/
Автор: Минералов Ю.И.
Теги: художественная литература на отдельных языках история и критика мировой литературы и литературы отдельных стран русская литература история литературы литературоведение
ISBN: 5-691-00595-2
Год: 2004
Текст
УЧЕБНОЕ ПОСОБИЕ ДЛЯ ВУЗОВ
Ю.И. Минералов
ИСТОРИЯ РУССКОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
90-е годы XX века
Допущено Министерством образования
Российской Федерации в качестве учебного пособия
для студентов высших учебных заведений,
обучающихся по специальности
032900 «Русский язык и литература»
Москва
ГУМАНИТАРНЫЙ Ь
ИЗДА ТУЛЬСКИЙ/
центр/
ЦГ.ЧГР. — —_
'''\ВЛАДдС
2004
УДК 821.0
ББК 83.3(2Рос-Рус)6я73
М61
Минералов Ю.И.
М61 История русской литературы: 90-е годы XX века: Учеб,
пособие для студ. высш. учеб, заведений. — М.: Гуманит. изд. центр
ВЛАДОС, 2004. - 224 с.
ISBN 5-691-00595-2.
Пособие содержит систематический курс истории русской литера-
туры 90-х годов XX века вплоть до 2000 года. В нем нарисована панора-
ма разнообразных творческих исканий многих современных авторов,
дается подробный анализ новых произведений В. Белова, Ю. Бондарева,
Л. Леонова, В. Распутина, А. Солженицына и других крупнейших ху-
дожников слова, а также произведений ряда наиболее заметных писате-
лей, которые вошли в литературу в последнее десятилетие (А. Варла-
мов, Л. Костомаров и др.).
Пособие адресовано студентам высших учебных заведений, обучаю-
щимся по специальности 032900 «Русский язык и литература*.
УДК 821.0
ББК 83.3(2Рос-Рус)6я73
© Минералов Ю.И., 2002
© ООО «Гуманитарный издательский центр
ВЛАДОС*, 2002
© Серия «Учебное пособие для вузов* и
серийное оформление. ООО «Гуманитар-
ный издательский центр ВЛАДОС*, 2002
© Макет. ООО «Гуманитарный издательский
ISBN 5-691-00595-2 центр ВЛАДОС*, 2002
ВВЕДЕНИЕ
Эта книга посвящена современной русской литературе, т. е.
литературе 90-х годов XX века. «Грань веков» всегда ответст-
венный период — вспомним, какое бурное развитие пережила
литература на переломе XVIII—XIX веков и на рубеже XIX—
XX веков. Эти периоды нередко метафорически называют «зо-
лотым» и «серебряным» веками русской культуры. Что будет
представлять переход от XX века к XXI веку (одновременно
это грань двух тысячелетий) и как назовут его впоследствии
потомки — зависит от творчества современных писателей, их
достижений и художественных открытий.
Изучая литературу прошлого, литературовед объективно опи-
сывает ее поэтику, стиль, но редко дает свои личные оценки
творчества тех или иных авторов. Оценки уже даны предшествен-
никами и проверены временем, они устоялись. Общеизвестны
имена тех, кто входит в ряд классиков. Ясно и кто к ним не при-
надлежит и по каким причинам. С современной литературой поло-
жение иное. В достаточной степени объективные данные сформи-*
ро вались только в отношении творчества давно работающих
писателей старшего поколения. Но во многом еще предстоит ра-
зобраться. и начинать разбираться будем именно мы, современни-
ки. Время может впоследствии внести коррективы в наши оценки,
однако дать их мы просто обязаны. Мы сами — люди этой «грани
веков», она — наше настоящее, в котором мы живем. Невозмож-
ность посмотреть из будущего, с некоторой исторической дистан-
ции на то, «что имеем» (по известному принципу «большое
видится на расстоянии»), восполняется тем, что мы способны зато
непосредственно, живо воспринимать литературу конца XX века,
чувствовать ее. Именно на нашу догадливость рассчитаны все наме-
ки, аллюзии, подтексты и «затексты», которые вводят современ-
ные писатели в свои произведения. Те особенности литературы,
3
которые связаны с проблемами, встающими сегодня перед обще-
ством, нам ясно видны, понятны и внутренне близки, ибо мы
сами живем этими проблемами, — такой ясности время объектив-
но лишит читателя будущего, взявшего в руки книгу нашего
современника, а литературоведу будущего придется предваритель-
но специально изучать нашу эпоху, «вживаться» в нее. Как след-
ствие, филологический анализ произведений русской литературы
конца XX века, который проводим мы, современники, нередко
более сжат и лаконичен. Нередко нам изначально известно то, до
чего литературоведам других эпох придется специально «докапы-
ваться». И объяснения он будет искать именно в наших книгах
и статьях.
Мы живем в огромной стране. В ней тысячи писателей. Пер-
сонально обо всех рассказать невозможно. Историки литературы
XIX века (когда в стране были не тысячи, а лишь сотни писате-
лей) решают проблему, обстоятельно рассказывая о классиках, а
об остальных лишь бегло упоминая (и то далеко не обо всех). Ис-
следователь современной литературы не может, однако, перенять
этот подход — ему еще в ряде случаев предстоит в ходе анализа
понять, «кто есть кто». Но перед ним живой литературный про-
цесс, и если он при всем желании не может рассказать «обо всех»,
то может отметить основные тенденции, использовав для их кон-
кретного освещения и определенные писательские имена, и про-
изведения. Заведомо ясно, что дело ему придется иметь с даро-
ваниями весьма разного масштаба. При этом обидно не заметить
лишенный «пробивных способностей» крупный талант, по и
стыдно побояться дать нелицеприятную оценку тем авторам,
которые незаслуженно привлекают к себе сегодня шумное вни-
мание, кто бы за ними ни стоял.
Решив отвести творчеству определенных авторов место на сво-
их страницах, исследователь современной литературы вообще не
обязан ни перед кем из них «стоять навытяжку» и заниматься
апологетикой. Ошибочно было бы трепетно и благоговейно взи-
рать на все, сегодня издающееся, — такое уместно только в
отношении классиков прежних эпох. «Неприкасаемых» в совре-
менной литературе быть не может. «Попал па страницы» —
значит, подпал под анализ и оценку. Если о современном, ныне
живущем писателе говорят критика или литературоведение,
значит, он заметен. Это уже много. Но отсюда не следует авто-
матически, что он кандидат в Пушкины или Чеховы. Это означает
только, что пора разобраться, действительно ли перед нами боль-
шой талант или же фигура, искусственно раздутая теми, кто ее
«лоббирует».
4
В настоящее время последнее не редкость. На протяжении
90-х годов такие явления все более широко распространяли^ хо-
тя они и довольно безнравственны по сути. Как по телевидению
можно наблюдать разливающихся соловьем и «на коммерцес(4;ой
основе» рекламируемых комментаторами безголосых певи<>в с не-
сомненными признаками «наступившего на ухо медведя», та|л и
в литературной сфере теперь стало возможным расхвалить в ста-
тье (и даже сделать объектом имитационного рекламного «анали-
за» на научной конференции) автора с отчетливо выражоцНыми
чертами графомании, в спекулятивных целях выдаваемыми 33 но-
ваторские экстравагантности (обычно — за признаки его яко>бы
принадлежности к модернизму или «постмодернизму»). Особен-
но прискорбно, что к творчеству таких авторов для пущей солид-
ности иногда пытаются прилагать термины и категории A. Бе7ю-
го, Ю. Н. Тынянова, М. М. Бахтина. Ю. М. Лотмана и других
известных литературоведов, разработанные ими когда-то Приме-
нительно к творчеству Пушкина, Гоголя, Достоевского, Рабле* и
других великих мировых художников. Это просто некорррКТПн,о.
Хотелось бы также избежать следующего широко распростра-
ненного приема. Ряд литературоведов советского времени в СВо«их
книгах, посвященных истории русской классической литературы,
любили то и дело рассказывать о почти каждом крупном доре-
волюционном писателе, что на него на протяжении его жиз)1И ,не-
отступно давило самодержавие (а на писателей XVIII — середи-
ны XIX века еще и крепостное право). Аналогичным образом»* в
последние годы некоторые литературоведы и критики, пи^ущ^ие
теперь, в паши дни, уже о советской литературе, избрали другой
непременный мотив — политические репрессии «тоталитгризм ia»
или угрозу таковых, которые якобы были тоже лично пе>ЖИ1ты
или перечувствованы чуть ли не каждым советским писат(.дем1 и
серьезно «повлияли» на их творчество (все писатели в стране со-
гласно этой идеологеме, жили — вплоть до разрушения <ССР° в
декабре 1991 года — в некоем постоянном страхе перед органа-
ми государственной безопасности и функционерами комМун1И-
стической партии). Тот и другой мотивы правомернц в от-
дельных сугубо конкретных случаях (Радищев, ЧернышецскцИЙ,
Мандельштам, Солженицын и др.), когда можно o6btxmue1?Ho
установить, что именно давление соответствующих полит^ескрих
обстоятельств привело к созданию произведений на ту или ицуУю
преломляющую эти обстоятельства тел^у (либо, как в случаеэ с
М. Булгаковым, явно мешало автору в публикации созданных и»лм
произведений). Но как постоянный, потенциально примч)имыЬ|й
ко всем и каждому повтор-рефрен они адвно выглядят н<тЧНутгго.
5
Более того, когда в новейшем идеологическом раже политичес-
кими жертвами «тоталитарного режима» пытаются изображать
даже В. Маяковского или М. Шолохова (т. е. убежденных сторон-
ников социализма и его преобразований, несомненно искренне
славивших его в своем художественном творчестве), получается
не просто натянуто, а откровенно неправдиво. С научным позна-
нием это не имеет ничего общего, а неосведомленных читателей
просто дезориентирует и сбивает с толку (на что, впрочем, этот
чисто пропагандистский прием обычно и бывает сознательно
рассчитан).
Вместе с тем в художественных произведениях крупнейших
русских писателей 90-х годов XX века мы действительно нередко
будем сталкиваться с гневным изображением присущих этому де-
сятилетию социально-политических жестокостей и несообразно-
стей, имеющим реально-фактическую событийную подоснову, —
это, например, повлекший за собой невинные жертвы расстрел
российского парламента в 1993 году, присвоение в стране обще-
народной собственности кучкой оборотистых людей в начале
90-х, хозяйственный развал и нищета в городе и деревне, не-
удачная военная кампания середины 90-х годов против чеченских
бандформирований и др. Именно на такие темы, собственно,
написаны В. Беловым, Ю. Бондаревым, А. Зиновьевым, П. Про-
скуриным, В. Распутиным и другими крупнейшими художниками
лучшие произведения 90-х годов. Замалчивать этот факт невоз-
можно. Он был прямо спровоцирован реальными обстоятельст-
вами. Произведения названных и близких им писателей могут
кому-то быть не по нраву, но «сделать вид», что этих произведе-
ний в литературе нет, никак нельзя — как раз без них нет ли-
тературы 90-х годов XX века, как нет литературы 90-х годов
XIX века без творений Льва Толстого, А. Чехова, В. Короленко
и М. Горького. И естественно, о чертах реальной жизни страны,
непосредственно отразившихся в важнейших темах и сюжетах ли-
тературы изучаемого периода, говорить в этой книге неизбежно
придется — притом, как выражался Маяковский, говорить «во
весь голос». Это необходимая составляющая анализа, без которой
он был бы неполон, недостоверен, да и просто неудачен.
Многие из писателей, «героев» этой книги, автору знакомы как
коллеги по совместной работе в российском писательском вузе —
Литературном институте им. А. М. Горького, многие в прошлом —
как его студенты, с некоторыми просто дружен.
Литературная среда мне волей-неволей хорошо знакома. Я ли-
тературовед, с 1987 года доктор филологических наук, автор
6
нескольких книг по теории литературы и ее истории. Но одно-
временно — самодостаточный поэт (начинал когда-то именно как
поэт, и издал несколько стихотворных сборников, последний из
которых вышел совсем недавно), член Союза писателей России
(хотя в 90-е годы это членство в силу обстоятельств, о которых
речь ниже, по степени целесообразности порой напоминало член-
ство в советском ДОСААФе или в обществе охраны зеленых
насаждений). В наблюдениях над литературой, ее закономерно-
стями и путями развития мне по всему этому случается исходить
не только из конкретного близкого знакомства с личной «лабора-
торией» других ныне живущих писателей, но также из творческо-
го самонаблюдения. В прошлом мне как литературоведу, профес-
сионально не чуждому, однако, не только теории художественного
творчества, но, так сказать, и его практики, уже удавалось делать
некоторые затем воплотившиеся в реальность прогнозы литера-
турного развития.
В пособии рассматриваются проза и поэзия — работа совре-
менных критиков в нем не затронута, поскольку в вузах читается
специальный курс истории критики, драматургия затрагивается
лишь частично, ибо это особое синтетическое творчество, дейст-
вующее не только по законам литературы, но одновременно по
законам и нормам другого искусства (театрального).
Существующие историко-литературные курсы (в частности,
пособия для студентов и аспирантов) заканчиваются на 60—80-х годах
XX века. 90-е его годы пока получают в трудах филологов лишь
эпизодические характеристики. Данный систематический литера-
туроведческий курс, напротив, посвящен именно новейшей лите-
ратуре и восполняет образовавшийся пробел.
Подачу материала в курсе новейшей литературы должна отли-
чать своя специфика. Автор книги о литературе прошлых времен
может исходить из справедливого убеждения, что изучаемые про-
изведения классиков и крупных писателей, их тексты в основном
известны читателю. Потому нередко и удается подолгу рассуж-
дать о чем-то наподобие «образа Онегина» или «символики фина-
ла поэмы “Двенадцать”», не приводя или почти не приводя сам
текст произведений. Он, как говорится, на слуху. Автор книги о
новейшей литературе, напротив, должен исходить из того, что
произведения, о которых он рассказывает, еще неизвестны или
мало известны читателю (особенно верно это в отношении
именно литературы 90-х годов XX века с ее микроскопическими,
часто кустарными, тиражами — с подобной антикультурной си-
туацией историки современной литературы в советское время
просто нс сталкивались). Поэтому читателя нужно по ходу дела
7
основательно знакомить непосредственно с художественным
текстом, приводя достаточно обширные его фрагменты и давая
изложение сюжета, сопровождаемое необходимым аналитическим
комментарием. Только через конкретное знакомство с текстами
писателя можно приблизиться к пониманию его стиля, его лично-
го литературного мастерства.
Понятие «стиль» здесь и далее понимается в соответствии с
книгой: Минералов Ю. И. Теория художественной словесности. —
М.: Владос, 1999. В пособии «Новейшая русская литература» под-
робно описаны 90-е годы, и сделан шаг в XXI век.
ЛИТЕРАТУРА РУССКАЯ,
СОВЕТСКАЯ И ПОСТСОВЕТСКАЯ
90-е годы XX века, венчающие собой второе тысячелетие, при-
несли человечеству много перемен. Весьма сложный и ответствен-
ный период составили они для нашей страны, нашего народа, рос-
сийской государственности и русской культуры. В соответствии
с темой учебного пособия нас в первую очередь интересуют события
90-х годов, прямо или опосредованно связанные с литературой.
Как на большой культурно-исторический факт современности,
который относится к литературоведению и философии художест-
венного творчества, следует указать на общественное «открытие» и
быстрое широкое признание фигуры великого русского ученого,
филолога и философа А. Ф. Лосева, чьи жизнь и творчество, начав-
шиеся до революции, а завершившиеся в деструктивные годы гор-
бачевской «перестройки», десятками лет протекали в тени порази-
тельного невнимания и общественной неосведомленности.
Лосев Алексей Федорович (1893—1988) — автор книг «Фи-
лософия имени» (1927), «Диалектикахудожественной формы»
(1927), «Проблема символа и реалистическое искусство» (1976)
и ряда других книг по проблемам философии художественного
творчества, философии языка, теории литературы, много-
томного исследования «Античная эстетика», других трудов
по античной культуре.
Сейчас философские концепции Лосева получают международ-
ное признание. Его труды в области античной эстетики и литерату-
ры своей глубиной поражают специалистов во всем мире. Лосев-
ская философия языка и его филологические концепции начинают
оказывать влияние как на языкознание, так и на теорию литерату-
ры и на эстетику, объективно «закрывая» или корректируя многие
формалистические и структуральные теории, популярные в преды-
дущие годы.
9
Важен и факт «возвращения» многие десятилетия замалчивав-
шихся концепций русских литературоведов прежних времен (А. А. По-
тебни, Ф. И. Буслаева и др.). Все это в перспективе, несомненно,
обогатит современное литературоведение новыми идеями и под-
ходами, поможет ему в более глубоком осмыслении явлений лите-
ратуры.
Несколько иначе приходится оценивать влияние (уже не на ли-
тературоведение, а на современную литературную жизнь) «возвра-
щенных публике» в начале интересующего нас периода многих ра-
нее созданных, но не публиковавшихся в СССР художественных
произведений (из «серебряного века», из «зарубежья» и др.). Хотя
в самой необходимости этого «возвращения» сомнений нет (к чита-
телю пришли не изданные ранее в СССР произведения Анны Ах-
матовой, Михаила Булгакова, Владимира Набокова, Андрея Пла-
тонова и некоторых других крупнейших художников XX века, а
также творчество Георгия Иванова, Даниила Андреева, Иосифа
Бродского и др.), конкретные его перипетии были неоднозначны.
С одной стороны, такие издания «возвращенного» на несколько лет
вытеснили в конце 80-х — начале 90-х годов реальную современную
литературу со страниц журналов, поддавшихся соблазну поднять
тираж сенсационными «забытыми» именами и произведениями, —
а это, несомненно, нарушило естественное литературное развитие и
не способствовало нормальной работе ныне живущих писателей.
С другой стороны, среди введенных таким манером в обиход авто-
ров резко преобладали модернисты. То, что им в течение упомянутых
нескольких лет был обеспечен «моральный абсолют» издательских
привязанностей, не могло не сказаться на вкусах и литературных
понятиях взрослеющей писательской молодежи. Поспешные под-
ражания Андрею Белому, Федору Сологубу, прозе Владимира На-
бокова, Бориса Пастернака и иным подобным авторам плюс энер-
гичная пропаганда современных «замалчивавшихся» по тем или
иным мотивам модернистов (Саша Соколов, Татьяна Толстая,
Дмитрий Пригов, Виктор Кривулин, Сергей Довлатов, Эдуард
Лимонов, Венедикт Ерофеев, Виктор Ерофеев и др.) резко видо-
изменили характер литературы. Помимо всего прочего подра-
жательность значительной части литературной продукции конца
80-х — начала 90-х годов качественно ослабила литературу периода
в целом, причем ослабила с небывалой силой.
Все это шло в намеренно провоцировавшейся и подогревавшей-
ся, видимо, «сверху» со времен начатой в 1987 году «перестройки»
атмосфере массового психоза. Трудно удивляться, что в такой ат-
мосфере крупнейшие писатели, гордость современной литературы
(В. Белов, В. Распутин, Ю. Бондарев и др.) стали подвергаться на
10
грани 80—90-х годов оголтелой травле в средствах массовой инфор-
мации. Их явно пытались заставить замолчать, поскольку они рез-
ко и прозорливо осуждали многое из происходящего.
Напротив, процветали те, кто происходящему без разбору сла-
вословили. Речь не только о примитивных льстецах. Среди писате-
лей изредка встречается тип человека амбициозного, болезненно са-
молюбивого и хвастливого, взбалмошного, хамоватого, внутренне
истеричного, сосредоточенного на своей персоне и мнительного, при
всем этом инфантильного, поддающегося сторонним влияниям и во-
обще легко внушаемого. На таких людей невозможно положиться в
серьезном деле, в быту ими неизменно кто-то ловко управляет...
Люди этого типа в годы «перестройки» и в последующее время на-
говорили и наделали немало дурного, вредного и, по большому счету,
антигосударственного. Крометого, в ходе «перестройки» на поверх-
ность всплывало немало «творческих деятелей», которым как ху-
дожникам сказать было нечего из-за отсутствия таланта. А потому,
отчаянно отвлекая внимание публики от внутренней пустоты, они
старались взять внешней напористостью (митинги, союзы, протес-
ты, интервью, борьба за литературную «эротику» — в прошлом пор-
нографию и тому подобные суррогатные формы активности, вос-
полняющие факт личной творческой непродуктивности).
Среди тех, кто пытался тогда торговать своим пером и кто впус-
тую шумел, доводилось с болью видеть иногда людей небесталан-
ных, подтравленных и обиженных литературным Бюрократом в
пред шествующие годы. Можно было понять желание этих людей,
получивших трибуну и доступ к печати, поведать прежде всего о
наболевшем — говоря словами Маяковского (в стихотворении
«Мрачное о юмористах»), «про свои мозоли от зажатья в цензорях».
Но в то же время ясно было, что, получив таковую трибуну, уже
несколько поздно (да и мелковато для талантливого человека!) гро-
могласно распространяться на отошедшую в прошлое тему личной
гонимости:
Дескать,
в самом лучшем стиле,
будто
розы на заре,
лепестки
пораспустили б
мы
без этих цензорей.
Надо было делать другое: распускать обещанные «лепестки» в
обещанном «лучшем стиле»! Однако, к превеликому сожалению.
11
снова и снова приходилось видеть, как сбывается пророчество Мая-
ковского из того же стихотворения:
Аподи
сними рогатки —
этаких
писцов стада
пару
анекдотов гадких
ткнут —
и снова пустота.
Ноне иссякала длинная шеренга «катакомбных» немолодых «мо-
лодых» писателей, выведенных тогда на публику критикой! Раньше
не печатали — да, можно понять, что дело это слезное. Но все-таки
«перестроечные горы» часто рождали мышей, короли оказывались
голыми...Так или иначе, развитие собственно художественной ли-
тературы в конце 80-х — начале 90-х годов почти остановилось.
То, что послереволюционные 20-е годы были, напротив, време-
нем интенсивного развития нашей литературы, создания многих ее
шедевров, в доказательстве нс нуждается. На протяжении этого де-
сятилетия В. Маяковский написал подавляющее большинство
своих произведений, Б. Пастернак издал лучшие книги стихов,
М. Шолохов опубликовал «Донские рассказы» и великий «Тихий
Дон», М. Булгаков создал «Белую гвардию» и «Бег». Октябрьская
революция, несомненно, произвела огромное впечатление на подав-
ляющеебольшинствоталантливых художников. Ее цели могли быть
кому-то внутренне чужды, но ее величие ощущали все. Ею была от-
крыта эпоха небывалого народовластия: такого массового участия
рядовых граждан (крестьян, рабочих, служащих) в управлении
огромной страной человечество никогда не видело. Литература
20-х годов жизнерадостна и оптимистична, исполнена надежд и свет-
лых упований.
В основе любой революции лежит идея разрушения «до осно-
ванья» существующего социального строя. Не осторожного и ак-
куратного демонтажа, а именно разрушения. Такая атака на весь
жизненный уклад народа и страны неизбежно груба, примитивна и
непременно сопряжена с человеческими жертвами как со стороны
революционеров, так и со стороны пытающихся остановить рево-
люцию. Впрочем, она порождает еще множество различных непре-
дусмотренных «попутных» жестокостей (лес рубят — щепки летят).
Однако в настоящей революции всегда есть и своя романтика. Не
случайно, например, лучший роман величайшего прозаика Фран-
12
ции Виктора Гюго «Девяносто третий год» посвящен событиям Ве-
ликой французской революции, равно как и «Боги жаждут» Анато-
ля Франса, а революционная «Марсельеза» Леконта де Лиля стала
государственным гимном Франции.
Советская литература отражала грандиозные исторические со-
бытия и воспевала созидающее общество, которое несколько деся-
тилетий стремительно развивалось, спасло человечество, победив
фашизм во второй мировой войне, и было привлекательным при-
мером для других стран и народов в самых различных и неожидан-
ных уголках планеты (Испания, Китай, Северная Корея, Куба, Вьет-
нам, Конго, Южный Йемен, Чили, Гренада, Никарагуа и др.).
Октябрьская революция и процесс построения нового общества,
несмотря на многие сопутствовавшие им страшные социальные пе-
рипетии, оказались масштабными темами для «Двенадцати» А. Бло-
ка, «Хорошо!» В. Маяковского, «Поднятой целины» М. Шолохова,
«Разгрома» А. Фадеева; даже герои пьесы «Дни Турбиных» М. Бул-
гакова, офицеры старой армии, в финале пьесы поют шутливое
славословие «За Совет народных комиссаров»...
Но невозможно вообразить, чтобы талантливые писатели в ка-
ком-либо веке и каком-либо государстве стали воспевать время, на
заре которого их страна была в одночасье буквально разграблена
десятком-другим своих же граждан, нагло присвоивших народно-
государственное достояние и тут же переведших затем гигантские
расхищенные капиталы за рубеж, в мгновение ока превратив тем
самым богатейшую державу в страну-нищенку, перебивающуюся
займами у всякого рода валютных фондов; время, когда была пре-
ступно остановлена и сломана в угоду некоторым зарубежным силам
почти вся отечественная промышленность, за исключением добы-
вающей да еще пищевой; время, когда по всей территории Родины
заполыхали дикие националистические мятежи, а вооружившиеся
лучше, чем армия и милиция, банды стали повсеместно терроризи-
ровать ее граждан; время, когда небывало размножились и повсюду
обрели власть и силу бездарные и беспринципные индивидуумы; а
чиновничество потонуло в коррупции и иных злоупотреблениях...
И в самом деле: пронеслись общеизвестные политические собы-
тия 1991 года, приведшие в конце концов к тайной беловежской
встрече тогдашних руководителей Российской Федерации, Украи-
ны и Белоруссии и к последовавшей за ней искусственной ликви-
дации СССР. Со страной произошла катастрофа. Русский народ ока-
зался разбросан по территориям нескольких возникших в одночасье
государств-новоделов, которые были с удивительной легкостью и
быстротой тут же официально признаны руководством крупнейших
зарубежных стран (характерное исключение — не признана до сих
13
пор преимущественно русская по населению Приднестровская рес-
публика). Руководство страны в начале 1992 года сделало попытку
осуществить нечто вроде «революции сверху», в директивном поряд-
ке заменив общенародную собственность на средства производства
тем, что по сей день принято именовать туманным выражением
«рыночные отношения». Были отменены многочисленные социаль-
ные гарантии, к которым граждане СССР за десятилетия привыкли
относиться как к чему-то само собой разумеющемуся. Зарплаты и
пенсии были уменьшены в несколько раз и стали выплачиваться
нерегулярно. Заводы и предприятия по всей стране стали закры-
ваться, и появилась массовая безработица. Народ пришел в состоя-
ние шока.
Литература на какой-то момент как бы перестала интересовать
если не все общество, то значительную его часть. С другой стороны,
в обстановке пережитого обществом состояния социально-психо-
логического потрясения резко снизили творческую активность
многие писатели. Другие увлеклись получившей тогда широчайшее
распространение газетной публицистикой, давая различные интер-
вью и принимая участие в многообразных дискуссиях не на литера-
турные темы, а на темы политики, политэкономии, национальных
отношений и т. д. и т. п. (это было характерно для Василия Белова,
Валентина Распутина, Александра Проханова, живших за рубежом
Александра Солженицына, Александра Зиновьева, Эдуарда Лимо-
нова и др.). Некоторую внутрилитературную аналогию такому
увлечению можно усмотреть в 40-е и 60-е годы XIX века, когда раз-
вернулись «натуральная школа» и затем «шестидесятники» с их
тягой к документально-публицистическим жанрам — очеркам, стать-
ям и др.
Как известно, еще в середине 1991 года Россию возглавил в качес-
тве президента Б. Н. Ельцин — один из бывших высших функцио-
неров коммунистической партии Советского Союза, который не-
сколько раньше, в последние годы ее правления, был подвергнут
другими руководителями (во главе с генеральным секретарем этой
партии М. С. Горбачевым) резкой коллективной критике и несколь-
ко понижен в должности (получил ранг министра СССР). С момен-
та своего прихода к власти этот психологически травмированный,
как можно предположить, человек занялся мстительной «борьбой с
коммунизмом». Такая борьба не могла не спровоцировать глубокий
идейный раскол в стране, около половины которой и по сей день
сочувствует именно коммунистам. Потом на протяжении 90-х годов
нередко создавалось впечатление, что Ельцин как полит ик неотступ-
но интересуется почти одним только этим непродуктивным — никак
не способствующим экономическому развитию страны и общест-
14
венному спокойствию — надуманным делом (да еще борьбой за со-
хранение своей личной власти). Соответственно и в команде его тоже
преобладали люди, способные только перманентно растравлять в
обществе идеологические язвы и бороться с химерами.
С начала 90-х годов XX века официальная пропаганда стала под-
вергать огульной критике все стороны жизни искусственно разру-
шенного СССР, весь советский период отечественной истории, в
отрицательном плане почему-то «характеризуя» его ложно много-
значительным. а на самом деле лишенным какого-либо конкретного
негативного смысла словечком-эпитетом «тоталитарный» («тотали-
тарный» в переводе с латинского значит «всеобъемлющий, все-
общи!!»). Параллельно СМИ стали, говоря о гражданах «новой
России», упорно именовать их не гражданами, а «обывателями» —
но сути, нанося тем самым этим гражданам немотивированное
оскорбление (ибо словечко «обыватель» означает духовно неразви-
того человека, лишенного общественного кругозора, патриотизма и
национальной гордости и живущего исключительно своими мелки-
ми эгоистическими интересами).
Телевидение почти свернуло показ фильмов отечественного ки-
нематографа, на смену которым пришли низкопробные западные
«сериалы» мелодраматического и детективного характера, отличаю-
щиеся к тому же скверной игрой актеров, да еще фильмы откровенно
порнографического содержания. Тогда же, в начале 90-х, было прак-
тически прекращено транслирование по радио и телевидению народ-
ных и вообще отечественных песен (песни Великой Отечественной
на некоторое время зазвучали лишь в середине десятилетия — в
преддверии праздновавшегося во всем мире юбилея победы над
фашизмом). Параллельно было почти прекращено транслирование
русской (как, впрочем, и зарубежной) классической музыки —
услышать симфонию Чайковского, Калинникова или Рахманинова
(а также музыку Баха, Бетховена или Брамса) и сегодня почти
немыслимо где-либо, кроме вещающей на УКВ специальной радио-
станции «Орфей» (в 90-е годы ее не раз пытались закрыть из-за ком-
мерческой «невыгодности»). А в «тоталитарном» СССР музыкаль-
ная классика звучала по всем каналам.
Итак, складывалось впечатление, вряд ли безосновательное, что
в России не просто прекращена государственная работа по разви-
тию отечественной культуры, но и широко и планомерно осуществ-
ляется нечто антикультурное. Особая тема — то, что не только было
прекращено патриотическое воспитание молодежи через СМИ
(которое, естественно, ведется во всех странах мира), но само по-
нятие патриотизма всячески дискредитировалось и осмеивалось в
этих самых средствах. Взамен со всех каналов радио и телевидения
15
посыпались призывы к «наслаждению» (а именно к тому, чго пра-
вославие четко именует «плотским наслаждением»), замелькала рек -
лама жвачки, пива, прохладительных напитков, презервативов и пр.
Даже извращенцы, переименованные в «сексуальные меньшинст-
ва», стали регулярно показываться на телеэкранах, «уча жизни^
молодежь. Патриотизм тщились заменить эгоизмом, личным бес-
стыдством и откровенным скотством.
Подавляющее большинство писателей, в том числе и крупней-
шие художники — В. Распутин, В. Белов, П. Проскурин, Ю. Бон-
дарев, Е. Носов, Ю. Кузнецов и др., — не только не попыталось
«воспевать» происходящее со страной, по, как уже упоминалось, в
начале 90-х годов на некоторое время глухо замолчало. Многие
заметные писатели или с помощью своего пера, или непосредствен-
но участвовали в политической борьбе этих лет на стороне сил оп-
позиции (В. Гусев, С. Кунаев, Э. Лимонов, А. Проханов и др.),
причем среди них были и такие, которые в советское время имели
смелость критиковать те или иные общественно-политические ас-
пекты (и за это оказывались тогда под ударом), — видимо, все пости-
гается в сравнении. А немногочисленные авторы, которые перво-
начально взялись за исполнение социального заказа на прославление
новой власти и огульное очернение советского периода истории
Отечества (Е. Евтушенко. Б. Окуджава, В. Астафьев и др.), быст-
ро вошли в творческий кризис и ие создали произведений, сопоста-
вимых по художественному уровню с прежним их творчеством.
Союз писателей лишился своей инфраструктуры, в частности
издательств, «приватизированных» разными ловкими людьми, и по-
терял возможность оказывать писателям реальную поддержку в
публикации их произведений. Частные же издательства избрали
основой подходах литературе принцип коммерческой выгоды, в ре-
зультате чего многие талантливые авторы просто лишились возмож-
ности издаваться.
(Дух карикатурной коммерциализации всего и вся держится в
Отечестве по сей день. Он все еще составляет лейтмотив официаль-
ной пропаганды, мировоззренчески внушается молодежи через все
СМИ, и понятно, что литература, ее шедевры, писательская про-
фессия этому духу чужды. «Коммерчески выгодны», пожалуй, лишь
развлекательные жанры — детектив, эротика, кое-что из фантасти-
ки и т. п.)
Итак, нет причин удивляться, что подавляющее большинство ху-
дожников слова справедливо восприняло разрушение СССР и
последующие псевдореформы 90-х годов не как «по существу
революцию» и зарю эры светлых преобразований, а как государст-
венную, общественную и свою личную беду. Не замедлили произой-
16
ти и вытекавшие из факта распада страны иные беды. Закипела
яростная борьба внутри правящей верхушки. Так. в начале октября
1993 года исполнительной властью была разгромлена власть зако-
нодательная (Верховный Совет России), а здание Верховного Со-
вета было расстреляно из танковых орудий.
Через два года неудачная, весьма странно осуществлявшаяся по-
пытка разгромить националистические банды на территории Чечен-
ской республики Российской Федерации повлекла многие тысячи
новых жертв; армию словно принуждали играть в «поддавки», а по-
том летом 1996 года с бандитами был заключен позорный «мир».
Проблему пришлось решать повторно в 1999—2000 годах.
31 декабря 1999 года добровольно удалился в отставку прежний
руководитель государства. Страна расценила это едва ли не как
новогодний подарок-сюрприз от Деда Мороза. В итоге 2000 год
народ встретил пусть не со счастливо сияющими глазами, но с на-
деждами — на сей раз небезосновательными — на завершение
контрпродуктивной эпохи и перемены к лучшему. В марте 2000 го-
да был избран новый президент.
Современные социально-исторические катаклизмы, начавшись
во второй половине 80-х годов на российской земле, сказались на
литературе как фактор, спровоцировавший создание гротесковых
«антиутопий» на темы отечественной истории и современности. Ра-
зумеется, этот трудный жанр разными авторами использовался с раз-
личной степенью литературно-художественной плодотворности.
Так', прозаик Вяч. Пьецух написал, идя вслед за знаменитым про-
изведением М. Салтыкова-Щедрина, «Историю города Глупова в
новые и новейшие времена», где довольно механически воспроиз-
водятся многие салтыковские коллизии, перенесенные в XX век и
изображающие перипетии революции, а затем советского периода
общественного развития страны. При этом стилизация на уровне
словесного текста тут неглубока, связь с текстом Щедрина меха-
ничсски-подражательна, и творчески естественные, в принципе,
аллюзионно-парафрастические приемы у Вяч. Пьецуха грешат на-
думанностью. а реализованы поверхностно1.
По-иному возможности антиутопии используются Сергеем Еси-
иым в романе «Казус, или Эффект близнецов» (Московский вест-
ник. — 1992. — № 2—5). Здесь нет проекции на чужое произведение
и эксплуатации гротесковых находок автора-предшественника. Про-
писана скорее сама «аптиутопическая» традиция, в русле которой
1 О литературных стилизации, вариации, парафразисе, аллюзии и т. п. см.
и кп.: Минералов Ю. И. Теория художественной словесности. — М., 1999.
2’1227
17
XX век дал немало шедевров и в русской литературе, и в западноев-
ропейской, и, например, в латиноамериканской. В обычный для анти-
утопий условно-литературный мир автор «запускает» своих излюб-
ленных героев — персонажи, черты которых уже присутствовали в
его предыдущих произведениях («Имитатор», «Соглядатай» и др.).
Иначе говоря, автор не применяется к антиутопии, а использует ее
основные приемы, повествовательные ходы и прочее по-своему, что
явноболее перспективно. Впрочем, моментами у Есина ощутима из-
лишняя интонационная близость с «Мы» Е. Замятина и особенно с
«1984» Дж. Оруэлла (второй роман, как известно, в той же мере ин-
тонационно перекликается с первым).
Из других антиутопий характеризуемых лет можно указать на
работы долгое время жившего в эмиграции Александра Зиновьева.
Зиновьев Александр Александрович (род. в 1922 г.) — про-
заик, доктор философских наук, профессор, в 70-е годы —
профессор Московского государственного университета.
В 1974 году был выслан из СССР. До 1999 года жил в эмиграции
в ФРГ, где занимался литературным творчеством. В настоя-
щее время работает в Московском государственном универ-
ситете им. М. В. Ломоносова и Литературном институте
им. А. М. Горького. Живет в Москве.
Произведения этого автора «Мой дом — моя чужбина», «Катаст-
ройка», «Искушение» и др. рецензентами обычно именуются «рома-
нами». Фактически это произведения особой жанровой природы —
художественно-политические шаржи, отличающиеся прозорливой
критикой антигосударственных тенденций эпохи Горбачева и более
позднего времени.
Близко к произведениям характеризуемого жанра стоит опуб-
ликованный в СССР во времена «перестройки» роман Василия Ак-
сенова «Остров Крым». Здесь исходная идея подсказана реально-
стью — наличием возле огромного народного Китая острова Тайвань,
на котором сохранился капиталистический режим, опирающийся
на военную мощь США. Крым в воображении Аксенова по анало-
гии превращен в подобный остров у южных берегов СССР. В конце
романа якобы происходит вторжение советских войск на этот приду-
манный остров, которое, однако, оказывается всего лишь съемками
авантюрного фильма. Политика довольно механически соединена
в романе с сексуальными похождениями его главного героя местно-
го островного плейбоя Андрея Лучникова.
Как уже упоминалось, часть писателей на переломе от 80-х к 90-м
годам в той или иной мере видоизменила характер своего личного
творчества. Как следствие, обозначились жанровые «подвижки»: на-
пример, некоторые романисты стали сосредоточиваться на публици-
18
сгических статьях, очерках и эссе (В. Распутин, В. Белов, с одной
стороны, и такие «умеренные» авангардисты, как А. Зиновьев, Э. Ли-
монов, — с другой). Некоторые же стали писать в манере, стилизован-
ной под дневниковые записи (Владимир Гусев «Дневники»), под
философские «максимы» (Виктор Астафьев «Затеей») либо пытаться
превращать в факт искусства реальные события личной биографии,
их анализ и раздумья по этому поводу (С. Есин «В сезон засолки
огурпов»), окутывая все это «аурой» стилистики художественного
текста.
Гусев Владимир Иванович (род. в 1937г.) — критик, прозаик,
литературовед, председатель Московской писательской орга-
низации Союза писателей России. Автор повестей и романов
«Горизонты свободы» (1972), «Легенда о синем гусаре» (1976),
«Спасское-Лутовиново» (1979) и др. Заведует кафедрой в Ли-
тературном институте им. А. М. Горького. Живет в Москве.
Астафьев Виктор Петрович (род. в 1924 г.) — прозаик. Автор
широко известных в 70—80-е годы художественных произве-
дений —романов и повестей «Пастухи пастушка», «Царь-ры-
ба», «Печальный детектив» и др., а также политического пам-
флета «Прокляты и убиты» (1992). Живет в Красноярском
крае.
Есин Сергей Николаевич (род. в 1935 г.) — прозаик, ректор Ли-
тературного института им. А. М. Горького. Живет в Москве.
Суррогатным отзвуком подобных профессиональных писатель-
ских исканий стало неожиданное обилие всяческих «мемуаров» и
«записок», исполненных нередко еще не достигшими значительно-
го возраста авторами (автобиографические опыты в прозе поэтов
С. Гандлевского, Б. Кенжеева и ряда других лиц).
Точнее всего увидеть в этом последнем суррогат лирического са-
мовыражения, ибо в таких современных записках в центре повест-
вования — неизменно нс события, не эпоха, а личность самого авто-
ра, его разнообразные самокопания на фоне жизни общества. А если
так, то приходится сделать вывод, что характер личного творчества
изменился и у ряда лирических поэтов: одним просто стало как бы
не о чем писать, и они вошли в затяжной творческий кризис, другие
же «ударились в прозу», не владея ее техникой и не имея опыта по-
строения прозаического текста как произведения искусства. В таких
сУРРогатах, выдаваемых за срезы подлинной «сырой» жизни, с жиз-
ненными фактами, как правило, обращаются весьма вольно, сооб-
щая немало неправдивых сведений о событиях последних лет, т. е.
говорить об увлечении подобных авторов документальными жан-
рами (что было бы по-своему литературно привлекательно) не уда- *
ется. Это не документальная проза, а попытки мифологизировать
2*
19
реальность с помощью «документальной упаковки». На последнем
моменте целесообразно задержаться.
Литература не только «отражает» жизнь, но и способна, в общем-
то, формировать в жизни новые реалии, как желательные (нравст-
венно, граждански, человечески), так и нежелательные. Она способ-
на провоцировать их появление. Что имеется в виду?
Общепонятно и широко принято, что литература есть «отра-
жение жизни», причем нередко «кривозеркальное», допускаю-
щее многообразные отходы от реальности на основе творческой
фантазии художников. Тем не менее подчеркивание влияния
жизни на литературу неизбежно есть одностороннее гипертро-
фирование отдельно берущейся ипостаси двуединого диалек-
тического процесса. Нельзя забывать о второй его стороне —-
влиянии литературы, ее образов, ее сюжетов, их событийных кол-
лизий на реальную жизнь.
Критик Н. А. Добролюбов некогда сделал любопытное наблю-
дение над романами своего современника И. С. Тургенева. Добро-
любов заметил, что стоит в сюжете художественного произведения
Тургенева появиться новому колоритному герою, как спустя неболь-
шое время люди его типа появляются в реальной русской жизни.
Критик попытался объяснить подмеченное им явление некоей обо-
стренной социально-исторической «интуицией» Тургенева, т. е., но
сути, несмотря на весь свой личный мировоззренческий мате-
риализм, невольно приписал писателю дар угадывания будущего,
идеалистического «предвидения» в духе Нострадамуса и иных за-
помнившихся человечеству предсказателей. Не касаясь природы
предсказаний Нострадамуса, сосредоточимся на Тургеневе. Ведь то,
что вскоре после издания романа «Отцы и дети» тип молодого
нигилиста (нередко прямо проецирующего себя на образ Базарова)
возник и на десятилетия закрепился в реальной культурно-историче-
ской жизни России, — несомненный факт. Но добролюбовская
интерпретация этого факта отнюдь не бесспорна.
На протяжении истории культуры различных эпох накопилось
множество примеров, когда сюжетные литературные тексты созда-
вали основу для подобного мощного толчка. Тургеневские «Отцы и
дети», вышедшие почти параллельное «Чтоделать?» Н. Г. Черны-
шевского, сыграли именно такую роль. Оба романа не «предвосхи-
тили , а скорее сформировали в России реальные человеческие типы
и оказали мощное формирующее воздействие на ряд впоследствии
выплеснувшихся в жизнь событийных коллизий. Базарову, Рахме-
тову, Вере Павловне Розальской, Лопухову и др. стала в массовом
порядке подражать молодежь. Явление обрело и общее «имя» —
20
«нигилизм», так что вся пестрота, разнородность и чересполосица
конкретных попыток отдельных молодых людей вести себя неким
экстравагантным образом стали опознаваться и маркироваться об-
щественным сознанием как нечто единообразное.
Незадолго до Октябрьской революции, в разгар серебряного ве-
ка русской культуры, академик-филолог Д. Н. Овсянико-Куликов-
ский выпустил объемный труд под названием «История русской
интеллигенции» (Овсянико-Куликовский Д, Н. Собр. соч.: В 13 т. —
СПб., 1914. — Т. VII—VIII). Это исследование маститого ученого в
основном озадачило публику. Автор попытался описать историю ре-
альной русской интеллигенции, оперируя не столько подлинными
жизненными фактами, сколько художественно-литературным ма-
териалом — образами Чацкого, Онегина, Печорина и др. Попытка
Овсянико-Куликовского многими была воспринята как забавный
пример того, до чего «книжного» человека (каким, конечно, был Ов-
сянико-Куликовский в силу своей профессии) способны всего
пропитать его литературоведческие штудии — так что он-де уже не
замечает, как смешивает литературу с реальностью... Такого рода
отношение к данному труду академика было небезосновательно: ме-
тодологическая сбивчивость, неумение ясно объяснить читателю,
почему в рассуждениях о реальной социокультурной истории он как
автор испытывает некую неотступную потребность «съезжать» на
художественные вымышленные образы, на литературу, и в самом
деле дают себя знать. Тем не менее Д. Н. Овсянико-Куликовский
поднял важную тему, четко сформулировать которую ему мешала,
может быть, его личная и характерная для его времени несколько
окостенелая позитивистская «ученость». Он видел, как и все, в ли-
тературе отражение реальности (явно улавливая, что это «еще не
все»), и стремился постичь, в чем же состоит вторая диалектичес-
кая ипостась литературы. След таких напряженных исканий Овся-
нико-Куликовского усматривается, например, в его интереснейшей
идее о существовании особого типа «художников-экспериментато-
ров». Но ученый так и не задался впрямую вопросом, не повернуты
ли порой эксперименты писателей в будущее, не «программируют»
ли они, не формируют ли вольно или невольно вероятностные черты
возможного реального будущего. Между тем гимназические Онеги-
ны, печорины, княжны мери продолжали, как и в XIX веке, являться
во все новых поколениях русской молодежи, т. е. тенденция, кото-
рую верно обнаружил (хотя, пожалуй, и не вполне объяснил) в
Русской жизни зоркий исследовательакадемик Овсянико-Кул иков-
ский, продолжала оставаться действенной. Подражание этим и
Другим привлекательным молодым литературным героям продол-
жилось и в старших классах советской школы.
21
Словом, на протяжении XIX—XX веков многие сменявшие друг
друга поколения российской молодежи на собст венном примере оп-
ровергали известную идею, что тип «лишнего человека» — порож-
дение конфликтов, противоречий и социальных пороков определен-
ного этапа развития русского общества. Охотно продолжая
вживаться в литературные образы вроде вышеупомянутых, моло-
дежь демонстрировала, что, скорее, на всех этапах, во все эпохи
многие юноши и девушки определенного возраста (а впоследствии
это чаще всего благополучно проходит) испытывают внутреннюю
потребность ощущать себя «лишними людьми». При этом, однако,
тенденция резко усиливается и конкретизируется, если литература
создает подходящую «ролевую маску» или прообраз для подражания
и проводит его через некоторый приобретающий массовую извест-
ность сюжет. Последний задает схему жизненного поведения — по-
зволяет человеку, нечаянно оказавшемуся в аналогичных эффект-
ных сценах и коллизиях реальной жизни (или даже создавшему их
искусственно), проявить свою загадочную разочарованность, непо-
нятость современниками, одинокость и пр. Такими прообразами стали
пришедшие из литературы Онегин, Печорин, Бельтов, Рудин и др.
В 60-е годы XIX века юношеское стремление «сделать вызов»
обществу, утвердить себя в грубоватой браваде, также едва ли не
«всевременное» по своей природе, обрело прообраз в героях Тур-
генева и Чернышевского. Впечатляют массовость и устойчивость
подражания литературным нигилистам в обществе 60—80-х годов
XIX века’.
Формирующее воздействие литературы, ее сюжетов и образов
на идущую жизнь, разумеется, имеет свои объективные основания,
обусловлено определенными «механизмами» — психофизиоло-
гическими, социально-психологическими и др. В этой связи укажем
на исследования Г. Н. Сытина, основанные на колоссальном по объ-
ему материале. «Самоубеждение», по мнению Г. Н. Сытина, есть
сильнейшее средство внутренней регуляции личности, а один из наи-
более действенных способов самоубеждения — ориентация на некий
конкретный прообраз, вхождение в образ. Литература открывает
человеку самые широкие возможности для вхождения в те или иные
привлекательные для него по тем или иным причинам образы.
В результате люди начинают пытаться вести себя наподобие лиц,
1 См. кн.: Терехин В. Л. Против течений. Утаенные русские писатели / От-
вет. ред. Ю. И. Минералов. — М., 1995. Здесь детально прослежена роль худо-
жественной литературы в становлении целого поколения стриженых ниги-
листок и непреклонных базаровых да Рахметовых — уже не в условном мире
литературы, а в российской реальности.
22
послуживших прообразами, и совершать реальные поступки, так или
иначе перекликающиеся с сюжетными коллизиями. Осознание этого
круга фактов позволяет конкретизировать многие ставшие при-
вычными, принимаемые к сведению «в общем виде» культурно-ис-
торические феномены.
Например, неизменно констатируется, что на людей русского се-
ребряного века чрезвычайно интенсивно повлияла философия
Фридриха Ницше. Между тем точнее и конкретнее было бы гово-
рить, что повлияла отнюдь не сама философская доктрина Ницше.
Повлиял образ Заратустры из облеченного в сюжетную форму не-
большого произведения Ницше. Этому герою, его вызывающим суж-
дениям и поступкам немедленно начали подражать. Причем даже в
этих суждениях и поступках улавливались чаще всего, пожалуй,
только их внешняя сторона, броская аморальность, ясно выражен-
ное чувство вседозволенности для сильной личности и т. п. (не
случайно даже имел широкое хождение стишок: «Действуйте ловко
и шустро — так говорил Заратустра»). Большинство других произ-
ведений Ницше, богатый комплекс развитых в них чисто философ-
ских идей для массового читателя оказались и остались неведомы-
ми, и говорить о каком-то их «влиянии» не приходится.
(Кстати, явная преемственность такого перешедшего в реальную
жизнь расхожего «заратустрианства» по отношению к «базаров-
щине» и «рахметовщине» предыдущего культурно-исторического
витка — лишний пример того, что ролевая маска «сильной лич-
ности», как и «лишнего человека», скорее универсалия челове-
ческой культуры, чем порождение определенных культурно-
исторических этапов, и что такого рода маски при попытках их
объяснять нельзя свести ни к «декадансу», ни к подавляющему
личность «самодержавному гнету» и пр. Тут скорее всего дают себя
знать извечная человеческая природа, ее противоречивость и несо-
вершенство.)
Понятно, что бывают объективно-исторические условия, когда
реальная жизнь «предрасположена» к возникновению тех или иных
социальных катаклизмов, к конкретным событиям того или иного
рода, к распространению людей определенных типов. Но как «пред-
расположенный» к той или иной болезни человек совсем не обяза-
тельно все-таки заразится ею, так и общество может удачно либо
миновать те или иные кризисные фазы, либо перенести свои недуги
в латентной или легкой форме. Например, мы, современники, пре-
красно сознаем, что катастрофических событий конца 1980-х —
начала 1990-х годов, изуродовавших нашу державу, могло и не про-
изойти — что бы там ни навыдумывали для потомков лет через два-
дцать о «неотвратимости» и «неизбежности» «краха империи» те
23
или иные авторы с бойким пером, рядяшиеся в тогу объективных
историков.
Чрезвычайно интересные и яркие наблюдения над примерами
из истории русской культуры (преимущественно конца XVIII —
начала XIX века) делал Ю. М. Лотман в работах по типологии куль-
туры. Правда, исследователь был склонен к узкой интерпретации
материала. Он сводил проблему к поведенческому стереотипу, ув-
лекаясь своим «коньком» — так называемым «игровым поведени-
ем», «театральностью» поведения, которые усматривал в людях
декабристского круга, вообще в людях пушкинской эпохи. Бытовое
актерство, действительно, свойственно некоторым людям в самые
разные времена, и личное право каждого — играть в жизни крутого
супермена, романтического юношу или, скажем, отпустить эйнштей-
новскую гриву и ницшеанские усы. Но, думается, тот или иной
поведенческий стереотип — все же только внешнее проявление об-
суждаемых фактов. Кроме того, Ю. М. Лотман излишне, на наш
взгляд, педалировал «непредсказуемость» грядущего развития чело-
веческой культуры, скептически относясь, например, к футуроло-
гии (иронически называл ее даже «гаданием на кофейной гуще»)
Между тем такая «непредсказуемость» всегда относительна, и фа-
тализм в ее отношении чреват лишь устойчивыми «просмотрами»
множество раз подтвержденных в реальной человеческой жизни
причин и следствий. Прозорливый человек с достаточным жизнен-
ным опытом и обостренной интуицией, живя во времена Пушкина
и Лермонтова, мог бы безошибочно предсказать скорый переход в
реальность их литературных образов, а современник Тургенева и
Чернышевского — их литературных образов (что и не преминуло
совершиться в обоих случаях). Так и в наше время всегда есть осно-
вания «опасаться», что в реальности «оживут» кое-какие и жела-
тельные и нежелательные литературные (до поры до времени ли-
тературные^,) образы и коллизии. Как конкретно применит их
жизнь, конечно, всегда вопрос особый.
В 60—70-е годы нынешнего века в СССР у взрослого, а не дет-
ского читателя пользовался исключительной популярностью «Ма-
ленький принц» А. Сент-Экзюпери, образы и сюжетные коллизии
которого неожиданно «пригодились» многим любовным парам (этот
факт отразился затем опять-таки в самой литературе — вспомните
лейтмотив повести Валентина Распутина «Рудольфио»). Мировая
же классика дала образы (вроде Гамлета, Дон-Жуана), действенные
па протяжении веков и по сей день. Павки Корчагины, оводы и иные
подобные образы еще недавно играли свою роль в реальной совет-
ской жизни. Даже герои так называемой «молодежной прозы» кон-
ца 50-х — начала 60-х годов XX века («прозы "Юности”», как еще
24
выражались критики) — прозы, подражавшей по-русски языку Хэ-
миигуэя (а еще вернее, его русского переводчика И. Кашкина), т. е.
если конкретно, довольно слабой прозы молодого В. Аксенова,
А Гладилина и иных подобных авторов, — эти герои оказали нема-
лое формирующее воздействие на реальные коллизии того времени.
Со страниц аксеновских «Коллег» и «Звездного билета» сходили с
прибаутками плоско-ироничные «супермены» и таковые же деви-
цы. Городские старшеклассники и студенческая молодежь начала
60-х в своем жизненном поведении подражали им отчаянно...
Что касается драматургических произведений, то более дейст-
венна в обсуждаемом аспекте читаемая драматургия (а не спектак-
ли как таковые). Дело, видимо, в том, что в спектакле в тех ролях, на
которые склонен подставлять себя человек, уже выступают другие
люди — актеры с их индивидуальным внешним обликом, их психо-
логией, — интерпретирующие сюжет по-своему. А это мешает соб-
ственному вхождению этого человека в образ. Читаемый же текст
не навязывает ни чужих лиц, ни чужих голосов — подставить в него
себя заведомо легче и проще.
Все сказанное выше подразумевало литературу. Если же задать-
ся вопросом, не становятся ли ее естественными соперниками в фор-
мировании тех или иных черт грядущих жизненных коллизий кино
и телевидение, то придется сразу же указать вот на что. Наиболее
действенны, видимо, словесно рассказанные, словесно выраженные,
претворенные в слове сюжеты, а не сюжеты «показанные» (в кино,
но телевидению). Действует прежде всего слово как таковое. И вобъ-
яснение этого сослаться следует на все, что знает человечество о си-
ле слова (начиная уже с того, что издревле говорит о ней религия).
Что до самих образов и сюжетов, то их воздействию подвержена
преимущественно молодежь. Одним оказываются нужны образы,
чья внутренняя слабость примиряет их с собственной слабостью —
«объясняет» ее, делает привлекательной и т. п. Другим — образы,
сила которых помогает «строить» себя в реальности по их подобию.
Может быть еще множество конкретных ситуаций вроде приведен-
ных, но, по-видимому, почти всегда молодые люди ориентируются
на образы молодых людей (исключение — подражание сильным
героическим личностям, государственным деятелям и др.: здесь воз-
раст объекта для подражания не важен). Так что, допустим, экстра-
поляция в реальность тех или иных черт уже не очень молодых
Мастера и Маргариты (в романе М. Булгакова) представляется
менее вероятной, чем воздействие на реальную жизнь более юных
экстравагантных или поэтичных героев литературы. (Впрочем, как
11 всякий прогноз, данное суждение лишь предположительно.)
25
Итак, в прошлом именно сюжетные литературные тексты («От-
цы и дети» И. С. Тургенева, «Что делать?» Н. Г. Чернышевского и др.)
не раз участвовали в образовании основы для мощных толчков, сти-
мулирующих возникновение в обществе и реальных человеческих
типов, и событий. Однако не обошлось без некоторого «посильно-
го» аналогичного участия других литературных текстов и в совсем
недавнем прошлом. Вспомним невообразимые миллионные тира-
жи литературно-художественных журналов времен «перестройки»,
вспомним сюжеты, которыми тогда (с подачи телевидения, радио,
критики) зачитывались люди, и трудно будет отделаться от ощуще-
ния, что «желтая» литература (имеются в виду многие истерико-
«перестроечные» публикации конца 80-х) сыграла свою роль в «по-
беде» сил деструкции. И ведь талантами уровня Тургенева или
Чернышевского в такой литературе, прямо сказать, не пахло! Но
известно, что при недостаче ума и умения действуют числом, и порой
небезуспешно. Итак, ближайшее прошлое снова напоминает: что
именно предлагается читать людям и, следовательно, какого рода
«героям времени» станет подражать молодой читатель — вопрос
совсем не праздный.
Что же все-таки предлагалось вниманию российских читателей,
начиная с первой половины 90-х годов? Выше было упомянуто, что
тогда вошли в литературную моду, с одной стороны, гротесковые
«антиутопии» (а чаще псевдоантиутопии!) и с другой — различного
рода «воспоминания» и их имитации. Подробно рассматривать этого
рода произведения вряд ли необходимо в силу того, что заметных
художественных удач у авторов не было. Но разберем в целях на-
глядной иллюстрации некоторые конкретные примеры, придав
пособию своего рода «перевернутую композицию» и предварив этим
кратким вступительным обзором «массовой» современной литера-
турной продукции последующее обстоятельное рассмотрение
творчества новых бесспорно ярких талантов и крупнейших писа-
телей, продолжавших свою работу в 90-е годы, — Л. М. Леонова,
В. Г. Распутина, В. И. Белова, П. Л. Проскурина и др. (им посвя-
щен специальный раздел пособия).
Некая общность тональности проступает в относящихся сюда тек-
стах разных авторов. Она не то чтобы юмористическая, сатирическая,
пародийная, но повествователь словно бы гримасничает перед зер-
калом. отражающим его самого и какой-то фрагмент окружающей
реальности, придавая нелепый вид самому себе и делая нелепой окру-
жающую реальность. Это ерничество весьма характерно.
Роман Михаила Чулаки «Кремлевский амур, или Необычайное
приключение второго президента России» (Нева. — 1995. — № 1)
26
повествует о светской и личной жизни «Александра Алексеевича
Стрельцова, второго — конституционно, легитимно, демократичес-
ки всенародно и прочая и прочая избранного — президента России».
Жизнь эта сложна и многогранна, а главное — весьма оригинальна,
фантазия у автора «Кремлевского амура» богатая, вполне профес-
сиональная. Для затравки им придумано, что от правящего президен-
та ушла жена по имени Рогнеда, и «всеобщая газета» под названием
«МыМыМы» (обсуждать литературную самобытность которого у
меня нет времени) потешается над ним.
Помимо этой «всеобщей газеты», в стрельцовской воображаемой
России есть еще целая кунсткамера диковин. Так, президент обмоз-
говывает архинужный «Договор о слиянии орфографий Белоруссии
и России» (чтобы во имя демократии граждане писали не «молоко»,
а «м Ал Ако»); он дает пресс-конференцию, на которой муссируется
слух, «что в Мавзолее планируют открыть однономерный отель, где
за миллион долларов можно будет провести ночь на месте Ленина».
Сам президент в какую бы то ни было усыпальницу явно не торо-
пится — по Москве он передвигается на «маленьком скромном бро-
непоезде, состоящем всего из трех броневиков». Наконец, свой
стрельцовский род президент возводит не к кому-нибудь, а, соглас-
но семейному преданию, к самому Александру Македонскому...
Сложные партнерские отношения соединяют в первых разделах
романа сию фантасмагорическую личность с литературным «пре-
зидентом Украины». Эту другую высокую особу зовут Оксаной Ми-
колаевной Лычко. Ее «Украина» имеет такой же «капустниковый»
облик, что и «Россия» Стрельцова. Нелепость громоздится на не-
лепость. Чего стоит хотя бы придуманный «орден Мазепы» или
«ближняя охрана» «пани президентки», состоящая из «девок» —
«самбисток и каратисток»...
Роман — об амуре, возникшем между президентом и «президент-
кой» и завершившемся международным законным браком, на пути к
кото[юму высокие любовники прошли через предсказанное россий-
скими службами землетрясение в Карпатах, перипетии ликвидации
его последствий (на эту ликвидацию президент специально отряжает
под телекамеры репортеров сына Гришку, а «президентка» — дочь
Олесю, и между юнцами начинается свой отдельный амур), через не-
суразные антипрезидентские акции каких-то преглупых неумех-терро-
ристов и через многое другое в том же духе (тут еще небезынтересна и
«закадровая» фигура американского тоже президента по фамилии
Сойер, который более всего на свете «озабочен проблемами своей лю-
бимой суки Шейлы»). Но вот и малые президенты поженились, и наи-
больший президент, занятый своей Шейлой, не запретил им такую
ВОл ьностъ... Вот только непонятно: счаспъшв ли народ той, «романной»,
27
России под скипетром любвеобильного и«прочая и прочая» госпо-
дина? Однако кое о чем можно обоснованно догадываться с учетом
«броневичков», в которых вынужден шнырять по Москве президент-
плейбой Стрельцов-Македонский...
Во имя чего, однако, все сие сочинено писателем? Нелепицу пи-
шут в сатирических целях, пишут юмора ради — но здесь нет ни бича
сатиры, ни подлинного остроумия. Нети настоящей «антиутопии».
Есть, пожалуй, лишь самоценное шутовство, ерничество. В жанро-
во-интонационном отношении разбираемое произведение (как и еще
целый ряд текстов, написанных разными авторами в данные годы)
напоминает не в меру громоздкий и неуместно затянувшийся «ка-
пустник». Но «капустники» хороши для актерской пирушки, для
студенческих посиделок; их разыгрывают для себя, не показывают
публике. Тогда, может быть, автор «Кремлевского амура», профес-
сиональный писатель, прибегнул тут к сравнительно редкому, труд-
ному в исполнении, но у сильного таланта бывающему действен-
ным, приему — наговорить нарочитой чепухи, а о самом главном
только намекнуть вскользь? К сожалению, если такая попытка и бы-
ла, она вряд ли удалась. Повторяем, именно так писали в эти годы и
многие другие авторы.
Бахыт Кенжеев в повести «Портрет художника в юности» (Ок-
тябрь. — 1995. — № 1) избирает плацдармом не ближнее будущее, а
близкое прошлое. Но интонировано его творение па удивление по-
хожим образом. Даже древние греки опять выходят на сцену! А де-
ло обстоит так. Герой-рассказчик сразу берет быка за рога — не-
известно за что и зачем уже в первых строках выставляет «рожки»
всему честному миру: «Я появился на свет от честных родителей в
Москве, которой оставалось еще три неполных года бедовать под
железной пятой престарелого диктатора, вступать под мраморные
своды лучшего в мире метрополитена имени Кагановича, разделять
праведное негодование диктора Левитана на происки американско-
го империализма и его же задушевный восторг при чтении офици-
альных реляций о трудовых победах, — иными словами, в 1950 го-
ду, в середине века, столь же многострадального и бестолкового, как
и все миновавшие, а вероятно, и будущие века...». Такая вот «абсо-
лютная» ирония — папе с мамой достается наравне с Кагановичем,
метрополитеном и всеми будущими веками. Метрополитену — не
иначе как зато, что он и впрямь долго был лучшим в мире, да и сейчас-
опять станет таковым, если его поприбрать и подремонтировать!
(Кстати, мы в метро и по сей день еще ездим — так при чем гут «еще
три неполных года»? Фраза ведь явно не отредактирована и
сбивчива по смыслу.)
28
Так вот. о древних греках. Время идет, герой предается вос-
поминаниям и пересказывает новейшую историю, слегка пута-
ясь в событиях и датах. На дворе уже не диктатура, а истинная
хрушевщина. Забугорные голоса режут правду-матку, что «в ка-
кой-нибудь Америке» у его семьи «было бы два автомобиля». Но
еще не приспела пора прозреть, и подросток блуждает в тумане
и дурмане тоталитаризма, когда родители дарят ему на Новый
год не балалайку какую-нибудь, а лиру! Дело тут в том, что его
родной дядя, ну конечно, жертва культовских репрессий, носил
«грубоватый хитон» поверх гимнастерки и был не каким-то там
советским поэтом, не просто членом Массолита, а в гомеровском
роде аэдом. Нетрудно понять, что мы докопались до той сю-
жетной «изюминки», до того «жемчужного зерна», ради которо-
го едва ли не сочинена вся повесть. Теперь герой погружается в
особую науку для посвященных — «экзотерику», обретает раз-
ные возвышенные знакомства, и хотя принужден все же и в уни-
верситет поступать, и в стройотряд ехать, печать избранности
незримо присутствует на его челе... Звучит насмешливо, но
снобизм и у способного автора неизбежно выглядит комично.
Однако с полной серьезностью хотим добавить следующее.
Б. Кенжеев вообще-то яркий поэт, и не гадая, его ли стезя — про-
за, нельзя не признать, что за всеми вышепересказанными выдум-
ками, за всей иронической бравадой его героя угадываются и
прощание с личными несбывшимися мечтами, и искренность не-
много наивного, видимо, доброго по своей природе, растерянно-
го человека, который на сегодняшнем историческом распутье не
может понять, «куда несет нас рок событий». Поскольку в пору
социальной «желтой лихорадки» рубежа 80—90-х годов мозги
были промыты — всем, кто на это податлив, — весьма радикаль-
но, подобная растерянность — лишь знак личной незаурядности.
Человеку кажется, что оказались ложными его идеалы? В наше
время это рядовая ситуация. Ничего, время даст и разобраться в
себе, и «перепроверить» идеалы: какие впрямь были ложными, а
какие — нет.
Другой поэт — Сергей Гандлевский тоже создал повесть под на-
званием «Трепанация черепа» с подзаголовком «История болезни»
(Знамя. — 1995. — № 1). Опять политика, опять недавнее прошлое,
опять размашистая ирония «во все стороны»... Герой Гандлевского
не находит ничего лучшего, как демонстративно отстраняться и от
нашего «развороченного бурей быта», и от самих бурь, так его разво-
ротивших. Например, он не обходит, а «с нажимом» обрисовывает
небезызвестные «августовские дни» 1991 года и свое в них личное
29
участие. Девятнадцатого августа ему на даче утром «сосед крикнул
через забор, что Горбачева сместили и правильно сделали», герой
поехал в Москву и на весь день взялся за ремонт квартиры. Двадца-
того — ночевал у тещи. «21 августа снова проходило в трудах правед-
ных по благоустройству жилища». Позиция недвусмысленная.
Затем «человек 70 было принято заочно и скопом в прогрессивный
Союз писателей после августа 1991 года. Сам этот заглазный прием
был щелчком по носу: предполагалось, что всем невтерпеж. По
дареному коню в зубы не смотрят. К августовским баррикадам я от-
ношения не имел». Словом, как говаривал Пастернак, «какое, ми-
лые, у нас тысячелетье на дворе». Поза для людей богемы почти
«типовая»... Впрочем, всегда приятно, если человек в августовские
ночи добропорядочно спит под присмотром тещи, а не слоняется по
городу.
В основном произведение наполнено лишенными всякой сюжет-
ной символики эпизодами биографии героя, который приятельст-
вует, между прочим, с тем же Кенжеевым, как и с рядом других ли-
тераторов своего поколения, не без едкости вставляет некоторым
из них шпильки на тему их творческой неискренности и ведет
обычную «личную жизнь». В жизни этой играет свою роль хорошо
известный нашему человеку принцип «я от Ивана Ивановича», про-
ходящий в повести своеобразным, возможно, непредумышленным
рефреном. Например, поступает герой на филологический факуль-
тет. Мнется, жмется, «отвечал плохо, но экзаменаторша слышала
мою фамилию от своей приятельницы». Стал филологом герой! Или
приспело ему на прием к врачу. «Вам Саша кем приходится?» —
выясняет доктор айболит важный нюанс его анамнеза. «Брат», —
обреченно признается герой. «Ну, желаю удачи...». Это вам крутые
реалии жизни нынешних «детей Арбата» (до которой рядовые чита-
тели в большинстве своем «не созрели»)» а не вяло придуманные
Б. Кенжеевым сентиментальные лира да хитон!
Волна в высшей степени популярных в годы «перестройки» лите-
ратурных упражнений на тему культа личности Сталина на протя-
жении 90-х годов уже явно быстро спадала. Объективная причина
этого — опять-таки в самой нашей жизни. Ни Батыем, ни Грозным,
ни Сталиным, ни иными какими фигурами из заведомого прошлого
не проймешь теперь народ страны, население которой ежегодно без
всякого НКВД сокращалось в 90-е на миллион человек. Людям из
этого миллиона не легче от того, что они погибли не по приговорам
распоясавшихся «троек», а были зверски замучены всякими религи-
озными фанатиками и ошалевшими националистами, за плату «уб-
раны» наемными киллерами или походя убиты нарабатывающими
авторитет в своем кругу разномастными «джентльменами удачи»!..
30
Однако в «повествовании» Геннадия Красухина «Два дня в сен-
тябре» все же является читателю персонаж по фамилии Сталин
(Юность. — 1995. — № 3). К сожалению» автору вряд ли удалось избе-
жать стереотипов «разоблачительной» журналистики времен «пере-
стройки» (а там все-таки было немало откровенного и разухабистого
вранья)1. Его Сталин написан в духе именно шаблонных истерико-
«перестроечных» схем и даже газетных «уток»: само собой, это исчадие
ада и капище пороков, взбалмошный садист и оголтелый марксист,
мучитель и предатель. По воле автора он несет ахинею перед писате-
лем-конформистом Надеиным и даже его мучает, заставляя вместо
любимой водки пить вместе с собой «легкое вино». Пресмыкавшийся
перед вождем Надеин в свою очередь по-сталински измывается над
директором школы, где учится его сын. Понятно, что потом и дирек-
тор, тоже порождение «системы», отыграется на ком-то из своих
подчиненных, и так вся подноготная «тоталитарного» режима посте-
пенно откроется читателю... Затея довольно наивная.
Впрочем, в «повествовании» есть и вторая линия — тоже «куль-
товская», но куда более занятная. Дело вот в чем. Пока рекомый
«Сталин» топчет и приводит в дрожь писателя Надеина, а также
предается на литературных страницах банальным размышлениям,
написанным для него автором, про «родного Сталина» сочиняет бес-
помощные детские стихи один московский пионер-отличник. Он по-
казывает стихи в школе. И — завертелось колесо! «Система» зара-
ботала, и она начинает привычно «выдувать» из вундеркинда, но не
просто мыльный пузырь, а что-то вроде очередной Мамлакат. Юный
пионер не без удовольствия уже ездит в составе «приветственной
бригады» па «роскошном черном “ЗИСе”». Так бы, глядишь, со вре-
менем ездил и в составе какой-нибудь «правительственной делега-
ции», но что-то дает в системе сбой... Из «повествования» не ясно,
что именно. Однако, судя по времени действия, юный пиит просто
лишился своей «Фелицы» — ведь реальный Сталин как раз в изо-
бражаемые дни умер! «Испортил песню», как говаривал известный
герой М. Горького.
Судить же о том, как в произведении обстоит с художественно-
стью, — в конечном итоге все-таки дело читателя. Не станем ему
мешать.
«Два рассказа» Вяч. Пьецуха (Октябрь. — 1998. — № 9) — еще
один шарж па реальность, художественная мотивировка которого
также неясна. По правде сказать, эти творения довольно известного
1 С такого рода ложью современное научно-объективное исследование: Се-
манов С., Кирдашев В. И. В. Сталин. — М., 1997.
31
писателя («Паскалеведение на ночь глядя» и «Кончина и коммен-
тарии») особого читательского восторга у автора этого учебного по-
собия не вызвали. Обычно подобные зарисовки все-таки остаются
в личной писательской лаборатории, то бишь в письменном столе.
Невнятное, не имеющее четкой смысловой «фокусировки» пропа-
гандистское иронизирование над так называемым «советским мента-
литетом» (котороеу читателей давно навязло в зубах) и одновремен-
но иронизирование над христианскими представлениями о грехе,
смерти, воскресении, аде и рае ( которое попросту не очень уместно).
В первом рассказе можно усмотреть попытку пародии па какие-то
дискуссии философов-материалистов, во втором, содержащем
вариации на тему первого, герой по имени Иван Иванович Озеркам
вопреки материализму попадает на тот свет. Но «ад» оказывается
чем-то вроде пресловутого «сталинского» исправительно-трудово-
го лагеря, за забором которого, насколько можно понять, автор по-
местил некую пародию на рай... Писатели, кстати, тоже томятся в
аду — в аду легковесной пьецуховой иронии, ибо, как говорится в
«Кончине и комментариях», «писательское занятие само по себе
грешно». В случае с «Двумя рассказами» и их автором оно, пожа-
луй, так и есть. Кстати, потребность при всяком упоминании Бога и
греха издевательски загоготать — не это ли как раз черта (и черта
непривлекательная) пародируемого В. Пьецухом менталитета? Иро-
ния, гротеск — стихии, не чуждые литературе великого Гоголя, Сал-
тыкова-Щедрина, Булгакова. Но дело, вероятно, в том, на каком
уровне человек иронизирует, и в том вообще, что это за ирония.
К тому же есть вещи, которыми не шутят, и есть вещи, над которы-
ми просто лучше не шутить.
* ♦ *
Теперь уместно «по контрасту» переключиться на произведения,
составляющие нелитературный курьез, как, по большому счету, вы-
шерассмотренное, а гордость художественной литературы 90-х. Как
правило, их авторы узнаются, что называется, с первого взгляда.
Причина этого коренится в том, что «у всякого великого писателя
свой слог (стиль в узком прямом смысле. — Ю. М.)... слог делится
на столько родов, сколько есть на свете великих или, по крайней
мере, сильно даровитых писателей. По почерку узнают руку чело-
века... — по слогу узнают великого писателя... Если у писателя нет
никакого слога, он может писать самым превосходным языком, и
все-таки неопределенность и — ее необходимое следствие — много-
словие будут придавать его сочинениям характер болтовни... Если
у писателя есть слог, его эпитет резко определителей, каждое слово
32
стоит на своем месте, и в немногих словах схватывается мысль, по
объему требующая многих слов»1.
Перейдем же к нынешнему творчеству крупнейших писателей,
завоевавших литературное признание в предыдущие десятилетия.
«ПИРАМИДА» ЛЕОНИДА ЛЕОНОВА
Прежде всего логично обратиться к последнему произведению
Леонида Леонова — его роману «Пирамида», опубликованному в
1994 году и имеющему жанровый подзаголовок «роман-наваждение
в трех частях».
Леонов Леонид Максимович (1899—1994) — прозаик, драма-
тург. Герой Социалистического Труда,лауреат Гэсударстпвен-
ныл премий СССР, автор романов «Вор» (1928), «Сотъ» (1931),
«Русский лес» (1954) и мн. др.
В предисловии к этой публикации (от 24 марта 1994 года) сам
Леонов говорил: «Не рассчитывая в оставшиеся сроки завершить
свою последнюю книгу, автор принял совет друзей публиковать ее
в нынешнем состоянии. Спешность решенья диктуется близостью
самого грозного из всех когда-либо пережитых нами потрясений —
вероисповедных, этнических и социальных, — и уже заключитель-
ного для землян вообще. Событийная, все нарастающая жуть ухо-
дящего века позволяет истолковать его как вступление к возрастно-
му эпилогу человечества: стареют и звезды».
В сюжетно-образном плане роман как будто выглядит, особенно
па первых порах, по-своему традиционным, провоцирующим на-
глядные аналогии с некоторыми другими произведениями русской
литературы XX века, прежде всего с «Мастером и Маргаритой»
М. Булгакова. В самом деле, сюжет его начинается в Москве конца
30-х годов. В качестве главного героя выступает посланный в наш
мир ангел (на Земле он живет в человеческом обличье и даже под
фамилией Дымков); здесь же и дьявол во плоти — под именем про-
фессора Шатаницкого, «адская дыра» которого размещается «на
Шестом этаже засекреченного института в длинном коридоре с книж-
ными шкафами»... Однако по мере знакомства с произведением ста-
новится ясно, что дальше общих совпадений дело не идет. Содер-
жание «Пирамиды», пожалуй, несколько философски-громоздко, но
соверше! и ю ори гипал ьi го.
1 Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. — М.. 198t. — Т. VII. — С. 38.
3-1227
33
Первые строки рассказчик посвящает тому, как в конце 30-х, после
премьеры одной своей «опальной пьесы», ждал «наихудших послед-
ствий» и написал уже объяснительное «письмо вождю». Но устав от
напряженного ожидания «стука в дверь», отправился однажды «на вы-
лазку» и попал на Старо-Федосеевское кладбище. В кладбищенском
храме, куда он случайно забрел, подходила к концу Всенощная.
«Поющая девочка на клиросе, — сообщает рассказчик, — сразу при-
влекла мое вниманье. Худенькая и простенькая, она могла показаться
дурнушкой, не мне однако. Сияние пылающих свечей поблизости при-
давало юной певице призрачную ореольность, усиленную набро-
шенным с затылка газовым шарфиком. Кроме того, во всем ее облике
читалась та кроткая, со скорбной морщинкой у рта отрешенность от
действительности, возмещаемая ранним прозрением вещей, недос-
тупных ее ровесницам, что в простонародной среде всегда служила
приметой особого благоволения небес, а в науке — проявлением ду-
шевного расстройства. Время от времени, склонив голову на бочок,
она не по возрасту озабоченно внимала кому-то прямо перед собою,
и я осторожно сменил место — узнать, кто ее незримый собеседник».
Девочку зовут Дуня, она дочь местного священника о. Матвея
Лоскутова. А ее собеседником оказывается... сошедший с церков-
ной фрески ангел. И вот автор принимается за это новое повество-
вание, отложив другие замыслы, пока «через кончик пера, как по
трапу, не сойдет на бумагу скромная, с веснушками и в ситцевом
платьице, снаружи ничем для глаза не примечательная девочка со
старо-федосеевской окраины».
Перед художником «смутная, пока столь заманчивая на дальнем
прицеле и, оказалось впоследствии, неосуществимая тема размером
в небо и емкостью эпилога к Апокалипсису. Мне предстояло уточнить
трагедийную подоплеку и космические циклы большого Бытия, слу-
жившие ориентирами нашего исторического местопребывания, что-
бы примириться с неизбежностью утрат и разочарований, ибо здесь
с моей болью обитал я.
Хмурое небо конца тридцатых годов со зловещими тучками еще худ-
ших потрясений на горизонте не располагало к живописанию подлин-
ной, тогдашней действительности, полностью осознанной современ-
никами лишь к концу столетия».
Сложность опубликованного произведения соразмерна сложно-
сти этой «неосуществимой темы». Над «Пирамидой» много пред-
стоит размышлять и спорить литературоведам и критикам. Они уже
этим занимаются, причем некоторые люди, не избывшие «ком-
сомольский задор» или желающие показать себя «правовернее
34
римского папы», успели обвинить роман писателя в «сатанизме»
(как доброхоты делают это и с булгаковским «Мастером и Марга-
ритой»)...
Дело в том, что среди авторов, пишущих о литературе в наши
дни, встречаются несамостоятельные умы, безусловно, испытываю-
щие неосознанную тоску по теоретической опоре, которую ранее они
или их учителя и предшественники обретали в «марксистско-ленин-
ской методологии». В поисках какой-то иной, новой, авторитетной
опоры или подпорки они обращаются, что вполне объяснимо, к пра-
вославию, к святсютеческому наследию, понятому и примененному,
однако, чисто светским, мирским образом. Православное христиан-
ство и богословие не есть теория литературы. Более того, будучи
приучены прежней методологией непременно бороться с узко по-
нятым «инакомыслием», они пытаются делать это и сейчас, уже с
новых позиций. Бывало, такое делалось от имени партии и все того
же комсомола, теперь, получается, отдельные частные лица полага-
ют правомочным творить сие от имени церкви. (Впрочем, Н. С. Лес-
ков подобное занятие еще в XIX веке не без едкости называл
«священноябедничеством».) Умолчать о сиих «пионерах» и «ком-
сомольцах» было бы неверно, так как они, как правило, обладают
кандидатскими степенями, да и не только кандидатскими. При этом
заметим в скобках, что поскольку церковь заведомо никого из них
на этакую «духовную брань» официально отнюдь не уполномочива-
ла и не благословляла, постольку тема гордыни и все, что из нее вы-
текает, напрашиваются сами собой. Более того, свои личные мнения
о православии и его идеях подразумеваемые авторы порой выдают,
да и искренне принимают, за сами эти идеи, из чего вытекает еще
ряд попятных следствий... Не хотелось бы отвлекаться на подроб-
ное обсуждение такого полного отсебятины «конфессионального»
подхода к «Мастеру и Маргарите» и «Пирамиде». Напомним лишь
элементарное.
Так, некорректно приписывать писателю мысли его литератур-
ных героеч — герой может высказывать и нечто противоположное
взглядам автора. Например, в первой части «Пирамиды» есть под-
линно трагическая сцена. Бывший дьякон Никон Аблаев, затрав-
ленный «атеистическими» подручными Шатаницкого, дает им
согласие «на большом рабочем собрании» публично отречься от ве-
ры. Затем он сообщает о своем грехе священнику о. Матвею, а тот
неожиданно говорит дьякону о своем грехе — явно апокрифическом
по происхождению личном понимании сути «голгофского подви-
га» Иисуса Христа на Земле. Или далее ангел Дымков подробно
излагает студенту Никанору сложную картину мироустройства. За-
тем Никанор пересказывает услышанное повествователю, писателю
3*
35
Леониду Максимовичу. Тот в свою очередь сообщает все читателю,
сетуя на неизбежные искажения первоначального смысла и вслед-
ствие двойной передачи, и по причине недопонимания юношей
Никанором услышанного (у него «половина улетучилась из памя-
ти, а сохранившаяся успела подернуться налетом отсебятины»)..
В итоге в книге развернута картина мироздания, рядом моментов
отличающаяся и от данных современной науки, и от православно-
христианского ее понимания. Или еще пример: некий «старик
Дюрсо», он же Бамбаласки — один из земных искусителей ангела
Дымкова, — выражает мнение о невозможности Божественного чуда.
Это снова отнюдь не голос автора, а голос его персонажа.
Такого рода сцены, повороты сюжета и персонажи естественны
для художественного произведения. И уж вовсе неуместно критику
или литературоведу пытаться осуждать «с позиций православия»
книги, которые никогда не осуждала и не выказывает намерения осу-
ждать церковь. Все те же «Мастер и Маргарита» и «Пирамида» не
одиноки в том, что содержат художественное изображение «дьяво-
лиады» и всякою рода относящихся сюда смежных явлений и фигур.
Для полноты картины давайте уж тогда атаковать произведения
Антония Погорельского, Ореста Сомова, Владимира Федоровича
Одоевского, Алексея Константиновича Толстого и многих других
русских писателей XIX века. Да что там — «Пиковую даму» Алек-
сандра Сергеевича Пушкина, «Майскую ночь», «Ночь перед Рож-
деством», «Портрет» и вообще добрую половину произведений Ни-
колая Васильевича Гоголя, целый ряд повестей Ивана Сергеевича
Тургенева («Призраки», «Странная история», «Клара Милич» и др.),
«На ножах» и «Белого орла» Николая Семеновича Лескова... Типо-
логически же такие осуждения более всего напоминают известные
порывы вульгарных социологистов 20-х годов осуждать те или иные
произведения «с позиций марксизма».
Не дерзая со своим ограниченным личным, мирским и светским,
жизненным кругозором ответно вещать «с позиций православия»,
позволим себе просто напомнить читателю беседу «К юношам» свт.
Василия Великого. Излагаемое им (именно православное) отноше-
ние к художественным произведениям, несомненно, весьма полез-
но знать. Так вот, имея в виду произведения греческих и римских
(языческих) писателей, он говорит, 1гго «когда пересказывают вам
деяния или изречения мужей добрых, надобно их любить, соревно-
вать им и, как можно, стараться быть такими же», но зато «когда
доходит... речь до людей злонравных, должно избегать подражания
сему...», так что, «собрав из сих произведений, что нам свойственно
и сродно с истиною, остальное будем проходить мимо». «И как
срывая цветы с розового куста, избегаем шипов, — заканчивает
36
свт. Василий Великий, — так и в сих сочинениях, воспользовавшись
полезным, будем остерегаться вредного»1.
Если так удается обходиться даже с творчеством древних язычни-
ков, то уж в произведениях русских писателей, великих и просто
талантливых, тем более можно и должно находить полезное и род-
ственное истине.
Итак, последний роман Л. Леонова будит страсти... Тем важнее
трезво и спокойно анализировать его органичными для литерату-
роведения филологическими методами. Эта книга требует отдель-
ного обстоятельнейшего разговора, и здесь укажем лишь на некото-
рые узловые моменты ее сюжетно-образной структуры.
Вначале Дуня и Дымков задумывают вершить на Земле добрые дела
«посредством сверхъестественного вмешательства», т. е. чуда, на кото-
рое герой способен как ангел. «Чудо нужно людям как хлеб и воздух, —
говорит повествователь, — они чахнут без чуда... Чудо — это когда не
знаешь, как это сделано». Однако Дуня решает посоветоваться с отцом:
«— Сама по себе затея похвальная, — заговорил о. Матвей, сокру-
шенно опуская взор. — Но ведь если дело доброе — значит справед-
ливое, а справедливое — то значит поровну, а коли поровну — враз
они привыкнут, а стоит попривыкнуть — опять за бунт да богохульство
примутся...».
Между тем Дымков куда-то пропал, и лишь позже выяснилось,
что он встретил «старика Дюрсо», который посоветовал ему «раз-
вернуть дарование» — делать чудеса в цирке, где они будут воспри-
ниматься как ловкие фокусы «без риска в трибунал». Тем временем
беды, за которыми угадываются козни Шатаницкого и его свиты,
одна за другой обрушиваются на семью священника Лоскутова. Тот
даже пытается, спасая семью, исчезнуть, пойти в странники. Сама
логика изображаемой эпохи быстро пресекает этот порыв, однако в
своих странствиях о. Матвей успевает узнать истинно добрых рус-
ских людей — горбуна Алешу и его мать. На фоне этих бед развер-
тывается автономная сюжетная линия гонителя семьи фининспек-
тора Гаврилова и его дяди, бывшего полицейского провокатора.
Роман недоработан автором, о чем успел сказать и сам Леонов, —
это заметно по слабой взаимосвязанности некоторых линий, механи-
ческой компоновке ряда глав, некоторой перегруженности яркой и са-
мобытной леоновской фразы, неизменной витиеватости прямой речи
его героев, затянутости их монологов, подолгу не прерываемых
комментирующими репликами повествователя, и иным подобным
' Свт. Василий Великий. Творения. — М., 1846. — Ч. IV. — С. 348—349.
37
признакам. Однако прекрасно выписаны разноречивые характеры —
кроме названных выше персонажей, это, например, старший сын Лос-
кутова Вадим, профессор Филуметьев, комиссар Тимофей Скуднов,
Сталин, а с другой стороны, начинающая «светская львица» Юлия
Бамбаласки, ее приятель режиссер Сорокин и др.
В отличие от М. Булгакова, который в «Мастере и Маргарите»
неоднократно акцентирует внимание на опасной притягательности
сатанинского Зла, привлекающего некоторых своей экстравагант-
ностью и эффектами (образы Воланда и членов его свиты), Л. Лео-
нов изображает страшное страшным. Впрочем, скучающая Юлия,
которая склонна разыгрывать из себя оригиналку, пытается флир-
товать с ангелом Дымковым, но при этом не прочь сблизиться и с
его духовными врагами. По-видимому, они ей кажутся романтичнее.
«Наверное, у вас имеются интересные знакомства и в кругу дьяво-
лов?.. — вопрошает она его однажды. — Судя по литературным
источникам, эти адские господа всегда такие целеустремленные, мус-
кулистые, волевые... в противоположность вам!»
В прямое идейное столкновение с «профессором атеизма» Ша-
таницким в «Пирамиде» вступает о. Матвей Лоскутов. В романе он
вряд ли правильный и точный выразитель православно-христиан-
ского вероучения, которому часто пытается давать самостоятельное
истолкование в русском простонародном духе. Зато это человек
инстинктивно, но точно чувствующий противоположное — где кро-
ется, в чем заключено сатанинское Зло — и смело защищающий от
него позиции Добра. Отец Матвей сразу дает понять заявившемуся
к нему якобы для некоего диспута «профессору», что догадывается
об его истинной сути:
«Небось сами замечали, у всех у вас, у атеистов, что-то общее в лице
написано... из всех вас он выглядывает, как из телефонной будки*.
Начинается долгий, прямой со стороны священника и уклончивый со сто-
роны Шатаницкого, разговор на темы веры и неверия. «Профессору» уда-
ется вначале отвлечь наблюдательного собеседника рассказом, как он
когда-то «под видом рыбака» наблюдал на Тивериадском озере за
действиями «его» (то есть Христа). Однако в конце концов о. Матвей не-
двусмысленно требует от него открыться, кто он есть на самом деле:
«...Потрудитесь хотя бы раздельно назвать три загадочные буквы, кои-
ми обозначается личность обсуждаемого лица, точнее занимаемая им
должность в мироздании!..»
Ответ гостя покончил с сомнениями:
«— Хочешь гортань мне сжечь, честной отец? — ощерясь, словно
ему нечто прищемили, просипел Шатаницкий. <...>
38
— Немедленно изыди из моей убогой храмины, пока я не шарахнул
тебя чем попало по ногам, треклятый,—сиплым шепотом вскричал слов-
но из столбняка пробудившийся хозяин, наугад шаря вкруг себя не иначе
как бутыль с крещенской водой, оставшуюся дома на подоконнике».
Силы, олицетворяемые Шатаницким, то и дело с невероятным на-
хальством и хитростью вмешиваются в идущие в стране общественные
преобразования, небезуспешно стараясь провоцировать иррациональ-
ные жестокости и вообще направлять ход дел в нужное им русло. На-
мереваясь вершить одно, страна фактически постоянно делает нечто
другое и даже прямо противоположное. Ближайший соратник Стали-
на Скуднов обладал совестью и разумом, тайно поддерживал своих
земляков Лоскутовых, а затем и Д ымкова (питая слабость к человечес-
кой «необыкновенности»). Но вот всесильный комиссар по проискам
названных сил при вероятном участии другого сталинского прибли-
женного, некоего Никиты, обречен на казнь по ложному обвинению.
Отцу Матвею случайно довелось видеть его арест и «узнать того суро-
вого солдата Первой мировой войны, шибко поседевшего за истекшие
бурные годы. Даже с поникшей головой, Тимофей Скуднов шагал
с большим достоинством, как бы в раздумье...».
Поэт Вадим Лоскутов искренне преклоняется перед вождем Ста-
линым. При этом его чувства не так уж слепо-фанатичны и наивны: в
разговоре с Никанором Вадим подробнейшим образом философски
обосновывает свое личное понимание величия исторической миссии
вождя совершившей революцию страны. С его взглядами можно не
соглашаться, и их один за другим стремится исчерпывающе оспорить
Никанор. Но Вадим последователен и, что несомненно, субъективно
движим желанием добра человечеству. Однако те же беспощадные си-
лы вскоре срабатывают с обычной своей коварной неотразимостью:
Вадима арестовывают, потом он погибает в лагере «при попытке кбег-
ству», и Сталин, сам того не зная, лишается еще одного из умнейших,
а главное, честнейших своих сторонников на стезе построения нового
общества... Интересно и важно для понимания леоновской трактовки
образа Хозяина, что именно Сталин, с ног до головы опутанный мно-
гочисленными Шатаницкими и умело подталкиваемый ими на все но-
вые бессмысленно-жестокие деяния, не верящий уже кажется никому
из людей, словно смутно догадываясь о том, кем окружен, и пробуя
освободиться, в конце концов пытается сознательно искать опоры
в ангеле Дымкове. Он вызывает его к себе и пускается в подробнейшие
откровения, не лишенные весьма здравых мыслей. Например:
«Отвергая роль гениальной личности в истории, с упором на без-
ликое стандартное большинство, мы не учитываем удельный вес дру-
гой фланговой крайности, присутствующей там в гораздо большем
39
проценте. Имеется в виду так называемая бездарность, чаще всего
кристаллизующаяся в понятии круглого дурака*.
Сталин гордится историческим прошлым возглавляемой им державы:
«Любой меч длиною от Балтики до Тихого океана сломился бы на
первом же полувзмахе, кабы не секретная присадка к русской стали. <...>
В преизбытке владея землицей по самый Уральский хребет, на кой черт
без госпонуждения сквозь таежные топи и кучи гнуса все глубже заби-
рались в Сибирь всякие Хабаровы да Ермаки? <...> Не исключено и пыт-
ливое, Колумбово любознайство — откуда солнце всходит, куда девает-
ся? Но истинное объяснение тяге людской в смертельную неизвестность
надо искать в чем-то другом... Наконец, что связывало в единую волю
бородатый, лапотно-кольчужный сброд с опознавательным паролем
в виде медного креста на гайтане?»
В заключение Сталин предлагает Дымкову «подключить вас, та-
инственного пришельца неизвестно откуда, к пошатнувшейся на-
шей действительности», что означало, как поясняет повествователь,
приглашение «к совместной отныне деятельности на благо челове-
чества». Правда, Хозяин тут же весьма неудачно «успокаивает» ан-
гела, что три информированных об этой готовящейся деятельности
посторонних лица «через недельку» в целях укрытия государствен-
ных секретов умрут от «неведомых причин» (сославшись при этом,
что именно такова древняя восточная практика сохранения подоб-
ных секретов), затем расстается с потрясенным ангелом. Их сотруд-
ничество не состоялось: Дымков вскоре покидает нашу планету.
Важно помнить, что сюжетные перипетии, подобные затронутым,
вписаны автором в эсхатологический контекст, переплетены с моти-
вами Апокалипсиса, с личными раздумьями о близости жизненно-
го финала человечества, о миссии человечества во Вселенной и ины-
ми подобными сложнейшими вопросами. Повторяем, над последним
произведением Леонида Максимовича Леонова литературоведам
работать и работать. Тем более что в опубликованной редакции
в текст не вошли многие подготовленные автором материалы.
Много можно было бы высказать соображений по поводу назва-
ния книги. Форму пирамиды имеют культовые сооружения и гроб-
ницы древнейших народов. В Подмосковье ныне, как известно,
ученым А. Голодом в экспериментальных целях воздвигнуто на про-
тяжении 90-х годов несколько пирамид (одна из них — возле
Рижского шоссе). Энтузиастом изучения происходящих внутри
пирамиды необъяснимых явлений выступает космонавт Г. Гречко.
О загадочных свойствах пирамиды, внутри которой, по некоторым
данным, осуществляются пространственные перестройки, изменя-
40
ются свойства ряда веществ и происходит много иных интересных
процессов, уже были вызывающие интерес публикации. Хочется
верить, что тут не шарлатанство. Таким образом символика назва-
ния романа неожиданно «прорастает» даже в таинственные явле-
ния реального мира...
Но главное то, что «Пирамида» возвышается в нашей литературе
90-х годов XX века, служа в ней мощным одухотворяющим факто-
ром и достойно венчая земной и творческий путь одного из величай-
ших русских художников столетия.
-------------
ВАЛЕНТИН РАСПУТИН СЕГОДНЯ
Из ныне живущих писателей автор этого пособия как читатель
никого не смог бы поставить выше Валентина Распутина, рассказ
которого «В ту же землю...» (Наш современник. — 1995. — № 8) —
как «маленькая трагедия» все из того же нашего сегодня. Тут в центре
повествования смерть человеческая.
Распутин Валентин Григорьевич (род. в 1937 г.) — прозаик,
автор романов и повестей «Живи и помни» (1974), «Прощание
с Матёрой» (1976), «Пожар» (1985) и др., лауреат Государ-
ственной премии СССР (1977). Живет в Иркутске.
В пятиэтажке на улице загазованного выше всякого разумения
промышленного сибирского города умирает старушка, приехавшая
из деревни к родне пережить зиму, и немолодая дочь, уже два меся-
ца безработная, не имея средств, решает похоронить ее тайком, вне
кладбища. Какая жуть, скажете вы. Но все мы знаем, что в нынеш-
ней, порой нечеловеческой жизни подобной и иной жути случается
немало. Нашлись два человека, которые поняли безвыходное поло-
жение несчастной дочери и решили ей помочь. Совершенно незна-
комый парень, представившийся Серегой, выдалбливает в сосняке
за городом страшную яму, потом двое мужчин вывозят старушку на
обыкновенной «Ниве» и помогают дочери похоронить ее.
«... — А что, — громко и облегченно говорил Серега, со стаканом
водки в руке оглядывая оставляемый холмик. — Хоронят же при доро-
гах шоферов... Какая разница — где?! В ту же землю...*
По весне женщина навестила могилу матери на лесной полянке
«и ахнула: по обе стороны от материнской могилы вздымались еще
два холмика». Но главное потрясение было впереди. Один из двух
выручивших се тогда мужчин вответ на ее расспросы «глухо сказал»,
41
что рядом с матерью похоронен и тот самый Серега. Оказывается,
простецки назвавшийся так, одним именем, парень был офицером
«органов»: «Внедрили его к бандитам в охрану. И сами же выдали
на растерзание».
Ошеломленная женщина пытается что-то еще выяснять у его друга.
«— Я тебе скажу, чем они нас взяли, — не отвечая, взялся он рассу-
ждать. — Подлостью, бесстыдством, каинством. Против этого оружия
нет. Нашли народ, который беззащитен против этого».
В собрании сочинений В. Распутина наберется немного томов.
Он пишет кратко, но смысловая емкость его прозы всегда впечат-
ляюща. Когда он пишет повесть, ее так и хочется назвать романом.
Этот рассказ содержателен, как крупнообъемная повесть. Никогда
Распутин-стилист не интересовался, хоть и коренной сибиряк, мест-
ной экзотикой, всякими бурыми медведями, бурными реками. Он
если и удивлял читателя, то не внешними эффектами, а иным — си-
лой таланта, энергией мысли.
В годы «перестройки» и в начале 90-х Распутин много работал
в публицистике, а это побуждало досужих людей ко всякого рода
«прогнозам». Но писатель из прозы не ушел. Меня лично всегда
поражала наивность чьих-то явных надежд на прекращение им
художественного творчества. (В 90-е годы бросили творчество
(«исписались») некоторые авторы невысокого полета, для которых
литература была просто формой нетрудного и достаточно обильно-
го заработка. Как только литературная работа стала совершенно без-
доходной, она утратила для этих лиц свой основной побудительный
стимул и лишилась в их глазах смысла. Как правило, они «нашли
себя» в коммерческих структурах либо в иных нетворческих сфе-
рах деятельности.) Ведь Валентин Распутин не занимается «сочини-
тельством». Он лишь необыкновенно талантливо рассказывает
о жизни страны и того народа, частицу которого составляет.
В 1996 году В. Распутин получил престижную ныне у писателей
премию конкурса «Москва — Пенне». Его соперниками в финале
оказались Л. Петрушевская и Ф. Искандер, представившие толстые
книги в ярких обложках. Распутин новыми книгами тогда не распо-
лагал и на конкурс предъявил журнальные ксерокопии двух рас-
сказов — «В ту же землю...» и «В больнице». Победили именно его
рассказы.
Герой «В больнице» (Наш современник. — 1995. — № 4) — пен-
сионер Алексей Петрович, попавший в больницу для повторной
тяжелой операции. Операция не состоялась: организм все-таки пере-
борол недуг. Но, залежавшись в больнице, герой о многом передумал
и многое увидел. Рассказ, с одной стороны, глубоко психологичен.
Показана душа человека в опасной для его жизни ситуации, откры-
вающаяся тон гранью, которую он и сам в себе не знал. С другой
стороны, это еще один распутинский рассказ о России «катастро-
фических» 90-х годов. Когда-нибудь в будущем читатель, вероятно,
не без удивления станет воспринимать неотступно трагедийные
интонации произведений лучших русских писателей нашего вре-
мени — если Бог приведет ему жить в эпоху спокойную и благопо-
лучную. Но нашему современнику эти интонации понятны до боли.
Понятны и постоянные, на грани ссоры прения Алексея Петровича
с соседом по палате, ожидающим в нервно-тоскливой «маете» опе-
рации. Этот человек, в прошлом большой начальник и член обкома,
ныне кипит аффектированной ненавистью к «старому», без конца
«смолит» изрыгающий примитивную пропаганду и рекламную чушь
телевизор, точно грудь материнскую, сосет «мудрость» нынешних
газет, а взгляды Алексея Петровича с идейной четкостью именует
«вражеской пропагандой». Тот отвечает:
«— Что выходит: вы воевали, имели крупную должность, были сво-
им в местной партийной верхушке, вложили в старую систему немало
сил... как же получилось, что вы ее на дух не терпите, будто вы — это
не вы, а что-то, что заново родилось?
Сосед перебил решительно:
— Я за Россию воевал, Россию строил, а не старую систему.
— За Россию, — согласился Алексей Петрович и шумно выдох-
нул. — Вы воевали за нее, да... Но почему тогда, когда эти бесы из научных
институтов, — Алексей Петрович, перегнувшись, далеко вымахнул в сто-
рону телевизора руку, — захватили говорильню и принялись издеваться
над нами... и над вами в том числе... принялись утверждать, что жертва
была напрасной и победа была не нужна... почему вы заслушались, как
дитя, и поверили? Вы Россию защищали...
— Я и сейчас ее защищаю.
— Господь с вами* Если бы на фронте вас убедили развернуть ору-
жие... за Россию... вы бы поверили? Хотя — что я?! Бывало и это. Все уже
бывало. Вот это и страшно, что ничему нас научить нельзя. Но если вы не
развернули оружие там, вы должны были знать, где Россия.
А они развернули. — Снова выпад в сторону телевизора. — И давай из
всех батарей поливать Россию дерьмом, заводить в ней порядки, кото-
рых тут отродясь не водилось, натягивать чужую шкуру. Неужели вас в
сердце ни разу не кольнуло, почему, по какой-такой причине поносят так
русских? В России. Вы ведь русский, Антон Ильич?
— Не видно, что ли? — сосед смотрел на Алексея Петровича ис-
подлобья и сказал холодно, отчужденно.
43
— Пока видно. Есть же у нас свои черты. Но скоро их сострогают.
Скажите, какие же мы с вами русские, если дали так себя закружить?
Хоть чутье полагается иметь, если нет ничего другого. Для вас Россия
в одной стороне, для меня в другой. Нет, не там, где мы с вами были
при коммунизме. Но и не там, где вы видите, совсем она не там... Нет,
Антон Ильич, это не Россия. Избави Бог!»
Вопросы, которые ставит Алексей Петрович, в сходной форме
могли бы прозвучать и в XIX веке, во времена Достоевского,
и в 20-е — первой половине 30-х годов нынешнего века. При всей
неожиданной злободневности обсуждаемая тема актуальна для
самых разных времен истории Отечества. И потому это тема на-
стоящей литературы, одна из тех тем, которые будут свежо звучать
и через многие десятилетия.
Невозможно пройти мимо еще одного сюжетного штриха. Гуляя
в больничном парке, Алексей Петрович нечаянно слышит разговор
юной пары. Она — пациентка больницы — волнуется за своего пар-
ня, предполагая, что тот по какой-то причине (обозначенной в рас-
сказе лишь намеком) скрывается на церковном подворье:
«— Ты скрываешься?
— Нет, — быстро ответил он. — Это пусть они скрываются. Я на сво-
ей земле».
В «Новой профессии» Валентина Распутина (Наш современ-
ник. — 1998. — № 7) главного героя зовут Алеша. Имя, в русской
литературе обладающее весьма выразительной символикой. Когда-
то быстро шедший вверх ученый-физик, которого наперебой пере-
манивали на работу из его лаборатории к себе советские оборонные
ведомства, он в наши времена зарабатывает на жизнь произнесени-
ем витиеватых тостов на ошалело пышных «новорусских» — да при-
том еще сибирских — свадьбах. Проживает он теперь в грязной ком-
натке в общежитии, поскольку из квартиры бывшая жена, которую
он туда ввел, вытеснила его, как лиса зайца. Надежды на обретение
новой крыши над головой у пего нет: ни он сам с его талантами, ни
наука нынешним властям не нужны. Теперь в жизни царят невесть
откуда взявшиеся толстосумы. Они отчаянно плодятся и размно-
жаются, играя по весне несусветное количество свадеб, из которых
каждая тщится затмить другую по размаху:
«В городах, где мало сеют, да много жнут, стало принято теперь иг-
рать свадьбы в мае. То и дело кавалькады машин, одна породистей
другой, разукрашенных отнятыми у троек дугами, колокольцами и шел-
ковыми разноцветными лентами, звенящими и трепещущими на ходу,
да вдобавок еще и кольцами,указывающими, должно быть, на супру-
44
жескую верность, и куклами, кричащими с лакированных капотов ма-
шин, что некому ими играть, — брачные эти кавалькады мчатся к Бай-
калу, с ревностью сталкиваясь со встречными «поездами» еще богаче,
нарядней, длинней и породистей, мечутся по городу, разметывая по
сторонам движение мещан, и, после того, как на Байкале «побрызга-
ют» из бутылок языческому богу Бурхану, подворачивают к православ-
ному храму на венчание. Весь чин венчания выдерживается редко, пол-
номочный человек еще до начала требовательно просит батюшку ус-
корить «это дело», а во время обряда делает нетерпеливые знаки, не
догадываясь, что до возложения венцов на брачующихся завершить
венчание никак нельзя. Торопятся к главному — к столам».
Зачем нм Алеша с его застольными сентиментально-философ-
скими притчами? Об этом он сам так сказал однажды своему другу:
« Если меня они, на ком клейма негде ставить, если они зовут, значит,
Игорь, и они теперешней атмосферой давятся, значит, им кислород-
ная подушка нужна. Хоть в редкие, хоть в святые дни, да нужна».
Мысль понятна. Правда, это лишь слова, сказанные героем о себе.
На деле же он, конечно, нужен, так сказать, кому для чего. Кто-то из
участников свадебного торжества и впрямь неосознанно «задыхает-
ся» (порой от собственной мерзости, надо полагать), кому-то просто
приятно пьяно взгрустнуть от красивых слов «интеллигента», а кто-
то(изтех, что понаблюдательней) небез удовольствия созерцает «жал-
кость» красноречивого Алеши — ведь за километр видно, что он ой
как не преуспел в сей жизни! Так или иначе, Алеша устраивает на по-
добных оголтелых свадьбах всякого, кто приобрел в городе популяр-
ность. Его зовут на эти сборища регулярно, и он сам столь прочно во-
шел в новую роль, что ни к какому ученому творчеству, к работе
«в стол», по зову сердца, его явно не так уж и тянет. Не стыд кромеш-
ный, не вынужденный позор, а — «новая профессия».
Впрочем, читателю самому решать, изображен Валентином Рас-
путиным «брат милосердия» или мягкий по природе человек, легко
и без сопротивления примирившийся (если не поладивший) со злом.
Написана «Новая профессия» с обычным для замечательного рус-
ского писателя мастерством. Много яркой «словесной живописи»,
разухабисто колоритных картин («алешины» свадьбы, чтобы белый
свет удивить, устраиваются нуворишами не только в ресторанах, но
и посередь Байкала — на борту теплохода, — и в иных местах, вплоть
до самых немыслимых). Есть психологическая проникновенность.
Сами же изображаемые времена — в которые талантливый ученый,
еще недавно нужный Отечеству, вынужден «переквалифицировать-
ся» в застольного краснобая для темных личностей — иначе как ди-
ким историческим зигзагом не назовешь.
45
Рассказы В. Распутина «Изба» (Роман-газета XXI век. — 1999. —
№ 1) и «На родине» (Наш современник. — 1999. — № 2) тематиче-
ски близки его произведениям времен «Прощания с Матёрой»,
отчасти «Пожару», однако, естественно, интонированы все теми же
90-ми годами. Кроме того, события, связанные с давним уже пересе-
лением многих сибирских деревень из-за строительства ГЭС и по-
следующим затоплением родных земель, с небольшой дистанции —
в 70-е годы — выглядели в литературе как драма. Теперь же они
в полной степени раскрыли свою трагическую сущность. За ни-
ми — и погубленная природа, и сломанные судьбы. И писатель ви-
дит, азатем рассказывает, к чему через сорок лет привело это волюн-
таристское переселение, теперь еще помноженное на наши «новые
времена».
«Агафья до затопления нагретого людьми ангарского берега жила
в деревне Криволуцкой, километрах в трех от этого поселка, поднято-
го на елань, куда, кроме Криволуцкой, сгрузили еще пять береговых
деревушек. Сгрузили и образовали леспромхоз. К тому времени Ага-
фье было уже за пятьдесят. В Криволуцкой, селенье небольшом, стоя-
щем на правом берегу по песочку чисто и аккуратно, открывающемся
с той или другой сторон по Ангаре для взгляда сразу, веселым сбегом,
за что и любили Криволуцкую, здесь Агафьин род Вологжиных обос-
новался с самого начала и прожил два с половиной столетия, пустив
корень на полдеревни».
При переселении вдовая одинокая Агафья запоздала с переез-
дом, и в поселке, этой поспешно сваренной начальством сборной
солянке, не попала к своим — ее бывшая деревня стала тут Криво-
луцкой улицей, по места уже не было. Избу поставили к чужим.
«Изба была небольшой, старой, почерневшей и потрескавшейся по
сосновым бревнам невеликого охвата, осевшей на левый затененный
угол, но оставалось что-то в ее поставе и стати такое, что не позволя-
ло ее назвать избенкой».
Начав рассказывать об избе как реальном жилище конкретной жен-
щины, Распутин понемногу и естественно все более превращает ее
в символический образ (обратите внимание на название рассказа), сво-
его рода воплощение «крестьянского космоса». Важны незаметность
и ненавязчивость этой происходящей исподволь по ходу повествова-
ния метаморфозы. Нечто подобное происходит параллельно с обра-
зом хозяйки избы Агафьи. Умирает хозяйка — и универсум пустеет
без Человека. Но одновременно этот символический универсум — все
та же, реальная, теперь обезлюдевшая, простая деревенская изба. От-
ныне ей предстоит существовать самостоятельно:
46
«Без хозяйского догляда жилье стареет быстро—постарела до дрях-
лости и эта изба с двумя маленькими окнами на восток и двумя на южную
сторону, стоящая на пересечении большой улицы и переулка, ведущего
к воде, прорытого извилисто канавой и заставленного вдоль заборов
поленницами. Постарела и осиротела, ветер дергал отставшие на кры-
ше тесины, наигрывал по углам тоскливыми голосами, жалко скрипела
легкая и щелястая дверь в сенцы, которую некому и не для чего было
запирать, оконные стекла забило пылью, нежить выглядывала отовсю-
ду — и все же каким-то макаром из последних сил изба держала досто-
инство и стояла высоконько и подобранно, не дала выхлестать стекла,
выломать палисадник с рябиной и черемухой, просторная ограда не
зарастала крапивой, все так же, как при хозяйке, лепили ласточки гнез-
да по застрехам и напевали-наговаривали со сладкими протяжными при-
певками жизнь под заходящим над водой солнцем».
Изба считается среди окрестных жителей (в конце XX века,
в леспромхозе с телевизорами и радио!) местом сверхъестественным:
«Считалось, что за избой доглядывает сама хозяйка, старуха
Агафья, что это она и не позволила никому надолго поселиться
в своей хоромине. Мнение это, не без оснований державшееся
в деревне уже много лет, явившееся чуть ли не сразу же после смерти
Агафьи, отпугивало ребятишек, и они в Агафьином дворе не табуни-
лись. Не табунились раньше, а теперь и некому табуниться, деревня
перестала рожать. Заходили сюда, в большую и взлобисто приподня-
тую ограду, откуда виден был весь скат деревни к воде и все широкое
заводье, по теплу старухи, усаживались на низкую и неохватную, врос-
шую в землю, чурку и сразу оказывались в другом мире (курсив
мой. — Ю. М.). <...> «Ходила попечалиться к старухе Агафье», — не
скрывали друг перед другом своего гостеванья в заброшенном дворе
живые старухи. Ко всем остальным из отстрадовавшегося на земле
деревенского народа следовало идти на кладбище, которое и было
недалеко, сразу за старым аэродромом, поросшем теперь травиной,
а к старухе Агафье в те же ворота, что и при жизни. Почему так сложи-
лось, и сказать нельзя».
Изба действительно неоднократно как бы «удаляет» чужаков, по-
пытавшихся в ней поселиться. Сначала ее решила занять молодая
леспромхозовская семья:
«Не слепилось гнездо в Агафьиной избе — ругались, болел пар-
нишка, Вася сломал ногу, притом совершенно по трезвому делу, на-
правляясь к теще за молоком; Стеша давилась воздухом, не могла
спать. Съехали. Въехали, не спросившись, и съехали, не поблагодарив,
не прибравши за собой, как положено, хлопнув дверью... Вздохнула
47
Агафьина изба, прощаясь, — так тяжко и больно вздохнула, что заскри-
пели все ее венцы, вся ее изможденная плоть»
Также, «не спросившись», поселилась затем в пустой избе некая
беспутная пара:
«Следующие постояльцы прожили года три. Эти — пили. Пили зло,
беспощадно и тихо. Неведомо где провели они первые свои жизни,
каждый по отдельности, отвели, должно быть, вторые и третьи, и только
после этого судьба столкнула их и направила сюда. На работу их здесь
уже не брали, изредка нанимались они то картошку окучивать или ко-
пать, то наколотые дрова складывать в поленницы, в пожарных случаях,
когда уходит сенокосная страда, зазывали их на гребь. Летом ходили
за ягодой и продавали, зимой искали мелких поручений: воды с бе-
рега на чай принести, потому что из скважины вода в чае была нев-
кусной, выбросить из стайки из-под коровы шевяки, отгрести снег. На
ежедневное истребление зелья заработков от такой работы не могло
хватать и в десятой доле — выручал большой пьющий поселок. Тихие,
всегда страждущие, безымянные (за неразлучность звали их в насмешку
Катя-Ваня), собачьим нюхом они чуяли, где собирается компания,
наперечет знали каждого загулявшего, держащегося подальше от до-
ма. Мужики из куража поиздеваются, но нальют, а потом командируют
в магазин, и не однажды. На одни бутылки, засеянные на обширных
леспромхозовских владениях, выпадали безбедные недели. Летом они
собирали их в лесу, на берегу, вокруг клуба, гаража и в особенности много
вокруг нижнего склада, куда свозился с лесосек лес. Считалось за по-
следний грех и позор работающему мужику сдавать порожнее стекло,
подмигнет он Кате-Ване и ведет разгребать кладовку.
Чем не жизнь! — так и жили Катя с Ваней возле добрых людей,
слыли за безвредных, чем-то навсегда испуганных, нуждающихся
в сочувствии, доили с краешку, с трех-четырех грядок, Агафьин
огород, разобрали у нее на дрова стайки и сенник, и все темнели
и темнели изнутра их покорные лица, превращающиеся от постоянно-
го жара в головешки, все мельче, запинистей становился шаг, когда,
наваливаясь друг на друга, выкатывались они на улицу. Любое тягло
требует отдыха, а это, которому подчинились они, не давало ни дня
покоя. Долго такой жизни они выдержать не могли. В ноябрьские
праздники, всегда отличающиеся застольным изобилием, но и тем
еще, что на них выпадали первые крепкие морозы, воротились Катя
с Ваней в Агафьину избушку в беспамятстве и свалились на свои
дерюжки. Глухой ночью кто-то из них взялся растапливать печку. Рас-
тапливал тоже без памяти, печная дверца потом оказалась распах-
нутой. Изба загорелась. Не над тем долго судачили затем в поселке,
что загорелась, а над тем, что сама же и управилась с огнем. Пол-
48
ностью выгорела заборка, отделявшая кухоньку от прихожей, не уце-
лела и стоявшая возле нее деревянная кровать. Катю с Ваней нашли
в сенцах, едва живых, долго не приходивших в себя от ожогов и хме-
ля. Они лежали кулями, вытянуто, будто кто волочил их. Из районной
больницы они не вернулись».
Обратите внимание, как ненавязчиво и считанными штрихами
вписывает Распутин в свое повествование целую отдельную «встав-
ную» историю про этих «Катю-Ваню». Затем делается непринуж-
денным поворот к основной теме.
С тех пор опять Агафьина изба осталась вроде бы пуста. Вроде
бы. «Если же кто из приходящих заглядывал в избу, то замечал, что
изба прибрана, догляд за ней есть».
В отличие от «мифологического» разворота, который пунктир-
но намечен в «затекстс» рассказа «Изба», «На родине» (подзаголовок
«рассказ-быль») тяготеет к документальности, к жанру очерка. Ав-
тор после некоторого перерыва в конце 90-х побывал на родине —
вернее, в «перенесенном» поселке, который какбы наследует его род-
ному, ныне оказавшемуся под водами поднятой по людской воле
и прихоти реки. Наше полное диковин время прибавило к сложно-
стям жизни (так и не устоявшейся за четыре десятка лет) этого ис-
кусственного селения свои, новые:
«Из всех старых крепей жизни, которые связывали поселок с госу-
дарством, с миром, осталась одна. Ходит еще, обегает ангарское засе-
ление, строчит машинный узор с берега на берег «Метеор», быстро-
ногий теплоход на воздушной подушке. Задень из Иркутска добегает
до Братска. Прежде бегал каждый день, теперь трижды в неделю. Но и
это хорошо. Это даже очень хорошо, больше и не надо. И свежий чело-
век откуда прибудет, и свой куда съездит, привезет ворох новостей —
не будь этого, закройся вода, и совсем хана. Больного отвезти, пись-
мо получить... но и ничего не получая, ждать, ждать...».
Впрочем, и в документального типа повествовании Валентин Рас-
путин непринужденно мыслит эсхатологическими образами:
«Здесь по сотворенному было второе сотворение мира. Я наизусть
мог бы сказать, что тут было в допотопный период — как и где петляла
речка при сбеге ее в Ангару, где она намывала песочек, где укрыва-
лась тальником и осокой, с каким звонким и игривым бормотком вры-
валась в большую воду и метра на два еще торила свою дорожку, пока
не сливалась окончательно. А уж после я помню плохо, будто здесь
наросла вторичная жизнь, избиравшая своих помников. Теперь, значит,
третичная» (курсив мой. — Ю. М.).
4'1227
49
Люди бегут в город из этой «третичной» жизни. Как пример то-
го, что она совсем уж безысходна сегодня, рассказывает писатель
горькую историю друга своего детства Демьяна Слободчикова, ко-
торый «до последнего» старался удержаться на родной земле:
«Собравшись переезжать, Демьян переборол свою гордость и об-
ратился ко мне... Он не писал писем, а что нужно было, с кем-нибудь
передавал... Два или три миллиона на перевоз... тогда и мелкий счет
шел на миллионы. Я и этого не мог выслать. Написал ему, чтобы за-
шел его сын, оставшийся после армии в городе, месяца через два,
что-то у меня наклевывалось...
Кому есть куда бежать — бегут. Это — брошенная земля. Выжатая,
ободранная, изуродованная и брошенная. Как сквозь бельмо гляжу я
на Демьянов двор, как сквозь бельмо же — на Ангару. Очертания не-
ясные, неживые. Или едва живые, с удаляющейся жизнью».
В преддверии юбилея Пушкина было опубликовано интервью
с Валентином Распутиным, которое являет его уже не в писательской
роли, а в роли благодарного читателя, чувствующего и все обаяние пуш-
кинского творчества, и великое значение этого творчества для Рос-
сии. Хотелось бы привлечь внимание к одному из его суждений —
к ответу на вопрос: «Может ли в обозримом будущем произойти такая
переоценка ценностей, что подавляющее число читателей перестанет
улавливать особую связь Пушкина и России?»
Распутин сказал следующее: «Думаю, что может, как это про-
изошло в 60—70-х годах прошлого столетия вплоть до открытия па-
мятника Пушкину в Москве, когда первый наш национальный поэт
во всех смыслах поставлен был на подобающее ему место. И как это
произошло в 20-х годах века нынешнего, когда возобладало писа-
ревское: «Сапоги выше Пушкина». Предстоящими юбилейными
торжествами 99-го года произойдет закрытие XX века, который при
всех неизбежных оговорках все-таки оставался культурным и
почитал великие имена. С началом нового тысячелетия, когда все
народы, похоже, придут в неизбежное волнение, чтобы утвердиться
в новом положении, вместе с общим падением культуры может
случиться и охлаждение к Пушкину. Даже и при нормальном поряд-
ке вещей это как бы предопределено тем напряженным вниманием
к Пушкину, которое достигнет пика в год его 200-летия: после во-
одушевления и подъема — спад. Дай Бог, чтобы он оказался недол-
гим и не вышел из границ спокойного, тихого понимания Пушкина».
Это мудрые слова. Хотелось бы. конечно, чтобы такой невеселый,
но философски взвешенный вероятностный прогноз не воплотился
в реальность — как в отношении персонально Пушкина, так и в отпо-
50
шеиии предположительно ожидаемого «общего падения культуры»
(в России отчасти уже происшедшего и, как складывается впечатле-
ние и о чем уже упоминалось, преднамеренно провоцируемого далее
многими лицами и силами). Однако вероятность того, о чем сказал
Распутин, есть, она не мала — и куда разумнее стоять прямо, встречая
лицом к лицу эту неутешительную перспективу и готовясь противо-
поставить ей что-то обдуманное, чем прятать голову под крыло.
РОССИЯ ГЛАЗАМИ ВАСИЛИЯ БЕЛОВА
Русская деревня образца середины 90-х годов, старик-крестьянин
с местным ветеринаром судачат поутру о всякой всячине. Разбала-
гурившись, ветеринар пускается уверять, что в Череповце-де видел,
как в магазинах уже в открытую продают народонаселению само-
гонные аппараты. Старик мнется, не зная, верить ли, — он привык
ждать от начальства самых каверзных премудростей, но такое новше-
ство до того дивно, что пока не укладывается в его отсталом колхоз-
ном сознании... Появляются новые слушатели, и ветеринар пускает
еще одну лихую байку — о том, что «нонче велено» сдавать государ-
ству за недостатком коровьего молока бабье: «Так и написано: все
бабы, которые не девки, обязаны доиться, иначе хлеб будет не триста
рублей буханка, а шестьсот» (разговор идет во времена, когда еще
не была проведена деноминация рубля). Видимо, с женскими удоями
дело I ie пошло, ибо стоимость этой самой буханки уже «достигла», как
известно, пяти тысяч — если применить тогдашнюю систему счета.
Инкогнито цитируемого автора сейчас раскроем, а пока выскажемся
вот о чем. От многих художественных произведений 90-х, в том числе
и талантливых, исходит как бы нервный хохоток — смеяться читате-
лю предлагают и над страшным, и над мерзким. Но уместен ли тут
смех? Чтобы ответить правильно, надо помнить, что мы сегодня во-
влечены в дикий исторический зигзаг, в нелепые социальные потря-
сения, уже переломавшие множество судеб и принесшие неисчис-
лимые беды. С литературой в такой ситуации могло бы произойти и
самое худшее — то, о чем прозорливо писал когда-то отличный проза-
ик и глубокий философ князь В. Ф. Одоевский: «Дух, потрясенный
внешними обстоятельствами, видит самого себя в искаженном виде
и думает, что это состояние есть нормальное»1. Слава Богу, подобного
с нашей литературой пока не случилось. Изображая дикость, она не
1 Одоевский В. Ф. Русские ночи. — Л., 1975. — С. 202.
51
41
принимает ее за норму. Опа над ней смеется. То есть на свой лад все-
таки противоборствует злу и безобразию.
Упомянутые разговоры ветеринара с крестьянином — из расска-
за Василия Белова «У котла» (Москва. — 1995. — № 3).
Белов Василий Иванович (род. в 1932 г.) — прозаик, поэт, ав-
тор повести «Привычное дело» (1966), романов «Кануны»
(1974—1981), «Все впереди» (1987) и др. Живет в Вологде.
Именно потому, что Белов — один из сильнейших наших прозаи-
ков, я и воспользовался приведенным примером как одной из показа-
тельных иллюстраций к литературному Сегодня. Вообще характерны й
юмор никогда не покидал В. Белова. Но сейчас его герои, в основном
деревенские старики и старухи, пожалуй, особенно много отпускают
«соленых» шуток, рассказывают и выслушивают анекдотов, связан-
ных и с современностью, и просто с житьем-бытьем. Впрочем, порой
в рассказе без этого и нельзя — иначе изображаемое самой сутью сво-
ей придало бы повествованию надрывно-минорную тональность.
Молодой тракторист Валентин катастрофически спивается. Про-
снувшись однажды в коровнике у котла парового отопления, он
начинает видеть галлюцинации. Утром в коровник, к котловому теп-
лу, собираются понемногу односельчане. Там и балагурит собутыль-
ник Валентина ветеринар Туляков. Тут же чеченская пара — некие
«беженцы», которые взялись по-фермерски «обряжать двадцать ко-
ров», не умея при этом их доить. Эта пара дичится, от добродушных
попыток вовлечь себя в беседу уклоняется. Л разговоры текут от темы
к теме, начиная с персон всенародно избранных начальников и их срав-
нительных достоинств и кончая лейкозом, невиданным прежде, а те-
перь поражающим колхозных коров одну за другой. Тут и баба Марья
с ее неотступной докукой к ветеринару — чтоб отпилил корове рог,
начинающий упираться своим изгибом животному в голову. Тут и ее
дочь Геля, доярка золотые руки, которая одна за всех обихаживает ныне
коровью ферму, попутно пытаясь и наезжую чеченку все-таки учить
доить корову. Под занавес появляется торжествующий Валентин, рыс-
кавший по деревне в поисках спиртного. Он явно решил клином вы-
бивать клин белой горячки. В руках у Валентина бутылка «ненашего»
спирта «Рояль», которым он и намерен немедленно «нароялиться»
(так, оказывается, говорят теперь в деревне).
Как выразительный штрих, сразу очерчивающий уклад и поря-
док, давно уже поселившиеся в изображаемой деревеньке и не только
в ней писатель вводит такую деталь, связанную с местом действия:
«В теплушке день и ночь горел электрический свет. Не выключали
его, может, от самой кукурузной поры, когда Валька бегал еще школь-
ником. Уже тогда окошко было заделано старой фанериной. С тех пор
52
котел на ферме дважды меняли, а сколько Хрущевых сменили за это
время, не сосчитать!»
Другой рассказ В. Белова в том же номере «Москвы» — «Лей-
коз». Та же деревенька, те же крестьяне немного позже. Трактори-
ста Валентина на свете уже нет — его пьяным убили и выкинули
с поезда. Куча ребятишек осталась пускай без непутевого, но все же
отца и кормильца. Чеченская пара покинула стезю «газетного» фер-
мерства и подалась куда-то дальше по просторам гостеприимной,
лишенной националистических и религиозных предрассудков
России... Проблема коровьего рога ветеринаром Туликовым так и
не решена. Его собеседник из предыдущего сюжета, старик Коч, как
раз отпиливает рог с помощью бабы Марьи слесарной ножовкой по-
койного тракториста. По этому поводу компания примерно в том
же составе собирается затем в избе у Смирновых. Туляков явился
с новостью, что ферму в деревне скоро закроют. Формально — из-за
повального коровьего лейкоза. Но и суть дела ему ясна:
«Колхозный период ваша деревня закончила. С сегодняшнего чис-
ла начинаем вторую, капиталистическую фазу», с горьким ехидством
паясничает ветеринар. Старики и старухи по этому поводу разводят
воспоминания о распроклятом тоталитарном прошлом (уже и в рас-
сказе «У котла» подымавшиеся), когда «на каждую корову и лошадь
паспорт» был. В таком коровьем паспорте «все было записано:
и кличка, и масть, и от кого рождена, и которая по счету лактация.
Клички телятам давались на ту букву, с которой начинается материн-
ское имя. Теперь в конторе давно нет никаких коровьих бумаг. Летом
животных ни по вечерам не считают, ни по утрам. Лежит ли корова
в лесу или где-нибудь в кустах, отказали ли ей больные ноги — оста-
вайся на съедение волкам».
Туляков и этот ностальгический сюжетец не оставляет без того,
чтобы откомментировать «с граненой стопкой» в руке: «Товарищ
Сталин выписал паспорта всем коровам. У каждой лошади, у каж-
дой коровы был паспорт, на колхозников у него не хватило бланков.
Вздрогнули...»
Так течет неспешное крестьянское веселье в деревне, где «оста-
лось четыре дома. Всего две трубы дымили в небесную синеву».
И как эпиграф ко всему тому, что идет в наши дни тут и там
В подобных, уже не в придуманных писателем, а в реальных рус-
ских деревнях, звучит напев той частушки, которую еще у котла
в коровнике пела компания:
Начальнички навозные,
Коровушки лейкозные.
53
«Заря новой жизни» уже который раз встает над видавшими ви-
ды полями и лесами...
Психологические характеристики в рассказе четки и лаконичны;
беловские характеры, как в лучших его произведениях, зримо порт-
ретны. В подтверждение сошлемся прежде всего на того же Туляко-
ва. Этот добродушный пьяница, подобно Валентину, пропадающий
на почве своего пристрастия (но не трагически, как тот, а хорохо-
рясь, с прибаутками и присловьями), не случайно «назначен» авто-
ром в ветеринары. Именно человеку этой прогрессии надлежит нести
в обоих рассказах крестьянам весть о надвигающейся общей траге-
дии — готовящемся закрытии фермы, вокруг которой эта умираю-
щая деревенька пока живет и кормится.
Правда, некоторые решения писателя небесспорны. Речь уже не
про иронию, а, например, про слишком уж «газетно-публицистиче-
ские» фигуры чеченцев. В России изобилуют сейчас настоящие
беженцы — русские из Прибалтики, из «хлопковых» и «шаш-
лычных» республик так называемого бывшего СССР. Но автору
нужно, чтоб — чеченцы... Что ж, писатель — хозяин в своем тексте.
А все-таки злободневные «актуальные» реплики трудно прижива-
ются в художественном произведении.
Деревенька и герои так полюбились В. Белову, что он написал о
них еще и повесть «Медовый месяц» (Наш современник. — 1995. —
№ 3). Тут развертывается целый самостоятельный сюжет о молодо-
сти нынешних старух. Они были посланы в начале Великой Отечес-
твенной на рытье окопов и потом добирались додома лесами, попа-
дая в опасные переделки и получая посильную помощь от добрых
людей. А тем временем призвали на войну мужа одной из них —
перед самыми «окопами» поженились и даже пожить вместе не
успели! С фронта он не вернулся...
Возможно, в душе писателя понемногу выстраивается крупномас-
штабное произведение и публикуемое — подготовительные к нему ма-
териалы, ранние подступы... Но в любом случае новинки В. Белова
были в середине 90-х годов в высшей степени отрадным явлением.
(Кроме разобранных укажем и на рассказ «Душа бессмертна» — Наш
современник. — 1996. — № 7.) А то ведь с литературой в целом тогда
обстояло не намного лучше, чем с той деревенькой...
«Во саду при долине» (Наш современник. — 1999. — № 2) — «го-
родской» рассказ В. Белова. Начинается он с такой иронической
притчи, прямо не связанной с последующим сюжетом:
«Однажды в Вологде для всех неожиданно явилось рогатое суще-
ство с бесцветной мефистофельской бородищей. Большой лохматый
54
козел на тоненьких ножках, не обращая на людей никакого внимания,
неторопливо прошествовал по улице Герцена. Полный дьявольского
достоинства, он ступил на мост через Золотуху и смело, на красный
свет, повернул вправо. Самосвал со скрежетом затормозил. Встречный
троллейбус поспешно застопорил. Серое вонючее чудище пересека-
ло улицу по каким-то своим козлиным правилам.
Взрослые вологжане ничуть не удивились такому явлению. Мало
ли нагляделись они чудес на веку? (Вологжан вообще трудно чем-ли-
бо удивить, нам уже приходилось говорить об этом.) Хождение козла
по центральным улицам города не вызвало изумления. Правда, неко-
торые старушки плевались, зато мини-юбочные девицы делали вид,
что не существует никакого козла. Мужское сословие соревновалось
в юморе. Пожилые прикидывали, откуда такое чудо:
— Наверно, с мясокомбината дал деру, — задумчиво говорил чис-
топлотный старичок.
— Не ври! Там таких нет, — не соглашался другой. — Это из цирка.
— Какой тут цирк! — горячился третий. — Цыганский козел, он хо-
дит из-за реки.
— Хватай за рога и веди в милицию, — предложил кто-то из моло-
дых. — Сразу хозяин объявится.
— Веди сам!
Начали выяснять, можно ли сдать козла в милицию.
— Нужен он милиции, такой патлатый, — примиряюще завершил
чистоплотный пенсионер молодому спорщику и пошел восвояси.
Прохожие уступали марширующему козлу место на тротуаре. Не-
которые восхищались могучими, омерзительно воняющими рогами.
Но интерес к животному быстро погас. Козел величественно про-
дефилировал к площади Революции. Какие-то школяры попробовали
погладить, но козлиная вонь быстро пресекла такую попытку. Лишь
малые детки детсадовского и ясельного возраста, рожденные уже во
времена злополучных реформ, донимали своих бабушек:
— Бабушка, бабушка, гляди, какая собачка!
— Это козел, а не собачка, — вразумляет несмышленыша бабка.
— Он в лесу живет?
— В лесу, в лесу, — отбояривается старуха. — Пойдем скорее,
а то забодает. Гляди, какие рожищи-ти у этого беса!
Впрочем, и некоторым взрослым казалось, что козел вышел если
не из леса, то из какого-нибудь ближнего болота. Так он был грязен,
вонюч и ленив! Какой-то шутник враз окрестил его “президентом”».
После второго появления в городе козел все-таки «бесследно
исчез»:
55
«Обывателям и до сего дня не ясно, куда он исчез. Может, его про-
дали, может, как-то выселили в сельскую местность. Может, вообще
провалился он в преисподнюю. Во всяком случае, среди людей он
больше не объявлялся».
Само действие развертывается несколько лет спустя, в разгар сту-
деной северной зимы. В городе мерзость и запустение. В городских
квартирах отключено отопление. И вот ночью пенсионер-ветеран
Степан Кенсаринович «проснулся в тревоге»:
«Степан Кенсаринович давно забыл про козла, поскольку прошло
с тех пор несколько лет. Теперь же стояла зима, а не лето, в придачу глу-
хая морозная ночь. Даже небо над Вологдой вызвездило.
Степан Кенсаринович... пробудился не столько от холода, сколько
от беспричинной тоски, похожей на предчувствие скорой предстоя-
щей потери. Ему приснился поганый, хотя и не очень страшный сон.
Тот самый козел, что маршировал по улице Герцена с последующим
выходом на улицу Урицкого (нынешнее название «Козленская»), сто-
ял в глазах так четко, так явственно. Рогатый паршивец показал Кен-
саринычудаже язык... Казалось, что Степан носом услышал козлиную
вонь...
Ветеран открыл глаза. Кровавый сумрак от включенного рефлек-
тора не взбодрил и не успокоил. Тоска в сердце не исчезала. Рефлектор
горел всю ночь, таким способом жена Аксинья Семеновна поднимала
градусы в холодной квартире, [де вот она сама-то, Семеновна? Куда
подевалась Куксиновая посреди ночи? (Иногда Кенсариныч называл
свою Аксинью по-шуточному — Куксиновой.)
Диван был пуст, комната без нее как чужая. В квартире впору вол-
ков морозить, а тут еще этот сон... Образ козла, показывающего ро-
зовый мерзкий язык, еще витал в знобкой тишине двухкомнатного
жилища».
Жена героя стала тайно от мужа, бывшего партийца, посещать
церковь. Здесь она находит прибежище и утешение от всего, что тво-
рится вокруг. В квартирах северного русского города стоит стужа —
«на градуснике двенадцать». На электричестве приходится эконо-
мить, ибо «демократы» ввиду наступивших свобод урезали пенсии
до микроскопических размеров.
«Козел как-то сам по себе соединился в размышлениях то ли
с Гайдаром, то ли с самим президентом. Кенсариныч мысленно обма-
терил того и другого:
— Козлы! До чего дошло, вымораживают пенсионеров, как тарака-
нов... Лекарство в аптеке и то инвалидам не по карману. Одним банки-
рам, еще губернаторам по карманам».
56
Утром герой отправляется жаловаться на холод в бывший горсо-
вет, ныне мэрию, где «замом мэрского зава» работает его не ушедший
на пенсию приятель. Там что-то записывают, что-то вроде обещают,
охотно подтрунивают вместе с ним над сегодняшними несуразно-
стями... А воз и ныне там.
«Кенсариныч вышел из мэрии и на улице у тяжелых дверей хотел
плюнуть, но удержался в культурном виде. Лишь вспомнились слова
соседа Хмырева: “Все, друг ты мой, одна везде лжа’”».
В произведениях В. Распутина больше повествовательной стихии.
Образ автора, всеведущего и управляющего действием, воспроизво-
дящего прямую речь героев, обычно сохраняется в его повествовании.
Белов же почти всегда торопится дать героям слово, зажечь читателя
их яркими прибаутками, ввести монолог, диалог, коллективный раз-
говор... Временами его проза на глазах читателя почти превращается
в драматургическое действие с мастерски написанными репликами то
подхватывающих, то перебивающих слова друг друга персонажей.
ЮРИЙ БОНДАРЕВ: ГРАНЬ ВЕКОВ
Юрий Бондарев после романов «Игра» (1985), «Искушение»
(1991), «Непротивление» (1994—1995) творчески «отметил» конец
XX века своим новым романом «Бермудский треугольник» (Наш
современник. — 1999. — № 11—12).
Бондарев Юрий Васильевич (род. в 1924 г.) — прозаик, лау-
реат Ленинской и Государственных премий, автор романов
«Тишина» (19G2), «Горячий снег» (1970), «Берег» (1975), «Вы-
бор» (1981) и др. Живет в Москве.
Роман начинается словами, для нас, людей 90-х годов, предель-
но ясными:
«...И был тогда октябрь девяносто третьего года...
В провонявшем нечистой одеждой, табаком и пбтом милицейском
УАЗе, оборудованном скамейками, их было пятеро».
Героя, журналиста Андрея Демидова, и других схватили в «зоне
чрезвычайного положения». Они думают, что их задержали для выяс-
нения личности. На самом деле «родная милиция», получившая в эти
Дни специальные права и инструкции, везет задержанных на москов-
скую окраину, в какую-то закрытую на ремонт развалюху, чтобы по-
издеваться и, натешившись, убить. Среди милиционеров — переоде-
тые в форму уголовники, за разные себе поблажки «помогающие» им
57
в этой акции. Среди задержанных — депутат Моссовета и инспектор
уголовного розыска. Убьют и их. Среди них есть и девушка — ее, перед
тем как убить, уголовники изнасилуют. Тела убитых подложат потом
к множеству трупов, мужских и женских, взрослых и детских, коими
обернулись так называемые «события 4 октября».
Юрий Бондарев работает как автор-документалист, когда расска-
зывает о людях в УАЗе:
«— Почему молчать? Вы превышаете свои обязанности! — поднял
надтреснутый голос мужчина измятого переутомленного вида, не от-
нимая от плеча испачканную в грязи руку. — Вы распоясались, как
фашистские молодчики в Германии после поджога рейхстага! Вы по-
нимаете, что творите? Вы избиваете и стреляете в свой народ! Вы...
оглохли и ослепли!..
— Ма-алчать! Речи тут будешь еще толкать, кусок свинячий? Ельци-
на хотите сбросить? Заткни пасть, а то я тебе дубинку в горло засуну! —
яростным басом, пооглушительней силе никак не соответствующим его
плоской фигуре, заорал милиционер и даже привстал. — Ишь ты, гово-
рун! Свободу захотели придушить? Бунт устроили?
— Я — депутат Моссовета. Я — неприкосновенное лицо, и вы, то-
варищ милиционер, не имеете права ни применять силу, ни кричать на
меня! — возмущенно выговорил переутомленный мужчина, морщась
и поглаживая опущенное плечо. — Вы дважды ударили меня палкой!
Понимаете ли вы, что вы нанесли мне физическое... да, физическое
увечье... вы повредили... мне ключицу. Надеетесь, вам не придется от-
ветить перед законом?..
— Плевать хотел! Я за Ельцина таким, как ты, горло перегрызу!—опять
оглушил барабанным басом плоскогрудый, и на его шее коричневыми ве-
ревками вздулись жилы. —- Депутат! Ишь ты, депутат! К власти волками
рветесь? Не выйдет у вас! Хребты, как щепки, переломаем! Всех доста-
нем! Нового Ленина на загривок посадить хотите? <...>
— Ма-а-алчать, сучье отродье!
Плоскогрудый вскочил, стукнулся головой о потолок машины, вы-
матерился, озлобляясь, взмахнул дубинкой. — Это кто — убийцы? Кто?
Вы — убийцы? Это ваши сучьи снайпера гробили милиционеров! Ишь
ты, убийцы, ишь ты!
— Заблуждаешься, господин милиционер! Снайпера стреляли
с крыши американского посольства, — сказал спортивный парень. —
И с гостиницы «Украина». Стреляли ваши...».
Андрей Демидов «пребывал в том состоянии, из которого не мог вы-
рваться и прервать его. Он все слышал, все видел в этой милицейской
машине, куда-то и зачем-то везущей их от горящего Дома Советов, и
одновременно видел черных толстых удавов дыма, лениво ползущих
58
вверх из окон по высоким стенам; видел танки, стреляющие с Калинин-
ского моста; разворачивающиеся, как жуки, БТРы возле баррикад и раз-
бросанные тела убитых, неподалеку от которых кто-то кричал в мега-
фон: «Пленных не брать!», видел хаотичные пучки трасс, забрызганную
кровью стену стадиона, где зло стучали автоматные очереди, а в скве-
рике лежал на земле мальчик казачонок, после каждого выстрела дер-
гающийся в своей мучительной казни».
Мальчика незадолго до ареста Андрея на его глазах медленно уби-
вал у Белого дома не милиционер, а некий мерзавец в камуфляже,
вопреки закону получивший в этот день от властей оружие:
«Раненый мальчик лет тринадцати, в гимнастерке, в затекших кровью
лампасах, казачонок, лежал, вжимаясь в землю, и только беспомощно дер-
гался, уже не пытаясь подняться, выдавливая стонущие звуки:
— За что вы так, дяденька-а? За что-о?..
Широкоплечий, в пятнистом костюме, в наморднике с прорезями
для глаз, поудобнее расставил ноги, не торопясь наклонил пистолет
и, медлительно целясь, выстрелил в правую руку казачонка, потом не-
которое время он смотрел, как брызгала фонтанчиком струя крови,
как мальчик судорожно выгнулся, закричал, после чего пятнистый по-
правил на пальцах перчатку, выговорил глухо:
— Это еще, казачонок, не смерть, сначала по ручкам, потом по нож-
кам, -ис прежней замедленностью выстрелил ему в левую руку.
Пуля попала в локоть, раздробила его; в прорехе разорванной плоти,
в клочках задымившейся гимнастерки мелькнуло что-то острое, белое,
должно быть, косточки сустава, заливаемые кровью, и казачонок
задергался сильнее, выгибая шею, наконец отжался щекой от земли,
чтобы увидеть, кто так мучил и убивал его, рот ненасытно глотал воз-
дух, глаза, зовущие на помощь, синели гибельной влагой. И Андрей,
весь охолонутый морозной дрожью, почувствовал, что не владеет
собой и сейчас в неудержимом сумасшествии выскочит из канавы, рва-
нется к этому пятнистому, который снова не спеша подымал пистолет,
целясь, но в тот же миг кто-то клещами вцепился в рукав Андрея, про-
сипел в ухо:
— Куда ты, дурак? Ты — что? Охренел? Под пули? Это котеневцы
или бейтары-палачи! Видишь, там еще трое, в кожаных куртках! В кус-
ты пошли, там над кем-то орудуют!
Андрей мычал, сдавливая пальцами рот, крупная дрожь сбивала ды-
хание, видел: пятнистый выстрелил в левую ногу казачонка, затем, по-
медля, в правую, наблюдая за судорожными извивами мальчишеско-
го тела, за муками в отчаянии выкрикивающего мольбу погибающего
ребенка, перед смертью понявшего все:
59
— Убейте, убейте, дяденька, проклятый! В голову стрельните!
В голову, дурак? Скорей стрельните!..
Но, продлевая мучения израненного мальчика в казачьих лампа-
сах, пятнистый больше не стрелял».
Потом, в заброшенном доме на окраине Москвы, товарищи Анд-
рея по несчастью будут забитпы до смерти озверевшими от безнака-
занности людьми в милицейской форме. Он уцелел чудом — был не
добит, а когда пришел в себя, отпущен из милости каким-то на-
стоящим милиционером, который оказался не чужд живописи
и иных духовных запросов и случайно знал картины его деда, из-
вестного художника...
Дальнейшее повествование доведено до наших дней, в центре по-
прежнему Андрей Демидов с молодежью из своего круга, а также
его дед академик живописи Демидов и художники из дедова круга.
Русская творческая интеллигенция, ее дела, ее извечные и нынеш-
ние споры, ее сила и внутренняя слабость, мудрость и непроститель-
ная инфантильность...
Приятель Андрея Виталий Татарников, «работавший в газете ра-
дикального направления», отчеканивает на дружеской вечеринке:
«Если бы не было кроличьего страха, вся Москва вышла бы на за-
щиту Белого дома. Танкам не дали бы сделать ни выстрела, подняли
бы кантемировское железо на руки и сбросили в Москву-реку. И весь
бардак вмиг прекратился бы. Проклятое трусливое мещанство! Путы
на ногах народа!»
Но их же сокурсник Жарков, ныне актер из некоего театра, ста-
вящего пьески о лесбиянках, надрываясь, кричит:
«Как же вы против... демократических реформ? Это... варварство, не-
вероятно! Хотите вернуть советскую власть? Политбюро? Партком? Ста-
линские лагеря? Наелись! Из ушей лезет! У меня дед погиб на Колыме!
Я не желаю, не хочу быть пищей для лагерных червей! Я не хочу быть под
кагэбэ! Я семьдесят лет был потенциальной пищей...»
«Кому служит твой похабный театр, — обращается к нему Татарни-
ков, — где героини садятся на ночные горшки, а герои демонстратив-
но ходят по сцене с расстегнутыми ширинками, изображая русский
народ? Молодцы, русофобы!»
В разговор вступает писатель Мишин:
«— Знаешь, Андрей, Россия — уже полустрана. Полуколония. По-
лупротекторат. Как-то легко люди избавились от доброты, милосер-
дия, от духовной русскости. Такие, Виталий, на улицы не выйдут. У них
висят знамена на кухне: «Меня не затронет», «Пронесет». Вокруг
60
страшное человеческое безлюдье. Согласен с Виталием: мещанство
— путы. Не перестаю поражаться современникам. Не могу их понять.
Неужели после расстрела Белого дома половине народа наплевать на
свою судьбу? Так выходит?
— Да, так, — кивнул Андрей.
— Не очень так! — запротестовал Татарников. — Так, да не так!
— Жалеем народ, — продолжал Мишин, не отвечая Татарникову. —
Но народ не жалеет себя. Уничтожает себя. Наверно, когда все начнут
жрать асфальт вместо хлеба, тогда очнутся и встанут с четверенек.
Встанут и начнут оглядываться: да что это с нами делают? Если же не
встанут — рабы американской империи на сотню лет! И конец русской
нации. Конец русской истории. Вот что чудовищно!»
Мишин вспоминает, кстати, и полные озлобления против Роди-
ны стихи современника Лермонтова и Белинского Владимира
Печерина, «ставшего в эмиграции патером и большим подлецом»:
«Как сладостно Отчизну ненавидеть и жадно ждать ее уничтоже-
нья». Теперь в немалом количестве развелись и такие!
Разлом... Полутонов почти нет, в душах царят одни полярные край-
ности, непримиримо однозначны оценки (в принципе, даже упомяну-
тый Печерин был все-таки до предела запутавшимся человеком, и
умным и наивным одновременно, но не подлецом!). Время развело
однокашников но разные стороны идейной баррикады, и даже бывшие
друзья не находят в наши дни общего языка... Роман Ю. Бондарева —
это повествование одного из крупнейших современных писателей
о «русской смуте» новейших времен. Времен образцового мужества
и самопожертвования одних, мерзкого предательства и небывалого
конформизма других. Но «Бермудский треугольник» — нс просто
яркий документ эпохи. Это вершинное произведение Юрия Бондаре-
ва. С ним писатель уверенно входит в XXI век.
* * ♦
Отмеченная в начале книги способность литературы не только «от-
ражать» жизнь, но и «провоцировать» появление в ней тех или иных
реалий, напоминает о весьма высокой ответственности художника сло-
ва перед людьми и обществом за свои образы и сюжеты. Наделенный
творческим даром человек, который из конъюнктурно-рыночных
соображений подает читателю в экстравагантной «упаковке» безнравст-
вен! юсть, рекламирует в образах искусства своего гордыню, злобу, зависть
и др., внедряет в человеческое будущее вредный разрушительный
потенциал. Напротив, трудно переоценить позитивное значение та-
лантливой литературы, основанной на идеалах добра и человечности.
61
К середине 90-х годов литература наша явно начала понемногу
восставать из тех рукотворных руин, которые она напоминала
в начале десятилетия. В ней стали появляться новые сильные та-
ланты. Нельзя не признать, что наиболее бесспорные из них — это
современные прозаики-реалисты. В русской прозе реализм имеет
наиболее прочные корни, к широко понимаемой реалистической тра-
диции принадлежат крупнейшие писатели-классики XIX- XX веков
(И. С. Тургенев, И. А. Гончаров, Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский,
А. П. Чехов, А. М. Горький, М. А. Булгаков, М. А. Шолохов и др.).
В нашей литературе 70—80-х годов XX века лидировали именно
прозаики-реалисты (В. Распутин, В. Белов, Е. Носов, Ю. Бондарев,
П. Проскурин и др.). Потому развитие современными художника-
ми реалистической линии прозы выглядит совершенно естествен-
ным и a priori предсказуемым. В то же время искания современных
реалистов довольно разнообразны, и в них заметны некоторые но-
вые литературные «внутриреалистические» течения.
СИМВОЛИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ
Крупнейший литературно-художественный журнал «Новый мир»
(в годы «перестройки», ксожалению, подобно иным изданиям печатав-
ший немало конъюнктурной продукции) в 1995 году в седьмом номе-
ре опубликовал прекрасную повесть Алексея Варламова « Рождение».
Варламов Алексей Николаевич (род. в 1963 г.) — выпускник
Московского государственного университета, прозаик, автор
романов, повестей и рассказов. Живет в Москве.
Автор, несомненно, заслужил самые многословные похвалы,
которые мы, однако, позволим себе заменить единственным прила-
гательным, назвав его произведение образцовым.
Алексей Варламов непринужденно и без видимого усилия возвы-
сился над злобой дня, над лихорадочным состоянием умов наших со-
временников, только что переживших истинные социальные катаст-
рофы, над ерническим тоном, ставшим в литературных опусах первой
половины 90-х почти общепринятым, и написал отличное произведе-
ние на одну из «вечных», посильных лишь настоящему таланту тем.
Уже двенадцать лет бездетной городской семье (супруги именуются
автором просто Женщина и Мужчина) Бог наконец дает ребенка. От-
сутствие детей давно внутренне отдалило их друг от друга, былая
страсть забылась, и каждый живет своей жизнью. Он при всякой воз-
можности спасается из «мерзкого города» на природу: «При этом он
62
не был ни охотником, ни рыболовом, ни грибником, в его отношении
к природе не было ничего материального и корыстного...» В городе
Мужчина «ходил в тихий академический институт», откуда в послед-
ние малоблагоприятные для науки годы «разбежалась половина на-
роду». Великого ума, вообще ума самостоятельного в герое не чувст-
вуется, хотя искренность и гражданское неравнодушие налицо — на-
пример, в некоем августе, подчиняясь громогласным призывам, ночь
напролет пытался «защищать демократию» в толпе таких же легко
«внушаемых», но искренних людей. Перспектива отцовства неожи-
данно переворачивает все его нутро — «его собственная жизнь была
теперь нужна ребенку». Женщина же инстинктивно делает то, потреб-
ность в чем вроде бы и не ощущала на протяжении прошедших три-
дцати пяти лет своей жизни, — принимает обряд крещения. После этого
она «испытала благодарность почти детскую, чистую, что никто не ос-
тановил и что у нее и ее младенца, уже как бы крещенного во чреве
матери, есть свой ангел-хранитель». Муж в этом не участвует, но у не-
го свое потрясение: он с оторопью глядит, как на экране телевизора на
сей раз пылает-таки то самое здание, которое он в августе два года на-
зад тщился «защищать». Так вот и началось ожидание ребенка.
Младенец родился семимесячным, однако выходить его удается,
и загс выписывает свидетельство, что на свет явился «один из де-
сятков тысяч рождающихся в России детей, рождающихся вопреки
нищете, братоубийству, грязи, лжи и грозным пророчествам о бли-
зящейся кончине мира».
Дальше случается страшное. Плохой анализ крови возвращает
ребенка в больницу, и Над крохотным мальчуганом нависает угроза
скорой гибели. А. Варламов — хороший психолог, и он умеет найти
точные необходимые слова при изображении всего этого «хожде-
ния по мукам» молодой семьи (несколько перехлестывая, правда,
на наш взгляд, в количестве бед, которые обрушивает на головы сво-
их Мужчины и Женщины). Теперь, у последней черты, в церковь
идет уже Мужчина, которому внял старенький священник, немед-
ленно отправляющийся в больницу. После молебна «ясный ста-
ричок» удаляется, посоветовав «не шибко слушать» врачей: «Не их
ума это дело, кто и когда пред Богом предстанет». Перепуганные
родители мало вникли в сей совет. Но через несколько дней ника-
кой болезни у малыша не оказалось...
Языком искусства в принципе можно говорить о чуде. Но редко
° 11ем удается сказать так мастерски, как это сделал А. Варламов.
Несколько ранее «Рождения» им был опубликован роман «Лох»
(Октябрь. — 1995. — № 2), также выстроенный на современном
материале, но все-таки в ряде моментов уступающий разобранной
выше повести.
63
Следующей несомненной удачей писателя оказался большой ро-
ман «Затонувший ковчег» (Октябрь. — 1997. — № 3—4). Он начина-
ется с исторического отступления:
«В начале восемнадцатого века на строительстве Петербурга, где
среди порабощенных Петром крестьян трудились тайные и явные
противники никонианской веры, произошел побег Несколько семей,
тяготившихся невозможностью свободно следовать своим обрядам,
устремились на волю. За беглецами была тотчас же учреждена пого-
ня, но, теряя немощных духом и телом, самые крепкие из них сумели
уйти от преследования. Однако страх быть настигнутыми гнал расколь-
ников все дальше и дальше на восток. Приближалась зима, местность
сделалась безымянной и глухой, и между бежавшими возникло раз-
ногласие. Одни хотели идти дальше на восход солнца, другим казалось
достаточным остановиться здесь и не подвергать себя опасности за-
вязнуть в болотах или сгинуть в непролазной тайге. В устье реки Пус-
той они облюбовали небольшую поляну, вырыли землянки и стали
жить. Место было наречено Бухарой, что никакого отношения к азиат-
скому городу не имело, произносилось с ударением на втором слоге
и обозначало сенокос в лесу. Первые годы, проведенные бухарянами
в лесной пустоши, были неимоверно тяжелыми. Их преследовали не-
урожаи, и вместо хлеба они ели сосновую и березовую кору. Многие
умерли, иные, не вынеся тягот, ушли в обжитые места, но неустанными
трудами и молитвами община выстояла. Со временем ее насельники
завели скотину и огороды, срубили избы, амбары и бани, поставили
часовню, стали ткать одежду и изготовлять обувь, немудреную мебель
и хитрый крестьянский инструмент. Мало-помалу отвоеванное у тайги
пространство превратилось в обыкновенную деревню, на первый
взгляд ничем не отличавшуюся от сотен других, разбросанных по до-
линам рек, всхолмиям, равнинам, берегам больших и малых озер
русской земли. Но сходство это было кажущимся — с самого начала
история Бухары пошла по своему пути. Оторванные от мира, чуть боль-
ше сотни человек жили в тайге, ни с кем не знались, никому не подчиня-
лись и всех избегали, вступая в сношение с соседями только по край-
ней нужде, чтобы купить соли, пороха или воска.
Вместе с этими товарами, как отдаленное эхо суетного мира, при-
ходили в починок известия о смене царствующих блудниц в антихри-
стовом Петербурге, о новых войнах империи, эпидемиях чумы и меж-
доусобных смутах, но это была совершенно другая история. Деревня
жила так, как будто осталась одна на свете, а весь мир за ее чертой
сделался добычей Зверя.
Убежденные в своей избранности основатели скита завещали
детям не покидать спасительное место, а если слуги Антихриста
64
разыщут их или же голод погонит в иные края, запереться и сжечь се-
бя в очистительном огне, но не предаваться в руки гонителям и не при-
нимать от них никаких даров. Завет этот наследовался от поколения
к поколению из года в год и из десятилетия в десятилетие, но нужда
прибегнуть к нему не возникала: занятое расширением своего про-
странства светское государство устало или же не видело больше смыс-
ла воевать не на живот, а на смерть с церковными диссидентами,
и вскоре гонения властей ослабли. Удобренная земля стала давать
больше урожая, и голод Бухаре отныне не угрожал».
Нет нужды распространяться, что суждения, подобные вышепри-
веденным, модернизируют историю раскола, переводя конфессио-
нальную проблему в политический план («церковные диссиденты»
и т. и.). Возможно, не все точно и в изображении А. Варламовым
религиозных сект, о которых зайдет речь дальше. Но писатель — не
историк церкви. А старообрядческие скиты и деревеньки, подобные
Бухаре, как известно, на самом деле кое-где прятались веками в глу-
хой тайге — их не раз находили геодезисты и геологи в 30-е годы,
а недавно в тайге так же нашли старообрядческую семью Лыковых,
последняя из которых, Агафья, множество раз оказывалась на
отечественном телеэкране.
Автор рассказывает далее об искушениях, которым подвергалась
община за века своего существования:
«Шло время. Россия проигрывала и выигрывала войны, подавляла
внутренние и внешние бунты, вершила реформы, говорила по-фран-
цузски, увлекалась мистикой и масонством, Европой и собственной
стариной, строила железные дороги, поражала весь мир богатством
и расточительностью; старозаветные рогожские купцы переняли
протестантский дух и сделались миллионерами, меценатствовали и
кутили, и только в самых глухих таежных заимках затянулся бунташ-
ный век. Бухаряне по-прежнему жили так, словно лишь им одним, не
разорвавшим священный завет с истинным Богом, будет уготовано
на небесах спасение. На этом завете воспитывались десятки и сотни
из них, с этой исступленной верой они отказывались от всех радостей
земной жизни и преодолевали муки плоти. Но все же какие-то веяния
проникали и в эти глухие места. Сказывалась ли почти двухвековая
усталость, или же обречены были попытки изменить человеческую при-
роду, но в каждом новом поколении, хоть и вскармливалось оно с мла-
денчества в страхе Божьем, были те, кто искал своего пути и, казалось,
только ждал случая, чтобы открыто выступить если не против самих
обычаев старины, то по крайней мере за более гибкое к ним отноше-
ние. Это инакомыслие старцами жестоко подавлялось, но снова воз-
никало и постоянно держало общину в напряжении.
65
Однажды в скиту появился необычный человек. Он говорил на по-
нятном бухарянам языке о приближающихся временах Страшного Су-
да, одобрял их стремление к девству и чистоте и проповедовал, что
единственный путь спасения состоит в убелении, то есть отсечении
греховных уд — орудий, коими диавол соблазняет душу».
«Скитские старцы, — повествует рассказчик, — выслушали
скопческого эмиссара весьма внимательно и вежливо», однако от-
ветили, «что их завет с Богом подобной меры не предусматривает.
Раздосадованный визитер отряхнул прах с ног своих и напророчил
Бухаре скорые скорби».
Варламов ведет свое повествование в сказовой манере, интона-
ционно немного напоминающей Леонида Леонова времен «Русского
леса», но вполне самостоятельной. История Бухары быстро дово-
дится им до XX века, а сам сюжет романа будет развернут в основном
в 80-е и в начале 90-х годов, т. е. в общем-то в наше время. В начале
30-х «недалеко от деревни появились вооруженные люди, пригнав-
шие с собой, как скотину, несколько сотен арестантов», которые сами
же построили для себя в тайге тюремный лагерь.
«Обнаружив в лесной глуши давно позабытую и вычеркнутую из всех
списков деревню, пришедшие сперва растерялись и что делать с ее
обитателями не знали. Хотели было разогнать, но начальник лагеря —
человек практичный и неглупый, которому достались в подчинение
ослабевшие переселенцы из степной части России и ни к чему не
пригодные буржуазные спецы, а план по лесозаготовкам выполнять
все равно было надо — живо смекнул, какую выгоду можно извлечь из
Бухары. У него хватило ума закрыть глаза на религиозные предрас-
судки трудолюбивых и непьющих аборигенов, а за это послабление
привлечь их к работе в лесу.
Идея себя оправдала: бухаряне ударно трудились и помогали де-
лать план по лесозаготовкам не хуже, чем передовой леспромхоз. Да
и сама окруженная частоколом деревня, откуда рано уходили и поздно
возвращались дисциплинированные люди, чем-то неуловимо напоми-
нала зону и общего пейзажа северной земли не нарушала».
Вокруг лагеря постепенно образовался поселок из бывших за-
ключенных, по разным причинам так и осевших в этих местах. Там,
разумеется, установилась моральная атмосфера, противоположная
скитской. Так н стали существовать бок о бок обитель святости и
обиталище греха. Символизм этого возникшего по воле автора со-
седства уловить нетрудно, и далее Алексей Варламов снова и снова
проявит свою тягу к символу, сюжетной символизации.
66
В 80-е лагерь уже давно ликвидирован, а в леспромхозовском по-
селке живут два будущих главных героя: выросшая в одной из самых
забубенных поселковых семей девочка Маша Цыганова и распреде-
ленный сюда выпускник столичного вуза молодой директор школы
Илья Петрович, тайно влюбленный в эту свою ученицу, — «здоро-
вый мужик, которому впору было одному на медведя ходить».
Однажды «в самом начале августа, вдень Ильи Пророка, когда уже
с утра большая часть поселка, включая и женскую его половину, была
по случаю праздника недееспособна, над леспромхозом разыгралась
страшная гроза. <...> Буря повалила не одну сотню деревьев в лесу, и
только благодаря сильному дождю не начался лесной пожар. Сорвало
и на десятки метров отбросило крыши домов и овинов, разметало стога
и повалило ограды. Молнии били так часто и с такой яростью, что не
успевал отгреметь гром после одной, как вспыхивала другая, и в домах
даже с отключенными пробками мигали лампочки. Плакали дети, на-
божные старухи, единственные, кто, кроме младенцев, был трезв, мо-
лились перед образами или прятались в погреба, зажигали сретенские
свечи громницы, которые особо берегли для таких случаев. Ни черта
не боявшиеся леспромхозовские мужики покуривали цигарки и пьяно
качали головами, старики в перерывах между раскатами грома толко-
вали о том, что прежде таких напастей не было, а началось все после
того, как в тайге построили секретный пусковой объект.
Гроза продолжалась больше часа и не утихала. Казалось, кто-то
с воздуха давал команду бомбить несчастный поселок. Оборвалась
телефонная связь, отключилась подстанция, в окнах дребезжали стек-
ла. Потом наконец молнии ослабели, но мощный ливень продолжал
обмывать землю и неубранное сено, вздулись лесные ручейки, и под-
нялась вода в речке, грозя снести лавы».
В цыгановском доме было особенно неспокойно. Мать «ждала
Машку, которую с утра услала на мшину за морошкой».
Бесчувственную Машу, в которую попала молния, вынес из леса
Илья Петрович. Его лицо «было задумчивым и необыкновенно
нежным».
«Хотя от красавицы сосны, под которой пряталась от грозы Ма-
ша, остался один обугленный ствол и мох вокруг не рос еще очень
долго, а земля почему-то выглядела как будто вскопанной, отроко-
вица, — говорит рассказчик, — была цела и невредима». Обратите
внимание на работу писателя с языком: нс «девочка», как обозначена
Маша в романе ранее, а «отроковица». Это обронено рассказчиком
не случайно. Именно так, «святой отроковицей» вскоре нарекут
Машу старообрядцы-бухарянс, которые с этого времени упорно
67
5’
будут завлекать ее в свой скит. Дело в том, что иод сосной, которую
сожгла ударившая в Машу молния, они через некоторое время при-
людно отроют ковчеге мощами жившей в начале века и таинственно
исчезнувшей «травницы Евстолии», местночтимо»! святой. Евсто-
лия по трагической случайности попала в звериный капкан; с ним и
была тайно закопана когда-то хозяином капкана. Сей капкан еще
раз «сработает» в финале романа.
Общиной в эти последние ее годы руководит «старец Васс-иан»,
отнюдь не старый еще человек, пришедший когда-то в Бухару из
неких дальних скитов. Илья Петрович в качестве человека просве-
щенного делал попытки бороться с его влиянием наумы, но проиг-
рал, ощутив, однако, в «старце» человека, чем-то внутренне близко-
го себе и страшно одинокого.
Между тем в Отечестве идут известные всем нам события конца
80-х — начала 90-х. Мать Маши умирает, после смерти явившись ей
во сне и повелев уйти в Петербург, к одной из живущих там старших
дочерей; отец-пьяница кончает жизнь самоубийством, а так как сде-
лал он это из охотничьего ружья Ильи Петровича, тот подпадает под
страшное подозрение. Удрученный исчезновением Маши, Илья Пет-
рович и не пробует защищаться. Он был первоначальна осужден, затем
вскоре оправдан. Вернувшись в поселок, он в потрясенном состоянии
отправляется в скит к своему давнему оппоненту Вассиану с просьбой
принять его в общину. До старца его не допустили: скитский келарь,
продержав директора более часу у ворот, вернулся с таким вердик-
том — якобы от Вассиана: разговор состоится, «когда приведешь в скит
отроковицу. И запомни: она должна быть чиста».
Действие переносится в Петербург начала 90-х. Илья Петрович
в конце концов находит Машу, пережившую бездомность и нище-
ту, много иных бед, по на какое-то время нашедшую приюту стари-
ка-академика Рогова. Он потерял сына: подросток ушел в некую
омерзительную секту — это скопцы, прикрывающиеся, в духе вре-
мени, баснями о космосе, вселенском разуме и чуть ли не летающих
тарелках. В романе вырисовывается новая фигура — главарь секты
зловещий Борис Люппо, чей-то «высокопоставленный» сынок, на-
сильник и извращенец, кастрированный в молодости отцом одной
из своих жертв. При этом личность по-своему незаурядная и лите-
ратурно однотипная, пожалуй, Свидригайлову из «Преступления и
наказания». Встретив его, Илья Петрович узнает странного таинст-
венного субъекта, приезжавшего иногда в Бухару и путем неясного
до поры шантажа вымогавшего у старца Вассиана старинные доро-
гие иконы.
Рогов погибает от разрыва сердца, разволновавшись при безуспеш-
ной попытке пристрелить Люппо и тем покончить с его деяниями.
68
Секта завладевает имуществом академика; Маша изгнана. Но тут по-
является Илья Петрович и убеждает ее отправиться с ним в Бухару.
«В тайге еще не сошел до конца снег, в низинах стояла высокая во-
да, и местами они пробирались с большим трудом. Ночевали прямо
в лесу у костра — дремали то вместе, то по очереди. После нескольких
лет жизни в городе Илья Петрович наслаждался покоем, отсутствием
грязи, даже физическая усталость к вечеру доставляла ему небыва-
лое удовольствие. В маленьких лесных озерах и ручьях он закидывал
удочку и ловил сорожек и окушков, бойко клевавших на шитика, хва-
тала на блесну отнерестившаяся щука, он запекал ее на углях или го-
товил уху. Это напоминало ему какой-то поход, похожий на те, что он
совершал в молодости, и душа директора наполнялась радостью. Толь-
ко грустное и отрешенное лицо ученицы его огорчало. Машу, казалось,
ничего не радовало. Она устала, натерла ногу, но сказать об этом Илье
Петровичу стеснялась. Они шли и шли, с каждым пройденным шагом
приближаясь к таинственной Бухаре, жить в которой еще много лет
назад сулили отроковице прозорливые старухи...»
Они постучались в скит. Выглянул парень-привратник.
«— Вы оттуда? — жадно спросил вратарь. — Что там?
— Агония».
Машу появившийся келарь пустил в скит, предварительно до-
просив о «девстве». Перед директором же ворота так и не откры-
лись. Когда он позже перелез через ограду, па него накинули удавку
и сунули в яму. Там он просидел много дней. Однажды яму в очеред-
ной раз приоткрыли, и он увидел... скопца Люппо! Тот с обычными
издевательскими ухватками поведал Илье Петровичу, что скитские
готовятся к самосожжению, и при этом особую надежду возлагают
на «святую отроковицу», сгореть вместе с которой им, видимо, по-
человечески легче.
Люппо неплохо разбирается, в каком времени живет:
«Любой шарлатан или сумасшедший, объявляющий себя целите-
лем, святым, пророком, гуру, способен нынче собрать целые стадионы.
Бывший милиционер провозглашает себя Христом, и по его мановению
люди бросают все и идут на край света в верховье Енисея. Комсомоль-
ская активистка объявляет себя Богородицей, и тысячи готовы сго-
реть живьем по ее призыву. Толпа взбесилась и ищет, за кем бы ей
последовать. И она права, ибо стала громоздка и неуправляема, и не
что иное, как инстинкт самосохранения, толкает ее в объятия вождя».
От ямы, где находится Илья Петрович, Люппо, прилетевший сюда
.на вертолете, отправляется в келью старца Вассиана. Здесь оказывает-
ся, что он давно знал — тот вовсе не старообрядец, а историк Василий
69
Васильевич Кудинов, когда-то под покровом придуманной легенды
проникший в тщательно закрытый от чужаков скит и завоевавший
тут большой авторитет. Люппо много лет шантажирует «старца» его
тайной. Вскоре, однако, обнаруживается, что эту тайну знал еще один
человек — тот самый келарь, бывший туг долгие годы «серым карди-
налом» и незаметно управлявший и скитом, и Вассианом.
Вассиана мучит совесть:
«Вместо того чтобы спасти Бухару, он погубил ее каким-то хитроум-
ным способом, отняв у этих людей свободу и возможность следовать
своей воле. Предложи он им сейчас выбор, привыкшие к полному послу-
шанию, они бы не вынесли этого бремени. В тот момент ему захотелось
упасть на колени и покаяться перед ними за свой обман, пусть бы поби-
ли его камнями, как лжепророка, пусть кинули бы в яму или привязали
к дереву на съедение мошке. Но покаяние его — кому оно было нужно?
Далеко над лесом появилась светящаяся точка, многократно отра-
зившаяся в сорока парах глаз, послышался гул, и когда ракета-носи-
тель вонзилась в стратосферу, то Вассиану почудилось, что небо дрог-
нуло и как будто приоткрылось. Там, в полоснувшем глаза разрыве, на
мгновение он увидел невыносимо яркий свет и отблеск иного мира,
где жил сочиненный некогда корреспондентом атеистического журна-
ла мужичонка с помятыми крыльями, которого посылали в особо труд-
ных случаях на помощь неопытным ангелам. Гул ракеты стих, глаза
у всех погасли, но старцу вдруг показалось, что все на Земле не имеет
смысла, если этого мира не существует и эти люди не могут в него
войти. И не нужно было никаких чудес, чтобы уверовать: все оказа-
лось очевидным, стоило только эту завесу приоткрыть. В сущности,
то, что они хотели сделать, было просто эвакуацией самым быстрым и
безопасным способом из погибельного, рушащегося мира. И даже ес-
ли оно противоречило установленным Небом канонам, все равно этих
беженцев там не могли не принять по законам обыкновенной гуман-
ности и милосердия.
А люди стояли под солнцем и ждали помощи, как солнечными весен-
ними днями оставшиеся на отколовшейся и уменьшающейся в разме-
рах льдине рыбаки ждут вертолета, до рези в глазах всматриваются
в белесое небо и вслушиваются в бесконечное пространство.
Старец обнял взглядом их всех, посмотрел в глаза каждому и не-
громко — но в наступившей тишине это прозвучало пронзительно и
отчетливо — произнес:
— Потерпите еще чуть-чуть. Скоро вы будете со мною в раю и узри-
те Бога Живаго».
Итак, старинный скит, за века повидавший всякое, устоявший во
всех гонениях и бедах, проносившихся над русской землей, признал
70
именно наши «благословенные» времена теми самыми последними,
антихристовыми, когда жить в мире сем уже не захотел и не смог.
Вассиан освобождает Илью Петровича. Тот немедленно устрем-
ляется пешком через тайгу к людям — надо предотвратить самосо-
жжение бухарян и спасти Машу. Между тем Вассиан, неожиданно
властно сломив сопротивление келаря, отпускает из скита и Машу,
взяв с нее обещание уходить и не оглядываться.
Когда Илья Петрович с вертолетчиками-пожарниками сел непо-
далеку от скита, деревня старообрядцев за его оградой уже полыхала.
Огонь пошел к вертолету (в нем в соответствии с изображаемыми
временами всеобщего развала не оказалось воды для пожаротуше-
ния). Летчики бросились в машину. Звали Илью Петровича, но тот
скрылся в огне, охватившем Бухару.
«Качнувшись, вертолет поднялся над поляной и, вырываясь из дыма,
стал уходить резко вверх. Но если бы кто-нибудь смотрел в этот час на
небо, то наверняка увидел бы, как вслед за вертолетом вместе со снопом
искр над пепелищем взметнулось ввысь сорок душ. Одна из них тотчас
же канула вниз, остальные стали медленно подниматься к небу, и ангелы
с помятыми и обожженными крыльями торопливо уносили их с собой».
«Канула вниз» нечистая душа Бориса Люппо, которого Вассиан
привязал веревкой к себе, не давши негодяю сбежать и сжегши вме-
сте со старообрядцами...
Можно определить как «символический реализм» несомненно
реалистическую в основе своей манеру Алексея Варламова, тем
самым дав этому новому для постсоветской литературы явлению
особое название. Писатель свободно переходит от достоверно-быто-
вого к мистически-сокровенному и обратно, непринужденно синте-
зируя эти начала. (Художественный символ и его функции пони-
маются нами в основном в соответствии с концепцией А. Ф. Лосева,
изложенной в его книге «Проблема символа и реалистическое
искусство». Из современных работ о символе укажем на книгу:
Минералова И. Г. Русская литература серебряного века. Поэтика
символизма / Под ред. Ю. И. Минералова. — М., 1999.) Он любит
рисовать коллизии, допускающие двойное истолкование — естест-
венное и религиозно-мистическое. Варламов владеет культурой про-
заического письма, которую русская словесность знала в XIX веке,
помнила накануне революции, но впоследствии утратила — отчасти
вследствие распространившихся и приобретших идеологическую
силу атеистических умонастроений.
Финал романа выдержан в том же символическом плане. Через
некоторое время после таежного пожара в описываемые места кое-
как добрались с рюкзаками несколько десятков странных особей,
71
среди которых были женщины и, как точно выражается повество-
ватель, «неженщины». Это скопцы искали своего «учителя» Люп-
по, назначившего им встречу тут, на «обетованной» земле. При-
шельцы растерянно слонялись по пожарищу, пока к ним не вышел
откуда-то «волосатый, жилистый старик» (нетрудно догадаться,
кто). Илья Петрович долго не обращал на них внимания, но к осени
все-таки заставил рыть землянки, затем собрал у всех деньги и цен-
ности и ушел в неизвестном направлении. Он вернулся «тяжело
навьюченный, подгоняя перед собой корову, с мешком соли и поро-
ха за плечами и ружьем. Они не спрашивали его, куда он ходил и
откуда все это взял. Они верили ему теперь во всем и стали посте-
пенно забывать прежнего Учителя».
Женщины начали похаживать к «старику»; появились дети. Ко-
гда они подросли, отец построил им школу «с большими застеклен-
ными окнами, с доской, мелом и тетрадями» — чтобы достать все
это, он делал вылазки в мир людей. Но когда дети «выросли, иежен-
щины хотели оскопить мальчиков, чтобы продолжился скопческий
род», а Илья Петрович «не позволил этого сделать. Он взял в руки
ружье и загнал всех скопцов в озеро».
Отец «велел детям уходить по старой железной дороге в поселок и
оттуда дальше в мир. Он сказал, что научил их самому главному — лю-
бить друг друга. Как бы ни было им тяжело, они должны держаться вме-
сте и должны победить этот мир и спасти его. Он говорил о том, что
в мире много людей, которые не любят других и хотят отнять у них сво-
боду, отнятую у самих себя, но им, рожденным свободными, нечего бо-
яться. Он говорил, что они узнают много того, что он не успел им расска-
зать, увидят других людей и им надо будет найти свое место. Но, как бы
ни было им трудно, как ни будет выталкивать их мир назад, возвращать-
ся в Бухару старик запретил. Он сказал, что это место должно быть за-
быто и никто и никогда не должен его разыскивать ни на карте, ни наяву.
Они уходили по заброшенной узкоколейке, и скопцы смотрели на
них со злобой и тоской».
Когда дети ушли, «неженщины» стали придумывать, как убить
старика; в конце концов они поймали его в тяжелый капкан, кото-
рый нашли в «железном ящике» на скитском пожарище среди ка-
ких-то человеческих костей (мощи травницы Евстолии):
«Капкан был старый и ржавый, но действовал отменно, перерубая
толстую палку. И, когда старик отправился на охоту, они поставили кап-
кан на его тропе. Старик попал в ловушку, и тогда они собрались во-
круг и сказали, что отпустят его, если подобно им он примет огненное
крещение. Но старик яростно и зло ругался, и они отстали от него.
72
Когда на третий день он умер, они торжественно и с плачем похо-
ронили его на старом кладбище и каждый день собирались и пели вы-
сокими голосами свои красивые песни, которые некому было записы-
вать. И за этим пением не заметили, как однажды в вечерних летних
сумерках поляна тихо колыхнулась, будто снялась с якоря, и погрузи-
лась в болотную трясину*.
А вот последний писательский штрих: «Много лет спустя дети
старика попытались разыскать лесную родину. Это же хотела сде-
лать и одна женщина — известный историк и этнограф». Однако
окрестности стали неузнаваемы...
«Затонувший ковчег» даже названием указывает на свою симво-
лическую сущность. Действительно, это красиво написанное произ-
ведение активно и целенаправленно использует возможности худо-
жественного символа. Это не изменяет его реалистической прирюды:
А. Ф. Лосев точно говорил, что «символисты конца XVIII — начала
XX века отличались от художественного реализма не употреблением
символов (эти символы не меньше употребляются и во всяком реа-
лизме), но чисто идеологическими особенностями»1. Илья Петрович
и Вассиан, келарь и Люппо, академик Рогов и Маша, как и многие
другие образы, характерологичны, психологически убедительны.
Свойственная данному роману особенность их построения состоит
в том, что автор до определенного момента не раскрывает некоторые
стороны характера и его жизненную подоснову, вдруг показывая героя
в неожиданном ракурсе. Философски серьезно замысленный и испол-
ненный роман в то же время демонстрирует, помимо прочего, умение
Варламова строить сложный сюжет со многими линиями, соединяя
их и «завязывая в узлы» по приемам хорошей приключенческой ли-
тературы. Здесь есть еще немало персонажей, есть линии, не упомя-
нутые в данном кратком комментарии и дополнительно обогащающие
художественную семантику «Затонувшего ковчега»2.
’ Лосев А. Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. — М., 1976. —
С. 190.
’ В послесловии к журнальной публикации романа А. Варламов повеству-
ет. что, собирая материалы для произведения, якобы «прикинулся неофитом,
завел знакомства и дурачил хитрых расчетливых людей в одной секте, после
чего едва унес оттуда ноги. <...> В «Затонувшем ковчеге» при всем том, что
его сюжет имеет самостоятельное значение, я зашифровал некоторые события
литературной жизни девяностых годов... а за образами главных героев скры-
ваются знакомые мне очно или заочно писатели и критики* (Октябрь. —
1997.- №4. -С. 116).
Если это признание — не просто авторский «эпатаж», то роман еще более
интригующе интересен.
73
О символическом ракурсе, который автор тоже придал сюжету,
говорит уже само название романа Алексея Варламова «Купол» (Ок-
тябрь. — 1999. — № 3—4). В этом произведении писатель рассказы-
вает о судьбе талантливого парня из современной русской провин-
ции. Мастерски описан городок Чагодай, из которого герой попадает
в интернат для математически одаренных подростков при Москов-
ском университете, а оттуда — в студенты МГУ. (Подобные заботы
об «одаренных» были для героя делом само собой разумеющимся.)
Пошла столичная жизнь. Общежитие, путаные знакомства, быто-
вые случайности, к которым присовокупились пережитые в детстве
психологические травмы, — все толкнуло на тропку, не имеющую
отношения к математике и приведшую в тупик. Герой сделал не-
сколько наивных попыток проявить себя политическим диссиден-
том, которые сначала «заминались» руководством факультета, но
в конце концов привели к исключению из МГУ. Позже, в родном
Чагодае, куда пришлось вернуться, он познакомится на «картежной»
почве с местным милицейским начальником Морозкиным, челове-
ком умным и прозорливым. Тот едва ли не впервые поколеблет
в юноше взращенные в столице недобрые чувства к родной стране:
«Скоро нас начнут уничтожать. Напасть впрямую они побоятся, —
заговорил Морозкин, бросив карты и расхаживая по комнате. — Но
сделают так, что наши бабы перестанут рожать, потому что они счита-
ют, что у нас слишком много земли, много в этой земле добра и вла-
деть им мы не достойны.
— А разве не так?
— Сопляк! — Он завис надо мной, и я испугался: даст пощечину, и я
этого не прощу... — Мы их спасали от всех бесноватых Чингисханов и Гитле-
ров. Если бы не мы, от них бы давно осталось пустое место. Они всем, что
у них есть, нам обязаны, и ничего, кроме тушенки пополам с подлостью,
мы оттуда за века не видели. Молчи! Я знаю, о чем говорю. Если бы им
случилось пережить то, что пережили мы, от них бы ничего не осталось».
Герой простодушно признается себе:
«Я нежил в других странах, не знал, как они выглядят и каково там чело-
веческое существование. Может быть, я точно так же страдал бы, был бы
всем недоволен и ни в чем не преуспел, может быть, я вообще из тех людей,
которым плохо всегда и везде, и всякий раз в том убеждал меня Морозкин.
— Но даже если ты удерешь и начнешь поливать все здешнее грязью,
если скажешь, что твоя страна—большая помойка, будешь распинаться,
как страдал под коммунистами, — все равно поначалу тебе заплатят три -
дцать сребреников, а потом используют и выкинут как сам знаешь что!»
Но не чужие мысли, а только личный горький опыт хорошо учит
обычно человека. Герою предстоит в «перестроечные» годы побы-
74
вать в «демократических» кругах, многое пережить и через многое
пройти. Рисуя его исполненный символики путь по жизни, Л. Вар-
ламов, пожалуй, где-то допускает и переборы — слишком уж много
«оригинальных» символообразующих деталей им как писателем
придумано для романа (герой даже дальтоник!). Впрочем, дело вку-
са. В любом случае и это его произведение — одно из лучших явле-
ний сегодняшней прозы.
А. Варламов пишет и рассказы. Из последних его рассказов отме-
тим «Ночь славянских фильмов» ( Новый мир. — 1999. — № 10). Напи-
сан он и на несколько надуманную, и на изрядно раздутую СМИ тему
современных славянских «беглецов» из России, которых даже мещан-
ство провинциального бельгийского городка считает за людей второ-
го сорта. Их, ио рассказу, третируют здесь, на задворках Европы, почти
как турок-эмигрантов. Впрочем, повествование лирично, патриотично
и по-варламовски умно. Но одна фальшивая нота в нем звучит.
Если судить эту историю с позиций реальности, то нельзя не на-
помнить: турки одно, а русские — это те, на кого еще полтора десят-
ка лет назад всяческие «простые бельгийцы» и западные германцы
волей-неволей смотрели снизу вверх, потому что то были русские
из загадочного великого и могучего Советского Союза, который для
блага всего земного человечества победил в войне с фашизмом не-
коего «сверхчеловека» Гитлера, запустил в космос всем известного
Гагарина, идет своей особой дорогой и реагирует па чью бы то ни
было злобу, как слои на моську. «Менее простые западные европей-
цы» помнили также, что это потомки тех самых русских освободи-
телей, что прошли когда-то через их страны по направлению к городу
Парижу, погоняя перед собой «непобедимого» Наполеона, покорив-
шего было их и их маленькие государства... Они и сейчас все это
помимо желания или нежелания помнят, будьте уверены, оттого их
натовские руководители так и заботятся, чтобы у нас с вами не воз-
родилось чего доброго «имперское мышление». Глядишь, еще кого-
нибудь зарвавшегося погоним в должном направлении! Месси-
анские, как известно, амбиции... (Вон какие крокодиловы слезы на
Западе лили недавно, если не «всем миром», то всем НАТО по пово-
ду якобы близящейся «гуманитарной катастрофы» при проведении
нашей армией аптитеррористической операции в Чечне, — лили из
тех самых очей, коими 4 октября 1993 года с восторженным любо-
пытством наблюдали по Си-эн-эн расстрел из танков мирных жите-
лей в Москве — так, мол, «этим русским» и надо!) Тем приятнее для
мещанина — повторяем, для мещанина — поупижать «того самого»
русского наряду с турком. От этого лекарство одно — не бросать
Родину, не бежать сломя голову туда, где нас жалеют, как кошка мыш-
ку; оставаться со своим народом и в его славе, и в его бедах. Ибо не все
75
в мире так лишены националистических и шовинистических предрас-
судков, как мы. Это — комментарий к реальной подоснове варламов-
ского сюжета. Что до рассказа как художественного произведения, он,
повторяем, урона творчеству молодого прозаика не наносит, хотя мог
бы быть выписан и сильнее, будь эта подоснова в нем четче раскрыта.
Романом «Земля и Небо» (Москва. — 1999. — № 4—5) недавно
уверенно и ярко заявил о себе Леонид Костомаров.
Костомаров Леонид Петрович (род. в 1948 г.) — выпускник
МВТУ им. Баумана, в 1974 году арестован, в 1984 году осво-
божден, автор ряда фильмов и нескольких неопубликованных
романов. Живет в Москве.
Это новое писательское имя принадлежит много пережившему
человеку. Роман написан далеко не сегодня, но попытки автора войти
в литературу в годы «перестройки» и позже неоднократно терпели не-
удачу. Редакция «Москвы» лаконично информирует, что «с 1987 года
в «Советском писателе» лежали два его романа — «Иной мир» и «Кале-
ка», которые до сих пор не опубликованы». Нетрудно понять, по какой
причине отвергались произведения безусловно одаренного человека. На
тему жизни советского тюремного лагеря, столь «ходовую» и «пере-
строечную», Л. Костомаров (сам проведший в зоне десять лет и хлеб-
нувший в ней лиха во всей полноте) заговорил весьма нестандартно.
Роман разбит на короткие подглавки, например: «Зона. Зэк Орлов
по кличке интеллигент».
Вот сама эта нодглавка:
«Колонна шла по пять человек в ряд, а бывший морячок Жаворонков,
белозубый и веселый здоровяк волжанин, не успевший сломаться в тю-
ремной безнадежности, готовил в эти минуты свой побег.
Два вечера волгарь утюжил в бытовке новые черные брючата, и сейчас
они выглядели совсем как гражданские. При его повадках даже в Зоне
форсить все восприняли как должное стрелки-бритвы, склеенные им при
помощи мыла. Начищенные ботинки вольного образца — немыслимый
для Зоны шик — списали на подготовку к любовному свиданию с зазно-
бой-заочницей. Почему выходит человек в таком одеянии на работу?
В Зоне не задают лишних вопросов; конвою же не удалось углядеть на
трассе форсистого Жаворонкова, он удачно затерялся в середине толпы.
Продуманные штрихи одежды решали всю судьбу побега, были главны-
ми в этом веселом, как детская игра, но смертельно опасном предпри-
ятии. И вот рядом заветные кусты можжевельника, что скрывали дорогу
за поворотом. Жаворонков бесшабашно сплюнул и стал меняться на
глазах. Вначале из-за пазухи появились парик и фуражка, затем исчезла
в кустах фуфайка, выпустив на волю подвернутый под нее светлый плащ.
76
Белой вороной он пролетел сквозь серую стаю в крайний ряд колонны и
молниеносно примостил на стриженую голову парик с фуражкой. Гля-
нул виновато на ошарашенных зэков, дрогнув голосом, попросил:
— Ребята... Подрываю с зоны... Прикройте...
Расправив на себе плащ, он уверенно выбрался из шеренги и бы-
стро поравнялся с идущим впереди него конвоиром. Слегка повернул
голову и встретился глазами со скуластым, сосредоточенным солда-
том, взглянувшим на прохожего без всякого интереса, мало ли шата-
ется по дороге гражданских лиц...
Конвоир думал о своем».
Писатель Владимир Карпов в предисловии к журнальггои пуб-
ликации романа рассказывает: «Каждые пять минут зэк, живущий
в ограниченном пространстве, подсознательно бросает взгляд в не-
бо», — вспоминал в нашем разговоре Леонид Костомаров. Потому,
видимо, голоса душ его героев обращены к небесам. Там — надеж-
ды, понимание, там подлинность жизни, дарованной от роду. Роман
написан как монологи, полифония голосов, ведущих рассказ о сво-
ей и общей доле. Они, эти голоса, кажется, звучат даже не с земли, а
из-под нее, из глубин земных расщелин, и услышит ли их небо:
«И когда подали по наши души «воронки», и выкатились оттуда злые
солдаты, и погнали нас к машинам, не толкая, но вбивая в спины дерево
прикладов, отчего вскрикивали мы, готовые к убою... не знал никто, ку-
да сейчас повезут — в поле, чтобы дострелить да забыть, на новый ли
срок, на новые, до сих пор неизведанные мучения — никто того не знал;
и жить сейчас, в эти минуты, не хотелось никому...»
Небо для заключенного — это еще и свобода. Несколько разных
по характеру побегов описано в повествовании. Дерзкий и безум-
ный побег одного; продуманный и жуткий побег другого, когда
в качестве «прокорма» в пути прихватывается доверчивый бедола-
га; вызванный ревностью и чувством мщения побег третьего...
Финал первого побега, «дерзкого и безумного», с пониманием и
знанием дела, по-зэковски, резюмируется в подглавке «Зона. Орлов»:
«Смельчак Жаворонков отдыхал на воле всего месяц — к замороз-
кам на политинформации нам сообщили: взят, на квартире у первой
жены. Искали у последней, а он был у той, первой. Не сопротивлялся,
улыбался. Когда везли, беспечно распевал песни.
Замполит убеждал: истерика. Старые же зэки возразили, что это
состояние лучше знают, говорили верное: душа у него была спокойна,
греха на ней не было. Погулял...
А что побег, он и есть побег, какой же это грех? Здесь себя человек не
контролирует, это естество его к свободе стремится, меркнет рассудок
77
в этот миг. Он, рассудок, все осмыслит, а потом словно дверцу за со-
бой запирает, перед побегом затаивается. Остаются порыв, страсть,
безрассудство. Таков побег.
В Зоне еще долго судачили о дерзком волгаре, что-то завораживаю-
щее было в этом побеге. Простота и ловкость. Тут давно усвоили, что
побег получается вернее всего там, где его меньше всего ожидают.
С хитринкой такой. Идеи же с подкопами или, скажем, ломануться на
машине сквозь забор многими здесь считаются изначально дурацкими,
скудоумием. А вот раздобыть через жену офицера пропуск, подделать-
ся под вольного и сквозануть на виду у всех — через вахту, с папиро-
ской? — вот удел настоящего вора, вот это и поддержка отрицаловки на
весь срок. Можно Зону на уши своей дерзостью поставить. Можно... без
крови. Так рождается быль».
Особенно примечательно то, что Л. Костомаров оказался как ху-
дожник достаточно силен и внутренне независим, чтобы избежать
стилистического прессинга «лагерных» произведений крупных авто-
ров, подобных А. Солженицыну и В. Шаламову. От их воздействия
в работе над «лагерной» темой современному писателю уклониться
психологически очень трудно. Но интонации Костомарова самостоя-
тельны и новы.
В романе — многоплановом, сложно и интересно выстроенном —
выделяются два героя. Это осужденный Воронцов по кличке «Ква-
зимода» и офицер охраны майор Медведев. Вот его выразительная
характеристика:
«Дом Медведев построил себе сам на окраине поселка, на теплом
пригорке. Когда приехал сюда по направлению на работу, квартир не бы-
ло, а скитаться по чужим углам уже надоело. Завел огород, построил
первым теплицу, собирал завидные урожаи картошки и овощей. Офи-
церы сначала посмеивались над его затеей, дразнили куркулем, а когда
побывали на новоселье в просторном, пахнущем смольем пятистенке,
сами взялись рубить домишки и обживаться. Медведев был крепким
мужиком, простое русское лицо, курносый, взгляд добрый, но когда до-
пекут — суровый, лучше не лезть под руку.
За перелеском от дома Медведева — Зона: исправительно-трудо-
вая колония строгого режима. Широкая тропинка к ней проторена
майором за четверть века работы.
Прошли перед ним тысячи осужденных, сменялись поколения,
уходили, иные вновь возвращались. Василий Иванович относился
к своему нелегкому труду, как и весь его крестьянский род, старатель-
но. Слова уже покойного ныне отца о его работе были нелестные: “За
худое дело ты взялся, сынок! Неблагородное и неблагодарное. Я не
неволю. Но постарайся остаться человеком. Честно живи! Это мой
78
наказ. Хоть ты и коммунист, но помни, что ты крещеный, мать тайно
тебя под Покров окрестила... Живи с Богом в душе!”»
Медведев живет и служит по отцовскому завету. В «зэках» он
видит людей:
«Поселок, «старый город», построен руками моих питомцев; шко-
ла, библиотека, больница, клуб — все это зэковские мозоли, дос-
рочные освобождения за ударный труд, пот и возможность забыться
в долгих годах неволи. Аеще вот те деревянные заборы, вышки, прово-
лочные ограждения, что опоясывают низину у подножья холма, сами
же для своей охраны возвели, своими руками... Освободившись, мно-
гие остаются работать здесь, это их город...
Ну а страна наша — разве не их страна? Не ей ли во славу они обя-
заны жить и творить? К сожалению, они «творят» свои преступления
во славу себя и дружков, да девок распутных, да своего ненасытного
кармана... Но ничего, заставим их работать для других, может быть,
единственный раз в их жизни.
Сколько же за четверть века службы в Зоне было у меня бессонных
ночей... Да только бы их... Сколько было всего, что изматывает похле-
ще самой изнурительной физической работы; предотвращение сабо-
тажа, драк, побегов, поножовщины — кислорода Зоны, без которого
не может жить и дышать она».
В общем, автор изобразил в Медведеве не опереточного злодея
а-ля перестройка, а настоящего советского, притом русского, офице-
ра. Ну как могли демократически умонастроенные книгоиздатели,
птенцы гнезда горбачевского, печатать книги столь «неправильного»
писателя? Человека, который сам оттрубил в лагере «десятку» —
и не озлобился, а теперь позволил себе заговорить о том, что в «со-
ветской» зоне и среди заключенных, и среди охраны встречались
неизбежные мерзавцы, но бывали также замечательные люди!
«Кличку Квазимода (на русский манер, с твердым окончанием вместо
утонченного французского) разменявший пятый десяток вор-рециди-
вист Иван Воронцов получил за дефект физиономии: ее портил рваный
шрам, он рассекал все лицо — от скулы по брови до лба, придавая Ивану
сходство с известным литературным персонажем. Поврежденная пулей
кожа исказила не только лицо—левый глаз теперь смотрел куда-то вверх.
Выгодно отличали побитого жизнью Воронцова мощный треугольный
торс да огромные кулачищи размером с кувалду. Все это было от при-
вычки с детства к тяжелому физическому труду, что сделал его чуть сог-
бенную фигуру сухой, а кожу от работы на воздухе — гладкой. Столь же
ослепительно гладким был его всегда выбритый до полированного бле-
ска череп, что вкупе с резко и мужественно очерченным подбородком,
79
правильным, почти римским носом и ровными морщинами на лбу при-
давали Квазимоде ту степенность и свирепую резкость одновременно,
что так ценятся здесь, в Зоне».
Время и место действия романа — «1982 год. Союз Советских
Социалистических Республик, зона строгого режима в городе N».
Но исподволь, ненавязчиво и талантливо, автор придает обобщен-
но-символический смысл и всему повествованию, и самим словам
«Зона», «Срок», «Воля» и т. д. (не случайно и то, что одному из зэ-
ков тут «прилепили кличку» Достоевский). Даже ворон Васька, при-
рученный «Батей» Воронцовым (и в конце концов погибший от пули
охранника), преображается в символический образ:
«Ворон плавно кружил в багряном небе и лениво оглядывал черную
людскую колонну, нестройно бредущую по дороге...
Он знал про них все: вот сейчас начнут копошиться в оре и мате, сли-
ваясь с неприютной в этих краях землей, сметая с нее последние леса.
За долгую жизнь ворона они уже столько покалечили их, расщепили, рас-
терли в пахучую пыль, потопили при сплаве в реках, что, если дело так
пойдет впредь, бестолковые люди сокрушат весь его мир. Потому и кар-
кают так долго и зло его соплеменники, серые вороны, при гулком паде-
нии Древа, отсчитывающего каждому свой Срок».
Слова, превращаемые в сим волы, Костомаров даже систематичес-
ки записывает с большой буквы...
В моем понимании Леонид Костомаров, как и Алексей Варламов,
на свой особенный манер развивает принципы символического реализма.
Благодаря им в литературе90-х годов прорастают новые яркие тенден-
ции. Нельзя не признать, что не только произведение наподобие «Земли
и Неба», по и роман вроде «Затонувшего ковчега» трудно представить
в системе литературы совете кого времени. К сожалению, они, видимо,
встретили бы бюрократические препоны, воздвигнутые «борющимися»
за чистоту идеологии и атеистических принципов, отслеживающими
разного рода «формалистов» редакторами. Ныне книги Варламова и
Костомарова стало возможным опубликовать. Однако зато все новейшие,
ранее неслыханные, общие писателям, проблемы — теперь и их удел.
АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН ПОВЕСТВУЕТ
Александр Солженицын в середине 90-х вернулся изСШАв Россию.
Солженицын Александр Исаевич (род. в 1918 г.) — прозаик,
драматург, эссеист, лауреат Нобелевской премии, автор
80
повестей и романов «Один день Ивана Денисовича», «Рако-
вый корпус», «В круге первом», эпопеи «Красное колесо» и др.
В 1974 году за антисоветскую политическую деятельность был
выслан из СССР, жил в Западной Европе и США, в 1994 году
вернулся в Россию. Живет в Подмосковье.
Кажется, жизнь осуществила все его чаяния... Полное собрание
сочинений издано на родине (и неоднократно). Нет более социализ-
ма, и уничтожен СССР, который он так темпераментно ненавидел.
Правда, как следствие, есть нищета, разруха, мерзейшая коррупция,
множество бездомных, безработных, бандитизм правит бал по всей
стране. Трудно судить, что происходит сейчас в душе писателя, в
конце 90-х отказавшегося принять из рук тогдашнего главы госу-
дарства высокую награду. Как говорится, Бог весть, Бог судья... Но
на страницах его новых произведений вершатся дела, немаловаж-
ные для понимания сегодняшнего сложного духовного состояния
автора.
В «двучастном рассказе» «Желябугские Выселки» (Новый мир. —
1999. — № 3) действие первой части разворачивается на полях
сражений Великой Отечественной, вскоре после Курской дуги.
Рассказчик, в котором автобиографически много от самого автора,
искренне захвачен нашими победами:
«Я четвертые сутки обожжен и взбаламучен, не улегается. Все,
все — радостно. Наше общее большое движение и рядом с Курской
дугой — великанские шаги.
И какое острое чувство к здешним местам и здешним названиям!
Еще и не бывав здесь — сколько раз мы уже тут были, сколько целей
пристреливали из-за Неручи, как выедали из карты глазами, впечаты-
вали в сетчатку — каждую тут рощицу, овражек, перехолмок, ручеек Бе-
резовец, деревню Сетуху (стояли в ней позавчера), Благодатное (сейчас
минуем слева, уже не увидим) и Желябугу, и, вот, Желябугские Высел-
ки. И в каждой деревеньке заранее знали расположенье домов.
Так, правильно: Выселки на пологом склоне к ручейку Паниковец.
И мы — уже тут, докачались по ухабистому съезду с проезжей дороги.
Пока самолетов нет — стали открыто».
Родина, освобождаемая от ее врагов, радость от участия в побе-
дах Красной армии, молодость, сила... и — что так непривычно в про-
изведениях Александра Солженицына — ни тебе его «любимого»
НКВД, ни тебе Гулага, ни снующих повсюду «стукачей», «сексотов»
и пр. То есть, конечно, вся подобная публика живет и здравствует
в годы Великой Отечественной, как в любые иные годы и в любом
обществе, по на сей раз опа помещена автором там, где самое ее ме-
сто — а именно, вне литературы. Людям на войне некогда трусливо
трепетать перед Берией и Мехлисом — они освобождают Родину и
ежечасно рискуют жизнью. Враг один, общий всему народу — не-
мецкий фашизм.
Конечно, именно в таком ракурсе писали о войне многие худож-
ники, но для лауреата Нобелевской премии А. Солженицына
«Желябугские Выселки» — очень интонационно неожиданное про-
изведение. В то же время его интонации по-человечески очень понят-
ны — немолодой уже писатель, как и многие другие фронтовики,
все острее чувствует, что именно на войне он оказался участником
величайших событий XX века, что именно эти годы — едва ли не
самое яркое из бывшего в его долгой жизни...
Опытнейший писатель, Александр Солженицын обладает счаст-
ливой способностью воскресить в слове эти лучшие свои годы. Тут
не вымысел, а правда:
«А вот мальчишка, лет десяти, опять к ступенькам пробирается.
— Ты куда?
— Смотреть. — Лицо решительное.
— А огневой налет, знаешь такой? Не успеешь оглянуться — оскол-
ком тебя продырявит. В каком ты классе?
— Ни в каком, — втянул воздух носом.
— А почему?
Война — нечего и объяснять, пустой вопрос. Но мальчик хмуро объ-
ясняет:
— Когда немцы пришли — я все свои учебники в землю закопал. —
Отчаянное лицо. — И не хочу при них учиться. И видно: как ненавидит их.
— И все два года так? Шморгнул:
— Теперь выкопаю.
Чуть отвернулись от него — а он по полу, на четвереньках, под сто-
ликом вычислителя пролез — и выскочил в свою деревню».
А это изба в прифронтовой деревпе Желябугские Выселки. Де-
вушка рядом со старухой:
«Доглядел: там глубже какая ж девушка прелестная сидит.
— А тебя, красуля, как звать?
Кудряшки светлые с одного боку на лоб. И живоглазка:
— Искитея...
— И не замужем??
— Война-а, — старуха отклоняет за молодую. — Какое замужество».
А теперь вторая часть рассказа, которая относится к нашим не-
военным, мирным дням.
«И вот через 52 года, в мае 1995, пригласили меня в Орел на празд-
нование 50-летия Победы. Так посчастливилось нам с Витей Овсян-
82
никовым, теперь подполковником в отставке, снова пройти и проехать
по путям тогдашнего наступления: от Неручи, от Новосиля, от нашей
высоты 259,0 — и до Орла».
Поскольку один из фронтовиков — «сам» Солженицын, в поезд-
ке их, естественно, сопровождает многоразличное начальство. Гу-
ляют по местам боевой славы ветераны, с трудом узнают осевшие
высоты, обмелевшие овраги, ищут следы своих блиндажей, преда-
ются обычным воспоминаниям, как было «у нас», да какие блинда-
жи были «у них»... И так понемногу приближаются к Желябугским
Выселкам. Поднялись по склону «к самым верхним избам». А там
сидят две древние с виду русские старухи:
«Сидят они хоть и под деревьями, а на березах листочки еще мел-
кие, так сквозь редкую зелень — обе в свету, в тепле.
У левой, что в темно-сером платке, а сама в бушлате, — на ногах
никакая не обувь, а самоделка из войлока или какого тряпья. По-сухо-
му, значит. А обглаженного посоха своего верхний конец обхватила все-
ми пальцами двух рук и таково держит у щеки.
У обеих старух такие лица заборозделые, врезаны и запали подбо-
родки от щек, углубились и глаза, как в подъямки, — ни по чему не разо-
брать, видят они нас или нет. Так и не шевельнулись. Вторая, в цветном
платке, тоже посох свой обхватила и так уперла под подбородок.
— Здравствуйте, бабушки, — бодро заявляем в два голоса. Нет, не
слепые, видели нас на подходе. Не меняя рукоположения, отзывают-
ся — мол, здравствуйте.
— Вы тут — давнишние жители?
В темном платке отвечает:
— Да сколько живы — все тут.
— А во время войны, когда наши пришли?
— Ту-та...».
Дальше пошли расспросы о возрасте. Одной, оказалось, восемь-
десят пятый, вторая же — всего лишь с двадцать третьего!
«— Так я на пять лет старше вас.
А лицо ее в солнце, и щеки чуть розовеют, нагрелись. В солнце,
а не жмурится, оттого ли что глаза внутрь ушли и веки набрякшие.
— Что-то ты поличьем не похож, — шевелит она губами. — Мы
и в семьдесят не ходим, а полозиим.
От разговора нижние зубы ее приоткрываются — а их-то и нет, два
желтых отдельных торчат.
— Да я тоже кой-чего повидал, — говорю.
А вроде — и виноват перед ней.
Губы ее, с розовинкой сейчас и они, добро улыбаются:
83
6
— Ну дай тебе Господь еще подальше пожить.
— А как вас зовут? С пришипетом:
— Искитея.
И сердце во мне — упало:
— А по отчеству?
Хотя при чем тут отчество. Та — и была на пять лет моложе.
— Афанасьевна.
Волнуюсь:
— А ведь мы вас — освобождали. Я вас даже помню. Вот там, вни-
зу, погреб был, вы прятались.
А глаза ее — уже в старческом туманце:
— Много вас тут проходило.
Я теряюсь. Странно хочется передать ей что-то же радостное оттого
времени, хотя что там радостное? Только что молодость. Бессмыслен-
но повторяю:
— Помню вас, Искитея Афанасьевна, помню.
Изборожденное лицо ее — в солнышке, в разговоре старчески те-
плое. И голос:
— А я — и чего надо, забываю.
Вздохнула.
В темном платке — та погорше:
— А мы — никому не нужны. Нам бы вот — хлебушка прикупить».
Хлебушка прикупить когда-то красавице Искитее и ее подруге те-
перь, как вскоре выясняется, потруднее, чем в войну. Когда двинулись
ветераны на машине с начальством назад (повздыхав, конечно, о судь-
бах российского села), случается неожиданная заминка. Поперек до-
роги встали стеной старухи из брошенной властями деревни.
«Перегородили — не проедешь. Уже шесть старух кряду. Не про-
пустим.
Вылезает и районный. И мы с Витей.
Платки у баб — серые, бурые, один светло-капустный. У какой —
к самым глазам надвинут, у какой — лоб открыт, и тогда видно все ше-
веленье морщинной кожи. На плечо позади остальных — дородная,
крупная баба в красно-буром платке, стойко стала, недвижно.
А дед — позади всех.
И — взялись старухи наперебив:
— Что ж без хлебушка мы?
— Надо ж хлебушка привозить! <...>
Сельсоветский смущен, да при районном же все:
— Так. Сперва Андоскин вам возил, от лавки.
В серо-сиреневом платке, безрукавке-душегрейке, из-под нее —
кофта голубая яркая:
84
— Так платили ему мало. Как хлеб подорожал, он — за эту цену во-
зить не буду. Целый день у вас стоять, мол, охотности нет.
И бросил сельсоветский:
— Правильно».
Что называется, вырвалось из дупп^ не сдержался чиновник —
ведь невыгодно же, в самом деле, снабжать хлебом этаких старух,
в корне же противоречит такое «рыночной экономике», а значит,
правильно вас не снабжают! Такие теперь правила.
Опять, в середине мирных 90-х годов, обезлюдела и лежит в раз-
валинах, точно в былые военные времена, деревня Желябугские
Выселки! Совсем как та деревенька Из рассказа Василия Белова
«Лейкоз». Только та все же придумана писателем Беловым, а в этой
реально стоит у ведомственной машины знаменитый писатель-
фронтовик Александр Солженицын, на этот раз бессильный чем-
нибудь помочь — он ведь больше не советский офицер, и с ним все-
народно избранная местная российская власть, а не оккупационная
администрация какая-нибудь... Причем тогда, в 43-м, у девушки
Искитеи и ее односельчан беды были за спиной. Наши пришли, осво-
бодили, и впереди ну прямо солнце сияло! Жизнь только начиналась,
вся жизнь была впереди. А теперь хуже чем прп немцах, и никакого
будущего у старух не осталось. Над ровной деревней при новейшей
власти — точно еще одна война пронеслась.
Две части «двучастпого рассказа», к«к видим, отличает своего ро-
да «неполная симметрия»: внешнее сходство коллизий (то же место,
те же основные герои, дважды разруха) и внутренняя их противо-
положность (трагедия «оптимистическая» — трагедия безысходная).
«Одиосуточная повесть» «Адлиг Цвенкиттен» (Новый мир. —
1999. — № 3) относится к эпизоду из последнего этапа войны, когда
наши ворвались в Восточную Пруссию г отрезали находившуюся там
фашистскую группировку. Здесь уже ьет повествования от первого
лица, а значит, нет переданного в прямой документальной манере
лично пережитого. Так получилось, что и по месту действия, и по сути
описанного повесть сама провоцирует некоторые аллюзии с «Авгу-
стом Четырнадцатого». Опять неподготовленное наступление, опять
трагедия, пусть и несомасштабная гибели армии Самсонова.
Однако и здесь не чувствуется см^ования советской военной
неудачи — коего, откровенно говоря, эт некоторых авторов так и
ждешь. Александр Солженицын рисует событ» 1Я, как их живой сви-
детель:
«А немец не ожидал тут огня.
Стал расползаться в стороны.
85
Но и мы - не мимо! Фонтаны искр от брони! — значит, угодили,
осколочно-фугасным!
Остановился танк.
А позадей — загорелось что-то, наверно бронетранспортер.
А по дороге — колонна катила!
Но и мы свои снаряды — чуть не по два в минуту!
А наш снаряд — и «королевскому тигру» мордоворот».
Здесь есть настоящие герои, есть откровенные шкурники, есть
просто люди, на войне озабоченные прежде всего тем, чтобы уце-
леть и выжить, — не предавая, но и не геройствуя. Естественно, что
первыми погибают герои. Наиболее яркая фигура в повести — ко-
мандир 2-го дивизиона пушечной бригады майор Боев:
«На гимнастерке его было орденов-орденов, удивишься: два Крас-
ных Знамени, Александра Невского, Отечественной войны да две
Красных Звезды (еще и с Хасана было, еще и с финской, а было и третье
Красное Знамя, самое последнее, но при ранении оно утерялось или
кто-то украл). И так, грудь в металле, он и носил их, не заменяя колод-
ками: приятная эта тяжесть — одна и радость солдату».
Это воин по призванию. Армия — его дом и семья:
«Да когда в армию попал — Павел Боев только и жизнь увидел. Что
было на воле? Южная Сибирь долго не поднималась от гражданской вой-
ны, от подавленного ишимского восстания. В Петропавловске, там и
здесь, — заборы, палисадники еще разобраны, сожжены, а где целы —
покривились. <...>
А в армии —- наворотят в обед борща мясного, хлеба вдосыть. Об-
мундирование где не новенькое, так целенькое. Бойцы армии — люби-
мые сыны народа. Петлицы — малиновые пехотные, черные артиллерий-
ские, голубые кавалерийские, и еще разные (красные — ГПУ). Четкий
распорядок занятий, построений, приветствий, маршировок — и жизнь
твоя осмыслена насквозь: жизнь—служба, и никто тут не лишний. Рвался
в армию еще до призыва».
Боев погибает вместе со своими солдатами, когда немцы пошли
на прорыв (его дивизион по армейской неразберихе не имел пехот-
ного прикрытия, и все попытки опытного умного Боева соединить-
ся с пехотой оказались безрезультатны). Бригадное начальство, од-
нако. попыталось после замять инцидент и даже переиграть гибель
дивизиона в некий «успех» бригады. Сначала майором-смершевцем
с целью замести следы расстреливается предупреждавший о про-
рыве немец-перебежчик (читателям-фронтовикам судить, насколько
правдоподобна эта прилюдная самоуправная экзекуция, за которую,
«6
по-моему, и смершевцу могло бы не поздоровиться). Затем началь-
ство имело наглость подать бригадный комсостав (к которому при-
стегнуло «для порядка» и некоторых уцелевших офицеров Боева)
на орден Красного Знамени:
«Начальник артиллерии армии, высокий, худощавый, жесткий ге-
нерал-лейтенант, прекрасно сознавал и свою опрометчивость, что
разрешил так рано развертывание в оперативной пустоте ничем не
защищенной тяжелой пушечной бригады. Но тут—его взорвало. Жир-
ным косым крестом он зачеркнул всю бригадную верхушку во главе
списка — и приписал матерную резолюцию.
Спустя многие дни, уже в марте, подали наградную и на майора Бое-
ва —Отечественной войны I степени. Удовлетворили. Только ордена это-
го, золотенького, никто никогда не видел — и сестра Прасковья не по-
лучила».
Итак, сегодняшний Солженицын, каки в большинстве прежних про-
изведений, тяготеет к художественному творчеству на основательной
документалънойбхзе. Это относится ко всем «узлам» «Красного колеса»,
а предельное развитие такой тенденции представлено в «Архипелаге
Гулаг». Теперь перед нами «Жслябугские Выселки» и «Адлиг Швен-
киттен» — рассказ и повесть с мощной документальной подосновой.
Реализуется такое сочетание факта и вымысла у Солженицына
в различных произведениях по-разному. Так, «Архипелаг Гулаг» —
политический памфлет в оболочке документа, очерка. Здесь реальные
факты, непроверенные факты, явные слухи, несомненно недостовер-
ные анекдоты и еще авторские эмоции все выстроены в один ряд
и в целях усиления воздействия на умы читателей высокоталантливо
поданы как факты. Получилась жуткая картина. Она была бы доста-
точно страшна, если бы автор как ученый-историк или писатель-очер-
кист ограничил себя лишь достоверными, проверенными сведениями.
Но так впечатляюща она не была бы. И автор чисто по-беллетристиче-
ски прибегнул к «дорисовке» подлинных фактов всем вышеназванным.
Писатели склонны доверять своей фантазии и интуиции. Порой,
однако, интуиция обманывает: свежий пример — недавняя история
вокруг авторства «Тихого Дона». А. Солженицын в свое время со свой-
ственным ему темпераментом и даром эмоционального убеждения вну-
шал читателям, что М. Шолохов якобы не является его автором. Вид-
но было даже, что он сам, пожалуй, искренне в это верит. И вот в наши
дни вопрос закрыт — в 90-е годы найдена шолоховская рукопись вели-
кого романа. Меня интересует не то, как теперь поведет себя в этой
связи А. Солженицын, а то, что с еще большей силой убеждения, чем
в деле с Шолоховым, писатель внушал своим читателям нужные ему
87
представления в своем «Архипелаге». Здесь сила эмоционально-
художественного внушения поистине огромна. В этом плане «Архи-
пелаг» напоминает «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Ра-
дищева (впрочем, схожи оба произведения и стержневым принципом
постановки в один ряд реальных фактов и продуктов личной писатель-
ской сюжетной фантазии авторов).
В «Красном колесе» факт и художественный сюжетный вымысел
сопряжены несколько иначе. Принцип их сочетания напоминает
«Войну и мир» Л. Толстого (и. кстати. «Тихий Дон» М. Шолохова).
Правда, у Толстого почти нет еще свойственных Шолохову и Солже-
ницыну «монтажных» приемов, когда в текст произведения часто
вставляются обширные цитаты из реальных документов вроде армей-
ских приказов и протоколов заседаний Государственной думы.
«Желябугские Выселки» вообще выглядят как документальное
повествование — оформленные новеллой мемуары, если хотите, —
и подлинные факты в них впечатляюще преобладают. Сюжет здесь,
как и в « Адлиг Швенкиттене», создан самой жизнью. А такие сюже-
ты воистину бесценны.
«Угодило зернышко промеж двух жерновов» — выступление пи-
сателя непосредственно в мемуарном жанре (Новый мир. — 1999. —
№ 2). В подзаголовке оно названо «очерки изгнания». Часть очер-
ков напечатана «Новым миром» в конце 1998 — начале 1999 года,
но автор, видимо, продолжает работу над ними. Интонации их в це-
лом более обычны для А. Солженицына.
Из европейского Цюриха Солженицыны решают тайно переехать
в Америку, спасаясь от КГБ. Флегматичные швейцарцы и не видят,
что творится у них под носом, но затравленный писатель знает: «КГБ
на Западе — свободно действующая сила». По правде сказать, мы
в СССР были, как говорится, лучшего мнения о западных спецслуж-
бах. — но так или иначе, писателю кажется, что в Европе он беззащитен,
и только переезд за океан оградит его семью от опасностей. Сложно ма-
нипулируя машинами и чемоданами, Солженицыны незаметно если не
для КГБ, то для беспечных соседей пробираются в аэропорт и самолет.
На новом месте, в американском штате Вермонт, уже переобору-
дуется купленная усадьба. Между двумя домами отрыт подземный
переход, который скоро начнут обсуждать на разные лады падкие
на «клубничку» журналисты:
«И еще же, на грех, по верху нашего легкого сетчатого забора — и
только вдоль проезжей дороги — провели единственную нитку колючей
проволоки, чтоб зацепился зевака, кто будет перелезать. И корреспон-
денты вздули эту единственную нитку в «забор из колючей проволоки»,
88
которою я сам себя — и, разумеется, вкруговую — огородил как в но-
вой тюрьме... Но от жителей подхватили корреспонденты еще и о пру-
де — и понесли сказку о «плавательном бассейне», что сразу повернуло
наш воображаемый быт с тюрьмы на «буржуазный образ жизни», кото-
рому хочет теперь отдаться семья Солженицыных. Ах, шкуры, не о нас,
а о самих себе свидетельствуете, чем дышите. Мы выброшены
с родины, у нас сердца сжаты, у жены слезы не уходят из глаз, одной
работой спасаемся, — так “буржуазный образ жизни”».
Поначалу не отстает и отечественный супостат: «В первые недели
наведывались и с русским языком неизвестные. И в «недоступных» во-
ротах оставили записку: “Борода-Сука За сколько Продал Россию Жи-
дам и твоя изгородь не поможет от петли”». Судя по безграмотности,
это уж посетил изгнанников явно не КГБ. Что называется, не его почерк.
«А между тем в Швейцарии социалистический «Тагесанцайгер»
вышел с заголовком чуть не на полстраницы: «Семья Солженицы-
ных бежала из Цюриха». И другие рисовали карты: «Глубоко в Вер-
монте, за семью горами». Швейцария обиделась, вся целиком. И на
небывалую тайну отъезда (правда, грубо получилось, мы не поду-
мали). да даже и на сам отъезд».
Так или иначе жизнь на новом месте стала нормализовываться,
и пришли размышления, в которых Александр Солженицын как все-
гда предстает человеком своеобразным, внутренне независимым и
но- п нсател ьск и 1 <абл юдател ьны м:
«Насколько уважал я Первую эмиграцию — не всю сплошь, конечно,
а именно белую, ту, которая не бежала, не спасалась, а билась за лучшую
долю России и отступила с боями... Настолько безразличен я был к той
массе Третьей эмиграции, кто ускользнул совсем не из-под смерти и не
оттюремного срока—но поехал для жизни более устроенной и привлека-
тельной (хотя и позади были у множества привилегированные сытые сто-
лицы, полученное высшее образование и нерядовые служебные места)».
Вокруг него, однако, отнюдь не храбрые корниловцы, а именно
предприимчивые путешественники из «третьей волны», которые,
как он ясно выражается, «поехали вовсе не туда», куда просились
при выезде из СССР:
«В их ряду протекли, правда, и посидевшие в лагерях, психушках, но
это были считанные, всем известные единицы. Однако в их же ряду про-
ехало и немалое число таких, отборных, кто активно послужил и в аппара-
те советской лжи (а ложь простиралась куда широко: и на массовые песни,
и на кинематографию), потрудились в дружбе с этим аппаратом, — как
бы назвать эту эмиграцию? — пишущей. Но главное: теперь с Запада,
с приволья, они тут же обернулись — судить и просвещать эту покинутую
89
ими, злополучную, бесполезную страну, направлять и отсюда россий-
скую жизнь.
А Запад встречал Третью не так, как первые две: те были приняты
как досадное реакционное множество, почему-то не желающее делить
светлые идеалы социализма, те приняты были изнехотя, недружелюб-
но, образованные люди пошли чернорабочими, таксерами, обслугой,
в лучшем случае заводили себе крохотный бизнес. Эту — Запад при-
ветствовал, материально поддерживал и чуть ли не воспевал («отдали
свою жизнь ради достойного поведения»), в их отъезде (изнутри СССР
видимом как самоспасительное бегство) Запад видел «проявление
русского достоинства». Эти — часто с сомнительным (пробольше-
виченным) гуманитарным образованием — почетно принимались как
профессора университетов, допускались на виднейшие места запад-
ной прессы, со всех сторон финансировались поддерживающими ор-
ганизациями — и уж тем более свободно захватывали поле эмигрант-
ской прессы, и руссковещательное радио, отталкивая оставшихся там
стариков».
Не стану обсуждать реплику про «бесполезную страну» и сло-
весное «поле» вокруг этой реплики. В остальном же Александру
Исаевичу, не понаслышке знающему «третью волну», — ему вид-
ней. Как и в том, что он пишет о Западе:
«Западное общество в принципе строится — на юридическом
уровне, что много ниже истинных нравственных мерок, и к тому же это
юридическое мышление имеет способность каменеть. Моральных ука-
зателей принципиально не придерживаются в политике, а и в общест-
венной жизни часто. Понятие свободы переклонено в необуздание
страстей, а значит — в сторону сил зла (чтобы не ограничить же нико-
му «свободу»). Поблекло сознание ответственности человека перед
Богом и обществом. «Права человека» вознесены настолько, что по-
давляют права общества и разрушают его. Особенно своевластна
пресса, никем не избираемая, но приобретшая силу больше законо-
дательной, исполнительной или судебной власти. А в самой свобод-
ной прессе доминирует не истинная свобода мнений, но диктат поли-
тический...»
Одним словом, общество, устроенное «по закону, а не по благо-
дати», — картина, весьма ясная русскому, тем более православному,
сознанию. Позволив себе эмоциональную реплику, можно было бы
сказать: если и рай, то, Боже упаси, не для нас. Коли есть жанр «ро-
ман-предостережение», то разбираемая книга А. Солженицына на-
поминает в ряде черт «мемуары-предостережение».
90
НЕ РАСКРЫВШИЙСЯ ТАЛАНТ
Венедикт Ерофеев — ушедший из жизни в начале 90-х годов и
по-настоящему не развернувшийся писатель.
Ерофеев Венедикт Васильевич (1938—1990) — прозаик, драматург.
Его прозаическая «поэма» «Москва — Петушки» гуляла в спи-
сках уже в 70-е (написана в 1969 г.), но впервые опубликована была
только в годы «перестройки». Этот горький монолог спившегося ин-
теллигента, который живет в подмосковных рабочих общежитиях,
оставаясь «белой вороной» в «пролетарской» среде, иногда воспри-
нимается с внешней стороны — просто как разухабистое повество-
вание удалого пьянчуги-балагура, приправляемое ругательствами,
алкогольными рецептами и иными забавными подробностями:
«Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни
разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись или с похмелю-
ги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца
в конец, насквозь и как попало — и ни разу не видел Кремля.
Вот и вчера опять не увидел, — а ведь целый вечер крутился вокруг
тех мест, и не так чтоб очень пьян был: я, как только вышел на Савелов-
ском, выпил для начала стакан зубровки, потому что по опыту знаю, что
в качестве утреннего декохта люди ничего лучшего еще не придумали.
Так. Стакан зубровки. А потом — на Каляевской — другой стакан,
только уже не зубровки, а кориандровой. Один мой знакомый гово-
рил, что кориандровая действует на человека антигуманно, то есть
укрепляя все члены, ослабляет душу. Со мной почему-то случилось на-
оборот, то есть душа в высшей степени окрепла, а члены ослабели, но
я согласен, что и это антигуманно. Поэтому там же, на Каляевской, я
добавил еще две кружки жигулевского пива и из горлышка альб-де-
десерт.
Вы, конечно, спросите: а дальше. Веничка, а дальше — что ты пил?
Да я и сам путем не знаю, что я пил. Помню — это я отчетливо помню —
на улице Чехова я выпил два стакана охотничьей. Но ведь не мог я пе-
ресечь Садовое кольцо, ничего не выпив? Не мог. Значит, я еще чего-
то пил.
А потом я пошел в центр, потому что это у меня всегда так: когда я
ищу Кремль, я неизменно попадаю на Курский вокзал. Мне ведь, собст-
венно, и надо было идти на Курский вокзал, а не в центр, а я все-таки
пошел в центр, чтобы на Кремль хоть раз посмотреть: все равно ведь,
думаю, никакого Кремля не увижу, а попаду прямо на Курский вокзал».
Горькая судьбина проступает, однако, за этой бравадой и само-
иронией, личная ранимость и неудачливосты «Мне очень вредит моя
деликатность, она исковеркала мне мою юность. Мое детство и
91
отрочество...»; «Неделю тому назад меня скинули с бригадирства,
а пять недель тому назад — назначили. За четыре недели, сами пони-
маете, крутых перемен не введешь, да я и не вводил никаких крутых
перемен, а если кому показалось, что я вводил, так поперли меня
все-таки не за крутые перемены».
«Сюжет» повести состоит в путешествии героя на электричке от
Москвы до станции Петушки, в ходе которого он в том же тоне горькой
иронии с разными дурачествами рассказывает «о времени и о себе»,
наблюдает пассажиров, общается с ними и пьет, пьет алкоголь... Ощу-
тима пародийно-ироническая перекличка с композицией все того же
«Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева, которая здесь
не самоценна, а помогает автору интонационно возвысить повествова-
ние, придав ему черты серьезной социальной сатиры. Когда же герой
наконец как будто приезжает в Петушки, он оказывается... в Москве
(глава «Петушки. Кремль. Памятник Минину и Пожарскому»);
«А может быть, это все-таки Петушки?.. Почему на улицах нет лю-
дей? куда все вымерли?.. Если они догонят, они убьют... а кому крик-
нуть? ни в одном окне никакого света... и фонари горят фантастично,
горят, не сморгнув».
«Очень может быть, что и Петушки... Вот этот дом, на который я
сейчас бегу — это же райсобес, а за ним — тьма... Петушинский рай-
собес — а за ним тьма во веки веков и гнездилище душ умерших...
О, нет, нет!..» (Внутренняя форма слова «райсобес» образно переиг-
рывается по аналогии со словом «бес»1.)
Далее интонации делаются патетически серьезными: «Я вы-
скочил на площадь, устланную мокрой брусчаткой, перевел дух и
огляделся кругом:
«Не Петушки это, нет!.. Если Он — если Он навсегда покинул землю, но
видит каждого из нас, — я знаю, что в эту сторону Он ни разу и не взгля-
нул... А если Он никогда моей земли не покидал, если всю ее исходил бо-
сой и в рабском виде, — Он обогнул это место и прошел стороной...»
«Нет, это не Петушки! Петушки Он стороной не обходил. Он, уста-
лый, почивал там при свете костра, и я во многих душах замечал там
пепел и дым Его ночлега. Пламени не надо, был бы пепел...»
Не Петушки это, нет! Кремль сиял передо мною во всем великолепии».
Заканчивается сия фантасмагория в некоем «неизвестном подъ-
езде», где опять пробуждается едкая авторская ирония, которая как
1 О внутренней форме см.: Минералов Ю. И. Теория художественной сло-
весности. — М., 1999.
92
бы дезавуирует религиозную символику вышецитиро ванных строк.
Герой погибает от рук неких невнятно описанных злодеев.
От «поэмы» «Москва — Петушки», оставшейся «главной книгой»
мало написавшего Ерофеева, исходит свет несомненной одареннос-
ти — одаренности яркой, но болезненной. В годы «перестройки» и в
начале 90-х у некоторых авторов модно было истолковывать «поэму»
как нечто глобал ьно значимое, великое и пророческое. Для этого вряд
ли достаточно оснований. Но, повторяем, перед нами произведение
тала! 1тливого человека с удивительно несчастной писательской судьбой.
Рассказ « Василий Розанов глазами эксцентрика» (Зеркала. — М.,
1989) написан в сходной с его «поэмой» манере иронической фан-
тасмагории, видимо глубоко для Венедикта Ерофеева родственной
и естественной:
«Я вышел из дома, прихватив с собой три пистолета, один пистолет я
сунул за пазуху, второй — тоже за пазуху, третий — не помню куда.
И, выходя в переулок, сказал: «Разве это жизнь? Это не жизнь, это
колыхание струй и душевредительство». Божья заповедь «не убий», на-
до думать, распространяется и на себя самого («Не убий себя, как бы
ни было скверно»), но сегодняшняя скверна и сегодняшний день вне
заповедей. «Ибо лучше умереть мне, нежели жить», — сказал пророк
Иона. По-моему, тоже так.
Дождь моросил отовсюду, а может, ниоткуда не моросил, мне было
наплевать. Я пошел в сторону Гагаринской площади, иногда зажмури-
ваясь и приседая в знак скорби. Душа моя распухла от горечи, я весь
от горечи распухал, щемило слева от сердца, справа от сердца тоже
щемило. Все мои ближние меня оставили. Кто в этом виноват, они или
я, разберется в День Суда Тот, Кто, и так далее. Им просто надоело
смеяться над моими субботами и плакать от моих понедельников. <...>
Она уходила — я нагнал ее на лестнице. Я сказал ей: «Не покидай
меня, белопупенькая!» — потом плакал полчаса, потом опять нагнал,
сказал: «Благословеннолонная, останься!» Она повернулась, плюну-
ла мне в ботинок и ушла навеки.
Я мог бы утопить себя в своих собственных слезах, но у меня не
получилось. Я истреблял себя полгода, я бросался под все поезда, но
все поезда останавливались, не задевая чресел. И у себя дома, над
головой, я вбил крюк для виселицы, две недели с веточкой флер-д-
оранжа в петлице я слонялся по городу в поисках веревки, но так и не
нашел. Я делал даже так: я шел в места больших маневров, становил-
ся у главной мишени, в меня лупили все орудия всех стран Варшав-
ского пакта, и все снаряды пролетали мимо».
Опять герой прячет свою душу и пережитую личную утрату
в словоплетениях грубоватой бравады. Он начинает примерять
93
к себе разного рода суждения и афоризмы известных мыслителей
и деятелей буквально всех времен и народов, тут же давая почти
каждому едкую злую характеристику (среди них «пламенный по-
шляк Хафиз, терпеть не могу», Алексей Маресьев, Шопенгауэр, Тур-
генев, Миклухо-Маклай, Николай Островский и др.). Наконец он
находит близкую себе натуру в Василии Розанове (как раз тогда,
в годы «перестройки», неоднократно изданном) и начинает вникать
в его сочинения, сопровождая цитаты из Розанова обычными свои-
ми прибаутками и дурашливо-ироническими комментариями:
«Никакой известности. Одна небезызвестность. — Да, да, я слы-
шал... я слышал еще в ранней юности от нашей наставницы Софии
Соломоновны Гордо об этой ватаге ренегатов, об этом гнусном комп-
лоте: Николай Греч, Николай Бердяев, Михаил Катков, Константин
Победоносцев, «простер совиные крыла», Лев Шестов, Дмитрий Ме-
режковский, Фаддей Булгарин, «не та беда, что ты поляк», Константин
Леонтьев, Алексей Суворин, Виктор Буренин, «по Невскому бежит со-
бака», Сергей Булгаков и еще целая куча мародеров... Я имею поня-
тие об этой банде».
Как и вес у Ерофеева, рассказ отличает высокопрофессиональ-
ная работа с языком. Он мастер игры словами, огтенками смысла,
каламбурного словосплетения:
«Сначала отхлебнуть цикуты и потом почитать? Или сначала
почитать, а потом отхлебнуть цикуты? Нет, сначала все-таки почитать,
а потом отхлебнуть.
Я развернул наугад и начал с середины (так всегда начинают, если
имеют в руках чтиво высокой пробы)».
Один из характерных выводов, к которым привело героя чтение, таков:
«Я не знаю лучшего миссионера, чем повалявшийся на моем кана-
пе Василий Розанов».
Венедикт Ерофеев пробовал себя и в других жанрах. Так, в начале
«перестройки» он написал пьесу «Вальпургиева ночь, или Шаги командо-
ра», выполненную в духе «театра абсурда», но по-ерос^эеевски своеобразно
(по замыслу она должна была составить вторую часть драматургиче-
ского триптиха). Естьсвидетельства,что «Вальпургиева ночь» писалась
в «санаторном» отделении психиатрической больницы — в соответст-
вующем профилю больницы и отделения состоянии1. Пьеса опублико-
вана в коллективном сборнике «Восемь нехороших пьес» (1990). Далее,
пробовал он себя и в том, что можно бы назвать «литературным кол-
лажем», создав нечто под названием «Моя маленькая лениниана».
’ См.: Любчикова Л. Монолог о Ерофееве // Театр —1991. - № 9. - С. 85.
94
«Моя маленькая лениниана» (Юность. — 1993. — № 1) — еще одно
произведение, явившееся итогом чтения автором чужих сочинений.
На этот раз Венедикт Ерофеев оперирует цитатами из произведений
и писем В. И. Ленина и близких ему людей (Н. К. Крупская, М. И. Уль-
янова, И. Арманд и др.). Интонационно это типичное творение времен
«перестройки», и автор в нем проявляет себя человеком, находящим-
ся под сильным влиянием современной «желтой» публицистики. Идея
тут простая: подобрать и скомпоновать побольше отрывков, которые
вне их контекста выглядят нелепыми или смешными. Например:
«Инесса Арманд — Кларе Цеткин. “Сегодня я сама выстирала свои
жабо и кружевные воротнички. Вы будете бранить меня за мое легко-
мыслие, но прачки так портят, а у меня красивые кружева, которые я
не хотела бы видеть изорванными. Я все это выстирала сегодня ут-
ром, а теперь мне надо их гладить. Ах, счастливый друг, я уверена, что
Вы никогда не занимаетесь хозяйством, и даже подозреваю, что Вы
не умеете гладить. А скажите откровенно, Клара, умеете Вы гладить?
Будьте чистосердечны, и в вашем следующем письме признайтесь,
что Вы совсем не умеете гладить!" (январь 1915)».
Такое «дамское щебетание» действительно смешно, однако су-
дить по данному отрывку об Инессе Арманд и Кларе Цеткин было
бы более чем опрометчиво.
Это творение Ерофеева представляет самостоятельный интерес
в той мере, в какой позволяет судить о внутреннем настрое и психо-
логическом состоянии писателя в последний период его жизни. Что
до авторского текста, он здесь минимален — это короткие злые ком-
ментарии, по-ерофеевски ироничные, которые просто являются
связками компонуемых отрывков из чужих текстов. Тематически
перед нами своего рода пародия на «лениниану» —художественные
и публицистические произведения, в СССР посвящавшиеся «ленин-
ской теме» самыми разными авторами, среди которых бывало немало
откровенных халтурщиков и конъюнктурщиков. Одновременно тут
проявилось — новое по тем временам — агрессивное дискреди-
тирующее отношение к Ленину, истоки которого понятны и вряд
ли требуют ныне комментариев.
--------------
ПИСАТЕЛИ ЛИТЕРАТУРНОГО ИНСТИТУТА
В этой главе говорится о творчестве писателей, совсем не по-
хожих как авторы друг на друга, но работающих вместе
в Литературном институте им. А. М. Горького, уникальном
95
писательском вузе, не имеющем аналогов за рубежом, который
мог быть создан, пожалуй, только в условиях великого СССР.
Если точнее, речь идет не о всех его писателях, а о нескольких
прозаиках и одном драматурге: о творчестве ныне действую-
щего ректора института С. Есина, а также его профессоров,
доцентов и преподавателей В. Гусева, В. Орлова, А. Прохано-
ва, Р. Киреева, А. Дьяченко.
(О некоторых поэтах Литературного института тоже рас-
сказывается, но ниже, в других разделах пособия, посвящен-
ных поэзии 90-х годов.)
Как современный пример попытки создания художественно-ли-
тературной «ленинианы» в позитивном, а не пародийном плане
невозможно обойти вниманием роман Сергея Есина «Смерть тита-
на». Эта книга — заметное явление в литературе 90-х годов.
Выше уже упоминались некоторые произведения данного про-
заика. Имя его стало пользоваться известностью после того, как в
1976 году вышел сборник его прозы «Живем только два раза». «Ими-
татор» — роман, впервые изданный в середине 80-х годов, но до сих
пор остающийся наиболее популярным у читателей произведением
Есина. В центре его — одна «вечная» морально-философская пробле-
ма. Подзаголовок произведения («Записки честолюбивого челове-
ка») уже позволяет составить о ней представление. В центре «Имита-
тора» художник Семираев — человек внешне впол не благополучный
и интеллигентный. Однако это один из тех людей, па которых не-
возможно положиться в трудную минуту. Даже самые естественные
нормы человеческой нравственности Семираев лишь имитирует, за-
меняя искренность актерством. Во имя того чтобы комфортабельно
устроиться в жизни, добиться личного успеха, он потенциально спо-
собен переступить через совесть и честь — вообще готов на все. Он
предельно эгоцентричен и постоянно занят наблюдением различных
движений своей души. Однако, зло иронизируя над окружающими,
он неожиданно способен и на самоиронию, даже на сарказм по от-
ношению к себе. Более того, малоприятный Семираев, пожалуй,
поневоле наиболее беспощадный судья для себя же самого. К Се-
мираеву не вполне приложимы какие-либо однозначные характе-
ристики («прагматик», «конформист», «предатель» и т. п. — хотя
соответствующие компоненты, несомненно, присущи его психоло-
гическому облику и проявляются в его жизненном поведении).
Какой-то тщательно скрытый духовный надлом или ущербность уга-
дывается в этом герое. Можно утверждать, что в «Имитаторе» писа-
тель Сергей Есин с пониманием отобразил новый для российской
действительности реальный жизненный тип, лично ему хорошо
96
известный. Семираев — это, так сказать, в определенном смысле
«герой нашего времени».
У романа острый и увлекательный для читателя сюжет. Но осо-
бая сторона романа — языковая. «Имитатор» написан Сер гее м Еси-
ным от первого лица. При этом речь главного героя, который и яв-
ляется рассказчиком, содержит много тонких смысловых нюансов,
имеющих исключительно большое значение для понимания смыс-
ла его поступков и внутренней логики характера.
В 90-е автором опубликовано несколько произведений.
В центре одного — сотрудник похабненького органа очень сво-
бодной печати под названием «Эротическая правда». Стоит он сол-
нечным погожим днем четвертого октября 1993 года на Красно-
пресненском мосту и созерцает, как по российскому все ж таки пар-
ламенту лупят прямой наводкой зеленые танки, точно в банановой
республике. Внутри у него при этом, ну конечно, клубятся всякие
тонкие экзистенциальные противоречия, сочиняются сущие Досто-
евские «Записки из подполья» — прямо-таки словесным поносом
исходит эротический журналист, демонстрируя самому себе, как не
чуждо ему интересное страдание!.. Однако всерьез волнует его
сейчас отнюдь не судьба тех самых полутора тысяч, о которых поз-
же написали с гневом газеты, а лишь одно: как бы в профессиональ-
но-гонорарных целях подобраться чуть ближе. Для этого надо
миновать оцепление. Что же откалывает хлыщ из порнографичес-
кого издания? Он тут же наспех, но умело накладывает дамский
макияж, взбивает свои длинные волосенки и, шевеля нижним
бюстом, уверенно плывет вперед. И знаете, это ходячее олицетво-
рение начавшихся перемен и «общечеловеческих ценностей» сразу
так приглянулось стражам нового порядка, что его беспрепятствен-
но пропускают! Это — из повести С. Есина «Затмение Марса»
(Юность. — 1994, октябрь).
Спец по «эротической правде» имеет основания переживать в ду-
ше, когда ерзает на мосту перед Белым домом. Он отпрыск достой-
ных родителей, и кое-какие остатки совести, оказывается, изжить
не смог. А дело в том, что позавчера он, говоря его же словами, «на-
писал письмо без подписи на имя министра внутренних дел о том,
что во время беспорядков на Смоленской площади мною, патрио-
тически настроенным молодым демократом, среди бунтовщиков был
замечен ведший себя предосудительно и занимавшийся коммуни-
стической пропагандой преподаватель госуниверситета... Конечно,
время сейчас не такое, чтобы коммуняку сразу взять за шкирку, но
в компьютер занесут». И вот теперь «молодой демократ» видит свою
так называемую демократию в действии... Нервы и психика ока-
зались слабоваты — пожив еще в светлом сегодня, продолжив по
7-1227
97
инерции ретивые попытки «вписываться» в него, юный извраще-
нец кончает «столичной психиатрической клиникой ». Там он хранит
под подушкой видеокассету «с записью передач Си-эн-эн о бомбар-
дировке и штурме Белого дома».
Могут быть разные мнения о том, сколь литературно убедителен
подобный жизненный финал наглого, развращенного субъекта.
Впрочем. С. Есин продолжает этим не очень человеческим образом
творческое варьирование того реального типа, который ранее уже
был им подмечен (романы «Имитатор», «Соглядатай» и др.).
Основная часть несомненно главного его романа «Смерть тита-
на» была напечатана журналом «Юность» в конце 1998 — начале
1999 года. Он-то и посвящен Владимиру Ильичу Ленину. Роман на-
писан от первого лица. Герой, уже переживший инсульт и понимаю-
щий, что ему немного осталось, вспоминает свою жизнь, размышляя
о ее перипетиях, и думает о том, что произойдет после его смерти:
«Какую чепуху, какие немыслимые архиглупости напишут обо мне
после моей смерти. Какие придумают многозначительные и судьбо-
носные подробности. Как изгадят мою личную жизнь, возьмутся за мо-
их родственников, засахарят или измажут дегтем моих друзей или
близких. Но были ли у меня близкие? А что наплетут о моей якобы стра-
сти к власти, о диктаторских наклонностях, о политической изворот-
ливости и беспринципности. По-своему писаки, а они традиционно
были, есть и будут писаками продажными, — по-своему эти продаж-
ные писаки правы... Им надо что-то публиковать, а материалов почти
нет. В томах и томах, которые я написал, работая как поденщик, нет ни
слова обо мне лично. Политический писатель, который в своих сочине-
ниях не говорил о себе. Общественный деятель, который никогда не
писал и теперь уже, наверное, не напишет мемуаров. Это мои за-
мечательные соратники, перья и витии революции, сейчас, наверное,
лихорадочно делают небольшие записи и заметки, которые со време-
нем пойдут в дело, превратятся в личные воспоминания, которые без
конца и много десятилетий подряд будут цитировать, потому что это
воспоминания обо мне. Мои доблестные соратники, которые уже,
наверное, прикинули, что Старику наступает конец и кому-то надо за-
ступать на его место. Не будем решать сейчас, кто из них достоин, это
если не продумано до конца, то все же обдумано. Сейчас не будем
снабжать каждого картинным эпитетом. Со временем они сами назовут
себя верными ленинцами. Эпитеты — это прерогатива публицистики,
и они мало что говорят по существу. Этих ленинцев, товарищей, если
пользоваться сегодняшней пролетарско-партийной терминологией,
уже давно только товарищей по работе, я часто, будто наяву, вижу
сейчас и без эпитетов».
98
Разумеется, перед памп все-таки пе мысли Ленина как таковые,
а их изображение писателем. Прозаик пробует выразить то, что
в его понимании мог бы думать герои о себе и своей жизни. В случае
с Лениным это особенно трудно, учитывая интеллектуальные мас-
штабы его личности. Тем не менее художественная литература от
века действует именно так. Ленин в романе вспоминает своих умер-
ших родителей и старшего брата — психологически это вполне прав-
доподобно в ситуации предсмертной болезни:
«Время удивительно раскрашивает события. Уже мне самому, что-
бы вспомнить лица отца, мамы, казненного в двадцать лет Саши, тре-
буются определенные усилия, а что же сказать о летописцах? Для них
это будут родители и старший брат, «погибший от руки самодержа-
вия». <..> •
В будущих сочинениях и официальных энциклопедических справ-
ках самую большую сложность вызовут мои родители. Дело, конечно,
не в них, а в том, чтобы ни в коем случае не отдать вождя новой, комму-
нистической России в руки инородцев. Пока я жив, это не выпячивает-
ся и все делают вид, что мое происхождение никого не интересует.
Это неправда. Всегда будет интересно знать, где и как родился великий
человек — не будем про себя скромничать, называть себя рядовым
и сермяжным мужиком, — как он рос, с кем дружил. Здесь сплетутся
прелестные картины, полные нравоучения и ходульности. Я и сам уже
многое не помню и с удовольствием слушаю сестер и Надежду, кото-
рые по-женски украшают жизнь и помнят мелочи. Но ведь каждый пом-
нит так, как хотел бы запомнить, как запало ему при первом рассказе
или «как должно быть». <...> Так пусть попробуют. Но сначала пусть
узнают, что широкие скулы вождя — это не оттенки какой-нибудь рязан-
ской «малой родины», где четыре века назад переночевали татары.
Вождь на четверть калмык — это «приданое» бабки по отцу, и только
на четверть — русский.
Но сначала разберемся с другим дедушкой, по матушке. У этого
дедушки удивительно—для всезнающих черносотенцев, которые буд-
то бы это и раскопали. — подозрительное отчество Давидович. <...>
Я хорошо помню, когда в октябре семнадцатого в крошечной комна-
тушке в Смольном мы сидели с товарищами и формировали пра-
вительство, то я предложил на пост министра — потом мы стали их
называть наркомами, — на пост министра внутренних дел Льва Троц-
кого, тоже с подозрительным отчеством Давидович. Он отказался,
приведя странный мотив: стоит ли, дескать, давать в руки врагам мое
еврейство. При чем здесь еврейство, когда идет великая междуна-
родная революция? Но это имело, оказывается, свой смысл. Ни для
кого не секрет, конечно, что евреи — древнейшая нация с высокой
7’
99
дисциплиной, с внутренней племенной спайкой и удивительной орга-
низованностью умственного труда. Как-то (когда и что — знает только
Надежда Константиновна с ее поразительной памятью на имена, да-
ты, цифры) в разговоре с Максимом Горьким я обронил в полемиче-
ском запале: «Умников мало у нас. Русский умник почти всегда еврей
или человек с примесью еврейской крови». Это верно, но лишь отчасти,
не буду же я здесь обращаться к школьным прописям и поднимать из
гробов тени великих русских умников. Среди евреев много знаменитых
философов, ученых, врачей и артистов. Великий Маркс,очень крепко
недолюбливавший свое племя, в конце концов тоже был крещенным
в лютеранство евреем, да вдобавок ко всему, по словам Бакунина,
«пангерманским шовинистом». Положа руку на сердце, я должен ска-
зать: нет во мне этого, я полностью свободен от какого-либо национа-
лизма. Может быть, здесь сознание разнообразных кровей, текущих
в моих жилах? Но откуда тогда такое ясное осознание себя именно рус-
ским?
Во всех заполняемых анкетах и листах переписи я постоянно пишу —
«великоросс», хотя должен сказать, что примкнуть к древнему племени
было бы не менее почетно. И все-таки, несмотря на то что кое-кому из
врагов действительно хочется сделать меня, как говорят в Одессе, «не-
множечко евреем», мой далекий дед Александр Бланк евреем не был.
И отчество, вопреки всем досужим рассуждениям, было не Давидович,
а Дмитриевич».
Думается, подобные «национальные» проблемы все-таки боль-
ше в духе настоящего времени, а не начала 20-х годов. Мысль реал ь-
ного человека 20-х годов развивалась бы но иным направлениям.
Впрочем, роман рассчитан именно на нас, а девять-десять лет назад
национальные корни Ульянова-Ленина действительно муссирова-
лись некоторыми журналистами с пылом, достойным лучшего при-
менения.
А погибшему брату посвящаются строки и в другом месте ро-
мана:
«Конечно, Саша был удивительный человек. От него исходил какой-
то нравственный магнетизм, притягивавший к себе людей. В раннем
детстве я хотел на него быть во всем похожим. Старшая сестра Аня,
когда мы как-то вспоминали с ней наши детские годы, рассказала, что
в детстве, если ко мне обращались с каким-нибудь вопросом, я неиз-
менно отвечал: «как Саша». Но мы были все же очень разные, и в даль-
нейшем эта разность приводила ко всяким шероховатостям в отно-
шениях. Саша был больше дружен с Аней, и они постоянно о чем-то
шептались. Саша внутренне и даже внешне скорее походил на мать,
а вот я больше похожу на отца. Я бы даже сказал, что в юности он был
100
отчетливо глубже и содержательнее меня, но его смерть заставила ме-
ня внимательно посмотреть и вокруг и в глубь себя. Ему ведь был толь-
ко двадцать один год, когда закончилась его жизнь. И в двадцать один
год он уже вошел в историю. Как бы потом, размышлял я в те годы, ни
повернулась официальная, писаная история России, но человека, соз-
нательно и целеустремленно, зная, что наверняка погибнет, занесше-
го руку на царя, уже не забудут. Не получится забыть. Этим царем был
Александр Третий — отец последнего императора Николая Второго».
Итак, перед нами совсем другая «ленинизма», чем у Венедикта
Ерофеева. В наши дни, весьма неблагоприятные для развития «ле-
нинской темы», произведение, где этот человек изображен с несо-
мненной симпатией, интересно и важно уже как факт. Кроме того,
тут сделана попытка понять изображаемого героя. Октябрьская ре-
волюция, которая не имела в принципе почти никаких шансов па
удачный исход, учитывая интервенцию и сильнейшее, притом не-
редко героическое сопротивление Белой армии, тем не менее побе-
дила, ибо ее возглавил несомненный гений.
Агрессивный атеизм Ленина, равно как еретические метания
Л. Н. Толстого и С. А. Есенина, атеизм В. Маяковского, Демьяна
Бедного и др., — это личная трагедия конкретных людей. Нс нашим
судом ее судить. В случае с Лениным дело страшно усугубляется
тем, что он четыре года обладал огромной личной властью в рево-
люционном государстве и деятельно проявил свой атеизм извест-
ными ныне служебными записками с одобрением расстрелов подоз-
реваемых в «контрреволюции» священнослужителей и монашест-
вующих. Тем самым была поднята не опадавшая впоследствии до
начала Великой Отечественной войны и возрожденная Никитой
Хрущевым с середины 50-х годов волна гонений на церковь (мерзо-
сти наподобие Бутовского полигона появились уже после Ленина,
но первотолчок был дан именно при нем). Об этих гонениях я знаю
не понаслышке, поскольку в них в довоенные годы погибли почти
поголовно взрослые мужчины из большого сибирского рода моего
отца (мой родной дед и его многочисленные братья всех степеней
родства были православными священнослужителями, как и их от-
цы, деды и прадеды).
Ввиду болезненности темы позволю себе такое отражающее под-
линные исторические факты отступление. В декабре 1919 года после
отхода колчаковских частей в старинный сибирский город Кузнецк
ворвался отряд некоего Рогова, именовавшего себя красным парти-
заном и анархистом, но по сути бывшего просто головорезом и са-
дистом. Городские соборы и церкви были немедленно разграблены
и подожжены; священнослужители (и не только они) зарублены;
101
некоторых людей прикалывали штыками на церковных алтарях.
Я это вспоминаю к тому, что настоятелем Снасо-Преображенского
собора Кузнецка был, выражусь так, не чужой мне протоиерей Вис-
сарион Тихонович Минералов... Однако в конце 30-х годов, «при
Сталине», Рогова наряду со многими подобными «героями» граж-
данской войны поделом расстреляли как врага народа (которым он
и был по своей сути); правда, некоторые роговцы в мои школьные
годы еще мирно доживали свой век в городе, переименованном в
Новокузнецк (одно время Сталинск), расхаживали благостными де-
душками и «красными партизанами». Так вот, я знаю, за что кон-
кретно мне винить «анархиста» Рогова и его бандитов. Но Ленин,
Марат, Кромвель, Стенька Разии. Уот Тайлер, Спартак и прочая и
прочая находились далековато от места событий.
Естественно, я как человек многое отдал бы за то, чтобы в Рос-
сии начала XX века не было никаких революций, чтобы и я нс ос-
тался в своем роду «последним из могикан» и чтобы страна решила
тогда свои проблемы иным, бескровным и не кощунственным,
путем. (Шансы построить таким путем социально благополучное
общество, при этом оставшись сильной державой, у России в начале
XX века безусловно были.) Но гражданская война и иностранная
интервенция фактически предопределили основные последующие
события, в том числе и все более маниакальное преследование «клас-
совых врагов». И английские сектанты-пуритане в XVII веке, и
французские санкюлоты в веке XVIII в похожих обстоятельствах
действовали похожим образом — у революций однотипная логика
развития. И притом в их мутной воде всегда ловит свою рыбку мно-
жество откровенных мерзавцев и просто зверей в облике человече-
ском. Я своими глазами читал у Маркса и Энгельса о недопустимо-
сти преследования религии и церкви. Там же читал и характерное
для данных авторов весьма трезвое и прагматичное объяснение
причин такой недопустимости. Но вот вам революция — и леонов-
ский профессор Шатаницкий тут как тут: «недопустимое» пресле-
дование пошло полным ходом...
Ни минуты не сомневаюсь, что личное покаяние очень не повре-
дило бы потомкам разного рода комиссаров, следователей ЧК, дея-
телей Гулага и пр. и пр. Пока некоторые из сих потомков, как из-
вестно, в финале «перестройки» вместо покаяния бойко ограбили
народ «этой страны», с которого в августе 1998 года они в придачу к
уже снятым ранее (начиная с 1992-го) семи шкурам нагло содрали
и восьмую — кстати, под отвлекающие прибаутки о необходимости
вынести такого-сякого злодея Ленина из Мавзолея. А вот потомкам
«бывших», полагаю, надо иметь силу не злобствовать и попробо-
вать простить самих деятелей революции — во всяком случае тех,
102
кто был искренен, заблуждался, кого попутал Шатаницкий и кого в
итоге их атеистических философствований, а тем паче таковых же
деяний, постигла все-таки страшная духовная судьба. Участь по-
хлеще любых расстрелов.
Что до Ленина как такового, кстати, полагаю несомненным: мас-
совыми репрессиями против инакомыслящих да противоборствую-
щих «отличились» бы, дай им судьба добраться до власти, многие
другие радикальные мыслители, которых, однако, мы все относим к
числу глубочайших умов человечества (Макиавелли, Спиноза, Шо-
пенгауэр, Ницше и др.), — с тем уточнением, что вряд ли кто-то из
перечисленных сумел бы при этом основать жизнеспособное госу-
дарство, а тем более великую державу, как сумел Ленин. Тем же
самым «отличались» в реальности такие вальяжные самодержцы
всероссийские, как Петр I, Николай I, Николай II и др. (Тему «массо-
вых репрессий» вообще приходится ставить по-новому после 4 ок-
тября 1993 года, когда за несколько часов в центре Москвы было
зверски уничтожено множество заведомо невинных людей во имя
того, чтобы сохранить власть группы лиц, перед этим за считанные
годы разваливших великую державу, — о чем и рассказано в вышерас-
смотренных произведениях Ю. Бондарева, С. Есина и др.) К идеям
Ленина, в XX веке активно повлиявшим на весь мир, и его поли-
тическим решениям можно и должно относиться весьма дифферен-
цированно, но этот человек — один из тех, кого люди будут помнить
и через триста лет, нравится это сегодня кому-то из нас или не нра-
вится. Причем помнить не как «гения зла», а как просто гения. Пол-
сотни томов его сочинений говорят сами за себя. Равным образом
как французы и сейчас отмечают дату своей Великой революции в
качестве национального праздника, так и нам от даты Октябрьской
революции, конечно, никуда не уйти...
Итак, избранный автором в качестве своего героя исторический
деятель — фигура исключительно крупная и для литературного изо-
бражения в высшей степени подходящая. Роман о Лепине неизбеж-
но привлечет читательское внимание. Однако сказанным значение
данного романа не исчерпывается.
Для писателя это книга, где он едва ли не впервые отказался от
варьирования на разные лады непривлекательного образа, откры-
того когда-то «Имитатором», — новый рабочий этап. (Кстати, есть
немало случаев, когда и в ходе и в результате работы над образом
выдающегося человека писатели резко набирали творческие силы
и просто как люди делались лучше, прямее, нравственнее. Сопри-
косновение с личностью Ленина в этом смысле несет в себе ценный
потенциал.)
Для читателя это на сегодня, пожалуй, лучшая книга С. Есина.
103
Ленин «победил» Семираева. Интересно, конечно, навсегда ли.
Дело в том, что реальная жизнь часто выводит писателей на людей
наподобие Семираева и крайне редко на людей, по уровню интел-
лекта напоминающих Ленина. Разрабатывать такой редкий образ
вариативно-типологически, как сделал С. Есин с «имитатором» Се-
мираевым. весьма трудно. Он может остаться в творчестве данного
автора уникумом. Такое в литературе случается. Впрочем, время
покажет.
Владимир Гусев, о «Дневнике» которого уже упоминалось
в начале пособия, опубликовал в 1999 году сборник своей художе-
ственной прозы «С утра до утра». В нем есть сюжетные лирические
этюды, но преобладают зарисовки «с натуры» различных эпизодов
писательской жизни. Такие произведения имеют свою объективную
ценность. Имен героев автор не открывает «широкому читателю»,
что правильно: порой оно этичнее, а знающий человек и так все
понимает — «Не надо называть, узнаешь по портрету...». К слову,
сам я активно не люблю изображаемую изнанку литературной
жизни, и, пожалуй, к лучшему, что «широкий читатель» слабо ее
знает. Но она есть. В книге имеются истории в духе «да, были люди
в наше время!», с описанием сумасбродных выходок подгулявших
литераторов (невыдуманностпъ, реальность жизненной подосновы
которых, впрочем, не подлежит сомнению), но есть просто по
большому счету интересные этюды, которые сильны не кра-
сочностью описываемых приключений героев и Бахуса, а авторским
психологизмом. Например, рассказ «К вопросу о жанрах» из цикла
«Так жили...». Иностранец (видимо, в Литературном институте)
пытается выспрашивать известного поэта о его литературных
мнениях:
«— Гм. Подождите... говорить. Тут... так. Чисто символически.
Поэт достает из портфеля две бутылки водки и наливает ее до са-
мых-самых краев в три тонкостенные стакана.
— Гм. Чисто символически, — повторяет он и нехотя-уныло выпи-
вает водку.
— Я? Э? Водка? Э? — спрашивает иностранец.
— Вам не обязательно выпивать весь стакан, — поясняю я. — You
mustn’t drink off the whole glass.
Тот несколько успокаивается и приступает:
— Господин Поэт, что вы думаете о творчестве Осипа Мандель-
штама?
— Гм, — говорит Поэт, покойно глядя в одну точку на углу стола.
104
Томительно (для нас с иностранцем) тянется пауза.
— Гм, — говорит, в свою очередь, иностранец. — А что вы думаете
о творчестве Бориса Пастернака?
— Гм, — отвечает Поэт. Порядок тот же.
— Что вы думаете о творчестве Анны Ахматовой?
— Гм.
— А что вы думаете о творчестве Велемира Хлебникова? — спра-
шивает иностранец, начиная сгребать со стола свой магнитофон.
Вдруг Поэт живо перемялся на стуле направо-налево — и сказал:
— Гм. Русское явление.
Поэт!»
Особняком в книге стоят историческая повесть «Взятие Каза-
ни» и рассказ об эпизоде гражданской войны — тоже, стало быть,
в наши дни уже исторический. Владимир Гусев получил в свое вре-
мя известность именно как прозаик исторической темы: он в нее
«вживается» с чисто филологической тщательностью (Гусев — док-
тор филологических наук и профессор). «Взятие Казани» лишено
присущих многим историческим романам и повестям манерно-тя-
гучих колористических описаний. Быстро развивающееся действие,
энергичные диалоги (тоже без лишних попыток имитировать язык
эпохи). Характеры лепятся четкие, человечески убедительные; их
достоверность можно оспаривать с трудами историков в руках, но
перед нами художественное произведение, а нс очередное исследо-
вание на тему казанского взятия. Хорошо выписан князь Курбский,
хорошо — казанский царь Едигер, отлично — воевода Врротынский.
Царь Иван, будущий Грозный, несколько опереточен, самовлюблен
и склонен к истерии; такой xapaiv^p, если его прикидывать на ре-
альных русских царей, более подходит Павлу I, да и то не совсем.
Все-таки Иван, что бы о нем ни писал Карамзин и все, кто вслед за
ним, — один из двух царей (Иван Грозный и Петр I), оставшихся
в русском устном народном эпосе, где он фигура уважаемая.
Суть происходящего характеризуется в повести так:
«Русские бились за «дело Христово, за веру православную» и за то,
что на громадном пространстве от студеных морей до индийского
жемчуга и китайского чая возгоралась новая сила, тайной сути кото-
рой не знали ни все встречаемые племена и народы, ни сами урусы-
русские.
Татары бились за исконное владычество свое и своих многочис-
ленных сородичей и близких народов на этих великих пространствах
великой суши». (Впрочем, и за Аллаха, надо полагать.)
105
При внешней краткости своей повесть обширно и глубоко со-
держательна. Есть в ней и явная (вполне естественная и читатель-
ски ожидаемая) проекция на настоящее время, в частности на тему
нынешнего усмирения русской армией головорезов на Кавказе.
Таково нынешнее творчество Владимира Гусева — одного из пи-
сателей Литературного института.
Владимир Орлов, сам относящий свое творчество к особому «ма-
гическому реализму», в 90-е годы опубликовал в журнале «Юность»
роман «Шеврикука, или Любовь к привидению», выходивший не-
большими отрывками на протяжении четырех лет.
Орлов Владимир Викторович (род. в 1936 г.) — прозаик, автор
романов «Соленый арбуз» (1965), «Происшествие в Никольском»
(1975), «Альтист Данилов» (1981), «Аптекарь» (1988) и др. Про-
фессор Литературного института им. А. М. Горького. Живет
в Москве.
«Шеврикука» удостоена премии им. Валентина Катаева. Послед-
ние три романа («Альтист Данилов», «Аптекарь» и «Шеврикука»)
В. Орлов намерен объединить в «Останкинский триптих»1. Если это
так, то центральный среди них «Аптекарь».
Повествование в «Аптекаре» начинается в останкинском пивном
автомате, где есть своя устоявшаяся компания из четырех мужиков,
и компания эта как раз скинулась на бутылку водки. Но распитие
водки здесь запрещено, да и милиция некстати забрела в автомат, и
поэтому компания удал илась для задуманного на детскую площадку:
«Сорвали штемпель, дядя Валя держал стакан. И тут из бутылки вы-
шла женщина. Бутылка и поначалу насторожила дядю Валю. В Остан-
кине водка идет исключительно Московского ликеро-водочного заво-
да, редко когда—Александровского. А тут на крышке было обозначено:
Кашинский ликеро-водочный завод. Хотели дать в морду Грачеву, но
тот справедливо пожал плечами — ходили бы сами. Кашинский, значит
Кашинский, лишь бы стакан был чистый. И все же нехорошее чувство
возникло у дяди Вали. Сам он не стал открывать бутылку, а передал ее
Михаилу Никифоровичу. И когда Михаил Никифорович открыл бутылку
(а дядя Валя держал стакан рядом), из нее вышла женщина. А может,
девушка. Женщина-то хрен с ней, но бутылка-то оказалась пустой. Ни-
какой жидкости в ней уже не было. Игорь Борисович вздрогнул.
А тут женщина, которая не просто стояла как человек, а плавала над
детской площадкой, заговорила».
’ См.: Ор'гов Вл. Я вытравил в себе газетчика: Беседа с Надеждой Горло-
вой // Книжное обозрение. — 1999. — № 44. — С. 5.
106
В. Орлов обладает кипучей сюжетной фантазией, но его метод
предполагает балансирование на грани реального и ирреального.
И дав героине так аффектно явиться в сюжете, он тут же максималь-
но усиливает именно ощущение жизненного правдоподобия этого
невероятного появления, начиная нагнетать конкретные детали:
«Здесь я передаю сведения, какие мы получили от четверых. Ми-
хаил Никифорович и вообще не большой оратор, да и камни бы ему не
мешало подержать во рту, дяде Вале в этот раз не хотелось бы верить,
язык Игоря Борисовича от нетерпения лишь трясся, Филимон Грачев
с большим бы удовольствием, нежели говорил, руки бы жал, поэтому
мы, слушая четверых, информацию из их нервных слов как бы выко-
выривали. Итак, женщина не только вышла из бутылки, но и заговори-
ла. Слова ее были примерно такие. Она, мол, раба человека, который
купил эту бутылку. Все выполню, что он захочет, по любому желанию.
Навечно будет так. И далее в этом роде. Дядя Валя ей возразил, что
пошла бы она подальше, но пусть вернет при этом водку. Тем более
что Игоря Борисовича бьет колотун. Она тоже возразила, что она ка-
шинский эксперимент и что колотун в ее образовании — пробел. К сло-
вам об эксперименте отнеслись серьезно, но Игоря Борисовича надо
было спасать. «Давай две бутылки коньяку армянского розлива и порт-
вейн «Кавказ», раз ты придуриваешься, и катись, а не то сдадим в ми-
лицию!» — сказал ей дядя Валя. Она как-то поморщилась чуть ли не
брезгливо, будто ждала более замечательных просьб, но востребо-
ванные бутылки возникли. Потом она опять сказала, что она раба хозяи-
на бутылки («Хозяев! — поправил ее дядя Валя. — Мы — на троих!»),
другие слова говорила, некоторые проникновенные, выходило, что она
то ли фея, то ли ведьма, то ли какая-то берегиня. Она и на землю опус-
тилась, а ножки у нее были стройные, или же их обтягивали хорошие
джинсы. Михаил Никифорович осмелел и попытался даже из друже-
ского расположения взять женщину за талию. Она тут же вспыхнула,
как бы взорвалась, и исчезла. Кашинская бутылка выпала у Михаила
Никифоровича из рук и разбилась. Все вокруг зашипело, а голые вет-
ки тополей и яблонь долго вздрагивали. Остаться на детской площад-
ке компания, понятно, не могла...»
11отом эта женщина войдет в компанию под именем Любови Ни-
колаевны, вызовет диковинные и устрашающие события, магией и
колдовством все переворотит в жизни каждого, а в итоге дядя Валя
и примыкающий к названной компании кандидат наук развеселый
Бурлакин даже погибнут страшной смертью ( Бурлакина погубит не-
кий отвратительный Мардарий, порожденный колдовством «феи»).
Аптекарь Михаил Никифорович, наиболее глубокая натура среди
героев романа, так и не сумел разобраться в том, ради чего и кем
107
была послана «фея» в наш мир, зло она несла или добро, или же и то
и то вперемешку. Он склонен и себя самого винить за непротивле-
ние «недоброму»:
«Находясь внутри замкнутых забот дня, внутри останкинского семь-
десят шестого года, внутри очередного пролетающего столетия, Ми-
хаил Никифорович не забывал и о своем пребывании в вертикальном
движении человечества во времени и пространстве. Вернее,
случалось, и забывал и нередко забывал, не думал об этом, но рано
или поздно мысли о собственном местонахождении или состоянии в
протяженно-бесконечной судьбе живого в нем возобновлялись. Как
возобновились теперь. В том вертикальном движении человечества,
или не вертикальном, а в спиралеобразном, или вовсе в другом, но
в движении он был и Михаил Никифорович Стрельцов, останкинский
аптекарь, и фессалийский врач и царь Асклепий, и суматрский зна-
харь, кулаками старавшийся выдавить злого духа из груди недужного,
и инкский жрец, почуявший избавление в горечи хинного дерева, и ув-
леченный ученик исцелителя гладиаторов, а затем и придворного
врача Клавдия Галена, корпевший в аптеке учителя в Риме над соста-
вами пластырей, мыл, лепешек и пилюль, и енисейский шаман, же-
лавший звоном нагретого бубна из ближнего чума облегчить мучения
роженицы, и переписчик лечебника в келье на берегу Белого озера,
и ведун-мельник, пастух заложных русалок, и сиделец зеленной лавки
в Коломне, и счастливый алхимик, в неизбывных стремлениях к вели-
кому эликсиру добывший бензойную кислоту из росного ладана, и ци-
рюльник в Севилье, в Гренобле или Дрездене, готовый отворять кровь
и устраивать судьбы, проказник и отчасти шарлатан, но бескорыст-
ный, от озорства, от желания отвести от сограждан печали, и почита-
тель Пастера, способный погибнуть, но испытать на себе спаситель-
ное для людей соединение веществ, и фельдшер, под пулями вблизи
аула Салты помогавший Пирогову оперировать раненого, и фронто-
вой врач из тех, с кем сводили дороги войны его отца... И иные ряды
выстраивались в воображении Михаила Никифоровича прежде в ми-
нуты его воодушевлений или, напротив, в минуты драматических не-
спокойствий или самоедства. Иногда приходили на ум одни имена,
иногда—другие. Но всегда вспоминались Михаилу Никифоровичу
личности самоотверженные, подвижники, добровольцы, воители с бо-
лью людской, пусть часто и неудачливые, пусть и выросшие в заблуж-
дениях, они были истинно избавителями и защитниками. Мысли о них,
пребывание Михаила Никифоровича фантазией в их историях и в их
сущностях, в их шкурах укрепляли его. Какое благородное дело — быть
на земле лекарем и подателем лекарств! Но был ли Михаил Никифо-
рович в последний год в Останкине избавителем и защитником? Не
108
устранился ли? Не отчаялся ли, посчитав, что он бессилен что-либо
изменить в этом мире, и не отошел ли малодушно в сторону, предос-
тавляя распухать недоброму? Да, в саду от смерти нет трав. Но сам-то
сад должен быть! Сам-то сад должен цвести!»
В романе, как можно почувствовать из цитированного, присут-
ствует своя серьезная философия. Пусть временами она излишне
тяжеловесна, как здесь, но она так интонирует книгу, что прочесть
«Аптекаря» как легкожанровое произведение в духе «фэнтэзи» не-
возможно. Как и весь «Останкинский триптих», роман много-
значителен. Я рискнул бы заявить даже, что «Аптекарь» — большая
удача писателя, чем «Альтист Данилов» (хотя именно первому ро-
ману сопутствовал шумный успех). Он глубже, зрелее и является
смысловым центром «триптиха» не только потому, что по хроноло-
гии стоит в нем вторым. «Альтист Данилов» вызывал у читателей
прямые ассоциации с «Мастером и Маргаритой» Булгакова, и было
из-за чего. Одним такое прямое внешнее сходство нравилось (и они
наивно восторгались: «Второй Булгаков!»). Других именно оно раз-
дражало по профессионально понятным причинам: «вторые» в ли-
тературе ~ это что-то вроде знаменитой булгаковской же «осетрины
второй свежести»... Думаю, что если бы на месте «Альтиста» был
«Аптекарь», даже проблемы сходства не возникло бы. В «Аптека-
ре» мистика и фантастика вводятся тоньше и заведомо по-своему,
по-орловски, а нс каким-либо иным образом. Это же характерно для
«Шеврикуки».
Александр Проханов был на протяжении 90-х годов притчей во
языцех «демократических» СМИ как главный редактор «красно-ко-
ричневой» и «ультранационалистической» (как они обычно выра-
жались) газеты «День», переименованной затем в «Завтра».
Проханов Александр Андреевич (род. в 1938 г.) — прозаик,
автор книг «Иду в путь мой» (1971), «Время полдень» (1977),
«Место действия» (1980), «Дерево в центре Кабула» (1982).
«В островах охотник» (1984), «Горящие сады» (1984) и др.
Гпавный редактор газеты «Завтра». До недавнего времени ра-
ботал также в Литературном институте им. А. М. Горького.
Живет в Москве.
Однако этот прозаик, в начале 80-х ставший известным своими
смелыми экспедициями в Афганистан (где он подбирался порой
куда ближе к душманам, чем иные тараторившие о боевых успехах
советских войск — с брони стоящего посереди Кабула танка — жур-
налисты), не прекращал в эти годы художественного творчества. Ко-
нец десятилетия даже ознаменовался у Проханова несомненным
109
творческим подъемом. В 1998 году им издан роман о первой чечен-
ской кампании «Чеченский блюз»
Сюжет романа основан на подлинных событиях неподготовлен-
ного, шапкозакидательского ввода российской бронеколонны в сто-
лицу Чеченской республики Грозный в новогоднюю ночь на грани
1994—1995 годов. Получен приказ тогдашнего министра обороны,
и его зачитывает офицерам бригады некий генерал. Там утвержда-
ется, что «в силу своей малочисленности и неподготовленности про-
тивник не может оказать серьезного сопротивления регулярной
армии». Офицеры отмалчиваются.
Однако начальник штаба не выдерживает и говорит во всеуслышание,
что «в штабе бригады нет достаточной информации о противнике.
О численности, вооружении, местах дислокации, способах противо-
действия. Бригада из-за нехватки времени была лишена возможно-
сти произвести разведку собственными силами, а из оперативной
группы так и не поступили сведения, основанные на данных агентуры...
Мне кажется, продвижение бронеколонн сквозь городские кварталы
без поддержки пехоты, без предварительного выставления блокпостов
на маршрутах противоречит классической тактике боя в условиях го-
рода. В академиях нас учили использовать опыт последних войн. Есть
опасность подставить технику и личный состав под удар гранатоме-
тов и снайперов... <...>
— В силу сказанного,— завершал выступление начштаба, глядя не
в лицо генералу, а на его восточные чувяки, попиравшие карту горо-
да, — кажется целесообразным перенести на неделю сроки вхождения
в город. Провести интенсивную разведку по маршрутам движения. Со-
ставить подробные карты-схемы с указанием для каждого блокпоста
его места, названия улицы, номера дома. Совершить привязку артил-
лерийских целей на перекрестках и крупных объектах, которые про-
тивник может использовать в качестве опорных пунктов. Время от-
срочки употребить для ускоренного слаживания, подготовки личного
состава подразделений...»
Однако бригаду бросают в город, который решено все же спешно
взять по случаю Нового года и дня рождения Минобороны (и еще
по одной скрытой причине, которая выясняется в романе посте-
пенно). И вот бронеколонна идет по словно вымершему, но осве-
щенному, нарядному новогоднему Грозному, затем занимает привок-
зальную площадь.
Главный герой, капитан Кудрявцев «увидел, как из соседних про-
улков, улочек на освещенную площадь стали выходить люди. Их появ-
ление вызвало облегчение. Город не был безлюдным, околдованным,
110
не был брошен обитателями. Люди группами подходили к машинам —
мужчины и женщины. Издали были видны их улыбки, цветные платки,
поднятые в приветствиях руки. Подходили ктанкам, кланялись, протя-
гивали блюда с виноградом и яблоками, белые полотенца с хлебами».
«— Где Дудаев? — Кудрявцев спрыгнул на землю и стоял теперь пе-
ред пышноволосым мужчиной, разглядывая его смуглое лицо, белую
рубаху под кожаным долгополым пальто, золотую цепочку на округлой
шее. — Где боевики?
— Еще днем ушли. Узнали, что подходят войска, и ушли. Бросили Дво-
рец, министерства, и кто как мог, пешком, на машинах, сбежали. Мы —
из комитета общественного согласия. Послали своих людей занять пре-
зидентский Дворец. Завтра утром устроим митинг на площади в честь
освободителей. Выступят наши народные лидеры».
Кудрявцева с подчиненными пышноволосый даже повел празд-
новать Новый год к себе домой на соседнюю улочку. Там тоже все
благостно — сплошное легендарное кавказское гостеприимство
и правильные речи:
« Из дома двое подростков вывели под руки старика в бараньей папа-
хе, в длинной, похожей на кафтан телогрейке, в стеганых, обутых в кало-
ши сапожках. Старик был белобород, белоус. На сморщенном лице вы-
делялся сильный горбатый нос. Подслеповатые глаза были прикрыты
косматыми седыми бровями. Старика подвели к Кудрявцеву, и старей-
шина пожал капитану руку своими холодными костлявыми пальцами:
— Дудаев кто?.. Дурак!.. На Россию замахнулся!.. Ему говорили:
Джохар, ты сбесился? С Москвой дружить надо! Москва Чечне все да-
ла. Нефть дала, города, ученыхлюдей. Сколько Москву дразнить мож-
но? Она терпит, терпит, а потом ударит. Вот и дождался! Чеченцы с рус-
скими братья на все времена».
Но тут, как раз когда молодой лейтенант произносил перед
«братьями» тост, в условленный миг весь город заревел «аллах ак-
бар!», сосед чеченец всадил в горло так и не договорившему лейте-
нанту нож, а солдату, бросившемуся за автоматом, благостный под-
слеповатый старичок ловко подставил сапожок, и его тоже убили.
Сидевший рядом с Кудрявцевым «седоусый профессор», к счастью
для него, замешкался, «извлекая из-за ремня неуклюжий, неудоб-
ный пистолет», и капитан в суматохе сумел уйти. По площади, где
сгрудилась бронетехника и толпились солдаты (которых с вос-
точным коварством «гостеприимно» повыманивали из башен), из-
за всех углов, из темных переулков, из домов, с крыш и даже с деревь-
ев били притаившиеся до поры автоматчики и гранатометчики.
Вспыхнуло горючее, загремели взрывы...
111
Самое страшное то, что все это не выдумка писателя. В Грозном
тогда именно так вероломно встретили «освободителей».
Кудрявцев сумел собрать пятерых уцелевших солдат, и малень-
кий отряд потом несколько дней героически держал оборону в трсх-
этажном доме (из которого боевики накануне выгнали русских
жильцов, чтобы те не подали знак танкистам). Их пытались прину-
дить к сдаче. Ничего не добившись, боевики послали чеченского
мальчишку показать солдатам для устрашения отрезанную голову
их сдавшегося в плен комбрига. Пробовали и атаковать, но отсту-
пили. Получил свое в бою с ребятами тот застольный «профессор»,
а пышноволосого «гостеприимного» хозяина Кудрявцев убил в ру-
копашной. Ворвалась наконец в город русская морская пехота, на-
летела авиация — только к тому времени кроме Кудрявцева уцелел
лишь один солдатик (сын священника) да женщина, помогавшая
им обороняться в доме...
Другая линия в романе — похождения некоего омерзительного
Якова Бернера, московского «олигарха», как ныне модно выражать-
ся. Именно его (и тех, кто стоит за ним) нетерпеливое желание дор-
ваться до грозненской нефти и было, по роману, одной из скрытых
причин неподготовленного ввода войск в Грозный. Бернер, как и
Кудрявцев, фигура художественно вымышленная, но вполне понят-
но, что за прототипы имеются в виду.
Ныне мало кто из крупных писателей так знает (а главное — ху-
дожественно чувствует) современную армию, как А. Проханов. Тема
человека на войне решается им в драматическом ракурсе, до извест-
ной степени близком произведениям Ю. Бондарева о Великой
Отечественной. Но Проханов больше уделяет внимания конкрети-
ке событий, их фактическим перипетиям, его словесные описания
кинематографически зримы, полны энергии, стремительного дви-
жения и при этом лаконичны.
В «Чеченском блюзе», при всей злободневной документально-
сти его темы, автором использован ряд мистических мотивов. На-
пример, героев озаряет ясновидением, их посещают предчувствия,
а из гадостного чрева Бернера однажды во время рвоты выскакива-
ет и убегает, оглядываясь, какая-то отвратительная адская тварь...
Понимать это приходится, видимо, примерно так: то, что ныне про-
исходит в человеческом мире, его борьба и его беды, — лишь внеш-
нее преломление чего-то иного, жизни и борьбы, идущей в сфере
духовно-запредельного. Но придуманность некоторых мистических
деталей все-таки ощутима. Например, мне как читателю, пожалуй,
достало бы одной сильно написанной романистом сцены, в которой
сельский священник отец Дмитрий во время молитвы на мгнове-
ние узрел сына, уцелевшего в грозненской трагедии.
112
Роман существует в журнальном варианте (Роман-газета XXI век. —
1999. — № 2) и в полном отдельном издании (1998), где под одной
с ним обложкой напечатана также повесть «Дворец» (о вводе войск в
Афганистан). В предпосланном публикации романа интервью «Роман-
газете XXI век» А. Проханов заявил:
«—Да, я ощущаю себя советским человеком, и чем дальше, тем боль-
ше. Повторюсь, чем дальше, тем больше я ощущаю себя советским чело-
веком. Потому что то «советское», которое мы теряем, с которым мы рас-
стаемся, оно чем дальше, тем больше очищается от всей пыли, всего
праха и чешуи, от обыденного, от будничного и предстает как огромный
космический рывок в какую-то другую альтернативу, в другой мир, в ко-
тором захотело жить человечество. Создав Советский Союз, человечест-
во ведь попыталось жить не в этом свинстве, в котором мы все сейчас
живем, когда американцы безнаказанно бомбят Ирак и Югославию, ко-
гда ради прелестей Моники Левински в воздух поднимают авиационные
эскадрильи и запускают ракеты по мирным городам, когда в мире царст-
вуют цинизм, хамство, когда Россия превращена в клоаку и происходит
деградация целого континента. Советский Союз — это была попытка вы-
нырнуть из-под такого омерзительного хода истории и войти в другое
измерение, в другой космос. И вот это советское дело, этот советский
порыв, эта Красная Империя — они все драгоценнее для меня, и я чув-
ствую себя ее элементом и ее певцом».
В 1999 году А. Прохановым напечатан новый роман «Красно-ко-
ричневый» (Наш современник. — 1999. — № 1—8). В центре его —
политическая борьба в России 1992—1993 годов, кульминацией ко-
торой было все то же 4 октября 1993 года.
Руслан Киреев энергично работал в литературе на протяжении
70—80-х годов.
Киреев Руслан Тимофеевич (род. в 1941 г.) — прозаик, поэт,
автор рассказов, повестей и романов, сатирических стихов
и прозаических фельетонов. Профессор Литературного инсти-
тута им. А. М. Горького. Живет в Москве.
Одна книга прозы задругой: роман «Продолжение» (1973), повес-
ти и рассказы « Неудачный день в тропиках» (1977), роман «Мои люди»
(1980). роман «Подготовительная тетрадь» (1983), трилогия «Авто-
мобили и дилижансы» (1989), сборник повестей и рассказов «Четвер-
тая осень» (1989)... И другие книги — но почти все издано до «девяно-
стых. роковых»! В 1994 году выходит роман «Мальчик приходил»
(Знамя. — № 6). И затем — как будто автомобиль в стену врезался:
выход новых произведений приостанавливается. В1996 году издатель-
ство «Тсрра» напечатало «Избранное», в которое также вошли прежние
113
8-1227
романы и повести — «Пир в одиночку», «Кровли далекого города»,
«Победитель», «Апология». Р. Киреев переходит на публицистику
и литературную критику. В интервью журналу «Роман-газета XXI век»
(1999. — № 1) он рассказывает:
«Завершил большой, на два объемистых тома, проект «Сто романов
о любви». Это документально-художественные очерки о русских и за-
рубежных писателях, об их непростых отношениях с теми, кто вдохно-
вил их на создание знаменитых женских образов. Беллетристику не
пишу, но вот уже несколько лет работаю над своей итоговой книгой
«Взгляд уходящего». Мне кажется, после каждого писателя должно ос-
таться в его столе что-то, что не увидело света при его жизни. «Взгляд
уходящего» относится как раз к разряду таких произведений».
В 1995 году Р. Киреев уже издал двухтомник «Музы любви», по-
священный как раз «семейным тайнам» великих писателей, их жен-
щинам — героиням творчества и его вдохновительницам. Таким
образом, он продолжает большую документально-художественную
тему. Вместе с тем ему грех зарекаться и от возврата к беллетристи-
ке. Безусловно, в 57 лет явно преждевременно настраиваться на
«уход», прощальный взгляд и тому подобное. Лучше — на возвра-
щение!
Драматург Анатолий Дьяченко — еще одно свежее литератур-
ное имя.
Дьяченко Анатолий Владимирович (род. в 1959 г.) — дра-
матург, автор пьес. Работает в Литературном институте
им. А. М. Горького. Живет в Москве.
Мы оговаривались в начале пособия, что не предполагаем гово-
рить о современной драматургии подробно, но привлечь внимание
к этому автору хотелось бы — тем более что его пока нередко обхо-
дят специалисты по драматургии и театру.
А. Дьяченко — автор ряда идущих в театрах России и Украины
пьес — это «Фанданго» («сто страниц с антрактом»), это «Тугеза»
(«фофан в двух частях»), «НЬЯЯ» (восьмиричный путь) и др. Об-
щее впечатление от их стилистики — то, что в них преломились «по-
вернутые» на русский манер принципы «театра абсурда». Однако
кое в каких из экстравагантных приемов автора можно сориентиро-
ваться, если знать о его сильнейшем увлечении философией дзен-
буддизма. Он даже написал кандидатскую диссертацию по теории
драматургии с соответствующим разворотом. Поскольку речь в ней
не идет о пропаганде буддизма как религии, это вполне аналогично
интересу к философии Гегеля, Спинозы, Маркса, Ницше и др.
(Оговариваюсь потому, что был свидетелем, как некая разъяренная
114
девушка t ia одном ученом диспуте доброхотно защищала от Дьячен-
ко христианство и православие; мы такое уже наблюдали в случае с
«Пирамидой» Л. М. Леонова.)
«Фанданго» начинается какой-то произносимой со сцены футу-
ристической «заумью». На сцене ОН, оН, Он и он:
«ОН и оН под руки тащат обмякшего его.
он: (Ему злобно). Харапатахатэмэралатаха.
Он: Харамахирата-ха-ха-ха (Весельчак). (Перехватили поудобнее).
оН: (Злобно ЕМУ). Хамарэк.
ОН: (Невозмутим).
Он: Хамарэк махамапатам-ха-ха-ха (Сморозил).
ОН: (Ухмыльнулся).
оН: Хараматитиду харма-у. (С большим сомнением по поводу ле-
жащего).
Он: Хиридитимитухарататаха. Хириматтуху. Хама!! (С оптимизмом
и иронией в тот же адрес). <...>
ОНИ: (Взялись за руки). Ха-ма-пу-ту-а. (Водят хоровод вокруг него).
Ха-мапу-у-а. Пу-туа-ха-ма-пу-ту-а-ха-ма. Ха-ма-ду-ту-пу-ту-а.
Хама-пу-ту-пу-ту-а. Ха-ма-пу-ту-а. Пу-ту-пу-ту-пу-ту-а».
Но вот сцена начинает обретать смысл. Один из героев («он» ма-
ленькими буквами) пытается сориентироваться в ситуации:
«он: Новый год что ли? Это мой любимый праздник. Ребят? Вы кто?
Я как будто попал в сказку. (ЕМУ) Ты дед мороз что ли? Ха-ха-ха-ха-ха.
Я таких еще не видел. А ты снегурочка? Ну и снегурочка, ну умора. (еМУ)
А ты кого? Елку изображаешь? Странные вы, честное слово. Я еще та-
ких не видел. Но с вами так хорошо. Так нестрашно. Как будто бы все
позади». ’
Среди абсурдистских персонажей (дальше появляются маски жи-
вотных. птиц и др.) герою оказывается роднее, ближе, «нестрашнее»,
чем в человеческом мире, а в наружной бессмыслице, ими произно-
симой, больше теплого, доброго, содержательного, чем в обычном
языке человеческого общества...
«НЬЯЯ» по «крутости» своей, пожалуй, затыкает за пояс абсур-
дистский экзистенциализм «Фанданго» и «Тугеза». Здесь говорят
внятным русским языком, хотя порой чрезмерно уж внятным — до-
ходит до малоцензурных выражений (опять же — в случае с Дьячен-
ко — в связи с этим приходится вспомнить не только о нравах ком-
мунальной кухни, по и о дзепбуддистских ритуалах, где такое
практикуется). На сцене три женщины, весьма откровенно и не без
цинизма толкующие о мужиках и о всяких смежных с этой темой
материях. Разговор временами идет под грохот пролетающего
115
8*
невдалеке поезда. Одна из собеседниц ждет с этим поездом своего
кавалера — солдата.
У пьесы как бы два конца. В одном поезд пролетает без останов-
ки, а солдат сбрасывает с него своей подруге бутылку с издеватель-
ской запиской, сочиненной коллективно под общее, тоже циничное,
ржание молодой мужской компании. У женщины в воображении
при этом вырисовывается, однако, картина железнодорожной ката-
строфы. В другом финале, осуществившемся, военный поезд с ее
парнем все-таки летит под откос.
Свои сложные конструкции А. Дьяченко создает мастерски, и хо-
тя они слабо привязаны к традициям национальной русской драма-
тургии, отрицать право его экстравагантного театра на существова-
ние нет оснований. Тем более если учесть нынешнее — не самое
лучшее — состояние реалистического театра. Напомню, что в конце
80-х годов театральный репертуар превратился в нечто непереда-
ваемое. Создавалось впечатление, что иные авторы сочиняют лишь
для того, чтобы в конце концов выпихнуть на зрителя какого-ни-
будь голого Берию, гоняющегося по сцене за малолетними, на ходу
репрессируя и пытая узников Гулага... Афиши пестрели поспешны-
ми вольными инсценировками прозы М. Булгакова, которые впору
бы назвать «извратиловками»; почти во всех театрах на сцене вос-
певалась «перестройка» и обязательно старательно раздевались и
занимались любовью на глазах зрителей (иной раз и это занятие пе-
реносилось куда-нибудь в Гулаг), тут же непременно «разоблачал-
ся» Сталин. «Разоблачался» сказано не в смысле «раздевался», а в
смысле «дискредитировался» — хотя не исключаю, что какой-ни-
будь «раскрепостившийся» драматург или режиссер взял да заголил
тогда где-то в какой-то пьеске («нового мышления» ради) и генера-
лиссимуса Иосифа Виссарионовича... Такого уровня вульгарности
проза и поэзия все-таки не знали.
Как заявил тогда же крупнейший современный драматург Вик-
тор Розов, время «перестройки» породило «поток псевдоактуаль-
ной халтуры»1.
Розов Виктор Сергеевич (род. в1913г) — драматург, автор
пьес и киносценариев «Ее друзья» (1951), «Вечно живые»
(1956), «Летятжуравли» (1959), «Традиционный сбор» (1967),
«Мальчики» (1971), «Гнездо глухаря» (1978), «Кабанчик»
(1987), «Путешествие в разные стороны» (1987) и др. Про-
фессор Литературного института им. А. М. Горького. Живет
в Москве.
1 Розов В. Искусство — это свет // Советская культура. — 1989. — 21 сен-
тября. — С. 5.
116
Даже классика ставилась зачастую со всякого рода искажения-
ми под эгидой якобы особого «современного» ее прочтения! Так вот,
традиционный реалистический театр был вытеснен именно подоб-
ного рода продукцией (исключение — московский Малый театр и
некоторые сходные с ним коллективы). Ныне лишь остается ждать
его подлинного воскрешения. Но пока оно не произошло, компози-
ции авторов, подобных А. Дьяченко, при всей своей нетрадиционно-
сти заведомо предпочтительнее разного рода псевлополитической,
псевдопсихологической и псевдоэротической халтуры. Они лучше
уже тем, что художественно талантливы. Что же до православного к
ним отношения, как и до отношения к литературным произведениям
вообще, можем только снова апеллировать к словам свт. Василия
Великого. А он, напомню, исходит из того, что даже языческие авторы
«в сочинениях своих не одинаковы», и затем советует «в сиих со-
чинениях, воспользовавшись полезным», «остерегаться вредного»1.
В Литературном институте Дьяченко создал небольшой театр
«Теория неба». Он располагает профессионально оборудованной
сценической площадкой, в нем играют профессиональные актеры и
ставятся хорошие пьесы.
РАССКАЗ 90-х ГОДОВ
Жанр рассказа в 90-е годы получил особое распространение. За-
метно, что на рассказ и короткую, тяготеющую к рассказу повесть
пока в основном перешли писатели, получившие известность в про-
шлом все-таки преимущественно как авторы повестей и романисты
(В. Распутин, В. Белов, П. Проскурин, Е. Носов, А. Солженицын и др.).
К числу объективных причин этого можно отнести, например, тот
факт, что роман требует либо крупных, но завершенных событий,
либо ясной и «устоявшейся» окружающей реальности. Вместе с тем
романы почти никогда не пишутся «налетом» — они требуют усло-
вий для спокойной долговременной работы писателя, спокойного со-
стояния его духа. 90-е годы удивительно не соответствовали своим
стилем жизни ни тому, ни другому. Рассказ — особенно заметное
явление современной прозы. В этом жанре выполнены многие рас-
смотренные выше сегодняшние произведения — В. Распутина и В. Бе-
лова, А. Солженицына и др. Коснемся еще нескольких примеров рабо-
ты крупных современных прозаиков в этом важном жанре.
1 Свт. Василий Великий. Творения. — М., 1846. — Ч. IV. — С. 348—349.
117
«Дружеский ужин» Петра Проскурина (Наш современник. —
1998. — № 1) переносит читателя сначала на некую нынешнюю ки-
ностудию, на съемочную площадку — как раз в тот момент, когда
актер Рукавипын забыл изречь какую-то положенную чушь, подой-
дя в соответствии со сценарием под оком камеры к «заводской сто-
ловой застойных нехороших времен».
Проскурин Петр Лукич (род. в 1928 г.) — прозаик, автор ро-
манов «Исход» (1967), «Судьба» (1973), «Имя твое» (1978)
и др. Живет в Москве.
Съемка приостановлена; режиссер Ветлугин, распушив кошачьи усы,
ретиво кидается было на виновника сбоя, но... что-то в нем дрогнуло.
«...Ветлугин, преуспевающий режиссер, президент и глава целого
ряда престижных художественных и киношных фондов и ассоциаций,
увидел перед собой не третьестепенного, вынужденного унижаться из-
за роли и заработка актера, а Михаила Андреевича Рукавицына, неко-
гда столь знаменитого и гремевшего на всю страну, а теперь промотав-
шего, пропившего данный ему Божий дар, задерганного тоже давно
отчаявшейся женой и пребывающего в вечном и тягостном чувстве
своей вины перед калекой-дочерью, на операцию которой было необ-
ходимо около ста миллионов рублей; каким-то сверхусилием Ветлугин
поставил себя на его место, и что-то похожее на предчувствие возмож-
ности собственной такой минуты тронуло его зачерствевшее сердце».
Психологический момент дается впечатляющий. Но он тут же
(так еще несколько раз будет в «Дружеском ужине») почему-то бро-
шен автором: с «тронутым» сердцем Ветлугина вопрос заминается,
а на сцене появляется еще один «новый русский» — приятель Вет-
лугина «Каменев-Пегий. знаменитый ныне, даже легендарный пе-
вец и композитор, он же удачливы й шоумен с невероятно шальными,
неизвестно откуда свалившимися на него деньгами». Герой, одним
словом, нашего времени. Этот «приземистый, франтовато одетый
господин» вывернулся из-за декораций и, завладев всеобщим вни-
манием, вдруг громогласно зазвал съемочную группу в ресторан «об-
мывать» только что им полученного «в валюте, в фунтах стерлин-
гов» международного «Орфея». «Не для народа», наедине, лауреат,
правда, вскоре проговорился Ветлугину, что у него сегодня «траур
по себе, по своему таланту, если он и был». Ушлый Ветлугин знает
прекрасно, что «художественные» натуры склонны к подобной нар-
циссической декламации, когда им временами «не пишется». Но что-
то его настораживает: почему же все-таки при всех своих интерес-
ных страданиях, раскошелился Пегий на этакий банкет?! «Уж не
t 18
к моему ли он фонду подбирается, так сказать, с тыльной стороны,
кусок-то лакомый?» — смекает Ветлугин.
«Дружеский ужин» вот-вот развернется во всей красе:
«Через полчаса битком набитый служебный автобус уже подкатил
к ресторану «Славянская душа», одному из самых дорогих и модных
на Москве, — здесь в закрытых кабинетах и залах играли, подавали
любые наркотики, снабжали по специальному заказу девочками и
мальчиками любых возрастов, некоторые остряки утверждали, усме-
хаясь, что и прочей живностью, произраставшей на обширных россий-
ских просторах...»
В этаком похабно грязном, прямо говоря, «новорусском» прито-
не и предстоит развернуться всем дальнейшим событиям сюжета.
Впрочем, с событиями опытный автор не торопится, вместо этого
мастерски, красочно и с иронией, описывая поведение хмелеющей
компании. В центре повествования — опять актер Рукавицын, и его
способность пить водку «объемистыми фужерами» приводит в зави-
стливый ужас соседа по столу молодого актера Вергеля... Их внешне
комичные, но не лишенные глубокого подтекста застольные диало-
ги и подначки — несомненно, одно из наиболее ярко выписанных
мест в «Дружеском ужине». Кстати, с беззлобным и притом по-чело-
вечески неравнодушным характером этого Вергеля (как он выри-
сован П. Проскуриным) плохо стыкуется брошенная — видимо,
в порядке своего рода «литературного ритуала» — фраза о том, что
Вергель-де «еще не успел удрать куда-нибудь в Америку или Изра-
иль». Творчество — дело интимное, но все же позволим себе выска-
зать автору читательское мнение: под такой многозначительный
штрих надо или писать совсем другой характер, или смелой автор-
ской рукой вычеркнуть сей штрих из данного конкретного текста —
он тут пока «повис в воздухе» и выглядит просто невнятной агрес-
сивной репликой, не мотивированной сюжетом.
Отлично написан троекратный выход на авансцену все более пья-
неющего Рукавицы на: ему из чувства искренней благодарности
к устроителю столь щедрой «халявы» хочется «восславить» хозяи-
на застолья, да все он «вылезает» невпопад. То назвал Каменева-
Пегого (ко всеобщим подавленным смешкам) автором «Катюши»,
то «сладкозвучных соловьев»... Заходя с третьей попытки, и совсем
воспаря в актерском красноречии, он уже несет нечто про якобы соз-
данную Пегим «божественную “Землянку”», которая «согревала на-
ших отцов и старших братьев в самую лютую эпохальную стужу...»
И тут читатель добирается до соли «Дружеского ужина». Объект
неудачных комплиментов не обозлился на Рукавицына. Напротив,
«он все понял. Просто спившийся, маленький человек, издерганный
119
семейными скорбями и несчастьями, страдая, вовсе не хотел оскор-
бить именно его, Каменева-Пегого, он всего лишь пытался обратить
на себя внимание». Обратил! На свет Божий вдруг является «чеко-
вая книжица», и хозяин стола выписывает Рукавицыну двухсотмил-
лионный чек на операцию его дочери. При всеобщем ажиотаже он
тут же и направляет своего дюжего телохранителя об руку с обмяк-
шим Рукавицыным прямехонько в некий знаменитый банк... Такой
поворот событий уже отдает некоторой натянутостью, но тем боль-
ше хочется узнать, что же дальше. А дальше, перекинувшись неки-
ми острыми репликами со все тем же (не знающим подобных ду-
шевных порывов) Ветлугиным, модный певец и композитор вдруг
вытащил пистолет и... при всех застрелился!.. Автору виднее, по
впечатляющий финал этот, честно говоря, кажется пока не вполне
сюжетно «подготовленным». Не хватает каких-то звеньев, картина
не совсем складывается — ну в самом деле, тиская облепивших его
молодых актрисок, за ресторанным столом герой палит из пистоле-
та себе в голову... Слишком театрально. Но возможно, в будущем
писатель еще вернется к своему тексту, и само течение сюжета к та-
кому финалу в чем-то видоизменится, четче проявятся кое-какие
покалишь намеченные мистические и философские отзвуки. Ныне
же перед читателем яркий художественный замысел крупного рус-
ского писателя, и этот замысел реализован убедительно — в целом,
но не во всех деталях.
Кстати, писатель не оставляет работу и в больших жанрах прозы —
так, нельзя неотметитьего романы «Седьмая стража» и «Числозверя».
Творчество Владимира Крупина, одного из лучших современ-
ных прозаиков, работающих в жанре рассказа, к середине 90-х го-
дов заметно оживилось после некоторого спада активности в начале
десятилетия.
Крупин Владимир Николаевич (род. в 1941 г.) — прозаик,
автор книг «Вербное воскресенье» (1981), «Кольцо забот»
(1982), «Отцовское поле» (1984) и др., а также двухтомного
«Избранного» (1991), в первый том которого входят «ро-
манзавещание» «Спасение погибающих», повести «Варвара»,
«Ямщицкая повесть», «Живая вода», «Сороковой день», «От
рубля и выше», во второй — «Вятская тетрадь», повести «Во
всю ивановскую», «Прости, прощай...», «Боковой ветер»,
«Великорецкая купель» и рассказы «Балалайка», «Петушиная
история», «Змея и чаша» и др. Живет в Москве.
Примером этого творчества могут быть рассказы « Москва — Одес-
са» (Москва. — 1994. — № 9), «Янки, гоу хоум!» (Москва. — 1995. —
№ 5) и др., «путевые раздумья» «Слава Boiy за все» (Наш современ-
но
пик. — 1995. — № 2). Другим примером может послужить рассказ
«“Едриттвой налево”,— сказала королева» (Москва. — 1995. — № 3).
Герой со знакомым японским профессором едет в Подмосковье, в
место, где когда-то проходил военную службу, а именно в Кубинку.
Вероятно, немногие из русских читателей когда-либо бывали в воен-
ной Кубинке. I Jo тем более трудно понять, зачем в подобные места без
нужды катать иностранцам; кстати, невозможно вообразить, чтобы ка-
кого-нибудь российского профессора вот так свободно пропустили в
ту или иную западную «Кубинку». Едет электричка, и все гостя изум-
ляет! 11анисано одно — реально другое. Поезд приходит не на ту плат-
форму... Областной автобус что хочет, то и вытворяет... Словом, наше
славное сегодня.
Собственно, и поездка и японец слишком уж явно сочинены ра-
ди того, чтобы лишний раз напомнить читателю про все подобные
прелести, и эта сочиненность ощутима. Ну, допустим, у В. Крупина
и сюжет другого рассказа про поездку па электричке «Граждане, Тол-
стого читайте!» — был явно сюжет «литературно сочиненный». Но
там затея не подавалась так уж «в лоб», как на сей раз. Рассказ хоро-
шего писателя явно не без недостатков. Однако язык крупинский
как всегда рел ьефен и красочен, и хотя рассказывается, по сути, все-
го лишь анекдот, но делается это мастерски.
В конце рассказа насмотревшийся на весь общеизвестный набор
несуразностей японский профессор спрашивает своих русских хо-
зяев: «“Русские уйдут из мировой истории?!” — “Только вместе с
ней”, — отвечали мы».
И в конце 90-х другой герой В. Крупина, русский профессор, гово-
рит в его повести «Люби меня, как я тебя» (Роман-газета XXI век. —
1999. — № 1) похожие вещи: «Наше имперское мышление никуда не
делось, что же делать — нация такая, всех спасать приходится. <...>
В мире только русские думают о других, все остальные думают только
о себе».
В недавнем интервью главному редактору журнала «Роман-га-
зета XXI век» Валерию Ганичеву В. Крупин на один из вопросов
ответил так:
«С врагами Отечества бороться надо, но почему мы забываем о са-
мом главном оружии русских — терпении. Что ж мы все так жаждем
баррикад? Ведь в потрясениях гибнут лучшие, а вся провокаторская
политшпана выживает и снова выныривает и садится на шею. Разве
не урок нам октябрь 93-го?»
Евгений Носов известен прежде всего как автор повести «Усвят-
ские шлемоносцы» (1977).
121
Носов Евгений Иванович (род. в 1925 г.) — прозаик, автор книг
«На рыбачьей тропе» (1958), «Тридцать зерен» (1961), «Где
просыпается солнце?» (1961)и др., а также двухтомного «Из-
бранного» (1989). Живет в Курске.
Однако его постоянные выступления в жанре рассказа также нель-
зя не отметить. Рассказ Е. Носова «Яблочный спас» (Роман-газета. —
1997. — № 21—22) выдвигался на премию «Москва — Пенне».
Рассказ «Алюминиевое солнце» (Москва. — 1999. — № 7), как
обычно у Носова, сразу привлекает внимание своеобразием языка,
яркостью слога. Герой рассказа Колыпа, живший в «хуторском по-
саде» возле маленького городка, отличался «своей несколько сме-
щенной натурой». Неуемность и любознательностьв молодости не
раз срывали его с места, и наконец он потерял где-то па лесосплаве
ногу. Но деревянную ногу усовершенствовал: вставил в нее «некий
прибор со спичечный коробок под названием шагомер... портатив-
ный измеритель пространств, страдающих пересеченностью». Затем
в его голове «свил гнездо новый замысел». Он соорудил из алюми-
ниевых поливальных труб перископ, через который предполагал ози-
рать округу: «лежишь себе и поглядываешь, не шкодят ли зайцы на
капусте». Правда, эта поделка по воле автора почему-то напряжен-
но заинтересовала местного участкового, который заявил Колыие,
что перископ — «дело подсудное» и тут же истоптал сооружение
ногами... С одной стороны, и этот эпизод можно прочесть глазами
реалиста (бывают, мол, невежественные безответственные милицио-
неры, орудующие по принципу «я — твой закон»!). С другой — это
уже не первое сочиненное писателем вмешательство властей (сюжет
пока разворачивается в советские времена) в дела героя со «смещен-
ной натурой» — в молодости Колыпа некоторое время увлеченно
учительствовал, побыл изгнан из школы какой-то мудреной комис-
сией из-за отсутствия «свидетельства об образовании» (ситуация,
отдающая все-таки не столько жизнью, сколько литературой —
учитывая тот непрерывный недокомплект, которым во все времена
страдают педагогические коллективы деревенских школ).
Время шло, и «переменилась власть: была твердая, с матерком,
пришла помягче, с ветерком. Как ветром выдуло амбары и склады,
сено тоже куда-то унесло со скотного двора, из-за чего пришлось
порезать скотину и распродать...» В новые времена Кольша уже нс
молод, «перестал бриться, сронил с темени докучливые волосы, о
чем выразился с усмешкой: «Мыслями открылся космосу!», по-ста-
риковски заморщинился, и только прежними осталисьтак и не от-
цветшие, вглядчивые глаза мелкой родниковой воды, проблескиваю-
щей над желтоватым донным песком». Но, как и всегда, он «томим
хронической невостребованностыо».
122
У>^е из цитированного можно почувствовать и высокое словесное
мастерство Е. Носова, и присущее ему мастерство психологической
лепки характера. Иной вопрос, что это за характер. Кольша. как гово-
рится в рассказе, «родился крестьянским сыном, но сам крестьяни-
ном не стал». Ему всегда хотелось чего-то другого, и писатель несколько
раз показывает, как жизнь грубо ломала его очередные планы. Правда,
планы вроде «дальних странствий» и строительства перископа для
деревенской избы по большом}' счету все-таки курьезны. Это запозда-
лые игры сначала взрослого, а затем и немолодого человека. Оригинал
Кольша добр, но инфантилен и совершенно не приспособлен к каким-
то серьезным мужским делам, к неброскому повседневному труду,
крест ьянскому ли. городскому ли, а уж дела общественные, беды дер-
жавы вообще за пределами его кругозора (из сюжета следует именно
это). Или, понимай, неразличимо мелки в масштабах его души — герой-
то открыт, как сказано, космосу! Во всяком случае Кольша, что на-
зывается, социально индифферентен. Попробуйте вообразить его в
беловской деревне из «Лейкоза»! Среди крестьян, оглушенных общей
трагедией, он будет за! 1ят собой и очередными планами по строительст-
ву ветряной мельницы у себя во дворе, изготовлению двенадцатиголо-
сых «кугикалок» (некий музыкальный инструмент, имеющий, надо
надеяться, общепонятное русское название, а не только это местноэк-
зотическое, которое несколько раз повторяется в рассказе) или поспа-
сению муравья. Кстати, ал юминиевое солнце, давшее название расска-
зу, «блескучсй серебрянкой» намалевано Кольшей «вокруг слухового
окошка». Все это трогательно, даже умилительно, но. похоже, Кольша,
о котором рассказано прекрасным Носовским языком, поселен пи-
сателем в какой-то другой России — не в той, в которой пропадают
беловские крестьяне, распутинские сибиряки и даже старухи из «Же-
лябугских Выселок» Солженицына. Похоже, его мир — мирфилософ-
ски иной: небо и солнце, макрокосм и микрокосм, космос и муравей
(впрочем,такие «экзистенциальные» эмпиреи, в которые объективно
выталкивает героя из его реальной деревенской избы густо замешенная
символика рассказа, вряд ли предусмотрены автором)... Спасая выхо-
женного муравья, Кольша и погибает, погибает неожиданно и нелепо,
избитый в пригородном березнячке компанией пьяных подростков.
Е. Носов знает о своей писательской наблюдательности, и не раз
обстоятельно демонстрирует ее в рассказе, «притормаживая» дейст-
вие. чтобы описать, например, как надлежит пилить двуручной пилой
сосновый кругляш-«двухметровку» да какие «косые задиры» остают-
ся на коре, если вести пилу не прямо, так что зубья выскакивают из
запила; как истопить печь сырыми дровами; как ловятся на дрова баг-
ром с мыса разные плывущие по реке во время ледохода деревянные
части, бревна и тесины, и т. п. Эти конкретные бытовые детали часто
123
хороши для романа (их, кстати, умеют писать далеко не все, а Е. Носов
умеет), но в небольшом произведении они способны «перетягивать»
на себя повествование, излишне выделяться. Впрочем, может быть,
автором так и задумано — но тогда приходится констатировать, что
повествование получилось орнаментально-этнографическим как по
языку, так и в части сюжетоизложения, и возникает вопрос, каковы
же функции этой орнаментальное™. Кажется все-таки, что писателю
в «Алюминиевом солнце» помимо иного просто хочется проявить
перед читателем разнообразие своих профессиональных умений.
Погляди, мол, каков язык, каков глаз, каково знание быта... Впрочем,
желание объяснимое, да и показать есть что.
Ну что же, прочитавший убеждается: Е. Носов, один из выдаю-
щихся прозаиков 80-х годов и в конце XX века работает в своей из-
любленной манере, его голос по-прежнему силен и богат интонация-
ми. В начале 2000 года отпраздновавший свое семидесятипятилетие
писатель выступил с новым рассказом «Памятная медаль» — теперь
на тему из Великой Отечественной (Москва. — 2000. — № 1).
Фазиль Искандер опубликовал в последние годы ряд интерес-
ных рассказов («Жил старик со своею старушкой», «Мальчик и вой-
на», «Авторитет» и др.).
Искандер Фазиль Абдулович (род. в 1929 г.) — прозаик, поэт,
автор книг «Тринадцатый подвиг Геракла» (1966), «Сандро из
Чегема» (1977), «Защита Чика» (1983), «Кролики и удавы»
(1988), «Человек и его окрестности. Роман» (1993), «Софичка.
Повести и рассказы» (1997) и др. Живет в Москве.
В первом из них сюжет анекдотического типа, и произведение
выполнено в обычной для автора манере. Умер старик, но явился на
четвертую ночь своей ст арухе во сне и якобы сказал: «Пришли, ради
Бога, мои костыли. Никак без них не могу добраться до рая». А пе-
реслать их он велел «через человека, который первым умрет в на-
шей деревне». Старушка нашла такого умирающего старика и стала
его уговаривать взять с собой эти костыли на тот свет, но старик
начал хитрить и с различными тонкими кавказскими прибаутками
уклоняться от навязываемой ему миссии. Когда старуха ушла ни
с чем, «тот умиравший старик после ее посещения стал с необыкно-
венным и даже неприличным для старика проворством выздорав-
ливать. Очень уж ему не хотелось брать в гроб чужие костыли».
Рассказ «Авторитет» уже связан с реалиями городской жизни
90-х годов. Главный его герой — немолодой физик Георгий Анд-
реевич, младший двенадцатилетний сын которого огорчает отца тем,
что совершенно не любит читать. Это реальная беда многих детей
90-х, как никогда ранее тянущихся к телевизионным зрелищам
124
и компьютерным играм — в ущерб культуре слова и словесному
искусству, литературе. Кроме того, сын стал обескураживать отца
некоторыми дикими с его точки зрения вопросами. Например:
« — Папа, почему мы такие нищие?
Вопросу сына он поразился как грому среди ясного неба.
— Какие мы нищие! — воскликнул он, не в силах сдержать раздра-
жения. — Мы живем на уровне хорошей интеллигентной семьи!
Так оно и было на самом деле. Денег, по мнению отца, вполне хвата-
ло на жизнь, хотя, конечно, жизнь достаточно скромную. Но в школе
у сына внезапно появилось много богатых друзей, которые хвастались
своей модной одеждой, новейшей западной аппаратурой да и не по воз-
расту разбрасывались деньгами. И это шестиклассники!
Напрасно Георгий Андреевич объяснял сыну, что отцы этих детей
скорее всего жулики, которые воспользовались темной экономичес-
кой ситуацией в стране и нажились бесчестным путем. Он чувствовал,
что слова его падают в пустоту».
«Ои сам стал читать сыну», — говорит писатель, и прочел ему
несколько пушкинских повестей, а также «Хаджи-Мурата». Одна-
ко настоящая литература явно оставляет мальчика равнодушным,
хотя отец видит, что у того на глазах слезы, когда он смотрит по те-
левизору пошлую мелодраму. В рассказе герой решает проблему так,
как она решается, к сожалению, только в литературе, не в жизни.
Он ставит условие: ты будешь читать, если я у тебя выиграю в бад-
минтон, — и выигрывает у мальчишки, хотя не без труда.
«— Завтра я выиграю всухую, — сказал сын с вызовом, приходя в себя.
— Посмотрим, — ответил отец, — но сегодня ты два часа почитаешь.
— А что читать? — спросил сын.
— «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок», — ответил отец, —
начнем с этого. Ты ведь любишь юмор.
— Я эти фильмы двадцать раз смотрел по телевизору, — ответил сын.
— Это не фильмы, а книги прежде всего, — пояснил отец.
— Хорошо, — согласился сын, — но завтра я тебя разгромлю.
Это прозвучало как тайная угроза бойкота чтению».
Рассказы Ф. Искандера 90-х годов ироничны, как это было ему
свойственно и в прежние времена. Ирон истом он остается и в «боль-
шой» прозе — так было и во времена давнего романа «Созвездие
козлотура», и позднее (см., например, его недавнюю повесть «По-
эт» // Новый мир. — 1998. — № 4). Любопытно, однако, что сейчас в
литературе вокруг рассказов Искандера заклубилась небывалая
«толпа» иронических произведений других авторов, произведений
удачных и неудачных, но сходных своей иронической бравадой.
125
Обобщая рассмотрение рассказов В. Распутина, В. Белова, А. Сол-
женицына, Е. Носова, В. Крупина, Ф. Искандера и др., нельзя не ука-
зать на особое значение и высокую развитость в них сюжетного
начала. Это традиционно для русской реалистической прозы (хотя еще
в серебряный век и делались энергичные попытки в эксперимепталъиьсх
целях «расшатать» сюжет — например, в прозе Б. Зайцева, А. Белого,
Е. Гуро, отчасти даже Ив. Бунина и др.). Далее, В. Распутина и А. Сол-
женицына отличает мастерская работа в художественно-доку-
ментальном русле («На родине», с одной стороны, и «Желябугские
Выселки» — с другой. Сюжеты этих рассказов выстроены так, что вы-
зывают ощущение фрагмента подлинной реальности, не переставая,
однако, быть произведением искусства). Почти все рассмотренные рас-
сказы обращены к теме сегодняшнего дня Родины. В них преобладают
пронзительные критические, переходящие в сатиру и даже трагедий-
ные (как у В. Распутина) интонации, весьма остро ставящиеся мас-
штабные общественные проблемы (произведения В. Распутина, В. Бе-
лова, П. Проскурина, В. Крупина, да и А. Солженицына).
Признак настоящего писателя (художника слова, а не просто
рассказчика, наделенного сюжетной фантазией) — язык, сделанный
произведением искусства (слог). Правда, среди ярких стилистов во
все времена встречаются люди, заваривающие слишком уж крепкие
смеси — как выражался Ф. М. Достоевский, пишущие «эссенциями».
Принципом самого Достоевского было: «Из десяти фраз в одинна-
дцатую забористо, остальное обычно»1. Этому принципу классиче-
ской умеренности отвечает прежде всего индивидуальный слог
В. Распутина. Он всегда стилистически своеобразен, но при всем том
не перегружает фразу.
ОСНОВНЫЕ ИНТОНАЦИИ ПРОЗЫ 90-х ГОДОВ
Попробуем теперь суммировать наглядно проявляющиеся инто-
национные особенности современной литературы.
Прежде всего снова обратим внимание на то, как «прилипчиво»
неотступна в литературе 90-х годов ирония. Похоже, наша жизнь
стала столь колоритна, что непременно выводит писателя сегодня
на стезю насмешки и сатиры. Какая-то «комната смеха», а не лите-
ратура, но только «комната» тоскливая... Например, знакомятся
'Достоевский Ф. М. Ряженый // Поли. собр. соя. — Л., 1980. — Т.21. — С.88.
126
в одной повести юноша и девушка. Что ж тут потешного, казалось
бы? Он и она, вечная тема — любовь. Да знакомятся-то они, будучи
участниками одной из нынешних обезьянничающих «всамделишной»
Америке телепередач! Тут под обычные в таких случаях невзыска-
тельные шуточки и наигранно-бодрые выкрики ведущий составля-
ет любовные пары — телепередача именуется «Браки совершаются
на небесах». Как составятся из простаков, возжаждавших чудес, эти
самые пары, так сотрудники концерна «Проба» и развезут их — для
начала не на небеса и даже не на поле в Стране Дураков, а в валют-
ные рестораны, чтобы в соответствии с телесюжетом счастливчики
поужинали разок на халяву... С именами тоже не без потехи. Де-
вушка — Вера, что и к лицу такой уж очень телевизионно-доверчивой
особе. А вот молодой человек на вопрос об имени отзывается витие-
вато — с претензией предлагает называть себя, явно от внутреннего
стеснения, не иначе как Гавриилом Романовичем Победоносцевым.
Ну, ведущий в Державине ни в зуб йогой, да и в Победоносцеве ока-
зался слаб; словом, намеков не понял, а парня тут же перекрестил
в Гавра (позже выясняется, что тот попросту Гаврилов Николай).
Это все — из повести Александра Трапезникова «Романтическое
путешествие в Гонконг» (Москва. — 1995. — № 4).
Герой С. Есина из «Затмения Марса» сходит с ума. Та же участь
постигает и одного из героев повести А. Трапезникова про Веру и
«Гавра» — омоновского офицера, который «участвовал в штурме
Белого дома, отличался особой жестокостью, лично пытался рас-
стрелять группу депутатов... «Альфа» помешала». Когда его ненор-
мальность стала очевидной, из органов его увольняют. Вообразив
себя террористом, безумец захватил в «заложники» Веру и «Гавра»,
требуя «космический корабль, чтобы улететь на Луну, и десять трил-
лионов рублей». Но убежать от себя ему не суждено — снайперская
пуля сражает террориста...
Фигуры обоих сумасшедших, конечно, гротесковы. Но в конце
концов литература только обобщает, порой отражая реальность в
кривом зеркале, но черпает материал все-таки из самой жизни. Вы-
ходит, такова жизнь.
Кроме этой повести, привлекает внимание кое в чем интонаци-
онно сходный с ней роман А. Трапезникова «Уговори меня бежать»
(Роман-газета. — 1996. — № 7).
Другая черта, которая сопутствует вышеотмеченной иронии, —
это повышенная тяга к экзотике некоторых авторов 90-х годов.
Хорошознаю: по эту сторону Уральскогохребта родную мою Сибирь
и Дальний Восток люди по сей день частенько представляют себе
краями жутковато-таинственными, гибло-морозными и населенными
127
неким племенем оригиналов и сумасбрсодов. Потому, «работая» па
московской и окрестного читателя, и .’заманчиво, и легко распах-
нуть целыйтрсенал всяких «зауральских^», так сказать, экстравагант-
ностей: море—тайга, царь-рыба, якутскше самородки, уссурийские
тигры, енисейские пороги, камчатские вулканы и многое другое...
Получившееся совсем не обязательно будет какой-то рыночной по-
делкой — тслантливая рука распорядится различными романтиче-
скими преувеличениями чисто художест венным образом (вспомним
хотя бы замечательную «Угрюм-реку» Вяч. Шишкова). Но все же
с экзотикойсовладать нелегко, и много есть ли Гературных примеров,
когда она вобщем-то подминает автора^ комкает его замысел и без
явных мотгвов, без ощутимого творческсого обоснования так и прет
в произведении отовсюду. Роман И. Ф*аликова «Белое на белом»
(Октябрь. - 1995. — № 8) имеет помету «журнальный вариант», и,
может быть полный текст произведения массой своей в необходи-
мых случаях «перевешивает» нагромождение явленного пока что
читателю разухабистого пестрого антуража. В нынешнем же тексте
экзотика вс?-таки, бывает, «гуляет сама посебе», не подчиняясь той
или иной сиысловой сверхзадаче автора.
Повеств)вание тут от первого лица: герой — художник-дальне-
восточник. Это литературное «я» и меняющая свои контуры компа-
ния его друзей, приятелей и приятельии ц ведут на фоне сопок, скал,
морских вглов и островов тот образ жизни, который позволяет
в целях краткости сразу констатироват ь, что мозги у них явно на-
бекрень. «Бражка», самогон и тому подобное невзыскательное пой-
ло то и дело льется по воле автора, бу лучи явно предпочитаемым
героями напиткам заводского производства. В бараках, избах, квар-
тирах и по/открытым небом; на диванах, кроватях, тахтах, раскла-
душках, го/ых матрацах их ждут подруги — непременно «пламенно-
гривые», «Седрастые», «пышнотелые» и т. п. Мужские достоинства
рассказчик: «достают» и школьниц:
«То, что л нравился шестикласснице, было видно невооруженным
глазом и немне одному: она глазела на кленя, а весь класс на нее. Ее
текучий флюид обжигал мальчишек».
Приклкления внелюбовногю свойства тоже весьма разнообразны.
То часть пагулявшей компании провалится в городскую канализа-
цию («лете/и во мраке не менее трех метров... приземлились не на бе-
тон, а в жияу, и это их спасло»), то герой с собутыльником проснулся
«на стыломмартовском снегу» посреди пустыря... О богема!
Однако з то же время можно понять, какой образный смысл вло-
жил автор I название своего романа («Белое на белом»). По сюжету
это написашый главным героем этюд в белых тонах. Но в подтек-
128
сте подразумевается, что все персонажи при их перепутанных
личных отношениях, инфантильных выходках, грубости, неряшли-
вости — люди с кристально чистой душой. И действительно, чего не
водится за героем и его друзьями, так это подлости, интриг по отно-
шению друг к другу и всякой человеческой мелкости. Они способны
и на настоящую дружбу, способны и горе при смерти друга ощу-
тить... Но вот беда: все человеческое в себе эти персонажи с назой-
ливым неотступным упорством укрывают за театральной позой, за
той иронией и бравадой, от которой немного шагов до сущей «дья-
волиады»! И правда, весь их «рубенсовский» разгул, если мыслен-
но развернуть сюжет в некую картинную панораму, напоминает уже
не столько сочные рубенсовские коллизии, сколько фантасмагорию
грехов в духе Босха. Тут уж все претензии — к автору, заварившему
такую сюжетную круговерть. У него острый глаз на деталь, конкрет-
ную подробность, богатая фантазия, обширный багаж жизненных
впечатлений, и когда он временами «бросает» героя постране (Сара-
тов, Москва и пр.), «перемещает» по родному Дальнему Востоку —
повествование всегда живо и энергично. Однако вся уместившая
добрых три десятка лет вереница похождений персонажей (роман
обрывается на настоящем времени — именно обрывается, а не за-
вершается. ибо профессионально написанного конца нет) не приве-
ла к какому-то развитию их характеров. Когда им под шестьдесят,
они дурят так же самозабвенно-безответственно, как дурили в два-
дцать пять. Да и характеры-то их все «на одно лицо». Это как бы
один персонаж, помноженный на несколько и фигурирующий под
разными именами и обличьями.
Показательная черта романа Фаликова — то, что окружающая
жизнь, дела человеческие за пределами личных контактов героя как
бы не существуют, почти не прописаны. Весь мир олицетворен и
заполнен для героя этой компанией его друзей и приятелей. Напро-
тив, в произведении Б. Хазанова «Хроника М», имеющем подзаго-
ловок «Записки незаконного человека» (Октябрь. — 1995. — № 9),
герой так и сяк усиленно растравливает в себе чувство внутреннего
оди ночества средь чужого ему и втай не им презираемого мира духовно
неразвитых провинциалов, неспособных возвыситься до понимания
экзистенциальной сложности его личности... Красочная конкретика
письма, составлявшая сильную сторону повествовательных опытов
И. Фаликова, тут сменяется вяловатой «загадочностью», туманны-
ми намеками, невнятной иронией. Масс-культурный «экзистен-
циализм* — тоже характерная примета литературы 90-х годов.
Провинциальный городок, в который каким-то ветром занесло
героя «Хроники М»,за что-то такое, где-то, когда-то пострадавшего,
д-1227
129
на время становится его «миром», в котором волей-неволей надо
как-то устроиться. Он и устраивается: люди вокруг явно незлобивы,
хотя, по его мнению, «не вполне могли считаться европейцами, но,
конечно, не были и азиатами», его они добродушно именуют «Мои-
сеичем» и, как умеют, привечают. Но быт их, с точки зрения героя,
несуразен, он то и дело трунит как над общим экзотизмом устройства
жизни этого «мира», так и над его конкретными представителями,
включая свою местную подругу Алевтину и ее мать (на протяже-
нии всей «хроники» пытается прописать героя в городке, чтобы дать
ему возможность устроиться работать). В поисках, так сказать, «эк-
зистенциалистов» себе под стать герой обретает в конце концов до-
вольно странную компанию, которая собирается в развалинах мо-
настыря, и начинает в нее похаживать, в душе не оставляя, впрочем,
своей неизменной иронией и новых приятелей... Писатель имеет,
конечно, творческое право на гротеск, на сочинение разномастных
карикатур. Но нравственность ставит таким «правам человека» об-
щеизвестные ограничения. И автор, думается, их преступает, когда
доходит до словесных «упражнений» над православным христиан-
ством, монашеством, «всемирно-исторической миссией русского на-
рода» и т. д. и т. п. Положим, это все еще как-то можно было бы
обойти молчанием, узрев высокий «художественный уровень» произ-
ведения. Дескать, автор — «матерый человечище», и ему все простит-
ся. Но где тут такой уровень? И «город М», и монстры, которыми
населил свою выдумку писатель, — все это довольно безжизненные
плоды вымученного «сочинительства». Какие там интеллектуаль-
ные искания! Это не «экзистенциализм» — это просто скучно.
(Об экзистенциальных мотивах, обретающих в современной про-
зе подлинно художественное звучание, говорится ниже в специаль-
ном разделе пособия.)
Пессимистические интонации, разлитые в литературе 90-х, осо-
бенно остры в «женской» прозе с ее повышенной эмоциональностью
и интуитивизмом. В виде конкретных примеров можно указать на
произведения Людмилы Петрушевской и Людмилы Улицкой, по-
священные судьбе современной женщины и постигающим ее бедам.
В середине 90-х Л. Петрушевская, довольно известный в 80-е го-
ды драматург и прозаик, издала книгу своих рассказов и повестей
«Тайна дома» (М., 1996), выдвигавшуюся даже — правда, безуспеш-
но — на премию «Москва — Пенне». В рассказе «Донна Анна, печной
горшок» (Новый мир. — 1999. — № 5) героиня — художница по про-
фессии, алкоголичка, дом которой — пристанище богемных компа-
ний, но на ней, как оказывается в конце концов, все держалось в этом
доме и в этой непутевой семье.
130
Повести Л. Улицкой публиковались в ее книге «Медея и ее де-
ти» (М., 1996). Геройня рассказа Улицкой «Зверь» (Новый мир. —
1998. — № 4) Нина теряет мужа и мать и страдает от наступившей
безысходной одинокости:
«Теперь все умерли, жизнь как будто свернулась кольцом и прошлое,
освещенное кинематографическим светом счастья, прожорливо загло-
тило и пустынное настоящее, и лишенное какого бы то ни было смысла
будущее. Всеми мыслями и чувствами она была привязана теперь ис-
ключительно к покойникам, которые смотрели на нее со всех стен».
Повествование психологически проникновенно, хотя второй
«главный герой» рассказа, отвратительный бездомный кот, который
начинает терроризировать Нину, тем в какой-то мере невольно спа-
сая ее от погруженности в мрачные раздумья и страдания, — он и
все с ним связанное выписаны в несколько диссонирующем с «ли-
нией Нины» интонационном ключе. Кончается рассказ сном герои-
ни, в котором оживают умершие, она снова счастлива, и кот ласково
трется об их с мужем колени.
В современной литературе необыкновенно широко распростра-
нилась легкожанровая беллетристика. В 90-е на книжных при-
лавках господствовали не Пушкин с Гоголем и не Достоевский с Че-
ховым, а разномастные зарубежные «легкожанровики»-беллетристы
с «примесью» авторов современных отечественных детективов (про-
за Александры Марининой, Эдуарда Тополя и др.). Читателю тут и
там предлагались и перетолковывающие историю на приключенчес-
кий манер романы в духе Дюма (от Полсона дю Террайля и Георга
Борна до всяких современных «литературных мушкетеров»), и де-
тективы разной степени «крутизны» (от прекрасного Раймонда
Чандлера до изнемогающего от антирусской шпиономании иегови-
ста Микки Спиллейна), и всякая фантастика с мистикой, где задают
тон авторы, подобные неистощимым на выдумку Роджеру Желяз-
ны и Стивену Кингу... Почему переводилось и издавалось именно
это, а «серьезная» зарубежная литература пребывала почти в таком
же загоне, как и отечественная наша классика, — обескураживающе
ясно. Тут была и есть своя политика, та самая антикультурная по-
литика, которая с болезненным упорством проводилась кем-то, кто,
по-видимому, невзлюбил истинную западную культуру, — прово-
дилась и в литературе, и в иных искусствах. В результате на телеви-
дении, например, богатые почти беспрерывно плакали, троииканки
в десятках тягучих серий понемноту открывали свои нехитрые сек-
реты, а ковбои из «цивилизованных стран» занимались на экране
нудным мордобоем (плохо сыгранным), чем постепенно создали
9*
131
у россиян все же не вполне справедливое представление как
о моральном облике своих реальных, не кинематографических, со-
граждан, так и о национальном киноискусстве. Впрочем, и в кино и
в литературе имеется собственная классика и в сфере развлекатель-
ныхжанров. А следовательно, и просто талантливые беллетристиче-
ские произведения в литературе время от времени рождаются. Одна
ко, к сожалению, не они, а массовое чтиво заполоняет прилавки.
В этот период тяга к беллетристике явно наметилась у ряда оте-
чественных писателей, давно имевших и своего читателя, и прочное
литературное имя. Что в этой тяге диктуется создавшимся спросом
на литературном «рынке», а что объясняется причинами орга-
ничными, интимно-творческими — вопрос особый, который
разрешается всегда сугубо индивидуально. Но само появление лю-
бопытных отечественных беллетристических новинок в последнее
время — факт.
Мы — народ неуемный, склонный к постановке разных рискован-
ных, иногда и удачных, опытов. У западных писателей — детектив так
детектив, историко-приключенческий сюжет — так историко-при-
ключенческий, мистика и религия — так мистика и религия... Но что-
бы прихотливо перемешать все три подобных компонента
в пределах текста — тут пахнет русским духом! У «них» алкогольные
коктейли, по «литературный коктейль» — синтез — многократно про-
возглашался (да и с переменным успехом осуществлялся) прежде всего
у пас. Тут и державинское понимание поэзии как «говорящей жи-
вописи», и литературные «симфонии» А. Белого, и блоковские
«верлибры» — прозаизованная поэзия, и многое другое. Сегодня Петр
Паламарчук в романе «Нет. Да» и Андрей Молчанов в романе «Схо-
ждение во ад», вышедших в журнале «Москва» параллельно (оба
в № 8 и № 9,1995), взялись за синтез «сюжетный».
Эти два романа словно вышли из одного литературного салона —
настолько тесно сопрягаются разлитое в них миропонимание, их стили-
стика и «географическое пространство». Подчеркиваем: авторы лите-
ратурно одаренные люди с броской манерой письма, с богатой сюжет-
ной фантазией (тут и любовь, и мистика, и религия, и детективные
перипетии). Но серьезнейшие проблемы обсуждаются здесь порой так
легкомысленно, как будто жизнь — это какой-то водевильчик.
В «Нет. Да» три самостоятельные линии. Во-первых, это повест-
вование об одном из привлекательнейших людей XX века - право-
славном архиепископе Иоанне (Максимович), который происходил
из наших пореволюционных эмигрантов, стал одним из так назы-
ваемых «карловацких» иерархов Православной церкви за рубежом,
занимал кафедры в Китае и США, при жизни обрел славу чудотвор-
ца, в 1966 году скончался, а совсем недавно, после обретения его
132
нетленных мощей, был канонизирован. Во-вторых, это явно отдаю-
щая ранними романами В. Пикуля линия о полковнике, затем и ге-
нерал-майоре русской службы Пренделе, герое 1812 года, за голову
которого, по словам рассказчика из «Нет. Да», «сулил отвалить ме-
шок денег лично Наполеон». Третья линия выписана не по «книж-
ным» источникам, вроде воспоминаний многих людей о владыке
Иоанне или архивных данных о Пренделе, а на сугубо «жизненном
материале». Это повествование о красочных похождениях главного
героя, которому автором придано «нечастое, хотя и совершенно пра-
вославное имя» Рикс. Действительно, есть в святцах такое имя (хотя
в романе оно, подобно не выстрелившему ружью, никак не «сраба-
тывает» и придумано, видимо, лишь оригинальности ради).
Выпускник престижного иняза, служивший потом некоторое
время по призыву Минобороны СССР офицером в Лейпциге, ведет
теперь где-то в центре Москвы весьма неправославный образ жизни
с женщиной по имени Нина, познакомившись через нее «с разгуль-
ным сообществом образца разлюли-малина», где его вскоре «начина-
ют принимать за ближнего»:
«Быть может, виною было его внимание к хозяйке веселого прито-
на. Он даже однажды настоял на вызове столяров из фирмы «Заря*,
которые за четвертной с набросом (дело пока происходит в стране ста-
бильно низких цен, т. е. в СССР. — Ю. М.) вымыли окна и подвесили
обратно двери. В ответ благодарная Нина принесла ему карандашный
список из тридцати шести своих запомнившихся ей любовников и чест-
но заявила, что больше у нее, кроме него самого, никого не было».
Впрочем, Рикс то и дело доказывает на протяжении романа, что
он и сам не лыком шит. Вся «риксовская» линия, которая выписана
с юморком и неотступными прибаутками, вытягивается в цепь иг-
ривых приключений героя в разных местах Европы, перемежающих-
ся архивными чтениями (сначала в связи с Пренделем, затем —
и с увлекшей Рикса историей рода Максимовичей). В разгар этих
чтений его зачем-то пытаются однажды вербовать злокозненные ка-
гэбисты — хотя совершенно непонятно, на что им сдался парень явно
без царя в голове. Вдобавок и тут и там герою видятся следы много-
летнего хозяйничанья нелюбимых им марксистов... Зато сойдясь
в европах с некоей колоритной личностью, которая оказалась быв-
шим власовцем, а ныне энтээсовцем (член монархического Народ-
но-Трудового Союза), да еще затем попав однажды по случаю
в Париж, на «при^м» (а конкретнее, в гости на квартиру) «прямо ко
главе Императорского дома Великому князю Владимиру Кирилло-
вичу», наш Рикс примотает. Парень сподобился лицезрения истинно
высоких (а главное, истинно русских) особ и пребывания в их
133
чертогах: «С Великий княгиней они вдруг сошлись на любви к ис-
панскому вину херес — недаром и внук ее покуда что, в ожидании
возвращения в Петроград, учился не в разгильдяйской столице
французов, а в Мадриде». Однако пойдем дальше — все мы видыва-
ли (по телевизору) и Великую княгиню, и ее внука...
По роману герой — отпрыск «военного отца и матери-докторши»,
но вряд ли лиц рядовых: Рикс похаживает в «храм на Воскресен-
ском Вражке», который «из-за своего местоположения» «в одном
из срединных московских переулков» «посещался по преимуществу
прихожанами из образованных сословий, зачастую весьма имени-
тыми». И священнослужители храма, и вышеназванные прихожане
изображены в романе весьма едко сатирически, чему там дается свое
объяснение. Но и «пьяненькая Нинка», и ее тридцать седьмой лю-
бовник бывают здесь же. А чтобы быть среди номенклатуры, надо
жить среди нее, — точнее, как-то принадлежать к ней по родствен-
ным связям или иной манерой. Это не беда и не стыдное дело; но
озадачивает в романе неотступный «контрреволюционный» пафос
парня из советской номенклатурной среды. Про события 1917 года
сегодня можно философствовать и так и сяк, но ведь суть этих со-
бытий в том, что не случись их, не жить бы Риксу с родителями и
его реальным жизненным прототипам в элитном переулке, а... пас-
ти гусей где-нибудь под Харьковом! Это как пить дать.
Автор П. Паламарчук был отличным повествователем, ярким сти-
листом, и мы следили за его творческим путем с самой первой его
повести «Един Державин». Она вызвала когда-то у меня немалый и
чисто читательский, и профессионально-филологический интерес
(это справедливо и в отношении последнего произведения рано
ушедшего из жизни писателя — романа «Наследник российского
престола» //Литературная учеба. — 1997. — № 3—4). И «Нет. Да»
читается именно с интересом, но одновременно — с ожиданием того,
как именно автор сумеет в конце концов сделать не нарочитым, ху-
дожественно и нравственно приемлемым соседство в рамках одного
произведения приключений придуманного им довольно наивного
«монархиста» (и, прямо сказать, изрядного грешника) по имени
Рикс с повествованием о подлинной жизни новопрославленного свя-
того Иоанна. Ведь первым неизбежно замутняется (если не гряз-
нится) второе, раз это одно произведение! Скачки повествования
«со святости на обратное» так и не дали Риксу разглядеть в себе
самом грешную личность, духовно противополож! iyio святому Иоан-
ну Максимовичу.
При чтении долго кажется, что автор где-то ближе к концу ясно
выскажется об антиподности обоих персонажей, приведет первого
к той или иной покаянной ситуации и тем самым сделает уместным
134
«монтаж» сюжета о вымышленном герое с жизнеописанием влады-
ки Иоанна (который действительно успел сделать людям столько
добра, был духовным отцом многих православных подвижников, и
в частности такого известного своими творениями в нашей стране
богослова, как о. Серафим Роуз). П. Паламарчук из своего героя
раскаявшегося грешника не сделал, но в конце «бросил» Рикса, по-
трясенного неожиданной нелепой смертью Нины (в одной предель-
но скандальной ситуации), что можно, хотя и с натяжкой, принять
за тот поразивший нашего героя шок, который способен все-таки
повести его и к духовному возрождению.
Маги, разведчики, фашисты, жулики и империалисты — персо-
нажи другого романа — «Схождение во ад» А. Молчанова. Автор не
разочаровывает читателя, и к концу своего произведения действи-
тельно заставляет на время сойти в самый настоящий ад своего, по-
жалуй, центрального героя Ричарда Валленберга — профессионала
из ЦРУ. Из сложных идейных соображений он тайно работал па
КГБ, пока его при демократическом режиме не попытался «сдать»
американским шефам за проклятые доллары некий предатель с
Лубянки Трепетов. В романе, как и у П. Паламарчука, три перепле-
таемые автором линии: политический детектив наподобие «юлиан-
семеновского» Штирлица и борца против ЦРУ колесящего по Ев-
ропе писателя Степанова, документальные и полудокументальные
пассажи об оккультных изысканиях руководителей Третьего рейха
и описание ловких международных похождений «нового русского»
но имени Миша Аверин (смекнув гибким своим умом, что его едва
не занесло в сферу действия каких-то невероятно страшных сил, он
даже окрестится по воле автора в православие!).
Тема «оккультного рейха» сейчас популярна у публицистов, и
писатель ею воспользовался, придумав некоего Фридриха Краузе,
тайного мага при самом Гитлере, обладателя тибетских манускрип-
тов, «доверивших ему тайну», хранителя особого «желтого портфе-
ля», в котором «настоящее, прошлое, будущее» нашего бренного ми-
ра... Решив пристрелить личного шофера и драпать из Берлина от
советских войск, Краузе по интеллигентской нерасторопности
случайно весьма тяжело ранит самого себя, и драпу дает с его порт-
(релем чудом уцелевший шофер, для которого содержимое портфе-
ля — просто некие «древние рукописи на непонятном языке», за-
писи, похожие на «пособия по черной магии» да еще старинный
кинжал. А кинжал-то — магический, как и медальон с красным
камнем, снятый шофером с шеи Краузе. И много лет спустя, в наше
смутное время выживший старичок Краузе доберется-таки до шофе-
рова сына (того самого цэрэушно-кагэбэшного Ричарда), но пальцем
его не тронет, опознав в Ричарде потомка людей из легендарной
135
страны Туле. Взамен расправы Краузе обещает ему собственную кра-
савицу внучку (ее, между прочим, уже тайно охмурили конкури-
рующие альтернативные оккультисты — иудаистские, — но Краузе-
дед об этом не ведает).
Ричард же должен магическим путем перенестись в это самое во-
жделенное Туле. Магия Краузе и других одиннадцати «посвящен-
ных» сработала, но неточно, и вместо Туле Ричард оказывается на
каком-то из умеренно страшных кругов ада, откуда его вышвырива-
ет обратно «сам» дьявол. Матерый разведчик приходит в себя в на-
шем мире среди развалин и трупов, оставшихся после этой дьяволь-
ской акции от альпийской резиденции мага Краузе, причем среди
погибших — и сам старик, и его красавица внучка, которая, таким
образом, не досталась ни Ричарду, ни своим тайным иудейским вер-
бовщикам... Вся эта мистическая круговерть заварена довольно ув-
лекательно и явлена на фоне деятельности заканчивающих разва-
ливать СССР профессионалов из Лэнгли, на фоне воссоединения
Германий, мафиозных делишек наших ворюг и коррупционеров, а
также с искренней болью изображенных многочисленных бед на-
шей страны-страдалицы.
Как и у П. Паламарчука, тональность повествования не очень
серьезная, а порой и уж чересчур несерьезная. Тут и ритуальные
антикоммунистические «заклинания», и общие для обоих романи-
стов шпильки по адресу ГДР — по-немецки чистенькой, занимавшей
по уровню жизни далеко не последние места в мире. Повторяем, оба
писателя словно заглядывали друг к другу в рукописи. Например,
романисты дружно изображают «цивилизованные страны» как мир
всеобщего процветания и гуманности (во что позвольте тем, кто там
бывал и живал, не поверить). Вместе с тем в очень похожих выра-
жениях, как сговорившись, они почему-то изобличают за «сатанизм»
популярнейший американский шуточный «праздник нечисти» Хел-
лоуин (бедные гоблины и гномики!)... Словом, яркие (в пределах
избранного «легкого» жанра) романы «Нет. Да» и «Схождение во
ад», но не обошлось в них без наивных иллюзии и внутренних про-
тиворечий. А писателю все же следует быть внутренне независи-
мым человеком и, как минимум, воздерживаться от воспроизведе-
ния в своих текстах дешевых пропагандистских уток.
Анатолий Афанасьев романом «Московский душегуб» (Моск-
ва. — 1996. — № 1—2) завершил своеобразную трилогию, начатую
романами «Первый визит сатаны» (1993) и «Грешная женщина»
(1994). Но «Московский душегуб» исполнен как вполне самостоя-
тельное произведение в жанре остросюжетного детектива.
В центре романа — столкновение некоронованного короля сто-
личных мафиозных группировок старика Елизара Суреновича
136
и стремящегося занять его место молодого вождя части этих груп-
пировок Алеши Михайлова. Вожаки пытаются убрать друг друга,
по действуют они через многочисленных людей, и писателю удает-
ся нарисовать целый ряд интересных, по-своему незаурядных натур,
так или иначе вовлеченных в эти разборки. Тут и «идейный ка-
гэбист» Башлыков, вынужденный в дни смуты и беззакония дейст-
вовать без требуемых формальных санкций, осознавая, что люди,
которые занимают соответствующие должности, санкций все равно
не дадут (именно его группа в главе, выписанной в хорошем смысле
по-кинематографически, высокопрофессионально «громит» много-
этажное логово Елизара Суреновича и его подпольную «гвардию»).
Тут и Миша Губин, глава михайловской «спецслужбы», самоучка,
доведший возглавляемую структуру до такого профессионализма,
что она способна противостоять переметчикам из настоящих «орга-
нов», купленным противоположной группировкой. Даже демоничес-
кая килерша Таня, на совести которой целая вереница заказных
убийств, влюбившись в Губина, вдруг обнаруживает в себе наличие
хоть и изуродованной, но все же человеческой души.
Авторы детективов часто проявляют неумение писать человечес-
кие характеры, заставляя своих героев в соответствии с назначен-
ными им «ролями» скользить, как марионетки, от события к собы-
тию по выдуманному детективистом сюжету. Здесь же перед нами
произведение настоящего писателя, в котором помимо необходи-
мого детективу по жанровой его природе динамичного действия есть
психологизм, etTb яркая характерность, есть люди с их внутренним
миром. «Московский душегуб», подобно двум вышеразобранным ро-
манам, «подсвечен» и интонирован взявшей в полон почти всю
современную литературу иронией, но и она тут в общем к месту.
Читатель встретит здесь, например, имена некоторых гигантов
мысли и отцов нашей демократии, которых авторская воля делает
«знакомцами» и «приятелями» негероических «героев» этого рома-
на о мафии. Но жизнь своим ходом, к сожалению, подтверждает,
что и такое «приятельство» — не одна лишь фантазия художника.
Нет, не пустое дело — хорошая беллетристика!
Историческая тематика для русской прозы традиционна. В XX ве-
ке Вяч. Шишков, Ю. Тынянов, О. Форш, В. Язвицкий, В. Ян
и др., а в нынешнее время Д. Балашов, В. Пикуль и др. разрабатыва-
ли ее как в философеки-серьезном, так и в приключенческом вари-
анте. Яркая повесть нижегородского прозаика Михаила Крупина
«Самозванец» (1994) обнаруживает основательную историческую
и историко-этнографическую эрудицию автора. Вместе с тем повесть
тяготеет к авантюрно-приключенческому сюжетному развитию
137
(именно такой подход к художественному изображению истории
преобладал в литературе 90-х годов).
Самозванец — это Григорий Отрепьев. Здесь данный историче-
ский деятель предстает как предприимчивый и сметливый,
находчивый и удачливый обаятельный плут. Повествование о его
невероятных похождениях ведется с юморком; присутствуют даже
использованные когда-то Пушкиным в «Борисе Годунове» образы
Варлаама и Мисаила (здесь — это давние приятели Гришки, осве-
домленные о его дерзком замысле выдать себя за царевича).
Писатель не согласился с расхожей легендой о романтической
любви самозванца и Марины Мнишек. В повести девушку зовут Ма-
рианна, и она отнюдь не красавица:
«Невысокая, щуплая, дочка самборского старосты сильно напоми-
нала его общим видом лица. Нос — лопаткой, змеиной головкой, малый
ротик, поджатые тонкие губы. Подбородок широким углом и широкий
разумно мечтающий лоб. Лишь глаза Марианны, и в действительно-
сти неземные, венисово-лунно-стальные, особенные, озаряли порою
играющим светом эти блеклые черточки,— самовластно, рискованно
соединяли все линии.
На балах... сердце панны вдруг стало (без спроса ее) вырабатывать
яд. Вместе с тем в юном сердце, лишенном горячих приманок
(а с ними и бурь благотворных — лекарства от спеси), воспиталась за-
носчивость самая дикая, запеклась жажда неограниченной власти. И ко-
гда Марианна, приехавшая из Заложнице Самбор по срочному зову отца,
услышала о грозящей себе помолвке с московским царевичем, она
испытала какое-то смешанное ощущение: в нем и радостный девичий
трепет, и ужас при мысли о неотесанном претенденте ни в какое сравнение
не шли с тем огромным, мистическим чувством объятий фортуны, пони-
манием чудной возможности стать исторической гордой персоной, ца-
рицей в бескрайней стране, там, где власть государей священна. <_..>
Лишь бы Углицкий выиграл царство! Но отец и князья Вишневец-
кие зря не пригреют и мухи — знать, жених проберется к престолу,
а уж там будет видно, кому из них править страной».
Мнишек-папа сватает дочь в этой повести совсем как князь Ва-
силий Курагин буквально толкает Элен замуж за Пьера Безухова
в «Войне и мире» Льва Толстого. Тут подражания никакого нет, про-
сто ситуации складываются однотипные, так что оба родителя вы-
писаны как аферисты и интриганы.
В повести много колоритных фигур, немало с выдумкой построен-
ных сцен, неожиданных поворотов сюжета. Поскольку первый само-
званец — фигура таинственная, о которой историкам известно немно-
го, простор для писательского воображения чрезвычайно широк.
138
Отлично выписан образ воеводы Петра Басманова (он успешно
громил самозванца, но после смерти Бориса Годунова в итоге слож-
ных раздумии перешел на его сторону). То же в смысле выразитель-
ности характера можно сказать про донского атамана Корелу,
младшего Мишина — Стася — и еще многих героев Крупина. Слог
у автора весьма выразительный.
Повесть М. Крупина издана в Нижнем Новгороде, из-за чего цен-
тральный читатель мало с ней знаком. Между тем это талантливое
произведение.
Можно указать и па другое интересное произведение 90-х годов
все о том же историческом периоде — изданный в Москве роман
Владимира Куковенко «Смутное время» (1996). Интонационно он
не похож на повесть М. Крупина: шутливый тон чужд автору, пы-
тающемуся всерьез разобраться здесь в скрытых причинах русской
трагедии начала XVII века. Но обе книги знаменательны именно
близостью тематики. Видимо, сегодня события того далекого вре-
мени чем-то неуловимо напоминают писателям какие-то современ-
ные перипетии.
Само собой, в 90-е годы, как и во все времена, литература —
по-прежнему зеркало общества, его образ, из которого проступа-
ют беды и боли, дела и заботы страны, народа и, как итог, — чело-
веческой личности. Примерно так же приходится сказать о
«Предисловии» Сергея Залыгина (Новый мир. — 1998. — № 2).
Сюжет состоит в том, что некий современный писатель Н. Н. но-
сится с замыслом романа «Граждане». По этому поводу он ведет тя-
гучие «внутренние» беседы с воображаемым писателем М. М. Бесе-
ды, говоря без иронии, глубокомысленные, но изрядно затянутые и
немного монотонные. Кроме того, по мере чтения этих бесед и
личных философствований Н. Н. становится все яснее гражданская
бесхребетность данного литературного героя (так его образ «вы-
строен» автором). По сути, именно личная бесхребетность (а не
сложность избранной темы и не всевозможные «экзистенциальные
тонкости», обсуждаемые в диалогах с М. М.) мешает Н. Н. сочинить
своих «Граждан»!.. Впрочем, последнее, возможно, и задумано пи-
сателем. Но тогда авторское отношение к персонажу могло бы быть
более зримым, выраженным, на что есть многие общеизвестные про-
фессиональные приемы...
«Этого не было» Леонида Бородина (Юность. — 1998. — № 4)
берет за душу своей человеческой искренностью. У каждого в дет-
стве было что-то такое, что в зрелом возрасте страшно хотелось бы
изменить, — да увы, уже нельзя. Но своему ныне немолодому герою
Л. Бородин дает такую возможность, средствами литературной
139
фантастики перенеся его в детство, — как раз в тот момент, когда он
одиннадцатилетним мальчишкой легкомысленно совершил гадкий
и непоправимый поступок по отношению к своему отцу, инвалиду
войны. Сейчас герою удается вмешаться в те события... Доброе, ла-
же трогательное произведение.
Вместе с тем в литературном плане «Этого не было» держится
на ставшем с конца 80-х годов расхожим, не раз повторенном раз-
ными авторами приеме «перехода в прошлое*. Почему-то всякий
раз — это грань 40—50-х годов. Возможно, отчасти потому, что это
как раз годы детства многих авторов. (Даже и неплохой фильм с
данным сюжетным трюком есть — «Зеркало для героя»). Однако та
эпоха послевоенного бурного восстановления страны чем-то при-
тягательна и с объективной точки зрения. Антураж тоже кочует из
произведения в произведение: сталинские портреты, энергичные ло-
зунги, детали тогдашней послевоенной бытовой неустроенности и
др. Как же без этого, возразите вы. Надо со всем этим, но по-своему.
Визиты в послевоенное детство очень трудны для истинно творчес-
кого воплощения. Однако в 90-е годы ностальгия по тем временам
весьма симптоматична.
«Два рассказа» Бориса Куркина (Наш современник. — 1999. —
№2) тоже характерны для настоящего времени с его бедами и забо-
тами. Внешне они интонационно разнородны. Герой рассказа
«Доходяга» — израненный отставной полковник Глеб Александро-
вич Широков, который сражался и во Вьетнаме, и в Афгане, и в
Приднестровье, и в Чечне, пережил «пару семейных катастроф», а
теперь, в холостяцком своем одиночестве, сражен инсультом и ока-
зался в больнице без видимых надежд на выздоровление. Ои, од-
нако, поднялся, и подняла его любовь к женщине-врачу. Только не
получилось настоящего «счастливого конца». Героиня оказалась нс
одинокой женщиной, как думалось полковнику, а заботливой же-
ной при парализованном муже...
Герой рассказа «Правозащитник» — «бывший воин-интернацио-
налист, а ныне рядовой профессор всех и всяческих международ-
ных прав и обязанностей! полковник милиции Вася Кирпичников»,
оказавшись в Америке, неожиданно сталкивается в аэропорту с аме-
риканскими собратьями тех самых отечественных хапуг, мелких жу-
ликов и взяточников, против которых ему приходилось бороться
по роду профессиональных занятий в родном Отечестве. Бравый
полковник дает им отпор на радость прочим авиапассажирам...
Рассказ выдержан в шутливых тонах, в нем много традиционной
для русской прозы яркой выдумки, жизнерадостной легкости.
Дар непринужденного легкого повествования нс может не привле-
кать в авторе читателя. Впрочем, имеющему дар «писать просто»,
140
как известно, всегда не худо остерегаться того, чтобы не впасть где-
нибудь в легковесность. Равным образом имеющий дар «писать
сложно», работать в символической манере, будет прав, следя за тем,
чтобы «не переусложнить».
Нечужды 90-е годы и духу литературных «экспериментов*.
Некоторые из последних выглядят как забавная, но наивная игра.
Например, Николай Культяпов издал повесть «Приключения пехо-
тинца Павла Петрова», где все слова начинаются с буквы «п» ( Роман
газета XXI век. — 1999. — № 1). Такое «новаторство» все же не для
серьезного употребления. Оно сильно отдает нехитрыми забавами
неофита-юзера на компьютере. Для компьютеров есть программы,
бойко подбирающие слова «на букву» — только художественное
творчество-то здесь при чем? А «Подлинная история “Зеленых му-
зыкантов"» Евгения Попова (Знамя. — 1998. — № 6) в подзаголовке
обозначена как «роман-комментарий». Тоже «эксперимент». Вот в
чем реально состоит сия модернистская (или «постмодернистская»)
гибридная диковина. Сначала идет короткий (25 страниц) и явно
пародийный (подчеркнуто примитивный и «свинченный» из лите-
ратурных штампов) сюжет про некоего Ивана Иваныча; причем сю-
жет этот — тоже намеренно — обрывается автором на полдороге. Сло-
вом, «новаторства» невпроворот... Затем следуют около ста страниц
так называемых «комментариев». Их 888. и они имеют весьма кос-
венное отношение к истории Ивана Иваныча, зато, что называется,
вываливают перед читателем авторское нутро — или, будем считать,
нутро авторского литературного двойника, «лирического героя».
Этот герой — российский писатель. Несколько лет назад он пересе-
лился по какой-то оказии в город Берлин и ныне живет вместе еще
с несколькими подобными «спецпереселенцами» на некоей бывшей
вилле руководства СЕПГ, но и российские пенаты навещает по вре-
менам (все сведения почерпнуты нами из «комментариев»). Запи-
си его бессвязны, по принципу «что на душу придет» (тут тебе и
водяра, и сибирские похождения, и женщины, и круизы по миро-
вым столицам с воспоминаниями в духе известного «и сам Марсель
Марсо ей что-то говорил», и еще много иного). (Часто упоминает и
хвалит на разные лады Е. Попов своего приятеля Виктора Ерофеева
Порнография нынче переименована в «эротику», но все же писать о
сочинениях этого автора в учебном пособии о современной русской
литературе не станем, как не следовало бы в книге о литературе
XVIII века распространяться о сочинениях маркиза де Сада, Бар-
кова и каких-то их сателлитов.)
Впрочем, не без «лейтмотивов», излюбленных тем. Например, не-
навидит и без конца ругает «большевиков»; персонально не терпит
141
«шпиона» Ленина. «Нынешних», «новых русских», впрочем, тоже
ненавидит, да еще и презирает, хотя ругает в заметно более туман-
ных выражениях, что и разумно. Неприязнь к «нынешним», кстати,
отчасти проясняет суть ненависти к «большевикам»: они-де до этого
довели.
По-видимому, у «лирического героя» Евгения Попова каша в го-
лове. В то же время сам писатель начинал когда-то многообещаю-
ще. Его первые рассказы понравились В. Шукшину. В них было
много броской «игры слов» (автор занятно подражал популярному
тогда, хотя ныне подзабытому Вилю Липатову). В 70-е он был бук-
вально замучен «непризнанием» со стороны редакций (один раз его
рассказы напечатали благодаря В. Шукшину в «Новом мире» и еще
раз — в «Дружбе народов»). Но во времена М. С. Горбачева модер-
нистов стали всячески рекламировать, и все, что он написал, было
опубликовано! Книги потом долго «светились» на прилавках. Одна-
ко тогда, из того-то, вероятно, и родились причины для истинных
писательских мук, и эти причины многое объясняют в обсуждае-
мом агрессивном выплеске. Можно хлестко ругать Льва Толстого
(есть и это в «комментариях»!). Но лучше быть кем-то сопостави-
мым с ним по масштабам.
И, говоря откровенно, наиболее сильное, что до сих пор издано у
Е. Попова, — это все же давние подборки в «Новом мире» и «Друж-
бе народов», безошибочно отобранные когда-то (конечно, из вороха
других его рукописей) профессиональными редакторами тех самых
«злодейских» времен, которые обычно были не коварными злодея-
ми, а просто людьми, понимавшими толк в литературе. Да, те под-
борки и еще «державшийся» именно на них сборник «Жду любви
невероломной» (1988). А вот «Подлинную историю “Зеленых музы-
кантов”» (весьма любопытную как человеческий документ)
к нынешним художественным достижениям писателя отнести не-
возможно.
Естественно, что в эпоху, подобную 90-м годам, в литературе не
могла не встать — притом весьма обостренно — тема человеческого
конформизма, порядочности и предательства. Георгий Давы-
дов, автор рассказа «Иоанн на Патмосе» (Москва. — 1998. — № 8) —
писатель молодой, хотя на его счету уже и роман и повести. В « Иоан-
не на Патмосе» повествователь еще в конце 70-х видит на выставке
пейзажи двух молодых художников, братьев Глеба и Игоря. Осо-
бенно заинтересовал героя Глеб, с которым он тут же и познакомил-
ся, но в картинах Игоря ему почудилась какая-то отсутствовавшая
у Глеба «духовная полнота». Прошло много лет, из двух братьев стал
знаменитостью один — именно Глеб. И вот уже в нынешнее время
142
повествователь узнает из газеты, что этот преуспевающий худож-
ник покончил с собой. Он спрашивает общего знакомого о судьбе
брата Игоря и узнает, что тот в последние годы «все забросил» и
наконец принял постриг в монастыре на Валааме.
Повествователь отправляется на остров Валаам. Игорь (теперь
брат Иоанн) сначала реагирует на его попытки разобраться в судь-
бе Глеба не по-монашески гневно. Но после, увидев молящимся в
монастырской церкви, приглашает в свою келью. Здесь разъясняет-
ся символика названия произведения: братья-художники очень
любили картину Босха «Иоанн на Патмосе» и даже «жалели, что
Босх не русский». Но пути их разошлись. «Искусство, — говорит
повествователю брат Иоанн, — должно стать рубежом борьбы с дья-
волом, где дышит истинное искусство, там не может находиться
дьявол. И вовсе не обязательно оно должно быть религиозно в со-
держании или преимущественно церковно, ведь и в церковной огра-
де, увы, оно может быть далеко от Бога, а за оградой — близко». Сам
он не признавал за собой как художником силы для такой борьбы,
раз ушел в монастырь. Глеб же, по его словам, долго «бился как рыба
об лед»:
«Если б были мы тогда оба в церкви, если б уповали на Господа
всей душой, надо думать, не обернулось бы так. Но случилось сле-
дующее... — Он взглянул мне прямо в глаза так, что мне стало не по
себе. — Уж я не буду рассказывать вам подробности, он, — брат Ио-
анн перевел дыхание и перекрестился, — продал... ся».
«Иоанн на Патмосе» — не повествование о судьбах реальных лю-
дей, а художественное произведение, словесный образ реальности.
Преувеличений, фальшивых черт в этом образе, впрочем, заметить не
удается. Правдоподобно, что и говорить. При этом пусть Г. Давыдов —
начинающий автор, мыслит и выстраивает сюжет он по-писательски
вполне профессионально. Принцип же «не продай... ся» сегодня более
чем актуален. (Разумеется, в первую очередь примерять его каждый,
в том числе и каждый автор, должен на самого себя.)
Итак, выше перечислены (па примерах конкретных произведений
современных писателей) некоторые характерные черты современ-
ной русской прозы. Разумеется, это перечисление сделано в рабочем
порядке и не претендует на типологическую полноту. Однако такое
предварительное обобщение материала позволяет отказаться от
попытки дальнейшего обзора литературы 90-х во всех ее индивиду-
альных проявлениях, который, несомненно, утяжелил бы книгу, сделав
143
развитие ее содержания слишком экстенсивным. После этого обоб-
щения хочется, однако, назвать «для полноты картины» имена еще
некоторых получивших известность авторов.
«ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЕ» МОТИВЫ В ПРОЗЕ
Анатолий Ким — популярный писатель 70—80-х годов, предста-
витель того же поколения, что С. Есин, Р. Киреев и др.
Ким Анатолий Андреевич (род. в 1939 ?.) — прозаик, автор
романов, повестей и рассказов, отличающихся обостренным
психологизмом и экзистенциальной проникновенностью. Жи-
вет в Москве.
Вплоть до начала 90-х у него выходили буквально книга за кни-
гой: рассказы и повести «Голубой остров» (1976), «Четыре испове-
ди» (1978), «Соловьиное эхо» (1980), сборники повестей «Нефри-
товый пояс» (1981) и «Собиратели трав» (1983), «роман-сказка»
«Белка» (1984) и др. Наконец, книга «Будем кроткими, как дети»
(1991). После этого издательская активность писателя сначала
несколько снижается, но затем в 90-е почти с той же завидной регу-
лярностью стали выходить новые произведения. Упомянем роман
Анатолия Кима «Онлирия» (Новый мир. — 1995. — № 2—3), «ро-
ман-мистерию» «Сбор грибов под музыку Баха» (Ясная Поляна. —
1997. — № 1), повесть «Стена» (Новый мир. — 1998. — № 10) и по-
весть «Близнец» (Октябрь. — 2000. — № 2).
Произведения А. Кима всегда ровны и, несмотря на некоторую
излишнюю «рафинированность», неизменно интересны, сложно вы-
строены, но эта сложность не переходит в закрытость от читателя,
герметичность. Особенно следует выделить прекрасный «Нефри-
товый пояс». Его «повесть невидимок» «Степа», как почти всегда
у Кима, наполнена отзвуками «экзистенциальных» метаний совре-
менной интеллигенции. В центре супруги, Валентин и Анна. Они
супруги недавно, но не так уж молоды: «Анне было тридцать лет,
Валентину — сорок шесть».
Сначала повествование ведут сами герои по очереди, затем о них
обоих говорится в третьем лице, потом слово опять дается то ему, то
ей. Валентин и Анна щебечут на обычные для подобных пар темы, оби-
жаются друг на друга, снова находят общий язык — словом, идет «при-
тирка» друг к другу супругов в качестве двух разных личностей. Что
тоже не ново. Вспоминают и известную тему «двух половинок», кото-
рые представляют собой люди, всю жизнь ищущие свою пару...
144
Валентин рассказывает жене этот сюжет с апелляцией к автори-
тету философии Платона. По его пересказу, якобы когда-то было
некое двуполое «андрогинное существо».
«Впоследствии, когда андрогинное существо было разрублено по-
полам, на мужчину и женщину, каждая половинка стала искать по све-
ту своего напарника.
— И ты считаешь, что мы с тобою?..
— Да, Анюта... Убежден.
— До сих пор?
— Да».
Герой с первых страниц повести ох как непрост:
«Когда мы встретились, я не стал открываться ей. что не вполне при-
надлежу этому миру, постоянно ощущая на сердце некую тяжесть
отчужденности ко всему, что было вокруг меня, — от самых первых па-
мятных впечатлений детства».
Героиня тоже нс проста и говорит о муже и себе, что «видела, глядя на
Валентина, как он беспомощно барахтается в житейских протоках, не-
сомый их мутным течением, — и ему по-настоящему страшно, куда его
вынесет, и очень интересно, что с ним будет потом. А мне было безраз-
лично, куда меня вынесет и что будет со мною потом. Я рано узнала, —
мне кажется, всегда знала, — в этой жизни я прошлась мимоходом, зале-
тела сюда случайно и скоро вылечу снова туда, откуда заявилась».
Одним словом, избранные натуры обрисованы писателем... Тема
невидимок намеренно выражена в повести с загадочной двупланно-
стью и сложно сопрягается с темой андрогинного двуединства лю-
бящих людей: «Когда-то мы были невидимками — и снова станови-
лись ими».
Дальше все начинает меняться в соответствии с прозой жизни.
Возле Анны Валентин нечаянно видит некоего «спутника в бобро-
вой шапке», затем Анна устраивает «первый опыт лжи, увенчавший-
ся успехом», после новых опытов следует развод, а потом разведен-
ную Анну нашли зарезанной в ванне: «О ней и в газетах писали, и
по телевизору на кусочки порезанную показывали». Отказывает
сердце у Валентина. Но поскольку тема «неземного» и особого про-
исхождения героя и героини опытной авторской рукой была в точно
рассчитанном месте намечена в повести, конца нет:
«И какой бы там смертью ни заканчивалось существование каждо-
го на земле — это не имело никакого отношения к тому, что человек
может обрести такую свободу, если только пожелает ее».
А. Ким — бесспорно, сильный мастер, но создается впечатление,
41 о в последнее время он исчерпал какие-то органичные его дарованию
145
10’1227
темы. В «Стене» слишком много настораживающего в этом плане
словесного «балета» и манерной философичности. «Современный»
фон, где есть и Россия начала 90-х, и все та же ходовая у многих
писателей августовская (не путать с октябрьской 1993 года) «защи-
та» Белого дома (на который так никто и не напал), отвлекает от
манерной интонационное™, но отнюдь не спасает — не углубляет
повесть. Позволим себе выразиться о стилистике произведения так:
много тонкой парфюмерии, но мало свежего воздуха. Кажется, пи-
сателю нужны новые жизненные впечатления. Об этом заставляют
думать и другие его произведения, относящиеся к последнему вре-
мени. Впрочем, рано или поздно яркий талант непременно победит
внутренние затруднения.
В начале 90-х продолжалас ь литературная работа еще одного ра-
но ушедшего из жизни прозаика — Сергея Довлатова.
Довлатов Сергей Донатович (1941—1990). Родился в Уфе.
Эмигрировал в 1978 году в США. Умер в Нью-Йорке.
Основные издания его произведений: Довлатов Сергей Дона-
тович. Собрание прозы: В Зт. — СПб., 1995 (Т. 1: «Зона», «Ком-
промисс*, «Заповедник»; Т. 2: «Ремесло», «Наши», «Чемодан»,
«Виноград», «Встретились, поговорили», «Ариэль», «Игрушка»;
Т. 3: «Иностранка», «Филиал», «Современники о Довлатове»,
«Записные книжки», «Деза интервью»); Малоизвестный Дов-
латов. — СПб., 1997.
Это один из авторов «третьей волны» эмиграции, емкая характе-
ристика которой, данная А. Солженицыным, приводилась выше.
В 70-е годы Довлатов работал в эстонском городе Таллине в редак-
ции газеты «Советская Эстония». Его характер точно соответство-
вал профессиональной атмосфэере мира газетных журналистов, и он
был совершенно своим в этом среде. Автор много наблюдал его
в этот период, работая неподалеку от Таллина в Тартуском государ-
ственном университете и часто печатаясь в республиканских изда-
ниях. Довлатов пользовался репутацией талантливого импровиза-
тора, и действительно, всякий раз попав в одну с ним компанию,
доводилось услышать какую-нибудь занятную историю. Много
позже, познакомившись в начале 90-х с его книгой «Соло на ундерву-
де», я увидел, что его рассказики были вовсе не импровизациями —
он просто устно «исполнял» перед приятелями недавно написан-
ные тексты, проверяя их на слушателях. Например, этот:
«У Иосифа Бродского есть такие строчки:
«Ни страны, ни погоста,
Не хочу выбирать,
146
На Васильевский остров
Я приду умирать...»
Так вот, знакомый спросил у Грубина:
— Не знаешь, где живет Иосиф Бродский?
Грубин ответил:
— [де живет, не знаю. Умирать ходит на Васильевский остров».
Или этот — об одном из приятелей Бродского и самого Довлатова:
«Женя Рейн оказался в Москве. Поселился в чьей-то отдельной
квартире. Пригласил молодую женщину в гости. Сказал:
— У меня есть бутылка водки и 400 гр сервелата.
Женщина обещала зайти. Спросила адрес. Рейн продиктовал и добавил:
— Я тебя увижу из окна.
Стал взволнованно ждать. Молодая женщина направилась к нему.
Повстречала Сергея Вольфа. «Пойдем, — говорит ему, — со мной.
У Рейна есть бутылка водки и 400 гр сервелата». Пошли.
Рейн увидел их в окно. Страшно рассердился. Бросился к столу.
Выпил бутылку спиртного. Съел 400 гр твердокопченой колбасы. Это
он успел сделать, пока гости ехали в лифте».
Или вот такой — я слышал его впервые в 1975 году:
«Валерий Попов сочинил автошарж. Звучал он так:
“Жил-был Валера Попов. И была у Валеры невеста — юная зеленая
гусеница. И они каждый день гуляли по бульвару. А прохожие кричали
им вслед:
— Какая чудесная пара! Ах, Валера Попов и его невеста — юная
зеленая гусеница!
Прошло много лет. Однажды Попов вышел на улицу без своей не-
весты — юной зеленой гусеницы. Прохожие спросили его:
— Где же твоя невеста — юная зеленая гусеница?
И тогда Валера ответил:
— Опротивела!"».
Другой таллинский автор, прозаик Михаил Веллер говорил
в автобиографической повести «Ножик Сережи Довлатова»: «Он
не написал, в некотором смысле, ничего спорного. Все просто и внят-
но». Действительно, произведения Довлатова отличает легкость. Это
хорошее качество, когда оно не переходит в легковесность и не
покупается ценой узости авторского словаря, неумения работать
с богатейшей русской идиоматикой (составляющей один из важней-
ших резервов нашей литературной образности).
Ленинградец С. Довлатов несколько лет жил в Таллине с целью
издать здесь книгу, о чем знали все. Когда набор книги был уже го-
тов в издательстве «Ээсти раамат» (а помнится, что и тираж уже
147
10’
печатался; притом Довлатов, деловой энергичный человек, одно-
временно готовил и книгу для детей), автор запаниковал — мне опять-
таки довелось случайно оказаться в журналистской компании, в кото-
рой он появился как раз из некоей инстанции (не помню, партийной
или иной какой), где только что дал объяснения о неких своих ленин-
градских делах или контактах. Затем он немедленно, озадачив не од-
ного меня, уволился и вернулся в родной город, где работал потом
в журнале «Костер», после чего ио еврейской визе уехал в США (там
даже написал роман «Мой “Костер”» — своеобразную сатиру на быв-
ших коллег). Книгу его осторожные эстонцы, подождав немногие меся-
цы, отправили под нож... Всюду, где упоминается биография С. Дов-
латова, его в этой связи изображают жертвой происков КГБ. На деле
же история туманная: через год-другой я издавал там же свою первую
книгу стихов «Эмайыги», и мой редактор, стопроцентно осведомлен-
ный о довлатовских издательских перипетиях, в разговоре божился,
что это уничтожение тиража в конце концов произошло единственно
по причине непонятного, насторожившего издательских начальников
(и просто задевшего их эстонское самолюбие) довлатовского исчез-
новения из республики «по-английски», а не из-за вмешательства ка-
ких-то карательных органов. «Он сам все себе испортил», — полагал
мой собеседник. Жизнь в Эстонии была действительно не лишена про-
винциальной затхлости, и яркие люди на моих глазах неоднократно
отторгались тамошней средой — именно в силу своей раздражающей
незаурядности, а не по политическим мотивам. Национальную про-
винцию, ее мещан можно победить только терпением и твердой не-
устрашимостью.
Тот же М. Веллер пишет в «Ножике Сережи Довлатова», что Дов-
латов не мог оказаться работником редакции «Костра», если бы за
ним было что-то политическое: «В журнал обкома комсомола... не
могли взять человека с нечистой анкетой, беспартийного, без круто
волосатой лапы, обратившего на себя внимание конторы в связи
с политическим процессом, автора сочтенных неблагонадежными
рукописей, уволенного по указанию ГБ из газеты, книгу приказали
рассыпать, сам под колпаком. Лишь тот, кто ничего не знает о струк-
туре и системе информации и надзора за печатью и функциях от-
делов кадров, может думать иначе; для прочих совграждан это одно-
значно, как штемпель в паспорте. Замазанного человека возьмут
только с каким-то умыслом. Теоретически первое — сотрудничество,
на которое дается номинальное согласие. ...Второе, что вероятнее:
Довлатов мог быть полезен как источник информации и связей в сре-
де ленинградской диссидентствующей творческой интеллигенции».
(Не располагая фактами, не можем ни поддержать, ни опроверг-
нуть М. Веллера, у которого к С. Довлатову весьма сложное отно-
148
шение. В этом отношении присутствует нескрываемая и большая
личная обида — о ней он подробно рассказал в своей повести («Ножик
Сережи Довлатова» — метафора, ясно намекающая «на ножик в спи-
ну» М. Веллеру). Не очень верится в какое-то «секретное сотрудниче-
ство». Скорее всего, ключ к разгадке жизненных сложностей обсуж-
даемого автора следует ис кать в его произведениях. Мне никогда не
была известна реальная биография Довлатова — человек он был
наигранный, и я 31 <авал его только в постоянном образе лихого мужика,
донжуана и рубахи-парня. Что до проступающего из произведений,
герой и автор — не одно и то же, но все-таки небезынтересно, что Сер-
гей Довлатов в рассказах своих, написанных от имени лирического
«я», неизменно изображает этого «я» то спекулянтом-фарцовщиком
(повесть «Чемодан» ), то дерзким хулиганом, ворующим ботинки у ле-
нинградского партийного начальника (там же), то студентом, азартно
участвующим в темных групповых махинациях на овощехранилище
(рассказ «Виноград»), и т. д., и т. п. Короче, этот ключ кроется, вероят-
но, в излишней «богемности» Довлатова, который был ярким челове-
ком и литератором, но названным качеством «богемности» отличался
в большой степени — едва ли не чрезмерной...)
Довлатов был одним из «поздних» литературных шестидесятни-
ков, и ему всегда были свойственны их характерная неотступная иро-
ничность, манера неоднократно переносить из фразы в фразу ка-
кое-то слово или словосочетание («под Хэмингуэя»), например: «До
нашего рождения — бездна. И после нашей смерти — бездна. Наша
жизнь — лишь песчинка в равнодушном океане бесконечности. Так
попытаемся хотя бы Данный миг не омрачать унынием и скукой!
Попытаемся оставить царапину наземной коре. А лямку пусть тянет
человеческий середняк».
Повредила его произведениям, пожалуй, привычка работать со
словом и текстом по-журналистски. В газете стандартность и простота
языка естествен} 1Ы, часто i ipocTo нужны для обеспечения контакта с мак-
симально широкой аудиторией. В литературе, словесном искусстве, все
по-иному (выше уже говорилось об узости авторского словаря).
Михаил Веллер не случайно постоянно сравнивает себя с Дов-
латовым, говоря даже:
«Много лет Довлатов был кошмаром моей жизни.
Кто ж из нынешней Литературной братии не знал Сережи Довлато-
ва? Разве что я. Так я вообще мало кого знаю, и век бы не знал. Он со
мной общался, как умный еврей с глупым: по телефону из Нью-Йорка.
То есть просто все мои знакомые были более или менее лучшими его
Друзьями: все мужчины с ним пили, а все женщины через одну с ним
спали или как минимум имели духовную связь.
149
Большое это дело — вовремя уехать в Америку».
Как авторы они, несомненно, до известной степени схожи. М. Вел-
лер приехал из Ленинграда в Таллин через несколько лет после
исчезновения С. Довлатова с той же целью — издать книгу. Он тоже
стал таллинским журналистом:
«И первое, что меня спросили в Доме Печати:
— А Сережку Довлатова ты знал?
— Нет, —- пожимал я плечами, слегка задетый вопросами о знаком-
стве с какой-то пузатой мелочью, о ком я даже не слышал. — А кто это?
— Он тоже из Ленинграда, — разъяснили мне. Я вспомнил числен-
ность ленинградского населения: три Эстонии с довеском.
— Он тоже писатель. В газете работал.
— Где он печатался-то?
— Да говорят же: вроде тебя.
Это задевало. Это отдавало напоминанием о малых успехах в карь-
ере. Я не люблю тех, кто вроде меня. Конкурент существует для того,
чтобы его утопить».
Михаил Веллер стал на протяжении 90-х известным автором.
Веллер Михаил Иосифович (рос), в 1949 г.) продолжает жить
в Таллине, но его произведения регулярно выходят в российских
изданиях. Например: Веллер Михаил Иосифович. А вот те шиш!
(Повести и рассказы). — М. 1997.
Как писатель он глубже Довлатова. В нем видна основательная
литературная культура, даже чувствуется профессиональный фи-
лолог (Довлатову филологическое образе ванне вряд ли дало что-то
заметное).
О своем невольном сопернике он рассуждает так:
«Что знал ваш Довлатов?! Он родился на семь лет раньше, мог прой-
ти еще в шестидесятые, было можно и легко — что он делал? груши и
баклуши бил? А мне того просвета не было! Он Довлатов, а я Веллер,
он не проходил пятым пунктом как еврей, ему не был уже этим закрыт
ход в ленинградские газеты, и никто ему в редакциях не говорил: знае-
те, в этом номере у нас уже есть Айсберг, Вайсберг и Эйнштейн, так
что, сами понимаете, не можем, подождем более удобного случая; ему
не давали добрых советов отказаться от (фамилии под «приличным»
псевдонимом! Мать у него из театральных кругов, тетка старый редак-
тор Совписа, литературные связи и знакомства со всеми на свете,
у классика Веры Пановой он литсекретарствовал, друзья сидят в жур-
налах! а у меня всех связей — узлы на шнурках! И всюду я заходил
чужаком с парадного входа, откуда и выходил, и нигде слова замолвить
150
было некому. Он пил как лошадь и нарывался на истории — я тихо си-
дел дома и занимался своим. Он портил перо... в газетах, а я писал
только свое. Он всю жизнь заботился о зарплате и получал ее — я жил
на летние заработки, на пятьдесят копеек в день. Он хотел быть писа-
телем — а я хотел писать лучшую короткую прозу на русском языке.
Что и делал!*
Простим автору его ненужные эмоции в отношении другого ав-
тора, которого уже нет на свете. Но, как он выражается, с «прокля-
тым мифическим Довлатовым», действительно кое в чем схож.
«Очень поздний» шестидесятник порой проступает все-таки
и в Веллере. При этом, повторяем, в лучших своих произведениях
он сильнее «конкурента». А рассказчик действительно хороший:
« Беззаботность.
Он был обречен: мальчик заметил его.
С перил веранды он пошуршал через расчерченный солнцем стол.
Крупный: серая шершавая вишня на членистых ножках.
Мальчик взял спички.
Он всходил на стенку: сверху напали! Он сжался и упал: умер.
Удар мощного жала — он вскочил и понесся.
Мальчик чиркнул еще спичку, отрезая бегство.
Он метался, спасаясь.
Мальчик не выпускал его из угла перил и стены. Брезгливо поджи-
мался.
Противный.
Враг убивал отовсюду. Иногда кидались двое, он еле ускользал.
Не успел увернуться. Тело слушалось плохо. Оно было уже не все.
Яркий шар вздулся и прыгнул снова.
Ухода нет.
В угрожающей позе он изготовился драться.
Мальчик увидел: две передние ножки сложились пополам, открыв
из суставов когти поменьше воробьиных.
И когда враг надвинулся вновь, он прянул вперед и ударил.
Враг исчез.
Мальчик отдернул руку. Спичка погасла.
Ты смотри...
Он бросался еще, и враг не мог приблизиться.
Два сразу: один спереди пятился от ударов — второй сверху целил
в голову. Он забил когтями, завертелся. Им было не справиться с ним.
Коробок пустел.
Жало жгло. Била белая боль. Коготь исчез.
151
Он выставил уцелевший коготь к бою.
Стена огня.
Мир горел и сжимался.
Жало врезалось в мозг и выжгло его. Жизнь кончалась. Обуглен-
ные шпеньки лап еще двигались: он дрался.
.. .Холодная струна вибрировала в позвоночнике мальчика. Рот в ки-
слой слюне. Двумя щепочками он взял пепельный катышек и выбро-
сил на клумбу. <...>
Его трясло.
Он чувствовал себя ничтожеством* («Паук»).
Из других рассказов М. Веллерахочется отметить «Легионер», «Не
думаю о neii», «Эхо». Автор оказался теперь в обретшей поспешную
«вторичную» независимость крошечной стране, которую, как и иные
некоторые, до второй мировой войны именовали «задворками Евро-
пы». Но безъязыкое внутриэстонское одиночество, возможно, не меша-
ет ему работать и даже стимулирует творчество. Он реальный участ-
ник нашей литературы 90-х годов. Мы добросовестно и обстоятельно
коснулись его работы. В то же время «раздувать» фигуру М. Веллера,
как и фигуру С. Довлатова, нет оснований (а это делается — под эги-
дой все той же «другой литературы»).
Друг Пушкина поэт и критик В. Кюхельбекер в свое время за-
писал в дневнике: «...Какому-то философу, давнему переселенцу, но
все же не афинянину, сказала афинская торговка: «Вы иностран-
цы». — «А почему?» — “Вы говорите слишком правильно; у вас нет
тех мнимых неправильностей, тех оборотов и выражений, без кото-
рых живой разговорный язык не может обойтись, но о которых
молчат ваши грамматики и риторики**»1. Возьмем и сравним мо-
гучий и своенравный язык В. Распутина, Е. Носова, А. Солженицы-
на с обедненной и упрощенной довлатовской фразой (еще герой
«Бедных людей» Достоевского горько сетовал: «слогу нет», «слогу
нет никакого») или с излишне «правильной», несколько рафиниро-
ванной фразой М. Веллера, иногда напоминающей «перевод с ино-
странного», пусть хоротпий, интеллигентный, но все-таки перевод.
А литература — именно словесное искусство. Впрочем, и среди дру-
гих писателей, творчество которых рассмотрено выше, кое у кого
язык все-таки слабоват. Благодаря обширным цитатам, которые мы,
тобы нигде не быть бездоказательными, старательно приводим,
читатели и сами могут получить об этом конкретное представление.
’ Кюхельбекер В. К Дневник // Русская старина. — 1875. — Т. 14. — С. 85.
*52
ПОЭЗИЯ 90-х ГОДОВ
Поэзия 90-х годов претерпела в своем развитии сложности еще
большие, чем проза. Коммерчески стихи были заведомо «невыгод-
ны». Случаются периоды резкого взлета общественного интереса
к поэзии (20-е годы XX века, его 60-е годы), но интересующее нас
время к подобным периодам причислить невозможно. Сравнитель-
но с «доперестроечным» временем интерес к поэзии резко упал.
В издательском отношении поэтам в 90-е годы было несравнен-
но тяжелее, чем прозаикам. Если многим модернистам и особенно
«постмодернистам» время от времени оказывали спонсорскую под-
держку различные частные лица, организации и «фонды» и их книги
выходили, хотя обычно и микроскопическими в масштабах России
тиражами, то поэты, работающие в русле национально-литератур-
ной традиции (в силу причин, на анализ которыхздесь нет времени),
как правило, не вызывали аналогичного интереса у толстосумов.
Отсюда редкие эпизодические публикации таких авторов.
От Союза писателей никакой помощи не было, и проблема ре-
шалась каждым в соответствии с его личными возможностями —
всякий выкручивался, как умел. (Так, моя единственная стихотвор-
ная книга середины 90-х «Красный иноходец» издана в 1995 году
в Киеве моим бывшим учеником, открывшим там свое издательст-
во.) Кроме того, для самой поэзии последнее десятилетие XX века
было периодом в высшей степени кризисным. В писательском кругу
поэты обычно отличаются особой душевной хрупкостью и ранимо-
стью, их творчество в наибольшей степени зависит от жизненных
обстоятельств, в которые автор поставлен судьбой. А эти обстоя-
тельства в 90-е годы оказались повсюду удручающе однотипны и
одинаково контрпродуктивны. Беспросветные беды страны,
включающие в себя, как итог, личные беды, ощущение отсутствия
каких-либо светлых перспектив — все это никак не стимулировало
творческую работу. Так не раз бывало в прошлом, когда в силу тех
или иных обстоятельств в обществе сгущалась атмосфера «безвре-
менья». Но обсуждаемый период в данном плане вообще уникален.
Многими поэтами на сей раз владела не некая преходящая «мелан-
холия». Их охватило глубоко пессимистическое умонастроение, вы-
званное нелепой и неожиданной гибелью родной страны, сломом
всего жизненного уклада. Это полностью противоположно роман-
тическому оптимизму поэзии послереволюционных 20-х годов.
20-е годы выявили литературных гениев и крупнейшие таланты
XX века, завоевавшие немедленное признание во всем мире даже
по зачастую плохим прижизненным переводам на иностранные
языки (пример — прежде всего В. Маяковский). Поэзия 90-х не дала.
153
на наш взгляд, ни новых великих имен, ни даже имен безусловно
обнадеживающих. Она сильна в основном поэтами, начавшими
работу ранее, в 70 -80-е годы. Такое положение объективно создало
льготные условия для тех же «постмодернистов». Их беспримерная
активность в 90-е прямо связана с пустотой «поэтического про-
странства».
Мы не случайно ставим здесь и ниже слова, производные от тер-
мина постмодерн, в кавычки. В принципе круг приемов и методов,
в литературе ассоциирующихся с данными словами (парафразис,
вариация, стилизация, реминисценция, пародия и др.), относится к
совершенно естественным компонентам писательского инстру-
ментария1. Он великолепно использовался в прошлом, например в
эпоху барокко, у нас в России — в пушкинскую эпоху (в частности,
самим Пушкиным) и позднее в серебряный век. Но в 90-е годы
XX века не выявилось ни одной новой истинно крупной — в мас-
штабах великой русской литературы! — фигуры, которая бы по-со-
времснному одухотворила подобные приемы и методы. Авторы, к
ним прибегавшие, к сожалению, пока не вызывают таких оптими-
стических надежд. В эпоху нормального литературного развития
большинство из них читатель просто не заметил бы при всех по-
пытках заинтересованных сил коммерчески «раскручивать» такие
фигуры. Но развитие литературы было весьма ненормальным.
Не исключено, что кто-то из авторов, начавших печататься в
90-е, попадавших и не попадавших в поле зрения критиков, еще «вы-
пишется» в будущем. Однако пока нет оснований для уверенных
прогнозов такого рода и потому будем объективно отмечать сам факт
появления в 90-е годы тех или иных новых имен и произведений,
давая, однако, оценки в соответствии с нынешним уровнем их
творческой состоятельности. Как литературовед, автор настоящего
пособия профессионально должен так поступать, какое бы это ни
вызывало у кого-нибудь личное раздражение.
Взлет модернистских тенденций, происшедший в годы «пере-
стройки» и породивший ряд существующих ныне, пусть и номиналь-
но, литературных «групп», сам по себе не есть нечто негативное. Без
диалектики противоположностей нет жизни, нет движения, нет ли-
тературы. Ее история — всегда спор между «древними и новыми».
Чтобы не обернулся тупиком русский «сумароковский» классицизм,
заматерелый в своих филологических крайностях, необходим был
новатор Г. Державин. Так же необходим был XX веку соизмери-
1 См. в кн.: Минералов Ю. И. Теория художественной словесности. — М.,
1999.
154
мый с державинским могучим даром талант Маяковского1. В по-
слереволюционные 20-е годы такой модернистский взлет также имел
место. Но тогда он принес литературе имена крупнейших поэтов
XX века — того же В. Маяковского, В. Хлебникова, С. Есенина,
Б. Пастернака, Н. Заболоцкого и др., а также удивительно много
нс «великих», но крупных талантов (Н. Асеев и С. Кирсанов,
И. Сельвинский и В. Луговской, А. Введенский и Д. Хармс,
О. Мандельштам и Б. Корнилов и др.). С ними, с их масштабно-
стью, профессионалу, как говорится, было «все ясно» уже тогда, и
перспективы их творческого развития никаких сомнений не вызы-
вали (разве что критикой 20-х несколько завышалась планка
С. Кирсанову и И. Сельвпнскому). Сегодня разнородный модернизм
и даже «постмодернизм» налицо, он едва ли не господствует на жур-
налыю-издательскихстраницах. Однако конкретных литературных
фактов грандиозного или даже просто значительного масштаба в об-
щем-то (как приходится со всей силой подчеркнуть) нет. Фамилий
много — правда, с «именами» осечка. А поскольку нет по-настояще-
му крупных личностей, это пока нелитературное течение, а литера-
турное поветрие, которое во всякую эпоху (так уже много раз быва-
ло) рискует разрядиться «вхолостую», т. е. быстро сойти со сцены,
толком так ничего на ней и не представив (как было бы с футуриз-
мом, не присутствуй в нем Маяковский и Хлебников, как было бы с
имажинизмом, не занеси туда судьба Есенина). То, что по принци-
пу «на безрыбье и рак рыба» пытается как-то рекламировать часть
критиков, беспристрастного анализа на «высокое качество» в целом
не выдерживает. Потому нецелесообразно подробно останавливать-
ся на довольно часто провозглашаемых ныне в среде стихотворцев
«группах» («куртуазные маньеристы», «московское время», «кон-
цептуализм» и т. п.) — их существование, повторяем, в основном
номинально, и говорить о них всерьез рано. Или, точнее, поздно.
Л не лишенные таланта люди, как правило, в групповых шорах про-
сто долго нс удерживаются.
Что до упоминаний модернизма неподалеку от имени Держави-
на, то, па наш взгляд, литературе необходимо появление в ней время
от времени художников и школ, наружно как бы порывающих с при-
вычной традиционной манерой письма, художников-обновителей
Ио при одном обязательном условии: такой авангард (модерн) дол-
жен возникать, выступать в литературе, укорененным на нациокуль-
турном субстрате. Он должен практиковать обновление, выводящее
* Подробное и детальное сравнительно-типологическое исследование сти-
лей Державина и Маяковского см. в кн.: Минералов IO. И. Теория художест-
ве! । ной ело вес пости.
155
писателя, например, к заброшенным современной «книжной» сло-
весностью фольклорным традициям, принципам, техническим прие-
мам (как это было с Державиным), к праисторическим, вошедшим
в плоть и кровь данного народа воззрениям на природу, сущность
человеческого бытия. И соответственно — к народно-мифологиче-
ской образности и символике, а также и к религиозным образам и
символам в тех случаях, когда их требуют интуитивное мировое
приятие художника и проблематика его произведений. С тем,
насколько пропитана православным миросознанием державинская
поэзия, многое ясно, но и пресловутое «богоборчество» Маяковского
(начиная с его «Облака в штанах») — это «бунт» насквозь право-
славного человека, мальчишеско-подростковое остервенение про-
тив авторитета Отца, подхлестываемое, между прочим, «со сторо-
ны», ибо человек, поэт, живет и действует в конкретное время и среди
конкретных людей, да и бес сто попутать не прочь.
Именно слабая укорененность на субстрате национальной куль-
туры (а чаще и полное отсутствие таковой — причем в форме агрес-
сивного антикультурного нигилизма) губила авангард времен Мая-
ковского, всех этих футуристов, имажинистов и конструктивистов1.
Не будем говорить о «слабостях» Маяковского и Хлебникова и их
причинах (о Хлебникове несколько слов ниже), но сила обоих аван-
гардистов все же связана с тем, что у них-то, в отличие от группы
сотоварищей, корни были, хотя в порядке «эпатажа» и групповой
«солидарности» оба поэта корни эти, что надо с прискорбием при-
знать, отрицали и даже более того (их участие в известных анти-
культурных актах вроде футуристических «манифестов» — «По-
щечина общественному вкусу» и пр.).
В нынешнем литературном авангарде бросается в глаза прежде
всего та же злосчастная замашка строиться на песке или амбициоз-
но возноситься над землей Отечества заморским небоскребом, не
имея ни фундамента, ни иных толковых зацепок за нациокультур-
ную почву. Тут уместно оговориться, что автор пособия в 1977 году,
когда тот самый авангард еще и голову не смел приподнять, в цент-
ральной печати предсказывал неизбежное скорое его появление,
основываясь на свойственных литературному процессу законах
(Литературная газета. — № 48). Со мной тогда горячо заспорил кри-
тик Юрий Селезнев (Литературная газета. — № 52), которому, ви-
димо, послышались какие-то нотки торжества в этом предсказании,
но то была всего лишь основанная на стремлении к объективности
констатация. Так или иначе, прогноз реализовался, хотя не столько
в качественном, сколько в количественном плане.
’ См. в кн.: Минералов Ю. И. Поэзия. Поэтика. Поэт. — М., 198/1.
156
Как и у всех, у автора этого пособия есть свои читательские вку-
сы и предпочтения. В конце 90-х шкала поэтических ценностей со-
временной поэзии в моем восприятии осталась примерно такой же,
какой она была в начале 90-х.
По-прежнему наиболее сильной в кругу модернистов (или, если
угодно, «авангардистов» — в данном пособии мы применяем подоб-
ные обозначения чисто операционно, «в рабочем порядке», не пы-
таясь делать из них строгие термины) остается небольшая группа
поэтов, начавших работу еще в конце 70-х, долго практически не
печатавшихся, по получивших литературную трибуну в годы «пе-
рестройки». Прежде всего хотелось бы указать на Ивана Жданова
и Александра Еременко. Речь не о том, что это гиганты поэтичес-
кой мысли, а о том, что позже более крупных фигур характеризуе-
мое направление уже не дало.
С этими поэтами автор знаком много лет, и когда-то знал их бо-
лее чем хорошо. Мы все трое сверстники, сибиряки и даже почти
земляки. Их окружение нравилось мне намного меньше, но тем не
менее я знал и его. В 1978—1979 годах мы жили в Переделкино, были
молоды и очень дружили. Тогда и там были написаны Александром
Еременко многие его стихи. Например, опубликованное позже «Пе-
ределкино»:
Гальванопластика лесов.
Размешан воздух на ионы.
И переделкинские склоны
смешны, как внутренность часов
На даче спят. Гуляет горький,
холодный ветер. Пять часов.
У переезда на пригорке
с усов слетела стая сов,
поднялся ветер, степь дрогнула.
Непринужденна и светла,
выходит осень из загула,
и сад встает из-под стола.
Она в полях и огородах
разруху чинит и разбой
и в облаках перед народом
идет-бредет сама собой.
Льет дождь... Цепных не слышно псов
на штаб-квартире патриарха,
где в центре англицкого парка
стоит Венера. Без трусов. <и т. д.>
Здесь проступают многие черты манеры Еременко — и «зри-
мая» картинная метафорика с нарочитыми «сюрреалистическими»
157
поворотами, и ироническая игра литературными реминисценция-
ми, и в конце концов забавное, актерское, но все-таки хулиганство
(«Венера без трусов»). Тогда же написаны другие стихи — «Печаль-
ный прогноз другу», «Я пил с Мандельштамом на Курской дуге...»,
«Процесс сокращенья дробей...» и др. А. Еременко опубликовал в
самом начале десятилетия одну за другой две стихотворные кни-
ги — «Добавление к сопромату» (1990) и «Стихи» (1991). После это-
го книг новых стихов у него не выходило.
И. Жданова начали немного публиковать в первой половине
80-х годов. Затем у него тоже вышли две книги (первая — «Порт-
рет» вышла в 1982 году, вторая — «Неразменное небо» — в 1990 году,
а третья называлась «Место земли» и была издана в 1991 году). Для
Жданова удивительно органично метафорическое мышление, к ко-
торому необходимо привыкнуть, чтобы проникнуть в герметически
закрытый мир его стихов:
Мелеют зеркала, и кукольные тени
их переходят вброд, и сразу пять кровей,
как пятью перст — рука забытых отражений
морочат лунный гнет бесплотностью своей.
Или:
Мелкий дождь идет на нет,
окна смотрят сонно.
Вот и выключили свет
в красной ветке клена.
И внутри ее темно
и, наверно, сыро,
и глядит она в окно,
словно в полость мира.
И глядит она туда,
век не поднимая, —
в отблеск Страшного суда,
в отголосок рая.
Ждановский «сюрреализм», по большому счету, глубже и серь-
езнее (хотя, как обратное, тяжеловеснее) ярко-карт» иного, арти-
стического фантазирования Еременко. В этом смысле весьма пока-
зательна ждановская «Рапсодия батареи отопительной системы»:
Вскрывающий небо ущербным консервным ножом,
бросающий сверху пустую цветочную бомбу,
крутой полумесяц на клумбе развернут, как скатерть.
А розовый куст, восходящий над краем стола,
158
бронхитом трясет и сорит никотиновой солью,
клубясь и блестя в негативном ознобе рентгена.
<...>
И что ни лицо во вселенной, то водоворот,
затянутый наглухо спелым комфортом болот.
Иван Жданов в 70-е, как и после, жил одиноко и замкнуто. На-
против, Александр Еременко был постепенно затянут в мир богемы
со всеми обычными негативными последствиями пребывания в этом
мире. Попытки автора этих строк в «переделкинский» период дру-
жески противодействовать особого успеха не имели. Позже, уже вер-
нувшись из Эстонии на постоянное жительство в Москву и работая
профессором писательского вуза — Литературного института им.
А. М. Горького, я весьма энергично попытался побудить его закон-
чить этот вуз. Но и тут беспардонно вклинилась богема. Такая уж
она — добрая, но ранимая и склонная к актерству, позам и самоко-
верканию душа поэта Александра Еременко. Вскоре он принял учас-
тие в пресловутых августовских ночных оргиастических бдениях у
Белого дома, лишний раз показав, насколько подвержен влияниям;
сперва пытался этим наивным «участием в защите» гордиться, а те-
перь, возможно, уже и не пытается — не знаю, не спрашивал...
Будучи в 70-е — начале 80-х постоянным автором безмерно популярной
«Литературной газеты* Александра Маковского и нескольких московских
журналов, я много раз делал попытки привлекать внимание к А. Еременко,
И. Жданову, а также к А Парщикову и некоторым другим стихотворцам-мо-
дернистам. Не раз встречал агрессивное противодействие коллег. Позже, в
годы «перестройки*, с интересом наблюдал, как некоторые гонители ловко
«прозрели* и уже напропалую хвалили ребят, благо тогда стало хорошим
тоном рассказывать о «модернистах» как жертвах «тоталитарного режима*.
Хвалили, как видел мой зоркий профессиональный глаз, порой не без ковар-
ства — не за сильные стороны, а за явные слабости их произведений. (Как
нелепо было бы считать «гением XIX века* Козьму Пруткова, так странно
раздувать сегодня подражания Хармсу и др.)
Я хотел придать конструктивное направление и всему их съезжавшемуся
ко мне на переделкинскую дачу поэтическому кружку. В статьях, публико-
вавшихся в то время в «Литературной газете» («Чужое вмиг почувствовать
своим...» — 1976. — № 12; «И дышит немеркнущий сад...» — 1977. — № 48;
«“Смертный грех” литературности». — 1978. — № 50 и др.) и в «Литературной
учебе», много писал о недооценке современной поэзией парафразисов,
«аллюзионных» приемов, стилизаций, вариаций, реминисценций, пародий
и т. и., в которых знали толк Пушкин, Тютчев. Лермонтов, Блок, — предска-
зывая скорый взрыв интереса ко всему подобному у поэтической молодежи.
То же проповедовал в этой компании будущих «постмодернистов» изустно, а
в первой своей стихотворной книге «Эмайыги», вышедшей в Таллине в
феврале 1979 года, показывал, как это делать практически. К сожалению, то,
что у членов той компании (А. Еременко, А. Паршиков) получалось довольно
159
разнообразно и целенаправленно, у стихотворцев, которые потом подвизались
в качестве «постмодернистов» в 90-е годы, выглядело уже монотонно и по-
верхностно. Тут, как всегда, никакая литературная «техника» не спасает, если
нет сильного таланта.
Моя книга 1979 года «Эмайыги» попала между тем под политический удар.
Стихи из нее сначала были «приплетены» некоторыми циничными доброхо-
тами из «Литературной газеты» к одной идеологической кампании по выяв-
лению русских литературных «реакционеров», ранее начатой (в отношении
совсем других авторов) журналом «Коммунист». Затем эту книгу с утра до
вечера дисциплинированно разбирали в том же ракурсе за «безыдейность»,
«упадничество», «неверие в завтрашний день» и «формализм» на пленуме Гос-
комиздата СССР (после чего, кстати, руководитель Госкомиздата не поленил-
ся даже лично съездить в Таллин и еще раз «проработать» книгу и издавших
ее людей в подчинен ном ему республиканском Госкомиздате)’. Редактору кни-
ги Айну Тоотсу, смелому честному человеку, сибирскому эстонцу, пришлось
уйти из издательства «Ээсти раамат».
В подобных злоключениях у писателей модно винить некую «советскую
систему», я же всегда воспринимал их реалистически-конкретно, видя в них
последствия подлых клеветнических доносов. исходивших от склонных к это-
му занятию мелких политически неискренних лиц, которые с наслаждением
провоцировали указанную «систему» на разнообразное «ломание дров» — к
коему она. надо признать, была «всегда готова». Кстати, лично мне известные
этого рода литературные «борцы за идеологию», как и надлежит оборотням, в
новые времена поголовно перекрасились, всплыли наверх и ныне занимают
разные доходные места.
Тогда же в ходе естественного идейного размежевания я понемногу изме-
нил круг знакомств и прекратил контакты с некоторыми будущими «постмо-
дернистами» (А. Парщиков, К. Кедров и др.), хотя потом еще некоторое вре-
мя в качестве поэта поминался недостаточно осведомленными критиками на
страницах той же «Литгазеты» в одном с «постмодернистами» ряду. (Что ж,
«поделом»: ведь был одним из тех немногих, кто в 70-е вольно или невольно
подвел под это литературное течение «теоретическую базу».) Дело не только
в том, что писания «постмодернистов» лишь внешне иногда и слегка походи-
ли на то. что я считал и считаю поэтически плодотворным, что связано с иска-
ниями Тютчева. Лермонтова, Блока и др. — внутренне же в основном они были,
конечно, до органической несовместимости и фатально предопределенной
реакции читательского отторжения чужды традициям и духу русской поэзии.
Меня всегда отталкивало еще и наивное «западничество» большинства из этой
категории авторов. Умонастроения, бродившие в их круг/, сильно напомина-
ли все того же Владимира Печерина с его стихами о личной ненависти к России
и сладостном ожидании ее гибели (помните, «и жадно ждать се уничто-
женья»?). Забрезжившие впереди пссвдореформы вызывали здесь туманно-
инфантильные надежды — как говорится, хотелось не то конституции, не то
севрюжины с хреном... Впоследствии за что болтливо боролись, на то языками
’ См.: Книгоиздатели обсуждают свои задачи (В Госкомиздате СССР) //
Книжное обозрение. — 1980. — № 13. - С. 4.
160
г
и напоролись. Я же был человеком, любящим Родину, да еще и сибиряком;
человеком русской культуры; человеком, худо-бедно, что называется, с
первого взгляда «раскусившим» Горбачева и его команду, равно как «пере-
стройку» и ее неизбежно катастрофические для нашей государственности и
культуры следствия; писателем, понимающим ущербность и бездуховность
западной масс-культурной «цивилизации» (которую повидал и знаю не
заодно). На жизненном поприще со времен юности что думаю, то и говорю, —
и так по сен день. Вот стихотворение «Граница державы» из моей киевской
книги 1995 года «Красный иноходец» (перепечатано в журнале «Новая Рос-
сия». - 1996. - № 2):
Пещерные львы засыхают в прессованной Лете...
Слоистый обрыв, точно книга, лежит над рекой.
Как время течет? вертикально — взгляните на эти
земные страницы, поросшие сверху тайгой!
И если за край потянуть переплет обомшелый —
усыпанный хвоей теперешний почвенный слой, —
то сосны накренят свои журавлиные шеи:
обложка откинется тяжкой и страшной плитой.
В той книге летейской к поверхности время несется,
как мячик, утопленный вглубь и отпущенный вдруг.
И тоньше фольги стал расплющенный мир кроманьонца
на нижних листах, и ссутулился дедовский сруб.
Обрыв залистать, осторожно страницы подъемля...
Читать достоверной Истории Родины том!
Полвека назад откопать плодородную землю
и душу поранить заржавевшим русским штыком.
На любимого своего поэта и заочного поэтического учителя Владимира
Маяковского я «походить», кажется, никогда несмел и пытаться — да подра-
жать ему (подражать творчески, парафразируя и варьируя), по-моему, попро-
сту невозможно, слишком мощная и самобытная фигура, да еще редкий по
силе темперамент. (Пример тому Юрий Карабчиевский, который «просла-
вился» в годы «перестройки» книгой «Воскрешение Маяковского», содержа-
щей разнообразные, до непонятного злые и пристрастные нападкй на «Владим
Вдадимыча», затем опубликовал собственные стихи, откровенно эпигонские
по отношению к Маяковскому и кубофутуризму. — прояснив тем самым суть
своей неприязни, — а в 1992 году покончил жизнь самоубийством.)
Вечное и таинственное во все времена останутся темами для поэзии.
Тютчев, Алексей Константинович Толстой — паши учителя па этой стезе.
Разумеется, в лирике сквозь это таинственное выражаешь личное, свое:
В тропинках лес, а жутковат.
Кто протоптал-то, хоть узнать бы.
Ц-1227 161
Держись за посох суковат...
Но вот развалины усадьбы,
неведомое затая...
Из борового вышла мрака
и смотрит жалобно твоя
давно умершая собака.
.1 (|
Но все-таки 90-е побуждали, я думаю, мало-мальски сильного челове-
ка прежде всего не к подобному мистическому трагизму, а к гражданской
стезе творчества. Беды Родины будут избыты людьми, не павшими духом,
восставшими над ситуацией, а нс теми, кто погружен в мистические
фантазии:
два торговых джигита джихад над прилавками сытые мухи
в президенты Невзорова сорос в рязани россия в разрухе
где ты Сталин кулиса мессия химера хазарское ханство
безнадежно строптивый народ но довольно надежное пьянство
за рубеж тараканы вагоны летят воровато с приветом
поезд спятил географ советский уже отмахали полсвета
самосадные страны вас жутко листать как страницы
конотоп о махно догони и вот так до румынской границы
да на карте бардак посмотри на шашлык там лукавые горы
там на первом базаре ты купишь пол-литра базуку линкоры
шемаханскую родину мать и пять жен и женшеневый кукиш
петушок золотой гребешок все во мгле но россии не купишь
злятся братья славяне ах русский спасали спасли их но сдуру
точно басня Крылов знай кололи врага всю испортили шкуру
ну теперь те спасут побойчей бэтээры белы ай ты нато
ваше дело ребята нехай но россии не быть под антантой
Тут один из случаев, когда «беззнаковое™» — неупотребление знаков пре-
пинания уместна, ибо помогает изобразить описываемое «взбаламученное
море*. Которым\была бедная наша страна в середине 90-х. Она усиливает не
формально-синтаксические, а ассоциативно-смысловые связи слов и выраже-
ний, многие из них делает загадочно-двуплаповыми, помогает ощутить жи-
вую спонтанность устной речи...
Приведя и разобрав эти три примера собственных стихов, возвра-
щаемся к другим авторам. Итак, наступили 90-е годы. А. Еременко
и И. Жданов на их протяжении, подобно многим, лишь эпизодичес-
ки проявляли себя в поэзии. Эту ситуацию им обоим пора энергично
переломить — лучше всего сразу в начале нового тысячелетия, ко-
гда все в мире на некоторое время обязательнооптимистическиожи-
вится, и это настроение не минует Россию. А. Парщиков, и не он
162
один, еще в начале 90-х по случаю удалился жить за границу, а имен-
но в Германию, так что ныне является гражданином (или, в терми-
нологии телевидения, обывателем) города Кельна, где проживает
на назначенное немецкими властями этого рода «спецпереселенцам»
особенное «социальное пособие» — из русской культуры и литера-
туры тем самым добровольно и объективно выпав. Стихов по-русски
он более не пишет. C'est la vie, — как гласит популярное француз-
ское бонмо; есть и наши более конкретные пословицы на такого рода
случаи.
Проработав в 1998 году осень в Кельнском университете (где
читал лекции о литературе серебряного века), я, к сожалению, не
обнаружил следов его духовного присутствия и в зарубежной куль-
туре. Правда, в Москве слышал, что Алеша Парщиков в немецком
Кельне учится писать стихи по-английски (я не шучу).
Упомянутый выше «авангард на нациокультурном субстрате»
живет сегодня, будя и интерес и надежду. (Тот же Иван Жданов вряд
ли может надеяться вырасти «вверх», не сумев соразмерно углубить
корни своего дарования в культурно-историческую родную почву.)
Из числа продолжающих публиковаться поэтов следует отнести к
нему в поколении моем и Сергея Бобкова, автора книг «Возгласы»
(1977), «Хождение за три времени» (1983) и «Сегодня или нико-
гда» (1987); Виктора Лапшина, автора книг «Воля» (1986) и «Мир
нетленный» (1989).
В более старшем поколении осмелимся усмотреть неопознанно-
го «авангардиста» этого рода в Юрии Кузнецове, бурный неровный
талант которого не раз нарушал в 80-е годы тишь и гладь тогдашней
поэзии.
Кузнецов Юрий Поликарпович (род. в 1941 г.) — поэт, автор
книг «Гроза» (1966), «Во мне и рядом — даль» (1974), «Край
света — за первым углом» (1976), «Выходя на дорогу, душа ог-
лянулась» (1978), «Отпущу свою душу на волю» (1981)
и др Профессор Литературного института им. А. М. Горько-
го. Живет в Москве.
Книга 1997 года «До свиданья! Встретимся в тюрьме...» являет
читателю нынешнюю поэзию Кузнецова. Видно, что в 90-е получил
дальнейшее развитие не чуждый ему и в прошлом мрачноватый
«сюрреализм». В этом плане показательно стихотворение «Я пошел
на берег синя моря...»:
Я пошел на берег синя моря,
А оно уходит на луну,
Даже негде утопиться с горя...
11* 163
Свищет пламень по сухому дну,
Лик морского дна неузнаваем.
Адмирал, похожий на чуму,
Говорит, что флот неуправляем,
Но луна нам тоже ни к чему.
Вопль надежды в клочья рвет стихия,
Высота сменила глубину.
Ты прости-прощай, моя Россия!..
Адмирал, уходим на луну.
Символика тут вполне понятная нам, уже привыкшим в резуль-
тате разбора затрагивавшихся выше произведений к трагедийным
интонациям новейшей русской литературы. Гибель страны уподоб-
ляется гибели эскадры, которая фантастически «уходит на луну»,
т. е. на тот свет. В данном случае перед нами поэт, и в иные времена
имевший склонность к подобной тяжелой фантастике. Но нет сомне-
ния, что перипетии реальной современности многократно усилили
в стихах Ю. Кузнецова соответствующие обертона. Эти обертона
теперь систематически связываются в его стихах с той или иной кон-
кретной жизненной темой (сюда можно отнести, например, стихо-
творения «Ой упала правда», «Квадрат», «Что мы делаем, добрые
люди?», «Годовщина октябрьского расстрела 93-го года» и др.).
Перед нами гражданская лирика, в которой, однако, преобладают
отнюдь не жизнеутверждающие интонации (которых невольно ждет
от такой лирики читатель, выросший на Маяковском), а интонации
безысходного пессимизма (таковы, например, стихотворения «Тайна
Черного моря», «Рождение зверя», «Свеча», «Кадр», «Сон», «Урок
французского» и др.).
Внутреннее одиночество лирического героя также подчеркива-
ется и даже выпячивается в произведениях из книги «До свиданья!
Встретимся в тюрьме...» Герой окружен личными врагами, которые
ненавидят его даже в своих снах:
Я погиб, хотя еще не умер.
Мне приснились сны моих врагов.
Я увидел их и обезумел
В ночь перед скончанием веков.
Подспудно в некоторых произведениях проходит идея типа
«в аду куда лучше, чем среди вас». Так. в ярком стихотворении «На-
веки прочь! Весь легион!» красноречивым эпиграфом выставлены
знаменитые пушкинские строки:
Подите прочь — какое дело
Поэту мирному до вас!
164
В самом же кузнецовском тексте сатана изображается как «доб-
родушный малый», который глубоко презирает врагов лирического
героя, доносчиков на него:
Ударил снизу смрад глубинный
И дым от адского огня.
То сатана с брезгливой миной
Сжигал доносы на меня.
Впрочем, образ сатаны, борющегося за поэта, вряд ли можно при-
знать удачей автора. Поданный так, он либо содержит в себе нечаян-
ную художественно-смысловую ошибку крупного поэта и заносит
стихотворение, что называется, «не в ту степь», либо содержит ошиб-
ку нравственную. Может быть, это и очередной акт небезызвестно-
го в свое время читателю кузнецовского «футуристического эпата-
жа» («тряхнем и мы футурстариной», как говаривал Маяковский).
Однако, учитывая конкретного вышеназванного его «фигуранта»,
нечистого, эпатаж на редкость не к месту. Не будем иронизировать
по поводу вселенски-гиперболических «доносов» из цитированных
строк, но по-человечески ясно, что сатана стал бы бороться только
за сатаниста. Вряд ли поэту нужна такая коллизия.
В лучших стихах из новой книги Ю. Кузнецов мыслит и говорит
о современности в том же интонационном ключе, который характе-
рен для других российских писателей 90-х годов. Русская трагедия
справедливо понимается им как трагедия всего мира:
— Все продано, — он бормотал с презреньем, —
Не только моя шапка и пальто.
Я ухожу. С моим исчезновеньем
Мир рухнет в ад и станет привиденьем —
Вот что такое русское ничто.
Лев Ошанин, один из старейших русских поэтов, издавший бо-
лее 60 книг, известный лирик и песенник, в 1992 году опубликовал
последний сборник «Осколки любви».
Ошанин Лев Иванович (1912—1996) — поэт, лауреат Госу-
дарственной премии СССР, автор книг «Этажи» (1930), «Мо-
сквамоя» (1947), «Дети разных народов» (1950), «Сто песен»
(1966), «Вода бессмертия» (1976), «Пока я дышать умею...»
(1985) и мн. др. Был профессором Литературного института
им. А. М. Горького.
В нем человек, много повидавший и на всякое насмотревшийся за
долгую свою жизнь, заговорил о том, как не новы для него, хотя, слава
Богу, и хорошо забыты, Многие перипетии, характерные для 90-х:
165
Я помню глухое голодное небо
И мамину боль, что еды никакой.
Я шел, ослепленный витринами НЭПа,
Мальчишеский локоть кусая с тоской.
Тому уже с лишним полвека. Нелепо —
Свершенья, награды легли на весы.
И что же? Я прожил от НЭПа до НЭПа
И снова не в силах купить колбасы.
Поскольку это литература (стихотворение «Жизнь»), перед на-
ми не просто жалоба еще одного брошенного на произвол судьбы
старика, которых так много было в реальности 90-х годов. Возврат
на круги своя исторически и философски нелеп — он вовсе не сле-
довал как нечто закономерное из более чем полувековой эпохи свер-
шений, пролегшей между точками «от НЭПа до НЭПа». Но вот, в
конце столетия, над головой опять нежданно «глухое голодное не-
бо», под которым современным детям уже не поется:
Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо,
Пусть всегда будет мама,
Пусть всегда буду я!
Напомним, что процитированное — строки знаменитой некогда
замечательной песни Льва Ошанина. Нынешние дети в подавляю-
щем большинстве своем песни этой не только не пели, но и не слы-
шали. Тоска у «витрин НЭПа», а не упоение жизнью и солнечным
небом — таков их удел, как удел недавно прославленного и вдруг
словно никому не нужного старого поэта. Между тем слово этого
поэта в последней книге не раз обретает немалую силу:
Художник, не надо души и таланта,
Но правды, прошу тебя, не пожалей:
На тысячных простынях русских рублей
Не лик мудрецов и профиль вождей —
Рисуй вездесущий оскал СПЕКУЛЯНТА.
Последняя книга Льва Ошанина, в которой есть и еще далеко не
одно художественно яркое гражданственное стихотворение («Пе-
ред будущим», «Судите меня» и др.), достойно венчает его творчес-
кий и жизненный путь.
Поэт Валентин Сорокин в 90-е годы издал две книги новых сти-
хов — «Будь со мной» (1996) и «Лино» (1997).
166
Сорокин Валентин Васильевич (род. в 1936 г.) — поэт, ав-
тор книг «Ручное солнце» (1963), «За журавлиным голосом»
• (1972), «Признание» (1974), «Плывущий Марс» (1977), «По-
среди холма» (1983) и др. Проректор Литературного инсти-
тута им. А. М. Горького. Живет в Москве.
В первой из них две поэмы с гражданско-политическим сюжет-
ным разворотом: .«Последняя встреча» (о беседе стареющего
Сталина с патриархом православной церкви) и «Батый в Кремле»
(о событиях «перестройки» и 4 октября 1993 года). Поэма «Батый в
Кремле» написана вскоре после октябрьской защиты Белого дома
как свежая кровоточащая рана. Тогдашние деяния властей на Моск-
ве уподоблены здесь хозяйничанью на Руси Батыя. Трагедия Роди-
ны стала темой и многих стихотворений:
Свинцовые ветры поют над страною моею,
И к нашим границам толкает дивизии Запад,
Мой Кремль ненаглядный, на площади вновь я немею,
Отбросив ползущий предательский рыночный запах.
И голосом горя кричат колокольне куранты,
А мы, закаленные в дерзком победном горниле,
Как ту Атлантиду вознесшие к небу атланты,
Россию родную на камни вчера уронили.
(«Свинцовые ветры»)
Однако Валентин Сорокин — поэт по преимуществу лиричес-
кий. Лирика и составляет основное содержание обеих его книг 90-х
годов. Здесь она часто несколько созерцательна, но все же в лучших
стихотворениях автора энергически-проникновенна:
Зачем твои груди таятся под белой рубашкой?
Они ведь, зарею омытые, позолотели?.
К тебе пробирался я с пикой да с грубою шашкой,
Да с атомной бомбой летел в хиросимской метели.
<...>
Люби меня, чуткого, сильного, умного зверя,
Люби меня, русского витязя и стихотворца,
Скачу я, скачу я: Россия для русских — потеря,
И к русской могиле антихрист оплакивать рвется.
Ты нежностью веешь, ты веешь покоем и домом,
И все преступленья, кровавые смуты прости нам,
Бывает такое — как в зеркале нам не знакомом
Одна вдруг качнется, до боли родная, тростина.
(«Люби меня»)
167
Цитированное стихотворение обращено одновременно к Родине
и к любимой женщине — один образ как бы обволакиваетсобойдру-
гой. Такая лирика «укрупняет» интимно-личную тематику, преоб-
разует ее в тему широкого звучания...
Глеб Горбовский был когда-то одним из самых сильных поэтов-
шестидесятников.
Горбовский Глеб Яковлевич (род. в 1931 г.) — поэт и прозаик,
автор книг «Поиски тепла» (I960). «Тишина** (1968), «Сти-
хотворения» (1975), «Монолог» (1977), «Первые проталины.
Повести» (1984), «Звонок на рассвете. Повести» (1985),
«Отражения» (1986), «Плач за окном» (1989), «Сорококт»
(1991), «Грешные песни» (1995) и др. Живет в Петербурге.
Некоторые его произведения были необыкновенно популярны.
Например, вся страна знала и пела шуточную песню «Сижу на на-
рах, как король на именинах...» — стилизацию под «блатную» лири-
ку. Умел Горбовский говорить и как смелый гражданин. Например,
вот так:
Он уезжает из России.
Глаза, как два лохматых рта,
глядят воинственно и сыто.
Он уезжает. Все. Черта.
— Прощай, немытая! — пожитки
летят блудливо на весы.
Он взвесил все. Его ужимки
для балагана. Для красы.
Шестидесятник даже в таком коротком фрагменте безоши-
бочно опознается и по манере рифмовать в области корня (РосСИи/
СЫто), и по публицистической заостренности темы. Только в от-
личие от творений некоторых сверстников Горбовского, перо кото-
рых во все времена высвистывает нужные мотивы в соответствии с
меняющимися} требованиями политической конъюнктуры, его стихи
дышат искренностью. В заключение поэт говорит своему «спецпе-
реселенцу» в цитированном стихотворении: «Ну что ж, смывайся,
Бог с тобою! Россия, братец, не вокзал».
В настоящее время поэт Глеб Горбовский все так же независим и
прям в речах. Лишний пример тому — стихи из его недавнего цикла
«Покаянный свет» (Москва. — 1999. — № 7):
Вновь отпылала заря.
Смутному голосу внемлю:
«Боже, верни нам царя,
выручи русскую землю!»
168
Шум этой жизни и гам
я в своем сердце смиряю.
Молча к разбитым ногам
вновь кандалы примеряю.
Этц человеческая внутренняя независимость позволяет поэту
возвыситься над «демократическими» и «монархическими» ил-
люзиями и фантазиями, которым в 90-е годы отдали дань многие
изверившиеся дезориентированные люди. И то и другое «грозит
погодкою промозглой стране, вкусившей блажь и чушь». Поэт же
мечтает об иной России:
Блажь звездолобых краснобаев.
Чушь кровожадных леваков.
Россия? Да! Но — не любая.
А та, Святая, без оков.
Цикл «В час разлуки» (Москва. — 2000. -№ 1) углубляет по-
добные мотивы. Подобно Ю. Кузнецову, поэт поднимает тему со-
временного сатанизма, но в совершенно ином ключе:
В Кремле, как прежде, — сатана,
в газетах — байки или басни...
Какая страшная страна,
Хотя и нет ее прекрасней.
Только внешне может показаться, что тут просто идет игра сло-
вами. На самом деле, словами управляет мысль глобальная, притом
страшная мысль:
Вот и отпали маски
И расплелись пути...
Иссякли Божьи ласки,
а дьявольские — жди.
Поэт Игорь Тюленев — автор около десяти по^тйЧе^йх кУШг,
среди которых «В родительском доме», «Братина», «Небесная Рос-
сия», «На русской стороне» и др.
Тюленев Игорь Николаевич (род. в 1953 г.) — поэт. Окончил
Высшие литературные курсы при Литературном институте
им. А. М. Гэръкого. Живет в Перми.
Отметить его творчество следует: интересно начав когда-то, по-
сле VIII совещания советских молодых писателей, он на протяже-
нии 90-х годов понемногу, но ровно набирает творческую силу.
Ранние его стихи привлекали внимание сочетанием непосредствен-
ности и присущей ему как автору текстовой динамики. Как здесь:
169
Там, где корни и пальцы
Затянуло песком,
Очень маленький мальчик
Топает босиком.
Там, где пуля не дура.
Там, где штык не берет,
(де земелюшка бура
И никто не живет...
<...>
За последней чертою
Собираясь в полки,
Под фанерной звездою
Земляки... земляки...
А вот стихотворение «Облом» из цикла «Альфа и омега па це-
пи», опубликованного на исходе 90-х годов (Наш современник. —
1999.-№ И):
Воробьям и синицам облом!
Нынче царство бомжей и ворон.
Поделили дворцы и помойки,
С четырех наступая сторон,
Захватили столицу и трон —
Да и Кремль взяли после попойки.
Батьковщина! Отчизна! Страна!
Ты родному глаголу верна,
Отчего же картавые Карлы
Твоего отхлебнули вина?
Отказалась от нас старина,
У врагов на рогах наши лавры...
И в этом стихотворении, и еще больше в некоторых других сти-
хах 90-х годов просматриваются следы педагогического влияния на
поэта его учителя-по Литературному институту Юрия Кузнецова.
Дело это естественное и нормальное, тем более что связь с творчест-
вом Кузнецова проявляется не механически, как у «постмодерни-
стов», а опосредованно и не мешает развитию чисто тюленевских
интонаций. Игорь Тюленев с его гражданскими стихами, с его ли-
рикой работает в литературе, изживает некоторые стилистические
неровности своего раннего творчества и продолжает вызывать ис-
кренний читательский интерес.
В конце 90-х неожиданно ушел из жизни Геннадий Касмынин.
Касмынин Геннадий Григорьевич (1948—1998) — поэт, ав-
тор книг «Горький клевер» (1975), «Грибница» (1979), «Вещий
камень» (1981) и др. Работал заведующим отделом в журнале
«Наш современник». Жил в Звенигороде и Москве.
170
В 1996 году журнал «Наш современник» издал его новую книгу
«Гнездо перепелки».
В юности мы, ровесники, были товарищами, и автор этих строк
любил ездить к нему в старинный Звенигород, где он жил среди про-
стых людей, не имеющих никакого отношения к литературе, но зато
прямодушных и бесхитростных. Касмынин считал себя учеником
поэта Николая Старшинова, да и являлся таковым фактически, ко-
гда учился в Литературном институте им. А. М. Горького. Ранние
его стихи, по преимуществу имевшие характер личной лирики, от-
личались и достоинствами и недостатками, аналогичными достоин-
ствам и недостаткам произведений Старшинова. Однако тот, будучи
долгие годы главным редактором выходившего в СССР альманаха
«Поэзия», активно продвигал Касмынина и других своих учеников
в печать, сыграв в их творческих судьбах весьма важную роль. Из-
вестно, как искренне Касмынин был ему за это благодарен.
В 90-е годы характер творчества Г. Касмынина заметно изменил-
ся. Он оставил после себя (неожиданно погибнув от сердечной не-
достаточности) стихи гражданско-публицистического звучания:
Родился я и под иконой,
И под портретами вождей,
Страны Советов сын законный,
Ее мучительных идей,
Ее войны и недорода,
Великих строек и тюрьмы...
Такого не было народа,
Как вы да я, да вместе мы.
(«Природа влажных полнозвучий... »)
Народ, обманутый под эгидой «перестройки» своими сладкого-
лосыми лидерами, проявил, однако, огромное чувство ответствен-
ности как народ крупнейшей страны планеты, ядерной державы, и
не запалил «красного петуха» гражданской войны на своей гигант-
ской территории. Напрашивается пушкинское выражение: народ
безмолвствует. До поры:
Луна пройдет положенные фазы,
И солнце не потухнет через год,
И только не могу представить фразы,
Что скажет завтра медленный народ.
<...>
Об этом я раздумывал под вечер,
Следя за угасаньем облаков,
А ночью вдруг поднялся страшный ветер...
И крыши поснимал с особняков!
( «Ветер»)
171
Тех, кто во имя гнусно-эгоистических интересов и амбиций вер-
ховодил искусственным развалом Отчизны, нажив на нем поли-
тические и иные капиталы, честное и смелое слово поэта клеймит
презрением. Касмынин едко иронизирует:
Словцом отгородились от народа.
Элита! — не стыдясь, произнесли,
При Пушкине разделись до испода
И в гении себя произвели.
Сошлися во владениях нарпита,
Залезли на трибуну — и галдеж!
Рога стучат, и цокают копыта,
И тявкает на старших молодежь.
До драки выясняют, кто же первый,
И кто второй, и есть ли кто второй,
Хотят своей искусственною спермой
Преобразить некачественный строй.
Они хотят улучшить наше стадо,
И мы не против, если не слегка...
Найдем коров, то самое, что надо
Для каждого элитного быка.
Гражданственные интонации одухотворяют и другие лучшие кас-
мынинские стихи 90-х годов («Гляжу с горы на ледоход...», «Полет
Ивана», «Зима», «А ну-тка, Анютка, молодка...», «Прогрохотал по
рельсам ливень...», «Я изменил родимым небесам...», «Окно для ша-
гов» и др.). Поэт ушел от нас в расцвете творческих сил, явно на
подъеме. Больше он не скажет ничего...
О творчестве совсем молодых, опубликовавших первые стихи,
говорить лучше осторожно — панегирические предсказания могут
не сбыться (нередко с возрастом и стихи писать бросают), недос-
татки критиковать преждевременно (они могут оказаться энергично
изжитыми в скором будущем). Все-таки, не возвышаясь до прогно-
зов, хотим указать на книгу студента Литературного института Фе-
дора Черепанова «Гре^ячий ключ» (М., 1998).
В стихотворении об Илье Муромце, набирающем силу от подне-
сенного ему прохожими людьми волшебного питья, поэтом при-
думан такой поворот: молодой Илья отказывается послушать совета
и не делать третьего глотка, от которого возвеселятся враги и
«добрую силу иссушат печали». Богатырь поступает вопреки пред-
сказанию:
172
Старца дослушал и ветер послушал.
«Все б ты пугал да учил, старина».
Ковш повертел на ладони Илюша,
Шапку надвинул и выпил — до дна.
Но интересно, что так своенравно и находчиво «поворочиваю-
щий» сюжет былины молодой автор в лирике своей непосредстве-
нен, традиционен, склонен к медитативности и пока скуп в инто-
нациях. При этом есть нечто, объективно побуждающее отметить
Ф. Черепанова вслед за И. Тюленевым и Г. Касмыниным. В отличие
от большинства «постмодернистов» у вышеупомянутых авторов есть
свой индивидуальный поэтический слог, как говорится, «есть язык».
Следовательно, они поэты — вопрос лишь в том, насколько это по-
эты крупные, насколько они овладели своей темой и вообще успели
се найти.
Слово «постмодернизм» стало укрепляться на отечественных
просторах с начала 90-х годов. До того оно было принадлежностью
жаргона западной эссеистики, а на Западе пошло едва ли не от дав-
него, еще довоенного, термина «постмодерн». Однако его смысло-
вое наполнение на русской почве вначале было зыбким и лишь по-
степенно обретало терминологическую четкость (кстати, на Западе
слово «постмодернизм» применялось вначале вовсе не к литерату-
ре, а к архитектуре).
Сначала «постмодернизм» в творческих исканиях своих харак-
теризовался у нас заметным перекосом в сторону изобретения мета-
фор. Авторы начала 90-х даже соперничали в этом, а тех же Еремен-
ко, Жданова и Парщикова кто-то пробовал в середине 80-х назвать
почему-то «метаметас^юристами». Для них и еще кое для кого ха-
рактерна сложная разветвленная метафора, известная, в принципе,
еще литературному барокко, а у нас в серебряном веке возрожденная
.футуристами, — но при чем здесь какое-то «мета-»? Для оригиналь-
’ности, не иначе. Один простодушный (хотя и тоже оригинальный)
критик, пойдя дальше, предложил затем переименовать «метаме-
тафору» в «метаболу». Но читатели знали, сколь медицински и
физиологически неэстетичен метаболизм (в организмах), и такое
пряное нововведение тем более не прижилось...
Отличался «постмодернизм» и невнятной иронией в некоторые
«типовые» (многократно повторяющиеся) жизненные и литера-
турные адреса: затем он быстро сделался перенасыщен совсем уж
выглядящими как учебно-литературное упражнение текстами ком-
бинаторного характера и текстами-кальками (с текстов авторов раз-
ных времен и различных народов; вышеупомянутая комбинаторика,
по сути, лишь усложненный вариант подобных калек).
173
На заре отечественного «постмодернизма» было очень много
сначала вроде милой, но скоро надоедающей своей футуристичес-
кой устарелостью игры с ритмами и созвучиями, и в то же время
немало опытов со свободным стихом, верлибром. С верлибром си-
туация была особенно интересная. Бытовало представление, что ему
в советское время из неких идеологических соображений мешали
развиваться литературные цензоры и редакторы— видимо, как яв-
лению «формалистическому». Как следствие, в годы «перестройки»
наряду с различными литературными «диссидентами» некоторое
время усиленно искали и печатали также «верлибристов» (см. сбор-
ники «Антология русского верлибра» и «Белый квадрат»). Однако
уже в первой половине 90-х годов верлибром интересовались все
более вяло, а сегодня уже ясно, что, несмотря на заведомое отсутст-
вие идеологических «плотин» и препон, бурный поток «свободных
стихов» так и не хлынул — вопреки ожиданиям энтузиастов. Рус-
ская поэзия не испытала объективной потребности ни «перейти на
верлибр», ни просто прибегать к нему более широко, чем раньше.
Откровенно говоря, ожидать того или другого и не следовало1.
Короче говоря, верлибр — это не просто некий записанный «стол-
биком», по-стихотворному, текст, лишенный при этом ощутимой
рифмовки и стихотворной метрической упорядоченности. Верлибр,
прежде всего, — это особый ход мысли, далеко не каждому худож-
нику слова присущий. Огромный процент считающихся у нас опы-
тами «русского верлибра» словесных текстов на самом деле «вер-
либрами» не является. Истинный верлибр — уникальное смысловое
явление.
Почти одиноким мастером подлинного верлибра в современной
поэзии был и остался не имеющий отношения к «постмодернистам»
Геннадии Айги.
Айги Геннадий Николаевич (род. в 1934г.) — поэт, переводчик,
автор книг «Избранные стихотворения» (1991), «Здесь»
(1991), «Теперь всегда снега» (1992) и др. Живет в Москве
и Чебоксарах.
Айги от природы таков: он мыслит как художник верлибром:
а как же
видение
входит
когда
давно уж спит
1 Подробнее о верлибре см. в кн.: Минералов Ю. И. Теория художествен-
ной словесности.
174
как будто
лоб
— два глаза — сон один
рука
записывая еле
। Лета
Это миниатюрное произведение Айги («Снега-засматриваясь»)
все насквозь пронизано эллипсисами (словесно-смысловыми пропус-
ками, которые читатель способен интуитивно восполнить). Эллип-
тичен речевой поток (между «снега» и «засматриваясь» чисто син-
таксической связи попросту нет, дефис между ними намеренно «не
на месте»; то же можно сказать про сочетания «два глаза — сон один
рука записывая еле», «записывая еле Лета» и т. д.). Но насквозь эл-
липтичен и сам сюжет произведения — от него остались лишь
«клочки», из которых, однако, читательское «сотворчество» может
восстановить целостную картину, несмотря на то что разброс автор-
ских ассоциаций от «снегов» до реки времен «Леты» грандиозен.
Эти систематические эллипсисы даже создают в произведении осо-
бого рода ритм — чисто смысловой! Такие эллипсисы в настоящем
верлибре играют важную организующую роль.
Г. Айги в своих произведениях то и дело «сливает» в новое целое
части предложений, сами предложения, а шире говоря — раздель-
ные, очень разные, очень непохожие друг на друга мысли, сюжет-
ные компоненты и др. (Отсутствие знаков препинания в этом тоже
участвует.) В итоге порождается другая черта верлибра как семан-
тического феномена — необыкновенное ассоциативное напряжение.
ему присущее.
Эти и многие другие необходимые черты отсутствуют в ряде со-
временных текстов, публикующихся под эгидой «верлибров». Как
следствие, такие тексты не имеют к верлибру строгого и прямого
отношения, что бы ни думали их авторы. Чаще всего это короткая
проза, записанная в столбик — возможно и неплохая, Но проза (а не
верлибр).
Итак, суммируя вышесказанное, в начале 90-х был перекос в сто-
рону опытов с внешней формой в целях ее «новаторского обновле-
ния» — наподобие того, как это пытались делать в 1910—1920-е го-
ды футуристы, конструктивисты и др. Затем и это прошло. Что же
осталось?
Осталось и сделалось отчетливым понимание отечественными
«постмодернистами» задач стихотворца как человека, занимающе-
гося литературной «игрой». Поэзия для «постмодернистов» — пето,
чем она была для Державина, Пушкина, Тютчева, Некрасова,
175
Блока, Маяковского, Твардовского. Она для них и не то. чем была
для О. Мандельштама, А. Тарковского, В. Соколова, Д. Самой-
лова. Ее гражданственность, ее философская глубина, ее нравст-
венная высота, ее воспитательные функции ими игнорируются. То,
что предлагается взамен, проще всего показать на конкретных при-
мерах.
Некоторые поэты-«постмодернисты» претендуют на то, что
образуют особую группу «куртуазных маньеристов» (Виктор Пе-
ленягрэ, Вадим Степанцов, Андрей Добрынин, Виктор Куллэ,
Константин Григорьев и др.)1. Большинство из них — выпускники
Литературного института, автор давно наблюдает за их творчест-
вом и свое мнение успел сформировать. Наиболее интересными
представляются стихи В. Пеленягрэ и А. Добрынина — хотя и не
все. «Маньеристы» чаще всего тяготеют к написанию литературных
стилизаций, более или менее удачных в чисто техническом, звуко-
ритмическом и словесно-текстовом аспекте, но замкнутых на себе,
не содержащих отчетливой «сверхзадачи», ради которой стилизо-
ваны манера того или иного автора-предшественника и его конкрет-
ные произведения. Кроме несомненной товарищеской человеческой
близости их объединяет высокая культура стиха, которая сразу бро-
сается в глаза читателю. Однако за этой культурой стоит не «мань-
еризм», а общая для многих участников этой группы писательская
alma mater — Литературный институт! За ней удачная педагогиче-
ская работа моих коллег — преподающих там поэтов-профессиона-
лов и профессоров-филологов, — которые и ознакомили своих сту-
дентов со стихосложением, с теорией литературы и историей родной
словесности... Но, предположим, Юрий Кузнецов или Юрий Леви-
танский и др., да и иные преподаватели, могли лишь объяснять и
показывать, как работали крупные поэты, как работают они сами —
а вот свой талант не передашь, свою голову не приставишь. Отсюда
определенная творческая неровность названных авторов. По их про-
изведениям видно, насколько разные вещи — «культура стиха» и
художественное содержание стихов. Впрочем, и культура бывает
разного уровня, и культура предполагает развитие, углубление.
Вот «Новелла» В. Степанцова, стилизованная под «поэзу» Иго-
ря Северянина:
Старик цветочник и Виолетта, старик цветочник и Виолетта.
Какая прелесть, какая сказка, какая нега, какой полет!
1 См.: Куртуазные маньеристы: Сочинения // Знамя. — 1990. -№ 9; Эпо-
ха куртуазного маньеризма // Московский вестник. — 1996. — № 5—6 и др.
176
Стояло самое начало лета, он называл ее «мечта поэта»,
она кокетливо стреляла глазками и нарекла его «Мой Ланселот».
Для Виолетты, смешливой феи, старик цветочник в оранжерее
растил фиалки и гиацинты, цветы, так шедшие к ее глазам.
Поутру шла она вдоль по аллее, и он букетик ей вручал, немея.
Ах, лето дачное, ах, лень беспечная, заря клубничная, души бальзам!
<и т. д.>
Здесь более или менее «схвачены» длинная северянинская
строка, скачущая ритмика, отчасти «изысканность» лексики (не-
га, Виолетта. Ланселот, фея и т. п.). «Заря клубничная» и «души
бальзам» неудачны: они отнюдь не из мира северянинской об-
разности. Сюжетец «Новеллы» и предполагаемые призвуки ин-
тонаций Надсона обсуждать не станем. Но где же излюбленные
Северяниным неологизмы (особенно на приставку «о-»)? Где его
ассонансы, которые «рубнули рифму сгоряча»? Где его рифма-
диссонанс (в шелесте/шалости, аристотельство/правительство
и т. п.), по которой сразу угадывается северянинская манера? Вот
он сам, Игорь Северянин:
На Ваших эффектных нервах звучали всю ночь сонаты,
А Вы возлежали в башне на ландышевом ковре...
Трещала, палила буря, и якорные канаты,
Как будто титаны-струны озвучили весь корвет.
(«Сонаты в шторм»)
«Куртуазным маньеристам» (раз уж им нравится так называть-
ся) сейчас уже около сорока лет. Играть становится поздновато —
сие занятие для мальчиков лет восемнадцати-двадцати. Звание по-
эта в России предполагает служение в одном строю с Пушкиным и
Некрасовым, Лермонтовым и Тютчевым, Блоком и Маяковским,
Пастернаком и Заболоцким. Эти гении были заняты нб игрой, а серь-
езнейшим и ответственным делом. Хочется Служить в'бдиЬм строю
с Северяниным? Пожалуйста, только и Северянин’Йо^сё не играл
«игры ради». Он тоже был из настоящей русской поэзии, с ее ли-
шенным иронии искренним лиризмом, гражданственностью (а вот
гражданственская или антимещанская тема как раз часто связана в
ней с целенаправленной, четко функциональной иронией). Северя-
нин писал:
В смокингах, в шик опроборенные, великосветские олухи
В княжьей гостиной наструнились, лица свои оглупив.
Я улыбнулся натянуто, вспомнил сарказмно о порохе,
Скуку взорвал неожиданно неопоэзный мотив.
177
12"1227
Каждая строчка — пощечина. Голос мой — сплошь издевательство.
Рифмы слагаются в кукиши. Кажет язык ассонанс.
Я презираю вас пламенно, тусклые ваши сиятельства,
И, презирая, рассчитываю на мировой резонанс!
(*<В блесткой тьме»)
Обо всем этом приходится говорить, потому что «маньеристы»,
как и прочие «постмодернисты», поощряемые определенными лй-
тературно-критичсскими умами, на протяжении 90-х годов пыта-
лись приучить читателя к некоей «другой» поэзии — к стихотвор-
ному творчеству, преследующему отнюдь не те цели, которые всегда
ставили перед собой ранее русские поэты. Соответственно назван-
ные «умы» в своих статьях и даже книгах не раз пытались по-иному
выстраивать «российскую», как принято выражаться в этих кругах,
поэзию. Естественно, в таком строю Некрасов с Блоком побоку, а
если и Пушкин, то под руку с Абрамом Терцем (псевдоним А. Си-
нявского, автора пасквиля «Прогулки с Пушкиным»), зато есть иные
«классики» — Дмитрий Пригов, Лев Рубинштейн, Всеволод Некра-
сов и др. Это было бы смешно, кабы не было грустно. Но марширо-
вать в таком строю — дело явно бесперспективное. Если им занима-
ются, как в случае с большинством «маньеристов», талантливые и
профессионально образованные люди, то они кем-то или чем-то
дезориентированы, и остается лишь пожелать им поскорее осознать
последнее (если, конечно, не хочется закрепиться в истории русской
поэзии, условно выражаясь, в роли литературных маргиналов — или,
прямее сказать, очередных шутов русской словесности).
Вот опубликованные в 1999 году (Знамя. — № 4) новые стихи
одного из наиболее характерных «постмодернистов» — Тимура Ки-
бирова.
Кибиров Тимур Юрьевич (род. в 1956 г.) — поэт, автор книг
«Сантименты» (1994), «Парафразис» (1997). Живет в Москве
ни Сколько волка ни корми —
в лес ему охота.
Меж хорошими людьми
вроде идиота,
вроде обормота я,
типа охломона.
Вновь находит грязь свинья
как во время оно!
Снова моря не зажгла
вздорная синица.
Ля-ля-ля и Ыа-Ыа-Ыа —
чем же тут гордиться?
178
Вновь зима катит в глаза,
а стрекоза плачет.
Ни бельмеса, ни аза.
Что все это значит?
Литературные реминисценции (со стрекозой и синицей) здесь
банальны, поэтическая поза «непонятости» и «загадочности» пере-
ходит в шутовство, от комментирования «Ыа-Ыа» и его образно-
художественных качеств предпочитаем воздержаться, — словом,
«гордиться» автору текста в данном случае действительно нечем;
его предполагаемая «тонкая самоирония», по сути, лишь невольная
объективная самохарактеристика.
А вот заявка на пиитический «спор» с Ф. И. Тютчевым:
Умом Россию не понять — равно как Францию, Испанию,
Нигерию, Камбоджу, Данию, Урарту, Карфаген, Британию,
Рим, Австро-Венгрию, Албанию — у всех особенная стать.
Это, однако, явно и заведомо разговор «не на равных». Перед на-
ми, как и во многих других произведениях Кибирова, легковесное
«пересмеивание» великих образов классической поэзии. Интонаци-
онно такого рода произведения немного напоминают популярное в
серебряный век «сатириконское» стихотворчество. Однако нет со-
мнения, что последнее было несравненно разнообразнее и притом
семантически глубже. Наконец, шутки сатириконцев были весьма
целенаправленны — их отличал ярко выраженный антимещанский
пафос (не случайно с сатириконцами охотно сотрудничал молодой
Маяковский). Что до Кибирова, дело в том, что автор — судя по
характеру его шуток — явно воспринимает саму прочитанную им
классику довольно поверхностно. Она доступна ему как читателю
преимущественно с внешней стороны, да и то лишь с какого-то оп-
ределенного бока. Например, сложнейшие философские стихи
Тютчева он прочел, не понял и субъективно переосмыслил как нечто
вроде легкомысленного водевильчика, на который «водевильчиком»
же ответил.
Л вот Тютчев прочел когда-то такое эротическое и картинное сти-
хотворение Владимира Бенедиктова:
Прекрасна дева молодая,
Когда покоится она,
Роскошно члены развивая
Средь упоительного сна.
Рука, откинута небрежно,
Лежит под сонной головой.
179
12'
И, озаренная луной,
Глава к плечу склонилась нежно.
<...>
И дева силится вздохнуть;
По лику бледность пролетела,
и пламенеющая грудь
В каком-то трепете замлела...
И вот — лазурная эмаль
Очей прелестных развернулась.
Она и рада, что проснулась,
И сна лукавого ей жаль.
Тютчев написал в ответ одно из самых лукаво-грациозных и тон-
ких своих стихотворений. В основе его — парафразис бенедиктов-
ского текста, его творческая переработка. Но как одухотворил ве-
ликий поэт Тютчев картину, прообраз которой увидел у крупного
поэта Бенедиктова!
Вчера, в мечтах обвороженных,
С последним месяца лучом
На вводах, томно озаренных,
Ты поздним позабылась сном.
Утихло вкруг тебя молчанье,
И тень нахмурилась темней,
И груди ровное дыханье
Струилось в воздухе слушней.
<...>
Вот тихоструйно, тиховейно,
Как ветерком занесено,
Дымно-легко, мглисто-лилейно
Вдруг что-то порхнуло в окно.
Вот невидимкой пробежало
По темно брезжущим коврам,
Вот, ухватясь за одеяло,
Взбираться стало по краям, —
Вот, словно змейка извиваясь,
Оно на ложе взобралось,
Вот, словно лента развеваясь,
Меж пологами развилось...
Вдруг животрепетным сияньем
Коснувшись персей молодых.
Румяным, громким восклицаньем
Раскрыло шелк ресниц твоих!
180
Подобные стихи без длинных к ним комментариев сами за себя го-
ворят, сами доказывают, что, действительно, в принципе, парафразисы,
вариации, стилизации могут приводить к художественно ценным
результатам. Это особые приемы творчества, намеренно прочерчиваю-
щие связь текста с текстом, стиля со стилем и объединяющие произ-
ведения разных авторов как бы в одну «планетную систему». Лер-
монтов написал однажды в стихотворении «Три пальмы»:
В песчаных степях аравийской земли
Три гордые пальмы высоко росли.
Родник между ними из почвы бесплодной,
Журча, пробивался волною холодной,
Хранимый, под сенью зеленых листов,
От знойных лучей и летучих песков.
И многие годы неслышно прошли;
Но странник усталый из чуждой земли
Пылающей грудью ко влаге студеной
Еще не склонялся под кущей зеленой,
И стали уж сохнуть от знойных лучей
роскошные листья и звучный ручей.
Это задумано и исполнено так, чтобы всплыло в памяти читате-
ля и скрепилось с лермонтовским текстом художественно-смысло-
вой связью:
И путник усталый на Бога роптал:
Он жаждой томился и тени алкал.
В пустыне блуждая три дня и три ночи,
И зноем и пылью тягчимые очи
С тоской безнадежной водил он вокруг,
И кладез под пальмою видит он вдруг.
И к пальме пустынной он бег устремил,
И жадно холодной струей освежил
Горевшие тяжко язык и зеницы...
Перед нами строки из «Подражаний Корану» А. С. Пушкина1.
А вот начало стихотворения А. С. Пушкина «Узник»:
Сижу за решеткой в темнице сырой.
Вскормленный в неволе орел молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюет под окном.
1 Данный пример с Лермонтовым и Пушкиным заимствован из трудов
А. А. Потебни. См. в кн.: Потебня А. А. Теоретическая поэтика. — М., 1990- —
С. 123-125.
181
Сравним с этими строками начало стихотворения М. Ю. Лермон-
това «Пленный рыцарь»:
Молча сижу под окошком темницы;
Синее небо отсюда мне видно:
В небе играют все вольные птицы;
Глядя на них, мне и больно и стыдно.
Это не подражание слабого поэта сильному — подобные связи
выстраиваются намеренно и сознательно. В умелых руках они мо1уг
послужить мощным средством смыслового усиления текста, равно-
правного «подключения» его к системе классической поэзии.
Примеры из классики, подобные приведенным, избавляют нас
от попыток (Боже упаси) «поучать» кого-то из «постмодернистов».
Просто приходится констатировать: к сожалению, в функциональ-
ном плане парафразисы и вариации Т. Кибирова имеют мало обще-
го с приемами Тютчева и Лермонтова, вообще ряда поэтов прошлых
времен, эти приемы использовавших (парафразисы писали у нас еще
в XVIII веке Ломоносов, Тредиаковский, Сумароков и многие
другие). Подобные «постмодернистские» парафразисы и вариации
типологически ближе всего к вялой пародии — как в случае с цити-
ровавшимся образчиком пересмеивания Кибировым философских
стихов Тютчева. Но вот и собственные философствования «постмо-
дерниста», видимо, претендующие на «трагизм»:
Объективности ради мы запишем в тетради:
Люди — гады, и смерть неизбежна.
Зря нас манит безбрежность, или девы промежность.
Безнадежность вокруг, безнадежность.
Впрочем, в той же тетради я пишу Христа ради:
Ну не надо, дружок мой сердешный!
Вихрь кружит центробежный, мрак клубится кромешный...
Ангел нежный мой, ангел мой нежный!
Мышление Т. Кибирова, как и «маньеристов», перенасыщено ли-
тературными мотивами — жизнь как таковая идет где-то там, извне.
Цинизм тут деланый («люди — гады», «девы промежность» и т. п.),
пессимистические «философствования» все-таки опять банальны,
литературные реминисценции («ангел мой нежный») невыразитель-
ны — словом, все вместе вряд ли создает смысловую основу для серь-
езного и глубокого поэтического произведения. Многое портят все
та же «самоценная» непросыхающая ирония и наигранность, поза.
Перед нами снова «эстетика капустника» — мы о ней уже говорили
в этом пособии.
182
Сказанное все-таки не относится или почти не относится к наи-
большим удачам Кибирова — например, к его «державинскому» цик-
лу. Тем не менее, повторим, стихотворчество для него — род игры.
«Неуловимый налет игры» присутствует едва ли не на всех его про-
изведениях.
Имеет ли подобное творчество право на существование? Разу-
меется имеет, однако с общепонятными нравственно-этическими ог-
раничениями. Пошлость внелитературна. Кроме того, необходимо
ясно сознавать скромное место такого творчества в системе русской
поэзии. (Это относится не к одному Т. Кибирову, но еще в гораздо
большей степени к Ю. Арабову, опубликовавшему в 90-е годы не-
сколько стихотворных подборок в журнале «Знамя» и книгу «Про-
стая жизнь» (1991), С. Гандлевскому с его книгой «Праздник»
(1995), В. Друку, издавшему книгу «Коммутатор» (1991), И. Ир-
теньеву, автору сборника «Ряд допущений» (1998), и др.) Самоцен-
но-игровое творчество — неизбежно поэтическая периферия, задвор-
ки литературы. У поэзии на протяжении веков неизменно были дру-
гие, куда более важные задачи. То, что в 90-е годы поэзия уделяла
несомненно очень много внимания подобному занятию, никак не
говорит в ее пользу. Напротив, это вернейший симптом упадка.
В 1705 году поэт и теоретик литературы Феофан Прокопович пи-
сал в «Поэтике», что «сам предмет, которым обычно занимается по-
эзия, придает ей огромную важность и ценность. Поэты сочиняют
хвалы великим людям и память о их славных подвигах передают
потомству... Затем многие поэты поведали о тайнах природы и о
наблюдениях над движением небесных светил». «Точно так же», —
продолжал Прокопович, — поэты сочиняют «хвалы святым, хвалы
самому Богу». «Столь великому значению поэзии, — заканчивает
он, — не могут повредить и некоторые срамные стихотворения,
сочиненные людьми с большим, но бесстыдным дарованием»’.
Люди с небольшим и бесстыдным дарованием, а также с большим
бесстыдством без всякого дарования более часты *в литературе;
сегодня они часты особенно. Однако их сочинения тем более не со-
ответствуют высоким задачам поэтического искусства. Короче, слова
Ф. Прокоповича остаются верными и в конце XX века.
Особый комментарий, с привлечением немалого количества со-
временных примеров, мог бы быть дан, кстати, его упоминанию о
«срамных» стихотворениях. Уж этого добра в 90-е годы печаталось
предостаточно. Еще хуже то, что их не раз пытались глубокомыс-
ленно изучать, искусственно «приплетая» к ним и бахтинский кар-
навал, и его же профанацию (речь идет о терминах, используемых
1 Прокопович Феофан. Сочинения. — М.; Л., 1961. — С. 341.
183
в книгах М. М. Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского» и
«Творчество Франсуа Рабле») — лишний пример того, что от вели-
кого до ничтожного, как и от великого до смешного, один шаг. Тем
не менее у такого рода литературы в 90-е годы были и энергичные
пропагандист» г и >ретики», которые, если им поверить, якобы
обнаружили среди неизменно наивных в своей массе упражнений
отечественных «постмодернистов» «стереопоэмы», «деконструк-
ции», «архетипы» и т. д. и т. п. — лишний пример того, что звучные
слова (в другом применении нередко обладающие реальным смыс-
лом) можно имитационно прилагать к чему угодно.
Державин в «Памятнике», азатем Пушкин в одноименном «Па-
мятнике» силу свою видят в том, что Державин «первым дерзнул»
«В сердечной простоте беседовать о Боге /И истину царям с улыб-
кой говорить», Пушкин «чувства добрые» «лирой пробуждал»,
«восславил свободу» и «милость к падшим призывал»... До их ду-
ховности и гражданственности «постмодернизму», по правде ска-
зать, несколько далековато. Он всячески «пробуждал» легкомыс-
ленный хохот, смех, и, извините, нередко смех просто пошловатый.
Толкуют, правда, об «интеллектуализме» «постмодернистского»
творчества. Смысловое богатство — черта привлекательная, лишь
бы это не была имитация глубокомыслия. На самом деле за интел-
лектуализм у «постмодернистов» добрые люди часто принимают их
неотступную демонстрацию своей «начитанности». В «центонной»
поэзии «постмодернистов» раскавыченные «чужие» цитаты и ре-
минисценции сыплются как из рога изобилия. Центон, по класси-
ческому определению А. П. Квятковского, «род литературной игры,
стихотворение, составленное из известных читателю стихов како-
го-либо одного или нескольких поэтов; строки должны быть подоб-
раны таким образом, чтобы все «лоскутное» стихотворение было
объединено каким-то общим смыслом или, по крайней мере, строй-
ностью синтаксического построения, придающего ему вид закончен-
ного произведения»1. Однако такое изобилие немедленно ставит
вопрос о том. Для чего, в какой художественной функции все это при-
меняется авторами.
Художественные функции варьирования и стилизации, приме-
нения цитат, реминисценций потенциально могут быть весьма важ-
ными и серьезными. Об этом, пожалуй, ярче всего сказал не какой-
либо писатель или литературовед, а русский композитор. Кто?
Игорь Стравинский, которого в музыкальных кругах считают од-
ним из самых смелых новаторов XX века. Слова, о которых я завел
речь, привести уместно еще и потому, что Стравинский сопостав-
1 Квятковский А. П. Поэтический словарь. — М.. 1966. — С. 332.
184
ляет свою композиторскую работу и работу одного из крупнейших
поэтов нынешнего столетия. Он говорит в «Диалогах»: «Не пыта-
лись ли Элиот и я сам ремонтировать старые корабли?.. Настоящим
делом художника и является ремонт старых кораблей»1.
Пытаться ремонтировать старые корабли возвращать к жизни
заброшенные невнимательными (или отв лекшимися на нечто бо-
лее «современное») потомками стилевые т радиции, темы; углублять,
подхватывая, художественные идеи прошлого, давно кажущиеся
«наивными» поверхностному взору — возвращать нашему времени
культуру ушедших времен, одним словом! — эго благородное и не-
обходимое дело. И уж во всяком случае оно не означает присвоения
себе «чужого». Любят, например, повторять, не особенно вдумыва-
ясь в их суть, известные слова Достоевского про «всемирную от-
зывчивость» Пушкина, про его способность к «перевоплощению
своего духа в дух чужих народов» и про то, что в этом — «нацио-
нальная русская сила» его гения. Но многие ли литературоведы ис-
следовали, в чем конкретно состоит пушкинская «отзывчивость»?
Во всей необходимой конкретике и подробностях суть «перево-
площений» в пушкинском творчестве рассмотрел когда-то академик
В. В. Виноградов2. Точно мощный водоворот, втянуло это творчест-
во в русскую культуру, переплавило, иначе говоря, в национальном
горниле множество разнохарактерных смысловых «сгустков», от-
крыв при этом в простом — сложное, преобразив наивное в философ-
ски-мудрое (либо создав конгениальный русский вариант тех или
иных инолитературных образно-сюжетных коллизий, как в случае
с пушкинским «байронизмом») и придав вселенскоезвучаниетому,
что в своей первой жизни (в иной национальной культуре) говори-
ло еле слышным слабым голоском... Вспомним хотя бы «Маленькие
трагедии» Пушкина, его антологическую лирику, «Песни западных
славян»! Это сделал для своей молодой тогда литературы великий
поэт огромной страны, по сей день занимающей необозримые тер-
ритории Евразии, на протяжении XIX — XX веков многократно вли-
явшей на судьбы всего человечества (борьба от имени христианского
мира с исламом на Востоке, с Наполеоном па Западе, Октябрьская
революция, победа во второй мировой войне)... После Пушкина
русская литература вышла на первое место в Европе. Лучшим евро-
пейским писателем люди на Западе (братья Гонкуры, Жорж Санд,
Альфонс Доде и др.) па разные голоса называли уже Тургенева, Лев
Толстой позже стал своего рода литературным «гуру» для людей
1 Цит. по кн/. Друксип М. С, Игорь Стравинский. - Л., 1982. — С. 91; см.
также отечественное издание: Стравинский Игорь. Диалоги. — Л., 1971.
2 См. в кн.: Виноградов ВВС гиль Пушкина. М., 1940.
185
во всем мире. А Достоевский, а Шолохов, а Булгаков! Но почву для
них когда-то создал именно Пушкин.
И в других искусствах идет «ремонт старых кораблей», нужный
для тех же важнейших целей. И вот Стравинский окрашивает ин-
тонациями XX века вызванные им из прошлого темы «наивных»
менуэтов, жиг и чакон, исполненные грациозного самолюбования
формы композиторов эпохи барокко... Отсюда же — «Моцартиана»
Чайковского и «Шопениана» Глазунова, парафразы Баха, Генде-
ля, Моцарта, Листа...
Сегодня литературе, как в пушкинскую эпоху, требуется ради-
кальное смысловое обогащение. В поэзии это особенно ощутимо.
Не «рывок» — отечественной литературе не к лицу тщиться кого-то
«догнать и перегнать». Нет, самоуглубление — путем сосредоточения
на самой себе при максимальной открытости вовне, т. е. все той же
«всемирной отзывчивости», которая всегда была одной из самых
сильных наших сторон. (Впрочем, одновременно — одной из самых
слабых, но это уже особый вопрос.) Нужен поиск, выводящий к за-
брошенным отмелям, где рассыхаются забытые «старые корабли».
В искусстве очень многое можно, но одного нельзя — отбрасывать с
пренебрежением прошлое, как мы сделали в XX веке (да еще под
выспреннюю декламацию о «верности традициям»). Нельзя отбра-
сывать прошлое и в неявной форме, превращая его в неприкасае-
мую музейную диковину.
Современный модернизм и «постмодернизм», однако, никак нель-
зя признать осуществляющими этого рода «ремонт». Задача если и
понята, то пока вульгарно, с «точностью до наоборот». Корабли долж-
ны плавать, а не рассыхаться ни на отмелях, ни даже на пьедесталах.
Или, используя другое сравнение, старыми мощными инструмен-
тами надлежит работать, но они обретают смысл только в результа-
те умелого применения. Воссоздавать старые инструменты ради того
лишь, чтобы на них глазеть — тем более глазеть, глумясь и потеша-
ясь, — почти бессмысленно. Равным образом само по себе массовое
сочинение центоиов имеет не более смысла, чем имело бы, предпо-
ложим, массовое сочинение акростихов, буриме, сонетов и т. п. По-
ка оно замкнуто на себе, т. е. не функционально, оно остается не более
чем игрой, которая на протяжении 90-х годов делалась все более мо-
нотонной (впрочем, она до известной степени попадала в унисон с
претендующими на юмористический тон, как правило, глупейшими
стихотворными рекламными клипами 90-х). Между тем поэт — не
ерник, не паяц, не изобретатель метафор, не сочинитель стихотвор-
ных ребусов, не гриб-трутовик, паразитирующий на стволах здо-
ровых самостоятельно растущих деревьев, а если мастер, то отнюдь
не «мастер скандала и эпатажа». Потому и ошибается стихотворец,
186
основную цель свою видящий в вышеперечисленном (как и вообще
в «обновлении» внешней формы), что пропорционально подобным
его усилиям обычно ослабевает главное для поэзии — своеобразие
мысли. Когда такое своеобразие не входит в авторские цели, в его
«самозадание», мысль «провисает», выглядит вялой, безликой.
И потом, будем уж до конца откровенны и прямы: ну какие из
«постмодернистов» (не тех, которые теоретически возможны, а тех,
которые реально есть) «формалисты»! Внешняя форма и техника
стиха у них обычно как раз до непонятного слабы и монотонны.
В 1992 году в Петербурге умер Олег Григорьев, при жизни долго
печатавшийся как детский поэт, по самиздату же известный как автор
многочисленных, опубликованных позже «страшилок», исполненных
черного юмора (к сожалению, порой невзыскательного), поэт с сюр-
реалистическими наклонностями и таковым же складом психики.
Григорьев Олег Евгеньевич (1943—1992) — поэт, автор книг
« Чудаки» (1971), «Витамин роста» (1980), «Говорящий ворон»
(1989), «Стихи. Рисунки» (1993).
Он чем-то напоминает ленинградских обериутов («Вышел на
Невский из кабака. На окне мальчишка лохматый Показал мне три
языка, Потом четвертый, потом пятый...»), а кое-где проглядывают
как бы стихотворные вариации маскируемых иронией трагических
мотивов Венедикта Ерофеева. В среде «постмодернистов» О. Гри-
горьев, что называется, не сановит — его редко вспоминают. Между
тем он-то как раз и был в их кругу почти единственным поэтом с
довольно богатой и разнообразной техникой. Он, простите, хоть
рифмовать умел по-человечески и даже интересно эксперименти-
ровал с рифмой и ритмикой в футуристическом духе: «Сачком пой-
мал я гения И оторвал крылышки. Сижу на кухне весь день я. Рвется
пар из-под крышки», «Купил я капусту и свеклу, Стою на кухне,
варю щи. Раздался звон, посыпались стекла, В дом ввалились това-
рищи» — и т. д. и т. п. (гения/день я, крылышки/крышки, варю щи/
товарищи). Но даже по этим примерам видно, что у О. Григорьева
есть стихи, которые прочно западают в память еще и по причинам
смысловой оригинальности и силы. Как вот это:
Четверорукими ногами
Макака к дереву идет.
Четвероногими руками
Она бананы с веток рвет.
Поэзия — особая смысловая стихия.
Если это так, то по-настоящему плодотворны те поиски и, если
Угодно, «эксперименты», которые изощряют именно ход поэтичес-
кой мысли, открывают какие-то глубины смысла. Напомним об одном
187
великом русском поэте, работа которого по своему характеру совер-
шенно не вяжется, конечно, с «измами» нынешней литературы. Этот
человек творил поэзию спокойную и классически ясную. Но одно-
временно его поэзия, без преувеличения, непостижимо трудна по
своему смыслу и драматически одинока в своей непохожести на ко-
го-либо и на что-либо и в русской литературе, и за ее обозримыми
пределами. То есть это поэзия не просто «новаторская» или, допус-
тим, «экспериментальная» — это поэзия уникальная.
Речь о Федоре Ивановиче Тютчеве. Вот поэт, вот творчество,
где внешне, кажется, все «давно известно», но стоит вглядеться, и
что ни шаг, то парадокс, то загадка. Вот где есть чему учиться!
Не «пересмеивать» его стихи, как захотелось сделать Т. Кибирову,
а всерьез учиться.
Говоря о Тютчеве, часто вспоминали рассказанное третьим из Ак-
саковых — Иваном Сергеевичем, тютчевским зятем. Иван Аксаков
подчеркивает, что поэт в жизни своей почти не говорил и почти
ничего не писал по-русски. Так сложилась жизнь — галломания ро-
дителей, долгие годы за границей, две жены-немки, потом — ари-
стократические салоны Петербурга, где опять-таки положенная по
этикету галльская речь... Но зато стихи, указывает Аксаков, писа-
лись только по-русски (несколько альбомных французских экспром-
тов не в счет). Про это тютчеведы помнят. Только трактуется все
связанное с тютчевским русским языком упрощенно (поэт-де «сбе-
рёг» родную речь для поэзии).
В. Гумбольдт когда-то точно сказал, что язык есть первое произ-
ведение любого народа. Еще нет фольклора, нет литературы — сло-
вом, вообще нет того, что первоочередно ассоциируем мы со словом
«культура»! — но уже есть язык. Язык — материализация народного
духа, его глубинной сути. По языку можно постигну! ь многое в
характере народа, увидеть, к чему народ предрасположен (поэзия,
предпринимательство, философия и др.). Мысли Гумбольдта совер-
шенно верны. Но ведь то же самое можно отнести и к отдельной
личности! Вообразите себе человека, который на данном языке де-
лает одно-единственное: пишет стихи. Слово Ивану Аксакову:
Тютчев, «по его собственному признанию, тверже выражал свою
мысль по-французски, нежели по-русски, свои письма и статьи
писал исключительно на французском языке и. конечно, на девять
десятых более говорил в своей жизни по-французски, чем по-рус-
ски» (здесь и далее цитируется аксаковская «Биография Федора
Ивановича Тютчева» по московскому изданию 1886 года).
И об этом не забудем: «Тютчев обладал способностью читать с
поразительной быстротою, удерживая прочитанное в памяти до ма-
лейших подробностей, а потому начитанность его была изумитель-
188
на» (И. Аксаков). Итак» жизнь оберегала его могучую память от за-
сорения всяким бытоговорением, зато русская поэзия вся эту па-
мять насквозь пропитала. И вот у такого человека весь его «личный»
русский язык абсолютно, без остатка растворяется в одном лишь
роде «говорения» — поэтическом.
Таким образом, пускай с поправкой на аксаковскую «десятую»,
но надлежит прямо и твердо сказать: парадокс это или не парадокс,
диковинно это или не диковинно, только поэзия Тютчева есть его
русский язык, а язык Тютчева есть его поэзия. Если первейшее
творческое деяние каждого народа и каждого отдельно взятого чело-
века (с его детства) — пробуждение в глубинах своего «я» родного
языка, то в своеобразной личности и своеобразной биографии
Тютчева закон этот преломился так. Полностью уйдя в поэтическое
«говорение», Тютчев на протяжении жизни продолжал свое личное
языкотворчество не просто для поэзии, а в качестве поэзии.
Записывая новые стихотворения, Тютчев, по сути, закреплял на
бумаге фрагменты того непрерывно движущегося, клубящегося и
протекающего в его душе «меж черновиком и беловиком» незавер-
шимого и недостижимого, как гегелевская «абсолютная идея»,
поэтического Произведения, в которое превратились его русская
грамматика, его лексика, его синтаксис. Другие фрагменты так и не
«закрепил» — не записал. Несомненно, что родной язык в тютчев-
ской душе жил не так и не для того, как и для чего он бытует в любом
из нас, принужденных по причинам объективным повседневно раз-
менивать родной язык на пустяки. Эта неотменимая и неумолимая
объектив!гость приводит к печальным результатам: все мы в какой-
то мере «глухи», у всех ослаблено знание «лица языка», его целост-
ного облика, а раздутые мелочи, частности для нас порой на первом
месте. Что говорить! В своем однобоком и плоскостном «знании
языка» люди нередко за деревьями не видят леса.
Тютчеву, бывало, востроглазые критики указывали на «странно-
сти» языка в его стихах и, упирая на многолетний отрыв поэта от
родной почвы, стыдили за разлад с русской грамматикой. (Даже
Иван Аксаков защищает Тютчева от подобных критиков с дипло-
матическими оговорками.) Между тем Тютчев явил своему народу
впервые (либо восстановил) или не замеченные ранее русскими по-
этами, или забытые способы художественно-речевой смыслопере-
дачи... Рекомые «странности» — просто разрозненные, чуть просту-
пившие вовне следы тютчевских раскопок в смысловом потенциале
родного языка. Безусловно, после «постмодернизма» поэты смогут
многое открыть именно на таких тютчевских дорогах!
Поэзии 2000-х годов предстоит, образно выражаясь, пойти впе-
ред, но при этом одновременно как бы «назад, к Тютчеву». Помимо
189
великой значимости его стихотворений как таковых, колоссально
значение открытых в них путей развития мысли. Поэзии необхо-
димо их, эти пути, освоить. Пушкинская стилевая традиция разра-
батывается уже почти два века, тютчевская пока совершенно не
воспринята. В. Гумбольдт когда-то предложил понимать стиль как
«отражение картины внутреннего развития мысли», т. е. отражение
особого хода мысли, присущего данному художнику1. И может быть,
глубже всего проникнет в Тютчева тот, кто сумеет в себе вырабо-
тать навык к «слиянию» его стихотворений в нечто высшее, незри-
мую субстанцию,—как бы к чтению «поверх текстов». Вместе с тем,
несмотря на эпиграмматическую краткость, в стихах Тютчева со-
средоточено сложнейшее содержание. Так есть же и какие-то «ма-
териальные» средства, которыми он достигает этого эффекта! И в
общем сориентироваться в этих средствах можно—в той мере, в
какой можно и уместно проникнуть в «творческую лабораторию»
художника. Так, Тютчев мыслит «полюсами», между которыми —
гигантское «смысловое расстояние» (Хаос — Гармония, Мир Жи-
вых — Мир Теней, Смерть — Сон и т. п.). Реальный фонтан внезап-
но превращается у него в «смертной мысли водомет» («Фонтан»),
тень от дыма — в картину жизни человеческой ( « Как дымный столп
светлеет в вышине»). Увиденные по пути из родного Овстуга «два-
три кургана» «да два-три дуба», которые «выросли на них», побужда-
ют (без всякой мотивировки, постепенности, плавного перехода —
как поступил бы, пожалуй, любой поэт-современник) вознестись
фантазией в необозримые натурфилософские сферы:
Природа знать не знает о былом,
Ей чужды наши призрачные годы,
И перед ней мы смутно сознаем
Себя самих — лишь грезою природы.
Поочередно всех своих детей,
Свершающих свой подвиг бесполезный,
Она равно приветствует своей
Всепоглощающей и миротворной бездной.
В сюжетах Тютчева часто намечаются лишь крайние смысловые
точки, как тут. Самому читателю в воображении своем «писать»
здесь, добираться к «истокам», заполняя содержанием огромное
межполюсное пространство! Причем Тютчев делает озадачивающие
пропуски не просто в поэтическом своем синтаксисе — он оставля-
’ См.: Гумбольдтп В. Избранные труды по языкознанию. — М., 1984. —
С. 187.
190
ет бездонные пропасти в самом развитии мысли (синтаксическая
отрывочность и ей подобные особенности речевой формы — лишь
внешние проявления этих смысловых бездн!). Выражаясь по-ино-
му, Тютчев особым образом пользуется эллипсисами. И Тютчева
даже не стоит обставлять оговорками: «Конечно, от такого отноше-
ния к русской речи случались подчас синтаксические неправильно-
сти...» (И. Аксаков). Во-первых, вряд ли тут неправильности. Ака-
демик Ф. И. Буслаев еще в 40-е годы XIX века подметил: «Русская
речь отличается опущениями»; «эллипсис иногда так сжимает пред-
ложение, что трудно оное распутать по синтаксическим частям;
напр., он первое ученье ей руку отсек; впрочем, мысль понятна и
притом сильно выражена, ибо два предложения нечувствительно
сливаются и взаимными силами усиливают мысль»1.
Во-вторых, именно тут, в речевом микрокосме, надо бы и ловить
жар-птицу тютчевской философии, на которую искатели тщетно рас-
ставляют тенета в его сюжетах. Язык Тютчева — целая «миротворная
бездна» философии. А язык, как я уже посягал утверждать, и есть по-
тайное Большое Произведение Тютчева-поэта. Оно, это Произведе-
ние, являло лишь свои отдельные грани или разрозненные частицы,
давая ведомые нам, читателям, воплотившиеся в стихи «выплески».
Главное, основное так и не запечатлелось на бумаге, осталось навсегда
в душе поэта. В каком-то смысле можно сказать: поэзии XXI века пред-
стоит написать стихи, не написанные Тютчевым... Эти стихи предсто-
ит написать (или записать?) тем, кто по-тютчевски поэтические свои
искания сосредоточит не в сфере внешней формы, узко понятой тех-
ники, а в смысловых глубинах родного языка...
Здесь мы, однако, невольным образом возвращаемся к модерни-
стам. Дело в том, что о языке-произведении, о языке-герое и языке-
теме творчества рассуждают обычно, имея в виду не Тютчева с
аристократическим совершенством его поэзии, а совсем другого
автора, отличающегося от Тютчева как земля от небес, — Велимира
Хлебникова. Надо их «размежевать».
Хлебниковский «язык-произведение», конечно, основан на иных
началах. И — с какой симпатией ни относись к Хлебникову — вряд
ли его работа с языком плодотворнее тютчевской. Как бы не наобо-
рот. По сути, эти два художника—полная друг другу противополож-
ность. Именно там, где обдуманно и тактично замолкает тютчевская
муза, раздается голос Хлебникова. Судите сами. Тютчев постигнул
степень неопределенности человеческого взаимопонимания. Сколь-
ко горечи в его сетовании:
1 Буслаев Ф. И. О преподавании отечественного языка. — Л., 1941. —
С. 181-182.
191
Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется,—
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать...
Лучшие люди XIX века мучились тем же. «В самом ли деле мы
Понимаем друг друга? — вопрошал В. Ф. Одоевскцй в «русских
ночах». — Мысль не тускнеет ли, пройдя через выражение?»’ «Вся-
кое понимание поэтому всегда есть вместе и непонимание, всякое
согласие в мыслях и чувствах — вместе и расхождение», — заключал
В. Гумбольдт* 2. А. А. Потебня доказывал: «Говорить — значит не
передавать свою мысль другому, а только возбуждать в другом его
собственные мысли»3. Не случайно Потебня был одним из первых
исследователей Тютчева и так любил его знаменитое «Silentium!».
Тютчев в «Silentium!» излагает целую философскую программу:
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи,—
Питайся ими — и молчи.
Хлебникову же, напротив, словно дела нет, поймут ли его. (Я не
гадаю, хорошо это или плохо, лишь отмечаю сам факт.) Ведь в сво-
их исканиях он то и дело «взрывает» истоки родного языка и его
корни (последние — как в смысле метафорическом, так и в строго
языковедческом, если помнить о его неологизмах). Хлебников со
своим эпатажем то и дело неосторожно или демонстративно «воз-
мущает ключи» — ну и поднимает, само собой разумеется, немало
смысловой мути! Более того, его «Смехачи» звучат раскатистым иро-
ническим хохотом, отвечающим на тютчевские сомнения, «как от-
зовется», будет .ли понято слово поэта. Поймут! Мы, будетляне,
заставим ик понять. Устроим «Заклятие смехом»! И вот оно:
О. рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачи!
Что смеянствуют
•*. смеяльно,
• О, засмейтесь усмеяльно! О...— и т. д.
’ Одоевский В. Ф. Русские ночи. — Л., 1975. — С. 24.
2 Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. — М., 1984. — С. 84.
3 Потебня А. А. Эстетика и поэтика. — М., 1976. — С. 541.
192
Итог общего футуристам волюнтаризма в отношении к читате-
лю сказался и на Хлебникове. Спонтанное и смутное ощущение, что
был это человек огромного таланта, живет во многих людях. Ио
читать так, как читают поэзию (Пушкина, Тютчева, например), мно-
гие его творения невозможно. Рискнем заявить, что неточно само
выражение «поэт Хлебников». Хлебников кто угодно — гений, фе-
номен, чудо XX века и т. п., но звать его поэтом узко и часто неверно
потому хотя бы, что историософские вычисления были частью его
натуры не менее существенной, чем потребность облекать свои вы-
воды в стихотворную форму, а его мифологизирующие язык опыты
над лексикой и синтаксисом зачастую совершенно независимы от
каких-либо собственно поэтических задач. И читатель сам себя вво-
дит в заблуждение, если относится к хлебниковскому творчеству в
его целом как к поэзии в обычном смысле слова. Это особое синте-
тическое творчество, характерное для серебряного века (но в случае
с Хлебниковым беспримерно яркое)1. Вяч. Иванов писал: «Так как
мы живем доселе в мире трех измерений и пяти внешних чувств,
<...> то центробежные влечения одиноких художников невольно за-
носят их не в пустоту, где могли бы образоваться новые миры форм,
а в смежные солнечные системы, в угодья соседних Муз, и воззыва-
ют двусмысленные гибридные формы творчества, оказавшегося не
in artibus, но inter artes».
Иванов видит объяснение таких влечений «в относительном ис-
тощении равно творческих, как и воспринимательных энергий, в
некоторой старческой нашей изношенности, требующей либо раз-
дражений легчайших и утонченнейших, либо аккумуляции впечат-
лений, чего-то варварски изысканного, вроде соединения наслаж-
дений поэзией, музыкой, живою пластикой, красками и запахами
одновременно»2. (В случае с Хлебниковым к перечисленному Ива-
новым следует прибавить математику, грамматику и кое-что еще.)
Впрочем, футурист Хлебников очень мало заботился о том, что-
бы вызвать в ком-то своими произведениями «эстетическое наслаж-
дение». Волновало его нечто, иное — что есть смысл, семантика:
возможно ли вовлечь сей феномен в меняющие его природу пре-
вращения. Искусство всегда этим занято? Да, но косвенно-резуль-
тат художников заботит больше, чем процесс (обычного читателя
черновики и варианты не интересуют). Лабораторию, мастерскую
не показывают — показывают продукцию. Этого же человека, похо-
же, интересовал именно поиск, процесс (и очень мало результат).
1 О синтезе в искусстве см.: Минералова И. Г. Русская литература серебря-
ного века. Поэтика символизма. — М.. 1999.
2 Иванов Вяч. Борозды и межи. — М., 1916. — С. 339—340.
43-1227 193
Стихи он переделывал, не умея остановиться, непрерывно работая
на процесс ради процесса. И даже его стихотворные произведения
(тс, где без математики и тому подобной «непоэзии») — это поиск, в
самом себе переживающий свой непрерывный «итог». Это семан-
тика в чистом виде. Смысловое движение, которое можно созерцать,
по-своему переживать, от которого можно получать импульс для соб-
ственного творчества... Словом, сегодня важно читать Хлебникова,
но нужно заранее быть готовым читать его совершенно особым зре-
нием. Соответственно можно призывать творческих людей сле-
довать за Хлебниковым. Но только следовать за ним поэтам надо
совсем не так, как пытаются нынешние модернисты, «постмодер-
нисты» и т. п. Не так и не в том.
Пафос автора этих строк, в сущности, прост. Есть скрытая и
незримая (в отличие от внешней формы) сфера иной формы —
внутренней, О ней и шла речь, и эта сфера действительно таит
по сей день не востребованные поэзией смысловые пласты и глу-
бины. В них, этих глубинах, и сделал важнейшие стилевые от-
крытия Тютчев (как, впрочем, и Хлебников — хотя это совсем
иные открытия). (Трудно возразить что-либо конструктивное по
поводу сказанного выше о языке-произведении Тютчева, о нова-
торстве Тютчева и Хлебникова в сфере внутренней формы, се-
мантической уникальности их творчества и его значимости для
поэтов будущего. В таких случаях обычно не возражают, а при-
бегают к туманно-многозначительным оборотам типа «это спор-
но» или иным образом уводят от сути дела. Но бесспорно лишь
банальное.) Ну а проникнуть туда, где работали Тютчев и Хлеб-
ников, современным поэтам и поэтам будущего можно, навер-
ное, только при наличии природой отпущенных творческих сил.
Тут ведь внешними эффектами не возьмешь. Тут необходим
крепкий художественный дар. Если он есть, беспокойство о «при-
знании» и «непризнании» как-то само собой отходит на второй
план. Нс случайно оба — и Тютчев и Хлебников — об этом самом
не особенно-то беспокоились...
Краткости ради сверну дальнейшие сентенции, заменив про-
заическое разъяснение моей личной позиции по поводу идей
«Silentium!» и «Нам не дано предугадать...» еще одним своим сти-
хотворением — как раз на тему читательского понимания и литера-
турного «признания»:
Бродит время по хоромам,
тени бродят и огромны —
вещь высвечивает Хронос
с разных точек фонарем.
194
И стекают вслед неясны
(как в бутылочном стекле!):
суть светлеет, и нюансы
перемещаются в стихе.
Тени страшны, тени гулки.
Канделябр на стену прет.
Точно монумент чугунный,
встало классика перо.
Был новатор. О Камены!
Жил на тощий гонорар.
...Стих в канон окаменеет,
гений станет генерал.
Хронос ходит, плыл кругами,
прет прозрение повально...
Запинаемся, ругая —
пауза... Заря похвал.
И возлюбим чей-то птичий,
певший там — в лесу, левей.
И «сумбур формалистический»
назовется «соловей».
Впрочем, тут вот что еще неотменимо обязательно: чтобы дар у
чсловека-то был дар Божий. А не чей-либо иной.
Что до «постмодернизма», то как сумеет (и сумеет ли) он вы-
путаться из своих трудностей, судить не беремся. Он существует
в отечественной литературе не менее десяти лет. Его представи-
тели имели время показать, на что они способны. Сегодня уже
совершенно очевидно: «постмодернистам» явно не о чем писать.
Судьба Родины, патриотическая тема, вообще гражданские про-
блемы их как творцов не волнуют — это для них абстрактные
категории и даже предмет издевок; философская лирика пред-
полагает крупный масштаб личности, а он ни у кого тут пока не
обнаружен; чистой лирике, теме любви мешает проявиться
общий им цинизм. Отсюда весь их «интеллектуальный» кич.
К тому же, повторяем, данное литературное течение так и не вы-
двинуло Поэта с большой буквы. Это, кстати, главное. «Аван-
сы», которые щедро выдавали некоторые критики участникам
этого течения, оказались в общем преждевременными. Но в
любом случае в свое время (и, очевидно, уже скоро) «постмодер-
низм» естественным порядком сойдет со сцены, а потому едва
ли не больший интерес вызывает то, что будет после него.
131
195
Сказанное выше в целом относится и к «постмодернизму» в про-
зе. Правда, нельзя не оговориться, что последний во многом отличен
от поэтического. Проза имеет свои законы, с которыми излюблен-
ные, но однобоко освоенные «постмодернистами» парафрастические
приемы (стилизация, вариация, реминисценция и пр.) согласуются
по-иному. Приведем в пример роман Виктора Пелевина «Чапаев
и пустота» (Знамя..— 1996. — № 4—5). Сюжет фантасмагоричен.
Здесь и революция, и Чапаев, и Останкинская башня, и Шварценег-
гер, и многое другое. В центре, однако, стилизованное повествование
о приключениях рассказчика на бегло набросанном фоне граждан-
ской войны, известные деятели которой, а также основные персо-
нажи «чапаевского» фольклора сталкиваются автором самым не-
ожиданным образом:
«На белых скулах Котовского выступили два ярко-красных пятна.
— Да, — сказал он, — вот теперь понял. Поправил ты меня, Васи-
лий Иванович. Крепко поправил.
— Эх, Гриша, — сказал Чапаев печально, — что ж ты? Ведь сам зна-
ешь, нельзя тебе ошибаться сейчас. Нельзя. Потому что в такие места
едешь, где тебя уже никто не поправит. А как скажешь, так все и будет.
Не поднимая глаз, Котовский повернулся и выбежал из амбара на
улицу.
— Сейчас выступаем, — сказал Чапаев, убирая дымящийся маузер
в кобуру. — Не поехать ли нам с тобой в коляске, которую ты вчера
у Гришки отыграл? И поговорим заодно.
— С удовольствием, — сказал я.
— Вот я и велел запрячь, — сказал Чапаев. — А Гришка с Анкой на
тачанке поедут.
<...>
— Петька! — закричал сзади Чапаев, — пора!
Я похлопал коня по шее и пошел к коляске, косясь на тачанку, где
уже сидели Анна и Котовский. Анна была в белой фуражке с красным
околышем и простой гимнастерке, перетянутой ремешком с малень-
кой замшевой кобурой. Синие рейтузы с узким красным лампасом
были заправлены в высокие ботинки на шнуровке. В этом наряде она
казалась нестерпимо юной и походила на гимназиста. Поймав мой
взгляд, она отвернулась».
Достаточно прочесть на фоне этого отрывка сопоставимый по
объему отрывок из романа «Чапаев» Дмитрия Фурманова, чтобы
убедиться, насколько Пелевин проигрывает ему в словесном мас-
терстве и лексико-синтаксическом богатстве. Сюжетная фантазия
«постмодерниста» впечатляет, но его работа с языком невыразитель-
на — личного «слога» в общем-то нет, нет и умения стилизовать
196
эпоху в языковом плане. Вряд ли есть и семантическая сверхзадача,
ради которой имеет серьезный смысл создавать подобные компози-
ции. В конце концов для полного, так сказать, сюрреализма рас-
сказчик уезжает со своим Чапаевым на броневике во Внутреннюю
Монголию: «Чапаев совершенно не изменился, только его левая
рука висела на черной полотняной ленте. Кисть руки была пе-
ребинтована, и на месте мизинца под слоями марли угадывалась
пустота».
Это произведение в большом ходу и почете у «постмодернистов»-
прозаиков и поклонников их творчества. Но в остальном почти вся
«постмодернистская» проза представлена куда более слабыми, чем
данный роман Пелевина (или другие его книги — например, роман
«Жизнь насекомых»), попытками писать «продолжения» известных
произведений мировой литературы и вариациями на их темы —
в основном вяло-ироническими. А между тем и здесь все могло бы
быть по-другому. (В русской литературе в прошлом делались весь-
ма серьезные опыты с подобными вариациями. Например, современ-
ный читатель, как правило, ничего не знает о вышедшей в 1959 году
и прочно забытой книге Бориса Иванова «Даль свободного рома-
на». Автор был человеком большой культуры и немалого писатель-
ского таланта. Он хорошо знал и художнически чувствовал пуш-
кинскую эпоху. Его произведение (автор обозначил его как роман)
представляет собой оригинальную «фантазию» на тему «Евгения
Онегина», исполненную любви к этой гениальной книге и интер-
претирующую по-своему ряд загадочных мест в пушкинском про-
изведении.)
Чтобы как-то закончить с темой «постмодернизма», к которому
(не в теоретико-литературном и философски эстетическом плане,
а в том виде, как он реализовался за десять лет) трудно относиться
как к серьезному, глубокому и перспективному явлению литерату-
ры, прибегнем к несколько неожиданному сопоставлению. У «пост-
модернизма» (в силу предельно ясных причин, о которых даже нет
смысла распространяться) немало клакеров в среде литературной
журналистики, и его «раскручивали» в 90-е годы с бешеной, хотя и
все более тщетной, энергией. Но в «литературном поле» этого
времени имеется другое внутренне сплоченное течение, которого ни
озабоченные судьбами «постмодернизма» круги, ни серьезные кри-
тика и литературоведение совершенно не замечали. С «постмодер-
низмом» это течение сходится в одном: в слабости литературной
техники, в сильном налете непрофессионализма и любительства.
Тем самым по значимости своей в этом плане оба явления анало-
гичны.
197
Речь идет о немалом количестве авторов, с большей или мень-
шей степенью яркости выражающих ныне в словесно-текстовом
творчестве свою политическую оппозиционность, — но в основном
не о гражданских поэтах как таковых, а преимущественно о непро-
фессионалах. Их искренние и чистые, горячие, хотя часто весьма
неровные в художественном отношении, стихи из года в год печата-
ли в 90-е газета НПСР «Патриот», реже газеты «День», «Завтра» и
некоторые другие немногочисленные издания. Множество таких
произведений вообще не попадало в печать и распространялось со-
всем в духе прежних времен путем самиздата. Наиболее заметные
авторы этого рода — Анатолий Лукьянов (Осенев), Владимир Гал-
кин, Владимир Гревцев и др.
«Октябрьский триптих» Осенева посвящен, например, «сороко-
винам» расстрела Белого дома:
Воронья стая над страной,
Горланя, реет.
Железом пахнет и войной.
Но воля зреет!
Идет прозренье, и не зря
В окошках свечи.
Сороковины октября —
Борьбы предтеча!
А Владимир Гревцев так возвращается в своих стихах к образу
все того же В. И. Ленина:
Я хотел бы услышать Ленина —
Коренастого волгаря,
Что задиристо и уверенно
Подается вперед, говоря.
В темном времени, в тронном Питере,
Где рябит от жандармских рож,
Я хотел бы слова его впитывать —
Так, как степи глотают дождь.
Я хотел бы, явившись к Ленину
В виде лапотного ходока,
Вдруг понять: мироеды — временны,
А Коммуния — на века!
Повторяю: степень художественно-творческой состоятельности
большинства этих авторов вполне аналогична степени состоятель-
ности обильно цитировавшихся и упоминавшихся выше «постмо-
дернистов». Уже поэтому, так много места уделив первым, неверно
было бы умолчать о вторых. Однако «постмодернисты» со своими
невнятно-ироническими «интеллектуалистскими» упражнениями
198
буквально заполоняют страницы журнала «Знамя» и некоторых дру-
гих, а стихи политических оппозиционеров всячески третируются.
Так что вопрос состоит не в том, чем они хороши, а чем они, собст-
венно, хуже «постмодернистов». То же обстоятельство, что им со-
вершенно чужды эгоцентризм и нарциссизм, широко распростра-
ненные в «постмодернистской» среде, что они искренне болеют
душой за Родину, за народ (пусть порой и формулируя это коряво),
говорит лишь в пользу таких выражающих себя, открывающих свою
душу в литературном творчестве идейных оппозиционеров. Оно, это
обстоятельство, придает их творчеству несомненную, пусть и спе-
цифическую, ценность, которой произведения «постмодернистов»
заведомо лишены. Так что у людей, имеющих наивность относить-
ся с пиететом к «постмодернизму» в его нынешней «любительской»
реализации, нет никаких оснований смотреть свысока на техничес-
кую непрофессиональность этих авторов. Объекты пиетета ушли от
них недалеко.
Но политически заостренным литературным творчеством зани-
маются, конечно, и профессиональные поэты — например, Игорь
Ляпин и Иван Савельев, Олег Шестинский и др. Жизнь подтолк-
нула, как говорится (или прямая честная душа побудила).
Так, у Ивана Савельева есть стихотворение «Нищий академик»
(1997), герой которого — доведенный до отчаянного положения
старый ученый, нищенствующий «полуживой академик», давно
изгнанный из заброшенной и разваленной властями в начале 90-х
«космической» отрасли. Фигура, принципиальную жизненно-фак-
тическую достоверность которой для «постсоветского» десятилетия
и доказывать не нужно. Как выражается автор, «Русь — бомжиха.
Век двадцатый. Академик хочет есть». Блуждая по центру Москвы,
по переименованным улицам, вдруг ставший не нужным стране со-
ветский ученый душой по-прежнему пребывает в великом и чистом
времени своей молодости:
... несет в душе былое:
Космос. Королев. «Восток»...
А его за фалды ловят:
«Гля, из цирка старичок!»
Известный поэт Олег Шестинский писал в том же 1997 году, об-
ращаясь к лицу, занимавшему тогда пост президента России:
Люди взывают в Ивановской области,
Чтя терпеливо права,
К вашей загадочной толстокожести,
Наш всероссийский глава.
199
Что им красивые радиопряники
Ваших невнятных речей,
Коль малышу на уроке ботаники
Грезится хруст сухарей?
Пытку психоза познал не наслышкою
Я на голодных ветрах,
Сверстников хоронил я мальчишкою
На Пискаревских во рвах.
Я вам отнюдь не читаю нотации,
Боль моя — смерти острей.
Вы — президент вымирающей нации,
Князь казнокрадов-рвачей.
Приведенные выше строки лишний раз напоминают, что поэзия
90-х годов богата интонациями и разнопланова(как, впрочем, и раз-
номасштабна). Яркой интимной лирики в эти годы было создано
заметно меньше, чем в любое из предшествующих десятилетий. Од-
нако современная политика окрасила стиховое творчество данного
времени весьма выразительно. В принципе это глубоко естествен-
но. В свое время друг Пушкина поэт князь П. А. Вяземский прозор-
ливо писал: «Политика, не кабинетная, не газетная, а в особенности
не уличная, не площадная, должна быть в некотором отношении в
сродстве с литературою и даже с поэзиею.
...когда
Поэзия не сумасбродство,
как сказал Державин, который в лучших своих одах был иногда го-
рячим и метким памфлетером и публицистом»1.
Разумеется, важный нюанс в том, что подразумевается не «улич-
ная» политика, т. е. не митинговое горлопанство, мода на которое в
недавнее время возобновлялась деятелями «перестройки».
Из поэтов поколения шестидесятников весьма ярко после долгого
перерыва проявила себя в конце десятилетия Белла Ахмадулина.
Ахмадулина Изабелла Ахатовна (род. в 1937 г.) — поэт, ав-
тор книг «Струна» (1962), «Уроки музыки» (1969), «Стихи»
(1975), «Метель» (1977), «Свеча» (1977), «Сны о Грузии»
(1977), «Тайна» (1983) и др. Живет в Москве.
Ее обширная публикация в журнале «Знамя» (1999. — №7) на-
помнила, что перед читателем одна из самых талантливых женщин-
1 Русские писатели о литературе. — Л., 1939. — Т. 1. — С. 198.
200
поэтов нынешнего времени (в середине 90-х Б. Ахмадулина издала
также книгу избранного «Самые мои стихи»). Эта публикация объ-
емом с книгу занимает изрядную часть журнального номера и состо-
ит из новых стихов. Стихи тематически разнообразны, хотя многие
написаны в одном месте — больнице. Им присуще подлинно ахма-
дулинское тонкое словесное письмо, порой изощренно-тонкое.
Когда о Битове...
(в строку вступает флейта)
я помышляю... (контрабас) — когда...
Здесь пауза: оставлена для Фета
отверстого рояля нагота...
Когда мне Битов, стало быть, все время...
(возбредил Бриттен, чей возбранен ритм
строке, взят до-диез неверно,
но прав) — когда мне Битов говорит
о Пушкине... (не надобно органа,
он Битову обмолвиться не даст
тем словом, чья опека и охрана
надежней, чем Жуковский и Данзас) —
Сам Пушкин... (полюбовная беседа
двух скрипок) весел, в узкий круг вошед.
Над первой скрипкой реет прядь Башмета,
удел второй пусть предрешит Башмет.
Когда со мной... (двоится ран избыток:
вонзилась в слух и в пол виолончель) —
когда со мной застолье делит Битов,
весь Пушкин — наш, и более ничей.
Нет, Битов, нет, достанет всем ревнивцам
щедрот, добытых алчностью ума.
Стенает альт. Неможется ресницам.
Лик бледен, как (вновь пауза) луна.
Младой и дерзкий опущу эпитет.
Сверг вьюгу звуков
гений «динь-динь-динь».
Согласье слез и вымысла опишет
(все стихло) Битов. Только он один.
(«Отступление о Битове»)
Ахмадулина — поэт на редкость искренний, чуждый свойствен-
ного многим шестидесятникам иронического «наигрыша» и позы.
Ее традиция — частью в серебряном веке, частью в поэзии 20-х го-
дов, но одновременно и в русской классике, которую опа любит и
чувствует — не «по-постмодернистски», а с настоящей глубиной.
Отсняли два новогодия,
стали досталью причин для кручин.
201
Март уж копит день многоводия
Алексея, что разбил свой кувшин.
Алексея звать с «ятью» надо бы,
по старинке Новый год повстречав.
То ль колдобины, то ли надолбы
нагадал мне воск, да при трех свечах.
Ляксей-с гор-вода, водяными ли
застращаешь ты меня, свят-свят-свят?
Мне сказали бы во Владимире:
хватит врать и алешки распускать.
Вот весна придет всемогущая,
под Рождественской мне не жить звездой.
Бледноликая, знай, Снегурочка:
станешь ростопель, истечешь водой.
Интересно, что Ахмадулина одна из немногих сохранила особую
культуру рифмы, которая отличала когда-то шестидесятников, но
позже была большинством из них утрачена. Это, например, рифма
«предударная»: рифмуются не только концы слов, как обычно, но
нередко их начала или середины (всемоГУщая/снеГУрочка). Для
Ахмадулиной также характерна приблизительная, «пунктирная»
прорифмовка слов насквозь: новогодия/многоводия, кручин/кув-
шин, надо бы/надолбы и др.
Когда-то имя Ахмадулиной могло звучать просто как еще одно
имя в ряду шестидесятников. Поскольку печаталась она всегда нечас-
то, то и многим не казалась первой в этом ряду, начинавшемся, как
следует напомнить, обычно именами Е. Евтушенко и А. Вознесенско-
го... Белла Ахмадулина на исходе XX века уже, по существу, женщина-
классик отечественной поэзии. Она не разменивала свой талант в конъ-
юнктурных политических играх, как Евтушенко, не ослабляла свои
произведения все более безнадежными попытками неуклонно следо-
вать за молодежной литературной модой, как Вознесенский. В то же
время никто из мужчин-шестидесятников не умел искренне, как она,
«любить товарищей своих», а тем более — пытаться вставать за них
горой в трудные минуты, как случалось делать этой хрупкой женщи не.
Песенная поэзия 90-х — особое явление. Подобно драматургии,
она рассчитана на синтетическое соединение с произведением дру-
гого искусства (музыка). Как и драматургия, она требует потому осо-
бого специального разговора. О песне советского времени написана
другая книга1.
1 Минералов Ю. И. Так говорила держава (XX век и русская песня). — М.,
1995.
202
Впрочем, есть один принципиально важный момент, который не
связан со второй ипостасью песни — музыкальной и целиком зави-
сит от словесного текста. Состоит он в том, что можно бы — в рабочем
порядке — наименовать «драматургическим» или «сценическим»
началом песенного стиля. У каждой песни, само собой разумеется,
свое особое лицо. Но такая «драматургичность» — черта универсаль-
ная. Это становится ясно и из анализа сборников фольклорных пе-
сен, и из разбора русских песен «писательского» происхождения.
Вот некоторые известные коллизии.
Тюремная камера; в ней узник; за окном, на фоне решетки, виден
молодой орел, пожирающий добычу («Сижу за решеткой в темнице
сырой», А. С. Пушкин). С первых строк четко обрисовано именно
«сценическое пространство», в котором звучит внутренний моно-
лог узника. Перед нами не просто статическая картина, а драматур-
гическое действие (переносить действие в темницу очень любила
песня фольклорного происхождения).
Другая сцена, другие декорации: столбовая дорога; мчащаяся по
ней тройка; слышатся звон колокольчика и пение ямщика («Вот
мчится тройка удалая», Ф. Н. Глинка).
Дорога; подымая пыль, проносится тройка; у колокольчика бе-
рущий за душу плачущий звук; этот плач навевает путнику фило-
софско-лирическое настроение («Тройка мчится, тройка скачет...»,
П. А. Вяземский).
Дорога над пропастью, по самому се краю погоняет коней (види-
мо, тройку) лирический герой, ощущая «гибельный восторг» от опас-
ности («Кони привередливые», Владимир Высоцкий).
Такая «сценичность» дополнительно осложняет синтетическую
природу песни. Анализируя словесный текст, мы всегда анализиру-
ем не песню как целое, а лишь ее часть, хотя и основную. Тексты
песен в XX веке писали такие крупные поэты, как Б. Корнилов,
М. Исаковский, В. Лебедев-Кумач, А. Фатьянов и др. Вместе с тем
для современной песни характерны фигуры авторов, объединяющих
в себе одном создателя текста, музыки и исполнителя (Ю. Ким,
И. Тальков, Б. Гребенщиков и др.; к их числу относились также
вышеупомянутый В. Высоцкий, А. Галич, А. Башлачев, Б. Окуд-
жава, Ю. Визбор и др.).
Юлий Ким (род. в 1936 г.) — типичный шестидесятник-пе-
сенник. Впрочем, он автвр нескольких пьес, одна из которых
парафразирует ряд мотивов драматургии и поэзии Маяков-
ского и называется «Баня во весь голос» (1990). В 90-е годы
Ким пробовал писать также детские пьесы («Иван-Царевич»,
«Сказка об Иване-солдате», «Кто царевну поцелует»). Пе-
сенное творчество с начала «перестройки» и в 90-е годы на
203
редкость политизировано («Адвокатский вальс», «Капризная
Маша», «Истерическая перестроечная», «Штатский марш»
и др.). Между тем Ким как поэт-песенник силен несомненно —
той наивной, но светлой студенческой романтикой, которая и
сделала его имя популярным в 60-е годы.
Игорь Тальков был прилюдно убит во время своего концерта в
конце 1991 года. Его убийце, как сие было характерно для того
времени, с циничной наглостью дали возможность неторопли-
во уехать за границу (в Израиль). Только тогда полуогласили
имя преступника. Пользовавшиеся огромной популярностью
песенная лирика Талькова, его яркая,хотя и наивная, песенная
публицистика теперь достояние прошлого. В 1992 году изда-
тельство «Художественная литература» выпустило его кни-
гу «Монолог».
Этот талантливый человек искренне любил Россию. В годы «пе-
рестройки», страшно обеспокоенный, каки многие другие патрио-
ты, «пошедшим процессом», Тальков пел:
Родина моя
Скорбна и нема...
Родина моя,
Ты сошла с ума.
(«Родина моя»*)
Он много написал стихов, где так и сяк изобличаются и винятся
за все «большевики» (например, «Товарищ Ленин, как у Вас дела в
аду?», «КПСС», «Кремлевская стена» и др.). Однако торжествую-
ще-злобная ирония, издевательство над «этой страной», которым
занимались в те годы и позже многие литературные индивидуумы,
Талькову совершенно чужды:
Я пророчить не берусь,
Но точно знаю, что вернусь.
Пусть даже через сто веков,
В страну не дураков, а гениев.
И, поверженный в бою,
Я воскресну и спою
На первом дне рождения страны,
вернувшейся с войны.
Борис Гребенщиков (род. в 1953 г.) живет и здравствует.
Песни Бориса Гребенщикова довольно популярны у молодежи.
Трагизма и тематической серьезности Игоря Талькова в нем, увы,
заведомо нет. А вот что есть:
204
Когда попал впервые Беринг
в Северо-Западный проход,
он вышел на пустынный берег,
а мимо ехал пароход.
Там Бонапарт работал коком,
но не готовил он еды.
Лишь озирал свирепым оком
сплошную гладь пустой воды.
Так мчался дико между скал он,
и резал воду как кинжал.
Увы, не счастия искал он,
и не от счастия бежал.
Легкий жанр — та стихия, в которой живет и естественно чувст-
вует себя этот поэт-песенник. Он долго возглавлял известную му-
зыкальную группу «Аквариум», в 90-е создал свою собственную.
Тексты пишутся Гребенщиковым часто в расчете на скачущую рит-
мику рок-музыки, а порой, видимо, и просто «подкладываются» под
нее. Как следствие, стихи, опубликованные в книге Б. Гребенщико-
ва «Дело мастера Бо» (1991), весьма неровны. Если у раннего Гре-
бенщикова явно слышны интонации песенных шестидесятников
(Визбора, Кима, Окуджавы и др.), то в позднейшие уже привнесе-
ны «постмодернистские» отзвуки:
Верю я, что сбудется предвестье,
мной предвосхищенное в мечтах,
и пройдет по тихому предместью
Лев Толстой в оранжевых портах.
И Тургенев, дурь смешавший с дрянью,
дружески прошепчет в ухо мне:
Чу. смотри, Есенин гулкой ранью
поскакал на розовом слоне.
Воздержусь от комментариев — о подобного рода иронических
упражнениях над русской классикой, в которых ирония замыкает-
ся на самой себе, нефункциональна. Все необходимое уже сказано
нами выше.
Здесь говорится только о некоторых поэтах-песенниках. Вооб-
ще же в 90-е годы авторов, писавших для эстрады, было немало —
только вот, по-видимому, далеко не все из них поэты. Раз песенная
поэзия — своего рода автономная область на территории поэзии,
часть от целого, то в наши дни она болеет теми же болезнями, что и
поэзия как таковая. Особая, небывалая проблема современной
205
русской эстрадной песни состоит в следующем. Регулярный зара-
боток большинство исполнителей и групп в нынешнее время
получают не на радио, не на телевидении и не па государственной
эстраде, как ранее, а в различного рода закрытых и полузакрытых
«клубах» и развлекательных заведениях, по преимуществу ночных.
Переводя эту витиеватую фразу на великий, молний и прямой рус-
ский язык, можно сказать: музыку и слова современным авторам-
эстрадникам часто заказывает так называемая «братва» (или, если
хотите, «мафия»). А каков заказчик, такова и продукция. Всяческие
путаны, наркоманы, голубые, крутые и разного рода вульгарная
сюжетика в 90-е годы, к сожалению, заполоняли текстовое простран-
ство эстрадной песни. Эту несусветную чушь писали и распевали
(по принципу «все на продажу») даже небесталанные люди. Не от
хорошей жизни сочиняется такое...
В XVIII—XIX веках песенное творчество было делом притяга-
тельным и в высшей степени престижным для поэтов. Все крупные
художники отдали ему дань. У одних получалось, у других удач было
меньше — просто поэзия и песенная поэзия требуют разнохарактер-
ного дарования. У Пушкина получалось, кажется, без всякого внут-
реннего усилия — вроде и не стремился создавать песни и романсы,
а стихи начинали петься по всей стране. Похоже было потом с Не-
красовым. А вот знаменитый Алексей Кольцов написал немало про-
изведений под названием «Песня», однако именно в качестве песен
они распространения не получили. Но зато песни никому среди со-
временников не известного актера Николая Цыганова все ушли в
народ и многие до сих пор поются в качестве «русских народных».
Время покажет, как сложится судьба современных произведений пе-
сенной лирики.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
У литературы 90-х годов XX века на редкость своеобразное ли-
цо. Ее произведения трудно с чем-либо спутать. Катастрофизм ее
интонаций по силе и безысходности своей уникален. Но, не зная, в
какой общественной ситуации создавались произведения этой ли-
тературы, многое в них просто объективно невозможно правильно
понять. Откуда такой катастрофизм, такое обилие не только драма-
тических, но и поистине страшных сюжетных ситуаций и героев со
сломанными судьбами? Ведь в русской литературе XIX—XX веков
преобладало светлое жизнеутверждающее начало! «Обличительные
таланты» (М. Е. Салтыков-Щедрин, в поэзии Н. А. Некрасов и др.)
бывали в ней, но все-таки не превалировали среди крупных писате-
лей. Читатель будущего, по-видимому, с трудом сможет постепен-
но осознать и поверить, что страшные «катастрофические» сюжеты
рождались в 90-е годы отнюдь не в силу неожиданного массового
увлечения писателей приемами гиперболизации, шаржирования и
литературного гротеска, а что таковой часто была реальная жизнь.
Потому в анализе произведений русских писателей 90-х годов
сегодня приходится (как придется и в будущем) использовать на-
меченный еще в XIX веке в трудах академика А. Н. Пыпина подход
к написанию истории литературы, так называемый «пыпинский»
подход. Этот подход как раз предполагает рассмотрение развития
литературы на фоне современных ей общественных процессов.
«Пыпинский» подход к истории литературы был распространен в
советском литературоведении, но он применялся однобоко, будучи
подавленным и деформированным расхожими схемами истмата.
В этом пособии в необходимой мере присутствует такой подход, но
в его первоначальном, дореволюционном варианте.
В дореволюционном русском академическом литературоведении
предлагались и другие перспективные подходы к написанию исто-
рии литературы. Например, академик Ф. И. Буслаев предлагал
207
строить историю литературы па фоне других искусств, несловесных
(музыка, живопись и др.). Этот его принцип великолепно подходит
для литературы серебряного века, когда идея синтеза искусств
владела многими художниками, начиная с глубоко разработавших
ее теоретически символистов1. Далее, А. А. Потебня также егце в
XIX веке предлагал выстраивать историю литературы (в ее словес-
но-текстовом аспекте) на фоне истории языка. Данный принцип,
помимо того, что он необходим при решении глобальных проблем
диалектики словесного искусства, также отлично приложим к се-
ребряному веку, к 20-м годам и еще к некоторым конкретным лите-
ратурным периодам, когда, с одной стороны, шли систематические
эксперименты со словом (футуристы, имажинисты, лефовцы, кон-
структивисты и др.), а с другой — после революции происходило
быстрое обновление лексико-синтаксических средств языка и на-
блюдались решительные подвижки языковой нормы. В пособии,
особенно в разделах, посвященных поэзии 90-х годов, использовался
и потебпиапский подход.
Возможны и иные подходы к написанию истории литературы,
продиктованные теми или иными конкретными ее чертами, на-
пример, бывают моменты, когда литература более или менее «по-
гружается в себя», сосредоточиваясь на так называемых «вечных
темах» — любви, дружбе, философии природы и др. Увы, 90-е го-
ды — совсем другой период!
Искусственно разрушенный СССР был в 50—80-е годы мощной,
но миролюбивой, доброй и хорошей страной!; это была страна, в
управлении которой активно участвовал народ, это была и чадолю-
бивая страна: такой государственной заботы о детях после гибели
СССР и представить себе нельзя. Эту страну невозможно было по-
бедить — ее можно было лишь обмануть. Так и поступили в годы
«перестройки». Недостатки существовавшего жизненного уклада,
неизбежные в человеческом обществе (всегда объективно несовер-
шенном), были пропагандистски выпячены и абсолютизированы,
народу устроили небывалое массовое «промывание мозгов» и
парализовали его волю к сопротивлению. Подавленным людям
реклама жвачки, пива и американская детективно-сексуальная
пошлятина, само собой, ближе и понятнее гражданских идей Дос-
тоевского, Толстого, Шолохова и Маяковского! К власти в ходе
«перестройки» в качестве якобы «реформаторов» пришли обладаю-
щие не созидательным, а разрушительным потенциалом циничные
деятели.
1 Подробнее см. в кн.: Минералова И. Г. Русская литература серебряного
века. Поэтика символизма.
208
К чести русских писателей нельзя не отметить, что заметное боль-
шинство их прозорливо понимало суть происходящего в годы «пе-
рестройки». Литература 90-х почти всегда оплакивает погибшее
Отечество и выражает свое неприятие происходящих в стране без-
образий. К середине десятилетия она уверенно утвердилась на вы-
ражающей подобные мотивы тематике. А «обретя тему», овладев ею,
осуществила новые художественные открытия.
После распада СССР прекратилось развитие советской литера-
туры. В связи с этим с начала 90-х годов по объективным причинам
начался новый самостоятельный период литературного развития.
Сейчас уже видно, что он продолжался все десятилетие — явления,
которые к нему относятся, функционально-типологически однород-
ны. Иной вопрос, завершился он или еще продолжится в первые годы
XXI века. Во многом это зависит от того, произойдут ли в стране на
грани веков принципиальные качественные общественные пере-
мены и рациональная смена курса. 90-е годы были удручающе мо-
нотонны и исполнены инерционного движения по явной «дороге
никуда». Литература же всегда в той или иной степени отражает
состояние общества. Новейшая русская литература отличается
данным качеством в весьма высокой мере.
Разумеется, в литературе рассмотренного периода, как и во всякое
время, можно встретить и подлинно художественное, настоящее, и,
так сказать, сочиненное, надуманное. В целях обобщенной характе-
ристики последнего позволим себе дополнительно прибегнуть к
словам современного православного богослова, написавшего специ-
альный труд о православном воззрении на человеческое творчест-
во. Автор труда говорит:
«Всякое надуманное человеком произведение всегда остается на
уровне плоских, эгоистических интересов самого автора; оно, соб-
ственно, и создается-то (точнее: сочиняется!) автором ради тех или
иных его корыстных интересов приземленного порядка. Такие ав-
торы «считают жизнь нашу забавою и житие прибыльною торгов-
лею; ибо говорят, что должно же откуда-либо извлекать прибыль,
хотя бы и из зла» (Прем. 15, 12). Потому псалмопевец и говорит:
«Вымыслы человеческие ненавижу» (Пс. 118, ИЗ) <...>
Человек, будучи сам создан по образу и подобию творца, обязан
быть соработником в непрекращающемся акте творения Божия и,
следовательно, своим творчеством обязан воздействовать на миро-
здание только в положительном отношении, то есть в соответствии
с Промыслом Божиим»1.
1 Священник Михаил (Труханов). Православный взгляд на творчество. —
М., 1997. — С. 23,34.
Помимо необходимых иллюстративных примеров, которым в
пособии давалась прямая и ясная оценка, автор намеренно избегал
обсуждать литературные «вымыслы», подобные вышеохарактери-
зованным. Но все же если сравнить картину 90-х годов с каким-то
предшествующим десятилетием (например, с литературой 70-х),
обилие в 90-е «сочиненного», т. е. малохудожественного, бросится в
глаза. Про конкретные причины этого не раз говорилось выше. Бес-
прецедентно унижение властями предержащими с начала 90-х годов
профессионального статуса писателя, самой литературы. Фигураль-
но выражаясь, прежние чиновники «шибко много понимали» в этой
самой литературе (к чему писатели уже давно как-то притерпелись,
порой даже и посмеиваясь над идеологической «опекой»!), но
нынешние ее, похоже, попросту попытались «отменить» за отсутст-
вием приспособленности к бизнесу... Душа писательская ранима, а
шок был небывалый. Многие были выбиты из колеи, а главное —
временно сбиты с темы, с творческого интонационного настроя. Од-
нако внутренне сильный человек от ударов судьбы только крепнет,
и многие талантливые люди уже снова выпрямляются в полный рост.
Неоднократно высказанные на страницах этого пособия опти-
мистические надежды, конечно, не означают, что теперь, с начала
2000-х годов, как из рога изобилия на читателя посыплются шедев-
ры — так никогда нигде не бывает. Гении не министры — их не
назначают. Хотя, положим, современные великие писатели и лите-
ратурные шедевры у России по-прежнему есть. О них рассказано
выше.
Высшие художественные достижения литературы конца XX века
находятся в рамках жанров сюжетных повестей, рассказов, романов,
традиционных для русской художественной словесности со времен
Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого и А. П. Чехова. Таковы рас-
смотренные произведения крупнейших писателей старшего поко-
ления — от Л. Леонова и А. Солженицына до В. Распутина, В. Бе-
лова и Ю Бондарева. То же относится к произведениям авторов,
творчески проявившихся в 90-е годы (А. Варламова, Л. Костома-
рова и др.). Этот факт литературоведчески весьма интересен.
В начале XX века на фоне многочисленных тогда художественных
экспериментов возникло мнение, что жанры податливы на искусст-
венное и целенаправленное «новаторское обновление». Отражая
такие представления, автор известного руководства по теории лите-
ратуры, вполне как человек своего времени, писал: «Жанры живут
и развиваются. Жанр испытывает эволюцию, а иногда и резкую ре-
волюцию»1. Он ссылался в подтверждение этого на опыты Б. Пиль-
1 Томашевский Б. В. Теория литературы. — М.; Л., 1930. — С. 159—160.
210
няка, А. Белого и др. (особенно характерно отражающее типичный
ход мысли человека той своеобразной эпохи упоминание жанровой
революции!). Однако сегодня уже ясно, что экстравагантные новин-
ки вроде литературных «симфоний» и ритмопрозы не стали родо-
начальниками новых полноценных жанров. «Объясняя» это, ссы-
лались, бывало, на некие советские идеологические препоны. Тем
интереснее, что за десять постсоветских лет никто из мало-мальски
серьезных писателей не проявил интереса к каким-либо «симфо-
ниям» или чему-то подобному. Литература явно не испытывает
внутренней потребности в дальнейшем развитии и распространении
подобных «новаций». Они так и остались на протяжении XX века
фактами личного творчества, пусть и весьма яркого, вышеназванных
авторов (да, может быть, двух-трех их малозаметных подражателей).
Ни волюнтаристская эволюция, ни тем более успешная «рево-
люция» в жанровой сфере неосуществимы. Жанр претерпевает
историческое развитие по сложным объективным причинам, не за-
висящим от прихоти и произвола отдельных творческих личностей
и школ. Художник может принять активное участие в жанровом об-
новлении, когда он со своим творчеством как бы попадает в унисон
с идущим в литературе объективно-историческим процессом раз-
вития, ускорив и усилив существующие тенденции (пример — дея-
тельность Пушкина), но не когда пытается гордо идти наперекор
традиции. Правда, в последнем случае он все-таки может создать
яркий экстравагантный личный (индивидуальный) стиль, который
запечатлеется в истории литературы (А. Белый, В. Хлебников и др.).
Нельзя не отметить как безусловно положительную и обнадежи-
вающую черту то, что «национальный дух», национальная специ-
фика в литературе интересующего нас периода являли себя неред-
ко более раскрепощенно, чем это могло бы наблюдаться в советское
время. Правда, у такой неожиданной раскрепощенности была не осо-
бенно здоровая основа: литературу, повторим, бросили на произвол
судьбы. Но, лишившись цензурного контроля и идеологической
«опеки», она отнюдь не занялась в 90-е годы муссированием «тота-
литарного» прошлого, а повернулась лицом к настоящему. Именно
ему неоднократно произнесли свой прямодушный приговор герои
В. Распутина, В. Белова, Ю. Бондарева и др. При этом теплое рус-
ское отношение ко всем «языцам», приходящим на нашу землю с
добром, а не злом, было сбережено литературой и в это трудное для
народа России время.
На протяжении 90-х годов было опубликовано еще немало за-
служивающих внимания художественных произведений. Назовем
последний роман рано ушедшего из жизни замечательного русского
211
14'
прозаика Юрия Коваля «Суер-Выер» (М., 1998), роман Михаила
Алексеева «Мой Сталинград» (Роман-газета. — 1993. — № 1), роман
Сергея Алексеева «Возвращение Каина» (М., 1994), повесть Юрия
Козлова «Геополитический романс» (Роман-газета. — 1994. —
№ 23), его же роман «Проситель» (Москва. — 1999. — № 11—12;
2000. — № 1), роман Андрея Волоса «Чужой» (Знамя. — 1997. —
№ 7), повесть Максима Гуреева «Калугавда» (Октябрь. — 1997. —
№ 10), роман Чингиза Айтматова «Тавро Кассандры» (Знамя. —
1994. — № 12), поэму в прозе Тимура Зульфикарова «Алый цыган!»
(Юность. — 1997. — № 11), исторический роман Бориса Васильева
«Утоли моя печали...» (М., 1998), исторический роман Александра
Сегеня «Тамерлан» (Роман*газета. — 1997. — № 16), его же роман
«Общество сознания Ч.» (Наш современник. — 1999. — № 3—4),
роман Михаила Попова «Пора ехать в Сараево» (Роман-газета
XXI век. — 1999. — № 3), роман Леонида Зорина «Авансцена» (М.,
1998) и др. Еще хотелось бы отметить «роман-странствие» Андрея
Битова «Оглашенные» и его «стихопрозу» «Жизнь без нас», роман
Эдуарда Лимонова «Палач. История одного садиста» и его книгу
«Смерть современных героев. Роман. Рассказы», исторический ро-
ман Владимира Личутина «Раскол», роман «Бегство в Россию» Да-
ниила Гранина и др.
О переходе поэтов на прозу мы говорили выше не без тени иро-
нии, но в ряду этого рода творческих попыток отдельно назовем не-
безынтересные прозаические опыты поэта Станислава Куняева в
жанре повестей и рассказов «Средь шумного бала...» (М., 1996) и
написанную им совместно с Сергеем Куняевым книгу «Сергей Есе-
нин» (М., 1995).
В «женской» прозе следует отметить кроме разбиравшихся уже
произведений Л. Петрушевской и Л. Улицкой роман Лилии Беляе-
вой «Очарование вчерашнего дня» (М., 1995), книгу повестей и рас-
сказов Виктории Токаревой «Летающие качели» (М., 1996), роман
Валерии Нарбиковой «Инициалы» (Стрелец. — 1996. — № 2), по-
весть Нины Садур «Девочка ночью» (Стрелец. — 1996. — № 2) и
роман Ларисы Васильевой «Сказки о любви» (М., 1995).
Не могу не отметить и одну — в момент, когда пишутся эти стро-
ки, — совсем новую книгу стихов, появившуюся в 2000 году. Это
изданный в Великом Новгороде сборник Евгения Курдакова «Сти-
хотворения». Профессиональный живописец и скульптор, он также
автог нескольких поэтических сборников, вышедших в разных горо-
дах. В 90-е годы Евгений Курдаков стал (как поэт, а не живописец)
лауреатом Пушкинской премии, и только характерная для настоя-
щего времени предельная разобщенность литературных сил, замет-
ный упадок интереса к литературе, ее неслыханная общественная
212
униженность — о чем уже много говорилось выше — вынуждают
как бы «знакомить» читателя с одним из, безусловно, наиболее ярких
современных русских поэтов. Книга «Стихотворения» для автора
итоговая. Она довольно объемна и позволяет увидеть основные
грани творчества поэта. При этом она опубликована ничтожным
тиражом (да еще на периферии) и потому о ней необходимо сказать
нечто конкретное.
Медитативная лирика, как всегда, преобладает у Е. Курдакова.
Занятия живописью расширили круг его ассоциаций, придав ему
вдобавок своеобразный поворот («Я слышал — под утро грачи при-
летели, / Их крик, пробиваясь сквозь взломанный сон, / Метался в
глухой предрассветной метели / И снова стихал, словно сном уне-
сен». Курсив мой. — Ю. М.\ Разнообразны интонации поэта — от
философской проникновенности пейзажной лирики до острого дра-
матизма стихов о личном и наболевшем («Сойду ли, сведут ли, с
пути ли, с ума ли, / Но мне 6 за минуту от смерти узнать, / Что вы
хоть немного меня понимали, / Пускай забывая любить и прощать»).
Пожалуй, как никто остро и непримиримо высказался Е. Курдаков
на особую, тоже реальную для литературы (вернее, литературного
быта) 90-х годов тему — тему эгоцентрического равнодушия и лично-
го процветания, если не паразитирования в годину бед народных.
Приведем стихотворение (оно имеет эпиграфом строку из «Поэтес-
сы» Ив. Бунина):
Все то же полвека спустя, и все та же
В писательском баре, глупа и дурна.
Сидит поэтесса в густом макияже,
В привычном кругу за стаканом вина.
О Бродском бормочет, о метафоризме,
О том, что не знает, не видит, не ждет...
— Бессмертна, — шепчу я, — бессмертнее жизни, —
Планета погибнет, она не умрет.
И будет все так же с привычным юродством
Гнусавить, глумясь, у беды на краю
О метаболизме, фонизме, о Бродском, —
В блузоне с плебейским клеймом — I love you.
Евгений Курдаков закончил в середине 90-х годов Высшие лите-
ратурные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького.
В широком смысле можно и его причислить к писателям Литератур-
ного института. Кстати, тоже совсем недавно сорок писателей, ныне
в нем преподающих, рассказали о себе сами в книге «Литинститут
213
в творческих семинарах мастеров. Портрет несуществующей теории»
(М., 2000). Кроме авторов, о творчестве которых говорилось выше в
нашем пособии, здесь делятся с читателем личным творческим
(и педагогическим) опытом прозаики Самид Агаев, Борис Анашен-
ков, Николай Евдокимов, Михаил Лобанов, Анатолий Пристав-
кин, Александр Рекемчук, Александр Сегень, Семен Шуртаков;
поэты Эдуард Балашов, Татьяна Бек, Игорь Волгин, Владимир Ко-
стров, Юрий Кузнецов, Игорь Ляпин, Олеся Николаева, Евгений
Рейн, Валентин Сидоров, Алексей Тиматков, Владимир Цыбин;
детские писатели Роман Сеф и Сергей Иванов; критики и публи-
цисты Юрий Апенченко, Галина Вишневская, Светлана Молчано-
ва, Галина Седых, Сергей Чупринин; переводчики Владимир
Бабков, Роберт Винонен, Виктор Голышев, Мария Зоркая, Влади-
мир Модестов, Александр Прокопьев, Александр Ревич, Евгений
Солонович, Татьяна Сотникова, Владимир Харитонов. Большин-
ство из них в 90-е годы продолжало активно действовать в литера-
туре. Впрочем, важно ведь вообще не количество, а качество.
Как известно, русские долго запрягают, да быстро ездят. Если
отнести это к сегодняшнему состоянию литературы, то можно оп-
тимистически заключить: все впереди.
♦ ♦ ♦
...История культуры повернута в прошлое и создается на основе
анализа и систематизации различных реально свершившихся фак-
тов деятельности реальных людей и ее результатов. Тот же принцип
положен в основу теории культуры — культурологии. Методоло-
гически это совершенно естественно. Хорошая теория — литературы,
культуры и пр. — «растворена» в самой литературе или культуре.
Ее надо лишь профессионально умело «извлечь» и рационально
переформулировать в понятийных категориях. Г. Лейбниц когда-
то совершенно справедливо писал, что «непросвещенная публика
находится в вечном замешательстве вследствие плохо понятой раз-
ницы между практикой и теорией»; «ведь практика по сути это та
же теория, только более сложная и более специальная, нежели
обычная теория»1.
Вспомним высказанный в начале пособия исходный тезис, что
художественная литература помимо всего прочего есть своего рода
вероятностный прогноз некоторых черт реального будущего, их
«теория» (в лейбницевском смысле), их культурология. Такой про-
1 Лейбниц Г. Соч_: В 4 т. — М., 1985. — Т. 3. — С. 476, 489.
214
гноз присутствует в неявной форме, требует профессионального
обнаружения и анализа, но тем не менее имеет место как диалек-
тическая противоположность истории культуры — противопо-
ложность, повернутая не к прошлому, а к будущему. Их внешняя
асимметрия, заведомое различие приемов и методик не могут обма-
нывать и неспособны скрыть это диалектическое, нерасторжимое
двуединство. Вместе с тем литература участвует в формировании
черт будущей реальной жизни.
Как применит реальная жизнь образы и сюжеты, подобные
рассмотренным в пособии, применит ли вообще? Да ведь уже при-
меняет...
ЛИТЕРАТУРА
Художественные тексты
I Проза
Айтматов Чингиз. Тавро Кассандры // Знамя. — 1994. — № 12.
Аксенов Василий. Остров Крым. — М., 1990.
Алексеев Михаил. Мой Сталинград // Роман-газета. — 1993. —
№ 1.
Алексеев Сергей. Возвращение Каина. — М., 1994.
Астафьев Виктор. Затеей // Наш современник. — 1993. — № 6.
Астафьев Виктор. Прокляты и убиты // Новый мир. — 1992. —
№ 10—12; 1994. - № 10—12.
Афанасьев Анатолий. Московский душегуб // Москва. — 1996. —
№ 1-2.
Белов Василий. Лейкоз // Наш современник. — 1995. — № 3.
Белов Василий. Медовый месяц // Наш современник. — 1995. —
№3.
Белов Василий. У котла // Наш современник. — 1995. — № 3.
Белов Василий. «Во саду при долине» // Наш современник. —
1999. - № 2.
Беляева Лилия. Очарование вчерашнего дня. — М., 1995.
Битов Андрей. Оглашенные. — СПб., 1995.
Битов Андрей. Жизнь без нас // Новый мир. — 1996. — № 9.
Бондарев Юрий. Искушение. — М., 1992.
Бондарев Юрий. Непротивление // Молодая гвардия. — 1994. —
№10; 1995.— №10.
216
Бондарев Юрий. Бермудский треугольник // Наш современ-
ник. - 1999. - № 11-12.
Бородин Леонид. Этого не было // Юность. — 1998. — № 4.
Варламов Алексей. Лох // Октябрь. — 1995. — № 2.
Варламов Алексей. Рождение // Новый мир. — 1995. — № 7.
Варламов Алексей. Затонувший ковчег // Октябрь. — 1997. —
№3-4.
Варламов Алексей. Купол // Октябрь. — 1999. — № 3—4.
Варламов Алексей. Ночь славянских фильмов // Новый мир. —
1999. - № 10.
Васильев Борис. «Утоли моя печали...». — М., 1998.
Васильева Лариса. Сказки о любви. — М., 1995.
Веллер Михаил. А вот те шиш! (Повести и рассказы). — М., 1997.
Волос Андрей. Чужой // Знамя. — 1997. — № 7.
Гранин Даниил. Бегство в Россию. — СПб., 1995.
Гуреев Максим. Калугавда // Октябрь. — 1997. — № 10.
Гусев Владимир. Дневники. — М„ 1995.
Гусев Владимир. С утра до утра. — М., 1999.
Давыдов Георгий. Иоанн на Патмосе // Москва. — 1998. — № 8.
Довлатов Сергей. Собрание прозы в трех томах. — СПб., 1995.
Довлатов Сергей. Малоизвестный Довлатов. — СПб., 1997.
Ерофеев Венедикт. Вальпургиева ночь, или Шаги командора //
Театр. — 1989. — № 4.
Ерофеев Венедикт. Василий Розанов глазами эксцентрика //
Зеркала. — М., 1989.
Ерофеев Венедикт. Москва — Петушки. — М., 1989.
Ерофеев Венедикт. Моя маленькая лениниана // Юность. .*-
1993.-№ 1.
Ерофеев Венедикт. Оставьте мою душу в покое. Почти все. —
М„ 1995.
Есин Сергей. Казус, или Эффект близнецов// Московский вест-
ник. — 1992. — № 2—5.
Есин Сергей. В сезон засолки огурцов. — М., 1993.
Есин Сергей. Затмение Марса // Юность. — 1994, октябрь.
Есин Сергей. Смерть титана // Публикация начата в журнале
Юность. — 1997.
217
Залыгин Сергей. Предисловие // Новый мир. — 1998. — № 2.
Зорин Леонид. Авансцена. — М., 1998.
Зульфикаров Тимур. Алый цыган! // Юность. — 1997. — № 11.
Искандер Фазиль. Человек и его окрестности. — М„ 1993.
Искандер Фазиль. Софичка: Повести и рассказы. — М„ 1997.
Кенжеев Бахыт. Портрет художника в юности // Октябрь. —
1995.— №1.
Ким Анатолий. Онлирия // Новый мир. — 1995. — № 2—3.
Ким Анатолий. Сбор грибов под музыку Баха // Ясная Поляна. —
1997, —№1.
Ким Анатолий. Стена // Новый мир. — 1998. — № 10.
Ким Анатолий. Близнец // Октябрь. — 2000. — № 2.
Киреев Руслан. Мальчик приходил // Знамя. — 1994. — № 10.
Киреев Руслан. Музы любви. — М., 1995.
Киреев Руслан. Избранное. — М., 1996.
Коваль Юрий. Суер-Выер. — М„ 1998.
Козлов Юрий. Геополитический романс // Роман-газета. —
1994. - № 23.
Козлов Юрий. Проситель // Москва. — 1999. — № 11—12;
2000. - № 1.
Костомаров Леонид. Земля и Небо // Москва. — 1999. — № 4—5.
Крупин Владимир. Москва — Одесса // Москва. — 1994. — № 9.
Крупин Владимир. Слава Богу за все // Наш современник. —
1995. - № 2.
Крупин Владимир. «Едрит твой налево»,— сказала королева //
Москва. — 1995. — № 3.
Крупин Владимир. Янки, гоу хоум! // Москва. — 1995. — № 5.
Крупин Владимир. Люби меня, как я тебя // Роман-газета XXI
век. - 1999. - № 1.
Крупин Михаил. Самозванец. — Нижний Новгород, 1994.
Культяпов Николай. Приключения пехотинца Павла Петрова //
Роман-газета XXI век. — 1999. — № 1.
Куняев Станислав. «Средь шумного бала...». — М., 1996.
Куняев Станислав, Куняев Сергей. Сергей Есенин. — М., 1995.
Куркин Борис. Два рассказа // Наш современник. — 1999. — № 2.
Леонов Леонид. Пирамида. — М., 1994. — Ч. 1—2.
218
Лимонов Эдуард. Палач. — Минск, 1992.
Лимонов Эдуард. Смерть современных героев: Роман: Расска-
зы. - М„ 1993.
Личутин Владимир. Раскол // Советская литература. — 1990. —
№ 10—12; // Наш современник. — 1993. — № 10—11; 1994. — № 1—
6,11/12; 1996. — № 3—6,11-12.
Молчанов Андрей. Схождение во ад // Москва. — 1995. — № 8—9.
Нарбикова Валерия. Инициалы // Стрелец. — 1996. — № 2.
Носов Евгений. Яблочный спас // Роман-газета. — 1997. — № 21.
Носов Евгений. Алюминиевое солнце // Москва. — 1999. — № 7.
Носов Евгений. Памятная медаль // Москва. — 2000. — № 1.
Орлов Владимир. Аптекарь. — М., 1993.
Паламарчук Петр. Нет. Да // Москва. — 1995. — № 8—9.
Паламарчук Петр. Наследник российского престола //Литера-
турная учеба. — 1997.— № 3—4.
Пелевин Виктор. Чапаев и пустота // Знамя. — 1996. — № 4—5.
Петрушевская Людмила. Тайна дома. — М., 1996.
Петрушевская Людмила. Донна Анна, печной горшок // Новый
мир. — 1999. — № 5.
Попов Евгений. Жду любви невероломной. — М„ 1988.
Попов Евгений. Подлинная история «Зеленых музыкантов» //
Знамя. — 1998. — № 6.
Попов Михаил. Пора ехать в Сараево // Роман-газета XXI век. —
1999. — №3.
Проскурин Петр. Седьмая стража // Роман-газета. — 1995. —
№ 21-22.
Проскурин Петр. Дружеский ужин // Наш современник. —
1998. — № 1.
Проханов Александр. Чеченский блюз. — М„ 1998.
Проханов Александр. Красно-коричневый // Наш современ-
ник. — 1999. — № 1—8.
Пьецух Вяч. История города Глупова в новые и новейшие вре-
мена // Вяч. Пьецух. Новая московская философия. — М., 1989.
Пьецух Вяч. Два рассказа // Октябрь. — 1998. — № 9.
Распутин Валентин. В больнице // Наш современник. —
1995. - № 4.
219
Распутин Валентин. В ту же землю... // Наш современник. —
1995.-№8.
Распутин Валентин. В одном сибирском городе // Роман-газе-
та. - 1995. - № 17.
Распутин Валентин. Поминный день // Роман-газета. — 1996. —
№ И.
Распутин Валентин. Новая профессия // Наш современник. —
1998. - № 7.
Распутин Валентин. Изба // Роман-газета XXI век. — 1999. — № 1.
Распутан Валентин. На родине // Наш современник — 1999. — № 2.
Садур Нина. Девочка ночью // Стрелец. — 1996. — № 2.
Сегень Александр. Тамерлан // Роман-газета. — 1997. — № 16.
Сегень Александр. Общество сознания Ч. // Наш современник. —
1999,-№3-4.
Солженицын Александр. Адлиг Швенкиттен // Новый мир. —
1999. - № 3.
Солженицын Александр. Желябугские Выселки // Новый
мир. — 1999. — № 3.
Солженицын Александр. Угодило зернышко промеж двух жер-
новов // Новый мир. — 1999. — № 2.
Токарева Виктория. Летающие качели. — М., 1996.
Трапезников Александр. Романтическое путешествие в Гон-
конг // Москва. — 1995. — № 4.
Трапезников Александр. Уговори меня бежать // Роман-газета. —
1996,-№7.
Улицкая Людмила. Медея и ее дети. — М., 1996.
Улицкая Людмила. Зверь // Новый мир. — 1998. — № 4.
Фаликов Илья. Белое на белом // Октябрь. — 1995. — № 8.
Хазанов Борис. Хроника М // Октябрь. — 1995. — № 9.
Чулаки Михаил. Кремлевский амур, или Необычайное при-
ключение второго президента России // Нева. — 1995. — № 1.
220
Поэзия
Айги Геннадий. Избранные стихотворения. — М., 1991.
Айги Геннадий. Здесь. — М., 1991.
Айги Геннадий. Теперь всегда снега. — М„ 1992.
Арабов Юрий. Простая жизнь. — М., 1991.
Ахмадулина Белла. Новые стихи // Знамя. — 1999. — № 7.
Бобков Сергей. Возгласы. — М., 1977.
Бобков Сергей. Хождение за три времени. — М., 1983.
Бобков Сергей. Сегодня или никогда. — М„ 1987.
Гандлевский Сергей. Праздник. — М„ 1995.
Горбовский Глеб. Покаянный свет // Москва. — 1999. — № 7.
Горбовский Глеб. В час разлуки // Москва. — 2000. — № 1.
Гребенщиков Борис. Дело мастера Бо. — М., 1991.
Григорьев Олег. Говорящий ворон. — Л., 1989.
Григорьев Олег. Стихи. Рисунки. — СПб., 1993.
Друк Владимир. Коммутатор. — М„ 1991.
Еременко Александр. Добавление к сопромату. — М., 1990.
Еременко Александр. Стихи. — М., 1991.
Жданов Иван. Портрет. — М., 1982.
Жданов Иван. Неразменное небо. — М„ 1990.
Жданов Иван. Место земли. — М., 1991.
Иртеньев Игорь. Ряд допущений. — М„ 1998.
Касмынин Геннадий. Гнездо перепелки. — М., 1996.
Кибиров Тимур. Сантименты. — М„ 1994.
Кибиров Тимур. Парафразис. — М., 1997.
Кузнецов Юрий. До свиданья! Встретимся в тюрьме... — М., 1997.
Курдаков Евгений. Стихотворения. — Великий Новгород, 2000.
Куртуазные маньеристы: Сочинения // Знамя. — 1990. — № 9.
Лапшин Виктор. Воля. — М„ 1986.
Лапшин Виктор. Мир нетленный. — М., 1989.
Минералов Юрий. Эмайыги. — Таллин, 1979.
Минералов Юрий. Красный иноходец. — Киев, 1995.
221
Минералов Юрий. Хроники пасмурной Терры. — М., 2000.
Ошанин Лев. Осколки любви. — М., 1992.
Сорокин Валентин. Будь со мной. — М., 1996.
Сорокин Валентин. Лицо. — Оренбург, 1997.
Тальков Игорь. Монолог. — М., 1992.
Тюленев Игорь. Альфа и омега на цепи // Наш современник.
1999. -№ И.
Черепанов Федор. Гремячий ключ. — М., 1998.
Черепанов Федор. Устье каменных гор. — М., 2000.
Эпоха куртуазного маньеризма //Московский вестник. — 1996.
№ 5—6.
СОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ__________________________________3
ЛИТЕРАТУРА РУССКАЯ, СОВЕТСКАЯ И ПОСТСОВЕТСКАЯ_9
«ПИРАМИДА» ЛЕОНИДА ЛЕОНОВА__________________33
ВАЛЕНТИН РАСПУТИН СЕГОДНЯ___________________41
РОССИЯ ГЛАЗАМИ ВАСИЛИЯ БЕЛОВА______________ 51
ЮРИЙ БОНДАРЕВ: ГРАНЬ ВЕКОВ _________________57
СИМВОЛИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ_______________________62
АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН ПОВЕСТВУЕТ_____________80
НЕ РАСКРЫВШИЙСЯ ТАЛАНТ______________________91
ПИСАТЕЛИ ЛИТЕРАТУРНОГО ИНСТИТУТА____________95
РАССКАЗ 90-х ГОДОВ__________________________117
ОСНОВНЫЕ ИНТОНАЦИИ ПРОЗЫ 90-х ГОДОВ________126
«ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЕ» МОТИВЫ В ПРОЗЕ__________144
ПОЭЗИЯ 90-х ГОДОВ__________________________153
ЗАКЛЮЧЕНИЕ______________________________207
ЛИТЕРАТУРА___________________________ 216
Учебное издание
Минералов Юрий Иванович
История русской литературы
90-е годы XX века
Учебное пособие для студентов высших учебных заведений
Редактор Т.Б. Слизкова
Зав. художественной редакцией И. А. Пшеничников
Художник обложки А. В. Щетинцева
Компьютерная верстка А. И. Попов
Корректор Л. А. Костылева
Отпечатано с диапозитивов, изготовленных
ООО «Гуманитарный издательский центр ВЛ АД ОС».
Лицензия ИД № 03185 от 10.11.2000.
Санитарно-эпидемиологическое заключение
Хе 77.99.02.953.Д.006153.08.03 от 18.08.2003.
Слано в набор 29.05.01. Подписано в печать 10.09.01.
Фермат 60x88/16. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 13,72.
Тираж 10 000 экз. (2-й заводД001-10 000 экз.). Заказ № 1227
Гуманитарный издатёл!^ий центр ВЛ АД ОС.
119571, Москва, просп. Вернадского, 88,
Московский педагогический государственный университет.
Тел. 430-04-92,437-25-52. 437-99-98; тел./факс 735-66-25.
E-mail: vlados@dol.ru
http://www.vlados.ru
ГП Псковской области «Великолукская городская типография»
Комитета по средствам массовой информации
182100, Великие Луки, ул. Полиграфистов, 78/12
Тел./факс: (811-53) 3-62-95.
E-mail: VTL@MART.RU