможно без активной роли государства. Японская монар¬
хия объективно действовала в интересах крупного капитала, обес¬
печивая ему возможность ускоренного роста за счет мелкой и сред¬
ней буржуазии. Так шел процесс индустриализации и создания
первых концернов типа Мицуи, Мицубиси, Сумитомо и др. Он
шел вполне в соответствии с принципами Вестфальской системы,
65

которая требовала решающей роли государства в стимулировании
развития экономики.
С момента прихода к власти правительства Мэйдзи создание
системы образования, адекватного глобальным задачам модерниза¬
ции, стало одним из важнейших направлений его деятельности.
Немедленно после реставрации монархии правительство нача¬
ло организовывать школы с ориентацией на изучение западных наук.
Были открыты школы Коин-кан и медицинская в Нагасаки, хими¬
ческая и западная школы в Осака, новая английская школа в Кио¬
то, школа западных языков в Токио, западная школа в княжестве
Нагоя, школа английского языка и школа западной науки в кня¬
жестве Кумамото35.
На негосударственном уровне возникало много частных акаде¬
мий, отвечающих запросам и тенденциям новой эпохи. Среди них
заметно выделялась Кэйо-дзиюки, организованная замечательным
просветителем Японии Фукудзава Юкити, и Когёкися, созданная
видным деятелем Кондо Макото, акцентирующая внимание на изу¬
чении новых технологий и технических знаний.
Истоки Кэйо восходят к первой школе, созданной Фукудзава
в 1858 г., когда ему было только 25 лет. Она носила название Кан-
гаку-дзюку и находилась на территории резиденции клана Окудайра
в Эдо. Впоследствии, в марте 1871 г., школа Фукудзава перебралась
в бывшую резиденцию княжества Симабара в Мита. Здесь была
проведена большая организаторская работа: Фукудзава Юкити улуч¬
шил условия жизнедеятельности школы, увеличил штат препода¬
вателей, модернизировал читаемые курсы и подготовил почву для
будущего превращения своего детища в известный и престижный
университет Кэйо36.
При всей своей озабоченности школьным обучением правитель¬
ство главной задачей считало создание и развитие университетов.
При этом вначале перед университетом ставились две главные за¬
дачи: обучать и воспитывать будущих лидеров нации и служить
административным органом управления в сфере образования. Пер¬
вые два университета решено было создать в столичных городах
Киото и Токио. Три токийские школы, прежде находившиеся под
непосредственным контролем Бакуфу, — Сохэйдзака, Кайсэй и
Медицинская — были объединены в рамках Токийского универси¬
тета, главным факультетом которого провозглашалась школа Сохэй.
Концептуально образование базировалось на теории «националь¬
ной науки» с привлечением китайских и западных знаний. Однако
на раннем этапе модернизации (вестернизации) в эпоху Мэйдзи
66

попытки навязать концепцию образования в университете на ос¬
нове теорий школы национальной науки встретили противодей¬
ствие внутри самого вуза. Разгорелась дискуссия, в ней участвова¬
ли и студенты. Доминировали сторонники ориентации на запад¬
ные учения. Главный факультет (или главная школа) — «Сохэй»
(основана в 1630 г. Токугава Иэмицу), в котором преподавались
конфуцианские науки, а также читались лекции по литературе и
истории Японии, был в 1870 г. закрыт. Остались два других факуль¬
тета или школы — Медицинская и школа «Кайсэй», в которых изу¬
чались европейские языки и математика/Обе эти школы, ориен¬
тированные на западные науки, впоследствии вошли в Токийский
императорский университет.
В 1871 г. было учреждено Министерство просвещения (Мом-
бусё), которое должно было заниматься введением новой системы
образования. В 1872 г. было издано основополагающее «Положе¬
ние об образовании» («Гакусэй»), провозгласившее создание еди¬
ной централизованной школьной системы обучения.
В соответствии с «Положением об образовании» началось вве¬
дение новой современной системы обучения, ориентированной на
западные образцы. Страна была разделена на восемь университет¬
ских округов, в каждом из которых предполагалось учредить госу¬
дарственный университет. Университетский округ делился на 32 рай¬
она, в каждом из которых должна была открыться средняя школа.
Район средней школы делился на 210 участков, где надлежало создать
по начальной школе. Вводилось всеобщее обязательное начальное об¬
разование (т. е. элементарные школы с четырехлетним сроком обу¬
чения). Правда, бесплатным образование стало лишь с 1900 г.37
В 1877 г. был создан, наконец, Токийский университет. Снача¬
ла в нем было 4 факультета: юридический, медицинский, филоло¬
гический и факультет естественных наук, позже добавились еще
два — сельскохозяйственный и инженерный. В университете в Ки¬
ото было 4 факультета: юридический, медицинский, историко-фи¬
лологический и естественный с инженерно-научным уклоном.
В 1870-х гг. большую часть профессоров приглашали из Европы и
США. Граф Окума, видный государственный деятель, основатель
университета Васэда, отмечал, что в Японии практически невозмож¬
но было в то время пройти высший образовательный курс на япон¬
ском языке. О римских законах рассказывали по-французски, а курс
права читали на немецком. Кроме того, совершенно не было япон¬
ских учебников, и образование в результате носило полуиностран-
ный характер.
67

Перед студентами университетов в процессе учебы возникали
серьезные трудности: им приходилось одновременно и в обязатель¬
ном порядке изучать китайскую классику и книжный литератур¬
ный язык, который абсолютно не совпадал с разговорным, и один-
два европейских языка, на которых читались теоретические курсы.
Начальный этап модернизации (1870-е гг.) занимает особое
место в развитии системы образования, которое в эти годы было
откровенно прозападным. Следует ли за это упрекать тех, кто со¬
здавал основу современной системы образования в стране, или,
наоборот, они достойны всяческой благодарности и уважения сво¬
их потомков?
Когда-то великий Гёте сказал: «Изобретать самому прекрасно,
но то, что найдено, знать и ценить — меньше ли, чем создавать?»
Замечательный российский востоковед, академик Н.И. Конрад по-
своему подошел к этому вопросу, подчеркнув, что талант первона¬
чального открытия и способность к заимствованию — разные вещи
и нуждаются в определенном дифференцированном подходе. «Одно
дело — явления просвещения там, где они возникли спонтанно, в
борьбе против феодального режима, и другое дело — явления про¬
свещения там, где они были основаны на заимствовании извне...
Работы Фукудзава Юкити в Японии по пропаганде английского
парламентаризма — призыв следовать готовым образцам, а не раз¬
работка своих рекомендаций. Я склонен даже назвать эти явления
не «просвещение», а «просветительство», — писал Н.И. Конрад18.
Возможно, с точки зрения вторичности распространения идей
просвещения в Японии по сравнению с Европой, их действительно
стоит назвать «просветительством». Но история свидетельствует, что
в процессе развития человечества главным оказывалась не столько
степень оригинальности тех или иных открытий, сколько умение
эффективно их использовать с учетом специфики конкретной си¬
туации и конкретного общества. Причем любовь к собственному
отечеству проявляется в способности обеспечить наиболее оптималь¬
ные условия для его процветания, независимо от того, чьи идеи и
чей опыт для этого оказывались наиболее подходящими. В связи с
этим полезно вспомнить слова Вольтера, столь давно и устойчиво
почитаемого в нашей стране: «Моя любовь к отечеству не заставляет
меня закрывать глаза на заслуги иностранцев. Напротив, чем более я
люблю отечество, тем более стремлюсь обогатить мою страну сокро¬
вищами, извлеченными не из его недр». Япония действительно смогла
многое и с пользой для себя извлечь из недр европейского опыта.
Одним из важных принципов реформирования системы обра¬
68

зования в 1870-х гг. явилось предоставление всем членам общества
равных возможностей в получении образования. Если в 1878 г. 74%
студентов Токийского университета составляли бывшие самураи и
придворная аристократия и только 25% — простолюдины, то в 1885 г.
их соотношение было соответственно 52% и 48%39.
В последующие десятилетия, несмотря на изменение общего
концептуального курса правительства в области образования, прин¬
цип его демократизации сохраняет его значение. В специальном
докладе Токийского Императорского университета указывалось, что
из 457 студентов на июль 1903 г. 219 человек были самурайского
происхождения и 228 - простолюдинов. С точки зрения авторов
этого доклада, подобное соотношение служило доказательством
«несоразмерности числа студентов к общему числу обоих классов
народа»40. Население Японии в те годы составляло примерно
43,8 млн чел., из них на бывших самураев приходилось 4,8%, на
простой народ - 95,18%.
В докладе Токийского Императорского университета отмечалось,
что стремление юношей из самурайских семей получить высшее
образование являлось традиционным для этого сословия и было
обусловлено естественным желанием сделать карьеру по примеру
своих родственников и друзей. В эти годы семьи бывших самураев
были, как правило, очень бедны, но, несмотря на свои скудные
средства, они делали все возможное, чтобы позволить своим детям
пройти университетский курс. Авторы доклада считали, что пред¬
ставителей простого народа в университете должно быть больше,
но они не предлагали сделать это за счет искусственного сокраще¬
ния приема молодежи самурайского происхождения.
Вторым принципом реформы образования 1870-х гг. был дос¬
таточно ярко выраженный утилитаристский подход к цели образо¬
вания. В официальном заявлении Государственного Совета по слу¬
чаю принятия закона об образовании трижды повторялась фраза о
том, что люди должны получать образование не столько в интере¬
сах государства, сколько во имя реализации собственных устремле¬
ний. Общая же польза государству обеспечивается благодаря пользе,
которую получает каждый член общества41. Подобная постановка
вопроса была совершенно не типичной для японского общества,
воспитанного в духе конфуцианской морали. В ней явно чувство¬
валось влияние идей европейского просвещения, в частности фор¬
мулы, выработанной С. Смайлсом, «помоги себе». «Самопомощь»
С. Смайлса в переводе просветителя М. Накамура, выпущенная в
1876 г., имела в Японии огромный успех.
69

Накамура, повторяя С. Смайлса, писал: «Существует поговор¬
ка: “Небо помогает тому, кто сам себе помогает...” Дух самопомо¬
щи есть корень, из которого произрастают все человеческие зна¬
ния и способности. Идя дальше, можно сказать: если людей, по¬
могающих себе, много, то и страна их преисполнена энергии, и дух
в ней крепок»42.
Вся общественная атмосфера Японии 1870-х гг. была проник¬
нута верой в знания, в то, что образование обеспечивает путь к
прогрессу, что все зло от невежества и недостатков в системе обра¬
зования. Поэтому ее реформа «ведет к торжеству добра». Собствен¬
но, эти настроения и идеи, заложенные в реформе образования,
полностью соответствовали идеалам просвещения и были вызваны
к жизни усилиями просветителей. Министерство просвещения
Японии (Момбусё) в те годы даже называли «Мита момбусё» по
названию района Токио (Мита), где находилась школа «Кэйо», со¬
зданная Фукудзава43.
В те годы получение практических знаний в Японии считалось
важнее традиционного нравственного воспитания, и конфуциан¬
ство, подвергаемое критике, было оттеснено на задний план. Заня¬
тия по морали, на протяжении веков считавшиеся важнейшими в
системе конфуцианского воспитания, были почти изъяты из учеб¬
ных программ и сохранялись только в начальной школе. В школь¬
ных учебниках ничего не говорилось об императоре как потомке
богов. А сами боги изображались как создатели мира, и общая их
характеристика была дана скорее в духе христианства44.
С начала 1880-х гг. ситуация в стране и в системе образования
существенно изменилась. Стало очевидно, что многие из проектов
реформы образования реализовать не удалось. Часть из них была
положена под сукно еще на начальной стадии планирования, не¬
которые никогда не проводились в жизнь, хотя и были одобрены,
другие были отброшены после неудачных попыток воплощения, т. к.
оказались неспособными разрушить силу инерции устоявшихся
взглядов и традиционного подхода к образованию.
Реализация «Положения об образовании» должна была приве¬
сти к открытию 8 университетов, 256 средних и 53 760 начальных
школ, но к 1879 г. было построено только 5290 запланированных
начальных школ. Даже через 30 лет этот план так и не был выпол¬
нен. В 1902 г. действовало всего два государственных университета,
222 средние и около 27 тыс. начальных школ45.
Система образования была непосильным бременем для бюдже¬
та. Основную часть государственных бюджетных ассигнований на
70

просвещение поглощали расходы на обучение специалистов за ру¬
бежом (примерно 1/8 часть) и около 40% составляли ежегодные
расходы на содержание Токийского университета46.
Слабым местом реформы 1870-х гг. явилась ее неинтегрирован-
ность, отдельные части не были объединены в одну цельную кар¬
тину. Особенно трудным оказалось связать начальную и среднюю
школу с университетами. Система подготовки в школах не соот¬
ветствовала требованиям, предъявляемым к абитуриентам, желаю¬
щим поступить в императорские университеты.
Но результаты реформы были подвергнуты критике не только
за техническую несостоятельность. Главным объектом недовольства
правящих кругов стала сама концепция образования, ориентиро¬
ванная на европейские модели и ценности.
С середины 1870-х гг. в Японии активизировалось либеральное
движение «за свободу и народные права», в 1877 г. вспыхнуло са¬
мурайское восстание в Сацума, росла социальная нестабильность.
Казалось очевидным, что попытки быстрого восприятия достиже¬
ний и знаний чужой цивилизации вызывали в обществе раздраже¬
ние, стимулировали кризис национальной идентичности, порож¬
дали опасения о возможности утраты традиционных нравственных
ценностей. В этих условиях перед правящими кругами страны встала
необходимость пересмотреть ориентацию и степень приоритетно¬
сти реформ, а также концепцию вестернизации, как способа их
осуществления и найти идейный противовес цивилизационному
доминированию Запада в культурном развитии собственного
народа.
Вызов модернизации и самурайская оппозиция.
Идеи внешней экспансии и попытки консолидации
политических сил в стране
После свержения сёгуната и реставрации императорской влас¬
ти новое правительство Мэйдзи должно было взять на себя всю
полноту ответственности за трудную ситуацию во внешнем и внут¬
реннем положении страны. Одним из главных вопросов являлся
пересмотр неравноправных договоров, другой не менее важной
проблемой было укрепление центральной власти, стабилизация
обстановки и предотвращение движений социального протеста.
Конечно, с позиции здравого смысла и приоритетности задач
модернизации пересмотр ансэйских договоров можно было бы от¬
ложить на некоторое время, хотя они и ограничивали экономичес¬
71

кие возможности страны. Но существовала и другая логика — та,
которая требовала удержания власти в руках новых правителей и
усмирения недовольных, главным образом, самураев, сохранявших
верность принципу «дзёи».
15 марта 1868 г. были опубликованы «Высочайше предписыва¬
емые правила'поведения», которые содержали в себе наряду с тра¬
диционными положениями и новые, направленные на предотвра¬
щение инцидентов со стороны приверженцев идеи «изгнания
варваров»: «Правительство должно относиться к договорам в соот¬
ветствии с международными нормами, а народу предписывается
следовать императорским указам и не совершать поступков, иду¬
щих вразрез с ними. Отныне каждый, кто по собственному произ¬
волу убьет иностранца или совершит какое-нибудь подобное пре¬
ступление, не только грубо нарушит императорский указ и приве¬
дет свою страну к осложнениям, но также послужит причиной
ослабления традиционно присущего нашей империи престижа в
глазах любой из зарубежных стран, пожелавших вступить с нами в
официальные отношения. Поскольку такое предательство не мо¬
жет быть прощено, даже лица самурайского ранга должны быть
лишены своего звания и должным образом наказаны в соответствии
с тяжестью преступления»47.
Однако эти предписания скорее призваны были убедить инос¬
транцев в лояльности и цивилизованности Японии, тем более, что
последняя еще очень нуждалась в помощи западных специалистов,
способных ускорить процесс модернизации. Значительно меньше
они могли повлиять на взгляды самурайства, по крайней мере, не
было никаких оснований полагать, что самураи смогут или захотят
быстро изменить собственным убеждениям.
Кроме того, лидеры правительства были тоже самураи, в не
меньшей степени, чем их оппоненты, проникнутые традиционной
идеей национальной исключительности, доставшейся им в наслед¬
ство от теоретических школ эпохи Токугава. Международная об¬
становка, в которой Япония переходила к модернизации, также не
оставляла иллюзий относительно возможности мирных, взаимовы¬
годных и добросердечных отношений с другими странами. Вестфаль¬
ская система международных отношений признавала субъектами
таковых лишь суверенные государства, а суверенитет Японии яв¬
лялся ограниченным.
В меморандуме советника правительства Ивакура Томоми (1825—
1883), написанном на втором месяце после реставрации и адресо¬
ванном аристократу, влиятельному придворному Сандзё Санэтоми
72

(1837—1891) достаточно красноречиво, если не сказать цинично,
отразились взгляды политической элиты в отношении иностран¬
цев и иностранных держав. Подчеркивая объективно сложившееся
зависимое положение Японии, Ивакура писал: «Хотя у нас нет аль¬
тернативы решению вопроса о развитии дипломатических отноше¬
ний с иностранными державами, мы должны помнить в душе, что
иностранные государства — это национальные животные на терри¬
тории нашей империи. Что такое иностранное животное? Все страны
борются за богатство и власть за счет развития ремесла и техники.
Все пытаются стать сильнее других. А против В, В — против А и С.
Везде одно и то же. И поэтому я говорю, что все иностранные дер¬
жавы — это национальные животные на территории нашей импе¬
рии»48 .
Через тридцать лет после революции, в 1897 г. министр иност¬
ранных дел Окума Сигэнобу (1838—1922) сказал в палате предста¬
вителей: «Если мы задумаемся над тем, что было практически наи¬
более важным во внешней политике в эпоху Мэйдзи, то должны
будем отметить: достижение равноправия с другими державами...»49
Министр лукаво не закончил свою мысль, опустив объяснения о
способах достижения данной цели. А они, главным образом, за¬
ключались в агрессии против соседних народов и присоединении
их территорий. Наверное, будет излишним напоминать, что подоб¬
ный путь вполне вписывался в Вестфальскую международную сис¬
тему и соответствовал ее принципам. Но этот факт, конечно, не
снимает ответственности с японского правительства за его полити¬
ку афессии, хотя и дополняет круг причин, ее вызвавших.
Часть государственных деятелей первого правительства Мэйд¬
зи (1868—1871), среди которых было немало учеников и последо¬
вателей Сакума Сёдзан (1811—1864) и Ёсида Сёин (1831—1860), иде¬
ологов оппозиционного сёгунату самурайства в 1840—1860-х гг., была
убеждена, что Западные ефаны согласятся пересмофеть ансэйские
договоры, только если Япония станет такой же сильной, как они.
Самурайские идеологи конца 1850-х гг. (в частности, Ёсида Сёин)
утверждали, что государство может начать поступательное движе¬
ние только после утверждения истинной независимости. Под си¬
лой и независимостью подразумевалось в принципе одно и то же -
способность к афессии против других сфан. Именно в афессив-
ной зарубежной политике Ёсида Сёин видел залог процветания
Японии. «Когда сфана не является процветающей, — писал он, —
она, безусловно, приходит к упадку. Если мы хотим видеть нашу
сфану могущественной, мы должны не только поддерживать то, что
73

имеем, но и расширять (нашу территорию) настолько, насколько
это возможно»50. Известно, что он призывал к захвату и присоеди¬
нению к Японии тех земель, которые, по его мнению, исконно
принадлежали ей: о. Хоккайдо, о-ва Рюкю, территории Кореи,
Маньчжурии, Китая и даже Индии.
Судя по некоторым высказываниям членов правительства Мэй-
дзи, взгляды Ёсида, который, кстати, ни разу не выезжал за преде¬
лы Японии, находили глубокое понимание и отклик в их сердцах.
Кидо Койн (Такамаса, 1834—1877), бывший ученик Ёсида, участ¬
ник реставрации Мэйдзи, одна из ведущих фигур на политичес¬
ком Олимпе страны, уже в 1868 г. официально выдвинул концеп¬
цию «сэйканрон» («покорение Кореи»). Но в тот момент Кидо, по-
видимому, считал, что военный поход в Корею нужен не столько
для демонстрации силы страны (да ее тогда и не могло быть), сколько
для решения внутренних проблем, в частности, для сплочения на¬
ции51. В начале 1869 г. Кидо записал в своем дневнике: «Если экс¬
педиция против Кореи будет послана, мы сможем в одночасье из¬
бавиться от имеющих место быть реакционных выступлений...зак¬
репив наши цели за границей, мы сможем продвинуть развитие
различного рода полезных ремесел и технологий и избавиться от
привычки шпионить друг за другом, критиковать и упрекать друг
друга гораздо больше, чем задумываться над своими собственными
поступками»52. Свои взгляды он изменил только в 1872 г., после того,
как лично побывал в Европе и США в составе миссии Ивакура
Томоми и понял, насколько Япония слабее этих стран и чем мо¬
жет закончиться для нее подобная военная авантюра. Другой выда¬
ющийся государственный деятель эпохи Мэйдзи Окубо Тосимити
(1832—1878), японский Бисмарк, в сентябре 1869 г. активно про¬
двигал идею войны с Россией в связи с территориальными спора¬
ми по сахалинскому вопросу. Он так же, как и Кидо, видел в воен¬
ной экспедиции за рубеж средство для духовного объединения на¬
ции. «Сейчас на карту поставлен не только территориальный
вопрос, — писал Окубо, — но и духовное состояние нашего народа.
Война с Россией не только даст нам возможность поверить в свои
силы, но и укрепит престиж императорской власти. На сегодняш¬
ний день первостепенной задачей является установление основ ста¬
бильности и единства империи; это заставило бы западные страны
с большим уважением относиться к Японии...»53
И отечественные, и зарубежные исследователи в принципе не
раз отмечали, что идея объединения нации за счет военной агрес¬
сии сделалась популярной в правительстве Мэйдзи еще и потому,
74

что реформы и преобразования не находили должного понимания
и поддержки во многих слоях японского общества. Это время было
очень трудным для нации, поскольку модернизация — всегда «вы¬
зов», на который каждое общество дает «собственный ответ».
Этот «ответ», по мнению известного социолога и специалиста
в области теории цивилизаций Ш. Эйзенштадта, во многом зави¬
сит от уровня и особенностей развития национальной культуры,
сформировавшейся в качестве исторического достояния нации в
результате ее длительного развития.
Модернизация, хотя и несет необходимые для развития преоб¬
разования, неизбежно подрывает сложившиеся в обществе соци¬
альные и политические структуры, устоявшиеся принципы и весь
традиционный уклад жизни и поэтому порождает протест и дезин¬
теграцию. Кроме того, модернизация — это процесс противоречи¬
вый, он отнюдь не сводится исключительно к усвоению достиже¬
ний современного Запада.
Обширная компаративистика, к которой прибегает Ш. Эйзен-
штадт, позволяет убедиться, что успех модернизации зависит от
сочетания необходимых преобразований с сохранением цивилиза¬
ционной специфики общества, прежде всего, в функционировании
его особых институциональных и духовных структур54.
Крестьянские выступления, вызванные разочарованием в аграр¬
ных преобразованиях и в надеждах на новое (несёгунское) прави¬
тельство, демонстрировали высокую активность и размах уже в пер¬
вые годы Мэйдзи: в 1868 г. было 17 выступлений, в 1869 — 48, в
1870 — 31, в 1871 — 24, в 1872 — 16 и в 1873 - 37. Всего в них при¬
нимали участие сотни тысяч человек. Особенно сильным было вос¬
стание на территории современной префектуры Нагано в 1870 г.
В нем участвовало до 70 тыс. человек55. Естественно, бурное выра¬
жение социального протеста со стороны крестьянства не могло не
вызывать беспокойства в правящих кругах страны.
Однако больший повод для волнений в правительстве видели в
растущем брожении и недовольстве самурайства. После окончания
гражданской войны основная масса самураев вернулась в княжества,
опьяненная победой над сёгуном и духом свободы, граничащей с
анархией. Они вовсе не жаждали подчиняться какому-то малоиз¬
вестному новому правительству, и попытки последнего подчинить
своему контролю самурайские отряды вызывали ожесточенное со¬
противление.
Создание системы централизованной власти осуществлялось
эволюционно и достаточно осторожно. К 1871 г. благодаря поддер¬
75

жке четырех княжеств, сыгравших центральную роль в борьбе с
сёгунатом, Сацума, Тоса, Тёсю и Хидзэн правительству удалось
полностью уничтожить княжеское землевладение. Управление быв¬
шими княжествами, а ныне префектурами, было поручено лицам
из числа правительственных чиновников. Данную реформу во мно¬
гом удалось осуществить мирным путём благодаря усилиям прави¬
тельства, которое делало все возможное, чтобы до минимума свес¬
ти материальный ущерб владельцев княжеств. Им были назначены
пенсии, размеры которых мало уступали доходам прежних даймё.
Кроме того, правительство взяло на себя обязательства по погаше¬
нию части их долгов и выплате пенсий бывшим самураям бывших
феодальных кланов. Но не менее важную роль в этом процессе иг¬
рали и сами владетельные князья.
Лидеры Сацума, Тёсю, Тоса и Хидзэн первыми начали в 1869 г.
беспрецедентную кампанию по «возвращению страны и народа
императору». В марте 1869 г. они подали на имя императора пети¬
цию, в которой отказывались в его пользу от своих прав на владе¬
ние и управление княжествами.
В этом документе говорилось: «Принципы отношения поддан¬
ных к Императору и обязанности высших и низших вечны и неиз¬
менны... Вся земля — это владения Императора, а люди, трудящие¬
ся на ней, — народ Императора, и никто не может использовать их
в личных целях... Поэтому мы верноподданнически отказываемся
от всех наших владений с молитвой о том, чтобы все законы изда¬
вались по указанию императора... Чтобы господствовала единая
власть во всей империи»56. Вслед за лидирующей четверкой анало¬
гичные петиции поступили и от большинства других княжеств.
Какую бы политическую предусмотрительность ни искать в
действиях бывших даймё, ясно, что они смогли поступить подоб¬
ным образом в силу воспитанной в них веками преданности импе¬
раторской династии. Их традиционная лояльность императору фак¬
тически помогла сохранить власть в руках нового правительства и
спасла страну от бедствий гражданского неповиновения и хаоса.
Современные японские историки отдают дань уважения бывшим
феодальным сюзеренам, которые в большинстве своем сами отка¬
зались от знатных титулов и поместий, отошли от политической
деятельности и не претендовали на посты в правительстве. Как под¬
черкивал профессор Токийского университета, директор истори¬
ческого музея эпохи Мэйдзи Мурамацу Тэйдзиро, «они добровольно
посвятили себя общественному служению и образованию детей сво¬
их бывших подчиненных»57.
76

Однако далеко не все самураи проявляли такую же готовность
подчиниться новой власти, как даймё. Самураи, особенно низших
рангов, несомненно, являлись движущей силой реставрации Мэй-
дзи. И на начальном этапе преобразований они играли очень важ¬
ную роль, составляя костяк чиновничества, полиции, армии. Им в
значительной степени обязано своим становлением японское пред¬
принимательство. Казалось, они могли бы, имели полное право
претендовать на привилегированное положение при новой власти.
Но на самом деле все было совсем не так. Большинство рядовых
самураев получали лишь незначительную пенсию, которая, тем не
менее, ложилась тяжелым бременем на плечи государства и казны.
Из-за безденежья или не желая унизить сословное достоинство,
они оказались в массе своей не способны заняться предпринима¬
тельской деятельностью. Они не могли забыть о своем бывшем об¬
щественном статусе и привилегиях, не хотели считать себя в одном
ряду с простолюдинами. Их крайне раздражало создание регуляр¬
ной армии, введение всеобщей воинской повинности и, наконец,
взрыв возмущения вызвало решение правительства о запрете но¬
шения мечей (1876 г.) как особом символе самурайской чести. Факти¬
чески формирование антиправительственной самурайской оппози¬
ции в начале 1870-х гг., очевидно, было связано с растущим недо¬
вольством самураев слишком быстрыми темпами модернизации, в
которой они видели основную причину своих бед: сокращения са¬
мурайских пенсий, постепенной утраты положения привилегиро¬
ванного сословия, введения высокого поземельного налога и т. д.
Даже некоторые активные сторонники реставрации, боровши¬
еся в свое время за свержение сёгуната, начинали думать, что Япо¬
ния ошибалась, рассчитывая повторить опыт передовых западных
стран. Они воспринимали все усилия центральной власти по вес¬
тернизации и укреплению экономики государства не иначе, как
своевольные действия небольшой фуппы людей в императорском
правительстве. По их мнению, эта группа проводила политику ис¬
ключительно в своих корыстных интересах, лишь прикрываясь
именем императора58.
Интересно заявление оппозиционной правительству придвор¬
ной группировки под предводительством Отаги Митиакира (1846—
1871). сделанное в конце 1870 г. В восстании кроме придворных,
вроде Отаги, участвовали самураи с Кюсю, Сикоку и ряда районов
западного побережья Японии. Их манифест как нельзя лучше от¬
ражал идеи антиправительственной оппозиции, сложившейся к
началу 1870-х гг. «Мы считали, — писали они, — что после рестав¬
77

рации политическая власть перейдет в руки императора, на деле же
мы видим, что она оказалась в руках чиновников, которые управ¬
ляют страной самостоятельно и обособленно от императора и его
окружения, новое правительство представляет не что иное, как сбо¬
рище тиранов, свидетельством тому могут служить крестьянские
бунты, возникающие то здесь, то там по всей Японии. Масса на¬
рода находится в критическом положении из-за высоких цен на рис
и товары первой необходимости — цен, которые появились в стра¬
не, благодаря открытию внешней торговли. Наша страна долгое время
придерживалась политики “изгнания варваров”, теперь же мы ви¬
дим, что нынешнее руководство все больше сближается с “варвара¬
ми”... это беспокоит истинных патриотов нашей Родины»59.
«Идея незаконного захвата власти в стране группой безответствен¬
ных чиновников» волновала не только аристократию, но и некото¬
рых государственных деятелей, недовольных излишне активной, на
их взгляд, политикой модернизации. В частности, этот вопрос по¬
дымался в заявлении одного из признанных лидеров реставрации
Мэйдзи, истинного самурая по воспитанию и происхождению Сай-
го Такамори (1827—1877). Заявление Сайго было опубликовано в
японской прессе в июне 1870 г. В нем он высказывал свои сообра¬
жения по составу правительства и состоянию бюджета, а также ак¬
центировал внимание на необходимости развития военного потен¬
циала страны. Реформирование иных отраслей и направлений дея¬
тельности государства, по мнению Сайго, следовало проводить во
вторую очередь, по мере роста доходной части бюджета. «Мы не дол¬
жны пытаться проводить цивилизацию Японии слишком быстро, —
указывалось в этом документе. — Мы должны отказаться от паровых
машин и железных дорог и работать, не покладая рук, над совер¬
шенствованием нашей военной системы»60.
Из высказывания Сайго видно, что сложность политического
положения Японии не ограничивалась недовольством крестьянства
или самурайства. Внутри самой правящей бюрократии не было един¬
ства взглядов по ключевым вопросам модернизации, серьезные раз¬
ногласия в отношении ориентации и приоритетности реформ раз¬
деляли членов правительства, не давая возможности выработать
согласованные действия. Процесс формирования влиятельного и
легитимного правительства в первые годы после реставрации Мэй¬
дзи только начинался и далеко не всегда удавалось сделать его ра¬
боту целенаправленной и эффективной.
После завершения в 1871 г. реформ по объединению земель и
установлению единого императорского правления на всей терри¬
78

тории Японии была проведена реорганизация всей структуры цен¬
тральной власти. Государственный совет (дадзёкан) делился на
3 палаты: центральную (сэйин), занимавшуюся по указанию импе¬
ратора вопросами религии, дипломатии, войны и мира, заключе¬
ния договоров; правую (уин), куда входили главы ведомств, и ко¬
торая осуществляла административное руководство; и левую (саин),
членов которой назначал император. Функция последней палаты
состояла в подготовке рекомендаций по законопроектам централь¬
ной палаты61.
Для практического управления страной были учреждены 8 ми¬
нистерств (сё), кроме того, при дадзёкан были введены должности
советников (санги), которые заняли представители юго-западных
княжеств.
Одной из главных задач реконструкции правительства в 1871 г.
было достижение единства между придворной аристократией и че¬
тырьмя княжествами — основными участниками реставрации (Тёсю,
Сацума, Тоса и Сага /Хидзэн/). Этот принцип был положен в ос¬
нову назначения на посты министров и начальников департамен¬
тов. Пропорциональное распределение должностей между основ¬
ными участниками реставрации, по мнению Кидо, автора проекта
о реорганизации правительства, должно было сплотить бывших
единомышленников снизить внутриполитическую напряженность
и критику в адрес правительства62. Но на самом деле этого оказа¬
лось недостаточно. Отъезд в 1871 г. ряда крупнейших государствен¬
ных деятелей Японии в США и Европу в составе дипломатической
миссии Ивакура Томоми, для пересмотра неравноправных ансэй-
ских договоров ослабил позиции правительства. Оставшиеся пра¬
вительственные сановники должны были воздерживаться от про¬
ведения каких-либо крупных реформ в связи с отсутствием значи¬
тельной части руководства страны. Однако, по мнению оставшихся,
обстановка настоятельно требовала радикальных и конкретных ре¬
шений. Поэтому был разработан план реформ при внешнем сохра¬
нении согласованности действий и единства всех четырех кланов,
осуществивших восстановление власти императора.
Однако согласие и согласованность были кажущимися. Сайго
Такамори, в частности, возражал против приоритетности эконо¬
мического направления в проведении реформ. Как ортодоксально
мыслящий самурай, он считал, что престиж государства и нацио¬
нальное величие следовало утверждать кровью, а не стабилизацией
финансов. «Если нашему народу было нанесено оскорбление (имелся
в виду отказ Кореи установить дипломатические отношения с Япо¬
79

нией — Е.В.), то восстановление справедливости должно стать для
нас делом чести, даже если нам придется подвергнуть опасности
жизни наших граждан. Однако наши мужи, которые проявляют
завидную активность при обсуждении финансовых вопросов, не в
состоянии принять решения, требующего кровопролития. Забывая
о битвах, они подрывают свою репутацию. Это уже не настоящее
правительство, а простая контора»63.
Несмотря на уважение к воинским заслугам Сайго Такамори,
правительство было вынуждено действовать вопреки его призывам.
Положение государственных финансов было плачевным. Казна мало
пополнялась из-за сохранения таможенных льгот для иностранцев,
а ежегодные пенсии самураям ее к тому же изрядно опустошали.
Кроме финансов правительство беспокоило состояние вооружен¬
ных сил, мобилизованных весной 1871 г. Они нуждались в совре¬
менной подготовке, оснащении и, главное, в жестком централизо¬
ванном контроле, который следовало обеспечить в первую очередь.
Члены миссии Ивакура одобряли далеко не все действия и ини¬
циативы остававшегося в столице правительства. В частности, они
не согласились с отменой самурайских пенсий. Ивакура назвал ее
«слишком суровой». Кидо Койн подчеркнул, что бывшие самураи
«заслужили по крайней мере сострадание и сочувствие». Конечно,
сочувствуя самураям, Ивакура, Кидо и другие в то же время опаса¬
лись, что отмена пенсий может привести к росту социальной на¬
пряженности и взрыву недовольства со стороны самурайства.
Весной 1873 г. в правительстве назревал кризис, и Сандзё Санэ-
томи, один из лидеров токийской администрации (части правитель¬
ства, остававшегося в Токио), стал настаивать на скорейшем возвра¬
щении членов миссии Ивакура в Японию, так как все департамен¬
ты, по его словам, находились в конфронтации друг с другом.
7 мая 1873 г. из состава правительства вышли ведущие чинов¬
ники Министерства финансов Иноуэ Каору (1835—1915) и Сибуд-
зава Эйити (1840—1931), деятельность их департамента была постав¬
лена под контроль центральной палаты, руководство которой вы¬
ступало против отмены самурайских пенсий. В результате они не
видели для себя возможности реализовать намеченные проекты по
стабилизации финансов.
До середины 1873 г. Сайго достаточно спокойно относился к
разногласиям в правительстве по различным вопросам внутренней
политики. Однако, когда речь зашла о необходимости отреагиро¬
вать на нелояльное поведение корейских властей в отношении
японской миссии, Сайго присоединился к мнению Итагаки Тайсу-
80

кэ (1837—1919), члена Государственного совета, о целесообразнос¬
ти отправки военной экспедиции в Корею. При этом Сайго счи¬
тал, что Япония должна иметь серьезный повод для отправки сво¬
их воинских частей на полуостров, чтобы не вызвать возмущение
западных стран. Кроме того, он вызвался отправиться в Корею лично
в качестве полномочного посланника, рассчитывая в случае неуда¬
чи переговоров, достойно принять смерть и дать основания Япо¬
нии ввести в непокорную Корею войска. Вначале кандидатура Сайго
была одобрена, но после возвращения миссии Ивакура в Японию
и убедительной петиции последнего к императору, в которой он
доказывал преждевременность перехода страны к активной внеш¬
ней политике, указом императора назначение Сайго было отмене¬
но. Сайго в знак протеста покинул правительство. Итагаки Тайсу-
кэ, Гото Сёдзиро (1838—1897), Это Симпэй (1835—1874) и Соэдзи-
ма Танаоми (1828—1905) вышли вслед за ним, еще раньше о выходе
из правительства заявили Иноуэ Каору и Сибудзава Эйити, не со¬
гласные с финансовой политикой государства. В результате пере¬
становок в правительстве, в руководстве страны остались люди,
настроенные, если не менее решительно, то значительно более праг¬
матично. Т. Ивакура, Т. Окубо, К. Кидо, X. Ито (1841 — 1909),
А. Ямагата (1838—1922) считали, что Япония еще не готова ни эко¬
номически, ни политически, ни с военной точки зрения для эф¬
фективных акций на мировой арене.
Эта мысль была ярко выражена в письме Ямагата на имя Сай¬
го: «Наша армия в настоящее время находится в самом начале ре¬
организации, однако через год-два основа военной системы будет
заложена, и тогда, видимо, не будет никаких препятствий для по¬
сылки армии на континент»64.
Но в конце концов дело было не только в позиции Сайго, ка¬
ковы бы ни были его личный авторитет и заслуги в реставрации
Мэйдзи, и даже не в оппозиционности части самураев. Они лишь
отражали настроения, царившие в обществе и получавшие попу¬
лярность и признание. В чем состояла суть этих настроений? Япон¬
ское общество требовало создания могущественного государства,
которое, по идее, должно было выступить гарантом безопасности
народа и его политической независимости. Учитывая специфику
модернизации Японии и основополагающую роль государства в этом
процессе, можно было бы согласиться с необходимостью добиваться
усиления его влияния в интересах внутреннего реформирования и
развития. Но апологеты государственного могущества были заин¬
тересованы прежде всего в самоутверждении своей страны на внеш¬
81

ней арене, дабы продемонстрировать силу перед великими держа¬
вами и стать вровень с ними. Позиции сторонников этой модели
развития, с точки зрения нормальной логики, были довольно па¬
радоксальны. Попытки правительства использовать опыт более пе¬
редовых стран их раздражали, но в то же время они очень хотели
стать такими же или даже более сильными, чем эти государства. Один
из популярных авторов той эпохи писал: «Прежде всего, возника¬
ет вопрос: куда теперь должны быть направлены главные усилия
нашего правительства — на внутреннюю или внешнюю политику?
... не лучше ли прежде направить внимание на внешнюю, чем на
внутреннюю, как это делает правительство. Что это за образец чу¬
жой далекой страны? Они (деятели правительства) фактически хо¬
тят купить расположение “цивилизованных” людей, не считаясь с
благосостоянием нашего народа. Нет другого пути для развития
производительности и процветания торговли городов, как забота
о создании могущественного государства»65.
Члены правительства чувствовали эти настроения, и сами во
многом их разделяли. Поэтому они довольно откровенно демонст¬
рировали как внутренней оппозиции, так и мировому окружению
экспансионистские цели своей внешнеполитической стратегии и
серьезные намерения добиваться их осуществления. Вместе с тем, в
отличие от оппозиции правящая бюрократия несла ответственность
за свои решения прежде всего перед императором, олицетворяю¬
щим одновременно государство, общество и священное присутствие
божественных предков. От степени осознания этой ответственнос¬
ти зависел уровень реалистичности политики правительства. Руко¬
водствуясь собственными возможностями и реальной обстановкой,
лидеры Японии использовали различные методы, в том числе и
военные, и дипломатические для решения внешнеполитических
задач. Примерами могут служить отправка военной экспедиции на
о. Тайвань в 1874 г. и настойчивость в решении территориальных
вопросов в переговорах с Россией в 1872—1873 гг.
На русско-японских переговорах в Токио в 1872—1873 гг. сто¬
роны не пришли к соглашению. Япония предложила, чтобы Рос¬
сия передала ей свои права на Сахалин, но получила отказ. Тогда
японское правительство заявило о готовности отказаться от соб¬
ственных прав на Сахалин, если Россия предоставит ему свободу
рук в Корее. В Петербурге отвергли и это предложение, отказав¬
шись содействовать какому-либо иностранному вторжению в Ко¬
рею. В итоге Япония решила снять свои претензии на Сахалин,
взамен передачи ей всей Курильской гряды. Россия торопилась с
82

решением сахалинского вопроса ввиду осложнившихся отношений
на Балканах и пошла навстречу японским предложениям.
25 апреля 1875 г. А.М. Горчаков и Эномото Такэаки подписали
в Петербурге договор, по которому за Россией остался весь Саха¬
лин в обмен на 18 Курильских островов, отходивших к Японии.
Граница между государствами устанавливалась по Первому Куриль¬
скому проливу и проливу Лаперуза. Японские суда имели право в
течение 10 лет посещать без уплаты порт Корсаков. Японским куп¬
цам и рыбопромышленникам предоставлялось право наибольшего
благоприятствования в портах и водах Охотского моря и на Кам¬
чатке. Несомненные дипломатические успехи молодой японской
государственности в отношениях с Россией мало устраивали или
вовсе не устраивали оппозиционное самурайство. Внутренняя по¬
литика правительства вызывала протест и раздражение, а во внеш¬
ней было мало героического, не хватало славы и крови. Диплома¬
тические усилия, независимо от результатов, рассматривались не¬
редко как проявление слабости и нерешительности правительства.
Следовательно, оставался один путь для самоутверждения государ¬
ства и нации — демонстрация собственной силы военным путем,
за счет подавления более слабых партнеров и приобретения их тер¬
риторий, в качестве реального подтверждения мощи своего госу¬
дарства.
Отклонив в 1873 г. попытки наиболее нетерпеливых спровоци¬
ровать военный поход в Корею, правительство, тем не менее, сан¬
кционировало в следующем году вооруженную экспедицию на Тай¬
вань. Очевидно, это было сделано для того, чтобы подтвердить соб¬
ственные стратегические интересы и задачи, успокоить самураев и
прозондировать военный потенциал Китая.
Поражение тайваньской экспедиции продемонстрировало не¬
готовность Японии к крупным военным операциям, что не яви¬
лось новостью для правительства, но и не остудило энтузиазм го¬
товых со славой умереть самураев.
Однако более прагматичные головы в правительстве видели в
качестве альтернативы неудачному походу на Тайвань возможность
заключения японо-китайского союза. Одним из видных государ¬
ственных деятелей, глубоко преданных этой идее, был Ивакура
Томоми. Главным аргументом в его пользу он считал необходимость
совместно противостоять проникновению и закреплению европей¬
ских стран в Азии, в частности, его беспокойство вызывала поли¬
тика России. В меморандуме к императору в феврале 1875 г. он до¬
казывал, что «...если Китай будет аннексирован Россией, то неза¬
83

висимость Японии окажется под угрозой. Поэтому Японии необ¬
ходимо стараться быть в дружественных отношениях с Китаем, что¬
бы при его помощи и взаимном сотрудничестве обеспечить совме¬
стную «полную самостоятельность»66.
Несколькими годами позже, в октябре 1882 г. во время натяну¬
тых отношений с Китаем Ивакура вновь подчеркивал в письме
министру иностранных дел Иноуэ Каору: «...в Азии только Китай
и Япония способны сохранить свою независимость. Если эти две
страны не будут действовать сообща, то в конечном счете окажется
невозможным противостоять распространению западной мощи на
Востоке»67.
Ивакура вплоть до своей смерти (1883 г.) оставался верен этой
идее, считая дипломатический путь единственно результативным для
развития японо-китайских отношений. Возможно, он переоцени¬
вал силы Китая или вернее недооценивал степень консервативнос¬
ти традиционных устоев китайского общества, не способного в тот
период к решительной модернизации по примеру Японии. Допус¬
тимо предположить, что Ивакура полагался на исторический опыт
вековых связей Японии с ее старшим братом — великим Китаем.
Однако ослабевший, опутанный феодальными предрассудками и
древними традициями Ю<тай не мог стать адекватным партнером
для молодой империи, проявлявшей активную волю к развитию и
самоутверждению на мировой арене.
Но как бы то ни было, будучи видным государственным деяте¬
лем и трезвым политиком, Ивакура незадолго перед своей смертью
предупреждал императора о возможных печальных последствиях в
случае военного конфликта с Китаем: «Если, к несчастью, Япония
и Китай начнут воевать, то потребуется более чем несколько десят¬
ков лет, чтобы утихомирить поднявшуюся вражду. Азия распадется
на несколько частей»68.
Оппозиционно настроенное по отношению к правительству
Мэйдзи самурайство, естественно, не разделяло не только идеи
Ивакура, но и не решительной, с их точки зрения, позиции пра¬
вительства в целом. Самураи обвиняли правящую элиту в падении
национального престижа, в мягкотелости, в заискивании перед
иностранцами.
В своей борьбе против правительства самурайство прибегало к
таким методам, которые были подсказаны всей сложившейся в стра¬
не обстановкой. В частности, это были местные клановые восста¬
ния против центрального руководства. Под лозунгами необходи¬
мости наказания Кореи и борьбы с иностранцами проходило са¬
84

мурайское восстание 1874 г. клана Сага под руководством Это Сим-
пэй, вышедшего из правительства вследствие разногласий по ко¬
рейскому вопросу. Кроме этого, часть самураев встала на путь
индивидуального террора, убирая наиболее неугодных им членов
правительства. Так, в 1869 г. были убиты заместитель военного ми¬
нистра Омура Масудзиро (1824—1869), выступавший за создание
регулярной армии на основе всеобщей воинской повинности, го¬
сударственный советник и известный ученый Ёкои Сёнан за то, что
он предлагал заимствовать знания у европейцев, в 1871 г. — совет¬
ник Хиросава Санэоми (1833-1871) и многие другие.
Бывший военный министр Сайго Такамори после своей отстав¬
ки вернулся в родной ему Кумамото и основал там частную школу
для молодых самураев княжества Сацума. Он читал лекции по во¬
енному искусству и тактике боя, а главное — внушал молодежи свои
взгляды, настраивая их против правительства и агитируя за захват
Кореи и развертывание военной экспансии в Азии.
Сайго Такамори был прирожденным лидером. Он соединял в
себе качества, которые делали его образцом самурайской чести и
доблести. Сайго был грозным фехтовальщиком, храбрым борцом,
обладал необыкновенной физической выносливостью и в то же
время было в нем что-то от жестокости средневекового воина.
Верный феодальному долгу, Сайго проявлял гораздо большую
преданность своему непосредственному сюзерену, князю Сацума,
чем центральному правительству, несмотря на то, что именно князь
Сацума дважды отправлял его в ссылку по приказу Токугавских
властей.
В то же время Сайго мог быть чрезвычайно грубым по отно¬
шению к людям более высокого интеллекта и даже более высокого
положения, если, по его мнению, им недоставало патриотизма в
том смысле, в каком он его понимал. Однако на поле боя он был
безрассудно храбр и никогда не забывал проявлять интерес к нуж¬
дам рядовых солдат.
Принятый в марте 1876 г. закон, лишавший населения (глав¬
ным образом самурайства) права носить оружие, стал поводом для
волнений среди самураев. В 1876 —1877 гг. по стране прокатилась
волна самурайских выступлений, японская историография называ¬
ет этот период «войной Запада и Юга». Непосредственным стиму¬
лом к Сацумскому восстанию явилось распоряжение Окубо Тоси-
мити об отправке полицейских в г. Кагосима для поддержания там
порядка и изъятия части оружия и военного снаряжения с терри¬
тории бывшего княжества Сацума. Курсанты частных школ (фак¬
85

тически военных училищ) опередили правительственных чиновни¬
ков и завладели оружием. В Сацума начали распространяться слухи
о якобы возникшем в Токио заговоре против Сайго69.
Стихийные выступления в Сацума, очевидно, не оставили вы¬
бора Сайго, и он решил быть последовательным до конца в своем
противостоянии политике правительства.
Под предлогом объяснения с Окубо по поводу заговора в сто¬
лице Сайго 17 февраля 1877 г. выступил со своей 14-тысячной ар¬
мией из Кагосима. Однако уже у города Кумамото (о. Кюсю) он
был остановлен правительственными войсками и спустя некоторое
время разбит. Самурайские части Сайго отступили к Кагосима, сам
он был ранен и, не желая сдаваться в плен, решил покончить с со¬
бой, попросив одного из своих бывших вассалов согласно самурай¬
ским обычаям отрубить ему голову. В результате разгрома восста¬
ния самураи получили серьезный урок, стало ясно, что открыто
бунтовать бесполезно: правительство достаточно окрепло и спра¬
вится с любым бунтом. В стране еще продолжались волнения и ак¬
ции террора. В мае 1878 г. жертвой мести за поражение мятежей
стал Окубо Тосимити, один из признанных лидеров токийского
руководства. Но самурайское движение вынуждено было искать
новые пути, и именно в этот период оно начало оформляться орга¬
низационно. Первыми инициаторами создания самурайских наци¬
оналистических обществ были Тояма Мицуру (1855—1944), Хакода
Рокусукэ (1850—1855), Хираока Дзитаро и другие. Все они - вы¬
ходцы из самурайских кланов, участники реставрации Мэйдзи. Как
и многие, они встретили «в штыки» буржуазные преобразования и
встали в ряды тех, кто выступил против правительства Мэйдзи.
Тояма Мицуру был участником мятежа клана Сага в феврале
1874 г. После разгрома мятежа он вместе с Хакода Рокусукэ и Та-
кэбэ Косиро создал в 1875 г. антиправительственную организацию
«Кёсися» («Общество очищения»), в которую вошли в основном
самураи из клана Фукуока. Это общество вскоре распалось, не про¬
существовав и двух лет.
Хираока Дзитаро участвовал в «войне Запада и Юга» в рядах
армии Сайго Такамори. При разгроме мятежников в г. Кагосима в
1877 г. Хираока был взят в плен и провел в заключении полтора
года. Выйдя на свободу, он вернулся на свою родину, в Фукуока,
где вместе с Тояма Мицуру, Хакода Рокусукэ и Синдо Синтаро
включился в организацию тайных самурайских обществ.
Хакода Рокусукэ, выходец из самурайского клана Фукуока, был
участником создания общества «Кёсися». В 1875 г. за участие в са¬
86

мурайском мятеже в г. Хаги (префектура Ямагути) был заключен в
тюрьму. Выйдя из заключения, Хакода вновь присоединился к груп¬
пе Тояма Мицуру и Хираока Дзитаро. В 1879 г. они создали новую
тайную организацию «Коёся» («Общество обращенных к солнцу»),
с которой практически и началось организованное ультранациона¬
листическое движение в Японии. В феврале 1881 г. произошла ре¬
организация «Коёся», оно получило новое название — «Гэнъёся»
(«Общество черного океана»), роль лидера перешла к Хираока Дзи¬
таро: являясь владельцем угольных копий, он фактически субсиди¬
ровал деятельность общества на данном этапе. В начальный период
своего существования «Гэнъёся» ставило перед собой главным об¬
разом пропагандистские задачи и влияние его было ограничено в
основном префектурой Фукуока. Однако довольно скоро сфера
интересов «Гэнъёся» вышла за пределы не только префектуры, но
и собственно Японии.
Три основных принципа «Гэнъёся» составляли его идейное и
политическое кредо: почитание императора, любовь к государству
и уважение его основ, защита прав народа. В официальной исто¬
рии «Гэнъёся» утверждалось, что эти принципы означают стремле¬
ние общества рассматривать себя в качестве гаранта национального
престижа, призванного, если не по долгу службы, то по долгу со¬
вести не допускать проявлений неуважения или оскорбления в от¬
ношении Японии со стороны иностранных держав. Фактически же
провозглашённые принципы на деле оборачивались террором и
шантажом внутри страны, шпионажем и провокациями за её пре¬
делами по отношению и к японским, и к иностранным подданным,
к последним — с целью вызвать внешнеполитический конфликт.
В 1885 г. была сделана попытка вызвать восстание в Корее; в 1889 г.
был убит министр просвещения Мори Аринори (1847—1889) за тер¬
пимость к иностранцам, в том же году была брошена бомба в ми¬
нистра иностранных дел Окума. Убийства и покушения на граждан
других стран, начавшиеся тотчас после подписания неравноправ¬
ных договоров, продолжались до 1890-х гг. (покушение в 1891 г. на
Николая II во время его пребывания в Японии).
Вместе с тем, общество «Гэнъёся» пыталось найти свое место в
политической системе Японии, определенной новой конституци¬
ей (1889 г.). Это не исключало использование террора, политичес¬
кого шантажа, закулисных интриг и других аналогичных методов.
Кроме того, общество старалось установить контакты с близкими
по духу, наиболее радикально настроенными политическими дея¬
телями в кругах правящей бюрократии и военными в Генеральном
87

штабе. Они должны были служить своего рода приводными рем¬
нями для передачи просьб, предложений, угроз или требований
соответствующим представителям официальных властей.
«Гэнъёся» ставило своей целью подстегивать активность пра¬
вительства в осуществлении экспансионистских акций, и любой шаг
Токио в этом направлении сближал политические платформы пра¬
вящей бюрократии и оппозиции и ослаблял имевшиеся в свое вре¬
мя между ними противоречия.
Таким образом, жесткая конфликтность и высокий уровень
социального напряжения, обусловленные спецификой догоняющего
варианта модернизации, провоцировали' в первые годы реформ
выступления недовольных масс в Японии. Неудовлетворенность
реформами проявляли и крестьяне, и самураи. Последние представ¬
ляли из себя наиболее образованный и организованный класс, на
протяжении веков принадлежавший к элите общества и имевший
заслуги в деле смещения сёгуната и восстановления монархии. По¬
этому они имели возможности и логические основания предъяв¬
лять претензии к политике своих бывших соратников, ставших
членами нового правительства.
Однако реставрация Мэйдзи быстро и радикально изменила
состав и структуру правящего класса. Класс воинов, исторически
представлявший высшие и достаточно монолитные круги феодаль¬
ного общества, частично преобразовался в политическую элиту,
олигархическую и бюрократическую, в меньшей степени он послу¬
жил основой для экономической элиты. Другая часть оказалась бо¬
лее привязана к ортодоксальной мировоззренческой традиции, она
не принимала изменений и не находила для себя адекватной поли¬
тической роли в стремительно меняющемся мире. Тём не менее,
абсолютно невозможно сводить цели самурайской оппозиции только
к достижению собственных интересов. Самураи были возмущены
неравноправным положением страны, ее невыигрышным имиджем
и слабостью политических позиций на мировой арене. Проникну¬
тые национальной идеей уникальности и величия своей родины,
они жаждали добиться признания ее могущества и повысить ее
престиж среди других стран, прежде всего великих держав.
Правительство Мэйдзи вполне разделяло взгляды самурайской
оппозиции в отношении укрепления мощи и престижа государства
и в целом соглашалось с предлагаемыми методами достижения этой
цели. Разница состояла лишь в том, что облеченные властью члены
правительства обязаны нести государственную ответственность за
свои поступки, они должны быть более прагматичными, так как за
88

их политические авантюры отвечать пришлось бы стране в целом.
Кроме того, в отличие от оппозиционно настроенных самураев-
романтиков, правящая бюрократия понимала значение проводимых
реформ и видела в модернизации и вестернизации прежде всего
фактор усиления собственного государства.
В конце концов, на основе приверженности общей идее поли¬
тического самоутверждения за счёт слабых соседних стран, поли¬
тическая элита Мэйдзи и правая самурайская оппозиция пришли
к взаимопониманию и сотрудничеству. Реализовать это сотрудни¬
чество оказалось возможным в недалеком будущем в ходе развер¬
тывания Японской империей агрессивной внешней политики и
экспансии.
Национальная идея как идеологическая основа
модернизации.
Рост национализма и влияния традиционных ценностей
Как уже указывалось выше, реставрация Мэйдзи изменила по¬
литический строй Японии, «которая из традиционного полубюрок-
ратического государства, основанного на застывшей феодальной
структуре, превратилась в современную централизованную поли¬
тическую систему, олигархическую и бюрократическую»70. Кроме
того, как справедливо отмечает Ш. Эйзенштадт, она изменила так¬
же основания легитимности режима. В связи с этим небезынтерес¬
но задаться вопросом — не потому ли, правительству Мэйдзи уда¬
лось осуществить то, чего не простили сёгунам Токугава? Сёгунат
смели под лозунгом «Изгнания варваров» («Дзёи»), но после этого
сами ниспровергатели довольно успешно учились у тех же «варва¬
ров», сохраняя при этом себя у кормила власти. Слабость сёгуната
состояла, очевидно, в его недостаточной легитимности. Сёгуны
Токугава лишь выполняли функции, возложенные на них импера¬
тором, и в конце концов самурайство пришло к выводу, что справ¬
лялись они с ними плохо.
Истории известны случаи, когда самурайство отказывало в ло¬
яльности сёгунам. Так было, например, когда недовольные правле¬
нием бакуфу самураи поддержали императора Годайго и захватили
г. Камакура, столицу первого сёгуната Минамото, который в ко¬
нечном итоге и прекратил свое существование. Самурайство стро¬
ило отношения с властью на основе системы вассалитета, и на пер¬
вом месте для него стояло выполнение взаимных обязательств. Если
правительство сёгуна (бакуфу) не выполняло своих обязательств
89

защищать самураев, то последние имели полное право отказаться
от выполнения своих, т. е. от собственной лояльности данному сё-
гунату71. Возможно, поэтому события 1867-1868 гг. в японской
исторической литературе часто называют переворотом по аналогии
с теми, что уже случались в истории страны. Но сёгуны Токугава,
кроме всего прочего, посягнули на традицию и задели глубинные
чувства народа. Японское общество тогда стояло лишь на пороге
современности, оно было в основе своей традиционным, со всеми
вытекающими последствиями. Чтобы преодолеть растущее недоволь¬
ство и возмущение новаторской, антитрадиционной политикой
правительства, нужно было поддержать эту политику еще более
почитаемой, веками освящённой традицией. Такой сакральной тра¬
дицией был император.
Ш. Эйзенштадт неоднократно подчеркивал, что модернизация,
хотя и несет необходимые для развития преобразования, но неиз¬
бежно подрывает сложившиеся в обществе социальные и полити¬
ческие структуры, устоявшиеся принципы и весь традиционный
уклад жизни и поэтому порождает протест и дезинтеграцию.
Обширна компаративистика, к которой прибегает Ш. Эйзен¬
штадт, позволяет убедиться, что успех модернизации зависит от
сочетания необходимых преобразований с сохранением цивилиза¬
ционной специфики общества, прежде всего, в функционировании
его особых институциональных и духовных структур72. Такой ин¬
ституциональной и духовной структурой одновременно для Япо¬
нии второй половины XIX в., несомненно, мог явиться в первую
очередь император.
Кроме того, важнейшей предпосылкой реформ объективно яв¬
лялось сплочение нации, центром объединения нации, по мнению
лидеров Мэйдзи, мог также выступить только император.
Именно поэтому интерпретация особы императора после со¬
бытий 1867—1868 гг. сразу стала приобретать основополагающее
значение и в кругах политической элиты, и в интеллектуальных
кругах, но при этом она существенно отличалась от традиционно¬
го образа, сложившегося на протяжении веков. Например, в рас¬
сказах о деяниях императоров в «Кодзики» и «Нихон сёки» есть
немало эпизодов, где правители совершают неблаговидные поступки
и мало чем отличаются от обычных людей. Нитирэн и другие буд¬
дийские проповедники в средние века не признавали за императо¬
ром даже религиозного авторитета. А в период Токугава история
любовной связи императрицы Кокэн (VII в.) и монаха Докё явля¬
лась темой многих театральных представлений73. Фактически в синто
90

не проводится четкого разграничения между богом и человеком,
поэтому чрезмерное обожествление личности императора после
реставрации Мэйдзи выглядит достаточно искусственным, осовре¬
мененным выполнением соответствующего социального заказа.
В период перед реставрацией Мэйдзи далеко не все японцы
верили, что император как прямой потомок божественного пред¬
ка Аматэрасу Омиками является фигурой священной и абсолют¬
ной. По крайней мере, немало самураев того периода не разделя¬
ли подобной точки зрения. Например, один из известных лиде¬
ров антисёгунской оппозиции при дворе Ивакура Томоми был
настолько критичен по отношению к императору Комэй (1846—
1867) при его жизни, что дал повод позже, после смерти импера¬
тора, возникнуть слухам о том, что он, якобы, мог отравить его
императорское величество. Окубо Тосимити, один из активных
участников реставрации Мэйдзи, занимавший впоследствии вид¬
ные посты на политическом Олимпе страны, открыто утверждал,
что «несправедливые императорские указы не являются импера¬
торскими указами и не нуждаются в том, чтобы их исполняли».
Иначе говоря, высшие японские сановники придерживались тра¬
диционной политической формулы: «Королевство принадлежит
королевству, а не одному королю». В соответствии с этой форму¬
лой императорская власть пребывала не в персональном владении
императора, но реализовывалась в процессе его правления, в со¬
ответствии с императорским путем, который подразумевал согла¬
сие народа. Следуя этой традиции, Ивакура заявлял в 1865 г.: «По¬
литика не рассчитана на то, чтобы ее определял один император,
т. к. империя это империя наших императорских предков, и ре¬
шения его величества должны быть сделаны на основе совместных
размышлений правителя и народа»74. Старый вопрос - принадле¬
жит королевство правителю или народу — не был до конца решен
лидерами раннего периода Мэйдзи.
Ивакура и другие пытались свести к минимуму теоретические
противоречия в концепции легитимности императорской власти.
Они заявляли, что, хотя император управляет в принципе, но прак¬
тически императорский путь включает в себя волю священных пред¬
ков. В политическом контексте 1860-х гг. это означало, что импе¬
ратор управляет с помощью общественных консультаций.
С другой стороны, императорский дом почти семьсот лет не
пользовался реальной властью, многие его подданные плохо пред¬
ставляли себе возможности и перспективы непосредственно импе¬
раторского правления.
91

Цуруми Сюнсукэ отмечал в работе «Гоисин но араси» («Буря
обновления»), что Сусаки Бундзо, рыбак, родившийся в Амакуса,
позже по кусочкам воспроизводил разговоры среди старых жен¬
щин его деревни в период перед восстанием в Сацума: «Они го¬
ворят, что император занял место сёгуна, но мне интересно — на
кого же император похож? Я полагаю он похож на людей, кото¬
рых вы видите в пьесе с золотой короной на голове и широкими
рукавами из золотой парчи... Я получаю теперь правление импе¬
ратора, мир станет другим и каждому дому будут понижены на¬
логи на хлопкоочистительные машины... Это будет похоже на пьесу
о Сакура Согоро»75. Перед реставрацией деревня Амакуса находи¬
лась под прямым управлением сёгуната, в эпоху Мэйдзи импера¬
тор заменил сёгуна в качестве получателя налогов с жителей этой
деревни. Естественно, они связывали это событие с ожиданием
снижения налогообложения, для них это было очень важным.
Сакура Согоро - трагический герой японской истории, деревенс¬
кий староста, отдавший свою жизнь и жизни своих детей ради
улучшения жизни односельчан и жителей окрестных деревень и
опять же ради снижения налогов, доводивших людей до обнища¬
ния. Понятно, что скромные жители японской деревни слабо пред¬
ставляли себе образ императора. Он казался им не более чем воз¬
вышенным персонажем в пьесе, туманной фигурой, которая мо¬
жет собирать налоги, но каким-то образом является персоной
огромного благородства. Конечно, крестьяне, которые жили вдоль
дорог, по которым следовал Муцухито со своей свитой во время
его частых поездок по стране, имели возможность ближе видеть
императора. Они относились к нему с большим уважением и ока¬
зывали такой же почет, какой проявляли по отношению к своим
местным богам.
Как бы там ни было, факты свидетельствуют, что с первых дней
восстановления императорского правления политическая элита де¬
лала все, чтобы оживить именно религиозный престиж императо¬
ра, справедливо полагая, что это усилит его непререкаемый авто¬
ритет во всех сферах жизнедеятельности государства. Началась ак¬
тивная разработка официальной концепции императора как «живого
бога» или «человекобога». Император, являвшийся верховным свя¬
щеннослужителем эзотерических ритуалов императорского синто,
по замыслу его окружения должен был превратиться в первосвя¬
щенника общенациональных пышных церемоний, которые специ¬
ально рекламировались и освещались всеми доступными тогда сред¬
ствами информации76.
92

В одном из первых указов нового правительства (5 апреля
1868 г.) был обнародован возврат к древнему принципу синтоизма
«единства отправления ритуала и управления государством», ины¬
ми словами единства религии и политики. Одновременно провозг¬
лашалось восстановление Управления по делам небесных и земных
божеств (Дзингикан), созданного в начале VIII в., но в последую¬
щие века утратившего свое значение.
На следующий день во дворце была проведена религиозная це¬
ремония, в ходе которой перед лицом «приглашенных» божеств неба
и земли прозвучала клятва императора Муцухито. Весьма характер¬
но, что этот эпизод может одновременно служить и отправным
моментом в попытке утверждения синто в качестве государствен¬
ной религии, и началом официального курса на вестернизацию, так
как в одном из пунктов клятвы утверждалось, что «господствую¬
щие доселе дурные обычаи будут смягчены», а «из внешнего мира
будут заимствованы полезные сведения, и таким путем будут зак¬
реплены основы империи»77. Авторы этой церемонии откровенно
продемонстрировали стремление укрепить легитимность новатор¬
ской политики правительства апелляцией к традиционным ценно¬
стям. Иначе говоря, обращение к традиции проводилось не ради
самой традиции как таковой, а для обеспечения успеха необходи¬
мым реформам.
Через несколько дней в императорском дворце была организо¬
вана еще одна церемония, которая должна была подтвердить воз¬
вращение к единству ритуала и управления государством. Было орга¬
низовано богослужение о даровании победы императорской армии
в борьбе со сторонниками сёгуна.
В марте 1869 г. Муцухито впервые совершил поездку в Исэ дзин-
гу, и этот визит широко освещался в печати с целью пропаганды
фамильного императорского святилища, где обитает Божественная
прародительница императорской династии — Аматэрасу Омиками
(Великая священная богиня, сияющая на небе). Храм Исэ был очень
популярен в народе в эпоху Токугава, когда буддизм сохранял по¬
ложение официальной религии, а чжусианство (неоконфуцианство)
насаждалось в качестве государственной идеологии, регулярные кол¬
лективные паломничества японцев к Исэ дзингу носили характер
неясного и, возможно, неосознанного, стихийного и мирного со¬
циального протеста. Люди, скорее всего, искали защиты и умирот¬
ворения у божественных предков, основавших страну, идентифи¬
цируя себя с ними и надеясь на помощь тех, кто, по их мнению,
являлся конечной инстанцией и не мог отказать в покровительстве.
93

С точки зрения известного отечественного востоковеда Г.Е. Кома¬
ровского, в самом святилище они видели символ «ёнаоси» - неяс¬
ной мечты о лучшей жизни71.
Посещение Муцухито столь почитаемого в народе священного
места преследовало двоякую цель. С одной стороны, оно напоми¬
нало о прямой связи императора с его божественными предками,
об его особом праве молиться именно здесь, в любимом и освя¬
щенном молитвами тысяч и тысяч людей месте, что не могло не
укреплять в сознании общества идею единства императора с наро¬
дом. С другой — способствовало повышению престижа самого хра¬
ма, превращению его в головное святилище синто.
Не меньшее значение для усиления религиозного и политичес¬
кого авторитета императора имели различного рода пышные и кра¬
сочные церемонии, в том числе и, в первую очередь, церемония
восшествия Муцухито на престол, которая состоялась в Киото в
августе 1869 г. Ритуал подобных церемоний в прошлом был заим¬
ствован из Китая. Но на этот раз было принято решение провести
ее на основе синтоистской обрядности и все детали были заново
разработаны в Дзингикан. Много усилий было потрачено на то,
чтобы придать элементам церемонии облик глубокой древности, тем
самым создавалось впечатление об «извечном», идущем из глубины
веков неизменном характере императорской власти79.
Все эти акции свидетельствуют о том, что уже в первые годы
после реставрации Мэйдзи правительство предприняло ряд мер по
превращению Синто в государственную религию, а императора -
в живого бога. Учреждение Дзингикан, само по себе, означало важ¬
ный шаг в этом направлении. В мае 1871 г. все святилища были
объявлены местами проведения государственного ритуала и разде¬
лены на семь категорий. К первым трем категориям относились:
головное святилище Исэ дзингу, императорские святилища (кам-
пэйся) и государственные святилища (кокухэйся), они находились
под непосредственным контролем Дзингикан. Четвертую, пятую,
шестую категории составляли соответственно префектуральные,
уездные и деревенские святилища. В самую многочисленную груп¬
пу входили святилища без ранга (мукакуся).
Попытки превращения синтоизма в государственную религию
сопровождались официальными мерами по ослаблению буддизма
и христианства. Христианство находилось под запретом вплоть до
1873 г., а буддизм был отделен от синтоизма на основании указа от
28 марта 1868 г. Однако на практике осуществить этот указ оказа¬
лось очень трудно. Элементы буддизма присутствовали в обрядно¬
94

сти практически всех синтоистских святилищ, и в одночасье изме¬
нить вековую традицию было нереально. Правда, указ спровоци¬
ровал усиление антибуддийского движения (хайбуцу кисяку), ко¬
торое вылилось в разрушение ряда буддийских храмов и уничто¬
жение святынь. Кроме того, в 1871 г. были конфискованы земельные
владения храмов и подорвана их экономическая база80.
Несмотря на все усилия правительства, вскоре стало очевидно,
что синтоизм не в состоянии стать официальной государственной
религией. Дело было не только в том, что синтоистские святилища
в отличие от буддийских храмов не смогли сделаться местом при¬
писки населения, что синтоистское духовенство было малочислен¬
но и не имело опыта проповеднической деятельности. Сама догма¬
тика синто была недостаточно разработана, чтобы отвечать целям
государственного строительства или государственной политики. Эта
религия, такой как она сложилась на протяжении веков, была ори¬
ентирована на коллективный ритуал и общинные интересы. Автор
ряда книг о синто Сонода Минору отмечает, что «синто изначаль¬
но была присуща некая разновидность национализма... Так назы¬
ваемые императорские, или придворные богослужения соединялись
в одну систему с местными богослужениями, и пути и тех, и дру¬
гих в истории совпадали...» Вместе с тем профессор Сонода под¬
черкивает, что, « хотя синто сыграл роль в консолидации древнего
общества и государства, он ни в коем случае не являлся религией,
поддерживавшей государственный авторитаризм с его гнетом властей
или военщины, с подавлением народа, религией подстрекательства
к войне»81 .Единственное, что могло быть полезно для утверждения
власти государства и обеспечения безоговорочного подчинения под¬
данных, заключалось в мифах синто о появлении императорской
династии на территории Японии и о связях ее с Божественной пра¬
родительницей светлейшей Аматэрасу Омиками.
Стремясь запечатлеть этот факт в сознании народа, правитель¬
ство Мэйдзи официально объявило об отсчете генеалогии импера¬
торской фамилии с 660 г. до н. э. — времени восшествия на пре¬
стол первого императора Японии Дзимму. 15 декабря 1872 г. был
издан декрет, возвещавший о том, что «восшествие на престол Дзим¬
му Тэнно установило начало японской эры».
С мифа о Дзимму, как известно, начинается второй свиток
«Кодзики» и третий свиток «Нихон сёки» («Анналы Японии»). В ска¬
зании о Дзимму чувствуется отзвук подлинных исторических со¬
бытий, в частности легендарных походов племен о. Кюсю в райо¬
ны центральной Японии. Дзимму посвящены храмы в Миядзаки
95

(на Кюсю) и в Касивара (недалеко от Нара). Однако, с точки зре¬
ния ученых, анализ подробностей мифа о походе Дзимму свиде¬
тельствует о том, что речь идет о значительно более позднем пери¬
оде перехода от бронзового к железному веку. Судя по данным япон¬
ских историков, Дзимму Тэнно жил на рубеже III-IV вв., возглавлял
местный клан. Умер в 307 г.82
Но проблема научной достоверности не интересовала офици¬
альные круги. Уникальность государственного устройства Японии,
увенчанного императором, «прямым потомком» синтоистской бо¬
гини солнца Аматэрасу явилась узловым моментом в пропаганде и
насаждении национализма. В этих целях указом правительства от
7 марта 1873 г. было введено ежегодное празднование вступления
на престол Дзимму Тэнно. Праздник получил официальное назва¬
ние «Кигэнсэцу» («День основания империи»).
В течение первых двух пореформенных десятилетий правитель¬
ство неоднократно меняло свой курс по отношению к религиоз¬
ной практике вообще и к синтоизму в частности. Это свидетель¬
ствовало о настойчивых попытках лидеров Мэйдзи найти необхо¬
димую идеологическую и одновременно духовную основу
формирующейся императорской системы.
В августе 1871 г. было принято решение о преобразовании Дзин-
гикан в Министерство по делам небесных и земных божеств, но
уже через несколько месяцев по воле правительства оно преврати¬
лось в Министерство религиозного образования. Главной задачей
последнего являлось идеологическое воспитание народа в духе ве¬
ликого учения (тайкё). Под великим учением подразумевались не
столько чистые догматы синто, сколько принципы государствен¬
ного устройства страны во главе с божественным императором.
В первые годы после реставрации Мэйдзи власти сознательно из¬
бегали употреблять термин синто. По мнению Г.Е. Комаровского,
это объяснялось тем, что в сознании народа синтоизм ассоцииро¬
вался с идеологией, в которой ощущалось слишком много заим¬
ствований из буддизма83. Но, возможно, дело было не только в этом,
в конце концов, правящей бюрократии не важен был синтоизм сам
по себе, важно было декларировать такое «великое учение», кото¬
рое бы усилило легитимность божественного статуса императора.
Косвенным подтверждением этого предположения может служить
тематика проповедей, разработанная Министерством религиозно¬
го образования. Она включала не только вопросы синтоистской
мифологии, но в большей степени нравственные проблемы взаи¬
моотношений детей и родителей, императора и подданных, прин¬
96

ципы государственного устройства Японии, задачи культуры и про¬
свещения, государственное и гражданское право, развитие промыш¬
ленности и т. д.
Всей проповеднической деятельностью руководила Академия
великого учения, которая, в свою очередь, находилась под эги¬
дой Министерства религиозного образования. В качестве пропо¬
ведников выступали не только синтоистские и буддийские свя¬
щеннослужители (в начале 1870-х гг. правительство уже благопо¬
лучно «забыло» о провозглашенном им принципе разделения
буддизма и синтоизма), но и артисты, чиновники, просто обра¬
зованные люди.
К 1875 г. прекратила свое существование Академия великого
учения, а в 1877 г. было упразднено Министерство религиозного
образования. Вероятно, причин было несколько: и слабость син¬
тоистской догматики, и усиление влияния буддийских священни¬
ков, оттеснявших синтоистов на задний план, и критика в адрес
правительства сторонников вестернизации с требованием отделить
религию от политики.
Правительство постепенно приходило к выводу, что необходи¬
мой идейно-теоретической и духовной основой для абсолютного
утверждения божественного статуса императора и тотального под¬
чинения ему всего народа должна стать не синтоистская религия как
таковая, а сформировавшаяся под ее влиянием национальная идея.
Концепции национальной идеи разрабатывались в эпоху Токугава
и сыграли свою роль в консолидации антитокугавской оппозиции,
став идейным оружием так называемой контр-элиты, которая со¬
гласно теории итальянского социолога и экономиста В. Парето,
существует параллельно с элитой, но находится в оппозиции к
последней. После реставрации Мэйдзи комплекс идей, который со¬
ставлял идеологическое кредо победившей оппозиции, превратив¬
шейся из контрэлиты в элиту, должен был, в свою очередь, транс¬
формироваться в официальную идеологию, что фактически и про¬
исходило в первые бурные пореформенные десятилетия.
Таким образом, идейной основой формирующейся император¬
ской системы явилась связанная с догматами синто национальная
идея, основные положения которой были разработаны школами
Мито и Кокугаку в XVII — первой половине XIX вв. Главной со¬
ставляющей национальной идеи, ее сутью и квинтэссенцией было
учение о кокутай.
Кокутай — это не просто национально-государственная общ¬
ность или национальная сущность, это своеобразная нематериаль-
97

ная сила, моральный принцип, определяющий духовную квинтэс¬
сенцию государственной структуры. Более конкретно, этот прин¬
цип исходит из «гармоничной общности правителя и народа, це¬
лой нации как одной семьи под управлением императора, чья ди¬
настия не прерывалась и сохранялась вечной на протяжении веков»84.
Проблеме кокутай было посвящено множество научных и не
слишком научных трудов на разных этапах развития Японии. Адап¬
тируясь к своему времени и к своим теориям легитимности, неко¬
торые интерпретации становились особенно популярными и ока¬
зывали воздействие на ход исторического процесса, на курс изме¬
нений и преобразований, выбираемый правительством. К тому
моменту, когда в эпоху Мэйдзи появились первые ростки нового
национального самосознания, наследие кокутай было уже поисти¬
не впечатляющим.
Оно было воплощено в бесчисленных трудах по истории, ли¬
тературе, искусству, в законах и легендах, от Манъёсю в VIII в. до
идеи «сонно-дзёи» в XIX в. Смешиваясь с верой в синто, с конфу¬
цианством и народными религиями, идея «кокутай» давно вошла в
коллективную память народа, определяя различные направления
общественной мысли и культуры. Она стала почти неотличима от
чувствительности японцев по отношению к природе, сделалась ча¬
стью японского ландшафта и климата и оказалась неразрывно свя¬
занной с местными верованиями традиционной деревенской общи¬
ны. В самом деле идея «кокутай» виртуально трансформировалась
в народные обычаи Японии.
Япония — островная страна, поэтому легитимность кокутай была
долгой и неопровержимой. Никогда не испытывавшие иностранного
вторжения и зависимости от другого государства, японцы достаточно
легко приняли идею о «единой и непрерывной в веках династии им¬
ператоров». Исторические катаклизмы время от времени стимулиро¬
вали проявления островного менталитета, с его отсутствием уверен¬
ности в себе и побуждали людей обретать ее, идентифицируясь с мо¬
гущественной (в данном случае) императорской семьей, которая могла
претендовать на древнейшее происхождение на земле85. В результате
на протяжении своей долгой истории идея кокутай оставалась как бы
утопленной в подсознания народа, проявляясь в обыденной жизни
на уровне обычаев и традиционного миропонимания.
Но в момент, когда Япония сталкивалась с кризисом или из¬
менениями политической структуры, идея «кокутай» вновь всплы¬
вала на поверхность, и ее более чем тысячелетняя история оказы¬
валась всегда готовой к услугам империи.
98

Эпоха Мэйдзи явилась именно таким сложным периодом для
обновляющейся Японии. Перед военным и экономическим могу¬
ществом западных держав японцам было очень тяжело осознавать
отставание собственной страны. Чувство неуверенности и незащи¬
щенности порождало кризис культурной идентичности, выход из
которого привычно виделся в отождествлении себя с традицион¬
ными ценностями национального пути: божественной император¬
ской династией и кокутай.
Традиционная концепция «кокутай» получила новые основа¬
ния для своей актуализации, а к устоявшимся понятиям националь¬
ной идеи добавлялись современные ценности постреставрационной
Японии. Модернизация национальной идеи началась с клятвы им¬
ператора, которая прозвучала во дворце на религиозной церемо¬
нии перед лицом «приглашенных» божеств неба и земли. Энтузи¬
азм просветительского духа нашел свое выражение во фразах: «ра¬
венство четырех сословий» и «один правитель - множество
субъектов». Обе эти фразы подчеркивали ликвидацию социальной
иерархии эпохи Токугава и национальное единство всех людей, как
равных субъектов под властью императора. Эти понятия были по¬
том поочередно привнесены в развивающуюся концепцию нацио¬
нальной идеи.
В момент своей клятвы Муцухито фактически определял но¬
вый путь страны и новые взгляды правящей элиты. Они должны
были обрести легитимность и отложиться в сознании народа, ос¬
вящаемые привычной риторикой и обращением императора к тра¬
диции кокутай.
Сразу же после восстановления императорского правления пра¬
вительство Мэйдзи начало использовать кокутай для оправдания
любых своих действий от централизации политической и военной
силы до культивирования уважения к «общественному мнению» и
прогрессивному движению к « конституционному правительству».
Идея «кокутай» с ее священным авторитетом божественных пред¬
ков с одной стороны защищала правящую бюрократию от давле¬
ния консервативного самурайства, недовольного вестернизацией, с
другой - ослабляла влияние либеральной оппозиции.
Императорская система, легитимность которой опиралась на
моральные устои национальной идеи с ее духовным центром — уче¬
нием о кокутай, начала расширять сферы своей политической от¬
ветственности, инициируя реформы начала 1870-х гг., ликвидацию
кланов, акты об образовании, закон о всеобщей воинской повин¬
ности, налоговую реформу и т. д. Таким способом правительство
99

выбивало почву из-под ног либеральной оппозиции в лице «Дви¬
жения за свободу и народные права», которое требовало открытия
парламента, принятия конституции и привлекало в свои ряды сель¬
ское население, настаивая на сокращении поземельного налога.
Весь период развития и распространения либерального движе¬
ния (1876—1885) император Муцухито совершал длительные поез¬
дки по стране. Он побывал в Тохоку, на Хоккайдо и в Санъёдо и
обязательно посещал начальные школы. Японский историк Ямад-
зуми Масаки отмечал, что, используя традиционный авторитет и
уважение народа к императору, правительство пыталось ослабить
оппозиционные выступления, а также напомнить о своем существо¬
вании и о том, что оно действует под эгидой императора и от его
имени86. На всех станциях Муцухито обязательно встречали уче¬
ники начальной школы вместе со своими учителями. Создавалось
впечатление, что именно начальная школа становилась в этот мо¬
мент главным предметом заботы и беспокойства государства.
Начальная школа действительно сыграла свою особую роль в
процессе формирования официальной идеологии государства.
Именно с неё начался переход от открытой вестернизации 1870-х гг.
к восстановлению традиционных норм конфуцианского воспита¬
ния и образования.
С начала 1880-х гг. в Японии стали проявляться признаки рос¬
та национализма и внутреннего протеста против вестернизации,
прежде всего в интеллектуальных и политических кругах. Развитие
подобных настроений было спровоцировано в первую очередь по¬
литикой правительства, которое стремилось на основе насаждения
национальной идеи консолидировать нацию и противопоставить
традиционные ценности чрезмерному проникновению западных
учений. Если в 1870-х гг. национальная идея использовалась пра¬
вящими кругами для того, чтобы повысить легитимность импера¬
торской власти и решить прагматические задачи вестернизации —
заимствование западных знаний и технологий, то в 1880-х гг. сло¬
жилась иная ситуация.
Идеалы западного либерализма, неуклонно проникавшие в стра¬
ну в процессе вестернизации, в условиях Японии конца XIX в. не
соответствовали реалиям страны, только приступившей к переходу
от традиционного состояния к современности, и не могли способ¬
ствовать гармонизации отношений между правительством и обще¬
ством. Развитие движения за свободу и народные права, рост со¬
циальной напряженности, раскол в мировоззрении поколений,
неудовлетворение общества внутренним положением и международ¬
100

ным престижем Японии ослабляли вертикаль власти и требовали
принятия безотлагательных мер. И руководство страны под эгидой
императора обратилось к традиционным ценностям морали и вос¬
питания, освященным многовековым опытом распространения в
стране конфуцианства. Рамки национальной идеи расширялись,
впитывая на новом витке своего развития обновленные интерпре¬
тации конфуцианских канонов социальной гармонии, лояльности
к вышестоящим, готовности подчинить личные интересы интере¬
сам нации и т. д. в приложении к задачам текущей политики.
После посещения школ осенью 1878 г. император Муцухито
нашел, что на занятиях в начальной школе детям совершенно зря
излагают возвышенные, но оторванные от жизни теории. Он ска¬
зал, что дети из крестьянских семей и семей торговцев не получа¬
ют никаких полезных знаний и что, став чиновниками, они не толь¬
ко окажутся непригодными к своей работе, но и будут презирать
людей старшего поколения87. Очевидно, предполагалось, что при¬
чиной противоречий между представителями разных поколений
может стать приверженность к разным ценностным системам ми¬
ропонимания.
В 1879 г. был опубликован «Закон об образовании», который
заменил «Положение» 1872 г. Предметами преподавания в началь¬
ной школе объявлялись мораль, японский язык, арифметика, ис¬
тория Японии, география, рисование, пение, рукоделие и гимнас¬
тика. Допускалось создание частных школ, дававших специальные
знания в области иностранных языков и других европейских наук.
Но преподавание обязательных предметов, особенно морали, шло
по государственным программам, утвержденным правительством88.
Известный идеолог либерализма Э. Узки в работе «Размышле¬
ния о конституции японского государства», опубликованной в
1881 г., поднимал вопрос о свободе мысли, слова, собраний и орга¬
низаций, доказывал, что японский народ свободен иметь любое
образование и получать любые знания. Правительство отнеслось к
его рассуждениям весьма настороженно, справедливо увязывая их
с требованиями «Движения за свободу и народные права».
Вообще 1880-е гг. демонстрировали постепенное укрепление
положения правительства на фоне первых успехов, достигнутых в
ходе реформ. Но главные задачи — пересмотр ансэйских договоров
и достижение равноправного и независимого положения Японии
на мировой арене — не были решены, что нагнетало раздражение в
обществе и провоцировало рост недовольства внешней политикой
государства. Кроме того, руководители эпохи Мэйдзи, неоднократ¬
101

но пытавшиеся добиться пересмотра ансэйских договоров, не мог¬
ли не прийти к выводу, что одних реформ и приобщения Японии
к цивилизованному миру недостаточно, чтобы добиться полного
равноправия на мировой арене. Требовалось, в соответствии с прин¬
ципами Вестфальской системы, продемонстрировать собственную
силу, которую мировое сообщество должно было бы почувствовать
и принять. Усиление военного фактора, в свою очередь, вовсе не нуж¬
далось в либеральных идеях, скорее наоборот, оно отчуждало их.
Военные круги были явно недовольны колебаниями полити¬
ческой конъюнктуры в стране и с целью переориентации обществен¬
ных настроений способствовали развитию недоверия и враждебного
отношения японцев к соседним народам Кореи и Тайваня. В сло¬
жившейся атмосфере начальная школа с ее обязательным для наро¬
да образованием должна была соответствовать этим планам.
Мнение влиятельного военного руководства на этот счет выра¬
зил в своей докладной записке от января 1882 г. генерал-майор Ямала
Акиёси. В свое время он сопровождал в зарубежной поездке Ива-
кура Томоми и считался человеком, имеющим собственные пред¬
ставления о Европе и США. Ямада писал: «Сила армии в том, что¬
бы солдат умел держать в руках оружие, а не тренировался бы в
военном искусстве перед носом врага, самое главное — обладать
простыми, обычными знаниями, но иметь превосходство перед
неприятелем»89. Эта докладная записка Ямада свидетельствовала до¬
статочно откровенно о том, каких знаний ожидали военные от на¬
чального образования. Высокий интеллект солдатам явно не
требовался.
В том же 1882 г. был опубликован императорский «Указ о во¬
енных». Правительство в очередной раз прибегло к авторитету им¬
ператора и кокутай, чтобы придать легитимность новому повороту
в политике и идеологии. В «Указе императора о военных» называ¬
лись пять основных качеств, необходимых солдату: верность, со¬
блюдение этикета, храбрость, преданность, скромность в быту.
Особенно обращалось внимание на верность, или сердце, испол¬
ненное патриотизма (патриотическое сердце). Если человек не об¬
ладал таким сердцем, он был подобен марионетке в чужих руках.
Но, как справедливо отмечает Ямадзуми Масаки, знания и ис¬
кусства, даже вкупе с патриотическими чувствами, для простых
людей, особенно для военных, почему-то все равно не требовались90.
В «Указе о военных» император объявил своим подданным, что
он является верховным главнокомандующим над всеми вооружен¬
ными силами, и с этого момента до 15 августа 1945 г. императоры
102

Японии появлялись перед народом, если не в парадной одежде, то
в военном мундире сухопутных войск. Ямадзуми в своей работе
отмечает, что, вероятно, тем самым Муцухито хотел показать, что
является главнокомандующим не только вооруженных сил, но и
всего народа.
С момента изъявления воли императора относительно измене¬
ний школьного обучения и до появления «Указа о военных» про¬
шло 2,5 года. За это время было опубликовано несколько важных
документов Министерства просвещения, серьезно изменивших си¬
стему образования в стране.
В 1880 г. был обнародован список книг, которые запрещалось
использовать в качестве учебников, причем это были не только
труды просветителей-западников, но и книги по вопросам мора¬
ли, изданные Министерством просвещения несколько лет назад.
В 1881 г. весь штат Токийского университета был поставлен под
правительственный контроль и ему были отведены места в бюрок¬
ратической иерархии. Прежняя неопределенная и довольно само¬
стоятельная организация факультетов была заменена системой же¬
сткого целенаправленного контроля, находящегося в руках ректо¬
ра, отвечающего за свою деятельность только перед министром
просвещения, который непосредственно подчинялся императору.
Наиболее важным и определяющим этапом развития системы
просвещения в 1880-е гг. стала реформа нового министра Мори
Аринори, который занял этот пост в 1886 г.
Реформа Мори при всем ее позитивном значении (достижение
массовости образования на начальном уровне) внесла серьезные
концептуальные изменения в процесс образования в стране. Быв¬
ший убежденный сторонник вестернизации, известный просвети¬
тель, находясь на посту министра просвещения, Мори начал про¬
водить курс на усиление националистических идей. Первое, что он
сделал, — переименовал Токийский университет в Токийский Им¬
ператорский университет; детям в школах и студентам в вузах вну¬
шалась идея уникальности государственного устройства Японии во
главе с императором — потомком богов. Одним из существенных
нововведений Мори было назначение директорами педагогических
училищ отставных военных высокого ранга, которые стали вводить
в учебных заведениях военную дисциплину, имевшую целью вос¬
питание сильного характера.
Исторический опыт развития Японии в эпоху Мэйдзи свиде¬
тельствует о последовательном, неуклонном и беспрецедентном уси¬
лении национализма в этот период в качестве официальной идео¬
103

логии государства и общества. Американский специалист по про¬
блемам религии Роберт Бэллоу писал по поводу специфики япон¬
ского национализма следующее: «Модели агрессивного национализ¬
ма, созданные в фашистской Италии и нацистской Германии, были
бледной имитацией японской модели, поскольку они не давали
возможности достигнуть тотальной индоктринации, к которой стре¬
мились и которой достигли японцы»91.
Столь «тотальная индоктринация» национальной идеи смогла
осуществиться в Японии благодаря соединению ее с так называе¬
мым государственным синто. В 1882 г. правительство, разочаровав¬
шись в попытках превратить синто в государственную религию,
декларировало синтоизм в качестве государственного ритуала, объя¬
вив, что он не является религией. В это же время была разработана
концепция государственного синтоизма, в соответствии с которой
он представал в виде культа национальной морали и патриотизма
и мог быть совмещен с исповедованием любой религии.
Чтобы реализовать эту идею, правительство решило «отсечь» от
синтоистских святилищ функции, присущие обычным храмам или
церквям, и ограничить их деятельность отправлением ритуала. Эта
политика провозглашалась как «разделение обряда и религии»92.
Данный шаг правительства был вызван рядом причин, и с точки
зрения задач, которые оно собиралось решить, представляется дос¬
таточно продуманным. Во-первых, синтоистская традиция с древ¬
ности была ориентирована на коллективный ритуал, к которому
практически сводилась социально-религиозная деятельность святи¬
лищ. Поэтому ритуал, имеющий традиционно синтоистскую ок¬
раску и нацеленный на закрепление лояльности императору, ока¬
зался в этом смысле весьма эффективным. Он способствовал пре¬
одолению кризиса национальной идентичности и обеспечил
усиление легитимности существующего под эгидой императора по¬
литического режима. Во-вторых, правительство, отделяя особо важ¬
ные для государственного ритуала святыни от иных весьма много¬
численных святилищ, сужало тем самым сферу своих финансовых
обязательств, ограничивая ее лишь святынями и предоставляя другим
синтоистским организациям решать свои проблемы самостоятель¬
но. В-третьих, декларируя государственный синтоизм в качестве
культа национальной морали и патриотизма, лишая его статуса ре¬
лигии, правительство получало правовую возможность зафиксиро¬
вать в конституции принцип свободы совести (вероисповедания).
В статье 28 Конституции Японской империи указывалось: «Япон¬
ские подданные пользуются свободой вероисповедания, посколь¬
104

ку она не нарушает порядка и спокойствия и не наносит ущерба
их обязанностям, как подданных» 93. Таким образом, подданные
японской империи, как граждане любого цивилизованного госу¬
дарства, имели право выбирать ту или иную конфессию, но они не
могли отказаться от почитания императора и его божественных
предков. Это было бы актом нелояльности. Уважение предков им¬
ператора, абсолютизация их сакрального значения не могли служить
предметом выбора или обсуждения.
Тем не менее право свободы совести хотя и оговаривалось не¬
обходимостью соблюдать лояльность существующей системе влас¬
ти все же официально признавалось, и это сближало Японию с
другими цивилизованными странами. Последнее обстоятельство
было важным, т. к. правящая элита всеми средствами стремилась
доказать цивилизованность Японии и на этой основе добиться пе¬
ресмотра неравноправных ансэйских договоров.
В попытках подвести религиозную основу под культ императо¬
ра, как оплота государственности и государственной политики, пра¬
вительство доходило до профанации древнего синто. Искусственно
объединялись и укрупнялись святилища, переносились древние свя¬
тыни, создавались новые храмы, культ которых отвечал целям воз¬
величивания императора и всех, кто ему служил. Уже в 1868 г. нача¬
лось строительство святилища Минатогава в Кобэ в честь верного
вассала императора Годайго (1288-1339; на престоле: 1319-1338) Ку-
суноки Масасигэ (1294—1336). Подобной же чести удостоились и
другие защитники южного двора периода двоецарсгвия в XIV в. Нитта
Ёсисада, Кикути Такэтоки, Китабатакэ Тикафуса, служивший, как
известно, императору Годайго не только мечом, но и кистью. В Ми¬
ядзаки, на юге о. Кюсю, в Касивара, около Нара были воздвигнуты
святилища в честь императора Дзимму, который согласно предани¬
ям начал свой легендарный поход из префектуры Миядзаки и сел на
престол в Касивара. Самым большим сооружением подобного рода
явилось Мэйдзи дзингу, посвященное императору Муцухито и по¬
строенное в 1920 г., через 8 лет после его смерти94. Подобная прак¬
тика создания святилищ в честь недавно почивших императоров, по
мнению Г.Е. Комаровского, очевидно, являлась новаторством, до
1867—1868 гг. она имела слабое распространение95.
Совершенно особую роль в государственном синто или точнее
в укреплении связи между государством, его функциями и синто-
государственным ритуалом призвано было сыграть святилище Ясу¬
куни. Оно вело свое начало от святилища Сёконся, построенного в
1868 г. в Киото в честь воинов, павших за императора.
105

Как отмечает Г.Е. Комаровский, культ Ясукуни в какой-то мере
унаследовал элементы культа горе. Последний был связан с покло¬
нением душам людей, погибших трагически или при необычных
обстоятельствах, суть его состояла в том, чтобы успокоить души этих
людей и избежать беды, которую они, якобы, могли наслать. Ясу¬
куни имел совсем иное предназначение, он прославлял и культи¬
вировал среди подданных японской империи стремление отдать
самое ценное, что есть у человека, — его жизнь за божественного
императора. Ясукуни дзиндзя был крайне милитаризирован, он
находился в ведении министерств армии и военно-морского фло¬
та, его духовенство и содержание обрядов определялось этими ве¬
домствами и высшими военными чинами. По мере продолжающейся
агрессивной политики Японии увеличивалось число людей, поги¬
бавших в перманентных войнах и к 1945 г. в Ясукуни дзиндзя уже
поклонялись 1 200 ООО «божествам» в отличие от скромных 3585 душ
воинов, отдавших жизнь за императора в гражданской войне. Ясу¬
куни дзиндзя лишь внешне походил на синтоистское святилище,
содержание его обрядов по сути было лишено сакрального значе¬
ния, т. к. их ориентировали на то, чтобы узаконить официальную
политику милитаризма и прославлять тех, кто в первую очередь
служил государству или императору, что в данном случае было одно
и то же96.
Трудно предположить, что политическая элита Мэйдзи с самого
начала утверждения у власти ясно представляла себе процесс соеди¬
нения традиции в виде национальной идеи с механизмом решения
основных задач модернизации страны и общества. Скорее всего,
государственные лидеры действовали методом проб и ошибок, на¬
щупывая путь, который мог привести к решению поставленных
задач.
Замечательна с этой точки зрения известная речь создателя пер¬
вой японской конституции Ито Хиробуми на заседании Тайного
совета 18 июля 1888 г. Он говорил о проекте конституции и осо¬
бенно акцентировал внимание на проблеме так называемой оси го¬
сударственной системы. Государством, по словам Ито, нужно не
просто управлять, но управлять эффективно. В Европе в условиях
конституционного правления, которое имело многовековую исто¬
рию, не только люди приобрели соответствующий опыт, но и ре¬
лигия всегда была вдохновителем и объединителем сердец. В Япо¬
нии, по мнению Ито, религии, способной сыграть подобную же
роль, не было. Буддизм утратил былое влияние, а синто, хотя и ба¬
зировался на учениях предков, но «не имел должной властности,
106

чтобы побуждать человеческие сердца к совершенствованию». По¬
этому, доказывал Ито, только императорский дом мог быть в Япо¬
нии необходимой осью, пронизывающей государственную систе¬
му и объединяющей народ. Далее Ито Хиробуми, исходя из выше¬
сказанного, делал вполне обоснованный вывод. Он сказал, что,
глубоко осознавая ценность императорской власти, авторы основ¬
ного закона страны пытались офаничить ее как можно меньше в
данном проекте конституции97.
Идея, высказанная Ито Хиробуми, не являлась новаторской или
абсолютно не проверенной практикой. Исторический опыт свиде¬
тельствовал, что в глубине сознания людей сохранялись предпосылки
для восприятия сакрального образа императорского рода, и что
именно император обладал большим потенциалом для объедине¬
ния страны и общества. Власть правительства становилась более
легитимной, если оно было императорским правительством, армия
и флот получали привилегии и пользовались особым уважением
народа, потому что они были императорскими вооруженными си¬
лами и т. д.
Конституция 1889 г. юридически провозглашала неофаничен-
ную власть императора и обосновывала тождество японского госу¬
дарства императорскому дому. В основном законе сфаны утверж¬
далось, что императорская особа является «священной и неприкос¬
новенной». Ито Хиробуми по этому поводу писал: «Император
сошел с небес, он божественен и священен, он возвышается над
всеми своими подданными. Его должны почитать, он является не¬
прикосновенным. Хотя он и должен уважать закон, последний не
имеет силы заставить императора отчитываться перед ним. Не только
не должно быть проявлений неуважения к личности императора,
но он не должен быть предметом ни оскорбительных замечаний,
ни каких-либо дискуссий»98.
Г.Е. Комаровский приводит в своем исследовании о государ¬
ственном синто весьма симптоматичные высказывания Ито Хиро¬
буми относительно идентичности японского государства: «Японская
империя до конца времен будет тождественна императорской ди¬
настии, непрерывной в своей линии; этот принцип никогда не
менялся в прошлом и никогда не будет изменен в будущем»99.
Как известно, после Вестфальского мира (1648 г.) сложилась
современная система международных отношений, которая на мо¬
мент вхождения в нее Японии имела, по крайней мере, две пара¬
дигмы: Вестфальскую и Филадельфийскую. Япония в целом соот¬
ветствовала основаниям Вестфальской парадигмы в ее геополити¬
107

ческом, геоэкономическом и геокультурном проявлении. Она выс¬
тупала как нация — государство, которое главной целью считало
обретение полной суверенности. В рамках Вестфальской парадиг¬
мы государственная суверенность выступала как ключевой фактор
международных отношений, а под термином «общество» с очевид¬
ностью понималось национальное государство. Таким образом, если
Ито Хиробуми утверждал тождественность японской империи им¬
ператорской династии, то это, по крайней мере, означало идентич¬
ность японского общества императорскому дому.
Можно было бы считать этот ход правящей элиты гениальным,
так как у подданных японской империи появлялся шанс найти
выход из кризиса национальной идентичности перед лицом пуга¬
юще незнакомой и мощной западной цивилизации. Действитель¬
но, выход был прост — идентифицировать себя с божественным
императором и проникнуться идеей богоизбранности собственно¬
го народа. Но сами японские историки склонны оценивать действия
Ито и других политиков Мэйдзи скорее как чисто прагматические,
отвечающие конкретным задачам конкретного времени. «Их “ве¬
ликий” успех был достигнут при помощи творческих усилий всех
классов и благодаря фортуне исторической случайности», — отме¬
чал, в частности, профессор Токийского университета экономики
Ирокава Дайкити100.
Пришедшие к власти новые политические лидеры правили не
просто от имени императора, как раньше это делали сёгуны, они
правили именем императора. И этому трудно было что-либо про¬
тивопоставить. Император являлся главой государства, верховным
главнокомандующим, он мог издавать указы через голову парламен¬
та, ему подчинялись все военные ведомства, перед ним несли от¬
ветственность министры его правительства.
Кульминационным моментом в политике правительства
Мэйдзи, направленной на изменение цивилизационного баланса
между Западом и Японией, явился Императорский рескрипт об об¬
разовании, опубликованный 30 октября 1890 г. Он был ориенти¬
рован на возрождение и усиление приверженности японцев тради¬
ционной культуре. Фактически в нем в рамках привычной рито¬
рики утверждались основные положения национальной идеи.
В этом документе они сводились к учению о кокутай, культу пред¬
ков и комплексу конфуцианских этических принципов. Г.Е. Ко¬
маровский подчеркивает, что авторы рескрипта соединили культ
предков с культом императора, а представления о сыновней почти¬
тельности расширили до масштабов всего государства, которое дол¬
108

жно было представлять собой одну большую семью во главе с мо¬
нархом. Идеологическое воздействие рескрипта было огромным, не¬
укоснительное признание и выполнение его строго обязательным.
В праздничные дни во всех начальных школах необходимо было
отвешивать церемониальные поклоны портретам императора и им¬
ператрицы и зачитывать текст рескрипта. Американский исследо¬
ватель X. Бормон считал, что конституция 1889 г. и рескрипт об
образовании были двумя сторонами одной и той же монеты. По
мнению X. Бормона, Императорский рескрипт даже в большей сте¬
пени, чем конституция, служил «новой осью нового порядка»101.
Положение самого императора было в этих обстоятельствах
довольно сложным. Муцухито был молод, когда он занял отцов¬
ский трон, ему не исполнилось и 16 лет. Веками сложившаяся тра¬
диция не оставляла ему шансов на участие в государственных де¬
лах, он призван был служить символом божественного присутствия
в своей стране, много это было или мало. Но молодой монарх ока¬
зался сильной личностью, подлинным лидером нации и государ¬
ства. Только за первое десятилетие правления Мэйдзи был опуб¬
ликован 271 указ, многие из которых были написаны по его пред¬
ложению и при его участии. На это же десятилетие пришлась
основная часть из более чем 100 поездок императора по стране. Его
предшественники за 260 лет правления Току га ва лишь трижды по¬
кидали столицу102. Он был, конечно, обожествляем, но при этом
зависим. Его нельзя было назвать в полном смысле слова ни абсо¬
лютным, ни конституционным монархом. Последним он не был,
потому что согласно конституции 1889 г., в его руках была сосре¬
доточена огромная власть (верховный суверен, глава исполнитель¬
ной и законодательной власти, верховный главнокомандующий).
Кроме того, он оставался первосвященником древней религии синто
и сакральной личностью, в конституции было записано, что лич¬
ность его священна и неприкосновенна. Абсолютным монархом он
не мог стать в силу многовековой традиции неуправления, кото¬
рую нужно было преодолевать не только ему, но и его окружению,
и его народу. Народ это далеко не всегда мог принять, а окруже¬
нию это далеко не всегда было необходимо.
Японская монархия до 1945 г. была скорее теократической, где
монарх, прежде всего, являлся высшим духовным авторитетом, а его
политические функции являлись производными от его религиоз¬
ных обязанностей103. Тем не менее роль императора Муцухито в
модернизации Японии крайне важна. Он принял инновационную
политику своих сановников, он переступил через многие обычаи и
109

предрассудки своего дома, он занял то положение, которое ему уго¬
товила судьба в лице его ближайших советников. А главное - им¬
ператор Мэйдзи авторитетом своих божественных предков осознан¬
но освящал и защищал тяжелые, но необходимые преобразования,
на путь которых вступила его страна.
Кто же они были, государственные мужи эпохи Мэйдзи, кото¬
рые в те далекие времена еще не имели возможности познакомиться
с замечательными трудами мудрого Ш. Н. Эйзенштадта, но действо¬
вали уже в полном соответствии с его рекомендациями? Их имена
всем известны: Ито Хиробуми, Окубо Тосимити, Кидо Такаёси,
Окума Сигэнобу, Иноуэ Каору, Ивакура Томоми, Ямагата Арито-
мо. В подавляющем большинстве они были выходцами из низко¬
рангового самурайства, хорошо образованные, волевые, прагматич¬
ные, целеустремленные, глубоко преданные не столько интересам
своего сословия, сколько своему отечеству, которому до конца были
верны. Их называют великими, иногда — гениальными. Они смогли
провести свою страну между Сциллой и Харибдой; между настоя¬
тельной необходимостью проведения реформ и отчаянным сопро¬
тивлением значительной части народа этим реформам; между вос¬
станиями недовольного реформами самурайства, потерявшего свои
феодальные привилегии (Сацумское восстание 1877 г.) и выступле¬
ниями новоявленных либералов в лице другой части самурайства,
требовавших конституцию, парламент и расширение прав и свобод
личности (Движение за свободу и народные права, 1874—1885 гг.) Они
не мстили своим бывшим политическим противникам и пытались
смягчить жесткость социальных потрясений. Жалея обездоленное
самурайство, они брали взаймы у собственных и иностранных бан¬
киров и выплачивали самураям компенсации за потерянные пенсии.
Они успокаивали крестьянские волнения, вызванные указом об обя¬
зательной военной службе, разрабатывали конституцию, открывали
парламент в стране, в которой трудно было отыскать какие-либо
предпосылки для демократии, боролись за отмену неравноправных
договоров, делали все, что могли, для укрепления мощи своей стра¬
ны, прежде всего военной и экономической. Сановники Мэйдзи не
были свободны от ошибок, сомнений, разочарований, честолюбия,
самомнения... Им многое можно поставить в вину и прежде всего
нещадную эксплуатацию национальной идеи, стремление поставить
древние мифы на службу так называемым государственным интере¬
сам, превратив их в каноны официальной идеологии страны.
Преамбула к закону об учреждении парламента начиналась со
слов: «Императорский трон Японии, пользующийся милостью не¬
110

бес, прочный испокон веков, вечный в непрерывающейся линии
наследования...» Императорский эдикт об образовании открывался
фразой: «Наши императорские предки основали империю на широ¬
кой и прочной основе, они навечно внедрили добродетели...»104 Тер¬
мин «императорские предки» в оригинальном тексте обозначился
сочетанием «косо-косо», первый элемент которого, по официальному
толкованию, означал великих императорских предков, в частности,
богиню Аматэрасу, а второй интерпретировался как понятие, вклю¬
чающее весь сонм предшественников нынешнего императора.
Постулаты национальной идеи целенаправленно, последователь¬
но и в чрезвычайно широких масштабах пропагандировались по
всей Японии, с доски учителя, с трибуны оратора, со страниц га¬
зет и журналов они систематически внедрялись в сознание людей.
В учебниках по истории для средних школ мифические сведения о
жизни древних правителей Японии трактовались весьма правдопо¬
добно и приобретали в глазах молодежи окраску достоверности.
Учебник по истории, составленный профессором Токийского уни¬
верситета Накамура Коя, начинался словами: «В древние времена
были два бога, которых звали Идзанаги-но Микото и Идзанами-
но Микото. Они открыли великую страну 8 островов. Их дочь Ама¬
тэрасу Омиками управляла Такамагахара и подобно солнцу дарила
повсюду милость. Ее брат Сусаноо полетел в Идзумо и победил
дракона. Затем он вернулся и улетел в Корею»105.
В хрестоматии для начальных школ, издаваемой под контро¬
лем правительственных органов, важное место отводилось поэме о
«Великой Японии», которая включала в себя следующие строки:
Великая Япония! Великая Япония!
Наши 70 миллионов граждан
Смотрят на императора, как на бога.
И любят, и служат ему, как родителям'06.
Во многих школьных учебниках по истории Японии особый
акцент делался на беспримерную и неизменную верность народа
божественному императору. Исключительность нации обосновы¬
валась особым патриотизмом, лежащим в основе национального
характера. В «Новой национальной истории для средних школ»
указывалось: «Наша Великая Японская империя управлялась импе¬
раторской династией, не прерывавшейся испокон веков и опирав¬
шейся на подданных, обладавших непревзойденной верностью и
патриотизмом, с древнейших времен и до наших дней... Подобный
национальный характер не имеет параллелей на земле и действи¬
тельно является причиной великой гордости нашего народа»107.
111

Национальная идея, по замыслу лидеров Японии, была призвана
сплотить народ, внушить ему уверенность в своих силах и в правоте
политической элиты, повысить легитимность императора до уровня
живого бога и обеспечить тем самым проведение необходимых, но не
популярных реформ. Безудержная эксплуатация национальной идеи
привела к подмене ранее декларируемой цели методом ее достиже¬
ния. Тезис о национальной исключительности превратился в пози¬
цию национального превосходства, которая требовала не просто по¬
строения цивилизованного общества, но адекватного своим претен¬
зиям признания на мировой арене — статуса великой державы.
Идея национальной исключительности не обязательно предоп¬
ределяет концепцию национального превосходства, все нации по-
своему уникальны и исключительны, и это отнюдь не означает, что
одни чем-то хуже, а другие — лучше. С исторической и нравствен¬
ной точки зрения, абсолютно неоправданно отказывать в уникаль¬
ности чужим народам, если находишь ее в собственном. И, естествен¬
но, недопустимо уничижительное, пренебрежительное отношение к
другим этническим общностям, на какой бы стадии развития они
ни находились. Возможно, какой-то народ отстал на своем пути, но
это его путь, и на все есть свои причины.
Лидеры правительства Мэйдзи выбрали свой путь, в силу тех
ценностей, которые господствовали в сознании политической и ин¬
теллектуальной элиты страны и которые, если и не разделялись пол¬
ностью, то, по крайней мере, принимались значительной частью
населения Японии.
Кроме того, Япония оказалась насильно втянутой в систему меж¬
дународных отношений в условиях заката ее Вестфальской парадиг¬
мы и выбрала догоняющий вариант модернизации. Но догоняющий
вариант развития не создает капитализма современного западного
образца, Япония догоняла тот образ передовой Европы, который уже
покидал подмостки мировой арены. В этой гонке она не замечала
нарастающих изменений в расстановке политических сил и не виде¬
ла стоявших у порога иных ориентиров в мировой политике, более
отчетливо проявивших себя после Второй мировой войны.
Доктрина Ямагата Аритомо. Идеи превращения Японии
в континентальное государство
Наращивание военного потенциала неизменно занимало важ¬
нейшее место в деятельности правительства Мэйдзи. Одним из пер¬
вых, как уже указывалось выше, был разработан и принят в
112

1872—1873 гг. закон о всеобщей воинской повинности. Но реорга¬
низация вооруженных сил продолжалась и в последующие годы в
целях увеличения численности войск, повышения их профессио¬
нализма и технической оснащенности, а также укрепления духа
лояльности и преданности правительству.
Одной из первых задач формирующихся вооруженных сил Япо¬
нии, по словам Омура Масадзиро, видного деятеля эпохи Мэйдзи
и убежденного сторонника введения всеобщей воинской повинно¬
сти, была «подготовка к борьбе с гражданскими беспорядками внут¬
ри страны»108. Под гражданскими беспорядками подразумевались
выступления недовольного самурайства и бунты крестьян, интере¬
сы которых не укладывались в рамки преобразований эпохи Мэй¬
дзи.
Кроме того, первоначальный закон 1872—1873 гг. и пересмот¬
ренный вариант 1883 г. были декретированы до принятия консти¬
туции или открытия какого-либо представительного учреждения (в
отличие, например, от Англии) и без всякого учета общественного
мнения. Таким образом, система воинской повинности в Японии
оказалась автократической по способу установления, по своему за¬
мыслу и действию.
Некоторые из лидеров либеральной оппозиции критиковали
решение правительства о введении всеобщей повинности, которая,
по их мнению, была несовместима с олигархическим характером
государственной власти в стране.
В своей докладной записке императору Итагаки Тайсукэ писал
в 1877 г.: «Четвертым злом является то, что военная система не смо¬
жет быть поставлена на подлинно открытую основу до тех пор, пока
комплектование армии не будет приведено в соответствие с фор¬
мой правительства. Деспотическое правительство не должно вме¬
шиваться в такие дела, как всеобщая воинская повинность и по¬
душный налог. Народ считает себя ответственным за оборону стра¬
ны и готов пролить кровь за нее. Однако при деспотическом режиме
дело обстоит совсем иначе. Правительство делает то, что оно хочет,
и формирует войска под предлогом необходимости защиты импе¬
ратора. Система всеобщей воинской повинности не может действо¬
вать хорошо, если она не согласуется с соответствующей формой
правительства»109.
Вероятно, Итагаки думал больше о необходимости создания
представительного органа власти, чем о самой системе воинской
повинности, так как именно парламент являлся главной целью его
политической деятельности. Но опасения Итагаки о том, что новая
113

регулярная армия явится орудием угнетения и насилия в условиях
деспотичного режима, были обоснованы и нашли свое подтверж¬
дение в дальнейшей политике правительства Мэйдзи.
В целях укрепления доверия армии правительство старалось
изолировать вооруженные силы от всякого рода либеральных дви¬
жений и повысить преданность трону. В «Предостережении солда¬
там», написанном Ямагата Аритомо в 1878 г., военнослужащим за¬
прещалось вступать в политические общества демократического или
либерального направления, их строго предостерегали против «ув¬
лечения бесплодными разговорами по поводу народных прав под
видом обсуждения текущих событий»110. Специальным эдиктом
императора от 1882 г. военнослужащим предписывалось воздержи¬
ваться от политической активности и участия в политических ас¬
социациях. «На всем протяжении эпохи Мэйдзи, — подчеркивал
американский ученый Дж. Кроули, — этот принцип воспитания и
поведения офицерского корпуса японской армии оставался неиз¬
менным»1". Особое положение вооруженных сил в системе госу¬
дарственного аппарата было юридически определено в конце
1880-х гг. В 1885 г. в Японии был создан кабинет министров, но воп¬
росы руководства армией и флотом не вошли в его компетенцию,
оставаясь исключительно привилегией императора. Руководство ар¬
мии считало, что близость имперских институтов и особая роль им¬
ператора в структуре руководства вооруженных сил наиболее эффек¬
тивно повысит преданность последних трону и государству.
В императорском рескрипте № 135 от 1889 г. в § 7 указывалось:
«За исключением военных и военно-морских вопросов крупного
значения, будут и такие проблемы, которые после непосредствен¬
ного сообщения их императору начальником штаба могут быть за¬
тем представлены решением его величества на рассмотрение каби¬
нета. В этом случае кабинету докладывают военный и военно-мор¬
ской министры»"2. Рескрипт, таким образом, определил, что
кабинет министров должен решать только второстепенные вопро¬
сы обороны. В конституции 1889 г. в статье 11 указывалось: «Им¬
ператору принадлежит верховное командование армией и флотом»,
а в статье 12 предусматривалось, что «император определяет орга¬
низацию и положение армии и флота в мирное время». Таким об¬
разом, Военное и Военно-морское министерства, генеральный штаб
(позднее и генерал-инспекторы военного обучения) находились на
особом положении и по существу были поставлены выше других
министерств и ведомств. По мнению большинства японских и за¬
рубежных историков, роль военных в системе государственного
114

аппарата и в руководстве политикой страны определялась особым
положением и решающей ролью самурайства в период реставрации
Мэйдзи и в проведении реформ в последующие годы. По мере даль¬
нейшего развития государства по капиталистическому пути значе¬
ние и влияние военных кругов возрастало в связи с усилением эк¬
спансионизма и агрессивности внешнеполитической стратегии
японского империализма.
К планомерной подготовке захвата Кореи и войны против
Китая Япония приступила после возвращения в 1885 г. из длитель¬
ной поездки по странам Европы группы руководящих военных
деятелей, включая Кацура Таро, Каваками Сороку и Нодзу Мити-
цура. Вскоре эти люди заняли высшие командные посты в армии.
Под их руководством вооруженные силы были реорганизованы по
прусскому образцу, их численность доведена до 200 тыс. чел., су¬
щественно улучшилось оснащение. Приоритет в этот период пре¬
доставлялся реализации обширной программы строительства воен¬
но-морских сил. В 1890 г. военные расходы Японии достигли око¬
ло 30% бюджета, а в 1892 г. при бюджете в 84 млн иен они составляли
более 34,5 млн иен. Такого высокого удельного веса военных ас¬
сигнований не знало в то время ни одно другое государство113.
Модернизация, проводимая в Японии, была объективно необ¬
ходима для развития страны по капиталистическому пути. Субъек¬
тивная роль правящих кругов в этом процессе заключалась в том,
что соответствующей реорганизации подвергались в первую очередь
те отрасли жизнедеятельности государства и в той степени, кото¬
рые позволяли в кратчайшие сроки обеспечивать условия для веде¬
ния войны. «Они создали авторитарное государство, — писал аме¬
риканский профессор Дж. Маки, — которое было идеально подго¬
товлено к целям войны»114.
Установление автократического режима, беспощадное подавле¬
ние и без того ограниченных либерально-демократических свобод
и малейшего проявления либеральных взглядов, стимулирование и
активная государственная поддержка военно-стратегических отрас¬
лей производства, главенствование военщины в системе государ¬
ственного аппарата, быстрое наращивание военного потенциала и
насаждение национализма и шовинизма с очевидностью свидетель¬
ствовали о последовательной и целенаправленной деятельности
правящих кругов по реализации экспансионистских планов.
Во второй половине 80-х гг. внутреннее положение Японии
существенным образом изменилось. Возрос экономический потен¬
циал, стабилизировалось денежное обращение, передача государ¬
115

ственных предприятий крупной буржуазии способствовала центра¬
лизации производства, ускорению темпов развития капитализма.
Быстро развивались железнодорожный транспорт и судостроение.
Увеличивался выпуск различных видов оружия и боеприпасов.
Принятый в 1883 г. новый закон о воинской повинности при¬
вел к существенному расширению вооруженных сил и дальнейше¬
му росту военных расходов. Укрепление экономики и военного
потенциала создали предпосылки для конкретного решения прави¬
тельством вопросов внешней экспансии. В ряде официальных до¬
кументов, разработанных видным государственным деятелем Япо¬
нии Ямагата Аритомо (1838—1922) в период его пребывания на по¬
сту министра иностранных дел (1885—1888) и премьер-министра
(1889—1891) излагались основные задачи и направления японской
экспансии и в качестве их идеологического обоснования выдвига¬
лись концепции обеспечения национальной безопасности и неза¬
висимости.
В первом документе, который был начат в 1886 г. и окончательно
отредактирован в январе 1888 г., Ямагата акцентировал внимание
на расстановке политических сил в Дальневосточном регионе. Он
считал ключевым вопросом сложившейся здесь ситуации проти¬
востояние двух держав — Англии и России. Совершенно очевид¬
но, — писал он, — что продолжающаяся конкуренция в Азии меж¬
ду Британией и Россией явится через несколько лет источником мно¬
гих бед в Восточной Азии. Перспективы экономической и военной
конфронтации Англии и России Ямагата связывал с планами стро¬
ительства ими соответственно Канадско-Тихоокеанской и Транс¬
сибирской магистралей. Для Японии, по его мнению, наибольшую
опасность представляла последняя. Ямагата писал, что Япония дол¬
жна думать о будущем и создать свою армию к моменту, когда рус¬
ские достигнут Тихого океана. Возможно, это случится в 1911 г., и
тогда Россия попытается доминировать в Азии. «Мы знаем из ис¬
тории, — закончил он свою мысль, — что русские никогда не усту¬
пают, пока не реализуют собственные амбиции». Прогнозы Ямага¬
та допускали возможность военного конфликта между Англией и
Россией в азиатском регионе. Япония должна быть достаточно силь¬
ной, чтобы решить, желает ли она в этом случае оставаться нейт¬
ральной или принять ту или иную сторону, — отмечал он в своем
меморандуме. Однако нейтралитет для Японии, с точки зрения
Ямагата, абсолютно не приемлем. «Если вторгнутся в Корею, что
кажется весьма похожим, - писал он, — то каким образом Япония
сможет сохранять свою безопасность?»115.
116

Безопасность Японии для Ямагата была, безусловно, связана с
положением на Корейском полуострове. Некоторые американские
исследователи, в частности Дж. Кроули, считали, что эта идея за¬
шиты Японии путем захвата Кореи восходила к концепции небе¬
зызвестного майора Меккела, прибывшего в Японию по рекомен¬
дации Мольтке в 1884 г. и участвовавшего в разработке японской
военной доктрины. Меккел, изучив топографию Северо-Восточной
Азии и обстановку в регионе, сделал вывод о том, что безопасность
японских островов является условной и зависит от «независимости
Кореи». Никакой третьей стране нельзя позволять устанавливать
контроль над Корейским полуостровом, - заявил Меккел. - Это
кинжал в сердце Японии116. Возможно, мнение Меккела имело зна¬
чение для Ямагата, но известно, что и до Меккела японское руко¬
водство обосновывало экспансионистские планы задачами обеспе¬
чения безопасности страны, и Корее в этом смысле придавалось
приоритетное значение. Как бы там ни было, для Ямагата это была
аксиома, никогда не вызывавшая и тени сомнения. «Наша полити¬
ка должна заключаться в том, — писал он, — чтобы сохранить Ко¬
рею в качестве независимой страны вне ее связи с Китаем и огра¬
дить ее от опасности оккупации одной из великих наций Европы».
Разъясняя свою позицию, он подчеркивал, что тот, кто захватит
Корейский полуостров, получит возможность, учитывая его геогра¬
фическое положение, установить свой контроль над Восточной
Азией, что поставит Японию в невыгодное положение"7.
Стремление Китая сохранять вассалитет Кореи беспокоило и
раздражало Ямагата Аритомо. Трудно сказать, считал ли он действи¬
тельно, что Китай, по его выражению, в определенный момент «ре¬
формируется в военном плане» и будет вести себя в Азии как вели¬
кое государство, или это был только один из его методов запугива¬
ния правительства. Но свои беспокойства в отношении возможного
усиления Китая он не раз высказывал и в этот же период откро¬
венно писал: «В настоящее время высокомерная позиция китайцев
в отношении Кореи, противоречащая интересам Японии, показа¬
ла нашим офицерам, что рано или поздно следует ожидать вели¬
кой войны на континенте»"8.
В сложной обстановке, складывающейся в Восточной Азии, —
поучал Ямагата, — Японии в будущем следует быть готовой к борьбе
с многочисленными противниками. А отсюда вытекал вывод, ко¬
торый с неизменным постоянством переходил из одного его доку¬
мента в другой — вооружение есть самая насущная необходимость.
Если Япония, — настаивал Ямагата, — хочет добиться уважения на
117

мировой арене, то у нее нет альтернативы наращиванию вооруже¬
ний119.
Во втором документе — докладе, прочитанном Ямагата Арито-
мо на открытии первой сессии парламента в ноябре 1890 г. — автор
прогнозировал цели и возможности развития японского государ¬
ства опять-таки через призму оценки международной обстановки
на Дальнем Востоке. Но на этот раз он концентрировал внимание
не столько на необходимости обеспечения безопасности, сколько
на задаче утверждения национальной независимости и престижа
Японии перед лицом великих держав мира. Исходя из принципа,
что «сила и процветание достигаются через соперничество», Ямага¬
та впервые объявил о необходимости подразделять «линию сувере¬
нитета» и «линию интересов». По его словам, первая проходила по
государственным границам, вторая — через территории соседних
стран, простираясь до тех пределов, которые, по туманному выра¬
жению Ямагата, соприкасались с осью японской «линии суверени¬
тета», а фактически определялись лишь объемом собственных уст¬
ремлений Японии.
«Если мы хотим сохранить национальную независимость, — го¬
ворил Ямагата, — и встать в ряд великих держав, необходимо сде¬
лать шаг вперед и защитить нашу линию интересов. Очень важно
находиться всегда в наиболее выгодной позиции и не довольство¬
ваться только защитой «линии суверенитета». Он заканчивал свою
мысль четко и недвусмысленно: «Наша линия интересов действи¬
тельно проходит в Корее»120.
Таким образом, руководство японского государства в лице сво¬
его влиятельнейшего представителя — Ямагата Аритомо — к 1890 г.
пришло к выводу, что ликвидация неравноправных договоров сама
по себе еще не гарантировала независимость Японии. Более того,
независимость теперь обусловливалась способностью принимать
участие в поисках прав и привилегий на континенте. Иначе гово¬
ря, в целях достижения независимости Япония должна была вый¬
ти на материк и превратиться в континентальное государство.
«В течение 10 лет, - писал Ямагата, — не будет более Кореи или
Китая, но будет правление 3-х держав...»121
Для достижения этих целей необходимо было аннулировать
неравноправные договоры, которые мешали развитию японского
капитализма. Успешные переговоры с Англией накануне японо¬
китайской войны и само содержание симоносэкского договора
1895 г., как будет показано ниже, свидетельствовали о стремлении
японского правительства заинтересовать развитые капиталистичес¬
118

кие страны в их ликвидации. Достижение под нажимом японской
военной силы определенных уступок со стороны Китая, представ¬
лявших интерес для западноевропейских стран и США, могло по¬
служить в этой ситуации разменной монетой.
Вопрос о Китае более подробно был рассмотрен в меморанду¬
ме Ямагата Аритомо, составленном в 1893 г. В этом документе, как
и прежде, серьезное внимание было уделено политике капиталис¬
тических государств на Дальнем Востоке. Его беспокоила агрессив¬
ность французского и английского империализма, которые, как он
отмечал, наживались на упадке Китая. Но, по мнению Ямагата,
наибольшую опасность представляла Россия, распространившая свое
влияние через азиатский континент на Дальний Восток.
В 1891 г. Россия начала строить транссибирскую магистраль,
преследуя цель связать морское побережье Дальнего Востока с ев¬
ропейской частью России. Ямагата многократно возвращался к этому
вопросу, оценивая последствия сооружения этой дороги с позиции
перспектив развития японского капитализма. «Прогресс этого стро¬
ительства, — подчеркивал Ямагата, — ставит на повестку дня немед¬
ленную угрозу Дальнему Востоку»122. Он предсказывал, что Россия
в скором времени сможет отторгнуть Маньчжурию от Китая и ук¬
репить свое влияние в Пекине. «Во всяком случае через 10 лет, когда
транссибирская магистраль будет закончена, Россия, без сомнения,
захватит Монголию и протянет свои руки к Китаю», — писал Яма¬
гата123 . Не утруждая себя подбором веских оснований в пользу этого
утверждения, он рассматривал его в качестве базисного аргумента в
последующих оценках ситуации на Дальнем Востоке и определе¬
нии внешнеполитических задач Японии. «Я считаю, — писал Яма¬
гата в 1893 г., — что завершение транссибирской магистрали резко
изменит ситуацию на Востоке и окажет сильное влияние на наш
народ»124.
Сознательно сгущая краски и облачая свои прогнозы в крайне
мрачные тона, Ямагата преследовал вполне конкретные цели. Во-
первых, оправдать подготовку вооруженной агрессии против сосед¬
них стран, во-вторых, стимулировать наращивание не оборонитель¬
ной, а наступательной военной мощи, на что он откровенно ука¬
зывал в своем меморандуме 1893 г.
Содержание документов, подготовленных Ямагата Аритомо в
1886-1893 гг., свидетельствовало о том, что идея военной экспан¬
сии являлась его неизменным убеждением, именно с ней он связы¬
вал свои надежды на великое будущее Японии. Поэтому постоян¬
ным и настоящим его требованием оставалось увеличение военных
119

расходов. «Мы должны подготовить соответствующую военную
мощь в течение ближайших 8-9 лет, — настаивал он, — мы также
должны быть готовы воспользоваться любым благоприятным слу¬
чаем, который сможет дать нам преимущество»125.
Он категорически не соглашался с теми, кто доказывал, что во¬
енные расходы Японии должны быть урезаны, потому что они пре¬
вышали аналогичные расходы Британии и Франции, которые тра¬
тили соответственно треть и четверть своих бюджетов на военные
нужды. Это ошибочная точка зрения, — утверждал Ямагата, — т. к.
европейские страны прошли более длительный этап развития. Он
убеждал правительство в необходимости разработки новых воен¬
ных программ, доказывая, что оборона невозможна без развития
наступательного потенциала и повышения военного духа армии.
На пути реализации своих требований Ямагата видел препят¬
ствие в лице парламентской оппозиции и политических партий.
Решительно выступая против малейшего проявления либерализма,
он обвинял их в безрассудной задержке утверждения военных рас¬
ходов, в расколе парламента, в необоснованных расходах государ¬
ственных средств. Его неизменным кредо оставалось: «Все, что еще
можно сэкономить из государственного бюджета, должно быть ис¬
пользовано для необходимых военных приготовлений»126. Идеи
экспансии и агрессии в рамках официальных документов второй
половины 80-х - начала 90-х гг. XIX в., разработанных Ямагата,
приняли фактически характер первой доктрины японского экспан¬
сионизма — доктрины об обеспечении национальной безопаснос¬
ти и независимости.
За короткий период взгляды Ямагата по вопросам внешней эк¬
спансии прогрессировали достаточно быстро. Он начал с утверж¬
дения, что безопасность Японии зависит от сохранения Кореи в
качестве независимого государства, кончил откровенным заявлением
о том, что линия интересов Японии проходит непосредственно в
Корее, из чего следовали призывы вооружаться и выходить на кон¬
тинент.
В доктрине Ямагата нашли свое воплощение и отражение эле¬
менты учений и теорий идеологов феодальной Японии. Прежде
всего, в ее основе лежал древний постулат: богатое государство —
сильная армия. Совпадали географические ориентиры агрессии -
первой жертвой неизменно считалась Корея, одинаковым по сути
оставался метод обоснования экспансионизма — необходимость
обеспечения национальной безопасности, независимости, наконец,
международного престижа путем войн и захвата чужих территорий.
120

Вместе с тем, эта доктрина по своему содержанию означала боль¬
шой шаг вперед от феодальной идеологии к идеологии империа¬
лизма. В отличие от правой самурайской оппозиции, Ямагата со¬
вершенно определенно отстаивал интересы капиталистического раз¬
вития Японии. Он стремился ограничить экономическую активность
Англии и России, опасаясь ущемления не только политических, но
и торговых интересов японской буржуазии, настаивая на ускорен¬
ных темпах модернизации страны, в первую очередь на строитель¬
стве железных дорог.
Абсолютизация Ямагата военного метода экспансии, его стрем¬
ление подчинить решение всех вопросов целям военно-политичес¬
кой стратегии и быстрая эволюция его экспансионистских концеп¬
ций были обусловлены комплексом объективных и субъективных
факторов.
Объективные — с очевидностью вытекали из самой специфики
генезиса японского капитализма и догоняющего варианта модер¬
низации, преследующего в первую очередь не цивилизационные, а
геополитические цели, и достижение статуса великой державы за
счет наращивания военной мощи. Большое влияние оказывали осо¬
бенности Вестфальской парадигмы системы международных отно¬
шений и переход развитых капиталистических стран к империализ¬
му, в связи с чем Япония была не в состоянии выдержать соревно¬
вание с ними экономическим путем. Теоретически Япония могла
бы придерживаться нейтралитета и не вступать в конкурентную
борьбу с более развитыми странами, но практически правящая элита
оказалась не готова к принятию такой политической стратегии.
Субъективные заключались в системе мышления и тех миро¬
воззренческих установках, которые Ямагата и его сподвижники
унаследовали из эпохи феодализма от предшествовавшего поколе¬
ния. О преемственности поколений свидетельствовали и слова са¬
мого Ямагата, который по этому поводу писал: «Японо-китайская
война является не только первой крупной военной операцией, но
и заключительным актом корейского кризиса 1873 г. Мои старшие
соратники, которых уже нет, были бы довольны». «В то время, —
отмечал Ямагата, — наши военные приготовления были еще не за¬
кончены. Даже в период французско-китайской войны 1885 г., когда
в качестве союзника Франции мы могли бы вместе с ней покорить
Китай, я отклонил эту идею, т. к. это было преждевременно»127.
Ямагата Аритомо оправдывался перед памятью тех, кто начи¬
нал вместе с ним и не дожил до дней победы. Он командовал ар¬
мией, которая разгромила восстание Сайго Такамори, но у них было
121

много общего. Сайго не понимал задач развивающегося капитализма,
но он мечтал о военных победах, славе и великой империи. Это
было то, что сближало его с Ямагата и делало героем в глазах обще¬
ства. Бывшие сподвижники, ученики и последователи Сайго при¬
няли доктрину Ямагата. Она не могла не импонировать настроени¬
ям самурайства, объединенного в ультранационалистические орга¬
низации типа «Гэнъёся».
Опережая провозглашение официальных доктрин, «Гэнъёся»
уже к началу 1880-х гг. расширила сферу своей деятельности за пре¬
делы собственно территории Японии. Выдвинув лозунг «Тайрику
синсюцу» («Продвижение на материк»), общество учредило неофи¬
циальную разведывательную службу, засылая молодых людей в
Китай, Центральную Азию, Сибирь и Юго-Восточную Азию для
сбора самой разнообразной информации. Большая часть этих дан¬
ных представляла интерес для армии, коммерческие и экономичес¬
кие сведения были полезны для Министерства иностранных дел и
бизнесменов. «Гэнъёся» установила и быстро стала расширять свя¬
зи с антиманьчжурскими тайными обществами, националистичес¬
кими группами в колониях и раскольниками-мусульманами в Цен¬
тральной Азии128.
Оценивая роль «Гэнъёся» в истории становления, японский ис¬
торик Масуми Дзюнносукэ подчеркивал, что это общество опережа¬
ло другие в переориентации своей деятельности от подготовки поли¬
тических потрясений внутри страны к продвижению на материк129.
С момента образования «Гэнъёся» одним из её наиболее влия¬
тельных лидеров был Тояма Мицуру, хотя официально он никогда
не именовался главой этого общества. Г. Норман описывает Тояма
следующим образом: «Он был наиболее печально известным уче¬
ником и последователем Сайго Такамори. В юные годы Тояма был
безрассудным молодым человеком, который, несмотря на бедность,
абсолютно не проявлял интереса к приобретению какой-либо про¬
фессии. Он предпочитал буйную и распущенную атмосферу чай¬
ных домиков и публичных домов Фукуока, где озлобленные саму¬
раи предавались весьма беспутной жизни и подстрекали к бунту»130.
Г. Норман подчеркивает, что Тояма не был похож на тех самураев-
ронинов, которые стремились к знаниям, обладали высоким ин¬
теллектом и в период позднего Токугава являлись пионерами в изу¬
чении и освоении европейской науки.
Тояма никогда не писал для печати, но иногда рассказывал слу¬
чаи из своей жизни, эти воспоминания были записаны за ним его
учениками и последователями. В отличие от героя своей юности
122

Сайго Такамори, которого он чрезвычайно уважал, Тояма не про¬
являл фаталистического пренебрежения к своей жизни, которое, как
популярно было считать, являлось одной из неотъемлемых особен¬
ностей лидера ронинов или патриотов. «Вероятно, — писал Г. Нор¬
ман, — в ранние годы своей карьеры он пришел к выводу, что нужно
относиться к себе как к генералу и напрасно жизнью не рисковать,
однако он проявлял большую щедрость, жертвуя жизнью своих
более фанатичных учеников, не говоря уже о противниках»131.
В начальный период деятельности Тояма часто бывал на подо¬
зрении у полиции за содействие в подготовке акций террора, в
которых участвовали многие члены «Гэнъёся», но никогда не по¬
падался с поличным. В более поздние годы он, уверенный в своей
неприкосновенности как «гэнро ронинов», сделал собственный дом
убежищем для террористов и иностранных ссыльных, представляв¬
ших интерес для определенных кругов.
Проводниками экспансионистских идей и планов «Гэнъёся»
были так называемые «материковые ронины». В «Японском исто¬
рическом словаре» они определялись как «тесно связанные с воен¬
ными и политическими кругами особого рода политические
деятели, действовавшие в качестве авангарда агрессии японского
империализма в Азии»132. Кто же мог стать членом ультрана¬
ционалистической организации и, в частности, «Гэнъёся», кто по¬
падал в разряд «материковых ронинов»? Кандидатов отбирали из
различных социальных слоев, хотя большей частью из бывших са¬
мураев, очень тщательно и строго индивидуально. От них требова¬
лась прежде всего беззаветная преданность идеалам общества, т. е.
императору, великой японской империи и своему долгу служить
им. При отсутствии такой преданности либо сомнении в ней кан¬
дидата попросту отвергали вне зависимости от его других положи¬
тельных качеств. В разное время среди членов общества были мно¬
гие видные политические деятели: премьер-министр Хирота Коки,
впоследствии осужденный Токийским трибуналом как военный
преступник, член руководства газеты «Токио Асахи симбун» Огата
Такэтора, мэр Фукуока Синдо Кадзума.
Однако конкретную работу в качестве «материковых ронинов»
в Китае, Корее, Тайване, Сибири вели не столь именитые члены
общества, а представители самурайства низших рангов и нередко
офицеры армии и флота. К числу последних, в частности, относят¬
ся известные ронины Арао Сэй (Киёси) (1859—1896) и Нэдзу Хад-
зима (1860—1927). Вся их деятельность была фактически подчинена
задачам подготовки к экспансии Японии на континент.
123

В 1882 г., когда Тояма Мицуру при содействии общества «Со-
айся» («Общество взаимной любви») в Кумамото отправил сотню
молодых людей в Китай собирать информацию, среди них одним
из наиболее активных и целеустремленных оказался Арао Сэй. После
окончания Военной академии Арао служил в Генеральном штабе,
где он считался специалистом по китайскому языку. По его пред¬
ложению было учреждено специальное бюро для обработки и изу¬
чения разведывательных сведений по Китаю, которое позже раз¬
рослось в целую сеть, охватившую различные районы Дальнего
Востока и Центральной Азии. По указанию Генерального штаба,
Арао направился в 1886 г. в Шанхай, где основал торговую компа¬
нию под названием «Ракудзэндо» («Дом приятных развлечений»).
В следующем году он переехал в Ханькоу, где основал еще одно
предприятие под тем же названием. В Ханькоу Арао собрал вокруг
себя группу молодых людей, которые ездили по отдаленным райо¬
нам Китая или Центральной Азии, одевались, как китайцы, носи¬
ли косу, говорили свободно по-китайски, поддерживали свое су¬
ществование за счет торговли лекарствами, различными мелочами,
книжонками и картинками весьма вольного содержания. Риска в
путешествиях на дальнее расстояние и часто среди враждебно на¬
строенных людей было много. Некоторых арестовывали, некото¬
рые пропадали бесследно. Но те, кто возвращался, приносили цен¬
ные для японской разведывательной службы сведения. Объекты
информации были самые разнообразные: экономические, сельско¬
хозяйственные, финансовые условия развития того или иного
района, социальное положение населения, транспортные коммуни¬
кации, русские, китайские, бирманские, индийские объекты обо¬
роны в Азии. В их задачи входило также выявление людей, сочув¬
ствующих Японии, и изучение возможностей использования му¬
сульманского и буддийского духовенства для японских интриг.
После работы в Ханькоу Арао задумал новое предприятие, чтобы
ускорить японское проникновение в Китай. Он решил создать
школу для обучения специалистов по Китаю. Возвратившись в
Японию в 1889 г., он вышел в отставку в чине капитана и с одоб¬
рения премьер-министра и министра финансов отправился в поез¬
дку по стране, выступая перед членами торговых палат в больших
городах, стремясь убедить лидеров бизнеса развивать торговлю с
Китаем. Он закончил свою поездку в 1891 г. и отобрал 150 буду¬
щих учителей, которые должны были направиться в Шанхай для
изучения китайского языка, географии, коммерции, финансов и
других предметов. Школа, основанная для подготовки японских
124

агентов, была известна под названием «Нисин боэки кэнкюдзё»
(«Институт исследования японо-китайской торговли»). Вначале у
Арао возникли финансовые затруднения, т. к. правительство не дало
обещанных субсидий, но он сумел добиться финансовой поддерж¬
ки от заинтересованных фирм при посредничестве Тояма Мицуру.
В последующие годы расширились рамки специализации и возросло
число слушателей школы. После ее окончания выпускники разде¬
лялись на группы по 20 человек и направлялись в различные райо¬
ны Маньчжурии, Сиама, Индии, Филиппин и других стран юж¬
ных морей. Позже некоторые использовались в качестве агентов
торговых фирм, другие поступили на японскую консульскую служ¬
бу, многие стали разведчиками, официальными переводчиками,
другие исчезли, канули в неизвестность.
Каковы были взгляды ронинов, чем руководствовались они,
какие конкретные планы и идеи зрели в их головах?
Историк Калифорнийского университета Ирииэ Акира в ста¬
тье «Идеология японского империализма: империалистическая Япо¬
ния и Китай» отмечал популярность среди ронинов 1880-х гг. идеи
превращения Японии в континентальное государство. В частности,
он писал, что многие из них, мечтавшие о захвате Китая, находи¬
лись под влиянием взглядов бывшего министра иностранных дел
Соэдзима Танэоми, который утверждал, что континентальная экс¬
пансия — единственный путь обеспечения национальной незави¬
симости Японии. Он считал, что только контролируя провинцию
Шаньдунь, а возможно при соответствующих обстоятельствах и
внутренний Китай, Япония смогла бы создать основу для нацио¬
нальной мощи, условие, абсолютно необходимое для обеспечения
национальной независимости133.
В книге отечественного востоковеда С.С. Паскова «Современ¬
ная японская буржуазная историография» цитировалось заявление
Соэдзима Танэоми, сделанное им в 1885 г.: «Для того, чтобы стать
вечно независимой, Япония должна обязательно иметь территории
на материке. Япония может получить на материке только две стра¬
ны — Цинскую империю и Корею»134. Оценивая взгляды ронинов,
С.С. Ласков подчеркивал, что именно они являлись носителями
идей активной континентальной экспансии135.
В работах японских и американских исследователей встречаются
десятки имен наиболее известных «материковых ронинов» — Ка-
вадзима Нанива, Ивата Тинъёси, Лакано Дзиро, Нисимура Яэки-
ти, Ямада Мару, Утида Рёхэй, многие из них происходили из са¬
мурайского сословия. На формирование их мировоззрения и со¬
125

циальную психологию существенное влияние оказывали идеи и
учения их предшественников, идеологов радикального самурайства
1840-1860-х гг. В концепции японской миссии и пропаганде ши¬
рокой экспансии отчетливо просматриваются, например, идеи мер¬
кантилизма Ёкои Сёнан и территориального экспансионизма Ёсида
Сёин. В условиях развивающихся капиталистических отношений
миропонимание самурайства приобретало новые черты, но было бы
исторически неверно не учитывать влияния идейного наследия и
мировоззренческой традиции в этом процессе.
Таким образом, в 1880-х гг. в Японии были заложены эконо¬
мические основы и создана соответствующая политическая струк¬
тура государства, которые позволили приступить к конкретной раз¬
работке стратегии и тактики японского экспансионизма в Азии. На
официальном уровне наиболее последовательно экспансионистские
концепции были сформулированы в меморандумах 1880—1890-х гг.
видного государственного деятеля страны Ямагата Аритомо, зало¬
живших основу первой военно-политической доктрины Японии —
доктрины об обеспечении национальной безопасности и незави¬
симости. В дальнейшем она нашла развитие в ходе японо-китай¬
ской войны и после нее.
Официально декларированные задачи экспансии, в равной сте¬
пени как и абсолютизация военных методов их решения, позволи¬
ли ультранационалистическим организациям приобрести более ус¬
тойчивый социальный статус и оформиться в самостоятельное те¬
чение в рамках государственно-политической системы136.
Оценивая роль этого течения в истории японского капитализ¬
ма в целом и стратегии экспансионизма в частности, нет основа¬
ний приписывать ему решающее значение. Но ультранационалис¬
тические организации и «материковые ронины» служили агрессив¬
ной политике японского империализма в качестве ее авангарда. По
выражению Г. Нормана, они «даже ставили себя в позицию неприг-
лашаемого пилота, который во время особой опасности или нео¬
пределенности ифал решающую роль в руководстве японской по¬
литикой в соответствии со взятым курсом»137.
*
* * *
Насильственное открытие Японии продемонстрировало ее беспо¬
мощность в сравнении с более сильным в военном, экономическом и
научно-техническом отношении Западом. Догнать великие державы,
прежде всего в военно-техническом плане, стало главной и основной
задачей японского государства и соответственно общества.
126

Политическая элита Мэйдзи понимала необходимость модер¬
низации для претворения в жизнь идеалов сильного, процветаю¬
щего и цивилизованного государства. Но стремление достигнуть
уровня развитых стран трансформировалось в отчаянное желание
догнать в крайне сжатые сроки, а, возможно, и перегнать Запад,
невзирая на все издержки и последствия. При этом, самым эффек¬
тивным способом осуществить поставленные задачи, по кажущей¬
ся аналогии с Западом, представлялись войны и колонизация со¬
седних народов. Ценности и ориентиры Вестфальской системы меж¬
дународных отношений провоцировали извне агрессивный курс
японского государства и подтверждали обоснованность и перспек¬
тивность стратегии экспансии. Таким образом, выбор догоняюще¬
го варианта модернизации провоцировал моделирование не столько
способа достижения цивилизованности страны, сколько получения
статуса великой державы наиболее коротким путем, т. е. через ми¬
литаризацию и агрессию. История свидетельствует, что подобный
статус оборачивается иллюзией, а путь его достижения тупиковым;
кроме того, бремя ответственности падает на народ в целом, тем не
менее с националистических позиций правящей элиты этот вари¬
ант развития казался вполне обоснованным.
Вестернизация, наряду с ее несомненно позитивным влиянием
на процесс цивилизационного развития Японии, в условиях гон¬
ки и соперничества с Западом превратилась также в способ самоут¬
верждения на мировой арене, за счет обеспечения ускоренного во¬
енно-технического роста.
После реставрации Мэйдзи произошла смена легитимности
власти, новое правительство в отличие от сёгуната правило не от
имени императора, но непосредственно его именем, т. к. было им¬
ператорским правительством.
Император традиционно пользовался авторитетом и уважени¬
ем в самых широких слоях общества. Это объяснялось его боже¬
ственным происхождением и тем, что он олицетворял единство и
связь народа с императорским домом и своими божественными
предками, древними богами синто, прародителями всего сущего на
японской земле. Кроме того, на протяжении веков император не
дискредитировал себя участием в государственных делах и полити¬
ке, которыми занимались по традиции сёгуны или другие правите¬
ли, что, несомненно, лишь укрепляло его популярность. Именно
поэтому только легитимность императора могла обеспечить претво¬
рение в жизнь не популярных, но необходимых стране реформ
модернизации. Отсюда и стремление политической элиты укрепить
127

сакральный образ императора и придать ему видимость носителя
всей полноты власти в государстве. Однако вместо всей полноты
власти, которую он фактически не получил, так как никогда не был
самодержавным владыкой, Муцухито и его потомкам досталась зна¬
чительная доля ответственности за избранный политический курс
и его последствия, если не в юридическом, то в историческом и
моральном плане.
Консолидация общества, в целях решения задач догоняющего
развития, мыслилась лидерами нации на основе массовой индокт-
ринации национальной идеи, которая традиционно обожествляла
личность императора и декларировала уникальность пути Японии.
Тотальное распространение и внедрение в сознание людей посту¬
латов национальной идеи приводило к невиданному доселе росту
национализма и подавлению всякого инакомыслия, что, в свою
очередь, давало простор милитаризму.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Федотова В. Г. Типология модернизаций и способов их изучения // Воп¬
росы философии. 2000. № 4. С. 3—4.
2. Там же. С. 7.
3. Там же. С. 10—11.
4. Япония была изолирована от внешних контактов в период правления дома
Токугава с конца 1630-х гг. до 1854 г. Ограниченные связи сохранялись с
Голландией и Китаем через порт Нагасаки.
5. Сёгун — военный правитель, главнокомандующий; с 1192 г. - традици¬
онный титул наследственного верховного правителя Японии. Его носили
представители династий Минамото (1192-1219), Фудзивара (1226—1252),
Асикага (1338-1573), Токугава (1603-1867), а также принцы императорс¬
кого дома, правившие с 1252 по 1338 г.
6. Княжество Мито в 1606 г. было передано Токугава Иэясу его 9-му сыну -
Ёрифуса. Одновременно Мито было признано одной из трех ветвей фа¬
милии Токугава, имевших право выдвигать кандидатов на пост сёгуна в
случае пресечения династии по линии наследника Токугава Иэясу — Хи-
дэтада. При Токугава Мицукуни (третий сын Ёрифуса, 1628—1700) и бла¬
годаря его усилиям в княжестве сформировалась историческая школа Мито,
которая ставила своей целью прославление божественной личности импе¬
ратора и усиление влияния древней религии японцев синто. Постепенно
княжество Мито превратилось в центр оппозиционной политической иде¬
ологии эпохи Токугава. Даймё этого княжества Токугава Нариаки (1800—
1860) являлся главой школы Мито на ее заключительном этапе, он был
известен как убежденный сторонник реставрации императорской власти
и изгнания из страны «варваров» (иностранцев).
7. Даймё — владетельный князь, феодал. Тодзама-даймё («посторонние
даймё»), феодалы, не связанные с домом Токугава отношениями личной
128

зависимости или родственными узами; большинство из них выступало про¬
тив Токугава в период борьбы за объединение Японии (1598-1600). До¬
мов тодзама-даймё насчитывалось 86 (из 262), и они признали власть То¬
кугава только после его победы в битве при Сэкигахара (1600 г.) Предста¬
вители тодзама-даймё никогда не допускались сёгунами Токугава к
политической власти и не занимали видных государственных постов.
8. Петров Д. В. Колониальная экспансия Соединенных Штатов Америки в
Японии в середине XIX века. М., 1955. С. 136.
9. Там же. С. 120.
10. Там же. С. 126.
11. Historical and Geographical Dictionary of Japan. Tokyo, 1974. P. 194—195.
12. Xapada T. Эдо дзидай но рэкиси (История эпохи Эдо). Токио, 1982. С. 340.
13. Ронин - деклассированный самурай, потерявший сюзерена и лишивший¬
ся вследствие этого своих земельных владений или жалованья рисом.
14. Совастеев В. В. История Японии: Герои и антигерои. Владивосток, 2002.
С. 33.
15. Там же. С. 31.
16. Загорский А.В. Япония и Китай: Пути общественного развития в оценке
японской историографии. М., 1991. С. 26-27.
17. См.: Михайлова Ю.Д. Мотоори Норинага: Жизнь и творчество. М., 1988.
С. 22-31; 95-98; 106-114.
18. Historical and Geographical Dictionary of Japan. P. 82.
19. Ishikawa Matsutaro. The Meiji Restoration and Educational reforms // Acta
Asiatica. Bulletin of the Institute of Eastern Culture. Tokyo, 1988. N° 54. P. 37.
20. Цит. по: Японцы о Японии: Сб. статей первоклассных японских автори¬
тетов, собранных и отредактированных А. Стэдом. СПб., 1906. С. 3-4.
21. «Богатая страна, сильная армия» — формула, впервые появившаяся в древ¬
нем Китае в качестве основного тезиса политики Шан Юя, министра Цинь-
ского двора (IV в. до н. э.), и позднее заимствованная японцами. См.: Бу¬
гаева Д. П. Японские публицисты конца XIX в. М., 1978. С. 150.
22. Фукудзава Юкити. Буммэйрон но гайряку (Краткий очерк теории циви¬
лизации) // Нихон но мэйтё (Выдающиеся произведения Японии). Токио,
1969. Т. 33. С. 226.
23. Фукудзава Юкити дзэнсю (Полное собрЛгие сочинений Фукудзава Юки¬
ти). Токио, 1960. Т. 10. С. 238-240.
24. Muramatsu Teijiro. Westerners in the Modernization of Japan. Tokyo. 1995. P. 20.
25. Ibid. P. 26.
26. Ibid. P. 36.
27. История Японии: В 2 т. М., 1999. Т. 2. С. 49.
28. Маркс К Капитал. Т. 23. С. 767.
29. Певзнер Я. А. Монополистический капитал Японии («дзайбацу») в годы вто¬
рой мировой войны и после войны. М.-Л., 1950. С. 20.
30. Там же. С. 23.
31. Cit. in: Craig A. Kido Koin and Okubo Toshimichi: A Psycho-historical Analysis
// Personality in Japanese History. California, 1970. P. 296.
32. См. Бедняк И.Я. Япония в период перехода к империализму. М., 1962.
С. 82-103.
129

33. Певзнер ЯА. Указ. соч. С. 22.
34. Иваи Рётаро. Мицубиси концэрун (Концерн Мицубиси) // Токухон (Хре¬
стоматия): В 3 т. Токио, 1937. Т. 3. С. 386.
35. Ishikawa Matsutaro. Op. cit. P. 45.
36. Ibid.
37. ГришелеваЛ.Д., ЧегодарьН. И. Японская культура нового времени. М., 1998.
С. 39.
38. Конрад Н.И. О статье «Просвещение» для «Советской исторической энцик¬
лопедии» // Конрад Н. И. Избранные труды: История. М., 1974. С. 269.
39. Михайлова Ю.Д. Общественно-политическая мысль Японии, 60—80-е гг.
XIX в. М., 1991. С. 69.
40. Японцы о Японии: Сб. статей первоклассных японских авторитетов, со¬
бранных и редактированных А. Стэдом. СПб., 1906. С. 223.
41. Михайлова ЮД. Указ. соч. С. 69.
42. Цит. по: Конрад Н. И. Первый этап японской буржуазной литературы //
Конрад Н. И. Избранные труды: Литература и театр. М., 1978. С. 270—271.
43. Михайлова ЮД. Указ. соч. С. 69.
44. Там же. С. 70.
45. ГришелеваЛ.Д., Чегодарь Н. И. Указ. соч. С. 39“40.
46. Там же. С. 40.
47. Цит. по: История Японии. Т. 2. С. 34.
48. Cit. in: Ока Yoshitake. Prologue // The Emergence of Imperial Japan: Self-
Defense or Calculated Aggression? Lexington, 1970. P. 2.
49. Цит. по: БугаеваД.П. Указ. соч. С. 25.
50. Цит. по: Ковальчук М.К. Правительственный кризис 1873 г.: Внутриполи¬
тические и внешнеполитические причины //Япония 2001—2002: Ежегод¬
ник. М., 2002. С. 389.
51. Там же. С. 390.
52. Там же.
53. Цит. по: Ковальчук М.К. Указ. соч. С. 390.
54. Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ: Сравнительное изу¬
чение цивилизаций. М., 1999. С. 13-15.
55. История Японии. Т. 2. С. 78—79.
56. Цит. по: История Японии. Т. 2 С. 40.
57. Muramatsu Teijiro. Op. cit. P. 28.
58. Ковальчук MX. Указ. соч. С. 391.
59. Цит. по: Там же. С. 391—392.
60. Цит. по: Очерки новой истории Японии (1640-1917). М., 1958. С. 227.
61. История Японии. Т. 2. С. 41.
62. Ковальчук МК. Указ. соч. С. 393.
63. Цит. по: Там же. С. 396.
64. Цит. по: Очерки новой истории Японии. С. 228.
65. Цит. по: Танин О., Иоган Е. Военно-фашистское движение в Японии. М.,
1933. С. 6.
66. Cit. in: Oka Yoshitake. Op. cit. P. 4.
67. Ibid. P. 4.
130

68. Киндай Нихон сисоси кодза (Исследование истории идеологии новой Япо¬
нии). Т. 8. Токио, 1961. С. 19.
69. История Японии. Т. 2. С. 83.
70. Эйзенштадт ДА. Указ. соч. С. 319.
71. Кожевников В. В. Виновен в измене // Известия Восточного института.
Владивосток, 1998. Япония: Спец. вып. С. 126-127.
72. Эйзенштадт Ш. Указ. соч. С. 14
73. Комаровский Г.Е. Государственный синто // Синто — пуп» японских богов:
В 2 т. СПб., 2002. Т. 1. С. 282.
74. Cit. in: Irokawa Daikichi. The Culture of the Meiji Period. Princeton, 1985.
P. 252-253.
75. Ibid. P. 252.
76. Сила-Новицкая Т.Г. Культ императора в Японии: Мифы, история, доктри¬
ны, политика. М., 1990. С. 56.
77. Цит. по: Японцы о Японии. С. 3—4.
78. Комаровский Г. Е. Указ. соч. С. 265.
79. Там же.
80. Там же. С. 269.
81. Сонода Минору. Мир синто. М., 2001. С. 57.
82. См.: Иофан Н.А Культура древней Японии. М., 1974. С. 21—35.
83. Комаровский Г.Е. Указ. соч. С. 261-311.
84. Irokawa Daikichi. Op. cit. P. 247.
85. Ibid. P.249.
86. Ямадзуми Масаки. Нихон кёику сёси (Краткая история образования Япо¬
нии). Токио, 1998. С. 34—35.
87. Там же. С. 35.
88. Гришелева Л Д, Чегодарь Н.И. Указ. соч. С. 41.
89. Ямадзуми Масаки. Указ. соч. С. 39.
90. Там же.
91. Цит. по: Гришелева ЛД., Чегодарь Н. Н Указ. соч. С. 71.
92. Комаровский Г.Е. Указ. соч. С. 274.
93. Японцы о Японии. С. 531.
94. Комаровский Г.Е. Указ. соч. С. 292.
95. Там же. С. 261-311.
96. Там же. С. 294.
97. Cit. in: Irokawa Daikichi. Op. cit. P. 267.
98. Комаровский Г. E Указ. соч. С. 277.
99. Там же. С. 278.
100. Irokawa Daikichi. Op. cit. P. 269.
101. Комаровский Г.Е. Указ соч. С. 280.
102. История Японии. Т. 2. С. 29-30.
103. Совастеев В£. Указ. соч. С. 61.
104. Cit. in: Holtom D. The National Faith of Japan. New-York, 1965. P. 78.
105. Накамура Коя. Синкокуси (Новая история Японии). Токио, 1927. С. 1.
106. Дзиндзё сёгакко кокуго токухон (Хрестоматия для общих начальных школ).
Токио, 1926. Т. 5. С. 1—2.
131

107. Cit. in: Holtom D. Op. cit. P. 81.
108. Crowley J. Requirements of National Security // The Emergence of Imperial
Japan: Self-Defense or Calculated Aggression? Lexington, 1970. P. 40
109. Transactions of the Asiatic Society of Japan. Vol. 1. XLIII. Pt. 1. May 1914.
110. Цит. по: Норман Г. Возникновение современного государства в Японии. М.,
1961. С. 276.
111. Crowley J. Op. cit. Р. 40.
112. Квигли Г. Правительство и политическая жизнь Японии. М., 1934. С. 98.
113. Очерки новой истории Японии. С. 318—319.
114. MakiJ. Tradition militarism // The Emergence of Imperial Japan: Self-Defense
or Calculated Aggression? Lexington, 1970. P. 32.
115. Mayo M. Attitude Toward Asia and the Beginnings of Japan Empire // Imperial
Japan and Asia: A Reassessment. New-York, 1967. P.12.
116. Cit. in: Crowley J. Op. cit. P. 42.
117. Cit. in: Mayo M. Op. cit. P. 12.
118. Цит. по: Норман Г. Указ. соч. С. 269.
119. Mayo М. Op. cit. P. 13.
120. Ibid. P. 13.
121. Cit. in: Crowley J. Op. cit. P. 43.
122. Косяку Ямагата Аритомо дэн (Биография принца Ямагата Аритомо). То¬
кио, 1933. Т. 3. С. 100.
123. Там же.
124. Cit. in: HackettR. Yamagata Aritomo in the Rise of Modem Japan (1838-1922).
Cambridge, 1971. P. 157.
125. Ibid.
126. Ibid.
127. Ibid.
128. Norman G. Nationalism and Expansionism 11 The Emergence of Japan: Self-
Defense or Calculated Aggression? Lexington, 1970. P. 51.
129. Масуми Дзюнносукэ. Нихон сэйто сирон (История политических партий
Японии): В 4 т. Токио, 1967. Т. 3. С. 15.
130. Norman G. Op. cit. Р. 50.
131. Ibid.
132. Нихон си дзитэн (Японский исторический словарь). Токио, 1979. С. 558.
133. Cit. in: Iriye Akira. The Ideology of Japanese Imperialism: Imperial Japan and
China // Imperial Japan and Asia: A Reassessment. New-York, 1967. P. 34.
134. Ласков С С. Современная японская буржуазная историография. М., 1982.
С. 50.
135. Там же. С. 49.
136. См.: Като Итиро. Нихон кок^асякайсюги бунсэки (Анализ государствен¬
ного социализма в Японии). Токио, 1933; Цутихара Кадэуёси. Уёку сэн-
гоку дзвдай (Эпоха воинствующих правых). Токио, 1982.
137. Norman G. Op. cit. Р. 53.

РОЛЬ ЯПОНСКОЙ ЛИБЕРАЛЬНОЙ
ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
В ФОРМИРОВАНИИ
НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕОЛОГИИ
ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX в.
II
ГЛАВА
Просветительство и развитие либерального движе¬
ния в Японии
Позиции японских просветителей и либералов по
проблемам политики Японии в Азии (1870 — пер¬
вая половина 1880-х гг.)
Эволюция концепций европеизации и возникнове¬
ние охранительного движения
Сближение идейных позиций сторонников европе¬
изации и охранительного движения
Концепция японской миссии и планы экспансии на
Юг

Просветительство и развитие либерального движения
в Японии
После реставрации Мэйдзи стратегический курс, который оп¬
ределила правящая элита страны, был вполне закономерен: модер¬
низация и развитие капитализма. Выбран был догоняющий вари¬
ант модернизации, который требовал доминирующей роли госу¬
дарства, прежде всего в индустриализации военном строительстве,
да и во многих других областях тоже. В сложившихся условиях в
обществе еще не было должного представления о путях и методах
решения новых задач, стоящих перед страной.
В Японии в этот период интеллигенция, призванная стать но¬
сителем современных знаний и идей, как и правящая бюрократия,
вышла в основном из рядов низшего самурайства и, как правило,
имела классическое китайское образование.
Среди первого поколения послереставрационной интеллиген¬
ции было немало тех, кто пережил шок появления «черных кораб¬
лей» коммодора Перри у берегов Японии и осознал собственную
слабость и незащищенность перед угрозой извне, со стороны бо¬
лее развитых и сильных государств.
Многие из них понимали необходимость учиться у «варваров»,
перенимать их опыт, становились последователями ёгакуся, быва¬
ли за границей, на Западе, получали информацию из первых рук,
приобретали соответствующие знания. Именно они стали пропа¬
гандистами европейской культуры в Японии в первые годы после
реставрации Мэйдзи. В круг этих образованных и талантливых
людей входили Фукудзава Юкити, Наказ Тёмин, Накамура Маса-
нао и многие другие. Их называют японскими просветителями.
Японское просветительство имело свои особенности, объектив¬
но обусловленные хронологическими рамками развития и конкрет¬
ной обстановкой в Японии. Прежде всего, оно возникло и распро¬
странялось отнюдь не самопроизвольно. У японских просветите¬
135

лей была возможность изучить и использовать опыт западных
стран1. Кроме того, они получили необходимый стимул в виде по¬
литики «просвещения сверху».
Это было не удивительно, поскольку сам процесс модернизации
целеустремленно определялся и поощрялся правительством. В 1872 г.
в обращении Министерства просвещения к Государственному совету
Японии говорилось: «Государство будет богатым, сильным и спокой¬
ным лишь тогда, когда во все области жизни страны проникнет со¬
временная мировая цивилизация, будут широко развиваться таланты
и способности людей. Истинная цивилизация в стране будет достиг¬
нута лишь тогда, когда весь народ будет охвачен просвещением»2.
Обращение Министерства просвещения было санкционирова¬
но ранее клятвой самого императора Муцухито, в которой, в част¬
ности, говорилось: «все плохие обычаи прошлого будут упраздне¬
ны, будут соблюдаться правосудие и беспристрастие, как они по¬
нимаются всеми. Знания будут заимствоваться во всем мире, и таким
путем основы империи будут упрочены»3.
После обращения министерства были созданы первые просве¬
тительские общества. Наиболее известные ученые вошли в «Мэй-
рокуся» — буквально «Общество 6-го года Мэйдзи», основанное в
1873 г. Членами «Мэйрокуся» стали Мори Аринори (1847—1889),
Ниси Аманэ (1829-1896), Фукудзава Юкити (1835-1902), Като
Хироюки (1836-1916), Цуда Мамити (1829-1909), Нисимура Си-
гэки (1828—1902) и другие ученые европейской школы. Их было
немного, все они были разные, и объединяли их не общие про¬
граммы и школы, а желание приобщить народ к западным наукам.
В «Мэйрокуся» выделялось два направления — апологетическое,
представленное учеными и общественными деятелями, принадле¬
жащими к правящей бюрократии, в частности, Като Хироюки, Ниси
Аманэ, Мори Аринори, Цуда Мамити. Безусловно, они были пре¬
данными своему делу учеными, талантливыми публицистами, вполне
лояльными по отношению к правительству, и именно на них опи¬
ралось последнее в своих просветительских мероприятиях. Другое
направление образовывали ученые и общественные деятели, не со¬
стоящие на государственной службе, их было меньше, они остав¬
ляли за собой возможность критиковать правительство, в частно¬
сти, в вопросах образования и науки. Наиболее ярким представи¬
телем этой группы был Фукудзава Юкити.
Просветительство, развиваясь в русле политики сверху, оказа¬
лось с самого начала тесно связанным с конкретными политичес¬
кими целями и по существу подчинено им.
136

В начале 70-х гг. XIX в. правящая бюрократия выдвинула ло¬
зунг «буммэй кайка» — «просвещенная цивилизация»4, имевший
самое непосредственное отношение к прежней формуле «богатое
государство - сильная армия». Эти лозунги взаимно дополняли
друг друга, и если богатство и сила являлись целью, то цивилиза¬
ция и просвещение рассматривались как средство ее достижения.
В основе просветительства лежал официально провозглашенный
курс на вестернизацию, который предусматривал борьбу с фео¬
дальными порядками во всех областях и агитацию на примере ус¬
пехов европейских держав и США за достижение современной
цивилизации во всей ее полноте от техники, экономики, образо¬
вания и вооруженных сил до формирования соответствующего
мировоззрения.
Однако осуществить задачу вестернизации, за которую взялись
просветители, было весьма непросто, несмотря на официальный
курс правительства и стремление общества к укреплению и разви¬
тию государства.
Государственные деятели «обновляющейся» Японии, прояв¬
ляя интерес к заимствованию прежде всего технических дости¬
жений у Западных стран, стремились в то же время избежать
опасного влияния европейских гуманитарных знаний на умы и
психологию японцев, дабы не нарушить этическую модель япон¬
ского общества. Большинство ученых разделяли опасения пра¬
вительства и одобряли формулу «японская душа — европейские
знания», предложенную в свое время Сакума Сёдзан. Кроме того,
как люди, принадлежащие своей эпохе и своему народу, они яв¬
лялись идейными наследниками не только ёгакуся. В духовном
воспитании японского общества накануне реставрации немало¬
важную роль играли «национальная наука», проникнутая прин¬
ципами японоцентризма и обожествления императорской дина¬
стии, и школа Мито с ее синто-конфуцианским синкретизмом
и приверженностью феодальной традиции. Несомненно, япон¬
ские просветители увлекались идеями основоположников пози¬
тивизма: О. Конта, Дж. Милля, Г. Спенсера, трудами западноев¬
ропейских историков цивилизации Ф. Гизо и Г. Бокля, интере¬
совались взглядами Д. Бентама, А. Токвиля, Ж.-Ж. Руссо,
Ш.Л. Монтескье и, искренне пропагандируя рационализм, боро¬
лись против феодальной догматики. Вместе с тем, многие из них
получили классическое образование и владели китайской нау¬
кой — этой базой, как подчеркивал Н.И. Конрад, для всего япон¬
ского просветительства того времени. Они, естественно, не мог¬
137

ли отрешиться от традиционных форм мышления, которые они
сознательно пытались отвергать, но которым неосознанно — по
методу самой мыслительной работы — сплошь и рядом следова¬
ли. Изначально просветительское движение в Японии было ог¬
раничено в развитии, с одной стороны, курсом и целями прави¬
тельства, с другой — степенью готовности к восприятию евро¬
пейских знаний обществом в целом и наиболее передовой его
частью — просветителями, в частности.
Всеми этими обстоятельствами, обусловленными спецификой
исторической реальности Японии второй половины XIX в. в отли¬
чие от Европы XVIII в., и объяснялось, почему процесс использо¬
вания духовного наследия европейской цивилизации проходил в
Японии достаточно противоречиво и с большими трудностями.
Просветители понимали всю необходимость развития самосоз¬
нания и интеллекта народа в целях дальнейшего прогресса своего
отечества.
Ниси Аманэ, вероятно, отражал взгляды своих коллег в целом,
когда писал в первой статье для журнала «Мэйроку дзасси», что
просвещенное меньшинство в Японии должно «вести людей мягко
за руку от невежества к просвещенности, делая это столь же осто¬
рожно, сколь удаляются сорняки в поле без повреждения рассады»3.
Ему вторил Цуда Мамити, подчеркивавший, что японцы не могут
называть себя цивилизованным обществом, пока сознание их со¬
отечественников не будет освещено практическими и научными
знаниями6. Еще более категоричен был Фукудзава Юкити. «Нераз¬
витый интеллект народа, — писал он, — страшный бич цивилизо¬
ванного общества»7.
Просветители организовывали школы, выступали с лекциями,
основывали газеты и журналы, писали статьи и книги.
Фукудзава Юкити пропагандировал главным образом соци¬
альные и политические науки, а также физику и естествознание.
Накамура Масанао (Кэйу) ставил ударение на этике, на религиоз¬
но-философских учениях. Накамура, весьма критически оценивая
современное ему японское общество, считал, что наряду с наукой
именно нравственное воспитание способно оказать необходимое
влияние на формирование человека современной цивилизации,
«...рабы по природе, — довольно резко отмечал он, — на верхах —
высокомерны, в низах — льстивы. Невежественные, неграмотные,
ограниченные, мелочные... Отворачивающиеся от труда, не терпя¬
щие затруднений... Непостоянные, легкомысленные, без господи¬
на в голове... Но каковы же способы, которыми можно изменить
138

природу людей? Их — два: наука и моральное учение»4. Весьма воз¬
можно, что особому вниманию к этическим вопросам Накамура был
обязан конфуцианской школе.
На страницах журнала «Мэйроку дзасси» просветители высту¬
пали как переводчики и как оригинальные мыслители. Переводя
труды европейских авторов, японские ученые вносили в них эле¬
менты своего понимания исследуемых вопросов, придавали им
иную, близкую японскому обществу направленность и трактовку.
В частности, Като Хироюки и Ниси Аманэ поддерживали идею
отделения церкви от государства, сначала как переводчики, потом
как авторы. Переводы Накамура Масанао носили явный отпечаток
его конфуцианских воззрений. Като при переводе Д.П. Томпсона
доказывал, что превосходство западной цивилизации может быть
объяснено глубоко укоренившейся на Западе традицией моногамии,
Мицукури Ринсю в переводах из Монтескье выдвигал собственную
точку зрения по поводу того, что европейцы смогли достичь зна¬
чительной свободы, а азиаты никакой свободы не имели со времен
античности.
Журнал «Мэйроку дзасси» (первый выпуск увидел свет в 1874 г.,
всего вышло 43 номера) освещал важнейшие проблемы развития
духовной культуры своих соотечественников. В нем дискутирова¬
лись, в частности, вопросы отделения церкви от государства, бес¬
правного положения женщин, политического и экономического
состояния страны, развития естественных наук и языковой рефор¬
мы. Круг интересов просветителей был чрезвычайно широк, пото¬
му их называют часто японскими энциклопедистами. Как верные
сторонники науки и ее методов, они вели отчаянные «крестовые
походы» против наследия пережитков феодальной Японии, фана¬
тизма и суеверия прошлого.
Вместе с тем, их сочинения отражали противоречивость эпо¬
хи, во время которой они творили, и самого просветительства, ком¬
плекс интересов и надежд, достижений прогресса и охранительных
тенденций консерватизма.
Мори Аринори, в частности, в известном эссе «Жены и содер¬
жанки» защищал радикальные изменения в японской семье и стре¬
мился повысить статус женщины, жены. Он показал личный при¬
мер - заключил соответствующий брачный контракт со своей не¬
вестой Хироса Оцунэ. Свидетелем был Фукудзава Юкити. Однако
Мори избегал высказывать свое отношение к вопросу об учрежде¬
нии выборного и правительственного органа власти — парламента.
Стремление к большему равенству в семье, по его мнению, не пре¬
139

допределяло равноправия гражданского, в частности, в выборах в
парламент9.
Ниси Аманэ известен в истории японского просветительства тем,
что познакомил японцев с западной философией. Ему удавалось
совмещать в своих трудах концепции конфуцианского ученого Огю
Сорай и утилитаристские взгляды Д. С. Милля. Вместе с тем он ре¬
шительно выступал против ортодоксального конфуцианства и тре¬
бовал отделения вопросов этики от правительства, церкви от госу¬
дарства. Ниси был из того последнего поколения японцев, кото¬
рые пытались выразить западные идеи в китайских идеограммах,
некоторые из его словообразований выжили и употребляются по
сей день. Но при всем этом он служил в Министерстве обороны и
помогал Ямагата Аритомо в разработке военной реформы 1872 г.
Очевидно, взгляды Ямагата, известного своими милитаристскими
и экспансионистскими убеждениями, импонировали Ниси. Он так¬
же был убежден, что парламент должен быть не выборным, а на¬
значенным государственным органом10.
Като Хироюки считался наиболее консервативным членом Мэй-
рокуся. К идее создания парламента относился однозначно, утвер¬
ждая, что народ к этому шагу еще не готов".
Накамура Масанао был в свое время одним из самых блестя¬
щих студентов в конфуцианском колледже Сёхэйко, обучавшем в
духе ортодоксальной традиции Чжу Си. Конфуцианской школе
Накамура обязан этическим направлением своего научного творче¬
ства. Отсюда его внимание к социально-этическим сочинениям
Милля, «Принципы свободы» которого были переведены им в 1877 г.
на японский язык. Однако больше всего ему импонировали взгля¬
ды Смайлса, из работ которого он перевел «Самопомощь» и «Ха¬
рактер». Накамура вполне увязывал христианского бога и конфу¬
цианскую концепцию неба. В 1872 г. он опубликовал меморандум,
в котором настаивал, чтобы император открыл Японию для хрис¬
тианства, ибо видел в нем корни западной цивилизации12. Двумя
годами позже он стал христианином.
Нисимура Сигэки был известен своими переводами и работа¬
ми информационного характера по вопросам истории, географии,
нравов народов Запада. Но концепции конфуцианской морали дов¬
лели над ним. Он был обеспокоен судьбой самурайства и отсутстви¬
ем этики в новых программах школьного образования. Как мора¬
лист он не мог согласиться с Ниси в отделении вопросов этики от
правительства. Его просветительская деятельность была отмечена
тем, что он стал лидером движения за возрождение конфуцианской
140

этики, ориентированного на пропаганду идей преданности японс¬
кой императорской системе.
Со второй половины 70-х гг. XIX в. внутриполитическая обста¬
новка в стране обострилась. Широкую популярность в народе на¬
чало приобретать требование о введении представительного органа
власти, что вызывало растущее беспокойство в правящих кругах.
Правительство отбросило лозунг «буммэй кайка», усилило кон¬
сервативный курс во внутренней политике и 28 июня 1875 г. при¬
няло закон о контроле над печатью, который нанес серьезный удар
по самой идее свобод в Японии.
В связи с деградацией эпохи «цивилизации сверху» в рядах про¬
светителей произошло окончательное размежевание, «Мэйроку
дзасси» прекратил свою деятельность. К началу 1880-х гг. пик подъе¬
ма просветительства был уже пройден.
Реставрация Мэйдзи положила начало реформам, приведшим
к существенным изменениям в области экономики, политики, куль¬
туры, но они мало повлияли на психологию нации. Воспитанному
в течение не одного столетия на принципах изоляции и презрения
к «варварам», горячо разделявшему призывы антисёгунской оппо¬
зиции к изгнанию иностранцев, японскому обществу трудно было
столь скоро и глубоко проникнуться идеалами вестернизации.
Японское общество модернизировалось постепенно и в основном
сверху.
Некоторые японские исследователи (в основном марксисты)
склонны довольно строго оценивать деятельность «Мэйрокуся».
В частности, Окубо Тосиаки называл либерализм «Мэйрокуся» бю¬
рократическим, а Хатгори Сисо охарактеризовал это общество как
орудие «просвещенного абсолютизма»13. Но было бы совершенно
необоснованно акцентировать внимание именно на этих оценках.
Просветители выполняли великое и нужное дело. Характер просве¬
тительства объективно соответствовал условиям модернизации и
содержанию цивилизационных процессов в Японии.
Прямыми наследниками просветителей выступили деятели ли¬
берального движения. Фактически просветительство явилось корот¬
ким, но весьма важным периодом идейной подготовки этого дви¬
жения. Но если просветители ставили своей задачей духовное об¬
новление людей и никогда не стремились к преобразованию
политического строя, то либералы использовали те же идеи свобо¬
ды и независимости для обоснования иных задач. В центре их вни¬
мания стоял вопрос о необходимости социально-экономических и
политических преобразований в стране.
141

Либеральное движение, известное в истории под названием
«Дзию минкэн ундо» («Движение за свободу и народные права»),
охватывало период 1874—1889 гг. Его участники первыми в Японии
выдвинули идею создания парламента и введения конституции, га¬
рантирующей буржуазные права и свободы, поставили вопрос о
необходимости либерально-демократических преобразований и
боролись за их осуществление.
В процессе своего формирования и развития «Движение за сво¬
боду и народные права» прошло несколько этапов.
На первом из них, в 1874—1876 гг., инициатива организации
движения принадлежала либерально настроенному самурайству.
Большинство из участников были выходцами из кланов Тоса и
Хидзэн, которые в это время уже не пользовались таким влиянием
в правительстве, как представители кланов Сацума и Тёсю. «Не
может быть сомнения в том, — отмечал Г. Норман, — что многие
из этих людей вдохновлялись подлинно либеральными идеями. Их
последующая деятельность и принесенные ими жертвы служат дос¬
таточным доказательством их целеустремленности»14. Однако зна¬
чительная часть самураев была вовлечена в либеральное движение
главным образом из-за его антиправительственного характера; одни
были недовольны упразднением кланов, подорвавшим экономичес¬
кую основу феодализма, другие — озлоблены неудачей похода в
Корею, третьи — просто завидовали выходцам из клана Сацума и
Тёсю и стремились к высоким должностям и карьере.
Второй этап либерального движения охватывает период 1877—
1881 гг., когда основной движущей силой движения стали новые
помещики и сельская буржуазия. И те и другие считали, что взи¬
маемый с них земельный налог (с 1877 г. 2,5% от цены земли) слиш¬
ком высок. Они доказывали, что государственные доходы базиру¬
ются именно на этом налоге, и поэтому налогоплательщики дол¬
жны иметь право на решающее участие в управлении страной.
Широкие слои помещиков были недовольны тем, что правитель¬
ство, превратив деревню во внутреннюю колонию, не уделяло
сельскому хозяйству того внимания, которым пользовалась про¬
мышленность, что средства, получаемые от поземельного налога,
оно использовало полностью для субсидирования крупной бур¬
жуазии.
К началу 1880-х гг. в стране нарастал процесс общественного
брожения и недовольства. Были созданы первые политические
партии. Используя все возможные методы подавления народных
выступлений, правительство вынуждено было, тем не менее, пой¬
142

ти на уступки. 12 ноября 1881 г. был опубликован императорский
указ с обещанием открыть парламент в 1890 г.
Однако обещания правительства не удовлетворяли наиболее
радикально настроенные слои общества. В 1882—1885 гг. развернулся
третий этап либерального движения, в котором весьма активную
организующую роль играло левое (радикальное) крыло Дзиюто (Ли¬
беральной партии), основанной в октябре 1881 г. Его наиболее по¬
пулярными идеологами стали Узки Эмори, Ои Кэнтаро, Наказ Тё¬
мин, Таруи Токити.
Радикальные деятели партии на местах считали главной рево¬
люционной силой крестьянство, но в целом Дзиюто не имела спе¬
циальной аграрной программы и поддерживала лишь повседневные
требования крестьян об аннулировании или отсрочке долгов, об
уменьшении налогов. Дзиюто не связывала эти агарные требова¬
ния со своими призывами смены правительства и завоевания ли¬
берально-демократических свобод, поэтому лозунги партии были,
естественно, непонятны крестьянству, оставаясь для него не связан¬
ной с реальными проблемами абстракцией.
В 1884—1885 гг. страну потрясали восстания. Люди поднимались
на борьбу стихийно, иногда под влиянием радикалов из Дзиюто.
Однако эти выступления были обречены на провал. Активность
левых групп не поддерживалась ни широким движением масс, ни
руководством самого движения.
В результате арестов и жесткого политического террора левое
крыло «Дзию минкэн ундо» оказалось разгромленным.
Заявив об отсрочке пересмотра оценки земли на неопределен¬
ное время, намеченной на 1885 г., и гарантируя представительство
в будущем парламенте, правительство добилось отхода либераль¬
ных помещиков и сельской буржуазии от активной деятельности в
рядах «Дзию минкэн ундо». Проведенные экономические и финан¬
совые реформы в целях стабилизации цен и последовавший подъем
в промышленности склонили оппозиционно настроенные круги к
поддержке правительства. Все это вместе взятое предопределило
поражение демократических тенденций в движении «за свободу и
народные права».
Путь от реставрации Мэйдзи к монополистической стадии ка¬
питализма Япония проходила очень быстро. Стремление догнать
великие державы определяло опережающий по сравнению со ста¬
рыми капиталистическими странами процесс формирования моно¬
полий и их более раннюю и тесную связь с правящей бюрокра¬
тией.
143

Политическая элита Мэйдзи фактически отказалась от органи¬
зационных форм и общественных идей, которые в странах Запада
считались еще вполне универсальными. В результате Япония ли¬
шила себя развитой домонополистической стадии. Эпоха промыш¬
ленного капитализма в Японии почти совпала по времени с пери¬
одом перехода к монополистическому капитализму.
Исторически промышленной стадии капитализма соответству¬
ет либеральное идейно-политическое движение буржуазии, эконо¬
мической основой которого является свободная конкуренция. Сво¬
еобразием эпохи промышленного капитализма в Японии явилось
практическое отсутствие условий для конкуренции и экономичес¬
кого либерализма15. Особенности характера и условий развития
либерального движения в Японии отмечали и отечественные, и за¬
рубежные ученые. Н.И. Конрад писал, что «...японский либерализм
существенно отличался от английского: он был движением прежде
всего политическим, не имея аналогичных английскому самостоя¬
тельных корней в экономических процессах»16. Англия как могу¬
щественная держава, являвшаяся во многом примером для модер¬
низирующейся Японии, переживала в то время полосу своего рас¬
цвета, эпоху утверждения принципов свободной торговли,
вызванных к жизни как внутренними условиями развития англий¬
ского капитализма, так и сложившейся внешней обстановкой. Фрит¬
редерство и его социально-политическая доктрина — либерализм
явились совершенно органическим этапом в истории английского
капитализма в целом.
Иначе обстояло дело в Японии. «В ней, — подчеркивал
Н.И. Конрад, — еще не было никаких серьезных экономических
предпосылок для этого течения»17.
Либерализм, взятый вообще, безотносительно к какой-либо
стране, всегда выражает стремление к прогрессу, ограниченное рам¬
ками реальной обстановки и возможностей и государства, и обще¬
ства. Но именно поэтому идеология либерализма при известных
условиях принципиально приемлема не только для буржуазии, но
и для дворянства. В условиях недостаточного развития промышлен¬
ного капитала в Японии и слабости промышленной буржуазии от
ее имени в либеральном движении, особенно вначале, во второй
половине 1870-х гг., действовало самурайство, недовольное резуль¬
татами реставрации Мэйдзи. Бывшие самураи выступали в роли
агитаторов, организаторов, журналистов, требовавших принятия
конституции, они придавали «Движению за свободу и народные
права» тот элемент радикализма, который был совершенно не свой¬
144

ственен японской буржуазии, очень умеренно требовавшей весьма
ограниченных реформ. Но именно самураи ввели в принцип этого
движения беспринципность, проявляя неустойчивость политичес¬
ких позиций и готовность отойти от демократических идеалов. Они
чрезвычайно быстро меняли либеральные взгляды на ультранацио¬
налистические, из сторонников «Дзию минкэн ундо» становились
«материковыми ронинами» и наоборот. Например, Это Симпэй,
выступавший за «народные права», возглавил в провинции Сага
реакционный мятеж местного самурайства, требовавшего военного
похода против Кореи и реставрации феодализма. Сами руководи¬
тели Дзиюто Итагаки Тайсукэ и Гото Симрэй довольно легко ме¬
няли либеральные лозунги на министерские портфели, получали
графские титулы, перебегали в оппозиции и вновь возвращались в
правительство.
На втором этапе, начиная с конца 1870-х гг., либеральное дви¬
жение в основном было ориентировано на сельское население.
Известный канадский ученый Герберт Норман подчеркивал, что
в отличие от других стран (Англии и Франции), где «победонос¬
ный либерализм... был главным образом городским движением,
опиравшимся на колоссальную финансовую помощь городского
купечества и централизованную политическую организацию город¬
ских масс», в «Японии либерализм опирался на сельское населе¬
ние...» Именно в этом, по мнению автора, заключалась его корен¬
ная слабость. Сельское население, — писал Г. Норман, — жило в
изолированных деревнях, «где местные проблемы часто поглощали
все внимание жителей, где условия одной местности в значитель¬
ной степени отличались от другой, что неизбежно приводило к
внутреннему столкновению и, в конечном счете, к неудаче этого
движения»1*.
Двойственность экономических позиций новых помещиков и
сельской буржуазии, выступавших в качестве полуфеодальных зем¬
левладельцев и полукапиталистических предпринимателей, не по¬
зволяла им сыграть роль либеральной промышленной буржуазии
европейского образца.
Отсутствие серьезных экономических предпосылок не давало
возможности японскому либеральному движению стать движени¬
ем городских масс и приобрести свой классический, соответствую¬
щий исторически обусловленному образцу, облик. Либерализм в
Японии поэтому преследовал весьма утилитарные, отнюдь не фрит-
редерские, а прежде всего политические цели. Когда эти цели были
более-менее удовлетворены, либеральные лозунги отпали семи со¬
145

бой. Японский философ-марксист Тосака Дзюн по этому поводу
писал, что «в японском обществе, где капитализм выступил в усло¬
виях господства полуфеодальной бюрократии, этот либерализм вовсе
был лишен нормального развития»19.
Последовавший ускоренный переход к империализму проде¬
монстрировал мало возможностей для распространения либераль¬
ных идей, оппозиция удовлетворилась усеченными реформами и
крайне ограниченной и консервативной конституцией.
Позиции японских просветителей и либералов по проблемам
политики Японии в Азии (1870 — первая половина 1880-х гг.)
Среди плеяды японских просветителей одним из наиболее по¬
пулярных и авторитетных считается Фукудзава Юкити. О неосла¬
бевающем интересе к трудам Фукудзава в Японии свидетельствуют
регулярные издания его сочинений.
Этот разносторонне образованный человек обладал талантом
педагога и публициста, переводчика и философа, историка и линг¬
виста. Им написано свыше 50 произведений, не считая газетных и
журнальных статей — всего более 1500 наименований20.
Современность многих суждений Фукудзава, его эрудиция, не¬
зависимая позиция по отношению к правительству, авторитет в
обществе, сохранение уважения к Фукудзава как к ученому, к лич¬
ности в нынешней Японии, интерес к нему со стороны зарубеж¬
ных исследователей выделяют его из числа других ученых того вре¬
мени.
Все это побуждает вновь обратиться к его творческому насле¬
дию, чтобы попытаться понять, какой вклад в развитие националь¬
ной идеи внесла наиболее образованная и передовая часть япон¬
ских интеллектуалов, оказавшая доминирующее влияние на про¬
цесс просвещения и формирование либеральных идеалов своего
народа.
Взгляды Фукудзава Юкити на суть внешней политики и наци¬
онального эгоизма, откровенно проявившегося именно во внеш¬
неполитической стратегии японского экспансионизма в Азии, труд¬
но понять без анализа его общефилософских концепций прогрес¬
са, цивилизации, независимости, которые красной нитью проходят
через все творчество просветителя.
Теоретические позиции Фукудзава Юкити, как и конкретные
выводы по тем или иным вопросам общественной жизни, менялись
в процессе его деятельности. Эти изменения происходили под влия¬
146

нием эволюции его взглядов и в соответствии с меняющейся исто¬
рической реальностью, в обстановке, в которой он жил и творил.
В условиях догоняющей модернизации, осуществляемой уско¬
ренно, в весьма сжатые сроки, декларированные правительством
свободы, ликвидация феодальных сословных рамок и новые воз¬
можности людей нуждались не только в борьбе за их практичес¬
кую реализацию, но и в пропаганде содержания этих преобразова¬
ний, доведении их до сознания масс.
Этим и занимались просветители, в первую очередь Фукудзава
Юкити.
В 1872 г. он начал выпускать серию под названием «Гакумон
но сусумэ» («Призыв к знаниям»). Это издание продолжалось до
1876 г., всего вышло 17 выпусков.
Основываясь на идеях естественного права, которые служили
теоретическим обоснованием принципов гуманизма и протеста
против всякого порабощения, Фукудзава провозглашал законность
и справедливость стремления людей к равенству. «Люди! — писал
он в «Призыве к знаниям», — не забывайте о равенстве. Это самое
важное в жизни человеческого общества»21.
В 1870-е гг., когда Япония, опутанная неравноправными дого¬
ворами, была значительно слабее развитых капиталистических дер¬
жав, Фукудзава вслед за мыслителями Запада переносил идею рав¬
ноправия личности на отношения между государствами, «больши¬
ми и малыми, сильными и слабыми». «И Япония, и Западные страны
принадлежат одной вселенной, — писал он, — их обогревает одно
солнце, им сйетит одна луна, омывают одни и те же моря, над нами —
единое небо... Во имя справедливости следует уважительно отно¬
ситься даже к чернокожим туземцам Африки, во имя истины не
следует склоняться даже перед военными кораблями Англии и Аме¬
рики»22.
Фукудзава доказывал, что нации «должны учить и учиться друг
у друга, молиться за благополучие друг друга и сотрудничать друг с
другом в соответствии с законами природы и человека»22.
Подобная позиция японского просветителя в вопросах внеш¬
неполитических связей выглядела, возможно, несколько идеальной,
но ее нельзя было назвать негуманной, и она ни в коей мере не
противоречила его взглядам на свободу каждой отдельной челове¬
ческой личности.
Проблемы независимости как общества, так и государства со¬
ставляли значительную часть размышлений Фукудзава. Зависимое
положение Японии на мировой арене и отсутствие равноправия
147

японцев внутри своего государства заставляли его задумываться,
сопоставлять, анализировать, делать выводы, соотнеся внутреннюю
несвободу каждого с внешней несамостоятельностью страны. Пути
решения проблемы он видел в цивилизации как отдельного граж¬
данина, так и государства в целом. «Независимость, — наша цель, —
подчеркивал Фукудзава, и цивилизация — средство для ее достиже¬
ния»24.
Определенное представление о концептуальном подходе Фукуд¬
зава к понятию прогресса, цивилизации и независимости дают его
работы — «Краткий очерк теории цивилизации» («Буммэйрон но
гайряку») и «Обновление жизни народа» («Миндзё иссин»). Пер¬
вый из названных трудов написан в 1874 г., а опубликован в 1875 г.,
второй — в 1879 г. Обе работы носят общесоциологический харак¬
тер, в них выражено собственное отношение автора к правитель¬
ственной политике цивилизации и его мнение об условиях даль¬
нейшего прогресса Японии.
В 70-х гг. XIX в., когда ощущение неравноправия в японском
обществе и в первую очередь среди интеллектуальной элиты было
весьма болезненным, независимость являлась для Фукудзава Юки-
ти не только целью, но и критерием уровня развития государства
и общества. Иначе говоря, независимость выступала в рассуждени¬
ях просветителя критерием кокутай, в понятие которого он вкла¬
дывал довольно широкий смысл. Он включал в кокутай отдельную
территорию, этническое единство, общность языка, литературы,
религии, историю данного народа, связанного общим чувством вос¬
поминаний о прошлом, общими печалями, радостями и сердечны¬
ми взаимоотношениями и управляемого единым, независимым
правительством25.
При этом для Фукудзава важен сам факт существования суве¬
ренного государства, руководимого представителями данной нации,
а не его форма. Политическая законность, под которой мыслитель
подразумевал тип государства, не являлась, по его мнению, опре¬
деляющим признаком кокутай26. Зато непрерывность император¬
ской династии относилась к числу его критериев.
Этим положением Фукудзава проявлял не только свою лояль¬
ность к императорской фамилии, но и приверженность националь¬
ной идее, квинтэссенцией которой была концепция кокутай. Имен¬
но в рамках последней и мыслился им прогресс японской цивили¬
зации.
148

Понимая, что прежние представления тормозят движение Япо¬
нии к цивилизации, японский просветитель критиковал традици¬
онную идеологию, что, однако, не мешало ему в ряде случаев иде¬
ализировать ее. В частности, Фукудзава Юкити отмечал, что для всех
слоев японского общества характерна покорность, основанная на
чувстве долга, преданности низших высшим. В соответствии с этим
обычаем, «самураи княжеств, наряду с бакуфу, отдавали все силы
тому, кто был в данное время их хозяином». Подобные отношения
существовали и среди горожан, и среди крестьян, и среди тех, кто
стоял на самой низкой ступени социальной лестницы, принадлежа
к кастам отверженных - эта и хинин, т. е. повсюду, где возникали
человеческие связи. Фукудзава называл этот обычай «прекрасным»
и утверждал, что в его силе заключено все, чего достигла японская
цивилизация27.
На трактовку теории цивилизации Фукудзава определенное
влияние оказали взгляды Ж.А. Кондорсэ, О. Конта, Ф. Гизо и
Г. Бокля.
В понимании Фукудзава цивилизация состояла из двух частей —
предметов и явлений, проявляющихся внешне, и духа, существую¬
щего внутри2*. Дух цивилизации — это дух народа данной страны,
дух времени, ум и нравственность человека. Именно он составлял
основное содержание цивилизации и являлся решающим призна¬
ком, отличающим различные варианты последней29.
Поэтому, настаивая на заимствовании элементов европейской
цивилизации, Фукудзава подчеркивал, что чисто внешней европе¬
изации совершенно недостаточно. Он указывал на необходимость
использования политического и идеологического опыта европей¬
ских стран, стремился развить в сознании своих соотечественни¬
ков способность мыслить рационально, гибко, логически. Он на¬
деялся при сохранении нравственности и морали японского образа
жизни исправить разум японцев, убедить их думать самостоятель¬
но, научно, с учетом прошлого и перспективой на будущее. Иначе
говоря, он пытался смоделировать образ мыслей и действий евро¬
пейского образца в сознании японского общества.
В зависимости от уровня развития цивилизации Фукудзава де¬
лил современный ему мир на три группы. Первая группа — это стра¬
ны высшей цивилизации, к которым он относил европейские дер¬
жавы и США. Вторую группу составляли Турция, Китай, Япония
и другие азиатские государства, названные автором полуцивилизо-
ванными. Третья группа — «варварские страны» Африка и Австра¬
149

лия. Все страны Запада, — подчеркивал Фукудзава, — последователь¬
но двигались через ступени цивилизации, начиная от варварства, и
все человечество неизбежно должно пройти через них. Поэтому
достижение варварскими и полуцивилизованными странами уров¬
ня развития европейских государств — необходимое условие их даль¬
нейшего прогресса.
Фукудзава Юкити не считал форму правления, тип государствен¬
ного строя критерием цивилизации. Все правительства, по его мне¬
нию, существовали лишь «для удобства». Оценка правительства
определялась его отношением к прогрессу: любое из них может быть
хорошим, если способствует прогрессивному развитию своей стра¬
ны, независимо от «внешней формы» — будь то абсолютная монар¬
хия, либо аристократическая или демократическая республика.
Дифференцированный подход Фукудзава к сущности монар¬
хизма в зависимости от степени цивилизованности его политики
проявился, в анализе уровня развития Японии и Китая. Сопостав¬
ляя японскую цивилизацию с древнекитайской, Фукудзава видел
особенность последней в тоталитарном характере государства, вы¬
ражавшемся в сочетании диктаторской власти и ее обожествления.
Сожжение книг и физические расправы в Китае с идеологически¬
ми противниками исключали возможность дискуссий по пробле¬
мам философских учений, поэтому при подобном режиме не мог
быть порожден «дух свободы».
В Японии после образования сёгуната сложилась другая ситуа¬
ция. Произошло разделение «идеи силы» и «идеи почитания», т. е.
объектом божественного поклонения остался император, а реаль¬
ная власть принадлежала сёгуну, взаимодействие этих двух идей
породило элементы «духа свободы», и Япония смогла постепенно
двигаться к цивилизации. Отсюда он делал вывод, что Японии лег¬
че освоить западную цивилизацию, чем Китаю, который должен
прежде достичь уровня Японии30.
Возможности борьбы идей (на Западе — широкие, в Японии -
ограниченные, в Китае — практически не существующие) предоп¬
ределили, по мнению Фукудзава, различия в степени развития со¬
ответствующих цивилизаций. Несомненно, подавление любых иде¬
ологических учений, кроме официальных, сыграло отрицательную
роль в истории древности и средневековья. В этом смысле критика
Фукудзава китайской императорской системы вполне обоснована.
Но, во-первых, история Японии тоже знает немало примеров бес¬
пощадного искоренения идей, не совместимых с государственной
идеологией. Во-вторых, возможности относительно свободных иде¬
150

ологических дискуссий сами по себе еще не могут служить в пол¬
ной мере критерием степени подготовленности страны к восприя¬
тию более передовой цивилизации: для этого должны созреть не¬
обходимые социально-экономические предпосылки.
Однако в данном конкретном случае важно, что Фукудзава не
равнозначно оценивал условия и возможности развития Японии и
Китая по пути цивилизации, явно считая Китай страной ниже ран¬
гом, чем Япония.
Каково же было отношение Фукудзава Юкити в рамках его
представлений о независимости и цивилизации к проблемам кон¬
тактов с иностранцами, внешней политике, к войнам, наконец?
Колониальную политику он в принципе осуждал. Деятельность
Англии в Индии характеризовал не иначе, как «бесчеловечную»,
«жестокую», «деспотическую»31. Персия, Сиам, Китай и другие
страны Востока, в которых европейцы получили права и приви¬
легии, не являлись истинно независимыми. И хотя Япония не
попала еще в подобную зависимость, угроза ее представлялась мыс¬
лителю вполне реальной. Поэтому он предостерегал против абсо¬
лютизации значения связей с иностранными государствами в раз¬
витии японской цивилизации. В то же время Фукудзава выступал
и против другой крайности — сохранения независимости путем
разрыва отношений с западными державами. Слепая ненависть к
иностранцам — от террористических актов до концепции «изгна¬
ния варваров» — наносила, по его мнению, ущерб Японии. Не
менее иллюзорна, с его точки зрения, была попытка строить от¬
ношения с зарубежными государствами на основе наращивания
военной мощи. Но Фукудзава критиковал не столько идею мили¬
таризма Японии вообще, сколько нереальность усиления военного
производства в те годы с точки зрения экономических условий
страны32.
Анализируя исторические процессы в Японии в период Току-
гава, он отмечал, что запрет чтения европейской литературы при¬
вел к незнанию положения дел на Западе и породил растерянность,
когда в 1853 г. в Японию прибыла американская эскадра Перри.
Фукудзава считал, что если бы вместо 250-летнего мира в течение
50-100 лет происходили «внутренние мятежи» и велись «внешние
войны», то человеческий дух пришел бы в возбуждение, что могло
бы стимулировать прогресс цивилизации. В этом случае, по его
мнению, бедствия войны нанесли бы обществу меньший ущерб, чем
бедствия консерватизма33. Подобная позиция просветителя явно
перекликалась со взглядами Хаяси Сихэй (1738—1793), который счи¬
151

тал, что относительное спокойствие в период правления Токугава
вредно влияло на японское общество и экономику страны.
В то же время Фукудзава, как и Г. Бокль, считал войну самым
большим злом, но он распространял это лишь на «беспричинные
войны». Война же за расширение «прав независимой страны» трак¬
товалась им как справедливая и патриотическая34. «Если война спо¬
собствует цивилизации, — утверждал он, — то от нее не следует от¬
казываться»35. Однако, очевидно, что подобный предлог можно
использовать для оправдания любой агрессии.
«Концепция цивилизации и независимости» Фукудзава Юки-
ти появилась на свет в результате упорных научных изысканий и
беспокойства о судьбе своей страны. Как всякий добросовестный
исследователь, он не мог игнорировать достижения предшествен¬
ников, и отечественных, и зарубежных, но к трудам западноевро¬
пейских философов относился дифференцированно, отбирал из них
лишь те положения, которые, по его мнению, могли найти благо¬
приятную почву для распространения в Японии. Взгляды Фукуд¬
зава объективно отражали процессы модернизации и их своеобра¬
зие в Японии во второй половине XIX в. Естественно, он оставал¬
ся сыном своего общества и своей эпохи.
Выходец из низших слоев самурайства, он получил конфуци¬
анское воспитание и усвоил многие постулаты самурайской среды.
Отстаивая новые знания, он в то же время всегда оставался сторон¬
ником монархии, защитником концепции «национального харак¬
тера и государственного строя» (кокутай); критикуя феодальные
учения, в ряде случаев восторгался конфуцианской моралью.
Национальный эгоизм, пренебрежительное отношение к Ки¬
таю и Востоку, прагматизм в заимствовании европейской модели
мировоззрения и политики, признание позитивной роли войн —
все эти теоретические положения, проявлявшиеся в процессе ак¬
тивной просветительской деятельности Фукудзава в 1870-х гг. в виде
тенденций, отчетливо проступили в ходе дальнейшей трансформа¬
ции его взглядов, в том числе по вопросам японской экспансии в
Азии.
В связи с этим представляет интерес одно из первых его выс¬
туплений, имевших отношение к политике экспансии Японии —
речь от 16 ноября 1874 г. по поводу мирных переговоров с Китаем
после провала попытки захватить о. Тайвань (Формозу). В этой
речи Фукудзава не выражал сожаление о военной экспедиции Япо¬
нии на Тайвань, не вспоминал о жертвах, не говорил об уважении
к туземцам и не протестовал против незаконности этой операции.
152

Его интересовали два вопроса: степень компенсации военных рас¬
ходов Японии за счет 500 тыс. таэлей, полученных от Китая, и воз¬
можность приобретения политических дивидендов (например, лик¬
видации неравноправных договоров) в связи с уступками, на ко¬
торые был вынужден пойти Китай. Фукудзава подчеркивал, что
больше всех, с экономической точки зрения, выиграли от экспе¬
диции европейцы, которые нажились на поставках снаряжения и
обмундирования обеим сторонам. «Европейские торговцы, — пи¬
сал Фукудзава, — были единственными, кто с начала до конца по¬
лучал только прибыли и не нес никаких убытков»36. Фукудзава от¬
мечал, что европейцы наживались на азиатских конфликтах и при¬
зывал японцев, пока они не могут извлекать какие-либо прибыли
из конфликтов среди западных государств, по крайней мере, не до¬
пускать, чтобы последние использовали в своих интересах возмож¬
ные столкновения в Азии. Он считал, что воевать имеет смысл только
тогда, когда все необходимое вооружение изготовляешь сам.
Вопрос о политических дивидендах Тайваньской экспедиции
волновал его не меньше экономических проблем. Фукудзава пред¬
полагал, что только изменив дух народа благодаря победе над Ки¬
таем, станет возможным укрепить основы кокутай, четко прояснив
различие между иностранным и отечественным. Японский просве¬
титель надеялся также, что скоро наступит время для важных пере¬
говоров о пересмотре неравноправных соглашений, и вследствие
усиления национальной мощи японцы станут равноценными на¬
родам Запада, без зависимости от них и без долгов. Фукудзава под¬
черкивал: «...наши настоящие трудности заключаются в иностран¬
ных делах, наши принципиальные противники, безусловно — за¬
падные нации, более того, они коммерческие животные в большей
степени, чем военные животные, наделенные более интеллектуаль¬
ным могуществом, чем военной мощью. Победа в этой войне муд¬
рости зависит исключительно от будущих усилий нашего народа»37.
Обращает на себя внимание, во-первых, стремление Фукудзава
Юкити связать решение вопроса об аннулировании неравноправ¬
ных договоров, сковывавших Японию, с утверждением ее силы в
отношении Китая и соответственно с повышением ее политичес¬
кого статуса до уровня европейских государств, во-вторых, опре¬
деление западных стран в качестве главных противников Японии и
намек на их уязвимость в военном плане.
1870-е гг. — сложный период в становлении и развитии япон¬
ского модернизирующегося общества и его идеологии. На полити¬
ческой арене противостояли друг другу три силы: правящая бюрок¬
153

ратия, правая самурайская оппозиция и либеральное движение, ядро
которого, как уже указывалось выше, в первые годы составляли
либеральные самураи, недовольные деспотической властью кланов,
засевших в правительстве. Все эти силы расходились в решении
внутренних вопросов, но проявляли завидную согласованность в
определении внешнеполитических задач Японии, единодушно при¬
знавая необходимость внешней экспансии. Разница между ними
была лишь в предполагаемых сроках акции и в методах обоснова¬
ния ее причин.
Правая самурайская оппозиция в начале 1870-х гг. выдвинула
лозунг похода против Кореи — «Сэйканрон». В корейском походе
или любой другой военной авантюре она видела средства повыше¬
ния престижа Японии на мировой арене и укрепления собствен¬
ных позиций в стране. К лозунгу «Сэйканрон» присоединилась и
либеральная оппозиция. С самого начала возникновения «Движе¬
ния за свободу и народные права» цели его участников, направлен¬
ные на создание представительного органа власти, сочетались с тре¬
бованием «расширения прав государства». Выдвижение этого лозунга
было в определенной степени обосновано зависимым положением
Японии. Но, с другой стороны, достижение этого требования пред¬
полагало использование военной силы для захвата чужих земель и
закабаления других народов.
Наиболее популярный орган либерального движения, газета
«Хёрон симбун», откровенно писала: «Необходимо выйти из состо¬
яния нынешнего упадка, создать прочный, непоколебимый госу¬
дарственный строй, противостоять всем странам... Установить гос¬
подство на Востоке»38. Либеральные газеты «Акэбоно симбун» и «Тоё
симбун» также призывали к захвату Кореи. Авторы статей не стес¬
нялись в выражениях и безапелляционно утверждали, что «подлая
и упрямая Корея должна стать территорией Японии»39.
Заключение Канхвасского договора с Кореей в 1876 г., после¬
довавшее под военным нажимом Японии, вызвало одобрение ли¬
беральной прессы. Газеты сравнивали его с договорами между Япо¬
нией и капиталистическими державами 1854—1858 гг., тем самым
признавая его неравноправный (для Кореи) характер. Однако они
отнюдь не подвергали его критике, наоборот, выражали чувство
полного удовлетворения, игнорируя то, что он был навязан си¬
лой. Роль Японии по отношению к Корее сравнивалась с ролью
США в отношении к Японии, в том смысле, что последняя как
более развитая по сравнению с Кореей страна несет ей цивилиза¬
154

цию и просвещение и якобы освобождает ее от господства фео¬
дального Китая.
Среди либералов фактически не было пацифистов или людей,
которые, по крайней мере, не абсолютизировали бы военные ме¬
тоды в «расширении прав государства».
Узки Эмори был одним из очень немногих, кто еще в ранней
юности, будучи пятнадцати лет от роду, писал в 1872 г.: «Война —
преступление против неба... Она губит самое драгоценное — чело¬
веческую жизнь, ее душу»40. Впоследствии он подчеркивал, что пе¬
ред лицом афессивно настроенных капиталистических государств
все народы Азии являются братьями. Однако это не помешало ему
дать восторженную оценку Канхвасскому договору и соответству¬
ющим действиям правительства. Узки писал: «Как только услышал
известия с острова Канхва, сразу же сказал: «Ясно, что корейцы нам
враждебны. Их правительство оскорбило наших посланников, их
страна стала врагом нашей страны...»41
В целом, в 1874—1877 гг. участники «Движения за свободу и
народные права», представленные преимущественно самурайством,
были настроены даже более агрессивно, чем правительство. Обо¬
стрение внутриполитической борьбы и сохранение зависимого по¬
ложения Японии на мировой арене в целом вызывали беспокой¬
ство и раздражение в кругах либеральной интеллигенции. В адрес
правительства усиливалась критика и справа, и слева, нарастало
брожение в среде недовольного реформами самурайства.
В сложившейся обстановке Фукудзава Юкити выдвинул теорию
гармонии между правительством и народом «Каммин тёва», пыта¬
ясь добиться внутреннего согласия в японском обществе. Что каса¬
ется внешнеполитической ситуации, то он не мог не видеть, что
насильственное вмешательство могущественного Запада в пробуж¬
дение азиатских стран принесло их народам унижение, духовное
угнетение и крах материальной культуры. Но будущее Азии беспо¬
коило Фукудзава лишь в приложении к перспективам позиции
Японии на мировой арене. Он не утверждал, что Япония должна
возлюбить Восточную Азию или взять на себя бремя ответственно¬
сти за всю желтую расу, но был убежден, что Японии нужно при¬
ложить усилия для укрепления Азии во имя собственной незави¬
симости.
В очерке «Комментарии по текущим проблемам», опублико¬
ванном в 1881 г., Фукудзава достаточно подробно объясняет свою
позицию. «В то время как Япония добивалась прогресса в циви¬
лизации и просвещении, — пишет он, — ее ближайшие соседи
155

Китай и Корея — и не думали о реформах. Можно ли надеяться,
что они останутся независимыми?» И Фукудзава приводит притчу
о человеке, который жил в каменном доме, в то время как его со¬
сед — в деревянном. Действительно ли человек в каменном доме
защищен от пожара? — спрашивает Фукудзава. И сам отвечает:
«Только если он сможет убедить соседа тоже построить каменный
дом». Ну, а если сосед заупрямится? «Тогда будет оправдано, — пи¬
шет Фукудзава, — силой заставить соседа построить собственный
каменный дом. Если кризис вот-вот разразится, то вполне обосно¬
ванно захватить землю соседа не потому, что он жаждет его земли
или ненавидит его, но просто чтобы защитить свой собственный
дом от пожара»42. Таким образом, Фукудзава пришел к выводу, что
независимость Японии в значительной степени определялась по¬
ложением в соседних азиатских странах. Подобная позиция фак¬
тически была идентична официально принятому обоснованию эк¬
спансионистской политики Японии в первой половине эпохи
Мэйдзи.
Методы, которые Фукудзава предлагал использовать для про¬
ведения реформ в соседних государствах, предусматривали возмож¬
ность и даже необходимость применения насилия. В связи с этим
он подчеркивал, что Японии нужно укрепить военную мощь, так
как «хоть прибегать к силе и примитивно», но «когда другие ис¬
пользуют насилие, то мы тоже должны быть сильными».
В свое время в «Призыве к знаниям» Фукудзава писал: «Про¬
тивостоять силе силой - значит заменять одну глупость другой»43.
Из контекста следовало, что он стремился избежать внутренней
борьбы, в частности, против правительства и, возможно, вообще
не относил свой тезис на счет внешней политики. Но, с другой сто¬
роны, многие исследователи творчества японского просветителя
приходили к выводу, что он «всегда высказывался в зависимости
от конкретной ситуации и обстоятельств»44. Вполне вероятно, что,
следуя своей концепции заимствования европейского опыта и учтя
обстановку, он счел целесообразным использовать западную модель
в проведении японской внешней политики в Азии и применять
силу.
Очерк «Комментарии по текущим проблемам» сопровождался
подзаголовком «Необходимость спокойствия внутри и соперниче¬
ства вовне», который достаточно отчетливо отражал взгляды автора
в тот период. Фукудзава был тонким политиком и отлично ощу¬
щал сущность момента. Чувствуя, что его тезис «гармония между
правительством и народом» не нашел должного отклика в стране,
156

он стремится переориентировать внимание общественности с внут¬
ренних проблем на внешние. Причем его практическая деятельность
в этом плане вполне соответствовала теоретическим концепциям.
Известно, что он сочувствовал взглядам так называемой «Незави¬
симой партии Кореи», которую правящие круги Японии стреми¬
лись использовать в колонизационных целях. Он был идейным
вдохновителем реформаторского плана Ким Ок Кюна и Пак Ек Хе45.
Эти лидеры «Независимой партии Кореи» хотели осуществить в
своей стране преобразования, аналогичные реформам Мэйдзи, на¬
деясь на помощь Японии и, возможно, не осознавая всей глубины
опасности стратегии японского экспансионизма.
В очерке «Хэйрон» («О вооружении»), опубликованном в
1882 г., Фукудзава продолжал развивать свои взгляды на проведе¬
ние реформ в соседних государствах. Он анализировал возможную
обстановку в Китае в случае проведения там соответствующих пре¬
образований и приходил к выводу, что даже в этой ситуации не
будет обеспечено спокойствия Японии как соседней стране, и ей
придется вмешаться в китайские дела наравне с другими европей¬
скими государствами.
«Если Китай сбросит Цинский режим, — указывал Фукудзава,
то возникнет анархия, и у западных держав будет соблазн разде¬
лить Китай. Если это случится, то Япония не останется праздной,
спрятав руки в рукава, но присоединится к охоте за призом»46.
Чтобы доступнее объяснить читателям свою точку зрения, Фукуд¬
зава приводит аналогию: «Если посторонние пришли жить в со¬
седний деревянный дом, то Япония тоже должна иметь там
комнату»47.
Очерк «О вооружении» свидетельствует о новом смещении ак¬
центов во взглядах Фукудзава на отношения Японии с азиатскими
государствами. В «Комментариях по текущим проблемам» он огра¬
ничивался призывом к участию Японии в осуществлении реформ
(на основе сотрудничества или насилия) в соседних странах, считая
это достаточным для обеспечения ее независимости. В очерке
«О вооружении» уже отчетливо проявляется мысль автора о необ¬
ходимости для Японии занять более жесткую, проевропейскую по¬
зицию по отношению к Китаю, даже после проведения там реформ
и преобразований.
Определяя свою гражданскую позицию в эти годы, сам Фукуд¬
зава Юкити писал в редакционной статье первого номера газеты
«Дзидзи симпо»: «Я стремлюсь только к одному — расширению прав
157

государства». Казалось бы, подобная декларация прав государства
за счет насилия и пренебрежения суверенными правами соседних
народов не согласовывалась с прежними взглядами японского про¬
светителя о равноправии и независимости человека и общества. Но,
с точки зрения интересов молодого японского капитализма, кото¬
рые перманентно отстаивали теории Фукудзава, его позиция дос¬
таточно последовательна. К началу 80-х гг. XIX в. преимущества
модернизации укрепили позиции Японии по сравнению с Кореей
и Китаем и создали более благоприятные возможности для реали¬
зации давно вынашиваемых в политических и военных кругах экс¬
пансионистских планов. Возникла необходимость в новых идеях,
призванных обосновать и оправдать агрессивные акции японского
государства, что и нашло отражение в трансформации взглядов
Фукудзава Юкити.
Не все идеологи либерально-буржуазного движения разделяли
взгляды Фукудзава Юкити. В частности, в 1880 г. в газетах «Айкоку
сирин» (№ 1—4, 6—10) и «Айкоку синси» (№ 1-2) была опублико¬
вана статья Узки Эмори «О наилучших правительственных зако¬
нах», не имевшая аналога в японской публицистике тех лет4*. Суть
ее состояла в утверждении пагубности войн для государства и лич¬
ности. Автор констатировал, что крупные капиталистические госу¬
дарства продолжали проникновение в Азию, и мир не мог изба¬
виться от войн. Создание региональных оборонительных союзов
на Западе и Востоке представлялось Узки недостаточно эффектив¬
ным, т. к. было чревато столкновениями между ними. Выход он
видел в организации «всемирного объединенного правительства»,
которое действовало бы на основе «наилучших законов вселенной».
Он полагал, что одним из первых шагов к созданию «всемирного
правительства» должно было стать сокращение вооружений и ар¬
мий49 .
Конечно, эти идеи были нереальны, не имели никакого прак¬
тического значения. Япония уже приступила к реализации своих
экспансионистских планов, да и международная обстановка не со¬
ответствовала декларациям Узки. Важно другое. Уникален сам факт
существования подобной позиции в годы и в условиях, когда боль¬
шинство участников «Дзию минкэн ундо» разделяли теорию рас¬
ширения прав государства за счет агрессивных акций против дру¬
гих народов, не говоря уже об официальных установках правящей
бюрократии. Вместе с тем, если вспомнить одобрительные выска¬
зывания Узки по поводу Кахвасского договора, то создается впе¬
чатление об определенной непоследовательности его взглядов. Ко¬
158

лониальная политика европейских стран вызывала у него справед¬
ливый гнев. Но почему аналогичные действия Японии находили у
него оправдание? Национализм оказывался сильнее приверженно¬
сти либеральным теориям и элементарному чувству справедливос¬
ти, или же либеральность взглядов не противоречила националис¬
тическим устоям? По этому поводу Г. Норман писал: «Для некото¬
рых специалистов по политическим вопросам является аксиомой
то, что либерализм несовместим с политикой экспансии. Истори¬
чески эту точку зрения трудно обосновать на примере Японии или
других стран»50. К концу жизни Узки Эмори отказался от прежних
убеждений и выступил с поддержкой милитаристского курса пра¬
вительства.
В сочинениях другого видного идеолога левого крыла «Движе¬
ния за свободу и народные права» Наказ Тёмин также встречаются
случаи критики агрессивной политики японского правительства по
отношению к Китаю и Корее. Однако высказывания и Узки Эмо¬
ри, и Наказ Тёмин носили единичный характер и не отражали в
целом настроений, царивших в либеральном движении, да и сами
эти деятели не всегда проявляли последовательность в своих раз¬
мышлениях и поступках. В период наивысшего подъема «Движе¬
ния за свободу и народные права» среди его участников распрост¬
ранено было мнение о возможности так называемой мирной экс¬
пансии в азиатские государства, в частности, в Корею.
Подобная временная переоценка ценностей была вызвана из¬
менениями в составе участников либерального движения. Поме¬
щики, средняя и частично крупная буржуазия города и деревни,
поддерживая экспансионизм правящей бюрократии, в то же вре¬
мя, в отличие от самурайства, не проявляли особой заинтересо¬
ванности в немедленном развязывании военных действий. Они
вполне справедливо полагали, что это приведет к росту налогово¬
го бремени. Центральный орган движения (с июня 1882 г.) газета
«Дзию симбун», выступая против войны в Корее, писала: «Необ¬
ходимо понять, что внутренняя политика в нашей стране еще не
приведена в порядок... Нужно учитывать, каковы будут расходы
на войну, задуматься, как еще повлияет на народные права воен¬
ная победа...»51
Среди идеологов радикального крыла либералов к началу
80-х гг. наметились тенденции к распространению идеи «свободы
и прав народа» в соседние страны — Китай и Корею. В частности,
Наказ Тёмин писал в первом номере созданной им газеты «Тоё дзию
симбун»: «С помощью газеты мы хотим утвердить право на свобо¬
159

ду японского народа, а затем распространить его на все страны Восто¬
ка»52 . В уставе так называемой Восточной социалистической партии
(Тоёсякайто), выделившейся из состава левого крыла либерального
движения в мае 1882 г., указывалось, что «партия будет стремиться
к распространению своих принципов (добродетели, равенства и
народного благополучия) в Китай и Корею»53. Однако партия не
успела предпринять каких-либо практических шагов, в июне 1882 г.
в результате полицейских репрессий она была распущена.
После разгрома правительством вооруженных выступлений ме¬
стных либеральных организаций и крестьянских мятежей в 1882—
1884 гг. центр внимания либеральных кругов японского общества
окончательно переместился в сферу внешнеполитических проблем.
В либеральной прессе вновь начали муссировать идеи о возмож¬
ности колонизации Японией дальневосточных территорий. Пра¬
вительство, со своей стороны, пыталось использовать контакты ли¬
бералов с корейскими националистами для провоцирования в
Корее государственного переворота. Конечная цель состояла в том,
чтобы вывести Корею из-под вассальной зависимости от Китая и
создать там государственный аппарат прояпонской ориентации.
Аналогичные планы вынашивались среди умеренного крыла ли¬
бералов и в отношении Китая — о проведении соответствующих
социально-экономических преобразований в духе Мэйдзи, кото¬
рые способствовали бы закреплению японского лидерства в этой
стране.
Одним из сторонников проведения реформ в Китае был член
либеральной партии Сугита Тэйити (1851 — 1920), который в 1884 г.
отправился туда с целью развития просветительского движения.
Сугита намеревался «организовать школы, установить контакты с
передовыми людьми в китайском правительстве и вне его и своей
пропагандистской и просветительской деятельностью способство¬
вать проведению в Китае реформ в духе Мэйдзи»54. Однако обста¬
новка в Китае его разочаровала. В своих «Впечатлениях от поездки
в Китай» в 1884 г. он критиковал китайцев как «узкомыслящих и
упрямых». «Они не знают, — писал он, — великих тенденций, сдви¬
гов, происходящих в мире». «Некоторые утверждают, - подчерки¬
вал далее Сугита, — что Япония и Китай близки друг другу как «губы
и зубы», и поэтому отношения между ними должны быть друже¬
ственными, но как мы можем быть близкими с Китаем, который
так глупо цепляется за прошлое? И, кроме того, — не без горечи
160

заканчивал Сугита, — они не проявили в своей дипломатии ника¬
кой дружбы к нашей стране»55.
Мнение Сугита нашло дальнейшее развитие и весомое подтвер¬
ждение в коротком, но знаменательном очерке Фукудзава Юкити,
озаглавленном «Дацуарон», который был опубликован в его газете
«Дзидзи симпо» в марте 1885 г. «Дацуарон» можно перевести как
«уход из Азии», «отступление из Азии», «отречение от Азии»56.
«В настоящем мире, — писал Фукудзава, — национальная неза¬
висимость невозможна без некоторых элементов западных учений.
Япония должна отбросить старые обычаи, чтобы быть в состоянии
воплотить в себя надежды и возможности всей Азии»57. «Япония
находится в Восточной Азии, но она занята тем, — подчеркивал
Фукудзава, — что уходит из Азии, уходит от прошлого. Китай и
Корея придерживаются старых путей из-за глупой гордости и уп¬
рямой ненависти ко всему иностранному, в результате они всту¬
пили в компромисс со своей независимостью. Если они не осуще¬
ствят вскоре реформы подобно реорганизации Мэйдзи, в течение
нескольких лет, они погибнут». «И печально, — жаловался Фукуд¬
зава, — что цивилизованные западные государства не могут отли¬
чить одну азиатскую страну от другой и имеют тенденцию рассмат¬
ривать Японию как полуцивилизованную, возвращая ее в тот же
самый разряд, что и остальные страны Восточной Азии». Фукудза¬
ва категорически отрицал какую-либо возможность сотрудничества
Японии с Китаем и Кореей, так как это принесет ей «плохую ре¬
путацию за связь с плохой компанией». Отсюда он делал вывод: «Мы
не должны ждать, пока соседние страны станут просвещенными и
вся Азия достигнет этого уровня. Мы должны покинуть их ряды и
присоединиться на пути прогресса к цивилизованным государствам
на Западе. Мы не должны вступать в какие-то особые отношения с
Китаем и Кореей, но вести себя с ними в той же манере, что и За¬
падные страны»58.
Упоминавшийся выше современник Фукудзава Сугита Тэйити
после поездки в Китай в 1884 г. еще более четко выразил эту мысль:
«Япония должна устроить так, чтобы быть гостем на банкете, а не
мясом на столе»59.
Для Фукудзава в его «Дацуарон» Восточная Азия и в культур¬
ном, и в интеллектуальном плане находилась на устаревшей плат¬
форме истории, спасение же Японии он видел в том, чтобы, от¬
бросив азиатские идеалы, продвигаться вперед вместе с Западом.
«Уход из Азии» в понимании Фукудзава Юкити означал решительг
ное противопоставление Японии другим азиатским странам кЖ
161

несравненно менее развитым, слабым и низкоранговым государ¬
ствам. Фукудзава декларировал отказ Японии от каких-либо по¬
пыток сотрудничества, альянса или содействия соседним народам
в проведении соответствующих преобразований. Для Японии оп¬
ределялся только один способ отношений со странами Азии -
аналогичный политике европейских держав, точнее говоря, метод
колонизации.
«Концепция отречения от Азии» явилась логическим следстви¬
ем эволюции умозаключений Фукудзава по проблемам цивилиза¬
ции, независимости и прогресса. Идеи моделирования европейской
системы политики и миропонимания, противопоставления япон¬
ской цивилизации китайской как более развитой и более подго¬
товленной к европеизации, утверждения независимости и равен¬
ства Западу с позиции силы по отношению к государствам Восто¬
ка — Корее и Китаю — все это объединялось в коротком понятии
«Дацуарон».
Формирование этой концепции Фукудзава происходило под
непосредственным влиянием и внешних факторов. Очерк «Дацуа¬
рон» был опубликован после провала попытки государственного
переворота в Корее в декабре 1884 г., подготавливаемого «незави¬
симой партией Кореи» с помощью японского посланника и воо¬
руженных отрядов, охранявших японскую миссию. Фукудзава со¬
чувствовал идеям этой организации и был лично знаком с ее руко¬
водителями. Вероятно, разгром «Независимой партии Кореи» и
последующая неблаговидная деятельность корейских эмигрантов в
Японии во многом способствовали разочарованию японского про¬
светителя в возможности проведения каких-либо преобразований
в корейском обществе с помощью Японии или без таковой. Нега¬
тивные впечатления о поездках в Китай Сугита и других известных
либералов не могли не усилить это разочарование.
«Отречение от Азии» явилось не только теоретическим вы¬
водом японского просветителя о задачах внешней политики Япо¬
нии. Политическое чутье, удивительное умение Фукудзава ощу¬
щать дух времени не изменили ему и на этот раз. Стремление
проводить проевропейскую, иначе говоря, колонизаторскую по¬
литику в Азии объективно отвечало требованиям формирующе¬
гося японского капитализма. В результате «Концепция Дацуарон»
на долгие годы определила содержание азиатской политики Япо¬
нии. Какими бы красивыми лозунгами впоследствии ни прикры¬
вались японские руководители, суть оставалась одна — политика
с позиции силы, установление собственной гегемонии в Азии,
162

утверждение прав Японии за счет покорения народов соседних
стран.
Фактически эта теория Фукудзава Юкити явилась его вкладом
в эволюцию национальной идеи Японии в эпоху Мэйдзи. Но не
только она одна. Идеи и опыт вестернизации формировали взгля¬
ды японского мыслителя о свободе, равенстве людей и народов, о
цивилизации и путях ее достижения, о необходимости новых' зна¬
ний. Они находили отклик в сердцах людей, побуждали молодежь
учиться иным наукам, постигать иные идеалы, чем те, что были
привычны предыдущим поколениям. Рамки кокутай расширялись,
включая новые ценности, необходимые с точки зрения не только
политиков, но и интеллектуалов, прежде всего для утверждения
мощи японского государства на мировой арене.
Но вместе с государством менялось и общество в силу внутрен¬
ней логики самих процессов вестернизации и модернизации. И, хотя
слабые ростки гражданских институтов быстро и жестко пресека¬
лись, тем не менее, сами попытки их создания и лежащие в их ос¬
нове убеждения явились позитивным потенциалом национальной
идеи, сохранившим себя до момента, когда он смог быть реализо¬
ван.
Однако эгоистические начала, заложенные в национальной идее,
оказались той доминантой, которая в рассматриваемый период под¬
чиняла себе все ее составляющие. Этот процесс вполне проявился в
трансформации взглядов Фукудзава Юкити и появлении на свет
«концепции отречения от Азии». Безусловно, на позицию Фукуд¬
зава оказывали влияние внешние обстоятельства и опыт мировых
держав. Но нельзя не заметить, что «отречение от Азии» явилось
логическим продолжением процесса изменения формулы «вакон —
кансай» на «вакон — ёсай», знаменательным подтверждением уче¬
ний Кокугакуха об отчуждении от китайской науки и вообще реа¬
лий Китая.
Эволюция концепций европеизации и возникновение
охранительного движения
Со второй половины 1880-х гг. политический курс правитель¬
ства стал встречать все более возрастающую критику в различных
слоях населения страны. В области внутренних дел вызывали воз¬
мущение консерватизм и недостаточно действенное искоренение
остатков феодализма, что не удовлетворяло в первую очередь но¬
вое поколение, молодежь, рассчитывавшую на быстрое преобразо¬
163

вание японского общества. Внешняя политика подвергалась резкой
критике из-за неспособности правительства добиться отмены не¬
равноправных договоров.
Наказ Тёмин отмечал в 1887 г., что лидеры правительства Мэй-
дзи не в состоянии более вдохновлять молодое поколение. В обыч¬
ное время за свои взгляды и достижения они пользовались бы ува¬
жением у молодежи, но в эту эпоху беспрецедентных реформ, —
подчеркивал он, — их идеи устарели60.
Даже Фукудзава Юкити, чье западничество привлекало моло¬
дых японцев в 1870-х гг., казалось, перестал быть духовным лиде¬
ром молодежи. Фукудзава сам признавал, что испытывал страх пе¬
ред дерзостью нового поколения, перед его безрассудством в дис¬
куссиях о национальной политике и потерей уважения к старшим.
Вместе с тем он допускал, что молодым простительно ссылаться на
мятежное поведение старшего поколения, которое они рассматри¬
вали как прецедент для утверждения собственной независимости.
Мыслитель стоически заключал, что неумеренность молодежи нужно
терпеть, так как она являлась следствием «политической револю¬
ции», начатой по инициативе ее предшественников61.
Многие представители нового поколения по существу продол¬
жали развивать концепции европеизации самого Фукудзава Юки¬
ти. Они считали необходимым добиться изменения образа мыслей
японцев, внедрить в систему их поведения и миропонимания ев¬
ропейскую модель, они ожидали «духовной революции», и им ка¬
залось, что люди старшего поколения не понимают ее необходи¬
мости и мешают молодежи. Ямадзи Айдзан жаловался в 1890 г., что
национальный прогресс до сих пор ограничивается лишь матери¬
альной сферой, в то время как духовными ценностями пренебре¬
гают. «Бесполезно, — говорил он, — пытаться заимствовать запад¬
ные парламентские институты, если политики все еще думают, как
феодальные князья»62. Ему вторил Кодзаки Хиромити, который
призывал соотечественников к избавлению от азиатских черт в на¬
циональном характере. «Я надеюсь, - писал он в 1887 г., — мы изу¬
чим все пути Запада. Мы не должны в процессе прогрессивного
реформаторского движения заимствовать лишь западные внешние
обычаи, нам следует идти дальше и реформировать сознание лю¬
дей»63 .
Это было нетерпение сердца. Молодые и энергичные, они стре¬
мились переделать страну как можно быстрее, чтобы избавиться от
унизительной отсталости и, наконец, почувствовать себя на рав¬
ных с передовой, богатой и сильной Европой. Конечно, их вдох¬
164

новляли любовь к отечеству и одновременно преданность нацио¬
нальной идее — кокутай с. ее эгоистическим самоутверждением за
счет других народов и декларацией японского доминирования в
мире. Они пылко стремились утвердить позиции своей страны,
своей нации среди других передовых стран. Но пока они искренне
верили в истины, провозглашенные европейскими мыслителями, а
главное — в возможность их достижения в условиях своей страны,
они считали, что основное препятствие — это косность мышления
нации. Ее следовало искоренить, шагнуть вперед, за рамки азиат¬
ско-феодальной отсталости и достигнуть вожделенного предела ци¬
вилизации.
Наиболее нетерпеливым в этом смысле, но и наиболее талант¬
ливым и ярким представителем японской публицистики конца
1880-х гг. являлся Токутоми Сохо. Он возглавлял общественно-по¬
литическое и литературное общество «Минъюся» («Общество дру¬
зей народа»), которое играло важную роль в духовной жизни Япо¬
нии. В общество входили писатели, ученые, в том числе Токутоми
Рока (брат Сохо), Такэгоси Ёсабуро, Утида Роан, Ямадзи Айдзан,
Куникида Доппо. Общество издавало журнал «Кокумии но томо»
(«Друг народа»), руководителем которого стал Токутоми Сохо, объе¬
динивший в своем лице издателя, редактора и публициста.
Токутоми Сохо получил хорошие знания. Начав образование с
изучения основ китайской и японской классики, он затем посту¬
пил в школу европейской науки в г. Кумамото, а позднее продол¬
жил образование в университете Досися, основанном известным
пропагандистом христианства Ниидзима Дзё6*. В 1885 г. он напи¬
сал первое крупное произведение «Образование молодежи в Япо¬
нии XIX в.», которое было издано в виде книги под названием
«Молодежь новой Японии»65.
В этой работе Токутоми Сохо высказывал суждения по поводу
существовавших в то время теорий народного просвещения и обо¬
сновывал свою точку зрения на цели и содержание системы обра¬
зования будущей Японии. По его мнению, японское образование
должно быть полностью западным. Материальные и духовные ас¬
пекты западного общества, — настаивал Токутоми, — неделимы.
Глупо пытаться заимствовать технику и организацию производства
без ценностей, которые их вдохновляют. Аргументируя в манере,
напоминающей конфуцианскую логику, Токутоми Сохо утверждал,
что мораль и учение — единая дорога, они содержат в себе элемен¬
ты взаимопомощи и никак не должны сдерживать друг друга. «Каж¬
дое общество формировало свою систему этики в соответствии со
165

своими особенностями и обычаями». В Риме преобладали военные
ценности, в Карфагене — коммерческие. «Мы импортировали за¬
падную технику, — писал Сохо, - политику, эрудицию, и мы на¬
деемся построить Западное общество. Поэтому мы должны также
воспринять и западную этику, которая одна в состоянии сосуще¬
ствовать с прогрессом знаний»66.
Идеалом Сохо было развитое капиталистическое общество с
рациональной структурой, основанное на принципах демократии.
В своем стремлении к прогрессу он, несомненно, выражал естествен¬
ные стремления своего времени и своего народа.'’Но вместе с тем, в
рассуждениях и выводах Токутоми Сохо проявлялось отчуждение
от традиций и культурного наследия собственной страны. Прошлое
Японии казалось ему лишенным элементов, необходимых для со¬
временного общества. Он был нетерпим, отвергал компромиссы и
половинчатые меры в процессе цивилизации.
Объектом постоянных размышлений молодого публициста яв¬
лялось будущее капиталистической Японии. Вскоре за первой кни¬
гой он выпустил в 1886 г., когда ему было только 23 года, вторую —
под названием «Будущая Япония». В этой работе, написанной под
явным влиянием Дж. Милля, Манчестерской школы и особенно
Г. Спенсера67, Сохо пытался оценить историческое место Японии
и определить результаты грядущих социальных изменений. Он до¬
казывал, что существуют общие модели социального развития в
мире, контуры которых уже ясно проявились во многих западных
государствах и начали вырисовываться в Японии. Он был уверен,
что для продвижения вперед Японии необходимо сделаться более
похожей на европейские страны. Используя концепцию Г. Спен¬
сера об эволюции социальной структуры, Сохо изобразил мэйд-
зийское государство в процессе движения от аристократической,
военной, социальной структуры к демократичному индустриальному
обществу68.
Токутоми Сохо описывал традиционную социальную орга¬
низацию Японии как классический пример общества военного
типа, чье деспотическое правительство регламентировало все со¬
циальные и экономические отношения. «Дети в нашей стране, —
писал он, — боялись истории о Спарте, которую им рассказыва¬
ли учителя... Они не осознавали, что Япония во времена их пред¬
ков была еще более военизированным обществом, чем Спарта...
Во все времена не было и никогда не будет общества, подобного
тому, какое имели наши предки... Страна была военным лагерем,
каждый или был солдатом, или работал на солдата»69. Всесторон¬
166

няя иерархия японского военного общества, которая подавляла
статусными взаимоотношениями любую индивидуальность, де¬
морализовала сама себя, она производила послушных, пассивных
людей, неспособных к индивидуальной инициативе, эксплуати¬
ровала талант и заставляла трудиться на благо ленивой и непро¬
дуктивной аристократии. Военное государство, пресекая вне¬
шнюю торговлю и ограничивая частные торговые организации,
препятствовало разделению труда, разрывало страну на взаимно
антагонистические кланы, способствовало формированию расто¬
чительной и инертной экономики70.
Утверждая в книге «Будущая Япония», что первейшим и важ¬
нейшим условием существования общества, равно как и челове¬
ка, является умение выжить в любых обстоятельствах, Сохо ве¬
рил (вместе с Г. Спенсером), что решающим фактором в борьбе
за выживание среди наций станет экономическая мощь, а не гру¬
бая сила71. Отмечая, что ситуация в современной Японии все еще
чревата различными вооруженными конфликтами, он верил, что
«тенденция времени» склоняется к миру, в котором экономичес¬
кое соперничество между индустриальными нациями будет пре¬
валировать над военным. Страны же, которые не последуют этой
тенденции, попадут под доминирующее влияние индустриальных
наций.
Сохо писал, что, к сожалению, его друзья и союзники по
«Движению за свободу и народные права» исказили «сущность
англосаксонского либерализма» слишком частым подчинением ин¬
тересов благосостояния народа национальному престижу72. Их
поддержка военных авантюр Японии за границей оживляла ми¬
литаристские тенденции в стране, что препятствовало, по его
мнению, развитию индивидуальных прав человека и институтов
индустриального общества. Озабоченность вопросами националь¬
ного престижа в то время, как проблемы благополучия людей ос¬
тавались нерешенными, являлась пережитком прежнего склада
ума, для которого был типичен афоризм Токугава «слава воина в
честной бедности»73. Токутоми Сохо открыто осуждал и тради¬
ционный лозунг, позаимствованный правительством у далеких
предков — «богатое государство — сильная армия», отражавший
стратегические цели руководства страны. Он отмечал, что эта
двойная цель противоречива, ибо создание большой армии пре¬
пятствует социальному прогрессу.
Токутоми Сохо доказывал, что мир в своем развитии отказы¬
вается от милитаризма и национализма и что для Японии наилуч¬
167

ший путь — превращение в великое индустриально развитое демок¬
ратичное государство. В своей книге Сохо останавливался на тех
преимуществах Японии, которые, по его мнению, могли бы обес¬
печить ей почетное место в мире, он отмечал благоприятные
природные условия, удобное географическое положение. «Наша
страна маленькая, - писал Сохо, — очевидно, что мы не сможем
благодаря небольшим размерам доминировать над другими государ¬
ствами, но географическое положение дает нам возможность сде¬
латься центром азиатской торговли»74. Япония, — продолжал он, -
идеально расположена для торговли с Китаем, Австралией, Росси¬
ей и Америкой.
Взгляды Сохо были интересны, перспективны и логически
обоснованы, но для Японии на тот момент они были суперсов¬
ременны, опережали реальные возможности страны и нации и
практически оказались не осуществимы. Вместе с тем они несли
в себе позитив, который не мог не явиться идейным потенциа¬
лом для будущего развития Японии. В конце концов, его пред¬
видение будущего Японии было не лишено оснований и нашло
определенное подтверждение в нынешней японской действитель¬
ности. Он справедливо подвергал остракизму милитаризм, фео¬
дальную регламентацию и иерархичность Токугавского государ¬
ства, понимал все значение воспитания нового поколения, сво¬
бодного и инициативного, способного строить капиталистическое
общество.
Однако реальная действительность не совпадала с представле¬
ниями Сохо о возможности отказа от применения грубой силы и
ограничения соперничества между странами экономическими рам¬
ками. Кроме того, вероятно молодой автор не придавал серьезного
значения нарастанию милитаризации в современной ему Японии,
считая ее принадлежностью уходящей эпохи. Сожалея о том, что
его друзья по «Движению за свободу и народные права» поддер¬
живали военные авантюры правительства за рубежом, Сохо не осоз¬
навал, что это не частное явление, а процесс, имеющий свою внут¬
реннюю логику и соответственно причинно-следственную обуслов¬
ленность.
В работах Токутоми Сохо нашли дальнейшее развитие идеи
цивилизации и европеизации Фукудзава Юкити и других просве¬
тителей, мыслителей старшего поколения. С одной стороны, это
имело позитивное значение, так как в конце 1880-х гг. либераль¬
ное движение явно пошло на спад, участвовавшая в нем интелли¬
генция отказывалась от своих прежних убеждений и выступала в
168

поддержку политики императорского правительства. Публицисти¬
ка Сохо и других членов «Минъюся» придавала этому движению
второе дыхание, стремилась добиться нового подъема. Но, с дру¬
гой стороны, дальнейшее развитие концепций европеизации таи¬
ло в себе серьезные противоречия.
Самюэль Хантингтон отмечал, что вестернизация на ранних
этапах реформ и преобразований поддерживает модернизацию и
обеспечивает ее успех, в дальнейшем последняя может привести к
кризису культурной идентичности, т. к. в обществе нарушаются
традиционные связи и социальные отношения75.
В конце XIX в. некоторые представители японской интеллиген¬
ции считали, что ради скорейшей модернизации надо отказаться
от собственной традиционной культуры и как можно быстрее вес¬
тернизироваться. Пропагандой подобных убеждений они обостря¬
ли кризис культурной идентичности и стимулировали обратную
реакцию общества — рост охранительных настроений. В 1880-х гг.
к таким представителям японских интеллектуалов относились То-
кутоми Сохо и его единомышленники.
Призывая заимствовать у Европы не только технический про¬
гресс, но и духовные ценности, Токутоми Сохо и его коллеги зача¬
стую доходили до абсурда, пытаясь отмежеваться от своей нацио¬
нальной культуры, искусства, ремесел. По их мнению, японцам не
следовало гордиться фарфором Кутани, шелковой парчой или со¬
кровищами Никко, поскольку это были продукты непрогрессив¬
ного труда. Их следовало исключать из будущего культурного раз¬
вития Японии. Подобные заключения выглядели антиисторичны¬
ми и антинародными и не могли быть поняты и приняты
обществом.
Попытки отчуждения от национальной культуры и духовного
наследия поколений, так же как и политика «осовременивания
сверху», которая заменила собой политику цивилизации, не мог¬
ли не вызвать обратной реакции в японском обществе. Наказ Тё¬
мин писал по этому поводу: «Цивилизация Японии проводится
искусственно. Вместо того чтобы изучать природу своей страны,
изучаются и берутся за пример для подражания иностранные уче¬
ния. Народ не идет по пути цивилизации, а его силком запихива¬
ют в эту цивилизацию. Сперва нужен сосуд, а потом — его содер¬
жимое»76.
На волне охранительных настроений в кругах японской интел¬
лигенции в этот период возникло общество «Сэйкёся» («Общество
истинного учения»). Оно было создано в начале 1888 г. в Токио, в
169

процессе его формирования принимали участие сторонники при¬
знания уникальности национальной культуры Японии и охраны ее
от беспорядочного заимствования. Вскоре общество начало изда¬
вать журнал «Нихондзин» («Японцы»). «Сэйкёся», естественно,
противостояло Токутоми Сохо и его сторонникам, между ними шли
теоретические споры и дискуссии.
Члены «Сэйкёся» Сига Сигэтака, Миякэ Сэцурэй и другие от¬
носились к той части японской интеллигенции конца 80-х гг., ко¬
торая выступала за утверждение сильного национального духа и
считала объединение с Западом опасным и унизительным. Их от¬
стаивание самобытности, культурных традиций и исторического
наследия японской нации было обоснованно направлено против
бездумного заимствования западных нравов и обычаев, но окраши¬
валось национально-эгоистической тенденциозностью.
Конечно, процесс вестернизации не представлял серьезной опас¬
ности для самобытной культуры Японии, во всяком случае в тех
размерах, о которых писали сторонники «Сэйкёся», но он обострял
кризис культурной идентичности и вызывал протесты, главным
образом в интеллектуальных и военно-политических кругах. К тому
же негативное отношение к европейцам, как к варварам, со времен
движения «Сонно-дзёи» все еще сохраняло свою популярность в
народе. Национализм или национальный эгоизм, имевший глубо¬
кие корни в национальной идее, был намного опаснее, и движе¬
ние, которое возглавило общество «Сэйкёся», способствовало его
усилению.
Курьезно, но один из первых вызовов европеизму Токутоми
Сохо появился на страницах его собственного журнала «Кокумин
но томо». Сохо попросил Сига Сигэтака написать для колонки «Спе¬
циальные корреспонденции» статью, подразумевая, что речь пой¬
дет об индустриальном и торговом развитии Японии, так как Сига
уже писал об этом в своем трактате «Обстановка в Южных морях»,
сопоставляя положение Японии и Англии. Но Сига написал для
журнала эссе под названием «Как следует Японию сделать Япони¬
ей?», где предостерегал от радикальной европеизации, которая могла
привести к ущемлению уникальности японской нации. «Мы наблю¬
даем тенденцию к восхвалению стран, вдохновивших реформато¬
ров к пренебрежению нашим собственным наследием. Если рефор¬
маторы — патриоты, кем они претендуют быть, — писал Сига, — то
почему они заняты только подражанием?»77
Единомышленник и сподвижник Сига, Миякэ Сэцурэй, в очер¬
ке «Особенности японцев» пытался выяснить исторические причины
170

отставания Японии от капиталистического Запада. Он анализиро¬
вал отрицательные черты японского национального характера и
подвергал их критике. Но при этом Миякэ стремился доказать, что
все негативные свойства японского характера являются наследием
далеких предков японцев еще до их переселения с континента на
остров. Он выражал надежду, что в современных условиях жизни
японский народ постепенно преодолеет негативные заимствован¬
ные черты своей психологии и возродит исконно присущие ему
добродетели78. В данном случае не столь важна степень обоснован¬
ности версии Миякэ о происхождении японцев, сколько его убеж¬
дение в том, что источником отрицательных свойств японского
характера может служить только заимствование иностранных обы¬
чаев и нравов.
В полемике с «европеистами» сторонники «Сэйкёся» особый
упор делали на необходимости осознания уникальности японской
нации. «В их теории, — писал о «Минъюся» один из членов обще¬
ства Кумитомо Сигэаки, — есть “человечество”, но нет “нации”, есть
“мир”, но нет “государства”»79. Япония испытывает недостаток в
«“объединяющем духе”, — подчеркивал другой участник «Сэйкёся»
Танабаси Итиро, — без этого мы — не нация»80. «Наши люди боль¬
ше не японцы. Страна более не Япония... Если мы хотим, чтобы
Япония всегда была Японией, мы должны сохранять японский дух
и мышление, японские обычаи и традиции»81, — писал на страни¬
цах журнала «Нихондзин» Иноуэ Энро.
Пытаясь уточнить и объяснить конкретные цели общества
«Сэйкёся», первый редактор журнала «Нихондзин» часто прибегал
в своих работах к термину «Кокусай ходзон», который очень ско¬
ро получил широкое распространение и дал название течению в
среде интеллигенции, поддерживающей «Сэйкёся». В переводе этот
термин означает «сохранение национальной сущности» или «сохра¬
нение национальных особенностей», поэтому и движение, возглав¬
ляемое «Сэйкёся», называют охранительным (кокусуйсюги).
Однако в определении понятия национальной сущности ос¬
тавалось много неясного, даже среди членов общества не было
единодушия в этом вопросе. Каждый из них по-своему интер¬
претировал кокусуйсюги. В частности, один из членов «Сэйкё¬
ся» Кикути Куматоро (1864-1904) писал: «Кокусуй - это уни¬
кальный национальный дух общества. Это — неуловимые эмо¬
ции, идеи и стремления, это — нечто, что не может быть
материализовано в виде вещественных реликвий, как Великий
Будда в Нара... Кокусуй — это особый национальный дух, кото¬
171

рый не может быть скопирован в других странах»82. Что касает¬
ся самого Кикути, то он верил, что кокусуй, т. е. национальная
сущность японцев, заключается в особом чувстве и отношении к
императорской семье. Он был не одинок в этой убежденности.
Один из известных сторонников охранительного движения Су-
гиура Дзюго (1855—1924), который вместе с Миякэ активно со¬
трудничал в журнале «Нихондзин», впоследствии был принят в
состав «Бюро по научному образованию наследного принца» и в
течение 10 лет читал будущему императору лекции по теории
монархического строя, основанной на конфуцианской этике. Он
выражал убеждение, что «служение императору и служение ро¬
дине — одно и то же»83.
Сига придерживался иных взглядов. Он утверждал: «Я не кон¬
серватор, нет, я реформатор!» — и отказывался поддерживать син¬
то, буддизм или конфуцианство84.
Миякэ также не считал возможным следовать концепциям офи¬
циального синто о происхождении японцев и обожествлять лич¬
ность императора. Он писал: «Некоторые исследуют истоки нашей
цивилизации лишь в пределах японского архипелага... Возможно,
они боятся за достоинство императорской семьи или боятся вы¬
глядеть непатриотичными, или верят, что события древности не¬
возможно установить. Что за глупость!., сейчас людей не ввести в
заблуждение интерпретациями из “Кодзики”, на которые некото¬
рые могут легко опереться... Не знать нашего древнего прошлого —
позорная слепота... Без зеркала мы не сможем увидеть наше безоб¬
разие»85.
В конце концов, в журнале «Нихондзин» был опубликован
манифест «Сэйкёся», в котором говорилось: «Мы ставим своей це¬
лью переубедить так называемых западников, которые замечает ве¬
ликолепие других стран, но забывают о достоинствах своей собствен¬
ной. Но мы отличаемся от тех, кто безрассудно верит, что сохране¬
ние кокусуй означает просто сохранение старых обычаев, взглядов,
атрибутов, оставшихся нам в наследство от предков, от тех, кто
ошибочно верит, будто мы хотим противостоять западному опыту
и закрыть дорогу нововведениям и прогрессу»86.
Несмотря на попытки Сига, Миякэ и их сторонников отмеже-
. ваться от ортодоксальной идеологии, обожествляющей императора
и провозглашающей исключительность японской нации, они не
смогли конкретно указать, чем теории «Сэйкёся» отличались от
взглядов традиционалистов. И если сохранение национальных осо¬
бенностей не состояло в сохранении традиции, то в чем тогда оно
172

состояло? Двусмысленность, нечеткость понятий и лозунгов, как и
отсутствие единства во взглядах членов «Сэйкёся», предоставляло
широкие возможности для искажения целей общества и ложного
толкования кокусуйсюги.
Миякэ впоследствии писал, что с момента появления термина
«кокусуй ходзон» он сделался лозунгом для консерватизма, а их
усилия сохранить «чувство национальной индивидуальности» в
новом мире были искажены традиционалистами и сделались пред¬
логом для оппозиции необходимым реформам87. Ямадзи Айдзан
также вспоминал позднее, что намерения их лидеров «были непо¬
нятны, и многие конфуцианцы были счастливы примкнуть к это¬
му движению»88.
Тесные связи с «Сэйкёся» поддерживал известный публицист
Куга Кацунан. В серии передовых статей под общим названием
«Перекрестки в прогрессе японской цивилизации» он поднимал
проблемы иностранного влияния и заимствования в новых для
Японии условиях. Куга подчеркивал, что старая формула «вакон -
ёсай» изжила себя. По его мнению, отношения в обществе никогда
не были так просто и так легко разграничимы, как предполагала
эта формула. Надеяться, что контакт с Западом может быть огра¬
ничен «неодушевленными машинами», было нереальным. «Иност¬
ранное влияние возрастает, — писал Куга, — причем духовное на¬
равне с материальным. Адаптируются не только оружие, медици¬
на, железные дороги и телеграф, но также законы, научные теории,
еда, одежда, привычки жизни. Вместе с вещами усваиваются цен¬
ности и вкусы, которые приходят в столкновение с обычаями соб¬
ственной страны»89.
Нагнетание страха перед иностранным влиянием понадобилось
Куга для акцентирования идей национальной уникальности и по¬
литической значимости Японии в мире. В его интерпретации они
приобрели форму откровенной пропаганды национального эгоиз¬
ма. «Если нация, — писал Куга, — желает встать в ряд великих дер¬
жав и защитить свою независимость, она должна поощрять нацио¬
нализм. Если нации не хватает патриотизма, как она может суще¬
ствовать? Патриотизм имеет свое начало в различии между “мы” и
“они”, которое вырастает из национализма — основного элемента
защиты и развития уникальной культуры»90.
Чрезмерное преувеличение уникальности национальной куль¬
туры и исторических особенностей развития восходило к традиции
японского этноцентризма. Его глубокие исторические корни при¬
вели к тому, что в психологии японского народа особое значение
173

приобрела сложная социально-психологическая система, в которой
понятие «мы», т. е. «японцы», четко противостояло понятию «они» —
все, кто «неяпонцы».
Возведение этноцентристского характера отношений к народам
во всеобщий закон (так называемый «синдром этноцентризма»)
неизбежно ведет к признанию «закономерности национализма»91.
Об этом процессе в среде японской интеллигенции в известной
степени свидетельствовали взгляды Куга Кацунан и многих других
сторонников кокусуй ходзон.
Вместе с тем, воззрения Куга определенно перекликались с
точкой зрения гэнро Ямагата, автора одной из первых доктрин
японского экспансионизма, который писал: «Если мы хотим со¬
хранить национальную независимость и встать в ряд великих дер¬
жав, необходимо сделать шаг вперед и защитить нашу линию
интересов... Наша линия интересов, — заканчивал свою мысль
Ямагата, — действительно проходит в Корее»92. В позициях пуб¬
лициста и одного из столпов японской империи утверждалась тем
самым единая цель, а определяемые пути ее достижения демон¬
стрировали связь между идеологией национализма и политикой
экспансии. Призыв Куга к защите уникальной культуры факти¬
чески означал декларацию национального превосходства япон¬
цев, которая, в свою очередь, являлась идеологической предпо¬
сылкой для расширения «линии собственных интересов» (по вы¬
ражению Ямагата) за счет чужих интересов и чужих территорий,
в частности Кореи.
Взгляды и убеждения японских интеллектуалов — и сторонни¬
ков «Минъюся», и последователей «Сэйкёся» — способствовали
дальнейшей эволюции национальной идеи в Японии в эпоху Мэй-
дзи. Они обогащали ее новыми подходами и суждениями о свое¬
образии традиционной культуры, о необходимости сочетать дос¬
тижения иных цивилизаций с национальными ценностями, о воз¬
можностях мирного развития и мирной конкуренции с другими
народами, о необходимости ценить, уважать и оберегать культур¬
ное наследие своих предков. Вероятно, можно допустить, что идей¬
ные позиции японских интеллектуалов, поддерживавших эти об¬
щества, не столько расходились, сколько взаимно дополняли друг
друга и тем самым создавали соответствующий баланс в идеологи¬
ческом потенциале национальной идеи.
Однако максималистские позиции и тех, и других способство¬
вали росту напряжения в общественном сознании и усиливали эго¬
истическую доминанту в национальной идее. Кроме того, нераз¬
174

граничение понятий «общество» и «государство», присущее «Сэй-
кёся», приводило к подмене интересов народа целями государствен¬
ной стратегии и создавало идеологические предпосылки для обо¬
снования экспансионистских устремлений военных и политичес¬
ких кругов.
Сближение идейных позиций сторонников европеизации
и охранительного движения
Как указывалось выше, идейные позиции «Минъюся» и «Сэй-
кёся» не столько противоречили, сколько взаимно дополняли друг
друга. Вопросы равноправия, прогресса, самоуважения, цивилиза¬
ции, национального престижа волновали японскую интеллигенцию
в равной степени и независимо от ее принадлежности к тому или
иному сообществу. Члены обеих групп испытывали взаимное ува¬
жение и симпатию, а нередко и разделяли позиции своих оппо¬
нентов; правда, последнее в большей степени относилось к сторон¬
никам европеизации, чем к представителям охранительного движе¬
ния.
Уэмура Масахиса (1875—1925), один из видных христианских
деятелей, чьи симпатии, без сомнения, были на стороне Токутоми
Сохо, в эссе, написанном в 1890 г., весьма красноречиво подтвер¬
ждал, что многие последователи «Минъюся» сочувствовали целям
и идеям охранительного движения. Автор одобрял горячее стрем¬
ление Сохо сохранить культурную автономию, столь необходимую
для укрепления в японцах уверенности в себе. Уэмура писал: «Ев¬
ропеец за границей гордится своей страной и уважает ее, куда бы
он ни поехал, он хочет, чтобы люди узнали, к какой национально¬
сти он принадлежит. Совсем не так с нашими соотечественниками.
Когда японец вступает в контакт с иностранцами, он похож на
мышь, нерешительно появившуюся на свет ясным утром... Широ¬
кое распространение недостаточно развитого чувства самоуважения
предвещает национальный упадок»93.
Но в то же время Уэмура выражал опасения, что попытки со¬
хранения национальной автономии воспрепятствуют прогрессу на¬
ции и приведут к отклонению страны от пути цивилизации. «Можно
создавать общество, придерживаясь концепции национального ха¬
рактера, - писал он, - но наиболее передовые нации опирались
на универсальную сущность человека»94. Кроме того, Уэмура счи¬
тал, что у Японии нет наследия, которое могло бы соперничать с
культурой Запада, «Наша страна, — говорилось в эссе, — не облада¬
175

ет литературой, которой можно было бы похвастать перед миром.
И в поэзии, и в прозе у нас нет никого, подобного Шекспиру и
Гёте»95.
Сакаи Тосихино, впоследствии один из лидеров социалисти¬
ческого движения, отмечал в своей автобиографии, что когда ему
было 19 лет, «Кокумин но томо», как журнал новых идей, был не¬
обходимым чтением для студентов. «Наше восхищение Токутоми
Сохо и “Минъюся” были безграничны..., — вспоминал Сакаи, — но
когда журнал “Нихондзин” появился как соперник “Кокумин но
томо”, мы также восхищались Миякэ Сэцурэй»96. Хасагава Нёдзэ-
кан, писатель, который начинал свою карьеру как последователь
Миякэ и Куга, соглашался, что молодые японцы обычно интересо¬
вались аргументами в публикациях обеих групп97.
Таким образом, читатели и отдельные публицисты раньше, чем
лидеры «Минъюся» и «Сэйкёся», почувствовали в позициях поле¬
мизирующих сторон нечто общее, что сближало их и позволяло в
будущем найти единую основу. Этим общим было желание видеть
свою страну сильной, независимой и равноправного европейски¬
ми государствами. Это горячее стремление к самоутверждению в
значительной степени опиралось на рост национального самосоз¬
нания, в значительной степени стимулируемого политикой прави¬
тельства, о чем уже говорилось в первой главе.
Последующие события первой половины 1890-х гг. убедительно
показали, что именно национальный эгоизм явился универсаль¬
ной платформой для сближения различных направлений и орга¬
низаций интеллигенции. Начало 90-х гг. принесло давно ожидае¬
мые изменения во внутренних делах и неожиданности во внешних.
К первым относились опубликование конституции в феврале
1889 г. и созыв первой сессии парламента в ноябре 1890 г. Мно¬
гие японцы рассматривали конституцию и парламент в качестве
критериев цивилизации государства и считали, что введение но¬
вых государственных институтов укрепит национальный престиж
и продемонстрирует равенство Японии с европейскими стра¬
нами.
Подобные настроения подогревались соответствующими пуб¬
ликациями прессы. Один из видных политических деятелей писал
в момент принятия конституции: «Некоторые европейцы осмеи¬
вают идею создания в Японии конституционного правительства,
утверждая, что... оно не годится для азиатской нации и подходит
лишь для уравновешенных народов Северной Европы; даже нации
Южной Европы потерпели неудачу в установлении конституцион¬
176

ного правления. Как могут азиатские нации совершить то, что со¬
чли невозможным для себя южно-европейские?»9" Естественно, в
японском обществе складывалось убеждение, что если японцы пре¬
успеют с парламентарными институтами, то они смогут гордиться
перед миром и перед собой такой же способностью к представи¬
тельной власти, как и европейцы.
Однако первые же шаги парламента были неудачны и принес¬
ли разочарование. Правящая олигархия и политические партии
проявляли открытую враждебность друг к другу. В ответ на требо¬
вания оппозиции о введении ответственности кабинета перед пар¬
ламентом правительство предъявило претензии на представитель¬
ство от имени всей нации, а не отдельных фракций. В свою оче¬
редь, оппозиция пыталась использовать свое право утверждения
бюджета в целях изменения или ограничения правительственных
программ. Ожесточенная борьба накаляла страсти и не сулила по¬
литической стабильности. Миякэ писал, что первый парламент раз¬
рушил надежды, возникшие на заключительном этапе подготовки
конституционного правительства. Его результатом явились лишь
«скрытность среди министров и фракционность среди членов пар¬
ламента, только отчужденность и коррупция»99. Куга, со своей сто¬
роны, сделал вывод, что как ревизия договоров не может сама по
себе гарантировать интересы страны, так и простое установление
конституционной формы правительства является недостаточным для
достижения давно вынашиваемой цели — объединения японского
народа100.
Общество «Минъюся» с большим энтузиазмом, чем сторонни¬
ки охранительного движения, ожидало открытия парламента. На¬
кануне первой сессии журнал «Кокумин но томо» писал о ней как
о величайшем достижении двух десятилетий реформ, выражая на¬
дежду, что историки запомнят 1890 г. как «великий поворотный
момент», когда представительное правительство преобразовало дух
японского общества. Однако частые роспуски нижней палаты, скан¬
далы, коррупция, бездейственность парламента скоро убедили То-
кутоми Сохо, что «золотой век» японского парламентаризма еще
не наступил. В журнале «Кокумин но томо» все больше стало по¬
являться статей, подчеркивающих важность национального само¬
уважения и чувства собственного достоинства. Сохо и его сторон¬
ники опасались, что* потеряв уверенность в своих способностях,
японцы отчаются в реформах.
С начала 1890-х гг. в Японии ощутимее стали чувствоваться
признаки международной напряженности. Дальний Восток превра-
177

шалея в центр соперничества развитых капиталистических держав.
Япония не собиралась занимать нейтральной позиции. На откры¬
тии первой сессии парламента Ямагата Аритомо изложил суть сво¬
ей «доктрины обеспечения безопасности и независимости» страны,
призванной обосновать стратегию экспансионизма. Официальная
мотивировка подготовки к войне с Китаем сводилась практически
к необходимости отстаивать и защищать суверенитет государства,
а экспансия традиционно по наследству от мыслителей XVIII и на¬
чала XIX в. выдвигалась в качестве панацеи от всех внутренних и
внешних проблем.
В складывавшейся напряженной обстановке большой резонанс
в стране вызвало сообщение о решении русского правительства стро¬
ить транссибирскую магистраль, которая должна была связать ев¬
ропейскую часть России с Тихим океаном. Правящие круги Япо¬
нии трактовали это намерение России как враждебное, угрожаю¬
щее безопасности и интересам японского народа. Соответствующая
обработка способствовала нагнетанию антирусских настроений.
После покушения на русского наследника престола во время его
визита в Японию все газеты запестрели устрашающими заголовка¬
ми о возможности мщения со стороны русских. «Стоило только
взглянуть на газеты того времени, — писал Миякэ несколько лет
спустя, — чтобы убедиться, как много людей верило, что нация на¬
ходилась на краю гибели»101.
Неудачи в заимствовании парламентского опыта Запада и рост
недоверия в Японии к политике европейских держав на Дальнем
Востоке способствовали нагнетанию националистических настроений.
Европеизм и европеизация все чаще трактовались как пораженчество,
унижение нации и даже предательство. Императорский рескрипт об
образовании, принятый в 1890 г., сделался мощным орудием в борь¬
бе оппозиции против европейского влияния. Он использовался для
обвинения реформаторов в нелояльности за их отмежевание от на¬
циональной культуры и традиционных ценностей.
Сотрудникам «Кокумин но томо» все труднее становилось за¬
щищать собственные взгляды и убеждать общественность в своем
патриотизме. Токутоми Сохо, хоть и понимал изменение ситуации,
все еще пытался отстаивать свои убеждения. Однако неудачи с ев¬
ропеизацией воспринимались им слишком однозначно. Вместо того
чтобы объяснить их спецификой японского варианта модерниза¬
ции, он выдвигал на передний план порочное влияние прошлого
Японии, которое мешало ей встать в один ряд с первоклассными
державами.
178

Но прошлое было единственным источником, из которого на¬
род должен был черпать силы, уверенность в себе и чувство соб¬
ственного достоинства. Как примирить цивилизацию по-европей¬
ски с азиатским наследием? Очевидно, проблема состояла в том,
что члены «Минъюся» смотрели на эту дилемму слишком формаль¬
но, для них универсальность европейского опыта лишала смысла
и даже права на существование азиатскую специфику. Но если
Япония не могла в ближайшем будущем сделаться истинно циви¬
лизованной на европейский манер, то каким образом она могла
стать равной европейским государствам? Что нужно взять из про¬
шлого для формирования объединяющей национальной идеи и
гордости современных японцев? Это были трудные вопросы для
Токутоми Сохо и его единомышленников, чье отчуждение от япон¬
ской истории и восхищение западной культурой подчас доходи¬
ли до крайностей.
23 мая 1891 г. в «Кокумин но томо» была опубликована пере¬
довая статья под названием «Великие нации». В ней делалась по¬
пытка призвать соотечественников к разумному анализу обстанов¬
ки, которая вовсе не угрожала безопасности и независимости Япо¬
ния в той степени, в которой это преподносилось официальной
пропагандой. Журнал апеллировал к разуму сограждан, стремясь
возродить и укрепить в них веру в собственные силы и способность
обеспечить суверенитет своего отечества.
«Если некто, стоя на Лондонском мосту, закричал бы, что не¬
зависимость Англии в опасности, что Англия на грани уничтоже¬
ния, как отнеслись бы к нему англичане? - вопрошал журнал. -
Возможно, они сочли бы его сумасшедшим и отправили в психи¬
атрическую больницу. Или они сочли бы его хорошим материалом
для «Панча». И это все. Никто не воспринял бы его всерьез, пото¬
му что англичане имеют полную уверенность в независимости сво¬
ей страны. Англичане — великая нация не только потому, что это —
великий народ, но и потому, что они верят, что они великий на¬
род»102 .
Возможно, это была одна из последних попыток сторонников
европеизации противостоять натиску официальной идеологии на¬
ционализма и теорий об обеспечении безопасности и независимо¬
сти, призванных оправдать экспансионистские замыслы. Концеп¬
ции европеизации все более явно вступали в противоречие не только
с официальными установками, но и с общественным сознанием.
Фукудзава Юкити намного раньше учел эти обстоятельства и су¬
мел найти компромисс между идеями европеизации, настроения¬
179

ми общественности и правительственной стратегией экспансиониз¬
ма, выдвинув свою теорию «отречения от Азии». Токутоми Сохо
пытался убедить общество в нелепости страхов перед Западом, в
необходимости ориентации на европейские образцы. Но достаточ¬
но убедительных доводов в пользу своей позиции он найти не смог,
она была обречена на непонимание и неприятие.
В 1893—1894 гг. произошла окончательная трансформация взгля¬
дов Токутоми Сохо. Статьи, опубликованные в течение 1893 г. в
«Кокумин но томо», свидетельствовали о мучительных поисках его
сотрудниками способов перекинуть мостик от пропаганды европе¬
изации к признанию национальной исключительности. Одна из
публикаций называлась «Талант японцев к ассимиляции». В ней
отмечалось, что европейцы слишком низко оценивают Японию,
рассматривая ее лишь на ступеньку выше островов Фиджи или Га¬
вайев, и хвалят ее достижения только потому, что сравнивают с
положением Сиама и Аннама. Автор подчеркивал при этом, что
европейцы не знают истории Японии за 25 столетий ее существо¬
вания и не представляют, насколько японское общество сумело раз¬
вить за этот период великолепные национальные качества. В ста¬
тье не указывалось, что конкретно они представляют, но в каче¬
стве основного таланта японского народа выдвигалась способность
к ассимилированию достижений Западной цивилизации и их ис¬
пользованию в интересах государства и общества.
Журнал пытался тем самым удовлетворить привязанность япон¬
цев к своему прошлому, акцентируя внимание не на адаптации и
заимствовании, а на ассимиляции. Ассимиляция европейского опыта
предполагала нечто большее, чем простое заимствование, она оз¬
начала усвоение и переработку японцами чужих достижений и пре¬
вращение последних в субстанцию японского общества. Поэтому
попытки «Минъюся» перейти от концепции адаптации к ассими¬
ляции были еще одним шагом Токутоми Сохо и его единомыш¬
ленников в направлении к признанию традиционных национальных
ценностей.
В июне 1893 г. в «Кокумин но томо» была опубликована пере¬
довая статья «Достоинство японского народа», которая весьма крас¬
норечиво подтверждала крутой поворот во взглядах редактора и его
сотрудников103. В ней рассматривался табель иерархии среди наций.
В первом ряду оказывалась сильная, цивилизованная Америка, во
втором — Россия, которой хотя и не доставало цивилизации, но
она заставляла себя уважать за «варварскую» силу и стремление к
захватам. В самом конце находились страны, подобные Египту,
180

которые потеряли все: и цивилизацию, и «варварскую силу». Ка¬
кое же место отводилось Японии в этой таблице?
По мнению авторов статьи, Япония — Спарта Востока, так как
в конце XVI в. ее военная мощь и активная экспансионистская по¬
литика привели к покорности Корею, Минскую династию, а заод¬
но португальских и голландских купцов. Япония уверенно зани¬
мала место во втором ряду. Но длительный период мирной изоля¬
ции, последовавшей с начала XVII в., способствовал атрофированию
этой «варварской» силы, и прибытие коммодора Перри в 1853 г.
обнаружило, что Япония спустилась на ряд ниже.
Усиленное внимание, которое «Кокумин но томо» стал при¬
давать значению военной силы и территориальной экспансии,
было многозначительным отступлением Токутоми Сохо и его дру¬
зей от ранних идей «Минъюся». Оно свидетельствовало о том, что
сообщество было готово признать новые для себя критерии ци¬
вилизации, связанные в первую очередь с военной мощью госу¬
дарства.
Конкретное сближение «Минъюся» и «Сэйкёся» произошло в
период их совместной деятельности в движении за так называемое
«строгое соблюдение договоров», которое выражало недовольство
парламентской оппозиции и широких кругов интеллигенции не¬
способностью правительства Мэйдзи добиться отмены неравноп¬
равных договоров. Оппозиция считала, что строгое соблюдение
буквы договоров, которое предусматривало бы жесткий правитель¬
ственный контроль за передвижением иностранцев за пределами
экстерриториальных зон, запрещение иностранным подданным
приобретать жилища вне арендованных территорий и строгое на¬
казание нарушителей могло бы заставить державы пойти на пере¬
смотр договоров.
Движение впервые привело «Минъюся» и «Сэйкёся» к тесному
сотрудничеству. Газета Куга Кацунан «Нихон» («Япония») сдела¬
лась рупором и лидером движения. Куга привлекал к участию в нем
и другие газеты, в том числе и «Кокумин симбун». Оппозиция пра¬
вящей бюрократии и протест против беспомощности правитель¬
ства в области внешней политики примиряли бывших противни¬
ков. Впервые с 1888 г. Токутоми Сохо оказался в самых дружеских
отношениях со многими членами «Сэйкёся». В начале 1894 г. он часто
посещал руководство газеты «Нихон». Когда правительство временно
закрыло «Кокумин симбун», Куга пригласил Сохо публиковать свои
эссе в «Нихон».
181

Статьи, появлявшиеся в «Кокумин но томо» в начале 1894 г.,
демонстрировали безнадежный пыл, с которым «Минъюся» хвата¬
лось за движение «за строгое соблюдение договоров», как утопаю¬
щий за соломинку, в надежде на спасение. Общество надеялось вос¬
становить контакт с читательской аудиторией, найти отклик в сер¬
дцах людей и апеллировало к чувствам нации. От признания
универсальности опыта европеизации Токутоми Сохо круто пере¬
ходил к толкованию значения национализма. Объясняя суть про¬
тиворечий, имевших место в отношениях двух обществ, Сохо пи¬
сал, что они были в конфликте все эти годы только потому, что
фанатичные консерваторы запутывали подлинную сущность наци¬
онализма, мешая понять коренное сходство во взглядах «Минъю¬
ся» и «Сэйкёся»104.
Таким образом, Токутоми Сохо вынужден был официально
признать национализм в качестве основы, на которой стало воз¬
можным его объединение с бывшим противником. Стремясь тео¬
ретически оправдать резкий поворот в своих взглядах, он пытался
примирить либерализм и индивидуалистическую философию с на¬
циональным эгоизмом. Он писал: «Национальный дух отсылает к
индивидуальности нации. А разве индивидуальность нации не пред¬
полагает индивидуальности каждого гражданина этой нации?
Либерализм есть вера в то, что нация достигнет независимости толь¬
ко путем установления в качестве основы индивидуальной незави¬
симости человека. Свидетельство тому — патриотизм нации свобод¬
ных и независимых англо-саксонцев»105. Установив связь и преем¬
ственность между либеральными взглядами и национализмом,
Токутоми Сохо открыл для себя и своих сторонников широкие
возможности для самореализации. Национальный эгоизм прими¬
рил его с крушением прежних иллюзий и, казалось, определил но¬
вое кредо его жизни и деятельности.
Концепция японской миссии и планы экспансии на Юг
В условиях нарастания националистических тенденций и анти-
иностранных настроений сторонники охранительного движения
сочли своим долгом представить общественному вниманию новую
точку зрения на суть мировой цивилизации и как вытекающую из
нее концепцию «японской миссии». Культура нации, - отмечали
Куга и Миякэ, - не является продуктом нескольких индивидуу¬
мов, она — «результат объединенного влияния всех ее представите¬
лей». Аналогично этому и мировая цивилизация могла полно раз¬
182

виваться, только если нации с их различными культурами оказы¬
вали на нее соответствующее влияние и привносили свои разнооб¬
разные таланты. Поскольку миссия всех наций состоит в том, что¬
бы внести вклад в мировую цивилизацию, то из этого следует, что
каждая нация должна стремиться обеспечивать и развивать собствен¬
ные уникальные влияния и возможности. Это — первая концепция
нашего общества, и все другие концепции происходят из нее106.
Миякэ удалось добиться того, что не получалось у Токутоми
Сохо. Он сумел соединить понятие цивилизации с приверженнос¬
тью к национальным ценностям, будущее с прошлым и обосновать
понятные всем и реально достижимые задачи. Он утверждал, что
«прилагать усилия в интересах своей страны — значит работать для
всего мира... Защита родины и любовь к человечеству вовсе не
противоречат друг другу».
Понятие японской миссии получило конкретное разъяснение
в трактате Миякэ Сэцурэй «Син-дзэн-би нихондзин» («Японцы:
истина, доброта, красота»), опубликованном в 1891 г.107 Цель авто¬
ра состояла в том, чтобы убедить японцев познать самих себя и
исполнить их миссию — внести вклад в развитие мировой цивили¬
зации. Автор обосновывал цели и пути реализации этой задачи,
которая заключалась в том, чтобы включиться в поиск, исследова¬
ние и утверждение каждой из трех названных категорий.
Каким образом Япония должна была способствовать развитию
истины как категории общечеловеческой? Прежде чем ответить на
этот вопрос и раскрыть суть первой задачи японской миссии, Ми¬
якэ подробно останавливался на уникальности японской культу¬
ры, необходимости ее охраны и развития, а также на тесной связи
культурного и исторического развития Японии с азиатским регио¬
ном.
У Японии, по мнению автора, были все основания гордиться
национальной исключительностью. Много ли людей в истории За¬
пада, — вопрошал Миякэ, - могли бы по политической проница¬
тельности соответствовать Токугава Иэясу, в области военного ис¬
кусства — Тоётоми Хидэёси, по литературному мастерству — Мура-
саки Сикибу? Есть и много других японцев, проявлявших таланты,
которые «европейцы вряд ли смогли бы с легкостью превзойти».
Их достижения доказывали, что японцы имели все возможности
быть полезными в развитии мировой культуры108.
Миякэ Сэцурэй, в отличие от Токутоми Сохо, призывал япон¬
цев гордиться своей принадлежностью к так называемой «монголь¬
ской цивилизации». Токутоми Сохо вслед за Фукудзава Юкити
183

придерживался пренебрежительного отношения к азиатскому ок¬
ружению Японии. В его записках термин «восточный стиль» упот¬
ребляется как синоним понятий упадничества, пассивности, анти¬
научности. Миякэ утверждал обратное. Он сравнивал древние ки¬
тайские империи с великой эрой Греции, Конфуция - с Сократом,
правление Цинской и Ханьской династий - с Римской империей.
Миякэ доказывал, что развитие Запада в древности и в средние
века не превосходило развитие монголоидной расы, и подчерки¬
вал, что японцы как наиболее талантливая часть последней могут
гордиться ее ранними достижениями109. Лишь в новое время, в силу
специфики географического положения, азиатские государства от¬
стали от Европы. Подчеркивая азиатское происхождение японской
нации, Миякэ ориентировал японцев на Азиатский континент.
Приводя доводы в пользу укрепления в своих согражданах чув¬
ства самоуважения, собственного достоинства и уверенности в себе,
Миякэ объяснял, почему именно японцы от имени других азиатов
призваны внести вклад азиатской культуры в мировую цивилиза¬
цию. Он указывал, что поиски истины всегда требуют долгого ис¬
следования и анализа материалов, извлеченных из многочисленных
и разнообразных испытаний и обстоятельств. А у японцев в этом
плане, по мнению Миякэ, был богатейший опыт. Они заимствова¬
ли духовную культуру из Индии и Китая, исследовали, усовершен¬
ствовали и развивали ее. Теперь они то же самое делают с западны¬
ми учениями. В то же время другие народы, например китайцы,
несмотря на то что имели более длительные контакты с европейца¬
ми, остались невосприимчивыми к западной цивилизации. По¬
скольку японцы оказались в этом плане более талантливыми, то,
естественно, они и должны познакомить человечество с культурой
и историей стран Дальнего Востока. В этом состояла первая задача
японской миссии.
Миякэ настаивал на том, чтобы японские ученые и научные
экспедиции были посланы в представлявшие интерес районы Вос¬
точной Азии, чтобы в Японии были созданы музеи и библиотеки,
которые помогли бы им в этой деятельности. Он был глубоко уве¬
рен, что собственная история Японии и ее общество способны пре¬
доставить новый материал для ценных исследований. Направляя
исследовательские таланты на изучение Восточной Азии, японцы
могли бы развить оригинальные научные теории и создать новое
направление в науке110.
Второй задачей японской миссии являлось служение делу доб¬
ра путем поддержания справедливости и права в международных
184

делах. Суть состояла в том, что Япония должна сделаться достаточ¬
но сильной, чтобы развивать отношения с западными нациями на
равных основах. Будучи сильной, Япония могла бы защищать бо¬
лее слабые нации в Восточной Азии в противостоянии западному
империализму. В противовес Токутоми Сохо, который доказывал,
что нация должна создавать вооруженные силы лишь для оборо¬
ны, Миякэ был убежден в необходимости военной мощи, способ¬
ной обеспечивать свободу действий в международных делах. Япо¬
ния была слабее европейских стран, потому что изолировала себя в
период Токугава от международного соперничества и была лишена
его стимулирующего влияния. Миякэ призывал к обсуждению ос¬
мотрительного долговременного плана для создания японских на¬
циональных сил на европейском уровне111.
Третья задача миссии японцев состояла в том, чтобы охранять
и развивать их уникальную концепцию красоты с ее особой утон¬
ченностью и изысканностью. Миякэ был не против изучения и
использования элементов других культур, торжественного и пыш¬
ного стиля Запада, например, но он подчеркивал, что заимствова¬
ние должно быть благоразумным.
Трактат Миякэ обрел популярность. Он оказал большое влия¬
ние на общественные круги, быстро выдержал несколько изданий.
Профессор Янагида, биограф Миякэ, подчеркивал, что трактат про¬
извел глубокое впечатление на молодежь112. Маруяма Кандзи, ко¬
торый сделался приверженцем «Сэйкёся» в период публикации
произведения Миякэ, позднее вспоминал его важную роль в вос¬
питании веры в национальные возможности и гордости за нацио¬
нальное прошлое111. «Кокумин но томо», хотя и отказывался одоб¬
рять суть аргументов Миякэ, тем не менее выразил свое согласие с
их принципом: японцы должны уважать себя, если они ждут ува¬
жения от других114.
Оценивая произведения Миякэ, трудно отказать автору в спра¬
ведливости стремления возродить в соотечественниках чувство соб¬
ственного достоинства, самоуважения, веры в свои силы. Но в об¬
становке нагнетания и нарастания национально-эгоистических на¬
строений утверждение национальной исключительности лишь
подогревало страсти и способствовало дальнейшему усилению это¬
го процесса. Кроме того, в трактате Миякэ практически были сфор¬
мулированы основные положения японской теории паназиатизма.
К ним относились декларация особой роли Японии как посредни¬
цы между Западом и Востоком, противопоставление японцев как
более восприимчивых к изучению национальной культуры, другим
185

азиатским народам, менее к этому расположенным, в частности,
китайцам, и в то же время выделение японской нации в качестве
прямой наследницы древней культуры Индии и Китая. Идеи ук¬
репления военной мощи для активного противостояния европейс¬
ким державам и поддержки более отсталых стран Восточной Азии
явились ядром этой теории и впоследствии получили широчайшее
распространение в качестве обоснования милитаризации и агрес¬
сивных войн против соседних народов.
Дальнейшую конкретизацию и практическое воплощение идея
японской миссии получила в деятельности Восточного общества,
созданного в мае 1891 г. Миякэ и его сторонниками. Общество при¬
ступило к публикации ежемесячного журнала «Тохо кёкай хококу»
(«Вестник восточного общества»), на страницах которого печата¬
лись материалы по географии, экономике, дипломатии и истории
стран Восточной Азии. Общество объявило о своем намерении орга¬
низовать научные экспедиции в различные районы Азии и учре¬
дить библиотеку и музей для изучения азиатской культуры. Важ¬
ной задачей провозглашалась подготовка справочного материала для
японской эмиграции, торговли, судоходства, правительства и на¬
учных кругов. Однако, в конечном счете, цель общества, как ее
определил «Вестник», состояла в том, чтобы помочь Японии вы¬
полнить миссию по руководству менее развитыми странами Вос¬
точной Азии, защите их от Западных держав и внесению вклада в
мировую цивилизацию115.
Основатели Восточного общества верили, что национальная
индивидуальность Японии должна быть определена с точки зре¬
ния исторических связей с Восточной Азией. «Японцы должны
изучать самих себя, — говорилось в первом выпуске «Вестника», -
и для этого они должны исследовать культуры соседних стран»116.
Со времени реставрации японцы были так заняты накоплением
знаний Запада, большая часть которых представляла малую цен¬
ность, что пренебрегали своей собственной страной и соседними
государствами, с которыми судьба Японии была наиболее тесно
связана.
Страницы «Тохо кёкай хококу» пестрели сентенциями об ис¬
торической общности культур Японии и стран Восточной Азии, о
традиционности духовной связи азиатских народов. Но за пышны¬
ми фразами открывалось неуемное стремление к приобретению сфер
влияния. «Наиболее важная проблема для Японии, — писал жур¬
нал, — решить, где заключена ее судьба. Европа и Америка - не тот
регион, в котором японцы могли бы состязаться с конкурентами,
186

будучи связаны географическим положением и неадекватностью
силы. Восточная Азия — место для японского прогресса»117.
Восточное общество уделяло большое внимание проблеме ко¬
лонизации, в частности, островов Южной части Тихого океана.
Внедряя в сознание масс концепцию миссии, члены общества на¬
гнетали так называемую «лихорадку южных морей». Сугиура Дзю-
го, один из первых основателей «Сэйкёся», предлагал переселить
90 тыс. японцев из каст неприкасаемых (эта) вместе с семьями на
Филиппины и учредить там японскую колонию. По его замыслам,
переселенцы должны были бы возглавить восстание местных жите¬
лей против испанского владычества, закрепиться на Филиппинах,
улучшить собственные условия жизни, воинскими подвигами смыть
с себя бремя позора и принести славу Японии11*.
Аналогичные проблемы поднимал в своей работе «Обстановка
в южных морях» Сига Сигэтака. Он указывал на опасность японс¬
ким интересам со стороны «белого доминирования на тихоокеанс¬
ких островах» и убеждал своих соотечественников бороться за соб¬
ственные выгоды путем эмиграции, колонизации и торговли со
странами южных морей. В 1890 г. Сига писал в журнале «Нихонд-
зин»: «Каждый год в день вступления императора Дзимму на пре¬
стол 11 февраля и в день его ухода (3 апреля) мы должны в торже¬
ственном порядке расширять территорию японской империи, пусть
даже в малых размерах. Наши военные суда должны каждый день
идти под парусами к еще не занятым островам, захватывать их и
поднимать флаг восходящего солнца. Если даже это не остров, а
только скалы и камни — все равно нужно это делать. Пусть гово¬
рят: детская игра. Это не так. Дело не только в практической цен¬
ности подобных акций для Военно-Морского Флота, но и в необ¬
ходимости будить экспедиционный дух в деморализованной япон¬
ской расе»119.
Одним из наиболее пылких сторонников колонизации Японией
островов в южной части Тихого океана был Фукумото Нитинан
(1857-1921), друг и бывший сокурсник Куга Кацунан. В 1890 г. он
посетил Филиппины, надеясь разработать план колонизации ост¬
ровов. После возвращения участвовал в создании Восточного об¬
щества, писал статьи в журнал «Нихондзин» об обстановке в юж¬
ных морях. В 1892 г. он подготовил серию статей, которые были
опубликованы в книге под названием «Политические рассуждения
об открытой стране».
Фукумото обвинял правительство Мэйдзи и парламент в том,
что они заинтересованы только в негативных и оборонительных
187

мероприятиях, в частности, в ревизии договоров, внутренних ре¬
формах, обороне побережья. Прошло 30 лет с момента прибытия
Перри, — писал он, - а положение «открытой страны» так полно¬
стью и не использовано. Иностранцы открыли Японию для своей
торговли, но японцы так и не расширили собственное влияние за
рубежом с тех пор, как правительство Токугава приняло политику
изоляции. Фукумото был убежден, что японцы могли бы добиться
национального единства и единого чувства достижения цели путем
осуществления миссии колонизации и торговли в южных районах
Тихого океана.
В 1891 г. шестимесячный круиз по странам южных морей на
борту военного судна совершил Миякэ Сэцурэй, он побывал на
Гуаме, в Австралии, Новой Каледонии, Новой Гвинее, Филиппи¬
нах. Позднее он писал, что их судно занималось бесплодными по¬
исками незанятых островов, надеясь получить их для Японии.
«В то время, — подчеркивал Миякэ, — стремление к колониям, осо¬
бенно в южной части Тихого океана, было очень сильным... Мы
просто чувствовали, что Япония должна приобретать новые тер¬
ритории»120.
В июне 1891 г., когда правительство приняло один из законов
о прессе и приостановило публикацию журнала «Нихондзин» за
критику в адрес правящей верхушки страны, Миякэ и Сига начали
издавать новый журнал под названием «Адзиа» («Азия»). Его на¬
звание было символичным — оно отражало усилия издателей пере¬
ориентировать интерес японцев в сторону азиатского окружения
Японии. К числу единомышленников Миякэ и Сига относились
такие решительные сторонники «южной экспансии», как Тагути
У^сити, Ёкоо Тосаку, Судзуки Кэйкун, Сигиура Дзюго, Суганума
Тэйфу и многие другие. Все они пытались своими произведения¬
ми или деятельностью убедить японцев в необходимости колони¬
зации южных островов: Филиппин, Маршалловых, Марианских,
Каролинских121. Их проекты и предложения, в принципе, не толь¬
ко не противоречили сути экспансионистской политики правящих
кругов, но и дополняли ее новыми географическими ориентирами.
Среди сторонников эмиграции и освоения стран южных мо¬
рей можно было бы выделить тех, кто придерживался концепций
и планов, отличных от откровенного военно-политического экс¬
пансионизма, призывавшего к экспедициям против Кореи и Тай¬
ваня. Но, как подчеркивал американский исследователь Тадеус Флуд,
при более близком рассмотрении оказывалось, что почти в каждом
случае их проекты в разных вариантах, не особенно отличавшихся
188

друг от друга, заключали в себе главную идею — политическую эк¬
спансию за рубежом122. Подобные «политические нюансы» обна¬
руживались, в частности, в абстрактных аргументах Тагути Укити в
пользу эмиграции, когда он первым публично заявил о необходи¬
мости развития коммерции не на Тайване, а в южных морях123.
Взгляды Миякэ, Сига, Тагути практически смыкались с пози¬
цией одного из пионеров «южной экспансии», ее первого актив¬
ного поборника адмирала Эномото Такэти. Главным побудитель¬
ным мотивом для Эномото были интересы безопасности, вполне в
русле доктрины Ямагата Аритомо. Под ними адмирал понимал весь
комплекс проблем вокруг вторжения Запада в Юго-Восточную
Азию, а также защиту морских коммуникаций Японии, необходи¬
мых для торговли с Австралией и западными государствами через
Индийский океан. По его мнению, эффективно обеспечить безо¬
пасность морских коммуникаций могли только эмиграция и коло¬
низация.
В 1879 г. Эномото вместе со своими сторонниками организо¬
вал Токийское географическое общество (Токё тигаку кёкай). Об¬
щество публиковало бюллетень, на страницах которого поднима¬
лись вопросы военных экспедиций на юг124. Эти статьи непосред¬
ственно предшествовали публикациям Сига, Миякэ, Тагути и
послужили последним отправной точкой в их дальнейшей деятель¬
ности. Хотя ни один из многочисленных планов колонизации юж¬
ных районов Тихого океана не нашел немедленного осуществления,
активисты «Сэйкёся» добились стимулирования интереса своих со¬
граждан к Азии. Одним из показателей их успеха был рост числа
членов Восточного общества, чьи списки в начале 1890-х гг. обна¬
руживали имена многих выдающихся политических деятелей.
Помимо позиции членов «Сэйкёся» и их сторонников суще¬
ствовала и другая точка зрения, к тому же более влиятельная. Ее
разделял, в частности, Таруи Токити, известный политический де¬
ятель, участник либерального движения, причем его левого крыла.
В сочинении «Теория великого восточного объединения», так же
как и в других своих работах, Таруи подчеркивал, что главная цель
Японии — связь с материком, что же касается южных морей, то эта
задача подчинена первой и носит второстепенный характер.
Таруи считал, что сначала нужно завершить великое дело объе¬
динения с Кореей и достижения соглашения с Китаем, а потом со¬
вместными усилиями перейти к экспансии на юг. «Если Япония и
Корея станут одним государством и будет достигнуто единство с
Китаем, — писал Таруи, — то русский дальневосточный Военно-
189

Морской Флот не войдет в Китайское море через пролив Цусима»125.
«Если не будет опасений в отношении северного соседа Китая, —
продолжал он свою мысль, — то вполне может быть разработан ве¬
ликий план экспансии на юг... В настоящее время японцы, — ут¬
верждал Таруи, — намереваются сбросить ярмо белых на всех ост¬
ровах южных морей. Но необходимо понять, что кроме собствен¬
ных сил важно иметь соглашение с цинским Китаем, принять
соответствующие меры предосторожности против России и прове¬
сти объединение с Кореей»126. Под экспансией на юг Таруи пони¬
мал в первую очередь подчинение стран, расположенных в юго-во¬
сточной части Азиатского материка, затем наступал черед стран
южных морей.
Разрабатывая в своей книге масштабные проекты экспансии и
распределив предполагаемые объекты захвата по их приоритетнос¬
ти, Таруи предлагал вполне конкретные меры для осуществления
этих планов. Они оказались настолько приемлемы, что в будущем
приобрели вполне традиционный и универсальный характер.
«Если в качестве поощрения вернуть право на независимость
Аннаму, который не являлся исконно зависимым от Китая госу¬
дарством, заключить союз с Сиамом и Бирмой, сбросить иго бе¬
лых на Малайском полуострове, восстановить железные дороги в
широком масштабе, связать транспортными коммуникациями мет¬
рополию и Индию, умиротворять туземцев, сбить спесь с англи¬
чан и к тому же освободить туземцев во всех странах от нечелове¬
ческих страданий, то Запад сюда больше не позовут», — доказывал
Таруи127.
Нетрудно заметить, что Таруи Токити сформулировал основ¬
ные лозунги паназиатизма, которые впоследствии получили самое
широкое толкование в работах многих японских идеологов. В дек¬
ларативном варианте они выглядели вполне убедительно и даже
гуманно по отношению к угнетаемой Азии, но в практическом при¬
ложении политика Японии оказалась вовсе не адекватной этим те¬
ориям. В ней превалировали национальный эгоизм и империалис¬
тические интересы молодой метрополии. Взгляды Таруи Токити
соответствовали официальной линии, хотя основным направлени¬
ем экспансионистской политики в те годы являлось северное на¬
правление, но правительство отнюдь не отказывалось от южного
варианта. Позже, в период Первой мировой войны, а затем в
30—40-е гг. XX в. концепция «южной экспансии» оказалась доста¬
точно актуальной и действенной.
В эволюции либерального движения в Японии и его идеоло¬
190

гии нашли отражение особенности японской культуры и своеоб¬
разие процессов модернизации. Либерализм в Японии, объектив¬
но выступавший за капиталистическое будущее страны, не имел
необходимой экономической основы и носил политический харак¬
тер. Позиции правительства Мэйдзи и либералов в определенной
степени соответствовали друг другу, и, если первое не проявляло
стремления к учреждению либерально-демократических институтов,
то второе расценивало содержание этих институтов довольно уп¬
рощенно, формально и быстро разочаровывалось, не добившись
ожидаемого эффекта.
Японские просветители и либеральные идеологи заимствовали
теоретический опыт и научные достижения европейских мыслите¬
лей, но их деятельность была ограничена сверху деспотической по¬
литикой правительства и снизу — недостаточным уровнем востре¬
бованности новых знаний и чужого цивилизационного опыта.
В значительной степени это было связано с догоняющим вариан¬
том модернизации. В условиях последнего доминирующее влияние
принадлежало государству с его ориентацией на скорейшую индус¬
триализацию и подавление любыми способами социального про¬
теста. Стимулирование гражданских институтов не входило в сфе¬
ру приоритетов его деятельности, скорее наоборот, любые попыт¬
ки в этом направлении жестко пресекались. В результате при всем
положительном значении европеизации она была кратковременной
и в те годы затронула лишь верхние слои общества. В качестве ре¬
акции на европеизацию возникло движение в защиту национальных
ценностей. Вероятно, его можно считать одним из направлений ли¬
берального движения, хотя оно, несомненно, было более консер¬
вативно, чем западничество.
Национальный эгоизм явился универсальной основой, прими¬
рившей все течения либеральной мысли и между собой, и с офи¬
циальной идеологией, но одновременно он способствовал искаже¬
нию этих течений и подрывал основы ликвидации либерализма как
явления общественной мысли. Фукудзава Юкити весьма прагматич¬
но отошел от своих прежних деклараций равноправия и взаимо¬
уважения всех народов и сформулировал концепцию «дацуарон»
(«отречение от Азии»). Впоследствии она явилась идеологическим
обоснованием колониальной политики по отношению к азиатским
странам аналогичной той, которую проводили западные державы.
Токутоми Сохо отказался от ранее пропагандируемого чисто эко¬
номического соперничества и неприменения военной силы в пользу
признания военной мощи в качестве критерия цивилизации. Ми¬
191

якэ Сэцурэй, начав с призвания особенностей японской культу¬
ры, закончил теорией южной экспансии.
Таким образом, вклад либералов, просветителей и сторонни¬
ков охранительного движения в эволюцию японской националь¬
ной идеи трудно переоценить. Логично обоснованные и вполне
здравомыслящие рассуждения Токутоми Сохо и его сторонников
относительно стратегии развития Японии составили ее позитив, не
нашедший, к сожалению, в ту эпоху условий не только для само¬
реализации, но даже для адекватного осмысления со стороны об¬
щества. То же можно сказать и о позициях охранителей. Их тео¬
рии о миссии Японии в чисто теоретическом варианте были, не¬
сомненно, перспективны и соответствовали духу нации и интересам
соседних народов. Но на практике все эти учения оказались подав¬
лены доминантой национального эгоизма.
Подавляющему влиянию национального эгоизма способствовали
рост национального сознания, успехи модернизации, а также в
идеологическом плане целенаправленная политика правительства,
использовавшая национальную идею с ее ориентацией на сакраль¬
ные ценности синто в интересах имперского государства.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Конрад Н.И. Первый этап японской буржуазной литературы //
Конрад Н.И. Избранные труды: Литература и театр. М., 1978. С. 256-257.
2. Тояма Сигэки. Мэйдзи исин то гэндай (Обновление Мэйдзи и современ¬
ность). Токио, 1958. С. 287.
3. Цит. по: Очерки новой истории Японии (1640-1917) М., 1958. С. 197.
4. Нисимура Сигэки. Сэйго дзюникай (Толкование 12 западных слов) //
Мэйроку дзасси. 1874, № 36. Окубо Тосиаки. Буммэй кайка (Просвещен¬
ная цивилизация) // Иванами кодза. Нихон рэкиси (Лекции по истории
Японии). Токио, 1967. Т. 15. С. 253-255.
5. Meiroky Zasshi. Cambridge, 1976. Р. XIX.
6. Ibid. Р. XIX.
7. Фукудзава Юкити дзэнсю (Полное собрание сочинений Фукудзава Юки-
ти). Токио, 1960. Т. 4. С. 65.
8. Цит. по: Конрад Н.И. Первый этап японской буржуазной литературы.
С. 269-270.
9. Meiroky Zasshi. Р. XXI.
10. Ibid. Р. XXI.
11. Ibid. Р. XXXV.
12. Ibid. Р. XXXV.
13. Бугаева Д. П. Японские публицисты конца XIX века. М., 1978. С. 30.
14. Норман Г. Возникновение современного государства в Японии. М., 1961.
С. 125.
192

15. Тосака Дзюн. Японская идеология. М., 1982. С. 193—194.
16. Конрад НИ. Первый этап японской буржуазной литературы. С. 257.
17. Там же. С. 267.
18. Норман Г. Указ. соч. С. 133.
19. Тосака Дзюн. Указ. соч. С. 232.
20. Бугаева Д П. Указ. соч. С. 25.
21. Там же. С. 36.
22. Там же. С. 37.
23. Киндай нихон сисоси кодза (Лекции по истории идеологии новой Японии).
Токио, 1961. Т. 8. С. 19.
24. Фукудзава Юкити. Буммэйрон но гайряку (Краткий очерк теории циви¬
лизации.) // Нихон но мэйтё (Выдающиеся произведения Японии). Токио,
1969. Т. 33. С. 226.
25. Там же. С. 169-170.
26. Там же. С. 172.
27. Там же. С. 205—206.
28. Там же. С. 162.
29. Там же. С. 163-164.
30. Там же. С. 168—169.
31. Там же. С. 220-221.
32. Там же. С. 225—226.
33. Фукудзава Юкити. Миндзё иссин (Обновление жизни народа) // Нихон
но мэйтё. Т. 33. Токио, 1969. С. 431—432.
34. Фукудзава Юкити. Буммэйрон но гайряку. С. 211—212.
35. Там же. С. 181.
36. Meiroky Zasshi. Р. 264.
37. Ibid. Р. 265-266.
38. Гото Ясуи. Дзию минкэн сисо (Идеи свободы и народных прав). Токио,
1958. Т. 1. С. 51.
39. Цит. по: Михайлова Ю.Д. Внешнеполитические взгляды участников «Дви¬
жения за свободу и народные права» // Вестник Ленингр. ун-та. Л., 1978.
Вып. 1. № 2. С. 48.
40. Цит. по: Бугаева Д.П. Указ. соч. С. 67.
41. Цит. по: Михайлова Ю.Д. Движение за свободу и народные права в Япо¬
нии: История и идеология левого крыла (1870— 1880-е гг.). Дис.... канд. ист.
наук. М., 1978. С. 122.
42. Киндай Нихон сисоси кодза. С. 19—20.
43. Фукудзава Юкити. Гакумон но сусумэ (Призыв к знаниям). Токио, 1966.
С. 77.
44. Кобец В. Н. Деятельность и творчество Фукудзава Юкити (Из истории япон¬
ского просветительства): Дис. ... канд. ист. наук. Л., 1978. С. 7.
45. Табохаси Киёси. Дипломатическая история японо-китайской войны (1824—
1895). М., 1956. С. 25.
46. Mayo М. Attitude toward Asia and the Beginnings of Japan Empire // Imperial
Japan and Asia. New-York, 1967. P. 12.
47. Ibid. P. 17.
193

48. Бугаева Д П. Указ. соч. С. 67.
49. Там же. С. 67—68.
50. Норман Г. Указ. соч. С. 142.
51. См.: Михайлова Ю. Д.Внешнеполитические взгляды участников «движе¬
ния за свободу и народные права». С. 49.
52. Там же. С. 50.
53. Жуков Е. М. Паназиатизм как идейное оружие японской экспансии. М.,
1963. С. 3.
54. Oka Yoshitake. Prologue // The Emergence of Imperial Japan: Self-Defense or
Calculated Aggression? Lexington, 1970. P. 5.
55. Ibid. P.6.
56. Фукудзава Юкити. T. 10. Указ. соч. С. 238—240.
57. Там же. С. 233.
58. Там же. С. 240.
59. Mayo М. Op. cit. Р. 18.
60. Наказ Тёмин. Дзуйкан дзуйроку (Заметки о случайных впечатлениях) //
Кокумин но томо (Друг народа). 1887. 7 окт.
61. Фукудзава Юкити. Токуику икан (Каково нравственное воспитание) //
Фукудзава Юкити дзэнсю. Т. 5. С. 349—364.
62. Ямадзи Айдзан сю (Собрание сочинений Ямадэи Айдзан). Токио, 1965.
С. 247-250.
63. Кокумин но томо. 1887. 15 июня.
64. БугаеваД.П. Указ. соч. С. 83.
65. Pyle К. The New Generation in Meiji Japan: Problems of Cultural Identity (1885—
1895). California, 1969. P. 32-35.
66. Токутоми Сохо сю (Собрание сочинений Токутоми Сохо) // Гэндай ни-
хон бунгаку дзэнсю (Полное собрание произведений современной япон¬
ской литературы). Токио, 1930. Т. 5. С. 33-34.
67. Pyle К. Op. cit. Р. 36.
68. Ibid. Р. 39.
69. Токутоми Сохо. Указ. соч. С. 106.
70. Там же. С. 106.
71. Там же. С. 106.
72. Там же. С. 122.
73. Там же. С. 125.
74. Там же. С. 103.
75. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2003. С. 108-109.
76. Цит. по: Японские материалисты: Актуальные проблемы философской
науки и история философской мысли в Японии. М., 1985. С. 256.
77. Сига Сигэтака. Икани ситэ нихонкоку о нихонкоку ни тарасимубэки я
(Как следует Японию сделать Японией) // Кокумин но томо. 1887. 21 окт.
78. Pyle К Op. cit. Р. 62.
79. Ibid. Р. 65
80. Танабаси Итиро. Коккё о мокуру но хицуё о рондзу (Трактат о необходи¬
мости создания государственной религии) // Нихондзин. 1888. 18 апр.
194

81. Иноуэ Энро. Нихон сюкёрон (Теория японской религии) // Нихондзин.
1888. 3 апр.
82. Кикути Куматоро. Кокусуйсюги но конке икан (Какова основа охрани¬
тельного движения)//Нихондзин. 1888. 18 нояб.
83. Кодзаи Ёсисигэ. Современная философия: Заметки о «духе Ямато». М., 1974.
С. 138.
84. Ру!е К. Op. cit. Р. 67.
85. Ibid. Р. 63
86. Ехай кокусуйсюги о сёдо суру (Манифест в защиту национальных особен¬
ностей) // Нихондзин. 1889. 18 мая.
87. Миякэ Сэцурэй. Хикокусуй ходзон (Защита ненациональных особеннос¬
тей) // Нихондзин. 1899. 5 июня.
88. Pyle К. Op. cit. Р. 71.
89. Токио дэмпо. 1888. 9 июня.
90. Там же. 1888. 12 июня.
91. См.: Рощин С. К. Психологическая наука и расизм // Расы и общество. М.,
1982. С. 181.
92. Mayo М Op. cit. Р. 12.
93. Уэмура Масахиса. Сэйдзисюги ни кансуру икэн (Точка зрения на прин¬
ципы политики) // Уэмура Масахиса тёсакусю (Собрание сочинений Уэму¬
ра Масахиса). Токио, 1966. Т. 2. С. 122.
94. Там же. С. 126-127.
95. Там же.
96. Сакаи Тосихино дзэнсю (Полное собрание сочинений Сакаи Тосихико).
Токио, 1933. Т. 6. С. 101.
97. Pyle К. Op. cit. Р. 79.
98. Ibid. Р. 145.
99. Миякэ Сэцурэй сю (Избранные произведения Миякэ Сэцурэй) // Гэн-
дай нихон бунгаку дзэнсю. Токио, 1931. Т. 5. С. 215.
100. Pyle К Op. cit. Р. 146.
101. Ibid.
102. Ibid. Р 164.
103. Нихон кокумин но хинкаку (Достоинство японского народа) // Кокумин
но томо. 1898. 23 июня.
104. Pyle К. Op. cit. Р. 171.
105. Ibid. Р. 171.
106. Ibid. Р. 150.
107. Ibid. Р. 150.
108. Ibid. Р. 153.
109. Ibid. Р. 153.
ПО. Ibid. Р. 154.
111. Ibid. Р. 155.
112. Янагида Тацудзин. Миякэ Сэцурэй. Токио, 1956. С. 60.
113. Маруяма Кандзи. Миякэ Сэцурэй рон (Взгляды Миякэ Сэцурэй) // Ни¬
хон хёрон. 1937. июнь.
114. Нихондзин // Кокумин но томо. 1891. 23 мар.
195

115. Toxo кёхай хококу (Вестник Восточного общества). 1891. 31 мая.
116. Там же.
117. Там же.
118. Pyle К Op. cit. Р. 158.
119. Ibid. Р. 158.
120. Ириэ Торадзи. Мэйдзи нансин сико (Идеи проникновения на юг в эпоху
Мэйдзи). Токио, 1943. С. 116—117.
121. Flood £. The Shishi Interlude in Old Siams: An Aspect of the Meiji Impact in
Southeast Asia // Meiji Japan’s Centennial Aspects of Political Thought and
Action. Kansas, 1971. P. 84.
122. Ibid. P. 82.
123. Ibid. P. 82.
124. Flood E Op. cit. P. 82-83.
125. Симидзу Гэн. Сэндзэнки нансинрон но хэнъё катэй (Эволюция теории
продвижения на юг в довоенный период) // Киндай Нихон но Тонан Адзиа
кан (Отношение к Юго-Восточной Азии в Японии в новое время). Токио,
1978. С. 73.
126. Там же.
127. Там же.

военный фактор в развитии
политики и экономики
ЯПОНСКОЙ ИМПЕРИИ
III
ГЛАВА
Результаты войн 1894—1895 гг. и 1904—1905 гг.
для Японии
Японские монополии и колониальный вопрос
(1895-1910 гг.)
Влияние Первой мировой войны на политическое
и экономическое положение Японии

Результаты войн 1894—1895 гт. и 1904—1905 гг. для Японии
Историческое значение японо-китайской войны 1894—1895 гг.
не ограничивается рамками локального конфликта между капита¬
листической Японией и феодальным Китаем. Эта война отражала
новый этап в соотношении политических сил на Дальнем Востоке
и имела далеко идущие последствия, обусловившие изменения меж¬
дународной обстановки в данном регионе.
Война с Китаем была первым актом крупномасштабной воен¬
ной экспансии японского капитализма и явилась ярким свидетель¬
ством его активного стремления к насильственному переделу мира
и форсированному захвату колоний. Несмотря на то, что непос¬
редственные участники войны не принадлежали к империалисти¬
ческим государствам, она носила на себе отпечаток империалисти¬
ческой политики стран Западной Европы, оказавших существен¬
ное влияние на ход событий на Дальнем Востоке.
За несколько дней до начала войны, 16 июля 1894 г., Англия
подписала с Японией первый равноправный торговый договор.
Через день он был ратифицирован английской королевой — быст¬
рота, невиданная в международной практике. Англия соглашалась
отказаться от права экстерриториальности в Японии по истечении
5 лет со дня подписания этого договора (16 июля 1899 г.) при усло¬
вии введения в действие уже опубликованных новых японских сво¬
дов гражданского, уголовного, процессуального законодательства и
заключения конвенции о гарантии безопасности промышленной и
торговой собственности англичан. Что касается таможенного тари¬
фа, то он был частично повышен от прежних 5 до 10%. Аналогич¬
ные оговорки были внесены в последующие торговые договоры
Японии с США (22 ноября 1894 г.), Италией (1 декабря 1894 г.»
Россией (8 июня 1895 г.), Германией (4 апреля 1896 г.), Францией
(4 августа 1896 г.), Нидерландами (8 сентября 1896 г.) и другими
заинтересованными странами (до 1898 г.) Все договоры в целом сле¬
дуют английскому прототипу1.
199

Весьма существенно, что хронологически отмена ущемляющих
суверенитет Японии положений в договорах с иностранными дер¬
жавами произошла именно в связи с японо-китайской войной. Это
фактически означало, что первой Англия, а за ней и другие держа¬
вы поддержали агрессивную японскую политику на Дальнем Вос¬
токе, оказали существенную дипломатическую и моральную помощь
Японии, подняв ее статус до уровня равноправной с ними держа¬
вы. Искомые цели последней были достигнуты — Япония превра¬
щалась в независимого субъекта Вестфальской системы междуна¬
родных отношений.
Поддержка со стороны .империалистических держав была опла¬
чена Японией итогами японо-китайской войны, зафиксированны¬
ми в Симоносэкском договоре от 17 апреля 1895 г.2 Она добилась
включения в условия договора требования об «открытии» для инос¬
транной торговли дополнительно нескольких китайских портов и
первая обеспечила себе право создавать предприятия в обрабатыва¬
ющей промышленности Китая, пролагая путь иностранным инвес¬
тициям в ранее закрытые сферы китайской экономики3. Подобные
требования Японии свидетельствовали о дальновидности правящей
элиты страны, сумевшей понять не только быстро достижимую вы¬
году внешнеторгового бума, но и оценить перспективы грядущего
развития промышленного инвестирования за рубежом.
Но, с другой стороны, подобные уступки Китая имели боль¬
шое значение не столько для самой Японии, которая не могла ими
воспользоваться в силу незрелости собственной экономики, сколько
для капитала более развитых стран, в первую очередь — Англии.
Благодаря принципу наибольшего благоприятствования льготы,
доставшиеся японцам как один из результатов войны, распростра¬
нились на все остальные государства, находившиеся к тому време¬
ни в договорных отношениях с Китаем. Последний оказался вы¬
нужденным широко открыть двери не только торговому, но и про¬
мышленному капиталу зарубежных стран.
Японо-китайская война послужила также толчком к широко¬
му проникновению иностранного финансового 'капитала в Китай:
именно с займов, заключенных для покрытия военной контрибу¬
ции 1895 г., начинается все возрастающая финансовая зависимость
Китая. Оценивая результаты этой войны, В. И. Ленин отмечал: «1895:
(Китайско-японская война). Грабят («делят») Китай (Япония +
Россия + Англия + Германия + Франция)»4.
Грабеж Китая означал не только односторонние экономичес¬
кие преимущества иностранцев на территории этой страны, но и
200

прямое отчуждение китайской территории в пользу зарубежных
стран. Яркий пример подала Япония, включив в первоначальный
проект Симоносэкского договора требования о передаче ей ряда
районов Китая. В первую очередь речь шла о южной части Маньч¬
журии, в которую входили Ляодунский полуостров с Порт-Арту¬
ром и вся смежная с ним к северу область от «открытого» (с 1860 г.)
порта Нючжуана в устье реки Ляо до города Аньдуня на левом бе¬
регу пограничной с Кореей реки Ялу5. Подобные требования от¬
вечали не столько экономическим, сколько политическим и воен¬
но-стратегическим целям Японии. Попытки Японии усилить свои
позиции, захватив столь важный стратегический плацдарм на пути
завоевания Китая, вызвали протест со стороны России, Германии
и Франции, каждая из которых преследовала собственные цели.
Россия сама искала незамерзающий порт для военно-морской базы
на тихоокеанском побережье. Германия стремилась переориенти¬
ровать усилия российской политики с запада на Дальневосточный
регион, пытаясь ослабить влияние России в Европе. Франция под¬
держала позицию России по этому вопросу, руководствуясь, глав¬
ным образом, обязательствами по союзному договору. Пользуясь
экономическим и военным отставанием Японии, соперники спе¬
шили захватить в течение 1895—1899 гг. стратегически выгодные
позиции в Шаньдуне (Германия и Англия), в Маньчжурии и Ко¬
рее (Россия), в провинции Гуандун (Франция) и таким образом
завершить раздел Китая на сферы влияния. В этот момент Япония
была еще слабее других капиталистических стран, ей пришлось вре¬
менно отступить и за небольшую денежную компенсацию - 30 млн
таэлей — отказаться от претензий на Южную часть Маньчжурии.
Но она достаточно четко вычислила своего следующего противни¬
ка на азиатском континенте и начала подготовку к новой войне, в
основу которой была положена почти вся огромная контрибуция,
полученная от Китая.
Победа Японии в войне с Китаем принесла ей остров Формозу
со всеми относящимися к нему островами, Пескадорский архипе¬
лаг, признание Китаем независимости Кореи. Последнее означало,
что, по крайней мере, Китай не будет соперником Японии в ко¬
рейском вопросе. Но, что, пожалуй, было самым важным для Япо¬
нии в тот период, — она получила от Китая огромную контрибу¬
цию — 200 млн таэлей. Эта сумма (в переводе на японские деньги —
368,2 млн иен) значительно превышала издержки ее войны с Кита¬
ем, составившие 232,6 млн иен6. Кроме того, большая часть воен¬
ных расходов была покрыта за счет внутренних займов и некото¬
201

рых других источников, из суммы же, полученной от Китая, толь¬
ко 79 млн иен было истрачено на погашение расходов, непосред¬
ственно связанных с войной7.
Оставшиеся значительные средства были положены в основу
послевоенной программы развития японской экономики, которая
была рассчитана на 10 лет (1896—1905) и предусматривала создание
ряда отраслей тяжелой, главным образом военной, промышленно¬
сти, реорганизацию и укрепление вооруженных сил.
Принятая парламентом в 1895 г. первоначальная редакция про¬
граммы, впоследствии не раз подвергавшейся дополнениям и из¬
менениям, включала расходы на усиление морских и сухопутных
военных сил в 295 млн иен и на промышленные предприятия и
железнодорожное строительство — 136 млн иен.
На деле расходы лишь на развитие военно-морского флота в
1896-1903 гг. поглотили до 355 млн иен. А в целом затраты на ар¬
мию и флот по обычному и специальному разделам бюджета за
1896—1903 гг. составили 773,2 млн иен8. По сравнению с этой сум¬
мой вложения правительства в металлургическую промышленность
за эти же годы — более 19 млн иен9 выглядят каплей в море. Имен¬
но из-за недостатка средств первая очередь государственного метал¬
лургического комбината в г. Явата, строительство которого началось
в 1897 г., была введена в строй только в феврале 1901 г. Частные
металлургические предприятия оставались и вовсе незначительны¬
ми по объему выплавки чугуна и стали.
С 1896 по 1903 г. государство предоставило частным японским
судостроительным компаниям субсидии в размере 1,6 млн иен.
Некоторые японские судоверфи, в частности, заводы Мицубиси в
Нагасаки, уже начали в это время строить торговые суда, по тонна¬
жу и оборудованию приближающиеся к мировым стандартам. Но
наиболее крупные корабли Япония продолжала строить на иност¬
ранных верфях. За десятилетие (1896-1905) тоннаж судов торгово¬
го флота, построенных в самой Японии и закупленных за грани¬
цей, находился в соотношении 31:6910.
Внимание правительства, уделяемое развитию торгового фло¬
та, в значительной мере определялось военными соображениями:
крупные торговые суда впоследствии, во время русско-японской
войны 1904—1905 гг., использовались как военные транспорты. Все
военные корабли Япония покупала за границей, главным образом
в Англии. Данные об импорте вооружения и военных судов не по¬
падали в официальную статистику и не конкретизировались. Тем
не менее из «послевоенной программы» следует, что на расшире-
202

^ние военно-морского флота было отпущено 359,2 млн иен", что в
224,5 раза превышало субсидии частным судокомпаниям на строи¬
тельство торговых судов и достаточно ярко иллюстрировало мили¬
таристский характер экономической политики правительства.
К 1900 г. военные заводы и арсеналы составляли 49% всех госу¬
дарственных предприятий. На них было сосредоточено 54% рабо¬
чих и 74% двигателей в пересчете на лошадиные силы12.
В комплексе частнокапиталистического производства по-пре¬
жнему лидировала текстильная промышленность. Из 7171 промыш¬
ленного предприятия, которые существовали к 1900 г., 4150 было в
текстильной отрасли, только она одна демонстрировала серьезные
успехи и превращалась в главную экспортную отрасль Японии.
Для частного капитала Японии основополагающей оставалась
тенденция к увеличению капиталовложения в банкй и торговлю и
в значительно меньшей степени — в промышленность. В целом с
1894 г. по 1903 г. общая сумма инвестиций в экономику Японии
увеличилась более, чем в 3,5 раза (с 249,8 млн иен до 887,6 млн иен),
однако доля капитала, вложенного в промышленность, составила
от этой суммы лишь 19%. Капиталовложения в торговлю и банки
превосходили почти в 3 раза инвестиции в промышленность13. Но
и банки в тот период были еще недостаточно крупными, в среднем
на каждый приходилось по 237 тыс. иен оплаченного капитала, и
даже самые мощные из них не играли роли центров, действитель¬
но контролирующих народное хозяйство страны.
Таким образом, огромные государственные инвестиции в во¬
енное строительство и военную промышленность ограничивали
возможности развития мирных отраслей экономики. В то же вре¬
мя частным предпринимателям на том этапе еще не хватало средств
и опыта, и они, естественно, предпочитали вкладывать капитал в
отрасли, наиболее быстро обеспечивающие отдачу. Издержки же
военной конъюнктуры перекладывались на плечи народа. В резуль¬
тате роста военных расходов к 1900 г. налоговые поступления бюд¬
жета были увеличены на 75,6 млн иен, что составляло половину его
доходной статьи и на 5 млн превысило бюджетный доход 1893 г.
За всеми этими цифрами стояла задача утроить численность
сухопутных войск (до 13 дивизий состава 170 тыс. человек мирно¬
го времени и 600 тыс. чел. военного времени) и учетверить тоннаж
военного флота (60 тыс. тонн в 1895 г., 287 тыс. тонн в 1903 г.) -
задача, целиком выполненная в намеченный срок14.
Рост непроизводительных расходов не мог не повлиять на уро¬
вень цен. За годы войны с Китаем и в послевоенный период замет¬
203

но подорожали все предметы первой необходимости. Так, напри¬
мер, цена коку (150 кг) риса, основного продукта питания япон¬
цев, увеличилась с 7 иен в 1893 г. до 13 иен в 1898 г. Если за
1873—1893 гг. стоимость товаров возросла на 26%, т. е. в среднем
ежегодно - на 1,2%, то за десятилетие с 1894 по 1903 г. она подско¬
чила на 69%, обнаружив ежегодный рост в размере 6,9%15.
Рост цен, с одной стороны, и увеличение бремени налогов —
с другой, серьезно ухудшили за время войны положение японских
трудящихся, особенно рабочих, численность которых значительно
выросла в соответствии с потребностями развивающейся промыш¬
ленности. В результате социальное напряжение в стране не ослабе¬
вало, несмотря на усиление националистических и милитаристских
настроений в обществе в связи с победой над Китаем.
С другой стороны, сохраняющаяся напряженность в междуна¬
родных отношениях на Дальнем Востоке явно свидетельствовала об
отсутствии стимулов к ее смягчению. Во всяком случае, обстановка
на Корейском полуострове этому вовсе не способствовала. После
спровоцированного Японией вооруженного переворота и убийства
корейской королевы король Коджон со своим старшим сыном на¬
шли убежище в Русской миссии в Сеуле. Указом короля в отставку
были отправлены прежние министры, устраивавшие Японию, и на¬
значено новое правительство, члены которого в большинстве своем
придерживались пророссийской ориентации. Последовавшие дип¬
ломатические переговоры и подписанные документы не смогли нор¬
мализовать или смягчить отношения между Россией и Японией.
«Меморандум Комура-Вебер» в окончательном варианте был
подписан спустя три месяца после бегства короля 14 мая 1896 г. Обе
стороны договорились дать Коджону «дружеский совет» возвратить¬
ся в свою резиденцию, «как скоро исчезнет всякое сомнение в его
безопасности». Вместе с тем Япония вынуждена была признать но¬
вое русофильское правительство Кореи. Кроме того, ей пришлось
также согласиться на присутствие здесь российских военных час¬
тей для охраны Русской миссии и консульств, правда, в объеме, «не
превышающем количества японских войск в тех же местностях».
Если учесть, что до этого одна Япония имела войска на террито¬
рии Кореи, то для России это соглашение стало определенной по¬
бедой, для Японии - явным поражением16.
Заключение русско-китайского оборонительного союза на ос¬
нове Московского договора от 22 мая 1896 г. и последовавшее за
ним подписание контракта на строительство КВЖД и конвенции
об аренде Порт-Артура и Дальнего привели к новому серьезному
204

обострению русско-японских противоречий. Это был вполне про¬
гнозируемый ход событий. В тексте Московского русско-китайского
договора слишком откровенно для дипломатического документа
обозначался главный потенциальный противник России (и Китая,
естественно) на Дальнем Востоке. В 1 сг. договора прямо указыва¬
лось, что в случае нападения Японии на русскую территорию в
Восточной Азии или на территорию Китая и Кореи «обе высокие
договаривающиеся стороны обязуются поддерживать друг друга все¬
ми сухопутными и морскими силами». Возможно, для Китая по¬
добная постановка вопроса была благоприятна, так как сталкивала
между собой двух его наиболее опасных соседей. Но для России она
была чревата тяжелыми последствиями. Российское правительство
проявляло явное недопонимание степени напряженности обстанов¬
ки. Япония, со своей стороны, демонстрировала непримиримую
позицию в защите собственных геополитических интересов на ази¬
атском континенте, а также огромные усилия и целеустремленность
в развитии военно-экономического потенциала. В целом предска¬
зуемой была и позиция западных стран, в том числе и США, по
этому вопросу, но она также оказалась за пределами пристального
внимания российского МИДа. Кроме того, все эти соглашения по¬
следовали достаточно быстро после знаменитого требования трех
держав — России, Германии и Франции к Японии об отказе пос¬
ледней от притязаний на Ляодунский полуостров.
Дальнейший ход событий привел лишь к новому витку проти¬
востояния России и Японии. Секретная статья «Московского
протокола Лобанов-Ямагата» от 9 июля 1896 г. подтверждала усло¬
вия «Меморандума Комура-Вебер» от 14 мая 1896 г., а также давала
корейскому правительству возможность приглашать русских воен¬
ных инструкторов и финансовых советников. Отдельно было ого¬
ворено, что оба правительства не будут посылать в Корею свои вой¬
ска без взаимного уведомления, а в случае необходимости устано¬
вят «зоны действия обоих государств». Японское правительство,
правда, предлагало России разделить Корею на сферы влияния (на
север и юг) по 38 параллели, но получила отказ.
Отказ России разделить Корею на сферы влияния при сохра¬
нении двустороннего русско-японского контроля на Корейском
полуострове означал, что, если какой-то компромисс и достигнут,
то он очень не прочен. Сложившаяся ситуация лишь способство¬
вала углублению взаимного недоверия.
Довольно длительное пребывание корейского короля в поме¬
щении Русской миссии раскрывало перед Россией широкий спектр
205

возможностей для укрепления влияния на Корейском полуостро¬
ве. Но, вместе с тем, изоляция короля в одном из иностранных
представительств вызывала недоумение и возмущение в народе и
раздражение дипломатов других стран. В апреле 1896 г. Россия до¬
билась от корейского правительства права на разработку горных
месторождений в провинции Северная Хамгэн, недалеко от мань¬
чжурской границы. В сентябре того же года Ю. И. Бриннер, Вла¬
дивостокский коммерсант, получил лесопромышленные концессии
в бассейне реки Ялу. В августе 1896 г. российский генеральный штаб
направил в Корею полковника Стрельбитского в качестве военно¬
го и Д. Д. Покотилова в качестве финансового агентов при корей¬
ском правительстве. Они прибыли в сопровождении небольшого
отряда российских офицеров для оказания помощи в организации
корейской армии. Это было началом российской политики «совет¬
ников и концессий».
Стремление вытеснить Россию из Маньчжурии занимало пер¬
венствующее место в дальневосточной политике всех держав вплоть
до русско-японской войны 1904—1905 гг. На этой почве произош¬
ло сближение Англии с Японией, которое при полном сочувствии
Соединенных Штатов привело 30 января 1902 г. к заключению ан¬
гло-японского союза, целью которого объявлялось «поддержание
статус-кво и всеобщего мира на Дальнем Востоке, независимости
и целости Китая и Кореи, а также обеспечение равных возможно¬
стей для торговли и промышленности всех наций в обеих странах»17.
В англо-японском союзном договоре содержалось и первое
официальное упоминание о «специальных интересах» Англии в
Китае, а Японии — в Китае и Корее. Под «специальными интере¬
сами» Японской империи имелись в виду экономические, полити¬
ческие, идеологические, военные и территориальные интересы,
обосновывавшиеся географической близостью Кореи и Китая, тер¬
ритории которых, по утверждению Японии, были необходимы для
обеспечения ее национальной безопасности.
Признание «специальных интересов» явилось прямым и непос¬
редственным отрицанием политики «открытых дверей», изложен¬
ной в известной доктрине, с которой США выступили в 1899 г.
Однако формальное согласие Японии с доктриной «открытых две¬
рей и равных возможностей» и антирусская направленность ее по¬
литики, импонирующая США и другим заинтересованным странам,
на некоторое время смягчили и затормозили растущие японо-аме¬
риканские противоречия.
Заключенное 8 апреля 1902 г. в Пекине русско-китайское со¬
206

глашение о восстановлении суверенных прав Китая над Маньчжу¬
рией и о порядке и сроках эвакуации из Маньчжурии русских войск
свидетельствовало о том, что англо-японский союз оказал извест¬
ное воздействие на русскую политику. Соглашение было, впрочем,
обусловлено обязательством Китая принять необходимые меры к
действенной охране русских железнодорожных линий в Маньчжу¬
рии и не допускать враждебных русским интересам действий дру¬
гих держав. Однако продолжающиеся нападения хунхузов и напря¬
женность общего международного положения на Дальнем Востоке
очень быстро дали российским властям новый повод для того, что¬
бы ограничиться выводом войск только из юго-западной части про¬
винции Фынтянь.
Этот очередной поворот в политике России, с точки зрения
стратегических интересов Японии, представлялся совершенно не¬
приемлемым. Проблема же России состояла в том, что на рубеже
XIX—XX вв. она еще не обладала достаточным экономическим по¬
тенциалом, чтобы воспользоваться своими преимуществами в от¬
ношениях с Китаем и Кореей. Кроме того, и это было особенно
важным, она не располагала на Дальнем Востоке необходимыми
военными ресурсами, чтобы защитить собственные политические
и экономические интересы как на текущий момент, так и в перс¬
пективе на будущее.
Уверенная в поддержке как Англии, так и Соединенных Шта¬
тов, а также в бездействии Франции и Германии, Япония не обра¬
щала более внимания на возраставшие уступки России, под конец
отказавшейся от всяких притязаний на Корею, и решила исполь¬
зовать исключительно благоприятную для нее международную конъ¬
юнктуру для того, чтобы нанести решительный удар России не толь¬
ко в Корее, но и в Маньчжурии, и вернуть себе приобретения Си-
моносэкского мира.
Япония рассчитывала на слабость своего противника на его даль¬
невосточных окраинах, на международную финансовую и полити¬
ческую поддержку и быстрое завершение военных действий. Вой¬
на вскрыла экономическую и военную неподготовленность России,
а главное — нестабильность ее социального и политического поло¬
жения. «Прогрессивная передовая Азия нанесла непоправимый удар
отсталой и реакционной Европе»18, — писал В.И. Ленин, весьма оди¬
озно оценивая сложившуюся ситуацию. В свою очередь, опасаясь
революции, царское правительство поспешило заключить с Япо¬
нией мир, хотя теоретически потенциал России был отнюдь не ис¬
черпан, и она могла бы продолжать войну.
207

По Портсмутскому договору Россия признала за Японией пре¬
обладающие политические, военные и экономические интересы в
Корее, что полностью исключало ее из сферы влияния самой Рос¬
сии и обеспечивало возможность установления японского протек¬
тората над Кореей. Япония получила «в вечное и полное владение»
южную часть острова Сахалина с прилегающими островами. Рос¬
сия также передала ей аренду Порт-Артура, Талиена (Дайрена —
Е.В.) и прилегающих территорий, «а также все права, преимуще¬
ства и концессии, связанные с этой арендой или составляющие ее
часть...»19 В результате японцы приобрели «опорный пункт неиз¬
меримой важности для воздействия на Корею, Китай и Маньчжу¬
рию»20 .
Победа над Россией принесла Японии существенные полити¬
ческие дивиденды. Она превратила ее, как справедливо отмечал
американский историк Ч. Нью, «в доминирующую силу в Азии,
обладающую полной гегемонией в отношении Кореи, исключитель¬
ными правами в Маньчжурии и питающую скрытые намерения в
отношении Китая»21.
Япония не только вошла в число великих держав, но и полу¬
чила важный опорный пункт на континенте. Японский историк
Ситоси Янага подчеркивал, что «став преемником прав и особого
положения, которое Россия имела, арендуя Ляодунский полуост¬
ров, Япония обеспечила себе прочные позиции на Азиатском кон¬
тиненте, превратившись по сути дела в континентальную держа¬
ву»22 .
Контрибуции Япония от России не получила, но в соответ¬
ствии с 13 ст. Портсмутского договора представила счет на оплату
расходов по содержанию русских военнопленных. Японская сто¬
рона потребовала 666 иен за содержание каждого военнопленного,
что в обшей сумме составило около 50 млн иен. Счет был явно за¬
вышен, но Россия вынуждена была его оплатить, исходя из необ¬
ходимости ускорить мирное урегулирование с Японией. Правда,
русское Министерство финансов, со своей стороны, потребовало
от Японии по 750 иен за каждого японского военнопленного, од¬
нако разница в русских и японских счетах составила все же сумму
в 47 млн иен, которая и была через Лондон выплачена Японии
10 ноября 190723.
Русско-японская война 1904—1905 гг. дала дальнейший толчок
развитию японской промышленности. Только за первый послево¬
енный год в Японии возникло более 180 новых промышленных и
торговых акционерных компаний с капиталом в 250 млн иен. Вой¬
208

на, а также продолжавшаяся после нее милитаризация страны сти¬
мулировали развитие тяжелой промышленности. Тоннаж спущен¬
ных судов, например, увеличился с 32 тыс. т в 1905 г. до 66 тыс. т
в 1907 г., т. е. более чем вдвое24.
Правительственные заказы и на этот раз весьма обогатили япон¬
скую буржуазию, которая основную долю новых инвестиций на¬
правляла теперь в промышленность, а не в банковское дело и транс¬
порт, как было до войны. Однако общий уровень промышленнос¬
ти в первые послевоенные годы был по-прежнему невысок. В 1906 г.
из 10,6 тыс. предприятий цензовой промышленности 5,7 тыс., т. е.
53%, не имели никаких силовых двигателей, и на них работали вруч¬
ную. Япония оставалась аграрно-индустриальной страной, 60% ее
населения занималось сельским хозяйством. На долю промышлен¬
ности приходилось только около 40% продукции всего народного
хозяйства25.
Победа над Россией недешево досталась Японии. Она потеряла
убитыми и ранеными около 230 тыс. чел., что при предвоенном
составе японской армии в 320 тыс. чел. достаточно ясно определя¬
ло величину урона26. Весьма тяжелым оказалось финансовое поло¬
жение страны. Каждый месяц военных действий обходился Япо¬
нии в ПО млн иен. В итоге общая сумма издержек на войну
1904-1905 гг. составила 1986 млн иен, из которых 1427 млн иен, или
71,9%, было покрыто внешними и внутренними займами.
Другим важным источником покрытия военных издержек яви¬
лись налоги, которые возросли за период с 1893/94 до 1907/08 гг. с
70 млн иен до 350 млн иен27. Наглядным проявлением тяжелого
финансового и экономического положения Японии в этот период
явились высокие темпы инфляции. В сентябре 1905 г., когда был
заключен мир, общий уровень цен в Японии был на 19,5% выше,
чем до войны. Резко возрос государственный долг — с 549 млн иен
в 1903 г. до 2,2 млрд иен в 1906 г. В составе этой суммы внешняя
задолженность Японии, которая в 1903 г. определялась ничтожной
цифрой - менее 100 млн иен, в 1906 г. достигла 1146 млн иен2’.
На рубеже XIX—XX вв., когда Япония делала только первые
шаги на пути от капитализма к империализму, войны призваны
были решить те проблемы, которые капиталистическое общество
не в состоянии было отрегулировать мирным путем. Военно-инф¬
ляционная конъюнктура стимулировала и ускоряла развитие соот¬
ветствующих отраслей тяжелой промышленности и обогащала круп¬
ные фирмы, которым доставалась львиная доля военных заказов.
Увеличивалась занятость, рос рабочий класс. Используя свою во¬
209

енную силу для достижения не только собственных целей, но в оп¬
ределенной мере и в интересах других империалистических держав,
Япония смогла добиться ликвидации системы неравноправных до¬
говоров. Она получила таможенную автономию, стала, наконец, в
политическом и военном плане независимой державой.
Вместе с тем, войны истощали государственные финансы Япо¬
нии, ложились тяжким бременем на народ, приводили к однобо¬
кому развитию экономики. Государственные субсидии являлись
необходимым и едва ли не единственным фактором финансирова¬
ния инфраструктуры и ведущих отраслей производства. Это в из¬
вестной степени ограничивало самостоятельность частного капита¬
ла и консервировало его зависимость и заинтересованность в со¬
трудничестве с правящей бюрократией и военными кругами.
Японские монополии и колониальный вопрос (1895—1910)
Что же действительно давали японскому капитализму захваты¬
ваемые территории, насколько колонии стимулировали рост япон¬
ской экономики и развитие монополий?
Ряд видных американских исследователей считали, что колонии,
захваченные Японией в результате войн с Китаем и Россией, ни¬
какого экономического значения для нее в тот период не имели, з\
политика экспансии являлась результатом имперских амбиций ц
наносила лишь огромный ущерб государству. В частности, Д. Фэй-
рбэнк, Э. Рейшауэр и А. Крэйг в работе «Восточная Азия. Совре¬
менная трансформация» писали: «Если рассматривать вопрос с чи-^
сто экономической точки зрения, то колониальные владения Япо-т
нии приносили ей больше убытков, чем дохода. Гораздо больше
средств ушло на инвестиции в эти районы, чем было получено из
них, не говоря уже о громадных военных затратах, потребовавшихся
для завоевания и удержания этих владений»29. К таким же выводам
приходит и профессор Пенсильванского университета Хилери Кон¬
рой. Он утверждает, что хотя японо-китайская война явилась пер¬
вым шагом Японии к аннексии Кореи, она не была вызвана торго¬
вым соперничеством с Китаем в Корее, или проникновением на
полуостров японского капитализма30.
Колониальная экспансия Японии по сравнению с аналогичными
действиями других держав, несомненно, имела свои отличия, выз¬
ванные спецификой модернизационных процессов. Японский ка¬
питализм развивался ускоренными темпами в условиях консерва¬
ции феодальных пережитков прежде всего в социальной сфере,
210

обостренного соперничества с экономически более сильными кон¬
курентами, широкомасштабной милитаризации и активного воз¬
действия государства на все хозяйственные процессы, в том числе
на искусственное формирование финансовой олигархии. Возник¬
нув на этой основе и подчиняясь целям укрепления военной мощи
государства, ускорения накопления капитала, обеспечения метро¬
полии сырьем и продуктами питания, а также в перспективе и рын¬
ками сбыта, японская колониальная экспансия, естественно, при¬
обрела соответствующие характер, формы и направления.
Тайвань (Формоза) одним из первых подвергся ограблению и
жестокой эксплуатации Японии, поэтому на его примере ярче все¬
го проступает специфика начального этапа японского колониализ¬
ма. В первые годы после того, как Тайвань перешел к Японии, до
русско-японской войны, его финансы поддерживались субсидия¬
ми японского казначейства. В Японии многие считали это чрезвы¬
чайно дорогой ценой за перспективы, пока ничем не подтверждае¬
мые; особенно возмущалось руководство армии, требовавшее
продать бесполезный остров и все средства концентрированно на¬
править на подготовку к захвату Маньчжурии31.
Однако Тайвань не продали, и вскоре дела пошли таким обра¬
зом, что недовольные не могли не получить удовлетворение.
С 1904 г. Тайвань перешел на самофинансирование, и если Фран¬
ция потратила для достижения аналогичных целей в Индокитае
20 лет и 830 млн фр. (332 млн иен), то Японии это стоило значи¬
тельно дешевле — 9,5 лет и 30,5 млн иен32. Переход на самофинан¬
сирование был осуществлен военным генерал-губернатором Фор¬
мозы Кодама и гражданским губернатором Гото за счет резкого по¬
вышения местных налогов (с 1898 г.), проведения так называемого
обследования земель с целью увеличения площади облагаемых уча¬
стков, введения монополии на опиум (1896 г.), соль (1899 г.), кам¬
фору (1899 г.), табак (1905 г.), выпуска промышленных займов и т. д.
В книге Такакоси Ёситаро «Управление Тайванем» приводятся срав¬
нительные данные о распределении налогового бремени на душу
населения (автор берет как государственные, так и местные налоги
по данным на 1914 г.): «В Японии — 3 иены 34 сэна 3 рина, во фран¬
цузском Индокитае — 2 иены 18 сэн, а на Формозе — 4 иены 55 сэн
4 рина»33.
По уровню налогового обложения Тайвань занял одно из пер¬
вых мест среди колоний всего мира. Гото по этому поводу говорил
следующее: «В борьбе за устойчивость финансового положения мы
выжимали все соки из новых японских подданных, стремясь во что
211

бы то ни стало облегчить бремя, лежащее на метрополии... Вред¬
ные последствия, проистекающие из этой политики, должны ос¬
таться неизвестными не только для иностранцев, но и для новых
поселенцев Тайваня»34.
В 1907 г. в связи с увеличением годового дохода Тайваня япон¬
ский парламент потребовал перенесения в общеимперский бюджет
ряда доходных статей из особого бюджета острова. Начиная с 1909 г.
эти отчисления год от года варьировались по тем или иным стать¬
ям, но неуклонно возрастали.
В 1899 г. был основан Тайваньский банк, который стал глав¬
ным рычагом перекачивания капитала в метрополию и источником
обогащения японских фирм на Тайване. В целях аккумулирования
средств банк прибегал к внеэкономическим методам принуждения,
заставляя местных жителей подписываться на займы и делать сбе¬
режения в сберегательных кассах, которые потом также переходи¬
ли в руки банка. Образовавшиеся суммы переходили в руки банка,
впоследствии они расходовались главным образам в качестве ссуд
японским фирмам. В книге Яутихара Тадао, который был компе¬
тентным специалистом в вопросах колонизации, показывается, что
56,8% всех банковских ссуд Тайваня и 67,3% ссуд непосредственно
Тайваньского банка приходилось на Японию, оставшиеся средству
в основном передавались в руки японских фирм на Тайване.
Основной отраслью тайваньской экономики была сахарная
промышленность, в развитии которой японский капитал проявлял
исключительную заинтересованность. Если в 1902—1903 гг. на ост¬
рове действовал лишь один сахарный завод, то за период с 1905 по
1910 г. здесь возникли крупные компании: «Энсуйко», «Мэйдзи»,
«Тоё», «Хаяси» «Хонгэн», «Синко», «Тэйкоку», всего к 1910—1911 гг.
образовалось 21 предприятие35. Все они принадлежали или конт¬
ролировались «Мицуи», «Мицубиси», «Фудзияма», Тайваньским
банком и «Мацуката». Триумвирату «Мицуи», «Мицубиси» и «Фуд¬
зияма» принадлежало 3/4 всей сахарной промышленности острова.
Половина всего акционерного капитала, половина всей пахотной
земли острова и почти половина всех крестьянских хозяйств нахо¬
дились во власти этих трех монополий, которые для более эффек¬
тивного управления отраслью создали в 1900 г. картель.
Генерал-губернаторство оказывало японским фирмам самую
действенную помощь. Предприятия, принадлежавшие тайваньцам,
доводились до разорения, отбирались и передавались сахаропро¬
мышленным компаниям. Когда японские капиталисты приступи¬
ли к массовой скупке земли за бесценок для организации сахарных
212

плантаций, администрация применила методы насилия и внеэко¬
номического принуждения к бывшим землевладельцам. Известны
случаи, когда землевладельцам рассылались пригласительные пись¬
ма, и после того, как они собирались, несогласных подвергали те¬
лесному наказанию или арестовывали. Тайваньская сахарная про¬
мышленность, вскормленная удачной для нее конъюнктурой ми¬
рового рынка, приносила компаниям огромные прибыли. Японские
фирмы, начав свои дела на Формозе с грошей, превращались в круп¬
нейшие капиталистические монополии.
Ярким примером такого молниеносного роста является компа¬
ния Судзуки Гомэй, которая начала в 1902 г. с капитала в 500 тыс.
иен, а к моменту своего банкротства в 1927 г. увеличила его в тыся¬
чу раз, доведя до 500 млн иен. История этой компании, типичная
для японских сахаропромышленных предприятий, свидетельствует
о том, что преобладающая часть инвестиций на Формозе была со¬
здана не путем экспорта капиталов из Японии, а на основе эксп¬
луатации тайваньских трудящихся при значительных субсидиях ге¬
нерал-губернаторства и Тайваньского банка.
Корея явилась вторым после Тайваня приобретением Японской
империи. Планы по ее захвату разрабатывались давно и настойчи¬
во. Еще в первые годы после революции 1867—1868 гг. Корея рас¬
сматривалась и в правящих кругах, и в оппозиции как наиболее
удобный объект колониальной экспансии, побудительные мотивы
при этом выдвигались в основном политического и военно-страте¬
гического характера. По мере эволюции японского капитализма цели
захвата и эксплуатации Кореи приобретали экономическое содер¬
жание.
Однако практически реализовать свои экспансионистские на¬
мерения Японии было весьма сложно. Страна была опутана нерав¬
ноправными договорами, лишена права таможенной автономии, во
внешней торговле господствовали иностранные торговые дома, еще
в 1900 г. 61% экспорта и 60,4% импорта Японии шло через зару¬
бежные торговые фирмы36.
Финансовая база была слаба, в жесткой борьбе с западноевро¬
пейскими компаниями Япония проигрывала из-за низкой конку¬
рентоспособности своих товаров. Немногие из японских торгов¬
цев были подготовлены для ведения дел с заграницей, не было опыта
коммерческой деятельности за пределами страны, не хватало зна¬
ний языка и конъюнктуры рынка, необходимых деловых связей.
Экстренная необходимость преодоления сложившейся ситуации
была очевидна и для деловых кругов, и для правительства. Источ¬
213

ником всех бед японского капитализма являлась недостаточная зре¬
лость процесса первоначального накопления капитала, которая
обусловливала соответствующее отставание страны. Отсюда выте¬
кала и основная задача — использовать все возможные средства для
ускорения этого процесса, сокращения и ликвидации огромного
разрыва между Японией и ее более развитыми соперниками. Кар¬
динально новых путей для решения этой задачи японская бюрок¬
ратия не изобретала. Наряду с активным государственным регу¬
лированием экономики, политикой протекционизма, государ¬
ственным долгом, налогами, займами и т. д. весьма важную роль
играли внешняя торгбвля, которую настоятельно требовалось ос¬
вободить qt пут иностранной зависимости, и эксплуатация коло¬
ний, которые не менее настоятельно требовалось завоевать. Вой¬
ны призваны были обеспечить ускоренную реализацию намечен¬
ных мероприятий.
Подписание равноправного договора с Англией накануне японо¬
китайской войны и введение новых таможенных тарифов, отмена
пошлины на экспорт хлопчатобумажной пряжи в 1897 г. и на импорт
хлопка-сырца в 1896 г., полная ликвидация пошлин на экспорт това¬
ров в 1899 г. стимулировали развитие внешней торговли и поощряли
развитие промышленности, в первую очередь текстильной.
Победа над Китаем позволила Японии основательно потеснить
китайских торговцев и расширить сбыт своих товаров в страны Азии.
С 1896 г. азиатские страны заняли первое место в экспорте Японии,
а с 1901 г. — в импорте37. Китай превратился в крупного поставщика
хлопка-сырца, экспорт которого почти полностью шел в Японию,
его роль во внешнеторговых связях последней резко возросла.
В результате победы над Россией Япония добилась признания
за собой по Портсмутскому договору преобладающих интересов в
Корее: политических, военных и экономических. Однако установ¬
ление протектората не привело к ожидаемой стабильности в япо¬
но-корейских торговых отношениях. Хотя с 1905 г. по 1907 г. экс¬
порт Японии в Корею возрос с 26,6 млн иен до 32,8 млн иен, а
импорт - с 6,1 млн иен до 16,4 млн иен. в последующие два года
произошел спад, экспорт в Корею упал в 1909 г. до 27 млн иен, а
импорт из Кореи — до 14,1 млн иен38. В период до аннексии Ко¬
реи, за 1890-1909 гг., доля Японского экспорта в Корею в общей
сумме вывоза Японии увеличилась всего с 2,2% до 6,5%, а импорт
из Кореи за этот же период хоть и возрастал в стоимостном выра¬
жении, но в процентном отношении снизился с 5,3% до 3,6% от
всей суммы японского ввоза в целом39.
214

Сложившееся положение явилось результатом неспособности
японского капитала даже в условиях протектората вытеснить с ко¬
рейского рынка английские и американские товары, обладающие
более богатым ассортиментом и более высоким качеством, особен¬
но это касалось металлических изделий, железнодорожного обору¬
дования и различного рода машин и оборудования. Требовались
радикальные протекционистские меры. Кроме того, помимо тор¬
говли существовали и другие способы наживы: от спекуляции зем¬
лей до откровенного грабежа национальных богатств, что было зна¬
чительно удобнее делать в условиях полного политического господ¬
ства, т. е. аннексии.
Значение корейского рынка для японского частного капитала
быстро росло по мере развития текстильной промышленности,
превратившейся в главную экспортную отрасль страны. Уже в 1896 г.
хлопчатобумажные изделия японского производства составляли
53,3% экспорта Японии в Корею, а иностранного - только 14,5%
против соответственно 22,7% и 51,4% в 1885 г.40 Конечно, китайс¬
кий рынок по своей емкости и платежеспособности был более пер¬
спективным, чем корейский, однако для японских низкокачествен¬
ных и малоконкурентных хлопчатобумажных тканей Китай был
менее доступен, чем Корея. Поэтому на фоне значительного роста
экспорта Японии в Китай Корея тем не менее на протяжении ряда
лет оставалась главным рынком сбыта японских хлопчатобумажных
тканей: в период с 1895 по 1900 г. сюда шло около 50% всего япон¬
ского экспорта, что в два раза превышало аналогичные поставки в
Китай и составляло около 3% всей этой продукции, производимой
в стране41.
К японскому капитализму этой эпохи в известной степени при¬
менима оценка ситуации, сложившейся в российской экономике
1890-х гг.: «...расширение внутреннего рынка задерживается многими
обстоятельствами; ... и фабриканты не станут, конечно, ждать, чтоб
другие отрасли народного хозяйства догнали в своем капиталисти¬
ческом развитии текстильную индустрию. Фабрикантам нужен ры¬
нок немедленно, и если отсталость других сторон народного хозяй¬
ства суживает рынок в старом районе, то они будут искать рынка в
другом районе или в других странах или в колониях ...»42
Заинтересованность японских текстильных монополий в ко¬
рейском рынке подтверждается их настойчивым стремлением из¬
гнать американских и английских конкурентов из Кореи после ус¬
тановления протектората. Поскольку правительство, стремясь по¬
лучить согласие США и Англии на аннексию Кореи и не допустить
215

усиления их недовольства, не решалась повысить таможенные по¬
шлины, то в 1906 г. три наиболее крупные хлопчатобумажные ком¬
пании в Осака объединились и образовали текстильную ассоциа¬
цию во главе с «Мицуи Буссан» в качестве своего торгового пред¬
ставителя в Корее. Их цель состояла в снижении конкуренции между
собсзвенными фирмами и вытеснении зарубежных соперников43.
Однако полностью монополизировать корейский рынок им все-таки
не удалось. Основными статьями корейского экспорта в Японию
являлась продукция сельского хозяйства. В 1908—1909 гг. доля Япо¬
нии в экспорте корейского риса составляла 73%. Японцы вывози¬
ли из Кореи высококачественный рис по низким ценам, в резуль¬
тате чего он обходился им гораздо дешевле, чем собственный. В годы
протектората в Японию поступал весь хлопок, экспортируемый из
Кореи, 97% пшеницы и ячменя, 92% рыбы и более 50% домашнего
скота. Корея превращалась в аграрно-сырьевой придаток Японии44.
Торговые операции японских фирм в Корее финансировал
Первый банк, который к 1905 г. создал свои филиалы на всем Ко¬
рейском полуострове. Наиболее активную деятельность банк раз¬
вернул после японо-китайской войны, в 1896-1899 гг. С 1905 г. он
функционировал фактически как центральный банк Кореи, полу¬
чив право выпускать денежные знаки. Первый банк официально
считался частным, но фактически он был полугосударственным. Его
глава, барон Сибудзава, являлся одним из руководителей Государ¬
ственного банка Японии. Основным вкладчиком Первого банка
являлось корейское правительство, официальные взносы которого
составляли с 1895 г. 40% всех депозитов, а через несколько лет дос¬
тигли 60%. Причем наиболее важным источником поступления ка¬
питала были таможенные пошлины, право на получение которых
банк приобрел еще в 1884 г.45 Кредиты, предоставляемые банком
японским бизнесменам, далеко превышали долю японских вкладов.
Иначе говоря, японская торговля в Корее финансировалась не за
счет капитала, вывозимого из Японии, а за счет средств, приобре¬
таемых за ее пределами, в Корее. Это имело весьма важное значе¬
ние, учитывая финансовую слабость Японии.
В конце протектората капитал Первого банка составлял 10 млн
иен46. В ноябре 1909 г. в связи с открытием в Сеуле Корейского
банка Первый банк передал ему все свои функции. В период про¬
тектората финансовая система Кореи была поставлена под японс¬
кий контроль. Генеральный резидент мог свободно распоряжаться
всеми доходами корейского государства, а это означало не что иное,
как грабеж японцами корейской казны.
216

Для увеличения бюджета японские власти старались подчинить
все прежние источники доходов корейского императорского дома
министерству финансов, которым они управляли. В частности, под
его контроль отошли земли, принадлежавшие ранее курьерской и
военной службе, в 1909 г. доходы с этих земель составляли 1,4 млн
иен. Этому же министерству было передано право на добычу жень¬
шеня, которое ранее являлось монополией императорского двора.
За годы протектората сумма основного налога в Корее — поземель¬
ного - возросла на 1,8 млн иен, были введены многочисленные
новые налоги на спиртные напитки, табак, добычу полезных ис¬
копаемых.
52% государственных расходов Кореи приходилось на долю
министерства финансов, основными статьями расходов которого
являлись выплата процентов по государственным долгам и содер¬
жание аппарата японского генерального резидента. Особенно об¬
ременительной была выплата процентов по государственному дол¬
гу, который в период протектората вырос с 9,4 млн иен до 44,1 млн
иен. После 1905 г. Япония получала займы из-за фаницы из расче¬
та 5% годовых, а Корее навязывала по ставке 6—7%47. Через кабаль¬
ные кредиты и тотальное налогообложение корейского народа Япо¬
ния создавала дополнительные источники финансирования соб¬
ственных монополий.
Среди методов закабаления и ограбления корейского населе¬
ния одним из важнейших являлся захват земли. Во время русско-
японской войны японские военные власти под предлогом «воен¬
ных нужд» экспроприировали в Корее около 11 тыс. тё пахотной
земли. Стоимость земли в Корее в конце протектората составляла
для рисовых полей высшего качества от 360 до 600 иен за 1 тё, так
как в Японии в то время 1 тё стоил 1400 иен. Сельское хозяйство
представляло для японских предпринимателей, торговцев и поме¬
щиков весьма благоприятную сферу приложения средств, т. к. ка¬
питаловложения быстро окупались и начинали приносить при¬
быль.
Официальные круги Японии откровенно поощряли участие
переселенцев в развитии сельскохозяйственного производства в
Корее, при этом право переезда в Корею и покупки земли предос¬
тавлялось только зажиточным и кредитоспособным хозяевам.
В результате эксплуатации земель в Корее в конце периода про¬
тектората в руках японцев оказалось свыше 100 тыс. тё пахотной
земли, из которых 52,4 тыс. тё принадлежало 692 японским поме¬
щикам и 38 тыс. тё — мелким собственникам48.
217

Наиболее крупной среди учрежденных предприятий для эксп¬
луатации сельского хозяйства Кореи являлась полугосударственная
«Тоётакусёку кабусики кайся» («Тотаку») - «Восточно-колониза¬
ционная акционерная компания» с капиталом 2,5 млн иен. Она была
создана в марте 1908 г. решением парламента по инициативе бю¬
рократии во главе с премьер-министром Кацура Таро. Изначально
главная цель компании состояла в содействии японской эмиграции
в Корею. Правительство надеялось, что «Тотаку», получившая раз¬
личные льготы, обеспечит фермерский путь развития японских
переселенческих хозяйств в Корее. Однако, несмотря на содействие
«Тотаку», число японских землевладельцев в Корее в конце про¬
тектората было незначительно и составляло всего около 8,5 тыс. чел.
из 171,5 тыс. японских эмигрантов. При этом крупное земледелие
не велось на капиталистических началах. Земли, экспроприирован¬
ные у корейских крестьян, снова дробились и сдавались в пользо¬
вание на началах полуфеодальной аренды.
В период протектората в Корее было создано ничтожное коли¬
чество японских промышленных предприятий, в основном по пер¬
вичной переработке сельскохозяйственного сырья, причем с чрез¬
вычайно примитивным уровнем техники. На 252 промышленных
предприятиях применялось только 148 двигателей общей мощнос¬
тью 6 тыс. лошад. сил.
Торговля представляла наибольший интерес для японского ча¬
стного капитала в Корее в период до ее аннексии. Однако лидеры
большого бизнеса были также жизненно заинтересованы в разви¬
тии здесь инфраструктуры и создании условий для проникновения
во внутренние районы страны, что требовало в первую очередь стро¬
ительства железных дорог. В июне 1896 г. группа предпринимате¬
лей обратилась к Ито Хиробуми с просьбой повлиять на корейс¬
кое правительство с тем, чтобы получить концессию на строитель¬
ство железной дороги Сеул — Пусан. После двух лет неофициальных
переговоров и дипломатического нажима корейский королевский
двор согласился в 1898 г. предоставить японцам концессию на ус¬
ловиях, что строительство начнется в течение трех лет. В августе
1899 г. группа предпринимателей под руководством Э. Сибудзава
организовала Сеул - Пусанскую железнодорожную компанию, ко¬
торая получила широкую правительственную поддержку и приоб¬
рела в конечном счете полугосударственный характер.
Линия Сеул - Пусан была закончена в ноябре 1904 г. и пущена
в эксплуатацию с 1 января 1905 г. Продолжением этой дороги яви¬
лась железная дорога Сеул - Ыйджу, соединившая столицу Кореи
218

с китайской границей. В стратегическом отношении эта магистраль
имела для японцев важное значение, открывая возможность для
быстрой переброски войск с островов на континент, в Маньчжу¬
рию. Вместе с тем она обеспечивала доступ в глубинные районы
Кореи и облегчала вывоз корейского сырья и продовольствия. На¬
кануне аннексии вся железнодорожная сеть в Корее была построе¬
на на японские капиталы и составляла 1085,7 километров. На же¬
лезную дорогу Сеул — Пусан было израсходовано 33,2 млн иен, а
на линию Сеул — Ыйджу — 31,6 млн иен.
Среди первых японских колоний наибольший интерес для
монополистического капитала представляла Маньчжурия. Портсмут¬
ский договор предусматривал согласие китайского правительства на
передачу в аренду Японии Порт-Артура и Дальнего (Дайрен), а так¬
же железной дороги между Чан-чунем и Порт-Артуром со всем
принадлежащим ей имуществом49.
Вскоре после заключения Портсмутского договора японское
правительство направило в Пекин своего представителя — мини¬
стра иностранных дел Комура для переговоров с китайский руко¬
водством. 22 декабря 1905 г. в Пекине был подписан японо-китай¬
ский договор о признании Китаем указанных пунктов Портсмутс¬
кого договора. Кроме того, договор включал дополнительные статьи,
еще больше расширявшие права Японии в Южной Маньчжурии.
В соответствии с ними Китай обязывался открыть ряд новых пор¬
тов, предоставить Японии концессию на сооружение железнодо¬
рожной линии Мукден — Аньдун (узкоколейная дорога была выст¬
роена японцами во время войны), согласиться на создание смешан¬
ного японо-китайского акционерного общества по эксплуатции
лесной концессии на реке Ялу. Таким образом, Портсмутский и
Пекинский договоры открыли Японии путь к достаточно свобод¬
ной экспансии в Южную Маньчжурию.
Для эксплуатации железных дорог и принадлежавшей им соб¬
ственности летом 1906 г. в Японии была организована Компания
Южно-Маньчжурской железной дороги, которая являлась комплек¬
сным государственно-капиталистическим предприятием с капита¬
лом в 200 млн иен. Помимо основной собственности — железных
дорог (70,3 млн иен) - компания владела шахтами (10,5 млн иен),
пристанями (8,6 млн иен), фабриками (5,9 млн иен), участками земли
(8,4 млн иен) и гостиницами (1,3 млн иен). С самого начала своей
деятельности она являлась рентабельной, а дорога давала значитель¬
ную прибыль, которая с 3,6 млн иен в 1907 г. возросла до 14,3 млн
иен в 1913 г.50
219

Компания ЮМЖД обладала также административной властью
на принадлежащих ей территориях. Она осуществляла полицейс¬
кие функции, сбор налогов, контроль над системой образования.
До окончания Второй мировой войны она оставалась самым мощ¬
ным из всех японских государственных и полугосударственных ком¬
мерческих объединений. В создание КМЖД и управление ею зна¬
чительный вклад вносило командование Квантунской армии. До¬
ходы концерна служили одним из источников финансирования
последней. За 1915-1931 гг. японское правительство получило от
КМЖД 125 млн иен доходов, из которых 65 млн иен было ассиг¬
новано на содержание Квантунской армии51.
В 1909 г. Япония навязала Китаю ряд соглашений, которые за¬
крепили за ней исключительное положение в Южной Маньчжурии.
Примечательно, в частности, японо-китайское общее соглашение по
маньчжурским вопросам от 22 августа 1909 г. Оно обязывало китай¬
ское правительство консультироваться с правительством Японии в
случае принятия решения о строительстве новых железнодорожных
линий, признавало за японцами право на разработку фушуньских и
яньтайских угольных копей, предоставляло им равные права с ки¬
тайцами в разработке горных богатств в полосе, прилегающей к Ань-
дун-Мукденской и Южно-Маньчжурской железным дорогам52.
Соглашения с Японией вызывали большое недовольство среди
китайского населения. Началась кампания бойкота японских това¬
ров. Газета «Чжунгобао» в ноябре 1909 г. писала: «Мукденские ком¬
мерсанты и интеллигенция на общем собрании твердо решили
бойкотировать японские товары... Ожидаются представители ком¬
мерческих обществ Аньдуна и Инькоу, уполномоченные присое¬
диниться от имени своих обществ к постановлению Мукденских
коммерсантов ученых... Японский консул лично был в коммерчес¬
ком обществе и осведомлялся о причинах, по которым не покупа¬
ют японских товаров... В обществе ему ответили, что купцы поку¬
пают только такие товары, на которые есть спрос со стороны
потребителя»51. На пожелание японцев открыть в Мукдене японо¬
китайскую торговую палату, по словам газеты, китайское купечество
дало уклончивый ответ.
Бойкот японских товаров, однако, не причинил заметного
ущерба Южно-Маньчжурской железной дороге. Чистая прибыль
компании за первую половину 1909 г. составила 1,7 млн иен. Об
экономической значимости ЮМЖД свидетельствует также рост
объема промышленной продукции в ее зоне и на Квантунском
полуострове с 26 млн иен в 1910 г. до 57 млн иен в 1914 г.54
220

Сравнивая значение КВЖД для России и ЮМЖД для Японии,
русский посол в Японии Малевский-Малевич давал этим дорогам
следующую характеристику: «Для нас КВЖД если и сохранила ка¬
кое-либо политическое значение, то главным образом как средство
в желательном для наших интересов смысле воздействия на наших
дальневосточных соседей. Для Японии ЮМЖД — не средство, а цель:
вся политическая программа будущего Японии на азиатском мате¬
рике стоит в зависимости от нее»55.
Наряду с упрочением своих политических и военных позиций
в Южной Маньчжурии японское правительство в качестве важней¬
шей задачи ставило ее экономическое закабаление. Японо-маньч¬
журский товарооборот, который в 1908—1911 гг. составлял в сред¬
нем 18,9 млн иен, в 1912—1915 гг. возрос до 25,5 млн иен 56.
Вместе с тем укрепление Японии в Маньчжурии способствова¬
ло расширению японской торговли со всем Китаем в целом, кото¬
рый оставался главным объектом японского экспансионизма. Пос¬
ле США он был вторым и к тому же быстро растущим рынком сбыта
японских товаров. С 1898 по 1910 г. японский экспорт в Китай
возрос с 40,3 млн до 107,2 млн иен. В то время как поставки в Ки¬
тай составляли менее 3% всего экспорта России, доля Китая в рас¬
сматриваемый период не опускалась ниже 29% всей суммы сбыта
японских товаров на зарубежных рынках57.
Но если в Китае у Японии было достаточно серьезных сопер¬
ников, то в Маньчжурии она стремилась всеми силами от них из¬
бавиться или по крайней мере ограничить возможности их деятель¬
ности. Закрылись отделения Русско-китайского банка даже в Ги¬
рине и Мукдене. Русский капитал был полностью вытеснен из
Южной Маньчжурии. Не более любезна была Япония и по отно¬
шению к своим союзникам — Англии и США. Протекционистские
тарифы на перевозку японских товаров по ЮМЖД, беспошлин¬
ный ввоз их через Дайрен, отказ иностранцам в паспортах для про¬
езда в Южную Маньчжурию, всевозможные придирки к неяпон¬
ским предприятиям создавали непреодолимые затруднения для ино¬
странного капитала. «Нью-Йорк Таймс» горько жаловалась, что доля
американского ввоза в Маньчжурию с 1905 г. по 1909 г. упала с 60
до 35%, в то время как японская торговля увеличилась в такой же
пропорции58.
Американский консул в Мукдене доносил своему правительству,
что многие японские товары проникают в Маньчжурию без пошли¬
ны и что японское правительство снабжает японских предприни¬
мателей в Маньчжурии дешевым кредитом с целью создать для них
221

благоприятные условия конкуренции с иностранцами. Эти заклю¬
чения были основаны на отчетах таможни Дайрена, в которых зна¬
чилось, что всего в порт поступило товаров в 1908 г. на сумму
18 млн иен, тогда как пошлиной были оплачены товары только на
4,5 млн иен. Таким образом, остальные поставки на сумму около
14 млн иен, по мнению консула, были совершены тайно, без опла¬
ты пошлины. Японская пресса пыталась опровергнуть эти обвине¬
ния, но не смогла доказать, что весь излишек товаров на 14 млн
иен подлежал беспошлинному провозу или был потреблен в пре¬
делах Квантунской области.
Ввиду ходатайств различных торговых палат и корпораций пра¬
вительства англосаксонских стран обратились в Токио с протес¬
тами против притеснений торгово-промышленной деятельности
иностранцев в Маньчжурии. Общественное мнение в США было
крайне возбуждено в связи с бойкотом американских товаров в
Китае, в организации которого сыграла свою роль и японская аги¬
тация. Весной 1907 г. американская эскадра совершила угрожаю¬
щую «прогулку» вдоль берегов Японии и Китая. Однако Япония
нашла поддержку против «старого друга», превращающегося в оче¬
редного врага, в бывшем противнике, начинавшем превращаться
в союзника.
В 1907 г. было подписано русско-японское общеполитическое
соглашение. Державы признавали владения друг друга на Дальнем
Востоке и гарантировали взаимную поддержку всех прав, вытекав¬
ших из их договоров с Китаем. Они обязывались соблюдать неза¬
висимость и неприкосновенность Китая и доктрину «открытых
дверей», но в то же время договорились в дополнительном секрет¬
ном соглашении разграничить свои сферы влияния в Маньчжурии59.
Несмотря на определенное сближение с Россией и явно про¬
текционистскую и наступательную политику в Маньчжурии, Япо¬
ния не собиралась воевать с США, так же как и они с нею. 30 но¬
ября 1908 г. состоялся обмен нотами (соглашение Рут-Такахира).
«Политика обоих правительств, не руководимая никакими агрес¬
сивными тенденциями, — говорилось в этом соглашении, — имеет
целью сохранение существующего статус-кво», а также «защиту
принципа равных возможностей для торговли и промышленности
в Китае»60.
В Южной Маньчжурии Япония, закрепив свое экономическое
господство, ослабила после ряда протестов других империалисти¬
ческих держав ограничения на деятельность иностранных компа¬
ний, формально допуская почти «равные возможности». Однако
222

значительная часть американских финансовых кругов оставалась
недовольной соглашением Рут-Такахира, называя его «дипломати¬
ческой глупостью Рузвельта». Притязания США на Маньчжурию и,
в частности, планы по «интернационализации» или «нейтрализа¬
ции» ЮМЖД и КВЖД способствовали дальнейшему сближению
интересов Японии и России.
США предложили, чтобы международный банковский консор¬
циум с участием США, Англии, Франции и Германии предоставил
Китаю заем на выкуп ЮМЖД и КВЖД с тем, чтобы эти дороги в
дальнейшем управлялись международным комитетом. Это предло¬
жение, однако, было отклонено в январе 1910 г. как Японией, так
и Россией. 4 июля 1910 г. между этими странами был заключен до¬
говор в дополнение к русско-японскому соглашению 1907 г. В нем
говорилось, что Япония и Россия взаимно обязуются оказывать друг
другу «дружественное содействие для улучшения их железнодорож¬
ных линий» в Маньчжурии, а также поддерживать и уважать ста¬
тус-кво в Маньчжурии: в случае угрозы его нарушения немедленно
предпринять необходимые меры. В секретной части договора го¬
ворилось о том, что Япония и Россия предоставляют друг другу
право использовать все имеющиеся средства для защиты «специ¬
альных» интересов в своих сферах влияния и в случае посягатель¬
ства на эти интересы с третьей стороны будут оказывать друг другу
взаимную поддержку61.
Колониальная экспансия японского капитализма преследовала
как политические, так и экономические цели. При этом степень
экономической заинтересованности была непосредственно связана
с уровнем развития Японии на том или ином этапе ее эволюции.
Методы эксплуатации Тайваня и Кореи в конце XIX — начале XX вв.
соответствовали политике ограбления колоний эпохи первоначаль¬
ного накопления, так как этот процесс не был завершен в Японии
ни к моменту реставрации Мэйдзи, ни к моменту ее перехода к
империализму.
Южная Маньчжурия представляла для Японии в большей сте¬
пени экономический интерес, чем Тайвань или Корея. Но япон¬
ская буржуазия была слишком слаба, чтобы обходиться без госу¬
дарственной поддержки, а правящая бюрократия зачастую приори¬
тетное значение придавала военно-политическим интересам. Военная
партия в верхах была определенно сильнее тех, кто пытался прово¬
дить более умеренную политику. Это противоречие нарастало по
мере укрепления экономических позиций буржуазных кругов и не
могло не проявиться более открыто в последующие годы.
223

Влияние Первой мировой войны на политическое
и экономическое положение Японии
В результате разразившейся в Европе мировой войны, связав¬
шей руки великим державам, Япония получила свободу действий
на Дальнем Востоке. 24 июля 1914 г. барон Мюллер, австрийский
посланник в Токио, телеграфировал в Вену министру иностранных
дел по поводу позиции японского правительства: «Япония нахо¬
дится в наилучших отношениях с тремя великими державами -
Австро-Венгрией, Германией и Россией, в то время как она ни в
коей мере не заинтересована в Сербии. Само собой разумеется, что
в случае войны императорское правительство сохранит строжайший
нейтралитет»62.
Однако Япония без колебаний определила свое место в этом
конфликте. Руководители армейского генералитета (Ямагата Ари-
томо, Тэраути Масатакэ, Кацура Таро, Танака Какуэй), находив¬
шиеся под сильным влиянием прусской военной доктрины, счита¬
ли, что победителем выйдет Германия. Таково было мнение и боль¬
шинства гэнро. Но выступление на стороне Германии повлекло бы
в перспективе войну против двух мощных противников: России и
Англии с ее доминионами, располагавшими на Дальнем Востоке
значительно большими военными силами, чем Германия. Позиция
США в этом случае вряд ли была бы благоприятной для Японии.
При таком раскладе возможность реализации ее планов в Китае
отодвинулась бы на неопределенное время. В результате японское
правительство пришло к выводу о целесообразности объявления
войны Германии. Это решение соответствовало целям экспансии в
Китае, кроме того, открывалась перспектива легкого захвата гер¬
манских островных владений на Тихом океане.
7 августа 1914 г. Англия обратилась к японскому правительству
с официальным предложением очистить китайские воды от герман¬
ских кораблей. В ночь с 7 на 8 августа 1914 г. японский кабинет
принял решение о вступлении Японии в войну, 8 августа гэнро
одобрили это решение. 15 августа Япония предъявила Германии
ультиматум, который был составлен в вызывающем тоне и по со¬
держанию совершенно неприемлем для Германии. Суть его своди¬
лась к требованиям немедленно отозвать из китайских и японских
вод военные корабли, разоружить те суда, которые не могут быть
отозваны, и передать Японии без всяких условий или компенса¬
ции всю арендованную Германией территорию Цзяочжоу на Шань-
дунском полуострове «ввиду возвращения ее в будущем Китаю»63.
224

За день до истечения срока ультиматума, 22 августа, Япония начала
военные действия против немцев в Шаньдуне, 23 августа была фор¬
мально объявлена война Германии.
Как и в русско-японскую войну, военные действия были раз¬
вернуты Японией главным образом на территории нейтрального
Китая. 2 сентября 1914 г. в Шаньдуне высадилась японская экспе¬
диционная армия, и с 27 сентября началась осада укрепленного рай¬
она, завершившаяся 7 ноября капитуляцией Циндао. По мере того,
как японские войска овладевали провинцией Шаньдун, менялся тон
заявлений представителей правящих кругов Японии. Они уже не
вспоминали об обещаниях возвратить ее Китаю. В декабре 1914 г.
министр иностранных дел Като заявил в парламенте, что «об учас¬
ти Циндао можно говорить только тогда, когда война кончится.
Никаких обязательств по этому поводу Япония на себя ни перед
одним иностранным правительством не принимала»64. Разгромом
английским флотом в декабре 1914 г. германской тихоокеанской
эскадры у Фолклендских островов и занятием японскими воору¬
женными силами тихоокеанских владений Германии Маршальских,
Марианских и Каролинских островов дальневосточная часть воен¬
ной кампании была закончена.
После этого японское правительство на протяжении всех по¬
следующих 4 лет, до Парижской конференции в январе 1919 г., глав¬
ное внимание сосредоточило на реализации своих притязаний в
Китае, отклонив предложение Антанты послать экспедиционный
корпус Японии на европейский театр военных действий.
За столом мирных переговоров в Версале Японии, несмотря на
попытки возражений со стороны США, удалось получить мандат
на управление Тихоокеанскими островами. Это серьезно поднимало
ее международный престиж, т. к. подразумевало признание япон¬
ской нации в качестве передовой, способной в силу своих нрав¬
ственных преимуществ, опыта и состояния экономики к управле¬
нию примитивными народами, поручаемыми ее заботам. Подоб¬
ная постановка вопроса была вполне адекватна эгоистическим
началам и политическим притязаниям, содержащимся в националь¬
ной идее Японии.
В целом за годы Первой мировой войны военные издержки
Японии в связи с операциями против Циндао составили 64 млн
иен. Эти расходы были с лихвой покрыты захваченной в бухте Цзя-
очжоу и в самом Циндао, а также на германских островах добычей,
стоимость которой сами японцы определяли в 70 млн иен. Потери
живой силы составили 1844 чел. Японский военно-морской флот
225

потерял в столкновениях с германской тихоокеанской эскадрой
1 крейсер, 1 истребитель, 1 миноносец и три тральщика65.
Война 1914—1918 гг. оказала существенное влияние на разви¬
тие японской экономики. Всецело занятые войной европейские
державы, а затем и США, вынуждены были уйти полностью или
частично с обширных рынков Азии, Америки, Австралии и Афри¬
ки. На их место пришла Япония, товары которой не могли конку¬
рировать с европейскими и американскими в обычных условиях.
В 1916 г. оборот внешней торговли Японии увеличился по срав¬
нению с довоенным уровнем более чем на 38%. В дальнейшем рост
японской внешней торговли продолжался еще более быстрыми тем¬
пами. В 1918 г. объем японского экспорта был втрое, а импорта —
в 2,5 раза больше, чем в 1913 г.66
Первое место среди торговых партнеров Японии занимала Азия
(а из азиатских стран — Китай и Британская Индия). Общая сумма
японского экспорта в эту часть света в среднем за 1915—1918 гг. со¬
ставила 1111,3 млн иен против 624 млн иен в 1913 г., т. е. почти
удвоилась.
Вторым по значению рынком сбыта японских товаров явилась
Северная Америка. Вывоз Японии в Северную Америку увеличил¬
ся с 314,3 млн иен в 1913 г. до 731,7 млн иен в среднем за
1915—1918 гг.67 Европа оказалась на третьем месте, что в годы войны
было вполне объяснимо. В значительной пропорции выросла тор¬
говля Японии с Африкой, Австралией и даже Южной Америкой.
В эти годы произошли изменения в структуре и качественном
составе японского товарооборота. Удельный вес готовых изделий в
экспорте Японии возрос с 29,8% до 43,5%, соответственно снизи¬
лась доля сырья и полуфабрикатов. Увеличился вывоз из Японии
шелка-сырца, хлопчатобумажной пряжи, разнообразных шелковых
и хлопчатобумажных тканей, чая, сахара-рафинада, спичек, бума¬
ги, стекла и т. д. Япония начала строить суда для иностранных парт¬
неров. Летом 1918 г. правительство США заказало Японии 45 су¬
дов для торгового флота общим водоизмещением около 373 тыс. т.
Одной из причин внешнеторгового бума явились крупные за¬
купки странами Антанты оружия, боеприпасов и обмундирования.
Первая значительная партия оружия была поставлена в Россию в
1915 г. Всего до 1917 г. только в Россию было продано вооружения
и амуниции на сумму около 150 млн иен.
К концу Первой мировой войны японская промышленность
оказалась способной производить все виды современного оружия —
от стрелкового до классных военных кораблей. А устаревшее про¬
226

давалось союзникам: России, Китаю. Соглашение о поставках пер¬
вой партии вооружения правительству Дуань Цижуя было заклю¬
чено в августе 1917 г. В этот момент активизировалась деятельность
компании «Тайхэй кумиаи»6* по скупке оружия, которое было уже
снято с вооружения японской императорской армии, и подготовке
его к отправке в Китай. Усердие компании было щедро вознаграж¬
дено. В частности, только на поставках второй партии оружия в
июне 1918 г. на сумму 32,24 млн иен «Тайхэй кумиаи» заработала
4,15 млн иен69.
Благодаря значительному превышению экспорта над импортом
с 1915 по 1918 г. актив во внешней торговле Японии достиг 1407
млн иен. В целом же доход Японии, учитывая другие статьи пла¬
тежного баланса, составил почти 3 млрд иен. Это и была «контри¬
буция», полученная Японией в результате войны, в которой она
фактически не участвовала70.
Весьма благоприятная обстановка сложилась также в годы вой¬
ны для японского судоходства. Германская конкуренция отпала.
Резко сократились и рейсы стран Антанты, особенно Англии. Япон¬
ские пароходные линии протянулись во все части света. 11 из них
субсидировало правительство: Кобэ — Буэнос-Айрес (через Шан¬
хай, Сингапур, Коломбо и Кейптаун), Ява — Бангкок и др. Кроме
того, было основано еще девять частных линий, не пользовавших¬
ся прямыми правительственными субсидиями. Подавляющее боль¬
шинство перевозок в Японию из Европы и Америки производи¬
лось японскими пароходами. Вся торговля Японии на Тихом океа¬
не также осуществлялась силами японского флота.
Военная конъюнктура, рост спроса на внешнем и внутреннем
рынках, военные заказы стимулировали быстрое развитие японс¬
кой промышленности. По мнению одного из известных японских
экономистов С. Уэхара, наступление великой войны для Японии,
такой, какой она была тогда, явилось действительным стимулом и
золотым случаем для того, чтобы полностью оборудовать заводы
новыми машинами и привести производственные методы в соот¬
ветствие с новейшими требованиями. Капитал, вложенный в раз¬
личные отрасли народного хозяйства Японии, увеличился с 1913 по
1918 г. в 7,3 раза.
Особенно большое развитие в военные годы получило судостро¬
ение. Уже в 1915 г. все судостроительные фирмы Японии были за¬
валены заказами японских и иностранных компаний. Тоннаж япон¬
ского торгового флота вырос с 2,4 млн т. в 1913 г. до 3,6 млн т. в
1918 г. и составил 6,2% тоннажа мирового торгового флота. К кон-
227

цу войны японское судостроение заняло третье место в мире71.
В связи с военными заказами быстро развивались химическая и ма¬
шиностроительная промышленность. В частности, в 1915 г. «Ми¬
цуи» образовала компанию «Дэнки кагаку когё», которая развер¬
нула на своих предприятиях производство различных химических
препаратов, удобрений, красящих веществ, медикаментов, но глав¬
ным образом боеприпасов (пороха и взрывчатых веществ) по зака¬
зам английских и американских фирм.
Наряду с продолжающимся быстрым ростом текстильной про¬
мышленности получили значительное развитие электротехническая
и металлургическая отрасли, текстильное станкостроение и т. д. За
1913-1918 гг. количество фабрично-заводских предприятий в Япо¬
нии увеличилось на 42% (с 15,8 тыс. до 22,4 тыс.), а число рабочих
возросло на 54% (с 916 тыс. чел. до 1,4 млн чел.)72. В 1914 г. на мел¬
ких предприятиях, где числилось от 5 до 100 человек, было занято
51,4%, а на крупных, насчитывающих свыше 500 человек - 25,7%
всех рабочих. После мировой войны в 1920 г. соответственно циф¬
ры эти изменились: на мелких предприятиях работало уже только
45,7%, а на крупных — 32,5% трудящихся73.
Война привела к бурному росту доходов монополий. Перерас¬
пределяя военные заказы, правительство способствовало обогаще¬
нию крупных компаний. Например, более 2/3 заказов русского
военного ведомства, которые не смогли быть выполнены на госу¬
дарственных арсеналах, были размещены на частных предприяти¬
ях, находившихся под жестким контролем крупнейшей компании
Японии по производству вооружений — «Нихон сэйко» («Ми¬
цуи»)74.
В Токио и Осака «Нихон сэйко» создала специализированные
компании «Токио кэйки сэйсакусё», «Токио racy дэнки кагаку» и
другие, которые занялись производством артиллерийских взрыва¬
телей, бикфордовых шнуров и запалов по заказам русского прави¬
тельства. Всего на этих предприятиях за период с 1915 по 1917 г.
было выпущено более 4500 тыс. штук различных наименований
артиллерийского оснащения на сумму 17,4 млн иен75.
Насколько выгодна была военная конъюнктура для большого
бизнеса Японии, можно судить по доходам «Мицуи гомэй» - го¬
ловной компании концерна «Мицуи». В 1915 г. она получила при¬
были в размере 2,0 млн иен, в 1916 г. — 5,2 млн иен и в 1917 г. -
5,9 млн иен76. Война явилась для «Мицуи» тем самым «золотым
веком», о котором можно было только мечтать. «Всякий расход на
вооружение является формой инвестиции» — это высказывание
228

одного из руководителей концерна Фудзивара Гиндзиро сделалось
«символом веры» «Мицуи» на долгие десятилетия.
В связи с накоплением средств у государства и монополий воз¬
росли потребности и возможности вывоза капитала. В 1917—1918 гг.
одной из его специфических форм стало предоставление значитель¬
ных кредитов Китаю в форме так называемых «нисихаровских зай¬
мов»77 . Нисихара Камэдзо, являвшийся доверенным лицом премьер-
министра Тэраути, находился в Китае в качестве особого агента
японского правительства. Он организовывал и обеспечивал предо¬
ставление японскими полуправительственными банками (Корейс¬
ким, Тайваньским) займов как центральному правительству в Пе¬
кине, так и различного рода местным правителям в провинциях и
милитаристским кликам, что способствовало углублению междоу¬
собной борьбы в Китае и облегчало экспансию Японии. Только в
течение первых восьми месяцев 1918 г. было предоставлено 29 все¬
возможных японских займов на сумму около 300 млн иен 78.
Японские монополии проявляли глубокую заинтересованность
в капиталовложениях в Китае. На их долю приходилось 177 млн
иен из 295 млн иен, инвестированных Японией в Китае в течение
1918 г. Около 1/4 всех частных инвестиций были сделаны концер¬
ном «Мицуи».
Экономический бум периода Первой мировой войны способ¬
ствовал резкой активизации колониальной деятельности японско¬
го государства и монополий. Однако эти процессы в Корее, на Тай¬
ване и в Маньчжурии проходили неравномерно, хотя после аннек¬
сии Кореи в 1910 г. она по своему статусу вполне соответствовала
двум другим колониям Японии.
За три года (1917—1920) больше всего компаний с участием япон¬
ского капитала было создано в Маньчжурии - их число увеличи¬
лось в 5,2 раза, - меньше всего на Тайване — рост составил 2,6 раза,
а в Корее число компаний возросло в 2,9 раза79. В то же время по
темпам роста суммарного оплаченного капитала за рассматриваемый
период на первом месте была Корея (3,9 раза), затем шел Тайвань
(3,1 раза) и, наконец, Маньчжурия (2,7 раза).
Средний оплаченный капитал японских компаний на Тайване
увеличился с 0,86 млн иен в 1917 г. до 1,04 млн иен в 1920 г., в Ко¬
рее этот показатель возрос с 0,33 млн иен до 0,44 млн иен в Мань¬
чжурии, если не считать концерн ЮМЖД, остальные мелкие ком¬
пании в течение 1917—1920 гг. увеличили свой оплаченный капи¬
тал с 0,21 млн иен до 0,38 млн иен80. Таким образом, наиболее
крупные частные компании действовали на Тайване.
229

Концентрация капитала происходила в каждой из колоний в
довольно узких отраслевых рамках. Для Тайваня это была тра¬
диционно пищевая промышленность. В 1923 г. в этой отрасли со¬
средоточилось 74% всех японских инвестиций в производствен¬
ный сектор, из них 98% приходилось на производство сахара.
Большинство сахарных предприятий являлись филиалами япон¬
ских концернов «Мицуи», «Мицубиси», «Судзуки», «Окура». Ча¬
стный капитал господствовал на Тайване, только Тайваньский
банк и Тайваньская электрокомпания являлись государственны¬
ми предприятиями с большими объемами капиталовложений.
В отличие от Тайваня в Корее и Маньчжурии основная роль
в развертывании японской колониальной экспансии принадле¬
жала государственному капиталу. В Корее управляли Корейский
банк, Промышленный банк Кореи и Восточно-колонизацион¬
ная компания. Активность частных японских концернов на Ко¬
рейском полуострове значительно уступала деятельности на Тай¬
ване.
В Маньчжурии финансируемый государством концерн ЮМЖД
также оставлял небольшое пространство для активности другим
компаниям. Председатель правления дороги подчинялся не Ми¬
нистерству путей сообщения, а премьер-министру. ЮМЖД была
перестроена на нормальную европейскую колею, улучшен и рас¬
ширен порт Дайрен, усовершенствованы Фушунские копи. При¬
быль ЮМЖД возросла с 2 млн иен в 1907 г. до 15 млн иен в
1917 г.*1 Несмотря на монополию ЮМЖД, японский частный
капитал довольно активно внедрялся в различные отрасли хозяй¬
ства Маньчжурии, но в конце 1910-х гг. это были, как правило,
некрупные, смешанные японо-китайские предприятия, или даже
предприятия под вывеской чисто китайских. Делалось это для
обхода китайского законодательства. С китайской стороны в ос¬
новном в них участвовали пекинское или провинциальное пра¬
вительство, или крупные чиновники, получавшие некоторое чис¬
ло акций.
Первая мировая война явилась поистине золотым дном для
японской экономики, которая не ощутила бремени военных из¬
держек в связи с весьма ограниченными действиями японских во¬
оруженных сил, но приобрела все выгоды благоприятной конъюн¬
ктуры, сложившейся в эти голы на мировых рынках. Военные за¬
казы стимулировали заинтересованность концернов в производстве
вооружений и способствовали дальнейшей милитаризации эконо¬
мики.
230

Рост накопления капитала открывал новые возможности для
инвестиционной деятельности в колониях. Однако наиболее круп¬
ными частнокапиталистическими предприятиями оставались фили¬
алы концернов, созданные на Тайване еще в конце XIX в. Это об¬
стоятельство объяснялось тем, что Тайвань являлся первой коло¬
нией Японии, политическая обстановка там была стабильной,
деятельность монополий приобрела устойчивый характер, иност¬
ранной конкуренции не было, а производство сахара приносило
большие прибыли.
В Корее и Маньчжурии господствующую роль играли государ¬
ственные или полугосударственные корпорации типа ЮМЖД или
корейского банка. Новые частные компании, которые возникли в
результате бума военной конъюнктуры, были сравнительно неболь¬
шими и носили спекулятивный характер.
* * *
В становлении и развитии японского империализма войны иг¬
рали существенную роль. Они призваны были решать те пробле¬
мы, которые капиталистическое общество не в состоянии было от¬
регулировать мирным путем. Используя свою военную силу для
достижения не только собственных целей, но в определенной мере
и в интересах других крупных империалистических государств,
Япония смогла добиться ликвидации системы неравноправных до¬
говоров, получить таможенную автономию, стать, наконец, в по¬
литическом и военном плане независимой державой.
Военно-инфляционная конъюнктура ускоряла развитие соот¬
ветствующих отраслей производства и обогащала крупные фирмы,
которым доставалась львиная доля военных заказов. Однако госу¬
дарственное стимулирование экономики с его политикой дефицит¬
ного финансирования, хроническим государственным долгом и
перераспределением средств в пользу отраслей тяжелой промыш¬
ленности и крупнейших монополий деформировало межотрасле¬
вые пропорции и сам процесс накопления, а искусственно завы¬
шенные темпы накопления приходили в противоречие с замедлен¬
ным ростом внутреннего рынка.
Порождением милитаристской политики государства явились
специфические монополии, ориентированные на войну и произ¬
водство вооружений, которые внесли весомый вклад в формирова¬
ние особенностей характера японского империализма.
Колониальная экспансия Японии преследовала как политичес¬
кие, так и экономические цели. Соотношение приоритетности этих
231

целей, а также степень и формы экономической эксплуатации ко¬
лоний определялись уровнем развития японского капитализма на
том или ином этапе его эволюции.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Гримм Э. Д. Сборник договоров и других документов по истории между¬
народных отношений на Дальнем Востоке (1842—1925). М., 1927. С. 98.
2. Там же. С. 94-98.
3. Там же. С. 96.
4. Ленин В. И.Тетради по империализму. Тетрадь «Эгельгаф». Главнейшие
кризисы в международной политике великих держав после 1870—1871 го¬
дов. Полн. собр. соч. Т. 28. С. 668.
5. Гримм Д Д Указ. соч. С. 32.
6. Очерки новой истории Японии (1640—1917). М., 1958. С. 340.
7. Болдырев Г. И Финансы Японии. М., 1946. С. 138—139.
8. Романов Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны
(1895-1907). М.-Л., 1947. С. 36-38.
9. Бедняк И. Я. Япония в период перехода к империализму (Становление
японского монополистического капитализма на рубеже XIX—XX вв.) М.,
1962. С. 15.
10. Там же. С. 16.
11. Романов Б.А. Указ. соч. С. 38.
12. БеднякИ. Я Указ. соч. С. 16-17.
13. Танин О., Иоган £. Военно-фашистское движение в Японии. М., 1933. С. 15.
14. Бедняк И. Я. Указ. соч. С. 17.
15. Романов Б. А Указ. соч. С. 39.
16. Kajima Morinosuke. The Diplomacy of Japan (1894—1922). Tokyo, 1976. Vol. 1.
P. 429-430.
17. ГриммЭ.Д Указ. соч. С. 123-128; 141—144.
18. Ленин & И. Падение Порт-Артура. Полн. собр. соч. Т. 9. С. 152.
19. Гримм Э.Д. Указ. соч. С. 166—167.
20. Ленин В И. Падение Порт-Артура. Полн. собр. соч. Т. 9. С. 153.
21. NeuS. An Uncertain Friendship: Theodore Roosevelt and 1906—1909. Cambridge,
1967. P. 24.
22. Цит. по: Маринов В. А. Россия и Япония перед первой мировой войной
(1905—1914): Очерки истории отношений. М., 1974. С. 9.
23. Там же. С. 27.
24. Очерки новой истории Японии. С. 421.
25. Там же. С. 421.
26. Маринов В. А. Указ. соч. С. 12.
27. Болдырев Г. К Указ. соч. С. 147.
28. Там же. С. 157.
29. Цит. по: Маринов В А. Указ. соч. С. 11.
30. Conroy Н. A Rebuttal to Economic Determinism // The Emergence of Imperial
Japan: Self-Defense or Calculated Aggression? Lexington? 1970. P. 84-85.
232

31. Kerr G. Blueprint for Conquest I I the emergence of Imperial of Japan: Self-defense
or Calculated Aggression? Lexington, 1970. P. 90.
32. Яутихара Тадао. Формоза под властью японского империализма. М., 1934.
С. 29.
33. Цит. по: Там же. С. 31.
34. Там же. С. 53.
35. Там же. С. 64—66, 74.
36. Миямото Матадэи. Мэйдзи дзэнки кэйдзайси но кэнюо (Исследование
экономической истории начального периода Мэйдзи). Осака, 1971. С. 224-
227.
37. Мэйдзи-Тайсё си (История периодов Мэйдзи и Тайсё). Токио, 1930. Т. 3.
С. 189-190.
38. Оиси Коитиро. Нихон сангё какумэй но кэнкю (Исследование японской
промышленной революции). Токио, 1975. Т. 2. С. 233.
39. Там же. С. 233.
40. Там же. С. 237.
41. Такамура Наосукэ. Нихон босэкиси ёсэцу (Введение в историю японской
прядильной промышленности). Токио. Т. 1. С. 212. Т. 2. С. 151.
42. Ленин В. И. Развитие капитализма в России. Поли. собр. соч. Т. 3.
С. 593-594.
43. The Japanese Colonial Empire (1895-1945). Princeton, 1984. P. 153.
44. Василевская И. И. Колониальная политика Японии в Корее на кануне ан¬
нексии (1904-1910). М., 1975. С. 93.
45. The Japanese Colonial Empire. P. 154.
46. Василевская И. И Указ. соч. С. 100.
47. Там же. С. 95.
48. Там же. С. 81.
49. Гримм Э.Д. Указ. соч. С. 167.
50. Маринов В. А. Указ. соч. С. 63.
51. Певзнер Я. А. Монополистический капитал Японии («дзайбацу») в годы
второй мировой войны и после войны. М.-Л., 1950. С. 303.
52. Вестник Азии. Харбин, 1910. № 3. С. 232-233.
53. Там же. С. 233.
54. Маринов В. А. Указ. соч. С. 64.
55. АВПР. Японский стол. Д. 915. Л. 295. Малевский-Малевич Извольскому.
17 декабря 1909 г.
56. Такахаси Камэкити. Нихон киндай кэйдзай хатгацуси (История развития
японской экономики в новое время). Токио, 1973. Т. 3. С. 213.
57. Маринов В. А. Указ. соч. С. 64.
58. Вестник Азии. С. 236.
59. Гримм Э Д Указ. соч. С. 168-170.
60. Там же. С. 173.
61. Там же. С. 176-177.
62. Цит. по: Коровин Е.А Япония и международное право. М., 1936. С. 55.
63. Очерки новой истории Японии. С. 466.
64. Там же. С. 469.
233

65. Болдырев Г. И. Указ. соч. С. 159.
66. Там же. С. 161.
67. Там же. С. 162.
68. «Тайхэй кумиаи» («Союз мира») — фирма, созданная в 1908 г. по поруче¬
нию военного министра Тэраути для торговли оружием за пределами Япо¬
нии на основе капиталов «Мицуи», «Окура» и торгового дома «Такада».
Благодаря этому впоследствии многие продажи оружия за пределами Япо¬
нии до начала первой мировой войны начинают отождествлять с деятель¬
ностью «Мицуи».
69. Нэдзу Масаси. Нихон гэндайси (Новейшая история Японии): В 7 т. Токио,
1966-1970. Т. 1.С. 3-6.
70. Певзнер Я. А Указ. соч. 29.
71. Очерки новой истории Японии. С. 476.
72. Танин Q, Иоган Е Указ. соч. С. 41—42.
73. Там же.
74. Нэдзу Масаси. Указ. соч. С. 37.
75. Там же.
76. Хосино Ясуносукэ. Мицуи но хякунэн (Столетие «Мицуи»). Токио, 1968.
С. 210.
77. О «нисихаровских займах» см.: Пасков С. С. Вопрос о «нисихаровских
займах» в трудах современных японских историков // Вопросы источни¬
коведения и историографии. Владивосток, 1974. Вып. 3. С. 56-64.
78. Очерки новой истории Японии. С. 488.
79. Kaneko F. Prewar Japanese Investments in Colonial Taiwan and Korea, and
Manchuria: A Quantitative Analysis // Annals of the Institute of Social Science.
Tokyo, 1982. P. 43.
80. Ibid. P. 44.
81. Аварии В.Я. Империализм в Маньчжурии. М., 1931. С. 139.

ИНФЛЯЦИЯ
ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИХ
И НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИХ
ЦЕННОСТЕЙ В ИДЕЙНЫХ
ПОЗИЦИЯХ ПРАВЯЩИХ
КРУГОВ ЯПОНИИ
IV
ГЛАВА
Стратегическое кредо руководства вооруженных
сил
Военно-политические и экономические интересы
в интерпретации политических и деловых кругов
Японии
Паназиатизм и его роль в распространении япон¬
ского влияния в Китае
Эволюция политических и идеологических позиций
партии Сэйюкай

Стратегическое кредо руководства вооруженных сил
В годы японо-китайской войны и после нее доктрина Ямагата
Аритомо «Об обеспечении национальной безопасности» получила
свое дальнейшее развитие. Победы императорской армии усилива¬
ли амбиции в правящих кругах Японии и генерировали новые планы
экспансии. Документы, подготовленные Ямагата в 1895 г., свиде¬
тельствовали о том, что его планы захвата чужеземных территорий
и наращивания военной мощи не ограничивались какими-либо
конкретными пределами.
15 апреля, за два дня до подписания Симоносэкского мирного
договора, Ямагата представил правительству петицию, в которой
излагал доводы в пользу дальнейшего усиления армии и флота. «Хотя
война с Китаем еще не завершена, — писал Ямагата, — но уже про¬
шло около года с начала военных действий... В течение этого вре¬
мени мы постоянно одерживали победы над Китаем... Конечно, это
было возможно благодаря благословенному императору, но побе¬
ды следует отнести и на счет прекрасной военной организации и
дисциплины. Тем не менее, если мы должны установить мир, то
нынешней армии недостаточно. В результате данной войны мы
приобрели новые зарубежные территории, которые требуют уве¬
личения вооруженных сил для их обороны»1. В своем обращении
к правительству Ямагата исходил из «доктрины об обеспечении
национальной безопасности», которую он изложил в речи на пер¬
вой сессии парламента в 1890 г. В то время он выдвинул идею «ли¬
нии преимущества» (или интересов - Е. В.) - стратегической ли¬
нии или зоны, безопасность которой должна гарантироваться во¬
енными расходами нации. Война, - подчеркивал он, — радикально
изменила стратегическую линию. Отсюда, по его мнению, вытека¬
ли и новые глобальные задачи обороны. Если в 1888 г. в качестве
линии интересов Ямагата рассматривал Корею, то теперь ее место
заняли Тайвань и Ляодунский полуостров.
237

«Когда мы увеличиваем вооруженные силы, — писал Ямагата, —
национальные расходы возрастают, но если бы мы не делали этого,
то отношения с соседями, которые в настоящее время складывают¬
ся с преимуществом для нас, приняли бы противоположный харак¬
тер... Значительно более серьезная потеря, — продолжал он, — быть
захваченным врагом, чем обучить миллион человек... Наша воен¬
ная готовность, — указывал Ямагата, - в настоящее время может
быть использована для поддержания установленной линии сувере¬
нитета. Однако если мы хотим иметь результатом этой войны не¬
что большее, чем пустую победу, и собираемся стать лидером в
Восточной Азии, то будет абсолютно необходимо увеличить линию
интересов. Но военная сила страны недостаточна даже для поддер¬
жания новой линии суверенитета. Отсюда, — заключал Ямагата, —
следует, что она не адекватна растянувшейся линии интересов и
задачам доминирования в Восточной Азии»2. Подведя таким обра¬
зом теоретическое обоснование, Ямагата потребовал увеличения
числа армейских дивизий с 7 до 13.
В ноябре 1895 г. премьер-министр Ито Хиробуми согласился с
доводами Ямагата и представил парламенту бюджет, обеспечиваю¬
щий увеличение армии на 6 дивизий и 4 бригады и некоторое рас¬
ширение военно-морских сил. Проект был одобрен, военные ас¬
сигнования подпрыгнули с 10 млн до 52 млн иен и их доля в наци¬
ональном бюджете возросла с 10,5% до 30%.
Влияние и популярность армии и ее творца и руководителя
Ямагата Аритомо в результате победоносной японо-китайской вой¬
ны были чрезвычайно высоки. Он был награжден высшими орде¬
нами Восходящего солнца и Золотого орла, удостоен титула мар¬
киза, ежегодной пенсии в 1 000 иен и личного дара императора -
50 000 иен. Ямагата сделался главнейшей политической фигурой
Японии, практически не имевшей соперников. Вплоть до его смерти
мнение Ямагата имело решающее значение при рассмотрении лю¬
бых внешнеполитических и военных вопросов.
Авторитет Ямагата Аритомо, его статус гэнро3 способствовали
приоритетному положению армии и удовлетворению требований
армейской верхушки. Это становилось тем заметнее, чем противо¬
речивее складывались отношения внутри высших военных кругов
армии и флота, среди которых шла борьба за преобладающее влия¬
ние на политику правительство. Руководство армии в основном
составляли выходцы из клана Тёсю, флота — из Сацума. Борьба в
определенной степени носила оттенок феодально-кланового сопер¬
ничества.
238

Лидером армейских кругов, как уже говорилось выше, был
Ямагата, сосредоточивший в своих руках огромную власть. Явля¬
ясь гэнро и занимая дольше всех других политических деятелей пост
председателя всемогущего Тайного совета в годы участия Японии в
военных действиях4, он оставался в то же время фактическим гла¬
вой клана Тёсю.
Признанным лидером военно-морских сил считался адмирал
Ямамото Гомбэй из клана Сацума. Свое влияние на внешнюю по¬
литику оба клана оказывали через парламент, партии и военные
министерства. В случае несогласия с правительством генералы мог¬
ли отказаться занять пост военного министра и заставить тем са¬
мым Кабинет подать в отставку, что они неоднократно и делали.
Кроме того, военные обладали таким мощным орудием, как ин¬
ститут гэнро. Каждый гэнро имел право направлять памятные за¬
писки (меморандумы) императору и премьер-министру, встречи и
переговоры между гэнро носили личный характер и не стеногра¬
фировались, гэнро ни перед кем не несли ответственность за свои
рекомендации и действия.
В процессе милитаризации государства армия и флот превра¬
тились в относительно независимую силу, преследующую в первую
очередь собственные ведомственные интересы и цели. Но поскольку
внутри самих военных кругов не было единства, то и их позиция
была подчас достаточно противоречива. Одним из ярких подтвер¬
ждений складывавшейся в то время ситуации явился так называе¬
мый «рапорт генерала Кодама» от 1902 г., опубликованный в форме
сенсационного разоблачения одной из Парижских газет 10—12 ян¬
варя 1905 г.
Барон Кодама был военным генерал-губернатором Формозы в
1898-1906 гг. Он пользовался большим влиянием в политических
и военных кругах в Токио. Назначение на это беспокойное и не¬
престижное место расценивалось его сторонниками как политичес¬
кая ссылка. Но как показали последующие события и само содер¬
жание рапорта, генерал Кодама был направлен туда с весьма серь¬
езной и важной задачей — обеспечить превращение о. Формозы в
главную опорную базу Японии в Юго-Восточной Азии.
В течение первых семи лет после захвата Формозы этот остров
довольно дорого обходился Японии. Армия готовилась к войне с
Россией, и самые недальновидные из военных предлагали продать
Формозу, чтобы обеспечить столь необходимые средства для выхо¬
да армии на континент и захвата Маньчжурии. С другой стороны,
сторонники южного направления экспансии настаивали на немед¬
239

ленном использовании Формозы в качестве трамплина для продви¬
жения на юг.
В условиях постоянной конкуренции армии и флота, которые
отстаивали, исходя из собственных интересов, либо северное (ар¬
мия), либо южное (флот) направления экспансии, генерал Кодама
попытался каким-то образом скоординировать их планы и прими¬
рить противостоящие друг другу позиции.
В своем документе он утверждал, что о. Формоза действитель¬
но сможет стать важнейшей базой для захвата южного побережья
Китая и обширных колоний европейских держав на юге. Но на это
требовались время и, конечно, деньги. Генерал Кодама указывал на
недостаточность воинских подразделений на острове. «Может ли
быть, — вопрошал он, — чтобы наши 6 отдельных формозских ба¬
тальонов... собирались начать победные марши через Гонконг, Кан¬
тон, Ханой, Сайгон, Манилу и Бангкок. Кодама подчеркивал, что
если бы даже ценой величайшего напряжения Япония создала са¬
мую лучшую и многочисленную армию, она все равно не смогла
бы обойтись без флота, совершенно необходимого для конвоиро¬
вания этой армии за 2 000 миль от японских островов.
Большое внимание Кодама уделял вопросу о выборе врага но¬
мер один, на которого следует напасть в первую очередь. «По мое¬
му мнению, — подчеркивал генерал, — в настоящее время против¬
ник, непосредственно и в наибольшей степени угрожающий нам и
в то же время наиболее уязвимый, находится на севере».
Далее генерал Кодама, стремясь успокоить сторонников южного
направления экспансии, пытался объяснить им, почему сейчас сле¬
дует воевать именно с Россией, а не с Францией за Индокитай. «Но
что мы приобретем в результате этой гипотетической победы? —
вопрошал он. — Колонию, производящую рис, чья земля богата
минералами, но где нет ни железных дорог, ни достаточно удоб¬
ных портов, исключая Сайгон, который расположен в 2000 миль
от Нагасаки». По мнению Кодама, войну с Францией следовало бы
отнести на 1908—1910 гг. К этому времени японцы должны были
бы превратить Формозу в действительно передовую военно-морс¬
кую базу, а французы тем временем построили бы дороги и порты
в Индокитае. В результате вторжение Японии в эту французскую
колонию было бы со всех сторон подготовлено, облегчено и оказа¬
лось бы несравненно эффективнее.
Далее следовали выкладки, что, где и когда нужно построить
на Формозе. Это были казармы, военно-морские базы, арсеналы,
железные дороги и порты. По подсчетам, в течение 8 лет потребу¬
240

ются затраты в объеме 120 млн иен. Кодама считал, что после по¬
добной подготовки дорога к завоеванию южных районов через
о. Формозу была бы открыта5. Выражая типичную для японских
военных кругов позицию, автор фактически полностью игнориро¬
вал экономические факторы. Для генерала главное — превращение
Формозы в стратегическую базу. Возможности экономической эк¬
сплуатации острова лежали не столько даже вне пределов его ком¬
петенции, сколько за рамками его интересов и разумения.
Предназначение колонии, исходя из рапорта Кодама, состояло
в том, чтобы служить главным образом отправной базой для по¬
следующего развертывания агрессии. В этом собственно и заклю¬
чалась суть позиции армии. По мере усиления роли военных в по¬
литической жизни страны их концепция экспансии ради экспан¬
сии приобретала самодовлеющий характер. За публикацией рапорта
генерала Кодама последовало немедленное его опровержение со сто¬
роны посольства Японии. Однако прогнозы генерала Кодама впос¬
ледствии сбывались с поразительной точностью, что давало осно¬
вания считать его рапорт своего рода предшественником меморан¬
дума Танака. Вероятно, так же, как и в случае с меморандумом
генерала Танака, не столь уж важно, был ли на самом деле этот до¬
кумент или нет. Существенно другое — все, о чем в нем говори¬
лось, впоследствии было реализовано.
В связи с этим американский профессор Дж. Керр сделал соот¬
ветствующие выводы, раскрывавшие логику взаимосвязи между
структурой государственной власти в Японии, социальной психо¬
логией, уровнем самосознания японского общества и той полити¬
кой, которую столь последовательно проводило правительство. Он
отмечал: «Подлинная демократия не могла бы проектировать по¬
добные грандиозные планы агрессии, демократическое правитель¬
ство не могло бы завещать будущим поколениям завоевывать чу¬
жие территории, неизбежно конфликтовать с другими народами и
иметь к тому же ответственных лидеров, потворствующих этим
планам... Японское чувство национального единства и судьбы по¬
зволяет правящему классу строить планы не на десятилетия, а на
века и с холодной решимостью завещать неродившимся поколени¬
ям неизбежные конфликты»6.
Победа над Россией принесла новые политические дивиденды
армии. Но генералитет не был удовлетворен Портсмутским дого¬
вором. Уже осенью 1905 г., вскоре после прекращения русско-япон¬
ской войны, Ямагата поручил своему ученику и земляку 42-летне¬
му подполковнику Танака разработать «План национальной обо¬
241

роны империи» («Тэйкоку кокубо хосин»), предусматривавший
подготовку новой войны с Россией, а в целом представлявший со¬
бой в зачаточном виде авантюристический проект завоевания ми¬
рового господства. Впоследствии он был положен в основу небе¬
зызвестного меморандума генерала Танака.
Армейские круги намеревались в первую очередь поставить под
контроль Корею и Южную Маньчжурию, а затем распространить
японское влияние на северный и центральный Китай. Но подоб¬
ная ориентация плана не устраивала лидеров военно-морской груп¬
пировки, которые настаивала на экспансии Японии в южном на¬
правлении с целью установления господства от Желтого моря до
Юго-Западной части Тихого океана7.
Дискуссии по поводу приоритетного направления экспансии
возникли в мае 1906 г. на очередном заседании Военного совета.
Стремясь сконцентрировать внимание собравшихся на континен¬
тальном направлении экспансии, начальник генерального штаба
Кодама говорил о необходимости противостоять России. Он под¬
черкивал; «На деле — мы враги. Враги вечные. Не забывайте, гово¬
рю еще раз, — Россия для нас непримиримый враг»8. В результате
Совет пошел на компромисс — для сухопутных сил вероятным про¬
тивником была признана Россия, для военно-морских - Соединен¬
ные Штаты Америки. Было также принято решение увеличить число
дивизий в армии с 17 до 25 и довести общее количество кораблей
военно-морского флота до 88 с водоизмещением 500 тыс. т.9
16 октября 1906 г. «План национальной обороны империи» был
представлен императору. В качестве двух потенциальных против¬
ников японской армии Ямагата оставил две страны — Россию и
Китай. Соответственно вновь выдвигалось требование увеличения
военной мощи японских вооруженных сил.
В апреле 1907 г. проект плана был одобрен императором в ка¬
честве основы государственной политики. Фактически он означал
выдвижение новых целей развития государства. Со времен рестав¬
рации 1867—1868 гг. Японская империя создавалась в полном соот¬
ветствии с лозунгом «богатое государство — сильная армия». Воен¬
ные круги пришли к выводу, что прежняя задача уже выполнена и
декларировали новую цель — национальную защиту империи, ко¬
торая обосновывалась необходимостью самой широкой экспансии
в Азии. Конкретная обстановка, складывавшаяся на Дальнем Вос¬
токе после русско-японской войны, вносила свои коррективы в
тактику японского руководства.
Обострение отношений Японии с США и ослабление позиций
242

России на Дальнем Востоке способствовали дипломатическому и
политическому сближению двух стран. Однако отношения недове¬
рия не могли мгновенно смениться полным и искренним друже¬
любием, и состояние напряженности продолжало сохраняться. Рус¬
ская печать пестрела сенсационными разоблачениями милитарист¬
ской деятельности Японии в Южной Маньчжурии, Корее и Китае.
Сообщалось об укреплении военных объектов в Порт-Артуре, Даль¬
нем и в других районах, строительстве новых фортификационных
сооружений, казарм, арсеналов10.
Газета «Голос Москвы» подвергла в связи с этим резкой кри¬
тике русско-японское общеполитическое соглашение от 30 июля
1907 г. В статье под названием «Японские планы» подчеркивалось,
что Япония замышляет захват Приморских и Приамурских владе¬
ний России, а также части Сахалина и Камчатки. Газета расцени¬
вала соглашение 1907 г. как попытку Японии преднамеренно диск¬
редитировать Россию в глазах Китая для сближения с ним и
обвиняла русскую дипломатию в подыгрывании японскому руко¬
водству11 .
Русское общество было чрезвычайно обеспокоено военными
приготовлениями Японии. Ученые, находившиеся в Японии в на¬
учных командировках, сотрудники консульств и посольства, фи¬
нансовые и коммерческие агенты, все в той или форме сообщали о
неудержимом росте военных расходов, переоснащении армии и
флота Японии и, будоража общественное мнение, строили прогнозы
о сроках ее возможного нападения на Россию.
«...Япония уже в полтора раза сильнее, чем была в прошлую
войну, и будет в два раза сильнее в 1913-1914 гг.», - писал в своем
отчете В. Н. Коковцеву русский финансовый агент в Китае в мае
1909 г. Анализируя военные приготовления Японии, ее внутреннее
и внешнее положение, автор указывал на антирусскую направлен¬
ность этих приготовлений, осуществляемых в полном соответствии
с «планом национальной обороны империи». Он писал о высоких
военных расходах, которые в 1909 г. составили 147 млн иен и еже¬
годно возрастали в среднем на 10 млн иен. В отчете указывалось на
быстрый рост японских вооруженных сил: если в 1904 г. в япон¬
ской армии было 13 дивизий, а в 1909 г. — 19, то в 1914 г., вероят¬
но, будет 22, причем в военное время Япония сможет развернуть в
два раза больше — 44 дивизии12. В 1904 г. в японском флоте насчи¬
тывалось 6 броненосцев и 8 крейсеров, а к 1914 г. их число дойдет
до 19 броненосцев и 16 крейсеров. «Против кого же направлены
эти вооружения?» — спрашивал автор. И сам же отвечал: «Для того
243

чтобы защититься от совершенно невероятного нападения со сто¬
роны Англии, Германии, Франции, Америки, Австралии, такой
армии не нужно, — в крайнем случае, нужен флот, который и стро¬
ится. Нападать на названные страны Япония также не собирается,
да и вследствие географических условий не может; для нападения
же на их колонии Филиппины, Индокитай, Киау-Чау и десятой
части имеющейся армии довольно. Стало быть, — делался вывод в
отчете, — объектом японских вооружений только может быть Рос¬
сия или Китай»13.
Из этих двух стран первой жертвой японской агрессии, как
убедительно доказывал автор, станет, скорее всего, Россия. Он обо¬
сновывал свой вывод анализом международных отношений: война
с Китаем будет означать одновременно для Японии и войну с Рос¬
сией, кроме того, она вызовет осложнения с другими державами.
Нападение же на Россию вовсе не обязательно приведет к столкно¬
вению с Китаем и, всего вероятнее, Япония сможет в этом случае
найти себе политических и моральных союзников в лице, напри¬
мер, Германии14.
В 1908 г. в России была опубликована книга штабс-капитана
С. Толузакова, примечательная тем, что представляла добротный
перевод оригинального японского издания — «Организация япон¬
ской армии». В кратком предисловии автор обобщил суть страте¬
гического кредо вооруженных сил Японии. «Военные школы и учи¬
лища, кроме специального воспитания и образования, привили
будущим офицерам чрезвычайно характерную мысль... Эта мысль, —
писал С. Толузаков, — ключ к разумению души японской армии,
это — своего рода «сезам, отворись!»... Она выходит из прошлого и
осуществляет в настоящем, по-видимому, самые жизненные задачи
всего народа и армии, она водружает вехи беспредельного будуще¬
го тем, что намечает почти единственно возможный, по японскому
понятию, путь к развитию государственного благосостояния, —
путь... захвата чужой территории...»15
Текст японского источника, изложенного в работе С. Толуза¬
кова, подтверждал его заключение. В переведенной им инструкции
совершенно четко приравнивались понятия преданности импера¬
тору и любви к Родине, во имя которых следовало безбоязненно и
без сомнений отдавать свои жизни. «Пусть всегда помнят воинс¬
кие чины, — гласила инструкция, - что преданность Державному
вождю и любовь к родине стоят выше самой большой горы нашего
отечества, ближе к великому, прекрасному солнцу, и тогда смерть
каждому из них будет легче пуха птицы»16. В этих строках отрази¬
244

лись не только черты авторитарной системы, но, главным образом,
специфика национальной идеи, которые в данном случае вполне
соответствовали друг другу.
Обожествление власти, почитание вождей являлись исключи¬
тельно важным механизмом установления и поддержания деспоти¬
ческого режима. Наиболее благоприятной и необходимой, с точки
зрения власти, сферой для насаждения подобного культа предан¬
ности являлась армия, что и подтверждала лишний раз инструкция
японских вооруженных сил. В первом же параграфе первой главы
курса Токийского военного училища была определена связь между
военной организацией и политикой государства: «Не только изве¬
стные права, интересы, честь, благосостояние, но даже политичес¬
кое существование государства всецело зависят от его военной
мощи». И курсивом отчетливо делался вывод: «Чтобы заставить
других уважать себя, нужна сила»17.
Абсолютизация значения военной мощи в структуре государ¬
ства и вооруженного насилия в решении любых спорных проблем
составляла суть идеологических установок японской армии. Смысл
прогресса государства, согласно этой концепции, сводился к укреп¬
лению и росту вооруженных сил.
Стремясь использовать армию в качестве орудия для достиже¬
ния главной цели — создания Великой японской империи правя¬
щие круги страны последовательно проводили курс на укрепление
мощи вооруженных сил. Но в результате возникал порочный круг,
поскольку усиление армии приводило к стремлению добиться мо¬
нополизации политической власти в стране. Получая же все новые
рычаги для давления на правительство, армия и флот использовали
их в целях очередного увеличения военных расходов. Перманент¬
ная милитаризация требовала выхода в перманентной агрессии.
Конкуренция между армией и флотом усиливала со своей стороны
дух соперничества и авантюризма в процессе формирования воен¬
но-политической стратегии.
Военно-политические и экономические интересы
в интерпретации политических и деловых кругов Японии
Экономическая политика периода Мэйдзи представляла собой
смесь прежнего меркантилизма и протекционизма с формированием
монополий нового типа. Поэтому цели вооруженной агрессии и
экономической экспансии не противопоставлялись друг другу.
В официальных кругах считалось, что они взаимодополняемы и их
245

необходимо решать в комплексе. Накануне японо-китайской вой¬
ны, в июне 1894 г., Мацуката Масаеси, гэнро, видный деятель эпо¬
хи Мэйдзи, усиленно проталкивал в правящих кругах идею обес¬
печения «реальных прав и интересов» в Корее. В своей записке к
Курода он писал: «Мы уже послали войска в Корею. Они там на¬
ходятся исключительно в целях защиты независимости Кореи. Но
мы не должны забывать о необходимости обеспечения наших на¬
циональных интересов и в других областях». Под «защитой неза¬
висимости Кореи» Мацуката, так же как Ямагата и другие госу¬
дарственные деятели страны, подразумевал в первую очередь уста¬
новление в ней японского политического господства. Что касается
«обеспечения национальных интересов и в других областях», то он
выдвигал экономические задачи: «Воспользоваться сложившейся
ситуацией и заставить Корею открыть еще три порта и создать зоны
иностранных сеттльментов; обеспечить за Японией право на раз¬
работку каменноугольных ресурсов; монополизировать концессии
на строительство телеграфных линий; получить разрешение на стро¬
ительство железной дороги между Пусаном и Сеулом»18.
Но удовлетворить экономические интересы оказалось труднее,
чем военно-политические. Продолжавшаяся после окончания япо¬
но-китайской войны предпринимательская деятельность иностран¬
ных государств в Корее вызывала раздражение в Японии. Напри¬
мер, в мае 1895 г. дипломатические представители США, Англии,
Германии и России в Сеуле выразили протест против предоставле¬
ния Японии монополии на строительство железных дорог и дру¬
гих концессий в Корее19. Корейский королевский двор, стремясь
противостоять одностороннему давлению Японии, также предпри¬
нимал попытки привлечь бизнесменов из других стран. В 1896 г.
он продал концессию на строительство железной дороги Сеул -
Инчон американскому основателю акционерного общества Дж. Мор¬
зе и начал переговоры о предоставлении Сеул — Пусанской кон¬
цессии французскому бизнесмену. Эти действия королевского пра¬
вительства нарушали предварительные соглашения с Японией, но
находившаяся в те годы у власти группировка Ито — Иноуэ не же¬
лала оказывать на Корею нажим, опасаясь обострения отношений
с Россией. Японский частный капитал смог в конце концов добиться
в 1898 г. концессии на строительство линии Сеул — Пусан, но у него
не было возможностей самостоятельно финансировать его.
Ито Хиробуми разделял взгляды Мацуката Масаёси на необхо¬
димость усиления экономических позиций Японии в Корее и от¬
лично понимал всю важность поощрения предпринимательской
246

деятельности частного капитала. Совершая в 1897 г. турне по Япо¬
нии, Ито выступал перед широкой аудиторией с разъяснениями
задач развития государства. «Фундамент национальной независимо¬
сти и самообороны, — говорил он, — заложен в экономической
мощи страны». «Обеспечение прогресса государства — то же самое,
что наращивание национального могущества, которое, как прави¬
ло, целиком и полностью проистекает из благосостояния людей»20.
Позиция Ито выглядела адекватной ситуации и вполне обоснован¬
ной, но на деле правящие круги Японии часто отдавали предпоч¬
тение не достижению благосостояния своего народа, а приорите¬
там военно-политической стратегии государства.
Так, например, кабинеты Ито и Мацуката, находившиеся у
власти в 1892—1898 гг. и признававшие важное экономическое зна¬
чение железнодорожного строительства в Корее, не оказали по раз¬
ным соображениям необходимой финансовой поддержки собствен¬
ным бизнесменам. Вопрос с железными дорогами был решен толь¬
ко после сформирования кабинета Ямагата в 1898 г. и лишь потому,
что он оценил не столько их экономическое, сколько военно-стра¬
тегическое значение. Он считал возможным не опасаться обостре¬
ния отношений с Россией, поскольку вполне допускал развязыва¬
ние с ней войны. Ямагата видел в линии из Пусана через Сеул до
Йыджу по маньчжурской границе начало «великой артерии» через
азиатский континент, «которая когда-нибудь протянется через Китай
к Индии, позволит Японии установить гегемонию на Дальнем
Востоке и занять место в ряду великих держав». Он считал, что же¬
лезные дороги — это сухожилия империи, инструмент для полити¬
ческого доминирования на обширных территориях21. В своем пись¬
ме с фронта к императору Ямагата писал по этому поводу: «Если
наша страна желает взять на себя лидерство в Азии и добиться проч¬
ного могущественного влияния среди великих держав, то я убеж¬
ден, что мы должны протянуть эту дорогу в Индию»22.
Хотя Ямагата Аритомо отдавал приоритет в железнодорожном
строительстве достижению военно-стратегических задач, со второй
половины 1890-х гг., особенно после японо-китайской войны, в
заявлениях и декларациях правительства все чаще говорилось о це¬
лях развития Японии как торговой и индустриальной державы.
В марте 1895 г. Комура Дзютаро, впоследствии руководитель
Бюро политических проблем при Министерстве иностранных дел,
представил Муцу Мунамицу памятную записку с предложениями
в отношении китайского рынка. «Территория Китая обширна, —
писал Комура, - его народ многочисленен, ресурсы — необъятны.
247

Если наши морепродукты и промышленные товары должны в бу¬
дущем иметь емкий рынок, то нам необходимо воспользоваться
возможностью и расширить японские коммерческие привилегии в
Китае»23.
Учитывая низкую конкурентоспособность японских товаров,
руководители Японии важнейшее значение придавали предостав¬
лению ей особых прав и привилегий. Двумя годами позже, в 1897 г.,
Сакатани Ёсиро, ключевая фигура в Министерстве финансов, от¬
мечал: «Если посмотреть сегодня на весь мир, то для Японии, что¬
бы защитить свои коммерческие и промышленные интересы, нет
иного места, чем Азия; если спросить, где продукция нашей стра¬
ны предпочтительнее, ответ будет: это Китай и Корея». Далее он
доказывал представителям большого бизнеса, что именно война с
Китаем обеспечила им новые, более выгодные условия деятельнос¬
ти в этих странах. «Я, может быть, выражаюсь слишком высоко¬
парно, но позвольте мне объяснить, за что мы сражались в японо¬
китайской войне. Главное, ради чего мы воевали, состоит в том,
чтобы навсегда обеспечить за собой торговые и промышленные
интересы в Китае и Корее, разве не так?»24
Суть высказывания Сакатани заключалась в том, что война рас¬
сматривалась как превентивный метод приобретения и закрепле¬
ния преимуществ, необходимых для будущего экономического до¬
минирования Японии в Корее, Китае и других азиатских странах.
Удовлетворение экономических интересов ставилось тем самим в
зависимость от осуществления определенных военно-политических
акций. В результате экономические интересы, теоретически сохра¬
няя свою важность, практически уступали пальму первенства во¬
енно-стратегическим соображениям.
Крупная буржуазия разделяла позиции правительства. Со сто¬
роны деловых кругов не последовало ни одного голоса возражения
или сомнения в отношении целесообразности развязывания вой¬
ны в 1894 г. Напротив, были проявлены понимание и самая актив¬
ная поддержка. Вскоре после начала военных действий с Китаем, в
августе 1894 г., Сибудзава Эйити, Ивасаки Хисая, Фукудзава Юки-
ти и другие решили создать патриотическую организацию, кото¬
рая должна была побудить бизнесменов и просто богатых людей
сделать пожертвования и вклады на войну и армию.
Война действительно не оказала, вопреки опасениям некото¬
рых представителей деловых кругов, существенного отрицательно¬
го влияния на внешнюю торговлю Японии. Объем товарооборота
с Китаем, правда, в этот период был ограничен, но японские ком¬
248

мерсанты скоро убедились, что достаточно выгодно отправлять свои
товары в Гонконг вместо Шанхая для дальнейшего реэкспорта бри¬
танскими и американскими торговыми домами в их собственные
страны.
Победа над Китаем позволила Японии основательно потеснить
китайских торговцев и расширить сбыт своих товаров в страны Азии.
Кроме того, контрибуция, выплаченная Китаем, значительно пре¬
вышала военные расходы и доходила до 1/3 валового националь¬
ного продукта Японии. Сибудзава позже вспоминал: «Японо-ки¬
тайская война дала великую силу нашей экономике... Мы получи¬
ли большую контрибуцию от Китая, и это было полезно и для
правительства, и для военных..., если бы мы не имели опыта этой
войны, то, я думаю, продвижение нашей экономики вперед было
бы менее значительным. В данном случае можно сказать, что вой¬
на явилась эффективным помощником экономики»25. Сибудзава
умалчивает, однако, что война дала толчок однобокому развитию
экономики — государственные заказы и контрибуция стимулиро¬
вали военные отрасли в ущерб остальным, доходы получали в пер¬
вую очередь крупные компании, ориентированные на производ¬
ство вооружений.
Итоги японо-китайской войны вновь наглядно продемонстри¬
ровали, что национальное могущество не измеряется только силой
армии, размером флота или величиной колоний. Оно зависит в
неменьшей степени от состояния экономики самой метрополии. На
глазах у Японии западные страны, используя уступки Китая по
Симоносэкскому договору, проявляли завидную ловкость в кон¬
курентной борьбе за концессии и прибыль в Азии. Лидеры япон¬
ского правительства опасались, что пока Япония не будет столь
же активна за границей экономически, как политически, возмож¬
ности для торговли и инвестиций уплывут в руки соперников. Нуж¬
но было, чтобы японцы быстрее, чем русские или французы, стро¬
или железные дороги в Корее, чтобы японцы так же хорошо, как
англичане, создавали хлопкообрабатывающую промышленность в
Шанхае, лучше, чем американцы, контролировали рынок в Мань¬
чжурии или бассейне р. Янцзы, скорее, чем китайцы, вывозили
иностранные товары на Тайвань.
Премьер-министр первого в Японии партийного кабинета Окума
сказал группе бизнесменов и высокопоставленных официальных лиц
в 1898 г.: «Если вы спросите, за какие интересы за рубежом надо
бороться сейчас... — так это коммерция... Внешняя торговля в наи¬
большей степени связана с национальными интересами государства.
249

Она настолько важна, что успех или поражение во внешней тор¬
говле определяют успех или поражение нации»26.
Призыв Окума нашел положительный отклик в сферах боль¬
шого бизнеса. Представители крупной буржуазии подчеркивали, что
деловые круги должны играть центральную роль в международной
конкурентной борьбе. Вместе с тем они зачастую обосновывали
необходимость роста национального благосостояния и увеличения
производства в первую очередь задачами обеспечения нужд армии
и флота. Одновременно отмечалось, что банкиры и предпринима¬
тели, способствуя укреплению экономической мощи страны, со¬
здают необходимую базу для расширения японского политическо¬
го влияния за рубежом27.
В этом проявлялась стратегия крупной буржуазии, связанной
монополией власти и общими интересами с правящей бюрократи¬
ей. Иначе говоря, если правящая бюрократия, формально не раз¬
граничивая государственную деятельность на сферы политических
и экономических интересов, практически в первую очередь реша¬
ла политические и военные задачи, то и предприниматели были
заинтересованы в том, чтобы привязать бизнес к военному курсу
правительства.
В русле этой магистральной линии государственной политики
развивались и эмиграционные процессы, начавшиеся в Японии еще
до японо-китайской войны. Начало японской эмиграции в соб¬
ственном смысле относится к 1886 г., когда было заключено согла¬
шение с Гавайским правительством относительно контрактации
рабочих для сахарных плантаций на Гавайских островах. После япо¬
но-китайской войны по инициативе официальных органов были
созданы частные эмиграционные агентства, которые взялись за от¬
правку возрастающих потоков своих соотечественников за грани¬
цу. К 1896 г. только на Гавайях проживало уже 22 329 японцев21.
Передав эмиграционные службы в руки агентств, правительство, тем
не менее, сохраняло за собой общий контроль и руководство эти¬
ми процессами, издавая соответствующие регламентирующие законы
в 1901, 1902, 1907 гг.
Оценивая истоки и характер японской эмиграции, известный
русский ученый, профессор Н. В. Кюнер отмечал, что ее побуди¬
тельной причиной в значительно меньшей степени являлись объек¬
тивные экономические мотивы, чем направляющая инициатива
официальных властей. Он опровергал расхожее мнение о том, что
японцы изначально покидали свою родину из-за нехватки земли и
низкого жизненного уровня. К концу XIX в. не обрабатывалось
250

около 12% пригодной для ведения сельского хозяйства земельной
площади на территории собственно Японии, очень слабо был за¬
селен остров Хоккайдо, значительные неиспользованные возмож¬
ности имелись в колониях.
На основании официальных статистических данных о выдан¬
ных и сданных при прибытии назад в Японию паспортах
Н.В. Кюнер делал вывод о том, что две трети эмигрантов вскоре
возвращались на родину. Это свидетельствовало о том, что у боль¬
шинства из них не было выстраданной и твердой уверенности в не¬
обходимости покинуть свою страну.
Впоследствии, когда собственный приобретенный опыт и це¬
ленаправленная пропаганда сделали свое дело, убедив японцев в
возможности более обеспеченной и благополучной жизни за гра¬
ницей, экономические мотивы эмиграции заняли соответствующее
им место. Но изначально господствовала идея распространения япон¬
ского влияния за рубежом, в особенности на азиатском материке и
в соседних странах. Амбициозное и наивное стремление добиться
политического господства, используя эмиграцию, не могло быть
практически реализовано. Впоследствии оно претерпело определен¬
ную трансформацию под влиянием социальных и политических
последствий эмиграционной политики японского правительства.
Придавая важное значение экспансии политического и эконо¬
мического влияния Японии, правительство Мэйдзи приняло в конце
90-х гг. немало законов, направленных на обеспечение развития
внешней торговли, торгового флота, стимулирования экспорта,
облегчения торговых операций с иностранными фирмами. Были
открыты для иностранной торговли 22 новых порта, созданы фи¬
лиалы Иокогамского банка в Бомбее в 1894 г. и в Гонконге в 1896 г.
Несмотря на все эти меры и новые возможности для роста деловой
активности, Япония на первых порах могла использовать их толь¬
ко в той степени, которая отвечала уровню ее развития и допуска¬
лась условиями жесткой конкуренции с более развитыми страна¬
ми. Поэтому горячие призывы правительства к буржуазии и не
менее горячие отклики верхушки деловых кругов часто повисали в
воздухе, теряя конкретное содержание и принимая чисто деклара¬
тивный характер.
Рассматривая вопросы международной конкуренции в Азии,
министр иностранных дел Комура Дзютаро в своей записке каби¬
нету министров в конце 1902 г. писал: «Соревнование в области
торговой и промышленной активности нашей страны с зарубеж¬
ными предпринимателями является весьма важным фактором меж¬
251

дународных отношений в последнее время. Его проявления наибо¬
лее заметны на Дальнем Востоке. В течение ряда лет западные дер¬
жавы рьяно занимаются расширением своих прав в горнорудной
промышленности, строительстве железных дорог, развитии водных
путей сообщения и других отраслях на азиатском континенте, и
особенно в Китае... Но если мы обратимся к мерам, предпринима¬
емым империей, которые для нас очень важны, на территории, от¬
деленной от нас лишь узкой полоской воды, то немного здесь уви¬
дим. И для правительства, и для общества это чрезвычайно при¬
скорбно»29 .
Настаивая на расширении ассигнований на строительство же¬
лезнодорожных линий в Корее, на учреждении китайско-япон¬
ского банка, организации коммерческих выставок в Шанхае и дру¬
гих городах, Комура в то же время подчеркивал значение полити¬
ческих и военных мероприятий для обеспечения и содействия
экономической политике в Корее. «Позиции нашей империи, —
отмечал он, — драматично усилились в результате японо-китайской
войны и еще более продвинулись вперед после северо-китайско¬
го инцидента («Боксерское восстание» — Е.В.). По его мнению,
«англо-японский альянс также укрепил влияние Японии на Даль¬
нем Востоке». Комура доказывал, что «неотложной мерой являет¬
ся дальнейшее развитие политического влияния Японии и на его
основе расширение активности японского бизнеса в Китае и Ко¬
рее»30.
Промышленные круги, как правило, не возражали против пре¬
вентивных военно-политических акций правительства. Когда Япо¬
ния вместе с другими империалистическими государствами приня¬
ла участие в подавлении «Боксерского восстания» (1899—1900 гг.)
лидеры деловых кругов пытались свести до минимума вероятность
того, что эта акция нанесет серьезный удар по торговле с Китаем
или отразится на условиях развития внешней торговли в целом.
Некоторые же вообще полагали, что нестабильная обстановка в Китае
и упадок производства приведут к росту спроса на японские това¬
ры как на западноевропейском, так и на китайском рынках. Дру¬
гие рассчитывали на возможность оказать нажим на цинское пра¬
вительство с целью положить конец системе пошлин, сократить
ограничения на экспорт риса и иные продукты питания из Китая,
заставить его стандартизировать денежное обращение и систему
весов. Высказывались даже надежды, что западные державы могут
вознаградить Японию за участие в подавлении «Боксерского вос¬
стания» тем, что откажутся от договорных тарифов в Японии. По
252

поводу всех этих размышлений президент Японского банка Така-
хаси Синкити выразил собственную точку зрения: «В целом влия¬
ние китайского инцидента на наш экономический мир чрезвычай¬
но слабо. Этот инцидент не должен порождать у нас слишком боль¬
ших беспокойств. Более того, наш народ должен стремиться
воспользоваться преимуществами этих событий, чтобы разработать
смелые планы для увеличения нашего национального благосостоя¬
ния»31 .
Более рационально и последовательно высказывался Ямагата.
Летом 1900 г., после подавления «Боксерского восстания», он сове¬
товал правительству помнить, что «человек, который погонится за
двумя зайцами, не поймает ничего». «Почему бы нам, - спрашивал
Ямагата, - пока они (западные державы - Е.В.) охотятся в Китае,
не захватить другой кусок на севере — Корею»32. Корея в меньшей
степени, чем Китай, привлекала внимание японских деловых кру¬
гов, но это не влияло на убеждения Ямагата, для которого Корей¬
ский полуостров являлся прежде всего политическим и военным
плацдармом.
Решение кабинета от 31 мая 1904 г., настаивавшее на обеспече¬
нии «независимости Кореи и безопасности ее территорий», под¬
тверждало стремление правительства добиться своих целей путем
установления над Кореей протектората Японии, которая брала на
себя ответственность за оборону Кореи, ее внешние связи и фи¬
нансы. Правительство предлагало осуществить ряд мер, включав¬
ших скорейшее завершение строительства линии Сеул - Пусан,
сооружение ветки Сеул - Ыйджу, приобретение прав на строитель¬
ство железной дороги от Кунсана к заливу Инги и установление
контроля над линией Масан — Самнанджин. Важное значение имело
намерение установить прямой контроль над почтовой службой,
телеграфными и телефонными линиями и слить их с японскими
внутренними системами.
Все эти меры показали, что правительство стремилось обеспе¬
чить доминирование Японии над транспортной и коммуникаци¬
онной системой Кореи. Было бы несправедливо лишать эти планы
экономической окраски, но, несомненно, в первую очередь они
были призваны соответствовать стратегическим соображениям.
В решении кабинета наиболее перспективным бизнесом для
японских граждан в Корее объявлялось занятие сельским хозяй¬
ством. В прошлом Корея как аграрная страна снабжала Японию
главным обрезом продуктами питания и сырьем, а взамен получа¬
ла промышленные товары. В документе выражалась уверенность в
253

том, что будущее экономических отношений между двумя страна¬
ми должно складываться в соответствии с этими принципами.
Помимо намерения превратить Корею в официальный аграр¬
ный придаток Японии, японское правительство рассматривало ее
как весьма перспективный объект колонизации. «Население Кореи
невелико по сравнению с площадью занимаемой земли, — отмеча¬
лось в решении кабинета от 31 мая 1904 г. Если часть наших граж¬
дан смогла бы переехать на корейскую территорию, то мы получи¬
ли бы выход для размещения излишков населения и в то же время
смогли бы расширить снабжение страны продуктами питания»33.
Комментируя это решение японского кабинета, американский ис¬
следователь Питер Дус отмечал, что оно «должно устранить любые
сомнения в том, что экономические проблемы составляли значи¬
тельную долю интересов олигархии Мэйдзи в Корее»34.
Вместе с тем правительство не обольщалось насчет ближайших
перспектив экономической эксплуатации Кореи как колонии, до¬
статочно здраво оценивая и ситуацию в Корее, и возможности
Японии. Деловые круги были более заинтересованы в Китае, осо¬
бенно в Маньчжурии. На протяжении всех стадий русско-японских
переговоров они недвусмысленно демонстрировали правительству
желание избавиться от присутствия России в этом районе. На со¬
вещаниях высших руководителей финансово-промышленного мира
с депутатами парламента подчеркивалась необходимость и неизбеж¬
ность русско-японской войны.
Идеолог японской буржуазии Тагути Укити в статье «Что дела¬
ет войну неизбежной» пытался подстегнуть и активизировать дея¬
тельность правительства, которая и так не отличалась ни медлитель¬
ностью, ни излишней пассивностью. «Поскольку причины создав¬
шегося застоя коренятся в том, что до сих пор не урегулирован
маньчжурский вопрос, — писал Тагути, - деловые круги, несмотря
на все их миролюбие, в конечном счете должны будут прибегнуть
к крайним мерам. Правительство Кацура должно хорошо подумать
над этим»35.
Тон японской прессы, о которой русский посланник еще в
первый период переговоров с Японией сообщал, что она «требует
от японского правительства решительных действий с целью фак¬
тического удаления России из Маньчжурии в случае необходимос¬
ти вооруженной силой», приобрел накануне войны откровенно
шовинистический характер. «Независимая» печать настойчиво твер¬
дила, что закрытие Маньчжурии для японского капитала «равня¬
лось бы для Японии поражению в борьбе за существование» («Аса¬
254

хи»), что «Япония не может позволить России получить от Китая
особые преимущества в Маньчжурии» («Дзи-Дзи»)36. «Корея явля¬
ется нашей политической территорией, но Китай — наша эконо¬
мическая территория», — писал президент крупной судостроитель¬
ной компании Като Масаёси еще до начала войны в 1903 г. «С точ¬
ки зрения экономической ценности, - подчеркивал он, -
невозможно рассматривать Корею равноценной Китаю. В Корее мы
должны проводить мероприятия для поддержания нашей нацио¬
нальной безопасности, в Китае — содействовать извлечению эко¬
номической выгоды»37.
Война с Россией была куда более рискованной акцией, чем
японо-китайская или «Боксерский инцидент». Но мало кто из ли¬
деров делового мира говорил об опасности вслух. Вместо этого они
подчеркивали необходимость обеспечения большего влияния в
Корее и в Маньчжурии или, по крайней мере, недопущения туда
русских. «Если Россия захватит Маньчжурию, — предостерегал
Моримура Итидзаэмон, одна из влиятельных фигур в сферах япон¬
ской торговли, — ей потом захочется Кореи, и это явится несчасть¬
ем для Японии как в политическом, так и в экономическом пла¬
не». Моримура утверждал: «Корея и Китай — превосходные рынки
в настоящем и останутся такими же в будущем. Обширное населе¬
ние обеих стран любит прекрасные изделия, которые мы произво¬
дим по образцам европейских и американских товаров. Но абсо¬
лютно ясно, что если мы уступим России, наши товары окажутся
вытесненными из этих рынков. Часто говорят, что «торговля сле¬
дует за флагом». Я чувствую, что это очень справедливо в случае с
Китаем и Кореей»38.
Хорикоси Дзэндзиро, другой известный деятель, имеющий от¬
ношение к внешнеторговой сфере, приводил свои доводы более
решительно. «Посмотрите, как сумма нашей торговли с Китаем,
Кореей и другими странами выросла после японо-китайской вой¬
ны, - писал он. — Подумайте, как малодушна позиция правитель¬
ства в отношении маньчжурской проблемы, которая мешает про¬
движению нашей торговли в Корее и Китае. Каким образом мы
должны расширять торговлю и увеличивать национальное благо¬
состояние?» — вопрошал Хорикоси. И туг же давал недвусмыслен¬
ный ответ: «Только путем создания империи за счет присоедине¬
ния новых территорий и использования тарифных привилегий,
чтобы исключить продукцию других стран»39.
Уверенность Хорикоси в необходимости использования Япо¬
нией политической и военной силы для расширения внешних рын¬
255

ков находила широкий отклик и понимание в среде делового мира.
Например, банкир Икэда Кэндзо, когда война, наконец, разрази¬
лась, назвал ее «поднятием занавеса над великим торговым продви¬
жением на континент». Моримура приветствовал ее как «великий
стимул» для развития мира бизнеса. Хатано Согоро из Банка Ми¬
цуи сказал, что это «не только борьба за национальную безопас¬
ность, но и утверждение японских экономических прав в Корее»40.
Ни мощь противника, ни затраты на войну не пугали лидеров
бизнеса. Ожидалось, что война будет короткой. Военные операции
проходили вдали от русской территории, и японский флот явно до¬
минировал на море. Правительство настаивало на помощи со сторо¬
ны делового мира. Ито буквально умолял финансистов ссудить пра¬
вительству средства: «Во всяком случае ясно, что для достижения окон¬
чательного успеха должно существовать сердечное и гармоничное
обоюдное содействие между властью, мужами, храбро защищающи¬
ми честь наших знамен, и Вами, милостивые государи, как самостоя¬
тельным классом нации, на долю которых падает обязанность снаб¬
дить их нужными средствами... Я надеюсь на Ваше неуклонное реше¬
ние жертвовать всем, чтобы довести войну до успешного конца»41.
Война оказалась дороже, чем предполагалось, но это не удер¬
жало руководителей большого бизнеса от выражения своего одоб¬
рения и поддержки курсу правительства. Глава одного из круп¬
нейших концернов Окура Кихатиро предостерегал бизнесменов
против проявлений какого-либо пессимизма и даже против бе¬
режливости в самом зените войны. Асано Соитиро отмечал, что в
России становятся заметными напряжение и спад — закрываются
фабрики, падает доверие среди банковских кругов, в то время как
японская экономика держится стойко перед лицом тяжелых во¬
енных расходов. Даже если бы война продлилась, — сказал он, -
бизнес вряд ли должен испытывать беспокойство, т. к. экономи¬
ка продолжает развиваться, осуществляется большой объем воен¬
ных закупок внутри страны, растет внешняя торговля, увеличи¬
вается сельскохозяйственная продукция. Ему вторил Асабуки
Эйдзи. Он заявлял, что условия развития бизнеса надежные, что
нет оснований опасаться возникновения каких-либо серьезных
проблем, даже если правительство должно будет выпустить боль¬
ше облигаций или разместить новые общественные займы42. Ос¬
вобождение от иллюзий о выгодности войны произошло только
после того, как мирный договор был подписан, русские не запла¬
тили контрибуцию, и Япония осталась с бременем большого на¬
ционального долга.
256

Оценивая взгляды бюрократии и деловых кругов на суть зна¬
чения русско-японской войны, американский исследователь Питер
Дус подчеркивал, что трудно определить, кто на кого влиял и кто
за кем следовал. Поэтому он просто отмечал в качестве наиболее
существенного момента идентичность взглядов тех и других в дан¬
ном вопросе43. Вместе с тем, он считал, что лидеры большого биз¬
неса Японии, подчеркивая значение политической экспансии, не
рассматривали захват территории в качестве необходимой меры для
распространения интересов частного бизнеса за границу. С этим
утверждением вряд ли можно полностью согласиться. Как уже от¬
мечалось выше, высказывания руководителей компаний и банков
свидетельствуют о том, что получение преимуществ и привилегий
политическим и военным путем рассматривалось ими, как прави¬
ло, в качестве необходимой меры для экономической эксплуатации
соответствующих территорий.
На такой позиции стояли не только наиболее крупные деятели
делового мира, но и представители менее влиятельных слоев бур¬
жуазии. Глава торговой палаты города Хаката (Кюсю) Ота Сэйдзо,
например, в своем письме министру иностранных дел Комура
19 декабря 1904 г. подчеркивал, что Япония одерживает блестящую
победу над Россией, и наступило время добиться лучшего места на
мировом рынке. Иначе говоря, автор напрямую связывал итоги
войны с местом Японии на мировом рынке. Капитал должен быть
стимулирован, — писал Ота, — для продвижения его из Японии в
Корею и Маньчжурию. Необходимо учредить «Восточный банк»,
улучшить систему денежного обращения, освободить торговлю,
горнорудное дело и другие производства от ограничений и, таким
образом, разрешить свободный въезд и выезд японцев44.
Нет, однако, оснований считать, что японская буржуазия об¬
ладала какой-то патологической агрессивностью, присущей исклю¬
чительно ей одной в силу чисто субъективных обстоятельств. Глав¬
ной причиной ее агрессивных устремлений являлись объективные
условия, сложившиеся в конкретной исторической обстановке, в
рамках догоняющего варианта модернизации: ограниченность эко¬
номических возможностей частного капитала и соответственно за¬
висимость от политической и военной поддержки государства, ран¬
нее образование монополий, их тесная связь с военно-бюрократи¬
ческими кругами т. д.
Впрочем, буржуазия стран, даже более развитых на тот момент,
чем Япония, и обладающих устоявшимися демократическими тра¬
дициями, также не отказывалась от соответствующей поддержки
257

тсударства. В частности, экономическое господство английской
буржуазии в Китае опиралось с 1842 г. на военно-политическую
силу, без которой рухнуло бы и все здание ее экономических при¬
вилегий. Петиция английской «Китайской ассоциации» к лорду
Солсбери от 14 апреля 1898 г., например, убедительно свидетель¬
ствует, что и в более поздний период, ратуя за политику «откры¬
тых дверей.» в Китае, английская буржуазия была не прочь исполь¬
зовать примитивную военную силу для поддержания своих эконо¬
мических преимуществ в этой стране45.
После побед в войнах с Китаем и Россией национальная эйфо¬
рия в японском обществе достигла грандиозных масштабов. Пат¬
риотические настроения выплескивались на страницы газет и жур¬
налов в виде ошеломляющих проектов японского экспансионизма
во всемирном масштабе. Газета «Кацудо но Нихон» утверждала, что
основы расширения японского влияния заложены двумя войнами
и что, помимо Кореи, всю Азию следует рассматривать как арену
японских действий. «Но наша экспансионистская энергия, — пи¬
сала газета, — после длительного периода подготовки и выжидания
не должна быть ограничена лишь рамками Азии, ее необходимо
распространить на все человечество». Один из высоких чиновни¬
ков МИДа Японии Ямадза Эндзиро подчеркивал, что «управление»
Маньчжурией и Кореей будет лишь обеспечивать базу для разви¬
тия послевоенной японской экспансии, но эти территории уже
недостаточны, как сфера деятельности для разрастающейся нацио¬
нальной мощи. Японии следует включить в орбиту своего влияния,
по его мнению, весь Китай, а также страны Южной Америки46.
Поскольку после разгрома России новая война в ближайшее
время представлялась маловероятной, то в качестве наиболее при¬
емлемых форм экспансии рассматривались эмиграция, торговля и
предпринимательская деятельность за рубежом.
Кульминационного роста японская эмиграция достигла в 1906 г.,
когда было выдано 58 851 паспортов47. Наибольшее количество эмиг¬
рантов выезжало на Гавайские острова, но с 1903 г. большие груп¬
пы стали направляться в США, где был выше уровень заработной
платы. Скопление японских рабочих в немногих западных штатах
США, прежде всего в Калифорнии, вызывало раздражение среди
американского населения. Несмотря на то, что в 1900 г. правитель¬
ство законодательно ограничило выезд японцев в США, они про¬
должали прибывать туда окольным путем через Гавайские острова.
В результате специально для борьбы с японскими и корейскими
эмигрантами в Сан-Франциско возникла особая лига, добивавша¬
258

яся полного прекращения доступа их в страну. Агитация этой лиги
и рабочих союзов привела к получившему широкий резонанс ин¬
циденту в Сан-Франциско в 1906 г., вызванному постановлением
муниципалитета о сегрегации японских школьников в городских
школах и создании особой школы для детей азиатского происхож¬
дения. Это решение вызвало взрыв возмущения среди японцев в
Соединенных Штатах и в самой Японии и привело к беспорядкам
в Сан-Франциско.
В принципе японская эмиграция, по сравнению с аналогичными
процессами выезда людей из европейских стран, была ничтожна48.
Однако Сан-Францисский инцидент разросся до уровня междуна¬
родного осложнения, породив даже слухи о близкой войне между
Японией и Соединенными Штатами. Лишь сдержанность японского
правительства и вмешательство президента Рузвельта предотврати¬
ли расширение конфликта. Постановление муниципалитета было
отменено. Для успокоения общественного мнения в обеих странах
было заключено соглашение, в силу которого американское прави¬
тельство обязывалось воздерживаться от каких-либо ограничений
японской эмиграции, унизительных для японских национальных
чувств, а японское обещало прекратить выдачу своим подданным
из рабочего класса разрешений на выезд в США (включая и Гавай¬
ские острова), а остальных снабжать паспортами с указанием цели
путешествия.
Меры, предпринятые японским правительством, были вызва¬
ны не страхом перед возможным военным конфликтом с США, что
было очень маловероятным, а вполне обоснованными опасениями
по поводу дальнейших перспектив японо-американских экономи¬
ческих связей.
Министр иностранных дел Хаяси Тадаси доказывал, например,
что следует ограничить эмиграцию, отдавая безусловный приори¬
тет задачам расширения торгово-промышленных отношений с Со¬
единенными Штатами. Коллеги Хаяси по кабинету министров под¬
держали его политику. Некоторые государственные и политичес¬
кие деятели, в частности Ито Хиробуми и японский посол в
Вашингтоне Аоки Судао, были настолько встревожены калифор¬
нийским кризисом, что рекомендовали ради полного согласия с
Вашингтоном предоставить ему фактическую свободу рук в урегу¬
лировании японской эмиграции. В своем послании к Хаяси от
6 ноября 1907 г. Ито настаивал на том, что Япония должна пред¬
принять все необходимые шаги в эмиграционном вопросе, чтобы
предотвратить разрыв в японо-американских отношениях. Посол
259

Аоки также считал, что в условиях наращивания влияния обоих го¬
сударств в Тихоокеанском регионе и Восточной Азии достижения
взаимопонимания более чем желательно. Он призывал к неформаль¬
ному подходу Японии к проблеме эмиграции с одновременными
усилиями по созданию общего каркаса мирного торгового сопер¬
ничества с США49.
Провозглашая политику самоограничения, японское правитель¬
ство отступало от своих амбициозных стремлений использовать
эмиграцию в качестве авангарда японского экспансионизма. Одна¬
ко этот курс не мог не вызвать негативной реакции в широких кругах
общественности страны. Критика посыпалась со всех сторон. «Наше
правительство, — утверждалось на страницах «Ёродзу тёхо», — дол¬
жно учитывать нашу национальную гордость, нашу силу экспан¬
сии и трудности, в условиях которых проживают 50 тыс. наших
сограждан. Дипломатия состоит в том, — заявлял один из авторов, —
чтобы обеспечивать расширение национальных интересов и благо¬
состояние и предотвращать препятствия на их пути. Если японские
дипломаты не справляются с их задачей, они должны быть смеще¬
ны. Это унизительно, — писал известный специалист по вопросам
японского колониализма Того Минору, — видеть правительство в
страхе перед американской реакцией и без каких-либо позитивных
принципов. Подобная политика только душит возможности экс¬
пансии японцев за границей50.
Главное различие в позиции правительства и его оппонентов
состояло в степени рациональности и цивилизованности подходов
к решению тех или иных задач. Первое действовало более адекват¬
но принципам международных отношений и отстаивало общена¬
циональные торговые интересы, рассматривая эмиграцию лишь как
часть послевоенной системы экспансионизма, в то время, как вто¬
рые придавали эмиграции и расширению влияния за рубежом важ¬
нейшее символическое и идеологическое значение.
Выработанный правительством курс свидетельствовал о повы¬
шении статуса экономических интересов в сфере государственной
политики и определенной эволюции взглядов в среде правящей
бюрократии в сторону здравого смысла, в ущерб имперской ам¬
бициозности, а также об укреплении влияния буржуазных кругов.
Вместе с тем конфликт вокруг проблемы эмиграции насторо¬
жил японское руководство. Он вызывал опасения по поводу воз¬
можных в будущем осложнений межгосударственных отношений на
расовой основе. Как сказал один из видных политических деятелей
Японии, многолетний лидер парламентской оппозиции Окума
260

Сигэнобу, Сан-Францисская проблема явилась неизбежным про¬
дуктом японской экспансии. Это естественно, — продолжил он свою
мысль, — что люди, вовлеченные в «глобальные действия», вызыва¬
ют зависть и антагонизм у других. Но это не извиняет их антияпон-
ской позиции. В результате войн с Китаем и Россией, — продол¬
жал Окума, Япония стала соответствовать статусу великой держа¬
вы. Пришло время получить равные права, чтобы осуществить
главную цель новой японской истории: выйти на арену мировой
активности. С точки зрения этой перспективы, по мнению Окума,
события в Сан-Франциско и их резонанс были отнюдь не локаль¬
ным инцидентом. Это был тест на выявление, будут ли и впредь
существовать препятствия на пути вступления японского народа в
сферу мировой активности51.
Стремление рассматривать военно-политические акции в каче¬
стве необходимых превентивных мер для обеспечения экономичес¬
кого проникновения в азиатские страны было свойственно и бю¬
рократическим, и деловым кругам. Подобные взгляды объяснялись
не столько экономической незрелостью японского капитализма,
сколько доминирующей ролью государства во всех сферах жизне¬
деятельности общества и перманентным ростом влияния военных
кругов в формировании политической стратегии страны.
На протяжении рассматриваемого периода военно-политичес¬
кое содержание экспансионистских установок играло первостепен¬
ное значение. Идеи национальной безопасности определяли пози¬
ции политического руководства страны. Что касается лидеров
большого бизнеса, то поскольку они представляли монополии,
сформированные с сильной ориентацией на государственные во¬
енные заказы, то их поддержка правительству и военным кругам
была обеспечена. Однако по мере развития капиталистического
общества содержание японского экспансионизма трансформирова¬
лось в сторону усиления его экономических целей. Достижение этих
целей требовало придания большей гибкости политическому кур¬
су Японии в отношении азиатских стран.
Паназиатиэм и его роль в распространении
японского влияния в Китае
Паназиатизм принадлежит к числу довольно расплывчатых иде¬
ологических теорий, которым трудно дать точную, всесторонне
обоснованную характеристику. Сущность паназиатизма так же,
впрочем, как панславизма или панамериканизма, заключается в
261

искусственном и преднамеренном противопоставлении населения
определенного региона всему остальному миру.
Первые призывы к объединению народов Азии под лозунгом
«Азия для азиатов» раздались в тот исторический период, когда ази¬
атский континент являлся объектом колонизации со стороны дер¬
жав Европы и Америки. Лозунг солидарности угнетенных народов
Азии даже в форме их обособления был в те годы логически обо¬
снован. Многие видные политические и общественные деятели ази¬
атских стран, в частности, Сунь Ятсен и Р. Тагор отдавали дань
паназиатским настроениям.
В кругах японской либеральной интеллигенции, как уже ука¬
зывалось выше, идеалы паназиатизма сложились и приобрели по¬
пулярность в 1880-х гг., в первую очередь среди сторонников ох¬
ранительного движения. В противовес взглядам Фукудзава Юкити,
считавшего Восток устаревшим и отставшим от столбовой дороги
мирового прогресса, Куга Кацунан и Миякэ Сэцурэй выдвинули
концепцию японской миссии и призывали японцев ориентироваться
на Азию.
Близкими к либералам в восприятии паназиатских теорий былй
«материковые ронины» и ультранационалистические общества.
Показательны, в частности, взгляды одного из наиболее известных
«ронинов» Арао Сэй. В эпоху повального увлечения японской мо¬
лодежи Западом и европейскими науками Арао, как и его коллега
Нэдзу, окончивший Военную академию годом позже, значительно
больше уделял внимания проблеме «продвижения западной мощи
на Восток», выделяя в качестве наиболее активной державы Рос¬
сию. В этой тенденции мировой политики они видели опасность
для Азии и призывали защищать ее от западного империализма,
содействуя сближению Японии и Китая. Арао Сэй считал, что Япо¬
ния должна помочь Китаю реформироваться, чтобы укрепить цин-
скую империю и тем самым обезопасить собственное положение.
Он подчеркивал, что для японцев слабость Китая может открыть
определенные возможности, но факт остается фактом — собствен¬
ное существование Японии зависит от выживания Китая. В про¬
тивном случае Запад закрепит свою гегемонию в Азии и будет не¬
посредственно угрожать Японии.
Подобные взгляды были распространены также в кругах япон¬
ских просветителей и либералов. Но и для ронинов, и для либера¬
лов они носили преходящий характер и скоро сменились откро¬
венно национально эгоистическими лозунгами захвата Китая. Арао,
не будучи исключением и противореча собственным первоначаль¬
262

ным «рыцарским» чувствам в отношении Китая, внес свой вклад в
разработку концепции японской миссии в Азии. Он заявлял, что
Япония призвана объединить четыре моря и шесть континентов и
распространять принципы справедливости и благочестия в четыре
конца света. Арао противопоставлял уникальность собственной
нации, управляемой императором, всем остальным государствам и
утверждал, что только благодаря благословенному влиянию импе¬
ратора мир может быть восстановлен, и эгоистическая борьба за
власть закончится53.
Идеи консолидации Японии с азиатскими государствами, преж¬
де всего с Китаем, для успешного противостояния Западу перио¬
дически возникали и в правящих кругах страны. Ивакура Томоми,
известный государственный и политический деятель Японии, счи¬
тая необходимым в целях национальной безопасности развивать
тесные дружественные отношения с Китаем, выдвигал соответству¬
ющие предложения в письмах к императору (1875 г.) и министру
иностранных дел Иноуэ Каору (1882 г.)
В критические моменты истории не только японские, но и
китайские руководители проявляли явную заинтересованность в
совместной борьбе против европейской экспансии. В частности, об
этом свидетельствовала памятная записка Ли Хунчжана от 5 апреля
1895 г., адресованная представителям Японии, участвовавшим в
подписании Симоносэкского мирного договора. Ли Хунчжан пи¬
сал: «Необходимо создать в районе Восточной Азии надежную за¬
щиту с тем, чтобы избавиться от притязаний европейских госу¬
дарств. Если Япония не будет стремиться к этому, а станет предъяв¬
лять чрезмерные требования, напрасно полагаясь на свое временное
превосходство в военных силах, это вызовет у китайских поддан¬
ных чувство мести, и они захотят силой отомстить Японии. Если
две восточные державы, — продолжал Ли Хунчжан, — будут нахо¬
диться во враждебных отношениях и не станут оказывать друг дру¬
гу взаимную помощь, это приведет лишь к тому, что нас будут
грабить иностранцы»53. Однако японские руководители, и в част¬
ности Ито Хирубуми, в тот период были более озабочены перс¬
пективами использования своей победы над Китаем и стремились
действовать по отношению к этому столпу Азии, на манер Запада,
главным образом с позиции силы.
Спустя несколько лет, однако, политические деятели Японии
вновь продемонстрировали интерес к концепции сотрудничества с
Китаем. В 1898 г., в разгар империалистического грабежа Китая была
провозглашена так называемая «доктрина Окума». Ее суть состояла
263

в том, что Япония, первая в Азии достигшая высот западной мо¬
дернизации, должна выполнить благородный долг — гарантировать
Китаю свободу от западноевропейской агрессии, помочь в рефор¬
мировании политической системы и спасти от социальной инер¬
ции. Окума заявлял, что Китай недолго будет оставаться дремлю¬
щим, однажды должен восстать герой, пробудится патриотизм, и
Китай восстановит свое место среди других держав. Япония —
благодарная наследница древней китайской культуры и духа — обе¬
щала вернуть свой долг, противодействуя Западу, и помогая китай¬
скому герою в строительстве дружественного и благодарного Япо¬
нии Китая54.
Доктрина Окума в известной степени наследовала идеи либе¬
ралов и ронинов, выступавших в свое время за модернизацию Ки¬
тая по образу и подобию реформ Мэйдзи. К началу 90-х гг. эта
концепция, казалось, изжила себя. Фукудзава Юкити писал после
окончания японо-китайской войны: «Пока Китай остается конфу¬
цианским и продолжает существовать правительство Цинов, под¬
линный альянс, сотрудничество или родство с ним невозможны»55.
Тем не менее, возрастающая заинтересованность японской буржу¬
азии в китайском рынке заставляла политические круги искать бо¬
лее гибкие пути для укрепления своих позиций в Китае и органи¬
зации конкуренции западноевропейскому капитализму.
В тех случаях, когда официальные круги Японии не могли или
не хотели открыто демонстрировать паназиатские устремления, со¬
ответствующие функции выполняли «материковые ронины» или
ультранационалистические общества. Общаясь долгие годы с корей¬
цами, китайцами, филиппинцами и представителями других наро¬
дов, они не могли не оценить значения национально-освободитель¬
ной борьбы азиатских народов для вытеснения западноевропейского
империализма из Азии. Если правительство вынуждено было огля¬
дываться в своей внешнеполитической деятельности на Англию,
США и другие государства, то перед ронинами подобных проблем
не стояло. Идеи Окума, закладывавшие основы официального па-
назиатизма, не сразу были приняты правительственными кругами
в качестве убедительного идеологического обоснования экспансии.
«Паназиатизм еще не считался респектабельным плащом для импе¬
риализма», — писал историк Ирииэ Акира56. Однако постепенно
стали предприниматься определенные попытки реализации идеи
паназиатизма в практической деятельности.
Для расширения контактов с Китаем и распространения про-
японских настроений в китайском обществе группа влиятельных
264

представителей японской бюрократии во главе с председателем вер¬
хней палаты парламента князем Коноэ Ацумаро в июне 1898 г. со¬
здала общество «Добункай» («Общество единой культуры»). Офи¬
циально его целью провозглашалось всемерное «изучение проблем
японо-китайских отношений и содействие развитию торговли и
промышленности Китая»57. В ноябре того же года «Добункай» объе¬
динилось с подобной же организацией «Тоакай» («Общество Вос¬
точной Азии»), и новое объединение стало называться «Тоадобун-
кай» («Общество единой культуры Восточной Азии»),
Извещение об основании и целях этого общества было напеча¬
тано в августе 1899 г. в выходящей в Тяньцзине китайской газете
«Куовеньбао». Газета писала, что весь земной шар распадается на
Азию, Европу, Африку и Австралию (Америка, родственная по расе
Европе, может считаться за одну часть с нею). В новейшее время
европейцы становились все сильнее, азиаты — все слабее. Осуждая
войну 1894—1895 гг., автор статьи подчеркивал, что следствием ее
явилось еще большее неуважение Европы к азиатам. «Китай, Япо¬
ния и Корея, — указывалось в статье, — три смежных государства в
Восточной Азии, они связаны между собой как зубы с губами и
должны поддерживать друг друга, как тележка и дышловая подпорка.
Если они теперь не договорятся друг с другом и не соединятся, то
в недалеком будущем станут рабами других народов». Далее в газе¬
те говорилось: «В Японии образованные классы очень озабочены
этим и ввиду этого основали «Общество единой культуры Восточ¬
ной Азии». В качестве его целей указывалось сохранение статус-кво
в Восточной Азии, повышение уровня образования населения и
поощрение всех талантов и способностей, а также укрепление на¬
ционального могущества58. С момента образования общества глав¬
ной сферой его интересов и деятельности стал Китай. В поисках
героя, который, по выражению Окума, пробудил бы в Китае пат¬
риотизм, естественно в удобном для Японии антиевропейском на¬
правлении, «Тоадобункай» обращалось к китайским реформаторам.
Японцы стремились превратить Кан Ювэя, Лиан Кичао и их еди¬
номышленников в своих горячих приверженцев, обратить их в соб¬
ственную политическую веру, привлечь на свою сторону китайских
интеллектуалов, которые после войны 1894—1895 гг. были настрое¬
ны резко против Японии. «Мы знаем из сочинений китайских ре¬
форматоров, — писал О. Франке, — какое большое влияние имело
чтение японских политических сочинений, политико-экономичес¬
ких и исторических сочинений, отчасти переводов с европейских
языков, на идеи и планы вожаков движения 1898 г.» «Как раз с
265

теми, — продолжал свою мысль автор, — кто как Кан Ювэй, Лиан
Кичао и их приверженцы всего за несколько лет до того воспылал
гневом против Японии, дело примирения пошло особенно успеш¬
но»59.
«Тоабункай» принял во внимание все чаще высказываемое в
сочинениях китайских реформаторов вполне конфуцианское по¬
ложение о том, что могущество народа покоится главным образом
на его образовании. Поэтому он начал свою работу с поднятия в
Китае уровня народного просвещения, или, вернее, с переориен¬
тации его в современном духе. Для этой цели общество основало,
как и в Корее, новые школы, в частности, в Нанкине, Фучоу и
других городах, содействовало выпуску новых китайских газет, за¬
нялось распространением японских сочинений на китайском язы¬
ке. Кроме того, много японцев было направлено с научными целя¬
ми в Китай, а китайские студенты приглашены в Японию с целью
завязать дружеские отношения и пробудить расовое самосознание
и национальное самоуважение.
Среди прояпонских изданий в Китае наиболее влиятельной
являлась выходящая в Шанхае как орган «Тоадобункай» газета «Тун-
веньхубао». В ней наряду с ценным информационным материалом
публиковалось, по словам немецкого исследователя О. Франке, «не¬
мало глупейшего вздора», целью которого было «возбудить в ки¬
тайцах ненависть к русским и немцам»60.
Благодаря деятельности «Тоадобункай» тысячи китайских юно¬
шей, обучаясь в Японии, ежедневно усваивали идеи паназиатизма,
приучаясь смотреть глазами своих учителей на белую расу и про¬
никаясь доверием и уважением к стране, воспитавшей их, и ее на¬
роду. Одной из главных забот общества являлось не допустить рас¬
пространения европейского просвещения в Китае, обеспечить за
Японией монопольное положение посредника между достижения¬
ми европейской цивилизации и китайским обществом. Основания
для такого рода беспокойства были, поскольку китайцы стали осоз¬
навать угрозу очутиться в полной зависимости от своего быстро
прогрессирующего соседа. В китайской печати появились соответ¬
ствующие материалы. «Из духовной жизни Европы, — говорилось
в одном из них, — непрерывно вытекают новые идеи, новые мето¬
ды. Если Китай будет ждать, пока Япония их усвоит, то мы будем
подобны человеку, который всегда просит другого идти вперед, так
что он никогда не может очутиться в первом ряду»61.
Газета «Тунвеньхубао» категорически возражала против подоб¬
ных попыток вырваться из-под монопольного влияния Японии.
266

«После того, как Япония уже перекроила для себя западную куль¬
туру, выбросив и изменив кое-что, Китай может у нее учиться. Не
приходится говорить о выгодах, которые он получит»62. 26 июля
1902 г. газета выступила в еще более резком тоне, «...говорят о же¬
лании самостоятельно организовать просвещение в Китае. Но план
этот не имеет никаких шансов на осуществление, — писала газе¬
та, - или, может быть, желают направлять студентов в Европу и
Америку, но расходы для этого слишком велики, да и трудности
многочисленны». Далее следовал закономерный вывод: «Счастье, что
тут находится Япония, учебные заведения которой можно посещать,
опять-таки счастье, что укоренился обычай учиться в Японии, так
что нечего теперь призывать куда-нибудь в другое место или реко¬
мендовать что-нибудь другое»63.
В реформаторах, которым Япония оказывала помощь и предо¬
ставляла приют, она нашла верных пропагандистов прояпонского
образования и просветительства в Китае. «Япония от нас близко, -
писал Кан Ювэй в своих воспоминаниях в декабре 1897 г. — Ее
обычаи похожи на наши, ее политические нормы являются наибо¬
лее понятными для нас, наиболее пригодными и легче всего при¬
менимыми у нас»64.
После японо-китайской войны 1894—1895 гг. Япония стала для
китайских политических эмигрантов наиболее близким и безопас¬
ным убежищем. Дипломатические и консульские представители
маньчжурского правительства не имели прав на арест и депорта¬
цию в Китай проживающих в Японии китайцев. Одним из наибо¬
лее видных китайских революционеров, поддерживавших в тече¬
ние длительного времени дружественные отношения с «материко¬
выми ронинами» и членами националистических организаций, был
Сунь Ятсен.
Поиски собственного героя, который в соответствии с доктри¬
ной Окума, возродил бы Китай, привели японских националистов
именно к Сунь Ятсену, хотя в силу некоторых обстоятельств этот
выбор мог бы показаться странным. Как отмечал известный аме¬
риканский исследователь Мариус Янсен, его образование носило в
значительной степени европейский характер и не слишком соот¬
ветствовало духовным ценностям, пропагандируемым японскими
сторонниками традиционного классического наследия. За исклю¬
чением единственной поездки в северную столицу, знания Суня об
обстановке в Китае были ограничены пределами Кантона, поэтому
он разбирался в конкретной ситуации, сложившейся в различных
районах Китая нередко слабее, чем многие «ронины», проведшие
267

долгие годы в опасных путешествиях по китайской земле65. Однако
Сунь нашел сторонников, единомышленников и поддержку в Япо¬
нии. Его характер и способности быть революционным лидером,
повести за собой народ оказали на японцев благоприятное впечат¬
ление и привлекли к нему внимание. К этому следовало бы также
добавить интеллектуальную и идеологическую подготовленность
Сунь Ятсена к сотрудничеству с японцами.
В известном меморандуме, адресованном Ли Хунчжану, Сунь
Ятсен провозглашал четыре основных условия богатства и силы го¬
сударства, которые сближали его с позицией японских просвети¬
телей и деятелей либерального движения Японии. Причины про¬
цветания капиталистических стран Запада он видел «не только в том,
что корабли крепки и пушки метки, флоты неприступны, а войска
сильны, но и в том, что люди там имеют возможность полностью
проявить свои таланты, земля может приносить наибольшую
пользу, вещи могут найти исчерпывавшее применение, а товары
беспрепятственно обращаться»66.
Свою уверенность в том, что Китай смог бы менее чем за 20 лет
обогнать Европу, Сунь Ятсен обосновывал ссыпкой на пример Япо¬
нии. Япония позже, чем Китай, начала торговать с Западом и поз¬
же, чем Китай, стала учиться у Запада. Тем не менее, она в короткий
срок достигла больших успехов. Этим, по мнению Сунь Ятсена,
Япония была обязана лишь тому, что встала на путь осуществления
«великой программы четырех условий»67. Уважение к Японии, при¬
знание ее лидерства в Азии, стремление учиться у нее создавали со¬
ответствующие предпосылки для сближения Сунь Ятсена с японскими
политическими и общественными деятелями. В конце 1897 г. Сунь
Ятсен вынужден был поселиться в Японии, чтобы оттуда руково¬
дить антиманьчжурскими выступлениями в Китае.
Пребыванию Сунь Ятсена в Японии, естественно, способство¬
вало лояльное отношение официальных властей к его группе. Анг¬
лия и Япония в этот период опасались все возрастающего влияния
России на внешнюю политику маньчжурского двора и начали про¬
являть интерес к оппозиционным цинскому правительству силам -
руководимому Кан Ювэем движению за реформы и революцион¬
ной группе Сунь Ятсена. Тем не менее, лидеры правительства от¬
носились к нему неоднозначно. Многие не были уверены в пер¬
спективности сотрудничества с китайским революционером. В ча¬
стности, большую осторожность проявлял к этим контактам Ямагата.
Он выражал сомнение в том, что Сунь Ятсен будет подлинным со¬
юзником Японии, порицал просуньские настроения среди журна¬
268

листов и писателей и упрекал правительство в отказе применить
какие-либо сдерживающие меры68.
Однако Окума, Инукаи и другие относились к Сунь Ятсену
достаточно благосклонно. За их терпимостью к китайским револю¬
ционерам скрывалось стремление поставить у власти в Китае такое
правительство, которое должно было в дальнейшем проводить по¬
литику, благоприятную для Японии. Сунь Ятсен, со своей сторо¬
ны, видел главного врага Китая в маньчжурских правителях и рас¬
считывал воспользоваться помощью какой-либо иностранной дер¬
жавы для их свержения.
Описывая впоследствии свое первое знакомство с японскими
политическими деятелями, Сунь Ятсен называл некоторых из них -
Т. Миядзаки, Т. Соэдзима, М. Тояма, Д. Хираока69. Круг лиц, ок¬
ружавших Сунь Ятсена, свидетельствовал, что в основном это
были люди, причастные к ультранационалистическим обществам
типа «Гэнъёся» или сочувствующие им, что не исключало, конеч¬
но, наличия среди его знакомых партийных деятелей и либералов.
Апеллируя к японскому общественному мнению, Сунь Ятсен
напоминал, что в отдаленном прошлом средневековая Япония за¬
имствовала у Китая иероглифическую письменность, феодальное
законодательство, конфуцианскую философию, буддийскую рели¬
гию. Сейчас Китай, в свою очередь, ожидает от Японии активной
помощи в борьбе с маньчжурской династией, поддерживаемой ино¬
странными державами — представительницами «народов белой
расы». Именно последние в середине XIX в. появились на Дальнем
Востоке как поработители «народов желтой расы» — японцев, ко¬
рейцев, китайцев, таиландцев, вьетнамцев и филиппинцев. Или, во
всяком случае, Китай рассчитывает на то, что Япония не будет дей¬
ствовать как союзник «держав белой расы»70.
Обращение Сунь Ятсена во многом перекликалось с доктри¬
ной Окума и не могло не импонировать кругам, пропагандиро¬
вавшим паназиатизм и, в первую очередь, националистическим
организациям. В частности, Тояма, сделавший свой дом убежи¬
щем для политических ссыльных, в течение длительного времени
оказывал Сунь Ятсену и его сторонникам гостеприимство. Рони-
ны помогали Сунь Ятсену в его раннем проекте содействия груп¬
пе Эмилио Агинальдо, возглавлявшей «Движение за независимость
Филиппин».
Среди знакомых и приверженцев Сунь Ятсена в Японии мно¬
гие, как считал Мариус Янсен, искренне хотели помочь Азии, и в
особенности Китаю, возродиться к жизни. Другие, главным обра¬
269

зам те, кто считал, что перспективы реформирования Китая очень
смутные, были готовы воспользоваться его слабостью ради собствен¬
ной выгоды. Были и такие, кто не разграничивал желание помочь
и стремление доминировать71. Тояма, в частности, по утверждению
Г. Нормана, надеялся, что если Сунь Ятсен и его сподвижники
возьмут власть, то они обратятся к Японии за финансовой помо¬
щью и советом в проведении реформ и модернизации, а взамен
предоставят Японии особые привилегии, которые позволят утвер¬
дить ее лидерство в решении всех проблем внутренней и внешней
политики Китая72.
Сунь Ятсен особенно подчеркивал в своих воспоминаниях зна¬
чение помощи, полученной им от участников националистических
организаций или сочувствовавших им. «Все они, — писал он, —
особенно Кухара, Инуцука, оказывали большую помощь китайской
революции. Много сделали для нее братья Ямада, братья Миядза¬
ки, Кикути, д-р Соэдзима...»73.
Но ронины не были бы ронинами, если бы ограничивались
лишь «благотворительной деятельностью» в помощь грядущей ки¬
тайской революции, платонически надеясь на будущее сотрудни¬
чество с Китаем. Выступая в качестве носителей идей активной кон¬
тинентальной экспансии, они пытались реализовать паназиатские
теории в самых разнообразных формах практической деятельнос¬
ти, причем нередко в весьма агрессивных. В результате именно в
их среде сформировалась идеология паназиатизма в ее крайне ре¬
акционном выражении — в стремлении к установлению японского
господства в Восточной Азии.
В условиях обостряющихся русско-японских отношений рони¬
ны и националистические общества играли роль стимулятора и ак¬
тивного авангарда подготовки войны. В 1901 г. Утида Рёхэй, пле¬
мянник одного из основателей «Гэнъёся» Хираока Дзитаро и вер¬
ный соратник Тояма Мицуру, основал при содействии последнего
общество «Кокурюкай» («Черный дракон»), что можно перевести
и как «Общество реки Амур», т. к. иероглифическое написание на¬
звания этой реки означало «черный дракон». Общество имело свои
печатные издания: ежемесячник «Кокурюкай» и выходивший не¬
регулярно «Вестник общества «Кокурюкай», в которых настойчиво
пропагандировались паназиатские идеи и необходимость войны с
Россией.
С первых же дней существования «Кокурюкай» развернуло бо¬
лее широкую работу, чем его предшественник — общество «Гэнъё¬
ся». Программа «Кокурюкай» была пронизана националистически¬
270

ми и паназиатскими установками. Общество ставило следующие
цели.
«1. Стать лидером в развитии азиатских наций, разъяснять на¬
родам Востока великий путь культуры, дающий широкие возмож¬
ности создания национальных государств.
2. Нести чудесные истины тэнноизма74 через ограничения сво¬
боды тех, кто уклоняется от этого.
3. Добиваться упрочения основ императорского государства...
и увеличения народного богатства через реформу внутренней по¬
литики, поддерживать дипломатию для обеспечения продвижения
за моря...
4. Совершенствовать оборону государства посредством пробуж¬
дения воинственности солдат и внедрения в их сознание священ¬
ного духа высочайших рескриптов.
5. Обеспечивать значительный прогресс общественной добро¬
детели и морали нации Ямато посредством воспитания народа че¬
рез школу Кокутай, а также реформу современного образования
подобного европейскому и американскому»75.
Программа «Кокурюкай» красноречиво свидетельствовала и о
целях деятельности этой организации, и об уровне сознания ее чле¬
нов. Паназиатские лозунги звучали красиво и даже убедительно, но
они соседствовали с утверждением эгоистических начал японской
национальной идеи. Величие истины императорского пути, упро¬
чение императорского государства и воспитание добродетелей в
народе через приобщение к канону кокутай, сами по себе, не со¬
держали угрозы ни своему, ни чужому народу, если бы не опира¬
лось на насилие, принуждение, ограничение свободы, экспансию
и милитаризм. «Чудесные истины» предлагалось вбивать людям на¬
сильно. Все это сочеталось, при признании исключительности все¬
го японского, с чисто прагматическим стремлением заимствовать
систему европейского и американского образования.
Весьма существенно, что общество объявило себя духовным
лидером, воспитателем «воинов из народа». Иначе говоря, идеоло¬
гическая обработка населения, и в первую очередь молодежи, в духе
милитаризма и национального эгоизма ставилась на продуманную
и серьезную основу.
Вначале общество финансировалось домом Ясуда, имевшим
большие интересы в Маньчжурии, но вскоре оно полностью пере¬
шло на содержание Военного министерства. В своей деятельности
«Кокурюкай» пользовалось помощью генералов Танабэ, Кодзама,
Тэраути и других. Фактически общество было превращено в загра¬
271

ничную агентуру Военного министерства, к помощи которой при¬
бегали всегда, когда государственной власти было неудобно в силу
существующих договоров выполнять ту или иную неблаговидную
работу за рубежом. «Кокурюкай» открыло в Токио школу русского
языка, вело большую работу по составлению карт Сибири и рус¬
ского Дальнего Востока. Сотни резидентов были направлены в
Приморье, Амурскую область и Забайкалье. Обществом велась и
большая пропагандистская работа, сам Утида выступил в 1903 г. с
книгой «О гибели России». Наибольшая активность была проявле¬
на уже в момент самой русско-японской войны: Утида организо¬
вывал китайские хунхузские отряды, действовавшие против русских
войск в Маньчжурии, и налаживал связи с деятелями мусульман¬
ского националистического движения, надеясь использовать для
борьбы с царской Россией 25 млн мусульман России76.
Победа в русско-японской войне внесла определенные коррек¬
тивы в паназиатскую деятельность ронинов. Отношение властей к
Сунь Ятсену и созданному им объединенному союзу на террито¬
рии Японии стало меняться после того, как маньчжурское прави¬
тельство согласилось со всеми условиями Портсмутского мирного
договора от 5 сентября 1905 г., касавшимися Китая. В конце 1905 г.
Япония навязала Китаю Пекинский договор, заставив передать ей
все привилегии в Южной Маньчжурии, принадлежавшие раньше
России, а также предоставить ряд дополнительных прав, обеспечи¬
вающих контроль над этим районом.
Полная капитуляция цинского правительства перед японски¬
ми милитаристами лишала смысла дальнейшую поддержку китай¬
ских революционеров. Вскоре японские власти выслали Сунь Ят-
сена из страны под предлогам содержавшихся в одной из его ре¬
чей выпадов в адрес «дружественного Японии маньчжурского
правительства»77. Сунь Ятсен был бесцеремонно отстранен ради
более прямых и многообещающих предприятий. Паназиатские
лозунги оказались фикцией, под прикрытием которой разверну¬
лась длительная целенаправленная имперская политика японско¬
го государства.
Главным противоречием в отношениях между Сунь Ятсеном и
его японскими покровителями оказалось то, что превыше всего
каждая из сторон ставила не азиатские интересы в целом, а соб¬
ственные узконациональные. Для Сунь Ятсена враг номер один была
маньчжурская династия, для японцев - европейский колониализм.
При подобном раскладе их сотрудничество было компромиссным
и носило временный характер.
272

Для японцев — и правительственных кругов, и руководства на¬
ционалистических организаций - Сунь Ятсен был весьма важным,
но далеко не единственным потенциальным союзником в их борь¬
бе за укрепление влияния в Китае. Они дали приют в своей стране
и китайским революционерам, и реформаторам. Гостеприимные
хозяева даже пытались объединить эти две оппозиционные цин-
скому правительству группы в единую организацию или союз, ко¬
торый был бы политически стабилен и заслуживал доверия. В рам¬
ках такого союза легче было бы определить, какая из китайских
группировок в большей степени заслуживает помощи Японии. По
мнению японцев, сплочение реформаторов и революционеров дол¬
жно было также ослабить разногласия в кругах японской обществен¬
ности.
Помимо оппозиционных сил, японцы с большим усердием ста¬
рались найти союзников в кругах китайской бюрократии, среди
генерал-губернаторов, управлявших почти самовластно огромными
провинциями. В результате их усилий генерал-губернаторы первыми
обратились к Японии за помощью в распространении просвеще¬
ния и пригласили японских учителей в свои школы. Они стали также
прибегать к помощи японских офицеров для обучения своих ар¬
мий.
До русско-японской войны в условиях нарастающего противо¬
стояния двух держав на Дальнем Востоке пропагандистская и иде¬
ологическая деятельность общества «Тоадобункай» была жестко
ориентирована на ослабление позиций России. Масуми Дзюнно-
сукэ отмечал, что «конкретные усилия Коноэ и его сторонников
были направлены на противодействие русскому проникновению в
Маньчжурию»78. В целях расширения сферы деятельности «Тоадо¬
бункай» Коноэ организовал в 1901 г. новое общество «Кокумин
домэйкай» («Национальный союз»), который распространял свои
взгляд в выходящем два раза в месяц на японском и английском
языках журнале «Тоё» («Восток»). Именно со страниц этого изда¬
ния раздавались предупреждения в адрес Франции, Германии и
России о том, что терпение Японии может истощиться и ей при¬
дется, следуя своему долгу и прямой обязанности, взять на себя роль
лидера всей Восточной Азии в борьбе против экспансии европей¬
ских держав.
После окончания войны деятельность «Тоадобункай» приобрела
более разносторонний и многоплановый характер. Одним из ее
важных направлений стала подготовка исследований и выпуск книг
с описанием соседних территорий, с картами и подробнейшими
273

комментариями о возможности их освоения и колониальной экс¬
плуатации. В частности, были опубликована работа «Сахалин и
Северная Приморская область». Она содержала детальный анализ
общего положения русских владений в Восточной Азии, описание
всех гаваней, а также охотничьих и рыбных промыслов Охотского
моря. Камчатки и Командорских островов; «...лица, желающие иметь
дела на Сахалине и в Приморской области, - рекомендовалось на
осеннем общем собрании «Тоадобункай» в 1905 г., — не должны
упускать из виду эту книгу, прекрасно исследующую предмет»79. Там
же было сообщено о подготовке к печати монографии Д. Позднее-
ва «Описание Маньчжурии». Подчеркивалось, что это издание рус¬
ского Министерства финансов, выполненное под руководством
бывшего министра финансов и нынешнего премьера С. Ю. Виттэ,
не может не являться лучшим и наиболее полным трудом по
Маньчжурии80.
Была запланирована также публикация ряда работ по Китаю:
«Общий обзор торговли Китая» и «Полное обозрение экономичес¬
кого положения Китая» (сборник практических исследований, про¬
водившихся в течение нескольких лет учениками Шанхайской шко¬
лы «Тоадобункай»). Готовилась в печать еще одна книга Д. Позд-
неева — «Монголия и монголы».
Серьезное внимание, которое уделялось обществом «Тоадобун¬
кай» издательской деятельности, свидетельствовало о большой
заинтересованности его покровителей в публикации глубокой, ос¬
новательной и достоверной информации о соответствующих тер¬
риториях. Причем во внимание принималась исключительно прак¬
тическая ценность книг вне зависимости от национальной принад¬
лежности авторов или каких-либо иных факторов. Список изданных
или подготавливаемых книг говорил сам за себя и косвенно под¬
тверждал географическую направленность растущих интересов Япо¬
нии.
В протоколах заседаний «Тоадобункай» достаточно подробно
рассказывалось о школах общества, об их структуре, системе ра¬
боты, уровне и качестве знаний учеников, о сферах распростра¬
нения деятельности школ. Отмечалось, что в токийской школе, на¬
пример, есть пансион, где учащиеся живут в условиях строгой дис¬
циплины, подчеркивались плюсы и минусы подобной системы
образования. Довольно подробно рассматривалась система просве¬
щения в Маньчжурии. Школы «Тоадобункай» появились в Мань¬
чжурии с весны 1905 г. в Ляояне, Хойчене, Гайпине, Фучжоу и
других городах. Руководители общества заявляли, что школьная
274

сеть в Южной Маньчжурии успешно создана, и теперь необходи¬
мо двинуться в северную часть, в провинции Гирин и Хэйлуньц-
зян.
Самым важным достижением общества в Китае считалось уч¬
реждение Шанхайской школы, в которой обучались японцы. Ее
ученики проходили практику, в частности, в портах на реке Янц¬
зы, Ханькоу, Учаньфу, Чаньшафу и Нанкине. Они должны были
представить отчеты о положении дел в исследуемых районах, а со¬
трудники «Тоадобункай» их обобщали. Были проведены и весьма
специфические исследования качественного и количественного со¬
става армии, созданной в Хубэйской провинции и сделаны выво¬
ды о том, что через 3-5 лет во всем Китае численность правильно
организованной армии будет доведена до 25—30 дивизий.
Несмотря на сравнительно небольшую численность «Тоадобункай»,
насчитывавшего к концу 1905 г. всего 1 639 членов81, общество пре¬
вратилось в важный инструмент японской экспансии в Китае.
Создаваемые им школы стали опорными пунктами разведывательс-
кой деятельности. *Гак, в Шанхайской школе, как сообщала русская
газета «Харбинский вестник», в номере от 30 апреля 1909 г., учащи¬
еся-японцы старались во всем походить на китайцев: отпускали косу,
одевались в китайскую одежду и т. д. «Ежегодно каждая провинция
в Японии получала предложение от общества командировать в его
распоряжение нескольких образованных молодых людей для поступ¬
ления в упомянутую выше школу. Молодые люди получали в школе
бесплатное обучение и полный пансион».
Чтобы выяснить, какую же пользу имела Япония от школы и
ее студентов, газета приводила заявление г-на Нэдзу, директора этой
школы, сотруднику японской газеты «Дзидзи симпо». Из рассказа
Нэдзу следовало, что за время практики воспитанники старших
классов привозили из Китая массу интересных материалов, их от¬
четы в целом составили в 1908 г. 80 тыс. страниц. Весь этот матери¬
ал разбирался, анализировался и направлялся в министерство ино¬
странных дел.
Оценивая деятельность школы, «Харбинский вестник» выска¬
зывал мнение, что как бы презрительно эту школу не именовали -
«шпионской» или как-нибудь по-иному, но факт оставался фак¬
том - она готовила высококвалифицированных и компетентных
специалистов по Китаю для решения торговых и политических за¬
дач японской империи82. В заключительной фразе газеты явно скво¬
зило сожаление о том, что Россия подобные возможности, очевид¬
но, упускала.
275

Паназиатские концепции к началу XX в. еще не стали осново¬
полагающими в идеологии японского экспансионизма. Однако они
были достаточно привлекательны и для либералов, и для ронинов, и
для государственных деятелей. Их широко использовали в целях рас¬
пространения влияния Японии в Азии, в первую очередь в Китае.
«Материковые ронины» и ультранационалистические органи¬
зации не столько специализировались в разработке теоретических
положений паназиатизма, сколько пытались применить эти кон¬
цепции на практике в целях реализации программы японской экс¬
пансии. Собственно в этом и состояло их предназначение. Нельзя
отрицать, что вначале среди ронинов, как и других приверженцев
паназиатских теорий, были искренние энтузиасты, которые стре¬
мились свет забрезжившей в Японии европейской цивилизации
перенести в страны Азии. Они хотели помочь Корее и Китаю про¬
вести реформы, развить экономику, покончить с зависимостью от
Запада. Но по мере укрепления внутреннего и внешнего положе¬
ния Японии, по мере осознания степени отсталости Кореи и Ки¬
тая ронины теряли интерес к изначальной сути идей паназиатизма.
Они понимали, что от их деятельности существенных сдвигов при¬
шлось бы ожидать слишком долго. Методы военной экспансии
представлялись все более эффективными и радикальными. Идеям
паназиатизма оставалось лишь стремительно деградировать в более
или менее приемлемое идеологическое прикрытие.
Националистические общества и организации «ронинов» с те¬
чением времени эволюционировали и в конце XIX — начале XX вв.
уже значительно отличались по своим задачам, методам деятельно¬
сти, по характеру отношений с правящими кругами от первых
ультранационалистических тайных обществ, возникших в 1870—
1880-х гг. Они прекрасно ладили с бюрократией, успешно вписа¬
лись в прогрессирующую в милитаристском плане политическую
структуру государства и определили себе круг задач, которые пред¬
ставляли интерес как для политических, военных, так и для дело¬
вых кругов, но лежали за пределами официальных возможностей
правительства.
Эволюция политических и идеологических позиций
партии Сэйюкай
Институт политической власти в Японии в период перехода к
империализму и на его начальной стадии трансформировался под
влиянием трех основных тенденций. Одна из них — усиление мощи,
276

престижа и роли вооруженных сил в политической жизни страны —
была рассмотрена выше. Две другие включали в себя консервацию
и тотальную пропаганду императорской системы как божественную
традицию, завещанную богами и священными предками с исполь¬
зованием безоговорочного авторитета императора при разрешении
конфликтных ситуаций в обществе и укрепление экономических
позиций буржуазии, стремящейся к адекватному политическому
влиянию в рамках союза с правящей бюрократией.
Главной ареной политической конфронтации являлся молодой
парламент, в нижней палате которого заседали выборные предста¬
вители от партий, а в верхней приоритетным влиянием пользова¬
лась военно-бюрократическая группировка Ямагата, выступавшего
категорически против любых либеральных проявлений парламен¬
таризма.
К числу ближайших сподвижников и единомышленников Яма¬
гата Аритомо относились Хироба Тосукэ, Кацура Таро, Киёура
Кэйго, Тэраути Масатакэ, Кодама Гэнтаро, Танака Гиити, впос¬
ледствии автор небезызвестного «меморандума Танака». Киёура
Кэйго был одновременно вице-президентом националистического
общества «Тоадобункай», о котором уже говорилось выше. Оура в
нижней палате парламента долгое время возглавлял фракцию цент¬
ра, в которую входили представители делового мира, связанные с
военным производством.
Император, стоявший на вершине политической власти по
конституции 1889 г., пытался лавировать между различными си¬
лами, предпринимая внешне противоречивые шаги и избегая от¬
крыто выражать симпатии и антипатии. Окамото Сюмпэй, про¬
фессор истории Колумбийского университета, отмечал, что «...на
практике права императора были большей частью фиктивны¬
ми»83. Монархическая надстройка в Японии не носила, да и не
могла носить по своей сути абсолютистского характера, ибо «ча¬
стичное восстановление некоторых традиционных институтов
прошлого еще не означает действительного возвращения... к ста¬
рой сущности»84. Если еще вспомнить, что и старая сущность им¬
ператорского правления отнюдь не была адекватна собственно¬
му названию, то позиция профессора Окамото выглядит вполне
убедительно.
Однако было бы неверно недооценивать роли и значения им¬
ператора в системе государственной власти Японии. В случае, ког¬
да политические партии не санкционировали бюджетные расходы
на армию и военно-морской флот или возникали противоречия
277

между нижней и верхней палатами, слово императора оказывало
решающее воздействие.
Несомненно, император стремился поддержать равновесие сил,
чтобы обеспечить собственную независимость и избежать довлею¬
щего влияния на себя со стороны той или другой группировки. Но
в то же время сохранение решающего слова за императором свиде¬
тельствовало о том, что ни бюрократия, ни политические партии
не могли добиться определяющего перевеса на политической арене
страны, в частности, в парламенте.
Наиболее явно процессы вовлечения буржуазии в политичес¬
кую жизнь страны проявились в деятельности Сэйюкай, самой вли¬
ятельной политической партии Японии, обладавшей с момента сво¬
его образования и до Первой мировой войны большинством мест
в нижней палате парламента. Партия Риккэн сэйюкай (Конститу¬
ционное общество политических единомышленников или сокра¬
щенно Сэйюкай), основанная 15 сентября 1900 г. Ито Хиробуми,
явилась фактической преемницей Дзиюто (Либеральная партия) и
Кайсинто (Прогрессивная партия).
После самороспуска в период либерального движения первая
партия оппозиции Дэиюто была восстановлена одновременно с
открытием парламента в 1890 г. Но в результате целого ряда раско¬
лов наиболее радикальные группы постепенно отошли от движе¬
ния, а высокий имущественный ценз ограничил число избирате¬
лей. Это предопределило характер реорганизованной Дзиюто как
крайне умеренной партии. Кроме того, она унаследовала от своих
предшественниц такие черты, как монархизм, национализм, стрем¬
ление к внешней экспансии, что создавало основу для сближения в
будущем с правящей бюрократией.
22 июня 1898 г. Дзиюто объединилась с Кайсинто, объединен¬
ная партия стала называться Кэнсэйто (Конституционная партия),
и 30 июня ею был сформирован первый в истории Японии «партий¬
ный кабинет». Создание кабинета, в котором все министры, кроме
военного и военно-морского, были членами парламентских партий,
несмотря на его недолговечность, показало, что на политическом
Олимпе страны грядут потрясения, позиции бюрократии пошатну¬
лись, и что во имя сохранения стабильности государственной власти
необходимы нетрадиционные решения. Выразителем этих настрое¬
ний и тенденций в правительственных кругах явился Ито Хиробу¬
ми. Он ставил своей целью создание лояльной к правительству партии,
которая поддерживала бы политику кабинета в парламенте. С этой
целью им была предпринята попытка в рамках новой партии объе¬
278

динить две силы, ранее противостоявшие друг другу, — бюрократию
и либеральную оппозицию. В Сэйюкай вошли представители бю¬
рократических кругов Иноуэ Каору, Сайондзи Киммоти, Канэко
Кэнтаро и другие. В то же время ядро Сэйюкай составила бывшая
партия Кэнсэйто, лидерами которой являлись известные политические
деятели Хоси Тору, Хаяси Юдзо, Катаока Кэнкити.
Ито намеревался привлечь в Сэйюкай буржуазию, которая тра¬
диционно стояла вне партийной деятельности. О том, что ставка в
значительной степени делалась на крупную буржуазию, свидетель¬
ствовали условия приема в Сэйюкай. Членами партии могли стать
бывшие и настоящие депутаты парламента, мэры городов и их по¬
мощники, члены префектуральных и муниципальных собраний и
городских советов, председатели и вице-председатели торговых па¬
лат, крупные налогоплательщики, председатели акционерных об¬
ществ с капиталом свыше 50 тыс. иен, директора банков с капита¬
лом не меньше 100 тыс. иен85. 15 сентября 1900 г., в первый день
официального провозглашения Сэйюкай, в нее вступили 241 чело¬
век. Среди них было предпринимателей — 80, адвокатов, членов
муниципалитетов, городских советов и т. д. — 34, директоров и от¬
ветственных работников банков — 51, депутатов нижней палаты —
16, депутатов верхней палаты — 586.
В создании Сэйюкай приняли участие представители крупней¬
ших монопЪлий страны. Среди членов подготовительного комите¬
та по созданию Сэйюкай, во главе которого стоял Ватанабэ Куни-
такэ, были Хара Такаси, один из директоров медного концерна
«Фурукава» и Окадзаки Кунисусэ, также связанный с концерном
«Фурукава»87. Цурухара представлял в партии интересы «Мицуби¬
си», Хоси Тору и Амэмия Кэйдзиро были связаны с компанией
«Ясуда». Инициаторы создания партии Ито Хиробуми, Иноуэ Ка¬
ору и Сайондзи Киммоти имели прочные связи с «Мицуи», «Ми¬
цубиси», «Сумитомо». Вместе с тем в Сэйюкай достаточно широко
оказались представлены и помещики. Их влияние было традици¬
онно сильным в Кэнсэйто, поэтому после слияния ее с Сэйюкай,
помещики заняли соответствующие места и в новой партии.
Первым президентом Сэйюкай стал Ито Хиробуми (1900—1903),
который имел необычайно широкие полномочия и сделался фак¬
тически диктатором в партии. Он сам написал программу, подби¬
рал состав руководства, определял принципы партийной полити¬
ки и линию поведения партии в парламенте88.
Программа Сэйюкай была шагом назад по сравнению с про¬
граммой первой Либеральной партии (Дзиюто), возникшей в пе¬
279

риод подъема «Движения за свободу и народные права». В отличие
от Дзиюто, последовательно выступавшей против бюрократических
правительств, Сэйюкай в первом пункте программы подчеркивала,
что она будет строго соблюдать конституцию империи и в согла¬
сии с ее положениями обеспечивать успешную деятельность вер¬
ховной власти. В целом программа Сэйюкай носила расплывчатый
характер, в ней не было ни одного конкретного пункта, что гово¬
рило, прежде всего, о стремлении создать базу для компромисса
между партийными лидерами и бюрократией.
Формально образование Сэйюкай означало поражение тенден¬
ций к либерализации японского общества и консолидацию бывших
оппозиционеров с правящими кругами. Однако Ито все же не смог
добиться в полной мере поставленной цели — создать пробюрокра-
тическую, послушную и всегда лояльную политическую партию.
Причина заключалась не только в сохранении внутри Сэйюкай ядра
прежней Кэнсэйто, члены которой не всегда оказывались согласны
с бюрократами из окружения Ито. Гораздо более важным явилось
то, что партия должна была учитывать и отражать в своей деятель¬
ности интересы помещиков и местной буржуазии, которые представ¬
ляли социальную основу Сэйюкай. Последнее обстоятельство
заставляло партийное руководство проявлять меньшую уступчивость
правительству и большую принципиальность в бюджетных вопро¬
сах, которые находились в компетенции парламента.
В частности, Сэйюкай выступала против повышения поземель¬
ного налога, т. к. это противоречило интересам помещиков. Но
усиление налогового бремени было призвано обеспечить расходы
по строительству военно-морского флота, и позиция Сэйюкай
объективно оказывалась в противоречии с требованиями военных
и бюрократии во главе с Ямагата.
В 1903—1904 гг. окончательно сложилась структура Сэйюкай.
Отделения партии были созданы в каждой префектуре, что зна¬
чительно расширяло возможности маневрирования и влияния на
правительство. Под давлением бывших членов Дзиюто и Кэнсэй¬
то, объединившихся в группировку Тонинха (партийные деяте¬
ли) и имевших поддержку в местных отделениях, был создан но¬
вый орган внутрипартийного управления — коллегия советников
(кёги)89, которая в определенной степени ограничила власть пре¬
зидента, хотя за ним продолжали сохраняться широкие полно¬
мочия. Реформа в партии свидетельствовала о том, что необхо¬
димость соответствовать интересам развивающегося капиталис¬
тического общества заставляла Сэйюкай демократизироваться и
280

постепенно утрачивать свои заранее запрограммированные эли¬
тарные черты.
С 14 июля 1903 г. новым президентом Сэйюкай стал маркиз
Сайондзи Киммоти. С этого момента в партии сложился триумви¬
рат, который руководил ею в течение последующих десяти лет: пре¬
зидент Сайондзи, генеральный секретарь Хара и парламентский
лидер Мацуда90.
После окончания русско-японской войны и прихода к власти
правительства Сайондзи кабинет и партия, которые он возглавлял,
оказались перед лицом серьезных финансовых и политических про¬
блем. В области внешней политики предстояло урегулировать отно¬
шения с Россией и начать реализацию экспансионистских планов в
Корее и Южной Маньчжурии, основываясь на политических пре¬
имуществах, достигнутых в результате войны. Финансирование ко¬
лониальных проектов (создание ЮМЖД, Восточно-колонизацион¬
ной компании и других) требовало огромных средств. Кроме того,
принятая по требованию Ямагата новая программа увеличения ар¬
мии и флота на 1906—1918 гг. предусматривала постоянный рост во¬
енных расходов. Группировка Ямагата Аритомо, интересы которой
в правительстве защищал военный министр генерал Тэраути, доби¬
валась расширения экспансии на континенте. Деятельность военно¬
го командования в Маньчжурии фактически была направлена на срыв
сроков выводе войск из Китая (по мирному договору было установ¬
лено 18 месяцев). Нарушение мирного договора явилось одной из
причин отставки министра иностранных дел Като, который не смог
добиться выполнения обязательств, взятых на себя Японией.
Тяжелым финансовым бременем на плечи правительства легла
национализация железных дорог, преследовавшая стратегические
цели. Русский финансовый агент в Шанхае Н. Распопов в своих
донесениях приводил заявления военного министра Тэраути о не¬
обходимости национализации железных дорог, учитывая требова¬
ния армии и высказывание министра путей сообщения И. Ямагата
(приемный сын Ямагата) о том, что политические и военные усло¬
вия не позволяют отсрочить этот шаг хотя бы на один день91. Для
выкупа железных дорог правительство сделало заем на сумму 480
млн иен, половина которого была размещена за границей. Выпуск
большого количества облигаций привел к падению их цены, что
нанесло удар по авторитету правительства и доверию к Сэйюкай в
кругах буржуазии.
В этот период руководство Сэйюкай вынуждено было принять
меры к ограничению влияния военных кругов и поддерживающей
281

их бюрократии и к укреплению позиций партии в обществе. С этой
целью была разработана так называемая «позитивная экономичес¬
кая политика». Суть ее состояла в том, чтобы добиться финанси¬
рования различных социальных программ в префектурах, повышать
свой авторитет в глазах населения и обеспечить соответственную
поддержку со стороны префектуральных властей, местных буржу¬
азных кругов и общественности.
«Позитивная экономическая политика» требовала больших го¬
сударственных средств и могла быть эффективной только в сочета¬
нии с активной поддержкой местных властей. Хара, пользуясь пра¬
вом министра внутренних дел назначать губернаторов префектур,
насаждал, где только можно, своих сторонников. Япония до этого
не знала столь массового увольнения и перемещения губернаторов
и чиновников более низкого ранга. Всего с июля 1906 г. по апрель
1908 г. были переведены, отстранены от должности или ушли «по
собственному желанию» 50 губернаторов92.
Все эти перемещения были направлены в первую очередь про¬
тив группы Ямагата и милитаристски настроенной бюрократии.
Новые губернаторы координировали деятельность своего аппарата
с деятельностью центрального правительства, руководства Сэйюкай,
местными отделениями партии. Они распределяли в соответствии
с рекомендациями Сэйюкай правительственные фонды и контрак¬
ты на постройку школ, дамб, железных дорог, организовывали из¬
бирателей в поддержку Сэйюкай и официально выступали на сто¬
роне партии во время выборов.
В результате проведения «позитивной экономической полити¬
ки» и устранения с постов губернаторов многих политических про¬
тивников партия увеличила свое представительство в парламенте.
Если на 19-й сессии (декабрь 1903 г.) в нижней палате Сэйюкай
Имела 128 мест, то на 24-й сессии (декабрь 1907 — март 1908 г.) -
180”. На выборах в префектуральные ассамблеи в сентябре 1907 г.
Сэйюкай получила 847 мест из 156394.
За десять лет с момента образования Сэйюкай в ее составе про¬
изошли серьезные изменения. Постепенно снижалась доля членов
префектуральных собраний. Это были, как правило, помещики,
связанные с местными политическими и экономическими интере¬
сами. Однако тенденция к падению влияния помещиков была вы¬
ражена в Сэйюкай слабее, чем в других партиях, она все еще в боль¬
шей степени, чем другие, оставалась выразителем интересов этой
группы населения. С другой стороны, в Сэйюкай постоянно росло
представительство деловых и финансовых кругов (с 81 чел. в 1902 г.
282

до 120 чел. в 1912 г., с 41% до 57% соответственно)95. Иначе говоря,
уже в первое десятилетие своего существования Сэйюкай весьма
энергично превращалась в партию преимущественно крупной и
средней буржуазии, хотя лидеры партии, многие из которых явля¬
лись бывшими бюрократами, выходцами из кланового самурайства,
по-прежнему были тесно связаны с бюрократией, вступали с ней в
соглашения, подыгрывали военщине, уступали ее требованиям.
Вместе с тем, чтобы иметь политическое влияние, Сэйюкай долж¬
на была постоянно сохранять убедительное большинство в нижней
палате парламента. То есть иметь прочную социальную базу, пользо¬
ваться поддержкой со стороны широких кругов общественности и,
в первую очередь, местной промышленной буржуазии. Именно
этого добивалась партия, проводя «позитивную экономическую
политику».
Но финансовое положение государства было тяжелым. Обшир¬
ная военная программа на 1906-1918 гг., постоянный рост военных
расходов приходили в противоречие с «позитивной экономичес¬
кой политикой».
В октябре 1907 г. военный министр Тэраути потребовал созда¬
ния 4 дивизий, но Сайондзи согласился сформировать две96. В це¬
лях укрепления влияния среди избирателей Сэйюкай выступала
против неограниченного наращивания военных расходов, что яви¬
лось одной йз основных причин, заставивших кабинет Сайондзи
подать в отставку.
Новое военно-бюрократическое правительство во главе с Ка-
цура (1908 — 1911) было вынуждено завершить ряд крупных
гражданских проектов, начатых по инициативе Сэйюкай и пред¬
шествующего премьера на сумму 220 млн иен. В их число входили
строительство крупнейшего в Японии порта в городе Кобе, желез¬
нодорожных линий, ряда учебных заведений, расширение
телефонной сети. Однако приоритет оно отдавало военным ассиг¬
нованиям, что в январе 1909 г. привело к резкому обострению от¬
ношений с Сэйюкай.
На 25-й сессии парламента (декабрь 1908 г. — март 1909 г.) Сэй¬
юкай выступила с декларацией, в которой, в частности, говорилось,
что «необходимо предпринять усилия с целью приведения в поря¬
док финансов, поддержания промышленности, развития транспорта,
расширения просвещения и проведения улучшений во всех сферах
внутри страны»97. Это были требования буржуазии, которая видела
путь урегулирования расстроенных финансов не в сокращении ас¬
сигнований на гражданские проекты, а в уменьшении расходов,
283

идущих на содержание военной касты и бюрократии. Ввиду резко
отрицательной позиции Сэйюкай, которая имела в нижней палате
193 места из 378, Кацура вынужден был отказаться от своего наме¬
рения сократить расходы на гражданское строительство.
Выступая против роста военного бюджета, Сэйюкай в то же
время традиционно, как и японская буржуазия, разделяла и под¬
держивала экспансионистские планы правительства и военных кру¬
гов в отношении соседних азиатских государств, в первую очередь
Китая и Кореи. В течение 1909—1910 гг. в высшем эшелоне поли¬
тической власти Японии был окончательно решен вопрос об ан¬
нексии Кореи. Разногласия оставались лишь во взглядах на такти¬
ку достижения поставленной цели и на формы подчинения Кореи.
Бывший президент Сэйюкай Ито, Иноуэ, Ямамото и их еди¬
номышленники настаивали на мирном решении корейского воп¬
роса, предлагали согласовать его с Россией и управлять Кореей на
основе «справедливости и гуманности»9*. Ямагата и Кацура настаи¬
вали на военном захвате Кореи, которая, по их мнению, являлась
источником всяких смут и нестабильности на Дальнем Востоке99.
Эту точку зрения разделял президент Сэйюкай Сайондзи. Ямагата
считал, что над Кореей необходимо установить полный контроль,
Иноуэ настаивал на проведении в стране под эгидой Японии ши¬
роких буржуазных реформ100.
В июле 1909 г. на заседании кабинета был рассмотрен план ан¬
нексии, который предварительно одобрили гэнро. Решено было
развернуть в Корее «Движение за воссоединение с Японией» с опо¬
рой на общество «Ильчинхве», националистическую организацию,
за спиной которой стояли Тояма Мицуру, Сугияма Сигэмару, Утида
Рёхэй и др.101 Практически именно она и руководила «Движением
за воссоединение с Японией», в частности петиция к японскому
правительству от имени «Илъчинхве» с просьбой о присоединении
была составлена Утида.
Для руководства подготовкой аннексии при японском прави¬
тельстве был создан секретный комитет, в котором главную роль
играл Тэраути. 30 мая 1910 г. Тэраути стал генеральным резиден¬
том Японии в Корее, а 22 августа 1910 г. в результате сильнейшего
давления со стороны Токио Сеул был вынужден подписать дого¬
вор об уступке корейским императором всех прав в Корее япон¬
скому императору. Корея превратилась в японское генерал-губер¬
наторство.
По мнению ряда японских исследователей, это знаменовало
новую расстановку сил, когда «милитаризм монархии и экспанси¬
284

онизм капиталистов развивались, взаимно дополняя друг друга»102.
Однако ограничиться этой констатацией значило бы оценить си¬
туацию однозначно. Определенные разногласия в использовании
средств и методов, безусловно, имели место, что объяснялось раз¬
ницей в понимании целей внешнеполитической стратегии. Они
предопределили обострение отношений в правящем лагере, в пер¬
вую очередь между Сэйюкай и стоящими за ней буржуазными кру¬
гами, с одной стороны, и военно-бюрократической верхушкой — с
другой.
Выборы в нижнюю палату парламента, проведенные под ан¬
тивоенными лозунгами, принесли внушительную победу Сэйю¬
кай. Партия завоевала 209 мест из 381, в том числе по городским
избирательным округам 32 места из 73 и 177 мест из 308 по сель¬
ским избирательным округам. За Сэйюкай голосовало 52% изби¬
рателей (в 1908 г. — 49%). По результатам выборов в префекту-
ральные ассамблеи, которые прошли в 1911 г., партия также за¬
нимала первое место: из 1601 места она получила 761, а включая
депутатов, примыкавших к Сэйюкай, — 848 мест, что составляло
53% мандатов в префектуральных собраниях. Сэйюкай имела боль¬
шинство в 25 префектурах, включая Токио, Киото, Канагава, Сай-
тама. Обладая столь прочными позициями в парламенте и префек¬
турах, чувствуя за собой поддержку буржуазии, правительство
Сайондзи (второй кабинет, сентябрь 1911 — декабрь 1912 г.) и
Сэйюкай решили дать бой притязаниям военно-бюрократических
кругов.
1912 г. в Японии ознаменовался политическими потрясениями,
которые в японской историографии получили название «кризиса
годов Тайсё» по названию периода правления нового императора
Ёсихито, вступившего на трон в июле 1912 г. после кончины им¬
ператора Мацухито. Поводом послужила проблема формирования
двух новых дивизий, из-за которых возник правительственный
кризис, переросший в конституционно-политический. Эта ситуа¬
ция явилась отражением столкновения интересов буржуазии, ко¬
торые представляли политические партии, главным образом Сэй¬
юкай, и консервативной бюрократии во главе с Ямагата и его сто¬
ронниками.
Кризис прошел через несколько этапов. Начало было положе¬
но 22 ноября 1912 г. В этот день состоялось заседание кабинета
министров, на котором военный министр Уэхара Ясаку поставил
вопрос о выделении средств для создания двух новых дивизий.
Однако эти требования были единодушно отвергнуты. Военным
285

было заявлено, что их притязания подрывают государственную эко¬
номическую политику, поскольку противоречат решению прави¬
тельства о сокращении расходов всеми министерствами на 10-15%
в связи с напряженным финансовым положением страны103. Наи¬
более радикально настроенная часть военно-бюрократических кру¬
гов решила настоять на своих требованиях, обратившись за под¬
держкой к Ямагата.
В буржуазных кругах позиция военных подверглась резкой кри¬
тике. Президент Торгово-промышленной лиги Накано (партия Ко-
куминто) 22 ноября посетил министра финансов Ямамото Тацуо и
заявил ему, что поддержка плана Уэхара со стороны одного из стол¬
пов финансового мира Сибудзава Эйити является лишь его личным
мнением и не отражает позицию всех предпринимателей. Позднее,
4 декабря 1912 г., Накано подчеркнул, что промышленники предпри¬
мут необходимые меры, чтобы не допустить формирования новых
дивизий. 25 ноября Союз токийских промышленников (Косорэн)
предупредил, что игнорирование взаимосвязи между экономикой и
финансами при создании двух дивизий может вызвать чрезвычай¬
ные последствия. 28 ноября было создано Общество единомышлен¬
ников, выступающих против увеличения численности армии. В Об¬
щество вошли депутаты от Кокуминто (Народная партия), которые
решили, «подняв народный дух», поддержать кабинет Сайондзи104.
Ямагата, со своей стороны, пытался заручиться согласием дру¬
гих гэнро, выразить солидарность с позицией армии, но потерпел
неудачу: большинство из них отказались вступать в конфронтацию
с правительством. Генерал Уэхара подал прошение об отставке.
Премьер Сайондзи тщетно пытался найти нового военного мини¬
стра из числа генералов, состоящих на действительной военной
службе, как того требовал закон. В результате 5 декабря 1912 г. из-
за саботажа военщины правительство Сайондзи вынуждено было
уйти в отставку.
Падение правительства Сайондзи вызвало чрезвычайное возбуж¬
дение в стране, особенно среди буржуазных кругов, связанных с
политическими партиями. Оно показало, что любое правительство
может быть свергнуто усилиями военных. Крупная буржуазия не
хотела больше мириться с второстепенной ролью в правящем бло¬
ке, ее в большей степени волновал вопрос о стабильности и ответ¬
ственности власти в целом, чем конкретное финансирование двух
дивизий. В связи с этим она придавала большое значение полити¬
ческим партиям и требовала создания правительства, ответственного
перед парламентом.
286

Известный парламентский деятель Одзаки Юкио подчеркивал
в журнале «Тайё», что ни один кабинет не мог управлять страной
по своему усмотрению, ибо его власть являлась чисто номиналь¬
ной, а фактически страной правили гэнро. Выходит, — писал Од¬
заки, — что люди, облеченные ответственностью, не имеют власти,
а люди, облеченные властью, не несут ответственности105.
В широких буржуазных кругах росли враждебные настроения
против гэнро и военщины, прежде всего против Ямагата. Таким
образом, отставка кабинета Сайондзи переключила внимание об¬
щественности с вопроса о формировании новых дивизий на кар¬
динальную проблему контроля военной группировки над прави¬
тельством в целом. Кризис вступил в новую фазу.
17 декабря 1912 г. было объявлено, что Кацура Таро в третий
раз возглавит правительство Японии. Сообщение о формировании
очередного кабинета бюрократов вызвало протесты по всей стране.
В парламенте против него объединенным фронтом выступили
партии Сэйюкай и Кокуминто, призвав к развертыванию движе¬
ния в защиту конституции. В Сэйюкай сформировалась «фракция
твердых» во главе с Одзаки Юкио. В нее вошли такие в основном
молодые деятели, как Такэкоси Ёсабуро, Хаяси Юдзо, Кикути Бу-
току, Фукудзава Момосукэ, Киносита Сэйтаро, Удзава Сомэй,
Кояма Канго, Хорикири Дзэмбэй. Они категорически требовали
смещения бюрократического правительства и создания полностью
партийного кабинета. 14 декабря 1912 г. состоялось совещание чле¬
нов клуба «Кодзэнся», в число которых входили политические де¬
ятели от Сэйюкай и Кокуминто, ряд промышленников, корреспон¬
денты и сотрудники редакций газет «Нихон симбун», «Дзидзи сим-
по», «Асахи симбун», «Ёродзу тёхо». Собравшиеся создали
специальный комитет во главе с Кикути Бутоко (от Сэйюкай) и
выдвинули три лозунга: ликвидация системы формирования кла¬
новых правительств, утверждение принципа главенства политичес¬
ких партий, защита норм конституционного правления106. Лидера¬
ми движения стали Одзаки Юкио от Сэйюкай и Инукаи Цуёси от
Кокуминто.
Однако руководство Сэйюкай в лице Хара Такаси и Мацуда
Масахиса и поддерживавшие их группировки не были столь реши¬
тельно настроены против Кацура и считали возможным компро¬
мисс с ним. Известный японский историк Синобу Сэйдзабуро по
этому поводу писал: «Сначала Сэйюкай и не думала сражаться с
кабинетом Кацура. Сэйюкай и Кацура уже давно были связаны
браком по расчету»107.
287

Наиболее влиятельные фракции Сэйюкай во главе с Хара
стремились вначале лишь использовать массовые манифестации,
чтобы оказать давление на нового премьер-министра и восстано¬
вить положение Сэйюкай в качестве проправительственной партии.
С этой целью 26 декабря 1912 г. был создан координационный ко¬
митет между лидерами движения из «фракции твердых» и испол¬
комом Сэйюкай. Было решено начать кампанию по организации
по всей стране так называемых «народных собраний» (кэммин тай-
кай) под лозунгом защиты конституционного правления.
В ходе этих собраний быстро выяснилось, что местные орга¬
низации Сэйюкай были настроены более определенно и после¬
довательно. В частности, «общее народное собрание», созванное
депутатами от партии Сэйюкай в городе Цу (префектура Миэ),
на котором присутствовало более 3 тыс. чел., приняло следую¬
щую резолюцию: «Наш народ при настоящем положении госу¬
дарства не признает необходимости усиления современной ар¬
мии. Если бюрократия намерена провести свою программу в
жизнь, то этот образ действия следует признать противным об¬
щественному мнению. Граждане нашей префектуры должны объе¬
диниться, общими силами отвергнуть программу формирования
новых дивизий и охранять конституционное правление»108. Не
менее решительно высказывались местные организации Сэйюкай
в других префектурах.
Члены Сэйюкай в префектуре Акита, например, считали, что
последняя смена кабинета являлась угрозой конституционному
правлению, и решили защищать его до конца. Кроме того, они
настаивали на продолжении «позитивной экономической полити¬
ки» Сэйюкай и имели основания надеяться, что это осуществится,
если партия придет к власти109.
Опираясь на развертывающееся в стране широкое движение в
защиту конституции, партия Сэйюкай внесла в парламент вотум
недоверия правительству бюрократов. Однако премьер-министр
Кацура, стремясь не допустить голосования, сумел организовать
послание императора маркизу Сайондзи как руководителю партии,
в котором содержалось требование снять вотум недоверия с повес¬
тки дня парламентской сессии.
Однако совершилось непредвиденное. Парламентская фракция
партии впервые в истории японского парламентаризма решилась
отклонить послание императора. В тот же день Сайондзи, приняв
на себя ответственность за «непослушание» императору, заявил о
намерении подать в отставку с поста президента Сэйюкай. Вотум
288

недоверия был принят, и правительству Кацура (третий кабинет
декабрь 1912 — февраль 1913 г.) пришлось уйти в отставку.
Казалось, что открылся путь к формированию партийного пра¬
вительства во главе с Хара или Мацуда. Но руководство Сэйюкай
опасалось создания «антисэйюкаевского блока», что было вполне
вероятно, т. к. ни группа Ямагата, ни недавно созданная Досикай
(новая партия, созданная Кацура, — Общество единомышленников)
не были довольны усилением позиций Сэйюкай. Поэтому лидеры
партии решили поддержать в качестве претендента на этот пост ад¬
мирала Ямамото Гомбэй, учитывая его твердую позицию против
Кацура.
12 февраля 1913 г. между Ямамото и Сэйюкай было достигнуто
соглашение о том, что все министры кабинета, кроме военного и
военно-морского, должны быть членами Саэюкай или ее сторон¬
никами.В правительстве Ямамото, сформированном в феврале
1913 г., как и в последнем кабинете Сайондзи, Хара Такаси стал
министром внутренних дел, а Мацуда Масахиса — министром юс¬
тиции. Новый состав кабинета министров свидетельствовал об ук¬
реплении связей партии с миром капитала и бюрократией.
Правительство Ямамото пересмотрело ряд законов, направлен¬
ных против политических партий. Во-первых, были внесены серь¬
езные изменения в «Акт о назначении на государственную службу»
1899 г., в соответствии с которым все государственные служащие,
за исключением членов кабинета, начиная с заместителей мини¬
стров, проходили через систему специальных экзаменов и должны
были иметь соответствующий чин для занятия должности. Партий¬
ные деятели не имели чинов, что закрывало им путь в государствен¬
ный аппарат. Несмотря на сопротивление Тайного совета и бюрок¬
ратии, эти рогатки были сняты. Численность государственных слу¬
жащих была сокращена на 6 428 человек, а бюджет на их содержание
урезан на 4 млн иен. Во-вторых, по настоянию Сэйюкай был пе¬
ресмотрен закон о назначении военного и военно-морского мини¬
стров. Было разрешено занимать эти посты отставным генералам,
не находящимся на действительной службе. Это изменение носило
скорее символический характер, но уменьшало возможности воен¬
ного руководства оказывать прямое давление на правительство.
Кабинету Ямамото недолго удалось удержаться у власти. В на¬
чале 1914 г. разразился скандал, связанный с коррупцией в Воен¬
но-морском министерстве, руководители которого за взятки пере¬
давали германской фирме выгодные заказы на постройку кораблей
для флота Японии. Министры от Сэйюкай в знак протеста 23 мар¬
289

та 1914 г. подали в отставку, чем подписали смертный приговор
правительству Ямамото.
После отставки кабинета Ямамото пост премьера занял факти¬
ческий лидер оппозиции Окума Сигэнобу, связанный с партией
Досикай. Подобно Сайондзи, он слыл сторонником конституци¬
онного правительства. Его назначение, по мнению гэнро, должно
было успокоить взбудораженное общественное мнение. Сэйюкай
дискредитировала себя участием в кабинете Ямамото. Кроме того,
партия была ослаблена сменой руководства, противоречиями меж¬
ду местными отделениями, требующими не только конституцион¬
ного правления, но и продолжения «позитивной экономической
политики», и центральными органами, озабоченными, главным
образом, борьбой за власть. Тенденции к сближению с военными
кругами, проявившиеся в сотрудничестве с генералом Ямамото,
одобрялись далеко не всеми членами Сэйюкай, и тем более не спо¬
собствовали популяризации партии в массах. Через несколько ме¬
сяцев после прихода к власти правительства Окума разразилась
Первая мировая война.
Она внесла свои коррективы в расстановку сил в правящих кру¬
гах страны и определила приоритеты политического курса. Требо¬
вания военных были удовлетворены и созданы две дополнитель¬
ные дивизии. Среди противников этого решения в партии Сэйю¬
кай произошла переориентация ценностей в связи с
открывающимися благодаря мировой войне возможностями акти¬
визации японской политики в Китае.
В годы правления кабинета Окума старые монархические ин¬
ституты власти, прежде всего гэнро, отошли на второй план. Одна¬
ко Ямагата в целом сохранял свое особое положение и свой авто¬
ритет в решении внутренних и внешних вопросов. К 1914 г. он уже
в течение нескольких лет был озабочен перспективой широкомас¬
штабной расовой войны, предпосылки которой видел в антияпон-
ских настроениях в Калифорнии, в высказываниях о грядущей «жел¬
той опасности», приписываемых Вильгельму II, в жестоком обра¬
щении англичан с индусами, расовой подоплеке европейских
конфликтов. Ямагата полагал, что когда Первая мировая война за¬
кончится, западноевропейские нации вернутся к своим правам и
преимуществам на Дальнем Востоке. Соперничество между белы¬
ми и цветными народами усилится и, возможно, настанет время,
когда белые народы объединятся, чтобы противостоять цветным.
Вероятность мировой расовой войны сделалась его основной
отправной посылкой для обоснования политического курса в от¬
290

ношении Китая. Старейший и влиятельнейший гэнро обратился тем
самым к концепциям паназиатизма, но, оставаясь верен себе, тра¬
диционно апеллировал к задачам обеспечения безопасности Япо¬
нии. «Преимущества Японии, достигнутые в Маньчжурии и Мон¬
голии, имеют большое значение, они потребовали жертв в 200 000
жизней и двухмиллионной экспедиции, - отмечал Ямагата. — Но
чтобы закрепить эти преимущества и развивать их дальше, необ¬
ходимо установить дружественные связи с Россией и гармонизи¬
ровать наши отношения с Китаем, устранив возможности для кон¬
фликтов». «Маньчжурия — жизненная линия для Японии, — под¬
черкивал гэнро. — Мы должны гарантировать уверенность нашим
согражданам, что они могут утвердиться здесь, и обеспечить их
оккупацию мирным путем».
Война, начавшаяся в Европе, по мнению Ямагата Аритомо,
представляла в этом плане новые шансы. «...В настоящее время, —
указывал он, все так называемые первоклассные державы вовлече¬
ны в европейскую войну. ...Они будут не в состоянии думать о своих
интересах в Китае... Для империи настало благоприятное время
сформировать политику в отношении Китая, откорректировать
прежние ошибки и упущения прошлого...»110
Ямагата был недоволен казавшимся ему отстранением гэнро от
политической жизни страны, особенно его возмущение вызывал
министр иностранных дел Като Такааки, который не предоставлял
старейшим политическим деятелям никакой информации и игно¬
рировал их советы.
Однако и Окума, и Като не менее последовательно, чем их пред¬
шественники, осуществляли стратегию японского экспансионизма
в Китае. После неоднократных нот китайского правительства с тре¬
бованием вывода японских войск из Шаньдуня 18 января 1915 г.
японский посланник Хиоки в нарушение всех общепринятых пра¬
вил вручил лично президенту Юань Шикаю ноту ультимативного
характера, известную как «21 требование»111. Фактически это был
комплексный план установления достаточно полного японского
влияния в Китае как в политическом, военном, так и в экономи¬
ческом плане. После некоторых изменений, внесенных Японией по
требованию китайского правительства и под нажимом западных
стран, 26 апреля Япония предъявила Китаю новый вариант ульти¬
матума, а 7 мая потребовала в течение 48 часов принять все его по¬
ложения. Правительство Юань Шикая капитулировало. 25 мая 1915 г.
было подписано соглашение, по которому Китай фактически со¬
глашался удовлетворить все притязания Японии. Программа япон¬
291

ского проникновения в Китай, которую начало проводить прави¬
тельство Окума, свидетельствовало о том, что партийные лидеры,
настойчиво демонстрировавшие свою оппозицию бюрократии, не
менее целенаправленно, чем военно-бюрократические круги, под¬
держивали и реализовывали стратегию экспансионизма.
Оценивая последствия установления новых отношений с Ки¬
таем, Ямагата усматривал основные трудности в позиции США.
Именно поэтому для японской стороны было важно добиться при¬
знания Вашингтоном особых интересов Японии в Китае. Факти¬
чески подобное признание уже было зафиксировано в англо-япон¬
ском союзном договоре от 30 января 1902 г. Впоследствии специ¬
альные интересы были подтверждены прямо или косвенно Францией
во франко-японской конвенции 10 июля 1907 г. и Россией в согла¬
шении от 30 июля 1907 г. Юридически оформленным завершением
международного признания японского экспансионизма в Китае
явилась доктрина «специальных интересов», оформленная в виде
официальных нот, которыми обменялись государственный секре¬
тарь США Лансинг и чрезвычайный посол Японии в США Исии
Кикудзиро 2 ноября 1917 года"2.
Официальная трактовка этой доктрины содержится, в частно¬
сти, в мемуарах японского дипломата Исии, который писал: «Под
специальными интересами Японии в Китае подразумевались прежде
всего политические и лишь между прочим экономические интере¬
сы»113. По мнению Исии, Япония «не может существовать без Ки¬
тая, а японский народ не может прожить без китайского. Чем бы
Китай ни болел — гражданской войной, эпидемией или полити¬
ческими ересями, — зараза перекинется в Японию, и японский на¬
род будет тоже страдать»114.
Сознательно или неосознанно Исии, следуя официальной ли¬
нии, в качестве первоочередных целей традиционно выдвигал по¬
литические. Однако реализация этих интересов была обусловлена
в значительной степени поддержкой деловых кругов. Японские
концерны рассматривали Китай в качестве главнейшего рынка и
сферы приложения капиталов. Деловой мир и политические кру¬
ги считали военные и политические меры утверждения в Китае не¬
обходимой предпосылкой для обеспечения экономической экспан¬
сии.
Обращение Исии, как и Ямагата, к концепциям паназиатизма
свидетельствовало о некоторой трансформации взглядов правящих
кругов страны. Экономическая экспансия требовала обеспечения
определенного уровня лояльности со стороны колонизуемого на-
292

селения. Паназиатизм выдвигался в качестве нового официального
средства, способного поддержать реализацию стратегических пла¬
нов японского империализма.
При всей ограниченности прав и полномочий японского пар¬
ламента, созданного в соответствии с конституцией 1889 г., в его
лице политические партии страны имели единственную трибуну и
арену борьбы за свои программы и интересы избирателей. Наибо¬
лее влиятельной партией, постоянно имевшей большинство мест в
нижней палате парламента, была Сэйюкай.
С самого момента своего образования Сэйюкай планировалась
как сочувствующая правительству политическая организация, ко¬
торая объединила бы в своих рядах бюрократию (ее наиболее ли¬
беральных представителей) и привилегированные круги крупной
буржуазии и помещиков. Но по мере развития страны по пути
модернизации и укрепления капиталистических отношений партия
быстро эволюционировала, теряла свои элитарные особенности,
приобретала демократические черты, расширяла свою социальную
базу, боролась за депутатские мандаты и стремилась выполнять обя¬
зательства перед избирателями.
Защищая позиции помещиков, Сэйюкай выступала против
роста земельного налога. Одновременно она боролась за интересы
местной буржуазии и рядовых чиновников, которые требовали рас¬
ширения финансирования социальной сферы, гражданского стро¬
ительства, создания инфраструктуры. В результате позиция Сэйю¬
кай оказывалась объективно направленной против увелйчения рас¬
ходов на милитаризацию.
Однако Сэйюкай нельзя было упрекнуть в «антипатриотично¬
сти», ее руководство вполне одобряло политику экспансии. Миро¬
вая война внесла свои коррективы в позиции партии. Крупная бур¬
жуазия, связывавшая надежды на сверхприбыли с военными зака¬
зами, ориентировала Сэйюкай на поддержку требований а'^мии и
отказ от «позитивной экономической политики». Сторонники де¬
мократических реформ, боровшиеся за власть с военно-бюрокра¬
тическими группировками, оказались экспансионистами во внеш¬
ней политике в не меньшей степени, чем бывшие участники либе¬
рального движения «за свободу и народные права».
На протяжении всего рассматриваемого периода национальная
идея, находившая свое воплощение в концепциях военно-полити¬
ческого экспансионизма, играла первостепенное значение в само¬
сознании японского общества. Идеи безопасности, уходившие сво¬
ими корнями в эпоху позднего феодализма, сохраняли окраску на¬
293

ционального эгоизма, и они же определяли доктрину Ямагата и
присутствовали в доктрине «специальных интересов». Но по мере
продолжавшейся модернизации содержание японского экспансио¬
низма приобретало все более адекватный ее задачам экономичес¬
кий характер, что нашло свое конкретное выражение в выдвиже¬
нии 21 требования Китаю.
Стремление рассматривать методы давления и прямой агрессии
в качестве важнейшего средства обеспечения экономического про¬
никновения в азиатские государства было свойственно и бюрокра¬
тическим, и деловым кругам. Подобные взгляды объяснялись эко¬
номической незрелостью Японии, особенно по сравнению с более
преуспевшими государствами, но не только этим. Главную роль
играла доминанта государства и превалирующее влияние военных
кругов.
Эволюция политических позиций партии Сэйюкай подавала
надежды на возможность демократизации власти и изменения ори¬
ентации государственного курса в сторону мирного развития. Но,
находясь под влиянием коррумпированного руководства, связан¬
ного с заинтересованными в военной конъюнктуре концернами,
партия поддержала стратегию экспансионизма и оказалась лишена
возможности противодействовать агрессивному курсу военно-бю¬
рократической верхушки правящих кругов страны.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Цит. по: Токутоми Иитиро. Косяку Ямагата Аритомо дэн (Биография
Ямагата Аритомо). Токио, 1933. Т. 3. С. 241-242.
2. Там же.
3. Гэнро как институт возник в 1876 г. Звание это в рассматриваемый пери¬
од имели Ито Хиробуми, Ямагата Аритомо, Кацура Таро, Мацуката Ма-
саёси, Иноуэ Каору и Ояма Ивао. В марте 1913 г. гэнро стал Сайондзи
Киммоти. Гэнро (пожизненный советник императора) назначались из
числа старейших государственных деятелей, участников реставрации
1867-1868 гг.
4. Председателями Тайного совета являлись: Сайондзи Киммоти (1900—1903),
Ито Хиробуми (1903—1905), Ямагата Аритомо (1905—1909), Ито Хиробу¬
ми (1909 г.), Ямагата Аритомо (1909—1922). См.: Нихонси дзитэн (Сло¬
варь по истории Японии). Токио, 1960. С. 983.
5. Kerr G. Blueprint For Conquest // The Emergence of Imperial Japan: Self-
Defense or Calculated Aggression? Lexington, 1970. P. 91—92.
6. Ibid. P. 93.
7. Кояма Хиротакэ. Асада Мицутэру. Нихон тэйкокусюгиси (История япон¬
ского империализма). Токио, 1958. Т. 1. С. 14.
294

8. Дальневосточное обозрение. СПб., 1910. Вып. 1. С. 101.
9. Ито Масанори. Гумбацу кобоси. (История величия и падения милитарис¬
тских клик в Японии). Токио, 1958. Т. 2. С. 24.
10. АВПР. Японский стол. Опись 493. Д. 1435. 1906-1913 гг. Л. 107.
11. Там же. Л. 95.
12. Там же. Л. 132-133.
13. Там же. Л. 133-134.
14. Там же. Л. 134.
15. Толузаков С Душа японской армии. СПб., 1908. С. 5-6.
16. Там же. С. 205.
17. Там же. С. 9.
18. Токутоми Иитиро. Косяку Мацуката Масаёси дэн. (Биография Мацуката
Масаёси). Токио, 1935. Т. 2. С. 499.
19. The Japanese Colonial Empire (1895-1945). Princeton, 1984. P. 139.
20. Ито Хиробуми. Тайсин сёсаку (Политика в отношении Китая) // Дзицугё
но Нихон. 1897. 19 янв. С. 7.
21. Cit. in: The Japanese Colonial Empire. P. 139.
22. Cit. in: Oka Yoshitake. Prologue // The Emergence of Imperial Japan. P. 7—8.
23. Цит. по: Hacy Хироси. Тэйкокусюги сэйрицуки но тэнносэй (Император¬
ская система в период формирования империализма). Токио, 1974.
С. 97-98.
24. Cit. in: The Japanese Colonial Empire. P. 136.
25. Ibid. P. 143-144.
26. Ibid. P. 133.
27. Масуда Такаси. Кэйдзайкай но футацу дайкюму. (Два важных события для
делового мира) //Дзицугё но Нихон. 1897. 1 авг. С. 10-12.
28. Кюнер Н R Японская эмиграция. Владивосток, 1914. С. 3.
29. Cit. in: The Japanese Colonial Empire. P. 140.
30. Ibid. P. 140.
31. Ibid. P. 144.
32. Cit. in: Mayo M. Attitudes Toward Asia and the Beginnings of Japanese Empire
// Imperial Japan and Asia: A Reassessment. New York, 1967. P. 15.
33. The Japanese Colonial Empire. P. 141.
34. Ibid. P. 141.
35. Цит. по: Бедняк И. Я. К вопросу о перерастании японского капитализма в
монополистическую стадию и о характере русско-японской войны
1904-1905 гг. //Япония. М., 1959. С. 166.
36. Цит. по: Аварин В Я. Империализм и Маньчжурия: Этапы империалисти¬
ческой борьбы за Маньчжурию. М.-Л., 1931. Т. 1. С. 72.
37. The Japanese Colonial Empire. P. 147.
38. Моримура Итидзаэмон. Кэйдзай дзайсэйдзё ёри митару нитиро сэнсо (Рус¬
ско-японская война с точки зрения экономической и финансовой перс¬
пективы) // Дзицугё но Нихон. 1903. 8. дек. С. 5-8.
39. Хорикоси Дзэндзиро. Нитиро кайсэнрон (Трактат о начале русско-японс¬
кой войны). - Дзицугё но Нихон. 1903. 8. дек. С. 196-200.
40. The Japanese Colonial Empire. P. 145.
295

41. Современная летопись Дальнего Востока: Особое приложение к Извести¬
ям Восточного института. Владивосток, 1904. № 33. С. 6.
42. Cit. in: The Japanese Colonial Empire. P. 146.
43. Ibid. P. 146.
44. Cit. in: Conroy H. A Rebuttal to Economic Determinism // The Emergence of
Imperial Japan. P. 85.
45. Гримм Э. Д. Сборник договоров и других документов по истории между¬
народных отношений на Дальнем Востоке (1842-1925). М., 1927.
С. 123-128.
46. Cit. in: Iriye Akira. Pacific Estrangement: Japanese and American Expansion
(1897-1911). Cambridge, 1972. P. 129.
47. Кюнер H. В. Указ. соч. С. 5.
48. Из Италии в 1909 г. эмигрировало 625,6 тыс. чел. из общей численности
населения в 32,5 млн чел. и плотности в 113 чел. на 1 кв. км, из Австрии —
129,7 тыс. чел. при 28,6 млн чел. населения и плотности в 95,1 чел. на
1 кв. км., а из Японии при населении в 51 млн чел. и плотности в 130 чел.
на 1 кв. км. паспортов в 1909 г. было выдано 15,7 тыс. чел. См: Кюнер Н.В.
Указ. соч. С. 5.
49. Iriye Akira. Op. cit. P. 134—135.
50. Ibid. Op. cit. P. 135.
51. Ibid. Op. cit. P. 133-134.
52. Iriye Akira. The Ideology of Japanese Imperialism: Imperial Japan and China //
Imperial Japan and Asia. P. 35.
53. Табохаси Киёси. Дипломатическая история японо-китайской войны
(1894-1895 гг.) М., 1956. С. 511.
54. Mayo М. Attitudes Toward Asia and the Beginnings of Japanese Empire I I
Imperial Japan and Asia. P. 19.
55. Jansen M. Pan-Asianism // The Emergence of Imperial Japan and Asia. P. 55,
56-57
56. Iriye Akira. Op. cit. P. 35.
57. Масуми Дзюнносукэ. Нихон сэйто сирон (История японских политических
партий). Токио, 1967. Т. 1. С. 183.
58. Франке О. К чему стремится Япония // Политические и экономические
задачи Японии. Харьков, 1905. С. 3—4.
59. Там же. С. 8.
60. Там же. С. 10.
61. Там же. С. 22.
62. Там же. С. 23.
63. Там же. С. 24.
64. Там же. С. 24.
65. Jansen М. Op. cit. Р. 56.
66. Тихвинский С Л. Сунь Ятсен (Внешнеполитические воззрения и практи¬
ка): Из истории национально-освободительной борьбы китайского наро¬
да (1885-1925 гг.) М., 1964. С. 30.
67. Тихвинский С Л Завещание китайского революционера. М., 1986. С. 15.
68. Hackett R. F. Yamagata Aritomo in the Rise of Modem Japan (1838—1922).
Cambridge, 1971. P. 377.
296

69. Сунь Ятсен. Избранные произведения. М., 1964. С. 263—264.
70. Тихвинский С Л. Завещание китайского революционера. С. 35.
71. Jansen М. Op. cit. Р. 55.
72. Norman G. Ultranationalist Societies // The Emergence of Imperial Japan. P. 51.
73. Сунь Ятсен. Указ. соч. С. 264.
74. Избранность и особое предназначение японской нации, уникальность
государственного устройства Японии, увенчанного императором, «прямым
потомком» синтоистской богини солнца Аматэрасу, и есть тот комплекс
идей, который в Японии принято обозначать термином «тэнноизм». (От
слова «тэнно» - император, доел.: сын неба). См.: Япония 1980: Ежегод¬
ник. М., 1981. С. 219.
75. Цутихара Кадзуёси. Уёку сэнгоку дзидай (Эпоха воинствующих правых)
Токио, 1982. С. 245.
76. Танин. О., Иоган Е. Военно-фашистское движение в Японии. М., 1933.
С. 21-23.
77. Тихвинский С. Л. Завещание китайского революционера. С. 59—60.
78. Масуми Дзюнносукэ. Указ. соч. С. 183.
79. АВПР. Японский стол. Оп. 493. Д. 1473. 1905—1909. Протоколы осеннего
общего собрания общества «Тоадобункай» в 1905 г. в Токио, переведенные
из журнала «Тоадобункай хококу». Кн. 24. С. 21.
80. Там же. С. 7.
81. Там же. С. 8.
82. АВПР. Японский стол. Опись 493. Дело 1473. «Харбинский вестник». 1909.
30 апр.
83. Okamoto Shumpei. The Japanese Oligarchy and the Russo-Japanese war. New
York, 1970. P. 13.
84. Симония H. А. Исторический процесс «пробуждения Азии» // Вопросы ис¬
тории. 1971. № 10. С. 93.
85. Очерки Новой истории Японии (1640-1917). М., 1958. С. 371.
86. Бедняк И. Я. Япония в период перехода к империализму (Становление
японского монополистического капитализма на рубеже XIX—XX вв.). М.,
1962. С. 171.
87. Окадзаки был сыном бывшего министра иностранных дел Муцу Мунэ-
мицу («либерального бюрократа»), второй сын которого Фурукава Дзюн-
китидо 1905 г. руководил концерном «Фурукава».
88. Митаки Таитиро. Нихон сэйто сэйдзи но кэйсэй (Формирование партий¬
ной политики в Японии). Токио, 1967. С. 47.
89. Там же. С. 47.
90. Президент Сайондзи происходил из аристократического семейства Току-
дайдзи, близкого к дворцовым кругам. Его отец долгое время занимал пост
министра двора, но сам он был усыновлен в другой знатной семье — Сай¬
ондзи, которая дала ему имя и титул. Его младший брат был усыновлен в
семье Сумитомо и со временем стал во главе концерна с тем же названи¬
ем. Племянница Сайондзи вышла замуж за старшего сына владельца фирмы
«Мицуи».
Мацуда Масахиса с самого начала участвовал в движении «Дзию мин-
кэн ундо», возглавлял партию Кюсюдосикай — либеральную группу на
297

Кюсю, которая вошла в восстановленную Дзиюто, являлся министром
финансов в правительстве О кума (1898 г.), участвовал в организации Сэй-
юкай и занимал пост министра просвещения в правительстве Ито
(1900-1901).
Хара Такаси — третий член триумвирата, влияние которого в партии все
время увеличивалось. Основа могущества Хара покоилась на партийных
финансах, которыми он распоряжался как генеральный секретарь партии.
Хара возглавлял самую влиятельную региональную группировку в Сэйю-
кай — Канто. С 1902 г. он стал контролировать также группировку Тохо-
ку. См.: Митаки Таитиро. Указ. соч. С. 19—21, 46.
91. АВПР. Японский стол. Оп. 493. Д. 1435. С. 8—9. (Записка министру фи¬
нансов из агентства в Шанхае от 14-17 августа 1906 г.).
92. Najita Tetsuo. Нага Kei in the Politics of Compromise (1905-1915). Cambridge,
1967. P. 40.
93. Satoh H. The Evolution of Political Parties of Japan. Tokyo, 1914. P. 146.
94. Najita Tetsuo. Op. cit. P. 41.
95. Масуми Дзюнносукэ. Указ, соч., 1968. Т. 4. С. 300—301.
96. Ито Масанори. Указ. соч. Т. 2. С 24.
97. Najita Tetsuo. Op. cit. P. 72.
98. Хори Макото. Тайсёхэн дзэнго (До и после кризиса Тайсё). Токио, 1967.
С. 134.
99. Там же. С. 134.
100. HackettR. Op. cit. Р. 244.
101. Оцу Дзюнъитиро. Дай Нихон кэнсэйси (История конституционного прав¬
ления Великой Японии). Токио, 1970. Т. 6. С. 554.
102. История войны на Тихом океане. М., 1957. Т. 1. С. 19.
103. Takekoshi Yocaburo. Prince Saionji. Kyoto, 1933. P. 265.
104. Ямамото Сиро. Тайсё сэйхэн но кисотэки кэнкю (Фундаментальное ис¬
следование политических событий периода Тайсё). Токио, 1970. С. 213-214.
105. Очерки новой истории Японии. Указ. соч. С. 448.
106. Синобу Сэйдзабуро. Тайсё сэйдзиси (Политическая история эпохи Тайсё).
Токио, 1957. С. 152.
107. Синобу Сэйдзабуро. Указ. соч. С. 158.
108. Цит. по: Очерки новой истории Японии. С. 449.
109. Najita Tetsuo. Op. cit. P. 103—104.
110. HackettR. Op. cit. P. 273.
111. См.: Гримм Э.Д.Указ. соч. С. 188-191.
112. Там же. С. 194-195.
113. Исии Кикудзиро. Дипломатические комментарии. М., 1942. С- 102.
114. Там же. С. 102.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Каждый народ и каждая страна проходят свой путь в истории,
имея определенное предначертание и собственную уникальную судь¬
бу. Но пути и судьбы разных народов, оставивших след в далеком
прошлом или продолжающих жить на земле, переплетены и взаи¬
мосвязаны в рамках единого человечества с его общей для всех ис¬
торией. Единство в многообразии всегда имело под собой истори¬
ческую реальность.
Родоначальником идеи о смысле и целенаправленности исто¬
рии человечества принято считать Георга Вильгельма Фридриха
Гегеля. В «Лекциях по философии истории» он впервые разрабо¬
тал концепцию разумности всемирно-исторического процесса, хотя
задолго до него уже имели место сходные высказывания, в частно¬
сти, среди древнегреческих философов.
Однако человеку трудно постигнуть Промысел Божий в отдель¬
ной ли человеческой судьбе, в истории ли всего народа или тем более
человечества в целом. Поэтому ученые стараются сделать то, что в
их силах: выделить исторические периоды, определить причины и
следствия тех или иных явлений, путем сравнительного анализа
выявить общие исторические закономерности, стремятся убедить
себя и других в неизбежности прохождения человечеством в целом
через одни и те же стадии развития.
Как известно, немецкий философ К. Ясперс предполагал, что
ось мировой истории проходит в V в. до н. э., он соотносил ее с
великим процессом духовного обновления («одухотворения», по его
словам), происходившим между 800 и 200 г. до н. э., и назвал этот
период «осевым временем». В ту особенную эпоху жили и творили
замечательные мудрецы, философы, поэты и пророки: Конфуций,
Лаоцзы, Илия, Исайя, Гомер, Гераклит, Платон, Будда и многие
другие, определившие культурное развитие человечества на тыся¬
челетие вперед. Люди за пределами трех сфер (Запад, Китай, Ин¬
дия), составлявших «осевое время», либо остались в стороне, либо
299

вошли в контакт с одним из этих мировых центров духовного из¬
лучения. По мнению К. Ясперса, на Западе в орбиту «осевого вре¬
мени» были втянуты германские и славянские народы, на Востоке
— японцы, малайцы и сиамцы.
Японии, как оказалось, повезло: она в силу разнообразных
факторов, в том числе и географической близости, оказалась со-
причастна великой китайской культуре в период ее восхождения и
расцвета. Благодаря связям с Китаем и Кореей для японской нации
оказалось возможным приобщение к духовным ценностям огром¬
ного региона Восточной и Юго-Восточной Азии, к культуре, уже
прошедшей более чем полутора тысячелетний путь исторического
развития. Готовность воспринимать культурное внешнее влияние
всегда носила у японцев осознанный и целенаправленный харак¬
тер. Заимствовалось лишь то, что функционально являлось необ¬
ходимым, затем новые знания и ценности перерабатывались и под¬
гонялись в соответствии с существующими условиями и правила¬
ми жизни, принципами мировосприятия и тенденциями развития.
Япония на протяжении веков настолько успешно ассимилировала
духовные и эстетические ценности китайской, а через Китай и
индийской культуры, что впоследствии они воспринимались но¬
выми поколениями как неотъемлемая часть национальной тради¬
ции. Вместе с тем доминирующее положение в сознании японцев
сохраняла древняя национальная религия синто. В отличие от Ко¬
реи, например, Япония никогда «не болела конфуцианством», она
скорее следовала синто-конфуцианскому синкретизму и его кано¬
нам. Приблизительно то же самое можно сказать и об отношении
японцев к буддизму.
Один из основоположников японской традиции Сётоку Тайси
(посмертное имя принца Умаядо, означающее: Принц Святые Доб¬
родетели; 574—672) активно способствовал распространению буд¬
дизма и конфуцианства в японском обществе. В своих «Предписа¬
ниях» из 17 статей (604 г.) первостепенное значение он придавал
принципу гармонии. С тех пор на протяжении столетий гармония
занимает особое место в японской культуре и является одним из
главных организующих принципов японского искусства.
Гармония, как известно, в любом случае позволяет сохранять
равновесие и не дает целому распасться на составные части. Но
понятие гармонии в трактовке Сётоку Тайси далеко не адекватно
принципу гармонии как «Пути Поднебесной», изложенному в кон¬
фуцианском каноне. Согласно древнему комментарию к «Ицзину»
(«Сицычжуань»), этот Путь осуществляется благодаря чередованию
300

двух всепроникающих сил — инь (земля, исполнение) и ян (небо,
творчество): «Один раз инь, один раз ян и есть путь (дао). Тот, кто
следует этому, осуществляет добро»1. Но у Сётоку Тайси была кон¬
кретная задача — придать стабильность государству и добиться его
процветания. Ее решение он видел в утверждении абсолютности
состояния «верха» и «низа» вместо относительного характера их
положения. И эта позиция Сётоку Тайси тоже стала традиционной.
Верх - есть верх, низ есть низ, и им не поменяться местами, хотя
подобная постановка вопроса и противоречила конфуцианскому
канону, но помогала решать проблемы государственности, факти¬
чески канон был изменен в угоду интересам государства.
В отличие от Китая, мудрецы которого называли свою страну
Срединной и считали идеалом ее состояния — состояние полного
покоя, мощь которого тем не менее ощущают «варвары», Япония
выбрала иной путь — путь движения, действия, предпочитая идеал
движения идеалу покоя. По мнению Т.П. Григорьевой, Япония,
видимо, уже в древности следовала «логике собственного божествен¬
ного происхождения». Отсюда происходило и понимание нацио¬
нальной миссии, состоявшей в умиротворении народов и гармо¬
низации мира, что само по себе достойно только уважения. Но, как
показало будущее, механизм реализации этой идеи нуждался в се¬
рьезном осмыслении и конкретизации, так как история свиде¬
тельствует, что далеко не все средства хороши для достижения цели,
тем более великой цели.
Следование Японией «логике собственного» божественного
происхождения находит свое косвенное подтверждение в «Предпи¬
саниях» Сётоку Тайси. В содержании этого документа ничего не
говорилось ни о буддийском учении о добродетельном монархе, ни
о конфуцианской концепции «мандата неба». Это лишний раз под¬
тверждало рано сложившуюся у древних японцев приверженность
синтоистской традиции обожествления монарха, прямого потомка
Солнечной богини Аматэрасу.
В результате императорская династия была выведена из сферы
действия этических оценок и сохранила на века сакральное значе¬
ние в истории страны.
Синтоизм сохранял связи с императорским домом и непосред¬
ственно с императором в качестве его первосвященника. Это со¬
здавало предпосылки для его дальнейшего развития и для поддер¬
жания незыблемости синтоистских ценностей в сознании народа.
Царский род в основном лишь царствовал, но не правил, дос¬
таточно обратиться к древней истории, и станет ясно, каким обра¬
301

зом складывался дуализм власти в стране. Реальные властные пол¬
номочия императора в VI—VII вв. ограничивались главой рода, ко¬
торый поставлял ему главных жен (так называемый авункулат), в
этом смысле известен род Cora. В эпоху Хэйан сложилась полити¬
ческая система доминирования рода Фудзивара, когда правитель
продолжал оставаться верховным жрецом синто, но его государствен¬
ные полномочия имели постоянную тенденцию к сокращению. За¬
тем начались сёгунаты2. Таким образом, структура японской влас¬
ти на протяжении по крайней мере последних полутора тысяч лет
была такова, что реальными распорядительными полномочиями
почти всегда обладал не сам император, а другой человек или ин¬
ститут, что делало тэнно принципиально неуязвимым для любой
критики, которая могла бы быть направленной в его адрес.
В связи с этим понятно, что ответственность за ошибки и пре¬
ступления властей делил с ними не синто, но буддизм как государ¬
ственная религия, а также конфуцианство (в эпоху Токугава — нео¬
конфуцианство, чжусианство) в качестве официальной идеологии.
Синто же оставался за скобками светской власти, а значит имел
возможность в отличие от буддизма и конфуцианства в течение
многих веков не дискредитировать себя близостью к государству.
Исторически складывалась традиция своеобразной системы власти
в Японии и соответственного положения синто.
Из вышесказанного видно, что культурная традиция Японии
уже в древности обладала разносторонним и синтетическим содер¬
жанием, т. к. формировалась и складывалась под духовно-эстети¬
ческим влиянием разных учений. Одновременно основополагающее
значение сохраняли сакральные ценности синтоизма, который оп¬
ределял своеобразие культуры и духовности народа, его мировоз¬
зрение, образ жизни, но с древних времен не являлся элементом
государственности и на протяжении веков не имел статуса государ¬
ственной религии.
Накануне реставрации Мэйдзи Япония стояла на пороге ре¬
форм, необходимость которых понимало и сёгунское правительство,
и оппозиционно настроенное самурайство, во всяком случае та его
часть, которая была настроена прагматически. Но для осуществле¬
ния радикальных изменений в жизни общества требовалась более
весомая легитимность, чем полномочия сёгуна, выполнявшего лишь
функции по управлению государством по приказу императора.
Кроме того, нужно было новое национальное сознание, которое
смогло бы превратить простых крестьян в японцев, на основе их
сопричастности к единым, исконным и непреходящим ценностям.
302

Антисёгунская оппозиция соответствовала этим условиям, она объе¬
динялась вокруг абсолютно легитимного императора и поднимала
на щит национальную идею, способную идентифицировать обще¬
ство с божественным и непреходящим в веках императорским
домом.
Фактически предпринималась попытка возродить древнюю тра¬
дицию правления, которая представлялась самурайской контр-элите
более соответствующей ее интересам и перспективам укрепления
государства. Иначе говоря, логика интересов оппозиционного низ¬
корангового самурайства совпала с исторической логикой развития
страны. Так как только на основе тысячелетней традиции можно
было выдержать колоссальное социальное напряжение модерниза¬
ции, а заодно и вестернизации, с их вызовом обществу, еще со¬
всем недавно дружно требующему изгнания «варваров».
В результате традиционно признаваемый божественным импе¬
ратор был назван в конституции Мэйдзи (1889 г.) священным и
неприкосновенным, но в то же время объявлен главой государства,
верховным главнокомандующим и облечен многими другими пол¬
номочиями без каких-либо ограничений.
«Ответ» правящей элиты Мэйдзи всем недовольным или неудов¬
летворенным ее политикой был убедительным. Никто: ни правая
самурайская оппозиция, поднявшая Сацумское восстание, ни ли¬
беральное движение «за свободу и народные права» не могли ниче¬
го противопоставить имени живого бога. В лучшем случае они кри¬
тиковали чиновников, обманывающих императора и искажающих
его священную волю.
Но положение самого императора оказалось двусмысленным.
Императорский институт в политической риторике был связан с
понятием «кокутай» (национально-государственная сущность), про¬
тивостоящим термину «сэйтай» (политическая структура). Кокутай
рассматривалась и интеллектуалами, и в общественном сознании как
нечто абсолютное, неизменное, вечное, неотъемлемое, в то время
как сэйтай воспринималась как относительное, преходящее, вре¬
менное или даже случайное. Император идентифицировался с ко¬
кутай и оставался независимым от партийной борьбы в стенах пар¬
ламента или политического противостояния исполнительной и за¬
конодательной власти. Он, как и его предшественники, был вне
политики, обычные будничные государственные дела находились в
компетенции правящей элиты, бюрократии Мэйдзи.
Но, одновременно, как глава государства он делегировал поли¬
тические должности, подписывал указы, олицетворял собою ось
303

государственной системы, в рамках которой ему были подотчетны
все ее основные функционеры. Сам он традиционно не был по¬
дотчетен никому. Но юридически он становился ответственным за
состояние дел в стране, ее внешнюю и внутреннюю политику, так
как согласно конституции являлся носителем суверенитета государ¬
ства. В этом положении крылось серьезное противоречие. Именно
поэтому в последующие десятилетия было много споров и дебатов
среди теоретиков конституционного права, пытавшихся соединить
практически несоединимое — сакральное и профанное в рамках
главного и основополагающего закона страны — конституции.
Фактически, как и в древности, императору не перед кем было дер¬
жать ответ за положение дел в обществе и государстве, кроме как
перед богами и своими священными предками. Но возникновение
реалий юридической ответственности создавало прецедент, кото¬
рый при определенных обстоятельствах мог иметь свои последствия.
Именно это и произошло, когда в результате безответственных во¬
енных авантюр армии и флота императору пришлось взять на себя
моральную и политическую ответственность за военное поражение
страны перед своим народом и в качестве главы государства испы¬
тать боль и унижение перед лицом победителей.
Сонода Минору по этому поводу пишет: «...мы считаем ошиб¬
кой, во-первых, начавшееся в эру Мэйдзи копирование Японией
империалистических форм, типичных для западноевропейских дер¬
жав, ...а во-вторых занятие японским тэнно позиций, аналогичных
позициям западноевропейских императоров...
Обладая авторитетом, тэнно не должен был быть императором,
концентрирующим властные полномочия. Взятие за образец гер¬
манской и английской империй, других стран абсолютной монар¬
хии с королями и императорами вызвало к жизни самые разнооб¬
разные противоречия»3.
Общеизвестно, что государство и религия — это разные систе¬
мы. Государственная власть не должна обожествляться, потому что
она во многом продукт выбора человека и результат исторически
сложившихся обстоятельств. С этой точки зрения, нельзя не согла¬
ситься с выводами немецкого просветителя Мозеса Мендельсона,
который писал о коренных отличиях государства и религии следу¬
ющее: «Государство обязывает и вынуждает, религия учит и убеж¬
дает, государство вводит законы, религия — заповеди. Государство
прибегает к физической силе, если это необходимо; сила религии
заключается в любви и милосердии. Государство изгоняет непови-
нующегося, церковь принимает его в свое лоно. Право к принуж¬
304

дению люди получили в результате общественного договора, у ре¬
лигии его нет»4.
В Японской империи, начиная с эпохи Мэйдзи, государствен¬
ная политика насилия осуществлялась от имени не только главы
государства, но в первую очередь от лица священного и неприкос¬
новенного - от лица живого бога. Это было, вероятно, вынужден¬
ное, но глубокое заблуждение.
Кроме того, что не менее важно, традиция императорского
правления была реконструирована своеобразно. Ведь в глубокой
древности император царствовал, осуществлял функции первосвя¬
щенника синто, но не вмешивался в политику, не управлял и уж
совершенно точно не нес юридической ответственности за состо¬
яние дел в государстве. Правящая элита эпохи Мэйдзи фактичес¬
ки комбинировала различные компоненты императорской древ¬
ней символики новым способом, подгоняя, очевидно, традицию
под реалии и нужды современного государства. В результате это¬
го симбиоза император оказался теоретически облечен полномо¬
чиями главы государства, но практически он эти функции выпол¬
нял лишь формально, что создавало вакуум в процессах принятия
решений и ответственности за эти решения в пределах государ¬
ственной структуры.
Эта ситуация облегчила бюрократии и армии сыграть особую
решающую роль в политических процессах. Тем более что импера¬
торский парламент не был форумом, где могли и должны были
обсуждаться идеалы или базовые ценности нации, скорее это был
«политический рынок, где политический курс и интересы устраи¬
вались или улаживались». В эпоху Мэйдзи эта своеобразная модель
легитимности японского государства только складывалась, но была
уже тогда весьма необычной по сравнению с другими современны¬
ми политическими системами, даже при наличии в последних ру¬
ководящей роли государства. Отвечая насущным потребностям и
решая проблемы своего времени, в будущем она сама породила их
в немалом количестве. В частности, как известно, армия, активно
самоутверждающаяся в эпоху Мэйдзи, в последующем вышла из-
под контроля не только правительства, но и присвоила себе право
не выполнять даже указаний императора и изменять его распоря¬
жения, если они ее не устраивали.
В XIX в. Япония, в значительной степени олицетворявшая
Восток (точнее Дальневосточную цивилизацию), вынуждена была
приложить немалые усилия, чтобы понять и принять Запад. В силу
разноликих обстоятельств (а, возможно, предопределением Неба)
305

ей суждено было стать местом знакомства и взаимодействия двух
великих цивилизаций: Востока и Запада.
Пусть это взаимодействие на первых порах не было равноправ¬
ным, но западные страны не завоевывали Японию, не делили на
сферы влияния и интересов, не превращали ее в колонию. Однако
в сложившихся условиях Япония не могла избежать той или иной
степени зависимости от Западной цивилизации, т. к. не имела дос¬
таточных сил, прежде всего военных, для обеспечения собственной
безопасности. Уровень развития экономики, науки и техники так¬
же не оставлял пространства для маневрирования. Кроме того, в
стране царила политическая нестабильность, и росло противостоя¬
ние сёгуната и антисёгунской оппозиции.
Фактически «открытие страны» ослабило позиции сёгуната То-
кугава и подтолкнуло самурайскую контр-элиту к его ликвидации
и реставрации власти императора. Тем самым исторически сложи¬
лись условия для радикальных реформ и преобразований в стране.
Внешне патриархальная монархия, используя национальную идео¬
логию с ее опорой на сакральные ценности синто, сумела мобили¬
зовать нацию на решение задач модернизации.
Уникальность японского опыта состоит в том, что эта страна
оказалась единственной из всех азиатских сообществ, способной в
тот момент дать более или менее адекватный ответ на цивилизаци¬
онный вызов Запада.
Япония сумела ассимилировать те ценности современной за¬
падной цивилизации, которые представлялись ей необходимыми для
достижения искомого статуса великой державы и великой империи.
Эта способность Японии, несомненно, была обоснована соответ¬
ствующими социально-экономическими предпосылками, наиболее
рельефно проявившимися во второй половине эпохи Токугава, о
них уже говорилось выше: во введении и первой главе. Сюда отно¬
сятся и динамичное развитие товарно-денежных отношений, и
формирование национального рынка, и расслоение деревни, и рас¬
пространение новых «западных» знаний, и формирование так на¬
зываемого капиталистического духа, и многое другое. Но главное
значение имела ее культурная традиция.
В настоящее время считается, что в жизни народа и его пред¬
назначении на мировой арене доминирующую роль играет именно
культура, духовный контекст, в условиях которого осуществляют¬
ся политические, экономические и иные процессы развития. За¬
падные народы на основе собственного опыта выделили культуру
как демиургическое начало человечества. В истории модернизации
306

самого Запада решающую роль сыграли культурные сдвиги —
Ренессанс, Реформация и Просвещение.
Своеобразие культурной японской традиции, в свою очередь,
позволило интеллектуальной и политической элите страны своевре¬
менно осознать необходимость усвоения и ассимиляции ценностей
западной цивилизации, начиная, конечно, с технических достиже¬
ний в области военного дела, экономики, образования и т. д. Иначе
говоря, на смену древней формуле, определявшей менталитет япон¬
ского общества «вакон — кансай» («японская душа — китайские зна¬
ния», пришел ее новый вариант «вакон - ёсай» («японская душа —
европейские знания»). Симптоматично, что подобные настроения
возникли еще до реставрации Мэйдзи, причем как в проправитель¬
ственных кругах, так и в рядах антисёгунской оппозиции.
Важную роль в идеологическом контексте взаимодействия Япо¬
нии с Западом и модернизации страны играла национальная идея.
Теоретические основы последней были сформулированы японски¬
ми интеллектуалами во второй половине эпохи Токугава, но ее
корни уходили в глубину веков и находили свое выражение в древ¬
ней мифологии синто. Квинтэссенцией национальной идеи, как уже
указывалось выше, являлась концепция «кокутай».
Как и многое другое в японской традиции, термин «кокутай»
имеет китайское происхождение. Он встречается в документах эпохи
Хань, где употребляется в значении «Организация государства».
В Японии впервые был использован Китабатакэ Тикафуса (1293—
1354) в его «Записях о законном праве наследования божественно¬
го императора» («Дзинно сётоки»). Китабатакэ подчеркивал идею
лояльности по отношению к императору, а также концепцию свя¬
зи между императором и народом как основу японского государ¬
ства и выразил ее термином «кокутай».
Таким образом, процессы модернизации и вестернизации про¬
ходили в Японии в рамках культурного пространства, пределы ко¬
торого были ограничены с одной стороны прагматизмом домини¬
рующих государственных интересов, с другой - национальным эго¬
измом, заложенным в содержание национальной идеи, получившей
широкое распространение в японском обществе.
Что касается приоритетности государства, то эта традиционная
позиция зафиксирована еще в «Предписаниях» Сётоку Тайси и, как
известно, ничто не могло поколебать ее, даже несоответствие муд¬
рому учению Конфуция.
Впрочем, она была столь же традиционна, сколь и современна,
по крайней мере вполне соответствовала принципам Вестфальской
системы международных отношений.
307

Эгоистические элементы в содержании национальной идеи по¬
лучили в эпоху Мэйдзи новый стимул для своего развития со сто¬
роны политической и интеллектуальной элиты страны. Фактичес¬
ки национальная идея оказалась в центре официальной государствен¬
ной идеологии, ориентированной на стимулирование роста
самосознания нации и опиравшейся на сакральные ценности син¬
то, на некоторые ритуалы и храмы, имевшие отношение к деятель¬
ности и интересам государства (государственный синто).
Эта идеология национализма отличалась от вариантов западного
типа, т. к. изначально была сформулирована в русле мифологичес¬
кой тематики с использованием сакральной терминологии. Она
определяла коллективную идентичность или самосознание общества,
тесно связывая его с полумистической фигурой императора. Импе¬
ратор возглавлял кокутай, которая сводила общество и государство
в нерасторжимое целое. В результате происходила подмена инте¬
ресов общества целями государства. А теории гражданского обще¬
ства, так же, впрочем, как и теории государственности не получали
самостоятельного развития.
В процессе модернизации по мере приобретения теоретичес¬
кого и практического опыта взгляды и сознание людей менялись.
В труде «Краткий очерк теории цивилизации» («Буммэйрон но
гайряку») великий японский просветитель Фукудзава Юкити пи¬
сал, что политическая законность, под которой он подразумевал
тип государства, не являлась, по его мнению, определяющим при¬
знаком кокутай. Зато непрерывность родословной императорского
дома относилась к числу его главных критериев. В Японии, — от¬
мечал Фукудзава, — правил и сам император, и аристократичес¬
кие дома, и самурайские дома, но это было правление японцев,
язык и обычаи сохранялись, сохранялась родословная императо¬
ров, а вместе с ней — и кокутай. В целом, если судить по тому,
что подразумевал Фукудзава Юкити под понятием «кокутай», то
получается довольно своеобразная структура — и реальная, и вир¬
туальная одновременно. Он включал в кокутай отдельную терри¬
торию, этническое единство, общность языка, литературы, рели¬
гии, общую историю данного народа, связанного общим чувством
воспоминаний о прошлом, общими печалями, радостями и сер¬
дечными взаимоотношениями, и управляемого единым, незави¬
симым правительством5. Иначе говоря, взгляды Фукудзава были
ближе к традиции и, вероятно, к истине, чем позиция правитель¬
ства, утверждавшая в обязательном порядке государственные пол¬
номочия императора.
308

Но правящая бюрократия пресекала любые, даже слабые рост¬
ки гражданского общества, будь то журналистская деятельность,
возникновение каких-либо институтов или нестандартные сужде¬
ния наподобие тех, что высказывал Фукудзава.
Новая государственная идеология не появилась автоматически
как итог естественного продолжения японской традиции в лице
национальной идеи. Развитие и институализация новой официаль¬
ной идеологии были результатом длительной борьбы против вы¬
зовов интеллектуалов и социальных движений протеста. Институ¬
ализация государственной идеологии Мэйдзи осуществлялась через
серию мер социального контроля, которые преследовали цели ос¬
лабить народное движение протеста, предотвратить спонтанное
возникновение общественных организаций или высказывание са¬
мостоятельных суждений.
Центральным пунктом институализации этой идеологии явля¬
лось утверждение ее доктрин в сознании широких народных масс
через образование, печать, посредством многочисленных новых
ритуалов с привлечением к участию в них императорского двора и
популяризации нового облика самого императора.
Такому тотальному натиску на умы и сердца людей трудно было
что-либо противопоставить: ни логика, ни здравый смысл не спа¬
сали, если лояльность к императорскому дому приравнивалась пат¬
риотизму, а любовь и поддержка армии рассматривались как его
конкретное проявление.
Вестернизация в этих условиях воспринималась как средство для
решения задач модернизации догоняющего типа. Правящая элита,
как уже указывалось выше, ставила задачей не только в самые ко¬
роткие сроки догнать, но по возможности перегнать страны Евро¬
пы. Естественно, возникает вопрос: «Зачем?» Не только из-за уг¬
розы колонизации, она была не велика. И не только ради дости¬
жения искомого равноправия, для этого не обязательно было
становиться сильнее Запада. Безусловно, сказывалось влияние об¬
становки империалистической конкуренции, сложившейся в мире,
и жестких принципов Вестфальской системы международных от¬
ношений. Но идейной основой стремления перегнать наиболее раз¬
витые страны являлось осознание своего превосходства над други¬
ми народами, как некоей уникальной общности, возглавляемой
прямым потомком богов, общности священной и неповторимой.
Догоняющий вариант японской модернизации — это был еще и путь
национального самоутверждения в мире.
309

Поэтому вестернизация рассматривалась как механизм рекон¬
струкции опыта Западной цивилизации в сферах, представлявших
для государственных институтов наибольший интерес — в военно¬
политической, военно-технической, в колониальной деятельности
и т. д. Успехи, достигнутые благодаря вестернизации, стимулиро¬
вали новый виток национализма, а победы в первых войнах конца
XIX — начала XX в. подняли вооруженные силы на недосягаемую
для какой-либо критики высоту.
Возникавший в первые десятилетия под влиянием вестерниза¬
ции кризис культурной идентичности на индивидуальном уровне
сглаживался национальной идеологией с ее ориентацией на сакраль¬
ные ценности синто и национальный эгоизм, утверждавший при¬
оритетные позиции Японии по отношению ко всем остальным стра¬
нам. Таким образом, вестернизация вызывала обратную реакцию в
сознании людей, стимулируя рост охранительных настроений, пе¬
реходивших с течением времени в активно прогрессирующий на¬
ционализм.
Если рассматривать модернизацию Японии как транзит в на¬
правлении к либеральной демократии, которая утвердилась в стране
во второй половине XX в., то на этом пути в качестве институаль-
ных препятствий выступали армия и значительная часть правящей
бюрократии, а на идеологическом уровне эгоцентризм националь¬
ной идеи, отравлявший сознание людей.
Национальная идея, как известно, призвана не только консо¬
лидировать общество, но и раскрыть смысл существования того или
иного народа во всемирной истории. Перефразируя отечественно¬
го философа В.С. Соловьева, можно к японской национальной идее
отнести те же вопросы, которые он ставил в попытке определить
суть содержания русской идеи. Какова же та мысль, которую скры¬
вает за собою или открывает факт исторического присутствия Япо¬
нии на мировой арене; каков идеальный принцип, одушевляющий
японское сообщество; какое новое слово этот народ скажет чело¬
вечеству; что желает он сделать в истории мира?
«Открытие» Японии, ее вовлечение в международные связи,
превращение ее территории в арену взаимодействия разных куль¬
тур и цивилизаций, олицетворявших и современность, и традици¬
онность, предоставляли японскому обществу уникальную возмож¬
ность реализовать содержание своей национальной идеи, ответив
на поставленные выше вопросы.
Япония вступила на путь модернизации и вестернизации, де¬
монстрируя тем самым факт осуществимости этих процессов в ус¬
310

ловиях азиатской страны, она выстрадала собственный вариант
модернизации (причем догоняющего типа, т. е. особенно напряжен¬
ный для всех сфер жизнедеятельности общества). Фактически, Япо¬
ния внесла свой вклад, если не в процесс гармонизации мира, то,
по крайней мере, в его потенциал, показав, что к осовременива¬
нию способны не только народы Запада, но и Востока. Многие
элементы из механизма японского варианта модернизации нашли
впоследствии свое применение в других странах Азии, намного
позже Японии, перешедших к радикальному реформированию сво¬
их традиционных устоев.
Возможно, миссия Японии как раз и состоит в том, чтобы ос¬
таваться неизменным и устремленным в будущее мостом между За¬
падом и Востоком. По крайней мере, исторические обстоятельства,
сопровождавшие ее «открытие», своеобразие культурной традиции,
позволявшей японскому обществу на протяжении веков успешно
ассимилировать достижения иных цивилизаций, национальная идея,
проявившая огромные возможности в деле мобилизации народа -
все это свидетельствует в пользу данного предположения.
Однако реалии политики японской империи в эпоху Мэйдзи
свидетельствуют, что на пути реализации этой миссии, которую
многие интеллектуалы вполне осознавали, идейным препятствием
являлся национальный эгоизм.
В.С. Соловьев в статье «Русская идея» отмечал, что «...идея на¬
ции есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что
Бог думает о ней в вечности»6.
В имперской политике Японии в эпоху Мэйдзи было много
подмен, интересы народа уступали первенство целям государства,
традиционные позиции тэнно в исторической жизни японского
государства и общества заменялись властными императорскими
функциями, миссия добра, истины, красоты вытеснялась и иска¬
жалась потребностями национального эгоизма.
Реальная политика японской империи в этот период наряду с
большими достижениями в строительстве нового общества и госу¬
дарства нанесла и большой ущерб как соседним азиатским наро¬
дам, попирая их права и независимость, так и собственному наро¬
ду, не считаясь с его интересами и достоинством.
В. С. Соловьев в своей статье писал, что в поисках разрешения
вопроса о смысле русской идеи он обратится не к общественному
мнению, а поищет ответа в вечных истинах религии.
Очевидно, приблизительно то же самое можно сказать и о под¬
линной сути японской национальной идеи, скрытой в первую оче¬
311

редь в глубинах сакральных ценностей синто, а также в открове¬
ниях синто-буддистского и синто-конфуцианского учений. Ведь
Япония - подлинная наследница древней культуры Востока, древ¬
них центров культурного излучения — Индии и Китая.
Во всяком случае, великий индийский мыслитель Р. Тагор имен¬
но так рассматривал современную Японию. Он писал, что Япония
обладает наследием древней восточной культуры, и что гений ее
заключен в способности народа к творческому преображению ок¬
ружающего мира и себя в нем, заложенной в ее культурной тради¬
ции. Ощущая себя сыном Востока, он считал, что у Японии есть
своего рода долг перед древней восточной культурой и перед ее
носителями — народами Востока. Фактически обязательства Япо¬
нии и ее главная цель состояли в том, чтобы найти способ соеди¬
нить собственный духовный потенциал и новые знания Запада.
Сохраняя традиционный дух древней восточной культуры, она дол¬
жна была в то же время открыть новые пути и возможности для
развития стран Востока.
Предвидя сложности, которые возникнут на пути реализации
Японией этой миссии, Р. Тагор писал: «Япония не должна забы¬
вать, что действительная сила заключена не в оружии, а во владею¬
щем им человеке, что если он, гоняясь за могуществом, умножает
вооружение за счет своей души, то находится в большей опаснос¬
ти, чем его враги»7.
Не думаю, что слова Р. Тагора утратили свою актуальность в
наше время.
Современный мир переживает процесс глобализации, геогра¬
фический фактор теряет свое значение, зато непреходящими оста¬
ются ценности культуры, этот духовный контекст всех перипетий
жизнедеятельности человечества.
В новых условиях современной Японии и решительно изме¬
няющегося мира японцы по-прежнему ищут путь к самим себе, об
этом свидетельствует непреходящая популярность трудов, посвя¬
щенных проблемам «нихондзинрон» («теория ментальности япон¬
цев»), заполнивших полки книжных магазинов. Поиски собствен¬
ной значимости демонстрируют, что люди интересуются окружаю¬
щим миром и чувствуют необходимость осознать не только
принадлежность к национальной культуре и традициям, но и со¬
причастность к тому единому и общему, что называется человече¬
ством. Возможно, это и есть путь к истине.
312

ПРИМЕЧАНИЯ
1. Цит. по: Григорьева Т. П. Мудрецы, правители и мастера // Человек и мир в
японской культуре. М.,1985. С. 143.
2. Мещеряков А. Н., Грачев М. В. История древней Японии. СПб., 2002.
С. 140-141.
3. Сонода Минору. Мир синто. М., 2001. С. 62.
4. Цит. по: Реале Дж., Антисери Д Западная философия от истоков до наших
дней: Новое время. Спб., 1996. С. 605.
5. Фукудзава Юкити. Буммэйрон но гайряку (Рассуждения о сути цивилиза¬
ции) // Нихон но мэйтё (Выдающиеся произведения Японии). Токио, 1969.
Т. 33. С. 169-170, 172.
6. Соловьев В. Спор о справедливости. Харьков, 1999. С. 623.
7. Тагор Р. Национализм. Берлин, 1921. С. 57.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ
ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ
Архивные материалы
Архив внешней политики России (АВПР), ф. Японский стол.
АВП России, ф. Китайский стол.
АВП СССР, ф. 436 б (Фонд международного Военного Трибунала для Даль¬
него Востока).
Документы и материалы
Гримм Э. Д. Сборник договоров и других документов по истории междуна¬
родных отношений на Дальнем Востоке (1842-1925). — М., 1927.
Документы по истории японской деревни (конец XVII — первая половина
XVIII вв.)- М., 1966. -Ч. I.
Сборник договоров и дипломатических документов по делам Дальнего Вос¬
тока (1896-1905). - СПб., 1906.
Сборник договоров России с другими государствам (1856—1917). — М., 1952.
Япония (тексты документов XIX в.) // Хрестоматия по новой истории. —
М.,1965. - Т. 2.
Япония на русском Дальнем Востоке. Кровавая эпопея японской интервен¬
ции (Составлено Дальневосточным отделением ИККИ). - М., 1922.
Японская интервенция 1918—1922 гг. в документах. - М.,1934.
Дзиндэё сёгакко кокуго токухон (Хрестоматия для общих начальных школ). -
Токио, 1926.
Ива и Рётаро. Мицубиси концэрун (Концерн Мицубиси) // Токухон (Хрес¬
томатия): В 3 т. — Токио, 1937. — Т. 3.
Мэйдзи дзэнки сангё хаттацуси сирё (Материалы по истории развития япон¬
ской промышленности в начальный период эпохи Мэйдзи): В 6 т. — Токио,
1959-1960.
Нихон гайко нэмпё сёби сюо монъё (Хронология и основные документы
японской зарубежной дипломатии). — Токио, 1955. - Т. 1.
Симбун сюсэй Мэйдзи нэнси (История годов Мэйдзи в газетных вырезках). -
Токио, 1935.
Japan: A Documentary History. 2 vols. - New-York, 1997.
Sourses of Japanese Tradition. 2 vols. - New-York, 1964.
Монографии и статьи в научных изданиях
На русском языке
Аварин В. Я. Империализм в Маньчжурии. — М., 1931.
Аварии В. Я. Империализм в Маньчжурии: Этапы империалистической борь¬
бы за Маньчжурию. — М.-Л., 1934. — Т. 1.
Аврех А. Я Русский буржуазный либерализм: Особенности исторического
развития // Вопросы истории. - 1989. — № 2.
Барг М. А Исторический факт: Структура, форма, содержание // История
СССР. - 1976. - № 6.
314

Барг М. А Эпохи и идеи: Становление историзма. — М., 1987.
Бедняк И. ЯК вопросу о перерастании японского капитализма в монополи¬
стическую стадию и о характере русско-японской войны 1904—1905 гг. // Япо¬
ния. - М., 1959.
Бедняк А. Я. Япония в период перехода к империализму (Становление япон¬
ского монополистического капитализма на рубеже XIX—XX вв.) — М., 1962.
Блок М Апология истории или ремесло историка. — М., 1986.
Болдырев Г. И. Финансы Японии. — М., 1946.
Болховитинов Н. Н. Доктрина Монро (происхождение и характер). — М., 1959.
Брошей Ю В. Очерки теории этноса. - М., 1983.
Бугаева Д П. Японские публицисты конца XIX в. — М., 1978.
Буддизм в Японии. — М., 1993.
Буддизм и государство на Дальнем Востоке: Сб. статей. — М., 1988.
Будкевич С Л. Японский путь развития в оценке буржуазных ученых (поле¬
мические заметки) // Народы Азии и Африки. — 1970. — № 4.
Вайнцвайг Н. Происхождение и развитие монополистического капитала в
Японии // Современная Япония. - М., — 1934. — Вып. 2.
Вайнцвайг Н. Японские концерны. - М.-Л., — 1935.
Василевская И. И. Колониальная политика Японии в Корее накануне аннексии
(1904-1910). - М., 1975.
Волк Я. Рост сил революции и мобилизация сил контрреволюции в Японии
// Современная Япония. — М., 1934. — Вып. 1.
Вооруженные силы Японии (по данным к 1-му сентября 1912 г.). - СПб.,
1913.
Воробьев М. В., Соколова Г. А. Очерки по истории науки, техники и ремесла в
Японии. — М., 1976.
Вотинов А Японский шпионаж в русско-японскую войну 1904-1905 гг. —
М., 1939.
Гальперин А.Л. Англо-японский союз. — М., 1947.
Гальперин А. Л. К вопросу о генезисе капитализма в Японии // Советское
востоковедение. — 1956. -№5.
Гальперин А. Л. Некоторые вопросы объединения и изоляции Японии при
первых Токугава. — М., I960.
Гальперин А. Л. Очерки истории Японии в 1640-1700 гг. // Ученые записки
Института востоковедения (японский сборник). — М., 1956. — Т. XV.
Гальперин А. Л. Социально-экономические предпосылки буржуазной револю¬
ции в Японии // Ученые записки Института востоковедения. АН СССР. — М.,
1959.
Гамаюнов Л. С. Дискуссия о проблемах генезиса капитализма в странах Азии
// Вопросы истории. — 1962. — № 2.
Гольдберг Д.И. В. И. Ленин и Япония. — Л., 1970.
ГольдбергД. И. К вопросу о характерных чертах становления монополисти¬
ческого капитала в Японии // Вестник Ленингр. ун-та. — 1957. — Серия: Ис¬
тория, язык, литература, 1957, вып. 2.
Гольдберг Д. И. Очерк истории рабочего и социалистического движения в
Японии в 1868-1908 гг. - М., 1976.
315

Гольдберг Д И. «Хэймин симбун» как источник изучения антивоенного дви¬
жения в Японии (1903—1905) // Народы Азии и Африки. - 1965. — № 2.
ГольдбергД. И. Японские социалисты и II Интернационал в 1904—1910 гг. //
Новая и новейшая история. — М., 1970. — № 5.
Горегляд В. Н Общественная мысль и религии в эпоху Эдо // Из истории
общественной мысли Японии XVII-XIX вв. — М., 1990.
Горелик С. Б. Политика США в Маньчжурии в 1898—1909 гг. и доктрина «от¬
крытых дверей». — М., 1960.
Гревэ В. С. Американская авантюра в Сибири (1918-1920). — М., 1932.
Григорьева Т. П. Дао и логос. — М., 1992.
Григорьева Т. П Красотой Японии рожденный. - М., 1993.
Григорьева Т. П. Мудрецы, правители и мастера // Человек и мир в японской
культуре. - М., 1985.
Григорьева Т. П. Один из случаев влияния китайской философии на мировоз¬
зрение японцев: Заметки филолога // Роль традиций в истории и культуре
Китая. — М., 1972.
Гришелева Л. Д Формирование японской национальной культуры (конец
XVI — начало XX века). — М., 1986.
Гришелева Л. Д., ЧегодарьН. И. Японская культура нового времени. — М., 1998.
Данн Ч. Повседневная жизнь в старой Японии. — М., 1997.
Дискуссионные проблемы японской истории. — М., 1991.
«Дух Ямато» в прошлом и настоящем: Сб. статей. — М., 1989.
Единство Запада: кризис идей? Беседа с японскими политологами Кэйтаро
Хасэгава и Такэхико Камо // Известия. — 1987. — 5 сент.
Ерасов £ С Цивилизации: Универсалии и самобытность. — М., 2002.
Ефимов Г. В. Буржуазная революция в Китае и Сунь Ятсен (1911-1913). — М.,
1974.
Жигалов Б. С Из истории экспансии японского империализма в Китае в
1906—1910 гг. (Японское ж/д строительство в Южной Маньчжурии) // Труды
Томского университета. 1964. — Томск, 1967.
Жуков А. Е Особенности политического развития Японии в 1918—1932 гг.
(Проблемы научной и политической интерпретации): Дис. ... канд. ист. наук. —
М.; 1980.
Жуков Е. М Из истории японского либерализма (70-е и 80-е годы XIX сто¬
летия) // Известия Академии наук СССР. — М., 1944. — Серия истории и фи¬
лософии, 1944, т. 1, Mb 2.
Жуков Е. М. К вопросу об оценке «революции Мэйдзи» // Вопросы истории. —
1968. - № 2.
Жуков Е. М. Капиталистическое развитие Японии // Всемирная история. — М.,
1960. - Т. 7.
Жуков Е. М Паназиатизм как идейное оружие японской экспансии. — М.,
1963.
Жуков Е. М Паназиатизм как идейный инструмент японской экспансии в
Восточной Азии // Рефераты научно-исследовательских работ за 1944 г. Отде¬
ление истории и философии АН СССР. - М., 1945.
Загорский А. В. Япония и Китай: Пути общественного развития в оценке япон¬
ской историографии. — М., 1991.
316

Зомбарт В. Буржуа: Этюды по истории духовного развития современного
экономического человека. — М., 1994.
Иванова Г. Д «Дело об оскорблении трона». - М., 1972.
Игнатович А Н. Буддизм в Японии: Очерк ранней истории. — М., 1987.
Из истории общественной мысли Японии XVII-XIX вв. - М., 1990.
История войны на Тихом океане. М., 1957. — Т. 1.
История и культура Японии. — М., 2001.
Иофан И. А Культура древней Японии. — М., 1974.
Исибаси Тандзан. Публицистика: Сб. статей (1912—1968). — М., 2004.
Исии Кикудзиро. Дипломатические комментарии. — М., 1942.
ИскендеровА. А. Тоётоми Хидэёси. — М., 1984.
История Японии: В 2 т. - М., 1999.
Иэнага Сабуро. Зарождение и крах идей нового времени в Японии // Совре¬
менные прогрессивные философы Японии. — М., 1964.
Иэнага Сабуро. История японской культуры. — М., 1972.
Квигли Г. Правительство и политическая жизнь Японии. — М., 1934.
Кин Д Японцы открывают Европу (1720—1830). — М., 1972.
Кирквуд К. Ренессанс в Японии: Культурный обзор семнадцатого столетия. -
М., 1988.
Клавинг В. В Япония в войне 1931—1945. — СПб., 2000.
Книга японских обыкновений: Восточные арабески. — М., 1999.
Кобец В Я Деятельность и творчество Фукудзава Юкити (Из истории япон¬
ского просветительства): Дис.... канд. ист. наук. — Л., 1978.
Коваленко И И. Коммунистическая партия Японии. — М., 1987.
Коваленский М. Япония: Очерки японской культуры. Причины войны. - М.,
1904.
Ковальчук М. К Правительственный кризис 1873 г.: Внутриполитические и
внешнеполитические причины // Япония 2001—2002: Ежегодник. - М., 2002.
Кодзаи Ёсисигэ. Современная философия: Заметки о «духе Ямато». — М., 1974.
Кожевников В. В Виновен в измене // Известия Восточного института. -
Владивосток, 1998. - Япония: Спец. вып.
Кон И. С История в системе общественных наук // Философия и методоло¬
гия истории. — М., 1947.
Кон И. С Национальный характер — миф или реальность? // Иностранная
литература. - 1968. - № 9.
Кон И. С. Неопозитивизм и вопросы логики исторической науки // Вопросы
истории. - 1963. - № 9.
Кон И. С Психология предрассудка (о социально-психологических корнях
этнических предубеждений) // Новый мир. — 1966. — № 9.
Конрад Н. И. Избранные труды: История. — М., 1974.
Конрад Н. И. Избранные труды: Литература и театр. - М., 1978.
Конрад И. И Очерк японской истории с древнейших времен до революции
Мэйдзи. — М., 1937.
Конрад И. И Япония: Народ и государство. — Петроград, 1923.
Коровин Е. А. Япония и международное право. — М., 1936.
Костанов А И История освоения Сахалина в эпоху российского капитализ¬
ма: Дис. ... канд. ист. наук. - Владивосток, 1988.
317

КрейгУ. Падение Японии. М., 1999.
Крюков М. В Эволюция этнического самосознания и проблемы этнографии
// Расы и народы. — М., 1976.
Куропаткам А.Н. Русско-японская война 1904—1905. — СПб., 2002.
Кюнер Н В. Японская эмиграция. — Владивосток, 1914.
Латышев И.А. Внутренняя политика японского империализма накануне
войны на Тихом океане (1931—1941). — М., 1955.
Ленин В. К Развитие капитализма в России. — Поли. собр. соч. — Т. 3.
Ленин В. И Падение Порт-Артура. — Поли. собр. соч. — Т. 9.
Ленин В. И. Тетради по империализму: Тетрадь «Эгельгаф»: Главнейшие кри¬
зисы в международной политике великих держав после 1870—1871 годов. —
Поли. собр. соч. — Т. 28.
Лещенко К Ф «Революция Мэйдзи» в работах японских историков-маркси-
стов. - М., 1984.
Лещенко Н. Ф Япония в эпоху Токугава. — М., 1999.
Лим С Ч. История образования в Японии. — М., 2000.
Лонге Ж. Социализм в Японии. — Одесса, 1905.
Макаренков. В. Общее и особенное в генезисе японского капитализма 1868—
1914 гг. (Критика буржуазных концепций): Дис.... канд. экон. наук. — М., 1985.
Малерб М. Религии человечества: Миф, религия, культура. — М.-СПб., 1997.
Маринов В. А. К вопросу о континентальной экспансии Японии в начале XX в.
// Страны Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии. — М., 1970.
Маринов В. А. Россия и Япония перед первой мировой войной (1905-1914):
Очерки истории отношений. — М., 1974.
Маркарьян С. Б. История взаимоотношений религии и государства в Японии
//Япония 1998-1999: Ежегодник. — М., 1999.
Маркс К Капитал. — Собр. соч. — Т. 23.
Маиуока Хисао. Особенности японского феодализма // XIII Межд. конгресс
ист. наук. — М., 1970:
Мендрин В. М. История сёгуната в Японии: Нихон гайси: В 2 т. - М., 1999.
МережковскийД. С. Тайна трех: Египет—Вавилон. - М., 2003.
Мещеряков А. Н. Древняя Япония: Буддизм и синтоизм. — М., 1987.
Мещеряков А.,Грачев М. История древней Японии. - СПб., 2002.
Мир по-японски: Эстетические и этические ценности в японской культуре. —
СПб., 2000.
Мирна Э. Словарь религий, обрядов и верований. — М.-СПб., 1997.
Михайлова Ю. Д Внешнеполитические взгляды участников «Движения за
свободу и народные права» // Вестник Ленингр. ун-та. — 1978. - Серия: Ис¬
тория, язык, литература, 1978, вып. 1, № 2.
Михайлова Ю. Д. Движение за свободу и народные права в Японии: История и
идеология левого крыла (1870-1880-е годы): Дис.... канд. ист. наук. — Л., 1978.
Михайлова Ю.Д. Мотоори Норинага: Жизнь и творчество. — М., 1988.
Михайлова Ю. Д Мотоори Норинага и «школа национальных наук» // Из
истории общественной мысли Японии XVII—XIX вв. - М., 1990.
Молодяков В. Э. Консервативная революция в Японии: Идеология и полити¬
ка. — М., 1999.
318

Молодяков В Э. Между гордостью и стыдом (Восприятие национальной ис¬
тории в послевоенной Японии) // Япония: Собрание очерков «вслед за кис¬
тью» (дзуйхицу). - М., 2000.
Молодяков В. Э Моделирование образа Японии // Япония: Переворачивая
страницу. — М., 1998.
Молодяков В. Э Синто и японская мысль // Синто — путь богов: В 2 т. —
СПб., 2002. -Т.1.
Молодякова Э. В, Маркарьян С. Б Японское общество: Книга перемен (пол¬
тора века эволюции). - М., 1996.
МомджянХ. Н. Французское просвещение XVIII в.: Очерки. — М., 1983.
Навлицкая Г. Б. Япония на Вашингтонской конференции 1921—1922 гг.: Дис.
канд. ист. наук. - М., 1954.
Накасонэ Я. и др. После «холодной войны». — М., 1993.
Накорчевский А А. Япония: Синто. — СПб., 2000.
Накорчевский А А. Япония: Японский буддизм. — СПб., 2004.
Нанивская В. Т. «Моральное воспитание» в идеологической политике Японии
// Народы Азии и Африки. - 1984. - № 5.
НарочницкийА. Л. Изоляция Японии и Кореи // История дипломатии. - М.,
1959. -Т. 1.
Нарочницкий А. Л. К вопросу о японской агрессии в Корее и причинах япо¬
но-китайской войны 1894—1895 гг. // Вопросы истории. — 1960. - № 5.
Нарочницкий А. Л. Колониальная политика капиталистических держав на
Дальнем Востоке (1860—1895). — М., 1956.
Нарочницкий А. Л Колониальная политика капиталистических держав на
Дальнем Востоке (1860-1925). - М., 1956.
Никифоров В Н Первые китайские революционеры. - М., 1980.
Норман Г. Возникновение современного государства в Японии. — М., 1961.
Общественные движения и их идеология в добуржуазных обществах Азии. —
М., 1988.
Очерки новой истории Японии (1640—1917). - М., 1958.
Оэ Кэндзабуро. Вчера - рассерженное поколение. А завтра? // Смена. - 1985. -
№ 12.
Пак В. Д Захватническая политика Японии в Корее и вооруженная борьба
корейского народа в 1909-1910 гг. // Из истории рабочего и национально-ос¬
вободительного движения. - М., 1967.
Пасков С С. Вопрос о «нисихаровских займах» в трудах современных япон¬
ских историков // Вопросы источниковедения и историографии. - Владивос¬
ток, 1974. — Вып. 3.
Пасков С С История возникновения интервенции Японии на советском
Дальнем Востоке в японской историографии (1946—1970) // Из истории граж¬
данской войны и интервенции 1917-1922 гг. — М., 1974.
Пасков С С Мариносукэ Кадзима — апологет японской экспансии в Китае:
К вопросу о доктрине «специальных интересов» Японии на Дальнем Востоке
// Проблемы Дальнего Востока. — 1974. - № 1.
Пасков С. С. Сибирские планы экспансионистов //Дальний Восток. — 1972. —
№9.
319

Ласков С С. Современная японская буржуазная историография (Проблемы
политики Японии в Китае в конце XIX — первой четверти XX вв.) — М., 1982.
Ласков С С, Серов В. М Интервенция Японии на советском Дальнем Вос¬
токе в современной буржуазной японской историографии. // Ученые записки
Дальневост. ун-та. — Владивосток, 1971. — История, 1971, т. 40, вып. 1.
Ласков С С, Совастеев В. В, Черных А. /"Японская интервенция на совет¬
ском Дальнем Востоке (по японским публикациям) // Народы Азии и Афри¬
ки. - 1977. - № 6.
Певзнер Я. А Монополистический капитал Японии («дзайбацу») в годы вто¬
рой мировой войны и после войны. — М.-Л., 1950.
Первая мировая война 1914-1918 гг.: Сб. статей. - М., 1968.
Петров Д В К вопросу о мануфактуре в Японии // Ученые записки Инсти¬
тута востоковедения АН СССР. — М., 1956. — Т. XV.
Петров Д В. Колониальная экспансия Соединенных Штатов Америки в
Японии в середине XIX в. - М., 1955.
Плетнер О. История эры Мэйдзи. — М., 1928.
ЛогребецкийА. И. Экономические очерки современной Японии. — Харбин,
1928.
Подпалова Г. И Крестьянское петиционное движение в Японии. — М., I960.
Подпалова Г.И. «Минкэн ундо» («Движение за народные права») // БСЭ. —
М., 1974. - Т. 16.
Позднеев Д М. Материалы по истории северной Японии и ее отношений к
материку Азии и России: В 2 т. - Токио, 1909.
ПозднеевД. М. Япония: Общий очерк страны. Лекции, читаемые на 1 курсе
Практической восточной академии при Обществе востоковедения в 1911 г. —
СПб., 1911.
Поздняков И. Т. Закрепощение японского крестьянства во второй половине
XVI в.: Автореф. дис. ... канд. ист. наук. — М., 1963.
Поздняков И. Т. К вопросу о генезисе капитализма в Японии // Генезис ка¬
питализма в промышленности. — М., 1963.
Поздняков И. Т. Прогрессивная японская историография о характере феода¬
лизма в Японии // Народы Азии и Африки. — 1962. — № 3.
Поздняков И. Г Социалистическое движение в Японии в 1905—1907 гг. //
Краткие сообщения Института народов Азии АН СССР. — М., 1962.
Политические и экономические задачи Японии. — Харьков, 1905.
Попова Е. И Китайский вопрос на Версальской конференции: Движение
« 4 мая» 1919 г. в Китае. - М., 1971.
Поспелов Б. В Концепция исторического развития в работах японских бур¬
жуазных философов и социологов // Научные доклады высшей школы. - М.,
1968. — Философские науки, 1968, № 6.
Поспелов Б В Эволюция буржуазного национализма в Японии // Мировая
экономика и международные отношения. — 1988. — № 2.
Поспелов Б. В Японский национализм: Его истоки и идейно-философское
содержание // Проблемы Дальнего Востока. — 1972. — № 4.
Пронников В. А., ЛадановИ.Д. Японцы: Этнографические очерки. — М., 1983.
320

Прасол А Ф. Становление образования в Японии (VIII—XIX века). — Влади¬
восток, 2001.
Радуль-ЗатуловскийЯ. Б Андо Сёки — философ-материалист XVIII в. — М.,
1961.
Радуль-Затуловский Я. Б Из истории материалистических идей в Японии в
XVIII — первой половине XIX вв. — М., 1971.
Радуль-Затуловский Я. Б. Конфуцианство и его распространение в Японии. —
М.-Л., 1947.
Радуль-Затуловский Я Б. Философская и социологическая мысль в Японии
в период домонополистического капитализма и начала его перерастания в им¬
периалистическую стадию (последняя треть XIX в.) // История философии. —
М., 1969.
Радуль-Затуловский Я. Б Японизм — философия японского империализма
// Философские записки. - М.-Л., 1948. — Т. 2.
Радуль-Затуловский Я. Б., ЧасовитинаЛ. А. Философия Японии эпохи импе¬
риализма (до конца первой мировой войны) // История философии. — М.,
1961.-Т. 5.
Размышления о японской истории. - М., 1996.
Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней: Новое
время. - СПб., 1996. - Т. 3.
Романов Б. А. Очерки дипломатической истории русско-японской войны
(1895-1907). - М.-Л., 1947.
Рост Е.В. Милитаризация Японии: Взгляд экономиста // Мировая эконо¬
мика и международные отношения. - 1988. — № 1.
Россия и Япония в исследованиях советских и японских ученых. — М., 1986.
Рощин С. К. Психологическая наука и расизм // Расы и общество. М., 1982.
Сапожников Б Р. Японская историография Октябрьской социалистической
революции в России // Зарубежная литература об Октябрьской революции. —
М., 1961.
Светачев М. И. Экономическая экспансия империалистических держав на
советском Дальнем Востоке в 1918-1922 гг. - М., 1963.
Светлов Г. £. «Военная экспедиция в Сибирь* // Новое время. — 1985. — № 24.
Светлов Г. Е. О специфике отношения японцев к религии // Япония 1983:
Ежегодник. - М., 1984.
Светлов Г. Е. Путь богов. — М., 1985.
Сенин Н. Г Общественно-политические и философские взгляды Сунь Ят-
сена. - М., 1956.
Сет Р. Тайные слуги: Повесть о японском шпионаже. - М., 1962.
Сиба Рётаро. Последний сёгун: Жизнь Токугава Ёсинобу. — М., 2000.
Сига Есио. Портреты деятелей революционного движения Японии. — М., 1964.
Сила-Новицкая Т. Г К вопросу о возрождении тенноизма в современной
Японии //Япония 1980: Ежегодник. — М., 1981.
Сила-Новицкая Т Г. Культ императора в Японии: Мифы, история, доктрины,
политика. - М., 1990.
Симония Н. А. Вопросы формационного перехода в антагонистических обще¬
ствах Востока в современную эпоху // Народы Азии и Африки. — 1983. № 2.
321

Симония Н. А. Исторический процесс «пробуждения Азии» // Вопросы исто¬
рии. — 1971. - № 10.
Синто — путь японских богов: В 2 т. — СПб., 2002.
Смит Э Национализм и модернизм. — М., 2004.
Совастеев В. В История Японии: Герои и антигерои. - Владивосток, 2002.
Совастеев В. В. Проблемы буржуазной революции Мэйдзи в японской исто¬
риографии. — Владивосток, 1984.
Современные японские мыслители. — М., 1958.
Соловьев В. Спор о справедливости. — Москва-Харьков, 1999.
Сонода Минору. Мир синто. — М., 2001.
Спальвин £. Г. Обзор политического устройства Японии в прошлом и настоя¬
щем. - Владивосток, 1910.
Сунь Ятсен. Избранные произведения. — М., 1964.
СыркинА. Внутриполитическая борьба в Японии в связи с подготовкой кон¬
ституции 1898 г. // Сборник статей по истории стран Дальнего Востока. - М.,
1952.
Сэнсом Дж. Б. Япония: Краткая история культуры. — СПб., 1999.
Табохаси Киёси. Дипломатическая история японо-китайской войны (1894—
1895). - М., 1956.
Тагор Р. Гений Японии. - Петроград, 1919.
Тагор Р. Национализм. - Берлин, 1921.
Танин ОИоган Е. Военно-фашистское движение в Японии. — М., 1933.
Тихвинский С Л Завещание китайского революционера. — М., 1986.
Тихвинский С Л. Сунь Ятсен (Внешнеполитические воззрения и практика):
Из истории национально-освободительной борьбы китайского народа (1885—
1925 гг.) - М., 1964.
Толузаков С. Душа японской армии. - СПб., 1908.
Того Сигэнори. Воспоминания японского дипломата. — М., 1996.
Топеха П. П. К вопросу о характере «Мэйдзи исин» // Историко-филологи¬
ческие исследования: Сб. статей к 75-летию акад. Н. И. Конрада. — М., 1967.
Топеха 77. П. Падение сёгуната // Учение записки Института востоковедения
АН СССР. - М., 1959.
Торчинов Е. А. Религии мира: Опыт запредельного: Трансперсональные состо¬
яния и психотехника. — СПб., 2000.
Тосака Дзюн. Японская идеология. — М., 1982.
Тояма Сигэки. Мэйдзи исин (Крушение феодализма в Японии). — М., 1959.
Тягай Г. Д Корея в 18931896 гг. (Крестьянское восстание и борьба против
японских милитаристов и их американских пособников). — М., 1951.
ФайнбергЭ. Я Внутреннее и международное положение Японии в середине
XIX в. - М„ 1934.
Федотова В. Г. Типология модернизаций и способов их изучения // Вопро¬
сы философии. — 2000. — № 4.
Франке О. К чему стремится Япония // Политические и экономические за¬
дачи Японии. — Харьков, 1905.
Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек. — М., 2004.
322

Хан М. Освободительная борьба корейского народа в годы японского протек¬
тората (1905-1910). - М., 1961.
Хани Горо. История японского народа. — М., 1957.
Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. — М., 2003.
Харнский К А. Япония в пошлом и настоящем. - Владивосток, 1926.
Хорос В. Г. Русская история в сравнительном освещении. - М., 1996.
Человек и мир в японской культуре: Сб. статей. — М., 1985.
Шипаев В. И. Колониальное закабаление Кореи японским империализмом. —
М., 1964.
Эйзенштадт Ш Революция и преобразование обществ: Сравнительное изу¬
чение цивилизаций. — М., 1999.
Японская историография отношений России с сопредельными странами на
Дальнем Востоке: Сб. науч. тр. / Под общей ред. чл.-корр. АН СССР
А.И. Крушанова. - Владивосток, 1986.
Японская историография русско-японских и советско-японских отношений
XIX-XX вв.: Сб. науч. тр. / Под общ. ред. акад. А. И. Крушанова. — Владиво¬
сток, 1987.
Японские дзуйхицу. - СПб., 1998.
Японские материалисты: Актуальные проблемы философской науки и исто¬
рия философской мысли в Японии. — М., 1985.
Японский милитаризм (Военно-политическое исследование). — М., 1972.
Японское хозяйство: Сгатистич. сб. — Хабаровск, 1926.
Японцы о Японии: Сб. статей первоклассных японских авторитетов, собран¬
ных и редактированных А. Стэдом. — СПб., 1906.
Ясперс К. Смысл и назначение истории. — М., 1991.
Яутихара Тадао. Формоза под властью японского империализма. — М., 1934.
На японском языке
Андо Ёсио. Нихон сихонсюги но аюми (Развитие капитализма в Японии). -
Токио, 1967.
Гото Ясуи. Дзию минкэн сисо (Идеи свободы и народных прав). - Токио,
1958.-Т. 1.
Гото Ясуи. Дзию минкэн ундо (Движение за свободу и народные права). -
Токио, 1968.
Гото Ясуи. Дзию минкэн унао но кэйдзайтэки хэйкай (Экономический фон
движения за свободу и народные права) // Кёдай дэимбун гакухо. — Токио,
1955. - № 5.
Гэндай нихон сисо тайхэй (Собрание трудов по современной японской иде¬
ологии). — Токио, 1963. — Т. 2.
Дайтоа сэнси (История войны в Великой Восточной Азии): В 10 т. - Токио,
1968-1970.
Дайтоа сэнсо (Война в Великой Восточной Азии). — Токио, 1972.
Ёкои Сёнан ико (Взгляды Ёкои Сёнан). — Токио, 1943.
Ёсида Сёин дзэнсю (Полное собрание сочинений Ёсида Сёин): В 12 т.
Токио, 1938—1940.
323

Иваи Тадакума. Мэйдзи коккасюги сисоси кэнюо (Изучение истории наци¬
оналистических идей в период Мэйдзи). — Токио, 1972.
Иваи Тадакума. Нихон киндай сисо но сэйрицу (Формирование японской
идеологии в новое время). — Осака, 1959.
Иваи Тадакума. Сига Сигэтака рон (Взгляды Сига Сигэтака). — Токио, 1960.
Иноуэ Киёси. Нихон но гункокусюги (Японский милитаризм): В 2 т. — То¬
кио, 1953.
Иноуэ Энро. Кихон сюкёрон (Теория японской религии) // Нихондзин. -
1888. — 3 апр.
Ириэ Торадзи. Мэйдзи нансин сико (Идеи проникновения на юг в эпоху
Мэйдзи). — Токио, 1943.
Ирокава Дайкити. Мэйдзи сэйси но ими (Духовная история периода Мэйд¬
зи). - Токио, 1973.
Исаи Кандзи. Нихон кэйдзайси (Экономическая история Японии). - Токио,
19f7.
Исии Кикудзиро. Дипломатические комментарии. — М., 1942.
Итагаки Тайсукэ. Дзиютоси (История либеральной партии). — Токио, 1957. —
Т. 1.
Ито Масанори. Гумбацу кобоси. (История величия и падения милитаристс¬
ких клик в Японии). — Токио, 1958. — Т. 2.
Ито Хиробуми. Тайсин сёсаку (Политика в отношении Китая) // Дзицугё но
Нихон. — 1897. — 19 янв.
Иэнага Сабуро. Киндай Нихон но сотэн (Спорные моменты в истории Япо¬
нии в новое время). — Токио, 1967.
Иэнага Сабуро. Нихон киндай сисоси кэнюо (Исследование истории идео¬
логии Японии в новое время). — Токио, 1969.
Када Тэцудзи. Нихон кэйдзай хатгэнси (История развития японской эконо¬
мики в XIX—XX вв.). — Токио, 1960.
Кадзима Мориносукэ. Тоа гайко сирон (История дипломатии в Восточной
Азии). - Токио, 1937.
Кадзима Мориносукэ гайкорон сэнсю (Собрание статей Кадзима Мориносу¬
кэ по вопросам внешней политики). - Токио, 1971—1973.
Кадзиниси Мииухая. Нихон сихонсюги хатгацу си (Формирование и разви¬
тие японского промышленного капитала): В 2 т. - Токио, 1969.
Канэко Кэнтаро. Нихон монросюги то Манею (Японская доктрина Монро
и Маньчжурия). — Токио, 1932.
Канэко Кэнтаро. Тайгай когё но хосин (Курс на производство товаров для
заграницы) // Дзицугё но Нихон. — 1898. — 26 июня; 5, 6, 2, 7 июля.
Караки Дзюндзо. Тюсэй кара кинсэй э (От средневековья до нового време¬
ни. Япония на рубеже двух эпох). — Токио, 1973.
Като Итиро. Нихон коккасякайсюги бунсэки (Анализ государственного
социализма в Японии). — Токио, 1933.
Като Тосихико. Нихон ни окэру сихонсюги но хатгацу (Развитие капитализма
в Японии). — Токио, 1958.
Кикути Куматоро. Кокусуйсюги но конкё икан (Какова основа охранитель¬
ного движения?) // Нихондзин. - 1888. — 18 ноября.
324

Кимура Токио. Нихон насионаридзуму сирон (История японского национа¬
лизма). — Токио, 1973.
Киндай Нихон но кэйсэй (Формирование современной Японии). — Токио,
1971.
Киндай Нихон сисоси кодза (Лекции по истории идеологии новой Японии). —
Токио, 1961. — Т. 8.
Кисикава Масуити. Сэйка но мэ о хираку (Глаза всего мира открылись. Из
истории войны в Великой Восточной Азии). — Токио, 1942—1944.
Кобаяся Юкио. Миндзоку но кигэн (Пробуждение нации). — Токио, 1972.
Косяку Ямагата. Аритомо дэн (Биография Ямагата Аритомо). — Токио, 1933. —
Т. 3.
Кояма Хиротакэ, Асада Мииутэру. Нихон тэйкокусюгиси (История японс¬
кого империализма). — Токио, 1958. — Т. 1.
Курамото Тёдзи. Нихон сёнин сико (Известные японские коммерсанты):
Исторический очерк. Токио, 1967.
Маруяма Кандзи. Миякэ Сэцурэй рон (Взгляды Миякэ Сэцурэй) // Нихон
хёрон. — 1937. — Июнь.
Масамити Рояма. Тоа то сэкай (Восточная Азия и мир). - Токио, 1941.
Масуда Такаси. Кэйдзай но футацу дайюому (Два важных события для де¬
лового мира) // Дзицугё но Нихон. — 1897. — 1 авг.
Масуда Такаси. Тайсин кэйсэй (Политика в отношении Китая) //Дзицугё но
Нихон. — 1906. — 1 янв., 9 янв.
Масуми Дзюнносукэ. Нихон сэйто сирон (История японских политических
партий): В 4 т. — Токио, 1967—1968.
Масуми Дзюнносукэ. Тайрику ронин (Материковые ронины) // Хогаккай
дзасси. — 1967. — № 1.
Масуми Дзюнносукэ. Тайрику ронин (Материковые ронины) // Хогаккай
дзасси. - 1966. №1,2.
Мацусита Ёсио, Идзу Кунио. Нихон гундзю хаттацуси (История развития
военного дела в Японии). - Токио, 1938.
Минокава Хадзимэ. Нитибэй сэнган то монросюги (Японо-американская
декларация и доктрина Монро) // Гайко дзико. — 1917. — № 11.
Митаки Таитиро. Нихон сэйто сэйдзи но кэйсэй (Формирование партийной
политики в Японии). — Токио, 1967.
Миякэ Саиурэй сю (Собрание сочинений Миякэ Сацурэй) // Гэндай нихон
бунгаку дзэнсю (Полное собрание произведений современной японской ли¬
тературы). — Токио, 1931. — Т. 6.
Миямото Матадзи. Мэйдзи дзэнки кэйдзайси но кэнюо (Исследование
экономической истории начального периода Мэйдзи). — Осака, 1971.
Мори Киити. Ниппон сихонсюги хайсэйси (История становления капитализма
в Японии). — Токио, 1935.
Моримура Итидзаэмон. Кэйдзай дзайэйдзё ёри митару нитиро сэнсо (Русско-
японская война с точки зрения экономической и финансовой перспективы)
// Дзицугё но Нихон - 1909. — 8 дек.
Мория Фумио. Нихон сихонсюги хаттацуси (История развития японского
капитализма). — Токио, 1971.
325

Мэйдзи дзэнки сангё хаттацуси сирё (Материалы по истории развития япон¬
ской промышленности в начальный период эпохи Мэйдзи): В 5 т. — Токио.
1959-1960.
Мэйдзиси кэнюо сосё (Серия исследований по истории периода Мэйдзи). —
Токио, 1958.
Мэйдзи сякай сисо но кэйсэй (Формирование общественной мысли перио¬
да Мэйдзи). — Токио, 1969.
Мэвдзи-Тайсё си (История периодов Мэйдзи и Тайсё). — Токио, 1930. - Т. 3.
Накамура Коя. Синкокуси (Новая японская история). — Токио. 1927.
Накамура С., Каваура К. Бакумацу кэйдзай данкай ни кансуру сёмоцоай (Про¬
блемы экономического развития в период Бакумацу) // Рэкисигаку кэнюо. —
1958. - № 225.
Накамура Такахидэ. Ано токи, коно хито: Нихон кэйдзай но кэнсэцуся (Со¬
здатели японской экономики: История японских промышленников с 1868 г.). -
Токио, 1973.
Накамура Хадзимэ. Адзиа то Нихон (Азия и Япония). - Токио, 1966.
Накамура Хидэтака. Нитгё кансэйси но кэнюо (Исследование истории япо¬
но-корейских отношений). Токио, 1965.
Наказ Тёмин. Дзуйкан дзуйроку (Заметки о случайных впечатлениях) //
Кокумин но томо. — 1887. — 7 окт.
Насу Хироси. Тэйкокусюги сэйрицуки но тэнносэй (Императорская система
в период формирования империализма). — Токио, 1974.
Нисимура Сигэки. Сэйго дзюникай (Толкование 12 западных слов) // Мэй-
року дзасси. — 1974. — № 36.
Нихон гайкоси кэнюо: Нихон кокусай сэйдай гаккай хэи (Исследование
истории внешней политики Японии: Очерки деятельности руководителей япон¬
ской внешней политики в различные периоды истории страны). — Токио, 1967.
Нихон но гункокусюги о кангаэру (Размышления о японском милитариз¬
ме). — Токио, 1972.
Нихон но киндайка то Адзиа (Модернизация Японии и Азия). — Токио, 1983.
Нихон кэйдзайрон: Кэйдзай сэйтё 100 нэн но бунсэки (Экономика Японии:
Анализ экономического развития за 100 лет). — Токио, 1973.
Нихон но мэйтё (Выдающиеся произведения Японии). - Токио, 1969. — Т. 33.
Нихон но сисока: Киндайхэн (Японские идеологи: Раздел новой истории). -
Токио, 1981.
Нихонси дзитэн (Японский исторический словарь). — Токио, 1979.
Норо Эйтаро дзэнсю (Полное собрание сочинений Норо Эйтаро). — Токио,
1971.
Нэдзу Масаси. Нихон гэндайси (Новейшая история Японии): В 7 т. Токио,
1966-1970. - Т. 1.
Оиси Коитиро. Нихон сангё какумэй но кэнюо (Исследование японской
промышленной революции). — Токио, 1975. — Т. 2.
Окава Масаси. Дайтоа кэнсэцуси (История создания Великой Восточной
Азии). — Токио, 1942.
Окава Сюмэй. Дайтоа синтицудзё кэнсэцу (Формирование нового порядка в
Великой Восточной Азии). — Токио, 1943.
326

Окита Сабуро. Адзиа но нака но Нихон кэйдзай (Японская экономика в
Азии). - Токио, 1966.
Окубо Тосиаки. Буммэй кайка (Просвещенная цивилизация) // Иванами
кодза. Нихон рэкиси (Лекции по истории Японии). — Токио, 1967. — Т. 15.
Оцу Дзюнъитиро. Дай Нихон кэнсэйси (История конституционного правле¬
ния Великой Японии). — Токио, 1970. — Т. 6.
Сакаи Тосихико дзэнсю (Полное собрание сочинений Сакаи Тосихико). —
Токио, 1943. - Т. 6.
Саката Ёсио. Мэйдзи дзэнханки но насионаридзуму (Национализм в пер¬
вую половину периода Мэйдзи). — Токио, 1958.
Сакума Сёдзан дзэнсю (Полное собрание сочинений Сакума Сёдзан): В 2 т. —
Токио, 1922.
Сёдзи Китиносукэ. Мэйдзи исин но кэйдзай кодзо (Экономическая струк¬
тура реставрации Мэйдзи). - Токио, 1958.
Сига Сигэтака. Икани ситэ Нихонкоку о Нихонкоку ни тарасимубэки я (Как
следует Японию сделать Японией) // Кокумин но томо. — 1887. — 21 окт.
Сига Сигэтака дзэнсю (Полное собрание сочинений Сига Сигэтака). -
Токио, 1927-1929.
Симидзу Гэн. Сэндзэнки нансинрон но хэнъё катэй (Эволюция теории про¬
движения на юг в довоенный период) // Киндай Нихон но Тонан Адзиа кан
(Взгляд на Юго-Восточную Азию в Японии в новое и новейшее время). -
Токио, 1978.
Синобу Сэйдзабуро. Муцу гайко (Дипломатия Муцу). — Токио, 1935.
Синобу Сэйдзабуро. Тайсё сэйдзин (Политики эпохи Тайсё): В 5 т. — Токио,
1951-1952.
Синобу Сэйдзабуро. Тайсё сэйдзиси (Политическая история эпохи Тайсё). —
Токио, 1957.
Сугимори Кодзиро. Дайтоа сэнсо то сэкай (Война в Великой Восточной Азии
и весь мир). — Токио, 1944.
Такахаси Камэкити. Нихон киндай кэйдзай хатгацуси (История развития
японской экономики в новое время). — Токио, 1973. — Т. 3.
Такэи Дзёро. Нанъё ва Нихон о икани миру (Как относятся к Японии в стра¬
нах Южных морей). - Токио, 1937.
Тамамуро Тайдзо. Ёкои Сёнан. — Токио, 1966.
Танабаси Итиро. Коккё о мокуру но хицуё о рондзу (Трактат о необходимо¬
сти проектирования государственной религии) // Нихондзин. — 1888. — 18 апр.
Тоётакусёку кабусики кайся сандзюнэнси (История 30-летнего существова¬
ния «Восточно-колонизационной акционерной компании»). — Токио, 1939.
Токутоми Иитиро. Косяку Мацуката Масаёси дэн (Биография Мацуката
Масаёси). - Токио, 1935. — Т. 2.
Токутоми Иитиро. Косяку Ямагата Аритомо дэн (Биография Ямагата Ари-
томо). — Токио, 1933. - Т. 3.
Токутоми Сохо сю (Собрание сочинений Токутоми Сохо) // Гэндай нихон
бунгаку дзэнсю. — Токио, 1930. — Т. 4.
Тояма Сигэки. Сэйканрон: Дзию минкэнрон хокэнрон (Покорение Кореи.
Свобода и народные права или феодализм) // Рэкисигаку кэнкю. — Токио,
1950. - № 5.
327

Тояма Сигэки, Ои Тадаси. Киндай Нихон сисоси (История японской идео¬
логии в новое время): В 4 т. — Токио, 1956.
Утида Рёхэй. Маммо но докурицу то сэкай командзикай но кацудо (Неза¬
висимость Маньчжурии и Монголии и деятельность мирового общества крас¬
ной свастики). — Токио, 1931.
Утида Рёхэй. Синакан (Взгляд на Китай). — Токио, 1913.
Уэмура Масахиса тёсакусю (Собрание сочинений Уэмура Масахиса). — То¬
кио, 1966. — Т. 2.
Уэяма Сютоэй. Дайтоа сэнсо но ими (Смысл войны в Великой Восточной
Азии). - Токио, 1964.
Фукудзава Юкити. Буммэйрон но гайряку (Краткий очерк теории цивили¬
зации) // Нихон но мэйтё (Выдающиеся произведения Японии). — Токио,
1969. - Т. 33.
Фукудзава Юкити. Гакумон но сусумэ (Призыв к знаниям). — Токио, 1966.
Фукудзава Юкити. Миндзё иссин (Обновление жизни народа). — Токио,
1969.-Т. 33.
Фукудзава Юкити дзэнсю (Полное собрание сочинений Фукудзава Юкити). -
Токио, 1960.
Фукудзава Юкити сэнсю (Избранные сочинения Фукудзава Юкити): В 8 т. —
Токио, 1951—1952.
Фукудзава Юкити сю (Собрание сочинений Фукудзава Юкити) // Гэндай
нихон бунгаку дзэнсю. — Токио, 1956. — Т. 1.
Хара Такаси. Никки (Дневник). — Токио, 1951. — Т. 7.
Харада Т. Эдо дзидай но рэкиси (История эпохи Эдо). — Токио, 1982.
Xammopu Сисо. Мэйдзи исинси: Юибуцу синантэки кэнюо (История преоб¬
разований Мэйдзи с материалистической точки зрения). Токио, 1932.
Хирано Ёситаро. Оои Кэнтаро. (Биография Оои Кэнтаро). - Токио, 1965.
Хори Макото. Тайсёхэн дзэнго (До и после кризиса Тайсё). — Токио, 1967.
Хорикоси Дзэндзиро. Нитиро кайсэнрон (Эссе о начале русско-японской вой¬
ны) // Дзицугё но Нихон. — 1903. — 8 дек.
Хосино Ясуносукэ. Мицуи но хякунэн (Столетие «Мицуи»). — Токио, 1968.
Цутихара Кадзуёси. Уёку сэнгоку дзидай (Эпоха воинствующих правых). -
Токио, 1982.
Цутия Такао. Хокэн сякай хокай катэй но кэнюо (Исследование процессов
разложения феодального общества). - Токио, 1935.
Эдзава Дзёдзи. Нампо тисэйрон (Геополитика в странах Юго-Восточной
Азии). - Токио, 1931.
Ямагата Аритомо икэнсё (Меморандумы Ямагата Аритомо). — Токио, 1956.
Ямадзи Айдзан сю (Собрание сочинений Ямадзи Айдзан) // Мэйдзи бунга¬
ку дзэнсю (Полное собрание литературы эпохи Мэйдзи). — Токио, 1965. — Т. 35.
Ямадзуми Масаки. Нихон кёику сёси (Краткая история образования Япо¬
нии). — Токио, 1998.
Ямамото Сиро. Тайсё сэйхэн но кисотэки кэнюо (Фундаментальное иссле¬
дование политических событий периода Тайсё). — Токио, 1970.
Янагида Тэцудзин. Миякэ Сэцурэй. — Токио, 1956.
Ясумару Ёсио. Насёнаридзуму но дзэнъя (Преддверие японского национализ¬
ма). — Токио, 1977.
328

На английском языке
Alcoch R. The Capital of Tycoon: A narrative of Three Years Of residence in Japan. -
London, 1863.
Beasley W. Japan Encounters the Barbarian: Japanese Travelers in America and
Europe. - London, 1995.
Beasley W. The Japanese Experience: A short history of Japan. - London, 2000.
Conroy H. A Rebuttal to Economic Determinism // The Emergence of Imperial
Japan: Self-Defense or Calculated Aggression? - Lexington, 1970.
Conroy H. The Japanese Seizure of Korea. - Philadelphia, I960.
CraigA. Kido Koin and Okubo Toshimichi: A Psycho-historical Analysis //
Personality in Japanese History, - California, 1970.
Crowley J. Requirements of National Security // The Emergence of Imperial Japan:
Self-Defenses or Calculated Aggression? Lexington, 1970.
Deacon R A History of Japanese secret service. — London, 1982.
Duus P. Hagai Ryutaro: The Tactical Dilemmas of Reform // Personality in Japanese
History. — California, 1970.
Duus P. Party Rivalry and Political Change in Taisho Japan. — Cambridge, 1968.
Earl D. Emperor and Nation in Japan I I Political Thinkers of the Tokugawa Period. —
Seattle, 1964.
EisenstadtS. N. Japanese Civilization. A comparative view. — Chicago, 1995.
Elsoree W. Inadvertent Stimulus to Nationalism I I Japan’s East Asia Co-Prosperity
Sphere in World War 2: Selected Readings and Documents. — London, 1975.
Flood £ The Shishi Interlude in Old Siam: An Aspect of the Meiji Impact in
Southeast Asia // Meiji Japan’s Centennial Aspects of Political Thought and Action. —
Kansas, 1971.
Hackett R The Meiji Leaders and Modernization // Changing Japanese Attitudes
Toward Modernizations. — Princeton, 1965.
Hackett R. Yamagata Aritomo in the Rise of Modem Japan (1888—1922). —
Cambridge, 1971.
Hall J. Tanuma Okitsugu (17191788). — Cambridge, 1955.
Harootunian Я D. Toward Restoration: The Growth of Political consciousness in
Tokugawa Japan. - London, 1970.
Historical and Geographical Dictionary of Japan. — Tokyo, 1974.
Holtom D The National Faith of Japan. — New-York, 1965.
Ienaga Saturn. The Pacific War, World War 2 and the Japanese (1931—1945). —
New-York, 1968.
Iriye Akira. Kayahara Kasan and Japanese Cosmopolitanism // Personality in
Japanese History. — California, 1970.
Iriye Akira. Pacific estrangement. Japanese and American Expansion 1897—1911. —
Cambridge, 1972.
Iriye Akira. The Ideology of Japanese Imperialism: Imperial Japan and China //
Imperial Japan and Asia: A Reassessment. — New-York, 1967.
Irokawa Daikichi. The Culture of the Meiji Period. — Princeton, 1985.
Ishikawa Matsutaro. The Meiji Restoration and Educational Reforms // Acta
Asiatica: Bulletin of the Institute of Eastern Culture. — Tokyo, 1988. — N° 54.
329

ho Hirobumi. Commentaries on the Constitution of the Empire of Japan. — Tokyo,
1889.
Jansen M. Matsu Munemitsu // Personality in Japanese History. — California, 1970.
Jansen M. Pan-Asianism // The Emergence of Imperial Japan: Self-Defense or
Calculated Aggression? — Lexington, 1970.
Japan’s Greater East Asia Co-Prosperity Sphere in World War 2: Selected readings
and documents. - Tokyo, 1975.
Jones F. Japan’s New Order in East Asia: Its Rise and Fate 1937-1945. — London,
1954.
Joon W. Japan’s scheme for liberation of Birma: The role of the Minami Kikan and
the “Thirty Comrades” // Southeast Asia Series. - Tokyo, 1973.
Kajima Morinosuke. The Diplomacy of Japan (1894—1922). Tokyo, 1976. — Vol. 1.
Kamikawa Hromatsu. Japan’s Monroe Doctrine // Japan’s Greater East Asia Co-
Prosperity Sphere in World War 2: Selected readings and documents. - London, 1975.
Kaneko Fumio. Prewar Japanese Investments in Colonial Taiwan, Korea and
Manchuria: A Quantitative Analysis // Annals of the Institute of Social Sciences. -
Tokyo, 1982. - № 23.
Keene D. Emperor of Japan Meiji and his world (1852-1912). — New-York, 2002.
Gluck C Japan’s Modem Myth: Ideology in the Late Meiji Period. — Princeton,
1985.
KerrG. Blueprint for Conquest // The emergence of Imperial of Japan: Self-defense
or Calculated Aggression? — Lexington, 1970.
Kimitada Miwa. Japanese Policies and Concepts for a Regional Order in Asia (1938—
1940). - Tokyo, 1983
Kuno Yoshio. Japanese Expansion on the Asiatic Continent (A Study in the History
of Japan with Special reference to Her International Relations with China, Korea and
Russia). 3 vols. — Tokyo-Califomia, 1937.
Lie J. Multi-Ethnic Japan. - London, 2001.
Magistretty W. Strategic Imperatives in the Pacific // Japan’s a Greater East Asia
Co-Prosperity Sphere in World War 2: Selected Readings and Documents. - London,
1975.
MakiJ. Tradition militarism // The Emergence of Imperial Japan: Self-Defense or
Calculated Aggression? - Lexington, 1970.
Maki /.Japanese Militarism: Its Cause and Cure. - New-York, 1945.
Matsumoto Sannosuke. National Mission // The Emergence of Imperial Japan: Self-
Defense or Calculated Aggression? — Lexington, 1970.
Maxen J. Control of Japanese Foreign Policy: A Study of Civil-Military Rivalry
(1930-1945). - California, 1957.
Mayo M Attitudes toward Asia and the Beginnings of Japan Empire // Imperial
Japan and Asia: A Reassessment. - New-York, 1967.
Meiroky Zasshi. - Cambridge, 1976.
Modem Japanese Thought. - Cambridge, 1998.
Meo L Japan’s Radio War on Australia (1941 — 1945). — Melbourne, 1968.
Meyer M. Japan: A concise History. - Maryland, 1993.
Mudoch J. A History of Japan. 8 vols. — London, 1925.
Muramatsu Tejiro. Westerners in the Modernization of Japan. — Tokyo, 1995.
330

Murray D. Japan. — New-York, 1894.
Najita Tetsuo. Нага Kei in the Politics of Compromise (1905—1915). - Cambridge,
1967.
Nelson M The Confucian World Order I I The Emergence of Imperial Japan: Self-
Defense or Calculated Aggression? — Lexington, 1970.
NeuS. An Uncertain Friendship: Theodore Roosevelt and 1906—1909. Cambridge,
1967.
Norman G Nationalism and Expansionism // The Emergence of Imperial Japan:
Self-Defense or Calculated Aggression? - Lexington, 1970.
Norman G Ultranationalist Societies // The Emergence of Imperial Japan: Self-
Defense or Calculated Aggression? — Lexington, 1970.
Odzaki Hctsumi. The Concept of the Toa Kyodotai and the Objective Bases for its
Establishment // Japan’s Greater East Asia Co-Prosperity Sphere in World War 2:
Selected Readings and Documents. - London, 1975.
Ohnuki-Tiemey £. Kamikaze, Cheny Blossoms and nationalisms: The Militarization
of Aesthetics in Japanese History. — Chicago, 2002.
Oka Yoshitaka Prologue // The Emergence of Imperial Japan: Self-Defense or
Calculated Aggression? — Lexington, 1970.
Okakura Tenshin. The Awakening of the East. — New-York, 1903.
Okamoto Sumpei. The Japanese Oligarchy and the Russo-Japanese War. — New-
York, 1970.
Okuma Shigpnobu. Fifty Years of new Japan. — London, 1909.
Pollard R. T Ancient Dreams and Present Fears 11 The Emergence of Imperial
Japan: Self-Defense or Calculated Aggression? - Lexington, 1970.
Pollard R T. Traditional Expansionism // The Emergence of Imperial Japan: Self-
Defence or Calculated Aggression? Lexington, 1970. P. 15-16.
Pyle K. The New Generation in Meiji Japan: Problems of Cultural Identity (1885-
1895). — California, 1969.
Reischauer E O. Japan: Past and Present. — New-York, 1947.
Reschauer E O. Japan: The Story of a Nation. — New-York, 1974.
Sakaya Taiichi. The twelve men who made Japan. — Tokyo, 2003.
Satoh H. The Evolution of Political Parties of Japan. — Tokyo, 1914.
SoviakE. An Early Meiji Intellectual in Politics: Baba Tatsui and Jiyuto // Modem
Japanese Leadership Transition and Change. Arizona, 1966.
Stephan J. Hawaii under the Rising Sun: Japan’s Plans for Conquest after Pearl-
Harbour. — Honolulu, 1984.
Storry R The Double Patriots: A Study of Japanese Nationalism. — London, 1957.
Takahashi Kamekichi. Japan’s as Economic Leader of Asia // Japan’s Greater East
Asia Co-Prosperity Sphere in World War 2: Selected Readings and Documents. —
London, 1975.
Takekoshi Yocaburo. Prince Saionji. - Kyoto, 1933.
The Japanese Colonial Empire (1895—1945). - Princeton, 1984.
Ward R. Asia for the Asiatic? The Techniques of Japanese Occupation. — Chicago,
1945.
Wilson G. Refractions on Japanese Imperialist Ideology // The Emergence of
Imperial Japan: Self-Defense or Calculated Aggression? — Lexington, 1970.
331

Wikon G. Radical nationalist in Japan: Kita Ikki (1885—1937). — Cambridge, 1969.
Периодические издания
Вестник Азии. — Харбин. — 1909—1917. — № 1—44.
Вопросы истории. - М. - 1987—1988. - № 1—12.
Известия Восточного института. — Владивосток. - 1900—1921. - Т. 1-6.
Китай и Япония. - Хабаровск. — 1911-1917. - № 1—249.
Мировая экономика и международные отношения. — М. — 1985-1989. —
№ 1-12.
Народы Азии и Африки. М. - 1985-1988. - № 1-12.
Советское Востоковедение. — М. — 1956—1967.
Кокумин но томо. — Токио. — 1887—1899.
Мэйроку дзасси. — Токио. — 1874—1875.
Нихондзин. — Токио. — 1888—1891.
Тохо кёкай хококу. - Токио. - 1891.
Journal of Asian Studies (1937 - “Far Eastern Quarterly”). Baltimore. -
1940-1945.
Transactions of the Asiatic Society. — Tokyo. — 1872—1922.

Содержание
Введение . 5
ГЛАВА I. ОТВЕТ ЯПОНИИ НА ВЫЗОВ СОВРЕМЕННОСТИ
ИЛИ ЯПОНСКИЙ ВАРИАНТ МОДЕРНИЗАЦИИ В ЭПОХУ МЭЙДЗИ
(ВТОРАЯ ПОЛОВИНА XIX - НАЧАЛО XX ВВ.) 37
Открытие страны и свержение сёгуната 39
Вестернизация, реформы и преобразования
в начальный период эпохи Мэйдзи (1870—1880-е гг.) 50
Вызов модернизации и самурайская оппозиция.
Идеи внешней экспансии и попытки консолидации
политических сил в стране 71
Национальная идея как идеологическая основа модернизации.
Рост национализма и влияния традиционных ценностей 89
Доктрина Ямагата Аритомо. Идеи превращения Японии
в континентальное государство 112
ГЛАВА II. РОЛЬ ЯПОНСКОЙ ЛИБЕРАЛЬНОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ
В ФОРМИРОВАНИИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕОЛОГИИ
ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX В 133
Просветительство и развитие либерального движения в Японии 135
Позиции японских просветителей и либералов
по проблемам политики Японии в Азии (1870 -
первая половина 1880-х гг.) 146
Эволюция концепций европеизации и возникновение
охранительного движения 163
Сближение идейных позиций сторонников европеизации
и охранительного движения 175
Концепция японской миссии и планы экспансии на Юг 182
ГЛАВА III. ВОЕННЫЙ ФАКТОР В РАЗВИТИИ ПОЛИТИКИ
И ЭКОНОМИКИ ЯПОНСКОЙ ИМПЕРИИ 197
Результаты войн 1894-1895 гг. и 1904-1905 гг. для Японии 199
Японские монополии и колониальный вопрос (1895-1910) 210
Влияние Первой мировой войны на политическое
и экономическое положение Японии 224
333

ГЛАВА IV. ИНФЛЯЦИЯ ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКИХ И
НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКИХ ЦЕННОСТЕЙ В ИДЕЙНЫХ ПОЗИЦИЯХ
ПРАВЯЩИХ КРУГОВ ЯПОНИИ 235
Стратегическое кредо руководства вооруженных сил 237
Военно-политические и экономические интересы
в интерпретации политических и деловых кругов Японии 245
Паназиатизм и его роль в распространении
японского влияния в Китае 261
Эволюция политических и идеологических позиций
партии Сэйюкай 276
Заключение 299
Литература 314

Научное издание
Елена Валентиновна Верисоцкая
Вестернизация, национальная идея
и реалии японской политики
в эпоху Мэццзи
Монография
Редактор Я. А. Павлова
Набор £. А. Лебедев
Технический редактор Л. М. Гурова
Компьютерная верстка С. В. Филатова

Подписано в печать 5.07.2005.
Формат 60x90 1/16. Уел. печ. л. 19,53. Уч.-изд. л. 19,8.
Тираж 500 экз. Заказ 104
Издательство Дальневосточного университета
690950, г. Владивосток, ул. Октябрьская, 27.
Отпечатано в типографии
Издательско-полиграфического комплекса ДВГУ
690950, г. Владивосток, ул. Алеутская, 56.