Иезавель Нерассказанная история

Похожие

Библейский культурно-исторический комментарий. Часть 1. Ветхий Завет

Библейские пророки и библейские пророчества

Утраченный завет

Библейские сказания.

Текст

Лесли Хэзлтон
Иезавель
Нерассказанная история великой царицы

для Дороти Пантановиц
и сорокалетней дружбы
Введение
в результате чего Иезавель приобрела репутацию
Иезавель, Иезавель, блудодеяние под стенами святого города
Божьего!
Эти слова вторглись в то, что до этого момента было
прекрасным весенним утром в Иерусалиме. Я мирно
шел, когда внезапно столкнулся с этим разгневанным,
неряшливо одетым незнакомцем, который, казалось,
появился из ниоткуда. Моя воображаемая блудница озарила его
праведным негодованием. Это придало ему
сил, даже доставило удовольствие. Судя по его высокопарным
фразам, меня доносили до небес и земли —
или, по крайней мере, до стен Старого города, где он следовал
за мной, крича и буйствуя всю дорогу. У
Сионских ворот он наконец сдался и повернул назад,
несомненно, чтобы наброситься на другую блудницу,
заслуживающую осуждения.

Неважно, что настоящая Иезавель никогда не ступала на землю
Иерусалима. Неважно и то, что любое сходство
между мной и ней можно в лучшем случае назвать совершенно
случайным. Этот истинный верующий увидел светскую
женщину, чья рубашка с длинными рукавами и джинсы ничего
не скрывали от его праведного взгляда. Я же выставляла
себя напоказ на публике, бесстыжая распутница, разжигающая
его самые низменные желания одним своим
присутствием. В его представлении я могла быть лишь еще
одной Иезавелью, стремящейся осквернить святость.
Он, конечно, был безумен — еще одна жертва того, что
психиатры называют «иерусалимским синдромом», когда
библейская история становится переломным моментом,
ведущим к шизофрении у людей с неустойчивой психикой. Но
безумие не возникает в вакууме. Форма, которую оно
принимает, — это искаженное отражение культуры. Огромный
культурный вес Библии проецирует трехтысячелетние
стереотипы глубоко в современное сознание, и, кажется, ни
один из них не проник так глубоко, как имя Иезавель.

В именах есть магия. Сила, иногда чарующая, иногда
проклятая. Их можно нежно произносить, шептать, бормотать
между влюбленными. Их можно воспевать и провозглашать в
поклонении. Их можно призывать в клятвах. Их можно
бросать и выплевывать в гневе. Имя Иезавели всегда бросают,
всегда выплевывают. Более того, его искажали именно
для того, чтобы вызвать такую реакцию.
Её настоящее имя было Ита-Баал, что на её родном
финикийском языке означает «женщина Господня». Но в игре
слов, достойной самого искусного современного мастера
манипуляций — в духе игр слов, распространённых в
еврейской Библии, — это имя было изменено на иврите на Изевель, или «женщина из навоза», что позже было
написано как Иезавель на греческом, а затем и на английском
языке. Изменение сохранило тот же семитский корень
из трёх согласных, но придало ему противоположное значение.
Недостаток тонкости компенсировался эффективностью.
Еврейское значение этого имени сохранилось до наших дней,
сформировав различные образы, которые Иезавель
принимала в воображении. Она — прототип злой женщины,
первоначальная роковая женщина, «существо

одновременно сильное и дерзкое», по словам историка I века
Иосифа Флавия, который описывал её как «доводящуюся
до крайности в распутстве и безумии». Её окутывает аура
предательства и вероломства. Она — царица блудниц,
бесстыжая распутница, распутная красотка, коварная
соблазнительница, заманивающая невинных в пучину зла.
Голливудские образы женской извращенности обыгрывают
различные аспекты её образа: тёмноглазая кровососущая
роковая женщина Теды Бары; коварная южная красавица Бетт
Дэвис в алом бальном платье; безжалостная
манипуляторша Марлен Дитрих в «Голубом ангеле»; холодная
соблазнительница Шэрон Стоун в «Основном инстинкте».
Но, как выразился писатель Том Роббинс: «В Зале славы стерв
у Иезавели есть своя комната — нет, целое крыло».
Клеопатра по сравнению с Иезавелью была ханжой, а
Екатерина Медичи — добропорядочной гражданкой. В
исторических романах, якобы основанных на жизни Иезавели,
она превращается в ориенталистскую фантазию об
опасном эротизме. На первой странице романа «Иезавель»
Дениз Робинс она совершенно обнажена, «за исключением
одного рубина, сверкающего в пупке». К третьей странице её
гардероб пополняется «чёрно-жёлтым питоном, послушно

обвившимся вокруг её лодыжек». Она — женщина «почти
«Ненасытное желание» в романе Фрэнка Слотера « Проклятие
Иезавели», где она впервые предстает обнаженной, «за
исключением крошечного золотого пояса на бедрах и золотой
краски, покрывающей соски ее пышной груди». Эффект на
героя романа — «всплеск желания настолько сильный, что он
задрожал». Подобная, чрезмерно эмоциональная проза —
обычное явление. В пьесе израильского драматурга Матитиягу
Шохама « Тир и Иерусалим» одного взгляда на Иезавель
достаточно, чтобы попасть под ее сексуальное чары. Только
пророк Илия проявляет сверхчеловеческую способность
сопротивляться, и даже тогда, согласно одной из ремарк, «он
поворачивается, чтобы еще мгновение взглянуть на нее, чтобы
наполнить свои глаза молящей славой плоти, чтобы
воспламенить свою кровь и заставить ее кипеть от безумной
похоти».
Вынырнув на поверхность, чтобы перевести дыхание, вы
понимаете, что вряд ли можно винить безумца за то, что он
ухватился за имя Иезавели, когда так много, казалось бы,
здравомыслящих людей поступили точно так же. Ее имя
настолько

могущественно, что почти три тысячи лет спустя после ее
жизни — и смерти одной из самых кровавых смертей в книге,
которая не славится обилием жестокости, — само упоминание
о нем вызывает некое запретное очарование.
В Соединенных Штатах это выражение до сих пор
используется для осуждения женщин, которых считают
сексуально
распущенными. «Эта маленькая Иезавель», — злобно
пробормочет кто-нибудь. И у этого стереотипа особенно
пагубная
история, поскольку он использовался для стигматизации и
эксплуатации чернокожих женщин в эпоху рабства, когда он
служил оправданием для сексуального насилия со стороны
белых рабовладельцев.
Этот огромный багаж осуждений прочно укоренился в Библии,
где Иезавель упоминается чаще, чем любая другая
женщина, включая Еву и Марию. В двух книгах Царств —
двух книгах просто из-за стандартной длины папирусных
свитков, на
которых они были первоначально написаны, — эта чужеземная
принцесса, ставшая царицей Израиля, названа блудницей,
колдуньей, лжецом и убийцей. Она, кажется, в высшей степени
достойна ужасной фетвы Илии: «Иезавель будет съедена

псами
у стен Изрееля», — и действительно, в конце концов, её
низвергают со стен дворца, растерзают псы, съедят, и, наконец,
для
пущей убедительности, она будет извергнута ими. Она
становится буквально женщиной из навоза. И даже тогда
Библия не
закончила с ней. Спустя девятьсот лет уровень библейской
ненависти ещё больше возрос, когда её представили как
олицетворение зла, сообщницу Вавилонской блудницы в
ужасающем видении святого Иоанна Патмосского, известном
сегодня
как последняя книга Нового Завета, Откровение.
Несмотря на всё это — или, скорее, из-за этого — сегодня мало
кто знает, кем на самом деле была Иезавель. Образ
блудницы настолько закрепился, что для многих становится
неожиданностью, что она была принцессой самой развитой
цивилизации своего времени: финикийского городагосударства Тир, расположенного на побережье современного
Ливана.
Или что она была двоюродной бабушкой Дидоны,
основательницы Карфагена, той самой Дидоны, которую
Вергилий сделал

возлюбленной своего легендарного героя Энея. Или что её
драматическое противостояние с великим израильским
пророком
Илией стало поворотным моментом
политеизмом и монотеизмом.

борьбе

между

На этой грандиозной сцене Иезавель занимает свое место в
центре повествования. Разворачивается великолепная,
масштабная сага, рассказанная в Книге Царств с размахом и
блеском. Она включает в себя ужасающие публичные клятвы и
проклятия, а также задушевные разговоры между Иезавелью и
ее мужем, царем Ахавом. В ней присутствуют злые замыслы и
коварные интриги, войны и измена, ложные боги и еще более
лживые люди, и все это с судьбой целых народов на кону.
Короче говоря, грандиозная опера. А в ее центре — один
мужчина и одна женщина: Илия, чье еврейское имя Элиягу
означает
«Яхве — мой Бог», и Иезавель, «женщина Господня».
Они идеально подходили друг другу: одинаково гордые,
одинаково высокомерные, одинаково преданные своим
принципам
и вере. Их противостояние представляло собой драматическое
столкновение противоположностей: её утонченность против

его сурового пуританства; её политеизм против его
монотеизма; её политика космополитизма и разрядки против
его политики
абсолютизма и конфронтации. Их эпический конфликт должен
был столкнуть терпимость с праведностью, прагматичную
государственную политику с божественными предписаниями,
либерализм с консерватизмом. Это стало чем-то гораздо
большим, чем просто история двух людей, ибо это
оригинальная история нечестивого брака секса, политики и
религии. Она
прослеживает поражение прагматизма идеологией и
катастрофические последствия для всех участников, поэтому
она звучит
так неприятно близко современному ушам. По сути, это
основополагающая история современного радикального
фундаментализма.
Когда вашу историю пишут те, кто яростно противостоит
всему, во что вы верите, она, мягко говоря, искажается. Всё
переворачивается с ног на голову; каждое действие, каждый
жест не только вызывают подозрение, но и оказываются
перевёрнутыми с ног на голову. Самые дикие слухи выдаются
за
факты.
Неудобные
факты
игнорируются
или
вычеркиваются,

отправляются в забвение, пока от нас не остаётся не реальный
человек, а образ, персонаж нравоучительной истории,
подобно тому, как Иезавель превращается в своего рода злую
ведьму Востока.
История о ней была впервые написана спустя три столетия
после её правления и ужасной смерти, и написана она её
врагами. Если мы хотим хоть как-то понять, кто эта женщина,
стоящая за лихорадочной легендой, нам необходимо это
помнить. Верим ли мы в божественное вдохновение Библии
или нет, мы склонны считать её чем-то, что существовало
всегда.
Учитывая то почтение, с которым мы её воспринимаем, легко
забыть, что она была написана конкретными людьми в
конкретное время и в конкретном месте, по конкретным
причинам. Нигде это не проявляется так очевидно, как в книге
Царств, которая повествует о взлёте и падении израильской
монархии от её зарождения при Давиде и Соломоне в золотой
век, которого на самом деле не было, через её разделение на
два царства — Израиль на севере и Иудею на юге — до её
исчезновения в изгнании.
Раскол произошел вскоре после смерти Соломона. Север,
недовольный контролем со стороны иудейской столицы

Иерусалима, отделился и быстро стал региональной державой,
оставив Иудею в качестве изолированной и обедневшей
страны-родственницы. Однако всего двести лет спустя
северное царство исчезло. Оно было поглощено Ассирийской
империей,
а его население депортировано, образовав так называемые
«десять потерянных колен Израилевых». Вскоре после этого
южное царство оказалось под аналогичной угрозой со стороны
другой могущественной империи на востоке, Вавилона. Это
было идеальное время для написания полемической истории,
которая объяснила бы причины краха севера и послужила бы
наглядным уроком для юга.
Авторы Книги Царств утверждали, что север, управляемый
злыми царями, но «никто не был злее Ахава, подстрекаемого
своей женой Иезавелью», был неверен национальному богу,
Яхве. Таким образом, крах Израильского царства был
божественным наказанием за это неверие.
Но одной полемики было недостаточно. Для того, чтобы
захватить воображение, нужна была хорошая история, и
повествование в «Книге царей» читается так хорошо именно
потому, что это великолепная история, полная энергии и
задора.

Ее иудейские авторы веками питали обиду на павшее северное
царство, и, как обнаружил Гиббон в отношении Рима, падение
неизбежно оказывается гораздо интереснее, чем восхождение.
Всегда присутствует элемент того, что немцы называют
злорадством — наслаждением несчастьями того, кому ты
завидуешь или кого ненавидишь. И действительно, в «Книге
царей»
восторг авторов ощутим. Они воспользовались возможностью
свести старые счеты, выразив свою обиду на мятежное царство
и праведное удовлетворение тем, что они считали его
заслуженным концом.
В предвзятости есть определённая прелесть. Это почти
роскошь — иметь возможность выплескивать все свои обиды и
разочарования на конкретную цель, и тем лучше, когда эта
цель персонифицирована. Найдите человека, который будет
олицетворять всё, против чего вы хотите обрушиться с
критикой
—
высокомерие,
тщеславие,
роскошь,
космополитизм, всех
ложных богов тех, кто поклонялся кому-либо, кроме Яхве, — и
вы на верном пути. Тем лучше, когда олицетворением таких
грехов является не просто женщина, а могущественная
иностранка. Иностранное влияние подрывало чистоту
яхвистского

государства, и Иезавель была его воплощением. Авторы Книги
Царств, должно быть, благодарили судьбу за само её
существование. Если бы она никогда не жила, им пришлось бы
её выдумать. И в каком-то смысле они это сделали.
Упиваясь своей предвзятостью, они нарисовали огромную
мишень на спине Иезавели, метафорическую букву «Х» ,
означающую блудницу, размером с багряную букву «А» ,
обозначающую прелюбодеяние в романе Натаниэля Хоторна
«Алая буква».
Неизбежно, образ злодейки вытеснит образ реальной
женщины, потому что мы до сих пор сильно привязаны к
образу
распутницы. Каким бы пагубным ни был образ злой,
сексуальной женщины, он также забавен. Как вам скажет
любой ведущий
радиопередач, предвзятость может быть жестокой, но людям
она нравится. Нам нужны «плохие парни» в наших историях
так
же, как и хорошие; иначе не было бы и истории, которую
можно было бы рассказать.
Каждому герою нужен антигерой, так же как Илии нужна была
Иезавель; без нее, противостоящей ему, великий пророк
никогда бы и не появился на свет.

Но такова логика историй, а не реальной жизни. В реальности
противостояние добра и зла никогда не бывает таким
абсолютным, как в более поздних пересказах. Оглядываясь
назад, всё кажется более очевидным, и поэтому история
адаптируется, расширяясь и сужаясь, чтобы соответствовать
этому видению, которое со временем упрощается. В случае с
Иезавелью мы взяли за образец Книгу Царств, приправив её
щепоткой…
Откровение, и созданный образ, который теперь имеет мало
общего с гордой царицей, которая действительно
существовала.
И мы сделали это, потому что сами создаем мифы и образы,
которые нам нужны. Идея Иезавели как коварной
соблазнительницы удовлетворяет как мужчин, так и женщин,
по-разному — мужчин как несчастных жертв женской
сексуальности, женщин как могущественных искусительниц,
имеющих власть над мужчинами.
Оба изображения дают отличный результат: оба сексуальны,
оба напоминают сюжеты мыльных опер, даже порнографии.
Но что еще важнее, оба подхода сводят жизненно важные
политические, культурные и социальные вопросы к сексу и
тем

самым отвлекают наше внимание от того, что действительно
имеет значение.
Как разрушить репутацию женщины? Эта тактика хорошо
известна в современном мире манипуляций общественным
мнением. Вы сексуализируете её. Вы распространяете намёки.
Вы занимаетесь клеветой. И вы делаете это снова и снова, до
тошноты, так что никому больше не приходит в голову
спросить, что на самом деле происходит под поверхностью.
Когда
Салман Рушди назвал премьер-министра Пакистана Беназир
Бхутто «девственницей в железных штанах», когда Эдвард
Кляйн
заподозрил лесбиянку в отношении Хиллари Клинтон, когда
Голду Меир назвали «единственной, у кого есть яйца в
израильском кабинете
сексуализировано.

министров»

—

всё

это

было

Даже когда их, казалось бы, хвалили (приписывание Меиру
половых органов было задумано как высший комплимент), их
унижали. Их сексуальность искажалась, чтобы апеллировать к
общественным предрассудкам. Их власть не могла быть
отделена от их пола, и в результате и власть, и пол были
унижены.

Вот что мы сделали с Иезавелью за последние три тысячи лет.
Величие этой древней царицы превратилось в вульгарный
стереотип. Поэтому весьма поразительно осознавать, что нигде
в книге Царств Иезавель не проявляет сексуальных
наклонностей. Есть лишь одно слово обвинения —
«Блудница!» — произнесенное непосредственно перед ее
убийством и
обреченное эхом разноситься сквозь тысячелетия.
Учитывая ту ярость, которой
осыпали её, ясно, что если
скольконибудь в соответствии
набросились даже на самую
проступку. Но

авторы «Королевской церкви»
бы Иезавель вела себя хоть
со своей репутацией, они бы
незначительную сексуальную

либо она действовала с величайшей осмотрительностью, в
этом случае слово «блудница» здесь едва ли уместно, либо она
была воплощением сексуальной верности своему мужу. Она
ведёт себя как иностранка, это очевидно. Как царица,
безусловно.
Но она, конечно же, никогда не играет роль блудницы. Скорее
наоборот, она играет роль чрезмерно преданной жены,
настолько заботящейся о благополучии своего мужа, что
авторы «Королевской церкви» обвиняют её в готовности убить
ради этого.

И все же она действительно блудница. В библейском смысле,
разумеется. Сексуализированный образ заставил нас
упустить из виду то, что Библия ясно дает понять. В
библейском понимании блудница не была вопросом
сексуальной
распущенности или продажи секса; это был вопрос религии.
Ты продавала себя ложным богам — тем самым богам,
которых
Иезавель принесла с собой из Финикии в Израиль. Секс был
метафорой, и, как мы увидим, удачно выбранной. Три тысячи
лет назад действовало то же правило, что и сегодня: секс
продает. Библейские авторы хотели донести свою мысль, и они
знали, как продать историю так же хорошо, как и любой
современный автор любовных романов.
Как это часто бывает, секс — это дымовая завеса.
Превращение Иезавели в синоним распущенности и похоти —
это
отвлекающий маневр, скрывающий истинную значимость ее
жизни. Снимите семь покрывал, и мы увидим поразительно
современную историю, настолько современную, что порой
кажется, будто три тысячи лет, прошедшие между ее временем
и

нашим, и вовсе не существовали.
Иезавель подставили, это несомненно. Это было сделано по
политическим и идеологическим причинам, спустя столетия
после того, как её буквально бросили на растерзание собакам.
Её сделали, так сказать, козлом отпущения за упадок и падение
Израильского царства. Но тот факт, что её подставили, не
обязательно означает, что она была невиновна.
Когда я только начинала работать над этой книгой, я
представляла себе, что это будет реабилитация Иезавели, и
даже выбрала «р еабилитация» в качестве
рабочего подзаголовка. Но чем глубже я погружалась в её
историю, тем больше понимала, что чем больше я в не ё
вникала, тем больше понимала, что происходит.
По мере того, как я читал эту историю, я всё больше понимал,
что это всего лишь замена одного стереотипа другим,
стереотипом
«доброй женщины, обиженной». А Иезавель была слишком
интересной личностью, чтобы её так классифицировать. Если
она и не была
той абсолютной злодейкой, какой её изображает Кинг, то и
ангелом её тоже не назовёшь. Возможно, заманчиво видеть в
ней то или

иное, потому что мы склонны недооценивать тех, кто жил в
эпоху, которую мы считаем древностью. Мы представляем, что
тогда всё
было проще, как будто люди были менее умны и менее
эмоционально сложны, чем мы сейчас. На самом деле, мы
делаем исторический
эквивалент взгляда в телескоп наоборот, из-за чего всё кажется
меньше, лишённым тех деталей, которые необходимы, чтобы
увидеть
реальных людей и реальные проблемы.
Готовы ли мы увидеть главную героиню, которая
одновременно высокомерна и амбициозна, и в то же время
достойна восхищения?
Мы можем принимать безжалостных, амбициозных мужчин;
мы представляем их, возможно, обаятельными мошенниками
или
капитанами промышленности. Даже если они нам не нравятся,
мы склонны восхищаться ими, пусть и неохотно. Но
неосознанная
потребность видеть женщин «хорошими» все еще сохраняется,
наряду с тенденцией осуждать женщин за те самые качества,
которые
мы считаем приемлемыми в мужчинах. Например,
стратегическое планирование одного мужчины становится для

другой женщины
коварной манипуляцией. Даже самые светские из нас могут
быть более привержены библейским принципам, чем мы себе
представляем,
когда речь идет о женщинах.
власть.
Иезавель была царицей в IX веке до нашей эры, а это означало,
что она была гордой, высокомерной, диктаторской и настолько
безжалостной, насколько это было необходимо. Если бы она не
обладала ни одним из этих качеств, она бы никогда не дожила
до
тридцати лет правления. Но она выжила и преуспела.
Несмотря на фетву против неё, она пережила человека,
наложившего её, Илию.
Она помогла Израилю достичь вершины могущества в
регионе, пережив непревзойденную эпоху процветания и
безопасности. И когда
на неё наконец обрушились хулиганы, её смерть ознаменовала
момент, когда само царство начало умирать, окончательно
исчезнув
под натиском ассирийцев сто лет спустя.

Нам необходимо переосмыслить почти трехтысячелетнее
порицание, чтобы увидеть Иезавель во всей полноте: не только
ее
гордость и даже безжалостность, но и ее интеллект и
проницательность. Ее история слишком важна, чтобы ее
загонять в рамки
эротического подтекста.
За всеми ориенталистскими фантазиями скрывалась реальная
женщина по имени Иезавель, которая была так же предана
своим
многочисленным богам, как Илия — своему единому. Она
была сильной, сложной женщиной, чье мужество и
достоинство не могли не
признать даже самые яростные ее противники. Ее роковой
недостаток заключался в высокомерии, которое заставило ее
недооценить
опасность,
исходящую
от
подъема
радикального
фундаментализма — ту же опасность, с которой мы
сталкиваемся в современном мире,
с тем же катастрофическим потенциалом.
История её столкновения с Илией и его последователями —
это история того, что происходит, когда люди верят в свою
прямую

связь с божественным; как эта вера может быть использована в
политических целях; и как она в конечном итоге уничтожает не
только
предполагаемых врагов, но и саму себя. Нам необходимо
видеть Иезавель целиком не только в контексте исторической
реальности, но
и потому, что её история является основополагающим
примером столкновения плюрализма и толерантности, с одной
стороны, и
фундаменталистского фанатизма, с другой. В XXI веке
игнорирование её подлинной истории чревато серьёзными
последствиями.
Если бы прагматичный плюрализм Иезавели возобладал, это
вполне могло бы спасти Израильское царство от поглощения
ассирийцами. Это также могло бы предотвратить последующее
падение Иудейского царства в изгнание. Но, конечно, если бы
это было
так, большая часть еврейской Библии в том виде, в каком мы её
знаем, никогда бы не была написана. Является ли это иронией
или
справедливостью, я оставляю решать читателю.
То, как рассказывается история, так же важно, как и её
содержание. Несмотря на всю свою драматичность, рассказ

Царя — это лишь
голая основа реальности, которая скрывает столько же, сколько
и раскрывает. Моя цель здесь — воссоздать жизнь Иезавели,
вывести
её из области легенд и вернуть на прочную основу.
Книга основана на историческом контексте, используя
основные достижения последних четырех десятилетий в
археологии, истории Ближнего Востока и истории религии. В
этом мне очень пригодился мой собственный
тринадцатилетний опыт работы в Иерусалиме в качестве
психолога и репортера, освещавшего события на
Ближнем Востоке; когда ты живешь и работаешь в месте с
такой древней историей, и когда эта история является
неотъемлемой частью его современной идентичности, кажется
гораздо менее сложным обратиться к прошлому
и раскрыть реальность, скрывающуюся за завесой легенд. И
хотя это научно-популярная книга, я иногда
использую то, что великий историк из Оксфорда Р. Г.
Коллингвуд назвал «историческим воображением», чтобы
воссоздать точку зрения Иезавели.
Не менее важно то, что я вернулся к оригинальному
еврейскому тексту Книги Царств. Мы представляем

Библию как прекрасный, возвышенный язык, каким она и
является в переводе короля Якова. Но в еврейском
тексте чаще используется земной язык не князей, а крестьян.
Так и должно было быть, чтобы сохранить
воображение и память на протяжении всех лет, прежде чем
легенды, на которых она основана, были записаны
и кодифицированы. Яркий, даже мрачный язык Книги Царств
совершенно не соответствует благопристойному
тону большинства переводов. История словно оживает на
страницах. Проклятия и клятвы изобилуют образами,
игра слов просто возмутительна, а временами текст
приобретает поразительный, почти кощунственный оттенок,
из-за которого Яхве кажется
человеческом понимании.

слишком

реальным

В отдельных местах, безусловно, можно найти отрывки,
которые достигают своего величия на английском
языке, особенно в версии короля Якова, но в большинстве
случаев переводчики, кажется, были скованы
собственной набожностью. Они «приукрасили»
замаскировав его яркие образы и прямоту. В еврейском

текст,

тексте используются каламбуры для того, чтобы опорочить и
унизить, как, например, в игре слов с именем

Иезавели или в превращении бога Ваал-Зебула — «ГосподаКнязя» на финикийском языке — в еврейского
Вельзевула, что означает «Повелитель мух». Это провоцирует
свист и шипение со стороны зрителей, которые
стали обычным явлением во времена Шекспира, когда театр
был видом спорта, в котором участвовали все, и те,
кто стоял в партере театра «Глобус», реагировали с пьяным
энтузиазмом.
И это оставляет мало места для приличий иносказательных
фраз. Например, если стандартный перевод
пророческого проклятия на Ахава и всех его наследников
гласит: «Я истреблю каждого мужчину и каждого
младенца мужского пола», то в оригинальном еврейском тексте
это не так. Там дословно написано: «Я истреблю
каждого, кто мочится на стену». Вот что я имею в виду под
яркими подробностями.
История написана именно так, и на то есть веские причины. В
иврите вполне можно сказать «каждый
инфантильный мужчина». Так говорится и в других местах
Библии. Но авторы не собирались использовать здесь
столь вежливые выражения. Это было проклятие. Оно было
произнесено не с торжественной помпезностью, а с

гневом, поистине с пылающей божественной яростью. Авторы
Книги Царств намеренно использовали
максимально грубый язык — уличный язык оскорблений,
древнееврейский эквивалент англосаксонских
ругательств. Как иначе можно было бы добиться силы
проклятия? Грубость преднамеренна, её эффект
одновременно поразительный и ужасающий.
Все цитаты из Книги Царств в этой книге — мои собственные
переводы с оригинального иврита, максимально
приближенные как к духу, так и к букве текста. Это включает в
себя все диалоги, ни один из которых не выдуман
— по крайней мере, мной. Места, где произошла история
Иезавели, тоже не выдуманы. Я провел несколько
недель на Ближнем Востоке, разыскивая те места, которые мне
были неизвестны, некоторые из них теперь
представляют собой лишь безымянные руины вдали от
проторенных дорог.
Как и следовало ожидать от столь грандиозной саги,
повествование охватывает широкий спектр тем. Оно
включает в себя древние названия, до сих пор живые в
воображении, такие как Карфаген, Вавилон, Мегиддо и

Тир; столицы, такие как Иерусалим и Дамаск; и места,
названия которых давно бы затерялись, если бы не Библия,
такие как Изреель, Галаад и Самария.
Иезавель вошла в историю как молодая невеста, только что
прибывшая в израильскую столицу Самарию из
финикийского города-государства Тир. Это был 872 год до
нашей эры.
Она находилась в самом начале своего тридцатилетнего
пребывания у власти, и если когда-либо и был момент,
когда её можно было бы назвать невиновной, то это был
именно он. Она ещё не представляла, с чем ей придётся
столкнуться. Или, возможно, только начинала это осознавать.
И так начинается её история…

1.
Шина
в которой Иезавель тоскует по дому
Она не обладает общепринятыми представлениями о красоте.
Скорее, она совершенно поразительна. Длинный орлиный нос,
Густые, выразительные брови, гордое, почти презрительное
выражение лица — все это говорит о молодой женщине,
рожденной для власти, привыкшей к повиновению. За
исключением сна.
Ночью она просыпается с пересохшим горлом и пылью в
ноздрях. Прошло всего несколько часов с тех пор, как ее
служанки
окропили пол водой с ароматом цитрона, чтобы освежить
воздух, но облегчения не было. Тяжелые гобелены на стенах
удерживают тепло, и теперь кажется, что оно сжимает ее
изнутри. Ей нужно выйти на свежий воздух. Возможно, там
она
сможет дышать свободно.

Правда в том, что с момента прибытия в это расположенное
вдали от моря королевство она не спала всю ночь, хотя
жаловаться на это было бы ниже её достоинства. В конце
концов, она родилась принцессой королевской крови, ведущей
дочерью первой великой морской империи в мире, и всё в ней
говорит о её статусе. Величественная осанка, длинная шея и
прямая спина, высоко поднятая голова, благодаря которой она
кажется высокой даже по современным меркам, плавные
движения, когда она поднимается и накидывает на плечи
тёмно-пурпурное платье — она во всех отношениях
аристократка.
Это Иезавель в пятнадцать лет, только что прибывшая в
Самарию на свадьбу с Ахавом, царем Израиля. Недельное
празднование ее свадьбы подходит к концу. Утром ее коронуют
как царицу, и она с Ахавом станут мужем и женой. Она не
уверена, хочет она этого или боится.
Крик павлина — вот что её разбудило. Она слышит его снова,
долгий, печальный, пронзительный звук, эхом разносившийся
по каменным дворам, словно это существо расплачивалось за
свою красоту тем, что его звук был настолько неприятен.

Она осторожно ступает босиком. Если она будет вести себя
тихо, то сможет побыть наедине с собой впервые с тех пор, как
покинула Тир. Служанки, лежащие на полу у изножья ее
кровати, шевелятся, но не просыпаются. Спящие евнухи за
дверями
охраняют пустую из царских владений комнату, пока она
направляется к лестнице в башню западных ворот. В свете
полной
луны, возможно, она сможет увидеть море.
Она никогда никому не расскажет, как сильно скучает по этому
бескрайнему водному простору. Ее легкие жаждут его
ритмичного дыхания, ее уши — звуков морских птиц,
кружащих над ним. Тир был островным городом, окруженным
водой, и
только сейчас, в его отсутствие, она понимает, как море
оберегало ее жизнь. Есть люди моря, а есть люди гор, думает
она, и
она — человек моря, оказавшийся на необитаемом острове в
стране горцев. Даже их речь отражает суровость гор —
финикийский и израильский языки так близки, по сути, разные
диалекты одного и того же языка, но так различны на слух.
Если

финикийский язык мягкий и шипящий, как плеск воды, то
израильский иврит несет в себе суровость камня и пыли. Это
диалект народа воинов.
В Тире она воспринимала воду как нечто само собой
разумеющееся. Она плескалась в фонтанах во дворах дворцов
и
храмов; мерцала, словно зеркало, в декоративных прудах,
засаженных лотосами, цветком великой богини Астарты;
изящно
переливалась из серебряных кувшинов в стеклянные бокалы,
наполненные свежей мятой.
Самая сладкая вода, мягкая и освежающая. Да, думает она,
даже вода была нежной.
Здесь, в Самарии, вода на вкус твердая, как камень, из которого
она добывается. Здесь никто не может воспринимать воду
как должное. Они живут в постоянном страхе перед ее
отсутствием, в ужасе перед засухой и сопутствующим ей
голодом. Как
иначе, когда их бог Яхве, кажется, использует ее как оружие,
угрожая лишить ее? Он так похож и в то же время так непохож
на
финикийского Ваала Шамема, Владыку Небес.

Он каждый год возрождается с первыми дождями, охотно
даруя воду, когда его сестра Анат спаса ет его из
пасти бога смерти Мота. И Яхве, и Ваал Шамем восседают на
грозовых тучах. Оба несут молнии в своих
колесницах. Оба говорят громом. Они могли бы быть
братьями, даже близнецами. Но нет, этот Яхве Израиля
отворачивается от всех других богов и правит один на этой
земле — единственный израильский бог, по
крайней мере, согласно его пророку Илии, который
утверждает, что слышит его голос и говорит от его имени.
Иезавель считает всё это очень странным.
Конечно, чем больше богов ты признаешь, тем безопаснее ты в
мире, которым они правят. Как может быть
слишком много богов? Но она готова уважать выбор
израильтян. Когда ты веришь во многих богов, ты
уважаешь богов других людей, даже если у них только один.
Раньше ей никогда не приходило в голову, что
терпимость может быть не взаимной.
Ей почти жаль Яхве. Бог без семьи, несомненно, одинок;
неудивительно, что он так завидует всем
остальным богам. И все же ее интригует тот трепет, который
он вызывает, и то, ка к люди шепчут имя его

пророка Илии, словно в страхе. Говорят, что этот пророк живет
в пустыне и редко появляется в городе. Когда
же он появляется, кажется, будто из ниоткуда, и драматизм
такого внезапного явления делает его заявления
еще более ужасающими.
Он звучит свирепо, резко и неумолимо, полная
противоположность всему, что дорого Иезавели, но чем
больше она слышит, тем больше ей хочется увидеть его своими
глазами. Ее советники предупреждают, что
последнее, чего ей следует желать, — это привлекать его
внимание, но она лишь смеется. Она уже привлекла
его внимание, просто своим присутствием. Кроме того, она
принцесса, а теперь станет королевой; какую
угрозу может представлять для нее такой мужчина?
Павлины успокаиваются, когда она проходит
Крошечные белые обезьянки — свадебный подарок

мимо.

египетского фараона — тихо щебечут в своей клетке, словно
разговаривая во сне. Скрытая в лунной тени
тёмно-пурпурным цветом своей одежды, она проскальзывает
мимо часовых и поднимается на самый верхний
уровень башни. Воздух здесь настолько чист, что кажется,
будто он звенит в тишине, чистым, похожим на

колокол звуком, который продлится всего пару часов, пока
рассвет не разбудит город внизу. Она прислоняется
к парапету и смотрит вниз сквозь холмы этого лишённого моря
корол евства, этой странной земли, в которой
ей суждено стать королевой. Она смотрит вниз, мимо камней и
колючек, мимо болотистой прибрежной
равнины, и там видит слабый проблеск моря вдали, и её глаза
наполняются слезами — наконец-то влагой.
Самарию от Тира по прямой разделяют всего шестьдесят пять
миль. Но люди — не вороны, ни сейчас, ни
тогда. Культурный шок — слишком мягкое слово для того, что,
должно быть, испытала Иезавель, прибыв в
этот город на вершине холма. Для неё это была глушь. В одно
мгновение она была отрезана от самой развитой
культуры своего времени, и ей больше никогда не вернуться.
Но никто, кто хоть раз видел Тир, не говоря уже
о том, чтобы жить там, никогда не смог бы его забыть.
В физическом плане островной город был просто
потрясающим. Его название означает « Скала» — Цор на
финикийском и иврите — и легенда гласит, что он образовался,
когда две скалы соединились корнями

священного оливкового дерева. Но в этом случае даже легенда
не могла сравниться с реальностью.
Это произвело такое впечатление не только потому, что было
настолько великолепным, что даже враги
воспевали его, но и потому, что было совершенно
невероятным. Ничего подобного не существовало в мире
того времени. И до сих пор нет.
С материка Тир словно парил посреди моря, белый город,
возвышающийся прямо над водой, с мраморными
стенами высотой сто пятьдесят футов — стеклянные
небоскребы своего времени, — а внутри стен виднелись
богато украшенные позолоченные крыши королевского дворца
и величественных храмов. Ж емчужина
Средиземноморья, как его называли: остров длиной полмили и
почти такой же ширины, к которому вел
арочный виадук длиной шестьсот ярдов, который выглядел
так, словно плывет по волнам, как вереница белых
дельфинов.
Казалось невероятным, что люди могли создать
великолепие, и всё же оно было создано человеком. За

это

столетие до рождения Иезавели царь Тира и Сидона Хирам I
приказал построить его

Хирам приказал каменщикам соединить два небольших
острова на скалистом прибрежном рифе в один и построить
город,
который бы отражал новый статус Тира как самого
могущественного из всех финикийских городов-государств
вдоль
побережья современного Ливана. Он заказал три храма,
украшенных драгоценными камнями: первый был посвящен
Мелькарту, буквально «Царю города», чьи титулы включали
Баал-Зебула или «Владыку-Князя»; второй — великой матери
Астарте, супруге Эль, отца всех богов; и третий — их сыну
Баал-Шамуму, «Владыке небес», богу дождя и плодородия.
Эти
храмы стали настолько известны, что библейские авторы
позже утверждали, что Хирам затем послал своих каменщиков
к
царю Соломону, чтобы построить еще более великолепный
храм Яхве в Иерусалиме.
Восхваления Тиру писали по всему известному миру, от
греческого историка Геродота до еврейского пророка
Иезекииля,
который подробно описывал его величие, чтобы лучше
предвкушать его последующее падение. «Высокомерный Тир»,
—

называл он его, «раздутый гордостью», и даже он, казалось,
наслаждался его великолепием:
Вы были образцом совершенства.
Полный мудрости,
Совершенная красота,
Ты был в Эдеме, в саду Божьем.
И тысяча драгоценных камней образовала твою мантию.
Сард, топаз, алмаз, хризолит, оникс,
Яшма, сапфир, рубин, изумруд,
Золото ваших флейт и тамбуринов —
Всё было подготовлено в день вашего сотворения.
Эта ослепительная роскошь была результатом мастерства Тира
в мореплавании. Истинное сердце островного города
было источником его богатства: две глубоководные гавани,
высеченные в скале и защищенные волнорезами шириной в

пятьдесят футов — инженерное достижение, не имевшее себе
равных на протяжении сотен лет. Одна гавань была обращена
на север, другая — на юг. Независимо от направления ветра,
финикийские торговые суда с прямыми парусами всегда могли
благополучно зайти в порт. Не нужно было ждать у берега,
пока изменится ветер, не было опасности затонуть на
скалистых
рифах — тирийские капитаны были настолько искусны, что
заходили в гавань прямо с поднятыми парусами. Их
мастерство
было столь же легендарным, как и сам остров, а их богатство
было настолько велико, что, по слухам, их якоря были сделаны
из чистого серебра.
Город, выросший из моря, жил у моря. Финикийцы не просто
контролировали морские торговые пути Средиземноморья;
они их создали. Они первыми нанесли на карту течения и
набирали скорость, ориентируясь по ним; первыми начали
ориентироваться по Полярной звезде, чтобы плыть ночью;
первыми использовали триангуляцию, снимая показания с
мысов и гор, чтобы определить свое точное местоположение и
продвижение. Они отважились отправиться туда, куда

раньше не осмеливались выходить корабли, за пределы
Средиземного моря, в открытый Атлантический океан через
узкий
пролив Средиземного моря, сначала известный как Столпы
Мелькарта, затем греки как Столпы Геркулеса, и в конце
концов,
мирно секуляризированный, как Гибралтарский пролив.
Вот как крошечное островное государство с ограниченными
природными ресурсами зарабатывает своё состояние и своё
имя: оно создаёт первую великую морскую торговую империю.
Оно сносит кедры с гор, чтобы строить огромные корабли с
круглыми корпусами, а затем отправляет эти корабли в
торговые плавания. Оно добывает золото в Африке и
перерабатывает
его в ювелирные изделия. Привозит необработанный шёлк и
лён и окрашивает их в изысканные оттенки красного и
фиолетового. Покупает редкие специи и смолы и продаёт их.
Оно основывает своё богатство на принципе добавленной
стоимости: импортирует сырье, экспортирует предметы
роскоши. И оно становится блестящим исключением из
политики
завоевания и порабощения других империй того времени,
завоёвывая посредством торговли, а не путём

сила. Очень современный тип империи.
Короче говоря, финикийцы были первыми в
капиталистами. А Тир был торговым центром, местом

мире

встречи Востока и Запада, Севера и Юга. Весь центр города
между двумя гаванями был наполнен видами,
запахами и звуками купцов из разных культур.
Анатолийцы, хетты, дамаскинцы, ассирийцы, египтяне,
киприоты, греки — эти и десятки других смешались на
площадях и вдоль причалов. Финикийцы определили значение
слова «космополит» еще до того, как его
изобрели греки. Но именно греки дали им это название.
Народ, которого мы сейчас называем финикийцами, был
коренными хананеями. Так они сами себя
называли. Они стали финикийцами, так сказать, благодаря
греческому названию самого известного из всех
их экспортных товаров: красителя, известного как «тирийский
пурпур». Добываемый из желез колючей
спиралевидной морской улитки, он, как говорили, был цвета
сверкающих крыльев феникса, легендарной

птицы, возродившейся из пепла. Краситель был настолько
желанным на протяжении веков, что его стоимость
в три раза превышала его вес в золоте, и настолько
почитаемым, что римский император Нерон в конце
концов заявил, что только он может носить одежды,
пропитанные этим красителем, положив начало традиции
того, что впоследствии стало «царским пурпуром».
Иезавель оставила после себя самую развитую цивилизацию
своего времени, и Израиль неизбежно
проигрывал в сравнении с ней. Переход, должно быть, был
непростым. Гордая и высокомерная, как и
сверкающий город, из которого она происходила, она,
возможно, и собиралась стать царицей, но, видя море
лишь далеким мерцанием в свете угасающей луны, она,
несомненно, чувствовала себя скорее заложницей политики.
Это был не брак по любви со стороны Иезавели и даже не брак
по выбору. Такого брака не существовало для
принцессы её времени. Как и все царские браки, это был союз
между правителями, между её отцом Итбаалом,
царём Тира, и её мужем Ахавом, царём Израиля. Как царская
принцесса, её рука в браке была даром, который

должен был преподнести её отец. Она была главным знаком
его дружбы с Израилем и самым ценным знаком
его уважения. Её тело должно было стать печатью этого союза;
её присутствие в Самарии — её собственное, а
также присутствие священников и придворных, дипломатов и
торговцев, ремесленников, евнухов и слуг,
составлявших её свиту, — должно было стать присутствием
Тира.
Она всегда знала, что выйдет замуж за иностранного короля, и
что и страну, и мужа будет решать её отец,
а не она сама. По сегодняшним меркам она была молода, но
иллюзий у неё не было. Она была старшей
принцессой королевства и, следовательно, хорошо разбиралась
в том, как работает власть, в тонкостях
убеждения и манипуляции, в завуалированных угрозах и
закулисных сделках. Даже, если потребуется, в
применении силы. Теперь она станет главным представителем
своего отца в этом странном израильском
анклаве, его политическим и культурным послом.
Её отношение к его решению не имело значения. Важно было
лишь сохранить достигнутые договоренности.

И выбор Ахава со стороны Итбаала казался мудрым.
Израильское царство стало грозной силой. Благодаря
своему господству над слабой южной сестрой, Иудеей, оно
контролировало не только главный торговый путь
с востока на запад из Дамаска в Средиземное море, но и
жизненно важные участки двух торговых путей с
севера на юг: Виа Марис, идущую на север из Египта вдоль
побережья, и Царскую дорогу на восточном берегу
реки Иордан, от Дамаска до Красного моря. Благодаря браку
Иезавели с Ахавом Тир получил бы самое ценное
для торгового государства: доступ к еще не освоенным
рынкам. Теперь Тир развивал бы порт Эцион -Гебер на
Красном море, дав ему финикийское название, которое затем
было заимствовано из иврита: Эйлат, что
означает «богиня» — великая мать Астарта. Тирские корабли
— «корабли Таршиша», как назвал бы их Исаия,
— бороздили берега Аравии и Восточной Африки, доходя до
Индии в поисках пряностей и шелка. А за
привилегию доступа Тир щедро платил Израилю пошлины и
сборы. В современных терминах это была
взаимовыгодная ситуация.

В знак признания значимости брака Иезавель была коронована
как царица-консорт. Как и все правители того
времени, Ахав был многоженцем, но она стала самой
высокопоставленной из его многоч исленных жен и
единственной, чье имя было упомянуто в Царстве. У нее была
собственная резиденция во дворце и собственная
печать, и, что наиболее важно, ее дети стали наследниками
престола. Она и Ахав создали династию, объединив
финикийский ум и израильскую силу в том, что планировалось
как идеальный союз.
Жители Самарии, безусловно, так и считали. Хотя, судя по
царским преданиям, об этом никогда не подумаешь,
брак пользовался популярностью. Более того, его всячески
приветствовали. Одно из придворных стихотворений,
написанное по этому случаю, было адресовано царю и «дочери
Тира, богатейшей из людей». В нем восхвалялись
ее красота и богатство приданого, а также давалась надежда на
рождение наследников мужского пола.
Вся слава царской дочери во дворце!
Ее одеяние было из тонкой парчи, инкрустированной золотом.

Ее приведут к королю в богато вышитом одеянии.
К вам приведут её девственных спутниц.
Их следует вести с радостью и ликованием.
Они войдут во дворец царя.
Вместо отцов ваших будут сыновья ваши.
И вы поставите их князьями по всей земле.
Если эти слова кажутся вам знакомыми, то это потому, что они
сохранились лишь для того, чтобы быть
переосмысленными как мессианский гимн — гимн, который
мы теперь знаем как Псалом 45, — а это значит, что
свадебная песня Иезавели до сих пор поется в синагогах и
церквях по всему миру, а ее брак, сам того не осознавая,
отмечается в рамках тех самых традиций, которые ее
осуждают. Если бы она была жива сегодня, она бы не смогла
устоять перед неким злорадным удовольствием от этой мысли.
Ирония, заложенная в 45-м псалме, усугубляется тем фактом,
что вся Библия никогда не была бы написана,
если бы не Иезавель и её народ. Все пурпурные краски,
золотая филигрань и кедровое дерево в мире никогда не

сравнятся с величайшим вкладом финикийцев в историю: они
изобрели письменность в том виде, в каком мы её
знаем. И сделали они это по самой прагматичной причине —
она была им необходима для торговли.
Существовавшие до этого шумерская клинопись и египетская
иероглифическая системы были ужасно
неуклюжими, содержащими тысячи иконок и символов. Они
были слишком громоздкими и трудоемкими для
повседневной работы по регистрации грузов и пунктов
назначения. Вместо этого финикийцы разработали новую
упрощенную систему обозначений, используя простой алфавит
из двадцати двух букв — письменность, которая
стала основой всех современных западных и ближневосточных
языков, сначала принятых соседями Финикии, а
затем и всеми странами, с которыми она торговала.
Израильтяне были одними из первых, кто использовал новую
письменность, поэтому древнееврейское письмо
практически идентично финикийскому. Но масштабы
культурного долга становятся еще больше, когда мы
понимаем, что у нас даже не было бы слова «Библия», если бы
не финикийцы, поскольку оно происходит от

Библоса,
греческого
названия
города
Джибайль,
расположенного в двадцати милях к северу от современного
Бейрута, который когдато импортировал огромные объемы
необработанных египетских папирусных стеблей и
перерабатывал их для экспорта, став таким образом главным
центром распределения самого материала для письма.
И, пожалуй, самым ярким примером культурного
заимствования является то, что даже библейское название
Израиля — «земля, текущая молоком и мёдом, место
хананеев», как оно называется в книге Исход, — происходит
из Финикии, где до сих пор пьют пенящийся напиток Нахр
аль-Лебан, буквально «река молока».
Вода стекает в Средиземное море из своего источника,
Медового источника.
Греки немного расширили алфавит, добавив гласные, чтобы
адаптировать его к своему языку.
Либо более великодушные, чем библейские авторы, в своем
чувстве долга перед Финикией, либо более уверенные в своей
собственной идентичности, они создали прекрасный миф в
знак признания европейского долга перед Финикией. Это
история Кадма, сына легендарного тирского царя Феникса,
который, как говорят, был сыном морского бога Посейдона.

Когда сестра Кадма, Европа, похищена и увезена через море на
Крит Зевсом, который для этого превратился в быка, Кадм
отправляется на ее поиски и приносит в Грецию алфавит —
алеф-бет, или альфа-бета — своей родины. Он так и не находит
свою сестру, но находит и женится на нимфе Гармонии, с
которой основывает город Фивы.
Это было прекрасное имя, Гармония, данное ей матерью
Афродитой, богиней любви и красоты, которая была греческим
воплощением финикийской Астарты, великой богини,
перевезенной через море тирскими торговыми кораблями, так
что
возникла легенда о том, что она родилась из морской пены,
совершенной на своей знаменитой полураковине. Выбор
имени Гармония для дочери говорил о народах, открытых
влиянию друг друга, живущих в мире друг с другом,
делящихся
своими силами. Он говорил о взаимном уважении, терпимости
и обмене. Он говорил, то есть, о принципах, на которых
был основан Тир, тех самых принципах, которые привели к
браку Иезавели с Ахавом, и чье поражение привело к
окончательной разобщенности.

Когда взойдет солнце, служанки Иезавели соберутся вокруг,
чтобы раскрасить ее хной во имя красоты и плодородия.
Замысловатые узоры из листьев и цветков лотоса распустятся
на ее лбу. Виноградные лозы обвятся вокруг ее лодыжек и
запястий, их усики будут тянуться вниз, обвивая каждый палец
на руках и ногах. На ее ногах дельфины будут прыгать над
ее сводами стоп, словно она идет по воде. Но в эту последнюю
ночь невесты, когда луна опускается за западный горизонт
и мерцание моря растворяется во тьме, она понимает, что эти
дельфины для нее потеряны. Единственное утешение,
которое остается, — это далекий блеск заснеженной горы
Хермон далеко на севере, возвышающейся над всеми
остальными
вершинами. Дом Ваала Шамема, она господствует даже над
этой землей, где его отрицают, так же ясно отсюда, как из Тира
или из Дамаска. Она станет для Иезавели Полярной звездой,
решает она, — ее точкой отсчета, ее идентичности и
принадлежности. Что бы ни случилось на этой чужой земле,
Хермон всегда будет рядом с ней, маня её домой.
Воодушевленная, она спускается с башни, проходит мимо
массивных ворот храма Яхвиста и вместо этого попадает в

небольшой, но идеально пропорциональный храм Астарты,
построенный для нее Ахавом в качестве свадебного подарка.
Лицо богини спокойно смотрит на нее с искусно вырезанных
из слоновой кости пластин, вставленных в алтарь. На них
изображена только ее голова, обрамленная храмовым окном, с
улыбкой настолько загадочной, что пройдет две тысячи
триста лет, прежде чем Леонардо да Винчи удастся
воспроизвести ее на губах женщины, которую он назовет
Моной Лизой.
Воистину, подумала Иезавель, божественная улыбка.
Она помнит момент из финикийской саги о богах, когда
Астарта приходит к ней в гости.
ее муж, великий бог Эль:
Как только Эль её заметил,
Он расстегнул ножны и рассмеялся.
Он поставил ноги на подставку для ног.
И пошевелил пальцами ног.

Как можно не обожать бога, который шевелит пальцами ног в
предвкушении секса? Как можно не захотеть
подражать Элю и Астарте в брачном чертоге, снять с Ахава
ножны и заставить его смеяться от удовольствия?
Иезавель чувствует улыбку Астарты на своих губах, обновляя
благовония в светильниках, сначала для великой
матери, а затем для Гулы, богини исцеления, чьи гигантские
псы охраняют территорию между здоровьем и
болезнью, жизнью и смертью. Она наливает вино в чаши для
возлияний, с изящно выгравированными
молитвами, спирально спускающимися с края, а затем
медленно выливает его на алтари. В этом ритуале есть
утешение. Утешение и решимость.
Вскоре её служанки искупают её и надушат мускусными
ароматами кассии и сандалового дерева. Они
разделят её волосы на тяжёлые косы, затем обвяжут их
золотыми цепочками и проденут через украшенную
драгоценными камнями диадему, пока её голова не будет так
же наряжена, как и тело. Они нарисуют ей
высокие брови, обильно подведут глаза подводкой, отбелят
лицо, превратив его в царственную маску. Они

накинут ей на плечи её лучшую расшитую золотом мантию;
повесят ей в уши тяжёлые золотые серьги; затянут
на шее широкий чокер из золота и драгоценных камней;
наденут браслеты на лодыжки и наручные браслеты,
кольца на пальцы ног и на пальцы рук — тяжёлые, массивные
украшения, которые будут её утяжелять и
заставлять её стоять ещё прямее, бросая вызов гравитации,
высоко поднимая голову, чтобы казаться
невесомой. И если за маской макияжа и нарядов скрывается
тревожная девушка-подросток, никто этого не
увидит. Если всё, чего она хочет, — это сбежать из этого
сурового места и вернуться в свою стихию, к морю,
то об этом никто никогда не узнает. Как бы она ни жалела, что
когда-либо покидала Тир, именно здесь, в этом
отрезанном от моря королевстве, боги предопределили её
место. То, что задумал её отец — объединение
двух народов, укрепляющих друг друга, — это будет её брак.
Она сделает всё, чтобы он сложился. Она
достаточно молода, чтобы верить, что всё возможно. Этот союз
может заменить сепаратизм. Прагматизм —
идеологию. Торговля — кровопролитие.

Все оракулы были познаны. Внутренности принесенных в
жертву живот ных, расположение звезд, цвета и
узоры закатов — все было признано благоприятным. Боги
смотрят сверху с одобрением, как ее многочисленные
боги, так и единственный бог Ахава. И когда псалмы хвалы
последнего дня будут спеты, произнесены речи,
завершены процессии, возлияния и приемы, даже когда
пиршество еще продолжается в большом зале
дворца, Иезавель будет приведена в свои новые брачные
покои, словно человеческая жертва, ее тело —
залог союза. Ее служанки разденут ее, распустят ее волосы, а
затем оставят ее. Войдет Ахав. Впервые оставшись
наедине, они начнут выяснять, за кого каждый из них женился.

2.
Самария
в котором Ахав — мирный воин
Может возникнуть соблазн представить себе романтический
идеал любви с первого взгляда. Иезавель, безусловно, знала об
этом.
Она выходила замуж за солдата, а не за придворного, поэтому
была готова к темной коже Ахава, загорелой от солнца и
ветра, к его глазам, испещренным глубокими морщинами от
сурового полевого опыта, к его длинным воинским
волосам, никогда не стриженным в знак мужественности. Она
оценила бы его непринужденную уверенность,
свойственную заслуженной власти — власти, заработанной не
силой, а искренним уважением своих людей. Возможно,
она почувствовала бы, что это человек, который может скакать
как единое целое со своим конем, презирая колесницы,
обычно используемые царями в битвах.
Ахав нёс с собой запахи своего мира: пыли и кожи, лошадей и
пота, а под ними — резкий, едкий запах стали. Но если

мы представляем, что его непреодолимо тянуло к утончённой
женщине воин, человек, который досконально знает
смерть и чья любовь к жизни отточена этим знанием, то это
лишь потому, что мы слишком много подвержены влиянию
романтической литературы. На самом деле, Ахав, скорее всего,
сначала шокировал бы Иезавель. Даже оттолкнул бы её.
Запах конского пота и кожи, обветренное лицо и руки, рваные
шрамы на ногах от вражеских мечей — всё это
вызвало бы у неё отвращение. Он показался бы ей диким и
свирепым, жестоким по сравнению с гладкокожими
мужчинами тирийского двора. Она привыкла к мужчинам,
которых стригли и надушивали, чьи бороды были
ухоженными, завитыми и смазанными маслом, а тела источали
ароматы такие же редкие и дорогие, как и её
собственные. Мужчинам с мягкими голосами, чьи глаза, как и
её, были подведены сурьмой. Здесь же она увидела
сурового мужчину, который предпочёл бы находиться среди
лошадей в военном лагере, чем во дворце с
украшениями из слоновой кости и лазурита, коврами под
ногами и занавесами на стенах. Чьим музыкальным
чутьём были трубы его колесничих, а не флейты, лиры и звон
колокольчиков её музыкантов. Её речь, хотя и была

настолько близка к её собственной, что она могла разобрать
большую её часть, звучала для неё резко и гортанно.
Если бы она знала сказку о Красавице и Чудовище, именно об
этом бы она и подумала. И вспомнила бы, что
Красавица превращает Чудовище.
Хотя Ахав был знаменит при жизни, сегодня его имя помнят в
основном благодаря Герману Мелвиллу, который выбрал
его для обреченного капитана китобойного судна в своем
романе «Моби Дик», пронизанном библейскими
мотивами. Учитывая источник, Мелвилл сделал правильный
выбор. Капитан Ахав продает свою душу в своей
одержимости белым китом, которого он превращает в своего
рода ложного бога, что приводит его к неизбежной
гибели. Он получил свое имя потому, что в Книге Царств
Ахава обвиняют в продаже души ложным богам Иезавели, в
том, что он оставил Яхве ради ее политеистического пантеона
и тем самым обеспечил себе гибель. В конце концов, он
построил храм для ее бога. Неважно, что это была стандартная
практика, когда иностранная принцесса вступала в
дипломатический брак; Соломон поступал так же со своими
иностранными невестами. Идеологи-яхвисты, выступавшие

против брака Ахава и Иезавели, видели в недавно
расширенном акрополе Самарии символ иностранного
вторжения в
культуру, самобытность и бога Израиля.
На самом деле, Ахав вовсе не отказался от Яхве, а правил от
его имени, подобно тому как все цари того времени
правили от имени своих национальных богов. Некоторые даже
включили божественное имя в свои божественные обычаи.
Ахав, подобно Бен-Хададу из Дамаска — буквально «сыну
бога Хадада» — претендовал на божественное право
на престол. Ахав не заявлял о сыновней божественности, но
был коронован во имя Яхве, как и короли и
королевы Англии до сих пор. Он сражался и праздновал свои
победы во имя Яхве, искал совета и благословения
у священников Яхве и назвал всех троих своих детей от
Иезавели в честь Яхве: двух сыновей, Ахазию, что
означает «тот, кто держит Яхве близко», и Иорама, «Яхве
возвышен», и дочь, Аталию, «Яхве на высоте».
Библейский образ Ахава, как оказалось, так же искажен, как и
образ Иезавели.

Как ни странно это может звучать в контексте современной
ближневосточной политики, авторы Книги
Царств были яростными противниками Израиля. Их версия
истории была продуктом как теологии, так и
политики — то есть теополитики. Писая почти три столетия
спустя в южном царстве Иудеи, они настолько
принизили и очернили северное царство, что его
существование было практически забыто. Лишь в конце ХХ
века, когда ближневосточная археология наконец сбросила иго
традиционной библейской археологии и ее
цель «доказать» Библию, а не исследовать ее, исследователи
начали ценить династию Омри и Ахава как
золотой век, которым никогда не была эпоха Давида и
Соломона.
В своей книге «Библия, раскопанная в древности» археолог
Израиль Финкельштейн и историк Нил Ашер
Силберман изложили параметры нового археологического
подхода: «Если бы библейские авторы и редакторы
были историками в современном понимании, они могли бы
сказать, что Ахав был могущественным царем,
который первым вывел Израильское царство на мировую
арену, и что его брак с дочерью финикийского царя

Итбаала был блестящим дипломатическим ходом. Они могли
бы сказать, что Омриды построили великолепные
города, которые служили административными центрами их
расширяющегося царства. Они могли бы сказать,
что Ахав и Омри, его отец до него, сумели создать одну из
самых мощных армий в регионе, с помощью
которой они завоевали обширные территории на крайнем
севере и в Заиорданье».
Подлинная история Омридов — династии, основанной Омри,
— это история стабильности, достигнутой из
почти полного хаоса. Череда государственных переворотов в
северном царстве достигла таких абсурдных
масштабов, что предшественник Омри, коррумпированный
командир колесниц Зимри, продержался на троне
ровно семь дней, пока Омри не загнал его в угол в столице
Тирзе, не сжег ее дотла и не построил новую
столицу на холме Самарии. В течение следующих двенадцати
лет, до своей смерти от естественных причин
— к тому времени это была совершенно иная смерть для
израильского царя — Омри приступил к созданию
своего наследия для старшего сына Ахава: вновь
стабилизированного царства с расширенными границами,

достигнутого благодаря разумному использованию военной
мощи.
Даже враги Израиля признавали военное превосходство
Омридов. Они делали это, исходя из принципа:
чем сильнее твой враг, тем сильнее ты сам. Сила твоих врагов
была мерилом твоей собственной силы, и
Омри, и Ахав
противниками.

были

высшей

степени

достойными

Один из сохранившихся каменных документов того времени,
изобилующий высеченными в камне
фрагментами, описывает военные походы Салманезера III,
правителя опасно экспансионистской Ассирийской
империи на территории современного северного Ирака и
Сирии. Извест ная как Монолитная надпись, она
указывает, что «Ахав Израильский» выставил самое большое
войско — две тысячи колесниц и десять тысяч
пехотинцев — в составе коалиции, которая сдержала
ассирийскую армию в битве при Каркаре на реке Оронт.
Другой документ, черная базальтовая стела, известная как
Моавитский камень, найденная в Иордании, но
ныне хранящаяся в Лувре, повествует от лица царя Моава
Меши о том, что Омри и Ахав «много дней угнетали

Моав», строя там пограничные крепости, чтобы укрепить свой
контроль над караванным путем Царской
дороги, который проходил из Аравии и Красного моря через
Эдом, Моав и Галаад до Дамаска. Даже после
уничтожения династии Омридов ассирийские
продолжали называть Израиль бит-Хумри — Домом

записи

Омри — а его царей сыновьями Омри. Благодаря этим
каменным документам и другим археологическим
свидетельствам мы теперь знаем, что Ахав, царь, которого
Библия назвала бы «самым злым из всех царей
Израиля», вероятно, был самым одаренным,
уважаемым и самым могущественным. Таким же

самым

могущественным был и его новый царь.
Брак с Иезавелью был особенно важен для Ахава, поскольку
этот союз с Тиром ознаменовал собой важный
поворотный момент в политике Израиля. Как и его отец до
него, Ахав к тому времени имел репутацию,
основанную на его военных достижениях, расширив контроль
Израиля на север до горы Хермон и на восток
почти до Дамаска. Он проявил себя как великий воин,
возглавляя своих людей в битвах, а не отдавая приказы

из тыла, потому что знал, что это вдохновит их. В процессе он
заложил военное наследие, которое почти три
тысячи лет спустя станет…
становление современной израильской армии, с ее боевым
кличем « ахарай» («следуйте за мной»), необычайной
сплоченностью ее рядов и офицеров, а также легендами о
военных подвигах таких генералов, как Моше Даян, Ицхак
Рабин и Ариэль Шарон — легендами, сыгравшими большую
роль в продвижении их политической карьеры.
Подобно своим современным преемникам, Ахав участвовал в
большем количестве войн, чем кому-либо когда-либо
следовало бы участвовать. Теперь он был готов к плодам
победы. Не к обычным длинным очередям закованных в цепи
и
кандалы пленников, оргиям резни и обезглавливания, к печали
царских гаремов, целиком включенных в его собственный;
это были трофеи победы, а не её плоды. Плодом был мир и
процветание, которое придёт вместе с ним. Как и Рабин, даже
как Шарон, опытный солдат в конце концов понимает, что всё
кровопролитие напрасно, если оно не гарантирует ему и
его народу жизнь без постоянного страха перед возмездием.
Только те, кто настолько молод, что их идеализм не запятнан

человечностью, или те диванные воины, которые громко и
смело выступают за отправку других на смерть, думают, что в
чужой крови можно найти славу.
Тир господствовал благодаря торговле, а не оружию, и доказал
— как и в последующие сотни лет — что торговля
является гораздо более эффективным средством поддержания
мира, чем меч.
Ахаву, возможно, не хватало той внешней утонченности, к
которой привыкла Иезавель, но он обладал военным чувством
стратегического прагматизма. Эта тирская принцесса
олицетворяла процветание, которого он желал своему царству.
Если
она поклонялась другим богам, помимо Яхве, это не имело
большого значения.
Её боги, возможно, и были могущественны на своей
территории на севере, но они не могли представлять для него
никакой
угрозы на израильской земле, независимо от того, что думал
пророк вроде Илии.
Всю неделю, предшествовавшую их брачной ночи, наблюдая
за тем, как Иезавель проявляет самообладание, и отмечая

благоговейный восторг в его дворе при виде этого явления
утонченности и культуры, Ахав, должно быть, поздравлял себя
со своим выбором. Если эта принцесса и вызывала
отвращение, то она никак этого не показывала. Весь принцип
этого
союза заключался в браке противоположностей; каждый
нуждался в другом. Иезавель не собиралась останавливаться
перед запахом пота и кровопролития.
Хотя, возможно, ей следовало бы быть такой.
Остатки царского города Самарии до сих пор хранят призраки
сражений. Даже добраться туда оказывается
целым
путешествием,
полным
напряжения
неопределенности. Двигаясь на север от Иерусалима, вы

проезжаете через длинную череду израильских военных
блокпостов. Солдаты измучены жарой и усталостью,
и это последнее место, где они хотят находиться – на
палестинской дороге, по которой израильским
гражданским лицам запрещено ездить. Они являются наиболее
заметным признаком крайне ненавистной
военной оккупации Западного берега, и это делает их
раздражительными, резкими и грубыми. Если вы

путешествуете, как я, с палестинскими археологами, все
разговоры в машине прекращаются на каждом
блокпосту. Вы сдерживаетесь, терпеливо ждете, пока солдаты
делают вид, что изучают документы, отвечаете
на их вопросы как можно короче. Обе стороны прекрасно
осознают потенциальную опасность внезапного
насилия.
Пейзаж, прерываемый колючей проволокой и бетонными
баррикадами, вряд ли можно назвать красивым, но по мере
того, как вы медленно продвигаетесь от высокогорных
пустынных районов Иудейских холмов в северную часть
Западного
берега, холмы словно сглаживаются и теряют часть своей
суровости. Пейзаж начинает казаться немного мягче, более
склонным к человеческому заселению.
Вы не осознаете, насколько крутой холм Самарии, пока
двигатель автомобиля не начнет протестующе реветь на узкой
извилистой дороге, проходящей через горную деревню
Себастия. Люди смотрят на вас со смесью любопытства и
негодования, когда вы проезжаете мимо пересохшего фонтана
на деревенской площади, мимо полуразрушенной мечети,

где, как говорят, похоронена голова Иоанна Крестителя, и
поднимаетесь на вершину холма, на высоту четырнадцатьсот
футов над уровнем моря. Парковка пуста; вокруг нее
расположены полдюжины ресторанов и кафе, но все они
закрыты.
Сюда больше никто не приезжает. Нет автобусов с туристами
или школьниками, даже большинство археологов. Поездка
слишком непредсказуема; поездка на расстояние в сорок пять
миль от Иерусалима может занять часы или даже дни, в
зависимости от мер безопасности.
Ситуация такова, что вы можете вообще никогда не добраться
до места назначения. Израильтяне считают это слишком
опасным; палестинцы —
слишком сложным.
Однако, оказавшись здесь, вы словно отступаете от
повседневных
тягот
политической
ситуации.
Холм
возвышается в
уединенном великолепии, окруженный глубокими долинами,
отделяющими его от остальной части высокогорья, так
что во всех направлениях вас охватывает головокружительное
ощущение простора и высоты. Дует легкий ветерок,

рассеивая жар пыльных дорог, по которым вы проехали.
Возникает иллюзия покоя, ощущение того, что вы находитесь
над всем этим.
Самые впечатляющие руины — самые новые: колоннадная
улица римской эпохи, храм Августа, многоярусный
каменный театр, огромные ворота, созданные Иродом,
тираном-марионеточным царем римлян, который вообразил,
что
сможет вписать себя в историю. Для него было бы горькой
иронией осознать, что его главная историческая слава
досталась ему благодаря нищему крестьянину-проповеднику
из Галилеи. Но Ирод — запоздалый герой в библейском
понимании этого слова.
Он построил город на руинах, существовавших почти
девятьсот лет назад: город Омри и Ахава.
Остатки дворца Ахава и Иезавели великолепно расположены
на юго-западной стороне акрополя, на самом краю
холма. Вид потрясающий, словно здесь, на месте гнездования
орлов, был построен величественный пентхаус. Мои
спутники говорят, что в ясный день отсюда можно увидеть
Средиземное море, сверкающее в двадцати пяти милях к

западу, но сейчас ясных дней очень мало; дымка от
загрязнения затуманила горизонт, сбивая с толку некогда четко
различимую географию местности. Мне приходится верить
Средиземному морю на слово.
Сохранились лишь фундаменты, голые опоры некогда
великолепно отделанных стен. Сделанные из гигантских
тесаных блоков с обработанными краями, они были вырезаны
финикийскими мастерами -каменщиками настолько
ровно, что идеально подогнаны друг к другу. Лишь изредка
встречаются богато украшенные верхние камни,
указывающие на то, что когдато было окружено стенами:
массивные колонны, крытые переходы, лестницы дворца,
называемого в «Книге царей» «домом из слоновой кости», так
что многие до сих пор, вопреки всякой вероятности,
считают, что всё здание было сделано из слоновой кости.
Точно так же потенциальные иммигранты когдато верили, что
улицы Манхэттена буквально вымощены золотом.
Но слоновая кость там, безусловно, была, и в изобилии. В
1930-х годах археологи обнаружили внутри дворцовых стен
большие тайники с тонко вырезанными барельефами и
ажурными панно из слоновой кости — панно,
использовавшиеся

в качестве декоративных вставок на тронах, алтарях и
пиршественных ложах. Выкрашенные в синий цвет фаянса и
украшенные сусальным золотом и драгоценными камнями,
они явно были работой финикийских мастеров. На некоторых
изображены горные козлы, пасущиеся на ветвях пальмы,
символизирующей великую богиню-мать Астарту — дерева,
которое в Книге Бытия будет известно как Древо Жизни. На
других изображена сама богиня в тройном витражном окне,
с волосами, уложенными подобно ветвям Древа Жизни. На
третьих — львы, охотящиеся на оленей, пиршества и
декоративные мотивы, такие как голуби и лотосы, — сами по
себе эти мотивы свидетельствуют об их финикийском
происхождении, поскольку полупустынные
Самарии — это не совсем лотосовая земля.

высокогорья

Неподалеку от дворца находятся остатки, вероятно,
декоративного бассейна с фонтаном в центре, вокруг которого
расхаживали павлины, расправляя хвосты в пышном
позировании. Конечно, воды в бассейне больше нет; туннели и
шахты, по которым родниковая вода поступала к акрополю,
давно исчезли, и теперь на холм поступает только вода,
выпадающая зимой.

Но, прогуливаясь по периметру дворца в тени диких
фруктовых деревьев, вы все еще можете утолить жажду. Над
головой
свисают белые шелковицы, тяжелые и сочные от влаги. Вы
тянетесь вверх, срываете то одну, то другую ягоду и
позволяете роскоши сладости наполнить ваш рот. Это как пить
фрукты. Вы срываете незрелый абрикос и разрезаете его,
чтобы насладиться косточками, свежими и зелеными на вкус,
как нежные молодые миндальные орехи. Вы оглядываетесь
на оливковые и фиговые деревья, растущие на крутых склонах,
и на поля пшеницы, посаженные среди руин, и все это,
сочетаясь в вашем сознании со всем, что вы знаете о дворце,
который когдато здесь был — его звуки, его обстановка,
его храмы — и вы обнаруживаете, что древняя Самария могла
быть довольно приятным местом для жизни. Если,
конечно, вы не были родом из Тира. И не привезли с собой
своих тирских богов.
Иезавель путешествовала с шиком. В её свиту входили не
только придворные и слуги, посланники и торговцы,
но и, согласно «Царствам», не менее четырёхсот жриц и
четырёхсот пятидесяти жрецов, служивших в её

новом храме. Учитывая большое количество жриц, этот храм
почти наверняка был посвящён богине Астарте,
но авторы «Царей» тем не менее называли его «храмом
Ваала». Отказываясь отдавать должное какому-либо
чужеземному божеству, они вместо этого приняли своего рода
упрощённый способ обозначения всех
чужеземных богов как «Ваалов», что означает «владык». Но
как бы они ни ненавидели присутствие Астарты
на самарийском акрополе, она была далеко не такой
чужеземкой, как им хотелось. Как Иезавель ещё
предстояло узнать, у Яхве действительно была супруга —
меньшая версия Астарты, известная как Ашера.
Мы знаем о ней из древних надписей, призывающих
благословения «Яхве и его Ашеры», а также из самой Библии.
В книге
Иеремии она известна как «царица небесная», и её
изображение — стилизованное Древо Жизни — помещалось
рядом с
главным алтарём в храмах Яхве. Паломники «украшали» его
лентами и занавесами и приносили ритуальные подношения в
виде
лепёшек плодородия: сложенных треугольников из теста,
наполненных маком, что явно символизировало женские

половые
органы. Как и большинство израильтян того времени, они не
видели противоречия между поклонением национальному богу
Яхве и обращением к его супруге за заступничеством. Они
практиковали то, что историк религии Марк Смит назвал
«политеистическим яхвизмом». Подобным же образом
анимистические верования и практики были поглощены
современным
христианством в Азии, Африке и Карибском бассейне, создав
гибрид, часто называемый «народной религией». Но в Израиле
IX
века до нашей эры Ашера как помощница Яхве — это одно, а
Астарта как могущественная богиня сама по себе — совсем
другое.
Для пуристов-яхвистов новый храм быстро стал источником
негодования.
За официальным приветствием Иезавели
скрывалась потенциально взрывоопасная смесь

Самарии

культурной неприязни и религиозного абсолютизма, которая
назревала задолго до её прибытия. Пока
Израиль находился в состоянии почти непрерывной войны со
своими сосед ями, эта неприязнь держалась

взаперти, а внешние враги были отличным средством для
подавления внутреннего инакомыслия. Но теперь,
когда царство достигло стабильности, оно лишь ждало искры,
которая бы привела к взрыву.
Присутствие изысканного храма Астарты в самом сердце
акрополя Самарии производило примерно такое
же впечатление, как McDonald’s в Париже или Starbucks
внутри стен Запретного города в Пекине — он был
хорошо виден, пользовался огромной популярностью и,
следовательно, вызывал еще большее негодо вание
у идеологов, стремящихся сохранить отдельную национальную
идентичность. Это был кусочек тирской
территории в самом сердце Самарии, подобно тому как
сегодня иностранное посольство в столице страны
является независимым представительством в принимающей
стране. И точно так же, как американские
посольства в исламских странах воспринимались как оплоты
богатства и привилегий, угрожающие культурной
целостности принимающих стран, так и храм Иезавели стал
объектом внимания тех, кто выступал против
политики Ахава, основанной на союзе и разрядке.

Эти противники опасались культурного доминирования, и у
них были веские аргументы. Дело было не
только в алфавите или точных границах «земли молока и
меда». Сходство между Яхве и Ваалом Шамемом
было слишком велико для монотеистической веры, как мы
знаем из сотен глиняных табличек, найденных
начиная с 1929 года в Рас-Шамре, на месте самого северного
финикийского города-государства Угарит. Среди
этих табличек была великолепная серия религиозных
эпических поэм, известных как цикл о Ваале, в которых
мы видим Ваала Шамема, восходящего на облака с громом и
молниями в руках — тот же самый образ,
который позже был использован в библейском изображении
Яхве. Мы видим Астарту, названную «царицей
небес» и супругой великого бога Эля, подобно тому как Ашера
была бы супругой Яхве. И мы понимаем, что
многие обычаи, которые мы считаем исключительно
израильскими, на самом деле были заимствованы из
финикийских традиций, включая праздники мацы в начале
сбора урожая ячменя и суккота во время сбора
урожая винограда.

Такое влияние не вызывает благодарности. Как
современных исламских странах, оно порождает смесь

зависти и негодования, смесь, наиболее ярко проявляющуюся в
форме религиозных принципов. Идеологи яхвисты видели в
новом храме Иезавели явную и непосредственную угрозу
чистоте израильского царства, но
им нужно было нечто большее, чем храм, чтобы заклеймить
царя как неверного. Теперь они нашли идеальную
возможность на той самой арене, которая сделала его таким
грозным противником : на поле битвы.
Современному человеку то, что произошло дальше, кажется
историей необычайно успешного завершения военных
действий. Но для библейского понимания это была история
позорного отступничества. Перефразируя слова Шекспира о
Юлии Цезаре, можно сказать, что Ахаву было велено не
восхвалять, а похоронить.
Эта история, рассказанная как отдельная глава в Книге Царств,
начинается с объявления войны. Как раз когда кажется,
что стабильность достигнута, традиционный враг Израиля,
Дамаск, главный город-государство Арамея, возобновляет
боевые действия. Это неожиданный шаг со стороны
БенХадада, царя Дамаска, и очень своевременный. Ахав
относительно

недавно взошел на престол, он был закаленным в боях воином,
но еще не проверен в качестве главнокомандующего, а
история уже доказала, что молодые, неопытные цари, как
правило, падают легче, чем более старые и хитрые.
БенХадад требует от Израиля уступить территорию Галаада на
восточном берегу Иордана и заявляет, что превратит
царство Ахава в прах, если тот не подчинится. В классической
для того времени формулировке он призывает своих богов в
подтверждение своей угрозы. «Пусть боги поступят со мной
так же, и даже хуже, — говорит он, — если Самария окажется
чем-то большим, чем просто горсткой праха по сравнению с
моей силой».
Он даже выдвигает возмутительные требования о дани. «Ваше
золото и серебро — мои, — заявляет он, — а также ваши
жены и дети».
И жены, и дети тоже? Хотя в то время было обычной
практикой, когда победивший царь брал в свой гарем жен
побежденного противника, реакция новой жены Ахава,
Иезавели, должна была быть весьма впечатляющей. Забудьте о
ярости и негодовании; это было чистое, ничем не прикрытое
оскорбление. Если бы такое слово существовало в то время,

можно было бы почти услышать, как она говорит: «Какая
наглость!»
Но в случае успеха БенХадада никакой змеи, подобной
Клеопатре, под рукой не окажется, по крайней мере, для
Иезавели.
Царицу, которая через тридцать лет будет насмехаться над
своей убийцей в мгновения перед смертью, вряд ли можно
запугать высокомерными угрозами из Дамаска. И уж тем более
нет такого опытного воина, как Ахав.
БенХадад недооценил молодого израильского царя. Ахав не
только не сдаётся, но и
Он отвечает мудрыми афоризмами:
«Хвастаться должен не тот, кто надевает доспехи, — говорит
он, — а тот, кто их снимает».
Это потрясающий ответ. Любой современный антивоенный
активист гордился бы им. И он мог исходить только от
человека, обладающего абсолютной уверенностью. В этом
одном заявлении мы видим человека, за которого вышла замуж
Иезавель: воина, уверенного в своих силах на поле боя, но
также и дальновидного политика, который понимает, что, хотя

военные действия могут быть эффективны в краткосрочной
перспективе, они лишь продлят цикл насилия. Он хочет
положить
конец порочной серии нападений и контрнападений, той самой
межплеменной войне, которая ослабила каждое царство на
Ближнем Востоке и сделала их все уязвимыми для вторжений
Ассирийской империи на востоке, в обширной долине
Месопотамии. Ахава не остановит оппортунизм БенХадада, и
его не запугают, не заставят подчиниться.
БенХадад по глупости решает рассматривать нежелание Ахава
сражаться как признак слабости, а не силы. Он советуется
со своими жрецами, которые играют важнейшую роль в
военном деле, поскольку каждое царство воюет под знаменем
своего национального бога. Война начинается только после
того, как жрецы царского двора посоветуются с оракулами и
заверят царя, что его бог благоволит ему и обеспечит победу.
Но, как и во все времена и во всех местах, придворные, по
природе своей профессии, стремятся угодить царю. Поскольку
плохой знак от национального бога – плохая новость для
царя, они склонны толковать знаки так, как хочет царь, что и
делают теперь жрецы БенХадада. Если он сможет переманить

армию Ахава за реку Иордан, говорят они ему, то дамасский
бог Ваал-Хадад одержит победу над Яхве, чья власть ослабнет
за
пределами его собственной территории.
К тому времени, как БенХадад выходит на поле боя, его армия
настолько велика, что израильская выглядит «как два
стада козлов против них». Такое несоответствие кажется
маловероятным, учитывая, какие дани другие правители
платили Ахаву.
Военное мастерство, но яркий оборот речи. Понимая, что
война неизбежна, Ахав советуется со своими
священниками, которые призывают его взять инициативу в
свои руки, перейти Иордан и застать БенХадада врасплох.
Говорят, что Господь отомстит за оскорбление, нанесенное
царем Дамаска. Во имя Господа Ахав одержит
победу.
Так оно и оказалось. В зловещем предзнаменовании
Шестидневной войны 1967 года и внезапного
превентивного удара Израиля по окружающим его огромным
арабским силам, дамасский царь потерпел

сокрушительное поражение в недельном сражении, а его
войска были практически уничтожены.
В отчаянии генералы БенХадада советуют обратиться к
милости Ахава. «Мы слышали, что цари Израиля —
милосердные цари, — говорят они ему. — Если мы оденемся в
рубище, наденем веревки на шею и пойдем к царю
Израиля, может быть, он пощадит твою жизнь».
И снова мы узнаем об Ахаве больше от его врагов, чем от
собственного народа; репутация милосердного
человека сделала бы великого воина еще более легендарным.
Генералы Дамаска раздеваются догола, оставляя на себе лишь
рубище, а затем накидывают веревки себе на
шеи, как будто уже находятся в плену. На памятных досках
того времени можно увидеть ряды почти обнаженных
пленников, связанных таким образом, часто с крюками,
пронзившими им носы. Если этого недостаточно, то это
еще и счастливчики по сравнению с теми, кого изображают
насаженными на длинные палки или пронзенными
в глаз. Генералы БенХадада, возможно, и надеются на лучшее,
но, исходя из естественного предположения, что
их враг поступит так же, как они поступили бы на его месте,
они опасаются худшего. Поэтому, когда они достигают

шатра Ахава, они бросаются перед ним на землю.
«Ваш слуга БенХадад умоляет вас, пощадите мою жизнь», —
говорят они, но их тут же побеждают.
Поражённый ответом:
«Что, он еще жив?» — спрашивает Ахав. «Он мой брат. Иди и
приведи его ко мне».
Учитывая кровожадность БенХадада, проявленную всего
неделю назад, это заявление о братстве — в смысле,
о братских отношениях — является экстраординарным даже
по сегодняшним меркам. По меркам древних времен
это было практически беспрецедентным. «Ваш брат?» —
заикаются генералы, едва веря своим ушам. Но Ахав
демонстрирует, что он говорит серьезно. Когда сам БенХадад
прибывает, в веревке, рубище и всем прочим,
Ахав буквально протягивает руку мира: он спускается со своей
колесницы и поднимает побежденного царя,
чтобы тот встал рядом с ним не как побежденный враг, а как
брат и союзник.
Это великолепный жест, одновременно драматичный и тонкий.
Он одновременно позорит прежнюю

воинственность БенХадада и прощает его. Ахаб снимает свои
доспехи и тем самым доказывает свою точку
зрения о том, кто должен хвастаться. Даже мастер дзен не смог
бы сделать лучше.
Теперь Ахав мог диктовать условия: заиорданские города,
такие как Рамот-Гилеад, крепость на Царской дороге в
Дамаск, останутся под контролем Израиля; Израиль получит
посольство в огромном оазисе Дамаск, нервном
центре караванной торговли с востока; два царства, Израиль и
Дамаск, подпишут пакт о взаимной обороне. Это
был мирный договор на самых выгодных условиях,
скрепленный непролитой кровью дамасского царя, который
теперь был обязан своей жизнью, не говоря уже о троне, Ахаву.
Но одним махом Ахав сыграл на руку и ортодоксальным
евреям в своем собственном царстве. То, что нам
кажется дальновидной государственной мудростью, для них
было ересью и изменой, ибо царь нарушил самый
основной принцип войны, как они его понимали. Эта война,
как и все войны того времени — и, по сути, как
многие войны сегодня — была священной войной. Она велась
во славу Яхве, и победа была дарована Яхве.

Плоды победы — пленники врага — таким образом,
принадлежали Яхве и должны были быть принесены в
жертву во имя Его.
Второзаконие, составленное незадолго до Книги Царств и,
вероятно, той же группой книжников, ясно говорит об
этом: «Когда Господь, Бог твой, предаст их в твою власть, и ты
победишь их, тогда ты должен будешь истребить их
полностью. Не заключай с ними завета и не оказывай им
милосердия». Здесь нет места человеческому состраданию
или компромиссу; божественное притязание воспринимается
как абсолютное, и оно ужасает в своем абсолютизме.
Это был не первый случай, когда израильский царь не принес
требуемой жертвы. Примерно за двести лет до
этого пророк Самуил, говоря от имени Яхве, приказал царю
Саулу «поразить Амалека» следующими словами:
«Уничтожь все, что у них есть, и не щади их, но убей и
мужчину, и женщину, и младенца, и грудного ребенка, и вола,
и овцу, и верблюда, и осла». Когда Саул, тем не менее,
пощадил царя Амалека в обмен на дань, Самуил объявил
божественное наказание: «Поскольку ты отверг слово Яхве, Он
отверг тебя как царя Израиля», — и помазал

истинного царя-воина на место Саула. Давид, описанный как
«человек крови», занял трон, оставив Саула в отчаянии
и безумии. Послание было ясным: лишить Яхве
причитающегося ему — значит рисковать своим рассудком, а
возможно, и жизнью.
Это не значит, что Яхве был единственным богом, который
забирал жизни своих врагов. Эта практика существовала
по всему Ближнему Востоку. Будь то моавский Хамош,
дамасский Ваал-Хадад или ассирийский Ассур,
жертвоприношение пленников богу, даровавшему победу, было
священным долгом. На Моавитском камне царь
Меша записал: «Я схватил и убил всех — семь тысяч туземцев,
иноземцев, туземок, иноземок, наложниц, — ибо я
посвятил их своему богу
преданности было уничтожение.

Аштар-Хемушу».

Знаком

Эта практика называлась херем — понятие столь же сложное в
толковании, как и джихад в исламе. Оно означает
«отделенный» для бога или посвященный ему. Так, гора
Хермон, величественная заснеженная достопримечательность,
являющаяся самой высокой точкой на Ближнем Востоке,
буквально означает «освященная гора». Она принадлежит

богу и является харамом, запрещенным для людей. Точно так
же Харам аш-Шариф, арабское название Храмовой
горы в Иерусалиме с ее двумя великолепными куполами —
золотым Купола Скалы и серебряным куполом мечети
Эль-Акса, — в принципе, отделена для Аллаха и тех, кто
следует за ним, и недоступна для неверных. Но в контексте
битвы херем был совершенно ясен: он требовал
жертвоприношения тех, кто был побежден. Когда Ахав
нарушил этот
божественный закон, пощадив БенХадада, он был явлен как
неверный — тот, кто буквально был неверен своему
богу. Он действовал не как израильский воин, а как безбожный
чужеземец. Или, вернее, чужеземец, у которого
слишком много богов. Он вел себя, иными словами, как
финикиец.
Как бы ни презирали финикийскую мифологию авторы
«Царей», они, безусловно, были с ней знакомы; она была
слишком распространена, чтобы её игнорировать. Им были
известны легенды о Ваале, и в частности, то, что
произошло, когда бог Ваал Шамем победил своего врага, Яма,
и попытался убить его. Великая Астарта сама

вмешалась, умоляя, что убивать пленника — это бесчестно, и
слова её женщины смягчили гнев Ваала. Он пощадил
Яма, и они заключили мир, согласившись править своей
сферой — Ваал — небесами, Ям — морем. Теперь же авторы
«Царей» настаивали на том, что слова другой финикийской
женщины вмешались, чтобы спасти жизнь. Ахав,
говорили они, «предал себя злу в глазах Яхве, подстрекаемый
Иезавелью, своей женой».
Язык здесь — чистая демагогия. Намек на проституцию во
фразе «продал себя» намеренный, идеально
сочетающийся с темой блуда, которая до сих пор преследует
образ Иезавели. Столь же намеренным является
использование слова «подстрекал». В большинстве переводов
используется гораздо более мягкая фраза «подстрекал
Иезавель, жена его», но еврейское слово « хасат » имеет явное
политическое значение незаконной или подрывной
агитации.
Оно
подразумевает
преднамеренный
злонамеренный умысел. Но если сегодня мы говорим о

подстрекательстве к бунту или убийству, то в данном случае
это было подстрекательство не к убийству.
Иезавель действительно оказала влияние на Ахава, как
утверждают авторы Книги Царств. Но он не «продал себя

злу» в постели Иезавели, как подразумевается в этом намеке
на проституцию. Ее влияние было не сексуальным, а
политическим: Ахав продал душу своего воина за мир.
Согласно истинам яхвистской традиции, только израильский
царь, находившийся под властью Финикии, мог бы
даже подумать о том, чтобы пощадить жизнь пленника ради
заключения мира. Они считали это признаком слабости.
Это не только подорвало суровый военный дух государствавоина, но и представляло собой опасное проникновение
чужеродных ценностей в высшие эшелоны израильского
общества. По сути, это было предательством и бога, и
страны в то время, когда не существовало никакой видимой
разницы между ними.
два.
Боевые действия были предрешены: с одной стороны —
божественный закон, с другой — прагматичная
государственная политика. Компромиссов не было, и теперь
закон хема будет применен в полной мере.
Поскольку Ахав отверг божественное право на жизнь своего
врага, ему придётся заплатить своей собственной.

«Так говорит Господь, — провозгласил некий пророк, чьё имя
почему-то не называется. — Потому что ты
отпустил человека, посвящённого Мне для погибели, твоя
жизнь будет отдана за его жизнь, и твой народ — за
его народ». Другими словами: «Умри, неверный!»
С этого момента — с того, что, несомненно, должно было
стать его величайшей победой, — Ахав был
объявлен мишенью. И все было готово для того, чтобы Илия
совершил свой триумфальный выход и обрушил
на Иезавель свою ужасающую ярость.

3.
Гилеад
в котором Илия окружен блудницами
Весть о прибытии пророка разлетелась по городу со скоростью
ле wildfire. Приёмная.
Заведение было переполнено, и огромная толпа собралась
снаружи, ожидая, пока те, кто стоял впереди, передадут
весть о происходящем. В толпе приглушенных голосов
чувствовалось напряжение.
Многие,
несомненно,
наслаждались
предвкушением
конфронтации. Сам факт появления Илии, не говоря уже о
его внезапности, гарантировал драматизм; перспектива
противостояния двух великих авторитетов, царского и
божественного, была слишком хороша, чтобы ее упустить.
Другие, более искушенные, дрожали. Если Илия
появился вот так внезапно, это не предвещало ничего
хорошего.
Они опасались момента
преступление Ахава.

божественного

наказания

за

Однако, как только она увидела этого человека, первым
порывом Иезавели был насмешливый смех. Неужели
это был великий израильский пророк, чье имя она слышала с
таким страхом и трепетом? Все, что она увидела, —
это истощенный, жалкий человек, чья одежда — если ее
вообще можно было назвать одеждой — состояла лишь
из шкур, все еще пропитанных кровью животных, от которых
она была получена. Его длинные, спутанные волосы
были покрыты грязью, борода — комком спутанных узлов, а
зубы были окрашены в коричневый цвет плодами
рожкового дерева, которыми, как она слышала, он питался —
медом и саранчой, скажут в грядущие столетия, не
понимая, что рожковое дерево — это плод медоносной акации.
Она разглядела скрюченные пальцы, сжимающие грубый
деревянный посох; длинные, зазубренные ногти,
пожелтевшие от запущенности; глаза, горящие лихорадкой,
или, может быть, пылом — в конце концов, все это
было примерно одно и то же. Что за человек мог так поступить
с собой? Человек, страдающий от заблуждений,
несомненно. Существо, которого следует пожалеть, чтобы
отвернуться, украв объедки со стола.

Жалкое существо, над которым издеваются мальчишки и
которое забрасывают камнями подростки-хулиганы.
Разумеется, она не засмеялась. У нее было слишком много
самообладания, чтобы поддаться такому импульсу.
Но она, слегка вздрогнув, плотно обняла себя шелковыми
складками своей одежды, словно само присутствие
пророка могло ее осквернить. Ему не место было здесь, при ее
дворе, в ее владениях.
Он был вторжением, призраком из мира, который был полной
противоположностью ее миру. И она видела в его
глазах, что он это понимал. Что именно поэтому он здесь.
Даже королевская стража не смелла отказать ему во входе в
главный зал самарианского дворца. Если в их
взгляде и присутствовала насмешка, то и благоговение.
Возможно, им хотелось усмехнуться над его внешностью
и одеждой, над его грубой речью и растрепанными волосами,
но, казалось, в нем была сила, которую они не смели
оспаривать. Он обладал аурой человека, избранного
божеством, того, кто услышал голос их бога и передал его им.
И его жалкий вид лишь усиливал эту харизматичную ауру. Его
примитивная одежда была знаком святости не в

смысле скромности и смирения — это не босоногий
францисканец, — а как преднамеренная и продуманная
пощечина всей человеческой власти и обычаям.
Иезавель ориентировалась на своего мужа, который сидел
рядом с ней с невозмутимым и бесстрастным лицом.
Она понимала, что Илии никак нельзя отказать в доступе.
Даже такой популярный царь, как Ахав, не мог
отстранить от власти этого грозного пророка. Придворных
священников можно было назначать и увольнять; они
были прежде всего придворными, и их средства к
существованию зависели от того, чтобы говорить власть
имущим
то, что те хотели услышать. Те, кто осмелился критиковать
Ахава за то, что тот пощадил жизнь БенХадада, были уволены.
Ходили слухи, что они жили в пещерах в пустыне, питаясь
хлебом и водой, которые им тайно доставляли
сочувствующие сторонники. Остались те, кто научился
уравновешивать двойные привилегии царской и
божественной власти.
совершенно диким.

Их

приручили.

Но

Илия

был

Для него не существовало компромиссов, он не признавал
никакой власти, кроме Яхве. Он был Пророком —

буквально , призванным. Призванным, то есть, защищать
божественный закон.
И это призвание сделало его неприкасаемым по человеческим
законам, что он сам ясно дал понять. Он стоял перед
царем непоколебимо — даже не кивнув головой, не говоря уже
о глубоком поклоне или полном земном поклоне в
царском присутствии. Казалось, он ожидал, что царь
поклонится ему. Он вошел в приемную с походкой человека
вдвое моложе себя, словно был истинным царем этого дворца,
а Ахав — всего лишь самозванцем. Эта непоколебимая
спина, эта напряженная шея, не позволяющая даже кивнуть в
знак почтения, этот свирепый, немигающий взгляд из
покрасневших, покрытых пылью глаз — все это говорило о
безграничной уверенности. Хотя Иезавель не хотела
этого признавать, он ее вывел из равновесия. Поэтому, если
первым ее порывом был смех, то вторым — ярость. Как
он смеет! Как он смеет приносить вонь дикой природы в этот
маленький оазис цивилизации? Как он смеет являться
ко двору грязным и неопрятным? Как он смеет выставлять
напоказ свое неуважение?
И тут эти свирепые глаза сосредоточились на ней, и она
увидела в них не только ненависть — этого она и ожидала,

— но и наслаждение этой ненавистью, её бурлящей, бодрящей
силой. И это застало её врасплох. Что она ему такого
сделала, подумала она, чтобы вызвать такую сильную
враждебность? В каком странном мире он живёт, если его
вдохновляет эта ненависть? Из какой суровой и жестокой
страны он пришёл?
Образ Илии действительно представляет собой образ сурового
человека из жестокой земли. И все же по сравнению с
западным берегом Иорданской долины, его родной Галаад на
восточном берегу реки является символом плодородия.
Сегодня это часть Королевства Иордания, но здесь попрежнему есть то, чего нет в холмах Самарии: вода.
Ахав знал, что делает, поэтому пощадил БенХадада в обмен на
сохранение контроля над этой территорией. В
засушливом Ближнем Востоке вода – это жизнь.
На протяжении всего пятнадцати миль местность резко
поднимается от реки Иордан, расположенной на высоте
пятисот футов ниже уровня моря, до покрытых сосновыми
лесами холмов на высоте трех тысяч футов. После этого
она
сменяется
обширными
пустынными
степями,
простирающимися на пятьсот миль на восток в Месопотамию.

Однако на этих первых нескольких милях это редкий зеленый
оазис, где растут виноградники, оливковые рощи и фиговые
сады.
Вечные реки, от Ярмука на севере до Зарки на юге, с бурными
потоками проносятся сквозь глубокие пропасти.
Загляните за край, и вы увидите пышные заросли тростника в
сотнях метров ниже, и услышите рев воды, словно она
прорезает ущелье еще глубже, даже стоя там. Приехав сюда,
как это сделал я, перейдя через Иордан, вы невольно
подумаете, насколько абсурдно, что между израильтянами и
палестинцами существует столько конфликтов из-за
сухого и бесплодного западного берега реки, когда эти пышные
холмы находятся всего в нескольких милях отсюда,
на восточном берегу. Сам воздух кажется свежим и ароматным
по сравнению с вечной пылью другой стороны. Но
первое впечатление не всегда бывает лучшим.
«Идите в Галаад и возьмите бальзам», — писал Иеремия, лишь
насмехаясь над слушателями: «Разве нет бальзама
в Галааде?» Конечно, он знал ответ. Действительно, в Галааде
нет бальзама — ни в его время, ни сегодня. Куда бы я
ни спрашивал на рынках, никто даже не слышал о Галааде —
это древнее библейское название, поэтому его нет на

современных иорданских картах, — и единственным
бальзамом, который я мог найти, был индийский тигровый
бальзам.
Я был там в мае, когда с запада поднимается сильный, но
успокаивающий ветерок, как раз когда послеполуденная
жара начинает изматывать и длится до вечера. Естественный
кондиционер, с благодарностью думаешь ты. Но этот
комфорт раннего лета обманчив, говорили мне люди.
Представь себе, как здесь зимой, говорили они, когда этот
освежающий
ветерок
превращается
в
неумолимый
пронизывающий ветер, несущийся через ущелья с горьким
холодом и даже снегом неделями, пока не покажется, что вся
земля воет на тебя. Приезжа й тогда, говорили они, и
увидишь, как здесь может быть сурово. Но суровость уже
ждала меня, когда я отправился на поиски места, где родился
Илия.
Мне повезло с проводником. Дееб родился и вырос в Гилеаде,
он был приветливым и щедрым человеком,
чье имя — «волк» по-арабски — казалось совершенно
неуместным. Услышав, что я собираюсь в Тель-МарЭлиас —
дом господина Илии, — он рассмеялся при одной мысли, что я
могу найти его сам, и настоял на том,

чтобы пойти со мной. Он был прав; указателей на
проселочных дорогах Иордании практически нет, и если бы
я вообще нашел это место, то только после нескольких часов
блужданий в поисках нужного пути. И даже
тогда, как это часто бывает на Ближнем Востоке, я бы оказался
не в том месте.
Тель-Мар-Элиас расположен на одном из самых высоких
холмов Галаада, и вид на запад, на долину реки
Иордан, Палестину и Израиль, просто потрясающий. Вся
вершина холма покрыта остатками большой
византийской церкви, и многие мозаичные полы до сих пор
сохранились, так что, глядя вниз, вы увидите под
ногами изображения виноградных беседок и винных кубков,
которым четырнадцать веков. С западной
стороны величественный дуб нависает над входом в глубокий
колодец, его тень — идеальное место, чтобы
посидеть и поразмышлять о том, что это место обладает
покоем и величием, которые кажутся уместными для
места, где родился и вырос великий пророк. Легко понять,
почему византийцы объявили это место родиной
Илии и решили построить здесь свою церковь, а не на нижнем
холме Листиб, расположенном западнее, —

небольшом холме, пересеченном грунтовыми дорогами, на
котором сегодня находится полдюжины
глинобитных хижин.
Листиб находится всего в нескольких сотнях метров от ТельМар-Элиаса, но, стоя на византийских руинах,
вы можете даже не заметить его, если не будете специально
искать. Даже тогда взгляд тянет пройти мимо,
остановившись на окружающих его пшеничных полях, садах и
ущельях, а не на этом неуклюжем пятне на
ландшафте. И все же именно это место является главным
кандидатом на звание Тишби, настоящего места
рождения Илии. Если, конечно, такое место вообще когда-либо
существовало.
В Библии Илия отождествляется с Элиягу ха-тишби митошвей
Гилад, и эта фраза может быть истолкована
двояко: либо как «Илия из Тишби, из жителей Галаада», либо
как «Илия, поселенец из поселений Галаада».
Выбор перевода может зависеть как от современной полит ики,
так и от лингвистики; последний вариант,
безусловно, кажется уместным, если учесть, что один из
гимнов современного израильского поселенческого

100

движения на палестинской территории — это
прославляющий Илию. Можно с уверенностью сказать

гимн,

лишь то, что, хотя место под названием Тишби не сохранилось,
те, кто ценит словесные игры, столь
распространенные в еврейской Библии, указывают на то, что
Листиб — эль-Истиб на арабском языке —
содержит согласные буквы Тишби и, следовательно, является
отличным кандидатом на роль места рождения
Илии.
Итак, когда мы с Деебом вернулись к моей арендованной
машине в Тель-Мар-Элиас, я свернул на узкую
асфальтированную дорожку, ведущую в сторону Листиба. Мне
не пришло в голову спросить у пассажира.
Проехать такое расстояние и не оказаться на месте рождения
Илии было для меня немыслимо. Но не для
Дееба. Для него вид с византийских руин был самым близким,
к которому только можно было приблизиться.
«Ни за что», — встревоженно воскликнул он, поняв, куда мы
направляемся. — «Там собаки, а я боюсь собак».
Казалось абсурдным, что человек, названный в честь волка,
боится собак, но Дееб был абсолютно серьёзен.

101

Мы попытались договориться. «Хорошо, но я не выйду из
машины», — сказал он, и, исходя из этого понимания,
я свернул на грунтовую дорогу и поехал вверх по холму. Вот
тогда и появились собаки.
Они появились словно из ниоткуда, пять или шесть штук — в
суматохе момента даже не было времени
сосчитать. Некоторые были чисто белыми, другие пятнистыми,
и сразу стало ясно, что они были сложены и
двигались как волки, а не просто собаки. Это были дикие
волкособы, и явно больше волки, чем собаки.
Они перекрыли дорогу, свирепо рыча, с безумными глазами и
нервозностью. Не нужно было представлять,
как эти зубы отрывают руку от тебя и возвращаются за
добавкой. Затем, без предупреждения, мы оказались
окружены ими. Они бросились на машину — на колеса, на
капот, на окна, которые мне удалось закрыть в
последний момент. Они визжали, отскакивая от листового
металла, а затем снова бросались в одностороннюю
схватку, когти ища опору. Машина дрожала под натиском.
Передо мной открытые пасти разбрызгивали слюну
на лобовое стекло. С одной стороны, клыки нависали в
нескольких сантиметрах от моих глаз. С другой

102

стороны, Де’еб согнулся пополам, уткнувшись головой в руки.
Я искал кого-нибудь, кто мог бы отменить атаку, но, похоже,
поблизости не было ни одного человека.
Никакого развешенного для сушки белья, ни кур, ни ослов, ни
каких-либо других признаков человеческого
присутствия. Насколько я мог судить, глинобитные хижины
были заброшены, а холм принадлежал волкособакам.
Металлический корпус машины внезапно показался мне очень
хрупким. На узкой дороге не было места для
поворота, поэтому я наконец пришел в себя и, пока в шинах
еще был воздух, так быстро, как только осмелился,
спустился с холма. Волкособы продолжали атаку до асфальта,
а затем выстроились в ряд у порога грунтовой
дороги, перекрывая ее. Они рычали и тяжело дышали, но
больше не атаковали, их поза напоминала почетных
стражей, успешно защитивших свою территорию.
Де’еб просто смотрел на меня, широко раскрыв от страха глаза
и качая головой. Я тоже начала дрожать, когда…
Я уехал, когда понял, что у меня больше нет никаких сомнений
в том, что именно здесь родился Илия.

103

Рвение и ревность — близкие родственники. В иврите они
происходят от одного корня, кана, и эта двойственность
сохранилась в английском языке: оба слова происходят от
греческого zelos, что означает как «нападение», так и
«защита». Можно ревновать к человеку и одновременно
ревновать к делу; можно до сих пор слышать о человеке,
ревнующем к своей чести, в то время как еврейская Библия
говорит о людях, ревностно преданных Яхве. И никто
не был так ревнив, как Илия. Подобно волкособам своего
родного края, он ревностно оберегал свою территорию
и ревностно её защищал. В своей преданности он доказал, что
является великим родоначальником ревностного
поклонения.
Это, безусловно, резкое описание его личности, но столь же
резкое, что он, несомненно, очень гордился бы им.
Его другая сторона — заботливый заступник, защитник
бедных, угнетенных и ложно обвиненных — сформировалась
бы в далеком будущем, когда раввинская легенда описала бы
ему загробную жизнь, которая стала бы полной
противоположностью его образу IX века до нашей эры , словно
некая вселенская карма преобразила бы его в

104

полную противоположность тому, кем он был, как вечный урок
искупления.
Илия, живший на самом деле, презирал бы такую идею.
Кротость была не для него.
В его представлении не могло быть никакой пощады тому, что
он считал злым влиянием Иезавели на Ахава и
Израиль. Не было места компромиссам или переговорам, когда
на карту были поставлены законы самого Яхве. И
перед лицом такого абсолютизма Иезавель оказалась бы в
ловушке, с которой сталкивается каждый современный
либерал. С одной стороны, терпеть нетерпимость — значит
молчаливо соглашаться с её разрушительностью и
позволять ей разрастаться и укореняться; с другой стороны,
если ты нетерпим к ней, ты рискуешь стать тем, чему
противостоишь. Насколько проще мир, когда есть только одна
рука, и это рука Божья.
Иезавель вряд ли можно винить, если она поначалу
недооценила своего противника. Она никак не могла
знать, что столкнулась лицом к лицу с прототипом пророка,
проповедующего огонь и серу, первоначальным
образцом
для
каждого
«пролайф»-проповедника,
приветствующего убийство врачей, каждого экстремистского

105

имама, восхваляющего нападение на башни-близнецы на
Манхэттене, каждого фанатичного раввина,
призывающего к депортации или убийству всех палестинцев.
Илия олицетворял новый уровень радикальной
нетерпимости. Он был основателем того, что ученые сейчас
называют «воинственным» или «оппозиционным»
пророчеством,
одержимостью
человеческих царству Божьему.

подчинением

царства

Это действительно одержимость, и приносящая огромное
удовлетворение. В своей книге «Под знаменем небес»
Джон Кракауэр отмечает, что «фанатик может внешне
руководствоваться предвкушением великой награды на
другом конце — богатства, славы, вечного спасения, — но
реальным вознаграждением, вероятно, является сама
одержимость… В результате его увлечения существование
переполнено смыслом».
Неопределенность исчезает из мировоззрения фанатика;
нарциссическое чувство уверенности в себе вытесняет
все сомнения. Восхитительная ярость учащает его пульс,
подпитываемая грехами и недостатками низших существ.
смертные, которые портят мир, куда бы он ни посмотрел. Его
кругозор сужается, пока из его жизни не исчезают

106

последние остатки здравого смысла. Из-за неумеренности он
испытывает нечто сродни экстазу.
Именно эту восхитительную ярость, должно быть, увидела
Иезавель в глазах Илии. И, возможно, ее потрясло
осознание того, что это ее рук дело. То есть, именно она
оживила его. Если бы не Иезавель, Илия никогда бы не
появился. В книге Царств он появляется только благодаря ее
прибытию в Израиль. Само ее существование стало
призывом к воину Яхве явиться на службу, выведя его из
укрытия на вершине холма и отправив через реку в
царский дворец в Самарии.
К тому моменту, когда он остановился перед тронами Ахава и
Иезавели, Илия увидел всё, что ему было нужно,
чтобы вынести приговор. Не только новый храм Астарты с его
тирийскими жрецами и, что ещё хуже, жрицами,
хотя они и так были достаточно плохи, но и показную
роскошь, которая окружала его повсюду. Золотая фольга,
панели из слоновой кости, драгоценные камни, шёлк, ароматы
— всё было именно таким, каким он его ожидал.
Всё, что одновременно искушало, и вызывало отвращение. Он
увидел целый город с сытыми, довольными лицами,

107

людей, самодовольно наслаждающихся своим новообретённым
процветанием, не осознающих глубины унижения,
в которое их ввергли царь и царица. Даже называя себя
верными последователями Яхве, они спокойно принимали
и перенимали чуждые нормы и ценности.
Куда бы он ни посмотрел, он видел ослабление нравственных
основ, угрозу строгим ценностям, которые он лелеял,
и даже насмешку над всей традицией яхвистского закона.
Пощада Ахавом жизни БенХадада была лишь самым
наглядным симптомом божественной воли, подавленной
человеческой высокомерием. Правители Израиля
предали Яхве и сбили народ с пути истинного, и эта болезнь
проникла в самую суть каждого израильтянина. Они
продавали свои души за прибыль, за материальные выгоды от
этих несчастливых союзов с Дамаском и Финикией.
Влияние этой финикийской царицы ввело их во зло и
деградацию.
Пожалуй, наиболее близкий современный аналог того, как
Илия видел Самарию, можно найти, с неприятной
иронией, в трудах Сайида эль-Кутба, египетского идеолога, чья
книга « Вехи» стала тем, что Джонатан Рабан назвал

108

«основным уставом движения джихада — его «Майн
Кампф»». Анализируя труды Кутба, Рабан отмечает, что «он
демонстрирует сильное, похотливое отвращение к падшей
морали современного города… и возводит религию в
ранг очищающей силы в оскверненном мире». Письма,
которые Кутб отправлял домой из США в начале 1960-х
годов, «показывают, как он, одинокий паломник, скрупулезно
пробирается сквозь «грязное болото этого мира»».
«Верующий со своего роста смотрит вниз на людей, тонущих в
грязи и слякоти, — писал Кутб. — Сегодня
человечество живет в огромном борделе! Достаточно
взглянуть на его прессу, фильмы, показы мод, конкурсы
красоты, бальные залы, винные бары и радиостанции! Или
понаблюдать за его безумной жаждой обнаженного
тела, провокационными жестами и отвратительными
двусмысленными заявлениями в литературе, искусстве,
средствах массовой информации!» В арабском мире Кутб тоже
видел упадок повсюду. Его собственный народ
поклонялся ложным богам материализма, соблазненный
состоянием джахалийи — темными веками невежества и
варварства до прихода ислама. Они стали неверными.

109

Если бы священной книгой Кутба была еврейская Библия, а не
Коран, он бы использовал…
То же слово, что и израильские пророки, обозначавшее то, что
он видел вокруг себя: блуд.
Слово «блудница» по-прежнему способно ранить. В нём
присутствует некая упрямость, выходящая за рамки
простой продажи секса. Оно подразумевает похоть, некое
непристойное наслаждение декадентством. Однако
неуказанные «блудодеяния», в которых обвиняли Иезавель
незадолго до её убийства, в Израиле IX века до нашей
эры означали нечто совершенно иное , чем на Западе XXI века.
Они не имели никакого отношения к проституции. На самом
деле — и это может шокировать современного читателя
гораздо
сильнее, чем любые представления о моральном разложении,
которые мог бы представить себе самый ярый проповедник, —
они вообще почти не имели никакого отношения к сексу.
Фундаменталисты могут воспринимать слово «блудница» в
Библии буквально, но те, кто изначально его
написал, поступили иначе. Они сознательно использовали блуд
как метафору. И они прекрасно понимали,

110

что метафоры не нейтральны. Напротив, они окрашивают весь
наш образ мышления и поведения.
Возьмем, к примеру, приведенный лингвистом Джорджем
Лакоффом в его анализе силы метафоры.
Представьте спор как войну, и это повлияет на то, как вы
будете спорить — агрессивно, с намерением
«победить» своего «оппонента». Но представьте его как танец,
и вы будете спорить совершенно по-другому,
игриво, а не враждебно, конструктивно, а не деструктивно.
Выбор метафоры, разумеется, имеет решающее
значение.
Блуд и неверность — две из самых мощных метафор, когдалибо придуманных. Тот факт, что они сохранили
своё влияние на протяжении трёх тысяч лет, свидетельствует
об их силе. Молодых женщин до сих пор могут
унижать словами «шлюха» и «проститутка» или
олицетворением — «Иезавель». Писательниц обвиняют в

их

том, что они «продают» свой талант Голливуду. На Ближнем
Востоке палестинских женщин, вы ступающих
против политики фундаменталистского движения ХАМАС,
называют проститутками; мужчин, делающих то же

111

самое, называют неверными. Библейские метафоры до сих пор
определяют наш образ мышления.
«Вы осквернили страну своим блудом и пороками», — сказал
пророк Иеремия, обличая поклонение идолам
и ложным богам. «Видели ли вы, что совершил неверный
Израиль? Как он взбирался на каждую высокую гору
и на каждое раскидистое дерево и прелюбодействовал там?…
Он прелюбодействовал с кусками камня и
дерева».
Осия, Исаия и Иезекииль присоединились к Иеремии, обвиняя
не только Самарию и Иерусалим, но и весь
Израиль в «блудодеянии» с чужими богами и «блудодеянии»
перед ложными божествами. Израильтяне,
сказал
Исаия,
стали
«сынами
прелюбодейки и блудницы».

колдуньи,

семенем

«Ты предлагала свои услуги всем желающим, — негодовал
Иезекииль. — Ты продавала себя ассирийцам;
ты блудила и даже тогда не насытилась. Ты блудодеялась с
хананеями и халдеями, и даже тогда не насытилась».
В то время как Иеремия ограничился описанием Иерусалима
как «похотливой верблюдицы, бегающей в

112

течке»,
Иезекииль настолько увлёкся собственной риторикой, что она
выродилась в непристойную порнографию. В
тех самых откровенных подробностях, которые обычно
умалчиваются при переводе, он описывает Иудею как
«увлечённую распутниками с пенисами размером с ослиные,
извергающими сперму так же яростно, как
жеребцы» — фраза, деликатно переведённая в версии короля
Якова как «обожаемая своими любовниками,
чья плоть подобна плоти ослов, и чьё семя подобно семени
лошадей».
Страх перед иностранцами — перед иностранным влиянием,
иностранной властью — ощутим. Они —
жеребцы
и
Казановы.
Они
неотразимы,
властны,
всепоглощающи. Намек на то, что израильтяне слабы и
женоподобны
по
сравнению
с
ними,
является
преднамеренным. Оскорбление направлено не против женщин,
а против мужчин, поскольку членами завета с Яхве были
исключительно мужчины — те, кто прошел
обрезание, знак завета. Изображать их как распутных женщин
означало атаковать их там, где это причинит

113

наибольшую боль, — в их чувстве мужественности. Иеремия и
Иезекииль знали, что делают: они привлекали
внимание своей аудитории, используя оскорбления, насмешки
и самые грубые образы, пытаясь шокировать
людей и заставить их осознать происходящее. Сексуализация
религии — представление религиозного
неверия в сексуальном контексте — и вы донесете свою мысль
с отчаянной интенсивностью.
Действительно, значительная часть еврейской
кажется, одержима идеей неверности. Как иначе,

Библии,

если одно и то же слово используется как для обозначения
половых отношений с кем-то, кроме супруга, так и
для поклонения богу, отличному от «истинного»? Двойное
значение становится поразительно сильным, когда
Яхве представлен не только как единственный истинный бог
Израиля, но и как его муж. Осия рассматривал
завет как договор между Яхве, женихом, и Израилем, его
невестой, и поэтому обиженный муж проклинает
свою неверную жену:
Пусть она избавится от своего блудного образа жизни.
и ее груди из-за ее прелюбодеяния,

114

иначе я раздену её догола.
Разоблачить её так, как в день её рождения…
Я намерен заставить её заплатить за все эти дни.
когда она приносила жертвы Ваалам
и украсила себя кольцами и ожерельями.
ухаживать за своими любовниками,
забывая меня…
Она будет называть меня «мой муж».
Она больше не будет называть меня «мой Ваал».
Я сниму с её губ имена Ваалов.
Их имена никогда больше не будут произнесены.
Жестокость преданного бога усиливается в книге Иезекииля,
когда Яхве угрожает истребить свой собственный народ,

115

лишь бы тот не поклонялся другим богам. Неизбежно на ум
приходит параллель с мужем, убивающим свою жену из
ревности. Неуверенный в своем статусе единственного
истинного бога, Яхве требует абсолютной верности и,
следовательно, налагает столь же абсолютное наказание.
Измена смертельна.
Израиль будет принадлежать Яхве или не богу вовсе.
Иезекииль показывает Иерусалим, раздетый догола перед
своими
чужеземными любовниками, затем расчлененный, забитый
камнями, заколотый и сожженный: «Они сравняют с землей
холм твой и разрушат высоты твои. Они обнажат тебя, заберут
твои драгоценности и оставят тебя совершенно нагим. Они
будут бить толпу против тебя. Тебя будут побивать камнями и
пронзать мечом. Они подожгут дома твои… Я положу конец
твоему блудодеянию. Больше никаких платных любовников
для тебя. Я изолью на тебя ярость Свою».
Но воспринимать Иезекииля буквально — значит полностью
упустить его более глубокий смысл, который, возможно,
заключается в следующем:
Самая пронзительная и болезненная игра слов во всей
еврейской Библии. Его слово «раскрыть» — «гала»

116

на иврите — также означает «изгнание», высшее состояние
отсутствия укрытия, защиты. Быть в изгнании — значит быть
нагой, уязвимым, покинутым. Это Израиль, покинутый своим
Господом и Защитником, Яхве, и оказавшийся во власти
чужеземцев. Это
реальностью.

худший

кошмар

пророка,

ставший

Спустя чуть более века после того, как северное царство
достигло пика своего могущества под властью Ахава и
Иезавели, оно было уничтожено в 720 году до н.э., а его
население рассеяно по всей Ассирийской империи. Чуть более
ста лет спустя Исаия и Иеремия предвидели ту же участь,
надвигающуюся на южное царство Иудеи. Но для Иезекииля
худшее уже случилось: он писал в изгнании, в Вавилоне. Яхве
больше не угрожал оставить свой народ; Он уже сделал это.
Израиль, раздетый и изнасилованный, изгнанный и
расчлененный, символизирует опыт изгнания, его горечь и
насилие.
Для Иезекииля неумолимое наказание за блуд и
прелюбодеяние — за неверность, то есть — уже вступило в
силу.
Мы склонны считать, что мы, современные люди, более
искушены, чем древние — предположение, которое, можно

117

сказать, граничит с высокомерием, если бы не выходило
далеко за его рамки. Репутация Иезавели как блудницы
сохранилась лишь потому, что мы стали безнадежно буквально
читать еврейскую Библию.
Они придерживались самых поверхностных смыслов глубоко
метафорических текстов. Возникает вопрос: почему мы
так слепы к тому, что древние писатели и их аудитория
прекрасно понимали?
Древние мифы часто воспринимаются как довольно наивные,
но занимательные системы верований, но в XXI веке
мы можем быть столь же наивными. Мы создали свои
собственные современные мифы об античности, как правило,
под
видом сомнительных научных исследований. И, будучи
ведущей политеисткой, играющей роль злодейки в
монотеистической морализаторской истории, Иезавель стала
своего рода магнитом для мифов. Так называемая
«языческая царица» подчиняется совершенно непроверенному
комплексу верований, в котором монотеизм является
ключом к высоким моральным ценностям, а политеизм —
рассадником безнравственности.
Ее определяет то, что можно назвать лишь мифом об оргии.

118

Этот миф основан на существовании «священной
проститутки» — обычный английский перевод слова qdesha,
буквально «освященная женщина», которое встречается во
всех древних семитских языках. Священные проститутки,
как предполагалось, использовались в языческих храмах,
особенно в тех, которые были посвящены великой богине
матери, для проведения обрядов плодородия с верующими.
Эта идея, несомненно, была завораживающей для
европейских ученых конца XIX — начала XX веков, которые
придали ей академическую респектабельность. Она
соответствовала
их
представлению
о
чувственном,
соблазнительном, танцующем танец живота Востоке, полном
гаремных девушек и одалисок, знающих, как они говорили,
«способы доставить удовольствие мужчине».
Само использование термина «язычник», происходящего от
римского слова, обозначающего крестьянина в
противоположность горожанину, является показателем
предвзятого отношения к политеизму. Оно вызывает в
воображении образы примитивных людей, живущих в мрачном
мире — как в « Сердце тьмы» Конрада , — склонных к
бурным танцам нагишом, странным сексуальным практикам и
невообразимой жестокости. Чем глубже моральная тьма

119

их существования, тем чище и нравственнее западный
монотеизм его сторонников по сравнению с ними. Таким
образом, миф об оргии служил весьма приятной двойной цели:
с одной стороны, те, кто его пропагандировал,
чувствовали себя праведными и превосходящими по
сравнению с ним, а с другой — предавались явному
похотливому
удовольствию, распространяя этот миф.
«Храмы семитских божеств были переполнены священными
проститутками», — заявил Уильям Робертсон Смит в
своей знаменитой книге «Религия семитов», опубликованной в
1889 году и до сих пор занимающей почетное место
почти в каждой библиографии по древней религии. Карл Будде
последовал его примеру десять лет спустя, описав
ханаанскую религию как «сладострастную и распутную» и
добавив, что «разврат и излишества шли ей рука об руку». В
1911 году Франц Кумон развил эту мысль дальше: «Нигде
безнравственность не была столь вопиющей, как в храмах
Астарты, чьи служанки почитали богиню с неустанным
рвением… превращая храмы в обители разврата». В том же
году

120

сэр Джеймс Джордж Фрейзер завершил работу над «Золотой
ветвью», необыкновенным сборником мифов о мифологии,
который до сих пор пользуется неизменным спросом, не в
последнюю очередь благодаря утверждению, что от Вавилона
до Гелиополя и от Баальбека до Армении «все девушки были
обязаны заниматься проституцией, чтобы заработать
приданое», и «все женщины по обычаю были обязаны
заниматься проституцией с незнакомцами в святилище
богини».
Даже археологи оказались уязвимы для мифа об оргии:
«Священная проституция, по-видимому, была почти
неизменным
сопутствующим явлением культа финикийской и сирийской
богини», — писал Уильям Олбрайт в 1946 году. «Эротические
аспекты их культа, должно быть, опустились до крайне
низменных глубин социальной деградации».
Поскольку это одни из самых уважаемых имен в своих
областях, неудивительно, что обвинение в священной
проституции
продолжало
приукрашиваться, несмотря
оснований для этой

жить,
повторяться
и
на отсутствие каких-либо

идеи. В его формулировках начали появляться уточнения —
«по-видимому» здесь, «вряд ли есть сомнения» там, и даже

121

совершенно верное «общепринято». Но, как выразился
историк из Гарварда Роберт Оден еще в 2000 году:
«Безусловно,
растет нежелание утверждать о наличии четких
недвусмысленных свидетельств существования священной

проституции в ряде ближневосточных религий. Но это
нежелание едва ли мешает ученым неоднократно заявлять, что
этот обряд должен был существовать».
Чем внимательнее присматриваешься, тем больше сакральная
проституция предстает как своего рода академическая
городская легенда — вымысел, который, поскольку он
соответствует предвзятым представлениям тех, кто его
слышит,
бесконечно передается как факт. Но даже городская легенда с
чего-то начинается.
Эта история началась не во времена Иезавели, а четыре
столетия спустя, с Геродота, греческого историка V века до
н.э., которого часто называют «прародителем истории» —
титул, который многие историки сегодня считают клеветой на
саму идею истории. Один-единственный абзац из его трудов о
Вавилоне и Кипре, как оказалось, стал единственной
основой для бредовых идей.

122

фантазия о священной проституции.
«Самый отвратительный вавилонский обычай, — писал он, —
это тот, который обязывает каждую женщину в стране
хотя бы раз в жизни сесть в храме Афродиты и вступить в
половую связь с каким-нибудь незнакомцем». Неважно, что
Афродита была греческой богиней, неизвестной вавилонянам,
— более поздним воплощением некогда могущественных
Иштар и Астарты. Геродот описывал, как женщины
выстраивались в очередь, чтобы вступить в половую связь с
незнакомцами, и закончил, пожалуй, самой ранней известной
версией грубой шутки из раздевалки: «Итак, прекрасные
и высокие женщины вскоре могут уйти, а непривлекательным
приходится долго ждать, потому что они не могут
исполнить закон; некоторые из них остаются три года или
четыре».
Уже само по себе плохо, что это единственный источник всей
легенды, которую с различными риторическими
изысками повторяли классические авторы от Страбона и
Лукиана до современных почтенных писателей, таких как
Фрейзер и Мирча Элиаде, создавая факты посредством
простого повторения. Но также растет понимание того, что

123

Геродот, вероятно, никогда не видел того, что утверждал, по
той простой причине, что он никогда не был в этих местах.
Как отмечает Роберт Оден, «наблюдения» Геродота были в
лучшем случае причудливыми, его интерпретации
поверхностными, а его знания, по-видимому, основывались на
неназванном источнике, который мог сущ ествовать, а
мог и не существовать.
Несколько простых вопросов быстро развеяли бы миф об
оргии. Если от каждой женщины ожидалось, что она
потеряет девственность с незнакомцем в храме, почему тогда
древние семитские культуры настаивали на женской
девственности при замужестве? Поскольку девственность по
сути являлась гарантией отцовства — она обеспечивала
неоспоримую личность отца первенца — и поскольку
отцовство было ключевым элементом всей системы
наследования,
как такие культуры могли определять наследство, если
существовала священная проституция? И почему они
применяли
смертную казнь за супружескую измену или добрачный секс,
если одновременно требовали её в храмах? Чем больше

124

вопросов задаётся, тем шатче становится вся основа мифа об
оргии. Но до конца ХХ века к таким вопросам проявлялось
мало интереса. Только когда женщины начали занимать более
высокие позиции в религиоведении, миф об оргии стал
подвергаться серьёзному анализу. Их работа ясно показала, что
представление о кдеше как о священной проститутке
было не просто неверным переводом, а серьезным
заблуждением относительно роли женщин в древней религии.
По сути, это была бессознательная проекция на древние
времена — или, как выразился бы Эдвард Саид из
Колумбийского
университета,
общество.

западная

проекция

на

ближневосточное

Священная проституция — один из старейших и наиболее
вопиющих симптомов синдрома, который Саид определил
как ориентализм. По сути, рассуждал он, западный образ
Ближнего Востока был искажен совокупностью фантазий и
предположений, основанных на стойком антисемитизме — не
конкретно антиеврейском, а предрассудках против всех
семитских народов. «Восток» или «Левант» — от
французского «восходящий», поскольку солнце восходит на
востоке —

125

воспринимался как чувственный, опасный и коварный,
особенно по сравнению с тем, что считалось рациональным,
логическим,
развитым
умом
Запада.
Чем
более
деградировавшим казался Восток, тем более просвещенным
был Запад
по сравнению с ним. Как и для Геродота и греков, так и для
ориенталистов XIX и XX веков миф об оргии был актом
культурной саморекламы, который становился еще более
мощным благодаря своей способности будоражить
сексуальное воображение. Восток стал вместилищем всего,
что одновременно искушало и отталкивало западных
ученых. Он был не просто экзотическим, эротическим и
таинственным; он подрывал весь достойный западный
порядок.
По сути, ориенталистское восприятие Ближнего Востока
служило почти зеркальным отражением восприятия Сайида
эль-Кутба деградирующего влияния западной культуры на
достойный исламский порядок.
Учёные-джентльмены
старой
ориентализмом и ослеплённые
просто

закалки,
скованные
женоненавистничеством,

не могли представить себе женщин в качестве жрецов. Для них
существовало лишь одно возможное объяснение

126

присутствия женщин, совершающих богослужения в храмах
Ближнего Востока: посвящённая женщина могла быть
посвящена только сексу.
Сам Илия в отчаянии развел бы руками, пораженный
буквальностью мифа об оргии. Он, конечно,
считал Иезавель блудницей, но так он считал каждого
израильтянина. Израиль продавал свою душу, а
не тело. Это было мерзостью. Это было предательством. Это
было блудом. Распутная чужеземная
царица со своими жрецами и жрицами Ваала соблазнила царя
и его народ к неверности. Но если бы
вы предположили Илии, что под этим он подразумевает
доступность Иезавели для сексуальных
отношений, он бы плюнул вам в лицо и проклял вас, будучи
убежден, что вы смеетесь над делом
крайне серьезным. А проклятие в устах Илии потрясло бы вас
до глубины души.
Это был человек, умевший проклинать. Человек, способный
призвать безграничную силу
божественного, чтобы его слова обрели силу неизбежной
судьбы. И именно это он и сделал сейчас в

127

большом приемном зале самарианского дворца. Стоя перед
Ахавом, Иезавелью и толпой людей,
плотно окруживших его, он сделал то, ради чего пришел: он
произнес наказание за блуд, громко, ясно
и с абсолютной уверенностью, не оставляющей места для
иллюзий милосердия.
«Как жив Господь, Бог Израилев, пред Которым я стою, так не
будет ни росы, ни дождя в эти годы,
кроме как по слову Моему».
Слова прозвучали с ужасающей ясностью
переполненного зала, отражаясь от стен и

тишине

проникая с силой, более мощной, чем сталь, в сердца и умы
каждого израильтянина. В стране,
постоянно балансирующей на грани засухи, это была самая
ужасная из возможных участь. Засуха
означала медленное удушение всей страны. Почва затвердеет и
потрескается, растения завянут и
высохнут. Сначала погибнет урожай, затем стада, голодающие
без пропитания, а потом и люди. Дети
будут плакать по ночам, моля о влаге, а затем, что еще хуже,
потеряв силы плакать, они погрузятся в

128

ужасную тишину, их животы будут вздуты, конечности
истощены, глаза станут огромными, а плоть
вокруг них втянется в череп.
Слова Илии обрушивались как удары, каждый из которых
лишь подчеркивал ужасную участь, которую он предписывал.
Ни капли дождя, ясно дал он понять. Ни малейшего намека на
росу. Ничего. Ни капли. Ноль.

129

4.
Кармель
в которой боги устраивают решающую схватку
Ругательства по-прежнему пугают. Любой, кого обругал
другой водитель на дороге, знает это.
Сам факт того, что вы вызвали такую ярость у другого
человека, вызывает дискомфорт. Вы едете
дальше, убеждая себя, что что бы ни было сказано, это были
всего лишь слова, но всё же какое-то
мрачное настроение не покидает вас. Вы понимаете, что слова
были безличными, что они были
проявлением проблемы другого водителя, а не вашей, но всё
же вы не можете не воспринимать их
лично. Они отзываются эхом, потому что проклятия обладают
силой даже в XXI веке. В IX веке до
нашей эры они имели гораздо большую силу. Это было
прямым приглашением богам совершить
худшее. Или, скорее, прямым обещанием богов .
Библия полна проклятий. Они преследуют её истории,
наполняя их предзнаменованиями ужасного

130

и страшного будущего. В устах того, кто говорил от имени
божественного, эти проклятия были
буквально внушающими трепет — полными благоговения.
Назови проклятие именем своего бога, и
за проклятием стояла сила этого бога. Назови проклятие как
пророк Яхве, и это было проклятие Яхве.
Многие из самых поразительных проклятий в еврейской
Библии звучат непосредственно от лица
самого Яхве в конце Второзакония, кодифицирующего Его
завет с Израилем. Построенная в формате,
знакомом по другим вассальным договорам и соглашениям
того времени, книга определяет стороны,
их историю, обязательства обеих сторон, выгоды от договора и
наказания за его нарушение. Первые
четырнадцать стихов двадцать восьмой главы посвящены
выгодам в виде благословений; оставшиеся
пятьдесят четыре — в четыре раза больше места —
перечисляют наказания в виде проклятий. И
какие проклятия! Именно здесь Второзаконие достигает своего
полного величия, в щедрости своих
карательных фантазий.

131

«Будешь проклят в городе и проклят в поле… Проклят в плоде
чрева твоего и проклят в плоде
земли твоей… Проклят при входе и проклят при выходе».
Чума, эпидемия, лихорадка, безумие, слепота, голод, жажда,
нищета, рабство, каннибализм, изгнание
— всё это предсказано в полной мере. Представления
Второзакония варьируются от всеобъемлющего
стиха 61, своего рода всеобъемлющего утверждения: «И
всякую болезнь и всякую язву, не записанную
в этой книге закона, Господь наведёт на вас, пока вы не
погибнете», до экзистенциального отчаяния
стиха 67, определения хронического страдания, которое даже
Кьеркегор не смог бы превзойти:
«Ваша жизнь будет висеть перед вами, и вы будете в ужасе
день и ночь, и не будете иметь
уверенности в своей жизни. Утром вы скажете: „О, если бы
был вечер“, а вечером скажете: „О, если
бы было утро“».
Но из всех возможных проклятий худшим, безусловно, была
засуха. Израильское нагорье почти полностью
зависело от дождевой воды, и зимние дожди тогда были
такими же изменчивыми, как и сегодня в любой

132

полупустынной местности. Человеческие поселения стали
возможны всего два-три столетия назад благодаря
появлению железных орудий, которые позволили фермерам
выкапывать цистерны в изв естняке для сбора и
удержания зимних дождей, а также строить каменные террасы
на склонах холмов для сохранения почвы и
влаги. Но всё железо в мире было бесполезно, если не было
дождя. Это был ресурс, который никогда нельзя
было воспринимать как должное.
Дождь был вне контроля человека. Он был прерогативой
богов. В отсутствие науки теология
давала объяснение природе и служила одновременно физикой
и метеорологией того времени. Всё
было либо результатом божественных действий, которые
просто случайно повлияли на людей (так
видели мир финикийцы), либо проявлением воли Бога (так
видели мир яхвисты). Можно сказать, что
если финикийцы были во власти своих богов, которые не были
ни благосклонны, ни злобны, то
Израиль определял действия своего бога его поведением, и он
мог быть как благосклонным, так и
злобным. Когда он был доволен, он даровал дождь;

133

Когда он был недоволен, он удерживал это. И, по словам Илии,
никогда прежде он не был так недоволен, как сейчас.
Это было сейчас.
«Берегитесь, чтобы не обманулось сердце ваше, и чтобы вы не
уклонились от пути и не стали служить другим
богам и поклоняться им, — предупреждал Второзаконие, —
ибо воспылает гнев Господень на вас, и Он закроет
небеса, и не будет дождя, и земля не принесет плодов своих».
Осия повторял эту угрозу словами самого Господня,
обращенными к неверному народу: «Я превращу ее в пустыню,
в бесплодную землю, и оставлю ее умирать от
жажды». Но угроза засухи — это одно, а ее осуществление —
совсем другое. Никогда прежде засуха не навязывалась
как божественное наказание. Никогда прежде о ней не
объявлялось заранее. И никогда с такой разрушительной
тщательностью, как будто Илия наслаждался каждой деталью.
«Не будет ни росы, ни дождя, кроме как по слову Моему» — а
это слово было недоступно, ибо, едва Илия вынес
приговор, он развернулся, вышел из суда и исчез.

134

Иезавель, должно быть, усомнилась в собственных ушах, когда
слова Илии разнеслись по дворцу. Неужели какойлибо пророк
мог бы обрекать свой народ на такие страдания? И не только с
таким удовольствием, но и с такой
абсолютной самоправедностью. Утверждать, что они должны
умереть ради собственного блага? Нет, это было
невыносимо. Невозможно. И все же эхо тишины в приемной
говорило ей, что она все прекрасно слышала. Она
видела, как кровь отхлынула от лица ее мужа; смотрела,
ошеломленная, как Илия вышел из покоев, а толпа
расступалась перед ним, словно боясь малейшего
прикосновения; слушала лишь приглушенным ухом, как Ахав
наконец пошевелился, созвал своих советников и начал
отдавать распоряжения о закупке зерна.
Как могли эти израильтяне это терпеть? Как они не восстали и
не убили этого пророка, не заставили замолчать
слова обреченности, звучавшие в его устах? Как они могли не
видеть, что это была измена, и что он был
лжепророком? Но даже ее муж не пошевелил и пальцем против
Илии. Ахав был так же крепко связан, как и самые
благочестивые из своих подданных, яхвистской идеей
человеческой ответственности за действия своего бога. В его

135

пепельном лице Иезавель видела вину, убеждение, что его
собственные действия привели к этому — женитьба на
ней, строительство нового храма Астарте, пощада жизни
БенХадада. Никогда еще Ахав не казался ей таким чужим,
таким далеким от всего, во что она верила.
Как могли люди считать себя настолько важными
божественном замысле, что их действия могли определять

засуху и изобилие, жизнь и смерть? Сама идея божественного
как системы наград и наказаний вызывала у Иезавели
отвращение. Ревность бога к людям — ревность к их похвале и
преданности — казалась ужасным принижением
всей идеи божественного. Ваал Шамем играл на небесах,
независимо от того, что делали люди внизу. Ему не
требовалось их поклонение и преданность для обеспечения
своего существования. Он был вне такой уверенности;
в этом заключалась суть его божественности. Но этот
израильский брат, Яхве, был одержим такой яростной
ревностью и настолько зависел от человеческой преданности,
что при малейшем пререкании приходил в
невероятный гнев. Иезавель считала полнейшим безумием
представлять, что поведение любого бога зависит от

136

поведения людей, как будто боги — всего лишь марионетки
человечества, а не наоборот. Либо это было
самовозвеличивающее заблуждение, либо Яхве был настолько
мелочен, что ему больше нечем было заняться,
кроме как требовать абсолютной верности от простых людей и
наказывать их, если он считал, что она не соблюдается.
Однако её реакция была именно такой, какую задумал Илия:
шок и трепет. Шок от суровости наказания и трепет
перед его силой произнести его и перед силой Яхве воплотить
его в жизнь. Для него Яхве был политическим богом,
активным богом, глубоко вовлеченным в человеческие дела.
Историческим богом, то есть, который поможет
сформировать историю своего народа. Эта история будет
определяться послушанием израильтян завету,
первоначально заключенному с Авраамом, в котором Яхве
обещал эту землю в обмен на верность. Никакие
человеческие договоры или заветы не могли
Сравните. Власть Яхве была безгранична. Простое признание
существования других богов означало постановку под
сомнение этого превосходства, в то время как терпимость к
этой чужеземной царице с ее чужеземными богами и ее

137

чужеземными ценностями была мерзостью.
Как считал Илия, Израиль продавал свою душу за
материальные выгоды от торговли с Финикией и Дамаском.
Это
блуд должно было быть наказано, и наказание должно было
быть коллективным — таким, в котором пострадали бы
все, виновные и невиновные. Ибо в представлении Илии не
было невиновных. Каждый израильтянин был частью
завета, и каждый, следовательно, нес ответственность. Только
коллективное наказание могло побудить их к действию,
пробудить от их языческого состояния благополучия и вернуть
их к истинной вере.
Двадцать восемь веков спустя Айман аз-Завахири, второй по
значимости главарь «Аль-Каиды», переосмыслил эту
позицию как «внутренний джихад». Он заявил, что для
пробуждения исламских масс к осознанию необходимы
шоковые
методы. Мусульманские неверующие были не просто
язычниками, а хуже язычников, поскольку их предательство
исходило изнутри. Таким образом, религиозная война против
них была законным средством защиты чистоты ислама.

138

Как выразилась Джессика Стерн из Гарварда, ведущий
специалист по религиозному терроризму: «Поскольку
истинная
вера находится под угрозой, возникают чрезвычайные условия,
и убийство невинных становится религиозно и
морально допустимым».
Любая стратегия считалась действенной для того, чтобы
разрушить то, что Завахири называл «чарами» иностранного
влияния, нечистоты и коррупции. Подобно Сайиду аль-Кутбу
до него, он видел себя ведущим эпическую битву против
злой империи. Иностранные идеи развращали мусульманские
умы, ценности и общество; однаж ды развращенные,
люди переставали быть истинными мусульманами и поэтому
могли быть убиты. Созданный таким образом террор
должен был побудить других к восстанию и свержению
режимов, находящихся под влиянием Запада.
Насилие должно было стать тем, что Франц Фанон назвал
«очищающей силой», восстанавливающей гордость и
достоинство. Оно должно было стать искупительным.
Наиболее резкая критика со стороны радикального ислама
была направлена не против Запада, а, как отметил Штерн,

139

против
арабских
лидеров.
«Высокомерные,
коррумпированные, вестернизированные князья и автократы»,
— так
назвал их Сайид эль-Кутб. В Египте убийца президента Анвара
Садата считал его предателем ислама и исламского
народа. Точно так же в Израиле убийца премьер-министра
Ицхака Рабина считал его предателем Яхве и еврейского
народа. Парадоксально, но радикальный фундаментализм
преодолевает религиозные различия.
Экстремистски настроенные евреи и мусульмане могут
ненавидеть друг друга, но они являются зеркальным
отражением
друг друга. Они подчиняют основные ценности иудаизма и
ислама своему радикальному мировоззрению до тех пор,
пока экстремизм сам по себе не становится отдельной
религией.
Авторы Книги Царств нигде не показывают последствий
засухи для Израиля. В них нет упоминания о разрушениях,
страданиях или количестве погибших, хотя их, должно быть,
исчислялось тысячами. Мы знаем, что царство в целом
было достаточно организовано, чтобы выдержать засуху; без
постоянных войн с соседними государствами, истощающих

140

его ресурсы, Ахав смог сосредоточиться на укреплении
инфраструктуры своей страны. Огромный подземный
зерновой
элеватор, обнаруженный археологами в Мегиддо, безусловно,
был одним из многих. Но по мере того, как засуха
затягивалась на второй, а затем и на третий год, страна
неизбежно ослабевала. Из-за отсутствия излишков пострадала
торговля; из-за сокращения запасов ослабла армия; из-за
опустевших зерновых элеваторов люди голодали. Четвертый
год был немыслим.
А что же Илия, пока Израиль страдал? Нам рассказывают, что
едва он обрек Израиль на засуху, как исчез в НахальКарит, у
небольшого источника недалеко от долины реки Иордан, где
вороны дважды в день кормили его мясом и
хлебом. Когда источник высох из-за засухи, он, словно
поменявшись с ней местами, отправился в Финикию, на
родину
Иезавели.
Пока она правила в измученном засухой Израиле, он жил в
достатке в ее стране с постоянно текущими реками. Пока
его собственный народ страдал, голодал и умирал, он нашел
гостеприимную вдову в Сарепте, к северу от Тира, и она

141

приняла его и заботилась о нем. Взамен он творил для нее
чудеса.
Легенда об Илии как о человеке из народа, пророке,
заботящемся о бедных и угнетенных, начинается
здесь, на территории Иезавели. Когда у нищей вдовы остается
лишь один кувшин муки и маленький
флакончик масла, Илия призывает Яхве умножить их, ясно
давая понять, что, если бы он того пожелал, он мог
бы сделать то же самое для всего народа Израиля. А когда ее
сын заболевает и умирает, Илия распростёрся
над мальчиком и вдохнул в него жизнь, как он мог бы сделать
это и для Израиля, если бы захотел. «Теперь я
знаю, что ты человек Божий, — говорит новообращенная
вдова, — и что когда ты говоришь слово Яхве, оно
— истина». Послание ясно: если простая финикийская вдова
может принять истину Яхве, почему же
утонченная финикийская принцесса не может?
Спустя три года Господь наконец смягчается. «Иди, покажись
Ахаву, — говорит Он Илии, — и Я пошлю
дождь на землю». В устах Бога это звучит достаточно просто,
но на самом деле ниспослать дождь буде т

142

сложным и кровавым делом.
Илия возвращается в Самарию, как ему было велено,
несомненно, ожидая, что его встретят как спасителя.
Ахав, увидев пророка, непременно упадет на колени,
распростерется у его ног и поцелует их с отчаянным
возгласом: «Наконец-то ты пришел!» Возможно, будут слезы
благодарности. По крайней мере, Илию встретит
с почестями и уважением раскаявшийся царь, осознавший свои
ошибки. Но если это действительно то, чего
он ожидает, то его ждет большое разочарование. Он
прибывает, и его встречают крайне холодно. «Это ты,
смутитель Израиля?» — спрашивает его Ахав.
Это известная фраза, «смутитель Израиля», но слишком
мягкая. В еврейском языке используется слово
«окар», что означает «тот, кто причиняет страдания», и
страдания, безусловно, больше соответствуют
трехлетней засухе, чем просто беде. Когда Илия первоначально
объявил о засухе, он намеревался возложить
вину на Иезавель и Ахава, полагая, что народ восстанет и
свергнет их.
Вместо этого вина легла на него, на человека, который не
только обрек свой народ на страдания, но и

143

отвернулся от него.
Он резко отвечает Ахаву: «Не я причинил страдания Израилю,
— говорит он, — а ты и дом отца твоего,
нарушив заповеди Господа и обратившись к Ваалам». В самом
верху своего самодовольства он не может
представить себя виновным. И кроме того, у него в руках
козырь. Он знает, что только он может остановить
засуху.
«Идите и соберите весь Израиль на горе Кармель, —
приказывает он, словно царь был всего лишь его
слугой, — вместе с четырьмястами пятьюдесятью
священниками Ваала и четырьмястами священниками
Астарты, которые едят за столом Иезавели».
У Ахава нет иного выбора, кроме как подчиниться. Это уже не
эмоциональный шантаж, а шантаж в чистом
виде. Он и его народ находятся в самой безжалостной власти
этого пророка. Засуха закончится только по
слову Илии, и он не будет спешить с этим. Это будет его
звездный час, поэтому он намерен растянуть его до
предела. Тысячи израильтян соберутся вместе, ожидая, когда
он пошлет дождь, и он использует все возможные

144

театральные приемы, чтобы создать драматическую
атмосферу, доведя их нервы до предела, прежде чем дать
окончательное доказательство могущества Яхве.
Великая битва между монотеизмом и политеизмом, между
жрецами Ваала из Иезавели и пророком Иеговы
Илией, вот-вот начнётся.
Место для этого было выбрано на самой высокой точке горы
Кармель, известнякового хребта, который
эффектно возвышается над морем у современного города
Хайфа, простираясь на юго-восток в форме
гигантского лука. В IX веке до нашей эры этот хребет
обозначал границу между Израильским царством на юге
и востоке и Финикией на севере, и оба народа считали его
святым местом. Израильское название Кармель —
это сокращение от «керем-эль», «виноградник Божий», и само
название содержало в себе сущность
религиозной тайны, поскольку тогда, как и сейчас, на Кармеле
не росли виноградные лозы. Его крутые склоны
могли поддерживать только кустарники и заросший дуб,
поэтому люди никогда не заселяли его, оставив его
божественному и делу, посвященному божественному: делу
жертвоприношения. Это происходило в месте,

145

известном до сих пор как Мухрака (произносится как мухрака) — по-арабски «место сожжения», то есть
всесожжения.
Илия мудро выбрал место для своего противостояния. Кармель
разделял и объединял два царства и был
священен для обоих. Не было более подходящего места для
столкновения священников одного из них.
народ и пророк другого.
На высоте 1540 футов над уровнем моря Мухрака видна
издалека даже ночью, когда полная луна вырисовывает
силуэт монастыря, который сейчас стоит на этом месте. Чтобы
добраться до нее, нужно резко повернуть
направо в конце дороги, которая извивается вверх по склону
Кармелитского монастыря с запада, и проехать
несколько миль по узкой, залитой солнцем дорожке вдоль верш
ины хребта. По обе стороны, сквозь сосны,
оливковые деревья и кустарниковый дуб, открываются
проблески бескрайних просторов. Это прекрасная
поездка, и к тому времени, как дорожка заканчивается у
кармелитского монастыря Мар Элиас — Мастера

146

Илии — вы чувствуете невероятное умиротворение. Поэтому
вы не совсем готовы к тому, что увидите первым
делом, войдя во двор: это десятифутовая статуя Илии,
стоящего в героической позе воина с поднятым мечом.
На первый взгляд, в этом мече есть что-то странное; он
выглядит явно гибким и неустойчивым. По сути,
кажется, будто он сжался сам в себе в момент необходимости и
полностью утратил свое предназначение.
Вы рассматриваете надпись на постаменте статуи в поисках
объяснения. На латыни, арабском и иврите это
цитата из апокрифической библейской книги Бен-Сира, также
известной как Книга Премудрости Сираха: «И
встал пророк Илия, как огонь, и слово его, как горящий
факел». И тогда вы понимаете, что меч должен быть
сделан из огня, а не из стали, и что огонь — это не просто
огонь, сошедший с небес и воспламенивший жертву
Илии Яхве на этом месте, но огонь истинной веры,
ревностного убеждения, а также гнева и мести всем, кто не
разделяет эту истину и это убеждение.
Но есть еще кое-что тревожное в этой статуе Илии с огненным
мечом. Образ кажется знакомым, но

147

требуется время, чтобы понять связь, потому что она
иронична, а к ироничной цитате в таком месте не готов.
Поза в точности повторяет позу древних статуэток
финикийского бога Ваала Шамема, который изображался
именно так: одна нога впереди, молния поднята вверх, как меч,
готовая поразить. Илия в этой позе может
рассматриваться как еще один способ перехватить инициативу
у Ваала. А болтающийся меч, возможно,
служит напоминанием о том, что не стоит пытаться высекать
метафоры в камне.
Евреи и мусульмане обычно сюда не приезжают — в конце
концов, это христианский монастырь, — но
каждое 20 июля, в день памяти Илии, это место заполняется
арабскими христианами, которые приезжают на
грузовиках и микроавтобусах, привозя с собой одеяла и
мангалы, холодильники и корзины для пикника, и
располагаются в тени деревьев у стен монастыря, жарят
шашлыки и отдыхают в воздухе, наполненном
ароматом сосен. Другие христиане, приезжающие в Мухраку,
делают это на автобусах с кондиционерами:
иностранные евангелисты, которые не тратят время на отдых
под деревьями и лишь мельком обращают

148

внимание на статую во дворе. Они здесь не для того, чтобы
вспомнить Илию, и уж точно не Иезавель, а чтобы
полюбоваться видом с крыши монастыря. Ведь смысл
высокого места не только в том, что оно видно за много
миль во всех направлениях, но и в том, что с него открывается
вид на многие мили во всех направлениях.
Отец Джорджо, итальянский монах, отвечающий
общественные части монастыря, сопровождает меня

за

на крышу. Это худощавый, но невероятно приветливый
человек, который так наслаждается обществом, что
поневоле задаешься вопросом, как он вообще выдерживает
монашескую жизнь. Когда он понимает, что я
читал Книги Царств и знаю историю того, что здесь
произошло, его лицо озаряется предвкушением приятной
беседы, а не обычного краткого библейского урока.
Мы вместе смотрим на обширную территорию библейской
земли. Всего в девяти милях к юго-востоку
находится Мегиддо, «место Армагеддона», как любезно
озаглавило свой официальный путеводитель по этому
месту Управление национальных парков Израиля, учитывая
количество туристов-евангелистов,

149

сосредоточенных на книге Откровения. За Мегиддо находится
Изреель, построенный на скалистом отроге, с
которого открывается вид на всю долину, названную в его
честь, и, таким образом, идеальное место для
военного командного центра Ахава, а также место его и
Иезавели зимнего дво рца. Через широкую долину
Назарет уютно расположился на первом невысоком хребте
Галилейских холмов. Немного дальше находится
гора Фавор, место Преображения, где Иисус явился своим
ученикам вместе с Моисеем и Илией. На юге видны
холмы Самарии, а Иерусалим скрыт в более высоких
иудейских холмах за ними, в то время как далеко на севере
Сверкает безошибочно узнаваемая заснеженная вершина горы
Хермон, земная Полярная звезда Иезавели.
С такой высоты все выглядит совершенно мирно. Если ваше
воображение не наполнено апокалиптическими
предсказаниями из Откровения, трудно вспомнить, что это,
пожалуй, самая залитая кровью долина в мире.
Военные историки насчитали тридцать четыре крупных
сражения, произошедших здесь с 2350 г. до н.э. по 1967 г.
н.э. , и все они имели веские стратегические причины, с
военной точки зрения, поскольку Изреельская долина

150

была важным перекрестком: не только основным маршрутом с
востока на запад от Иордана к Средиземному
морю, но и частью основного маршрута из Египта на север в
Финикию и Дамаск — маршрута, который римляне
называли бы Via Maris, «путь к морю», вынужденно
проложенного вглубь материка из-за внезапного подъема реки
Кармель из моря у Хайфы.
Пока мы с отцом Джорджо осматриваем место происшествия,
позади нас стоит группа американских
евангелистов, с удовольствием представляя себе долину внизу,
залитую кровью. Двое из мужчин пытаются
подсчитать точное количество галлонов крови, которое
потребовалось бы, чтобы заполнить всю долину. Я
поднимаю брови; отец Джорджо пожимает плечами. Он уже
всё это слышал.
«Что вы думаете?» — спрашиваю я. «Действительно ли Илия
победил жрецов Ваала на этом месте?»
Он дружелюбно пожимает плечами. «Давайте скажем так, —
говорит он. — Здесь есть все необходимые
элементы для этой истории. Это самое высокое место на
многие мили вокруг, и все же прямо под монастырем есть

151

своего рода естественная площадка, где могли собираться
тысячи людей. Отсюда видно море, откуда шел дождь.
Прямо под нами протекает река Кишон, где истребили жрецов
Ваала. И это достаточно близко к Изреелю, чтобы
Илия смог после этого с победой пробежать туда впереди
колесницы царя Ахава, как и говорится в Библии».
Другими словами, это место подходит под описание, но
является ли оно исторически «правильным» местом, кто
знает? Глаза отца Джорджо сверкают от веселья при самой
мысли о «доказательствах» в вопросах веры. «Да, —
говорит он, — если вы чувствуете необходимость определить
определенное место, это вполне подойдет».
Наверное, потребовались дни, чтобы собрать такое количество
людей у Мухраки, но как только они собрались,
Илия не стал терять времени. Он обрушился с критикой на
неверных израильтян, которые, очевидно, не были
достаточно наказаны трехлетней засухой. «Выбирайте!» —
кричал он.
«Как долго вы собираетесь занимать выжидательную
позицию? Если Яхве — бог, следуйте за ним, и если Ваал —
бог, следуйте за ним».

152

Вот с чего всё начинается: с бинарного мышления. Либо/или.
Ты либо со мной, либо против меня; либо
верующий, либо неверующий; либо добро, либо зло. Середины
нет. Мир делится на чёрное и белое, без оттенков
серого, не говоря уже о настоящем цвете. Илия бросает
классический вызов, который можно услышать повсюду,
от исламистских медресе и радикальных ешив до
евангелических семинарий: ты один из нас или один из них.
Просто терпеть существование других религий — значит быть
опасным слабаком; это равносильно тому, чтобы
самому быть неверным. Верь, или будь проклят.
Неудивительно, что никто из собравшихся израильтян не
осмеливается сказать ни слова в ответ. Зачем им это?
После трёх лет их волнует только прекращение засухи и
начало дождей. Ваал-Шамем — бог плодородия,
приносящий дождь. То же самое можно сказать и о Яхве.
Зачем раскрывать свои карты до этого события? Они
объявят о своей вере в того бога, который одержит победу, и
будут молча наблюдать до тех пор.
Илия испытывает к ним отвращение. Он единственный здесь,
кто обладает истинной верой, заявляет он. Он

153

один против сотен священников Иезавели. Неважно, что это
должно быть противостояние бога богу, а не человека
человеку; Илия мгновенно превращает это в классическую
историю о противостоянии одного и многих — сюжет,
который занимает важное место в современном израильском
сознании, особенно во время Шестидневной войны
1967 года. И он излагает условия своего вызова. Священники
Ваала приготовят быка для жертвоприношения; они
зарежут его, построят жертвенник и навалят на него много
дров. Илия сделает то же самое со вторым быком. Но
ни одна из сторон не сможет разжечь огонь, который…
Присягнуть своим подношениям. Для этого они должны
призвать своих богов, и «кто из богов ответит огнём,
тот и будет богом».
Теперь Элайджа всех держит в своих руках. Кто сможет
устоять перед таким противостоянием?
Это будет поединок один на один, победитель забирает всё —
захватывающее зрелище, и самое приятное в
нём то, что финал гарантирован: какой бы бог ни принял
жертву, засуха закончится.

154

Первыми идут священники Иезавели. Они снова и снова
взывают к Ваалу Шамуму: «О Ваал, ответь нам!»,
но «не было голоса, и никто не ответил». С течением дня их
отчаяние усиливалось. «Они прыгали вокруг
жертвенника, который сделали. И в полдень Илия насмехался
над ними: „Вопите как можно громче, ибо он
бог; может быть, он размышляет, или справляет нужду, или
заблудился, или спит и его нужно разбудить“. И
они кричали как можно громче и, как обычно, рубили себя
ножами и копьями, пока не покрылись кровью».
Это крайне тревожная сцена, написанная
предполагаемого превосходства. Подобно Илии,

позиции

авторы Книги Царств видели в жрецах Ваала безумных глупц
ов — отношение, которое столетия спустя
перенял римский писатель Апулей, использовавший стиль
описания странных обычаев туземцев в своем
описании сирийских жрецов великой богини в «Золотом осле»:
«Они начали выть совершенно нестройно и
метаться туда-сюда, словно обезумев. Они делали тысячи
движений ногами и головами; они сгибали шеи и
кружились так, что их волосы развевались кругом; они кусали
себя; наконец, каждый взял свое обоюдоострое

155

оружие и ранил себя в разных местах… Между тем, был один,
более безумный, чем остальные, который
издавал множество глубоких вздохов из глубины своего
сердца, словно он был охвачен духовным потрясением
или исполнен божественной силы; шумно пророчествуя,
обвиняя и ругая себя, он, наконец, истязал себя».
Экстатический транс явно не входил в религиозную систему
взглядов Апулея. «Посмотрите, какие эти люди
примитивны по сравнению с нами, утонченными», — кажется,
говорит он, прокладывая путь своим
преемникам, ориенталистам. Но детали, приведенные в
«Золотом осле» и в «Царствах», в основном верны,
как мы знаем из описаний, содержащихся в ближневосточных
религиях.
Ещё в XXIII веке до нашей эры Энхедуанна, месопотамская
принцесса, жрица и поэтесса, которую часто
называют шумерским Шекспиром, описывала оплакивание
умершего бога плодородия, когда жрецы и жрицы
доводили себя до исступления, вырывая волосы, царапая глаза,
бёдра и грудь. Поток слёз и крови должен был
имитировать поток воды с небес, который будет ниспослан
воскресшим богом. Жрецы ходатайствовали между

156

жизнью — дождём и сопутствующим ему плодородием — и
смертью.
Именно это и пытаются делать жрецы Ваала во время
Мухраки. Они не молятся напрямую о дожде; вместо
этого они оплакивают его отсутствие. Они разыгрывают
драматическую скорбь богини-воительницы Анат,
когда ее брата, бога дождя Ваала, уводит в подземный мир
Мот, бог, чье имя означает «смерть»:
Она порезала кожу камнем.
Она порезала себя ножом.
Она провела рукой по лицу и щекам.
Она вспахала грудь, словно огород.
Она прорубила себе путь через долину…
Она утолила свою жажду слезами.
Она пила слезы, как вино.
Жрецы Ваала не могут призвать силу своего бога — это
означало бы предположить, что они сами
обладают богоподобными способностями, что и предполагает
для себя Илия, и за что его позже будут

157

критиковать раввинские комментаторы. Жрецы могут лишь
воссоздать условия, при которых бог дождя
может вернуться к жизни. Они скорбят и оплакивают, как и
Анат. И Илия насмехается над их горем. Когда
он дразнит их мыслью о том, что Ваал, должно быть,
«справляет нужду», грубая ассоциация с
экскрементами и навозом является преднамеренной — тема,
как и блуд, которая неоднократно
встречается на протяжении всей этой истории.
Несмотря на всю свою неистовую ярость, священники
Иезавели терпят неудачу. И вот, когда день
подходит к концу, настаёт очередь Илии. С блеском
непревзойденного шоумена он уделяет много
внимания приготовлениям. Он берёт двенадцать камней, по
одному на каждое колено Израилево, и
строит свой жертвенник. Он закалывает своего быка и кладёт
его на дрова, которые он сложил на
жертвеннике. И в качестве дополнительного элемента шоумена
он приказывает трижды вылить на
дрова четыре кувшина воды — снова двенадцать колен —
чтобы они были полностью пропитаны.

158

Затем, наконец, он молится, как можно короче и лаконичнее,
чтобы усилить контраст с затянутыми
плачами Ваала. «Господь, бог Авраама, Исаака и Израиля, —
произносит он, — да будет известно сегодня,
что Ты — бог в Израиле, и что я — раб Твой, и действовал по
повелению Твоему».
Ответ
был
внезапным,
мгновенным
поразительным. «И сошёл огонь Господень и

буквально

поглотил жертву, и дрова, и камни, и прах, и поглотил воду».
Огонь Яхве: внезапный удар молнии, обладающий такой
величественной силой, что он поглощает не
только самого быка, но и камни жертвенника, на котором он
установлен.
Молния — одно из самых внезапных и ужасающих
проявлений природы, почти такое же редкое, как
снег на Кармеле, и тем более ужасающее, когда ты не имеешь
представления о законах физики, и
единственное
объяснение
физическим
божественное вмешательство. Молния Ваала

явлениям

—

никогда не поражает. Он остается бессильным. Но Яхве
находится в расцвете сил: Он — мужественный,

159

могущественный. Меч огня, который показан как меч Ваала и
который будет увековечен как меч Илии,
Яхве владеет с величайшей силой.
Реакция собравшихся израильтян предсказуема: они падают
ниц, крича, что Яхве — бог. Но Илии
этого недостаточно. Он одержал великую победу, и теперь
побежденные должны заплатить цену за
свою самонадеянность. «Схватите священников Ваала, —
приказывает он. — Не дайте ни одному из них
убежать». И он приказывает народу стащить языческих
священников вниз по крутому восточному
склону Кармеля к реке Кишон, где каждый из них будет убит.
В царском повествовании неясно, идет ли речь «только» о
четырехстах пятидесяти жрецах Ваала или
также о четырехстах жрицах Астарты. Нет также никаких
признаков осознания того, что такая резня
может быть буквально чрезмерной. Яхве — победитель, а
проигравшие попадают под закон херема .
Побежденные должны быть принесены в жертву, а их тела
будут изгнаны из земли Израильской, унесены
в Средиземное море, откуда они пришли.

160

Ученые называют Тель-Кассис местом этой резни, но сегодня
его трудно найти, как будто никто в
Израиле не желает вспоминать об этом событии. К тельКассису нет указателей , нет и никаких
опознавательных знаков. От реки Кишон остался лишь
небольшой холмик у неглубокого ручья, воды
которого были отведены для орошения в начале ХХ века.
Мухрака выглядит внушительно высокой
отсюда, из долины, и трудно представить, как сотни
сопротивляющихся жрецовваалитов могли быть
стащены вниз по этому устрашающе крутому склону, чтобы
быть убитыми в этом месте. Но, сидя на
камне у ручья и глядя на Мухраку, понимаешь, что Илия был
не так уж сильно отличался от жрецовваалитов; кровь должна
была пролиться в подражание дождю, хотя там, где они
проливали свою кровь,
он проливал кровь «других».
После того, как сверкнула молния и потекла кровь, настало
время дождя.
Итак, в Книге Царств показано, как Илия возвращается к
Мухраке и кланяется, пригнувшись лицом к

161

земле, как это делают мусульмане во время молитвы. Он
посылает своего слугу семь раз посмотреть на
море. Шесть раз слуга возвращается и сообщает, что ничего не
происходит, но в седьмой раз он
сообщает, что из моря поднялось облако, «размером с
человеческую ладонь». Из этого волшебного
числа семь вы знаете, что произойдет дальше: маленькое
облако увеличивается, «и вскоре небо
почернело от туч и ветра, и пошел сильный дождь».
Такие «великие дожди» до сих пор идут в Израиле. Первый
дождь после обычной летней засухи — это драматическое
событие. Начинается всё с нескольких крупных капель,
отскакивающих от сухой земли, словно шарики, с таким
громким
звуком, что пугает. Затем их становится всё больше и больше,
пока вскоре они не начинают барабанить по земле,
отбивая ритм, подобный ударам таблы. Только первый дождь
бывает таким громким. Птицы пробуждаются от
оцепенения и присоединяются к барабанному бою, словно
флейты. Над холмами начинает греметь гром, добавляя
низкие частоты. Через несколько минут потоки дождя
обрушиваются на ландшафт, словно гигантские белые

162

занавесы,
и земля оказывается в разливе. Дороги превращаются в ручьи;
сухие вади — в бурные потоки. Дети кричат от восторга,
выбегая под ливень, чтобы покружиться с распростертыми
объятиями, опьяненные свежестью, поддавшись
первобытной человеческой потребности во влаге.
И это всего лишь после одного обычного засушливого лета.
После трех полных лет засухи первый дождь, должно
быть, вызвал не что иное, как эйфорию, и, возможно, именно
эта эйфория побудила Илию сделать то, что, как нам
говорят, он сделал дальше. В ликовании — можно сказать, в
безумии — он бежал впереди колесницы Ахава от Мухраки
до Изрееля, сквозь дождь, грязь и внезапно вышедшие из
берегов реки, чтобы прославиться своей победой.
Как деликатно заметил отец Джорджо, нет никакого смысла
спрашивать, является ли эта история буквально правдивой.
Если я не вижу способа, как сотни изнемогающих жрецов
Ваала могли быть стащены вниз по крутому склону Кармеля,
чтобы быть истреблены в реке Кишон, это не имеет значения.
Не имеет значения и тот факт, что стареющий человек,
даже пророк, вряд ли сможет пробежать девять миль впереди
колесницы, не говоря уже о вероятности того, что после

163

трех лет засухи Кишон полностью пересох. Истории об Илии
— это легенды, вплетенные в библейскую историю царей
Израиля, и они очень сильны. Снова и снова Илия
демонстрирует сверхчеловеческие способности — такие
способности
он передаст своему преемнику, Елисею, но которые никогда не
будут видны у более поздних израильских пророков;
начиная с Исаии,
написанным словом.

им

приходилось

довольствоваться

Илия был великим волшебником Израиля, чародеем,
человеком, который мог внезапно появиться и так же внезапно
исчезнуть, который мог вызывать молнии и дождь, воскрешать
детей из мертвых, умножать зерно и масло, и который,
умирая, не оставлял тела, но был вознесен на небо в вихре. И
если многие из его деяний кажутся знакомыми по другим
библейским легендам, это было сделано намеренно авторами
Книги Царств. Они представляли Илию как нового
Моисея, великого освободителя, поэтому Илия и Моисей
явились вместе с третьим великим освободителем, Иисусом,
на Преображении на горе Фавор. Подобно тому, как Моисей
построил жертвенник из двенадцати камней для двенадцати

164

колен Израилевых на Синае, так и Илия сделал это на Кармеле.
Подобно тому, как Моисей сказал после дела о золотом
быке: «Кто на стороне Господа, тот мне», так и Илия
потребовал от израильтян выбрать сторону. Подобно тому, как
Моисей руководил левитами в истреблении почитателей быка
на Синае, так и Илия руководит израильтянами в
истреблении священников Ваала.
Это кульминационный момент в жизни Илии, его великая роль
в истории Израиля. И все внимание приковано к
нему. Иезавель, его главная противница, поразительно
отсутствует в описании противостояния при Мухраке. Засуха,
которая так драматично закончилась, была прекращена
благодаря ей. Священники, которым бросили вызов, были ее
священниками, и их публичное поражение, таким образом,
стало и ее поражением. Там был Ахав; там были тысячи
израильтян; но Иезавель, кажется, необъяснимо отсутствует.
Если, конечно, не учесть, что она думала о состязании
богов лицом к лицу.
Для неё сама эта идея была оскорблением. Как для
политеистки, даже мысль о том, чей бог «лучше» или

165

«единственный», казалась ей до смешного абсурдной,
бессмысленной затеей. Представить, что люди могут бросить
вызов богам, было оскорблением всех богов повсюду —
оскорблением самого существования божественного, которое
по определению находится на другом уровне, чем
человеческое. Это было не просто отвратительно и
неуважительно,
это было святотатство. Она ни за что не стала бы удостаивать
подобное событие своим присутствием. Она бойкотировала
бы мероприятие, лишь сожалея, что её жрецы и жрицы не
проявили достаточно здравого смысла, чтобы поступить так
же.
Неужели они не понимали, что это была лишь идеальная
возможность для Илии покрасоваться? Что исход всего
вызова был предрешен с самого начала, и он никогда бы не
бросил его, если бы не был уверен в победе?
В некотором смысле Илия понимал свою веру лучше, чем они
сами. Богов политеизма можно было почитать, но
нельзя было уговаривать. Они были независимыми
существами, чьи действия лишь случайно влияли на
человеческую жизнь, так что, хотя Ваала Шамема можно было
прославлять, на него нельзя было повлиять. Однако

166

в сформировавшемся у Илии монотеизме Яхве был открыт для
убеждения людей; он был партнером людей,
действующим с ними согласованно. Хотя никакая молитва к
Ваалу не гарантировала определенного результата,
правильная молитва к Яхве могла заставить его вмешаться.
Священники Иезавели были обманом загнаны в ситуацию, в
которой они никак не могли одержать победу.
Пока на Мухраке разворачивается противостояние богов,
Иезавель остается в зимнем дворце в Изрееле. Если
ее и возмущает безрассудство ее жречества, она хранит
молчание. Важно, рассуждает она, чтобы засуха закончилась
— чтобы пошли дожди и ресурсы царства, истощенные до
предела после трех лет, получили шанс восстановиться.
Пусть Илия одержит победу, пусть он провозгласит Яхве
единственным истинным богом. Благо царства превыше
всего.
Затем Илия вбегает через главные ворота Изрееля, промокший
под дождем, покрытый грязью, опережая
колесницу Ахава, и Иезавель слышит эту новость: все ее
священники убиты. Какие бы условия отношений она
ни считала существовавшими между ней и Илией, они
кардинально изменились. Устроить резню сотням

167

священников другой веры? Она с трудом поверила бы в это,
если бы услышала об этом от кого -либо, кроме
Илии. Но когда он, задыхаясь, стоит под ее балконом во дворе
дворца, его промокшая одежда залита кровью
ее священников, она видит безумие в его глазах. Отдал ли он
приказ о резне, потому что был так увлечен
чувством победы, или он все спланировал заранее? Она не
может знать, и сейчас, охваченная таким глубоким
и горьким отвращением, что даже не представляла, на что
способна, ей все равно.
Она не впадает в шок. Она не отчаивается. Она не плачет, не
скорбит и не тратит время на обвинения Ахава за
то, что он не защитил её священников. Не Иезавель. Она
действует, и делает это со всей силой царственной ярости.
Она выходит на свой балкон, поднимает руки к небу и
позволяет дождю стекать по её лицу, провозглашая Илии
следующее послание громко и ясно, чтобы все услышали:
«Пусть боги поступят со мной так же, и даже хуже, если я
завтра к этому времени не отниму твою жизнь ради
них».

168

А затем, в великолепной коде, включенной в Септуагинту,
греческий перевод Библии III века до нашей эры , она
добавляет: «Если ты Илия, то я Иезавель».
Это грандиозно: её жизнь или его. Иезавель призывает всех
своих богов в свидетели своей клятвы против
человека, который теперь является её заклятым врагом. Она
даёт ему двадцать четыре часа. Либо он сбежит из
страны к этому времени, либо умрёт. А если нет, она
призывает своих богов убить её вместо себя. Это её форма
херема : она посвятила жизнь Илии своим богам и поклялась
своей жизнью в качестве гарантии. «Ты думаешь, ты
могущественный? — говорит она. — Попробуй вот это, чтобы
обрести настоящую власть».
Силу такой клятвы нельзя отрицать, и Илия не отрицает её. Он
знает, на что способны её боги. Финикийская
принцесса, ставшая царицей Израиля, проникнута духом Анат,
сестры Ваала, богини-воительницы с ожерельем из
черепов врагов и поясом из их рук — или, как утверждают
некоторые учёные, из их половых органов. Это та самая
Анат, которая ликует во время резни, сражаясь за возвращение
своего брата к жизни из царства Мота, бога смерти:
Ее печень раздулась от смеха.

169

Ее сердце наполнилось радостью,
Печень Анат ликовала
Погрузившись по колено в кровь могучего,
По самые бёдра она была покрыта кровью воинов.
Она буквально уничтожает самого Мота:
Она похитила сына Эл, Мота.
Она рассекла его мечом.
Она просеяла его через сито.
Она сожгла его огнём.
Она перемолола его жерновами.
Она посеяла его в поле.
Илия не намерен быть рассеченным, веящим, сожженным,
измельченным и посеянным, хотя вскоре он заявит, что
нечто ужасно похожее случится с Иезавелью. Он так же
напуган ее клятвой, как она и хочет, чтобы он был напуган.
Она поставила на кон свою жизнь — «да поступят со мной
боги» — и тем самым поработила его своими богами. Если

170

он останется, он умрет. Человек Яхве теперь буквально предан
— обещан как обетное приношение — финикийским
богам. Несмотря на все его отрицание их ложности, если он
признает силу ее клятвы и убежит, он признает их власть
и, сделав это, предаст своего собственного бога Яхве.
Или, возможно, ему действительно следует признать
невероятную силу этой женщины, ее ужасающую храбрость и
стальную решимость. Она поставила свою жизнь на кон;
теперь его очередь. Но у Илии нет такой храбрости. Он не
готов понести последствия своего абсолютизма, и Иезавель это
знает. Она распознала в нем эту слабость. Позерство,
смертоносная риторика, самовозвеличивание — ничто из этого
не свидетельствует о человеке, готовом отдать свою
жизнь за то, во что он верит. Жизни других — да, но не свою
собственную.
Перед лицом решимости Иезавели Илия чахнет и бежит. «Он
бежал, спасая свою жизнь», — говорится в
Книге Царств, — «до самого Хореба, древнего названия горы
Синай». И тем самым воин Яхве подводит своего
бога. Он, может быть, и способен вызывать молнии, но он в
ужасе бежит от слова Иезавели.

171

И все же почему пощадили его жизнь? Почему Иезавель дает
Илии двадцать четыре часа, предоставляя такую свободу
действий противнику, который, кажется, намерен довести ее до
предела безжалостности? Наверняка самым
эффективным способом положить конец его вражде было бы
его убийство. Для могущественной царицы-консорта не
было бы ничего проще. «Сердечный приступ», «несчастный
случай» — такое можно было бы организовать в мгновение
ока верными помощниками. Никто бы ничего не заподозрил,
если бы этот человек упал замертво на месте после
побега от Мухраки.
Но величественная клятва Иезавели явно предназначена для
того, чтобы привести к изгнанию Илии, а не к его смерти.
Она хочет избавиться от него, но не ценой убийства. Она
испытывает к нему уважение, свойственное политеистам.
Божественное — для всех божеств, как для её собственного,
так и для божеств других вероисповеданий.
Убийство пророка другой веры противоречило бы всему, во
что она верит, уважению, оказываемому всем
богам и их представителям. Что бы она ни думала об Илии как
о личности, он представляет Яхве, а что бы она

172

ни думала о Яхве, он — бог, и поэтому его следует почитать на
его собственной территории, здесь, в Царстве
Израильском.
Кроме
того,
Иезавель
—
прагматик,
озабоченная
практическими последствиями. Она знает, что убийство
Илии обойдется дорого — не в риске разоблачения, а в
создании мученика, в возведении его с поста великого
пророка и заклинателя дождя до поста великого пророка и
заклинателя дождя, трагически погибшего на пике
своих сил. Она понимает, насколько непрактичной была бы
месть и как легко мог бы тогда укорениться культ
мученичества.
Единственное,
что
могущественнее
мстительного пророка, — это мстительный мученик. Пусть
Илия будет одержим местью; она не намерена позволить
желанию мести обмануть ее и сделать из него
мученика.
И есть еще одна, более веская причина для того, что в данных
обстоятельствах следует рассматривать как
великодушие Иезавели. Она достаточно хорошо знала Илию,
чтобы понимать, что из гнание будет для него
более жестокой участью, чем смерть. Выбрав изгнание, пророк
подчинится не только ее власти, но и власти

173

ее богов. Для человека, подобного Илии, смерть, возможно,
была бы милостью по сравнению с этим.
Когда она клянется своими богами, а Илия убегает, он
оказывается слабее её. Она рискует своей жизнью;
он бежит за своей. Вместо непоколебимой храбрости, которую
Яхве требует от своего пророка, он проявляет
трусость. Иезавель
победительницей.

разоблачила

блеф

Илии

вышла

Но только сейчас, потому что, как бы ни были малы шансы,
Илия еще не явился в последний раз. Иезавель,
возможно, пощадила его жизнь; он не пощадит ее.

174

5.
Виноградник
в котором Иезавель обвиняется в убийстве
Город, давший название всей Изреельской долине, давно исчез.
Даже Тель-Изреель,
Насыпь, образовавшаяся над обломками, с момента последних
раскопок превратилась в заросшую колючками
пустыню. Поздней весной среди высоких сорняков
чертополоха расцветают полевые цветы: анемоны,

цикламены и красные фламандские маки, такие же, какие до
сих пор раздают в День памяти в Англии, где,
согласно солдатским преданиям, их цвет происходит от того,
что они росли на залитых кровью полях сражений
Первой мировой войны. Кое-где можно различить остатки
древней стены или обрушившееся отверстие
цистерны, теперь ставшее гнездом для голубей.
Это был зимний дворец, место, куда осенью, когда в
высокогорьях Самарии начинали дуть холодные ветры,
переезжал весь царский двор. Его руины были обнаружены
только в конце 1980-х годов, когда близлежащий

175

кибуц направил тяжелую технику для расчистки земли под
военный мемориал, и бульдозер врезался прямо в
явно древние укрепления. Бульдозеры уступили
археологам. Серия раскопок, проведенная Давидом

место

Уссишкиным из Тель-Авивского университета, выявила
остатки прямоугольного города, окруженного глубоким
сухим рвом, высеченным вручную в скальной породе со всех
сторон, кроме северной, которая круто спускается
к дну долины и источнику Изреель. Внутри рва огромные
крепостные стены были увенчаны казематами —
внутренними и внешними стенами с камерами между ними. В
каждом углу находилась массивная круглая
сторожевая башня диаметром тридцать футов, а с южной
стороны вну шительные тройные ворота служили
главным входом. Этот колючий холм из обломков когдато был
внушительным укрепленным городом, и
навсегда.
причина.
Омри и Ахав превратили израильскую армию в крупную силу
с сильными кавалерийскими и колесничными
подразделениями. Но Самария, столица, находилась в горах,
что было не лучшим местом для колесниц. Как

176

писал Уссишкин: «Необходимо было построить большой
укрепленный военный центр, который служил бы
прежде всего центральной базой для расширенной армии, а
также мощным фортом для новообразованной
правящей династии». Если Самария была столицей,
церемониальным центром и оплотом власти, то Изреель
был построен как оплот силы. Изреель для Самарии был,
возможно, тем же, чем когдато был Лондонский
Тауэр для Виндзорского замка: один — для государственных
дел, другой — для безопасности.
Город-крепость идеально располагался на скалистом отроге на
высоте трехсот футов над широкой плоской
равниной долины — это была естественная смотровая
площадка с прекрасным видом на Галилею и гору
Хермон на севере, Самарийское нагорье на юге, Галаад через
реку Иордан на востоке и дугообразную форму
Кармеля на западе. Но, несмотря на массивные укрепления и
контрольное положение, Изреель просуществовал
недолго. Самым поразительным открытием Уссишкина стало
то, что город существовал всего около сорока
лет. Его команда однозначно установила, что он был построен
Омри и расширен его сыном Ахавом, а затем

177

был полностью разрушен, став с тех пор лишь местом
расположения небольших поселений. Изреель в
переводе с иврита означает «Бог посеет», но было ясно, что
все, что было посеяно в этом городе, — это
раздоры.
«Когдато в Изрееле, недалеко от дворца царя Ахава, находился
виноградник, принадлежавший Навофу».
Так начинается глава в «Повести царя», посвященная эпизоду,
который окончательно обвинит Иезавель, но
на первый взгляд это кажется странным. Мы ничего не знаем о
Навоте, кроме…
что он владеет этим виноградником. От великих деяний богов
и народов повествование резко переходит к
спору о землевладении. Ахав хочет купить виноградник, Навот
отказывается продавать, и Иезавель
вмешивается, что приводит к фатальным последствиям. Это
звучит как история о неудачной сделке с
недвижимостью, но она имеет центральное значение для
истории Иезавели, п оскольку её участие в этом
деле приведёт к последнему грандиозному явлению Илии. В
том же городе, где она совсем недавно произнесла

178

свою великолепную клятву против него, пророк теперь снова
явится, чтобы произнести ещё более леденящий
душу приговор.
«Отдай мне свой виноградник, чтобы я мог превратить его в
огород, ведь он находится недалеко от моего
дворца, — говорит Ахав Навоту, — а взамен я дам тебе
виноградник получше, или, если хочешь, я дам тебе его
стоимость в деньгах».
Современному читателю это может показаться разумным
предложением, но на самом деле оно очень
странное. Зачем кому-то превращать виноградник в огород?
Выкорчевать все эти лозы, на формирование и
выращивание которых ушли годы? Отказаться от фруктов и
вина, тени и прохлады ради сада, который можно
посадить где угодно? Это еще более загадочно, если учесть,
что еврейское слово « ган ярок», буквально
означающее «зеленый сад», сегодня означает огород; трудно
представить, чтобы какойлибо царь хоть на
мгновение задумался о чем-то столь простом и обыденном, как
огород.
Однако Ахав, возможно, представлял себе сад совсем другого
рода: выставочный сад, наполненный

179

экзотическими растениями и животными, такими как
обезьяны, павлины и леопарды, причем чем эффектнее, тем
лучше.
Подобные сады были символами статуса, которые
предпочитали могущественные цари по всему региону, как,
например,
знаменитые
Висячие
сады
Вавилона
Навуходоносора, одно из семи чудес древнего света. Подобные
сады существовали в Египте и Персии, а важной частью более
позднего культа Адониса, греческой адаптации
финикийского Баала Шамема (семитское слово adon, как и
baal, означает «господин»), было создание
декоративных садов в его честь.
Идея травяного сада, безусловно, таит в себе множество
интересных возможностей. Травы использовались
не просто для придания вкуса пище; в первую очередь они
применялись для лечения. Медицинские знания
были связаны с траволечением. Целители и акушерки —
«мудрые женщины» — выполняли повседневную работу
по сбору и приготовлению трав, а также их применению, но
публичное исцеление чудотворца, такого как Илия,
рассматривалось как проявление божественного. Это
оставляло открытым вопрос о том, какое именно божество

180

действовало. Илия исцелял во имя Яхве, но самым известным
божеством-целителем на Ближнем Востоке была
месопотамская богиня Гула, та самая, с гигантскими
мастифами, охраняющими врата между жизнью и смертью.
Травяной сад вполне мог быть эвфемистическим обозначением
храма Гулы, который Ахав должен был построить
в качестве еще одного дара Иезавели.
Однако, будь то сад или храм, об винограднике Навофа можно
с уверенностью сказать одно: на самом деле
это был не виноградник. Долина Изреель — не место для
виноградных лоз, ни тогда, ни сейчас. Виноград
выращивали на более высоких участках склонов холмов. В
условиях влажного лета и болотистой почвы Изрееля
он бы просто сгнил.
Но такова логика реальности, и истории не всегда отражают
реальность. Какими бы ни были факты, в книге
Царств говорится, что виноградник — это виноградник. В этом
и заключается его смысл. Как знали все, кто
впервые услышал эту историю, виноградная лоза
библейский символ благодеяния и благополучия, как,

—

например,
раздутая
гроздь
винограда,
принесенная
разведчиками Моисея из земли Ханаанской в книге Чисел

181

— изображение, которое теперь используется в качестве
логотипа Министерства туризма Израиля. Зерно было
гораздо важнее для повседневной жизни, как и оливковое
масло; виноградная лоза по сравнению с ним была
роскошью, и в этом вся ее прелесть. Сладость сиропа,
приготовленного из ее плодов, деликатесы, завернутые и
запеченные в ее листьях, тень от ослепительного летнего
солнца — все это было щедростью, восхитительным
даром. И, конечно же, вино из виноградника было источником
опьянения. Это выводит вас из ежедневной
борьбы за существование и переносит в экстатическое царство
божественного, что и символизирует виноградник.
Это не просто участок земли с виноградными лозами.
Виноградник — это сам Израиль, в верности Яхве. Это
земля, принадлежащая Яхве; Он не дал её Израилю, а лишь
предоставил право пользования ею. Она остаётся
Его землёй навеки: керем-эль, как в Кармеле, виноградник
Божий. Речь идёт не о физической земле, а о
метафизической.
В библейской метафоре, когда Ахав говорит, что хочет
выкорчевать виноградник, на самом деле он хочет

182

выкорчевать Израиль, разорвать его завет с Яхве. Он слеп к
своему долгу перед Яхве.
—или ослепленный Иезавелью, как утверждают авторы Книги
Царств, — он видит виноградник просто как
недвижимость.
Слово
«недвижимость»
в
значении
«недвижимость» — это адаптация старофранцузского слова
«королевский», поскольку в феодальные времена вся земля
считалась собственностью царя; но здесь феодальным
правителем является Яхве, а не Ахав, и хотя царь может
желать игнорировать этот факт, Навот этого не желает.
Отсюда его ответ на предложение Ахава: «Яхве запрещает мне
отдавать тебе наследство моих отцов».
Слово, которое Навот использует для обозначения своего
виноградника, — « нахала», что подразумевает не
только человеческое, но и божественное наследие. Поскольку
земля в конечном итоге принадлежит не ему, а
Яхве, его отказ продать её — это вопрос веры. Как пишет
библейский учёный Уолтер Брюггеманн: «Земля —
центральная, если не главная , тема библейской веры. Участие
Израиля всегда связано с землёй и с Яхве, никогда
не только с Яхве, как будто живя лишь в строгом послушании,
никогда не только с землёй, как будто просто владея

183

и управляя ею… Земля и завет, наследство и верность — всё
это неразрывно связано».
Их невозможно разделить; они образуют своего
священную троицу яхвизма — этот бог, этот народ, эта

рода

земля.
Завет, заключенный с Авраамом и возобновленный с Моисеем
на горе Синай, обещал землю Израиля евреям,
народу, чье имя произошло от ханаанского слова habiru,
«странники». Это был волшебный дар странствующему
народу — конец странствий; дом. Историю этого завета можно
рассматривать в разных ракурсах: как
основополагающую историю перехода от кочевого образа
жизни к земледелию; как уважение к земле как
божественному дару; но чаще и более устойчиво — как
претензию на право собственности на землю, претензию,
за которую до сих пор проливается кровь на Ближнем Востоке.
Если израильтяне будут верны завету, они сохранят
землю, и она будет плодородной. Но только при этом условии.
В некотором смысле, завет — это долгосрочная
аренда, которая может быть расторгнута по усмотрению
владельца. Предупреждение будет дано, но арендаторы

184

никогда не должны думать, что у них есть абсолютное право
на землю. Абсолютное право собственности
принадлежит Яхве; народ владеет ею лишь в доверительном
управлении. А это значит, что они не могут отказаться
от земли. Это не подлежит обсуждению.
Такое отношение к земле Израиля напрямую отражается в
современном исламистском отношении к Палестине,
той же земле, но под другим названием. Устав правящей
партии ХАМАС — ее соглашение — описывает эту землю
как вакф, религиозный фонд или пожертвование, и заявляет,
что «земля Палестины была исламским вакфом на
протяжении поколений и до Дня Воскресения».
Никто не может отказаться от него или от какойлибо его части,
или покинуть его или какую-либо его часть».
Обе стороны израильско-палестинского конфликта буквально
считают эту землю святой. На самом деле, святой
является не просто земля, а сама почва. Позже в Книге Царств,
когда военачальник отправляется в Дамаск, он
берет с собой два мула, нагруженных израильской землей,
чтобы поклоняться Яхве на чужой земле. Подобное
мышление до сих пор можно увидеть в телевизионных
новостях, когда возвращающиеся из плена или изгнанники

185

выходят из самолета, падают на колени и целуют землю своей
родины. Это древнее представление о земле,
достаточно распространенное на Ближнем Востоке, но глубоко
противоречащее западному мыш лению, что,
возможно, объясняет, почему лучшие умы, самые искренние
усилия и самые долгие бессонные ночи
переговорщиков в Кэмп-Дэвиде по-прежнему терпят неудачу
перед лицом эмоциональной, исторической и
религиозной сложности.
Вот почему Навот говорит «нет». Он ссылается на завет: земля
принадлежит ему не в той же мере, в какой он
принадлежит земле. Нахала принадлежит ему не просто по
человеческому наследию, но по божественному. Ни
один простой царь не может настаивать на обратном.
Ахав крайне негативно реагирует на то, что с ним обращаются
как с простым царём. Его поведение поражает
своей невоспитанностью, особенно для столь уважаемого
государственного деятеля. Он возвращается во дворец
в Изрееле «угрюмым и недовольным», затем ложится,
отворачивается от стены и отказывается от еды.
Это не первый раз, когда Ахава описывают как «угрюмого и
недовольного». Точно такие же слова были

186

использованы для описания его реакции, когда неназванный
пророк Яхвиста осудил его за то, что он пощадил
жизнь царя БенХадада из Дамаска. На самом деле, эту фразу,
возможно, лучше перевести как «недовольный и
«гневливый». Выбор слова «угрюмый», подразумевающего
подростковую обиду — протест избалованного
ребенка, не получившего желаемого, — является результатом
предвзятых представлений переводчиков. Однако
с точки зрения современной психиатрии, то, что Ахав
поворачивает лицо к стене, кажется явным признаком
депрессии, как и любой царь, привыкший к власти, мог бы
оказаться в таком состоянии, когда обнаружит, что его
власть не абсолютна.
Иезавель, естественно, встревожена душевным состоянием
своего мужа. «Почему ты так недоволен, что
отказываешься от еды?» — спрашивает она. И когда он
рассказывает ей о Навоте, она уверяет его, что всё будет
хорошо. «Разве ты не правитель Израиля? — говорит она. —
Встань, поешь и поправляйся. Я дам тебе виноградник
Навота».

187

Как странно, что Иезавель, шлюха и блудница из легенд, здесь
выглядит как верная жена. Ее забота о
настроении и здоровье мужа делает ее скорее похожей на
еврейскую маму, чем на источник зла, до такой степени,
что можно почти представить, как она говорит: «Эсс, мой
добрый!» Она звучит совсем не как блудница. На самом
деле, такие ученые, как известный талмудист Адин
Штейнзальц, утверждают, что ее можно рассматривать как
слишком преданную жену, слишком стремящуюся угодить и
ставящую интересы и желания мужа превыше всего.
Конечно, этот аргумент отчасти ироничен; Штейнзальц, как и
отец Джорджо в «Мухраке», слегка подшучивает
над
фундаменталистскими
предрассудками,
прекрасно
осознавая опасность буквального толкования истории,
которая могла произойти, а могла и не произойти так, как было
рассказано.
Однако мало кто из комментаторов столь открыт для новых
идей. Эли Визель, например, принял классическую
линию поздней раввинской литературы, которая предполагала,
что Иезавель использовала секс, чтобы обвести
своего мужа вокруг пальца. «Очевидно, — писал он, — Ахав
был настолько зависим от нее, что позволял ей

188

управлять государством. Иезавель определяла внутреннюю
политику страны, ее внешнюю политику и ее
богословие — с разрешения Ахава. Нам говорят, что он был
великим полководцем, но только когда ее не было
рядом; он был слабаком, но только когда она была рядом».
«Слабак» — величайшее оскорбление для мужчины, высшее
испытание его мужественности. Визель не отдает
должное ни Ахаву, ни Иезавели, просто беря современное
понятие сексуальной зависимости и, в ориенталистском
стиле, переосмысливая его в контексте предполагаемой
блудницы Иезавели. Это язык мачизма, «он был
недостаточно мужественным», своего рода
свойственное мужчинам, которые боятся женской

мышление,

сексуальности до такой степени, что наделяют её всемогущей
властью — властью, то есть, лишать мужчин воли,
силы и разума, превращая их всех в Самсонов с короткой
стрижкой.
Исходя из этой логики, когда Иезавель говорит: «Разве ты не
правитель Израиля?», она насмехается над
Ахавом, словно спрашивая: «Ты мужчина или мышь?». Она
предстает не как человек, успокаивающий мужа, а как

189

тот, кто бросает вызов его мужественности. Она становится
прототипом другой «дьявольской царицы», леди
Макбет у Шекспира, которая бросает вызов мужественности
своего мужа, чтобы подтолкнуть его к убийству.
«Хочет ли Макбет быть «трусом в собственных глазах»?» —
спрашивает его жена. Она называет его «слабым в
своих намерениях» и «безрассудным», и подстрекает его
словами: «Когда ты осмеливался это сделать, тогда ты
был мужчиной». И в довершение всего, она узурпирует
мужскую роль; поскольку он не хочет вести себя как
мужчина, она будет вести себя как мужчина. «Придите, духи,
лишите меня женственности!» — восклицает она,
призывая их даровать ей, предположительно, мужскую
решимость действовать там, где Макбет парализован
нерешительностью — будучи, как она насмехается, «слишком
полон человеческой доброты».
Две женщины, Иезавель и леди Макбет, почти идентичны;
вполне вероятно, что Шекспир взял за образец для
«Макбета» «Королей». Как и Иезавель, леди Макбет полна
решимости сделать все необходимое для укрепления
власти своего мужа. Как и Иезавель, леди Макбет превращена
в кастрирующую ведьму. Но даже она меркнет по

190

сравнению с ними. Она показана подстрекающей своего мужа
к убийству; Иезавель же показана совершающей
это сама.
Пока Ахав дуется, Иезавель действует. «Она написала письма
от имени Ахава, запечатала их его печатью и
разослала старейшинам и знатным людям города». В этих
письмах говорится: «Объявите пост и посадите Навофа
во главе совета, и поставьте там двух низких людей, которые
будут свидетельствовать против него и говорить,
что он проклял Бога и царя. Затем выведите его и побейте
камнями до смерти».
Навофа должны подставить, а затем убить в результате
санкционированного судом убийства. В том, что
библейский ученый Александр Рофе описывает как «своего
рода закон линчевания древних времен», закон
царства гласит, что всякий, кто проклинает Бога и царя, должен
быть забит камнями до смерти за богохульство и
измену, а имущество предателя затем конфискуется в пользу
короны. В тот момент, когда Навофа
Если его убьют, то его виноградник перейдет к Ахаву. И все
это, кажется, довольно легко устроить для

191

Иезавели. Будучи регентом Ахава, правящей от его имени,
пока он находится в военных походах, она
использует его печать как само собой разумеющееся.
Объявление поста — идеальная уловка: пост можно
объявить во времена национального кризиса, одновременно с
поиском грешников, вызвавших этот кризис
— обычай, который сохранится до времен Талмуда. Какой
именно национальный кризис Иезавель использует
в качестве предлога, остается неясным, но Навот явно должен
стать назначенным грешником.
Сюжет содержит достаточно правдоподобных деталей, чтобы
замаскировать свою основную
неправдоподобность. Во многом это версия дела Уайтуотер
железного века 1990-х годов, еще одного скандала
с недвижимостью, раздутого до невероятных размеров в
политических целях. В конце концов, история Навофа
так же трудно принять, как и история Уайтуотер. Как отмечает
Рофе, «Иезавель раскрывает весь заговор в
своих письмах к знати, вместо того чтобы тайно нанимать
лжесвидетелей». Его лаконичный комментарий:
«Слишком откровенная игра!» Слишком откровенная,
особенно для такой искушенной в вопросах власти, как

192

Иезавель. Ожидать, что все эти дворяне и старейшины, не
говоря уже о двух лжесвидетелях, не раскроют план
— и даже ожидать, что все они будут ему подчиняться — как
минимум, невероятно. В небольшом городе,
окруженном стенами, таком как Изреель, информация
распространилась бы мгновенно; королева никак не
могла надеяться избежать наказания.
Настоящая Иезавель презирала бы всю неуклюжую схему,
предложенную авторами «Короля короля».
Даже если бы она была виновна по предъявленным
обвинениям, она бы действовала более умело. На самом
деле, сама мысль о том, что ей приписывают такой абсурдный
заговор, возмутила бы её до глубины души.
Можно почти услышать, как она насмехается, говоря, что такое
могли придумать только рассказчики, да еще
и второсортные, сказочники, которые хотели довести свою
аудиторию до исступления, освистывая и шипя
злодея. Неужели эти писцы, написавшие эту историю, считали
ее идиоткой? Неужели они думали, что она не
умеет устраивать дела так, чтобы никто ничего не заподозрил?
Только полный дилетант в осуществлении

193

власти мог действовать так прозрачно. Было так много лучших
способов заполучить этот участок земли, если
это действительно было ее намерением — если, конечно, само
существование этого виноградника не было
выдумкой. Насилие было наименьшим из вариантов. Было бы
проще и гораздо изящнее, например, подделать
документы, в которых Навот соглашался продать виноградник
Ахаву, а затем нарушал свое обещание и, таким
образом, лишался спорной собственности. Зачем доходить до
убийства, когда достаточно было простого
письма? Такая находчивая и утонченная королева, как
Иезавель, знала бы, что истинное проявление власти
никогда не заключается в том, чтобы переоценить свои
возможности.
Но такого рода махинации? Эта трудоемкая и прозрачная
видимость законности с участием «низших
людей», старейшин, вельмож и судей? Иезавель пришла бы в
ярость от самой мысли, что ей можно приписать
такие нелепые интриги. Это была женщина, которая
разоблачила блеф великого пророка Илии, заявившего:
«Если ты Илия, то я Иезавель», и своей клятвой заставила его
бежать, спасая свою жизнь, погасив его огонь и

194

серу, поколебав его веру в собственного бога. Иезавель,
конечно же, гордилась бы тем, что ее называют
безжалостной, и ожидала бы лишь, что ее назовут
высокомерной. Но никогда, никогда не глупой. А этот
заговор, как он был написан, был просто глупостью. Она бы
мгновенно поняла, что весь этот скрипучий
механизм эпизода с виноградником Навофа был написан как
средство подготовки к ее будущему падению.
Глупая она или нет, но история выполнила свою задачу.
Авторы Книги Царств наконец -то твердо утвердили
Иезавель как убийцу. Они и раньше намекали на ее
кровожадную натуру, но эти намеки были на удивление
двусмысленными. В описании засухи нам говорится, что она
«отсеяла» священников Яхве, хотя точно
неизвестно, когда и как это произошло. Еврейское слово —
карат, которое обычно используется как антитеза
слову яраш, «владеть», поэтому мы до сих пор говорим поанглийски о том, что кого-то лишают завещания
или отстраняют от владения. То же слово, карат, используется
и при заключении завета или договора, поэтому
можно сказать «разрезать» договор. В древнегреческом языке
Гомер использовал фразу horkia tamnein,

195

буквально «разрезать клятвы», и в современном английском
языке мы до сих пор говорим о «заключении сделки».
Изначально обрезание было буквальным. Знаком завета между
Яхве и Израилем был обрезание, а
торжественность крови скрепляла договор. Можно увидеть
слабый отголосок этого в том, как дети режут друг
другу пальцы, чтобы заключить кровавый договор, или
проводят пальцем по горлу в торжественной клятве,
произнося: «Перережь мне горло, клянись мне сердцем и
надейся умереть». Такие детские ритуалы — лишь
бледное отражение древней практики, упомянутой в книге
Иеремии, где договор скреплялся тем, что обе стороны
проходили между двумя половинами забитого животного.
Сразу же на ум приходят инсталляции скульптора Дэмиена
Херста, изображающие разделённых животных —
свиней и коров, разрезанных на части и выставленных в
отдельных витринах, так что зрители могут буквально
пройти между ними. Херст, олицетворение гипермодерна,
возможно, работает в одной из древнейших известных
традиций.

196

Таким образом, в IX веке до нашей эры можно было и
заключить договор, и исключить кого-то из него, что,
казалось бы, указывает на то, что, «отрезав» священников
Яхве, критиковавших её, Иезавель лишила их
официальной поддержки. Они были бы отрезаны от дворца, от
города, от своих рабочих мест — отрезаны, то
есть, от государственного устройства. Однако всего через семь
стихов, когда обвинение повторяется, слово
«карат» резко меняется на «хараг», «убиты», и нас внезапно
просят поверить, что Иезавель «убила священников
Яхве» — всех, кроме ста, которые прятались в пещерах.
Изменение слов, по-видимому, указывает на более позднюю и
небрежную правка редактора, особенно если
учесть странную скудность деталей. Если бы Иезавель
действительно приказала убить всех яхвистских
священников, вряд ли такие враждебно настроенные
летописцы, как авторы Книги Царств, упустили бы
возможность подробно описать эту резню. Они так старались
показать, как она убила одного человека, Навофа;
они наверняка потратили бы гораздо больше чернил на
убийство сотен священников, со всеми возможными

197

подробностями этого кощунственного ужаса. Нам
рассказали о крови и криках, общественном трауре и

бы

национальном возмущении. Но хотя нам точно показано, когда
и где были убиты священники Ваала,
предполагаемая резня яхвистских священников, совершенная
Иезавелью, упоминается лишь вскользь и спустя
долгое время после предполагаемого деяния.
Большинство ученых приходят к выводу, что даже если бы она
захотела, Иезавель не смогла бы отдать приказ
о массовом убийстве жрецов Яхве и остаться царицей — или
вообще выжить. Кроме того, она была слишком
искусна в осуществлении власти, чтобы позволить себе столь
опрометчивое проявление мести. Первобытное
стремление к крови и возмездию должно было быть подчинено
национальным интересам, прагматичному
признанию реальности. То, что было эмоционально
желательным, не обязательно — и на самом деле очень
редко — было политически желательным.
Могла ли она отдать приказ об убийстве всех священников
Яхве? Безусловно.
Так ли это? Почти наверняка нет. Такой поступок был бы и
саморазрушительным, и нехарактерным для неё.

198

Вставка слова «харага», «убитая», должна рассматриваться как
редакторская запоздалая мысль, призванная
подготовить нас к судебному убийству Навофа. Но на этот раз
каждая деталь была тщательно продумана. На этот
раз авторы «Царей» использовали яркие краски, чтобы
изобразить Иезавель злодейкой.
Как ни странно, вся эта пышная афера с виноградником
срабатывает. Старейшины и вельможи делают в точности
так, как им велено, а «подлые люди» дают ложные показания;
Навофа признают виновным в проклятии Бога и
царя, вытаскивают и забивают камнями до смерти. С
триумфом Иезавель говорит Ахаву: «Встань и возьми
виноградник Навофа».
Царь теперь полностью замешан в убийстве Навофа.
Возможно, именно Иезавель проявила инициативу, но
когда Ахав спускается в виноградник, чтобы забрать его, мы
понимаем, что он должен был знать о поступке
своей царицы. Он стал соучастником преступления и теперь
является соучастником зла — молчаливым
соучастником, но тем не менее виновным в этом. То же самое
можно сказать и о его подданных, ни один из которых не
виновен.

199

Они осмелились выступить и осудить произошедшее, если
вообще знают об этом. Но конечный владелец
земли знает об этом. Как иначе? Навот ссылался на Яхве как на
причину, по которой он не продал землю, и
вот теперь сам Яхве вмешивается, повелевая Илии отправиться
в Изреель и поговорить с Ахавом.
Ну и что, если Илия уже бежал на гору Синай? В этой истории
правит эмоциональная логика, а не рациональная.
Пророк по-прежнему тот человек, который победил жрецов
Ваала, который ниспослал дождь и продемонстрировал
силу своего бога. Он по-прежнему маг, способный на
невозможное. Ни один яхвист не станет упрекать его за этот
последний шанс доказать свою доблесть, искупить свою вину
после позорного бегства от Иезавели. Поэтому,
несмотря ни на что, мы видим его в последний раз в Израиле,
великолепного и ужасающего в своем возродившемся
гневе.
В тот момент, когда Илия входит в виноградник, Ахав
понимает, что игра окончена. Само появление пророка
является доказательством вины царя. Илия больше не просто
«возмутитель спокойствия Израиля», а нечто
гораздо более прямое и личное.

200

«Ты нашёл меня, враг мой?» — спрашивает Ахав. Он
использует еврейское слово «маца», и оно звучит
многозначно, имея двойной смысл: не просто «обнаружить»,
но и «раскрыть». На самом деле он говорит: «Ты меня
разоблачил?»
Илия отмахивается от вопроса своим собственным: «Ты
совершил убийство и завладел имуществом?»
Фраза состоит всего из трех слов на иврите — ха-рацахта в-гам
ярашта, — но эти три слова эхом отзываются в
Израиле сквозь тысячелетия и преследуют его до сих пор. Эти
слова заканчивают письмо, написанное в 2005 году
премьер-министру Ариэлю Шарону женщиной из одного из
поселений в Газе, которое он приказал снести: «Я хочу
спросить вас, можете ли вы посмотреть мне прямо в глаза и
сказать, чтобы я покинула свой дом, тот самый дом,
где мой сын вырос до восемнадцати лет, и отдала его в дар
убийцам моего сына. Ха-рацахта в-гам ярашта — вы
убили и завладели?»
Как и задумывал автор, эти древние слова преследовали
Шарона до такой степени, что он хранил письмо в

201

своем личном портфеле неделями. Его обвиняли в том, что он
— еще один Ахав, что он предал заветную связь
между людьми, богом и землей. Неважно, что логика не совсем
выдерживала критики; выбор этой фразы был
своего рода эмоциональным шантажом, ставшим возможным
только потому, что автор знал, что Шарон был к
этому открыт. Неизбежно, когда Шарон перенес обширный
инсульт и впал в глубокую кому всего несколько
месяцев спустя, его фундаменталистские критики — как
христиане, так и евреи — назвали это божественным
наказанием за отказ от земли в Газе.
Ахав, «подстрекаемый своей женой Иезавелью», забыл, что
вся земля находится в доверительном управлении
только по милости Яхве. Он присвоил себе право владения
недвижимостью или царским имением. Именно
поэтому Иезавель до сих пор помнят в современном Израиле
не столько за предполагаемое блудничество, сколько
как чужеземную царицу, убивавшую ради кражи земли. В этом
мораль каждой израильской интерпретации этой
истории, от пьесы Матитиягу Шохама 1930 года « Тир и
Иерусалим», которая с размахом была поставлена в

202

Иерусалимском театре в конце 2004 года, до юбилейного
представления, устроенного в кибуце Изреель
несколькими годами ранее: будьте верны земле, никогда не
отказывайтесь от нее, никогда не отпускайте ее.
История Навофа не просто религиозна; она также
националистична. И в этом она напрямую обращается к
современным израильским страхам и неуверенности. Землю
никогда нельзя принимать как должное. Ее всегда нужно
защищать.
Этот посыл находит отклик даже на самом обыденном уровне.
В стране, границы которой оспариваются с
момента её основания в 1948 году, порой кажется, что каждый
израильский домовладелец так или иначе вовлечен
в споры о недвижимости. Это может быть что-то
незначительное, например, возражение против того, чтобы
соседи замуровали свой балкон, или что-то печальное,
например, старый, заброшенный дом, приходящий в
упадок из-за споров наследников о том, что с ним делать и как
разделить вырученные средства. Это может быть
спор о точном расположении границы участка или о праве
собирать лимоны с дерева соседа, свисающего над
стеной. Но каким бы незначительным он ни был, он задевает за
живое. Вопросы недвижимости, даже самые

203

мелкие, являются одними из самых щекотливых, отражая
глубоко укоренившуюся экзистенциальную тревогу
нации в целом. Эпизод с виноградником Навота — почти
идеальное тому подтверждение.
Под влиянием Ахава и Иезавели древние израильтяне начали
воспринимать землю как нечто само собой
разумеющееся. Опыт Израиля как обычного царства,
живущего в мирных и процветающих отношениях с…
Окружающие царства соблазнили их забыть об условиях
завета. Пророк за пророком предупреждали, что их
соблазняет
физическая
прочность
земли,
заставляя
игнорировать шаткость их претензий на нее. «Горе тем,
кто живет в комфорте на Сионе, и тем, кто чувствует себя в
безопасности на горах Самарии», — писал Амос,
явно имея в виду Ахава и Иезавель: «Горе тем, кто лежит на
ложах из слоновой кости». Никогда нельзя
позволять себе роскошь чувствовать себя комфортно на этой
земле. Будьте неверны своему богу и его завету,
и земля будет потеряна. Вас ждет окончательное лишение
земли — изгнание.

204

Это подлинная история Книги Царств: ожидание, переживание
и, в конечном итоге, память об изгнании. Как
сказал Уолтер Брюггеманн: «Книга Царств — это история
Израиля, получившего землю, в процессе её утраты».
Иезавель и Ахав разоблачены, их преступление раскрыто.
Библейски справедливо, что суд теперь будет вынесен
именно в том месте, которого они так желали. В винограднике,
символе божественной благодати, среди лоз,
усыпанных огромными гроздьями разбухших виноградин —
плодов того же цвета, что и пролитая кровь Навофа,
— Илия теперь говорит как великий защитник израильской
троицы: народа, Бога и земли. Голосом Яхве он
провозглашает приговор.
«Я наведу на тебя зло и уничтожу тебя, — говорит он Ахаву. —
Там, где псы жадно пили кровь Навофа, они будут
жадно пить и кровь Ахава».
Но смерти царя будет недостаточно, чтобы отомстить за
оскорбление, нанесенное Яхве. Недостаточно и
неприятной мысли о том, что его кровь пролилась с таким
размахом, что вокруг нее толпились бы псы, чтобы ее слизать.
Миссия Илии — положить конец всей династии, основанной
отцом Ахава, Омри, и для этого он прибегает к

205

грубому, выразительному языку проклятий: «И истреблю у
Ахава всякого, кто мочится на стену».
Анатомическая точность фразы «каждый, кто мочится на
стену» намеренна. Она привлекает внимание к
мужским половым органам, чтобы подчеркнуть, что на земле
не останется ни одного «семени» Омридов. Каждый
мужчина из семьи Ахава — сыновья, племянники, внуки,
любой мужчина, даже отдаленно связанный с ним
родством, — будет убит, а династия окончательно стерта с
лица земли.
Однако даже этой массовой гибели будет недостаточно. После
первой будет вторая смерть, столь же ужасающая,
если не более ужасная. «Народ Ахава, который умрет в городе,
будут съедены псы, — продолжает Илия, — а тех,
кто умрет в поле, будут съедены птицы небесные».
Простая смерть для них слишком хороша; они не только умрут,
но и станут падалью. Их трупы обрекут на
дальнейшее унижение: их растерзают хищники, когти
стервятников и острые клыки волкособак. Хуже того, они
обречены на древний ужас — остаться непогребенными, их
души будут вечно скитаться в беспокойных муках.

206

Даже после смерти они будут страдать за грехи Ахава.
В рамках повествования царей нет никаких сомнений в силе
этого проклятия.
Подобная участь уже была уготована потомкам двух
предшественников Ахава на израильском престоле — царя
Иеровоама и царя Вааши, — и хотя оба правителя умерли во
сне, их потомки в конечном итоге были истреблены,
а их трупы оставлены в качестве падали. Но на этот раз дикие
волкособы Израильского царства будут пировать
еще более царственно, чем когда-либо прежде.
Илия приберег всю свою ярость напоследок. Его миссия будет
выполнена только со смертью женщины, чье
присутствие в Израиле привело его к появлению на свет: его
смыслом существования, Иезавели. И вот теперь он,
выпрямившись во весь рост, блистательно пылающий гневом,
обрушивает на всех свои проклятия.
Этот случай беспрецедентен в Библии; это смерть,
предназначенная исключительно для неё. Это месть пророка,
его расплата за то, что Иезавель заставила его поколебаться в
верности Яхве.

207

Когда он бежал от ее гнева после убийства ее священников на
горе Кармель, он намеревается своим ужасающим и страшным
судом вселить в сердце своей врагини неподдельный страх. В
его воображении это будет преследовать ее дни до самого
момента
исполнения приговора, так что она умрет смертью, которую он
предсказывает, не один раз, а тысячу раз и более в ее
воображении.
В самом ужасном случае она может даже почувствовать
облегчение, когда это наконец произойдет.
И вот, от имени своего бога, Илия выносит приговор своему
заклятому врагу. В своих последних словах перед тем, как
навсегда
исчезнуть из Самарии, он провозглашает печально известную
фетву: «И псы съедят Иезавель у стен Изрееля».
Теперь он может уйти, его работа выполнена.

208

6.
Синай
в котором Илия едет на вихре
Гора Синай — внушительная масса остроконечного красного
гранита в южной части Синайской пустыни.
Выделяется среди окружающих гор не только своей высотой,
но и глубокими ущельями. На самой вершине из
гранита пробивается огромный кусок черной вулканической
породы, образуя пик горы, известный как Джебель Муса, что
по-арабски означает «Пик Моисея». Стоя здесь на рассвете, вы
словно находитесь на самой вершине
огромного алтаря. С величественной медлительностью
Вселенная словно открывается вам под ногами, одна
за другой горные цепи, пока у вас не возникнет
завораживающая иллюзия того, что вы действительно
находитесь на вершине мира.
В этих высоких пустынных горах происходят странные вещи.
Странные игры света, например, когда идешь
по узкому тенистому ущелью и вдруг оказываешься в глубоком
красном свете, который, кажется, наполняет

209

тебя неземной красотой. Странные игры ветра тоже. Порой
кажется, что слышишь дыхание горы, даже ее
стоны. В сухой пустынной жаре и разреженном воздухе на
высоте трудно отличить реальность от собственных
мыслей. Малейшие детали — внезапный полет трех птиц,
единственный луч света, пробивающийся сквозь
расщелину в скале, — кажутся предзнаменованиями.
Репутация горы пронизывает каждую минуту,
проведенную на ней. Она становится, как назвал ее Никос
Казандзакис, «горой, по которой ступала нога Бога».
Начиная с III века нашей эры , сюда стекались христианские
отшельники, ищущие мистических откровений,
каждый из которых находил свою собственную пещеру в
высокой горной впадине чуть ниже вершины.
Местные бедуины называют её Фарш Элиас, или Впадина
Илии, и это тайна горы. Вы даже не догадываетесь о
её существовании, пока внезапно не выйдете в неё из узкой
тропы между высокими скалами. Если ДжебельМуса — это
глаза горы Синай, то эта изрытая пещерами впадина — её
скрытое сердце.
В конце концов, здесь стало так много отшельников, что
уединенная жизнь стала невозможной, и

210

отшельникам не оставалось ничего другого, как образовать
общину у подножия горы, известную сегодня как
монастырь Санта-Катерина. Но можно с уверенностью
предположить, что двенадцать веков назад, когда Илия
бежал сюда от гнева Иезавели, на горе больше никого не было.
Подробности его побега — это легенда. Ему потребовалось
сорок дней и сорок ночей, чтобы добраться сюда
из Изрееля, что перекликается с сорока днями и ночами,
которые, как говорят, Моисей провел на горе. Его
кормили ангелы, как прежде кормили вороны. Он нашел
убежище в одной из пещер, окружающих ФаршЭлиас, а затем
поднялся на вершину, где Яхве явился в одном из самых
прекрасных и таинственных отрывков
всей еврейской Библии. В непревзойденной музыкальности
перевода Библии короля Якова это звучит так:
И вот, Господь прошёл мимо.
И сильный, мощный ветер разорвал горы,
И разбил камни на куски,
Но Господа не было в ветре.
А после ветра — землетрясение.

211

Но Господа не было во время землетрясения.
А после землетрясения — пожар.
Но Господа не было в огне.
А после пожара,
Тихий, едва слышный голос.
Это самое необыкновенное проявление божественного. Ветер,
землетрясение, огонь: все проявления великой
природной силы, и все же Яхве выбирает этот «тихий, едва
слышный голос». Этот момент чистой поэзии —
сущность, несомненно, религиозного опыта — вызывает
чувство такой внушающей благоговение силы, что она
превосходит силы природы, делая их по сравнению с ней
ничтожными. Даже буквальный перевод вызывает
трепет: этот тихий, едва слышный голос — это «звук тонкой
тишины» — тишина, которую можно найти только
на отдаленных горных вершинах, где воздух настолько чист,
что если стоять совершенно неподвижно, кажется,
что он звучит высокой, таинственной нотой, существование
которой, как вы понимаете, невозможно, даже

212

когда слышите ее.
И тут раздается тихий, едва слышный голос, и то, что он
говорит, столь же необыкновенно, только не своей
трансцендентной
красотой.
Необыкновенным его делает
непринужденность.

Совсем
абсолютная

наоборот.
простота и

Ma lecha po, Eliahu?—“Что ты здесь делаешь, Илия?”
Это резкий, бескомпромиссный тон, такой, какой мог бы
сказать занятой родитель ребенку, внезапно появившемуся
дома, когда он должен быть в школе. И действительно,
Элайджа отвечает, как капризный ребенок, которого избили
школьные хулиганы, рассказывая отцу, как все несправедливо,
потому что он был таким хорошим, а все все над ним
издеваются:
«Я был весьма ревностен к Господу воинств, — говорит он, —
ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили
жертвенники Твои и предали мечу священников Твоих, а я,
один, остался, и они хотят отнять мою жизнь».

213

Это явно преувеличенная история о горестях, абсурдная из-за
жалости к себе и её следствие — самовозвеличивания.
Неудивительно, что у Яхве мало терпения к своему пророку.
Илия не должен был находиться здесь, в Синайской пустыне,
изливая свою душу в личном общении с Богом. Он должен был
вести праведную борьбу на севере, в Израиле. Вместо этого
он покинул свой пост. Он дезертировал — бежал, спасая свою
жизнь, в страхе и панике, и оставил Иезавель торжествовать.
Его страх — свидетельство силы её богов, тех самых богов,
которых он осуждал и высмеивал на горе Кармель. И это также
свидетельство её силы. Иезавель лишила Илию власти. Он —
несостоявшийся пророк, и он это знает.
То же самое делает и Яхве. Подобно корпоративному боссу, у
него нет времени на жалость к себе или неудачи. Если вы
ожидаете от него понимания, ободрения Илии и
восстановления его уверенности, сентиментальности и заботы,
подобной
родительскому поведению, — вы выбрали не того бога. Илия,
возможно, и хотел бы задушевной беседы с Яхве, но он этого
не получает. Яхве ледян, полон божественной безжалостности,
отдавая Илии приказы:

214

«Вернитесь через Дамаск и помажьте Хазаила царём Арама. И
помажьте Иегу, сына Нимши, царём Израиля. И помажьте
Елисея, сына Шафата из Авель-Мехолы, пророком вместо себя.
И кто избежит меча Хазаила, тот будет убит Иегу; и кто
избежит Иегу, тот будет убит Елисеем. И оставлю в живых
семь тысяч человек в Израиле — всех, кто не преклонил
колени
перед Ваалом, и всех, кто не целовал его устами».
Кровавая бойня, несомненно, неизбежна, но Илия слишком
несчастен, чтобы произнести хотя бы слово протеста.
Он слышит только одно: «Помажь Елисея пророком вместо
себя». Его время вышло, и его отправляют на покой. Снимают
с
должности. Отзывают. Увольняют. Он больше не нужен Яхве.
Всё, что ему остаётся, — это передать своё пророческое
предназначение и умереть.
Вся сцена, от обстановки до использованных слов,
представляет собой восхитительную, высокодраматичную
картину.
Есть лишь одна довольно существенная проблема: хронология
совершенно неверна. В последовательности царских династий

215

Согласно этому рассказу, эта сцена происходит до появления
Илии в винограднике Навофа. Это значит, что Яхве уже
отстранил его от власти, когда вынес фетву против Иезавели и
Ахава. В один момент он был обречен, в следующий – в
полной боевой готовности. Как такое могло произойти?
Проблема выходит далеко за рамки простого отказа от
здравого смысла; хронология событий просто не имеет
смысла.
Нет, если мы настаиваем на логическом подходе. Но
хронологическое восприятие не обязательно является
эмоциональным,
как знает любой, кто когда-либо рассказывал хорошо
отрепетированную историю, а кто-то из очевидцев говорил:
«Нет, это
было не так, вы всё неправильно поняли». Истории создают
свою собственную динамику. Детали перестраиваются; время,
место, даже точные слова меняются тонко, а иногда и не очень
тонко. Мы не обязательно лжем, когда рассказываем
истории таким образом; скорее, наша память адаптировалась к
требованиям повествования. И то, как она адаптируется,
зависит не только от самой истории, но и от мотивов и
обстоятельств того, кто её рассказывает. Поэтому нам нужно
на

216

мгновение остановиться и посмотреть, как возникло
повествование, которое мы теперь знаем как «Кингс».
Для современного читателя книга — это цельное
произведение, написанное в ограниченные сроки одним
человеком, если
не указаны другие авторы. Когда мы думаем о библейских
книгах, мы представляем себе либо божественное авторство,
либо единого человека, предположительно писавшего во время
описываемых событий. Однако десятилетия современных
исследований показали, что книга Царств была начата лишь в
начале VI века до н.э., незадолго до вавилонского плена, и
закончена, по меньшей мере, примерно через пятьдесят лет,
уже в плену, поскольку именно на этом моменте повествование
заканчивается. Предполагать, что она была полностью
написана раньше, — это всё равно что предполагать, что
повествование от первого лица, от лица человека, которого
убивают в конце, является правдивым. Вы знаете, что это
должно быть вымысел, иначе автор не мог бы написать эту
книгу. Во всяком случае, не этот автор.
Но это был лишь первый черновик. После возвращения из
изгнания были сделаны и последующие черновики. Это было

217

необходимо, и причина тому была сугубо практической.
Тексты, которые впоследствии стали Библией, были написаны
на
папирусных свитках, а эти свитки быстро приходили в
негодность, если их не запечатывать и не хоронить.
Единственный
способ сохранить их содержание — это многократное
переписывание писцами на новый папирус на протяжении
веков.
Этих переписчиков сейчас называют редакторами Библии.
Сегодня, услышав слово «редактор», мы представляем себе
человека, занимающегося составлением рукописи, её
редактированием с точки зрения стиля и согласованности,
точности и достоверности. Фраза «библейские редакторы»
кажется своего рода древним аналогом знаменитого отдела
проверки фактов журнала « Нью-Йоркер». Но условия, в
которых
они работали, были совершенно иными. На самом деле, это
был кошмар для любого современного редактора. Одни только
физические проблемы были огромны, поскольку папирусные
свитки были настолько громоздкими, что было трудно
развернуть их и проверить, что было сказано несколько глав
или даже несколько стихов назад. Самым близким

218

современным
сравнением с тем, как работали библейские авторы и
редакторы, может быть работа человека, пишуще го
компьютерный
документ, состоящий исключительно из одного длинного
абзаца, без возможности распечатать его или пролистать назад
и
проверить, что уже было написано. У писателя не оставалось
иного выбора, кроме как продолжать, полагаясь на память
(находящуюся, как всегда, под влиянием воображения и
эмоций) и на разум (находящийся, как это часто бывает, под
влиянием политики и теологии), чтобы заполнить пробелы.
И таким образом, неизбежно, будут создаваться всё большие
разрывы.
Ситуацию осложняло то, что переписчики работали с языком,
который был еще лишь частично развит для чтения. Все
те элементы, которые мы считаем само собой разумеющимися
для читаемости текста, такие как абзацы и кавычки, в
древнееврейском языке отсутствовали. Естественно, каждому
переписчику приходилось в той или иной степени
интерпретировать текст. И эта степень интерпретации
расширялась еще и тем фактом, что авторы-редакторы жили в

219

другое
время и в другом месте, нежели то, о котором они писали.
Они работали не в Израильском царстве, где происходит
большая часть событий в «Книге царей», а в южном царстве
Иудеи, спустя сотни лет. Никто из них никогда не был в
Израильском царстве. Они не смогли бы туда попасть, даже
если бы
захотели, поскольку к тому времени, как они…
Когдато северное царство было запечатлено на папирусе, а
затем его больше не существовало; оно было
поглощено ассирийцами, и большая часть его населения была
переселена в другие части Ассирийской империи,
образовав
легендарные
«десять
потерянных
колен
Израилевых». Падение северного царства стало наглядным
уроком для южных иудеев, которые создали повествование в
Книге Царств. Изгнание — кошмар того, что могло
произойти и действительно должно было произойти в Иудее
— уже произошло на севере. Пренебрегите словом
Яхве, и вот что вас ждет. Позвольте Иезавели этого мира
влиять на вас, и вы потеряете всякую индивидуальность.
Вы исчезнете в пресловутом тумане времени.

220

Таким образом, как и большинство рассказчиков, книжники
Царств имели свою цель. Они не были
независимыми историками, а сотрудниками Иерусалимского
храма, сознательно работавшими над священными
текстами, которые играли центральную роль в идентичности
иудейского народа. И это были именно тексты, а не
книги, потому что книг тогда не существовало в том виде, в
каком они существуют сейчас. Эти повествования не
были чем-то, что можно было взять в руки и прочитать. Почти
никто не умел читать, не говоря уже о письм е,
поэтому существовал особый класс профессиональных
писцов. Книги Библии изначально были написаны не для
чтения так, как мы читаем сегодня, а для декламации вслух во
время торжественных мероприятий, как это до сих
пор делается с Торой в синагогах по всему миру. Поскольку
устные традиции, на которых они основывались, были
настолько сильны, к ним не нужно было обращаться за
информацией; их громоздкость в любом случае делала их
практически бесполезными для этой цели. Письменное слово
было не средством коммуникации, а священным
объектом само по себе, предназначенным для сохранения,
освящения и увековечивания традиций нации и

221

идентичности. Таким образом, с каждой последующей копией
писцы «улучшали» текст, чтобы привести его в соответствие
со своими целями.
Основой Книги Царств, на которую часто ссылаются в тексте,
являются «хроники царей Израиля», хотя ни одной
копии этих хроник так и не было найдено. Даже если
предположить, что они действительно существовали, это
лишь одна из многочисленных сюжетных линий Книги Царств.
На протяжении веков переписчики расширяли
повествование, добавляя целые разделы, такие как рассказы о
чудесах Илии и его преемника Елисея, которые
несут в себе явные признаки народной легенды. Они
добавляли отдельные главы, например, о том, как Ахав
пощадил жизнь царя Дамаска, или историю виноградника
Навофа, и, поскольку было очень трудно пролистать
назад, чтобы проверить хронологический ход повествования,
они добавляли их там, где им казалось это уместным.
То есть, они работали, руководствуясь интуицией, а не
логикой. Или, скорее, они использовали эмоциональную
логику.
Всё это не создавало никаких проблем для переписчиков. Им
не нужна была последовательность. Это

222

современный кошмар, постоянно преследующий современного
читателя, особенно когда самая известная
несогласованность в еврейской Библии встречается прямо в
начале, где первые две главы Книги Бытия предлагают
совершенно разные и взаимоисключающие описания
сотворения Адама и Евы: в первой главе — одновременно
на шестой день творения, а во второй — Ева из ребра Адама в
Эдемском саду.
Царствование королей приобрело свой нынешний облик лишь
в III веке до нашей эры, когда еврейская Библия
была переведена на греческий язык и начала канонизироваться
— словно запечатлеваться в камне. К тому
времени оно приобрело некую логику сновидений. Время
сжимается, растягивается или даже обращается вспять.
География расширяется или сжимается по прихоти. То, что мы
считаем невозможным, происходит с беззаботной
уверенностью факта. Но всё это не имело значения. Это была
повествовательная история взаимоотношений
человека и божественного, свидетельство триединства Бога,
людей и земли. И она предъявляла свои собственные
требования.

223

Повествование требовало, чтобы Илия не был побежден
Иезавелью. Оно требовало, чтобы последнее слово
осталось за ним, чтобы он искупил свою трусость и страх и
чтобы он обрушил на нее суд Яхве. Поэтому история о
винограднике была добавлена в текст позже одним из
редакторов, потому что именно там она приобрела
эмоциональный смысл. Илия должен был вновь предстать в
роли защитника справедливости и завета. Виноградник
Навофа был его последним шансом, и благодаря авторам
царской книги он использовал его великолепно. Теперь,
когда он заслужил свое место в легенде, он мог передать свое
пророческое предназначение Елисею и умереть.
Имя Елисея означает «Бог спасает». Судя по всему, он
довольно состоятельный человек, поскольку, когда Илия
находит его, тот пашет поля Авель-Мехолы, используя не
менее двенадцати пар волов.
Однако нам следует помнить о племенной символике числа
двенадцать, потому что достаточно взглянуть на
Абель Мехолу сегодня, чтобы понять, что ни один крестьянин
в этом месте никогда не смог бы разбогатеть
настолько, чтобы владеть таким количеством волов.

224

На моей карте это место было обозначено как расположенное
на палестинской территории, примерно в 25
милях к югу от Галилейского моря, в раскаленной жарой
долине реки Иордан. Но когда я добрался до того места,
которое, как мне казалось, было правильным, я не увидел
ничего, что указывало бы на место рождения второго
из двух великих воинствующих пророков Израиля. Я
остановился у придорожного ларька, где продавались лишь
лук и подгоревшие бананы, но палестинцы там лишь пожали
плечами, когда я спросил об Авель-Мехоле. Я понял
их молчание всего через несколько миль, когда увидел новую
дорогу, ведущую к огромной ешиве на мысе,
возвышающемся над долиной. На указателе было написано
«Мехола», и это явно было религиозное израильское
поселение — место, которое местные палестинцы не спешили
признавать.
Солдат, которому было поручено охранять электронные
металлические ворота поселения, понятия не имел,
построены ли они на месте древнего Авель-Мехолы. Я
предположил, что, возможно, кто-нибудь из поселенцев
знает. Он пожал плечами и открыл ворота. «Удачи вам с ними»,
— сказал он, подразумевая, что она мне

225

понадобится.
Я проехал мимо ешивы, которая еще строилась. Трудно было
представить себе одетых в черное студентов
ешивы в этой изнуряющей полуденной жаре. Суровый
пустынный пейзаж казался враждебным, как и мой прием
в продуктовом магазине поселения, где я остановился, чтобы
купить бутылку воды и снова поинтересоваться
Абелем Мехолой. «Зачем вам туда ехать?» — спросил
владелец, как будто я спрашивал дорогу к секретной
военной базе.
«Разве это не место рождения пророка Елисея? Где он пахал
землю с двенадцатью парами волов, когда
пришел пророк Илия и помазал его?»
Он позволил себе немного
пришли?» — спросил он.

расслабиться.

«Откуда

вы

«С севера».
Он слегка усмехнулся: «Ты сдал».
“Где?”
«К северу отсюда».

226

Наконец мне удалось выведать достаточно информации, чтобы
точно определить место, я заплатил за воду и
уехал. Когда я отъезжал, в зеркале заднего вида я увидел
владельца, стоящего перед магазином и смотрящего
на заднюю часть машины. Я понял, что он запоминает
номерной знак.
Когда я наконец увидел тел — его было легче распознать с
юга, чем с севера, из-за чего я его и пропустил, —
я немного лучше понял его подозрения. Зачем вообще кому-то
сюда приходить? Это был небольшой, почти
конический холм, на южной стороне которого велись лишь
небольшие разведочные археологические раскопки
— достаточно, чтобы понять, что здесь не осталось
нераскрытых роскошных дворцов, и поэтому никаких заслуг
от дальнейших раскопок не было. Несколько скудных посевов
пшеницы и полдюжины фруктовых деревьев под
телом указывали на наличие пресной воды, которая оказалась
небольшим родником, едва больше лужицы,
рядом с парой разрушенных глиняных построек. В ста ярдах от
него находился бедуинский лагерь с двумя
длинными черными шатрами, но, как ни странно, ни души
вокруг. Все, что касалось этого места, казалось, было

227

окутано молчанием и подозрениями.
Любое земледелие здесь, вероятно, всегда было лишь
маргинальным, скудным делом. Практически не было
пахотной земли, за исключением небольшого участка, где
бедуины разбили свои шатры. Тем не менее, решение
библейских авторов сделать это место родиной Елисея хорошо
послужило их цели. Происхождение «человека из
народа» было столь же полезно для пророка в библейские
времена, как и для политика сегодня, хотя и столь же
сомнительно. По мере развития повествования в Книге Царств
становится ясно, что Елисей не мог происходить
из бедной деревни, расположенной далеко от центров власти;
его связи, его возможности и его отношение
указывают на человека высокого социального положения,
рожденного для влияния.
Но образ был так же важен в первом тысячелетии до нашей
эры , как и сейчас, и изображение Елисея за плугом
мгновенно подтверждает его роль в центральном заветном
единстве Бога, земли и народа.
Описание событий в Авель-Мехоле почти обрывочно. Илия
просто подходит к Елисею и набрасывает на него

228

свою мантию — плащ, сделанный из недубленых шкур
животных, который служит символом его пророческих
способностей. Нам остается лишь предположить, что Елисей
узнает Илию, что он каким-то образом готов к этому
и знает, что накинуть на голову зловонную шкуру животного
— это честь, от которой нельзя отказаться. Он тут
же прощается со своей семьей и отправляется с Илией в
пророческое путешествие.
Можно было бы ожидать чего-то большего, вроде ритуала
помазания: использования благовонного масла,
особых молитв и заклинаний, ощущения торжественности.
Этот ритуал кажется странно формальным, как будто
Илия не вкладывает в него душу. Но его трудно винить. Быть
уволенным — это уже плохо, но необходимость
помазывать собственного преемника — это еще больше
усугубляет ситуацию. В итоге, это будет единственное
из трех заданий, порученных ему на горе Синай, которое Илия
действительно выполнит. Два других задания
останутся за Елисеем, поскольку уже ясно, что старик больше
не справляется. Ему не хватает той абсолютной
безжалостности, которую проявит Елисей. Больше не будет
пророческих нытья и жалоб. Яхве нужен человек

229

дела, и Елисей идеально подходит под это описание.
Первая миссия новопомазанного пророка — стать свидетелем
смерти своего предшественника и, таким
образом, унаследовать его власть. Двое мужчин вместе идут
вниз по долине реки Иордан в Иерихон. На трёх
этапах своего пути Илия просит Елисея отпустить его одного
навстречу смерти, и Елисей трижды отвечает: «Как
жив Господь и как жива душа твоя, так не оставлю тебя».
Это, безусловно, клятва верности и преданности, и все же
невольно думаешь, что Елисей слишком уж
протестует. Может быть, он так близко стоит к Илии, потому
что хочет абсолютно точно убедиться, что старик
действительно умрет, освободив ему путь?
В Иерихоне они встречаются с пятьюдесятью «сынами
пророков» — священниками-антироялистами,
нашедшими убежище в скалах над городом, — и спускаются к
реке Иордан. Там Илия ударяет по поверхности
воды своим плащом, и вода расступается, как это произошло с
Моисеем у Красного моря. Затем он и Елисей
оставляют сынов пророков и переходят на другой берег по
суше.

230

На самом деле использование мантии для раздвигания вод
носит чисто демонстрационный характер,
поскольку на другом берегу Иордана было множество мест,
пригодных для перехода вброд. Более того, у двух
мужчин не было веских причин переходить реку; напротив,
были все основания этого не делать, поскольку
противоположный берег Иордана у Иерихона был тогда таким
же бесплодным, как и сейчас. Но это классический
пример того, как учитель и ученик переходят на «другой
берег», чтобы передать божественные тайны. Дар мага
передается от одного человека к другому, и в той же
мистической традиции старший человек оставляет
младшему последнее завещание. «Что я могу сделать для тебя,
прежде чем меня заберут от тебя?» — говорит он.
Елисей отвечает без всякой скромности, которую можно было
бы ожидать в подобных обстоятельствах. Он не
выражает желания умереть вместо Илии, не заявляет, что само
пребывание в присутствии Илии уже является
для него даром. Напротив, он полон амбиций. «Да удвоится
дух твой во мне», — отвечает он.
Возможно, таким образом он просит Илию считать его своим
сыном, поскольку, согласно традиционным

231

правам наследования, первенцу достается двойная доля. Но
это также может быть чистой амбицией: Елисей
хочет быть вдвое могущественнее своего предшественника, и
Илия явно понимает его именно так. «То, о чем
ты просишь, трудно, — говорит он, — но если увидишь меня,
когда я буду взят от тебя, так и будет; а если нет, то
не будет».
Но, конечно же, весь смысл истории в том, что Елисей
действительно видит, что произойдет дальше.
Он — привилегированный наблюдатель, единственный, кто
становится свидетелем того, что происходит, когда
из ниоткуда появляется огненная колесница, запряженная
огненными конями. Не говоря ни слова, Илия
поднимается в колесницу, и с неба обрушивается вихрь,
окутывая его и унося пророка, колесницу, коней и огонь
на небо.
Елисей в благоговении восклицает при виде этого: «Отец мой,
отец мой — колесница Израиля и кони её!» Мы
не знаем, относится ли «отец» к Яхве или к Илии, но остальная
часть восклицания, скорее всего, была знакома
израильтянам как боевой клич возничего. Теперь Елисей
становится новым

232

Воин Яхве. Став свидетелем того, как Илия был «взят», он
принимает на себя роль великого защитника веры. Он
подбирает плащ Илии, который вихрь предусмотрительно
уронил на землю, возвращается к реке и на глазах у
пятидесяти сынов пророков, ожидающих на другом берегу,
ударяет плащом по воде, как это сделал Илия. Вода
расступается, как и перед Илией, доказывая, что пророческий
плащ теперь принадлежит Елисею.
Пятьдесят свидетелей спешат подтвердить это. «Дух Илии
пребывает на Елисее», — говорят они и кланяются у его
ног. Передача власти совершена.
Эта история несёт в себе все признаки мистической легенды.
Трижды повторенная Елисеем клятва преданности
Илии, подобное Моисею, разделение вод, переход на «другую
сторону», огненная колесница, вихрь, несущий Илию
вверх — всё это указывает на мистическое преображение.
Илия возносится в царство духа, не оставляя позади
тела. Его восхождение — это трансценденция, а его огненная
колесница настолько сильна в воображении, что в
конечном итоге вдохновит всю школу каббалы, известную как
меркаба (колесница) мистицизм. Он преобразился

233

из пророка в вечного героя, и его история теперь полностью
вписана в универсальную традицию, прослеживаемую
Джозефом Кэмпбеллом в книге «Герой с тысячью лиц».
Неопределённое происхождение, испытания и странствия,
победа, отчаяние, преображение в дух — всё это этапы его
борьбы против Иезавели и её богов.
Спрашивать, что на самом деле произошло у реки Иордан, —
это все равно что спрашивать, что на самом деле
произошло в Эдемском саду. Рациональный ум приходит к
выводу, что Илия умер на горе Синай, когда его
отстранили от должности. Более хитрый рациональный ум мог
бы даже заподозрить, что если он и выжил на Синае
и встретился с Елисеем, то младший убил старшего и
похоронил его на другом берегу Иордана, чтобы узурпировать
его пророческое наследие. Но эта история не имеет ничего
общего с разумом или логикой. Смерть Илии прочно
утверждает его как второго великого героя завета, стоящего
прямо по стопам Моисея. Оба умерли, находясь на
пороге своей цели, но ни один из них не дожил до ее
достижения. Герой, в конце концов, — трагическая фигура: он
должен умереть на пороге успеха.

234

Моисей умер на горе Небо, в пятнадцати милях к югу от того
места, откуда Илия должен был взойти в вихре. Он
умер в пределах видимости обетованной земли Ханаанской, но
так и не ступил туда.
Почему так близко и в то же время так далеко? Раввинская
традиция гласит, что ему не было позволено ступить на
ханаанскую землю, потому что он знал, что значит жить в
рабстве в Египте, и поэтому был лишен права войти в эту
землю как свободный человек. По той же логике, у израильтян
не было выбора, кроме как скитаться по пустыне
сорок лет; поколения, познавшие рабство, должны были
вымереть, чтобы только те, кто не был запятнан им, могли
войти в новую землю, обещанную по завету. И теперь Илия
был подобным образом запятнан — не рабством, а
общением со своим заклятым врагом Иезавелью. Сам факт
того, что он испытал трепет и трепет, когда она
поклялась своими богами, означал, что он был
скомпрометирован. Сбежав от клятвы Иезавели, он поддался
ее
власти. Хотя ему было позволено объявить ей фетву , ему не
будет позволено дожить до ее исполнения.

235

Елисей же, напротив, непорочен. Он никогда не видел
Иезавели. Он никогда не встречался с ней и никогда не
встретится. Даже если он будет стремиться к ее уничтожению
так же решительно, как если бы сам бросил ее на
растерзание псам, он никогда не произнесет ее имени, как
будто сам факт произнесения его имени может
скомпрометировать его. Только абсолютная чистота
безжалостный абсолютизм — может исполнить фетву .

—

Таким образом, Елисей становится новой, улучшенной версией
Илии: моложе, более мужественным, не
«лишенным мужества» Иезавели или какого-либо контакта с
ней. Если он может управлять двенадцатью парами
волов, он может управлять и их символическим аналогом,
Израилем. Фактически, его можно рассматривать не как
отдельную личность, а как второе проявление
преображенное встречей с Яхве на горе Синай и

Илии,

перевоплотившееся в более молодого человека, чтобы служить
эффективным орудием божественного возмездия.
Авторы «Книги царей» без промедления показывают,
насколько эффективен Елисей. В тот момент, когда он
переправляется обратно через реку Иордан и объявляется
наследником духа Илии, он совершает два чуда,

236

призванных проиллюстрировать его силу. Первое — это
классическая история о чудесах. Источник в Иерихоне
осквернился, и город станет непригодным для жизни, если
воду не очистить. Горожане обращаются к Елисею с
просьбой «исцелить воду», и он делает это, возвращая жизнь
городу. Источник до сих пор известен как Источник
Елисея и остается основным источником водоснабжения
города — сводчатый каменный водоем, недавно
закрытый и покрытый крышей, расположенный рядом с
руинами древнего Иерихона. Внутри воздух прохладный
и благоухающий. Можно перегнуться через перила и
наблюдать, как вода бурлит между камнями на дне водоема;
кажется, она живет своей собственной жизнью, подтверждая
древнееврейскую фразу « майим хаим», «живая
вода».
Но то, что Елисей делает дальше, не совсем соответствует
классической истории о чуде. На самом деле, это
попросту тревожно. Это не дар жизни, а наказание смертью. И
по самой тривиальной причине: тщеславие.
Как оказалось, новый пророк лысый. Мы склонны
представлять себе еврейских пророков по образу Илии, с

237

львиной гривой волос, тем более что длинные волосы были
признаком воина. Сама идея лысого пророка кажется
нелепой, и, очевидно, она казалась такой же нелепой в древние
времена, как и сейчас, потому что, восстановив
водоснабжение Иерихона и отправившись в путь, Елисей
встречает группу мальчиков, которые, будучи
мальчиками, не могут удержаться от того, чтобы дразнить его
из-за отсутствия пророческой гривы.
«Вставай, лысый, вставай, лысый!» — кричат они, или, по
крайней мере, так говорят в большинстве переводов.
На самом деле они говорят — алех кареах — «Вставай,
лысый!», что в древнееврейском языке максимально
близко к насмешливому «Ях, лысый!»
Можно было бы подумать, что новоиспеченный пророк, обретя
уверенность в себе, не говоря уже о любви
своего народа, сможет снисходительно улыбаться толпе
непослушных детей. Но это не так. Чувство пророческого
достоинства Елисея не потерпит ни малейшего отклонения от
абсолютного почтения, не говоря уже о таком
вопиющем неуважении. Он проклинает мальчиков именем
Яхве и призывает двух медведей, чтобы те напали и
растерзали их всех, сорок два человека.

238

Всё это происходит почти непринужденно, всего в паре стихов,
после чего следуют слова: «И оттуда он
отправился на гору Кармель, а затем в Самарию». Как будто
убийство сорока двух детей — израильских детей,
своего собственного народа — всего лишь незначительный
инцидент в пути, едва ли заслуживающий
упоминания, если бы это не было доказательством его
магических способностей. Самым холодным и ужасающим
доказательством.
Однако эта история пугающе эффективна. Если Елисей
способен так легко наказывать за детские насмешки,
то нет сомнений в том, на что он способен, когда дело касается
людей, которых он действительно ненавидит. Мы
видим новый уровень безжалостности. Илия, возможно, и
издавал фетвы; Елисей же будет их исполнять.

239

7.
Дамаск
в которой Ахав сражается в своей последней битве
Иранские имамы не изобрели религиозное постановление,
известное на арабском языке как фетва, получившее
печальную известность.
Например, постановление, вынесенное аятоллой Хомейни в
День святого Валентина 1989 года в отношении писателя
Салмана Рушди. Оно существовало и в древнем Израиле, и,
как и в современном исламе, после вынесения подобного
религиозного
постановления
божественной неизбежности.

оно

приобретало

ауру

Иезавель прекрасно это понимала. Но если бы Илия надеялся
на то, что ей будут сниться только кошмары, он был
бы сильно разочарован. Любого другого могли бы
преследовать видения волков, разрывающих их тела на части,
крови, льющейся на землю, диких тварей, рычащих,
пускающих слюни и сражающихся друг с другом за лучшие
куски

240

плоти, поэтому Илии было бы немыслимо, чтобы Иезавель не
дрожала при мысли о том, что её выбрали для
уничтожения таким ужасным образом. Какая-то часть её,
вопреки себе, наверняка боялась бы гнева Яхве.
Но трагедия этих двух великих противников заключалась в
том, что им было суждено постоянно недооценивать друг
друга. Подобно тому, как убежденность и высокомерие
Иезавели не позволили ей в полной мере оценить силу Илии,
так и его собственная убежденность и высокомерие помешали
ему в полной мере оценить ее силу. Поэтому очевидная
попытка запугать ее — заставить ее подчиниться — могла
закончиться только неудачей.
Иезавель, должно быть, восприняла угрозу Илии скорее как
грубость, чем как ужас, и поэтому — как откровенную
жалость. Быть съеденной собаками, находясь под защитой
Гулы, охранявшего врата смерти в образе гигантского
мастифа? Сама мысль об этом была настолько абсурдна, что
едва ли заслуживала второго взгляда. Это был всего лишь
очередной поток риторики от неуправляемого пророка,
настолько увлеченного своими словами, что они потеряли
всякий смысл.

241

То, что Илия желал ей смерти, тем более таким ужасным
способом, никого не могло удивить. Будучи царицей,
Иезавель, возможно, ожидала обожания, но знала, что
ненависть — неотъемлемая часть власти. Это было частью
уравнения, с чем нужно было справляться быстро и
эффективно, а не принимать близко к сердцу. Если бы она даже
сочла слова Илии угрозой своей жизни, она бы просто
отмахнулась от них. Для неё он был всего лишь смутьяном и
не
мог с ней сравниться.
Была ли это высокомерие с её стороны? Несомненно. В
древнем Ближнем Востоке — да и вообще в любое время и
в любом месте — невозможно было быть правителем, не
обладая хотя бы стойкой долей высокомерия. Тогда, как и
сейчас, смирение не входило в понятие власти. И, судя по
царским повествованиям об Илии и его преемнике Елисее,
оно не входило в обязанности израильского пророка. Если
высокомерие следует ставить в вину Иезавели, а не её
противникам, то можно сделать вывод, что только её следует
осудить, потому что у неё было три недостатка: как
могущественная женщина, чужеземка и многобожница, она
была практически непреодолимой мишенью для

242

яхвистских книжников, которые собирались написать её
историю.
Однако роковое наказание, несомненно, затронуло Иезавель и
глубоко повлияло на нее: она боялась не за свою
жизнь, а за жизнь своего мужа. Нам рассказывают, что когда
Ахав услышал эти ужасные слова, произнесенные Илией
в винограднике, «он разодрал одежду свою, и надел вретище, и
постился». И на этот раз Иезавель ничем не могла ему
помочь. Возможно, ей было бы достаточно легко отмахнуться
от фетвы — бог Илии не был ее богом, и поэтому она не
могла представить, что он может иметь над ней какую-либо
власть, — но у Ахава не было такой психологической
невосприимчивости.
Тень слов Илии омрачала каждый миг жизни Ахава. Как иначе,
если его смерти желал его собственный бог? Ахав
терпел другие веры по прагматическим соображениям, но
только его вера в Яхве могла ввергнуть его в такое
раскаяние. Однако это не означало,
Он отказался от того, что яхвисты считали ошибкой в его
поступках. Менее храбрый человек, безусло вно,

243

подчинился бы божественной угрозе своей жизни, но Ахав всю
свою жизнь жил с постоянным осознанием
смерти. И он, несмотря на то, как его изображали цари, был
человеком принципов. Даже возобновив свою
преданность Яхве через вретище и пост, он твердо
придерживался своей прагматичной политики терпимости
и союза. В результате он стал раздвоенным человеком,
разрываемым как никогда прежде между яхвистским
пуризмом, с одной стороны, и рациональным лидерством, с
другой, и этот разрыв поверг его в отчаяние. Уже
по одной этой причине слова Илии тяжело легли на плечи
Иезавели, и тем тяжелее, когда, неизбежно, Ахав
действительно умер.
Это должна была быть героическая смерть в пылу битвы. И
хотя стрела, нанесшая смертельную рану, была
выпущена далеко от дома, задним числом это кажется
пугающе близким к месту рождения Илии.
То, что когдато было крепостью Рамот-Гилеад — Высоты
Гилеада — теперь представляет собой невысокий
холм к востоку от северного иорданского города Ирбид, в
пятнадцати милях от Листиба. На его широких

244

земляных валах теперь пасется лишь стадо черных коз, а за
ними осталась лишь груда полузакопанных
камней, свидетельствующих о всей пролитой здесь крови. Но
как только вы встанете на вершину холма, вы
поймете, почему это место имело такое стратегическое
значение: оно находится в центре высокой равнины,
простирающейся на многие мили вокруг, а когда вы находитесь
в центре равнины, даже малейший подъем
создает значительное стратегическое преимущество, особенно
если вы находитесь прямо на Царской дороге,
главном торговом пути на юг от Дамаска к Красному морю.
Когда Ахав пощадил жизнь дамасского царя БенХадада,
заключенный им договор гарантировал сохранение
израильского контроля над Рамот-Гилеадом. Но это был лишь
один этап столетней войны между двумя
государствами за эту крепость. Ни один договор не мог долго
продержаться в это время и в этом месте, и этот
договор закончился со смертью престарелого БенХадада. Его
сын унаследовал престол, приняв титул БенХадада II, и
немедленно расторг договор своего отца с Ахавом.
Разъяренный согласием отца уступить столь важную крепость,
новый царь напал на Рамот-Гилеад. Дамаск и

245

Израиль снова оказались в состоянии войны.
Для Ахава это, должно быть, был серьёзный удар. Договор со
старшим Бен-Хададом был краеугольным
камнем его внешней политики. Он понёс неизмеримую скорбь
от Илии и его сторонников из -за него, нарушив
закон херема, почитая БенХадада вместо того, чтобы принести
его в жертву, и настаивая на дружеских
отношениях с Дамаском ради долгосрочного благополучия
своего царства. С этим договором он даже
предпринял шаги по урегулированию разногласий с южным
царством Иудеи, двигаясь к воссоединению
царства, организовав брак Аталии, своей дочери от Иезавели, с
наследником иудейского престола. Как брак
самой Иезавели скрепил союз, так и брак её дочери скрепит
его; и как сын Иезавели вскоре станет царём
Израиля, так и сын её дочери вскоре станет царём Иудеи. Этот
брак был одновременно блестящим
политическим ходом и стратегическим военным решением,
поскольку новый союз двух царств включал в
себя пакт о взаимной обороне. Ахав сослался на этот пакт и
призвал иудейского царя Иосафата помочь ему
отвоевать Рамот-Гилеад.

246

Когда объединённые силы готовились к бою, два царя
призвали своих жрецов дать благословение Яхве на
битву. Придворные жрецы Ахава обратились к своим оракулам
— внутренностям принесённых в жертву
животных, положению звёзд, цветам восхода солнца — и
заверили его, что все знамения соблюдены для
победы. «Идите в Рамот-Гилеад и преуспевайте, — сказали
они, — ибо Яхве предаст это в ваши руки». Но когда
дело дошло до иудейских жрецов, Ахав с тревогой увидел, что
ими руководит Михей, один из «сынов
пророков», поддерживавших Илию и Елисея.
«Он не будет пророчествовать мне добро, только зло», —
воскликнул Ахав. И он был прав.
Сначала Михей повторил слова священников Ахава: «Иди в
Рамот-Гилеад и преуспевай».
Но Ахав умел распознавать, когда кто-то просто кормил его
тем, что, по его мнению, он хотел.
«Слушай. Сколько раз я должен заставлять тебя клясться, что
ты будешь говорить мне только правду во имя
Яхве?» — с раздражением сказал он.
И вот, открылась истина. «Господь вложил дух лжи в уста всех
ваших священников», — сказал он.

247

Михей: «Господь злословил тебя».
Такое сильное пророчество против войны обычно остановило
бы любого царя. Но здесь на карту была
поставлена национальная безопасность, и, кроме того, это
предупреждение исходило от человека, который, как
знал Ахав, больше всего на свете хотел подорвать его власть.
Он попытался разоблачить блеф Михея, угрожая
бросить его в тюрьму, где он будет питаться только хлебом и
водой, в качестве заложника от несчастья, «пока я
не вернусь с миром», но Михей стоял твердо: «Если ты
вернешься с миром, то Господь не говорил через меня».
Оказавшись между скалой страха перед Яхве и твердым
местом безопасности своего царства, Ахав, как и
подобает великому воину, принял решение атаковать. Однако
слова Михея явно встревожили его, потому
что вместо того, чтобы идти в бой с высоко развевающимся
над колесницей царским знаменем, он отправился
без своих обычных знаков отличия, переодевшись в обычного
колесничего. Поэтому, когда стрела попала в
него «между нижней частью доспехов и нагрудником», она не
могла быть предназначена именно для него.

248

Это была случайная стрела, выпущенная вражеским лучником
«по невинности», как говорится в Книге
Царств, — без знания того, попадет ли она вообще в когонибудь, не говоря уже о том, в кого именно.
Это можно назвать неизбежным. Человек может сражаться
лишь определённое количество раз, пока рано
или поздно — а в случае Ахава это произошло позже, после
девятнадцатилетнего правления — стрела не
найдёт свой путь к цели, проскользнув под мышкой или в
поясницу в момент поднятия руки и проникнув в
уязвимый сантиметр или два внезапно оказавшейся
беззащитной плоти. Но для врагов Ахава, последователей
Яхве, это было исполнением проклятия Илии. Как они бы
сказали, в полёте этой стрелы не было ничего
случайного. Рационалист мог бы назвать это случайным актом
войны; тот, кто верит, что у каждой пули есть
номер, назвал бы это капризным перстом судьбы; но верующий
назвал бы это суровой рукой Яхве, воздающей
наказание.
Нет сомнения, что Ахав знал, что его ранение смертельно.
Менее сильный человек упал бы и приказал

249

увезти себя с поля боя, но царь настоял на том, чтобы остаться.
Он прикрыл бок одеждой, чтобы скрыть
стрелу и остановить кровотечение, а затем приказал своим
помощникам удержать его в колеснице, чтобы
его люди могли видеть его и не падать духом. Он оставался в
таком положении до победы в битве, и только
тогда, когда наступила темнота и его войска отвоевали РамотГилеад, он позволил себе сдаться смерти. «И
кровь вытекла из раны на дно колесницы». Ахав умер так, как
жил, проявив мужество, стойкость и лидерские
качества.
Для его помощников обратный путь в Самарию, должно быть,
был долгим, ведь они несли тело
военачальника и правителя, которого любили и уважали.
Однако авторы Книги Царств не дают никаких
подробностей о том, как царство отреагировало на смерть
Ахава, не говоря уже о его похоронах. Вместо
этого они сосредотачиваются на окровавленной колеснице.
Нам сообщается, что она «была омыта у купальни,
и псы лизали кровь Ахава, и блудницы омылись в воде, как и
сказал Господь».

250

Выбор деталей тщательно продуман и обдуман. Окровавленная
колесница резко контрастирует с огненной
колесницей, которая вознесла Илию на небо. Псы, пьющие
кровь Ахава, — это предвестники псов, которые
растерзают Иезавель. А что насчет блудниц? Авторы Книги
Царств явно усовершенствовали своего бога,
поскольку Яхве никогда не говорил ни слова о блудницах,
купающихся в крови Ахава; вместо этого мы видим
здесь еще один возмутительный пример библейской игры слов.
Еврейское слово, обозначающее «проституток», — зонот, и,
как отмечает Джон Грей в своем комментарии
к Книге Царств, это, скорее всего, намеренное сокращение
первоначального слова зиюнут, означающего
«оружие» или «доспехи». Действительно, еврейская фраза
имеет гораздо больший грамматический смысл,
если читать её не как «блудницы омылись», а как «его оружие
было вымыто». Она также имеет гораздо
больший исторический смысл, поскольку слуги Ахава чистили
бы его мечи, чтобы похоронить их рядом с
ним. По всей вероятности, оружие было превращено в
проституток не первоначальными авторами, а более

251

поздним редактором, оскорбленным необходимостью описать
героическую смерть этого «самого злого из
всех царей Израиля», и таким образом воспользовавшимся
возможностью в последний раз упрекнуть Ахава.
Согласно яхвистской точке зрения, Ахав, женившись на
Иезавели и потерпев поклонение Ваалу, предал себя
ложным богам, поэтому после смерти его спутниками станут
псы и блудницы — именно те фигуры, которые
сыграют ключевую роль в предстоящем повествовании о
смерти самой Иезавели.
Стоя у главных ворот Самарии, чтобы принять тело своего
убитого мужа, с лицом, застывшим в царственной
маске, Иезавель, несомненно, прокляла эту землю. Ее брак был
редким явлением по меркам того времени —
истинным союзом,
сторонников.

несмотря

на

вражду

Илии

его

Она знала, что они, должно быть, радуются смерти Ахава, и
сама мысль об их радости лишь усиливала её
горечь.
Сейчас ей было около тридцати пяти лет. Возможно, она
выглядела даже более эффектно, чем в подростковом возрасте.

252

Черты ее лица стали орлиными, уже не смягченными
молодостью. Нос стал острее и аристократичнее, губы
тоньше, глаза, подведенные черной подводкой, — тяжелее и
глубже посажены. В одно мгновение эти глаза
все еще могли вспыхнуть гневом или почернеть
задумчивости, но теперь в них появилась жесткость,

от

которой раньше не было. Это можно было бы почти назвать
вызовом, если бы это не подразумевало
признание какой-то иной власти, которой следует
противостоять. Возможно, это была жесткость этого места,
камня и пыли этого не имеющего выхода к морю царства,
далекого от мягкого финикийского побережья,
словно камень проник в ее душу так же, как он проник в души
воинствующих пророков.
Чтобы разглядеть боль в ее глазах, скрытую тоску по тому, что
когдато было ее домом, а теперь утрачено,
нужно было уметь заглянуть за царственную маску. Для нее не
было пути назад, не сейчас.
Ее отец, царь Итбаал, умер шестью годами ранее, и ее сводный
брат занял трон Тира. Ей больше не было там
места — только здесь, в том самом месте, которое в конце
концов отняло жизнь ее мужа.

253

«Земля, пожирающая своих жителей» — так описывали эту
страну разведчики Моисея в книге Чисел. Но
Иезавель не должна была быть пожирана. Пока нет.
Когда она начала процесс подготовки тела Ахава к переходу в
загробную жизнь, она чувствовала силу Гулы,
которая оберегала её в этом ничейном мире скорби, где
встречаются жизнь и смерть. Она объявила неделю
публичного траура, и когда начались ритуальные причитания и
стоны, она руководила жрецами, которые
омывали тело, смазывали его маслом, покрывали миррой,
бальзамом и пряностями, а затем плотно
заворачивали в саваны. Она шла перед гробом, когда Ахава
торжественно несли к высеченной в скале
гробнице царей Самарии, и стояла непоколебимо, когда его
положили рядом с останками его отца, Омри. Она
наблюдала, как рядом с ним ставили кувшины с вином и
зерном, чтобы напитать его душу в долгом
путешествии в загробный мир, и склонила голову в знак
приветствия, когда одно за другим его оружие — его
изысканно украшенные финикийские мечи и кинжалы с
рукоятью, инкрустированными драгоценными

254

камнями, — хоронили вместе с ним, каждое из них ритуально
сгибали и «убивали», прежде чем положить на
его грудь. Она стояла прямо и с каменным лицом, когда внутри
гробницы раздавались песнопения
погребального ритуала:
Тебя призвали, Ахав!
Вы вызваны.
О престол Ахава, оплакивай его!
Она пролила слезы над его подставкой для ног.
Сойди в землю,
Превратиться в прах.
Опустошение, и опустошение из опустошений!
А затем, когда тяжелая каменная дверь гробницы снова
запечаталась, и даже тела Ахава не осталось с ней, она
предалась самоуничижению в трауре.
Когда Ваал был убит своим сводным братом Мотом в
эпическом цикле поэм о Ваале, его сестра Анат «пила слезы,

255

как вино». И чтобы облегчить поток слез, она царапала себе
лицо, руки и грудь ножом, пока кровь не потекла вместе
со слезами — ритуал траура, который совершали жрецы Ваала
на горе Кармель, призывая своего бога остановить
засуху и ниспослать дождь. Обычно этот ритуал совершали
мужчины, а не женщины, но какое дело великой богине
до таких различий? Анат намеренно переступила границы
дозволенного, и теперь то же самое сделала Иезавель.
Подобно богине-воительнице, она царапала себя ножом, пока
кровь не потекла по ее лицу и шее, по груди и рукам.
Она выразила свою внутреннюю боль через поверхностную
боль. Кровь за кровь, ее жизненная кровь за кровь
Ахава.
Всю неделю траура она обходилась без пудры, румян,
подводки и теней для век. Она отложила шелка и тонкое
льняное полотно, расшитые одежды и тяжелые украшения, и
вместо этого надела рубашку из грубой конопли —
траурный мешок. Она запретила служанкам укладывать ей
волосы и посыпала голову пылью, пока она не
превратилась в гнездо Медузы из седых спутанных прядей.
Она рыдала и стонала от горя, позволяя тяжелой боли

256

внутри нее подниматься по телу и достигать горла, вырываясь
наружу в долгом, пронзительном, леденящем душу
стоне, который издают люди, если позволяют себе, — звуке
существа, испытывающего смертельную боль, совершенно
жутком и ужасающем.
Если эти звуки, вырывавшиеся из её уст, были неузнаваемы,
пусть так и будет. Если на протяжении этой недели
она откажется от спокойной, царственной, бесстрастной маски
королевы, пусть так и будет. Маска станет ещё более
впечатляющей, когда она её снова наденет. Но сначала нужно
было выполнить важную работу.
Спустя почти три тысячелетия Зигмунд Фрейд назвал бы это
«работой скорби», и это действительно работа —
изнурительная, истощающая, всепоглощающая, словно не
только сердце, но и всё тело растворяется в горе. Иезавель
ожидала от себя не меньшего. Как и её двор, и израильский
народ. Это был ритуал, и если современному взгляду он
кажется лишённым достоинства, то именно в этом и
заключался его смысл. Это было сознательное погружение в
горе, добровольное отречение от самоконтроля, чтобы боль
могла быть полностью пережита, пока скорбящий,

257

лишённый даже слёз, не будет готов встать и снова взять на
себя обязанности повседневной жизни.
И скорбела Иезавель, и весь двор скорбел вместе с ней. Семь
полных дней и
По ночам единственным делом в царском дворце Самарии
было оплакивание.
За пределами акрополя жизнь была подавлена. Если кто-то в
городе и верил, что смерть Ахава стала исполнением
фетвы Илии, никто не осмеливался сказать об этом вслух. По
крайней мере, публично. Но траур был не единственной
причиной уныния, окутавшего повседневную жизнь. Ахав
правил девятнадцать лет, и это были годы, когда царство
находилось на пике своего могущества и процветания. Он
дважды одержал решительную победу над Дамаском. Но
когда сильный царь внезапно умирает, будущее его подданных
становится неопределенным. К горю примешивался
страх — страх государственного переворота, который поверг
бы все царство в пучину неуверенности и беспорядков,
даже анархии.
Также существовали опасения, что при малейшем признаке
слабости Дамаск снова нападет, и на этот раз, без
сильного руководства Ахава, сделает это успешно.

258

Но, как считала Иезавель, поддаться этому страху означало
игнорировать весь смысл цикла Ваала.
Из смерти должно было произойти обновление. В великой
парадигме плодородия Анат отомстила кровожадному
Моту, расчленив его, затем просеяв и измельчив, и, наконец,
посеяв в земле, чтобы оживить Ваала. Подобно тому,
как Иезавель оплакивала Анат, теперь она, подобно богине,
предпримет действия, чтобы обеспечить продолжение
цикла.
Траур по усопшему царю неразрывно связан с коронацией его
ныне живущего преемника. Задача Иезавели
заключалась в том, чтобы обеспечить упорядоченную
преемственность власти для своего старшего сына, и поэтому
на восьмой день по всему дворцу разнеслось громкое и
отчетливое пение:
Благополучие для Ахава,
Благополучие в его доме.
Благополучие Израиля,
Благополучие для её ворот.

259

Царь умер — да здравствует царь! Сын Иезавели был
коронован, и всему городу было приказано ликовать и
ликовать.
Иезавель больше не была королевой-консортом, но это не
означало, что её статус пошатнулся. Напротив, она
взяла на себя ещё более влиятельную роль. Теперь она была
королевой-матерью, носившей титул Великой
Госпожи или гевиры — женскую форму слова гевир,
означающего «господин», от которого происходит
гевирут, «мужественность». Её сексуальная роль матери
наследников престола теперь формально осталась
позади; в своей новой постсексуальной роли, как предполагает
титул гевиры , она отказалась от своей
женственности и приняла мужественность, став защитницей
престола, той, кто обеспечивала преемственность
и благополучие династии.
Положение царицы-матери совсем не напоминало чисто
декоративный статус, всё ещё признававшийся в
британской монархии. На самом деле это был внушающий
страх и уважение институт на всём Ближнем
Востоке. Например, в Египте XV века до н.э. культ Хатшепсут,
самой известной женщины-фараона, был почти

260

так же велик, как и культ её мужа Тутмоса II. После его смерти
она правила как регент при своём пасынке
Тутмосе III, который был ещё несовершеннолетним, но даже
когда он достиг совершеннолетия, она
доминировала над ним и правила как «соправитель» в течение
двадцати одного года — года, за которые она
постепенно отказалась от титулов и знаков отличия царицы и
приняла титулы и знаки отличия царя, поэтому
скульптуры того времени изображают её с бородой и одетой
как мужчина, и поэтому среди её титулов были
«Сын Ра», «Владыка двух земель» и «Царь Верхнего и
Нижнего Египта».
На севере несколько финикийских глиняных табличек
свидетельствуют о том, что царицы -матери обладали
огромной экономической властью, по крайней мере, с XIV по
VIII век до нашей эры. В отличие от обычных
женщин, они могли владеть, покупать и продавать
недвижимость — факт, который вполне мог послужить
основой для истории о предполагаемых убийствах,
совершенных Иезавелью из-за виноградника Навофа.
Там, где все остальные кланялись царю, царь кланялся царицематери, обращаясь к ней как к адат, женской

261

форме слова адон , или «господин». Если ее сын был еще
несовершеннолетним, она исполняла обязанности
регента, правя вместо него, но даже когда царь был
совершеннолетним, она имела приоритет. И не только в
Финикии.
Когда царь Давид правил в Иерусалиме, а Вирсавия была
царицей-консортом, в Книге Царств показано, как
она посещает своего мужа и кланяется ему. Но со смертью
Давида и её возведением в ранг царицы-матери
баланс сил меняется: её сын, царь Соломон, кланяется ей и
сажает её по правую руку от себя.
На востоке царицы-матери могущественной Ассирийской
империи были легендарными. Семирамида,
например, позже будет изображена как царица-воительница,
убившая своих любовников после одной ночи
любви, чтобы они не имели над ней власти. Но опять же,
якобы ненасытная сексуальность могущественной
женщины — это искажение исторической реальности.
Настоящей Семирамидой была царица Самур-Амат
конца IX века до н.э. , которая стала регентом после смерти
своего мужа Шамси-Хадада и правила твердо, но

262

мудро в течение пяти лет, пока ее сын не достиг
совершеннолетия и не взошел на трон. Столетие спустя
Накия-Закату стала еще более влиятельной царицей-матерью.
После смерти своего мужа, царя Сеннахериба,
она захватила трон для своего сына, несмотря на то, что он не
был первенцем, а она — старшей женой. После
его смерти она снова вмешалась, чтобы обеспечить трон
последнему великому ассирийскому царю
Ашшурбанипалу, чья библиотека в Ниневии стала основным
источником текстов эпоса о Гильгамеше.
Именно в эту традицию теперь вступила Иезавель. Как
царица-мать, она должна была стать хранительницей
наследия Ахава — его политики, а также его сыновей. Но она
не могла не питать иллюзий относительно того,
насколько сложной окажется эта задача. Со смертью Ахава его
враги — и её собственные — получили власть,
а у её двух сыновей не было ни мудрости, ни мужества отца.
Когда Ахав взошёл на трон, он не только
унаследовал власть отца, но и приумножил её; теперь же
настала очередь его сыновей, и они будут её
истощать. И в самом важном месте — на поле битвы —
Иезавель была бессильна помочь. Дух воительницы

263

Анат, возможно, и был силён в ней, но даже она была связана
условностями своего времени.
Всего через год после коронации старший сын Иезавели упал
со второго этажа балкона — падение, которое,
как можно предположить, произошло благодаря сильному
толчку, — и скончался от полученных травм. Хотя
царица-мать быстро провозгласила царем своего младшего
сына Иорама, слабость была очевидна, и первым
ею воспользовалось Моавское царство. Завоеванное Омри и
строго контролируемое Ахавом, это пустынное
царство, расположенное по другую сторону Мертвого моря от
Иудеи, подняло полномасштабное восстание
против Израиля.
Одна из версий этого восстания изложена на стеле Меши,
богато испещренном надписями базальтовом
камне из бывшей моавитской столицы Дибана, который
является самым длинным из найденных на
сегодняшний день текстов IX века до н.э. В нем описываются
подвиги моавитского царя Меши, с акцентом на
роль его бога Хемоша в изгнании израильтян из его земли. «Я
Меша, сын Хемоша-Ята, царя Моава,

264

диванитянина, — говорится в тексте. — Мой отец был царем
над Моавом тридцать лет, и я стал царем после
моего отца… Омри, царь Израиля, угнетал Моав много дней,
ибо Хемош разгневался на свою землю».
Его преемник сказал: «Я буду угнетать Моав». В мои дни он
говорил это…
«Хемош сказал мне: иди и возьми Небо у Израиля. И я пошел
ночью, и сражался от рассвета до полудня, и
взял его, и истребил всех, кто был в нем, семь тысяч мужчин и
женщин, туземцев и пришельцев, и рабынь,
ибо я посвятил его Иштар-Хемошу. И взял оттуда сосуды
Господни и потащил их к Хемошу… И увидел я
желаемое над домом Омри, и Израиль погиб совершенно
навсегда».
Ну, не совсем. Как и современные правители, древние, как
правило, преувеличивали свои достижения,
особенно когда они высекались на каменных скрижалях на
века. Царство Израильское не «погибло навсегда»
из-за восстания Меши; это произойдет более чем через сто лет,
и виновниками полного уничтожения станут
ассирийцы. Но Меша действительно изгнал Израиль из Моава.
Даже авторы Книги Царств признавали это,

265

но, как им казалось, это произошло только потому, что Меша
схитрил.
В царском повествовании события начинаются с того, что царь
Иорам, следуя примеру своего отца,
призывает Иудею к совместной военной кампании, на этот раз
против Моава. Престарелый царь Иудеи
Иосафат соглашается, не в последнюю очередь потому, что
Моав находится, так сказать, прямо у его порога,
через Мертвое море. Но когда приходит время
священнического благословения перед битвой, Иосафат
настаивает на том, чтобы призвать не кого иного, как пророка
Елисея, который не скрывает своей неприязни
к Иораму.
«Что мне до тебя?» — говорит Елисей израильскому царю.
«Иди к священникам отца твоего и к священникам
матери твоей» — то есть к священникам Иезавели,
священникам Ваала, и к священникам Яхве при дворе
Самарии, — «ибо, как жив Господь, перед Которым я стою, я
бы не смотрел на тебя и не видел тебя, если бы
не присутствие царя Иудеи».
Это огромное оскорбление. По сути, Елисей говорит: «Иди к
своим маме и папе». Тот факт, что Елисей смог

266

так говорить царю Иораму и не быть убитым на месте,
свидетельствует о благоговении, которое испытывали
к пророкам. Или, скорее, это показатель слабости Иорама.
Однако, несмотря на явную ненависть к новому царю, Елисей
произносит важнейшие пророческие слова.
«Одобрительно». «И Господь предаст моавитян в ваши руки,
— говорит он. — И вы поразите всякий укрепленный город,
и срубите всякое хорошее дерево, и забьете все источники, и
испортите всякий хороший участок земли».
Если бы Ахав услышал это от Елисея, он был бы так же
подозрителен, как и тогда, когда услышал оптимистичное
пророчество Михея перед роковой битвой при Рамот-Гилеаде.
Но царь Иорам не обладает мудростью своего отца. Он
слышит то, что хочет слышать, и отдает приказ двинуться в
Моав, где, действительно, все идет так, как предсказывал
Елисей. Города рушатся, деревья вырубаются, источники
забиваются. Победа кажется неизбежной. Но затем следует
гениальный ход Меши, по крайней мере, согласно Книге
Царств. На грани полного поражения моавитский царь «взял
своего старшего сына, наследника престола, и принес его в
жертву всесожжения на стене своего города. И великое

267

смятение постигло израильские войска, и они прекратили
наступление и вернулись домой».
Отступление в «великом смятении» представлено
признание неизбежного — в данном случае, господства

как

моавитского бога Хемоша на его собственной территории.
Когда Хемош принимает столь ужасную жертву, израильтяне
понимают, что он обеспечит их поражение, и признают это,
отступая. Поступая так, они не изменяют Яхве; они просто
принимают божественную реальную политику того времени.
Это ещё не был век полноценного монотеизма; это был
ещё век его предшественника, монолатрии, когда каждый
народ поклонялся одному богу превыше всего. Монотеизм —
настаивание на одном универсальном боге — придёт позже.
Тем временем монолатрия всё ещё оставалась вопросом
физической территории. На своей земле Яхве был всемогущ,
но на чужой земле столь радикальная жертва местному
богу Хемошу превосходила Яхве в божественном плане вещей.
Всё это казалось бы логичным, пока вы не поймёте, что если
бы царь Меша действительно принёс такую жестокую
жертву, он бы непременно упомянул об этом на своей
победной стеле, хотя бы в знак своей преданности богу и
царству.

268

«И я принёс в жертву своего старшего и самого любимого
сына огню и гневу Хамоша, — написал бы он, — ради народа
моего и царства моего, чтобы изгнать захватчиков из земли
отца моего и предков моих». На стеле нет подобных слов по
той простой причине, что подобная жертва, скорее всего,
никогда не совершалась.
Детское жертвоприношение — часть западных легенд древних
времен. Например, когда в Карфагене, финикийской
колонии, основанной на побережье современной Туниса,
археологические раскопки обнаружили сосуды, полные пепла
и обгоревших костей младенцев, это было воспринято как
доказательство того, что финикийцы практиковали детское
жертвоприношение. Но такой аргумент отдает предпочтение
фантазии, а не гораздо более убедительной реальности.
Чрезвычайно высокий уровень младенческой смертности того
времени — до трех из пяти — означал, что новорожденных
даже не называли до сорокового дня жизни; тех, кто умирал
без имени либо при родах, либо вскоре после них,
кремировали, а их прах хранили отдельно в знак их особого
статуса в своего рода чистилище, подобно тому, как когдато в
христианском Западе считалась смерть некрещеного младенца.
Предположение о том, что их останки являются

269

доказательством детского жертвоприношения, основано на
древнегреческих и римских текстах, обвиняющих другие
культуры именно в этой практике, но принимать такие
рассказы за исторический факт — рискованное дело. Как и
предполагаемая практика ритуальной проституции, слух о
жертвоприношении детей был средством навешивания
ярлыков на других как на невероятно примитивных и
варварских существ, а значит, готовых к цивилизующему
влиянию
колонизации. Несмотря на знаменитый анализ Эдварда Саида,
ориентализм не был изобретением XIX века; это была
древняя традиция империи.
Если царь Моава Меша действительно принес жертву Хемошу,
когда тот был на грани поражения, то вместо ребенка
почти наверняка было бы использовано животное, как в
истории об Аврааме и Исааке. Ребенок тогда стал бы гарантией
клятвы своего отца, так что если бы отец нарушил свой обет
перед богами, его ребенок был бы лишен права на него. В
этом израильская культура ничем не отличалась от своих
соседей. «Посвятите Мне каждого первенца. Преступление
всякой утробы у израильтян, у человека и у животного,
принадлежит Мне», — говорится в первом стихе 13-й главы

270

Исхода. Еврейский текст ясно показывает, что подразумевается
жертвоприношение, но контекст подразумевает
окончательное искупление каждого первенца в виде либо
жертвоприношения животного, либо выплаты храмовым
священникам. Идея состоит в том, что вся новая жизнь — по
благодати Яхве и, следовательно, принадлежит Яхве, но
представлять, что это означает, что каждый первенец был убит,
— значит понимать это буквально, доходя до абсурда.
Если, конечно, речь не идёт о вымышленной культуре врага.
Авторы Книги Царств использовали старую поговорку о
жертвоприношении детей, чтобы оправдать поражение
израильтян, несмотря на пророчество Елисея о победе. «Что
еще могли сделать цивилизованные люди перед лицом
такого?»
«Варварское поведение?» — подразумевают они. Нам дают
понять, что, став свидетелями такого религиозного
экстремизма, израильтяне не имели иного выбора, кроме как
отступить в шоке и ужасе. На самом деле, отступление
свидетельствует о слабом руководстве. Победа царя Меши
стала ясным знаком для всех соседей Израиля, и прежде
всего для его давнего врага Дамаска, что эпоха Омри и Ахава
закончилась.

271

Царь Иорам не был ни воином, ни вождем, какими были его
отец и дед, и Израиль был уязвим. С этого момента
события будут быстро складываться против израильского царя
и царицы-матери. Вернее, против Елисея.
Что бы ни случилось, казалось, что Елисей не мог ошибиться
— или, по крайней мере, не нести за это ответственности.
Его предсказание успеха в Моаве оказалось заведомо ложным,
но если и возникали вопросы о том, почему столь
могущественный пророк не мог предвидеть разгром, то мы
ничего о них не знаем. Невольно задаешься вопросом, не
мог ли «дух лжи», приведший Ахава к смерти в РамотГилеаде, быть и в устах Елисея. Намеренно ли он ввел в
заблуждение Иорама и отправил его на поражение в Моав, тем
самым ослабив Израильское царство и способствуя
осуществлению плана по уничтожению династии Омридов и
окончательному поражению Иезавели? Насколько
безжалостным манипулятором он мог быть?
Укрепив свою репутацию такими радикальными способами,
как убийство мальчиков, дразнивших его за лысину,
и, по-видимому, не пострадав от событий в Моаве, Елисей
обратился к более классическим формам чудес. В течение

272

следующих нескольких лет он умножал ячменные хлебы,
чтобы накормить сотни людей; он заставлял один кувшин
масла наполнять бесчисленное множество других кувшинов;
он воскресил мертвого ребенка. Он был повсюду: иногда
на горе Кармель, иногда в Самарии, иногда в долине реки
Иордан. Весть о его чудесных способностях распространилась
далеко и широко, принеся ему известность не только среди
израильтян и иудеев, но и за рубежом — и особенно в
Дамаске, постоянном сопернике Израиля.
Участие Елисея в делах дамасского двора поразительно. Во
всей еврейской Библии это единственный случай, когда
израильский пророк пророчествует, служа чужой стране, не
говоря уже о вражеской. Всё начинается с того, что
высокопоставленный дамасский генерал заболевает проказой и
в отчаянии обращается за помощью к Елисею. Во
имя Яхве пророк велит ему семь раз омыться в реке Иордан.
Генерал выходит не только исцелённым, но и пламенным
новообращённым в яхвизм, даже забрав с собой в Дамаск две
воза израильской земли, чтобы поклоняться Яхве на
своей земле. Теперь у Елисея есть могущественный союзник
по правую руку царя БенХадада II Дамасского, и так

273

начинается его роль своего рода двойного агента —
фактически, тройного агента, поскольку его главная
преданность
принадлежит только Яхве. В стратегии, на фоне которой даже
Макиавелли покажется дилетантом, он будет
манипулировать главным врагом Израиля, заставляя его
выполнять большую часть работы за него.
Пророк стал частым гостем в Дамаске, усердно ухаживая за
главными советниками царя, пока его не стали называть
в городе «человеком Божьим». Поэтому, когда сам царь тяжело
заболел, он приказал своему начальнику штаба,
Хазаилу, осыпать Елисея дарами в надежде на исцеление.
Очевидно, что такие исцеления обходятся дорого, поскольку
Хазаил использует «все самое лучшее, что есть в
Дамаске, сорок верблюжьих возов», когда отправляется
навестить Елисея в его жилище в городе.
«Твой сын БенХадад, царь Дамаска, послал меня спросить:
„Выздоровею ли я от этой болезни?“» — говорит Хазаил.
Его поведение перед этим чужеземным пророком выражает
исключительное почтение, а слова «твой сын» — его
смирение.

274

Елисей отвечает тщательно сформулированным двойным
посланием. «Иди и скажи царю, что он непременно
выздоровеет», — говорит он, а затем тихо добавляет: «Но
Господь показал мне, что он непременно умрет».
БенХадад выздоровеет от болезни, но всё равно умрёт. И тут,
совершенно неожиданно, Элиша разражается слезами.
«Почему ты плачешь, господин мой?» — спрашивает Хазаэль,
и снова выбор слов — «господин мой» —
Это свидетельствует о том, насколько высоко ценится пророк
здесь, в Дамаске.
Ответ, исходящий от израильского пророка в столице главного
врага его страны, способен вызвать недоверие.
«Потому что я знаю зло, которое ты совершишь с
израильтянами, — говорит Елисей Хазаилу. — Ты подожжешь
их
крепости, и будешь убивать их юношей мечом, и будешь
терзать их младенцев, и будешь разрывать животы их
беременных жен».
Для главы администрации Дамаска это должно звучать не как
пророчество, а как подробные инструкции о том, что
именно он должен делать.

275

Вспышку гнева Елисея, безусловно, можно рассматривать как
отчаяние человека, бессильного предотвратить гнев
Яхве на свой собственный народ за то, что он терпел злую
династию Омридов, а его слезы — как слезы человека,
покорившегося силе неизбежного. Вероятно, именно так
авторы Книги Царств и хотели, чтобы их поняли. Но менее
преданному читателю они кажутся скорее крокодильими
слезами. Для человека, настолько безжалостного, что он
небрежно убивает детей из тщеславия, они выглядят
подозрительно постановочными, как будто написанными по
заказу,
чтобы придать дополнительный вес его наставлениям Хазаилу.
То, что он сделал с этими мальчиками, Елисей теперь
планирует сделать со всем Израильским царством, используя
Дамаск в качестве орудия своей мести. Лысый пророк
держит в своей власти длинноволосых воинов Израиля, а
воинов Дамаска — в своем распоряжении. Он
продемонстрировал
силу ума над силой, силу манипуляции над мощью и
могуществом.
Хазаэль, как и следовало ожидать, ошеломлён. «Но кто я такой,
твой слуга, всего лишь пёс, чтобы так поступать?»

276

«Это что, замечательно?» — говорит он.
И вот настало время исполнения второй части указаний Яхве
Илии на горе Синай, указаний, которые Илия не смог
выполнить из-за своей безжалостности, поэтому его уволили и
приказали помазать Елисея на его место. «Яхве показал
мне, что ты будешь царём Дамаска», — говорит Елисей
Хазаилу.
Манипуляция безупречна. Елисею больше нечего сказать. Он
точно знает, как его слова в сочетании с амбициями и
жадностью Хазаэля приведут к фатальному результату. Если
БенХадад должен выздороветь от болезни, но при этом
умереть, то этому может быть только один способ, и Хазаэль
— тот, кто сможет это осуществить. Елисей открыто призвал
к государственной измене при дворе Дамаска.
Он искусно спланировал убийство и государственный
переворот, и теперь ему остается лишь наблюдать за тем, как
приводится в движение весь механизм.
И действительно, Хазаэль возвращается к Бен-Хададу с
радостной вестью о том, что царь выздоровеет.

277

«Затем на следующий день он взял тряпку, смочил её водой и
разложил по лицу БенХадада, пока тот не задохнулся и не
умер». Это было безупречное убийство, бескровное и
незаметное.
«И стал Хазаил царём Дамаска вместо БенХадада», —
продолжается повествование. Царь Дамаска, получивший
приказ
от Елисея.
Осталось лишь вступить в игру еще одному элементу, и тогда
эпоха прагматичного государственного управления
Омридов встретит свой насильственный конец. Последнее
повеление Яхве Илии на горе Синай заключалось в том,
чтобы «помазать Иегу, сына Нимши, царем Израиля», и теперь
эта задача ложится на плечи Елисея, который выбирает
идеальное время и место: возобновление военных действий за
контроль над крепостью Рамот-Гилеад.
Воодушевленный видением будущего, данным Елисеем,
новоиспеченный Хазаил совершает внезапное нападение на
крепость, намереваясь использовать ее в качестве базы для
полномасштабного вторжения в Израиль. Царь Иорам
бросается на оборону, но получает ранение в битве — легкое,
как мы скоро поймем, — и покидает поле боя. Даже когда

278

его люди продолжают сражаться, он возвращается через реку
Иордан, чтобы восстановить силы в Изрееле, где проживает
Иезавель. Это тот момент, которого ждал Елисей.
«Препояшь чресла твои, — говорит он одному из своих
учеников (фраза, обычно используемая в битвах),
— и возьми этот сосуд с елеем в Рамот-Гилеад. Ищи Иегу,
сына Нимши, и отведи его в сторону. И возлей елеем
на голову его и скажи: „Так говорит Господь: Я помазал тебя
царём Израиля“. Иди же и возвращайся скорее».
Если бы Иорам всё ещё находился в Рамот-Гилеаде, Елисей
никогда бы не смог пойти на такой шаг. Но
Иорам — не Ахав. Если Ахав остался на поле боя, несмотря на
смертельную рану, сдерживая кровотечение из
бока скомканной одеждой, то Иорам воспользовался лёгкой
раной, чтобы покинуть поле боя, оставив
командование в руках своего начальника штаба — не кого
иного, как Иегу, сына Нимши. Ни его отец, ни его
дед не допустили бы такой ошибки. Из соображений хорошего
руководства они сами вели свои войска в бой;
из соображений выживания они никогда не оставляли свои
силы под командованием кого-либо ещё, поскольку

279

слишком хорошо знали, что старшие военачальники в этом
регионе имели долгую историю захвата власти.
Сам Омри был командиром колесницы до того, как захватил
трон; в Дамаске начальником штаба был Хазаил.
А Иегу был таким же амбициозным начальником штаба, как и
любой другой, и этот факт Елисей теперь
использует в своих целях.
Ученик поступает, как ему было велено, отводит Иегу в
сторону и помазывает его елеем. Но его речь перед
начальником штаба перерастает в настоящую
поскольку он повторяет не только слова Елисея, но и

тираду,

фетву Илии, а также обвинение в том, что Иезавель убила
священников Яхве: «Так говорит Господь, бог
Израилев: Я помазал тебя царём над народом Господним,
Израилем. Иди и порази дом господина твоего
Ахава, чтобы Я мог отомстить за кровь рабов Моих,
священников Господних, от рук Иезавели. Весь дом Ахава
погибнет. Я истреблю всякого, кто мочится у стены, где бы он
ни был в Израиле… И псы съедят Иезавель у стен
Изрееля, и никто не похоронит её». Строгая редакторская рука
книжников Царств явно работает, расставляя

280

все точки над «и » . Теперь Иегу получил приказ отправиться в
путь.
Остальные военачальники одобряют
отсутствие Иорама на поле боя и с его

выбор

Елисея.

неудовлетворительными
результатами
в
качестве
главнокомандующего, они готовы к восстанию. Получив
возможность сплотиться вокруг одного из своих, «они
затрубили в рог, говоря: Иегу — царь». Вся верховная
власть Израиля теперь замышляет заговор с целью захвата
власти. И когда они готовятся отправиться из
Рамот-Гилеада в Изреель, чтобы расправиться с царем и
царицей-матерью, становится ясно, что всё это
должно было быть сделано, по крайней мере, с молчаливого
согласия Дамаска, поскольку Иегу и другие
военачальники не смогли бы покинуть Рамот-Гилеад, если бы
Хазаил не отозвал свои войска. Таким образом,
Иегу становится марионеткой царя Дамаска, а оба, в свою
очередь, становятся марионетками Елисея, который
оставался в тени, мастерски управляя каждой нитью.
Начался вой крови, и фетва против Иезавели наконец-то может
быть приведена в исполнение.

281

8.
Изреель
в котором пируют собаки
Когдато существовали буквально такие существа, как боевые
псы. Специально выведенные мастифы, дрессированные
обоими.
Египтян и ассирийцев использовали в бою, крепко привязывая
собак, чтобы сделать их более агрессивными, а затем
приводили
в бой на длинных цепях, чтобы они по команде бросались и
рвали любые открытые части тела. Сама мысль о них была
ужасающей, не говоря уже о реальности. Американские
солдаты в Ираке работали в гораздо более древней традиции,
чем они
предполагали, когда использовали бойцовых собак для
терроризирования и пыток заключенных в Абу-Грейбе.
Это регион, где собаки до сих пор пользуются
кровожадностью людей, чтобы утолить свою собственную.
«Дикие собаки Наджафа хорошо поели на этой неделе», —
начиналась статья на первой полосе New York Times ,

282

посвященная последствиям трехнедельного сражения между
американцами и иракцами в августе 2004 года. «В
одном доме на окраине города лежали четыре изувеченных
трупа, от которых сильно пахло в полдень. Собаки
провели ночь у тел. Действительно, одна из собак прокралась
неподалеку, когда иракские медики несли останки
в машину скорой помощи».
Жители Запада могут позволить себе роскошь считать собак
своими лучшими друзьями, но на Ближнем Востоке они с
самых
древних времен внушали сложную смесь страха и
благоговения. В цикле поэм под названием « Возвышение
Инанны»,
написанном верховной жрицей Энхедуанной в XXIII веке до
нашей эры, свирепость шумерской богини -воительницы
сравнивается по трепету и трепету с собачьей силой:
Да будет известно, что вы ревёте перед землёй!
Да будет известно, что вы убиваете!
Пусть все знают, что трупы едят, как собаки!

283

Конечно, собак можно было дрессировать для охоты, поля боя
или охраны, но их послушание всегда
воспринималось как условное. Никогда не позволяли забыть,
как легко они могли обернуться против вас, или
насколько ужасным могло быть возвращение к дикому
состоянию. В « Илиаде» Гомера стареющий Приам
предвидит, что произойдет, когда греки возьмут Трою: «Когда
меня убьет копье или меч, меня растерзают
алчные псы у моих собственных дверей. Те самые собаки,
которых я кормил за столом и дрессировал охранять
мои ворота, будут валяться перед ними, обезумевшие от крови
своего хозяина».
Собаки считались стражами не только порога здания, но и
порога между жизнью и смертью — роль, которая позже была
перенята и расширена в европейских легендах, где ужасающие
образы легендарных псов отражали ужас самой смерти. В
греческой мифологии врата Аида охранял чудовищный
сторожевой пес Цербер, а зверь Гекаты, богини призраков,
тьмы и
колдовства, изображался в виде гигантского мастифа.
Волкособ Гарм из скандинавских легенд охранял вход в
подземный мир,

284

а адские псы кельтского фольклора летали по воздуху на
завывающем ветру, их вой был предзнаменованием смерти —
легенда,
которую Артур Конан Дойл, как известно, использовал в «
Собаке Баскервилей». Все эти собаки неподвластны человеку;
они
принадлежат другому миру, непредсказуемому миру духов и
таинственных сил. Они напоминают нам, что грань между
страхом
и благоговением размыта — более того, что благоговение
может быть нашим ритуальным способом справиться со
страхом.
Благоговение, которое вызывали собаки, усиливалось еще и
тем, что они могли не только убивать, но и исцелять —
противоречие,
которое
могло
принадлежать
только
божественной сфере. Граница между жизнью и смертью была
областью
болезней, поэтому месопотамская Гула и ее египетский аналог
Анубис, бог с головой шакала, который направлял души
умерших к
воскрешению, почитались как божества-целители. Вера в
целебные свойства собак сохранялась и в храмах греческого
богацелителя Аскулепия, где собак поощряли зализывать раны
больных и раненых. Эта практика может показаться всего
лишь

285

суеверием, если не откровенно отвратительной, однако
современный
химический
анализ
собачьей
слюны
действительно
показывает, что она обладает мягкими антибактериальными
свойствами, а эксперименты продемонстрировали, что собаки
так
же эффективны, как и высокотехнологичные медицинские
исследования, а иногда и более эффективны, в выявлении рака
у людей.
Подобного научного подтверждения не было найдено для
другой древней лечебной практики: глиняная табличка XIV
века до
нашей эры , обнаруженная в северном финикийском городе
Угарит, рекомендует положить на лоб шерсть собаки в
качестве
средства от похмелья — это самый ранний известный
источник крепкого напитка, который закусывают на завтрак и
который
пьющие называют «шерстью собаки, которая тебя укусила».
Археологи обнаружили древние собачьи кладбища, где
животные, очевидно, были ритуально забиты, а затем
мумифицированы
в попытке увековечить их целительные свойства. Такие
останки были найдены как в Месопотамии, так и в Израиле,

286

где огромный
собачий некрополь в храме V века до н.э. недалеко от
прибрежного города Ашкелон породил предположение, что
легенда об
Аскулепии зародилась здесь, а не в Греции. Однако за
пределами храмов, поскольку большинство собак были
падальщиками, к
ним относились с презрением. На нескольких глиняных
табличках с надписями, отправленных полевыми командирами
своим
царям, авторы называют себя «вашими слугами, всего лишь
собаками», давая понять, что они не просто кланяются своим
господам, но и пресмыкаются у их ног. Точно так же ответ
Хазаила Елисею, когда его призвали напасть на Израиль, был:
«Но кто я
такой, ваш слуга, всего лишь собака, чтобы совершить такое
великое дело?»
Собаки считались самыми низшими существами, поэтому
библейские книжники регулярно называли жрецов Ваала
собаками.
Все неверные были собаками в глазах тех, кто считал себя
носителями истинной веры, и эта традиция сохранилась на
протяжении

287

веков и в разных культурах.
Сегодня радикальные исламисты используют слово «собака»
как синоним слова «неверный», в то время как в большинстве
западных языков назвать кого-либо собакой по-прежнему
считается оскорблением. И, конечно же, одно из первых слов,
которое
бросают в адрес любой женщины, считающейся слишком
конкурентоспособной или амбициозной, — это «сука».
Учитывая это презрение, неудивительно, что угроза быть
съеденным собаками была стандартным проклятием на
древнем
Ближнем Востоке. Мало того, что не было бы погребения —
участь столь же ужасная тогда, как и в иудейской и
христианской
традициях, где «душа, не знающая покоя», обречена на вечные
скитания в агонии, — так еще и оскорбление усугублялось бы
самой мыслью о том, что тебя съедят как падаль, что твоя
собственная плоть станет не чем иным, как собачьим кормом.
В
договоре, продиктованном ассирийским царем VII века до н.э.
Эсархаддоном, одним из наказаний за расторжение договора
было:

288

«Да наполнится долина их телами, и псы съедят их». Другой
договор, продиктованный его сыном Ашшурбанипалом,
угрожал: «Их
трупы будут съедены собаками». Идентичная угроза была
высказана пророками Яхве против двух израильских царей,
предшествовавших Омри и Ахаву, хотя в итоге оба умерли
естественной смертью и были похоронены, чтобы «спать со
своими
отцами».
Единственный случай, когда угроза действительно была
реализована в отношении конкретного человека, — это фетва
против
Иезавели. И она была реализована с таким рвением. Нигде во
всей еврейской Библии не описывается смерть с такой
ужасающей
и точной детализацией, вплоть до последней части тела.
Заключительная сцена в жизни Иезавели начинается с того,
что новопомазанный Иегу мчится на всех парах из РамотГилеада
через Иордан к крепости Изреель, где царь Иорам
восстанавливается после ранения в битве. Иегу нужно
действовать быстро,

289

чтобы весть о случившемся не дошла до Иорама. Он не хочет
давать царю шанса собрать силы для защиты, поэтому едет, как
говорится по-еврейски, « бешигаон», что буквально означает
«в безумии». В своем стремлении завладеть троном он едет как
одержимый.
По всей видимости, он не предвидел, что Иорам — не
единственный
царь,
проживающий
в
Изрееле.
Новоиспеченный
царь Иудеи Ахазия — юный внук Иезавели, сын ее дочери
Аталии — прибыл с большой свитой, чтобы оказать поддержку
своему дяде в войне с Дамаском. Два правителя совещаются с
царицей-матерью, в то время как Иегу и его люди мчатся
вверх по долине к городу. Когда стража на башнях узнает
вымпелы Иегу, они посылают весть, что начальник штаба уже
в
пути. Предполагая, что Иегу едет с хорошими новостями с
фронта, Иорам с нетерпением требует свою колесницу, чтобы
выехать навстречу ему. Ахазия приказывает приготовить свою
колесницу, чтобы выехать вместе со своим дядей, и оба
царя, ничего
безоружными.

не

подозревая,

отправляются

путь

290

Тот факт, что Иорам вообще отправился в путь, является
верным свидетельством того, что его рана была лишь
незначительной, и что ему никогда не следовало покидать поле
боя. И хотя отсутствие оружия может быть трогательным
знаком доверия к его начальнику штаба, это также
демонстрирует поразительное непонимание недовольства,
которое
назревало в его собственной армии. Тот факт, что такой
неэффективный правитель продержался на израильском
престоле
целое десятилетие, следует рассматривать не как
свидетельство его собственных способностей как царя, а как
свидетельство способностей Иезавели как царицы-матери.
Как нам сообщают, два царя и Иегу встречаются именно в том
месте, где когдато находился виноградник Навофа.
Конечно, это слишком очевидное совпадение, но авторы
«Царей» не смогли устоять перед ним. Правда, первоначально
виноградник описывался как расположенный рядом с дворцом
Ахава и Иезавели, а теперь внезапно оказывается в
нескольких минутах езды на колеснице, но поэтическая
справедливость требует, чтобы именно здесь погиб сын Ахава
и

291

Иезавели. Истории о мести имеют свою собственную
динамику и редко бывают тонкими.
«Мир ли это, Иегу?» — спрашивает Иорам. Ирония настолько
сильна, что почти жалеешь человека, способного задать
такой
поразительно
наивный
вопрос
в
данных
обстоятельствах. Надежда Иорама на победу в битве за РамотГилеад и
поражение Дамаска затмевает всякое чувство реальности.
Ответ на его беззаботный оптимизм должен прийти как гром
среди ясного неба.
«Какой покой, когда у твоей матери Иезавели так много
блудниц и колдовства?» — возражает Иегу.
И вот оно, впервые за всю царскую книгу, повествующую о
жизни Иезавели, — прямое обвинение в том, что она
блудница и колдунья вдобавок ко всему, использующая злые
чары и заклинания, чтобы навязать свои злодеяния Ахаву,
Иораму и всему Израилю.
Теперь от реальности никуда не деться. Иорам понимает, что
попал в ловушку. «Предательство, Ахазия!» — кричит он
и разворачивает колесницу, чтобы помчаться обратно в
Изреель. Слишком поздно. В классическом акте трусости и

292

обмана
Иегу стреляет безоружному царю в спину. «Он натянул лук со
всей силой и попал Иораму между плеч, и стрела прошла
сквозь его сердце, и он упал в колеснице». Точно так же, как
его отец Ахав упал в колеснице до него.
Ахазия не ждет следующей стрелы. Воспользовавшись
предупреждением своего дяди, он бежит на юг, к Эйн-Ганниму,
современному палестинскому городу Дженин на дороге в
Самарию, но Иегу бросается в погоню. «Убейте и его тоже», —
приказывает он, и его лучники подчиняются. Иегу убил и царя
Израиля, и царя Иудеи. Он — двойной цареубийца, и его
работа только начинается.
Когда помощники Иорама спешат обратно в Изреель, чтобы
сообщить о смерти царя, Иезавель ясно видит, что произойдет
дальше. В этом нет никаких сомнений. Узурпатор, только что
убивший ее сына, станет и ее убийцей. Пока она получает
известие, он и его люди все еще преследуют Ахазию, но до
Изрееля им остается лишь вопрос времени, и то совсем
недолго: максимум несколько часов. И все же то, что
происходит за это время, поразительно. Если мы можем только

293

представить себе плач и панику во дворце, когда царские слуги
понимают, что их ждет, нам не нужно представлять
реакцию Иезавели.
Нам это объяснили так: «Она накрасила глаза, уложила волосы
и посмотрела в окно».
Сын мертв, внук практически мертв, ее собственная смерть
неминуема, а все, что она может сделать, это
накраситься и сделать прическу? На первый взгляд, Иезавель
выглядит как женщина, находящаяся в глубоком
отрицании, даже в шоке. Но видеть ее такой — значит снова
недооценивать ее. Глаза, волосы, окно — все это
значит гораздо больше, чем может показаться современному
читателю на первый взгляд.
«Нанесение боевой раскраски» — так многие американские
женщины описывали нанесение плотного
макияжа, и именно так следует воспринимать накрашенные
глаза Джезебель — буквально как боевую
раскраску. Это гордое и дерзкое принятие ею роли врага номер
один. Кор олева-мать не питает иллюзий
относительно того, что должно произойти; её уход неизбежен,
и поэтому она встретит его с достоинством.

294

Она не будет дрожать, не будет сгибать колени, ей и в голову
не придёт молить о пощаде. Она встретит свою
смерть с хладнокровием, подобающим её положению. Она
уйдёт смело, во всех отношениях королевой.
Шекспир, несомненно, имел в виду Иезавель, когда писал
заключительную сцену « Антония и Клеопатры»,
в которой египетская царица — еще одна правительница, чья
власть в легендах сведена к чему-то вроде
сексуального влечения — готовится к смерти. «Покажите мне,
мои женщины, подобающую царице, —
приказывает она своим слугам. — Принесите мои лучшие
наряды… Дайте мне мою мантию, наденьте на меня
корону; во мне таятся бессмертные желания». Подобно
Иезавели, Клеопатра Шекспира знает, что чем
драматичнее будет ее смерть — чем прекраснее
величественнее она будет — тем большее впечатление она

произведет. Как и Иезавель, она умрет так, что это запомнится
навсегда.
Итак, по указанию Иезавели, её служанки готовят её. Как и к
её свадьбе тридцать один год назад, так они
готовят её к скорой смерти. Они разделяют её длинные волосы,
окрашенные хной, на пряди, а затем искусно

295

укладывают их одну за другой высоко на голове, создавая
массивный венок из кос и локонов, продетых через
золотые цепочки и украшенную драгоценными камнями
диадему. Они застегивают высокий чокер на её шее,
приподнимая подбородок и делая её длинную шею ещё
длиннее. Они вешают на её мочки ушей тяжёлые
серьги-кольца; надевают на запястья, локти и лодыжки богато
украшенные кольца; украшают пальцы рук и
ног кольцами.
Они накидывают на ее плечи самое роскошное из всех ее
одеяний — темно-пурпурный парчовый шелк,
богато расшитый золотом и серебром, — а затем приступают к
макияжу. С помощью свежемолотой пасты хны
они рисуют на ее лбу лотосы — цветы великой богини
Астарты — и прочерчивают тонкие линии, тянущиеся
от ладоней к пальцам рук, обвивающие лодыжки и каждый
палец ноги. Наносят на лицо белый свинцовый
порошок, а вокруг глаз длинными мазками — черный
сурьмяный порошок, известный как кохль, и золотые
тени для век от век до элегантно изогнутых бровей. И наконец,
обводят губы насыщенным алым цветом и
заполняют их поразительно сияющим красным.

296

Прическа, макияж, одеяние — маска на месте. Если Иезавель
почувствует хоть малейший страх, ее враги
никогда этого не увидят. Но маска — это не просто средство
сокрытия. Это способ, которым царица теперь
принимает другой облик. Когда ее убийца едет в Изреель,
чтобы совершить свое последнее убийство за день,
Иезавель приказывает поставить свой трон на балкон, в окно.
Сидя там в полном облачении, она будет не
просто представлять великую богиню; она станет ею.
Чтобы понять Иезавель в этот момент, достаточно взглянуть на
многочисленны е искусно вырезанные
барельефы из слоновой кости, известные как «женщина у
окна», найденные археологами на акрополе
израильской столицы Самарии. Не более трех-четырех дюймов
в высоту и двух-трех дюймов в ширину, они
изображают голову женщины. Ее глаза густо подведены
подводкой, волосы искусно уложены в массу длинных
локонов, уши увешаны богато украшенными серьгами. На ее
губах играет загадочная улыбка, напоминающая
улыбку Моны Лизы, что делает ее совершенно таинственной и
неземной. Она обрамлена тройным уто пленным

297

окном, подобным тем, что встречаются в древних храмах, а
подоконник поддерживается богато украшенными
колоннами, капители которых перекликаются с прической.
Стиль и мастерство исполнения этих барельефов
безошибочно финикийские, а не израильские — явное
свидетельство присутствия и влияния Иезавели.
Сегодня образ женщины в витрине, особенно в контексте
запятнанной репутации Иезавели, вызывает в
памяти проституток, выставляющих свои товары в витринах
квартала красных фонарей в Амстердаме. Нас
настолько приучили считать Иезавель блудницей, что эта
ассоциация практически неизбежна. Но, глядя на
эти изысканные пластины из слоновой кости, даже сквозь
стекло музейных витрин, становится совершенно
ясно, что это не просто декоративные, а ритуальные предметы.
Женщина в витрине — это олицетворение
великой матери.
Богиня Астарта, и этот её образ был так же принят и любим в
своё время, как и современный образ Девы Марии в синей
мантии с распростёртыми в благословении руками.

298

Образ Астарты из слоновой кости — именно то, что Иезавель
твердо представляет себе, когда ей делают
прическу, раскрашивают лицо и выносят трон на балкон, где
она ожидает своего свержения в маске
непостижимой божественности. Подобно Астарте,
изображена в витраже. Она буквально становится

она

женщиной в рамке.
Что творилось у неё в голове, когда она сидела в роскоши,
ожидая убийцу? Сожалела ли она о своей жизни? Проклинала
ли память отца за то, что он послал её в это царство?
Признавала ли она силу израильских пророков? Возможно,
библейские авторы хотели, чтобы мы так думали, но на самом
деле, если она и сожалела о чём-либо, то, несомненно, о
том, что позволила Илии уйти в изгнание, вместо того чтобы
приказать его убить. Хотя вряд ли она вообще так думала;
сожаление, возможно, и преследовало Ахава, но оно не
входило в лексикон Иезавели. Вместо этого она выбрала
неповиновение. Она знала, что её смерть неизбежна, но это не
значит, что она смирилась с ней. Скорее наоборот, она
поднялась над ней.
Вместо того чтобы беспомощно негодуть по поводу
трусливого убийства сына и внука, она приняла стальную,

299

ледяную
ненависть к убийце; вместо слез – маску божественного
превосходства.
В необычайно сочувственном изображении Иезавели
израильская поэтесса Шуламит Калугай, скрыв под этой
маской
глубокое чувство утраты и уязвимости, приняла голос царицы
в последние часы ее жизни:
Моя жизнь начинает растворяться, словно туман.
Я полностью теряю ощущение времени и места.
Баал и Астарта кажутся далекими.
И мое королевство тоже, и мои враги.
Окруженный, обрамленный, я не вижу будущего.
Теперь никто не придёт меня спасать.
Даже ворона из Нахал Карит не нашлось.

300

С оливковой ветвью во рту.
Мечта о королевстве моего отца, Тире.
Приснилось мне, как я пришёл к стенам Самарии.
Сон, мои священники и пророки Яхве,
Дикие, озлобленные люди, полные праведного гнева.
Сыновья и союзники, власть и любовь,
Память об Ахаве — на всю мою жизнь.
Как гордая, блистательная, славная королева —
Всё исчезло, разрушено, остались лишь столбы дыма…
Темная, как могила, летняя ночь.
На небе над головой лишь несколько звёзд.
Затем раздался зов сторожа, шелест листьев,

301

И короткий, резкий лай собак,
О собаках.
Калугай прав: у Иезавели не могло быть никаких фантазий о
спасении, никаких мечтаний о рыцаре в белых доспехах,
который бы в последний момент пришел ей на помощь. Она
была слишком реалисткой для этого. Но сострадание, которое
вызывает это стихотворение, — это именно то, что Иезавель
отвергла бы. Она презирала бы сочувствие поэта. Она
никогда бы не стала опускаться до того, чтобы взывать к
чьему-либо пониманию, не говоря уже о сострадании. Это
было
бы ниже достоинства царицы. Ее гордость — ее высокомерие
— не позволили бы ей этого.
И гнев её тоже не дрогнул бы. И никогда, ни за что на свете она
бы не позволила Баалу и Астарте ускользнуть от неё.
Напротив, она умрёт, в полной мере осознавая Астарту, как
человеческое воплощение богини.
Иегу прибывает в Изреель, его колесница с грохотом
проносится сквозь ворота безмолвного города, где все,
кроме Иезавели, сидят взаперти, ожидая худшего. Он
подъезжает к стенам дворца, останавливаясь прямо у

302

балкона, где Иезавель сидит, обрамленная аркой окна позади
себя. Его кони фыркают и пылают от внезапной
остановки, ерзая на месте, но Иегу игнорирует их. На
мгновение он замирает, как Иезавель, словно в стоп кадре, и в
этот момент сцена кажется поразительно знакомой: это почти
извращенное переворачиван ие
знаменитой сцены на балконе в «Ромео и Джульетте». Любовь
привела Ромео на балкон Джульетты, а
ненависть привела Иегу на балкон Иезавели. И все же вот они,
он смотрит вверх, она смотрит вниз, каждый
из них — объект самых сильных эмоций другого.
Возможно, под влиянием Шекспира, некоторые комментаторы
усугубили и без того унизительную ситуацию для
Иезавели, выдвинув странную идею о том, что это на самом
деле сцена соблазнения. Аргумент состоит в том, что Иезавель
накрасилась и предстала перед окном в отчаянной последней
попытке соблазнить Иегу и тем самым спасти свою жизнь.
Однако в Книге Царств об этом нет и намека; даже древние
авторы относились к ней с большим уважением. И как можно
всерьез принять эту сцену за попытку соблазнения? Такие
комментаторы настолько заложники унизительной репутации

303

Иезавели как распутницы и распутницы, что задним числом
навязывают её исторической царице. Они не видят, что грим
— это маска, а маска — средство установления контроля.
Глядя свысока на Иегу, Иезавель мобилизует все свои запасы
гордости и непокорности. Она не будет просить
милосердия ни у кого, и особенно у человека, убившего ее
сына и внука. Она ищет утешения в презрении. Еще одна
маска? Безусловно, но одна.
Это позволит ей умереть как королева и бросить вызов
унижению собак — как тех, которые ждут ее тела, так
и той, которая вот-вот отдаст приказ убить ее. Она не
контролирует происходящее, и все же ведет себя так,
будто контролирует. На самом деле, она почти плюет в лицо
своему убийце.
Ее голос звучит отчетливо, без единой дрожь: «Мир ли это,
Зимри, убийца твоего господина?»
Ирония здесь остра, как острия меча. Именно Зимри убил
израильского царя Елаха всего сорок пять лет назад
и правил всего семь дней, прежде чем отец Ахава, Омри, сверг
его. Зимри, сгоревший заживо в своем дворце,

304

чье имя стало синонимом лжи и измены. Теперь Иегу — еще
один Зимри, еще один убийца и узурпатор, ниже
Иезавели как морально, так и физически, когда
насмехается над ним с балкона. Она знает, что он не

она

знает, что такое мир; пусть убьет ее, если посмеет.
Однако имя Зимри в этой истории звучит ещё глубже, именно
так, как и задумывали авторы Книги Царств. Оно происходит
от еврейского слова, означающего «обрезка виноградной
лозы», поэтому сразу же вспоминается виноградник Навофа.
Здесь
действует божественное возмездие. Как отмечает библеист из
Йельского университета Саул Олян, Иегу берёт на себя роль
обрезчика, которому поручено срезать то, что авторы Книги
Царств считают гнилыми ветвями — дом Ахава. Но он не
запятнает
свои руки, прикоснувшись к Иезавели сам. Другие сделают за
него эту работу.
«Кто со мной? Кто?» — кричит он. И когда трое евнухов
Иезавели приходят к…
В ответ на это он рявкает: «Сбросьте её».
На иврите это всего одно слово: шимтуха. Краткое, резкое и
пренебрежительное. И этим одним словом мы

305

понимаем, что низвергнута — свергнута — не только сама
Иезавель, но и всё, что она собой представляет:
прагматизм, плюрализм и, прежде всего, политеизм. Иезавель
приняла образ Астарты, и сама богиня должна
быть низвергнута. Смерть царицы — это не просто личное
поражение; в сознании библейских авторов и тех,
кто впервые услышал их труды, она представляет собой
окончательную победу яхвизма над политеизмом,
критический поворотный момент в многовековой эволюции к
монотеизму.
И, конечно же, именно евнухи должны были свергнуть
Иезавель. Она лишила царский воинственный дух
воинственности, так что служить ей могли только мужчины,
уже лишенные мужественности. Фактически, они
могли быть буквально кастрированы, поскольку еврейское
слово srisim здесь может быть и грой слов от более
древнего семитского слова sarisi, означающего «тот, кто стоит
во главе царя», или старший царский советник.
Если это так, то игра слов эффективна: Иезавель должна быть
свергнута своими старшими советниками,
которые были лишены мужественности, находясь у нее на
службе, настолько, что у них нет ни принципов, ни

306

верности. Видя, что центр власти переместился к Иегу, они
соответственно меняют свою преданность:
«И они бросили её на землю. Часть её крови брызнула на
стену, а часть — на…»
лошади, и лошади растоптали ее ногами.
Закончив свою дневную работу, Иегу оставляет окровавленный
труп, прижавшийся к стенам дворца,
триумфально входит в тронный зал и приказывает устроить
праздничный пир. Только насытившись, он
вспоминает об Иезавели. «Пойдите к этой проклятой женщине
и похороните её, — говорит он своим
помощникам, — ибо она дочь царя». Не царица, заметьте, и не
царица-мать, а лишь её первоначальный
статус до того, как она пришла в Израиль: дочь царя Тира. Для
Иегу дом Ахава уже стёрт из истории. Труп
Иезавели — всего лишь второстепенный элемент.
Тем не менее, приказ похоронить её кажется странным. Иегу
наверняка знает о фетве Илии, и собаки никак
не смогут её съесть, если её похоронят. Возможно, приход к
власти достаточно отрезвил его, чтобы он понял:

307

раз он только что самым бесславным образом убил принцессу
Тира, то, по крайней мере, он должен скрыть
улики, если хочет хоть как-то восстановить отношения с её
родиной. Или, возможно — и это более вероятно
— кто-то из более поздних редакторов пытался спасти
репутацию Иегу.
Проявив к нему достаточно уважения, чтобы обеспечить
достойное захоронение его врагу, хотя на самом деле
репутация Иегу оказалась безнадежно испорченной.
Погребение действительно было элементарной приличием.
Убить кого-то — одно дело; оставить его
непогребенным — совсем другое. «Люди боялись самой
смерти меньше, чем лишения погребения», — говорит
историк Герберт Ханан Бричто. Это было «самое ужасное
наказание, предназначенное для тех, кто совершил
тяжкие
преступления».
Угроза
непогребения
была
стандартным проклятием не только в еврейской Библии, но и
на
всем
Ближнем
Востоке.
Египетские
фараоны
выгравировали его на дверях своих гробниц как часть своих
проклятий против грабителей могил, как и финикийский царь
V века до н.э. Итмуназар, чей саркофаг содержал

308

ужасное предупреждение для тех, кто мог его потревожить:
«Да не будет им места покоя среди теней; да не будет
им погребено в могиле». И в Греции, и в Риме самоубийц и
преступников намеренно оставляли непогребенными,
чтобы съесть как падаль, а позже, в средневековой Англии,
тела казненных предателей четвертовали, а куски
вешали, чтобы они сгнили.
Однако, когда помощники Иегу отправляются выполнять его
приказ, ужас усиливается. Они приходят к месту у
стен дворца, где Иезавель была растоптана конями колесницы
Иегу, но обнаруживают, что тела не осталось. Пока
узурпатор пировал внутри дворца, дикие собаки пировали
снаружи. От Иезавели осталось лишь «голова, ноги и
ладони».
Собаки, животные, которые в финикийских традициях
исцеляют больных и провожают умерших в загробный
мир, вместо этого ополчились на Иезавель. Те самые существа,
которые, как она считала, должны были ее
защитить, поглотили ее.

309

Ужас теперь усилился, отвращение стало крайним. Если
человеческие трупы вызывают отвращение, то
раздробленные — тем более. В еврейской традиции тело
должно быть целым для погребения, что усугубляет и
без того тревожную ситуацию, когда части тела подбирают на
улице после террористического акта в Израиле.
Люди, впервые услышавшие историю смерти Иезавели, часто
говорят: «Нет, этого не может быть. В Библии не
может быть сказано, что её съели собаки». И я бы, пожалуй,
согласился, что собаки — это вымышленное
дополнение авторов Книги Царств, если бы не эта конкретная
деталь: они оставили голову, руки и ноги Иезавели.
Остальное они съели, но эти части оставили нетронутыми. И
когда мы спрашиваем «почему?», ответ убедительно
доказывает, что этот ужасный рассказ правдив.
Когда Иезавель приказала своим служанкам подготовить её к
встрече с убийцей, они раскрасили её хной как
знаком ранга, который в то время регулярно использовали
женщины высокого положения, особенно во время
ритуальных мероприятий, таких как храмовые праздники и
царские торжества. В финикийских эпосах хна была

310

боевой раскраской богини-воительницы Анат, которая
наносила её перед битвой с Мотом, и, должно быть, именно
в этом духе Иезавель приказала нанести её на лоб, руки и ноги
для ритуала своей грядущей смерти. Сегодня хна
всё ещё используется во многих частях Азии и на Ближнем
Востоке, особенно невестами; но её никогда не
используют вокруг рта, поскольку её активное вещество —
дубильный краситель — имеет очень горький вкус,
настолько сильный, что некоторые люди утверждают, что
могут определить, когда еда была приготовлена
человеком с руками, раскрашенными хной. При умеренном
употреблении это растение безопасно, но при
слишком обильном применении оно может быть ядовитым;
были даже случаи смерти детей от кожного
впитывания пасты. Собаки, обладающие высокоразвитым
обонянием и вкусом, безусловно, никогда бы не
прикоснулись к чему-либо, покрытому хной, поэтому
волкособы Изрееля оставили после себя именно то, что
оставили.
Мы до сих пор не знаем, что случилось с головой, руками и
ногами Иезавели. Оставили ли их там, где они

311

должны были гнить? Собрали ли и похоронили? Выбросили ли
за городские стены как мусор? В книге Царств об
этом ничего не говорится. Они словно во сне витают в
истории, несъеденные и неучтенные. Древние были правы:
непогребенные, они до сих пор преследуют нас. Но не Иегу.
Когда его помощники возвращаются, чтобы рассказать
ему о случившемся, он произносит то, что авторы Книги
Царств явно считают последним судом: «Вот слово
Господа, которое Он сказал рабу Своему Илии: псы съедят
плоть Иезавели у стен Изрееля, и труп Иезавели будет
как навоз, разбросанный по полям, так что не скажут: это была
Иезавель».
Суд Иегу достигает идеального соответствия, и в итоге
Иезавель приводится в соответствие с искаженным еврейским
вариантом ее имени: И-зевель, «женщина из навоза». Это
можно было бы почти назвать поэтическим совершенством,
и, несомненно, именно таким оно и задумывалось, если бы
образ не был столь намеренно грубым.
Подобно идее о собаках, поедающих падаль, тема навоза
проходит красной нитью через всю еврейскую Библию.
«Вы будете печь ячменные лепешки из человеческого навоза»,
— говорит Господь в книге Иезекииля, называя эти

312

лепешки «оскверненным хлебом». Псалом 83 рассказывает о
том, как враги Израиля «стали как навоз на земле». В
книге Иеремии пророк навязчиво возвращается к этому образу:
«Они будут как навоз на лице земли», — говорит
Господь о тех, кто предал Его, и показывает, как Он трижды
угрожает: «Трупы человеческие упадут, как навоз, на
поле». В книге Малахии Господь говорит: «Вот, Я извратю
семя ваше и посыплю навозом лица ваши», так что «вы
будете презренны и низки перед всем народом». А в книге
Даниила ассирийский царь Навуходоносор дважды
угрожает: «Ваши дома превратятся в навозную кучу» —
предзнаменование
того,
что
римляне
сделают
с
Иерусалимским
храмом, когда разрушат его в 70 году н.э. и превратят это место
в выгребную яму. Поражения недостаточно;
побежденных нужно довести до самой глубокой степени
унижения.
Тело автоматически защищается от контакта с навозом, как
отмечает французский философ и психоаналитик
Юлия Кристева в эссе об отвращении. «Отвращение, тошнота,
отталкивают меня в сторону и отвращают от нечистоты,

313

сточных вод и грязи… Я не усваиваю это, я изгоняю. Навоз
символизирует другую сторону границы, место, где меня
нет, и которое позволяет мне быть». Фекалии, предполагает
она, «это цена, которую тело должно заплатить, чтобы
стать чистым и правильным». Грязь должна быть изгнана. И
проклянута.
Быть проклятым — значит быть поверженным, и именно так в
Библии используется угроза быть съеденным
навозом — съесть его, превратиться в него. Это наказание за
осквернение чистоты яхвистского идеала путем
поклонения другим богам и, таким образом, вхождения в
состояние крайней нечистоты. И если это кажется
примитивным, учтите тот факт, что эта идея сохранилась в
нашем понимании «грязного» или «непристойного» языка
— языка, который является нечистым или недопустимым, даже
если он не так явно выражается, как, например,
оскорбление кого-либо словами «кусок дерьма». Отдаться
миру навоза и экскрементов — значит перейти «на другую
сторону границы», как выразилась Кристева. Это значит
пересечь грань между человеческим и звериным. Это
поистине значит скатиться до собачьего состояния.

314

Иезавель подвергалась унижению не один, а три раза: её
бросали на растерзание собакам, затем они её съедали,
а потом они её испражняли. Унижение наконец достигло
своего предела.
То, что отвергает отдельный организм, отвергается
политическим сообществом; Иезавель находится за гранью

дозволенного. Теперь собачий навоз высохнет на солнце, а
ветер разнесет его в пыль, невидимую человеческому глазу.
От Иезавели ничего не останется — ни гробницы, ни
памятника, ни святилища. В представлении библейских
авторов
боги, которых она олицетворяла, были свергнуты и
растоптаны, поглощены и изгнаны, чтобы быть стертыми из
человеческой памяти.
Однако память не покидает нас. Зная подробности смерти
Иезавели, мы навсегда запечатлеваем их в своей
памяти. По иронии судьбы, настойчивое требование Иегу
забыть её делает её смерть — и, следовательно, её жизнь
— незабываемой. Когда он говорит: «Не будут говорить: это
была Иезавель», он предполагает, что вместе с её телом
и её имя будет рассеяно по лицу земли в ничто.
Как же он ошибался.

315

9.
Вавилон
в котором Яхве возрождается в изгнании
Войдите в зал № 6 Британского музея — длинный зал на
первом этаже, посвященный Ассирийской культуре.
Комната — и вы почти чувствуете, как Иезавель стоит рядом, с
полуулыбкой, застывшей в уголках ее губ. Это не
улыбка удовлетворения или триумфа, а улыбка чистого
презрения. «Видите ли, — вы почти слышите, как она
говорит, — Иезавель нельзя убить безнаказанно. За это есть
последствия. И они быстры, ужасны и неоспоримы».
Перед вами шестифутовый столб, известный как Черный
обелиск. Обнаруженный в древнем ассирийском
бастионе Нимруд в 1846 году, он является убедительным
доказательством цены, заплаченной за свержение Иегу
династии Омридов. Плотные клинописные надписи
графические барельефы, высеченные в полированном

черном камне, повествуют о военных завоеваниях
ассирийского Салманезера III, «царя множества людей,

316

правителя всего мира». На одном из самых заметных панно
Салманезер изображен в тени слуги с зонтиком; его
лицо сильное и чувственное, волосы – струящиеся, как у
прерафаэлитов, локоны, перевязанные украшенной
драгоценными камнями повязкой, борода завитая
заплетенная. Он смотрит прямо на человека, низко

склонившегося в покорности у его ног, как на того, кто
недостоин внимания, не говоря уже о презрении. Мужчина
стоит на коленях, голова его прижата к земле, а ягодицы
высоко подняты в воздух, в позе льстивой собаки. Надпись
гласит: «Иегу из дома Омри».
Узурпатор, приказавший бросить Иезавель на растерзание
псам, теперь сам изображен в образе собаки,
пресмыкающейся перед своим новым хозяином. Салманезер,
очевидно, разделял презрение Иезавели.
Надпись, сопровождающая эту панель, идентифицирует нового
израильского правителя не как «Иегу, царь
Израиля», а как «Иегу из дома Омри», поскольку, даже если он
и истребил Омридов, он все равно существовал
лишь в тени их величия. И только благодаря их богатству.
Надпись ясно показывает, что цена за вступление

317

Израиля в Ассирийскую империю была высока: дань,
уплаченная Иегу, включала золото, серебро, оружие и
царские регалии — все обычные платежи в рамках, по сути,
своего рода имперской рэкетной системы. Но
наиболее поразительной деталью является указанная дата этой
дани: восемнадцатый год правления
Салманезера. Это 841 год до н.э. — всего через год после того,
как Иегу захватил трон.
Редко когда история так быстро и драматично раскрывает
политическую глупость. В один момент Иегу,
кажется, находится на вершине славы, в следующий – его
буквально низвергают. И все же с того момента, как
он, подстрекаемый пророком Елисеем, решил захватить
корону, его унижение – и унижение его царства –
было неизбежным.
История того, как это произошло, рассказывается в Книге
Царей с праведным, кровавым рвением. На следующее
утро после своего тройного цареубийства Иегу приступил к
укреплению своей власти жестокой чисткой царства. Он
разослал указания всем старейшинам и местным правителям:
«Если вы со мной, отрубите головы сыновьям вашего

318

господина и приходите ко мне в Изреель завтра в это же
время». Каждый мужчина, каким-либо образом связанный
с домом Омри, должен был быть схвачен и обезглавлен. Смысл
был ясен: «Вы либо со мной, либо против меня;
докажите свою верность новому режиму».
Опасаясь за свою жизнь, старейшины и правители выполнили
приказ. Семьдесят голов были должным образом
отправлены в Изреель, где их сложили в две кучи у главных
ворот, создав подходящий ужасающий фон для первой
речи Иегу к жителям Изрееля. «Вы праведны, — заявил он. —
Я замыслил против господина моего и убил его, и кто бы
ни убил всех этих, знайте, что это слово Господа против дома
Ахава, и что Господь исполнил то, что Он объявил через
раба Своего Илию».
Это классический пример того, как установить тоталитарный
режим. Манипулировать населением, заставляя его
выполнять вашу работу, так что кровь оказывается на руках
каждого; таким образом, все оказываются полностью
скомпрометированы, а сопротивление будет минимальным.
Старейшины и правители были вовлечены в царство

319

террора
Иегу,
и
теперь
он
успокаивал
их
самооправдывающимся клише, которое так же актуально
сегодня, как и три
тысячи лет назад: они исполняли волю Божью. «Посмотрите
на мою ревность к Яхве», — заявлял он, облачаясь в флаг
яхвизма, чтобы представить свои личные амбиции как высший
принцип. Это был первый известный нам случай столь
циничного манипулирования
последний.

верой.

Но,

конечно,

не

Закон херема теперь был применен против «внутреннего
врага». Царство должно было быть очищено от омридской
скверны, последнее пятно должно было быть стерто. Резня за
резней. Следующими погибли все советники и священники
царя Иорама, вскоре за
сопровождавшая иудейского
пойманная при

ними последовала свита,
царя Ахазию в Изреель,

попытке бегства домой. И наконец, что не менее важно,
«священники и поклонники Ваала» в Самарии, которых
призвали в храм, построенный для Иезавели, и систематически
предали мечу. Сам храм был разрушен и превращен в
выгребную яму — деяние, которое повторится девять веков
спустя, когда римляне захватят Иерусалим, сожгут дотла

320

второй храм Яхве и используют это место для тех же целей.
Всего за несколько дней Иегу свел на нет все достижения
многолетнего правления Омридов. Тир, возмущенный
жестокой смертью своей бывшей царской принцессы, разорвал
все связи с Израилем. То же самое сделала и Иудея, где
теперь правящей царицей-матерью стала дочь Иезавели,
Аталия. Возмущение — мягко говоря, не лучшая реакция на
ее трусливое убийство сына и ужасную смерть матери; она
пришла в ярость, захватила иудейский трон и устроила
собственную резню всех, кто мог бы, вдохновленный
«яхвистским» восстанием Иегу, подняться против нее. Разрыв
с
северным царством стал необратимым.
Израиль никогда не был так изолирован. В своем недавно
очищенном состоянии он стал легкой добычей для своего
традиционного врага, Дамаска, где царь Хазаил приступил к
исполнению пророчества Елисея о том, что он сеет
опустошение в Израиле. «Я убил Иорама, сына Ахава, царя
Израиля, и убил Ахазию, сына дома Давидова, и разрушил
их города и опустошил их землю», — хвастался он на остатках
монумента победы, найденного археологами в Дане,

321

самом северном форпосте Израиля.
Действительно ли это так? На первый взгляд, это кажется
полным противоречием повествованию в Книге Царств,
где смертоносные стрелы находятся в руках Иегу. Но это имеет
смысл, если Иегу действительно действовал под
покровительством Хазаила и, таким образом, фактически, как
его агент. И на самом деле государственный переворот
Иегу мог произойти только в том случае, если бы Хазаил
согласился на прекращение военных действий в РамотГилеаде,
оставив узурпатора свободным для своей кровавой работы на
внутреннем фронте. По сути, Иегу действовал как пешка
Хазаила, ослепленный амбициями и не замечавший
очевидного: планы царя Дамаска не совпадали с его
собственными.
Вскоре ему открылись глаза. В тот момент, когда Омриды и все
их сторонники были истреблены, а союзы Израиля
безвозвратно разорваны, Дамаск возобновил наступление,
оставив Иегу лишь с одним отчаянным вариантом:
обратиться за защитой к Ассирии, могущественной империи к
востоку от Дамаска. Так самопровозглашенный фанатик

322

Яхве поклялся в верности Ассирии, пресмыкался перед
Салманезером и тем самым предал своего бога.
Даже Иезавель была бы безмолвна от безрассудства Иегу.
Любое мстительное удовлетворение, которое она могла
бы испытать, видя, как он унижает себя таким образом, было
бы намного перевешено тем фактом, что она мгновенно
увидела бы то, чего не мог увидеть Иегу: вы пригласили
ассирийцев лишь ценой своей независимости, а затем и самого
своего существования. Иегу не только уничтожил всю
династию Омридов; он фактически уничтожил всё
Израильское
царство. Хотя на это потребовалось более столетия, он
подписал смертный приговор Израилю так же верно, как и
казнил Иезавель.
Когда авторы царской книги рассказывали историю Израиля,
они придерживались весьма узкой точки
зрения, заслоняя более широкую политическую реальность,
которая заключалась в том, что драмы Израиля
разворачивались исключительно в тени Ассирийской империи,
управляемой из её столицы Ниневии на реке
Тигр — великолепного города с каналами и акведуками, богато
украшенными дворцами и колоссальными

323

барельефами, ныне превратившегося в израненный войной
иракский город Мосул. Для ассирийцев конфликты
между Израилем и его соседями были сродни ссорам муравьев
на спине слона. Их интерес к региону был
сосредоточен на получении доступа к Средиземному морю и
контроле над торговыми путями; для этого им
был необходим мир, поэтому Салманезер и его преемники
установили своего род а «Пакс Ассирийский»,
превратив все ближневосточные царства в вассалитизм. Теперь
Израиль полностью зависел от благосклонности
ассирийцев. А те не славились благосклонностью.
Тоталитарный режим Иегу просуществовал двадцать восемь
лет, но царство было наст олько ослаблено,
что так и не смогло восстановиться. Пророки VIII века Амос и
Осия оба предвидели грядущее. «Они умножают
ложь и насилие. Они заключают сделку с Ассирией, но
Ассирия нас не спасёт», — говорил Осия. По мере того
как насилие нарастало, Яхве «отомстит за кровь Изрееля дому
Иегу». Вскоре царство стало настолько
анархичным, что за пятнадцать лет были убиты четыре
правителя, один из них — всего через шесть месяцев

324

после восшествия на престол. И поскольку ассирийцы, как и
все имперские державы, предпочитали, чтобы их
вассальные государства были спокойными и покорными, они
вторглись, чтобы «умиротворить» царство,
которое они всё ещё называли «землёй дома Омри».
Умиротворение в ассирийском стиле было жестоким делом.
Пощады не было. Простое обезглавливание
считалось почти актом милосердия. Клинописная надпись от
имени Саргона, ассирийского царя, захватившего
и разрушившего Самарию в 722 году до н.э., содержит
ужасающие подробности: «Я построил столб у городских
ворот и содрал кожу со всех главных мужей, и покрыл столб их
кожей… Некоторых я насадил на кол. И отрубил
конечности военачальникам… Многих пленников из них я
сжег огнем… Некоторым я отрезал носы, уши и
пальцы. Многим я выколол глаза».
После того, как были сняты шкуры, насажены на колья,
сожжены и изувечены люди, Саргон применил
стандартную ассирийскую стратегию перемещения населения.
Все, кто мог оказать сопротивление — писцы
и жрецы, чиновники и ремесленники, и, конечно же, солдаты
— были депортированы, а на их место прибыли

325

поселенцы из других частей Ассирийской империи. Эта
стратегия оказалась ужасно эффективной. На земле
остались только крестьяне, которые поддерживали
плодородие, и они были основательно запуганы и

её

покорены.
По одной из оценок, за триста лет существования Ассирийской
империи в результате различных
перемещений населения было перемещено более четырех
миллионов человек. Даже если сдвинуть
десятичную запятую на один знак влево, как это часто
делается при подсчете древних чисел, число приблизится
к полумиллиону. Израильтяне составляли лишь небольшую
часть этого огромного перемещения населения;
Саргон перечислил 27 290 депортированных из города
Самарии, предположительно всех тех, кт о пережил
первоначальное нападение и не смог бежать. Их сковали
цепями, продетыми через носы, а затем силой гнали
на сотни миль на восток; тех, кто не погиб по пути, затем
рассеяли по различным уголкам обширной
Ассирийской империи. Десять колен, которые, согласно
легенде, составляли северное царство, больше

326

никогда не упоминались, став
потерянными коленами Израиля».

легендарными

«десятью

Прошло ровно 120 лет с того дня, как Иезавель была предана
псам — идеальный библейский срок. Теперь
же всю царскую участь постигла и вся царская жизнь. Она
была буквально стерта с лица земли. По иронии
судьбы, заявление Иегу о судьбе Иезавели вполне могло бы
звучать так: «Не будут говорить: это был Израиль».
Но если бы в гибели Израиля и была какая-то ужасная
поэтическая справедливость — или, как говорили
цари, божественная справедливость, — Иезавель первой бы её
отвергла. Возмездие предназначалось для
воинствующих последователей Яхве, а не для неё. «Кто вы
меня считаете, чтобы получать удовольствие от
таких страданий и несчастий?» — сказала бы она, её голос был
бы полон оскорблений и ещё больше —
осознания того, что её политика оказалась верной после её
отмены. Была не только полностью уничтожена
гордость, могущество и независимость Израиля того времени;
самым горьким было то, что это падение, по
сути, было предопределено собственными пророками царства.
В поразительном примере самоисполняющегося

327

пророчества Илия и Елисей способствовали тому, чего больше
всего боялись. Идеология заменила прагматизм;
вера грубо попрала чувство реальности. Как и сегодня,
результатом могла быть только катастрофа.
Беженцы хлынули с севера в южное царство Иудеи, неся с
собой ужасное осознание невосполнимой
утраты. Новое поколение пророков предупреждало, что только
самая строгая приверженность яхвизму может
спасти Иудею от той же участи. Но этому не суждено было
сбыться.
Хотя трон снова оказался в руках Яхве — Аталия правила
всего шесть лет, пока и она не была убита, —
иудеи игнорировали все «горе вам» от своих пророков.
Они поклонялись Ашере, «царице небесной»,
израильтянам на севере; они «блудили», как

подобно

говорили пророки, отказываясь верить, что и их можно
бросить на растерзание псам. И более века
казалось, что они могут быть правы. Ассирия была отвлечена
как внутренней борьбой за власть, так и
борьбой за региональное господство против растущей мощи
Вавилона на юге. Но в начале VI века, когда

328

Вавилон завоевал Ассирию, а Иудея предприняла
необдуманную попытку воспользоваться ситуацией и
сбросить
иго
вассального
господства,
предупреждения сбылись. Вавилонский царь

пророческие

Навуходоносор II, более известный сегодня под еврейским
вариантом своего имени, Навуходоносор,
возможно, был предан культуре — он заказал знаменитые
Висячие сады Вавилона, — но он также был
предан установлению прочного контроля над своей новой
империей.
В 586 году до н.э. вавилонские войска захватили Иерусалим.
Храм был подожжен до тех пор, пока его камни
не потрескались и не рассыпались в щепки. Иудейский царь
ослеп после того, как был вынужден наблюдать за
убийством своих сыновей, и снова произошел ужасный
насильственный исход. Аристократия, региональные
правители, генералы, солдаты, старейшины,
ремесленники, священники и писцы — все были

торговцы,

вынуждены двинуться на восток через пустыню, оставив
после себя лишь запуганное крестьянское население.
Как и в северном царстве, так теперь обстоит дело и на юге.

329

Это могло быть — и должно было быть, по любому
рациональному анализу, — концом израильтян как
народа, и уж точно концом Яхве как бога. Его народ был
изгнан, центр его поклонения разрушен — какая
могла быть надежда? И все же, вопреки всякой вероятности,
иудеи не исчезли в тумане древней истории.
Совсем наоборот: они сами ее написали.
У рек Вавилона,
Мы сели и там заплакали.
Когда мы вспоминали Сион.
Как писал псалмопевец, осталась лишь память. Троица завета
была нарушена: земля исчезла, народ был
изгнан. А бог? Как он мог существовать вдали от своей земли,
своей территории? Как он мог
восторжествовать в Вавилоне, городе, название которого, Баб
-эль-Или, означало «врата богов» — всех
«других» богов? Несомненно, Яхве совершенно подвел свой
народ?
Но, как отметил Эдвард Саид, «изгнанники пересекают
границы, разрушают барьеры мысли и опыта».

330

Разрыв с землей привел к необычайному нововведению. Яхве
больше нельзя было рассматривать как
бога плодородия, приносящего дождь на свою землю; с
исчезновением земли сама идея территориального
бога стала несостоятельной. Если Яхве вообще должен был
существовать, то он должен был быть за
пределами всего этого. Изгнанному народу нужен был
изгнанный бог — бог, чья власть больше не
ограничивалась землей его собственной земли. Абстрактный,
универсальный бог, то есть. И поэтому
вавилонское изгнание стало переломным моментом для
монотеизма. Оно навязало монотеистическую
идею, которая, парадоксально, могла укорениться только в
отсутствие земли.
Здесь, у самых «врат богов», иудейские книжники и жрецы
совершили один из самых потрясающих
актов неповиновения всех времен: казалось бы, покинутые
своим богом, они воссоздали его.
«Нет других богов предо мною» из Десяти заповедей, с его
неявным признанием
Существование других богов на других территориях теперь
превратилось бы в слова Исайи: «Нет бога, кроме Меня» —

331

первое окончательное утверждение монотеизма. По сути, это
было начало Бога с большой буквы. И, воссоздав своего
бога — создав Бога — иудеи также воссоздали самих себя.
Значительная часть еврейской Библии была впервые написана
в Вавилоне народом, стремившимся сохранить свою
самобытность. До изгнания их самобытность определялась
географическим положением; теперь же, в отсутствие
географии, их самобытность могла заключаться только в их
истории, и именно её они и написали — историю о том, как
они пришли на эту землю, и, в Книге Царств, о том, как они её
затем потеряли. Как выразился библейский учёный Марк
Смит: «Текст был заменён землей».
Но, как и во всех древних сказаниях, в этом процессе
присутствовал и магический аспект. Хорошо рассказанная
история могла не только объяснить, почему всё произошло
именно так, но и повлиять на дальнейшие события. В
пылком стремлении этой истории к земле — стремлении,
ощутимом во всей еврейской Библии, — заключалась надежда
на возвращение к ней, и надежда была источником силы.
Благодаря письменности отчужденный народ обрел не только
прошлое, но и будущее.

332

Яхве, которого они сотворили, определил историю своего
народа в зависимости от того, был ли он им доволен, и это
было на удивление обнадеживающим. Это означало, что они
не были подвержены капризам судьбы или прихотям
многих богов, а являлись частью систематической модели
причинно -следственной связи, человеческой вины и
божественных последствий. Это означало, что у того, что с
ними произошло, была причина. Они были наказаны за
следование «ложным богам» и «блуждание», но наказание
было заслуженным. Божественная благосклонность не
давалась даром; она подразумевала условия. Яхве не потерпит
неверности.
Это новое ощущение обусловленности отражало тревогу
изгнания. Но у него была и положительная сторона: если
Яхве действовал в соответствии с тем, что творили люди, то и
Он мог подчиняться тому, что творили люди. Несмотря
на
всю
свою
радикальную
карательную
природу,
монотеистическая идея наделила обездоленных иудеев такой
властью,
какой прежде обладали только цари. Она дала им контроль над
своей судьбой; то, что они делали, как они поступали,

333

имело значение в мире. В изгнании народ, лишённый
контроля, нашёл способ его вернуть.
Книжники, жрецы и пророки унесли одного бога в изгнание, а
совершенно другого — сто пятьдесят лет спустя. К
тому времени, когда Персия завоевала Вавилон, и иудейская
элита, получив разрешение Кира Великого, вернулась на
свою землю, территориальный национальный бог был вписан
в абстрактного вселенского Бога, и его власть стала еще
более внушающей трепет и ужас именно в невидимости его
источника. Пророки больше не могли говорить с ним
напрямую. Больше не было проявлений в горящих кустах или
молниях, в громких, как гром, или даже тихих и едва
слышных голосах. Больше не было царей и цариц, против
которых можно было бы выступать. Власть теперь
принадлежала храмовым жрецам, а священные тексты стали
центром преданности. Религия в том виде, в каком мы ее
знаем сегодня, начинается здесь.
Вряд ли удивительно, что Иезавель была отведена роль
главной злодейки в библейской истории. Откровенная
чужестранка, верная многобожница и сильная женщина — она
была идеальной чужестранкой для иудейских книжников,

334

тем более подходящей на роль «козла отпущения», поскольку
три столетия назад она была благополучно мертва.
Однако, возможно, они вписали в свой портрет самого
заклятого врага что-то от себя самих, ведь, пожалуй, никто не
восхищался бы их смелостью в изгнании больше, чем сама
Иезавель. В, казалось бы, безнадежной ситуации они
проявили непокорность и гордость — те самые качества,
которые изгнание было призвано подорвать. Они
действительно сломали барьеры мышления, бросив вызов
своей судьбе и взяв ее под свой контроль. И хотя Иезавель
сочла бы результат отвратительным, она, несомненно,
приветствовала бы этот процесс. В конце концов, она могла
себе
это позволить, потому что, хотя книжники и намеревались,
чтобы ее политеистическая вера была попираема землей
так же, как и она сама, их мстительный пыл содержал в себе
семена собственного краха. Политеизм не исчезнет. Как и
Иезавель могла.
Я им говорил, что даже представить себе такое — это
чрезмерный акт высокомерия. Победа, которую они
провозгласили, никогда

335

не была полной. На самом деле, она до сих пор не является
таковой.
Если идея единого вселенского бога была ошеломляющей, то
она также была бесчеловечной. В этом, конечно, и заключалась
суть. Но простым людям нужна человечность, поэтому,
несмотря на весь ф анатизм и рвение, оправдываемые именем
единого
бога, никогда не существовало чистого монотеизма.
Абстрактный бог слишком суров для человеческого разума,
одинокий бог
слишком одинок.
По-видимому, существует базовая человеческая потребность в
многогранном о щущении божественности — потребность в
заступниках, посланниках, духах, святых и пророках, в целом
мире божественных и полубожественных существ, которые
могут
выступить посредниками между нами и единственным,
недоступным божеством. Подобно политеистам древ ности,
верившим в
то, что историк Кит Хопкинс назвал «миром, полным богов»,
управляемым одним верховным и далёким отцом-богом, мы
создали

336

богатый защитный слой от благоговения и ужасающей силы
единственного вселенского бога, своего рода зону
безопасности, к
которой мы можем приближаться,
поглощенными или потерять свою
невыносимой жары

не боясь быть
человечность от

столкновения, как это, несомненно, произошло, когда Илия
наслал засуху на свой народ, или когда Елисей убил мальчиков
из
чистого тщеславия, или когда убийства и массовые расправы
совершаются во имя Яхве, Аллаха или Иисуса Христа.
Нам нужны мягкость и нежность, а также невыразимая тайна
католического Святого Духа, каббалистическая Шехина или
мистический исламский образ Эль-Хадра, «зеленого». Но нам
нужны и ясные образы. Антропоморфизм по-прежнему влияет
на
наше представление о божественном, что ясно, когда мы
говорим о Боге как о «нем», и, несмотря на эту настойчиво
однобокую
мужскую природу, мы нашли способы включить в себя как
женское, так и мужское начало, мать и отца, дочь и сына.
Привлекательность раннего христианства в римском мире,
например, объяснялась не только убедительностью Павла, но и
его

337

известностью. Это была монотеистическая религия, которая
включала в себя преимущества богатого политеистического
мира.
Святая Троица — идея трех в одном — была блестящим
воплощением
политеистической
концепции
в
монотеистической системе,
где Святой Дух занимал место Великой Матери. Не хватало
только дочери — и это отсутствие, возможно, объясняет
современный
интерес к фигуре Марии Магдалины. Будь то в научных
анализах гностических евангелий или в популярной
литературе, такой
как «Код да Винчи», центральная роль, отведённая Магдалине,
кажется, выражает невысказанное стремление дополнить
святое
семейство фигурой дочери, той, которая воскрешает умершего
сына своей любовью и скорбью.
Похоже, невозможно подавить безграничное человеческое
стремление к миру, богатому божествами.
Даже в самых убежденных агностиках можно найти отражение
древнего пантеизма: они признают трансцендентное качество
заката, наблюдаемого с вершины горы, или замирают в
благоговении, когда гром и молнии проносятся над равнинами.
В таких

338

природных явлениях мы постигаем, если не единого бога с
большой буквы , то, по крайней мере, подлинное ощущение
божественного, чего-то, что превосходит человеческий
масштаб. По всему миру источники и гроты, вершины гор и
деревья до
сих пор приобретают священные, мистические качества.
Божественное ощущается в ландшафте аборигенами
Австралии, его
можно увидеть в воде французского святилища Лурд, и оно
выражается в сияющих иголках золотой ели, которую почитал
народ
хайда на островах Королевы Шарлотты в Канаде, пока ее не
вырубили. Фундаменталистское презрение к природе —
уверенность
мессианских экстремистов в том, что все природные ресурсы
могут быть исчерпаны без всяких опасений, поскольку
пришествие
Мессии или Махди и «конец света» неминуемы, — выглядит
не просто разрушительным на фоне всего остального, но и
откровенно еретическим.
Монотеизм выжил и процветал не потому, что отрицал всех
других божественных существ, а потому, что включал их в
себя.

339

Это была новая форма религиозного выражения, возникшая во
время кризиса, когда старая религия не смогла удовлетворить
потребности народа, изгнанного со своей земли. Но ни одна
религия не возникает идеально сформированной, как
Афродита на
своей полураковине; веры переплетаются и взаимодействуют.
По словам теолога из Гарварда Харви Кокса: «Каждая религия
подобна знаменитой луковице Пера Гюнта. Если бы вы
попытались снять с неё всё, что она впитала из других
вероисповеданий,
которые, в свою очередь, уже являются конгломератами, вы бы
обнаружили лишь всё больше и больше слоёв под ней…
Гениальность веры заключается скорее в её характерных
способах сочетания вещей, чем в какой -то неуловимой
внутренней
сущности».
Те, кто создал первую великую монотеистическую религию,
действительно проявили гениальность, но та суровая чистота,
которую они воплотили в изгнании, оказалась слишком
обременительной для их потомков, которым, как и всем
остальным,
понадобились очеловечивающие божественные образы. И в
конечном счете,

340

Одной из этих фигур был бы не кто иной, как Илия.

341

10.
Карфаген
в которой дух Иезавели продолжает жить.
Когда ты умираешь, не оставляя после себя тела, ты не
исчезаешь, как так наивно представлял себе убийца
Иезавели. Без неопровержимого доказательства
человеческий разум склонен отвергать небытие и

смерти

настаивать на том, что жизнь продолжается в другом
измерении, поэтому на протяжении всей истории
религии отсутствие тела приводит к долгой и здоровой
загробной жизни, проживаемой в умах и душах других
людей. Воскресение — это не вопрос физики, а вопрос
метафизики — буквально, за пределами физического.
Поэтому, когда авторы Священного Писания показали, как
Илия возносится на небо вихрем, не оставляя после
себя тела, они обеспечили жизнь его духу. Но в то же время,
когда они показали, как Иезавель пожирают псы,
они невольно обеспечили жизнь и её духу.
И они были бы в ужасе от того, какую форму примут две
загробные жизни.

342

Илия почитается по всему Ближнему Востоку, от Египта до
Сирии и даже в Курдистане, где в его честь
названо поразительное количество гротов, пещер, святилищ,
деревьев, церквей и монастырей. Особенно
много их в его традиционных местах обитания – Израиле,
Палестине и Иордании, где его почитают евреи,
христиане и мусульмане, что для Иезавели кажется идеальным
смешением религий, а для самого Илии –
чистейшим анафемой. Можно почти услышать, как смех
Иезавели разносится сквозь века, когда она
насмехается над своим заклятым врагом: свирепый хранитель
единственной истинной веры был предназначен
стать народным героем не менее чем трех истинных религий.
Он стал буквально политеистическим святым.
В иудаизме раввинские предания сплетают вокруг пророка
сложную сеть легенд и ритуалов. Поскольку
обрезание является знаком завета, на каждой церемонии брит
мила для Илии, хранителя завета, отводится
особое место — традиция, которую исследовательница
религии из Еврейского университета Мелила Хелнер
называет своего рода воспитательным наказанием
великого Яхвиста; с каждым новорожденным еврейским

343

для

мальчиком тот, кто на горе Синай утверждал, что он и только
он верен своему богу, теперь вынужден стать
свидетелем лжи, скрывающейся за его жалостливыми
жалобами. Но к пророку обращаются не только по
особым случаям, таким как обрезание или пасхальный
праздник свободы, когда для него ставят кубок с вином,
но и каждую неделю, когда поют песни Илии в конце субботы,
и каждый день во время еврейской молитвы
после еды, которая включает в себя заклинание: «Да пошлет
нам Господь по милости Своей пророка Илию, да
будет благословенна память его, и да принесет он нам благую
весть, помощь и утешение».
Благая весть, помощь и утешение — это не совсем то, чего
можно было бы ожидать от библейского Илии,
но загробная жизнь подчиняется совершенно иным правилам,
чем физическая. Она — плод воли тех, кто в
неё верит, образ, сформированный под влиянием желаний.
Суровый абсолютист превратился в нежного,
заботливого человека, всегда готового прийти на помощь в
трудную минуту. В череде непреднамеренных
ироний
загробная
жизнь
Илии
является
противоположностью его библейской жизни.

полной

344

Апокрифическая книга Бен-Сиры, также известная как Книга
Премудрости Сираха, предсказывает, что Илия
«восстановит колена Израилевы» — те самые колена, в
уничтожении которых он сыграл столь важную роль.
В раввинской литературе он направляет души благочестивых в
рай — та же задача, что и гигантские мастифы
богини Гулы. Он является в различных обличьях: нищим,
всадником, солдатом или даже, что особенно
неудивительно, учитывая его битву с Иезавелью, блудницей.
Он приносит дождь, вознаграждает благочестивых,
утешает страждущих, кормит голодных, исцеляет больных,
защищает преследуемых — даритель жизни, а не
вестник смерти. И вместо кратких явлений, во время которых
он вершит ужасный суд, он садится за стол с
великими раввинами для долгих бесед и наставлений, поэтому
средневековые каббалисты называли
мистические переживания « гилуай Элиаху», «откровениями
Илии».
Тем не менее, библейский Илия по-прежнему существует в
том, что для многих является его главной ролью:
предтечей Мессии. В книге Малахии, которая в христианских
Библиях считается последней книгой Ветхого Завета,

345

нам обещано: «Я пошлю к вам Илию пророка прежде
наступления великого и страшного дня Господня». Подобно
тому, как последняя книга Нового Завета, Откровение,
вдохновляет фундаменталистских христиан на фантазии о
конце света, так и Малахия служит той же цели для
фундаменталистских евреев. В результате Илия стал
покровителем мессианского еврейского поселенческого
движения на палестинских территориях, где он почти
точно повторяет свою библейскую роль, поскольку поселения,
первоначально разрешенные израильским
правительством во имя безопасности, вместо этого создали
своего рода радикальную незащищенность, которая
была наследием Илии для древнего Израильского царства. Вот
почему фундаменталистские христиане, жаждущие
«восхищения», так особенно поддерживают еврейское
поселенческое движение; В то время как ревностные
поселенцы считают, что мессия придёт, когда Израиль вернёт
все свои древние территории, их христианские
сторонники видят в них средство ускорения последней войны
Армагеддона — тех рек крови, которые заполнят
долину Изреель у
пришествия Христа.

подножия

Мегиддо,

—

второго

346

Роль Илии как вестника Мессии описана как в Новом Завете,
так и в еврейской Библии, но в новом проявлении:
в Евангелии от Матфея он принимает облик Иоанна
Крестителя. Предтеча Христа носит те же шкуры, что и Илия,
питается теми же рожковыми деревьями — плодами
медоносной акации — и Иисус ясно отождествляет его с
Илией, когда тот является ему во время Преображения на горе
Фавор, которая находится через Изреельскую
долину от Мегиддо. Используя греческую форму имени Илии,
Иисус говорит своим ученикам: «Илия действительно
придёт первым и восстановит всё. Но говорю вам, Илия уже
пришёл, и они не узнали его». Тогда ученики «поняли,
что он говорил им об Иоанне Крестителе».
В исламе Илия продолжает жить как Ильис, арабская форма
его имени. «Мы также послали Ильиса, который
сказал своему народу: „Разве вы не боитесь Аллаха? Неужели
вы будете призывать Ваала и оставите Всеславного
Творца?“» — говорится в 37-й суре Корана, что делает Илию
одним из великих прародителей ислама. «Мы воздали
ему хвалу последующих поколений. Мир Ильису! Так Мы
вознаграждаем праведных. Он был одним из наших

347

верующих рабов». По мере развития исламской традиции роль
Илии расширялась, и он стал выполнять те же
функции, что и в иудаизме: советник, целитель, утешитель,
защитник, проводник в загробную жизнь. И, как в
иудаизме и христианстве, так и в исламе, он возвестит о
наступлении конца времен, когда слова Корана вернутся
на небеса. Приняв облик таинственного Эль-Хадра,
«зеленого», он возвестит о пришествии исламского мессии,
Махди.
Судьба Иезавели после смерти, похоже, обречена быть полной
противоположностью судьбе её антагониста. Как
пишет библеист Филлис Трибл: «Вихрь уносит его, евнухи
низвергают её. Кони уносят его, кони попирают её. Он
возносится на небо, она нисходит на землю. Священное
одевает его, экскременты одевают её. Его образ живёт
возвышенным, её — униженным». Но, несмотря на самые
лучшие — или самые худшие — намерения авторов
Книги Царств, Иезавель претерпит преображение столь же
поразительное, если не более поразительное, чем у
Илии.
Правда, в её честь не названо ни одного места — ни святилищ,
ни рощ, ни священных мест. И если бы она

348

увидела Тир сегодня, она бы заплакала. Или, может быть, нет:
никаких слёз по Иезавели, или, по крайней мере,
она бы не позволила вам их увидеть. Вместо этого она бы
рассмеялась — холодным, насмешливым смехом, от
которого мурашки бегут по спине даже в средиземноморскую
жару, — и одарила бы вас таким презрительным
взглядом, что вам захотелось бы, чтобы песок и камни под
ногами разверзлись и поглотили вас.
«Ты заблуждаешься», — настаивала она. «Это не то место. Не
может быть тем местом. Не этот захолустный
городок, этот провинциальный рай, усеянный обломками
войны». И она разворачивалась, оставляя тебя в
недоумении, не заблуждаешься ли ты на самом деле, не
ошибаются ли все географы и археологи, и не присвоило
ли это место название Тир в безнадежной попытке вернуть
утраченное величие.
Город, некогда являвшийся центром геополитики, теперь стал
ее жертвой. Всего в двенадцати милях к северу от
границы с Израилем, в самом политически нестабильном
районе Ливана, он, по сути, является концом пути. Даже
самого острова больше не существует. Виадук с материка был
разрушен, когда город был осажден Александром

349

Великим в IV веке до нашей эры, а грубая насыпь,
построенная Александром взамен, осталась на месте, песок и
ил
накапливались по обеим сторонам, пока то, что когдато было
островом, не превратилось в простой мыс. Сверкающие
мраморные стены, великолепные храмы, роскошные дворцы —
все это было разрушено и застроено так много раз
— греками и римлянами, византийцами и сарацинами,
османами и арабами, — что от того, что было когдато, едва
ли остались какие-либо следы.
Но хотя даже самые великие города могут быть сравнены с
землей, самые великие духи — это совсем другое дело.
Величественная гордость и мужество Иезавели не знали
значения слова «поражение», даже после смерти. Пытаясь
«стереть» её тело, предложив ему «как навоз на землю»,
библейские книжники сами себе навредили. Хотя они
намеревались вычеркнуть её из истории, они вписали её в неё;
они написали так ярко, что помогли гарантировать
не то, что она будет забыта, а то, что она будет помниться.
На самом деле, Иезавель выстояла бы даже без библейской
помощи. Задолго до того, как авторы Книги Царств

350

сели писать свое обвинение против нее, ее имени было
суждено жить сквозь века. Оно уже было распространено
другой несгибаемой женщиной из правящей династии Тира:
собственной внучатой племянницей Иезавели, Элитой.
Это имя означает «женщина Божья» на финикийском языке, но
Элита известна под именем, данным ей в более
поздней греческой легенде: Дидона.
Всего через двадцать лет после убийства Иезавели Дидона и её
сводный брат Пумайятон, более известный в
греческом, а затем и в английском языке как Пигмалион, стали
соправителями престола Тира. В результате
ожесточенной вражды между братьями Пигмалион захватил
единоличную власть и убил мужа Дидоны, верховного
жреца Мелькарта. Зная, что следующей жертвой станет она,
Дидона действовала быстро. В ту же ночь она
организовала своих сторонников, чтобы захватить корабли в
северной гавани города — вместе с их грузами золота
и серебра — и отправиться на запад через Средиземное море,
чтобы основать новый финикийский форпост на самой
северной оконечности Африки, недалеко от современного
города Туниса. Она назвала его Новым городом: Карт
Хадат на финикийском языке, или Карфаген на английском.

351

Могущество нового города росло, в то время как могущество
его метрополии, Тира, приходило в упадок. По всему
Средиземноморью греки признали Карфаген, приняв саму
Дидону. Если карфагенская легенда гласит, что она
бросилась на погребальный костер, отказавшись подчиниться
требованиям местного царя выйти за него замуж и
тем самым предать своего покойного мужа, то Вергилий
адаптировал эту легенду и увековечил ее, заставив ее
броситься на тот же костер в отчаянной любви к его ушедшему
герою, Энею. В любом случае, трагическая смерть
явно передавалась по женской линии рода Иезавели.
Дидона жила не только в легендах, но и в именах
бесчисленных женщин по всему миру. По мере расширения
Карфагенской империи вдоль северного побережья Африки и
вглубь Испании, она несла с собой свою культуру и
язык. И свои имена. Финикийское имя Дидоны, Элита, было
заимствовано в испанском языке как Алисия, а позже в
английском как Элиза. И точно так же имя величайшей из её
прародительниц вошло в испанский язык. Финикийское
имя Иезавели, Итабаал, стало Изабеллой, и в этом виде оно
приобрело свою собственную известность.

352

В XV веке королева Испании Изабелла обеспечила себе место
в истории не только финансированием путешествия
Колумба в Новый Свет, но и санкционированием ужасов
инквизиции.
Тогдашние испанские евреи
«католической Иезавелью».

были

правы,

называя

её

Величие Карфагена не просуществовало намного дольше, чем
величие его метрополии, города Тира.
Империи неумолимо угасают, а новые возникают. После
катастрофической попытки Ганнибала пересечь Альпы и
захватить Рим Карфаген был поглощен Римской империей, а
финикийский язык был почти забыт. И все же имя
Иезавели живет. Каждая Изабелла опровергает тщеславное
заявление Иегу о том, что «не будут говорить: это была
Иезавель». Ее жизнь, возможно, и была стерта, но ее имя
живет, а вместе с ним и ее дух.
Несмотря на унизительный образ, созданный в ходе старейшей
в истории клеветнической кампании, истинный
дух Иезавели непоколебим. В эту эпоху возрождения
воинствующих пророчеств он живет не только в гордыне и

353

Разум каждой женщины, носящей её имя, но и каждого, кто
трезво видит опасность
слепого фанатизма и ужасное лицемерие тех, кто убивает во
имя Бога. Три тысячи лет
прошло со смерти Иезавели, но её дух невозможно подавить.
Напротив, он так же жив
сейчас, как и три тысячелетия назад, величественно и
непокорно стоя перед лицом
фанатизма и нетерпимости. Мужественная, непоколебимая и
великолепная, Иезавель жива.
Благодарности
Как ясно из библиографии, я глубоко признателен историкам,
археологам и библеистам, на работы
которых я опирался в этой книге, и я надеюсь, что они
считают, что их выводы были использованы с
пользой.
На Ближнем Востоке особой благодарности заслуживают д-р
Адель Яхья и его коллеги из
Палестинской ассоциации культурного обмена в Рамалле;
Деэбу Хусейну из Пеллы, Иордания; Кэрол Энн Бернхайм в
Иерусалиме; Амнону Бекеру из кибуца Изреель; доктору
Мелиле Хел нер из Еврейского

354

университета; раввину Адину Штейнзальцу в Иерусалиме;
профессору Давиду Усишкину из Тель Авивского
университета; и Дороти и Цви Пантановицам в Зихрон-Яакове.
В Соединенных Штатах мне посчастливилось
увлекательную беседу с Джонатаном Рабаном,

вести

пока я обдумывал свою книгу; мой друг и сосед Оливье Д’Озе
был проницательным первым читателем
и мастером технологий; доктор Дебора Эпплер щедро
делилась своими исследованиями; а
выдающиеся
библиотечные
фонды
Вашингтонского
университета вместе с отделом межбиблиотечного
абонемента Сиэтлской публичной библиотеки сделали мою
работу возможной. В издательстве
Doubleday знания и понимание Эндрю Корбина сделали его
идеальным редактором, а Дарья Порат
терпеливо направляла меня на этапе подготовки к публикации.
И, как всегда, глубочайшая
благодарность моей давней подруге и агенту Глории Лумис,
которая является для меня личным героем.
Примечания
Введение

355

«Существо одновременно сильное и смелое»: Иосиф Флавий,
«Иудейские древности».
Теда Бара: См. Джикстра, Злые сестры.
«В Зале славы стерв»: Роббинс, тощие ноги и все остальные.
«за исключением одного сверкающего рубина»: Робинс,
Иезавель.
«за исключением крошечного
Проклятие Иезавели.

золотого

пояса»:

Резня,

«Он поворачивается, чтобы взглянуть на нее»: Шохам, Тир и
Иерусалим.
Более
сочувственное
и
драматическое
изображение
Иезавели можно найти в работе Мейсфилда «Дочь царя».
Стереотип, используемый для стигматизации и эксплуатации
чернокожих женщин: см. Музей расистских реликвий эпохи
Джима Кроу, куратором которого является социолог
Университета Феррис Стейт Дэвид Пилгрим, онлайн по адресу
www.ferris.edu/
jimcrow/jezebel.

356

«Иезавель будет съедена псами»: 1 Царств 21:23.
В последней книге Нового Завета, Откровении 2:20–23,
говорится: «Ты позволяешь женщине Иезавели, называющей
себя
пророчицей, учить и соблазнять рабов Моих к блуду и к
вкушению идоложертвенного… Вот, Я низвергну ее на ложе, и
прелюбодеев, прелюбодеев с ней, в великую скорбь, если они
не покаются в делах своих; и детей ее погублю смертью». Эта
Иезавель — презрительное прозвище, данное святым Иоанном
Патмосским популярному христианскому пророку своего
времени, Фиатире.
Об этом говорится в Книге Царств: 1 Царств 16 – 2 Царств 10.
«Нет никого злее Ахава»: 1 Царств 16:30.
«Девственные железные штаны»: Рушди, «Позор».
Ходили слухи о Хиллари Клинтон: Кляйн, Правда о Хиллари.
«Единственный, у кого есть яйца»: бесконечно повторяющаяся
израильская шутка конца 1960-х годов.

357

«Блудница!»: 2 Царств 9:22.
«Историческое воображение»: Коллингвуд, «Идея истории».
«Я истреблю»: 1 Царств 21:21.
В других местах Библии: Бытие 17:10, 12, 14, Левит 12:2 и
Исаия 66:7, где используется еврейское слово « закар»,
означающее
«мужской»,
мальчиков.

частности,

отношении

новорожденных

358

1. Шина
Спасенный своей сестрой Анат: истории Баала, Анат, Астарты
и Эль лежат в основе великолепной эпической серии
религиозных
поэм, известной как « Цикл Баала» , найденной на глиняных
табличках в Рас-Шамре, на месте северного финикийского
города
Угарит, начиная с 1929 года. См. Смит, «Угаритский цикл
Баала».
Жемчужина Средиземноморья: книги Обета « Финикийцы и
Запад» и Москато «Финикийцы» особенно хорошо
освещают финикийскую культуру.
«Высокомерный Тир»: Главы
полностью посвящены Тиру.

26–28

книги

Иезекииля

«Тирский пурпур»: согласно легенде, краситель
обнаружен богом Мелкартом, когда он прогуливался по

был

берегу со своей собакой и нимфой Тирос. Собака подняла
раковину мурекса, потрогала её, а затем прижалась
мордой к одежде Мелкарта, оставив пурпурное пятно. Это
прекрасная история — чего ещё может желать

359

человек, кроме нимфы, собаки и прекрасного песчаного
берега? — но реальность была гораздо суровее.
Чтобы получить всего один грамм красителя, нужно было
собрать сто улиток. Каждую раковину нужно было
разбить, извлечь железы улитки, а секрет кипятить десять дней
в больших чанах с солёной водой. Чаши
источали тошнотворный запах, поэтому производство
красителя находилось далеко к югу от Тира, в Сарепте,
современном ливанском городе Сарафанд.
«Корабли Таршиша»: Исаия 2:16.
Ахав был многоженцем: в книге Царств не указано количество
его жен, но во 2 Царств 10:1 говорится, что у него было
семьдесят сыновей, число, которое в Библии
используется для обозначения «многочисленных».

обычно

Многоженство было обычным явлением в королевском и
элитном обществе того времени.
«Славна дочь царя»: Псалом 45:13–16.
«земля, текущая молоком и мёдом»: Исход 3:8.
История Кадма: Для увлекательного изучения легенды см.
книгу Калассо « Брак Кадма и Гармонии».

360

Лик богини: Многие из этих табличек, прозванных
археологами «табличками женщины у окна», были найдены
при
раскопках в Самарии. Подобные таблички были обнаружены в
трех ассирийских поселениях, где, предположительно,
они были взяты в качестве военной добычи
ассирийского завоевания Самарии в 720 году до н.э.

после

«Как только Эль увидел её»: Перевод Фрэнка Мура Кросса из
книги «Ханаанская мифология и еврейский эпос».
Гула, богиня исцеления: Орнан, «Богиня Гула и её собака».

361

2. Самария
Соломон поступил так же: 1 Царств 11:7–8.
Ахав правил от своего имени: см. Ланг, «Монотеизм и
пророческое меньшинство». Ланг отмечает, что британская
церемония коронации построена по образцу церемонии
посвящения израильских царей. Когда Елизавета II была
коронована в 1953 году, архиепископ Кентерберийский
произнес следующие слова: «Как Соломон был помазан на
царство священником Задоком и пророком Нафаном, так и ты
да будешь помазана, благословлена и посвящена
царицей над народами, которых Господь Бог твой дал тебе
править и управлять». Подобно древнему израильскому
ритуалу, современный британский включает в себя вручение
королевских регалий, клятву нового монарха соблюдать
и защищать закон Божий, звуки труб и барабанов, а также
возгласы народа: «Да здравствует царь/царица!».
Церемония призвана даровать монарху дух Божий — «дыхание
Яхве» — и восходит к идее «божественного права
царей», когда цари принимали на себя черты божества, во имя
которого они правили, так что царь и бог часто
отождествлялись.

362

«Им были библейские авторы и редакторы»: Финкельштейн и
Сильберман, «Библия, найденная в архивах».
Надпись на монолите: текст из книги Миллера и Хейса «
История Древнего Израиля и Иудеи».
Моавитский камень: Там же.
Израиль как бит-Хумри: например, о Черном обелиске
Салманезера III, там же.
Как и Рабин: Ицхак Рабин, начальник штаба Израиля во время
победы в Шестидневной войне 1967 года,
позже
стал
премьер-министром
и
архитектором
предварительного соглашения с палестинцами. За это его
обвинили в государственной
израильтяне,
а
в
1995
фанатикомфундаменталистом.

измене крайне правые
году
он
был
убит

Дворец Ахава и Иезавели: см. Рейсснер, Фишер и Лайон,
раскопки в Гарварде.
«дом из слоновой кости»: 1 Царств 22:39.
четыреста жриц: 1 Цар. 18:19.
«Яхве и его Ашера»: см. Бекинг и др., « Только один Бог?» . И
Астарта, и Ашера — региональные вариации

363

месопотамской Иштар, также известной как Ишара, для
которой в «Эпосе о Гильгамеше» было приготовлено
брачное ложе.
«царица небесная»: Иеремия 7:18.
Пирожные плодородия: Там же. Треугольные пирожные «уши
Амана» с начинкой из мака, выпекаемые к
еврейскому празднику Пурим в честь победы Эсфири над злым
Аманом, являются явными потомками этих
пирожных плодородия. 43–44 «Политеистический яхвизм»:
Смит, Ранняя история Бога.
Цикл Ваала: см. Смит, Угаритский цикл Ваала.
Отдельная глава: 1 Царств 20.
«Да поступят со мной боги»: 1 Царств 20:10.
«Не тот, кто надевает доспехи»: 1 Царств 20:11.
«как два стада коз»: 1 Царств 20:27.
«Если мы оденемся во вретище»: 1 Царств 20:31.
«Твой слуга БенХадад умоляет тебя»: 1 Царств 20:32.
«Он мой брат»: 1 Царств 20:32.

364

«Когда Господь, бог твой, дает»: Второзаконие 7:2.
«поразить Амалека»: 1 Царств 15:3.
«Потому что вы отвергли»: 1 Царств 15:23.
«человек крови»: 1 Паралипоменон 28:3.
«Я схватил и убил»: текст с Моавитского камня, также
известного как Мешская надпись, в книге Миллера и
Хейса « История Древнего Израиля и Иудеи».
ересь: Для более подробного обсуждения этой концепции см.
Нидич, «Война в еврейской Библии». Следует отметить, что
в раввинском иудаизме эта концепция впоследствии была
смягчена и превратилась в отлучение от церкви или запрет.
«предал себя злу»: 1 Царств 21:25.
«подстрекаемый Иезавелью, женой своей»: Там же.
«Потому что вы отпустили этого человека»: 1 Царств 20:42.

365

3. Гилеад
«Идите в Галаад и возьмите бальзам»: Иеремия 46:11.
«Разве нет бальзама в Галааде?»: Иеремия 8:22.
Тель мастера Илии: Тель — это невысокий холм или курган,
образующийся, когда новый город неоднократно
строится на руинах предыдущего, а затем в конечном итоге
забрасывается , так что покрывается пылью и
илом.
«Илия из Тишби»: 1 Царств 17:1.
Вечный урок искупления: см. Хелнер, «Ревностный дух».
«Воинственное» или «оппозиционное» пророчество: см.
Уффенхаймер, «Ранние пророчества в Израиле».
«Фасолидность может быть мотивирована
факторами»: Кракауэр, «Под знаменем небес».

внешними

«Он испытывает сильное, похотливое отвращение»: Рабан,
«Моя священная война».
«Верующий с высоты своего роста»: Кутб, «Вехи».

366

Воспринимайте спор как войну: Лакофф, «Не думайте о
слоне».
«Вы осквернили страну»: Иеремия 3:2.
66–67 «блуждать»: Глагол zana, означающий «блудить» или
«блудить», используется для обозначения отступничества,
среди прочего, в Исходе 34:15–16; Второзаконии 31:16; по всей
книге Левит; Числах 15:39 и 25:1; Судьях 2:17 и 8:27; 1
Паралипоменон 5:25; пятнадцать раз в книге Иезекииля; по
всей книге Иеремии 2 и 3; Псалме 106:39; и Осии 1:2, 4:5,
4:12 и 9:3.
«сыны колдуньи»: Исаия 57:3.
«Вы предложили свои услуги»: Иезекииль 16:28–29.
«Вожделенная верблюдица»: Иеремия 2:23–24. В переводе
короля Якова смысл этого выражения упускается;
Иерусалимская Библия переводит этот отрывок так:
«Неистовая верблюдица, бегущая во все стороны… жадно
вдыхающая ветер в похоти; кто может удержать ее, когда она в
течке?»
«увлечены распутниками»: Иезекииль 23:20.
«Пусть она избавится от блуда»: Осия 2:2–3, 2:13, 2:16–17.
Последние четыре строки содержат тройственный

367

смысл слова «Ваал». Имя, используемое как «господин» для
любого чужеземного бога, также означает
«владелец» и «муж», и до сих пор используется в обоих этих
значениях в современном иврите.
68–69 «Они сравняют с землей твой холм»: Иезекииль 16:39.
«Языческая царица»: например, в романе Глории Хоу
Бремкамп «Мерай: Женщина, бросившая вызов царице
Иезавели
и языческим богам» (Harper, 1986).
Миф об оргии: это выражение было придумано ФраймерКенски в книге «Вслед за богинями».
«Священная проститутка»: см., в частности, Bird, Missing
Persons; Oden, Bible Without Theology; Hooks, Sacred
Prostitution.
«Храмы семитских божеств»: Смит, Лекции о религии
семитов.
«сладострастная и распутная»: Будде, «Религия Израиля в
изгнании».
«Нигде безнравственность не была столь вопиющей»: Кумон,
«Восточные религии в римском язычестве».
«Все девушки были обязаны»: Фрейзер, «Золотая ветвь», том
1, часть 4.

368

«Священная проституция, по-видимому, была»: Олбрайт,
«Археология и религия Израиля».
«Безусловно, наблюдается растущая нерешительность»: Оден,
«Библия без теологии».
«Самый отвратительный вавилонский обычай»: Геродот,
«История», том 1.
Женщины начали подниматься по карьерной лестнице: см., в
частности, « Под каждым зеленым деревом» Аккерман;
«Вслед за богинями» Фраймер-Кенски ; «Пропавшие без вести
и ошибочные личности» Берд ; «Бедные изгнанные дети
Евы» Йи .
Западный образ Ближнего Востока: см. Саид, «Ориентализм».
«Как жив Господь, бог Израилев»: 1 Царств 17:1.

369

4. Кармель
«Будете прокляты в городе»: Второзаконие 28:16.
Появление железных орудий труда: см. Forbes, Studies in
Ancient Technology.
«Берегитесь, чтобы
Второзаконие 11:16.

не

обманулось

сердце

ваше»:

«Я превращу её в пустыню»: Осия 2:3.
«Внутренний джихад»: В книге Штерна « Террор во имя
Бога».
«потому что истинная вера находится под угрозой»: Там же.
«Очищающая сила»: Фанон, «Несчастные земли».
«Теперь я знаю, что ты человек Божий» ( 3 Царств 17:24).
«Иди и покажись Ахаву»: 1 Царств 18:1.
«Неужели это ты, смутитель Израиля?» (3 Цар. 18:7).
«Не я причинил страдания Израилю» ( 1 Цар. 18:18).
«Идите и соберите весь Израиль»: 1 Царств 18:19.
Самая высокая точка горы Кармель: Геологи установили, что
другая часть Верхнего Кармеля, расположенная ближе к

370

Хайфе, на несколько футов выше, чем Мухрака, но Мухрака,
тем не менее, по-прежнему считается самой высокой
точкой, отчасти из-за традиции, а отчасти потому, что
невооруженным глазом она кажется выше.
«Тогда восстал пророк Илия»: Бен-Сира/Экклезиастик, 48:1.
«Место
Армагеддона»:
Единственное
упоминание
Армагеддона в Библии содержится в Откровении 16:16 («И
собрал
Он их в место, называемое на еврейском языке Армагеддон»).
Предполагается, что это греческое искажение еврейского
названия Хар Мегиддо, означающего гора Мегиддо, хотя на
самом деле горы Мегиддо не существует и никогда не
существовало. Мегиддо был городом на юго-западной окраине
длинной и широкой долины Изреель. В добиблейские времена
это был церемониальный центр, во времена Омридов
— административный центр, впоследствии — укрепленный
город, а в настоящее время — археологический парк.
Сегодня его называют Тель-Мегиддо.
тридцать четыре крупных сражения: см. Клайн, Битвы
Армагеддона.
«Выбирай!» — крикнул он (1 Царств 18:21).

371

«какой бы бог ни ответил»: 1 Царств 18:24.
«Не было ни голоса, ни ответа»: 1 Царств 18:26.
«Они прыгали вокруг алтаря»: Там же.
«Они начали выть»: цитируется по книге де Во « Библия и
Древний Ближний Восток».
Энхедуанна: Цитата приведена в книге Фраймера-Кенски «
Вслед за богинями».
«Она порезала кожу камнем»: перевод Аккермана из книги
«Воин, танцовщица, соблазнительница, королева».
«отвечая на зов природы»: 1 Царств 18:27. В переводе короля
Якова это уклончиво переводится как «отошел в
сторону».
«Господь, бог Авраама»: 1 Царств 18:36.
«И сошёл огонь Господень»: 1 Царств 18:38.
«Схватите священников Ваала»: 1 Царств 18:40.
95–96 облако «размером с человеческую ладонь»: 1 Царств
18:44.
«Кто на стороне Господа, тот Мне»: Исход 32:26.
«Да поступят со мной боги»: 1 Царств 19:2.

372

«Если ты Илия»: В книге Басилейон С, III Царств 19:2 (1
Царств 19:2) Септуагинты Ветхого Завета, перевод
Брентона.
«Ее печень раздулась от смеха»: перевод Аккермана из книги
«Воин, танцовщица, соблазнительница, королева».
«Он бежал, спасая свою жизнь»: 1 Царств 19:3.

373

5. Виноградник
Серия раскопок: см. Уссишкин и Вудхед, «Раскопки в ТельИзрееле».
«Когдато здесь был виноградник»: 1 Царств 21:1.
«Отдай мне свой виноградник»: 1 Царств 21:2.
Соглядатаи Моисея из земли Ханаанской: Числа 13:23.
«Господь запрещает мне»: 1 Царств 21:3.
«Земля — центральная… тема»: Брюггеманн, «Земля».
Устав правящей партии ХАМАС: английский перевод текста
1988 года доступен онлайн по адресу
www.palestinecenter.org/cpap/documents/charter.htm.
две воза израильской земли, завезённой мулами: 2 Царств 5:17.
«угрюмые и недовольные»: 1 Царств 21:4.
«Почему вы так недовольны?» ( 1 Царств 21:5).
Талмудист Адин Штейнзальц: Личное сообщение автору.
«Ахав был так привязан к ней»: Визель, «Пять библейских
портретов».

374

«Трус в собственных глазах»: Шекспир, Макбет, Акт I, сцена
VII.
«Придите, духи, лишите меня женственности»: Шекспир,
Макбет, Акт I, сцена V.
«Она писала письма от имени Ахава» ( 3 Цар. 21:8).
«Своего рода закон линчевания древних времен»: Рофе,
«Виноградник Навофа».
Дело «Уайтуотер»: тревожно осознавать, что почти три тысячи
лет спустя после эпизода с виноградником Навота,
скандал с недвижимостью «Уайтуотер» 1990-х годов был
сфабрикован политическими противниками администрации
Клинтона, чтобы дискредитировать действующего президента
и его прямолинейную жену, вплоть до злонамеренных
слухов о том, что помощник, покончивший жизнь
самоубийством, на самом деле был убит, чтобы заставить его
замолчать. Те, кто раздувал этот скандал, вполне могли взять
пример с Кинга, видя в Хиллари Клинтон современную
Иезавель, чьи политические взгляды угрожали консервативной
программе ортодоксальных республиканцев.
«Иезавель раскрывает весь заговор»: Рофе, «Виноградник
Навофа».

375

«Искоренить» священников Господа: 1 Царств 18:4.
две половины забитого животного: Иеремия 34:18, где сказано:
«Я сделаю людей, нарушивших Мой завет… подобными
тельцу, которого они разрубили надвое и провели между его
частями».
Более подробную информацию см. в книге Хиллерса,
Ковенант.
«убили священников Господа»: 1 Царств 18:13.
«Встаньте и возьмите»: 1 Царств 21:15.
«Неужели ты нашёл меня, врага моего?» 1 Царств 21:20.
«Неужели вы совершили убийство?»: 1 Царств 21:19.
«Я хочу спросить вас»: цитата из статьи Ари Шавита «Генерал:
шестилетние беседы израильского журналиста с Ариэлем
Шароном», журнал The New Yorker, 23 и 30 января 2006 года.
«Горе тем, кто живет в достатке»: Амос 6:1.
«Книга «Цари» — это история земельного Израиля»:
Брюггеманн, «Земля».

376

«Я наведу на вас зло»: 1 Царств 21:21.
«И Я истреблю от Ахава всех»: Там же.
«Народ Ахава, умирающий в городе»: 1 Царств 21:24.
Царь Иеровоам и царь Вааша: 1 Царств 15:11 и 1 Царств 16:4.
«И псы съедят Иезавель»: 1 Царств 21:23.

377

6. Синай
«Гора, по которой
«Путешествие».

ступала

нога

Бога»:

Казандзакис,

«И вот, Господь прошел мимо»: 1 Царств 19:11.
«Что ты здесь делаешь, Илия?»: 1 Царств 19:13.
«Я был весьма усерден»: 1 Царств 19:14.
«Возвращайтесь через Дамаск»: 1 Царств 19:15.
Сотворение Адама и Евы: «Мужчину и женщину сотворил Он»
в Бытие 1:27 и «из ребра создал Он женщину» в Бытие
2:22.
Он вспахивает поля Авель-Мехолы: 1 Царств 19:19.
«Как жив Господь»: 2 Царств 2:2.
«Да удвоится дух твой во Мне» ( 2 Царств 2:9).
появляется огненная колесница: 2 Царств 2:12.
«Дух Илии пребывает на Елисее» ( 2 Царств 2:15).

378

Мистицизм меркабы (колесницы): Введение в эту тему см. в
книге Силбермана « Небесные силы».
Вечный герой: Кэмпбелл, герой с тысячью лиц.
Моисей умер на горе Небо: Второзаконие 34:1.
«Исцели воду»: 2 Царств 2:21.
«Встань, лысый!» ( 2 Царств 2:23).
приводит к появлению двух медведей: 2 Царств 2:24.

379

7. Дамаск
«Он разорвал свою одежду»: 1 Царств 21:27.
«Идите в Рамот-Гилеад и преуспевайте»: 1 Царств 22:15.
«Сколько раз я должен заставлять тебя клясться?» ( 3 Царств
22:16).
«Господь вложил дух лжи»: 1 Царств 22:22.
«Если вы вернетесь с миром»: 1 Царств 22:28.
«между нижней частью доспехов и нагрудником»: 1 Царств
22:34.
«в невиновности»: Там же.
«И кровь потекла из раны»: 1 Царств 22:35.
«омыты купальней и собаками»: 1 Царств 22:38.
Преднамеренное сокращение: Грей, I и II Царств.
«Земля, пожирающая своих жителей»: Числа 13:32.
Целая неделя публичного траура: подробности траурных
ритуалов см. в книге Оляна « Библейский траур».
«Тебя призвали, Ахав»: адаптировано мной из финикийского
погребального заклинания из книги «Парди, ритуал

380

и культ в Угарите».
«Пила слезы как вино»: Аккерман, Воин, Танцовщица,
Соблазнительница, Королева.
«Благополучие для Ахава»: адаптировано мной из
финикийского погребального заклинания из книги «Парди,
ритуал и культ в Угарите».
Титул Великой Госпожи или гевиры: Подробнее о роли
королевы-матери см. Аккерман, Воительница, Танцовщица,
Соблазнительница, Королева.
посещая своего мужа и кланяясь ему: 1 Царств 1:16.
Ее сын, царь Соломон, кланяется ей ( 3 Царств 2:19).
ее младшего сына Иорама: Те, кто обращается к Книге Царств,
столкнутся со значительной путаницей в
отношении имен. Иорам и Иехорам используются
взаимозаменяемо как для младшего сына Иезавели, так и
для ее зятя (сына иудейского царя Иосафата), в то время как
Ахазия — это имя как старшего сына Иезавели
(того, который погиб, упав с балкона), так и ее внука Ахазии
Иудейского.

381

«Я — Меша, сын Хемош-Ята»: Текст надписи Меши, также
известной как Моавитский камень, в книге Миллера и Хейса
« История Древнего Израиля и Иудеи».
«Что мне до тебя?» ( 2 Царств 3:13).
«Господь избавит моавитян»: 2 Царств 3:18.
«взял своего старшего сына, наследника»: 2 Царств 3:27.
Высокий уровень младенческой смертности: см. Джексон,
«Врачи и болезни в Римской империи».
Высокопоставленный дамасский генерал: История Наамана и
Елисея занимает большую часть 2-й книги Царств, главы 5.
«Всё хорошее в Дамаске»: 2 Царств 8:9.
«Твой сын БенХадад, царь Дамаска»: 2 Царств 8:8.
«Идите и скажите царю, что он непременно выздоровеет»: 2
Царств 8:10.
«Почему ты плачешь, господин мой?» ( 2 Царств 8:12).
«Потому что я знаю зло»: Там же.

382

«А я кто, раб твой?» ( 2 Царств 8:13).
«Яхве показал мне»: Там же.
«А на следующий день он взял ткань»: 2 Царств 8:15.
«Препояшьте чресла ваши»: 2 Царств 9:1.
«Так говорит Господь Бог»: 2 Царств 9:6.
«Они затрубили в рог»: 2 Царств 9:13.

383

8. Изреель
«Дикие псы Наджафа»: Беренсон, «После осады город руин,
его мертвые гниют».
«Чтобы ты ревел на землю»: В книге Фраймера-Кенски «
Вслед за богинями».
«Когда у кого-то копье или меч»: Гомер, Илиада.
Однако современный химический анализ: Розелл, «Собачья
слюна: следующее чудодейственное лекарство?»
Собаки столь же эффективны, как и высокотехнологичные
медицинские
тесты:
Макнил,
«Собаки
превосходно
справляются с тестом на обоняние для
обнаружения рака».
Шерсть собаки, приложенная ко лбу: в Парди, ритуал и культ в
Угарите.
«Да наполнится долина их телами»: В книге Миллера и Хейса
« История Древнего Израиля и Иудеи».

384

«Их
трупы
съедят
Древнеближневосточные тексты.

собаки»:

Притчард,

два израильских царя: Иеровоам и Вааша.
«в безумии»: 2 Царств 9:20.
«Мир ли это, Иегу?»: 2 Царств 9:22.
«Какой мир, когда мать твоя, Иезавель, блудит»: 2 Царств 9:22.
«Предательство, Ахазия!»: 2 Царств 9:23.
«Он натянул свой лук со всей силой»: 2 Царств 9:24.
«И его тоже сразите»: 2 Царств 9:27.
«Она накрасила глаза»: 2 Царств 9:30.
«Покажите мне, женщины мои, подобие королевы»: Шекспир,
«Антоний и Клеопатра», акт V, сцена II.
Белый свинцовый порошок: Подробную информацию о
косметике см. в книге Форбса « Исследования древних
технологий».

385

Таблички с изображением «женщины у окна»: фотографии
можно найти в книге Иссерлина « Израильтяне», в книге Табба
« Хананеи», а
также на обложке книги Маккинлея « Переосмысление ее
образа».
«Жизнь моя начинает растворяться, как туман»: В книге
Шуламит Калугай, Нашим (Женщины) (Явне, 1936).
Это мой собственный перевод. Оригинальный текст на иврите
также можно найти в другом переводе в книге
«Феминистские стихи на иврите от древности до наших дней»
под редакцией Кауфман, Хасан-Рокем и Хесс.
«Мир ли это, Зимри?» ( 2 Царств 9:31).
Иегу берет на себя роль обрезчика: Олян, «2 Царств 9:31».
«Свергните её»: 2 Царств 9:33.
«И они сбросили её вниз»: Там же.
«Идите и посмотрите на эту проклятую женщину»: 2 Царств
9:34.

386

«Люди меньше боялись самой смерти»: Бричто, «Родство,
культ, земля и загробная жизнь».
«Да не найдут они пристанища среди теней»: текст с саркофага
царя Эзмуназара в книге Притчарда «Древневосточные
тексты».
«не больше ее, чем голова и ноги ее»: 2 Царств 9:35.
Сегодня хна по-прежнему используется: замечательную
подборку информации о хне можно найти в «Энциклопедии
хны»,
доступной
онлайн
по
www.hennapage.com/henna/encyclopedia/index.htm.

адресу

187–88 «Это слово Господа, когда»: 2 Царств 9:37.
«Вы будете печь ячменные лепешки из человеческого навоза»:
Иезекииль 4:12.
«Они будут навозом на лице земли»: Иеремия 8:12.
«Вот, Я развращу ваше потомство»: Малахия 2:13.
«Ваши дома превратятся в навозную кучу»: Даниил 2:5.

387

«Отвращение, рвота, толчки»: Кристева, «Силы ужаса».

388

9. Вавилон
191–92 «царь множества людей»: Текст Черного обелиска в
книге Миллера и Хейса « История Древнего Израиля
и Иудеи».
«Если вы со Мною, отрубите головы»: 2 Царств 10:6.
«Вы праведны»: 2 Царств 10:9.
«Смотрите на мою ревность к Господу»: 2 Царств 10:16.
«священники и поклонники Ваала»: 2 Царств 10:19.
«Я убил Иорама, сына Ахава»: текст стелы из Дана, также
известной как надпись царя Давида, поскольку она содержит
самое раннее из найденных на данный момент небиблейских
упоминаний о царе Давиде, обнаруженное в Биране и
Наве, «арамейской стеле».
«Они умножают ложь и насилие»: Осия 7:11.
«Отомстить за кровь Изрееля»: Осия 1:4.
«Я воздвиг столб у городских ворот»: текст надписи Саргона в
книге Притчарда «Древневосточные тексты».

389

Более четырех миллионов человек были вынуждены покинуть
свои дома: см. Одед, Массовые депортации.
«У рек Вавилонских»: Псалом 137:1.
«Изгнанники пересекают границы»: так гласит «Разум зимой».
«Нет других богов предо мною»: Исход 20:3.
«Нет бога, кроме Меня»: Исаия 44:6, а также 43:10–11 и 45:5.
Следует отметить, что более поздние главы Исаии,
известные как Второ-Исаия, были написаны в изгнании в VI
веке до н.э. и были добавлены к пророческому тексту.
«Текст был заменен землей»: Смит, «Истоки библейского
монотеизма».
«Мир, полный богов»: Хопкинс, «Мир, полный богов».
Гностические евангелия: к ним относится Евангелие от Марии,
написанное от лица Марии Магдалины.
См. Кинг, Евангелие от Марии Магдалины.
Коренные народы
«Песенные пути».

Австралии:

см.,

например,

Чатвин,

Золотистая ель, почитаемая народом хайда: см. Вайллан,
Золотистая ель.

390

Знаменитая луковица из «Пера Гюнта»: Кокс, «Обольщение
духа». Отсылка к пятому акту, пятой сцене стихотворной
пьесы Генрика Ибсена «Пер Гюнт», в которой герой, очищая
луковицу от кожуры, ищет суть своей личности, но
находит лишь слой за слоем.

391

10. Карфаген
Раввинская мудрость: Подробнее см. Винер, Пророк Илия.
своего рода воспитательное наказание: Хелнер, «Ревностный
дух».
«восстановите колена Израилевы»: Бен Сира/Экклезиастик,
48:10.
«Я пошлю к тебе Илию»: Малахия 4:5.
Иоанн Креститель: Некоторые палестинские христиане
прославляют Илию в другом обличье, отождествляя его со
святым Георгием, святым-всадником, который убил своего
дракона в Рамле, на прибрежной равнине.
между Иерусалимом и Средиземным морем, где Илия
сражался с драконом многобожия.
«Илия воистину будет первым»: Матфея 17:10–13.
«Мы также послали Ильитов»: в Коране, перевод Дауда.
Эль-Хадр: Таинственная фигура Эль-Хадра, также известного
как Иль-Хидр, выступает в роли наставника Моисея
в 18-й суре Корана. Подробнее о его легенде в Палестине см. в
книге Августиновича « Эль-Хадр и пророк Илия».

392

«Его уносит вихрем»: Трибл, «Странная парочка».
Разрушенные бомбардировками руины войны: Тир, все еще
восстанавливающийся после разрушений ливанской
гражданской войны 1975–1990 годов, летом 2006 года снова
подвергся бомбардировкам Армии обороны Израиля
в попытке уничтожить боевиков «Хезболлы».
Карфаген: см., в частности, Авбета, финикийцев и Запад.
Библиография
Аккерман, Сьюзен. «И женщины месили тесто: поклонение
Царице Небесной в Иудее VI века». В книге « Гендер и
различия
в Древнем Израиле», под редакцией
Миннеаполис: Fortress Press, 1989.

Пегги

Л.

Дэй.

———. Под каждым зелёным деревом: народная религия в
Иудее VI века. Атланта: Scholars
Пресс, 1992.
———. Воительница, танцовщица, соблазнительница, царица:
женщины в книгах судей и библейском Израиле. Нью-Йорк:
Дубледей, 1998.

393

Акройд, Питер. «Богини, женщины и Иезавель». В книге «
Образы женщин в древности», под редакцией Эверил Кэмерон
и
Амели Курт. Детройт: Издательство Университета Уэйна, 1983.
Агиар, Сара Эпплтон. «Стерва вернулась: Злые женщины в
литературе».
Карбондейл:
Издательство
Южного
Иллинойского
университета, 2001.
Альстрем, Гёста. Царская администрация и национальная
религия в Древней Палестине. Лейден, Нидерланды: Э. Дж.
Брилл, 1982.
Альбертц, Райнер. История израильской религии в период
Ветхого Завета. Том 1. Луисвилл, Кентукки.
Издательство Westminster John Knox Press, 1994.
Олбрайт, Уильям Ф. Археология и религия Израиля. Балтимор:
Университет Джонса Хопкинса.
Пресс, 1942.

394

Альфа, Кристина Леон. Фантазии о женском зле: динамика
гендера и власти в
Шекспировская трагедия. Ньюарк, Нью-Джерси: Издательство
Делавэрского университета, 2003.
Аллен, Вирджиния М. Роковая женщина: эротическая икона.
Трой, штат Нью-Йорк: Уитстон, 1983.
Алмонд, Габриэль А., Р. Скотт Эпплби и Эммануэль Сиван.
Сильная религия: становление
Фундаментализм во всем мире.
Чикагского университета, 2003.

Чикаго:

Издательство

Андерсон, Фрэнсис И. «Социально-юридические предпосылки
инцидента с Навотом». Журнал библейской литературы 85
(1966).
Эпплер, Дебора. Королева, достойная пира. Диссертация на
соискание степени доктора философии, Университет
Вандербильта, 2004. Доступно онлайн по адресу:
wwwlib.umi.com/dissertations/.
Армстронг, Карен. История Бога:
иудаизма, христианства и ислама.

395

4000-летние

поиски

Нью-Йорк: Баллантайн, 1993.
Этвуд, Маргарет. «Неуклюжие злодейки: проблемы плохого
поведения женщин в…»
«Создание
литературы».
В
www.web.net/owtoad/vlness.htm. 1994.

сети

Интернет:

Обет, Мария Евгения. Финикийцы и Запад: политика, колонии
и торговля. Нью-Йорк.
Издательство Кембриджского университета, 1993.
Аугустинович, Агостино. Эль-Хадр и
Иерусалим: Францисканская типография.

пророк

Илия.

396

1972.
Авигад, Н. «Печать Иезавели». Журнал исследований Израиля
, 14 (1964). Ави-Йона, Майкл.
«Гора Кармель и Бог Баальбека». Журнал исследований
Израиля, том 2 (1952).
Бах, Алиса. Женщины, соблазн и предательство в библейском
повествовании. Нью-Йорк: Cambridge University Press, 1997.
Бали, Денис. «География монотеизма». В книге «Перевод и
понимание Ветхого Завета», под редакцией Гарри
Томаса Франка и Уильяма Л. Рида. Нэшвилл, Теннесси:
Abingdon Press, 1970.
———.
География Библии. Нью-Йорк: Harper and Row, 1974.
Баркай, Габриэль. «Железный век II–III». В книге «Археология
Древнего Израиля», под редакцией Амнона Бен-Тора.
Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 1992.

397

Бич, Элеонора Феррис. «Самарианские слоновые кости,
Марзеах и библейский текст». Библейский археолог.
56; № 2 (1993).
———. «Преобразование иконографии богини в еврейском
повествовании». В книге « Женщины и традиции богинь в
древности и сегодня», под редакцией Карен Л. Кинг.
Миннеаполис: Fortress Press, 1997.
———.
Письма Иезавели: религия и политика в Израиле IX века.
Миннеаполис: Fortress Press, 2005.
Бекинг, Боб. «Только один Бог: о возможных последствиях
библейской теологии». В книге « Только один Бог?: монотеизм
в
Древнем Израиле и почитание богини Ашеры», под редакцией
Боба Бекинга и др. Шеффилд, Великобритания: Sheffield
Academic Press, 2001.
Беллис, Элис Огден. Помощницы, блудницы, героини: женские
истории в еврейской Библии. Луисвилл,
Кентукки: Издательство Westminster John Knox Press, 1994.

398

Бен-Барак, Зафира. «Статус и права гебира». В книге
«Феминистское руководство к Самуилу и… »
Кингс, ред. Аталья Бреннер. Шеффилд, Великобритания:
Sheffield Academic Press, 1994.
Беренсон, Алекс. «После осады город руин, его мертвые
гниют». New York Times, 28 августа.

399

2004.
Берген, Уэсли Дж. «Пророческая альтернатива: Елисей и
израильская монархия». В книге «Илия и Елисей в
социальнолитературной перспективе», под редакцией Роберта
Б. Кута. Атланта: Scholars Press, 1992.
Биллингхерст, Джейн. Соблазнительница: от первых «плохих
девчонок» до женщин, покоряющих вершину. Ванкувер,
Британская Колумбия.
Грейстоун, 2003.
Бингер, Тильда. Ашера: Богини в Угарите, Израиле и Ветхом
Завете. Шеффилд, Великобритания.
Издательство «Sheffield Academic Press», 1997.
Биран, Авраам и Джозеф Навех. «Фрагмент арамейской стелы
из Тель-Дана». Israel Exploration Journal 43 (1993).
Бёрд, Филлис А. Пропавшие без вести и ошибочные
идентификации: женщины и гендер в Древнем Израиле.
Миннеаполис: Fortress Press, 1997.

400

———. «Конец культа проституток-мужчин: литературноисторический и социологический анализ еврейских кадескедесим».
В сборнике материалов Конгресса, Кембридж, 1995
(Пятнадцатый Конгресс Международной организации по
изучению
Ветхого Завета), под редакцией Джона Эдни Эмертона.
Лейден, Нидерланды: Э.Дж. Брилл, 1997.
Бреннер, Аталья, ред. Феминистский справочник по Библии.
Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic.
Пресс, 1993.
———,
Под ред. Феминистского справочника по книгам Самуила и
Кингса. Шеффилд, Великобритания: Sheffield
Academic Press, 1994.
Бричто, Герберт Ханан. «Родство, культ, земля и загробная
жизнь — библейский комплекс». Еврейский союз.
Ежегодник колледжа № 44 (1974).

401

Броннер, Леа. Истории Илии и Елисея как полемика против
поклонения Ваалу. Лейден, Нидерланды: EJ Brill, 1968.
Брюггеманн, Вальтер. Земля: место как дар, обещание и вызов
в библейской вере.
Миннеаполис: Fortress Press, 1977.
Будде, Карл. Религия Израиля в изгнании. Нью-Йорк: Патнам,
1899.
Бернс, Джон Барклай. «Преданный или отступник: собака
(келеб) в Древнем Израиле как символ мужского начала».
Пассивность и извращение». Журнал религии и общества 2
(2000).
Калассо, Роберто. Брак Кадма и Гармонии. Нью-Йорк: Knopf,
1993.
Кэмп, Клаудия В. «1 и 2 Царств». В книге «Комментарии к
Библии для женщин», под редакцией Кэрол А. Ньюсом и
Шэрон Х. Ринге. Луисвилл, Кентукки: Westminster Press, 1992.
———. «Странная женщина из Притчей: исследование
феминизации и обожествления зла в библейской мысли». В
книге « Женщины и традиции богинь в древности и сегодня»,
под редакцией Карен Л. Кинг.
Миннеаполис: Fortress Press, 1997.

402

———. Мудрая, странная и святая: Странная женщина и
создание Библии. Шеффилд,
Великобритания: Sheffield Academic Press, 2000.
Кэмпбелл, Джозеф. Герой с тысячью лиц. Нью-Йорк: Пантеон,
1949.
Кармоди, Дениз Ларднер. Библейская женщина: современные
размышления о библейских текстах.
Бельвиль, Мичиган: Crossroad, 1988.
Кассуто, Умберто. Богиня Анат:
патриархальной эпохи. Иерусалим:

ханаанские

эпосы

Magnes Press, 1971.
Кавендиш, Ричард. Силы зла в западной религии, магии и
народных верованиях. Нью-Йорк.
Патнэм, 1975.
Чатвин, Брюс. Песенные пути. Нью-Йорк: Viking, 1987.
Клеман, Катрин, и Юлия Кристева. Женское и священное.
Нью-Йорк: Издательство Колумбийского университета,

403

2001.
Клайн, Эрик Х. Битвы Армагеддона: Мегиддо и долина
Изреель от бронзового века до ядерного века. Чикаго:
Издательство Мичиганского университета, 2000.
Коллингвуд, Р.Г. Идея истории. Нью-Йорк: Clarendon Press,
1946.
Кут, Роберт. «Яхве вспоминает Илию». В книге «Традиции в
трансформации: поворотные моменты в библейской
вере», под редакцией Баруха Хальперна и Джона Д. Левенсона.
Уинона-Лейк, Индиана: Eisenbrauns, 1981.
———. Илия и Элиша в социолитературной перспективе.
Атланта: Scholars Press, 1992.
Кокс, Харви. Соблазн духа: использование и злоупотребление
народной религией. Нью-Йорк.
Саймон и Шустер, 1973.
Кросс, Фрэнк Мур. Ханаанская мифология и еврейский эпос:
Очерки по истории религии
Израиль. Кембридж, Массачусетс: Издательство Гарвардского
университета, 1973.

404

Кумон, Франц. Восточные религии в римском язычестве. НьюЙорк: Довер, 1956.
Дэй, Джон. Яхве и боги и богини Ханаана. Шеффилд,
Великобритания: Шеффилдский академик.
Пресс, 2000.
Дей, Пегги Л., ред. Гендер и различия в Древнем Израиле.
Миннеаполис: Fortress Press, 1989.
де Во, Ролан. Библия и Древний Ближний Восток. Нью-Йорк:
Даблдей, 1971.
Дийкстра, Брам. Злые сёстры: угроза женской сексуальности и
культ мужественности. Нью-Йорк.
Кнопф, 1996.
Дийкстра, Мейнарт. «Эль, Бог Израиля — Израиль, народ
Яхве» и «Женщины и религия в Ветхом Завете». В книге
« Единственный Бог?: Монотеизм в Древнем Израиле и
почитание богини Ашеры», под редакцией Боба Бекинга и др.
Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic Press, 2001.
Эйзенштадт, С.Н., ред. Происхождение и многообразие
цивилизаций осевого века. Олбани: Издательство SUNY.

405

1986.
Элиаде, Мирча. Священное и мирское: Природа религии. НьюЙорк: Harper and Row.

406

1961.
Эксам, Дж. Шерил. Замысел, съемка и живопись: культурные
представления о библейских женщинах.
Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic Press, 1996.
Фанон, Франц. Несчастные земли. Нью-Йорк: Grove Press,
1965.
Фьюэлл, Данна Нолан и Дэвид М. Ганн. Гендер, власть и
перспективы. Нэшвилл, Теннесси: Abingdon Press, 1993.
Финкельштейн, Израиль, и Нил Ашер Силберман. Библия,
обнаруженная археологами: новое видение древнего Израиля и
происхождения его священных текстов. Нью-Йорк: Саймон и
Шустер, 2001.
Фишер, Э. Дж. «Культовая проституция на Древнем Ближнем
Востоке? Переоценка». Библейская теология
Бюллетень 6 (1976).
Фицджеральд, А. «Мифологический контекст представления
Иерусалима как царицы и
«Ложное поклонение как прелюбодеяние». Католический
библейский ежеквартальный журнал, стр. 34 (1972).

407

Флеминг, Даниэль Э. Возведение верховной жрицы Ваала в
Эмаре: взгляд на древнюю Сирию.
Религия. Атланта: Scholars Press, 1992.
Фонтен, Кэрол. «Телица из твоей ясли: о богинях и положении
женщин на древнем Ближнем Востоке». В книге
«Удовольствие
от ее текста: феминистские
исторических текстов», под ред.

прочтения

библейских

Элис Бах. Филадельфия: Trinity Press, 1990.
Форбс, Р. Дж. Исследования древних технологий. Том 3.
Лейден, Нидерланды: EJ Brill, 1955.
Фрейзер, сэр Джеймс. Золотая ветвь: исследование
сравнительного религиоведения. Нью-Йорк: Макмиллан.
1911 год.
Фридман, Ричард Эллиот. Кто написал Библию? Нью-Йорк:
Summit Books, 1987.
Фрост, Стэнли Б. «Суд над Иезавелью, или над женщиной,
которой причинили зло». Теология сегодня, 20, № 4 (1964).

408

Фраймер-Кенски, Тиква. Вслед за богинями: женщины,
культура и библейские мотивы.
Трансформация языческого мифа. Нью-Йорк: Free Press, 1992.
———. Чтение о женщинах Библии. Нью-Йорк: Schocken,
2002.
Гейнс, Джанет Хоу. Музыка в старых костях: Иезавель сквозь
века. Карбондейл: Издательство Южно-Иллинойсского
университета, 1999.
Жирар, Рене. Насилие и священное. Балтимор: Издательство
Университета Джона Хопкинса, 1977.
———. «Порождающее возложение вины». В книге
«Насильственные истоки: Уолтер Буркерт, Рене Жирар и
Джонатан З. Смит
о ритуальных убийствах и формировании культуры», под
редакцией
Роберта
Г.
Хамертона-Келли.
Стэнфорд,
Калифорния:
Издательство Стэнфордского университета, 1987.
Гнузе, Роберт Карл. Нет других богов: Возникновение
монотеизма в Израиле. Шеффилд, Великобритания: Sheffield
Academic Press, 1997.

409

Гудфренд, Элейн Адлер. «Может ли слово келеб во
Второзаконии 23:19 действительно относиться к собаке?» В
книге
« Гранаты и золотые колокольчики: исследования библейских,
еврейских и ближневосточных ритуалов, законов и
литературы», под редакцией Дэвида П. Райта, Дэвида Ноэля
Фридмана и Ави Хурвица. Уинона-Лейк, Индиана:
Eisenbrauns, 1995.
Готтвальд, Норман К. Все царства земли: израильские
пророчества и международные отношения.
Отношения на Древнем Ближнем Востоке. Нью-Йорк: Harper
and Row, 1964.
Грей, Джон. Первая и Вторая книги Царств: комментарий.
Филадельфия: Westminster Press, 1970.
Гринберг, Моше. «О политическом использовании Библии в
современном Израиле: критическое осмысление». В книге
« Гранаты и золотые колокольчики: исследования библейских,
еврейских и ближневосточных ритуалов, права и
литературы», под редакцией Дэвида П. Райта, Дэвида Ноэля
Фридмана и Ави Хурвица. Уинона-Лейк, Индиана:
Eisenbrauns, 1995.
Гросс, Беверли. «Сука». Salmagundi 162 (1994).

410

Грубер, Майер И. «Женщины в древнем Леванте». В книге «
Роль женщин в древних цивилизациях: А».
Справочное руководство, под редакцией Беллы Виванте.
Уэстпорт, Коннектикут: Greenwood Press, 1999.
Хакетт, Джо Энн. «Может ли сексистская модель освободить
нас? — Древневосточные богини плодородия».
Журнал феминистских исследований в религии 5 (1989).
Хэдли, Джудит. «От богини к литературному конструкту». В
книге «Феминистское руководство по чтению Библии:
подходы, методы и стратегии», под редакцией Атальи Бреннер
и Кэрол Фонтейн. Шеффилд, Великобритания:
Sheffield Academic Press, 1997.
Халперн, Барух. Тайные демоны Давида: Мессия, Убийца,
Предатель, Царь. Гранд-Рапидс, Мичиган.
Эрдманс, 2001.
———.
Первые историки: Еврейская
Франциско: Harper and Row.

411

Библия

история.

Сан-

1988.
———. «„Более бодрящие трубки, чем поэзия“: развитие
израильского монотеизма». В книге «Иудейские взгляды на
древний Израиль», под редакцией Якоба Нойснера, Баруха А.
Левина и Эрнеста С. Фрерихса.
Миннеаполис: Fortress Press, 1987.
Хаузер, Алан Дж., и Рассел Грегори. От Кармеля до Хореба:
Илия в кризисе. Шеффилд, Великобритания.
Издательство «Sheffield Academic Press», 1990.
Хайдер, Джордж К. Культ Молека: переоценка. Шеффилд,
Великобритания: JSOT Press, 1985.
Хелнер, Мелила. «Ревностный дух в Зохаре» (на иврите). В
книге «Элу вэ-Элу». Центр непрерывного образования.
Образование в области прогрессивного иудаизма в Израиле,
1996 год.
Герм, Герхард. Финикийцы: Пурпурная империя древнего
мира. Лондон: Виктор.
Голланц, 1975.

412

Геродот. История. Пер. А. Д. Годли. Кембридж, Массачусетс:
Издательство Гарвардского университета, 1920.
Хилл, Скотт Д. «Местный герой в Палестине в сравнительной
перспективе». В книге «Илия и Елисей в… »
Социолитературная перспектива, под ред. Роберта Б. Кута.
Атланта: Scholars Press, 1992.
Хиллерс, Делберт Р. Завет: История библейской идеи.
Балтимор: Университет Джона Хопкинса.
Пресс, 1969.
Хиллман, Джеймс. О паранойе. Даллас: Spring Publications,
1986.
Холладей, Джон С., младший. «Ассирийское государственное
управление и пророки Израиля». В книге «Пророчества в
Израиле», под ред.
Дэвид Л. Петерсен. Миннеаполис: Fortress Press, 1987.
Гомер. Илиада. Пер. Роберт Фицджеральд. Нью-Йорк: Anchor,
1974.
Хук, С. Х., ред. Миф и ритуал: Очерки о мифе и ритуале евреев
в контексте
Культурные модели Древнего Востока. Нью-Йорк: Oxford
University Press, 1933.

413

Хукс, Стивен М. Священная проституция в Израиле и на
Древнем Ближнем Востоке. Диссертация на соискание степени
доктора философии (иврит).
Юнион-колледж, Цинциннати, 1985 год.
Хопкинс, Кит. Мир, полный богов: Странный триумф
христианства. Нью-Йорк: Free Press.

414

2000.
Хантингтон, Сэмюэл П. Столкновение цивилизаций
переустройство мирового порядка. Нью-Йорк.

Саймон и Шустер, 1996.
Иссерлин, Б.С. Дж. Израильтяне. Миннеаполис: Fortress Press,
2001.
Джексон, Ральф. Врачи и болезни в Римской империи. Норман:
Университет Оклахомы.
Пресс, 1988.
Джуэтт, Роберт, и Джон Шелтон Лоуренс. Капитан Америка и
крестовый поход против зла: дилемма фанатичного
национализма. Гранд-Рапидс, Мичиган: Эрдманс, 2003.
Иосиф Флавий. Еврейские древности. Пер. Х. Сент-Дж.
Теккерей и Ральф Маркус. Кембридж, Массачусетс:
Издательство
Гарвардского университета, 1998.
Кауфман, Ширли, Галит Хасан-Рокем и Тамар С. Хесс.
Еврейские феминистские стихи из
От античности до наших дней. Нью-Йорк: Feminist Press при
Городском университете Нью-Йорка, 1999.

415

Кауфман, Йехезкель. Религия Израиля. Чикаго: Издательство
Чикагского университета, 1960.
Казандзакис, Никос. Путешествие. Тр. Феми Василс и Теодора
Василс. Бостон: Литтл, Браун,

416

1975.
Кинг, Карен Л. Евангелие от Марии Магдалины: Иисус и
первая женщина-апостол. Санта-Роза.
Калифорния: Поулбридж, 2003.
Кирш, Джонатан. Блудница на обочине дороги: Запретные
библейские истории. Нью-Йорк.
Баллантайн, 1998.
———. Бог против богов: История войны между монотеизмом
и политеизмом. Нью-Йорк: Viking Compass, 2004.
Кляйн, Эдвард. Правда о Хиллари. Нью-Йорк: Sentinel, 2005.
Кох, Клаус. Пророки, том 1:
Миннеаполис: Fortress Press, 1983.

Ассирийский

период.

Коран. Пер. Н. Дж. Дауд. Нью-Йорк: Penguin, 1956.
Корпель, Марьо К.А. Разлом в облаках: описания
божественного на языках угарит и иврит. Мюнстер, Германия:
UgaritVerlag, 1990.
———. «Ашера за пределами Израиля». В книге
«Единственный Бог?: Монотеизм в Древнем Израиле и
почитание

417

богини Ашеры», под редакцией Боба Бекинга и др. Шеффилд,
Великобритания: Sheffield Academic Press, 2001.
Кракауэр, Джон. Под знаменем небес: история жестокой веры.
Нью-Йорк: Даблдей, 2003.
Кристева, Юлия. Сила ужаса: Очерк об отвращении. НьюЙорк: Издательство Колумбийского университета.

418

1982.
———. Новые болезни души. Нью-Йорк: Издательство
Колумбийского университета, 1995.
Лакофф, Джордж. Моральная политика: как мыслят либералы
и
консерваторы.
Чикаго:
Издательство
Чикагского
университета,

419

1996.
———.
Не думайте о слоне. Уайт-Ривер-Джанкшен, Вермонт: ЧелсиГрин, 2004.
Лакофф, Джордж, и Марк Джонсон. Метафоры, которыми мы
живем. Чикаго: Издательство Чикагского университета.

420

1980.
Ланг, Бернхард. Монотеизм и пророческое меньшинство: очерк
по библейской истории и
Социология. Уинона-Лейк, Индиана: Эйзенбраунс, 1983.
———. «Нет Бога, кроме Яхве! Происхождение и характер
библейского монотеизма». В книге «Монотеизм», под
редакцией
Клода Жеффре и Жан-Пьера Жоссуа. Серия «Концилий».
Эдинбург, Шотландия: T&T Clark, 1985.
———. Мудрость и Книга Притчей:
еврейской богини. Кливленд, Огайо:

переосмысление

Pilgrim Press, 1986.
Ланг, Грэм, и Вивьен Ли. «Фундаменталистская идеология,
институты и государство: формальный анализ». В книге
«Религиозный фундаментализм в современном мире:
критические социальные и политические вопросы», под
редакцией
Сантоша К. Саха. Нью-Йорк: Lexington Books, 2004.

421

Лич, Эдмунд. Книга Бытия как миф и другие эссе. Лондон:
Джонатан Кейп, 1969.
———. «Антропологические подходы к изучению Библии в
XX веке». В книге « Структуралистские интерпретации
библейского
мифа » Эдмунда Лича и Д. Алана Эйкока. Нью-Йорк:
Cambridge University Press, 1983.
Лейт, Мэри Джоан Винн. «Стих и перевернутое повествование:
Преображение женщины, Израиля, в книгах Осии 1–3». В
книге «Гендер и различия в Древнем Израиле», под редакцией
Пегги Л. Дэй. Миннеаполис: Fortress Press, 1989.
Липински, Э., ред. Финикия и Библия. Лёвен, Бельгия: Peeters
Press, 1991.
Ловенталь, Л. Дж. А. «Пальмы Иезавели». Фольклор 83 (1972).
МакНил, Уильям Х. «Фундаментализм и мир 1990-х годов». В
книге « Фундаментализм и общество», под редакцией Мартина
Э. Марти и Скотта Эпплби. Чикаго: Издательство Чикагского
университета, 1993.
Маргалит, Гофониил. «Келабим Ахава». Ветус Тестатум 34
(1984).

422

Марко, Гленн Э. Финикийцы.
Британского музея, 2000.

Лондон:

Издательство

Марсман, Хенни Дж. Женщины в Угарите и Израиле: их
социальное и религиозное положение в контексте Древнего
Ближнего Востока. Лейден, Нидерланды: EJ Brill, 2003.
Марти, Мартин Э. «Основы фундаментализма». В книге
«Фундаментализм в сравнительной перспективе», под
редакцией
Лоуренса Каплана. Амхерст: Издательство Массачусетского
университета, 1992.
Марти, Мартин Э., и Ф. Скотт Эпплби (ред.). Фундаментализм
и общество. Чикаго: Издательство Чикагского университета,

423

1993.
Мейсфилд, Джон. «Дочь короля». В сборнике «Стихотворные
пьесы». Нью-Йорк: Макмиллан, 1925.
Маккинлей, Джудит Э. Переосмысление ее образа: библейские
женщины в постколониальном контексте. Шеффилд,
Великобритания: Sheffield Phoenix Press, 2004.
Макнил, Дональд Г., младший. «Собаки отлично справляются
с тестом на обоняние для выявления рака». New York Times, 17
января.

424

2006.
Мейерс, Кэрол. Открытие Евы: Древние израильские женщины
в контексте. Нью-Йорк: Oxford University Press,

425

1988.
Майлз, Джек. Бог: Биография. Нью-Йорк: Knopf, 1995.
Миллер, Дэвид Л. Новое политеизм: возрождение богов и
богинь. Даллас: Спринг.
Публикации, 1981.
Миллер, Дж. Максвелл и Джон Х. Хейс. История Древнего
Израиля и Иудеи. Филадельфия.
Издательство «Вестминстер Пресс», 1986.
Митчелл, Т. К. Библия в Британском музее: интерпретация
свидетельств. Лондон: Издательство Британского
музея, 1988.
Москато, Сабатино, изд. Финикийцы. Нью-Йорк: Риццоли,
1999.
Нааман, Н. «Исторические и литературные заметки о
раскопках Тель-Изрееля». Тель-Авив 24 (1997).
Напье, Б.Д. «Омриды Изрееля». Ветус Заветум 9 (1959).
Нидич, Сьюзен. Война в еврейской Библии: исследование
этики насилия. Нью-Йорк: Oxford University Press, 1993.

426

———. Устный мир и письменное слово: Древнеизраильская
литература. Луисвилл, Кентукки: Westminster John
Knox Press, 1996.
Одед, Бустенай. Массовые депортации и депортированные в
Новоассирийской империи. Висбаден.
Германия: Людвиг Райхерт Верлаг, 1979.
Оден, Роберт А., младший. Библия
теологическая традиция и альтернативы ей.

без

теологии:

Сан-Франциско: Harper and Row, 1987.
Олян, Саул М. «Хасалом». Католический
ежеквартальный журнал , 46 (1984).

библейский

———.
«2 Царств 9:31 — Иегу и Зимри». Harvard Theological Review
78 (1985).
———.
Ашера и культ Яхве в Израиле. Атланта: Scholars Press, 1988.
———.

427

Библейский траур: ритуальные и социальные аспекты. НьюЙорк: Oxford University Press.

428

2004.
Орнан, Таллай. «Богиня Гула и ее собака». Израильские
музейные исследования по археологии 3 (2004).
Отто, Рудольф. Идея святого: исследование нерационального
фактора в идее святого.
Божественное и его отношение к рациональному. Нью-Йорк:
Oxford University Press, 1970.
Парди, Деннис. Ритуалы и культ в Угарите. Лейден,
Нидерланды: EJ Brill, 2002.
Пардес, Илана. Контртрадиции в Библии: феминистский
подход. Кембридж, Массачусетс: Издательство
Гарвардского университета, 1992.
Паррот, Андре. Самария: столица Израильского царства. НьюЙорк: Философская библиотека.
1955 год.
Фетерсон,
Гейл.
Призма
проституции.
Амстердам:
Издательство Амстердамского университета, 1996.
Пиппин, Тина. Смерть и желание: риторика гендера в
Апокалипсисе Иоанна. Луисвилл, Кентукки.
Издательство Westminster John Knox Press, 1992.

429

———. «Иезавель в новом обличье». В книге «Феминистское
руководство по книгам Самуила и Царей», под редакцией
Атальи.
Бреннер. Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic Press,
1994.
Померой, Сара Б. Богини, шлюхи, жены и рабыни: женщины в
классической античности. Нью-Йорк: Шокен, 1975.
Притчард, Джеймс Б., ред. Древневосточные тексты,
относящиеся к Ветхому Завету. Принстон, Нью-Джерси.
Издательство Принстонского университета, 1969.
Квик, Кэтрин С. «Последний смех Иезавели: риторика
нечестивых женщин». Женщины и язык 16 (1993).
Кутб, Сайид. Вехи. Карачи: Международное исламское
издательство, 1981.
Рабан, Джонатан. Моя священная война: Репортажи с тыла.
Нью-Йорк: New York Review of
Книги, 2006.
Рабинович, Авраам. «Отбрасывание прошлого». «Джерузалем
пост», 24 декабря 1999 г.

430

Рейсснер, Джордж Эндрю, Кларенс Стэнли Фишер и Дэвид
Гордон Лайон. Гарвардские раскопки в Самарии.
Кембридж,
Массачусетс:
университета, 1924.

Издательство

Гарвардского

Ренан, Эрнест. Миссия де Фениси. Париж: Imprimerie
Nationale, 1874.
Рентерия, Тамис Хувер. «Истории об Илии и Елисее:
социокультурный анализ пророков и народа в Израиле IX века
до н.э.». В книге « Илия и Елисей в социолитературной
перспективе», под ред.
Роберт Б. Кут. Атланта: Scholars Press, 1992.
Ричардсон, Алан, ред. Теологическая книга Библии. НьюЙорк: Макмиллан, 1951.
Риддл, Максвелл. Собаки сквозь историю. Эджвотер, Флорида:
Denlinger’s, 1987.
Рингдал, Нильс Йохан. Любовь на продажу: Всемирная
история проституции. Нью-Йорк: Grove Press, 2004.
Роббинс, Том. Худые ноги и все такое. Нью-Йорк: Bantam,
1990.
Робинс, Дениз. Иезавель. Лондон: Ходдер и Стоутон, 1977.
Рофе, Александр. Пророческие истории. Иерусалим: Magnes
Press, 1988.

431

———. «Виноградник Навуфея: происхождение и послание
истории». Ветус Заветум 38
(1988).
Роллин, Сью. «Женщины и колдовство в древней Ассирии». В
книге «Образы женщин в древности», под редакцией…
Эверил Кэмерон и Амели Курт. Детройт: Издательство
Университета Уэйна, 1983.
Розелл, Нед. «Собачья слюна: следующее чудодейственное
лекарство?» Аляскинский научный форум, 11 мая 1995 г.;
онлайн.
на сайте www.gi.alaska.edu/ScienceForum/ASF12/1234.htm.
Рушди, Салман. Позор. Нью-Йорк: Knopf, 1983.
Рутвен, Мализ. Фундаментализм: В поисках смысла. НьюЙорк: Oxford University Press.

432

2004.
Саид, Эдвард. Ориентализм. Нью-Йорк: Vintage, 1979.
———. «Разум зимой: размышления о жизни в изгнании».
Harper’s, сентябрь 1984 г.
Шварц, Ханс. Зло: историческая и теологическая перспектива.
Миннеаполис: Fortress Press.

433

1995.
Шварц, Регина М. Проклятие Каина: Жестокое наследие
монотеизма. Чикаго: Издательство Чикагского университета,

434

1997.
Септуагинта. Пер. Ланселот К. Л. Брентон. Лондон: Багстер,
1851.
Шохам, Маттитияху. Тир и Иерусалим (на иврите). Израиль:
Двир, 1933.
Силберман, Нил Ашер. Небесные силы: Раскрывая тайную
историю Каббалы. Нью-Йорк: Grosset/Putnam, 1998.
Силберман, Нил Ашер и Дэвид Смолл (ред.). Археология
Израиля: конструирование прошлого.
Интерпретация настоящего.
Sheffield Academic Press, 1997.

Шеффилд,

Великобритания:

Слотер, Фрэнк. Проклятие Иезавели: Роман о библейской
царице зла. Нью-Йорк.
Дубледей, 1961.
Слотки, И. В. Кингс: еврейский текст и английский перевод.
Бруклин, Нью-Йорк: Soncino Press, 1950.
Смит, Кэрол. «Царство в Израиле». В книге « Царь и Мессия в
Израиле и Древнем Ближнем Востоке», под ред.
Джон Дэй. Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic
Press, 1998.

435

Смит, Дэниел Л. Религия безземельных: социальный контекст
вавилонского изгнания.
Блумингтон, Индиана: Мейер-Стоун, 1989.
Смит, Джордж Адам. Историческая география Святой Земли.
Лондон: Ходдер и
Стоутон, 1894 год.
Смит, Марк С. Ранняя история Бога: Яхве и другие божества в
Древнем Израиле. Сан
Сан-Франциско: HarperSanFrancisco, 1990.
———.
Угаритский цикл Баала. Лейден, Нидерланды: EJ Brill, 1994.
———.
Истоки библейского монотеизма: политеистическое прошлое
Израиля и угаритская культура.
Тексты. Нью-Йорк: Oxford University Press, 2001.
———.

436

Воспоминания о Боге: история, память и опыт божественного
в Древнем Израиле. Миннеаполис: Fortress
Press, 2004.
Смит, Мортон. Палестинские партии
сформировавшие Ветхий Завет. Нью-Йорк:

политика,

Издательство Колумбийского университета, 1971.
Смит, У. Робертсон. Лекции о религии семитов. Эдинбург,
Шотландия: Блэк, 1889.
Стерн, Джессика. Террор во имя Бога: почему религиозные
боевики убивают. Нью-Йорк: HarperCollins.

437

2003.
Стрит, Гейл Коррингтон. Странная женщина: власть и секс в
Библии. Луисвилл, Кентукки.
Издательство Westminster John Knox Press, 1997.
Таппи, Рон Э. Археология израильской Самарии. Том 2.
Гарвардские семитские исследования № 44. Атланта: Scholars
Press, 1992.
Тарлин, Ян. «К «женскому» прочтению цикла об Илии:
идеология и гендер в интерпретации 1 Царств 17–19, 21 и 2
Царств 1–2, 18». В книге «Феминистское руководство по
книгам Самуила и Царств», под редакцией Атальи
Бреннер. Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic Press,
1994.
Туброн, Колин. Холмы Адониса: Путешествие по Ливану.
Бостон: Литтл, Браун, 1968.
Тиффани, Шэрон и Кэтлин
исследование антропологии

Адамс.

Дикая

женщина:

Идея. Нью-Йорк: Шенкман, 1985.

438

Тумбс, Лоуренс Э. «Когда сталкиваются религии:
противостояние Яхве и Ваала». В книге «Противостояние Яхве
и Ваала
и другие исследования по библейской литературе и
археологии», под редакцией Джулии М. О’Брайен и Фреда Л.
Хортона-младшего. Льюистон, штат Нью-Йорк: Mellen Biblical
Press, 1995.
Трибл, Филлис. Бог и риторика сексуальности. Миннеаполис:
Fortress Press, 1978.
———. «Странная парочка: Илия и Иезавель». В книге «Из
рая: женщины-писательницы о Библии», под редакцией
Кристины Бухманн и Селины Шпигель. Нью-Йорк: Fawcett
Columbine, 1994.
———. «Экзегеза для рассказчиков и других незнакомцев».
Журнал библейской литературы, 114, № 1.
(1995).
Табб, Джонатан Н. Хананеи.
Британского музея, 1998.

Лондон:

Издательство

Уэлингер, Кристоф. «Антропоморфные культовые статуи в
Палестине железного века и поиски культовых образов
Яхве». В книге «Образ и книга: иконические культы,
аниконизм и возникновение книжной религии в Израиле и

439

Древнем Ближнем Востоке», под редакцией Карела ван дер
Тоорна. Лёвен, Бельгия: Издательство Peetrs, 1997.
Уффенхаймер, Бенджамин. «Миф и реальность в Древнем
Израиле». В книге «Происхождение и многообразие
цивилизаций осевого века», под ред. С.Н. Айзенштадта.
Олбани: SUNY Press, 1986.
———. Ранние пророчества в Израиле. Иерусалим: Magnes
Press, 1999.
Уссишкин, Давид. «Изреель, Самария и Мегиддо: царские
центры Омри и Ахава». В сборнике материалов Конгресса,
Кембридж, 1995 (Пятнадцатый Конгресс Международной
организации по изучению Ветхого Завета), под ред. Джона
Эдни Эмертона. Лейден, Нидерланды: EJ Brill, 1997.
Уссишкин, Давид, и Джон Вудхед. «Раскопки в Тель-Изрееле
1990–1991 гг.». Тель-Авив 19
(1992).
———. «Раскопки в Тель-Изрееле 1992–1993 гг.». Левант 26
(1994).
———. «Раскопки в Тель-Изрееле 1994–1996 гг.». Тель-Авив
24 (1997).
Вайллан, Джон. Золотая ель: правдивая история мифа, безумия
и жадности. Нью-Йорк: Нортон.

440

2005.
ван дер Тоорн, Карел. От колыбели до могилы: роль религии в
жизни израильтянки и вавилонянки. Шеффилд,
Великобритания: JSOT Press, 1994.
Веси-Фитцджеральд, Брайан. Домашняя собака: Введение в ее
историю. Лондон: Routledge and
Кеган Пол, 1957.
Вризен, Карел Дж. Х. «Археологические следы культа в
Древнем Израиле». В книге « Единственный Бог?: Монотеизм
в
Древнем Израиле и почитание богини Ашеры», под редакцией
Боба Бекинга и др.
Шеффилд, Великобритания: Sheffield Academic Press, 2001.
Уайт, Марша С. Легенды об Илии и переворот Иегу. Атланта:
Scholars Press, 1997.
Винер, Аарон. Пророк Илия в развитии иудаизма: глубинное
психологическое исследование.
Лондон: Routledge and Kegan Paul, 1978.
Визель, Эли. Пять библейских портретов. Нотр-Дам, Индиана:
Издательство Университета Нотр-Дам, 1981.

441

Йи, Гейл А. Бедные изгнанные дети Евы: женщины как зло в
еврейской Библии. Миннеаполис:
Издательство «Фортресс Пресс», 2003.
Иерусалимский, Йосеф Хаим. Захор: Еврейская история и
еврейская память. Сиэтл: Университет.
Washington Press, 1982.
ЗАМЕТКА ОБ АВТОРЕ
Лесли Хэзлтон — автор трёх получивших признание книг о
Ближнем Востоке: «Израильские
женщины», «Там, где ревет гор» и «Иерусалим, Иерусалим».
Её последняя книга — «Мария:
биография Девы Марии, основанная на плоти и крови».
Бывший психолог, она работала
корреспондентом в Израиле для журнала Time , а также писала
о политике Ближнего Востока для
The New York Times, Esquire, Vanity Fair, The Nation, The New
Republic, The New York Review of Books
и других изданий. Она живёт в Сиэтле, штат Вашингтон.

442