ЛИТЕРАТУРНО-
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО-
ПОЛИТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНИК
СОЮЗА
ПИСАТЕЛЕЙ
СССР
ЮНОСТЬ
Журнал
основан
в
1955
году
И 3ДАТЕЛЬСТВО
«ПРАВД А»
МОСКВА

Виталий
СЕВАСТЬЯНОВ
Н1Ш
«МЫ ПОЗДРАВИЛИ РЕБЯТ С
УДАЧНЫМ СТАРТОМ И ПОЖЕ-
ЛАЛИ УДАЧНОЙ СТЫКОВКИ,
ОНИ НАЗВАЛИ НАС КОСМИЧЕ-
СКИМИ ДОЛГОЖИТЕЛЯМИ...»
(16 июля '1975 г. Среда, 55-е сутки полета.
Разговор с «Союзом»)
Эти короткие записи я обычно делал перед
сном, примостившись в переходном отсеке пашей
станции, около иллюминатора. «Салют-4» плывет
над Атлантикой, над Африкой, а я, зафиксировав
на коленях тетрадку и найдя локтю опору, выво-
жу в дневнике неровные буквы. Я не сразу научил-
ся писать в невесомости — первое время все на
ши движения были недостаточно координированы
Иногда, отпустив ручку и позволив ей свободно
плавать около тетрадки — ручка была на резинке
которую я прищепкой крепил к тетрадке, — я
смотрел в иллюминатор. Так прервешься, подума
ешь — и опять берешься за ручку. Писать ею,
кстати, было очень удобно — стоило лишь без
всякого нажима дотронуться до бумаги. Пасту вы
талкивал сдавленный воздух.
Я собирался вести дневник с первого дня полета,
но поначалу меня хватало лишь, чтобы сделать пе-
ред сном необходимую запись в бортовогЪ журнал.
Но на четырнадцатые сутки полета я собрался,
наконец, с силами и принялся за дневник.
6 июня 1975 г.
14-е сутки полета.
СЕГОДНЯ МЕДИЦИНСКИЙ ДЕНЬ
...Вот мы и обследовались целый день: в покое и
при нагрузке (на велоэргометре и с использованием
вакуумных костюмов)... Самочувствие обоих хоро-
шее. Так определили с Земли медики. Мы тоже так
оцениваем свое состояние.
Сегодня наблюдали совершенно удивительное явле-
ние — ПЫЛЕВУЮ БУРЮ. Тянулась она на несколько
сотен км.
А перед тем, как подойти к Аралу, находясь где-
то над Прагою, наблюдал слева всю Балтику, спра-
ва — все Черное море и вся Турция, Каспий весь,
Волга вся и Поволжье, а сзади вся Европа — от Пире-
неев и Англии. Видно половину Италии.
Петр на мой крик восторга приплыл в переходной
отсек и был поражен этим чудом МАКРОВЗГЛЯДА.
Да, это чудо!
Издательство «Правда», «Юность»
1!->

7 июня 1975 г.
Суббота, 15-е сутки полета.
АСТРОФИЗИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
...Земля нам сегодня сказала, что мы пролетели
что-то около 9 миллионов км. Много! Но это очень
мало, если, например, летишь на Марс.
Пройдет время, и кто-нибудь вот так же, как и
мы, пойдет на космическом корабле к Марсу. Земля
так же с напряжением будет следить за полетом, по-
могать, управлять. Но в полете они будут ОДНИ, бу-
дут оторваны от Земли и медленно, медленно (сутки
за сутками) с громадной по земным понятиям скоро-
стью они будут лететь к Марсу.
Мне, вероятно, уже не придется участвовать в
этом полете. Состарюсь. Но... Вот бы потопать по
Марсу!
12 июня 1975 г.
Четверг, 20-е сутки полета.
ВЫХОДНОЙ ДЕНЬ
Ждешь его долго, проходит он мгновенно.
Проспал я сегодня 13 часов, не просыпаясь. Про-
снулся с щемящим чувством грусти. Мне приснился
ДОЖДЬ — там, на Земле.
— Петя, а ты помнишь шум дождя? — спросил я.
— Забыл уже,— сказал он и задумался.
Я в ближайшем сеансе радиосвязи с Землей расска-
зал им о дожде. Они отреагировали просто:
— У нас вчера здесь прошел такой хороший
дождь, грозовой, что и сегодня им пахнет.
Да, не скоро еще придет время, когда мне удастся
помокнуть под дождем.
До чего удивительна земная природа, до чего она
разнообразна в своих проявлениях! Вот и дождь есть,
и мороз, солнце и жара, и осень.
А здесь все не так.
Сегодня на иллюминаторе, обращенном в сторону
от Солнца (мы шли в ориентированном полете), я
увидел кристаллики льда на внутренней поверхности
среднего стекла. Эти кристаллы были совсем иные.
Они были асимметричны — с центральной кавер-
ной, похожей на кратер вулкана. И вообще были по-
хожи на инвалидов из чудесного мира земных кри-
сталлов.
Выглядели какими-то пауками-циклопами.
Петр Климук ступил на Землю первым. Его перео-
девали, а я в это время еще возился с бортовыми
системами корабля. Потом и я вышел. Тут нас и
сфотографировали. Это наш первый снимок после
посадки.
3

И я вспомнил наш снег, нашу РУССКУЮ ЗИМУ,
натертые снегом щеки, пьянящий воздух — это не
здешняя смесь газов...
И захотелось домой.
Я подавил это чувство и вновь стал исследователем.
Взял бортовой журнал, зарисовал все это чудо-страх,
позвал Петра, и мы сфотографировали эти кристал-
лы. Мы спешили, потому что уже поворачивались на
Солнце, и они должны были вскоре растаять.
Затем мы с Петром прибирали нашу станцию, наш
дом. Наводили порядок, пылесосили, чистили, вклю-
чили все противопыльные фильтры. Петр пытался
ездить на пылесосе, но тяга его оказалась малой.
Земля нам в честь выходного дня подбросила
зксперимент со связью, и пролетел наш выходной,
как будто его и не было.
Сегодня случайно кто-то из нас сломал в нашем
«Оазисе» лук... Мы съели его. Удивительно вкусный.
Острый.
Пища наша нам несколько приелась.
Я думаю, что на Земле нам больше будет нравить-
ся земная пища...
Сейчас бы вареной картошки с молоком!
Да!.. Потерпим!
13 июня 1975 г.
Пятница, 21-е сутки полета.
ТЕХНИЧЕСКИЕ ЭКСПЕРИМЕНТЫ
И РЕМОНТНЫЕ РАБОТЫ
...Утром я сделал зарядку — проехал на велоэрго-
метре от Южной Америки до Владивостока, благо-
получно преодолев Гималаи.
Вечером прошел пешком с перебежками от Лос-
Анджелеса до Лиссабона и не заметил даже шторма
на Атлантическом океане...
Где это на Земле молено вот так, ложась спать, вы-
брать себе романтическое путешествие на завтра?
А здесь можно! Здесь все можно! Можно заснуть
в одном месте, а проснуться в другом.
И так бывает.
20 июня 1975 г.
Пятница, 28-о сутки полета.
СНОВА ДЕНЬ ТЕХНИЧЕСКИХ
ЭКСПЕРИМЕНТОВ
Снова испытания новейших приборов и систем.
Сегодня мы проверяли новый метод солнечно-пла-
нетной ориентации и новый прибор, автоматически
выполняющий эту ориентацию.
Сначала я сориентировал станцию на Луну и звез-
ду. Затем мы включили прибор. Потренировали его.
Настроили и передали ему управление. Он стал вы-
давать управляющие сигналы. Но как-то неуверен-
но. Мы еще раз настроили его, и он заработал отлич-
но. Проверили во всех режимах. Всю информацию пе-
редали Земле.
Сегодня я заметил, как сильно изменился вид на-
шей планеты за этот только месяц. Где-то зазеленели
поля, которые раньше чернели свежей пахотой, где-
то идет уборка урожая полным ходом. Видно, как
на полях появляется паутина дорог,— это свозят зер-
но на обмолот.
Сегодня наблюдал Канаду. Богатая страна, колос-
сальных природных ресурсов. Много болот, но много
и лесов. И вот видно, как человек строит города и
поселки. Видны вырубки, и просеки, и дороги, и пло-
щадные вырубки. Как вырубка — то поселок или го-
родок. Все они связаны хорошими дорогами между
собой и с большими дорогами. Видны типовые по-
селки. И что интересно, раньше человек селился око-
ло рек и на берегу рек основал все свои крупные го-
рода. Это и сейчас заметно. Нужно сказать, что из
космоса реки видны прекрасно. Сейчас города стро-
ятся вдоль шоссейных и железнодорожных маги-
стралей. Это очень заметно в Канаде. Это относится
даже к маленьким поселкам — они лепятся к вспо-
могательным дорогам.
Да! Я уже соскучился по Земле, по людям, по мо-
им близким и родным!
Неделю назад, как я уж писал, мне приснился
дождь. Самый обычный дождь. Но я слышал во сне
его шум. И этот шум везде преследовал меня. На-
блюдая мощный циклон над Африкой, я представил,
что вот там сейчас идет дождь — тропический ли-
вень, гроза. Нет, это не то. А вот наш мягкий, лет-
ний, теплый, ласковый дождь! Тра-та-та-та-та...
А вчера мне приснился воробей. Самый обычный
воробей. Сидит на пыльной дороге и что-то ищет на
пропитание. Я обхожу его осторожно стороной, что-
бы не вспугнуть, а он посматривает на меня, эдак
перескакивая, поворачиваясь, провожает меня и де-
лает свое дело. Потом встрепенулся и улетел... Я да-
же, кажется, вздохнул во сне.
Сегодня я поймал себя на мысли, что я давно не
слышал топота шагов. Мы же здесь не ходим, а пла-
ваем. И вот на встречных курсах, если заняты делом,
так тихо расходимся, что воспринимать движение
другого можешь лишь зрительно.
Да, плаваем над полом, по которому никто никог-
да и не ходил и ходить не будет. Но он — пол. Ус-
ловность! Одна из тысяч условностей, к которым при-
вык человек.
Я вообще-то довольно редко вижу сны, но один
свой сон до сих пор помню.
Я был уже принят тогда в отряд космонавтов.
Жил в районе Ленинского проспекта и вставал
очень рано, чтобы сначала на автобусе, потом на
метро и, наконец, на электричке успеть к началу
рабочего дня в Звездный городок.
И вот мне снится, как я вскакиваю с портфелем
в автобус, а водитель объявляет, что машина сле-
дует только до Ленинского проспекта, ибо он вре-
менно перекрыт для движения — встречают како-
го-то иностранного гостя. Но моя станция метро—
«Проспект Вернадского» — по ту сторону Ленин-
ского. Что же делать, чтобы не опоздать в Звезд-
ный?
Тут я вспоминаю, что вчера вечером, когда я на
автобусе возвращался с работы, в одном из дворов
я видел козу. Мысль работает быстро: сейчас, не
доезжая одной остановки до Ленинского, я сойду
и посмотрю, там коза или нет. Если найду ее, все
в порядке. Выскакиваю из автобуса, бегу в этот
двор и вижу свою козу. Она стоит и выжидатель-
но на меня поглядывает.
— Выручай,— говорю, — я опаздываю на рабо-
ту. Ты можешь перевезти меня через проспект, ко-
торый сейчас перекрыт.
— Садись, — говорит коза.
Я быстро снимаю пиджак, брюки, рубашку и
все это аккуратно складываю в портфель. И, ос-
тавшись только в трусах и майке, сажусь на козу,
а портфель вешаю ей на рога.
— Ну, поехали!
Коза медленными шажками топает в направле-
нии проспекта, и, наконец, мы упираемся в толпу,
которая стоит на тротуаре, ожидая высокого ино-
странного гостя. Забыл сказать, что я сижу
на козе задом наперед, что окончательно приводит
толпу в восторг.
А мы спокойно себе выезжаем на проспект и пе-
ресекаем его не прямо, а, развернувшись сначала
4

на осевой линии, как это делает автобус. Затем я
заворачиваю в какой-то двор, спрыгиваю с козы
и быстро одеваюсь.
— Спасибо,— говорю я своей спасительнице. —
У тебя не будет проблем на обратном пути?
— Не беспокойся. Меня пропустят через прос-
пект — я же коза.
Я прощаюсь с ней и бегу к станции метро
«Проспект Вернадского».
Как раз в то время, когда мне приснился этот
сон, журнал «Москва» печатал «Мастера и Марга-
риту» Михаила Булгакова (синий однотомник Бул-
гакова, вышедший до этого, я уже, кажется, знал
наизусть). Думаю, что, начитавшись Булгакова, я
и увидел такой фантастический сон...
21 июня 1975 г.
Суббота, 29-е сутки полета.
СЕГОДНЯ ДЕНЬ АСТРОФИЗИЧЕСКИХ
ЭКСПЕРИМЕНТОВ
Снова работаем с РТ-4 (рентгеновский телескоп)
по двум рентгеновским источникам. Получили очень
интересные результаты. Нам сообщили, что источник
«Геркулес Х-1», который долгое время молчал, сей-
час вновь заработал, и мы его исследуем. Мощность
его излучения оказалась намного больше, чем рань-
ше была. Мы получили удовлетворение.
Сегодня исполняется 4 недели со дня нашего от-
лета с Земли. Да, хотя это звучит странно — «отлет
с Земли», но это так.
Мы постоянно летим, летим и летим. И хотя Зем-
ля — вот она, рядом, и летим мы вокруг нее, все-
таки мы улетаем с Земли. И нам предстоит еще воз-
вращаться на нее. А сейчас мы в полете. И вот от-
летали уже 4 недели. Сегодня наша станция «Са-
лют-4» совершила 2 800 оборотов вокруг Земли.
Петр тоже, видно, соскучился по Земле. Сегодня
Земля передала, что погода у них теплая, хорошая.
Петр их и спрашивает:
— А вишня у вас есть?
А потом мне:
— Вот бы ящик вишни сейчас, Виталий! Съели бы?
— Съели бы,— уверенно отвечаю я.
А сам я подумал о нашей черешне в Сочи, кото-
рую я посадил 25 лет назад. И которой дед с бабуш-
кой каждый год балуют Наташеньку. И говорю Пет-
ру:
— И черешня наша в Сочи уже поспела.— Но тут
же поправляюсь: — Уже отошла.
Вспоминаю, что сочинские дед и бабушка присы-
лали черешню в этом году Наташе в пионерлагерь.
Это было в самом начале полета. Мне об этом пере-
давала с Земли Аленка.
Да, летит время!
22 июня 1975 г.
Воскресенье, 30-е сутки полета.
ДЕНЬ ЛЕТНЕГО СОЛНЦЕСТОЯНИЯ
Мы посвятили этот день фотографированию Земли.
Различные участки территории СССР мы снимали на
черно-белую, цветную, спектрозональную и другие
пленки различными фотоаппаратами. Работали со
спектрографирующей аппаратурой.
Дело в том, что наша орбита не неподвижна в про-
странстве, она прецессирует (смещается) относитель-
но звезд. Открываются новые районы, которые рань-
ше были в тени. Мы подбираем наиболее благоприят-
ные условия фотографирования и производим карто-
графическую съемку.
Сегодня съемка прошла довольно удачно — облач-
ность почти не мешала.
Мы за работой забыли, что там, на Земле, воскре-
сенье. Все отдыхают. «Едят вишню»,— как говорит
Петя. А мы работали.
Пролетая над Африкой в районе терминатора, мы
проходили над мощным грозовым фронтом. Молнии
сверкали беспрерывно. Наблюдая эти безмолвные
сполохи (гром-то до пас на доходит!) на больших
глубинах и вблизи поверхности облаков, я пришел
к выводу, что они очень похожи на флоккулы на
Солнце (флоккулы можно просто представить актив-
ной областью на Солнце). Я предложил Земле прове-
сти фотографирование грозового фронта на свето-
чувствительную пленку и сравнить с фотографиями
флоккул на Солнце.
Над Канадой в тайге мы увидели небольшой по-
жар. Я бы сказал, что это был совсем маленький
источник дыма, если сравнить его с другими пожара-
ми, часто нами наблюдаемыми и в Африке, и в Авст-
ралии, и в Южной Америке, и у нас в тайге. Дым от
этого пожара случайно стлался в плоскости нашей
орбиты. Он вытянулся на две-три сотни километров.
Я сказал:
— Смотри, Петя, дым стелется на сотни километ-
ров, хотя пожар небольшой. На Земле он не был бы
виден так далеко. А отсюда, из космоса, это пре-
красно видно.
Действительно, из космоса можно хорошо опреде-
лить загрязнение природной среды нашей Земли, ее
атмосферы, океана, водоемов, лесов, почвы и т. д.
На Земле мало суши и много воды. И будущее че-
ловеческой цивилизации во многом связано с мировым
океаном, с его ресурсами. Сегодня у Австралии (в
заливе Карпентария Арафурского моря) наблюдали
два больших косяка рыбы.
И, наконец, сегодня я видел Сочи. Видел в ясную,
солнечную погоду. Видел отчетливо порт, видел наш
дом. Передал привет прекрасному Сочи и моим род-
ным — отцу и маме.
Скоро ли их увижу?
Трудно поверить — правда? — но я действитель-
но видел из космоса тот маленький двухэтажный
домик в Сочи, в котором я вырос и в котором и
сейчас живут мои родители.
Как я искал свой дом? Сначала я высматривал
на Кавказском побережье мыс Адлер. Река Мзым-
та, впадая в районе Адлера в море, резко подкра-
шивает морскую воду своим илом. Это самый точ-
ный ориентир. Для привязки я находил Адлер, а
чуть-чуть дальше уже видел и Сочинский порт. А
прямо по оси от главного причала, чуть выше, у
основания телевышки, находил и свой дом. Видел
его как маленькую точечку среди деревьев — наш
дом окружен кипарисами.
Я вспоминал в тот день и о доме, в котором
родился. Он находится в городе Красноуральске.
Ровно тридцать четыре года назад — тогда был го-
же воскресный день — я стоял на улице около на-
шего дома, а вокруг было много людей и все по-
вторяли только одно слово: «Война».
Петя не мог помнить этого дня — он родился в
сорок втором. Петя не помнит и своего отца, ко-
торый погиб в сорок четвертом...
Да и я, признаться, день начала войны — мне
тогда было около шести лет — помню все-таки
смутно, но зато отлично помню, как спустя три
дня отец отправлялся на фронт. Он работал шо-
фером на полуторке и уезжал на войну вместе со
своей машиной. Отец и два его брата загнали свои
перекрашенные в защитный цвет (цвет войны!) ма-
шины на открытую платформу, а к платформе бы-
ла прицеплена теплушка и в теплушке — нары ле-
сенкой. Я забрался на самую верхнюю полку, и,
5

когда поезд, маневрируя, дернулся, я слетел на
пол и набил себе шишку. И помню, как отец при-
кладывал к моему лбу алюминиевый солдатский
чайник с холодной водой.
Всю войну мама работала в пош.ивочной мастер-
ской — шила телогрейки и ватные штаны, из лос-
кутиков которых сшила и мне ватничек. В этом
ватничке, .я пошел в сорок третьем, в школу.
Отец возвратился только в декабре сорок пято-
го. Ему было тридцать пять лет, и он уже был со-
вершенно седой. А дядя Федя, который служил
с отцом в одной танковой бригаде, не возвратился
с войны...
Вскоре родители перебрались в Сочи и посели-
лись в том окруженном кипарисами домике, кото-
рый я маленькой точечкой видел из космоса.
23 июня 1975 г.
Понедельник, 31-е сутки полета.
СЕГОДНЯ ОПЯТЬ МЕДИЦИНСКИЕ СУТКИ
Прошли спокойно, мы даже не очень устали. Мы
уставали примерно первую неделю полета. Еще была,
конечно, адаптация, первые дни.-
Но главное иное — мы не умели работать в не-
весомости. Затем мы обрели опыт и стали все делать
сноровистее. Даже перемещаться по станции стали
побыстрее, а иногда, как хороший водитель-лихач,
даже с небольшим риском набить шишку. Вот тут
мы стали работать лучше, с интересом, быстрее.
Главный бич для нас — сон! И даже не сон, а ре-
жим дня! У нас просто дурацкий режим дня: каждые
сутки он смещается на полчаса. Вот завтра я дол-
жен встать в 12 часов ночи по московскому времени.
Не можем мы привыкнуть к этому распорядку и му-
чаемся. Он хорош для управления полетом и для
работы с Землей, но для нас он никак не подходит.
Надо будет на Земле как следует в этом разо-
браться.
(Я постоянно указываю в дневнике наши рабо-
чие, орбитальные, сутки, которые были на полчаса
короче земных. Поэтому у меня и получается 65
полетных суток вместо 63-х календарных).
Нужно обязательно улучшить подготовку космо-
навтов по географии, геологии, океанологии, метео-
рологии. Нужно иметь профилированные кабинеты
по этим предметам. А то будешь путать Японию с
Тайванем, а Байкал с Балхашем. Но у нас уже сло-
жилась устойчивая логическая связь географических
районов на Земле по трассе полета. Вот я только что
пролетел через центр Африки и вышел южнее Ма-
дагаскара на Индийский океан. И уже знаю, что
дальше я пройду южнее Австралии над Тасманией
(удивительно красивый остров!), далее лад острова-
ми Фиджи в Тихом океане и выйду к американскому
городу Портленду (посередине между Сан-Франци-
ско и Сиэтлом), пройду над США и Канадой и подой-
ду к Африке в районе Зеленого Мыса.
Когда пролетали через Африку, был поражен:
ГОРИТ САВАННА! СОТНИ ПОЖАРОВ видны сразу.
И стелется дым по ветру, превращая зелень в пепел.
Даже душу защемило. Ведь это видишь всюду на
Земле, каждый день. Правда, не такие массовые по-
жары, но каждый день.
Как лайнер в океане сопровождают чайки, так нас
постоянно сопровождают «светящиеся частицы». Све-
тятся они очень ярко в момент нашего выхода из
тени, и светятся те, что несколько сзади нас. Их
блеск постоянно падает, и па дневной стороне ор-
биты их не видно (за редким исключением). А когда
(через виток) мы уходим из тени вновь, они снова
рядом. Конечно, это уже не те частицы, а другие.
6
Только что проходили Атлантический океан — от
острова Ньюфаундленд до Канарских островов. Ис-
ключительно хорошо видны течения в океане, ВИД-
НО ДНО ОКЕАНА В РАЙОНЕ МЕЛЕЙ. Чудо просто!
Как будто я смотрю на дно с причала...
Посмотрю еще Африку и спать.
24 июня 1975 г.
Вторник, 32-е сутки полета.
ДЕНЬ ОТДЫХА
Итак, месяц позади. Месяц полета. Это тяжело...
Человек часто делает только шаг, даже не зная,
сможет ли он сделать второй. НЕИЗВЕСТНО! Нет ни-
каких данных.-Нужно пробовать — проверять дейст-
вием, не расчетом, а практикой.
Это и есть испытание. И здесь есть риск. Риск ока-
заться в тупике.
Но такой шаг, если он удачен, очень многое дает
науке и человечеству.
И человек всегда будет делать шаг вперед, а по-
том еще шаг, а затем еще...
Бот и нам предстоит сделать шаг. Нам летать еще
месяц.
Два месяца в космосе. Это очень сложно. Но я уве-
рен, что мы сделаем все, чтобы завершить полет
благополучно и доставить интересные и ценные на-
учные результаты.
Сегодня, пролетая над Атлантикой в районе Кана-
ды, я вел связь с экспедиционным судном АН СССР
«Космонавт Юрий Гагарин». Связь там ведет мой
товарищ Дмитрий. И вот он спрашивает м?ня, что я
вижу.
— Да что вижу? Полмира справа, полмира слева.
Вот и весь мир на лздони!
Земля! Ох мала!
25 июня 1975 г.
Среда, 33-е сутки полета.
Сегодня — 500 витков!
ДЕНЬ ФОТОГРАФИРОВАНИЯ
ТЕРРИТОРИИ СССР
Целый день фотографировали и для геологов, и для
географов, и для строителей, и для сельского хозяй-
ства, и т. д.
Фотографировали Камчатку, Сахалин, Хабаровский
край. Приморский край, БАМ, Байкал, Алтай, Во-
сточную Сибирь, Казахстан, Киргизию, Узбекистан,
Таджикистан, Туркмению, Кубань, Украину, Повол-
жье, Крым и т. д. Все, начиная с востока на запад,
потому что у нас так идут витки.
Насмотрелся! Здорово все это. Чудо просто!
Ну кто поверит, что я простым глазом с высоты
365 км могу определить, убран урожай с полей или
нет?! Вижу поле, которое уже пересекают дороги,—
урожай убран. Это свозили солому в скирды. Вот
почему на этом поле появились «пауки»...
Я пробовал зарисовать это поле со скирдами, к
которым тянутся дороги, и то, что у меня получи-
лось, напоминало колонию пауков.
26 июня 1975 г.
Четверг, 34-е сутки полета.
СУТКИ ФОТОГРАФИРОВАНИЯ
Сегодня наши рабочие сутки начались с 00.17, хо-
тя мы встали накануне в 23.10. Первая наша встреча
с сушей происходит в районе Вьетнама, затем Ки-
тай. Япония, и здесь уже связь с Землей. Пролета-
ем Камчатку.

$&**>
Камчатка — бот райский уголок. Из космоса он так
же прекрасен, как и там, на Земле. Два года назад
мы с Аленкой были на Камчатке. Аленка сказала:
— Теперь я знаю, куда мы уедем жить, когда уй-
дем на пенсию.
И вот теперь из космоса я приглядывал уголок на
океанском берегу для маленького рубленого дере-
вянного домика, обязательно с видом на вулканы —
Авачпнский и Ключевской.
Выглядят эти вулканы из космоса грациозно и
мощно, особенно когда возвышаются над морем об-
лаков...
27 июня 1975 г.
Пятница, 35-е сутки полета.
ТРЕТЬИ СУТКИ ФОТОГРАФИРОВАНИЯ
И СПЕКТРОГРАФИРОВАНИЯ - ИССЛЕДОВАНИЯ
ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ ЗЕМЛИ
...Амур величав. Богатая низина. Если эту низину
немного осушить, она будет кормить весь Дальний
Восток.
БАМ должен оживить этот край несметных
природных богатств и привести его к новому рас-
цвету.
Весь БАМ я отснял несколько раз на фото разно-
го масштаба. Я понимаю острейшую необходимость
я оперативной информации (самой свежей!) о геоло-
го-географических особенностях на трассе. Да и о
будущем уже сейчас нужно думать — о сохранении
устойчивого динамического баланса воздействия че-
ловека на природу.
Нужно сейчас полностью описать динамическую
модель природной среды этого прекрасного края и
беречь ее.
28 июня 1975 г.
Суббота, 36-е сутки полета.
СУТКИ ИССЛЕДОВАНИЯ ПРИРОДНОЙ СРЕДЫ
НА НАШЕЙ ПЛАНЕТЕ, ЕЕ ЗАГРЯЗНЕНИЯ
Эти сутки начались с юбилейного витка. Наша
станция «Салют-4» совершила 2 900 оборотов вокруг
Земли. А два дня назад мы отметили полгода суще-
ствования станции, надежность нашей техники высо-
кая. Сегодня уже пять недель нашего полета. Впе-
реди еще четыре недели.
Мы уже так вжились в условия космического по-
лета, что вроде бы так п надо.
Плаваем, прогнувшись, и вытягиваем ноги и шею.
Точно как на картине Таира Салахова. Удивитель-
но, как это он почувствовал эту динамику? Переме-
щаемся медленно. Как правило, перемещение на
большой скорости неуправляемо: обязательно вле-
тишь во что-либо и отскочишь. Самое опасное —
ДВИЖЕНИЕ СПИНОЙ. Нет глаз, которые меряют
скорость и определяют ее направление, нет рук, ко-
торые всегда могут подстраховать.
Нужно привыкнуть двигаться медленно. Это труд-
но, но необходимо. Часто приходится довольно долго

ждать, пока тебя принесет (прибьет) на малой оста-
точной скорости к какой-либо опоре, оттолкнувшись
от которой, ты можешь продолжать свое целена-
правленное движение.
Это движение всегда прямолинейно до встречи с
другой преградой. Вообще наше движение похоже
на поле-.' мухи.
Наша земная привычка — перекидывание предме-
тов в условиях поля притяжения — здесь, в неве-
сомости, дает всегда ошибку в прицеливании ВВЕРХ.
Я пробовал много раз и заставил экспериментировать
Петю. Результат тот же. Всегда ошибка вверх. Дви-
жение всегда прямолинейно и с вращением относи-
тельно центра масс.
В МЕХАНИКУ — имеется в виду наука — нужно
бы ввести раздел движения предметов в невесомости
и в вакууме.
А в ФИЗИКУ нужно было бы ввести понятие со-
стояния тел: кроме жидкости, газа, твердого тела,
есть еще смесь «жидкость плюс газ».
Обычно любая жидкость растворяет газ, а в неве-
сомости он образует воздушные фракции, которые
могут дробиться на очень мелкие пузырьки. Их со-
брать вместе очень трудно. И наша кровь сейчас в
таком состоянии тоже.
В КРИСТАЛЛОВЕДЕНИИ нужно проводить целые
исследования. Кристаллы льда я уже описал. Крис-
таллы в невесомости должны иметь другую струк-
туру и расти значительно быстрее.
Вообще мир невесомости необычен.
Я несколько раз в условиях пассивного полета, то
есть когда станция не управляется, чувствовал воз-
действие мощного возмущения на станцию: как буд-
то ее кто-то толкает. Это бывает плавно, тихо, в раз-
ных направлениях, редко, но четко ощутимо. Однаж-
ды я это зафиксировал, когда мы имели очень точ-
ную ориентацию по секстанту на Луну и находились
в режиме стабилизированного полета на гироскопах.
Сопла не работали, а Луна в перекрестье «просела»
на тридцать угловых минут. Все это — гравитацион-
ные возмущения Земли.
Наша невесомость динамична!
29 июня 1975 г.
Воскресенье, 37-е сутки полета.
МЕДИЦИНСКИЕ СУТКИ
Все обследования прошли хорошо. Записи хорошие.
Медики довольны. Мы тоже.
Совершенно неожиданно сегодня Земля передала
нам записанные на магнитофон письма родных. Я с
волнением слушал голоса Аленки, Наташи. Все их но-
вости я несколько раз потом почти дословно повто-
рял про себя. Сидел и молчал. И грустно стало. Со-
скучился, захотелось домой, на Землю. Петя тоже рас-
строился, когда услышал голоса Лили и Мишки.
Потом слушал голоса матери и отца. Взволнованы
они очень сильно. Но говорили молодцом. Здорово.
Лишь бы их здорозье не подвело. Захотелось в Со-
чи, на море. Искупаться бы!
И вдруг в это время «Заря» спрашивает меня, как
бы я хотел отметить свой деяь рождения, , 8 июля.
Я и ответил:
— Хочу выпить сто граммов водки! И еще хочу,
чтобы Аленка собрала всех наших друзей, испекла
пироги (а печет она прекрасно), поставила картошки
вареной и «микояновской» капусты...
(Наши друзья и соседи, конструктор Иван Мико-
ян и его жена Зина, владеют тайной приготовле-
ния совершенно удивительной капусты — это руб-
ленная крупными кусками капуста выдерживается
с чеснеком, сельдереем, красным перцем, морков-
кой...)
Чтобы все мои друзья отметили мой юбилей —
все-таки 40 лет.
Возраст зрелости.
Л вернусь на Землю — повторю день рождения?
Соберу всех и выпьем, как водится на Руси!
Люди на Руси необычайной широты души, добро-
ты и честности!
Я все делаю во славу РУСИ!
2 июля 1975 г.
Среда, 40-е сутки полета.
АСТРОФИЗИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ.
СЕРЕБРИСТЫЕ ОБЛАКА
Вчера вечером и сегодня мы наблюдали еще одно
чудо природы — серебристые облака. Эти облака на-
ходятся на высоте 60—70—80 км. Природа их пол-
ностью неизвестна. Во многом они загадочны. На
всей Земле их наблюдали не более тысячи раз.
И вот мы наблюдаем их в космосе. Эти наблюде-
ния проводятся впервые. Мы действительно перво-
открыватели. Тщательно наблюдаем, записываем, на-
диктовываем на магнитофоны, зарисовываем.
Земля приняла экстренное решение: разрешить нам
в тени Земли провести ориентацию станции в сторо-
ну восхода Солнца и, обнаружив серебристые обла-
ка, повести их исследование спектральной аппарату-
рой и фотографирование.
Мы все выполнили с успехом.
Очень довольны мы, довольна и Земля. Сегодня го-
ворили с «Рубином-2» — это Константин Петрович
Феоктистов. Он в этом полете один из руководителей
программы работ. Он доволен результатами. Мы же
обещали стараться.
Серебристые облака завораживают. Холодный бе-
лый цвет — чуть матовый, иногда перламутровый.
Структура либо очень тонкая и яркая на границе аб-
солютно черного неба, либо ячеистая, похожая на
крыло лебедя, когда облака ниже «венца». Выше
«венца» они не поднимаются.
«Венец» — это светящийся слой повышенной ярко-
сти вокруг Земли на определенной высоте над ноч-
ным горизонтом. Иногда он лучится...
Лучистый венец нашей голубой планеты!
4 июля 1975 г.
Пятница, 42-е сутки полета.
ВСПЫШКА НА СОЛНЦЕ
Вчера в разговоре с нами Константин Петрович
Феоктистов сказал, что звонил академик Андрей Бо-
рисович Северный, предсказывает вспышку. Мы тут
же высказали желание поработать с ОСТ-1, хотя
сутки у нас были выходные.
И вот сегодня поработали хорошо. Результат дол-
жен быть. Некоторые экспозиции резко отличались
от экспозиций спокойного Солнца.
Сделали две зоны на Солнце. Я очень устал. Бук-
вально валюсь с ног. «Валюсь» — это по-земному.
Здесь свалиться с ног нельзя. Здесь можно просто
заснуть в любом положении. Однажды подобный
случай со мной произошел. Я проводил медицинскую
пробу на велоэргометре. Вращал пять минут педали,
имея определенную дозированную нагрузку. Естест-
венно, при этом я был пристегнут ремнями. Затем
я пять минут должен быть в спокойном, расслаблен-
ном состоянии. Пишется телеметрия, передается ин-
формация на Землю. И вот в эти пять минут я умуд-
рился заснуть. Я просто плавал и спал. Руки мои бы-
ли просунуты в лямки привязной системы, которая
была расстегнута, поэтому я никуда не уплыл. Поза
мол была обычной для невесомости — поза «рахита»:
8

шея втянута, грудная клетка поднята, руки перед со-
бой согнуты, позвоночник изогнут, колени согнуты
и разведены, в бедре ноги согнуты, пятки — вместе,
носки — врозь...
б июля 1975 г.
Воскресенье, 44-е сутки полета.
ИСПЫТАНИЯ ПРИБОРОВ
Сегодня опять проводили испытания нескольких
приборов. Работа эта интересная. Ты являешь-
ся иногда участником создания прибора от идеи до
испытаний: сначала наземных, а потом вот и в поле-
те. И, конечно, получаешь удовлетворение, если этот
прибор продолжает долго жить — летает на всех ко-
раблях.
Сегодня «Заря» передала нам привет от «Алма-
зов» — Леонова и Кубасова. Они уже на СТАРТЕ
(так мы по привычке называем космодром, или еще
его иногда называют «ТП» — техническая позиция,
подчеркивая тем самым, что там ведутся испытания
техники, в отличие от «СП» стартовой позиции). Эти
названия остались нам в наследство от первых по-
слевоенных испытательных стартов ракет, от Сергея
Павловича Королева и его коллег.
Да, ребята сейчас волнуются там в ожидании стар-
та. Осталось ведь меньше десяти дней. Мы передали
км привет и пожелания успешного старта. Они сей-
час, конечно, думают лишь о старте. А мы сейчас
подумываем и о спуске. Уже! Вообще-то еще рано
думать о нем. Но сегодня я как-то «аналитически»
подумал о спуске ■— серьезном предстоящем испыта-
нии и вдруг почувствовал, что мы настолько при-
выкли к нашему теперешнему положению, что чув-
ствуем себя вполне спокойно.
А вот спуск — дело другое, новое! Динамика. Да
и как встретит Земля? Как мы будем себя чувство-
вать там? И вдруг где-то слабенько мелькнула трус-
ливая мысль: а может, здесь остаться... может быть,
оттянуть спуск... попросить еще месяц... вдруг дадут
согласие?..
Нет! На Землю! Домой!
Я понимал разумом, что не имею права на эти
сомнения, но космонавт — живой человек... Суть в
другом: наша работа такая, что учишься преодоле-
вать минутные сомнения.
7 июля 1975 г.
Понедельник, 45-е сутки полета.
СЕРЕБРИСТЫЕ ОБЛАКА .
Выходной наш, как всегда, был в работе. Вдоба-
вок мы выпросили у Земли разрешение поработать
по серебристым облакам. Работа прошла успешно.
Мы очень довольны. Возможно, получили интересные
результаты.
...Несколько дней мы пролетали Аргентину ночью
и в сумерках. А сегодня — днем. И вдруг я увидел,
что на юге Аргентины выпал снег: и в горах в рай-
оне озера Вьедма, и в долинах, на берегу океана.
Да, снег! Там зима! Снег ярко-ярко блестит!
Сегодня наблюдал Огненную Землю и Магелланов
пролив ■— в облачности.
Вот бы совершить кругосветное путешествие по
морю!
Мне хотелось бы побывать на Таити — увидеть
вблизи лесистые склоны потухших вулканов, зеле-
ные лагуны, окаймленные белыми коралловыми
рифами. Кораллы и из космоса ослепительной бе-
лизны.
А в бухте Боке Которска на Адриатике, которая
так пленила меня с высоты, я, вернувшись из по-
лета, уже побывал. В сентябре я ездил в Юго-
славию, был в Дубровнике, а эта — самая краси-
вая на всем Средиземном море бухта — находится
километрах в ста от Дубровника. И я специально
отправился в Боку Которску на машине и объехал
всю бухту.
А в октябре, будучи в Мексике, я побывал и в
бухте Акапулъка, которая тоже восхищает из кос-
моса. Эта тихоокеанская бухта глубоко врезается в
сушу, окаймлена красивыми горами, а после мек-
сиканской пустыни смотрится просто райским
уголком.
В Мексике я побывал и на пирамидах тольтеков.
Я поднялся на пирамиду Солнца и окинул взгля-
дом пирамиду Луны и другие пирамиды долины.
Только высокоразвитая цивилизация могла оста-
вить такие памятники. Но ради чего — и как! —
были воздвигнуты эти пирамиды?
8 июля 1975 г.
Вторник, 46-е сутки полета.
МОИ ЮБИЛЕИ —40 ЛЕТ
Да! Мне исполнилось сегодня 40 лет. Странно по-
думать, что я прожил уже 40 лет. Вроде бы еще со-
всем недавно я ходил в детский сад, в школу. И вот
где-то засмотрелся на жизнь, она и помчала. Вче-
ра — 20, сегодня — 40. Бац — и нет 20 лет!
Ну а если взглянуть по делу — вроде бы кое-что
сделано. Совершаю второй полет, опять длитель-
ный.
Вот это и будет мой отчет жизни за 40 данных
ею лет. Дала бы еще хотя бы двадцать, успел бы
еще кое-что сделать. Планы есть!
Сегодня Земля побаловала меня: передала несколь-
ко поздравительных телеграмм из дома, от друзей,
несколько раз звонили мне домой, передали мою
магнитофонную запись (мое послание Аленке и На-
ташке) по телефону. Сегодня передали по радио для
нас концерт, в котором участвовали Людмила Зыки-
на, Юрий Гуляев, Тамара Синявская. Спасибо вам,
мои друзья, я рад встрече с вами!
Мне передали, что около десяти вечера в нашем
доме было 27 человек гостей... Молодцы, друзья! Ве-
селитесь.
Вот вернусь, соберу вас еще! Бедная Аленка, до-
сталось ей опять!
Наташка, я целую вас с мамой.
Среди поздравлений, полученных мною в тот
день, была телеграмма из редакции окурнала
«Юность». Мои друзья из «Юности» не только по-
здравляли меня с сорокалетием, но и напоминали,
что моя первая публикация после первого полета
в космос появилась на страницах «Юности», и вы-
ражали пожелание, чтобы, традиция была продол-
жена. Я подумал: а почему бы и нет? — и, возвра-
тившись на Землю, принес страницы этого дневни-
ка в «Юность».
10 июля 1975 г.
Четверг, 48-е сутки полета.
ДЕНЬ ОТДЫХА.
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ПЕТРА
Да, да! Сегодня на нашей станции опять день
рождения! На этот раз — у Пети. Ему исполнилось
33 года. Возраст Иисуса Христа. Хороший Петр па-
рень. Мне повезло, что я пошел в этот трудный по-
лет именно с ним. Мы готовились к полету вместе
с Петром. И нужно сказать, что вся эта очень труд-
ная подготовка прешла успешно. Вот и полет про-
ходит спокойно.
9

Я поздравил Петра. Молодец, Петя. Е 33 года
уже второй полет в космос.
Сегодня мы выпили с. ним за его здоровье сока
и элеутерококка (витаминная настойка).
Потом я спросил:
— Так зачем, Петя, летит человек в космос?
— Нужно,— ответил он.
Этот наги разговор имеет предысторию. В жур-
нале «Огонек», где в апреле этого года я напеча-
тал статью «За тридевять земель», Петя, отвечая
на тот же вопрос, говорит: «За счастьем».
11 июля 1975 г.
Пятница, 49-е сутки полета.
ОПЯТЬ ИССЛЕДУЕМ
РЕНТГЕНОВСКИЕ ИСТОЧНИКИ
Вчера работали опять с РТ-4. Работали с ручной
ориентацией с переходами по трем источникам.
Земля сообщила, что получили уникальные резуль-
таты...
А вчера мы разговаривали вновь (второй раз) с
нашими женами и детьми. Я уже соскучился по
Аленке и Наташке.
Наташа рассказала мне, что у нас дома появилась
новая собачка: чихуахуа Икар-Икки. Это подарок из
Югославии. Икар родился 24 мая — в день нашего
старта...
Три года назад мы с Аленкой были в Югославии,
в доме у одного из наших друзей увидели порази-
тельную собачку по имени Снуппи. Маленькая
ушастая Снуппи была ласкова и умна. Оказалось,
что собак этой породы—чиувава (чихуахуа) — в
мире осталось очень мало. Изображения чиувавы
найдены еще на древних мексиканских пирамидах
и на глиняных сосудах из ацтекских храмов и
гробниц. Словом, чиувава — это священная собака
индейцев древней Мексики.
Наш югославский друг сказал, что скоро ему
пришлют дочку Снуппи — Хайди, а когда у нее
родятся щенята, одного из них он обязательно нам
подарит. Но шло время и, разуверившись полу-
чить чиуваву, мы завели черного пуделя, назвав
его в честь угиастого мексиканца Снуппи.
И вот оказалось, что, когда я взлетел в космос,
в Югославии (от Хайди и голландца Эскуберо)
родилась маленькая гладкошерстая чиувава, ко-
торая по этому случаю была названа Икаром. В
международном Клубе чиував, который находит-
ся в Бельгии и в который я уже вступил, моя со-
бачонка полностью именуется так: Икар Косми-
ческий.
А в начале июля, когда я был еще в полете,
наш югославский друг прилетел в Москву и привез
в меховой шапке маленького Икара.
Наш Снуппи сначала сторонился Икара, но сей-
час они подружились, вместе играют, и Снуппи ни-
сколько не обижается, когда Икар таскает его за
хвост.
15 июля 1975 г.
Вторник, 54-е сутки полета '.
«СОЮЗ» —«АПОЛЛОН» НА ОРБИТЕ
Ура! Наши коллеги и друзья на орбите: летают
три корабля и семеро космонавтов. Опять «велико-
лепная семерка».
1 12 июля миновало 49 земных суток со дня стар-
та, но по нашему, орбитальному исчислению шли
уже 51-е сутки. И я сделал 12 июля две записи: за
50-е и 51-е сутки. Так что 15 июля для меня это не
5.'!-п, а у>ке 54-е сутки полета.
Да, три года весь мир ждал этот полет. И вот этот
день пришел. Мы с волнением следили сначала за
стартом Алексея Леонова и Валерия Кубасова, а за-
тем за стартом Томаса Стаффорда, Взнса Бранда и
Дональда Слейтона. Я их всех хорошо знаю. Встре-
чался с ними и в США, и у нас в СССР, и в других
странах. Все они отличные ребята, и я желаю им
удачи.
Ждем их стыковки.
Сегодня я несколько раз шарил глазами по небо-
своду и по Земле — хотел их увидеть, хотя отлично
знаю, что сегодня это сделать невозможно. Вот че-
рез несколько дней, может быть, такая возможность
появится. Посмотрим!
Земля готовит на эту тему нам целеуказания. И
вообще она нас все время держит в курсе событий
у ребят. Позывной у них стал не «Алмаз», а «Со-
юз», а корабль — «Союз-19». Наш корабль — «Со-
юз-18». «Аполлон», по-моему, тоже носит номер 18 2.
Так что на орбите:
«СОЮЗ-18», '«СОЮЗ-19», «АПОЛЛОН-18».
Интересно было бы поговорить с ними. Послушать
их мы сможем, если близко сойдемся.
У нас программа идет своим чередом: сейчас це-
лый день потратили на кинофотосъемки. Нужно
привести людям удивительную картину НЕВЕСОМО-
СТИ, ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА В КОСМОСЕ.
Вот и маялись целый день на съемках, работая
по очереди то оператором, то режиссером, то ак-
тером.
. Думаю, получится хороший фильм!
16 июля 1975 г.
Среда, 55-е сутки полета.
РАЗГОВОР С «СОЮЗОМ»
В очередном сеансе связи руководитель полета
вдруг нам говорит: «Есть возможность поговорить с
«Союзами». Мы, естественно, обрадовались.
Это было на нашем первом витке, на восходя-
щей ветви орбиты. Они же проходили на нисходящей
ветви пятого витка. Над СССР между нами было
расстояние 300—700 км. Говорили мы через
Землю, хотя Земля в волнении молчала. Все мы
тоже волновались ужасно. Хотя ведь знаем друг
друга уже более десятка лет, а все-таки волнова-
лись.
Мы поздравили ребят с удачным стартом и поже-
лали удачной стыковки. Они назвали нас космиче-
скими долгожителями и передали нам приветы с
Земли.
Алексей Леонов рассказал, что перед отлетом на
космодром он с Мишей Климуком (сыном Петра)
ходил на рыбалку: поймали карпа п о р т о л а кило-
грамма (Миша так говорит— «портола»). Все это про-
исходило на пруду в Звездном городке, на берегу
которого стоит наш профилакторий.
Ребята сегодня ремонтировали один ТВ-блок.
Ремонт прошел успешно.
Мы хорошо знаем, что такое ремонт.
Мы говорили шесть минут — с 20.04. до 20.10.
Пожелали друг другу счастливого полета и разо-
шлись до новой встречи.
Наши американские коллеги тоже имели некото-
рое затруднение при разборке стыковочного узла.
Но все сделали хорошо.
2 От редакции: корабль «Аполлон», использо-
ванный в программе ЭПАС, порядкового номера не,
получил.
10

Ждем стыковку «Союза» с «Аполлоном». Мы-то
знаем, что это такое — стыковка. Мы стыковались в
сложнейших условиях, ночью и вне зоны радиовиди-
мости, полностью самостоятельно. Станция была
чуть-чуть подсвечена Луной. Нужно ее обязательно
сфотографировать и заснять на кинопленку при рас-
стыковке. Нужно попросить разрешение Земли на
зависание после расстыковки.
17 июля 1975 г.
Четверг, 56-е сутки полета.
СТЫКОВКА «СОЮЗ» — «АПОЛЛОН»
Итак, стыковка прошла успешно! Прекрасно!
Земля нас информирует постоянно о том, что
делают «Союзы» и что делают американские астро-
навты.
А у нас программа идет своим чередом. Сегодня
делали эксперимент «Фреон» — очень интересный и
важный технический эксперимент. Земля передала,
что у нас дома были корреспонденты газет. Наташка
заявила, что она ничего не хочет, кроме одного —
скорее бы папа вернулся домой. Да, Наташа, и я
соскучился по вас: по тебе и по Аленке. Сейчас уже
скоро.
Скоро придет время, и мы вернемся на Землю!
19 июля 1975 г.
Суббота, 58-е сутки полета.
ПРОГРАММА СОВМЕСТНОГО ПОЛЕТА «СОЮЗ» —
«АПОЛЛОН» ВЫПОЛНЕНА
Да, сегодня они расстыковались и вновь состыко-
вались. Полетали еще вместе и расстыковались окон-
чательно. Каждый корабль стал выполнять свою про-
грамму.
Мы тоже выполняем свою программу. Нужно ска-
зать, что она уже подходит к концу. Сегодня наш
рабочий день был знаменателен тем, что мы начали
консервацию станции, то есть некоторые системы
и оборудование мы уже использовать не будем. Вот
мы и приводили его в надлежащий вид и в исход-
ное состояние.
Сегодня кое-что уже уложили в спускаемый аппа-
рат. Потихонечку надо обживать его, и скоро пой-
дем домой.
На Землю!
В этот день мы передали на Землю телерепор-
таж, в котором оплакивали «трагическую» гибель
нашей любимицы Нюрки. Дело в том, что про-
граммой медико-биологических исследований на-
шего полета был предусмотрен эксперимент по раз-
множению мух-дрозофил (новое поколение дрозо-
фил можно получать через каждые двенадцать су-
ток). И действительно, в «Биотерме», где содержа-
лись эти требовавшие тщательного ухода мушки,
их уже было к середине полета сотни полторы. Но
к концу полета по непонятным для нас причинам
дрозофилы вдруг стали дохнуть.
Последнюю, оставшуюся в живых представи-
тельницу космического поколения, дрозофил мы
звали Нюркой, но пришел день, и шустрая Нюрка
тоже перестала шевелиться. Когда же мы возвра-
тились на Землю, то выяснилось, что две, как нам
казалось, сдохгиие дрозофилы обнаруживают при-
знаки жизни. И обе эти мугики (самцы) тут же
попали под бережную опеку академика Дубинина.
21 июля 1975 г.
Понедельник, 60-е сутки полета.
ПОСАДКА «СОЮЗА-19»
Сегодня шестидесятые наши рабочие сутки в кос-
мосе. Вчера Земля нас «обрадовала»: оказывается,
наша посадка переносится на один день позже, то
есть на 26 июля. Это в связи с тем, что завтра,
22 июля, мы работаем совместно с экипажем «Апол-
лона» — исследуем одни и те же рентгеновские
источники, чтобы сравнить результаты и аппаратуру.
У них на борту тоже есть рентгеновский телескоп.
Мы будем работать обоими своими рентгеновскими
телескопами — РТ-4 и «Филин». Мы и рады, что пред-
стоит эта совместная работа и увеличена продолжи-
тельность нашего полета еще на сутки — тогда мы
все-таки,- возможно, наберем свою тысячу витков
в космосе... Нет. Точные расчеты показывают, что
мы совершим посадку на 992-м витке. Домой хо-
чется!
Сегодня Земля на первых двух витках в связь с
нами не вступала. Следила за посадкой «Союза-19»,
поэтому первое ее сообщение было для нас очень
радостным: Алексей и Валерий благополучно сели
на родную Землю.
Они прислали нам очень теплую телеграмму.
22-25 июля 1975 г.
ЗАВЕРШЕНИЕ ПРОГРАММЫ ПОЛЕТА
Все сделано! Выполнено все намеченное. Даже «Ру-
бин-2» (Феоктистов), этот ярый справедливый кри-
тик, и то похвалил. ,
А сегодня разговаривали с «Гранитом» (Владимир
Шаталов) и «Соколом» (мой дорогой Андриян Нико-
лаев). Оба в хорошем настроении, довольны нашим
полетом. Ждут на Земле.
Мы же все эти дни консервировали станцию — го-
товили ее к автономному полету. На сегодня все сде-
лали, гее уложили. Пора спать!
26 июля 1975 г.
Суббота, 65-е сутки полета.
«СКОРО ДОМОЙ, НА ЗЕМЛЮ»
Я помню, что именно так я написал в бортовом
журнале в первом своем полете на «Союзе-9». Вчера
разговор с Андреем ' взволновал меня, я вспомнил
все отчетливо. Да, трудная наша профессия!
Заснул мгновенно. Спал крепко. Сегодня подъем
в 05.25. Ровно в пять проснулся, почувствовал, что
крепко выспался, и решил встать, чтобы написать
эту страничку.
Итак, полет завершается!
Осталось главное — возвращение на Землю. Я со-
всем не представляю: как пахнет там воздух, идут
дожди, есть длинные ночи, есть много людей, с ко-
торыми можно и надо говорить, есть дела, есть эта
самая гравитация.
Я привык к невесомости! Мне очень хорошо здесь.
А как будет там?
Я привык к виду всей нашей маленькой планеты
отсюда из космоса («здесь за горизонтом!»), а что
будет там? Я знаю всю Землю наизусть! Мы с Петей
уже привыкли играть: узнавать места, над которыми
пролетаем. Судьба принесла вчера в подарок ветре-
Андриян Николаев.
и

Г""
ж
ЦАОМ
т$-
1Ш~%
А>
^ — т
Л йоиЬс ^ имение 7*К * р^ие<ки.
■м,?1 ОГ.Х- Р?Ь« 4р*г* 'ГУ4:
Ч*Ъ&,
)
Фн^с ^
а ^&н>и, \
-ъшисс
0\

чу с двумя удивительными городами — самыми кра-
сивыми на Земле: в прекрасных услових освещен-
ности мы пролетали Сан-Франциско и Сочи. И сразу
вновь захотелось домой. На Землю! Я рвусь туда,
я там родился и вырос. Там моя семья, мои люби-
мые Аленка и Наташка, мои старики (бедные мои,
сколько я доставил вам переживаний!), там мои
друзья.
Но дело мое здесь! В космосе! Вот и грустно мне
сегодня уходить отсюда. Когда еще буду здесь?! Бу-
ду ли? Может быть, так и доживу остаток дней сво-
их спокойно на Земле? Нет! Я еще приду к тебе,
Космос!
Я еще посмотрю на Землю, вот так — нежно и с
волнением! А сейчас — на Землю, к людям! Надо
рассказать им о Космосе и о Земле! Беречь надо на-
шу маленькую голубую планету!
Вот и все в космосе, остальное на Земле!
, ... . щ
<±^ й &*
1 1Сееиоегв^/ 0>е*>чаЛ*ае.
Эту последнюю запись я сделал за 11 с поло-
виной часов до приземления.
Я упоминаю в ней, что меня разволновал раз-
говор с Андрияпом Николаевым. Он разговаривал
с нами из Центра управления полетом. Говорил,
что все средства поиска и встречи подготовлены, и
напоминал, обращаясь к опыту нашего совместно-
го полета («Ты помнишь, Виталий?..»), как вести
себя на участке спуска и после приземления. Он
советовал не спешить, не делать резких движений.
На этот раз мы долго пробыли в неве-
сомости, и у нас были такие опасения, что, при-
землившись, мы будем чувствовать себя плохо.
Поэтому Андриян и успокаивал нас: дескать, все
будет в порядке, нормально. И в то же время он
предостерегал: не делайте резких движений, из ко-
рабля сами не вылезайте, вам помогут. И я, при-
знаюсь, сразу представил, как нас выносят из ко-
рабля на носилках...
Правда, мы помнили, что американские астронав-
ты Джеральд Карр, Эдвард Гибсон и Ульям Поуг,
которые более восьмидесяти суток находились на
борту орбитальной станции «Скайлэб», после при-
воднения выбрались из корабля сами и без под-
держки прошли по палубе авианосца. Но суть-то
в том, что люк их «Аполлона» был открыт не ме-
нее чем через час после посадки: пока их вылови-
ли в океане, да подняли на палубу авианосца...
А мы вышли из корабля уже через десять минут
после посадки. Вышли и чувствую: все в порядке.
Тяжело, конечно, страшно тяжело — гравитация
давит. Даже опускаешь глаза: не вдавила ли она
тебя по колена в землю? И как будто кто-то сидит
на тебе верхом. Такое ощущение.
Но носилки-то не понадобились. Сами вышли из
корабля!
Через два дня, когда я после обеда спал — по
утрам нас тщательно обследовали, а после обеда
мы отдыхали, — в комнату вошел врач, который
уже много лет рядом с космонавтами. Так вот,
входит он в комнату и говорит:
— Виталий Иванович, пора вставать.
А я спросонья смотрю на него пораженно и
спрашиваю:
— Ваня, как ты сюда попал?
И мгновенно «привязываю» его к станции: где,
в каком отсеке мы находимся? Переходной отсек?
Рабочий отсек? Нет, вроде...
Тут он отвечает:
— Через дверь вошел.
Слово «дверь» сразу рождает цепочку: я уже
на Земле... на космодроме... Да, но почему он...
И я спрашиваю:
— А почему ты на потолке?
Он ничего не ответил и быстро вышел из комна-
ты... <
А знаете, почему я увидел нашего врача на по-
толке? Первое время после возвращения на Зем-
лю нам трудно было спать в горизонтальном по-
ложении — в невесомости привыкаешь, что кровь
всегда приливает , к голове. И несколько дней
мы спали на кроватях, у которых две ножки были
подняты, чтобы твоя голова находилась ниже ту-
ловища. Сначала нас опрокидывали вниз головой
градусов на семь, потом уклон стали потихонечку
понижать. Так, постепенно, мы привыкали к зем-
ным условиям!
Словом, я чувствовал себя во сне вполне естест-
венно и, приоткрыв глаза и уже осознав земное
звучание слова «дверь», тем не менее по привычке
«привязал» себя к спальному месту на боковой
стенке у самого потолка нашей станции, и дверь
таким образом оказалась... под потолком. А зна-
чит, и врач вошел через нее по потолку...
Чуть позже врач уже постучал в дверь:
— Виталий Иванович, ты проснулся?
— Проснулся, проснулся. Заходи!
На следующее утро, переходя из одного врачеб-
ного кабинета в другой и все еще ощущая, что кто-
то сидит у меня на плечах, я остановился в кори-
доре и непроизвольно подумал: скорее бы к
себе, НА СТАНЦИЮ, где нет никого, кроме Пети,
где ничто на тебя не давит и можно свободно, рас-
крепощенно плавать...
Я сказал себе: «Ты что это?» — и решительно от-
крыл дверь очередного врачебного кабинета.
Человек должен жить на Земле, потому что он
ее сын.
©

Кайеын
Кулиев
Перевел
с балкарского
Я. АКИМ
В гнездо я вернулся, в отеческий дом.
Скитаться уставшая птица.
Что ж, память, погрейся над зимним огнем,
Куда нам с тобой торопиться.
Зима. В очаге полыхают дрова.
Стекают смолистые капли.
Что ж, радость и боль, отогрейтесь сперва,
Вы тоже, должно быть, озябли.
Плывут облака, исчезая вдали,
Проходят, как всякая малость.
Вот так и мои испытанья прошли,
Лишь горькая память осталась.
А снег все валит, неуемный, сплошной,
Пластами ложится на крыши.
Что ж, радость и горе, погрейтесь со мной,
К огню придвигайтесь поближе.
О
Увидев только снега белизну
И просто багровение кизила,
И тем бы счастлив был. Но как светила
Луна, как птицы славили весну!
А чистый голос твой из тишины,
А руки, встретившие на пороге!
Я забывал с тобой мои тревоги,
Всю боль и все мучительные сны.
Весна, как раньше, птицу выпускает,
Белеют горы вновь из темноты,
И женщина опять меня ласкает...
Земля моя, о как прекрасна ты!
О
От смерти стихи не спасут меня, нет,
И не просил я бессмертья у них.
Лишь разнотравье прожитых лет
Да снегопады в книгах моих.
Ликуя и мучась, я книги писал,
В них души любимых, сияние глаз,
В них птицы, рассветы и мой перевал,
Тропа, где из сил выбивался подчас.
Нет, книги от смерти меня не спасут,
Да я о бессмертье не думал всерьез.
Так дровосек сосны валит в лесу,
В ущелье работает каменотес.
И пахарь не просит бессмертного дня,
И в вечное небо глядящий пастух.
Стихи не избавят от смерти меня,
Огонь потрудился и молча потух.
Стихи, в которых нет
ничего нового
Регине КАФРИЭЛЯИЦ
Если другу задумчиво скажем «Кавказ»,
Значит, радостью с ним поделиться спешим,
Мы тоскуем от дома вдали всякий раз
По горам, по высокому счастью вершин.
Дождь идет. Шелестит он
в равнинных лесах,
В темных листьях чинар над моей головой,
Как орлиные крылья, шуршит в небесах
Над громадою гор, ледников синевой.
Здесь, в горах, нас баюкала тихая мать,
Колыбель прижимая горячей рукой,
Облака замирали и плыли опять,
Сакли отчей касаясь косматой щекой.
Только скажем «Кавказ» — и почудится нам,
Будто пасмурным днем снова стало светло.
К молчаливым чинарам и белым горам
Нас с тобой отовсюду недаром влекло.
Нас тянуло туда, где ночами из мглы
Вековечные сказки доносятся с гор,
Зеленеют долины, вершины белы,
И ручьи неустанный ведут разговор.
Где бы ни были мы, у тебя, у меня
Свет Кавказа в глазах, ослепительный свет.
Нет вкуснее воды, нет добрее огня,
Нет родного Кавказа — и радости нет.
Как желанно само твое имя, Кавказ,
Куст багряный и белый цветок алычи!
Алым цветом кизила на лицах у нас
Затаились рассветного солнца лучи.
Да, на солнечных склонах кизил так багров,
Так багров, будто в сердце бурлящая кровь,
Будто все огоньки, что зимою видны,
Загорелись, любовью моей зажжены.
О, любовь эту я пронесу до конца,
Раб счастливый, я цепь, не снимая, влачил.
Эту землю и небо — мои чудеса —
Я в подарок от щедрой судьбы получил.
Ну а если пронзит мое сердце кинжал,
То и он это имя не сможет рассечь.
Оставаясь в горах, среди каменных скал,
Остывая в траве, будет кровь моя течь.
Только скажем «Кавказ»,
сердце ринется ввысь,
И надежда блеснет, если в доме беда,
И покажется —мы на земле родились
Для того, чтобы не умереть никогда.
Как путник бредущий, я звезды любил,
У неба остался в плену.
С ласточкой вместе гнездо я лепил,
В ущелье встречая весну.
Как в древности путник, я пил из ручья
В горах после жаркого дня
И грелся зимой, добредя до жилья,
Как он, у скупого огня.

Морское раздолье и лунная тишь,
Ущелье, дорога и сад,
Джигит на коне, в колыбели малыш —
Я друг вам и преданный брат.
Немало я горя знавал и потерь,
Мелькнувшую радость ценя.
Что «сытый голодного...» — это, поверь,
Сказано не про меня...
Обиды неправедной рану лечил,
Но счастье нашел я свое.
Немало я благ от судьбы получил,
Мне стыдно роптать на нее.
Л тот, кому радость не в радость, тот сам
Ничтожен. Избавь меня бог!
Земной красоте, всем ее чудесам
Сполна причаститься я смог.
Агния
Барте
Рассвет возвещал мне рождение дня,
Снега на вершине белели,
В Чегеме дожди омывали меня
И реки без устали пели.
На этой земле, где немало красот,
Я знал твои тонкие руки,
Глаза твои видел — и плавился лед
Н таяла горечь разлуки.
Ни с утренним солнцем тебя не сравню,
Ни с дальней холодной звездою.
Я доброму лишь поклоняюсь огню,
Живущему рядом со мною.
Ты вовсе не ангел. Стираешь белье,
Колдуешь над хлебом и пищей.
Ты — женщина, вот оно, имя твое,
И лучшее имя не сыщешь.
От дома вдали, на чужой стороне
С улыбкой тебя вспоминаю.
Ты вместе с Чегемом мне снишься во сне,
Как первая радость земная.
Гор этих в мире роднее нет,
Здесь мать моя родилась.
С мотыгой во двор выходила чуть свет,
В полдень на солнце пеклась.
Облик, скупые ее слова
В этих горах живут.
И в сновиденьях, где мать жива,
Весны мои плывут.
Одиночество
Нет, уйду я насовсем!
То я папе надоем:
Пристаю с вопросами,—
То я кашу не доем,
То не спорь со взрослыми.
Буду жить один в лесу,
Земляники запасу.
Хорошо жить в шалаше,
И домой не хочется,
Мне, как папе, по душе —
Одиночество.
Пруд заглохший я найду,
В чаще спрятанный,
Разговоры заведу
С лягушатами.
Буду слушать птичий свист
Утром в перелеске,
Только я же — футболист,
Л играть-то не с кем.
Хорошо жить в шалаше,
Только плохо на душе.
Лучше я в лесной глуши
Всем построю шалаши,
Всех мальчишек приглашу,
Всем раздам по шалашу.
Папе с мамой напишу
Разошлю открытки всем:
Приходите насовсем!
К матери горы сошлись на пир
В саклю, где я родился.
Вот почему я так полюбил
Горы и небеса.
Молча скала нависла над ней,
В небе ззезда дрожит.
Нет этих гор для меня родней,
Мать моя з них лежит.
Я часто краснею
Я часто краснею
Без всякой причины.
Соседка спросила:
— Где нож перочинный!
А я перед нею
Стою и краснею.

Не я опрокинул
Чернила на скатерть,
Но чувствую я,
Что краснею некстати.
И даже во сне я,
И даже во сне я
На чей-то вопрос
Отвечаю, краснея.
Вчера мне сказала
Некрасова Лена:
— Краснеть некрасиво
И несовременно.
Не спорю я с нею,
Стою и краснею.
Разлука
Все я делаю для мамы:
Для нее играю гаммы,
Для нее хожу к врачу,
Математику учу.
Все мальчишки в речку лезли,
Я один сидел на пляже,
Для нее после болезни
Не купался в речке даже.
Для нее я мою руки,
Ем какие-то морковки...
Только мы теперь в разлуке:
Мама в городе Прилуки
Пятый день в командировке.
Ну, сначала я без мамы
Отложил 8 сторонку гаммы,
Нагляделся в телевизор
На вечерние программы.
Я сидел не слишком близко,
Но в глазах пошли полоски.
Там у них одна артистка
Ходит в маминой прическе.
И сегодня целый вечер
Что-то мне заняться нечем!
У отца в руках газета,
Только он витает где-то,
Говорит: — Потерпим малость,
Десять дней еще осталось...
И, наверно, по привычке
Или, может быть, со скуки
Я кладу на место спички
И зачем-то мою руки.
И звучат печально гаммы
В нашей комнате. Без мамы.
Спасибо
В ответ на привет
Не молчит он, как рыба,
В ответ на привет
Произносит: — Спасибо!
Билет на футбол
Вы ему принесли бы,
За это — спасибо,
Спасибо, спасибо!
И если б его
От контрольной спасли бы,
За это — спасибо,
Сто тысяч спасибо!
А если б за ним
Прибежали ребята.
На помощь кому-то
Позвали куда-то.'
Ну что ж! И тогда б
Не молчал он, как рыба,
Сказал бы в ответ:
— Удружили! Спасибо!
Думай, думай!
Этот Вовка — вот чудак:
Он сидит угрюмый,
Сам себе твердит он так:
— Думай, Вовка, думай!
Заберется на чердак
Или мчится, вот чудак,
В дальний угол сада,
Сам себе твердит он так:
— Думать, думать надо!
Он считает, что от дум
У него мужает ум!
А Маруся, ей пять лет,
Просит Вовку дать совет
И сказать: во сколько дней
Ум становится умней!
Полный кворум
Дятел, дятел, строгий дятел
Лезет кверху по стволу
И стучит, как председатель,
По столу.
Две синицы просят слова:
Засвистят на свой мотив,
Засвистят и смолкнут снова,
Песню словно проглотив.
На ветвях в зеленых креслах
Целый выводок галчат,
А галчата, как известно,
Ни минутки не молчат.
Улетай отсюда, ворон,
Черный ворон,
Без тебя тут полный кворум,
Полный кворум.
16

Игорь
ШКЯЯРЕВСКИЙ
Рисунки
И. БРОННИКОВА.
2. «Юность> № 12.
®се это промелькнуло, как птица в прожекторе. Изрешеченные
светом чинары, клейкие листья, аккуратно изъеденные червя-
ми, словно пробитые компостером. Развалины мусульманского
кладбища... Стрижи просквозили ущелье, хватая серебристых
бабочек-поденок. Шум, рождаемый их полетом, наверное,
оглушал каких-то особенно чутких тварей, как оглушают нас реактивные
самолеты.
Стрижи ошиблись. Это были искусственные мушки из овечьей
шерсти, с острыми крючками внутри. Мальчики, свесившись над про-
пастью, подергивали лески. Стрижи на лету хватали приманку... Вот
мальчик подсек птицу, и она закричала. Маленькая крылатая боль, нет,
какая уж там крылатая,— нестерпимая боль заметалась на одном конце
лески, а на другом запрыгала, завопила дикая радость. Мальчик, рас-
ставив ноги, подтаскивал бьющуюся птицу, ловко сбрасывая леску на
землю. Вот еще один жалкий, тоненький крик заметался на леске.
Мальчики, как в бреду, палками добивали птиц, вырывали крючки из
окровавленных клювиков и, хвастаясь друг перед другом, считали
добычу. Они быстро разожгли костер. Так делали их голодные праде-
ды, и эта уже бессмысленная жестокость вдруг оказалась силь-
нее сельского учителя.
Наступили летние каникулы. На зеленом холме грустно стояла пустая
школа. Я подошел к их первобытному костру, и дети гор выбрали
для меня хорошо обжаренного стрижа. Они плохо говорили по-русски.
И вообще мы плохо понимали друг друга, поэтому мальчики не стес-
нялись меня. Они съели стрижей и стали смеяться над своим робким
товарищем. Когда птица дернула, он отпустил леску и побежал в по-
селок. Теперь он оправдывался перед ними. Он доказывал им, что это
случилось нечаянно. Он не хотел упускать леску, и ему совсем не жал-
ко этих птиц, но леска проскользнула между пальцев, и он... Он побе-
жал в поселок за другой леской! Да, да, за другой леской. Чтобы они
поверили ему, он даже показал им эту леску. У него есть еще одна,
кроме этой. Они могут взять эту, совсем новую. Мальчика звали Аши-
ром. Они взяли леску. Он оправдывался перед ними, потому что он
был добрее их. Он был лучше их и чувствовал себя виноватым... От-
шлепать бы его по щекам! Обжечь его тощий зад крапивой! «Ах ты,
дрянной мальчишка, почему ты доказываешь им, что ты тоже плохой?»
Но если бы я даже имел право побить его, грустная мысль все равно
удержала бы меня: сколько раз я был таким же, как этот мальчик...
17

Одноклассники рассказывали мне, как они стали
мужчинами. Они врали! Но ни разу не целовавший,
я ошарашивал их такими подробностями любви, что
они задерживали дыхание.
Почему я столько раз был хуже самого себя?
В прошлом году ко мне нз Сож приехали гости из
Витебска. Они ели, пили, загорали. В то лето по ре-
ке часто плыла мертвая рыба. Когда они отшучива-
лись от моих невеселых слов, почему я чувствовал
себя виноватым перед ними? Мы лежали на ди-
ком пляже, и они незлобно посмеивались над моей
худобой. И все спрашивали, когда я издам толстень-
кую книжечку. Почему я стеснялся своей худобы, а
они не стеснялись своих слоновьих пяток и висячего
жира?
Утром птицы оставляли на песке тонкие отпечатки
лап. Стриж не садится на дерево — леска не запу-
тается, не оборвется. Она тянется за ним, и другие
стрижи сторонятся непонятной птицы. Что ты сделал,
Ашир? Зачем ты отпустил леску? Они заклюют его,
могут заклевать. Он кричит и пугает, он мешает быть
счастливым. Он непонятен — за ним тянется какая-то
длинная светлая нитка. Ему больно, и стрижи не
знают, что ему надо помочь.
Как хорошо быть не птицей, а человеком!
И все-таки мир должен быть мудрее — даже че-
ловек физически не чувствует боль, которую он при-
чиняет другому. Боль даже самых близких мы не
чувствуем физически. Только боль очищает. Теплое
дерево скамейки, чистый утренний воздух — все да-
рится заново. Ты постоянно помнишь о том, что жи-
вешь. И заснуть, как в юности, невозможно — окно
открыто, пахнет смолой, клевером, дождем. Свист-
нула птица, где-то засмеялась женщина... Ты был у
самого края черной ямы. Тебе кажутся смешными
твои недавние неурядицы. Ты стоишь в прохладной
тени большого старого дерева и слышишь, как не-
приятность люди называют горем, неурядицу — бе-
дой. Грызутся, мечутся, обижают друг друга,- забыли,
что они молоды и здоровы, забыли, что живут не
вечно, что когда-нибудь их забросают землей... Че-
ловек тупеет от боли, из него тянут жилы, его ре-
жут, оглушают пантопоном, прокалывают его вены,
оставляют в них иглы с трубками, по которым мед-
ленно течет в кровь спасительная плазма... И вот
земля уже не колышется под ногами... Какая это ра-
дость — стоять на своих ногах и не держаться за де-
рево, за столб. О, этот человек все понимает! И дол-
го еще з душе своей сохранит он чувство благодар-
ности каждому мгновению, каждому безымянному
солдату, наспех засыпанному песком где-нибудь на
обочине лесной дороги.
Подмосковный осенний лес... Пожилая румяная
женщина, заглядывая в траншею, спрашивает у му-
жа: «Неужели так близко от Москвы была война?»
— А где вы были во время войны?
— В Москве...
Как быстро она все забыла.
Быть веселым и здоровым очень просто — нужно
забывать все, что мешает жрать и веселиться.
Москва задыхалась от дыма, под Шатурой горели
леса. Забыли погасить костер. Тряпки и банки захва-
тить не забыли. И недоедки в сумку собрали, увезли
домой. А костер залить водой забыли.
Милая женщина однажды мне сказала: «Ваш Лер-
монтов был злодей. Конечно, он великий поэт, но
ведь он всех обижал, над всеми смеялся».
В больнице я понял, что самым добрым поэтом
был Лермонтов. Он был добрее даже Пушкина.
«Синие горы Кавказа, приветствую вас!»
Я огляделся.
Вокруг меня были горы, и я не понимал их. В уще-
лье синела вздутая 5ена сжатой скалами речки. В
двух шагах от меня грозно дышала пропасть. Паль-
цы на всякий случай цеплялись за камни, и жалкая
моя мысль цеплялась за подробности, за привычные
понятия прошлого. Больничный двор, вздутые вены
на ноге больной женщины... Душевая литейного це-
ха, скользкие бугры мускулов, синие узлы на тя-
желых руках... Вздыбленные скалы, застывшее на-
пряжение камня, солнечный желтый лед,.. Синеватый
колотый сахар... Внизу — маленький «газик» и три
муравья в сахарнице — мой друг, Вадим и Эмманет.
Я не мог постичь какой-то общий смысл этого хаоса
и не мог заставить себя принять все как есть; я цеп-
лялся за частности, сползая в пропасть радостного
неведения; нет, дело не в земле, не в природе, она
разная. Наверное, я хотел и этот мир сделать при-
вычным, найти в пространстве условную точку отсче-
та, приноровить дикое великолепие природы к одно-
му из своих любимых стандартов, и в то же время я
не хотел этого — в меня входили горы, и голова рас-
калывалась от напряжения. Я пытался понять, но не
знал — что именно?!
Я сполз по крутой тропе, нащупывая дорогу но-
гами и руками. Пальцы скользнули по камню, похо-
жему на голову какого-то зверя. Клыки, глазницы,
уши... Я не верю в метаморфозы, никакими мотыль-
ками в этот мир мы не вернемся. Но если бы мы во-
скресли в облике диких зверей, пожалуй, я стал бы
волком, мой друг — вепрем, а Вадим — рысью. А
если бы мы превратились в рыб, мой друг стал бы
окунем. Он молчун, скрытный человек. Окунь лю-
бит стоять в тихих глубоких ямах, он глазастый, тя-
желый, сутулый, мясистый. Чешуя у него плотная,
крепкая, не соскоблишь. А я жерех — этот стоит
наверху, на быстрой струе,— костистая, плоская,
очень резкая рыба, но быстро устает. А Вадим стал
бы щукой.
Когда мы прилетели сюда, Вадим и мой друг по-
слали телеграммы домой: «Все порядке приземли-
лись...» Они заказали междугородный разговор с
другом Вадима, который должен прислать шофера,
а я сдавал телеграммы. Мельком глянул на телеграм-
му Вадима: «Москва... Голубцовой Светочке». Не
Светлане, а Светочке. И сразу я его невзлюбил.
В прозе так не делают: сначала покажут челове-
ка одной стороной, потом другой — поступки, сло-
ва, а из них уже складывается отношение. Но я его
сразу невзлюбил, так и пишу. За что? За преднаме-
ренную фальшь — телеграмму все читают, есть чув-
ства, которые этому бланку не доверяются. В доро-
ге он читал нам Заболоцкого, Блока, Баратынского.
Он чувствует слово, он понимал, что фальшивит...
А если бы мы стали птицами? Мой друг стал бы аи-
стом, он семьянин. Я кукушкой, я птица вольная.
А Вадим, пожалуй, ястребом. Эмманета я еще не
знаю. В прошлом году весной я и мой друг ехали
на Днепр. «Газик» застрял. Пошли за трактором. В по-
ле у костра стоял пастух. Жаворонок спасался от
ястреба и залетел в руказ пастуха. Пастух зажал ру-
кав и, беззубо улыбаясь, осторожно нащупал птицу
под мышкой. Он вытащил ее, как будто свое
сердце.
Теплый жаворонок трепыхался в его ладонях...
Я знаю, о чем думал старик. Я сам об этом думал,
глядя в пустое небо. Сразу обо всем и всех жалея.
...Смеркалось. Эмманет сел за руль.
Свет бойко разогнал сумерки, но когда начался
подъем, свет иссяк в небе, распылился. А что он мог
в этой беспредельности?
Эмманет шутя спросил: «Может, поедем по корот-
кой дороге?» И Вадим ухватился за эту чертову до-
<3

рогу. Мой друг его поддержал. Эмманет покрутил
пальцем возле головы. Тогда они назвали его джиги-
том, мужчиной, орлом.
— По ней мало кто ездит!
— Тем более! Только по ней, а? Зверэ!
Эмманет слабел, сдавался.
Вадим подарил Эмманету куртку, обещанную в
прошлом году. Эмманет надел черную хрустящую
куртку из кожзаменителя.
— Бот так идет колея,— сказал Эмманет и сде-
лал шаг в сторону: — А вот так пропасть. Все время
так. Триста километров...
Вадим вспомнил, как он приехал и в первый день
поймал сорок форелей. Потом всю неделю шли
дожди, и пропадал его отпуск. И он уехал с этими
сорока форелями.
Мы переглянулись. Через две недели кончался
наш отдых. Меня ждала командировка на Курилы,
а мой друг боялся опоздать в экспедицию.
— Едем!—сказал мой друг и топнул ногой. И на-
дел очки. Его взгляд сразу стал твердым, холод-
ным. В горах прошли дожди — дорога расползалась
под колесами.
— Резина лысая...
— Мы тоже лысые, вот смотри!..
«Газик» елозил на мокрой гальке, плыл по глине,
и тормоза скрипели, пронизывали мозг, как бор-
машина. Я с детства боюсь высоты. Не могу смотреть
с балкона вниз — тянет. Я выбросил окурок, и он по-
летел в пропасть. Когда я стряхивал пепел, моя
правая рука висела в пустоте, она прямо-таки за-
мерзала! Вот дорога взлетает вверх, мы на гребне,
а дальше — провал, пустота, но Эмманет круто вы-
ворачивает руль вправо, и мы, петляя, катимся вниз.
Опять крутой поворот над пропастью, и снова подъ-
ем. Взлетаем на гребень, инерция тянет машину впе-
ред. Эмманет с открытым ртом выворачивает руль
вправо, и мы летим вниз, дорога неровная, «газик»
подбрасывает. Плавно входим в поворот, заклады-
вает уши. Огибаем скалу, впереди — воздух, пустота.
Эмманет разворачивает «газик» на сто восемьдесят
градусов. Мы вздохнули одновременно. Мой друг
закурил и, близоруко улыбаясь, снял очки. Мы все
чувствуем, что любое наше слово прозвучит фаль-
шиво. Молчим. Опять жуткий, замораживающий
душу спуск и поворот.
— Только на ослах или на лошади...
Слова Эмманета повисают в пустоте. Выплески-
вая из колеи воду, огибаем скалу. Вписались и в этот
поворот. Взлетаем вверх, летим вниз, дорога пря-
мая— несколько минут счастья. Качели! Душа зами-
рает, весело, сладко. Давно я так не любил жизнь.
На повороте галька из-под колес летит в пропасть.
— Сколько мы едем?
Вадим смотрит на часы.
— Пятнадцать минут.
Кажется, что час... Крутой подъем. Летим, аж воз-
дух завихряется в кабине. До гребня метров пятна-
дцать, десять... У меня в ладонях теплые чуреки —
угостил встречный чабан. Глухой удар по днищу,
треск, открытые рты, пустые глаза, вой тормозов.
Эмманет хватается за руль, как за раскаленный об-
руч, руль вырывается из рук, мы вылетаем из колеи
и каким-то чудом опять попадаем в нее. Он сидит,
упершись в педаль, словно хочет удержать «газик».
Руки вцепились в руль. «Газик» развернуло, его ле-
вое переднее колесо крутится, медленно крутится в
воздухе. Стоим... Вылезаем из машины. Если бы рес-
сора лопнула на спуске, скорость выбросила бы нас
в ущелье.
Эмманету вылезти некуда: если он откроет дверь,
то шагнет в пропасте. V Вадима на рубахе мокрое
пятно в том месте, где солнечное сплетение.
— Эмманет, твоей девушке повезло,, ха-ха...
Жалкий смешок виноватого.
Мой друг близоруко щурится. Сейчас у него ма-
ленькие жесткие глаза, несколько диких волос з
бровях, на переносице красная вмятина от дужки
очков. Мясистые губы криво улыбаются... Большой
лоб в острых залысинах. Равнодушно смотрю на сво-
его друга и говорю ему:
— В гробу ты красавцем выглядеть не будешь, так
что живи как можно дольше.
Говорю это и чувствую, что улыбаюсь. И тут он
меня, негодяй, обнял, сжал и выдавил, выпустил из
меня всю злобу...
Эмманет и Вадим пошли в поселок за рессорой.
Мы медленно ехали в темноте. Так было даже
легче — ничего не видишь. Я чувствовал, что мы вы-
соко в горах, уши заложило, как в воде. Мой друг
спал. Ему снились кошмары, наверное, от избытка
кислорода.
...Из моря выступила скала. Вдруг она стала нагре-
ваться и краснеть Волны с шипением ударялись
о скалу, и ее окутывал пар. А в черной воде пла-
вали два аквалангиста. Они нырнули и появились на
поверхности, держа под руки утопленника. Быстро-
быстро заработали ластами и повисли с утоплен-
ником в воздухе. Облетели скалу и бросили его. Он
с хохотом упал в воду... Мой друг проснулся и рас-
сказал нам свой сон. Видно, мозг, расслабляясь во
сне, освобождается от всякой несуразицы, чтобы
утром снова четко работать — соблюдать общую
норму. Совсем как завол, у которого есть надежные
фильтры и отстойники. Если завод расширяется, а
фильтры старые, по реке плывет мертвая рыба.
Грунтовые воды тайно разносят щелочи, мазут. И
в Антаоктиде в желудках у пингвинов обнаруживают
ДДТ.
После свадьбы я приехал с женой на реку своего
детства. Через несколько дней мы уехали. Поймаешь
рыбу — и вся чешуя на ладони остается. В Карелии
рыба сильная, резкая, а в Баркалабове, на Днепре,
слабая — тянешь, как траву, как бумагу. Лучше ехать
тысячу верст за живой рыбой, чем двадцать — за
полудохлой...
...Эмманет нажал на клаксон, и я очнулся.
Вместе с рассветом навстречу потекли розовато-
грязные овцы. Мы оказались в середине стада.
— Первый чабач уже пропал за поворотом, а за-
мыкающий пока еще не показался,— сказал Вадим.
Я не понимал, зачем он это говорит. Вдруг Вадим
открыл дверцу', схватил барашка и бросил его в но-
ги. Показался чабан. Вадим приветствовал его пра-
вой рукой, а левая цепко держала барашка. Эмма-
нет нажимал на клаксон. Чабан улыбался и кивал го-
ловой. Эмманет повернулся к нам и сказал о Вади-
ме:
— За целый год ничего нового не придумал.
Вадим гладил барашка. Эмманет обиделся и зло-
радно сказал, что впереди плохая дорога, как буд-
то до этого была хорошая. Мой друг с интересом
смотрел на Вадима.
...Эмманет тормозит, и моя правая нога невольно
давит на невидимый тормоз. Замечаю, что правая
нога Вадима тоже «тормозит». Мы все повторяем
движения Эмманета Крутой поворот, слева — про-
пасть. Змеиный спуск, подъем, справа — пропасть.
На дороге — ямы, залитые водой. Вокруг — горы, я
уже не думаю о них; Эмманет беспрерывно сигналит,
в любую минуту из-за поворота может выскочить
грузовик. Мы уже не существуем отдельно друг от
друга. О барашке забыли. У нас одна дорога и одна
опасность. У нас одинаковые движения и одни и те
19

же слова: «Яма, поворот, тормоз, правее, осторож-
нее»...
Какое согласие, какое братство! Мы вместе с Эмма-
нетом ведем машину, у нас одна воля, один мозг —
«газик» переполнен нашими неслышными сигналами.
Эмманету и в самом деле так легче.
Мы остановились передохнуть на небольшой ка-
менной площадке. Внизу валялись уродливо-белые
куски разбитого автобуса, а над нами висели огром-
ные орлы. Они совсем не махали крыльями, дела-
ли едва заметные движения и взмывали, останавли-
вались, снижались. Я слышал, как шумит воздух
под ними, так близко они парили. Это были настоя-
щие орлы, крылья — метра три с лишним! А вокруг
остро сверкали сиреневые вершины, и место было
подходящим, чтобы плюнуть с этой ослепительной
высоты на всю суету земную, но я боялся подойти
к пропасти, а плевать из безопасного положения все
разно, что фиги крутить в кармане. Мы пошли к ма-
шине. Эмманет спал. Сутки он ехал нам навстречу,
ночью ждал нас на станции, сутки ехал с нами. Три
дня он сидел за рулем. Вадим сменил его, но до-
рога начала крутить такие восьмерки, что уши забо-
лели и ладони стали влажными. Эмманет опять сел
за руль. И опять мь\ ехали в полуметре от пропасти.
Я разозлился на своего друга — опять он спал!
Я везде пишу: мой друг... В этой невыдуманной
хронике я не хочу называть его настоящим име-
нем— это его личная жизнь, а придумывать другое
имя кажется мне неестественным. Вадим, например,
имя вымышленное: ничто, кроме этой дороги, нас не
связывает. А своего друга назвать Виктором или
Борисом я не могу. Какой он Виктор?
Эмманет выругался и плюнул в пропасть. Нас вы-
ручил ведущий мост—«газик» на повороте выско-
чил из колеи, а сразу за поворотом начался крутой
спуск, и машина пошла юзом.
— Под Калугой таксист врезался в столб, выта-
щили пассажиров — все в крови, стонут, охают, а в
багажнике свинья хрюкает, цела и невредима. Му-
жик на телеге мимо проезжал, сплюнул, как Эмма-
нет, и говорит: «Свинство, оно живучее...»
Опять заложило уши. Мы спускались с высоты двух
тысяч метров.
Это он, Вадим, заманил нас сюда одним резким,
холодным, выскальзывающим словом — форель!
У этой рыбы есть и другое имя. Оно не так звон-
ко плещется в горле, оно не такое хлесткое, но в
нем больше напряжения. Оно стоит головой к стрем-
нине—стронга! Чувствую, как оно дрожит на струе...
Лицо Эмманета вдруг стало красивым — мы спу-
стились в долину, напряжение* спало. Мы ехали по
доброй земле — зеленой и пологой. Открылось пла-
менное поле маков, и мы крикнули, наверное, все
вместе, словно маки обожгли нам глаза. Эмманет
остановил машину. В каждой лиловой чашечке таи-
лись черные бархатные кресты.
Детство, три мушкетера, малиновая мантия кар-
динала, красное и черное, днепровские кручи, теп-
лый песок... Разве все это было? Маки окружили нас,
и мы шли по пояс в пламени. А теперь я спраши-
ваю: «Друг, разве были мы в долине, где цветут зан-
гезурские маки? Разве на восточных базарах ты раз-
ламывал помидоры с белой изморозью на красной
мякоти? Разве цыганки обжигали наши лица шелко-
выми платками? Разве мы сплевывали в пропасть
косточки черешен, когда левое заднее колесо вер-
телось в воздухе? Если даже косточки этих черешен
проросли, разве все это было? Разве были тучные
и нежные альпийские луга, серые реки овец, купо-
ла зеленых от старости минаретов, выгнутая синяя
20
сфера?.. Ты чему улыбаешься, друг? Может, ты
вспомнил экскурсоводку, с которой однажды ехал
в Пятигорск? «Любуйтесь, справа Эльбрус... Любуй-
тесь, впереди Седло... С детских лет юный Мишель
полюбил синие горы Кавказа,.. Приближаемся к ме-
сту дуэли...» Мордастый курортник деловито спро-
сил: «Куда попала пуля?»
Почему я пишу об этой дороге? И чего ради мы
пустились в этот путь? Ради того, чтобы поймать не-
сколько радужных форелей в озере, которое уже
где-то рядом? Триста лет назад в Оке ловили рыбу
руками и мед собирали прямо в лесу. Ничто так не
заставляет человека беречь землю, как напоминания
о недавнем изобилии природы. Если он знает, что
было, и видит, что есть, он задумается о том, что
будет. А если задумается, обязательно найдет вы-
ход. Это его великий и терпеливый разум сказал:
«Дай мне силы стерпеть все, что я не могу изменить,
и не дай мне силы терпеть то, что я уже могу изме-
нить».
— Один час буду спать,— сказал Эмманет.
Я залез в машину, сел, продумал каждое движе-
ние... Удар по ручке! Толчок левой ногой, и я на зем-
ле... Надо держать голову ниже. Я откинулся на си-
денье, расслабился... Удар по ручке! Толчок! Паде-
ние. Десять раз я выпрыгнул через левую дверцу
и десять раз через правую из самых неудобных по-
ложений. Береженого бог бережет. Вадим и мой
друг сначала улыбались, наблюдая за мной, потом
подошли к машине и, давая мне советы, стали вы-
прыгивать влево, вправо. Мы посмотрели друг на
друга и засмеялись. Мы проезжали какой-то посе-
лок, и Эмманет купил нам на базаре розы... Три бу-
кета— Вадиму, моему другу и мне. Как человек,
Эмманет возвысился над жалкими условностями и
стандартами жизни—мужчина дарит розы мужчи-
не! Это нас умилило, но как шоферу я ему всецело
уже не доверял. Он мог залюбоваться своими до-
линами, скалами, водопадами...
— Эмманет,— сказал мой друг,— ты велик, как
Гораций.
— Кто такой?
— Это первый в мире поэт, который не испугался
написать, что он струсил, бросил щит и бежал с по-
ля боя. Видно, Гораций был очень смелым челове-
ком и воином, если он написал такое.
«Газик» уже плыл по глине, и наши окурки, враща-
ясь, падали на дно ущелья. Я посмотрел на вздыб-
ленные камни, трещины, зазубрины и вдруг почув-
ствовал какое-то однообразие хаоса, какую-то бес-
прерывную изломанную линию, несовершенную
уже в долине и доведенную здесь до предела несо-
вершенства. И чем мрачнее выглядели горы, чем
уродливее торчали камни, тем гармоничнее казалась
мне эта природа. Наконец-то я освоился в ней или
искренне солгал себе, что освоился. Я посмотрел на
голые заснеженные вершины и вспомнил слова кол-
хозника, с которым ехал в автобусе. Он сказал:
— На голой правде ничего не растет...
Я почувствовал холод, когда увидел, что Вадим
надевает свитер. Солнце еще не зашло, но из уще-
лий уже тянуло резкой свежестью, и меня познаб-
ливало. У каждого камня появилась тень, и дорога
стала еще опаснее.
Все-таки я заснул. Черт-те что мне приснилось. Мы
вошли в лес. Кто-то крикнул: «Осторожнее, все де-
ревья подпилены!» Это был страшный лес. Громад-
ные сосны качались от жаркого ветра. Ветер дул все
сильнее, и вороны с карканьем покидали медленно
падающие деревья. А внизу, как в замедленных кад-
рах, метались лесники, подрядчики, снабженцы.,

Сосны давили их, калечили, оглушали, а из рупора
на черном придорожном столбе звучал голос Не-
красова: «Плакала Саша, как лес вырубали... сколь-
ко там было кудрявых берез». Ветер крутил столбы
пыли, мелкий острый песок царапал лицо. Хотелось
пить, но я не мог найти ни одного родника, а по ре-
ке плыл мазут, водовороты крутили дохлую плотву
с раздутыми животами. Я спустился в овраг и увидел
мертвую косулю. Странно... Я перевернул ее. Что-то
меня насторожило. Куда же вошла пуля, дробь, кар-
течь?.. Шкура была целая. Ни дырочки, ни засохшей
кровинки. Справа под кустом что-то белело, какой-то
порошок просыпался из порванного мешка. Вокруг
него трава была бурой, а в лопухах чернели неболь-
шие дырочки, как будто листья прожгли сигаретой.
Кто-то бросил здесь худой мешок с удобрениями.
Дождь размыл их, а косуля пила воду из ручья.
Друг растолкал меня, сунул в зубы лепешку с сы-
ром. Мы ехали рядом с пропастью. Черт возьми, я
же не трус, откуда этот страх? Кажется, я понял, по-
нял... Это не мой страх, не за себя. Вдруг вспомни-
лась Карелия, Энго-озеро... Мы шли на байдарках.
В одной лодке был мальчик. Энго-озеро лежит в
двадцати километрах от Белого моря. Узкий отрезок
земли не задерживает ветра, он перепрыгивает его,
как лошади пробный барьерчик. Шторм настиг нас
в самом центре озера. Байдарки зарывались в ледя-
ные волны. Больше пяти минут в этой воде никто бы
не продержался. Спасательных поясов не было. Мы
повернули к ближайшему острову, но ветер подул в
лицо. Байдарку захлестывало. Гребок продвигал лод-
ку на полметра вперед, но когда я поднимал весло,
ветер упирался в лопасти и байдарка отходила на
полметра назад. Мы гребли на месте. В лодке, где
сидел мальчик, была те самая женщина, которая
спрашивала: «Неужели так близко от Москвы...» Я
рвал воду веслами, и во мне кипела злоба. Каждый
день я им говорил: «Надо хотя бы волейбольные ка-
меры надуть для мальчика». Они улыбались, светило
солнце, голубая вода была неподвижной. «Вы, на-
верное, не умеете плавать»,— сказала румяная дама.
Она была упитанной, мосластой, аппетит у нее был
отменный, на каждом кончике ее нерва лепилась ка-
пелька здорового жира, эти капельки амортизирова-
ли, предохраняли от холода, высоты, беды. Она не
понимала опасности. Земля прочно стояла у нее под
ногами. Ослепительная безмятежность окружала ее.
Зачем надувать камеры? Все спокойно, прекрасно.
Когда это началось, их лодка, набитая рюкзака-
ми и продуктами, осела, вода уже попала в нее.
Женщина оглянулась, от страха ее лицо было синим.
Кажется, она впервые почувствовала непрочность
бытия. Но об этом я потом уже подумал. Мы вы-
гребли к островку, распороли о камень байдарку,
злоба кипела во мне — а если бы рядом островка не
оказалось? Под перевернутой байдаркой образует-
ся воздушный пузырь. Он держит только одного че-
ловека. Во всяком случае, я бы на это место не пре-
тендовал. Я пловец, и я попытался бы сделать все,
что в человеческих силах. Сильный погибает, сла-
бый выживает — это был тот самый случай. Она бы
спаслась, уж это точно.
«Не унижал меня черни презрительный хохот, не-
осторожность она принимает за смелость лишь по-
тому, что не знает законов охоты». Это голос из ше-
стнадцатого века. Герой убегает от разъяренного бы-
ка, чернь хохочет.
Страх над пропастью... Дело не в этой опасной до-
роге. Она только обострила страх за все живое. Лес,
косуля, родники, река, мальчик в байдарке, лю-
бовь, семья, будущее... Не так уж все это прочно,
п
все живое непрочно. Рядом все время бездна. Да,
я боюсь, хотя я умею плавать, у меня хорошая реак-
ция, резкий удар, сильное сердце. И все-таки я бо-
юсь и не доверяю людям, которые ставят вазу на
край стола. Они не понимают, что она может упасть.
Мой друг спал. Может быть, ему снилась наша
львовская осень, холодный камень костелов, звон
старинных часов на ратуше, субботняя служба,
вздохи органа, воровские поцелуи в тени собора,
склоненные хоругви, треск летящих листьев, стеа-
риновый сквозняк, эхо шагов на каменном дне весе-
лой гулкой ночи, три гвоздики у памятника Мицке-
вичу... Как часто мы думали об одном и тем же.
Сколько ночей мы украли у сна, понимая, что ког-
да-нибудь у нас не будет сил так бурно встречать и
прозожать каждую минуту. Сколько сил потратили
впустую, сколько мыслей не записали, выбросили на
ветер, словно собирались жить на этой земле вечно.
Друг мой, разве в те годы ты смог бы заснуть в мет-
ре от пропасти?
— Смотрите!
Эмманет остановил машину, и мы увидели столб
пара, он колыхался в темноте над круглой камен-
ной впадиной. Она была метра два в длину и три в
ширину. Из расщелин шумно била вода, быстро за-
полняя естественную ванну.
— Наррззан,— сказал озябший Эмманет, словно
провел кинжалом по бруску. Мы сорвали, сбросили
одежду, холод сжал сердце, плюх, плюх, плюх!.. Мы
окунулись в теплую щекочущую воду, тело облепили
пузырьки воздуха. Все на земле, все только здесь —
и рай и ад! Каждой клеткой тела я верил этой воде,
этой непонятной изначальной силе. Вдруг она стала
уходить в землю, чаша мелела на глазах. Мы выско-
чили из своей ванны и увидели нарзанный водопад,
он хлестал рядом из скалы. Мы подставили под не-
го спины, струя сбила меня с ног, мы упали друг
на друга, захлебываясь хохотом и гремучей водой,
и на миг я представил себя форелью, идущей про-
тив водопада,— мои мускулы и струи нарзана пе-
реплелись жгутом, невольно я нащупал руки мое-
го друга и Вадима, мы одновременно нашли друг
друга, чтобы устоять под водопадом, мы забыли
размолвку в дороге — в права вступили другие зако-
ны. Мы растерли друг друга полотенцами, оделись и
за первым поворотом увидели огни высокогорного
поселка, в котором нас ждали друзья Вадима.
На дороге в поселок мы догнали мальчика, он со-
гнулся под тяжестью мокрой сети, увешанной свин-
цовыми шариками. Правая рука мальчика, красная
от напряжения, цепко держала живой мешок с ры-
бой.
— Это Озиз, сын Ахмета,— сказал Вадим.
Озиз смущенно пожал нам руки, его пожатие бы-
ло твердым. Весь он дышал юношеской силой и реч-
ной свежестью. В машине возник запах свежих
огурцов, так пахнут только что пойманные ручьевые
форели. Ахмет встретил нас во дворе. Мы поцело-
вались. Стол уже был накрыт. Пришли мужчины, со-
седи Ахмета.
Я давно замечаю, что лица людей и природа на-
ходятся в какой-то тайной связи.
Ахмет, Ахмет!
Черная грудь под расстегнутой рубахой дышит,
как пашня, ногти блестят, как валуны, изломанная
линия переносицы словно продолжает линию горно-
го хребта, брови висят, как орлы над озерами, будто
не женщина, а сама земля родила его!
Я вымылся по пояс и попросил у Ахмета таз, что-
бы помыть ноги. Ахмет принес таз с водой, сел на
корточки и, нисколько не смущаясь, помог мне по-

мыть ноги! Что-то мы навсегда потеряли — он по-
мыл мне ноги, а я чувствовал себя униженным... Он
сделал это с таким человеческим и горским достоин-
ством, что я растерялся. А что в этом плохого? Я
оправдывал его! Он помог путнику после трудной
дороги. Ведь в бане мы не стесняемся мылить друг
другу головы и спины. Нога, спина, не все ли равно?
Что-то детское и великое было в его поступке.
Во11:ел огромный кудрявый парень и замер, робко
подпирая потолок.
— Алеша, учитель...
Дети Ахмета стеснялись нас, особенно старший
сын. Он перенес полиомиелит, следы этой болезни
сделали его ум пылким и ущербным, подросток пря-
тал за спину уродливую руку, его глаза дико свер-
кали, он с надеждой смотрел на нас, как будто мы
могли ему помочь, он хотел нам что-то сказать и
сдерживал себя. Мы подняли стаканы с вином. Ах-
мет, учитель Алеша, чабан, бригадир — забыл их
имена,— Эмманет... кажется, еще кто-то был, не
помню... Они смотрели на нас и улыбались. И мы
улыбались им. Все терпеливо ждали, когда еино сде-
лает свое дело. На зубах хрустела жареная форель.
Ахмет приветствовал Вадима в своем доме, и мы
выпили за нашего поводыря. Я даже не заметил, ко-
гда он надел костюм, накрахмаленную рубаху и гал-
стук. Вадим в разговоре растягивает слова, как буд-
то хочет выиграть время и что-то обдумать.
— Дорогой Ахмет! Я третий раз у тебя в гостях...
— Зря в такую даль три раза он ездить не бу-
дет,— шепнул мой друг.
Вадим заговорил на родном языке Ахмета, все
смотрят на моего друга. Сейчас будем за него пить.
Ага, я должен дополнить тост. Я встаю и говорю о
том, т что мой друг в седле сидит, как джигит, и
стрелок он хороший, и рыбу ловить, и мясо жарить
умеет, и в драке он крепок, а в дружбе нежен, и в
любви терпелив; он хороший отец, и сын у него хоро-
ший растет. И я молча вспомнил, как однажды на
крутом вираже дверца машины открылась и я уже
подметал волосами асфальт, а сидели мы вдвоем на
одном сиденье, ехали в фургончике, мой друг пой-
мал меня и удержал на весу.
А что бы он делал без меня? С кем бы он аукался
в баркалабовских борах, мерз на осенних болотах,
с кем бы он так согласно и тревожно молчал у ко-
стра, коротая июньские ночи на берегах Сожа? Ело-
вые лапы пружинили у нас под ребрами, и одной
дрожью дрожали мы на холодной весенней земле.
— Ты родом откуда? — вдруг спросил Ахмет.
— Из Белоруссии.
Ахмет встревожился:
— Город?
— Могилев.
— Он сказал: «Могилев»... Вы слышали?.. Моги-
лев! Я брал Могилев. Белорусский фронт. Я брал
Могилев...— Ахмет заговорил сбивчиво, торопливо,
словно боялся, что мы ему не поверим.— Там вырос?
— Там...
Ахмет поцеловал меня, словно я вернул ему чтс
то очень дорогое.
— Спасибо!
— Тебе спасибо, Ахмет.
Вдруг он запел:
— «Выходила на берег Катюша...»
— «На широкий берег на крутой»,— подтянули мы.
— ...«Эх, дороги, пыль да туман»»,— пел Ахмет.
— ...«Темная ночь, только пули свистят по стэпи»,—
звенел голос Ахмета.
— Холодно,— сказал Ахмет и вытащил из шкафа
пиджак с орденскими планками.
Ахмет плохо говорил по-русски, но сколько песен
в тот вечер он спел и ни разу не сбился.
Мы выпили за Могилев, и Ахмет запел про Мару-
сю, про синий платочек, про полевую почту.
— А ты откуда? — спросил он моего друга.
— Из Калуги.
— А ну-ка, дай жизни, Калуга! — закричал Ахмет
и заметался по комнате.— Я дарю тебе вот это. А
тебе вот это.— Он совал нам свое ружье, нарды,
отделанный серебром рог.
Он озирался в отчаянии и не находил, что еще
может подарить. Мы приняли нарды и рог, я пода-
рил Ахмету электробритву, Вадим достал какие-то
пакеты и большие банки с чаем. Могилев... Прозву-
чало это слово, и добро уцепилось за него, добро
искало повода раскрыться и нашло.
— Земляк,— сказал мне Ахмет.
— Все мы земляки,— сказал Вадим,— земля у всех
одна. Другой нет и не будет.
— Мы все земляки,— повторил учитель Алеша, и
чабан закивал... И вдруг как крикнет нам что-то на
своем языке—может, «братья», а может, «земля-
ки»,— и пустился в пляс.
Я подошел к окну — тьма! Редкие звезды, холод-
ные горы.
Было по-детски обидно и непонятно, почему на
одной-единственной земле, окруженной холодом и
слабым светом звезд, мы никак не можем понять,
что мы — земляки. Сегодня мы в гостях у Ахмета,
завтра у Рамиса, послезавтра у Сейфудзина... Но мы
забываем, что мы живем в беспредельности. Конеч-
но, нельзя все время чувствовать над собой бес-
предельное пространство, но и забывать о нем
нельзя.
Стол отодвинули. Все плясали, кричали, целова-
лись. Я ем быстро и выпиваю свою норму за час, по-
том я тупею от еды, вина, тостов и уже бессмыслен-
ных откровений. Утром от них остается только кис-
лый запах во рту. Я вышел во двор, из теллноты за-
рычал огромный грязно-белый пес. Люблю русских
сторожевых. Эти псы спят на холодной земле, на ска-
лах, едят из корыта отруби, хлеб, картошку. Хотелось
лечь рядом с этим псом, шерсть у него теплая, сра-
зу согреет. И не только к тебе, даже в твой сон не-
доброе не пропустит. Я спокойно сел возле пса, об-
нял его. Пахло шерстью, навозом, лошадиной мо-
чой. Правый бок согрелся, а ноги застыли. Я закрыл
глаза: песчаный берег отвесно уходит в воду. Рас-
пластав руки, мы лежим на горячем днепровском
песке почти вертикально, как птицы на взлете. Лю-
бимый берег детства — дебрянский пляж! Живот,
грудь, руки — на песке, а ноги — в воде. Тело мед-
ленно, сладко и безвольно сползает в воду. Холодок
сжимает ноги в щиколотках, ползет вверх, захваты-
вает колени. Вода бежит между пальцев, щекочет
подошвы. Половина тела — в реке, половина — на
берегу. Зной гладит спину. Голову напекло. Вдруг
кто-то пробежит по отмели, обдаст брызгами, напря-
гутся тысячи нервов и сосудиков... Однажды я по-
просил у отца денег. Он сказал: «Ты молод, здоров,
да еще весна пришла. Этого достаточно. А если
мало, ищи новые радости, их и без денег можно
найти». И вот теперь вдруг соединились слова отца
с воспоминанием об отвесном диком пляже... Ноги
застыли и онемели. Я поднялся и пошел в дом, че-
ловек должен все-таки спать в тепле и в чистоте.
Они еще пили, ели и пытались петь... Я лежал с за-
крытыми глазами... Банкетный зал заполнили гости,
на подоконнике выросла груда подарков. Голоса
шарахались, как летучие мыши. «Горько, горько!..»
Потом зазвучала, так сказать, музыка, и под ее скач-
ки седая румяная женщина в короткой юбке пусти-
лась в пляс. Это была та самая женщина, которая,
заглядывая в траншею, спрашивала: «Неужели так
близко от Москвы была война?» В центре стола, ря-
23

дом с розовощеким мальчиком, сидела дочь этой
женщины, моя жена.
«Горько!» — крикнули гости, и мальчик поцеловал
Марию.
Ахмет, он почему-то оказался среди гостей, крик-
нул музыкантам... Они надули щеки, по-жабьи выпу-
чили глаза, ударник приветливо оскалился, и нача-
лось... Взвизгнул воздух, затряслись затянутые в пар-
чу старухи. Женщина в короткой юбке не успевала
подойти к столу, ее перехватывали на полдороге.
Она плясала, кружилась, вихлялась беспрерывно. Ей
не давали передохнуть, выпить, прожевать кусок.
В конце концов гости опьянели, устали и ушли. Но
едва зал опустел, как появились новые гости, они при-
несли очень много дорогих подарков, и рядом с Ма-
рией возник . на удивление стройный и румяный
мальчик. «Горько!» — закричали гости. «Горько!»,
«Зверэ!», «Якши!» Захромала музыка, и седая жен-
щина в короткой юбке, сверкая пуговками-глазка-
ми, пустилась в пляс. Как только она садилась за
стол, ее снова приглашали на танец. Свекра сменя-
ли его друзья и родственники. Она уже повисала на
партнерах и дышала ртом. Музыканты выливали из
мундштуков слюну, ударник безостановочно дубасил
в свои тарелки и барабаны. Наконец гости разошлись,
но из второй двери хлынули новые гости с мохеро-
выми одеялами, серебряными браслетами, набора-
ми хрусталя и старинного фарфора. А возле Марии
появился прелестный белокурый юноша. Гости под-
няли бокалы. «Горько!» Музыканты вылили из труб
слюну, и воздух затрясло, залихорадило от дробного
ритма. Далла съежилась, сжалась, но кто-то уже скло-
нился с приглашением, подрагивая ляжкой от нетер-
пения. И она опять запрыгала, закуролесила, закол-
дыбала, задергалась. От лихорадочного дыхания
кофта лопнула у нее на спине, язык вывалился, во-
лосы летали по залу и опускались в тарелки гостей.
Бледная Мария еле стояла на ногах. Наконец гости
разошлись, уф!.. И тут же навалились с хохотом но-
вые— румяные, полные силы. Все они были одеты
в дубленки, у каждого бренчали в кармане ключи от
собственных «Жигулей». Эти принесли на редкость
роскошные подарки, а голубоглазый жених был луч-
ше всех прежних. Я вышел из ресторана и огляделся.
Вокруг были гсры. Камень ожил, и передо мной воз-
ник Данте.
— Ад, чистилище и рай ты знаешь,— сказал по-
эт, —но ты еще не видел кладбище.
— Разве на том свете оно есть? Ты что-то пута-
ешь...
— Сейчас увидишь.
Мы подошли к высокой стене.
Я залез на нее и подал руку Данте. Он был тяже-
лым, я с трудом втащил его наверх.
Дул холодный ветер, и длинные каменные волосы
Данте шевелились.
— Смотри...
Лежа на стене, мы увидели равнину, погруженную
в безрадостные сумерки. Ничто не цвело на этой се-
рой земле, лишь ветер шевелил редкие, высохшие
травинки.
От стены уныло тянулись однообразные холмики
и надгробия без фамилий.
Даже даты не были проставлены. А дальше и хол-
микоз не было — аккуратными рядами лежали оди-
наковые целлофановые мешочки с прахом.
— Кто здесь лежит?
— Никто.
— Как никто?
— Они жили в разные века, не делая ни зла, ни
дсбра. Они производили не больше, чем потребля-
ли, помалкивали, ни во что не вмешивались и учили
этому своих детей. Они были, но их не было.
24
— Понимаю. Это жестоко, но справедливо.
— На нет и суда нет!
Где-то заржала лошадь. Все явственней плеска-
лась вода, орали ослы, щелкали бичи, пахло хлебом.
— Тебя зовут жить,— сказал Данте.
Это был не сон. Я давно уже не спал...
Я открыл глаза и словно впервые увидел Вадима.
Светлые глаза, веселые, но очень внимательные.
Детский, чуть вздернутый нос. Нежные женские уши
и крепкий мужской подбородок. Он говорил с Ахме-
том на его языке, улыбаясь, поглядывал на меня.
— Мы дали тебе поспать...
Он стоял, расставив ноги, сильный, цепкий, пахну-
щий лосьоном, аккуратно выбритый, причесан-
ный— полиглот, практик, человек дела. Что бы мы
смогли без него? Он держал в руках список, ставил
крестики и повторял: «Зверэ!» Вокруг него лежали
ящики, мешки, бидоны. Он рано проснулся, поднял
необходимых людей, и они принесли все, что он про-
сил у них. Я не любил его и любовался им. Ахмет
и его друзья ждали нас во дворе.
Мы быстро нагрузили лошадей ящиками с хлебом,
рисом, солью, сахаром, чаем, сыром. На ослов взва-
лили вязанки горного дуба, бидоны с керосином, па-
латку, раскладушки, одеяла, матрасы, рюкзаки, ру-
жья. Щелкнули бичи, эхо полетело в розовые утрен-
ние горы. Караван двинулся. Мы сели в «газик». До
перевала дорога бежала холмами. Прошли сильные
дожди, «газик», как глиссер, разбрасывал волны,
скользил и вертелся на мокрой траве. Наконец мы
уткнулись в перевал. «Газик» взлетел по крутому
склону, завыл, замер, затрясся и бессильно по-
пятился в долину. Эмманет выразительно глянул на
нас, и Ахмед так посмотрел, словно был виноват
перед нами. Мы попрощались и пошли в горы.
Сразу стало холодно. Сначала ветер остудил лицо,
потом грудь, живот, колени — мы всходили на откры-
тую высоту. Сыпанул град, я повернулся к нему спи-
ной— две маленьких фигурки преданно чернели
у подножия зеленых гор. Под подошвами, как жи-
вые, ворочались мокрые камни. Вадим шел впере-
ди, не оглядываясь. У него на голове появилась шер-
стяная шапочка — все предусмотрел. От холода у
меня заболели уши. Сердце бухало, как бадья в ко-
лодце. На руках вздулись вены. Я накрыл голову
курткой, но холод охватил спину, и я одернул курт-
ку вниз. Небо стало серым, подвижным. Ноги еле
двигались, я засмеялся и услышал какой-то чужой низ-
кий голос... Надо написать отцу письмо. Выслать ему
шерстяные носки, хорошо бы меховую безрукавку,
растворимый кофе... А матери — шерстяную кофту и
плащ... Идти и дышать было все труднее, и я понял
старость... Теплую одежду я оставил в рюкзаке. Все
сильнее болела голова. Но я тоже не из тех, кто про-
падает безвольно. Я снял шерстяные носки, обмотал
ими голову, натянул сверху целлофановый пакет, и
голова согрелась. Я почувствовал радость первобыт-
ного человека. Мой друг и Вадим ушли вперед. Сна-
чала я обиделся, но сказал себе: это—уважение, они
верили в меня, в мои силы. И я снова поверил в се-
бя, хотя пережил тяжелую зиму и часто болел. На
гребне перевала блестели камни, оправленные в
лед, пахло снегом. В ущельях мрачно витали испа-
рения. Внизу я увидел озеро, заштопанное осокой, на
рябой воде качались сотни зелено-белых селезней.
Я почему-то сразу подумал, что это другое, не наше
озеро. Мой друг и Вадим были далеко внизу. Ноги
скользили по заиндевелой траЕе. В расщелинах бе-
жала прозрачная снеговая вода. Я лег на камни, упер-

г.р рукой в твердое дно ручья — кисть сразу заныла
от холода. Я напился талой воды, и зубы зашлись.
Я обошел скалу и увидел внизу наше озеро, зубы
еще ныли, и я физически почувствовал, какая в нем
ледяная вода! Озеро лежало в каменной чаше, окру-
женной узкой полоской альпийского луга. Синяя во-
да, зеленая полоса луга и дальше, выше — белый
блеск вечных снегов. Ни деревца, ни кустика. С гор
прямо в озеро бежали синие ручьи незабудок. Кое-
где снег стаял, сбежал, и русла ручьев заросли цве-
тами. В воздухе стоял тонкий и крепкий запах ме-
да. Мой друг выстрелил, приветствуя наше озеро.
Вадим, наверное, крикнул «зверэ», они обнялись,
замахали руками. Снежная пыль повисла в возду-
хе возле отвесной скалы. Нас окружали горы и веч-
ность.
Вечером пришел наш караван. Друзья Ахмета лов-
ко разбили палатку, освежевали барашка, разожгли
костер. И тут появились Садрак и Андроник. Если
люди после смерти превращаются в цветы, в птиц,
в зверей, то и звери могут после смерти превра-
щаться в людей. Наверное, барс и лиса когда-то из-
дохли в этих горах. Через сотни лет вода, тепло,
тлен, свет соединились, и воскресло, возникло перед
нами в обликах Андроника и Садрака — как мы пе-
том поняли — содружество лисы и барса. Худой,
верткий Андроник и высокий, мягко ступающий Сад-
рак подошли к нашему костру, вежливо поздорова-
лись.
Пламя осветило острое личико Андроника и чер-
ное плавно-жесткое лицо Садрака. Он молча сел,
прикрыл глаза и стал еще больше похож на чутко
спящего, сытого барса.
Андроник, жалобно кашляя, что-то сказал Вади-
му. Наши проводники насторожились. Вадим напряг-
ся. Андроник, приветливо улыбаясь, спросил:
— Лодку привез?
Вадим обнял его и Садрака, налил им по стакану
вина. Они равнодушно выпили. Вадим развязал рюк-
зак, вытащил старую резиновую лодку, несколько
коробок чая и какие-то пакеты. Садрак подмял под
себя лодку и сел. Вадим и Андроник о чем-то заспо-
рили.
— Они сторожа,— сказал мне учитель Алеша,—
больше трех форелей в день ловить не разрешают.
— Разве это озеро заповедное?
— Нет.
— У нас есть лицензия.
— А им наплевать. Сторожа промышляют, а дру-
гим не дают.
— А что говорит Вадим?
— Он обещает им сапоги, спиннинги и патроны,
когда сы будете уезжать.
— А что говорит Садрак?
— Разрешил ловить пять форелей каждому.
— Но ведь спиннингами лооить можно.
— Им ничего не докажешь.
Когда /-ль; собирались сюда, о Садраке и Андрони-
ке Вадим но сказал нам. Боялся отпугнуть. Вадим
что-то шепнул Садраку. Садрак наморщился, как
барс, и рявкнул на Андроника. Андроник ответит
ему хриплым лисьим лаем. Содружество рушилось!
Затравленно озираясь, Андроник увидел на лодке
заплаты.
Он стал тыкать в них пальцем, глядя на Садрака.
Андроник, небрежно отшвырнул лодку ногой, она
перевернулась, все днище было в заплатах.
— Утонешь,— сказал Андроник и подавился каш-
лем.
Садрак с презрением посмотрел на Вадима.
— Тьфу!
И пошел к своей лошади,
— Эй!
26
Алеша сорвался с места, наши проводники обсту-
пили Садрака и Андроника. Все закричали, заспори-
ли и вдруг притихли.
— Они гости Ахмета,— сказал Алеша,— разве ты
обидишь гостей, Садрак?
— Лодка вся в дырках...
— Зачем тебе лодка? Они гости Ахмета. Ахмет
даст вам барана. Я могу дать еще одного барана,
— Дай овцу,— сказал Андроник.
— Хорошо, приезжай хоть завтра.
Вадим переводил мне их разговор.
— И я дам барана.
Кудрявый парень с золотыми зубами насмешливо
глядел на Садрака.
— Мне,— быстро сказал Садрак.
— И я тоже дам барана.
— Мне,— крикнул Андроник.
— И у меня возьми!
— И у меня!
Садрак и Андроник растерялись. И вдруг все как за-
хохочут. И Садрак, и наши проводники, и Алеша, и
Андроник. Садрак махнул рукой, мол, ваша взяла,
Андроник вздохнул, вернулся, прихватил лодку. На-
ши проводники сели на лошадей, один из них вы-
стрелил на прощание, всадники обогнули озеро и
скрылись за перевалом. Несколько минут мы бес-
сильно сидели на ящиках и смотрели на голубое озе-
ро, окруженное горами. На воде лежали извилистые
белые дорожки — снега отражали вечерний свет. На-
ша палатка стояла на скалах, место неудобное, зато
неприступное, к нему вела только одна тропа, оги-
бающая озеро. Пахло медом и снегом. И тут начали
«взрываться» форели — одна, вторая, потом сразу
несколько... Они не выплескивались, они оглушитель-
но взрывали воду — огромные, пятнистые, матовые
рыбы с оранжевыми флажками на спине! ^Лъ\ лихо-
радочно наладили спиннинги. Вадим заговорил чет-
ко, твердо:
— Ловим в трех разных местах. Не сближаемся.
Их—двое, нас—трое. Рыбу под камни. В сумке—одна-
две форели. Главное — блесну вести очень медлен-
но. Вода ледяная. Рыба стоит в оцепенении. Как
только появляется Садрак или Андроник, катушку
крутите быстрее, поклевок не будет. Берет на са-
мых дальних забросах — 60—70 метров. Я видел, ты,
не оглядываясь, через голову попадаешь блесной в
камень, ты — мастер. Зверэ! — Моему другу: — Ты
тоже — зверэ! Поэтому никаких соревнований. Мы
не дети. Теперь мы — монолит! А? Соль в ящике
под моей раскладушкой. Целлофановые мешки у
меня в чемодане. Кстати, вы взяли маленькие чемо-
даны? Рыбу обрабатываем вон там, за скалой. Потро-
ха — в яму, сверху закрываем дерном, чтобы мухи
не собирались. Я не сказал вам сразу о Садраке,
чтобы вы не отказались от поездки. Одному здесь
трудно, впрочем, дело не в этом. Я хотел, чтобы вы
подержали эту рыбу на согнутом удилище! Она
очень сильная, ломает якоря, рвет леску. Зверэ! Бе-
регите удилища. Да, намечайте камни, под которыми
будете прятать рыбу. Все! Пошли.
Форель взорвалась в нескольких метрах от бере-
га. Она звала, дразнила. Вадим все рассчитал пра-
вильно. Теперь уже ничто не могло удержать нас,
мы шли, бежали по тропе, огибающей озеро. Сколь-
ко лет я и мой друг мечтали об этой форели! И зот,
кажется, дорвались. Я старался не думать о ней, ни-
чего не представлять, не воображать, чтобы не обо-
красть себя заранее. Я оглянулся — детская улыб-
ка блуждала на лице моего друга, стекла его очков
стали золотыми, он шел, как блаженный, как сле-
пой... Он прихрамывал и отстал от нас. Перед этим

Вадим натер ногу и попросил у меня кеды. Я приме-
рил его кеды — правый жмет... У всех был один
размер. Вадим предложил всем разуться и соста-
вить подходящие пары. Форель взрывалась,
по воде шли широкие круги. Кеды перепутались,
лихорадочно переобуваясь, мы выдернули шнурки,
никто уже не знал, где чья обувь. «Это мой», «нет,
этот мой, а вот это твой», «я только что надевал
этот», «тогда возьми вот этот», «а ты дай мне свой,
нет, не левый, правый, а ты отдай ему свой пра-
вый...»
Форель звонко шлепнула хвостом, и еще одна
хлобыстнула метрах в тридцати от берега.
— Теряем время,— сказал Вадим.
Моему другу надоели все эти манипуляции с ке-
дами, он улыбнулся и вышел из игры. Теперь он хро-
мал. Вадим, не останавливаясь, посоветовал ему
снять шерстяные носки или выбросить прокладки.
Он легко прыгал по скользким камням. Я замедлил
шаг. Тропу пересек ручей, с гор бежала снеговая
вода. Я лег на плоский холодный валун, зачерпнул
воду ладонями — пальцы онемели. Подержал во
рту, согрел, проглотил. Возле ручья на глине я уви-
дел следы медведя. Вытащил из кармана малока-
либерный наган и проверил предохранитель. Садрак
сказал, что недавно на пастуха прыгнул старый барс,
пастух убил его дубинкой. От медведя моя хлопуш-
ка не спасет, но отпугнуть может. Мой друг уже де-
лал забросы. Он и Вадим пошли вправо, там вдоль
берега тянется глубина, а я пошел влево, хотя знал,
что мое место хуже. Как только я увидел это озе-
ро, я сразу приметил их место. И блесны у Вадима
уже проверенные. Но я сам подбираю блесны, сам
ищу места. Форель — рыба очень осторожная. Я не
хвастаюсь, но я умею брать ее не хуже, чем Ван Кли-
берн свои гаммы. И все-таки я не был уверен в уда-
че. Я достал из легкого футляра хрустальную подве-
ску от люстры — узкую, шестигранную, в виде вы-
тянутого ромба. В ее отверстие я продел кольцо и
нацепил крупный, иссиня-черный тройник. Колючая
сталь жестко спружинила, от нетерпения я поцара-
пал палец, выступила кровь.
Хотелось поскорее послать блесну туда, где вски-
дывались форели и оранжевые плавники чертили,
рассекали воду, но я положил спиннинг на камни,
достал из сумки бутылочку с йодом, прижег ранку.
Беда любит счастливых, надо быть осторожным.
Счастливые — слепые.
...Форель так ударила по блесне, что меня затряс-
ло, будто я схватился мокрой рукой за оголенный
провод.
Лицо горело, и волосы на голове шевелились. Я
повторял одно слово: «Иди, иди, иди, иди.,.» Я вез
забыл! И в сознании вспыхивал только один тревож-
ный сигнал: «Она! Радужная...» Чуть ли не с первого
заброса. Удилище пружинит, скрипит. «Иди, иди,
иди!» Я выволок ее на галечную отмель, сжал ей
жабры и почувствовал ее холодное мускулистое те-
ло, она рванулась и выскользнула, я опять схватил
ее за голову, прижал к гальке, она вырвалась, якорь
распорол мне ладонь...
Я на леске оттащил ее подальше от воды. Вся в
фиолетовых и оранжезых горошинах! Она так уда-
рила хвостом, что галька брызнула. Я не смог сжать
ее жабры — такая она была сильная и скользкая. Ру-
ки дрожали. Я быстро прижег йодом глубокую ца-
рапину, сел, закурил. Прицепится какая-нибудь
чушь, и никак ог нее не отвяжешься. «Вам возвра-
щая ваш портрет, я о любви вас не молю...» или это:
«Помнишь, мама моя, как девчонку чужую...» Не-
разборчивая память детства. На высоком берегу
Днепра, в парке Горького, крутили пластинки. Тог-
да мы ловили рыбу прямо под городом, с моста,
под канатной дорогой и даже возле завода.
Я достал форель из сумки и залюбовался ее кон-
турами.
Я спрятал рыбу в холщовый мешок. Теперь знал,
что поймаю много, и не торопился.
...Мария стояла на том берегу Днепра и отжима-
ла мокрые волосы. Между нами по реке плыла
мертвая рыба.
Как тревожно пахли в детстве речные обрывы, как
знобило луга от полуденных ветров!..
Я надел свитер, от скал тянуло холодом. Солнце
спряталось на несколько минут, и спина сразу озяб-
ла.
,..Серенькое днепровское утро. Белые груды от-
летавшей поденки. Миллионы мертвых бабочек, ра-
стертых сапогами и колесами,— булыжная улица
словно забрызгана известью. Сырой, сладкий запах
торфяной земли. Я копал червей возле колонки и
сквозь тонкую ограду видел, как девушка мыла в та-
зу ноги. Мне даже понравилось несовершенство
смуглых линий, возможно, то было первое приятие
жизни такой, какая она есть, с изъянами, с ее пре-
красными огрехами и недоделками.
Это было в детстве, когда еще можно было пить
воду из реки.
Что наши спиннинги? Даже сетями не изведут эту
форель. Каждую осень она мечет десятки тысяч ик-
ринок, и, если вода чистая, семь процентов выжива-
ют. Форель любит чистоту и холод. «Кстати, замече-
но мною, что зверь неуклонно силу теряет и рыба з
реке пропадает, если хозяин ведет себя слишком сте-
сненно, вдруг почему-то ловить и стрелять забыва-
ет!»
Это голос из шестнадцатого века.
...Я копал червей, а девушка мыла ноги в тазу, она
высоко подняла платье и подоткнула подол за пояс.
Я с восхищением смотрел на нее. А потом я стоял
на речной косе. От берега бежала струя — резак.
Ниже на плесе бил жерех. Я сделал заброс, и жерех
грозно остановил блесну. Удилище спружинило, я
вскрикнул от неожиданности, потому что я не на-
деялся на поклевку. Я был один и понял, что сам
должен действовать и думать. Он вылетал из воды —
я отпускал леску, Я держал его голову наверху, что-
бы он наглотался воздуха и ослабел. Он тряс голо-
вой, чтобы освободиться от блесны. Я тотчас давал
ему уйти в глубину, ни на секунду не ослабляя ле-
ску. Он был огромен и великолепен, его линии я за-
помнил на всю жизнь. На нем не было красных пя-
тен и язвочек, от него не отставала чешуя, от него
не пахло ни керосином, ни одеколоном, от него пах-
ло рекой — вечной свежестью! Я выволок его на пе-
сок, отбросил спиннинг, упал на него плашмя, ловко
просунул растопыренные пальцы под холодные жаб-
ры. И когда он упруго бился подо мной и выскальзы-
вал из-под меня, а я опять накрывал его своим дро-
жащим телом,— берег расплылся, в глазах зарябила
зеленая ограда и смуглые ноги в тазу, и я понял., что
такое любовь... Сердце еле билось, я бессильно си-
дел на песке... Я люблю песок, хотя на нем растут
только ивы, его даже землей назвать нельзя — он
движется. В песках всегда грустно, кого-то жалко...
Форель еще билась в сумке, я поднял мокрую
живую ношу — она тяжело оттянула руку. Я обошел
скалы и сделал заброс. Форель ударила и с блесной
во рту вылетела из водь! И так же быстро мелькну-
ла мысль: чем сильнее радость, тем острее отчая-
ние... Прошло время чистых радостей — без горько-
го привкуса, без жалости к себе, отцу, матера, бра-
ту, другу... Я поймал еще две форели, одну очень
крупную. Она вытянула из меня все нервы...
"»7

Я обошел озеро. Мой друг, вскрикивая, выволок
огромную форель, бросил спиннинг, подпрыгнул, по-
бежал к Вадиму, обнял его, поцеловал, бессильно
сел на камень... «Что делае-тся, что делается, обидно,
никто нам не поверит»,— бормотал он.
Форели — тяжелые и литые, как снаряды,— лежа-
ли на снегу под скалой.
Вадим поймал одиннадцать, мой друг — семь.
Мы сложили рыбу в мешок, мой друг взвалил его
на спину.
— Не верю, не верю...— повторял он и огляды-
вался. Вдруг притих, погрустнел.
Возле ручья алы остановились. Вадим выпотрошил
перзую форель. Мясо было ярко-оранжевым, почти
прозрачным от жира. Мы присыпали его солью и
тут же съели по куску. Оно таяло во рту. Мы хлеб-
нули ледяной воды и обнялись. Я поцеловал Вадима
и сказал ему:
— Спасибо тебе за это озеро.
Мы все еще не верили своим глазам, мы вынимали
из мешка форелей, они выскальзывали из рук и тя-
жело падали в траву.
— Ты посмотри, какие линии, какая рыба, какие
краски, как сопротивляется, у меня два тройника
сломала! А воздух? Мед! Никуда отсюда не поеду! —
кричал мой друг.
Он искренне говорил все это, как женщина, в ко-
торой что-то всколыхнулось на один час, и она кри-
чит глазами: «Люблю». А утром молча уходит или
так же искренне говорит: «Не люблю». Вадим забрал
у моего друга мешок! Понес, покачиваясь, аж шея
покраснела.
— Стой!
Я отложил несколько форелей в сумку, чтобы ему
было легче. Мой друг забрал у меня сумку. Шепнул:
«Не растревожь свою язву...» Мы еле тащились, все-
таки три тысячи метров над уровнем моря.
Под луной сверкали снега, и на воде лежали их
белые тени. Холод пришел так быстро, что мы не
успели к нему приспособиться. Заныло сердце. Да-
же в спальном мешке меня знобило. Мешки мы по-
ложили на раскладушки. Горы уже остыли, и в на-
шем распадке стало, как в погребе. Даже не вери-
лось, что днем было градусов тридцать. Мой друг
сразу заснул. Я и Вадим тихо переговаривались.
— У тебя баб много было?
Я весело солгал:
— Много!
— А как ты с ними? Такой же, как с мужиками,
ну, гордый, резкий, или на жалость берешь? Какая
блесна?
И тут меня понесло, как будто рессора лопнула.
Понесло, как на лодке перед порогом, а я еще под-
гоняю веслами! И вспомнился Ашир, тот самый
мальчик, который доказывал другому, что он нечаян-
но упустил стрижа... Чем хуже, тем лучше! Почему,
зачем? Я сам еще не знал.
— Ты их понимаешь? — тревожно спросил Вадим.
— Понимаю.
— Расскажи интересный случай, а я чаёк согрею.
Он вынырнул из спального мешка и разжег керо-
газ.
— Рассказывай!
Его била дрожь, от холода, конечно.
И я начал:
— Я ехал в общем вагоне из Москвы в Оршу. Ин-
туристы шли в ресторан. Одна полька посмотрела на
меня и слюбилась.
— Сразу?
— Да, сразу.
— Ну, а как ты понял, что она влюбилась?
28
— Почувствовал, в воздухе была какая-то грусть,
снег на откосах таял...
— Зверэ! Ну, рассказывай!
— Нет, это длинная история, я тебе другую рас-
скажу, покороче.
— Я пришел к другу. Он сбегал в магазин, купил
вино, конфеты. Говорит: «Придет одна девушка, ты
с ней посиди, вот вам вино, чтобы не скучали. А я
на худсовет. Скоро вернусь». Он ушел. Потом она
пришла.
— Какая?
— Стеснительная, угловатая, глаза влажные, ту-
манно-голубые.
— Зверэ!
— Мы вино выпили и уехали к ней. А он ночью
звонил, кричал: «Я знаю, ты не одна, ты с ним».
— И что она?
— Ока сказала: «Ой, как интересно».
— Понимаю. Мы ведь благороднее их, а?
— Еще бы. Сплошное благородство.
Проснулся мой друг, закурил.
— Он говорит, что мы благороднее женщин,—
сказал ему Вадим.
— Это ты говоришь.
— Не все ли равно, это мы говорим. Они ближе
к природе, да?
Дикую природу они не понимают. В лесочке им
хорошо, а в тайге, например, скучно...
— Да, здесь они бы просто мучились. Моря нет,
песка нет, ларьков с конфетами нет. Я сюда Свету
привез, она увяла на второй день. Расскажи еще что-
нибудь...
— Бунин часто писал, что не понимает их. Вроде
бы они и не люди, а какие-то иные существа. А Тол-
стой? У него спросили: «Что вы думаете о них?» Он
ответил: «Когда умирать буду, все о них скажу и бы-
стро захлопну крышку».
— И Чехов?— с надеждой спросил Вадим.
— И Чехов. Все классики!..
Вадим лежал с закрытыми глазами. Думал о чем-
то и тонко улыбался. Он понял, что мы вступили в
игру, и я был почти уверен, что знаю, о чем он ду-
мает: «Пусть это игра, но как далеко вы можете
зайти?» Он решил «расколоть» меня со звоном. И
я решил «расколоться»!
— Курица не птица... Баба с возу... А про мужиков
таких пословиц нет.
— Точно нету?
— Точно. Я все сборники специально перелистал —
ни одной!
— И поэзию они не понимают,— коварно сказал
Вадим.
Я подыграл:
— Согласен! Помнишь, как об этом писал Пуш-
кин? Дословно я не знаю. Примерно так: жалуются,
что наши женщины не любят поэзию. И объясняют
это тем, что они .плохо знают родной язык. Но ка-
кая женщина не поймет стихов Жуковского или Вя-
земского? Природа, наделив их умом тончайшим,
едва ли не лишила чувства прекрасного. Послушайте,
как они поют романсы, как искажают ритм, теряют
рифму, исключения редки...
— Безобразие,— промычал мой друг.
— И Восьмое марта надо отменить,— шепотом
сказал Вадим.
— Ура!
— Девятого войдешь в магазин — мужики стоят в
очереди, а жены их пасут. И одна другой: «С пья-
шедшеньким»... «С пьяшедшеньким».
— А молочные продукты вчерашним числом по-
мечены. Из-за них!
— А как же, гуляют. «Поздъязь меня». «И ты ме-
ня пездъявь». «Поздъявляю». «Поздъгв:;яю». «Что

он тебе купил?» «А тебе?» «Большую? А за сколько?
Ну, пока, с пьяшедшеньким...» И пошла поливать
своего за то, что он ей за столько не купил...— Ва-
дим шепелявил со смаком, со змеиным свистом.
— Что же делать? Лучше всего вечером седьмого
вводить себе солидную дозу снотворного и через три
дня просыпаться..,— сказал мой друг.
Смех душил меня. До крови прикусил губу — не
помогло. Стал щипать и выкручивать левый указа-
тельный палец. Правый мне нужен для спиннингова-
ния. Мой друг трясется с открытым ртом.
Одно я знал точно: однажды Вадим обжегся и на-
всегда сделал выводы: «Что-то здесь не так, зада-
ром не беру...»
— Один философ...
— Да...
— Чайку налей.
— Что он сказал?
— Чайку, пожалуйста, налей. Не делай чефир,
спасибо. Один философ сказал о них точные слова.
Ничего мудрее я не читал.
— Что он сказал?
Вадим держал палец во рту и давился от счастли-
вого хохота. Он все понимал и все-таки жадно заг-
латывал каждое слово.
— Подкинь сахарку. Спасибо. Так вот, он сказал...
— Какой философ?
— Монтень, кажется, нет, потом вспомню. Он ска-
зал, что никто им до раскрепощения, он имел в виду
французских аристократок, никто им не мешал за-
ниматься наукой, литературой, живописью. Сами не
хотели. Ну, а кто им не давал ставить опыты, писать,
рисовать?
— Зверэ! Умница. Вот копнул, а? Вспомни, кто же
это?
— И готовить они не умеют. Кулинарное искусст-
во остановилось. Хорошее мясо обязательно испор-
тят. Делают как попало — тяп-ляп-шлеп... Фантазии
не хватает.
Мой друг бился в истерическом хохоте, он хрю-
кал, стонал, булькал, плакал, тряс головой. Сел, по-
дергал челюсть — онемела от смеха. Напился чаю.
Закурил. На мгновение мы притихли. Небо светлело.
— Он с нами не согласен,— ехидно сказал Вадим.
— Вечную тему обгладываете, шакалы.
Друг подмигнул мне, мол, давай взбодри пламя,
но мне вдруг все это сразу надоело. В палатку смот-
рело небо. Остывшие за ночь камни подпирали спи-
ну холодом.
А Вадим не унимался:
— Расскажи еще какой-нибудь случай...
— Надо поспать, мы не сможем ловить.
— Утром здесь она не берет, стоит в оцепенении,
пока озеро сверху не прогреется.
Боль просверлила голову. Видно, я передержал во
рту снеговую воду, заболел зуб. Все равно не засну...
— Однажды в юности познакомился я с дочерью
маршала. Привела домой. Маршал оказался рыба-
ком, поговорили о живом деле. Выпили. Он мне
шепчет: «Женись на ней, надоела она мне». Вспомни-
ли весенние разливы, вылеты бабочек-поденок, лов-
лю нахлыстом, ловлю на майского жука, ловлю на
стрекозу — в тюкалку... Он шепчет: «Не женись на
ней, другой дурак найдется». Я ему о себе расска-
зал. «Не женись. Твоя дорога в гору, надорвешься с
этой куклой».
— Вот мужик, а? Зверэ!
— А теща так не скажет.
— Никогда! Нет, мы все-таки лучше их.
— Еще бы!
— А дочь, какая она из себя?
— Милая, стройная, энергичная. Лжет, а глаза
чистые-чистые.
— Вижу!
Боль опять прострелила голову, десна опухла...
Где сейчас твой стриж, Ашир? Забился в свое гнез-
до. Хорошо, если оно в скалах или на голом обрыве.
А если под крышей Ъли в щели какого-нибудь са-
рая, леска запуталась за кусты, ночной ветер дергает
ее, и крючок бередит рану.
— У тебя есть анальгин?
Вадим достал из чемодана анальгин.
Чай остыл. Холодно. «Рыба не испортится»,— по-
думал я, засыпая.
— Они ведь и дружить не могут,— шепнул Ва-
дим,—одна другую готовы сожрать. А на людях це-
луются, воркуют. Вот ты бы смог с женой друга?
— Нет. Просто так — нет.
— И я не смогу.
— А они запросто. Отбить мужа у подружки —
радость.
— Зверэ! Нельзя им доверять, а?
Я проснулся от духоты. В палатке звенел зной. Вы-
лез, оглянулся, ничего не понимая,— горы, снег, за-
пах меда, груда форелей. Мой друг и Вадим потро-
шат рыбу, протирают ее оранжевые бока солью.
Тушки укладывают в большой целлофановый мешок.
— Помогай!
Я аккуратно срезал дерн, выкопал ямку, сгреб в
нее лопатой потроха, засыпал землей, заложил дер-
ном. Мы поели рыбы, выпили чаю. От жары и вы-
соты почувствовал вялость. Я, задыхаясь, снял сви-
тер, теплое белье. Зашло за тучу солнце — через ми-
нуту стало холодно. Надел куртку. Выглянуло солн-
це — снял куртку. Вдруг все завертелось, заззенело,
и я на коленях, как на ринге...
— Надень шапку! — кричит Вадим.
Сунулся в палатку, а там, как в парилке. Это был
солнечный удар. Я шел по воздуху и смеялся, как
дурак. Вадим достал бинокль.
— На озере никого нет!
Мы, не сговариваясь, взяли спиннинги. Целлофа-
новый мешок с рыбой поставили в тенистую расще-
лину скалы. Обидно, Садрак и Андроник—браконье-
ры, ловят сетью, а мы, спиннингисты, от них прячем-
ся. Пока доберешься до их начальства — город дале-
ко, ловить будет некогда.
— Мы ловим, ты наблюдаешь сверху. Поглядывай
на гребень, через час меняемся.
Я взял куртку, наган, сумку с блеснами и аптеч-
кой, мешок для рыбы. Они уже прыгали по камням.
Я задержался возле ручья, намочил голову, напил-
ся— челюсть заныла. Цыплятам ставят два блюдца —
со снеговой водой и водопроводной. Водопроводную
они не пьют, а из-за снеговой дерутся. У птиц нет
родины, весной их зовет талая вода. Опять заныл
зуб, боль тихонько подергивает... Где-то летает
стриж с крючком в клюве. Когда я пью снеговую во-
ду, ко мне возвращается юность и здоровье, и я ве-
рю в здравый разум, верю, что люди не погубят при-
роду. Под кедами скрипел лиловый снег. Я посидел
в тени небольшого камня, ноги замерзли, а голову
напекло.
— Вот она! — Хрипло-быстро-радостный голос
друга.
Он подстегнул меня. Хотелось забросить блесну
и почувствовать, как форель вырывает из рук уди-
лище. Мой друг снял с крючка килограммовую фо-
рель, поцеловал ее и отпустил. Что-то загадал. У Ва-
дима одна сошла почти на берегу, он не успел ее
схватить и крикнул ей вслед: «Живи!» Мы засмея-
лись. Вадим засмеялся первый. Молодец, он знает
себя! Следующую он демонстративно отпустил из
рук.
29

— Торопитесь, скоро появится Андроник.
Засвистели блесны! Мой друг бросал с разбега,
всем телом. Сэребряный ромбик сверкал высоко
над озером и падал метрах в шестидесяти от берега.
— Есть!
— Есть!
И Вадим и мой друг тащат форелей — одновре-
менно!
Обе форели вылетают из воды, делают свечки,
кувыркаются. Шесть, семь, восемь, девять свечзк...
Сбегаю вниз, достаю из сумки друга фотоаппарат.
— Подержи ее на леске...
Навожу на резкость, снимаю форель в полете!
Друг плавным рывком выбросил ее на галечный бе-
рег, она ударила хвостом по камню, взлетела, шлеп-
нулась плашмя, по ее телу пробежала лиловая су-
дорога, глаза потускнели. Мой друг замер, присел
на корточки, положил ее в воду, она безжизненно
перевернулась на спину, и мы увидели ее мрамор-
ное брюхо...
Я знаю, о чем вы думаете, мадам. Неужели нам ее
не жалко?
А вы не едите рыбу? Форель? А мясо? Вы такая
упитанная... Неужели это от вегетарианской пищи?
Вчера на обед у вас была жареная свинина. Вашу
свинку тоже оглушили. И телятина с неба не падает.
Это сделал кто-то другой, вы здесь ни при чем. Вы
не смогли бы... Ах, мадам, я посажу вас на траву и
молоко, и через неделю вы возьмете в руки дубину.
А скручивать головы петушкам вы научитесь за два
дня. Бабочка поедает траву, птица — бабочку, чело-
век— птицу или рыбу, а земля — человека. Но это
жизнь. Слава богу, она продолжается. Страшнее,
когда человека пожирает счастливая забывчивость.
А форель весной отмечет икру.
«Кстати, замечено мною, что зверь неуклонно си-
лу теряет и рыба в реке пропадает, если хозяин зе-
дет себя слишком стесненно, вдруг почему-то ло-
вить и стрелять забывает». Вы символически умывае-
те руки. А я споласкиваю слизь после того, как сни.
маю с крючка форель. Размахиваюсь... Отойдите,
мадам!
Вадим ловит в тонких перчатках и тщательно вы-
тирает руки тряпкой, чтобы в ранку случайно не по-
пала инфекция — леска режет руки до крови... Ва-
дим вытащил крупную рыбину, самца. Он тащил ее
молча, быстро, тихо. Выволок, оглушил, спрятал в
тень под камень, сделал точный заброс и сказал:
«Зверэ!» Там, на другом конце лески, упруго ходила
рыба. И мой друг тащил громадную форель. Он не
удержал катушку, от рывка форели она бешено за-
вертелась в обратную сторону и до крови ободрала
ему пальцы. Леска лопнула.., Форель ушла с блес-
ной.
— Жалко,— сказал Вадим.
— Жалко форели,— сказал мой друг.
Вот теперь жалко. От блесны она не освободится.
Даже норки ее не съедят, здесь их нет. Мой друг
высосал и сплюнул кровь, даже пальцы не забинто-
вал. Ничего с ним здесь не случится. И в Азии он,
как дома. Все чаще его тянет на Восток. Голос кро-
ви, что ли?.. После больших праздников, после офи-
циальных банкетов, где сияют хрусталь и серебро,
выспавшись, он обязательно утром поползет на ба-
зар, куда-нибудь в затрапезную хинкальную, где
можно поесть руками из засаленной тарелки и вы-
пить из скользкого, захватанного стаканчика. Любит
живую грязь, блаженствует в пестрой толкотне где-
нибудь в углу, на ящике или возле окна, в которое
ветер заносит запах сваленных в кучу гниющих ово-
щей. А вечером он опять выбритый, собранный, в са-
мом добротном фирменном костюме, в льняной
хрустящей рубахе и широком шелковом галстуке,
30
Невысокий, плотный, слегка кривоногий, сутулый и
в самом деле похожий на вепря — в бровях дикие
волосы — вот он стоит надежно на скрипучей гальке
и терпеливо распутывает леску. Он выносливее ме-
ня, терпеливее, расчетливее. Он научился держать
во рту кипяток, расставаться с иллюзиями юности,
молча покусывать губы. Он страстный и скрытный,
я всегда из вагона, из машины, из кинозала выска-
киваю первым, он выходит последним, а в глазах:
«Я свое возьму, мое от меня не уйдет»... Я больше
его зарабатываю, но всегда у него занимаю. А меня
все чаще зовет Север. Там я опять молод, тело креп-
нет от холода и воля тверда. Даже язва на Севере
меня почти не беспокоит. С детства люблю ровную
прохладу, грустную лозу, запах реки, холодные ва-
пуны в тенистых дубравах. Вадим, наверное, и на юге
и на севере — как дома. Он универсал.
Я навел бинокль на моего друга. Вывалив язык,
он блаженно расслабился и слепо смотрел на солн-
це. Сел. Подтянул к себе ногой куртку. Лег на нее.
Несколько минут лежал неподвижно, только жирный
живот равномерно подымался и опускался. Форель
звонко шлепнула хвостом по воде — мой друг сел,
на коленях подполз к озеру, окунул лицо в воду,
тряхнул головой, поднялся, сделал заброс. Кончик
удилища замельтешил в воздухе.
— Есть, сидит!
Смотреть, как другие ловят рыбу — пытка... Нако-
нец мой друг сменил меня. Дрожащими пальцами
отрегулировал бинокль.
— Это не повторится...
— Знаю.
Вадим ушел к скалам. Я достал свою хрустальную
подвеску. Размахнулся, моя «праща» сработала —
блесна тюкнула воду метрах в семидесяти от берега.
Медленно подматываю леску, вот-вот ударит форель
и оживет мертвый хлыст, натянется, заноет силоно-
вая жила, спружинит сталь тройника. И возникнет
живая связь между двумя разъяренными стихиями.
В чем же тайна охоты? Почему она заманивает лю-
дей на край земли, в горы, в трясины, черт знэет
куда? Почему она, как звезда путеводная, помогает
не замечать неудобства, холод, однообразную еду?
Прозрачная силоновая жила—ноль тридцать пять де-
сятых миллиметра в диаметре. Ловким забросом ты
выхлестнул ее через гладкие кольца, и на том кон-
це, в тревожной глубине что-то ожило, напряглось,
забушевало. Живая связь с уходящим миром, так и
не понятым нами до конца. Может, в этом тайна?
А может, самозабвенная радость — есть еще жизнь
в этой воде?! А может, эхо прошлого, извечная борь-
ба, инстинкт самосохранения, звенящий клич: «Найди
врага! Не расслабляйся! Побеждай! Двигайся! Неси
эстафету жизни!»
Садрак и Андроник сидели в нашей палатке. Ког-
да мы подошли, Садрак выстрелил из пистолета и
продырявил палатку. Андроник выскочил и схватил
мешок с рыбой. Вадим оттолкнул его. Андроник на-
вел на Вадима ружье. Мой друг навел ружье на Анд-
роника... Вдруг мы все одновременно поняли, что у
кого-нибудь нервы могут не выдержать. Опустили
стволы. Андроник залаял хрипло, как лиса:
— Все забираю, больше ловить не дам.
— Ты не можешь ловить сеткой, мы тебе меша-
ем, поэтому ты бесишься, — спокойно сказал Вадим.
— А ты видел?
— Ты продаешь рыбу. Ты не сторож, ты вор.
— Докажи. У меня нет рыбы, а у тебя рыба. Ты—
вор!
— Я ловлю спиннингом, это спортивная снасть,
И у нас есть лицензия.

— А почему ты при мне целый час ловишь одну,
а потом у тебя десять?
Вадим бессильно улыбался. Он уже почувствовал,
что рыба уплывает. Они заберут ее и продадут. Мь\
ишачим на двух этих жуликов, Нашли себе работу!
Мой друг покусывал губы и что-то жестоко обду-
мывал.
— Садрак! Вы ловите сетью, мы — спиннингами.
Друг другу не мешаем...
— Ну ладно, делим рыбу! — сказал Садрак.
— Нет,— сказал Андроник.
Садрак нехорошо посмотрел на Андроника.
— Делим!
Старый лис улыбнулся.
Мы честно — ха-ха! — поделили рыбу, и они
уехали,
— Как ты их! Надо пожрать,— сказал Вадим.
Я пошел вверх по склону за мясом, под ногами
заскрипел снег. Странно, только что шел по траве,
по цветам и вдруг фиолетовый снег, озноб. Запах,..
Половина бараньей туши торчит из снега — воняет.
Снег подтаял. Надо было закопать глубже.
Кончиками волос почувствовал опасность. Огля-
нулся. Чуть повыше, за камнем, стоял медведь. Чер-
ный, с белой грудью, ростом с меня. Я спокойно по-
вернулся и медленно пошел к палатке.
— Там медведь...
Вадим схватил ружье, щелкнул предохранителем,
— Нэ надо...
— Я только пугану...
Стальному эху некуда было деться, и оно долго
билось о дребезжащие пластинки скал. Я сел на ка-
мень и закурил. Я и в самом деле не испугался, вид-
но, медведь телепатировал мне свое миролюбие, а
я ему свое. Только сейчас я вспомнил, что все вре-
мя молча сигналил ему: «Не бойся, я тебя не трону,
и ты меня не тронешь...»
Видно, все-таки есть какая-то связь, что-то есть...
Во всяком случае, я не почувствовал угрозы с его
стороны, все произошло, как во сне. Вадим зло по-
трошил форель. Молчал. Упустили медведя.
Шкура у форелей крепкая. Ножи притупились и
скользили по чешуе. Я до кости поранил руку, по-
вязка соскочила, кровь форели и моя смешались,
соль жгла рану, саднили мелкие порезы, сверху па-
лило солнце, говорить не было сил... Сердце стуча-
ло. Соль разъедала раны, мы рычали, скрипели зу-
бами и помалкивали. Раздражение нарастало. Любое
слово могло вызвать ссору.
На гребне появился всадник. Он пригнал трех ко-
ней, стреножил их и уехал. О том, что он из поселка
Ахмета, мы узнали позже. Кони паслись в километре
от нас. Даже горы стали не такими дикими и чу-
жими.
Горный дубняк долго не разгорался. Облили его
керосином. Из синего смрада вырвалось пламя и за-
сверкало на солнце. Солнце жгло, и костер казался
нестерпимо жарки.м.
— Баранина протухла и медвежатина убежала...—
Вадим отшвырнул ногой грязную кастрюлю. Она
загремела на камнях.— Помой посуду.
Его рубаха намокла от пота в том месте, где сол-
нечное сплетение, я видел только это пятно. Но мне
еще не хватало полного права на удар. Я ногой от-
швырнул кастрюлю в его сторону.
— Он бы даже ничего не почувствовал,— сказал
Вадим о медведе.
Солнце кололо глаза. Мы задыхались от духоты и
злобы, голову напекло, жалила соль, руки зудели...
— Идите сюда, скорее! — крикнул мой друг, вы-
лезая из палатки.
Он держал открытую коробку с вермишелью. Ко-
робка тоненько попискивала. Заглянули, а там мы-
шата.. Мышь свила в коробке гнездо... Вот умнмцз!
^Лы уже поняли, что драка зсэ испортит,,. Спасла
мышь! Отнесли коробку в скалы. Сварили полведра
риса, вскипятили ведро чая. Сыр в целлофане про-
кис, мы почувствовали это, уже доедая его. Хлеб
скрипел под ножом — засох.
Есть люди, поступки которых почти не зависят от
смены погоды, от климата. Но большинство людей
живет в соразмерности с фазами луны, сдвигами
тепла и холода. Перед грозой рыба перестает кле-
вать, она зяло стоит на дне, на холодных струях, где
бьют родники.
Вадим бросает в свою кружку сахар. Девять кус-
ков... А сахар кончается — договорились экономить.
На каждого — по три куска в день. Закон джунглей!
Черт с ним, делаю вид, что ничего не вижу. Впро-
чем, не такой уж я добрый — я люблю чай без са-
хара.
Вечером приехал Садрак, сидал у костра, погля-
дывал на коней. Ночью началась гроза. Горы сдви-
нулись и пошли на нас. Молнии жгли воздух, со скло-
нов ползла земля, дико горело небо, глаза болели
от вспышек. Мы задыхались от недостатка кислорода.
В детстве однажды меня настигла в лесу буря. Она
валила деревья. Лесник выскочил во двор, чтобы
унести в хату котелок с картошкой, молния ударила
в летнюю печку, он упал и лишился речи. Лесник на
коленях вполз в хату, тряс головой и мычал... Но эта
гроза еще страшнее той бури.
Небо лопнуло! От грома звенело в ушах, как буд-
то мы сидели под огромным колоколом, а по нему
били кувалдой величиной с двадцатиэтзжный дом.
Наша маленькая долина была перенасыщена элек-
трическими зарядами, они с треском жгли черноту.
Молнии просвечивали палатку. Горные ведьмы с во-
ем летали над. нами, ветер улюлюкал в дырявых
камнях.
— А ты когда-нибудь любил женщину больше,
чем себя? — спросил Вадим.
Я хотел сказать ему правду, но гроза пошла на
спад, и я уже не боялся, что силы небесные ударят
в лленя пламенем, как в того лесника.
— Нет!.. Я всегда любил свою любовь к женщине
сильнее, чем женщину...
Шум падающей воды приблизился, окружил нас,
но быстро ослабел. Гроза еле дышала. И мы сошлись
на том, что мужчина изменять имеет право, а жен-
щина— нет! И вдали гроллыхнуло. Мы сошлись на
том, что женщина не выкосит серьезного одиноче-
ства. И опять громыхнуло!.. Мы сошлись на том, что
женщины не понимают, насколько мы умнее и бла-
городнее их, потому что им просто не хватает ума
понять это. «Зверэ!» — выдохнул Вадим, и молния
распорола небо. Мы сошлись на том, что женщина
живет только настоящим, что мы тысячи лет обо-
жествляем ее, и она умудрилась не разоблачить се-
бя. Вадим был счастлив! }Ль\ сошлись на том, что у
каждой женщины есть простой секрет.
— Например, какой?
Я еще ничего не придумал и молчал. Начал на
ощупь, вслепую:
— Однажды я сидел в компании — киношники, ак-
теры... И одна там была, все ее охмуряли, да, да,
зверэ! Все умничали, читали стихи, играли на гитаре,
боролись — кто кому руку пережмет. Все в замше,
в блейзерах, в черных очках. На съемки ее пригла-
шали. А мой друг мне шепчет: «Она тебе нравится?»
«Да». «Пей и молчи. Молчи и поглядывай на нее из-
редка». Я был небритый, в каком-то зеленом свите-
ре. Меня перед этим обокрали, все унесли. Я весь
вечер сидел, пил вино и молчал. И вдруг она мою
руку под столом берет. Мы встаем, и она говорит:
«Мы уходим». Они озверели. Потом как-то сразу
31

увяли. Мы ушли. Оказывается, она убеждена, что на-
стоящий мужчина должен молчать. Кто молчит, тот
думает, кто молчит, тот не хвастун, мужественный че-
ловек.
— Зверэ! Познакомь, а? Я буду молчать.
— Потерял телефон.
— А из-за тебя женщины дрались?
— В буквальном смысле?
— Да, физически... Кулаками, ладонями, ногами,
сумками...
— Дрались!
Я закусил губу, чтобы не расхохотаться.
— Чего ты дрожишь?
— Мне холодно.
— А вены резали?
— Резали!
— Ты не врешь?
— А тебе ведь все равно.
— Зверэ!.. Кто же они все-таки? Они любят ра-
венство, да? И уважение. С ними надо серьезно со-
ветоваться, обсуждать всякую ерунду, вести себя
солидно, помалкивать, это ты верно заметил. Надо
шутить, делать вид, что тебе интересно, когда ей ин-
тересно. И не раскрываться. Они не понимают веч-
ности, беспредельности, их не волнует пространство,
поэтому им легко дается алгебра, химия. Почему
Н20, почему а + б равно с? Потому что Е-ЬО, по-
тому что равно с. Они мыслят от и до. Конкретны-
ми категориями.
— Вадим, ты много ловишь, ты устал. Ты загова-
риваешься...
— Дай досказать. Мы — их рабы! Мы думаем, что
мы их обманываем, но уже потому, что мы пытаем-
ся их обманывать, мы обмануты ими. У них колос-
сальный инстинкт самосохранения. Ты не знаешь, что
с тобой случится, а они уже знают. -Чувствуют шку-
рой, губами, пятками. И убегают. Попробуй посмот-
реть на себя их глазами — трезво. Не сможешь, по-
тому что не захочешь.
В горах было тихо.
Мой друг проснулся, отхлебнул черного чая,
сплюнул, затряс головой.
— Перестаньте,— сказал он,— а то ударит в па-
латку.
— Уже прошла.
Вадим хихикнул:
— А ты что думаешь о женщинах?
— Что я думаю? Я дилетант, это вы профессиона-
лы, а точнее — ты.
— А он? — Вадим кивнул на меня.
Мой друг неопределенно хмыкнул.
— Он крупный теоретик.
— Не понимаю,— медленно сказал Вадим и, за-
таенно улыбаясь, попросил меня: — Расскажи о них
что-нибудь хорошее.
И тут же почувствовал, что я его понял, мы за-
смеялись.
Вадим надел резиновые сапоги, взял фонарик.
Вернулся спокойный:
— Сегодня будет жуткий клев, вода насыщена
кислородом.
— Дай пару блесен.
— Ловлю последней,— ответил Вадим.
— Все равно рыбу — поровну.
— А что ты с ней будешь делать? — спросил Вади-
ма мой друг.
|— Ну, гости, друзья...
— И дела обтяпает...
Вадим обиделся, засопел.
— Тогда и медвежатина не помешала бы,— ска-
зал я.
— Вас двое, я один...— ответил Вадим.
32
Я вылез из мешка — холод сжал тело. После дож-
дя на небе всегда больше звезд. Заржала лошадь,
щелкнула камча, зашлепали, застучали копыта...
Утром лошадей возле озера не было.
Угнали!..
Сахар и хлеб подмокли. Облили керосином ящик,
согрели чай, мой друг выпотрошил несколько рыб,
вывалил на раскаленную сковороду форелевые пе-
ченки, перемешал. У меня рот затек слюной. Мы
хищно расхватали ложками дымящееся варево. Глот-
нул чаю и обжег рот. Ждать некогда — напьюсь из
озера...
Стоп! Что за жалкая спешка? Я заставил себя
сесть и дождаться, пока чай остынет. Выскреб кор-
кой сковороду, друг выхватил ее у меня из рук.
Вспомнился послевоенный детдом...
Мы уже шли, бежали вокруг озера.
— У нас в детдоме после ужина не давали пить.
— Почему?
— Чтобы простыни были сухими, старшая няня
придумала...
— Догадливая, дрянь!..
— И я тоже рос в детдоме,— сказал Вадим.— Я
был тонким и гибким, как змея.— Он похлопал себя
по мускулистой груди.— Старшие прорыли под скла-
дом щель. Я пролез... Они меня заставили. Четыр-
надцать пар валенок и шестнадцать мешков отру-
бей проезжему шоферу продали. Потом дело от-
крылось, они свалили на меня. Мне грозила труд-
колония, а я был отличником. Но я боялся их. Ска-
зали: «Прирежем, если продашь...» Я молчал.
— Как же ты выкрутился?
— Придумал кое-что. Потом расскажу.
Я знал, что не расскажет... Размах. Золотая тра-
ектория блесны. Удар. Рывок. Вышла наверх. Делает
свечку. Удилище скрипит. С трудом подматываю
леску.
Форель с открытой пастью извивается в прозрач-
ной воде. У нее во рту горит блесна. Форель вы-
скальзывает из рук и падает между камней. Сдви-
гаю широкий плоский камень — под ним настоящий
погребок, просторно, холодно. Кладу рыбу, задви-
гаю камень, намечаю свой тайник. Меняю блесну.
Размахиваюсь...
— Ты доволен,— кричит Вадим,— что приехал на
это озеро?
Второй раз спрашивает.
«Ты счастлива, ты довольна?» Чей же это голос?
Явственно слышу его: «Что мы тебе привезли, что
мы тебе купили». На нашей лестничной площадке
жила девочка, сирота. Работала в котельной. Стар-
шая сестра и ее муж купили младшей пальтишко за
тридцать пять рублей, в общем, тряпочку с медными
пуговицами. В Прибалтике хорошо шьют. И весь ве-
чер рассказывали, как купили. И все спрашивали: «Ты
довольна?»
Бедняжка зло поглядывала на своего жениха, вот,
мол, какие они хорошие, не чета тебе. Через полго-
да поженились. Старшая сестра стребовала тридцать
пять рублей. Муж младшей ездил со мной на реку
и рассказал мне об этом.
Я вдруг представил, как взимаю с младшего брата
тридцатку за брюки или за туфли, и быстро отогнал
это видение.
Но я заставил себя думать об этом и ссе подроб-
но вообразил, все по порядку — как я ему говорю,
что он мне должен тридцать, как беру деньги, це-
лую его, шучу.
— Сука! — сказал я сам себе и обрадовался, что
это не я.
Вспомнилась другая семья. Утро и воробьи. Чик-
чирик, чик-чик-чик, костюмчик, мальчик, огурчик...
Тоже не бедные, приезжали на своей машине. Дом

заполнялся хохотом, жирными чмоками, уменьши-
тельно-ласкательными суффиксами, визгом их кап-
ризной и коварной сучки. Меня трясло, как волка от
запаха псины, от беспричинного хохота, от советов
«не бери в голову», от верткого любопытства: «А что
за скандальчик с Н..? Его теперь будут печатать?»
«Будут, уже напечатали». «Не может быть!..» И сра-
зу— разочарование в голосе, безразли-чие в глазах.
«Мамуля, вот тебе два карлика». «Спасибо, сколько
я тебе должна?» «Да что ты, ерунда, два сорок...»
Берет у матерл два рубля с мелочью. Уехали... Спра-
шиваю: «Как же так, они у вас два рубля с мелочью
взяли. А еще говорите, что они добрые». «Они доб-
рые, но... хозяйственные»,— отвечает мать. Нашла
слово! Оправдала. Я целый год снимал у этой жен-
щины комнату.
— Почему не ловишь?
На плечо легла тяжелая хищная рука Садрака.
Спрашиваю:
— Что у тебя в сумке?
Садрак открывает сумку — хлеб, сыр, большой ку-
сок мяса, бутылка вина, зелень...
— Мы хотим мяса...
Заставляю себя нагло смотреть ему в глаза, за-
бираю весь кусок, достаю бумажник, вынимаю
трешку.
— Не надо.
Садрак торопливо отводит глаза. Ему стыдно за
меня.
...Прости, Ашир!
— Тогда я и вино возьму.
— Бери!..
— А сыр?
— На!
— Я заплачу.
— Тьфу!
— Ты лучше их.
— Кого?
— Ты их не знаешь.
Садрак пожимает плечами.
— Андроник гад!
Он подумал об Андронике. Садрак неподвижно
сидит на камне, смотрит в одну точку. Подошли Ва-
дим и мой друг. Первый раз говорим спокойно. Сад-
рак искренне лукавит... Он ничего не имеет против
нас. Спиннингами здесь ловить можно. Андроник это
знает. Но ему выгодно это не знать. Сюда приезжа-
ют ловить спиннингами, но больше пяти никто не
поймал.
Не умею... Садрак хвалит Вадима, меня, моего
друга.
— Когда мы будем уезжать, спиннинги мы оста-
вим Садраку, ладно?
— Ладно!
Мой друг сказал, что отдает ему свою куртку.
Садрак назвал Андроника вонючей лисой и плю-
нул.
— Кто увел лошадей? — Я спросил неожиданно.—
Это твоя работа...
— Нет,— быстро ответил Садрак.— Это друзья
Андроника. Он вор. Лиса. Шакал. Тьфу!
Вечером мы засолили рыбу и отнесли ее в скалы.
Тушки были крупными, как раз по диаметру мешка.
Из нескольких форелевых голов сварили ведро ухи,
она остыла, и ложка стояла в ней торчком. Сварили
кастрюлю риса, подогрели чай.
— Ты заметил,— сказал мой друг,— что Вадим сло-
во «дорогой» произносит с одинаковой интонацией,
на восточный манер, даже когда обращается ко мне,
к тебе? И зачем ты ему рассказываешь все эти не-
былицы?
— А ты не спишь?
3. «Юность» № 12.
— Иногда сплю, иногда тихо лежу, слушаю. Он
тебе не верит.
— Знаю. А слушает с радостью. Я ему высказы-
ваю его мысли. Сам он вслух никогда их не выс-
кажет.
— А зачем?
— Трудно объяснить. Мы одногодки, все росли на
развалинах, плохо ели. Он выжил, победил, утвер-
дился. Он все делает хорошо. Все у него есть, квар-
тира, машина, а на морде обида. Он ведь не жен-
щинам не верит. Он не верит людям. Чего-то ему не
хватает. Может, слабости... Могучей человеческой
слабости... Он хотел, чтобы его любили за силу. Его
за это полюбили, а потом показали свою силу. Он
ведь не шутит, когда говорит: «Нельзя им открывать-
ся, показывать слабину. Сразу в слабое место уда-
рят».
Глаза моего друга спрашивали: «Ну, а ты зачем
хочешь быть хуже, чем ты есть?»
— Мы ведь не о женщинах говорим. Мы толкуем
об одном типе. Всеядные, проворные, они знают,
чего хотят. Он их ненавидит, и я с ним солидарен.
Только он обобщает, как тот дед, помнишь, на Кара-
бановском озере: «Мясо вкусней, рыба тиной во-
няет». Он приспособился там щучек ловить, на реку
не ходит, далеко. Озеро заросло тиной. Что ло-
вишь, то и поймаешь. Мысленно мы все совершаем
что-то дурное для профилактики, чтобы не совер-
шить на самом деле. Представил что-то дурное и вы-
дохнул радостно — это не я. Так я не сделаю. В ста-
рину это называлось изгнанием беса.
— А может, он тоже беса изгоняет? — спросил мой
ДРУГ-
— Сам он бес. Ладно, черт с ним! Эта жара меня
добивает.
— Да, ты всегда боялся жары.
— Моя язва любит ровный холод. Поедем в июле
в Карелию?
— Не смогу.
Я смотрел на своего друга и думал: «Что тебе сто-
ит согласиться? А потом, если обстоятельства не поз-
волят, объяснить причину?»...
Вадим подошел тихо. Спросил:
— Чай горячий?
А глаза его спрашивали: «Что вы тут обо мне го-
ворили?»
— Соль кончается.
Вадим выкатил из-под своей раскладушки две глы-
бы каменной соли, изрезанной синими известковыми
жилами.
— Надо перемолоть. Дорога раскисла. Из поселка
не приедут.
— Перемелем.
— До обеда — вы, после обеда — я...
Он сообразил мгновенно. До обеда мы соль пере-
мелем и еще обед приготовим, а после этой работы
ловить уже не захочется. Пусть ловит... Больше я не
хочу ловить. «Хватит, забава уже переходит в безу-
мие, всякая радость здоровая любит пределы»... Бу-
ду ловить одну-две форели в день.
И все.
Над нами уже сверкали звезды. Стало холодно, от
резкого перепада температур заныло сердце. Я на-
дел свитер и шерстяные носки, выпил чаю. Озноб
прошел. Я лежал в спальном мешке и смотрел в
огонь. На костер можно глядеть часами, ни о чем
не думая, не напрягая воображения — пламя силь-
нее его, все время меняется, завораживает, не
отпускает твои глаза, и ты уже не сопротивляешься
этому живому самозабвению. Сидит человек на обо-
чине полевой дороги — ты пройдешь мимо. Стоит
33

человек ночью на берегу реки — ты пройдешь мимо.
Но если у костра — ты подойдешь к нему. Загора-
ется костер, и оживают законы жизни первых людей
на земле. Если ты устал за день, у костра тебе ка-
жется, что ты живешь очень давно, чуть ли не с пер-
вого дня творения. И все твои насущные заботы, все
хлопоты отступают перед пламенем. И тобой овла-
девает нечто более высокое, чем твое точное опре-
деление окружающих событий и предметов. При-
вычная ориентация в пространстве не удовлетворяет
тебя. И ничего в этом пламени ты вроде бы не ви-
дишь, можно, конечно, придумать всякое: лесной
пожар, война, Рембо на горящих баррикадах. Но все
это жалкий домысел изворотливого ума...
— А была у тебя беззаветная любовь? Такая, что-
бы дым изо рта и ничего не жалко?..— спросил Ва-
дим.
Мой друг демонстративно захрапел.
— Женщины — как форель, помнишь ту, которую
упустил.
— Расскажи...
— Набери воды, чай вскипятим...
Вадим взял ведро и пошел к озеру. Ночью камни
скользкие, ведро загремело, он выругался, видно,
ударил ногу. Вернулся, укоризненно вздохнул.
— На Речном вокзале мелькнула... Шаг не мел-
кий, не семенящий, а широкий, легкий, точный. Ле-
тящий шаг! И глаза, как водовороты. Втягивающие,
понял?! Ветер заголил ее ногу, смуглую.
— Зверэ!
— И стало мне тревожно. Она оглянулась. Я за
ней... Толпа отбросила меня, как щепку. Было вос-
кресенье. Я — ножом в толпу! И опять меня от-
бросили куда-то к ларьку. Я увидел ее на мгновение,
и она так посмотрела, словно тонула. Нас завертели
людские воронки... Она беспомощно улыбалась.
Меня выбросило где-то возле кассы. Толпу не оси-
лишь. Надо было что-то крикнуть. Условности, стыд...
Это было лет пять назад — до сих пор забыть не мо-
гу. Мелькнула, пропала... Теперь кажется, что она
была мне судьбой предназначена, а я ее упустил.
Вадим расшевелил костер. Искры осыпали нас.
У каждого костра свой запах, свой шум. Это был от-
чаянный, жадный костер...
— А если бы вы встретились? Может, она отра-
вила бы тебе лучшие годы! Может, она довела бы
тебя до неврастении. Может, она предала бы тебя,
бросила больного, отсудила бы у тебя все, обобрала
и ушла. А вот мелькнула — и забыть не можешь. По-
нимаю. Зверэ! Из детдома их брать, что ли? Ведь ни
хрена не ценят. Мы—дети развалин; брюкву выдер-
нешь, обтер об штаны, землю сплюнешь и жуешь.
Теперь жить стало лучше, а люди стали хуже. Мы
сравниваем то, что есть, с тем, что было, а они —то,
что есть у них, с тем, что есть у подружки, у сосед-
ки. Это новое поколение?..
— Ну-ка обожди, стой, ты спишь под простынями?
Друг, проснись, посмотри, у него простыни. Накрах-
маленные! Мы как договорились? Берем самое не-
обходимое. /^ь\ тащили рюкзаки...— возмущался я.
— А для меня это — необходимое.— Вадим сидел
на раскладушке и втирал в лицо какую-то мазь. При-
торный запах мази меня раздражал.
— А но-шпу ты зачем глотаешь?
Вадим запил таблетку.
— Чтобы спазмов в желудке не было. Здесь все-
таки тяжело, целый день машем спиннингами, камни
ворочаем. На, выпей.
Запах мази выветрился из палатки.
— Вадим, я тебя не люблю.
— Знаю.
— Но бывает — люблю.
Мы лежали молча, и я думал о нем. Телеграмма
«Светочке Голубцовой...» Забрал у моего друга ке-
ды... Мазь, перчатки, простыни... Зато он таскает на
себе тяжелые мешки, ведет переговоры с Андро-
ником. Он нашел это озеро. Он делает заброс на 70
метров! И на лошади сидит, как горец. Думаю, что
и в драке он меня одолеет. Я не удержу его на ди-
станции, он повалит меня и добьет ногами. Где-то он
прошел хорошую школу. И рыбу он солит надежно,
без брака. И блесны подобрал безотказные, ловит
больше нас. Он любит горы, дикие реки, опасные
дороги, охоту. Он любит Тютчева, Блока. Но в те-
леграмме написал: «Светочке Голубцовой». Неуже-
ли он не чувствует, что это фальшь! Конечно же, чув-
ствует... А случись что-нибудь над пропастью или в
горной реке, он не растеряется, поможет. Удержит на
весу, рука у него сильная. Точно бросит веревку.
Другой захочет помочь и не сможет, растеряется,
струсит. А потом будет всю жизнь вспоминать и
оправдываться. Сопьется, изведет сам себя... А Вадим
быстро оценит обстановку, в одну секунду. Все взве-
сит. И если будет очень опасно, рисковать не станет.
Но уж если он отступит, другому там вообще делать
нечего, только себя погубит.
Холодно. Над головой друга белесое облачко —
живет, дышит. Сердце торкается в ребра, барахлят
сосуды, не успевают перестраиваться. Надо вылезти
из мешка, разогреть чай. Как все-таки мы зависим от
природы!
Сыплется, сыплется мелкое стекло, звенит... Ва-
дим смеется.
— Эй, что с тобой?
— Да так, детство.
— Что тебя рассмешило?
— Детская мысль. И вот сейчас... Это от холода.
Если бы...— Вадим трясется от холода и смеха.— Если
бы на Куликовом поле появиться с двумя хорошо
смазанными пулеметами. Даже с одним «максимом»
можно было весь мир завоевать.
Дурацкий смех. Он уже трясет и меня.
— С «максимом» нет, а вот на танке запросто.
— Идиоты, женщинам, которых вы развенчиваете,
такое в голову не придет,— сказал мой друг.
— А если бы мы втроем завоевали весь мир, а?
Ты бы завел гарем?
— А ты нет? — спросил я.— Почему ты о «макси-
ме» подумал?
— Холодно. Я представил, как в старину воевали.
Зимой в латах. Голова, спина, живот, все в холодном
железе, бррр!
— Ерунда, они были в меховых одеждах. Доспе-
хи тяжелые, потаскай их на себе, попробуй. Из этого
железа шел пар!
— Вадим, у тебя появились опасные мысли. Ты
много ловишь, устал.
— Ничего, я выдержу.
Утром Вадим ушел, а мы расстелили кусок ста-
рой, но чистой простыни, я захватил ее вместо ска-
терти. Мы обмыли глыбы соли в озере и раздробили
их. Выковыряли ножами известку. Нашли два широ-
ких плоских камня и два маленьких, снизу плоских,
а сверху неровных, чтобы рука влипала. И началось...
Левой рукой подгребаешь соль на плоский камень,
правой беспрерывно крутишь — правая мелет, ле-
вая подгребает... Скрежещут камни, солнце обжига-
ет через рубаху, соляная пыль разъедает раны, за-
бивается в рот. Глаза слезятся. Руки горят. Мой друг
морщится, втягивает сквозь сжатые зубы воздух,
плюется, размазывает слезы, рычит. Руки горят, пот
течет по животу, раны и ссадины чешутся, зудят.
Пальцы правой руки немеют. И вот я уже слаб, зло-
34

бен, мрачно-циничен... «Добытчик» ловит, а мы, как
рабы, крутим жернова.
— Соль некуда ссыпать, я возьму его простыню.
— Не надо, завоет.
— А ты уже воешь. Возьму.
— Не надо.
— Тоже мне, белый человек, носитель цивилиза-
ции...
— Ладно, возьми его наволочку.
Встаю, словно разрываю мышцы — ноги затекли,
онемели... Жарко, а колени застыли — земля ледя-
ная. Радостно срываю его наволочку, аж пуговицы
отлетают, ловлю себя на мысли, что меня одолели
дрянные чувства. Вытаскиваю ящик, складываю в
угол коробки с сахаром и вермишелью, закрываю
их плащом. И опять правая рука вращает камень,
левая подгребает соль. Боль, зуд, пот, жара. К черту,
перекур!..
Мы забинтовали друг другу пальцы, покурили. Все
равно соль пробивается сквозь бинт, жжет!.. Камни
скрежещут, растет горка грязноватой соли. Солнце
вонзает в затылок огненные стрелы, так с вертолета
бьют волков, хоть пластайся, хоть юли — не уйдешь.
— Принеси его простыню, сделаем навес.
В палатку невозможно сунуться — раскалилась,
звенит. Сделали навес, тень — дохлая, белесая, но
все-таки тень. Лежать на земле нельзя, заснешь —
проснешься калекой. Холодильник и пекло одновре-
менно. Работаем молча, уже пол-ящика соли... Друг
достал фотоаппарат, снимает. Снимки будут хоро-
шие, я не обращаю на него внимания. Душно... Го-
рят руки. Обмываем в озере новые куски, измель-
чаем осколки и крупные кристаллы, отгребаем по-
мол. На солнце наползла чернильная туча, снега во-
круг стали фиолетовыми. Некогда любоваться! Быст-
ро вытаскиваем из палатки раскладушки. Эти мину-
ты нам нужны для отдыха. Лежим, курим. Для пол-
ного блаженства надо промыть ссадины. Быстро бе-
гу по острым камням к озеру и ударяю ногу. Спола-
скиваю ссадины, освежаю лицо, рот, ковыляю к рас-
кладушке, опять соскальзываю с камня и ударяю
лодыжку. Полного блаженства не бывает! Лежим, ку-
рим... Когда-нибудь время своими жерновами раз-
молотит, перетрет эти горы. Что здесь будет через
миллионы лет? Может, и земли уже не будет. Что
толку оплакивать каждую срубленную березку? Лишь
бы не зря. Надо видеть дальше леса. У каждого века
свои издержки...
Лопнуло небо, реактивный самолет прошел зву-
ковой барьер. Дикая природа сделала свое дело —
самолет на мгновение потряс меня... Показался чу-
дом. Да, время строит мост к новой звезде — очень
далекой, живой. Мы не совсем еще верим в это, хо-
тя уже побывали в космосе.
— Садрак и Андроник едут к нам.
Садрак улыбается...
Достает из сумки сыр, масло, зелень.
— На...
— Это мне?
— Да!
— Почему мне?
За спиной Андроника на лошади сидит Вадим.
— Садрак полюбил тебя... И Андроник завтра при-
везет баранины. Андроник, ты привезешь?
— Да... Иди, лови,— говорит мне Андроник.
— Делай вид, что так и надо,— шепчет Вадим.
Мой друг покусывает губы.
Зеру спиннинг, смотрю на Вадима.
— Бери большую сумку для рыбы.
— Бери...
Это голос Садрака. Что ему сказал Вадим? Садрак
на лошади догоняет меня.
— Садись. Не бойся, конь тихий.
Садрак несет мой спиннинг, ведет коня.
— Приезжай еще,— шепчет Садрак.— Один приез-
жай, будешь ловить, сколько захочешь. И медведя
будем стрелять.
— Я не стреляю в зверей.
— Я буду стрелять, домой шкуру увезешь и мясо.
Что же ему сказал Вадим? Вчера при Садраке он
обращался ко мне с подчеркнутым уважением, что-
то поднес. И с рыбалки я шел налегке. Язва при-
давила. Садрак видел, что я иду без груза, и он ре-
шил, что я пользуюсь какими-то привилегиями.
И спросил у Вадима — кто я... Вадим ему что-то
сказал. Черт с ними! Делаю заброс.
— Не торопись, крути медленно,— говорит Сад-
рак, не глядя на меня.
Я перестал крутить катушку, и мы засмеялись.
Блесна зацепилась возле берега. Надежный зацеп.
Садрак быстро раздевается, лезет в ледяную воду.
Бугрятся черные мускулы. На ягодицах наколки: на
левой — мышь, на правой — кошка. На спине пры-
щи, синие драконы, ножи, голые женщины. Блесна
спасена. Садрак прыгает, вытряхивает воду из уха.
Отхожу от Садрака метров на пятьдесят. Делаю за-
брос. Толчок... Взяла блесну и сразу сошла. Удар!
Второй раз взяла. Еле сдвигаю ее с места. Несколько
могучих рывков — громадная форель вылетает из
воды и плюхается так, что, наверное, на том берегу
слышно.
Я запомнил ее пятна и черную спину. И ее рази-
нутую пасть! И ее развернутые плавники, ее могу-
чие винты! И ее желто-мраморное брюхо! И ее
перламутровые жабры. И ее прощальный рывок...
Что-то обожгло ногу. Я закричал... Нога горела.
Блесна, как из катапульты, вылетела из пасти, и трой-
ник впился в правое бедро. Я бросил спиннинг, вы-
хватил нож, рассек кожу и, бессмысленно ругаясь,
вытащил тройник. Я всегда ношу с собой йод. Это
спасло меня. Якорь задел вену. Кровь шла густо.
Кровь за кровь! Все правильно. Садрак хотел мне по-
мочь. К черту! Еще внесет инфекцию. Сначала я за-
крыл рану, потом дал ему бинт. Он туго зажал бед-
ро. Нога онемела. Я сел. Голова кружилась. Бинт на-
мок кровью. Я полежал с поднятой ногой, остановил
кровотечение... Садрак грозит озеру кулаком, ру-
гает форель. Делаю заброс, второй, третий... Сидит!
Гнет удилище, бешено мчится на меня, еле успеваю
подматывать леску. Прет на меня — потеряла ориен-
тацию, ополоумела. Ногой чувствую ее боль. Сама
вылетела на берег. Но это не та, эта обычная, сред-
няя. Садрак оглушает ее, словно мстит за меня.
— Вот тебе!
Он знает, что я понимаю его игру, но не смуща-
ется.
Оглядываюсь. Вокруг холодно сверкают горы, в
распадках колышутся мрачные испарения. Грустно
и хрипло кричат селезни, летящие над озером. Я сов-
сем забыл о своих делах, о жизни, которую вел в
Москве. Здесь мы живем одновременно в несколь-
ких столетиях: в двадцатом — спиннинги, целлофа-
новые мешки, газеты недельной давности; в девят-
надцатом — керосиновая лампа, свечи; в восемнад-
цатом— изобилие рыбы, дичи. Садрак на лошади —
единственная связь с миром; и даже в седьмом, в
шестом — камнями размалываем соль, с трудом раз-
водим костер, горный дубняк, твердый, как железо,
не хочет гореть, а керосин кончается. И в каменном,
пещерном веке — едим сырую рыбу, пляшем у огня
от радости, дрожим от холода, от жары, от азарта,
от невозможности поделиться этой красотой со всем
миром, ну хотя бы с теми, кто поверит нам, а глав-
ное— поделиться с будущим. Большие радости до-
35

водят меня до отчаяния, чем я счастливее, тем ост-
рее ощущаю непрочность своего счастья, своей жиз-
ни и вообще всей Земли, летающей на удачном рас-
стоянии от Солнца. Ей крупно повезло. На миллио-
ны километров ближе, дальше — и никого и ниче-
го бы не было...
Ночью с той стороны подул ветер и принес грозу.
Мы закрыли палатку. От керогаза шел едко-синий
смрад, мы очумели и ослепли. Мой друг ногой выш-
вырнул его из палатки. Поели всухомятку. Вадим
«делал» деньги — резал бумагу и писал: «1 рубль»,
«3 рубля», «5 рублей», «10 рублей»... Мой друг тасо-
вал колоду. Игра началась под грохот грома и рев
воды. «Три!» «Еще три!» «Три и десять сверху!» «Де-
сять сверху и закрываю!» «Две пары», «Стрит»,
«Стрит», «Мой выше»... Весь банк у моего друга.
«Три и двадцать сверху». «Я — пас...» «И я — пас...»
Банк мой. «Что у тебя было?» «Ничего». «Зверэ». Ве-
тер срывает полог, бумажные деньги сквозняком
вытягивает из палатки в темноту. Коптилка гаснет.
Закрываем палатку, подвешиваем фонарик. Вадим
«делает» новые деньги.
— Билеты я вам куплю,— говорит он.
Оказывается, игра идет всерьез, банк растет.
— Каре! — говорит Вадим.
Играем в долг. В палатке холодно. Уши заложило,
голоса звучат, как в трюме. Холодно... Механически
сбрасываю черную масть — красная теплее. Флешь-
рояль! Говорю:
— Пас.
— Тридцать сверху,— говорит Вадим.
— Что у тебя?
— Флешь-рояль.
Банк мой. Небо с треском рушится на нас. Мы за-
дыхаемся и глохнем. Под ногами вода. Подтекаем...
— Надо сматываться,— говорит Вадим,— начинает-
ся сезон дождей. Пойду проверю рыбу...
Он ныряет в грозу. Опьяняющий холод заполняет
палатку, кружится голова, ноет сердце. Подкаты-
вает тошнота. Кажется, «проснулась» моя язва. По
небу быстро расходятся белые трещины.
— Палатка ползет к озеру...
— Не может быть!
— Ящик развернуло, он стоял вот здесь. И посуда
дребезжит. Смотри, сдвинулась.
— Вместе с землей ползем!
— Мы и в самом деле ползем, смотри, ящик раз-
ворачивается.
— Подрагивает... Скорее бы утро...
— На всякий случай — двое спят, один дежурит.
Я залез в мокрый мешок, голова болит, ноги и ру-
ки дрожат. Спиной почувствовал, как ползет моя
раскладушка. Глотнул из бутылки, которую нам
оставил Садрак,— обожгло. Озноб прошел. Ветер
шумит ровно, безнадежно. В палатке пахнет мокрой
землей. Раскачиваясь, слабо светит фонарик.
— Почему ты развелся? — шепотом спросил Ва-
дим.
Я молча вспомнил наше северное лето.
Но это уже не для Вадима, это и в самом деле бы-
ло... Мы шли на байдарках по Энго-озеру, потом по
маленьким озерам добрались до светлой, холодной
Воньги. Одолели двадцать три порога. Вязли в бо-
лотах. Тащили лодки на себе, вслед за нами тяну-
лись красные полосы от раздавленной клюквы. Мош-
ка не давала дышать. Но за камнями, на ледяной
стремнине, стояла кумжа. Под водопадами играла
палия, и я видел ее розово-голубое брюхо. Белые
ночи околдовали нас, и я слышал, как плачет воздух
над остывающим озером. С моря налетали ветры.
— ...Ты не спишь? — спросил Вадим.
— Нет.
— Так почему ты развелся? г,~-
Я молча вспомнил, как дожди заливали наш ост-
ровок. Дожди доводили ее до отчаяния, они задер-
жали нас. Мария боялась опоздать В'Болгарию. Мы
неслись, как на гребном канале. Закаты и рассветы
стекали с наших весел... Как и сейчас, лежим в па-
латке, подтекаем. Опять обступили дожди. Над спаль-
ным мешком белое облачко дыхания. Все раскисло,
настыло, слиплось. Звенят комары. Шумит лес. Низ-
ко летят облака. Ветер уперся в палатку, давит, сту-
дит. Говорю Марии:
— Давай споем «Врагу не сдается наш гордый
«Варяг».
— Я не знаю слов...
— А что ты знаешь о «Варяге»?
— Знаю, это корабль такой.
— Что за корабль?
— Ну, на нем были герои.
— Какие герои?
— Революционно настроенные матросы.
— И дальше что?
— Их окружали враги.
— Какие враги?
— Белогвардейцы, юнкера.
— И что дальше?
— На «Варяге» подняли красный флаг. Все погиб-
ли, сражаясь. А потом песня родилась.
Лежим, молча слушаем ветер.
Маленький каменный островок в центре серого,
измятого ветром озера...
— А ты читала о «Потемкине»?
— «Потемкине»? Ах, это я его с «Варягом» спу-
тала.
— Да, это «Потемкин» А о лейтенанте Шмидте
знаешь?
— Он командовал «Потемкиным», да?
— Нет, «Очаковым». Так чем же он прославился?
— Единственный лейтенант культурный, который
восстал.
— В каком году?
— Кажется, в шестнадцатом?
— Немного раньше.
— Ох, извини, я все забыла. В общем, он высту-
пал за революцию. Ну, не злись. Иди сюда, моя ра-
дость. Ты меня любишь?
Вылезаю из палатки, подсовываю бумагу под мок-
рые дрова, дую... Все сырое, мокрое, скользкое —
не горит... Пламени не за что уцепиться. «Это я его
с «Потемкиным» спутала...» «Неужели так близко от
Москвы?..» «На наш век хватит...» «Не бери в голо-
ву...» «После нас хоть трава не расти...»
Колени намокли, настыли. Дую, раздуваю, не го-
рит... Быть счастливым очень просто — надо забы-
вать все, что мешает быть счастливым.
Утро было серым, тихим, затаенным... Мы разби-
ли ящики и выплеснули на них остатки керосина. За-
нялось пламя, высокое, в рост человека. Обсохли,
вскипятили чай. Хлеб раскис. Поели сырой рыбы,
выпили чая без сахара. Одежда, сумка, снасти — все
было мокрым, холодным. ^Ль\ понуро пошли к месту
ловли. Я достал из сумки последнюю блесну. Сде-
лал заброс. Ток пробежал по леске и ударил меня
в руку. Форель саблей вылетела из воды! Вдруг лес-
ка провисла. Я быстро ее подмотал и осмотрел
блесну. Стальной тройник не выдержал, один крюк
отломился. Я надел новый тройник, посмотрел на-
право— Вадим тащил форель. Лицо его было блед-
ным, сосредоточенным. Посмотрел налево — мой
друг остервенело резал ножом спутанную леску.
Бросил удилище, побежал, разматывая с кассеты но-
36

вую леску, споткнулся, уронил очки, поймал их на
лету и обрадовался; увидел, что я смотрю на него,
крикнул: «Еще не вечер! Вот она!» Вышло солнцэ,
натянутая леска засветилась, форель вылетела и тя-
жело шлепнулась в воду, мой друг, пятясь, выволок
ее на берег. Вадим далеко послал блесну... За спиной
Вадима шевелился мокрый мешок с форелями.
Я прошел к скалам, сделал пробный заброс. Черно-
лиловая форель взяла в десяти метрах от берега.
Здесь глубоко, и окраска у них темнее. Кажется, это
самцы. В глазах рябило от лиловых точек, казалось,
ими забрызган воздух. Форели сильно пахли свежи-
ми огурцами. Вдруг я увидел родные обрывы Днеп-
ра, огороды, огуречные грядки, заборы, заросли кра-
пивы... Нежность подкатила к горлу. Меня всегда вол-
нует сырость, запах палых листьев — печальный при-
вет тех, кого уже нет... Я тряхнул головой. Видение
пропало, но в горном небе возникло узкое лицо мо-
его младшего брата. Он улыбался и морщился —
слепой от солнца. В его рыжей бороде вспыхивали
синие капли воды. Облако отбросило тень на его лоб.
Брат был в расстегнутой белой рубахе, но я знал(
что это снег на вершине горы. Я услышал плеск. Фо-
рель выскользнула из мешка и, елозя по гальке, до-
бралась до воды. Ее голова еще была на берегу, но
хвост уже развернулся... Я протянул руку. Форель
почувствовала родную стихию и загребла воду хво-
стом. Только я ее и видел! Лицо брата улыбалось.
Это он ее отпустил! Значит, так надо.
Вдруг я понял, что никогда уже сюда не приеду.
Будут другие озера, реки, водоемы...
Я сделал несколько прощальных забросов. Форель
резко остановила блесну. Вылетела — замерла в
воздухе, трепеща плавниками. Такой я ее и запом-
нил — вертикально висящей. С ее черной спины сте-
кало солнце... Потом она металась в воде, но свет-
лый луч неумолимо тащил к берегу. Я осторожно
прижал ее к гальке, освободил от якоря, поцеловал
в прохладные губы и отпустил. Холодное сильное
тело выскользнуло из рук. На душе было неспокой-
но. И не только у меня. Вадим попросил сигарету.
Он не курит. Прикинул на глаз мой улов. У него
было больше, но радости в его глазах не было.
Мы посидели на холодных камнях. Подошел мой
друг. Все мы заросли, обтрепались, постарели. Но,
может, это мне показалось, потому что солнце за-
шло.
Чабаны гнали овец в поселок, ^ы передали им
записку для Ахмета, попросили, чтобы он пригнал
для нас лошадей. /^Лы быстро пошли к палатке. Вы-
тащили из скал рыбу. Дележ начался весело. Мы
выхватывали друг у друга самых крупных, первого
засола.
— Я имею право на большую долю,— вдруг серь-
езно сказал Вадим.— И чемодан у меня больше...
Мы переглянулись.
Вадим обиженно улыбался. Почувствовал, что мы
расстаемся, решил взять побольше, и адье? Приве-
зет, раздарит, сделает свои дела... Нет, это не жад-
ность. Что-то он хочет восполнить большей долей,
какую-то потерю...
Друг вылез из палатки с бутылкой вина. Он вел
себя так, словно не слышал о большей доле.
— За отъезд!
Прощай, озеро в небе. Прощай, одинокое! И в са-
мом деле одинокое: ни дорог, ни людей... Садрак
и Андроник не в счет.
Друг снова наполнил стаканы, спросил у меня:
— За что выпьем?
— За женщин! Они терпеливее нас. Они тоньше
чувствуют фальшь. Они даже позволяют нам лгать,
когда мы хотим стать лучше. Женщина ни с того ни
с сего заплачет, а через неделю приходит похорон-
ка. Они живут в вечном страхе — за сына, за мужа.
Сынок болен; сынок в походе, а ночью дождь по-
шел; сынок в армии; сынок женится; сынок плохо
спит...
— За женщин!
— Зверэ!
Мы выпили. Мелькнуло перед глазами: худая, об-
лезлая кошка вылезла из подвала. Я ей бросил из
окна кусок колбасы. Она его проглотила. Вдруг из
подвала два пушистых котенка выскочили и смотрят
ей в глаза. Один мяукнул. Она отрыгнула колбасу...
И ничего в этом неприятного не было. Это было
прекрасно! Друг разлил остаток вина.
На гребне хлопнул выстрел, показались лошади.
— Некогда болтать, за дело.
Мы допили вино.
— Значит, тебе большая доля?
— Да. Если бы не я...
— Хорошо, только ответь: почему Садрак воспы-
лал ко мне любовью?
— Очень просто, дорогой, я сказал, что ты капи-
тан милиции.
Вадим хохотнул. Он ловко выбирал оранжевых
самок — они жирнее — и укладывал их в чемодан,
устланный целлофаном. Мой друг стал нарочно брать
лиловых форелей. Он отходил к палатке, закуривал,
неторопливо укладывал рыбу. Над нами висела ту-
ча. Мы молча обвязали чемоданы ремнями, молча
собрали рюкзаки, повалили палатку. И наш «моно-
лит» рухнул!.. И кеды мои развалились. За неделю
я разбил их об эти камни... Не помню, как я прошел
тридцать километров до поселка. На перевале ло-
шади спотыкались, их ноги скользили, камни выле-
зали из своих мокрых гнезд, земля расползалась,
ветер стрелял моей курткой. Гудела голова, высох
рот, ныли зубы, лицо горело. На склонах трава бы-
ла скользкой от изморози. Я падал, но боли не чув-
ствовал. Хотелось пить. На лысинах камней синели
блюдца снеговой воды. Я жадно пил. Равнодушно
шел дальше. Подошвы цеплялись за камни, я их
оторвал, не снимая кеды. Земля была холодной,
острой, твердой. Я до крови сбил ноги, но холод каж-
дую секунду приглушал боль. Ахмет ждал нас. Пом-
ню, я сидел на стуле и держал ноги в тазу, полном
красной воды. Вадим поднял стакан с вином.
— Дорогой Ахмет...
«Газик» петлял в горах. Ы<ъ\ часто останавливались,
нас встречали друзья Вадима. Везде у него были
друзья! Я механически улыбался, пожимал руки, пил
вино, ел баранину и рубленое мясо, завернутое в ви-
ноградные листья, хлебал кислое молоко.. И снова—■
петли над пропастью. Нас несло вниз, шофер разво-
рачивал «газик», а я мысленно скользил дальше...
Хоть бы столбики поставили. Где-то мы выходили из
машины. Ели, пили, обнимались, прощались. Смотре-
ли, как круглые камушки выскальзывают из-под ко-
лес и летят в пропасть. Появился Эмманет. Он сменил
шофера, имя которого я забыл. Ы\ь\ опаздывали к
поезду. Вадим сказал:
— Эмманет, надо его догнать! Едем на следую-
щую станцию.
— Ладно, у меня детей нет, у вас дети...
В кабине стало холодно. Эмманет увеличил ско-
рость. Вспыхнули фары. Свет вспугивал птиц, упи-
рался в скалы, золотыми мостами повисал над кру-
тизной. Большая птица попала в прожектор, свет
так преобразил ее, что я до сих пор не знаю, какая
это была птица.
На поворотах мы падали друг на друга. Эмманет
скрипел зубами. Взвизгивали тормоза. Вадим звон-
ко щелкал пальцами, обнимал меня и моего друга,
37

пел военные песни. Эмманет обиженно молчал.
Вдруг Вадим запел родную песню Эмманета — од-
нообразную и резкую. Эмманет перестал скрипеть
зубами, его голова закачалась в такт песне, губы
улыбнулись, зашевелились. Все громче он стал под-
певать Вадиму. Оборотень!..
— Опаздываем.
Эмманет увеличил скорость. Мы неслись в кро-
мешной тьме. Догнать поезд, догнать!.. Как будто
это дело жизни. Вдруг я опомнился: куда я тороп-
люсь? Кто меня ждет? К своим старикам, к брату я
могу приехать и на день позже. Встречная машина
вылетела из-за поворота, ослепила нас. Эмманет
выругался.
Пронесло...
— Жми, Эмманет!
— Эмманет, не слушай его.
— Уже приехали...
— Быстрей, быстрей! — кричал Вадим, словно
одежда его горела, словно он хотел сбить с себя не-
видимое пламя.
Внизу возникло зарево станции. В движущийся
поезд мы впихнули чемоданы, рюкзаки, снасти...
Повисли на подножках. С Эмманетом попрощаться
мы не успели. Мой друг махал ему рукой и кричал:
«Эмманет, Эмманет...» Но поезд уже гудел, свистел,
лязгал, мчался. Мы ворвались в свое купе, как су-
масшедшие. Что-то мучило каждого из нас. Гонка
продолжалась...
В купе сидел смуглый мужчина в сером костюме.
Короткая стрижка.
Вадим поднял свой чемодан и покачнулся... Наш
сосед подхватил чемодан, легко удержал его, по-
ставил. И мой поставил... Втянул воздух.
— Рыба?
Читатель, я ничего не придумал. И надо же тако-
му случиться — он попал в наш поезд, в наш вагон,
в наше купе! Это все равно, что выстрелить ночью в
небо и попасть в птицу. Он достал красную книжеч-
ку.
В удостоверении было написано, что он началь-
ник инспекции по охране природы того района, в ко-
тором мы ловили форель...
Вадим напрягся.
— Это невероятно! — закричал мой друг и еще
раз глянул на удостоверение.— Невероятно! — ра-
достно повторил он.
Страха в его голосе не было. Я не ошибся — была
радость. Есть бог! И мой друг отвечал за себя. Он
был спокоен. Нет, не потому, что он поймал пример-
но столько, сколько разрешается. Пусть даже боль-
ше. Природа, женщины... Кто их поймет? Женщина
говорит: нельзя, а сама хочет, чтобы ты поцеловал
ее. И чем больше, тем лучше. Лишних десять фо-
релей... Не в этом дело. За такие грехи в ад не
попадают. Если бы ад был на самом деле, может, в
реку моего детства не текли бы отходы крахмаль-
ного заводика, это уже насилие. Вот в чем дело.
«После нас хоть трава не расти, на наш век хватит...»
Браконьерство — тонкая философия. Отравили реч-
ку... Так уж лучше я сеткой. А там и толом! Уж луч-
ше так — для себя, для людей. А то ведь ни для
кого... К черту спиннинг! Некогда баловаться. Толом!
А спиннинг — шпага, донкихотство. И стоишь ты с
ним перед крахмальным заводиком, как Дон-Кихот
перед мельницей. И Вадим не браконьер. Нет, нет,
нет...
Колеса стучат в голове. Я устал. Может Вадим,
которого я не люблю, отравить реку? Нет. Будь он
директором, не отравит. Он тип, но не тот. Вадим
что-нибудь придумает, как тогда, в детдоме...
38
Мой друг протянул инспектору руку.
— Рамиз,— сказал инспектор.
Мы познакомились.
— Крепкая у тебя рука, Рамиз.
Мой друг поставил локтем на стол руку, пригла-
шая Рамиза на борьбу. Рамиз снял пиджак. Две креп-
ких, смуглых лапы переплели пальцы, напряглись.
Лица побагровели. Мой друг, жестко улыбаясь, при-
жал руку Рамиза к столу.
— Еще раз!
— Давай!
Мой друг нарочно дал придавить свою руку, а по-
том неумолимая сила потянула руку Рамиза в об-
ратную сторону и припечатала к столу.
— Молодец! — сказал Рамиз.— Долго были на
озере?
— Неделю.
— Руки у вас сильные, поэтому вы не почувство-
вали, что везете больше, чем полагается по норме.
— А может, мы были две недели?
— Увлеклись,— сказал мой друг.
— Понимаю, сам рыбак. Вы не браконьеры, это
я вижу.
— Пойдем, покурим,— сказал нам Вадим.
Мы вышли в коридор.
— Стойте здесь.
Я увидел наши отражения в окне вагона — сквозь
меня, Вадима, моего друга летели огни и деревья,
плыли темные горы. И вдруг я равнодушно подумал
о себе, словно о чужом, незнакомом человеке: лю-
ди меня обижали, и я их обижал, но перед природой
моя совесть чиста. И Рамиз понимает: мы не бра-
коньеры. А рыбу мы раздарим. Она попадет к хо-
рошим людям: к больным, старым, измученным
войной, работой, бессонницами. А когда человеку
делаешь добро, он тотчас — есть такой закон—тоже
делает кому-то добро. У добра цепная реакция.
А люди — фильтры. Кочуя от одного к другому, доб-
ро фильтруется, очищается...
Вадим вернулся в купе, через несколько минут
позвал нас. Рамиз с любопытством смотрел на мое-
го друга, на меня.
Другу:
— Дорогим гостем будешь.
Мне:
— Дорогим гостем будешь.
Вадим спокойно улыбался. Что-то сказал Рамизу.
Для Садрака я был капитаном. А для Рамиза?
Утром на вокзале Рамиз уговаривал нас заехать
к нему домой позавтракать. Мы сказали, что торо-
пимся.
— Обождите десять минут.
Рамиз пропал и вскоре вернулся с огромной кор-
зиной, полной желтых черешен. Нас ждали друзья
Вадима, мы сели в машину. Рамиз махал нам рукой.
Уже в аэропорту мой друг спросил у Вадима:
— Что ты сказал Рамизу?
— Я сказал правду.
— А точнее?
— Я сказал, что вы крылатые люди, работаете с
перегрузками. А он, кажется, неправильно меня по-
нял. Он решил, что вы космонавты.
— А ты, значит, при нас?
— Вот именно. Как я его, а? Зверэ!
— Это тебе!
Вадим упал. Тут же поднялся и резко, без подго-
товки ударил моего друга, и мой друг упал. Я бро-
сился между ними — на нас уже смотрели...
— Бессмысленно,— сказал мой друг и рассла-
бился.
И Вадим обмяк. У него в этом городе были дела,
он уехал. Мы искренне попрощались, понимая, что
каждый останется самим собой.

Ревели турбины. По бетону гуляли горячие сквоз-
няки. Время обдавало нас своим дыханием. Взлета-
ли, садились самолеты, трава стелилась и бежала
вдоль полосы. Друг мой! Разве были мы там, где
в ледяной воде взрываются радужные форели и воз-
дух забрызган их лиловыми пятнами? Разве мы там
были? Были Пушкин, Лермонтов. Кто есть, тот был,
а кого нет, того не было! Однажды в детстве я уви-
дел на песке мгновенно-неподвижную тень цапли
и быстро обрисовал ее! Птица улетела, а я сидел
на остывающем песке и сторожил украденное у без-
возвратности мгновение. Моя обрисованная птица
чем-то волновала меня. Над водой уже летел ту-
ман. Заквакали лягушки. В развалинах погасло солн-
це. В парке на городском валу заиграла грустная
музыка. Стало холодно и темно. Захотелось есть,
я замерз и побежал домой. Я решил подняться
раньше всех и вернуться к своей птице, чтобы ее
не затоптали коровы или люди, которые придут ку-
паться. Я проснулся поздно, солнце било в глаза.
Я вспомнил о своей птице, но — вот странно — без
жалости. В детстве бывают мгновения, когда мы муд-
рее взрослых. Я понял, что дело не в этой, случай-
но обрисованной цапле. Осталась детская тревога
за огромную зеленую птицу, на которой мы летаем
в беспредельности.
ЭПИЛОГ
Через два года мой друг на своей машине один
поехал на это озеро. Целую неделю он сидел за ру-
лем, жарился в приволжских .степях, буксовал в гря-
зи, ел всухомятку. Было начало июня — москиты до-
водили его до безумия. Небритый, опухший, расче-
санный до крови, он, наконец, уперся в перевал.
Ахмет помог ему добраться до озера. Вечером мой
друг сделал первый заброс. Как только блесна тюк-
нула воду, сердце его сладко заныло, вот-вот... Ради
этого стоит ехать пять тысяч километров, буксовать
в грязи, глохнуть от жары. Очень хотелось взять фо-
рель с первого заброса.
«Не вышло»,— подумал он и огляделся. Синие
ручьи незабудок, разрезая снег, сбегают с гор пря-
мо в озеро. Голубая, холодная вода... В ней утонул
его усталый взгляд, вода освежила... Запах меда и
снега... Друг засмеялся — он понял, почему сейчас
увидел все это словно впервые. Он компенсировал
пустой заброс!.. Сделал еще несколько забросов.
Вот-вот... И вдруг обрадовался — их стало меньше.
Ну что ж, это даже лучше, это уже настоящая охота,
придется потрудиться, поискать форель, подумать.
Дыхание голубого холода придало ему силы. Его
движения постепенно стали спокойными, блесна ле-
тала все дальше и дальше. Каждый такой заброс два
года назад давал бы форель. Наконец-то она вски-
нулась, взорвалась, и он послал блесну на всплеск.
Форель ударила по блесне и сошла... Сразу стало ве-
селей. По привычке мой друг огляделся — ни души!
Он пошел вдоль озера к скалам и на ходу делал
забросы.
«Куда-то они отошли»,— подумал он и стал про-
лавливать всю впадину. Возле скалистого берега его
застала темнота.
Ночью он лежал у костра в меховом спальном
мешке и, наверное, думал обо мне, о нашей поза-
прошлогодней поездке, о Вадиме. Утром он наспех
поел и почти бегом, чтобы согреться, обогнул озе-
ро. Что-то тревожило его, он оглянулся, осмотрел-
ся. Небо ясное, грозы не будет... Садрака и Андро-
ника нет. Вроде бы все в порядке. Он с разбега по-
слал блесну метров на семьдесят, сейчас форель
ударит и вылетит с горящим ромбиком во рту, сог-
нет удилище. Что-то опять насторожило моего дру-
га. Недалеко от берега бултыхнулась форель, он
послал туда блесну, почувствовал удар и могучий
рывок. Форель выскакивала из воды, трясла голо-
вой, разбрызгивала солнце, бушевала в глубине, уж«-
на берегу хвостом разбрасывала гальку. Она была
огромной. За два года подросла. Мой друг с тру-
дом прижал ее к земле и освободил блесну. Форель
была холодной. И под сердцем появился какой-то
беспокойный холодок, словно передавался холод от
форели. Мой друг закурил.
«Как здесь тихо»,— подумал он.
И вдруг испугался. Где же Андроник и Садрак? Их
не было вчера, нет сегодня... Полдня мой друг хле-
стал воду блеснами и понял, что Садрак и Андро-
ник уже не нужны. В отчаянии сидел он на холод-
ном камне и бессмысленно смотрел на воду. Солнце
стояло еще высоко. Зной, усталость и единственная
форель в сумке сделали свое дело. Рот пересох.
Мой друг нагнулся, чтобы напиться, и увидел уста-
лое, чужое лицо. Вода ненадолго освежила. Пустая
вода...
Чабан вдоль озера гнал овец. Он рассказал моему
другу, что Садрак и Андроник уже не работают сто-
рожами. Всю форель выловили сетями. А потом пла-
вали на лодке и по всему озеру бросали заряды.
Немного форелей осталось, но поймать их трудно:
они напуганы и держатся на большой глубине.
А мальки все погибли... Было много орлов-стервят-
ников, потом и они улетели. Мой друг жил на озере
пять дней. Он все-таки поймал несколько форелей.
Ему больше и не надо было.
«Если бы я приехал и узнал, что здесь вообще за-
претили ловлю, я уехал бы пустым, но более счаст-
ливым»,— подумал он и беспомощно улыбнулся.
Вокруг холодно молчали горы.
В небе горел след реактивного самолета. Самолет,
ракета, да что ракета, простая фотокамера... Там, в
диких горах, даже фотокамеры вновь показались
ему великим изобретением, так оно и есть, только
мы привыкли... Мой друг с восхищением думал о че-
ловеке, о его могучем уме. О человеке — с восхи-
щением, о некоторых людях — с ужасом. Взрыв-
чатка, дохлые мальки, стервятники... Мой друг засу-
нул в рюкзак ненужный фотоаппарат... Он вспомнил,
как мы фотографировались во время ловли, форель
брала так часто, что не нужно было цеплять на
блесну усталую, уже пойманную рыбу. «Есть, сидит,
снимай!» И все в натуре — удилище согнуто, форель
вылетает из воды... Мы снимали друг друга, когда
мололи соль и когда свалили в кучу наш первый
улов. Они лежали на снегу. Мы снимали их на цвет-
ную пленку. В Москве он позвонил мне и сказал, что
обе пленки почему-то засветились. Лучше бы мы
потеряли половину улова, даже весь.
«Значит, так надо»,— с каким-то несвойственным
мне покорством подумал я. Было обидно. Ну, часть
пленки, ну, одна—обе от начала до конца. Пленки
засветились, и форелей выловили. Было ли все это?
А если даже было, разве это утешение? Есть одно
утешение — будет. В озеро запустят много новых
мальков, и вырастут форели. И охранять озеро бу-
дут не от спиннингистов — от браконьеров, у кото-
рых двухсотметровые сети и взрывчатка... И от вся-
ких других браконьеров, не пахнущих рыбой.
А все-таки жаль, что засветилась пленка.

Владимир
Цыбин
о
Не все равно ль, в начале иль в конце
пора,
когда мы жили
без услады.
Сменяются улыбки на лице,
сменяется в глазах — движенье взгляда.
Сменяются вчерашние черты,
течет рассвет,
в закат перетекая,
и болью боль сменяется,
и ты
не прежняя уже
и не такая,
какой я знал, забыть тебя какой
старался —
и такою забываю;
и, сердце открывая в непокой,
вдруг заново
весь мир я открываю.
И вот уже иная явь вокруг,
и знаю я, что нету лучше доли,
когда, проснувшись,
содрогнется дух,
не изреченный в пламенном глаголе.
О
Заботе беспокойной
я сердце отворю,
врастают
сердца корни
в бессонницу твою.
Одной с тобой породы,
хочу я
в гонке дней
звучать в тебе все годы
певучей и слышней.
Не так, как встарь —
с любою,
а лишь с одной, такой
отгадывать любовью,
отгадывать тоской.
Хочу, скорбя и мучась,
и празднично
и зло
врастать в твою текучесть,
врастать в твое тепло.
Одно на свете знаю —
как будто в жар костра,
в тебя произрастаю
до смертного конца.
о
С Земли устремляясь к вселенским
орбитам,
смешались все сроки
и все времена,
иным, протяженным в галактике ритмам,
иным измереньям
душа отдана.
Разорвана времени плотность
на клочья,
и явственней слышишь
в невнятице дней —
все меньше Земля,
и дороги короче,
и реки короче,
и думы длинней.
Поймешь ли,
учась языку у безбрежии,
от сверхскоростей начиная отсчет,
что мысли все те же
и звезды все те же,
а время все так же сквозь сердце течёт...
Вздох
Бессонница —
полнощная сова,
чего ты привязалась в самом деле!
Пока берег, пока копил слова —
от холода они окаменели.
Все кажется:
они помочь могли,
когда б внезапно зазвучали трубно.
Я чувствую,
слова мои вошли
в дыханье мне — и отдышаться трудно.
Признанья торопливого боюсь,
но, отдан каждодневным суматохам,
не выдержу, слезою обольюсь
и закричу навзрыд я тихим вздохом...
О
Всему я живому на свете подобен —
стрекозам,
вслепую летящим к кострам,
подсолнухам,
вставшим на цыпочки в полдень,
и ищущим мягкую землю корням.
Я слышу, я слышу,
как листья и травы
во мне продолжают прохладный свой путь,
и влажно
и нежно уходят в суставы,
и памяти корни
уходят мне в грудь.
И этим подобьем
уравнен с Вселенной,
растаю совсем
и исчезну я пусть,
но всем я оставлю свой оттиск
мгновенный,
на всех отзовусь
и для всех повторюсь...

Юрий
ЯКОВЛЕВ
ШДРЕЕЧКД
ЖАЛОБНО
ПОЕТ
РАССКАЗ
Рисунок
Г ПОНДОПУЛО.
®икто не видел, как они сошли с поезда и
тряслись в тесном, потном автобусе. Никто
не обратил внимания, как, усталые и озабо-
ченные, бегали по поселку в поисках «квар-
тиры» — сараюшки с двумя койками по
рублю в сутки. Как нашли такую сараюшку, сколо-
ченную из некрашеных серебристых досок, со ще-
лями, в которые ночью смотрели звезды, а днем
протискивались лучи вездесущего южного солнца.
Тогда они еще были одеты по-северному, по-го-
родскому: на ней были красное пончо и юбочка, ко-
ротенькая, как у римских легионеров. На нем —
вельветовый пиджак и джинсы с бахромой, позаим-
ствованные у героев козбойских фильмов. Но утром
их уже нельзя было узнать. Они появились у входа
на санаторский пляж почти без всякой одежды. Он —
в зеленых плавках с черным карманом. Она — в тру-
сиках из ситчика и узеньком лифчике, застегнутом
между лопаток на один крючок. Они были на ред-
кость худыми — жирок на них не завязывался, сго-
рал дотла. А так как они еще не успели пройти
сквозь гончарную печь крымского солнца, то остро-
носая старушка — хранительница пляжа — наметан-
ным глазом сразу признала в них бледнолицых «чу-
жаков» и преградила путь.
— Путевки у вас есть? — спросила она недруже-
любно.
Не было у них никаких путевок. Девушка держала
под мышкой свернутый в трубочку половичок, а у
него в руке раскачивалась сумка с полотенцем.
— Откуда вы такие взялись? — нацелился на них
острый носик.
— Приплыли на дельфине,— пошутил парень и
махнул сумкой в сторону моря, где неподалеку от
берега кувыркались гладкотелые дельфины.
— Ну и уплывайте на своем дельфине! Чужим не
положено,— отрезала старушка, как большинство ма-
леньких начальников, любившая проявлять власть.
— Какие же мы чужие? — миролюбиво возразил
он.— Что вам, песку жалко?
— Порядок должон быть,— стояла на своем ста-
рушка.
Не внушали эти двое доверия: такие полежат на
солнышке до обеда — кто-то надувного матраса не-
досчитается. А песку ей, конечно, не жалко. И, на-
чав за упокой, старушка кончила за здравие — на
пляж их пустила.
Они зашагали по кромке моря, испытывая робость
перед бушующей стихией, с которой судьба свела
их в первый раз. Волны падали и рассыпались у ног,
и молодым людям казалось, что земля качается под
ними, и у них захватывало дух, как на качелях. Они
держались за руки, чтобы не упасть.
— Во дает! — крикнул он ей в ухо и засмеялся.
— Море! — отозвалась она.
Это были скорее не слова, а просто крик радо-
сти.
На людном пляже им наконец посчастливилось
отыскать свободный островок. Они расстелили по-
ловичок и легли рядом, лицом к морю.
У нее были разные глаза: один серый, другой ка-
рий. Природа то ли подшутила над ней, то ли что-
то напутала, но этот маленький дефект доставлял
девушке массу огорчений. Вечно над ней посмеи-
вались, подтрунивали. Она даже ходила к окулисту,
советовалась, как быть, чтобы оба глаза стали либо
серыми, либо карими. Оказалось, что ничего сделать
нельзя.
Она жила с маминой сестрой, тетей Марусей. При-
билась к ней после того, как мамы не стало. Тетка
помогла ей окончить восемь классов и получить
41

специальность. Потом вышла на пенсию. Пришлось
теперь самой тянуть тетку. И еще Валерку — тетки-
ного внука. Так они и жили втроем. Жили хорошо.
И все трое чего-то ждали. Тетя Маруся ждала счаст-
ливого лотерейного билета, чтобы выиграть швей-
ную машину или поездку по Волге на пароходе. Ва-
лерка ждал совершеннолетия, когда наконец не
надо будет зубрить правила правописания и он
уйдет на атомоходе во льды. Она тоже ждала, но в
ее ожидании не было той четкой конкретности, что
у тети Маруси и Валерки, нечто смутное и тревож-
ное маячило впереди, манило к себе и одновремен-
но пугало.
— А то, что глаза у тебя разные,— говорила тетя
Маруся,— это к счастью. Встретишь хорошего чело-
века.
Хорошего человека! Вокруг нее жило много хоро-
ших людей, но они почему-то не приносили друг дру-
гу счастья: ссорились, болели, расходились, получа-
ли выговоры, умирали... Трудно было докопаться до
их счастья. Она любила этих людей, знала, что они
не оставят в беде, одолжат десятку до аванса... Но
никак не могла вообразить, как это один из них, из
хороших, сделает ее счастливой.
Она работала во втором механическом цехе, в
ОТК. И по долгу службы ей все время приходилось
ругаться с токарями. Из-за допусков, из-за микро-
нов, из-за перекосов и прочих токарных грехов.
Больше всех она ругалась с ним.
..— Не приму я эти втулки! — категорически гово-
рила она.
— Да ладно тебе,— канючил он,— подумаешь,
микрон!
— Из-за этого микрона механизм полетит.
— Когда это из-за микрона механизмы летели!
Есть же допуски!..
— Ты меня не учи! Я лучше знаю про допуски.
Вам дай волю, вы с микронов на миллиметры пе-
рейдете. Работать надо внимательней.
— Хочешь оставить меня без прогрессивки? —
восклицал он.
— Задержись после работы и переделывай,— не
отступала она,— иначе напишу рапорт сменному.
Они вечно переругивались и, естественно, не ис-
пытывали друг к другу никаких чувств, кроме не-
приязни. Он норовил как-то провести ее, а она ста-
ралась подловить его на неточности. Ничего не про-
щала. В обыденных нудных отношениях не было ни
щелочки для сердечности или хотя бы для простого
интереса друг к другу. Только втулки да микроны.
Уму непостижимо, как они очутились вместе на
берегу моря.
Однажды он пошел на хитрость, решил заговорить
ей зубы.
— Ладно тебе со своими микронами-микробами!
Ты куда отдыхать-то едешь?
Она удивленно посмотрела на него. Хотела про-
бурчать что-то вроде: «Не твоя забота»,— но, поми-
мо своей воли, ответила вполне нормально, даже
дружелюбно:
— Не знаю... А ты?
— Может быть, поеду в Крым «дикарем»,— ска-
зал он. Хотя на самом деле никуда ехать не соби-
рался.
— Трудно будет устроиться.
— А чего трудного-то! За рубль коечку всегда
найдешь.
— Конечно,— согласилась она. И вдруг подумала,
что никогда еще по-настоящему не отдыхала. Когда
была жива бабушка, ездила к ней в деревню. Но ей
обычно не везло: то вода в озере была холодной,
то яблоки зелеными.
А он вошел в свою роль и говорил как бы вполне
серьезно:
— Питаться можно в кафе. Теперь везде самооб-
служивание.
— А к завтраку можно яичек подкупать на база-
ре,— фантазировала она.
Они тогда хорошо погбворили. Работу же она за-
браковала. К двум бронзоёым втулкам придралась,
пришлось после смены доводить их до кондиции.
Однако этот разговор в сознании молодых людей
отложился как-то странно, он не имел никакого от-
ношения к втулкам и прогрессивкам. Какое-то зер-
нышко проросло, зазеленело травинкой. И однажды
он ни с того ни с сего предложил ей:
— Поедем вместе. Веселее будет.
Она ответила не сразу. Сперва решила, что это
подвох. Потом поняла, что парень предлагает серь-
езно, прикинула в уме свои дела.
— У нас с теткой с деньгами туго,— сказала она,—
Валерке велосипед купили.
— Много денег и не надо. Возьми в кассе, потом
отдашь. Делов-то!
И они поехали. С той необъяснимой легкостью, ко-
торая отличает молодых людей от старых. Нет, их
не связывала ни дружба, ни симпатия и уж, конечно,
не любовь. Просто так, сорвались вместе, за компа-
нию. И полетели!
И попали они в какую-то прекрасную, неведомую
доселе стихию. Море ошеломило их, оглушило и
окончательно завладело сердцами. Они встречали на
море восход солнца и плавали по лунной дорожке.
Они привязались к морю, как к живому существу.
Прислушивались к тихому рокоту малых волн, слов-
но узнавали бесконечно интересные истории и
странные морские тайны. А грохочущие штормовые
волны баламутили их мысли и рождали желание
плыть в дальние страны, открывать неведомые ост-
рова. Они начинали чувствовать в себе силы, о ко-
торых раньше и не подозревали.
— Надо бы переселиться поближе к морю,— ска-
зал он как-то.
Она вздохнула.
— Тебе легко — взял расчет и лети куда поже-
лаешь. А у меня тетя Маруся, Валерка, дом.
— Якорь,— сочувственно сказал он.— Но, говорят,
корабли срывает с якоря. Иногда.
У него не было якоря. Он был из детдомовцев. Ни
отца, ни матери не знал. Когда же раз в полгода пи-
сал письмо своей бывшей воспитательнице Людми-
ле Алексеевне, то обращался к ней со словами:
«Здравствуйте, мама!» Ему было приятно хоть в пись-
ме называть кого-то мамой. В детдоме он мечтал
поскорее вырасти, потому что взрослые перестают
быть сиротами. Ему тогда и в голову не приходило,
что среди взрослых куда больше сирот. Правда, си-
ротство это не такое болезненное.
Теперь он жил в заводском общежитии, к само-
стоятельной площади не стремился, боялся оказать-
ся в одиночестве. Была у него далекая мысль со
временем взять к себе дядьку Пархомова — истоп-
ника детдома. Старик всегда жалел его, утешал, ког-
да было горько на душе. Занятный был он старик.
Все напевал солдатскую песенку, неведомо когда
попавшую к нему:
Соловей, соловей, пташечка!
Канареечка жалобно поет|
Это была единственная песня, которую знал истоп-
ник. Но пел он ее по-разному: то грустно, жалобно,
когда болела спина, то с ожесточением, когда под
колун попадалось норовистое, сучковатое полено.
Пел с радости и с горя. Трезвый и под хмельком.
42

И каждый раз песня звучала по-иному, словно это
были разные песни. Лежа на половичке вблизи во-
ды, парень предавался воспоминаниям и насвисты-
вал мотив песенки истопника. Сердце наполнялось
горьковатой печалью, и начинало казаться, что луч-
шие годы прошли.
Хорошо лежать на песочке под горячим южным
солнцем. Солнце припекает не только спину и бока,
оно выжигает все городские заботы и северные не-
приятности. И на душе тоже становится тепло. А ря-
дом море бродит, поднимается, как на дрожжах. И
от него пахнет неповторимым хмельным духом, и
ветер сдувает с гребешков волн белую пивную пену.
Она лежала рядом, положив под щеку ладошку
и согнув ноги в коленях. А глаза у нее были за-
крыты.
43

Время от времени он посматривал на свою подру-
гу, стараясь найти объяснение: как это получилось,
что занудливая девчонка из ОТК лежит рядом с ним
на берегу моря? Может быть, она сейчас откроет
глаза и начнет приставать со своими микронами? Но
она не открывала глаза, не тревожила его. Здесь на
море она была удивительно спокойна, и этот покой
передавался ему. И он поймал себя на том, что не
жалеет, пригласив ее с собой в Крым.
— Идем купаться! — вдруг сказал он.
Она открыла глаза и осмотрелась. Видно, в корот-
ком сне забыла о том, как попала к морю и как ря-
дом с ней очутился он.
А парень уже встал, протянул руку и рывком по-
ставил ее на ноги. И они, как подхваченные ветром,
устремились в воду.
— Поплыли к буйку!
— Поплыли!
Волны сразу приняли их в свою бесшабашную иг-
ру, подхватили, закачали, обдали пеной, брызгами.
И молодые люди устремились вдаль по морским
ухабам, а руки их замелькали над волнами, как
крылья чаек.
Вдвоем они не боялись заплывать далеко от бере-
га: чувство взаимной поддержки заглушало все стра-
хи. Они плыли до тех пор, пока их не заметили с
дежурной лодки.
— Вернитесь к берегу, не заплывайте за буй! —
гремел над морем железный голос мегафона.
Они нехотя поворачивали и на попутной волне
возвращались к берегу, где возле спасательной
станции на фанерном щите был нарисован парень,
спасающий девушку, а ниже шли стихи, сочиненные
доморощенным поэтом:
Не лезь, товарищ, пьяным в море,
Своим друзьям доставишь горе
— Хорошо бы сюда привезти тетю Марусю с Ва-
леркой;— мечтательно сказала она, выходя на бе-
рег.— Они никогда не видели моря.
Он ничего не ответил, подумал, что старик Пар-
хомов тоже никогда не был у моря.
Со временем море, солнце и ветер обработали
молодых людей. Они стали смуглыми, как мулаты,
и похожими Друг на друга, как брат и сестра.
В уголках их губ и в обрамлении ногтей отложилзсь
морская соль. Они даже стали солеными на вкус.
Об этом знал лишь один пес Тузик, который лизал
им руки в благодарность за корочки сыра и колбас-
ную кожуру. Тузик был старый, с пегой свалявшей-
ся шерстью и тусклыми безразличными глазами. Ла-
йл он редко и беззлобно, обнажая при этом стер-
тые зубы. Тузик был лайкой, был рожден для бура-
нов и вьюг, судьба же забросила его в теплые края.
И вместо того, чтобы бежать в упряжке, он лениво
расхаживал по двору, позвякивая цепью-
Тузик — их ближайший сосед. Его конура стояла
рядом с сараюшкой. Сама же сараюшка лепилась
к голубовато-белой хозяйской мазанке. Здесь начи-
налась дорожка, которая, по диагонали пересекая
огород, вела в дальний угол, где в малиннике стояла
будка с окошком в форме бубнового туза.
Они уходили на море утром, а возвращались, ког-
да солнце садилось и приближались густые южные
сумерки. Молодые люди падали на свои скрипучие
коечки, но не засыпали, а отдыхали от солнца, осты-
вали. Чуть позже, когда в щели сараюшки начинала
вливаться прохлада, она накидывала на плечи крас-
ное пончо и причесывалась перед осколком зеркала.
■Он же натягивал джинсы с нашитой внизу бахромой
и надевал вельветовый пиджак. И они отправлялись
на набережную.
44
Они шли в обнимку, как все парни и девушки,
приехавшие вместе на юг. А вокруг было людно,
словно на демонстрации. Звучали громкие голоса,
смех, музыка. Горели фонари, прокладывая в вол-
нах короткие световые дорожки. Светились окна и
веранды. И молодым людям казалось, что они не-
ожиданно стали участниками праздничного спектакля
и вокруг них красивые декорации, а луна прибита
к темной стенке гвоздем. И он обнимал девушку,
как любимую.
Но если бы его спросили о чувствах, которые он
испытывает к своей подруге, он бы пожал плечами:
какие чувства — никаких чувств! Хотя то молчаливое
согласие, которое установилось между ними, и было
проявлением скрытого, неосознанного чувства, кото-
рое пробудилось в нем, завороженном морем, кра-
сками и ароматами юга. Это робкое, безымянное
чувство по-новому осветило для него девушку, а
нудный контролер ОТК остался в тени.
Отпуск подходил к концу. Все это время они жили
беспечно и просто, без земных забот, словно пере-
несенные на другую планету. Но пришла пора воз-
вращаться на землю. В Муром. И накануне отъезда
появилась первая забота: надо было раздобыть де-
нег на обратную дорогу.
Впрочем, этот очажок тревоги был моментально
погашен. Она сказала:
— Пошли на почту. Позвоню тете Марусе, она
вышлет. У нее должны быть деньги.
Они пришли в маленький деревянный домик, где
помещалась почта, и долго сидели на скамье, отпо-
лированной многими поколениями ожидающих. Они
ждали и слушали, как телефонистка перекликалась
со всеми городами страны.
— Горький,- я — Планерское. Ждите, Горький!..
Девушка, ты кто? Харьков? Не нужен мне Харьков.
Мне Ростов, Симферополь! Маруся! Дай мне Ростов!
И еще ждут Муром... Муром на проводе? Кто ждет
Муром? Третья кабина.
Она вспорхнула со скамьи и побежала к третьей
кабине.
— Алло! Валерка! Это я, Валерка! Как вы там жи-
вете?— Ее голос звучал на всю почту.— Где тетя Ма-
руся? На какой еще хор? Мне деньги нужны. Рублей
двадцать... Почему это у вас нет денег?.. Да, приве-
зу я тебе камушков и цветок привезу. Куда вы все
деньги девали?
Она вышла из кабины растерянная, возбужденная,
с бисеринками пота над верхней губой. Он поднял-
ся ей навстречу.
— Валерка говорит, нет денег,— сокрушенно ска-
зала она.— Жмутся они там, в Муроме!.. Ничего, ты
не вешай нос, мы с тобой пончо продадим. На би-
леты хватит.
— Жалко пончо,— сказал он и почувствовал, что
ему на самом деле жалко пончо. Ее пончо...
Она взяла со стола бланк для телеграммы и на
обратной стороне крупными буквами написала:
«Продается красное пончо. Приходите к почте с 6
до 7 вечера». Намазала листок клеем и сказала:
— Пошли!
И приклеила листок к старой акации.
Домой они шли молча. Он испытывал неловкость,
что ничего не смог придумать, а она вот нашла вы-
ход из положения.
Стояла глубокая южная ночь. От невиданных цве-
тов и трав шел колдовской аромат. А темные кипа-
рисы, как остывающие печи, дышали жаром. Круп-
ные приближенные звезды излучали теплый земной
свет, словно над головой вознеслось огромное чер-
ное зеркало, в котором отразились огни домов, фо-
нарей, стоящих на якоре кораблей. А падающие
звезды — отражение бегущих в ночи поездов.

И была эта ночь полна тайн, внезапных пробужде-
ний и несбыточных снов.
Они спали в своей маленькой сараюшке на двух
ржавых поскрипывающих коечках, которые стояли
так близко одна к другой, что пройти между ними
можно было только боком. Они как легли — так
сразу и заснули, чтобы проснуться, когда в щели
вольется розоватый свет утра и по плечам пробежит
колкий холодок. Набитые прошлогодней соломой
сенники и подушки были жесткими, а стиранные-пе-
рестиранные одеялки, списанные на ветошь в сосед-
ней воинской части, не держали тепла. Но им было
мягко и тепло. Они спали смирно, не ворочаясь
с бока на бок, только слегка посапывали.
Среди ночи он проснулся, повернулся на другой
бок и откинул руку. И вдруг огрубевшей от воды и
ветра ладонью почувствовал что-то живое и трепет-
ное, словно накрыл спящего птенца и тот доверчиво
шевелится под его пальцами. Он окончательно про-
снулся и ощутил, как через руку в него вливался та-
инственный жар. Он понял, что рука его лежит на
груди у подруги, и от этого открытия у него пере-
хватило дыхание. Лицо пылало, в глазах стояли
звезды, которым удалось пробиться сквозь щели
сараюшки, сердце колотилось. Но он не слышал соб-
ственного сердца — другое, тихое и кроткое, двига-
ло его кровь и наполняло стыдливой радостью.
И тут подруга не то всхлипнула, не то вздохнула
и проснулась. Она открыла глаза и снова закрыла —
что с открытыми, что с закрытыми ничего не было
видно... Она почувствовала его руку, но не отстрани-
ла ее.
Она спросила:
— Ты что?
— Я... я замерз,— невпопад ответил он.— Меня
знобит.
. Его и вправду познабливало, но не от холода, а от
ощущения какой-то странной, неосознанной бли-
зости.
— Прими аспирин,— простодушно посоветовала
она.— Зажги свет.
Он вдруг отнял руку, повернулся на другой бок,
спиной к ней. Старая коечка заскрипела всеми свои-
ми ржавыми суставами. И затихла.
— Хочешь, я дам тебе свое одеяло? — предложи-
ла она.
— Не надо.
— Тогда возьми пончо. Оно висит у меня в ногах.
Она все еще думала, что он дотронулся до нее,
чтобы погреться, как греются у теплой печи или у
батареи парового отопления.
Он долго не мог уснуть. Мысли метались, потеря-
ли все ориентиры и даже по звездам не могли вер-
нуться к привычному берегу. Ему казалось, что его
товарищ по работе, подруга покинула его этой но-
чью, сбежала из сараюшки, а ее место на соседней
ржавой коечке заняла другая девушка, незнакомая
и таинственная. И вдруг он представил себе, как ут-
ром хлопнет ее по плечу и весело скажет: «Побежа-
ли на море!» А она усмехнется: «Тише ты, медведь!
Плечо обгорело...»
Он мотнул головой так, что подушка съехала на-
бок, и понял, что ничего этого больше не будет. Не
будет он хлопать ее по плечу, не будет подныривать
и хватать ее за ноги в море, не отдаст ей стирать
свои бесхитростные шмотки. Он испугался и обрадо-
вался. И его охватило нетерпение увидеть ее при
свете дня. Новую и незнакомую. Он ждал и стра-
шился этого мгновения.
Так и уснул.
Утром шел дождь. Крыша протекла, и он проснул-
ся от дождинок, которые падали на лоб и стекали
по щеке на шею. Сперва он отмахивался от капель,
как от комаров, но потом открыл глаза, сел на скри-
пучей койке и в трусах выбежал во двор. Он бегал
под струями холодного утреннего дождя в поисках
куска рубероида, чтобы как-нибудь залатать крышу.
Когда ремонт был произведен и он вернулся до-
мой, она уже не спала. Лежала с открытыми глазами
и ждала его возвращения.
— Ты купаться бегал? — спросила она, разгляды-
вая его мокрые волосы.
— Дождь,— ответил он,— льет как следует. А ты
чего...
Он хотел сказать: «Ты чего валяешься»,— но осек-
ся и промолчал. Все переживания минувшей ночи
вдруг ударили горячей волной и выбили его из
седла.
— Я заделал крышу,— тихо сказал он.
Она не заметила перемены в его голосе. И спро-
сила:
— Надолго дождь?
«А ты сбегай и посмотри»,— должен был сказать
он, но вместо этого сказал совсем другое:
— Хочешь, я добегу до сопки и посмотрю, что там
в небе?
— Вместе сбегаем.— Она свесила ноги с коечки.
Дошла до порога — три шага ходьбы. Выглянула на-
ружу, вздохнула и босиком побежала в малинник к
будочке с бубновым тузом.
Крымские дожди недолговечны. Побарабанят,
прибьют пыль, напустят страха на отдыхающих и
отступят, расчистив путь солнцу. И тогда из санато-
риев, домов, избушек и сараюшек потянутся палом-
ники с надувными матрасами, ковриками, зонтами и
сумками.
Они решили напоследок уйти подальше вдоль бе-
рега, где пляжи кончаются и начинаются места ди-
кие: бухточки, гроты и нагромождения скал.
Прыгая с камня на камень, она шла впереди, а
он шагал за ней и все старался понять, что произо-
шло после этой ночи. Ему казалось, что сн впервые
видит свою подругу так близко, а до сих пор дер-
жался от нее вдалеке. Он заметил, что ее волосы
собраны в тугой строгий пучок и лишь отдельные
прядки, легкие и шелковистые, выбились из пучка
и спадают на шею. А шея у нее тонкая и длинная,
как у древней богини. Он увидел на ее обгоревших
плечах два розовых пятнышка, где сошла кожа.
Увидел, как от ходьбы трусы из ситчика слегка спол-
зали, обнажая не тронутую солнцем нежную полос-
ку тела. И ямочки под коленками тоже были не
тронуты солнцем. А каждый шаг, каждое ее движе-
ние— плавное и бесшумное.
Он делал все новые и новые открытия и радовал-
ся им. Он с презрением думал о себе: как всего это-
го не замечал раньше — ослеп, что ли? Мысли его
радостно метались, и непроходящее удивление бу-
доражило сознание. Неужели это она ходила по цеху
в синем замасленном халатике, а руки у нее были
черными от бронзовых втулок, которые она переби-
рала, перемеряла? Неужели это она выговаривала
ему: «Не приму я эти втулки! Напишу рапорт смен-
ному!»
Ему хотелось крикнуть: «Нет! Этого не было! Нет!»
Но он не крикнул, а что-то пробормотал. Она ог-
лянулась и посмотрела на него своими разными —
серым и коричневым — глазами и заметила, что он
покраснел.
— Что ты? — удивилась она.
— Ни-ничего,— ответил он.— Устала?
— Нет... Ты как себя чувствуешь? Не знобит? Ли-
цо у тебя красное.
— Это загар,— буркнул он,— пойдем, пойдем.
Он почему-то подумал о тете Марусе. Она воз-
никла в его воображении полная, улыбчивая, по-ути-
45

ному переваливающаяся при ходьбе с боку на бок.
Ее глаза весело поблескивали, а большие натружен-
ные руки были полны тепла. Ему всю жизнь не хва-
тало такой тети Маруси, которая может сварить
борщ, отутюжить брюки, поставить горчичники, с иск-
лючительной женской тщательностью собрать в ба-
ню и дать хорошего подзатыльника, когда заслу-
жишь.
Теперь его подруга, сама того не ведая, раздели-
ла с ним тетю Марусю. И, конечно, Валерку.
Валерка тоже был необходим ему. Он всегда дру-
жил с детдомовскими салажатами. Помогал им ма-
стерить самострелы, вытирал носы и брал под защи-
ту, когда кто-нибудь обижал их. С Валеркой он бы
поладил. Намастерил бы ему всяческих мальчише-
ских орудий, построил бы голубятню. Они завели
бы хороших голубей и вместе гоняли бы их, свистя
в четыре пальца. Он бы научил Валерку свистеть в
четыре пальца. А когда они бы шли в баню, он бы
тер Валерке спину и прочие малодоступные места.
И называл бы его Валерка по имени, без отчества,
и без «дяди». Какой он к черту дядя!
Так он шел за своей подругой и строил дерзкие
планы своей будущей жизни. И жизнь эта казалась
ему прекрасной, огромной, вместительной, как весь
мир. В центре же этого мира была она, идущая впе-
реди по тропке, с двумя розовыми пятнышками на
обгорелых плечах.
Она снова оглянулась, застала его врасплох, и ему
показалось, что ей известны его мысли и, поскольку
она не протестует, то, стало быть, согласна с ним.
Так они дошли до маленькой безлюдной бухточки,
где волны не разбивались с грохотом, а тихо буль-
кали в камнях. Здесь решено было искупаться.
Они спустились к воде и сели на плоский, нагре-
тый камень. Своим плечом он опасливо коснулся ее
плеча, и от этого прикосновения сердце застучало
чаще обычного.
«Неужели она не почувствовала перемен, которые
произошли после минувшей ночи? — думап он.—
Неужели не испытала странного превращения и я
для нее по-прежнему токарь из второго механиче-
ского, не более?» Ему стало обидно, и он хотел бы-
ло рассказать ей обо всем, но не решился.
— Пошли купаться? — Она соскочила с камня и за-
шагала к воде. И ее розовые пятки двумя яблоками
покатились с берега в море. Вода здесь была про-
зрачная и сразу по пояс. Девушка шла, плавно пово-
рачивая плечи то влево, то вправо, и разводила воду
руками, словно разгребала сено. Когда же она по-
плыла, он со скалы увидел ее в прозрачной воде. Ее
движения были неторопливы и плавны, как в неве-
сомости, и напоминали танец. Где это она научилась
танцевать в воде? А может быть, она всегда так пла-
вала и он просто не замечал этого?
— Чего ты стоишь? Давай, давай! — позвала она
и замахала рукой, но он не решался войти в воду,
чтобы не нарушить гармонию.
Недалеко от бухты возвышалась серая мергелевая
стена. Сверху вниз по диагонали ее рассекала тре-
щина, которая образовывала узенькую тропку, в кон-
це которой был уступ, и на нем рос куст с пунцовы-
ми цветами. Дикий шиповник или иное растение.
Она первая заметила куст и крикнула:
— Смотри, какие цветы!
— Я слазаю! — предложил он, но она замотала
головой:
— Я сама. Слышишь, я сама! Валерке отвезу.
Он не посмел ей перечить. Она подошла к стене
и стала подниматься, прижимая ладони к камню,
словно поддерживая его.
Она двигалась медленно, босой ногой нащупывая
узкую каменистую тропку, и два розовых яблочка
46
то соединялись, то снова расходились. Было тихо,
только в маленькой бухточке булькало море — кто-
то выливал из бутылки воду и никак не мог вылито.
Он стоял внизу, спиной к морю, и, задрав голову,
следил за ней. Сперва она казалась ему дикой ящер-
кой, которая ловко карабкается вверх по отвесной
скале, и его забавляло и радовало, что она, такая
вездесущая, забралась туда, куда ему ни за что не
забраться. Но постепенно им стала овладевать тре-
вога, и он хотел вернуть ее. Но побоялся спугнуть
криком. Куст был уже близко, Она сильнее прижа-
лась к скале и закрыла глаза, чтобы перевести дух.
Потом подняла веки, осторожно, словно и это едва
уловимое движение могпо нарушить равновесие, и
увидела над головой цветы, пламенеющие в лучах
солнца. Она вдохнула сладкий дурманящий запах
цветов и медленно потянулась к кусту. Рука не до-
ставала. Пришлось привстать на носочки. Она до-
тронулась до куста. И вдруг нога дрогнула и со-
скользнула с узкого выступа. Девушка почувствовала,
что теряет равновесие, и ухватилась рукой за куст,
но ветка обломилась.
— Сеня! — крикнула она отчаянно, как птица испу-
ганная или подстреленная.— Се-е-е...
— Галя! — отозвался он и сорвался с места, бро-
сился к ней, обдирая ноги об острые камни, падая
и задыхаясь, тупея от непомерной боли, которая
сверкнула в его сознании и тягуче разлилась по все-
му телу.— Галя!
Она не отозвалась.
Галя лежала на сухой, потрескавшейся земле,
поджав колени и раскинув руки. Тонкая шея как-то
неестественно надломилась, и голова откинулась
на плечо. В руке она сжимала веточку с красным
цветком. Для Валерки.
Сеня подбежал к ней. Упал на колени. Осторож-
но, боясь причинить боль, повернул ее на спину.
Прижался ухом к груди. Он напрягал слух, но море
мешало своим бульканьем. Он не слышал сердца,
но чувствовал, как от ее волос пахло травой и мо-
рем. И этот запах, живой и знакомый, вселял в не-
го надежду.
Он поднял Галю с земли и удивился, какая она
легонькая. Одной рукой он обнимал ее за плечи,
другой — держал под коленками и шел. Он не чув-
ствовал солнца. Не видел моря. Прекрасный и ра-
достный мир, который судьба даровала ему этой
ночью, исчез: «черная дыра вселенной» засосала
его — попотила, как поглощает все вокруг, даже
собственный свет.
Сеня не мог ни о чем думать. Беззвучные слезы
текли и текли, оставляя горячие следы на щеках.
И губы почему-то шептали слова песни старого ис-
топника Пархомова:
Канареечка жалобно поет...
Иногда он ненадолго ощущал реальность своего
бытия и думал, что теперь некому будет ругать его
за неточность. И как он будет жить без этого? Еще
он думал, что, когда вернется в Муром, перейдет
жить к тете Марусе и Валерке, если они его примут,
и будет помогать им, как помогала Галя.
В этот вечер, в шесть часов, к акации у почты, на
которой было приклеено объявление о продаже
красного пончо, пришла седая женщина с коричне-
вым лицом и две девочки, кучерявые и черные,
как негритянки. Но с пончо никто так и не пришел.
А может быть, и не должен был прийти — шутки
ради повесил объявление, написанное на оборотной
стороне телеграфного бланка.

Марк
Лисянский
И через три десятилетья
Мой друг, мой брат,
В прощальный час
Ты мне сказал:
«Нам вместе в путь бы!..»
Война разбрасывала судьбы,
Перетасовывала нас.
Война, не ведая предела,
Шла от села и до села,
Разъединяла как хотела,
Соединяла как могла.
Звучал, как эхо и как выстрел,
Неукоснительный приказ.
На верность и на бескорыстье
Война испытывала нас.
Огни гасил июньский вечер,
Вдали пылали города.
Ты мне сказал: «Да скорой встречи!..» —
А мы расстались навсегда.
И сразу след твой оборвался,
И не однажды — ты поверь! —
Под минный вой, под звуки вальса
Я думал: где же ты теперь!..
Уже отцов сменили дети,
Разобрались в добре и зле,
И через три десятилетья
Твой след сыскался на земле.
Тебя фашисты расстреляли
В том городке, где мы росли.
Из тех, кого мы растеряли,
Не всех мы снова обрели.
Но память расправляет плечи
И возвращает нам года.
Ты мне сказал: «До скорой встречи!..»—
А мы расстались навсегда.
Песня
Весна промчалась белым садом.
Приходит лето в наши сны.
А я стою с девчонкой рядом
В тот самый первый день войны.
Прощай, родимая сторонка,
Быть может, выйду из огня!..
Сентиментальная девчонка
Сквозь слезы смотрит на меня.
Война бросала в жар и холод,
В крутой огонь и горький дым.
А я был в эту пору молод,
Но не остался молодым.
Шли с фронта письма-похоронки,
Ложилась тень у милых глаз...
Сентиментальные девчонки
Умеют ждать и верить в нас.
Цвела сиреневая ветка
Четыре года у окна.
А для меня четыре века
Шла эта самая война.
Я вновь с тобой, моя сторонка.
Живым я вышел из огня.
Сентиментальная девчонка
Сквозь слезы смотрит на меня.
Я все преодолел: огонь и дым.
Последнее «прости» тому, кто дорог.
Желание казаться молодым,
Когда тебе уже давно за сорок.
Я все преодолел: нужду и лень,
Конец любви, едва пришло начало,
И сожаленье, что уходит день,
А сделано тобою очень мало.
Я все преодолел: тоску и зло,
Разлуку, и тревогу, и дорогу.
Когда в конце концов мне повезло:
Я встретился с тобою, слава богу!
Я все преодолел: метель и зной,
Обиду, одиночество, усталость,
И жизнь со мной и ты, мой друг, со мной,
Но только жаль, что в сердце
Боль осталась.
Петр
Вегин
Подражание Гераклиту
Сердца немигающий зрачок
отмечает времени теченье.
В этом больше счастья, чем мученья,—
понимать и видеть: все течет.
Зачерпните мельничной воды —
вам подскажет отраженье ваше:
дважды в одно Время не войти,
обретенье кроется в пропаже.
Хочется вернуться во вчера!
Не пытайтесь — это невозможно.
Женщина, которая была,
на себя сегодня не похожа.
Подражая Гераклиту, в нас

все течет. И как порой ни грустно
нам благословлять ушедший час,
главное — что не бывает пусто.
Колосок течет из борозды.
Ничего на свете нет порожнего.
Млечный Путь течет из бороды
спящего над речкою паромщика...
О
Что это за наваждение — так дальше
не может длиться:
ты надо мною стала летать,
словно ты — птица.
Или к тяжеловекому Вию пошла
в ученицы!
Я умоляю тебя опуститься на землю,
■ прошу тебя приземлиться.
Так не годится, я тебе говорю,
так не годится.
Ты не натурщица витебского живописца.
Что тебе стоит днем не летать надо мною,
а ночью не сниться!
Негде укрыться мне от тебя,
некуда скрыться.
Головы вверх задирает видавшая виды
столица:
над небоскребами женщина серебрится,
неуловимая для воздушной милиции!
Кто-то бубнит: это происки, мол,
заграницы.
Хватит, прошу тебя, так нам с тобой
не ужиться.
Нам распрощаться с тобою — как с небом
проститься.
О, не летай надо мною, прошу тебя,
не кружи над моей головою!
Это назначено мне
до конца моих дней
летать и летать над тобою...
Метаморфозы Баха
Бакалавр алтарных птах —
Иоганн-Себастьян Бах.
На органах — как на плотах,
Магелланом — во всех веках!
В душах властвует, как в погребках,—
Иоганн-Себастьян Вакх.
Нотной пашней прошел — двух
Сочетал его тяжкий лик:
Иоганн Сам Себе Плуг,
Иоганн Сам Себе Бык!
Зреет хлеб, но не зрит. Слеп
Иоганн-Себастьян Хлеб.
Но верней всего домский вздох —
Иоганн-Себастьян Бог!
Конец декабря
Ты по снежному городу простоволосая
шла
и глаза мои, словно собак,'за собою вела!
Но кончается все: сигареты, декабрь, игра,
и зрачки опустели, как собачья пуста
конура.
Как футляры без скрипок, на стенах
некстати висят
48
зеркала без твоих отражений. Декабрь.
Арбат.
За стеною Гамбринус живет — антикварный
сверчок:
скрипка въелась в плечо, из руки
прорастает смычок!
Я громаден и прям — будто выпрямленный
горбач!
Так сыграй что-нибудь на мотив моей
грусти, скрипач!
Переулочный снег... Переход... Каллиграммы
следов...
Пара-глаз по пятам за тобою —
вернее породистых псов.
Но ты входишь в метро, и они попадают
впросак,
потому что в метро не пускают собак...
30-е февраля
30-го февраля,
едва забрезжило,
ты позвонила и выдохнула в трубку:
«Я больше не могу без тебя...»
30-го февраля
пахнуло весной, и все птицеловы
открыли клетки и отпустили
на волю всех кенарей,
малиновок, щеглов...
30-го февраля
ни одна пуля
не оцарапала синевы,
все пули,мира спали
в своих смертоносных
ульях...
30-го февраля
ни одна женщина
не уронила слезы,
все самолеты благополучно
приземлялись,
и статистики не отмечали
каждые 50 секунд
автомобильную катастрофу...
30-е февраля, 30-е февраля...
Не вырывайте из календарей
этот листок!
30-е февраля...
Ничего, еще будет 30-е февраля,
и ты позвонишь...
Возраст
Шли лесом девушки-смуглянки,
а позади согбенный дед
с березовой вязанкой
своих восьмидесяти лет...
О
Мне подмосковные скворешни
над яблоневыми садами —
что купола ночной Флоренции
над белоногими богами.
Без них и небо пустотело,
а значит, скульптора резец
не плоше плотницкого дела.
И свищет времени скворец!
Когда меня объявят грешником,
во всем сознаюсь до конца,
скажу: оберегал скворечники,
подкармливал стихом скворца...

Николай ЛЕОНОВ
ПОВЕСТЬ
Глава двенадцатая
©тром Гуров, и следователь прокуратуры подводили итоги. Лева уже до-
ложил результаты вчерашней работы. Следователь слушал безучастно,
казалось, просто дремал. Лева уже привык к этому, знал: в любой мо-
мент может прозвучать самый каверзный вопрос, старался говорить коротко,
предельно точно, выводов не делать. Когда Лева замолчал, следователь под-
нял глаза, прикрыл ладонями лежавшее на столе уголовное дело.
— Я тебя давно просил, фактик мне отыщи. Маленький, но железный,
чтобы не отломался. А ты? — Следователь смотрел укоризненно, словно Лева
мог, но не хотел дать маленький железный фактик. Сидел напротив и прятал
в кармане этот фактик.
— Масса косвенных,— не очень уверенно сказал Лева.
— Перечисли, дружок.—Следователь навалился на стол, ждал, чем же
порадует его молодой инспектор уголовного розыска.
— Допросить официанта м доказать, что Крошин разговаривал с Логино-
вым в субботу вечером.
— Тебе не смешно?
— Я говорю, что есть, Николай Тимофеевич,— вспылил Лева.— И не пере-
бивайте меня, пожалуйста. Я сбиваюсь, фактов же у нас не прибавится.
— Извини, дружок. Я больше не буду...— Следователь прижал ладонь к
груди.— От расстройства все.
— Можно допросить парней с ипподрома. Они станут отказываться; если
их прижать, а вы, конечно, сумеете, думаю, они расколются. Они помогут
нам доказать, что Крошин живет не по средствам Мало, но все-таки больше,
чем ничего. Если допросить девушек, серьезно допросить, можно доказать,
что в день и час убийства Крошин в ложе отсутствовал.
Следователь поднял палец, довольно кивнул.
— В среду Кунин обнаружил в своей робе подкову. Данная идея у Кро-
шина появилась после вечера понедельника. Следовательно, Крошин положил
подкову во вторник. Можно найти или попытаться найти,— поправился Лева,—
человека, который видел Крошина во вторник у конюшни. Еще группа крови.
Я уже перепроверил в районной поликлинике, в истории болезни есть груп-
па действительно третья...
— Так много и так мало,— подвел итог следователь.— Будь Крошин ме-
нее опытен, хотя бы менее выдержан, я бы его в этом лабиринте запутал.
Другой человек заврался бы вконец и сознался. Крошин ничего не станет до-
казывать, он не будет оправдываться. Я тебе заранее могу сказать, что Кро-
шин признает и от чего откажется.— Следователь взял лист бумаги, разделил
его пополам, стал говорить и записывать: — Разговор с Логиновым в субботу,
безусловно, признает. От телохранителей откажется. Скажет, давал на водку —
и все. Жизнь Крошина не по средствам мы не докажем. Этот типчик, как
его?
Рисунки
И. УРМАНЧЕ.
Окончание. Начало см. №№ 10 и 11 за 1975 г.
«Юность» № 12'.

— Валёк,— подсказал Лева.
— Валёк,— повторил следователь,— предположим,
скажет, что Крошин в целом не выигрывает. А Кро-
шин ответит, что главные ставки он делает сам, и
никто обратного не докажет. Дальше. Стоит лишь
мне задать вопрос о том, где находился Крошин
в то воскресенье с семнадцати до девятнадцати ча-
сов, как он сообразит, в чем дело. Он ответит, что
выходил из ложи в ресторан, в какое точно время,
не помнит. Предположим, ты найдешь людей, ско-
рее, лишь одного человека, видевшего Крошина во
вторник у конюшни,— продолжал рассуждать сле-
дователь и делал соответствующую запись.— Он
данный факт отрицать не станет. Заявит, что как
любитель конного спорта действительно заходил на
конюшни полюбоваться на лошадей.
— Билеты тотализатора? — сказал Лева.— Они бы-
ли обнаружены на трупе, а приобретал их Крошин.
Ни Валёк, ни телохранители допроса не выдержат.
Как эти билеты попали на конюшню?
— Действительно, как? — Следователь посмотрел
на Леву с искренним удивлением.— Крошин скажет,
что бросил билеты, а они оказались около трупа.
Каким образом?
Лева выпрямился, тихо рассмеялся. Следователь
же, наоборот, вздохнул.
— Как я отвечу на этот вопрос в суде? Обвиня-
емый ничего доказывать не обязан. Сказал: бро-
сил; обратное не доказано — значит, действительно
бросил. Как я докажу, что это те билеты, что бы пи
куплены для Крошина? Сколько именно билетов для
него покупали?
— Группа крови на рукаве пиджака та же, что и
у Крошина? — спросил Лева, в общем, без всякой
надежды на успех.
— Подобные вопросы и задавать нельзя,— отве-
тил следователь, пожимая могучими плечами.— Кро-
шин не должен отвечать, почему у нас сходится
группа крови. Третья группа на пиджаке и третья
у него? Так ведь еще у миллионов людей та же
группа. И пиджак-то не его, а Кунина... Доволен,
дружок? — Следователь взял лист, на котором писал,
внимательно посмотрел на него.— Имеем,— после
паузы продолжал он,— Крошин разговаривал с Ло-
гиновым накануне убийства, отсутствовал в ложе во
время убийства, был на конюшне во вторник. Дан-
ные факты он сразу признает. Все остальное недо-
казуемо. С тем, что у нас есть, идти к прокурору,
тем более в суд, даже не смешно. Следовательно,
и начинать допросы сейчас преждевременно. Кро-
шин поймет, что мы на него вышли, и займет кру-
говую оборону, разобьет нас наголову.
— Что же еще можно предпринять, Николай
Тимофеевич? — спросил Лева. Он был обескуражен.
Проделал такую работу, раскопал столько новых
фактов, оказалось, что почти все они ничего не
стоят.
— Честно, Лев Иванович? — Следователь смял ли-
сток со своими записями, бросил в корзину.— Если
честно, то не знаю. Видно, настала пора. В голове —
словно в старом сарае: дырки, ветер, труха и ничего
дельного.
— Не может так быть. Не должно! — Лева начал
расхаживать по кабинету, как это обычно делал сле-
дователь.
— Не должно, дружок,— согласился следова-
тель.— Но, к сожалению, бывает.
Лева ушел из прокуратуры через час с лишним.
Все это время они строили различные версии, пред-
лагали порой очевидные глупости, говорили, что на-
зывается, в порядке бреда. Не найдя ничего суще-
ственного, они решили продолжить работу по пла-
ну, утвержденному ранее. Лева должен был вер-
нуться к работе с Наташей. Видеть эту девицу Леве
не хотелось. В три часа она явится в отделение ми-
лиции получать временную прописку, сейчас только
половина второго. Лева заглянул домой.
Здесь последние дни тоже все шло наперекосяк.
После встречи с Ниной отец решил, что Лева дол-
жен немедленно, лучше сегодня, жениться. Он так
и заявил о своем решении. Клава сказала: кончай,
будто кот, шастать по темным углам. Дождешься,
что я помру, кто твоему хулигану сопли вытирать
будет? Умные-то вы умные, ответил Лева, да на
минуточку забыли, что Нина — взрослый человек, да
и мне еще подумать следует. Нина в данном случае
не человек, а женщина, отрезал отец. Говори слова,
отбирай паспорт, дари цветы и веди в загс. Насту-
пай, не давай опомниться. Что ты стоящий мужик,
потом всю жизнь доказывать будешь. Лева рассчи-
тывал на поддержку мамы, зря рассчитывал. Она
слушала отца улыбаясь, видно, одолели ее воспо-
минания тридцатилетней давности. Возможно, тогда
рецепт отца и годился. Лева представил себе, как,
отобрав у Нины паспорт, он ведет ее в загс, и
поежился. Может по физиономии заехать, вполне
может. Этого он, естественно, родителям не ска-
зал.
Отец не за красивые глаза носил генеральские
погоны, воля и сила у него были. Он атаковал Ле-
ву ежедневно. Последний раз генерал заявил, что
Лева, безусловно, не достоин такой девушки, но ес-
ли он, тряпка, в конце концов решится, то они всей
семьей дотянут его до должного уровня. Мама мол-
чаливо его одобряла. Клава ворчала, что уже плохо
себя чувствует, и швыряла тарелки на стол с явным
презрением к нерешительности «парня». Лева ока-
зался один. Ему все время хотелось увидеть Нину,
мысли о ней мешали сосредоточиться, работа же
требовала крайнего напряжения. Он нервничал,
злился, а куда пойдешь, кому пожалуешься? Вчера
звонили из журнала, интересовались, как продвига-
ется очерк...
Воспользовавшись передышкой, он зашел домой
перекусить. Дома никого не было, даже Клавы. Ле-
ва забрался в холодильник, оторвал у вареной ку-
рицы ногу, взял помидор и устроился на кухне. Он
с удовольствием выпил бы кофе, да варить лень.
Преисполненный жалости к себе, он прошел по пу-
стой квартире, в своей комнате прилег на тахту.
Когда Лева проснулся, было две минуты четвертого.
На его счастье, у дома он сразу поймал такси и
через пять минут уже прогуливался недалеко от
отделения милиции.
Наташа растерянно сложила документы, сунула их
в сумочку, вышла из душного, пахнущего масляной
краской и свежевымытым полом помещения. Что
теперь делать? Она вновь раскрыла сумочку, нача-
ла искать двухкопеечную монету. А чем поможет
Александр? Почему она поверила в его всесильность?
Пожилой капитан в отделении милиции, видимо,
плевать хотел на звонки «ответственных товарищей»
и их просьбы. Капитан посмотрел ее документы. Да,
ему звонили, но он, к сожалению, ничего не может
сделать. Гражданка Лихарева больше года нигде не
прописана и не работает, является, как пояснил ка-
питан, лицом без определенного места жительства
и занятий. Он был вежливо сух, этот пожилой капи-
тан. На него не произвели никакого впечатления ни
самая скромная Наташина блузка, ни полное отсут-
ствие косметики, ни застенчиво потупленный взгляд.
«Можете обжаловать мое решение,— сказал капи-
тан,— в паспортный стол городского управления. А
50

пока я вынужден взять у вас подписку о выезде из
города в семьдесят два часа».
Наташа, уронив слезу, расписалась на какой-то
бумаге. Капитан пояснил, что если гражданка Лиха-
рева через трое суток будет находиться в черте го-
рода, у нее возьмут подписку о выезде в двадцать
четыре часа. Нарушение последнего срока влечет
за собой наказание до двух лет лишения свободы.
Капитан назвал и соответствующ/ю статью Уголов-
ного кодекса. Наташа запомнила лишь цифры: семь-
десят два часа, двадцать четыре часа и два года.
Они мелькали у нее в голове, когда девушка вышла
из отделения милиции. Срочно собрать вещи—и до-
мой. А университет? Что ее ждет дома? «Александр
придумает, он все может...» Здесь ничего он не мо-
жет. Милиция не ипподром и не ресторан.
Лева шел впереди девушки. Она шла медленно,
он еще медленнее.
— Лева! — Наташа догнала его, схватила за ру-
ку.— Какое счастье! Вас мне бог послал!
Лева знал, кто его послал.
— Наташа? — он взглянул на часы.— По расписа-
нию у вас вторая ванна.
— Не надо,— Наташа всхлипнула.— У меня
несчастье, вы должны мне помочь.
— Я? Вам? Должен? — Лева произнес все слова
раздельно.
— Левушка! Милый! Пойдемте куда-нибудь, я вам
все объясню.
— Да мне на работу надо!—возмутился Лева.—
Простите, Наташа, но я ванну даже не каждый день
принимаю. Душ только,— он развел руками,—знае-
те, времени не хватает.
— Злой, злой! — Наташа топнула ногой.
Они стояли посреди тротуара, прохожие уже обра-
щали на них внимание. Рядом остановилась черная
«Волга». Генерал-лейтенант Гуров приоткрыл дверцу
и спросил:
— Молодые люди, может, вас подвезти?
Наташа, увидев генеральские погоны, опешила.
Лева быстро подошел к машине.
— Я на работе, отец.
— У тебя это называется работой?—Генерал от-
странил сына, взглянул на девушку.
— Верно, отец.— Лева подвинулся, загородил со-
бой Наташу, нагнувшись, обратился к водителю, ко-
торого знал уже много лет и часто сражался с ним
в шахматы.— Здесь остановка запрещена, товарищ
водитель. Проезжайте, иначе я у вас отберу права.
Генерал захлопнул дверцу, машина рванула с ме-
ста.
— Начальство»—спросила Наташа.
— Отец,— ответил Лева.
Наташа посмотрела вдоль улицы, но машина уже
скрылась за поворотом. «Боже мой, боже мой,— де-
вушка одернула ситцевую блузку.— Папа-генерал,
черная «Волга», сам молодой, красивый. А я? Какой-
то Сан Саныч, бега, живу на нелегальном положе-
нии. Через трое суток вообще надо уезжать в Там-
бов».
Мысли и переживания девушки настолько явно
отразились на ее лице, что Лева отвернулся. Черт
за язык дернул, сказал бы, что начальство.
Они сели под тентом открытого кафе. Лева взял
две порции мороженого и спросил.
— Так что же у вас произошло?
— Вам не понять.—Наташа отвернулась.
— Точно,— быстро согласился Лева.— Слопаю мо-
роженое и бегом на работу.— Лева разозлился.
«Настасья Филипповна из местных». Очень ему по-
нравилось это выражение.
Наташа растерянно смотрела, как Лева быстро
приканчивал свою порцию.
— Эгоист,— наконец сказала она.
— Кто теперь не эгоист? — философски спросил
Лева.
— Мне не разрешили прописку, приказали уехать
домой,— сказала Наташа так, словно сообщила о
заключении врачей, установивших, что у нее неизле-
чимая болезнь.
— Пустяки.—Лева отодвинул пустую вазочку и
вновь демонстративно взглянул на часы.— Алек-
сандр Александрович устроит. Да и потом,—ведь до-
мой, а не на Камчатку?
— Да что вы понимаете? — возмутилась Наташа
Лева увидел, что она уже отчаялась задержать его
и поплакаться, понял, что перегибает палку, и миро-
любиво сказал:
— Знаете, я сейчас позвоню начальству, если
возможно, задержусь. Мы спокойно поговорим.
Мне не нравится ваш пессимизм.
— Пожалуйста. Ну, пожалуйста.— Наташа воспря-
нула духом.— Я вас очень, очень прошу.
— Попробую.— Лева взял для нее еще порцию
мороженого, а сам направился к автомату.
Он действительно позвонил Турилину, доложил,
что встреча состоялась и проходит в теплой и дру-
жественной обстановке. Потом вернулся, сообщил,
что начальство, оказывается, уехало, он, Лева, сво-
боден. Наташа чуть было не захлопала в ладоши,
вовремя вспомнила о своем бедственном положе-
нии и опрокинула на Леву поток жалоб.
Она все смешала в одну кучу. И одиночество, и
эгоизм Крошина, и черствость милиции. Возвращать-
ся к родителям сейчас совершенно невозможно.
Если только ей дадут возможность, она обязательно
поступит в университет. Иначе еэ молодая жизнь
кончилась. Помочь же сейчас ей может только Лева,
который и не подозревает, как она, Наташа, к нему
относится...
— А почему бы вам не выйти за Крошина? —
спросил Лева.— Все проблемы были бы решены.
— Мне? За него?—Наташа широко раскрыла гла-
за.— За кого вы меня принимаете?
— Почему нет? — удивился Лева.— Солидный че-
ловек, инженер. Простите за меркантильные сообра-
жения,— он приложил руку к груди,— машина, квар-
тира тоже имеют значение.
— Да вы знаете, кто он такой? — Наташа смотрела
чуть презрительно.
— Обаятельный, умный человек. Вас любит,—
как можно искреннее ответил Лева.
— Эх вы, сыщик! — Наташа всплеснула руками.—
Крошин — жестокий эгоист. Я, возможно, не умна,
но женщину не обманешь. Он трус, почему-то
страшно боится вас.
— Меня? — Лева неумело рассмеялся.— Пере-
станьте разыгрывать.
— Боится и ненавидит,— доверчиво сообщила
Наташа.— Он говорит, что вы тупица и безмозглый
идиот.
Вот он какой бывает, Крошин Александр Алек-
сандрович! Откровенничает с глупой девчонкой? Не
выдерживают нервы? Хоть кому-нибудь да высказать-
ся? Что же она еще знает?
— Для него ничего святого нет. Ничего,— про-
должала изливаться Наташа.— Вы считаете, он си-
рота?
Лева вспомнил: отец Крошина убит во время вой-
ны, мать умерла в шестьдесят четвертом.
— Откуда мне знать? — ответил Лева.— Да и ка-
кое это имеет значение?
— Уж не знаю. Только он везде пиш", что мать
умерла, а она жива-живехонька. Вот живую мать
похоронил.
51

Лева очень хотел спросить: если вы так знаете
человека и такого скверного о нем мнения, зачем
же вы с ним живете? Лева не спросил. Он думал.
Наташа начала сплетничать об Анне. Оказывается,
Крошин познакомился сначала с Аней, только за-
тем— с Наташей. Якобы он помог поступить Анне
в университет. Так вот в чем секрет его влияния
на девушку... Анна благодарна Крошину или боится
его?
Лева вернулся в прокуратуру и устроился в каби-
нете следователя в уголке. Николай Тимофеевич
писал обвинительное заключение по другому делу.
Лева сидел тихонько, не мешал. Наташе он обещал
помочь и, торопливо попрощавшись, ушел. Необхо-
димо побыть одному, поразмыслить, разложить по-
лученную информацию по полочкам. Злой, жесто-
кий, эгоист — вроде ничего нового не сообщила
девушка, однако... Если Наташа все это чувствует,
если Крошен в одиночку напивается и позволяет
себе срываться, значит, не так уж силен и споко-
ен. Наташа не сумела ответить на вопрос, почему
она решила, что Крошин боится инспектора Гуроза.
Ответить не сумела, но говорила об этом уверенно.
Придумать такое она не могла: фантазии не хватит.
Боится. Чего ему бояться? Доказательств против не-
го нет, он это отлично знает.
Обвинительное заключение следователь уже за-
кончил. Отложив дело в сторону, он взял чистый
лист бумаги, попытался набросать план работы по
делу Крошина. Мальчик сидит в углу, о чем-то ду-
мает. Интересно, о чем: как работать дальше? А как?
Где взять доказательства? Их нет. Всем своим огром-
ным опытом старший следователь прокуратуры пред-
видел подобный финал. Изначально предвидел. Что-
то в данном деле его настораживало с самого нача-
ла. Как найти прямые улики? Билеты тотализатора и
подкова здесь, в сейфе. Их принадлежность Кроши-
ну доказать невозможно. Пальцевых отпечатков ли-
бо иных следов, оставленных преступником на месте
происшествия, обнаружить не удалось. Остается толь-
ко свидетель преступления. Его нет и быть не мо-
жет. Если бы такой свидетель существовал, его бы
обнаружили давно. Вывод? Доказательств не хватает
и новых не добыть. Дело ляжет на полку? Оно будет
лежать там, пока Крошина не поймают на новом
преступлении.
Следователь сидел, опустив седую, тяжелую го-
лову. Он обязан поставить задачу перед инспекто-
ром уголовного розыска. Какое же реальное зада-
ние ему придумать? Нельзя гонять человека просто
так, для очистки совести. Уголовный розыск со сво-
ей задачей справился, преступник обнаружен. А сн,
старший следователь прокуратуры Николай Тимо-
феевич Зайцев, не может ничего сделать. Стар, стар,
сил нет, фантазии нет. Надо честно сказать мальчи-
ку, что он больше не нужен, нечего гонять парнишку
зря, как в сказке: пойди туда, не знаю куда, прине-
си то, не знаю что.
— Знаешь, дружок, топай ты к своему Констан-
тину Константиновичу, работай, дел у вас наверняка
хватает. Я ему позвоню, скажу, что ты молодец,
работу провел отлично.
Лева 'не расслышал слов, понял лишь — к нему
обращаются. Он легко вскочил и, слегка приплясы-
вая, прошелся по кабинету.
— Идея есть!—Лева вскинул руки, как это делают
артисты цирка после исполнения сложного номе-
ра.— Но идея в наш век — ничто. Тспьчо воплощен-
ная в материале, десятки раз выведенная,' доведен-
ная до логического завершения, идея становится
52
реальностью, фактом, открытием...-г-Лева зарази-
тельно рассмеялся.— Я демагог? Нет! При всем ка-
жущемся спокойствии, выдержке и уме Крошин —
незоастеник и трус. .. .1
Следователь поднял могучую руку и махнул ею
так, словно скомапндозал: вперед! Лева понял.
— Не надо! — начал он.— Не надо искать несу-
ществующих доказательств. Необходимо перевер-
нуть всю историю наоборот. Крошин не знает, что
у нас есть и чего нет. Следует идти не от фактов
и доказательств, а от психологии л-ичности преступи
■ника. Заставить Крошина дать нам недостающие до-
казательства. ......
Следователь выхватил из папки чистый лист бума-
ги и писал. Лева фантазировал, строил неимоверные
версии, придумывал сверхсложные, неосуществимые
комбинации. Следователь выбирал из бурного пото-
ка фантазии реальный факт либо ситуацию и запи-
сывал, вновь перепроверял, выстраивал план атаки,
как полководец. Легкая кавалерия, тяжелая, запас-
ные полки, артиллерия. Легкая атака, планомерное
наступление в центре, обходные маневры на флан-
гах. Наконец, он закончил, облизнул потрескавшиеся
губы.
Лева уже поставил перед ним стакан, наполнен-
ный до краев. Следователь выпил и медленно, скуч-
ным голосом прочитал свои записи.
— Го-то-ов! — громко произнес Лева.— Испекся
гражданин Крошин.
— Посмотрим,— осторожно ответил следователь,
но довольной улыбки не сдержал.— Иди отдыхай.
Завтра начнем.
Глава тринадцатая
®о вторник на ипподроме выходной. Крошин,
взяв «а работе отгул, неторопливо шел
мимо длинных, похожих на побеленные ма-
занки конюшен. Две недели назад он так же про-
ходил здесь, тогда его карман оттягивала подкова.
Она перекочевала в карман рабочего комбинезона
Куница. Крошин почти убежден, что никто в тот
день его не видел. Однако в таких делах на «почти»
надеяться не следует, и Крошин в прошлый вторник
тоже гулял здесь, гуляет он и сегодня. Если следо-
ватель окажется настолько умен и заподозрит не-
ладное, а затем выяснит, что Александр Александ-
рович Крошин на второй день после убийства Ло-
гинова гулял у конюшен, этот факт следователю не
поможет. Крошин гуляет здесь каждый вторни<к, та-
кая уж у него привычка. Еще два вторника погуляю,
и можно кончать этот цирк. Великолепно зее полу-
чилось. Кунин подвернулся кстати. Интересно, сколь-
ко дураку припаяют? Хорошо, что никто ни о чем
не догадывается, с другой стороны — обидно. Что
толку быть королем, если, кроме тебя самого, никто
не знает об этом?
Крошин оперся о жерди загона спиной и с хру-
стом потянулся.
Огибая конюшню, он пошел по узкой тропинке
и тут столкнулся с конюхом Николаем. Крошин гор-
дился своей выдержкой. Никто бы ничего не за-
метил, но сердце у него на секунду остановилось,
руки похолодели, а по виску юркнула капелька
пота.
— Сан Саныч! — Кунин сиял веснушками, расто-
пырив руки, хотел обнять Крошина, вовремя спох-
ватился, остановился рядом, приплясызая от зостор-
га и нетерпения рассказать о счастливом освобож-
дении.

Крошин руки не подал: чувствовал, какая она у
него холодная и влажная.
— Привет, Николай,— он лишь кивнул,— рад ви-
деть тебя в здравии и на свободе. Выскочил на
волю и не заходишь.
— Так ведь утром только,— соврал Кунин.
Никто не просил его скрывать, что освободили
в пятницу. Кунин соврал из чувства самосохранения,
иначе придется объяснять, почему не зашел раньше.
Крошин хотел сказать, мол, загляни вечерком к
Нате, обмоем твое освобождение. Там за рюмкой
коньяка можно будет все выведать как следует.
Но терпения не хватило, и он спросил:
— Освободили под подписку о невыезде?
— Вчистую!—ликующе ответил Кунин.
— Ты же сам мне гозорил...
— Говорил, говорил, заговаривался,— пропел Ку-
нин.— Приснилось спьяна.
Крошин не выдержал, выяснив, что Кунин свобо-
ден, вывел его с территории ипподрома, усадил в
«Волгу» и привез к Наташе. Девушки дома не ока-
залось. Быстро разлив по стаканам купленный по
дороге коньяк, Крошин ласково обнял Кунина и
сказал:
— Рассказывай, бедолага.
Следователь долго читал Кунину лекцию о вреде
пьянства, мол, галлюцинации, вызванные алкоголем,
уже чуть не привели его в тюрьму, но обязательно
приведут, если он не прекратит выпивать. Следова-
тель написал бумагу в дирекцию ипподрома. Кунина,
безусловно, ждут неприятности. После этого следо-
ватель сказал что-то вроде: убирайся с глаз моих до-
лой. Кунин начал благодарить, следователь прервал
его, заявив, что никакой его заслуги в освобожде-
нии Кунина нет, он должен целиком и полностью
благодарить науку. Именно она установила, что
группа крови на рукаве пиджака не созпадае? ни
с группой крози Логиноза, ни самого Кунина. Глав-
ное же, отпечатки пальцев Кунина не совпадают с
отпечатками пальцез убийцы, которые тот остазил
на двери денника.
Все это, захлебываясь от восторга, и рассказал
Кунин Крошину.
— Какие отпечатки? — не удержался от вопроса
Крошин.
— Пальцевые,—Кунин поднес к глазам свою пя-
терню.— Сн мне фотографию показал: два пальца и
ладонь. Та сволочь, что Логинова порешила, кроза-
вой рукой оперлась о дверь. Криминалисты,—Кунин
с гордостью произнес красивое слово,— сфотогра-
фировали. А моя лапа не подошла.— Он уже слегка
захмелел и мужественно отодвинул стакан.— Сча-
стье-то какое, понял?
Крошин понял. Он вспомнил: рука у него была
действительно в крови. Идея испачкать кровью ко-
пыта жеребца пришла в последний момент, когда
Логинов уже лежал. Крошин это сделал просто ла-
донью. Не мог он схватиться рукой за дверь. Не
помнил такого...
Пришла Наташа, увидев конюха, охнула, начала
расспрашивать.
— Где шатаешься? — спросил Крошин.
— По милициям,— ответила Наташа и, не обращая
внимания на присутствие мужчин, стала раздевать-
ся.— Жара, сил нет,— и ушла в ванную.
Крошин встал в дверях, смотрел, как она моется,
и ласково спросил:
— Ната, ты когда последний раз Гурова видела?
Наташа знала, ей не обмануть Крошина — рано
или поздно он поймает ее на лжи. Так бывало уже
не раз.
— Вчера, на улице зстсетила. Его папаша-то, ока-
зывается, генерал. Черная «Волга», шофер. Класс.
— О чем он тебя расспрашивал?
— Он? Я его сама остановила, еле уговорила при-
сесть. В кафе, на Красноармейской. Знаешь? У него
на работе какой-то пожар...—Наташа говорила бы-
стро, не давала Крошину задать очередной воп-
рос.— Я его просила помочь с пропиской.
— Обещал?
— Все вы обещаете.— Наташа направила на Кро-
шина гибкий шланг душа и закрыла дзерь.
Крошин, чертыхаясь, отошел. Кунин заторопился.
— Минуту, парень,— задержал его уже в дверях
Крошин.— Я тебе ничего не должен?
— Вы мне? — конюх простодушно удивился.— Я
вам должен.
— Вот именно. Когда отдашь?
Веснушки на лице Кунина поблекли, он ссутулился
и не отвечал.
— Ладно,— смилостивился Крошин,— договоримся.
Я же человек, понимаю. Завтра после бегов зайди
сюда.
— Хорошо. Обязательно. Спасибо,— подряд вы-
палил Кунин и бросился вниз по лестнице.
— Кофе свари,— сказал Крошин вышедшей из
ванной Наташе.
— Свари сам,— ответила девушка.
Она еще не успела договорить, как Крошин за-
лепил ей пощечину. Наташа чуть не упала. Крошин
ровным голосом, словно ничего не произошло, ска-
зал:
— Ната, я тебя прошу, свари кофе, пожалуйста.
Себе тоже,— и, не глядя на дезушку, он прошел в
комнату, опустился в кресло, закурил. Приятная дев-
ка, только дура фантастическая. Но ведь именно по
этому признаку он выбрал Наташу, а не Анну. И та
никуда не денется... Нашел время о девках думать.
Наташа, уже припудренная и подкрашенная, вка-
тила столик с туркой, чашками и бутылкой фран-
цузского коньяка. Крошин благодарно кивнул, по-
целовал девушке руку, налил кофе и коньяк.
— Так что же у тебя с пропиской?
— Поможет Лева...—Наташа села в кресло, под-
жала босые ноги,— будет прописка, а не поможет —
нет.
— Так позвони ему, поторопи. Пригласи сюда.
— Пригласить?—Наташа усмехнулась.— При тебе
или без тебя пригласить?
Крошину было наплевать на нее, но одному оста-
ваться не хотелось. Тем более сейчас. Что ни что,
а теплое и живое рядом. Он не терпел одиночества,
особенно вечерами.
— Извини, сгоряча я,— сказал он.
Наташа не ответила, ее молчание разозлило Кро-
шима. Обычно существовал такой тариф: пощечи-
на— туфли или французские духи, две — костюм
либо очередные сапоги. Сегодня она ничего не по-
просила, отвернулась, и все. Борьба за эмансипацию.
«Ну, устрою я тебе!»— подумал Крошин и ска-
зал:
— Позвони Леве, он парень симпатичный, душев-
ный.
— Откуда ты такие слоза знаешь?
Наташа ь:е двинулась с места. Крошин принес из
прихожей телефон, набрал служебный номер Гурова.
Никто не подходил. Крошин позвонил следователю
прокуратуры. Снова не отвечают. Тогда через спра-
вочное бюро он узнал номер домашнего телефоне-
записав на бумажке, положил перед Наташей.
— Звони,
— И что сказать? — равнодушно поинтересозалге^-
Наташа.
53

— О прописке говори, о чем же еще? — Кро-
шин взял себя в руки, вновь говорил спокойно.
«Если даже они выходят на меня, им не взять, не
взять меня. Нет у них пальцевых отпечатков. Нет.
Блеф вое, на испуг хотят взять. Вещественных до-
казательств нет, свидетелей нет, пальцы я оставить
не мог, никак не мог. Вот с пиджаком щромашка
вышла. Зря руку разрезал, не подумал, что группы
разные могут быть и что проверять станут. Но все
равно ничего они не докажут. Пиджак-то Кунина.
И вообще это теория для дураков: мол, преступник
всегда оставляет следы. Умный не оставляет. В Мо-
скве они стукнулись и здесь ушибутся. Почему я ре-
шил, что они на меня выходят? Скорее всего они в
потемках тыркаются. Лева неглупый, но очень моло-
дой и наивный. Через него можно все разузнать».
— Почему Леза должен мне помогать? — спроси-
ла Наташа, набирая номер.
— Почему люди помогают друг другу?
— Из корысти,— ответила Наташа.— Ты всегда го-
воришь, что просто так даже воробьи не чирикают.
— Случается, что они помогают друг другу про-
сто так.— Крошин и не заметил, как сказал о лю-
дях «они», тем самым противопоставив себя всем
остальным.
Наташа снова стала набирать номер.
Если он сейчас, в девять вечера, заявится сюда,
значит, они на меня вышли, рассуждал Крошин. Мо-
лодой милиционер не удержится, прибежит узнать,
как я отреагировал на Кунина.
— Добрый вечер,— сказала Наташа.— Можно по-
просить Леву? Наташа...—Она прикрыла трубку ла-
донью.— «Кто его спрашивает?» Видал?
— Не кокетничай, не кривляйся, говори по-дело-
вому, но настойчиво,— быстро говорил Крошин.
— Лева? Добрый вечер, извините, что поздно. От-
дыхаете? Счастливый, а я нервничаю.— Наташа же-
манно хихикнула, Крошин положил ей на плечо ру-
ку.— А я так на вас рассчитывала. Леза, милый, не
оставьте в беде.—Она стряхнула руку Крошина, от-
странилась.— Я понимаю, у вас работа. Сегодня? А
я рассчитывала, вы заглянете. Хоть на минуто жу.
Николая освободили? Не может быть. Не он? — Она
54
умело изобразила удивление.— А кто? Какой вы
секретный, просто ужас. С Александром поруга-
лась, он отправился к себе. Приезжайте, Лева, я
угощу вас крепким-крепким кофе, и вы от меня
отправитесь на работу.— Наташа уговаривала Леву
искренне, он почувствовал это.— Лева, ну что вам
стоит? — Наташа посмотрела на Крошина и развела
руками.
— Зазтра,— подсказал он.
— Хорошо, тогда завтра. Позвоните хотя бы.—На-
таша выслушала ответ и положила трубку.— Сказал,
прописку сейчас обещать не могу, но попрошу на-
чальника отделения.
— И то хорошо,— думая о своем, ответил Кро-
шин. Возможно, этот Лева не так прост? Однако у
него блестящий повод прийти сюда. Он отказывает-
ся. Почему? Я его не интересую или он так умен и
осторожен?
— Он ночью работает?—спросил Крошин.
— Говорит.— Наташа пожала плечами.
— Как он выразился: дежурство или работа?
— Сказал: м'не через час на работу,— раздра-
женно ответила Наташа.
Лева вернулся в комнату и сел на тахту. Нина си-
дела у стола и читала. Уже долгое время они за-
нимали такие позиции и молчали.
Утром следователь заявил:
— Сегодня пусть Крошин нервничает и думает, а
мы будем отдыхать. Я приказываю отдыхать, ника-
ких мыслей о работе. В этом наша сила, мы можем
себе позволить расслабиться, преступник — нет.
Сказать все можно.
Лева зашел за' Ниной на конюшню, упросил за-
кончить чуть пораньше и привел домой. Нина была
рада и настойчивости, которую проявил Лева, и при-
глашению. Она жила одна и не любила свою холод-
ную, неуютную комнату, старалась как можно
больше времени проводить на работе. Практически
дома Нина лишь ночевала.
Ей очень нравился дом Гуровых. Все нравилось.
И отец, неумело изображавший простака, и изящ-
ная, все понимающая мать Левы, и Клава, которой
хотелось быть грозой дома, в чем ей все стара-
тельно помогали.
Сегодня их встретили радушно, но без суеты. Кор-
мили на кухне. Клава ворчала, что парень не поз-
вонил. Александра Максимовна зашла на несколько
минут, поздоровалась, сына потрепала по щеке. Хо-
рошо, что мама Левы не извинилась, просто сказа-
ла: много работы. Генерал в обкоме и будет позд-
но. От обыденной простоты, даже рассеянности, с
какой держалась хозяйка, от ворчливости Клавы
Нине стало легко и радостно. Приятно, когда в до-
ме никто из-за тебя не меняет своих планов, не го-
ворит излишне вежливых слов.
В комнате Левы Нина оказалась впервые. Де-
вушка с любопытством оглядывалась. Лева обнял ее,
поцеловал, стоял рядом, молчал.
— Поместимся здесь? — спросил он.
Нина не ответила. Она была влюблена, ей все
время хотелось видеть Леву, чувствовать на себе
его восторженный и в то же время вопросительный
взгляд. Ей нравились и его внешность, и стесни-
тельность, порой переходящая в резкость, и умение
краснеть. Но, боже мой, он же совсем мальчик!
Нине нужен человек, за которого иногда можно
спрятаться. Скорее всего она никогда и не восполь-
зуется этим, однако важно знать, что можно, что
есть, где укрыться. Лева же сам нуждается в под-
держке, сам черпает силы на стороне. Он лишь ду-
мает, что самостоятелен, на самом деле — мальчик.

— Я люблю тебя.— Лева вновь поцеловал ее, ото-
шел и присел на тахту.
Нина растерянно оглянулась, она стояла одна по-
середине незнакомой комнаты. Девушка не раз слы-
шала эти слова, они вызывали и радость, и гнев,
и возмущение. Впервые Нина растерялась, она се-
ла в кресло, взяла какую-то книгу, открыла наугад.
Нина молчала, чем дольше, тем напряженнее ста-
новилась ситуация. Надо было пошутить, хоть что-то
ответить. Нина злилась на свою растерянность, на
неловкость Левы—тоже мужчина, сказал и сел. Он
от стеснительности отошел, испугался собственных
слов. Хорошо. Если объясняешься в любви, набе-
рись мужества хоть на несколько минут.
Леву позвали к телефону. Нина за время его
отсутствия приготовила веселую фразу, решила раз-
рядить атмосферу. Но он вернулся, на нее даже не
взглянул, вновь сел, уставился в окно. Нина рассер-
дилась серьезно, хотела встать и уйти.
Лева сидел, его единственным желанием было не
двигаться и не думать. Нина рядом и далеко, Кро-
шин далеко и рядом. В обеих ситуациях необходимо
принять решение, проявить волю. Почему все сра-
зу? По очереди он как-нибудь спразился бы. Кро-
шин и Нина, их нельзя соединить, они из разных
миров. Разъединить их тоже нелъзя: они столкнулись
во времени, оба ждут от него, Левы Гурова, дейст-
вий. А ему хочется сидеть, не двигаться, главное, не
думать. В одной голове все не удержать, в одном
сердце тоже. Нужна передышка, хотя бы на несколь-
ко дней.
На следующий день, в среду, Крошин, как обычно,
около восе.мнадцати часов, в сопровождении Наташи
вошел в ложу ипподрома. Контролерше у входа он
дал три рубля, и старушжа понимающе и благодар-
но кивнула. «Ребята» у ложи на месте, стулья на ме-
сте, подскочил Валёк, протянул подобострастно се-
годняшнюю программку. Крошин подал Наташе
стул, сел сам, неторопливо повернулся, взглянул на
соседей, учтиво ответил на призетствия. По радио
объявили изменения в программе. Он сделал соот-
ветствующие пометки. Все, как всегда. Почему же
нет обычного покоя, радости от сознания своей
власти и значимости? Он повернулся к Наташе,
спросил, не надо ли чего. Девушка покачала голо-
вой. Тогда он задумался: чего он сам хочет? Же-
стом подозвал одного из «телохранителей», попро-
сил бутерброд с икрой, сто пятьдесят коньяку и
плитку шоколада, сунул парню в нагрудный карман
деньги.
Парень принес из ресторана заказ. Крошин веж-
ливо поблагодарил, шоколад положил Наташе на
колени, сделал глоток коньяку, откусил от бутербро-
да, поставил тарелку на свободный стул и отвернул-
ся. Начался заезд. Крошин не играл, Валёк уныло
стоял по другую сторону барьера, думая лишь о
том, как бы опохмелиться. С каждой ставки он
получал рубль, а то и два. Сам не играл. Валёк за-
вороженно смотрел на стакан с коньяком.
Крошин вновь оглянулся. Где же этот чертов ми-
лиционер? Худосочный глазастый дурачок, где он?
Крошин взглянул на Валька и указал на коньяк. Му-
жичонка нерешительно протянул руку, Крошин кив-
нул. Валёк судорожно выпил, сунул в рот остатки
бутерброда, посмотрел на Крошина преданно, во-
сторженно, полными слез глазами. Крошин улыбнул-
ся. Скотина, животное, подумал он, тоже ласку лю-
бит.
Ночь Крошин почти не спал, забывался на не-
сколько минут и вновь просыпался. Есть пальцевые
отпечатки или нет? Не должно, блефует старый бе-
гёллот, не мог он, Крошин, схватиться за дверь. Од-
нако он хорошо помнит, что, когда испачкал копыто
жеребца кровью, рысак захрапел и пошел боком.
Крош.ин отпрянул к двери денника и выглянул в ко-
ридор. Неужели в тот момент он и оперся на дверь?
Рука точно была в крови, потом он пошел и вымыл
ее. Неужели оперся?
Крошин много раз слышал, что якобы преступник
всегда оставляет следы. Их оставляют недораззитые
кретины, ненормальные, считал он, талантливые лю-
ди глупостей не делают. Ночью он лежал на широ-
кой тахте рядом с мирно посапывающей Наташей
и думал, думал. Сейчас, увидев лошадей, Крошин
вновь вспомнил Логинова. Вспомнил то воскресенье,
заезд, как поднялся из этой ложи и решил: убью!
.Или я не Александр Крошин, или я убью его!
Он не собирался убивать на конюшне, шел туда,
чтобы толъко увидеть Логинова, выслушать его объ-
яснения. Предъявить билеты и потребовать деньги
за проигрыш. Может, старик очухается, иззинится?
По дороге Крошин поостыл, об убийстве уже и не
думал, чуть было не повернул обратно. «Не полу-
чилось, и черт с ним,— решил он и замедлил шаг.—
Как-нибудь посчитаемся». Неожиданно он вспомнил,
что Логинов знает его, Крошина, давно, хуже того —
наездник знает мать, знает, что она жива.
Во время разговора в ресторане Логинов вдруг
спросил: «Чего Питер покинул?»
Крошин удивился неожиданному вопросу Логино-
ва, но потом в памяти всплыло: в доме, где Кро-
шен родился, живет племянница наездника. Логинов
жил после войны в Ленинграде, заходил к племян-
нице и знал Крошина еще пацаном. Нынешней вес-
ной, когда гостил в Ленинграде во время отпуска,
видел его мать. Крошин пошутил, что земля такая
тесная, не спрячешься. Тогда он всему этому значе-
ния не придал, а сейчас вспомнил. «Если старик со-
общит о предложенной сделке дирекции ипподро-
ма?— подумал он.— Дирекция — в милицию, там
Логинова допросят». А если узнают, что мать жива,
а Крошин ее давно «похоронил»? Начнут копать, что
тогда?
55

И вновь бешенство охватило Крошина, теперь еще
прибавился .и страх. Из-за какого-то старого идиота
пустить все под откос? Этому не бывать!
На конюшне было тихо и прохладно, Крошин шел
между денниками быстро, решительно и сначала не
увидел старого наездника, который стоял на коле-
нях перед Гладиатором, ощупывая его сухожилия.
Крошин прошел, мимо, заглянул в одну комнату, в
другую, затем в сбруйную. Никого. Дверь одного
из денников была полуоткрыта, Крошин подошел и
увидел Логинова. Стаоик ощерился, видно, хотел
улыбнуться и спросить: что? Долю принес? Выклады-
вай. Логинов поднялся, в руке держал подкову,
видимо, примеривал-.
— Чего молчишь, паскудина?
Крошин схватил наездника за руку с подковой.
— Не бойся, не ударю.— Логинов хихикнул и не-
ожиданно плюнул Крошину в лицо.
Он опомнился, только когда старик упал.
Гладиатор переступал сильными ногами в каком-
нибудь метре от окровавленной головы человека.
Там подкова, здесь подкова, ударил жеребец и —
каюк. Крошин опустил ладонь в уже набежавшую
лужицу крови и провел рукой по копыту. Не торо-
питься, глазное, не торопиться, он выпрямился. Бле-
стящая имлрозизацмя.
В этот момент Гладиатор и напугал его. Крошин
быстро отошел к двери. Дотронулся он до дзери
или не дотронулся? Все помнил Крошин, все свои
мысли и чувства отлично помнил, каждый шаг мог
повторить. Самое главное он забыл. Да или нет?
Утром он был убежден — нет, сейчас засомневался.
«Правую руку я держал чуть на отлете, боялся ис-
пачкаться,— в который уже раз вспоминал он.— Я
мог опереться лишь левой, она была чистой. Блефу-
ют, сволочи, запугать хотят! Нет у них ничего! Рас-
считывают, нервы у меня сдадут, глупостей наде-
лаю, побегу».
...Рядом кто-то кашлянул. Крошин повернулся. Ва-
лёк, перегнувшись через барьер, тыкал грязным
пальцем в программку.. ...
— Кобыла от Аписа не может проиграть, сами
знаете,— шептал он умоляюще.
Крошин вынул пачку денег, отдал.
— Пятьдесят в одинаре, по сорок к третьему,
пятому и восьмому. Понял? . . ; <
Валёк растворился в толпе. Братья Птицыны пе-
реглянулись, один остался недалеко от ложи, дру-
гой двинулся за «человеком». Молодой сержант
милиции, проследив за взглядом майора из управ-
ления, подошел и сказал:
— Отлично известен, товарищ майор. У дежурно-
го в книге имеются все данные.
— Составьте для меня справку. — Анатолий, кото-
рый отличался от брата родинкой над бровью, вы-
шел с сержантом на трибуны, указал на «телохра-
нителей».— А эти?
Сержант прошел мимо них, вернулся и ответил:
— Одного знаю, второго нет.
— Установить.
Десятки глаз наблюдали за Птицыным и сержан-
том. Тотошники подталкивали друг друга в бок, пе-
реглядывались, шептались:
— Какой-то новенький.
— Розыск или УБХСС?
— Черт их разберет.
— Работать никогда не научатся.
— Гляди, второй такой же. Точно оловянные сол-
датики. Братья, должно.
— Лопухи.
Старший инспектор уголовного розыска подпоп-
козни'Х Трофим Васильевич Ломакин стоял в сосед-
56
ней с Крошиным ложе и равнодушно наблюдал за
разыгрываемым спектаклем. Он знал, что: братья;
не лопухи. Подполковник был в парусинозом про--
сто.рном костюме и соломенной широкополой шля-
пе. Из бутылки с водочной этикеткой он прихлебы-'
вал боржом, закусывал жареными пирожками и
явно . наслаждался жизнью.
Валёк сделал ставки и вернулся, по дороге ему
показали милиционеров-«двойняшек», как мгновен-
но окрестили здесь Птицыных. Валёк незамедли-
тельно сообщил новость своему шефу. Крошин гля-
нул на Птицыны*, отвернулся обрадованный. Яви-
лись? Ну-ну. Идите, займите место рядом, познако-
мимся. Лоишли? Значит, нет у вас ни черта, фанта-
зии нет, отпечатков нет, работать не умеете, никог-
да не научитесь. Фраера!
Радость Крошина была вполне объяснима. Он
рассудил просто. Если отпечатки есть, розыск станет
работать тихо. Лева здесь и не появится, нечего ему
делать. Зачем пугать, если отпечатки есть? Получить
мою пятерню не так уж сложно. Провели экспео-.
тизу, и пора брать. Тихо, спокойно, без шума. Нач-
нете пугать — нет у вас пальцев, нет, и все тут. От-
сутствие Левы беспокоило Крошина больше всего.
«Раз не лезут,— рассуждал он,— значит, им ничего
не надо, все у них есть». Крошин, было, разнервни-
чался. Но вот появились наконец голубчики. Ну-ну,
валяйте дальше.
Птицыны проверили у какого-то пьяницы доку-
менты, покрутились на трибунах еще с полчаса, и
уехали.
Допил боржом и тихонько ушел подполковник
Ломакин. Крошин, естественно, досидел до послед-
него заезда.
Когда они с Наташей вернулись домой, он начал
рассуждать. Где Лева? У него блестящий повод по-
явиться здесь. Обещал сегодня поззонить и не по-
звонил. Почему? А вдруг милиция явилась сегоД1Я
на ипподром вовсе не; для того, чтобы пугать его,
Крошина? Зашли совсем по другим делам? По убий-
ству Логинова они работают тихо, спокойно, уверен-
но. Придут сюда завтра. Или через два дня? Или
сегодня? Сейчас?
Глава четырнадцатая
вступление на Крошина велось медленно.
Очень медленно. Турилин решил создать у
убийцы убеждение, что уголовный розыск
не подозревает никого конкретно. Весь четверг, за-
тем пятницу в управление вызывались завсегдатаи
ипподрома, опрашивались люди, знавшие наездни-
ка Логинова. В пятницу Турилина пригласил к себе
начальник управления и сделал выговор. Город толь-
ко и говорит об убийстве, о преступнике, которого
ловят на ипподроме.
Даже в обкоме об этом расспрашивали. Нельзя ли
работать поаккуратнее? Турилин объяснил началь-
нику ситуацию, сказал: «Придется еще несколько
дней потерпеть». Генерал сам работал когда-то опе-
ром, понимающе кивнул, но предупредил, что, если
после такого шума преступника упустят, отвечать
придется вместе.
— Я работаю в розыске почти сорок лет,— заме-
тил Турилин.— Не задержим — ответим.
На том и расстались.
Днем группа Ломакина собралась в кабинете пол-
ковника. Обсуждался один вопрос: работать суббо-
ту и восхресенье или нет? Давать Крошину передыш-
ку или не давать?

Не давать, планомерно давить, убеждали Птицыны,
Ломакин отмалчивался. Лева считал, что на субботу
и воскресенье надо сделать перерыв. Константин
Константинович поддержал Леву, но добавил:
— Пригласите-ка сюда сейчас официанта, который
обслуживал Логинова и Крошина. Трофим Василь-
евич,— обратился он к Ломакину,— опроси товари-
ща подробно-подробно. О чем хочешь с ним бесе-
дуй, только он разговор должен надолго запомнить.
— Понял, Константин Константинович.— Ломакин
встал.—Разрешите идти?
— Минуточку.— Турилин тоже встал.— Идея по-
нятна?
— Понятна, товарищ полковник,— хором ответили
Птицыны.— Официанта пригласить нам?
— Да,— Турилин кивнул.— А вы, Лев Иванович,
поезжайте в ложу Крошина.
Братья высадили из машины Леву за два квартала
до ипподрома, а сами с шиком остановились у цент-
ральной колоннады.
По расчетам Константина Константиновича, вызов
в управление официанта ресторана должен стать
первым ударом непосредственно по преступнику.
До этого, с точки зрения убийцы, опрашивались
люди, не имеющие к Крошину никакого отношения,
уголовный розыск шел на ощупь, впотьмах. Офици-
ант назовет Крошина. Преступник, безусловно, сло-
жит логическую цепь: официант рассказал, что я
беседовал с Логиновым в субботу, я близко знаком
с Куниным. Конюх рассказал или может рассказать,
что он был у меня вечером в понедельник. Чья
кровь на пиджаке Кунина и откуда она взялась?
Группа не его... Чья же? Так начнет рассуждать убий-
ца, узнав о вызове официанта в уголовный розыск.
Братья прошлись по трибунам, сухо отвечали на
приветствия. Многие из присутствующих уже знали,
что двойняшки — старшие инспектора Управления
уголовного розыска. Одни раскланивались с ними,
так как были знакомы, другие — на всякий случай:
вдруг придется познакомиться.
Лева не торопился. Вчера Наташа звонила четыре
раза. Действительно беспокоится о прописке или это
давление Крошина? Скорее последнее, потому что
сегодня утром позвонила Аня и назначила ему сви-
дание. Здесь уж точно приложил руку Крошин.
Крошин сидел на своем излюбленном месте.
Анна с Наташей сзади грызли орехи, «телохраните-
ли» пили пиво. Валёк, стоя за барьером, ждал ука-
заний.
«Телохранители» узнали Леву, пропустили в ложу
без звука, просто не обратили на него внимания.
— Здравствуйте,— громко сказал он.
Девушки поздоровались, а Крошин, отодвигая для
Левы стул, спросил:
— Куда запропали?
— Дела,— коротко ответил Лева.
Он никак не мог представить, вернее, окончатель-
но уяснить, что рядом сидит убийца. Этот обаятель-
ный, остроумный человек — хладнокровный убийца.
Лева это знал, точно знал, однако смотрел на Кро-
шина без ужаса, отвраш,ения, ненависти. Он легко
выдержал взгляд Крошина, даже улыбнулся ему.
Преступник тоже улыбнулся, похлопал Леву по
плечу.
— Лева, вы на работе еще или закончили?—
спросил Крошин.
— Слава богу, почти двое суток вкалывал,— от-
ветил Лева. Он действительно «вкалывал», проспал
чуть ли не восемнадцать часов подряд.— Анна, что
вы мне собирались сообщить? Такое важное, важ-
ное?— Он взял девушку под руку, вывел из ло—и.
— Зачем при всех? — спросила Анна, когда они
отошли в сторону.
58
— Кто не знает о вашем звонке ко мне? — Лева
взял ее за плечо.— Кто?
— Только вы и я.
— Я спросил: кто не знает? — Лева слегка встрях-
нул девушку.— Кто? Крошин, который и попросил
вас позвонить? Чем вы ему обязаны?
— Ничем.— Анна хотела освободиться.
Лева не отпускал ее.
— Даже самые отпетые лгуны изредка говорят
правду. Для разнообразия... Вам он помог посту-
пить в университет. Освобожусь немного и разбе-
русь с этим вопросом.
— Лишь бы нагадить! — вспылила девушка.— По-
мочь Наташе вы не хотите, испортить жизнь мне —
с удовольствием. Комсомолец или уже коммунист?
— Такими понятиями вам оперировать не стоит,—
быстро ответил Лева.— Николаю Кунину, к слову,
помог я. Не так ли?—Лева убедился, что именно
Крошин попросил Аню позвонить и что он в самом
деле помог ей поступить в университет.— Вы чув-
ствуете себя обязанной Крошину? — спросил Лева.
— За добро надо платить добром,—ответила Ан-
на.
— Верно, —согласился Лева,— и вы названивали
мне в кабинет, ходили в редакцию, сегодня при-
гласили сюда.
— Да, да,— Аня наконец сняла руку Левы со сво-
его плеча.— Мне никто не хотел помочь с универ-
ситетом, а Крошин помог. Я ему благодарна.
— Хорошо, хорошо,— перешел на миролюбивый
тон Лева.— В историю с пропиской Наташи вы не
ввязывайтесь. Сошлитесь на головную боль и по-
езжайте домой.
— Я не люблю...
— Да перестаньте вы,— перебил Лева,— слушай-
тесь старших.
— Подумаешь.— Анна презрительно надула губы,
но было видно, что она сдалась.
В ложе Крошин оживленно разговаризал с Нв-
ташей, чего раньше Лева никогда не замечал. Анна
попрощалась и ушла.
— Обидели? — спросила Наташа, глядя на Леву.—
Мужчина, называется.
— Сказал, чтобы не вмешивалась в чужие дела,—
ответил Лева.
— В мои? — спросила Наташа.
— Нет, в мои,— ответил Лева.
Подбежал Валёк. Его глаза не молили о выпив-
ке, а азартно блестели. Он обратился к Крошину, но
гозорил достаточно громко:
— Уголовка Митрича замела. Эти близнята его
и забрали. Старика-то за что, он-то уж никаким
краем не проходит.
Крошин переиграл — явно, грубо. Он не спросил:
какого Митрича? Когда и как? Не проявил естест-
венного любопытства. Он словно и не слышал, сунул
подручному деньги, назвал комбинацию и продол-
жал смотреть на лошадей. Он прежде не пользо-
вался биноклем — по крайней мере Лева этого ни-
когда не видел, а сейчас Крошин попросил в сосед-
ней ложе бинокль, Убийца приложил бинокль к гла-
зам, даже не пытался его настроить, смотрел куда-
то вдаль, был абсолютно неподвижен.
«Нервы, нервы...» — сидя рядом с Наташей и гля-
дя на Крошина, думал Лева. Преступник отдал би-
нокль и взглянул на часы.
Невмоготу тебе сейчас, а до конца еще полтора
часа, догадывался Лева и, беспечно улыбаясь, щу-
рился под лучами заходящего солнца. Плюнь на все
и иди домой, нечего тебе здесь делать. Тебе надо
думать, думать, думать, пересматривать свои пози-

ции. 'Вот сейчас, сию минуту, официант рассказывает,
называет твое имя. Ну, говорил в тот вечер с Ло-
гиновым, ну и что? Да ничего, но твою фамилию
вносят в список, ты ведь знаешь, как это делается.
Иди домой, отдохни, подумай. Нельзя? Верно, никак
нельзя. Ведь ты всегда сидишь до последнего за-
езда, должен досидеть и сегодня. Я здесь, я слы-
шал слова Валька. Если ты нарушишь обычный по-
рядок, я могу нехорошо подумать о тебе. Нельзя
волноваться, нельзя, сиди спокойно. Осталось час
двадцать пять. Терпи.
Наташа взяла Лезу за руку, прикасаясь губами
к его уху, зашептала:
— Почему у вас такое злое лицо? Что-нибудь слу-
чилось?
«Идиот, кретин»,— сказал себе Лева, также на-
клонился к девушке и прошептал:
— А почему шепотом?
— Не знаю, но у вас было ужасное лицо,— тихо
ответила она.
— Горбатым не говорят о горбах,— громко ска-
зал Лева.
Крошин начал поворачиваться в их сторону. Лева
от нервного напряжения рассмеялся до слез, как
говорится, хохотунчик напал. Это его и выручило.
Встретившись с глазами убийцы, Лева не выдал
себя. Слезы застилали глаза, он вытирал их и впол-
не естественно отзернулся.
— Расскажите, я тоже хочу посмеяться,— сказал
Крошин.
— Секрет,— выручила Леву Наташа.— Смотри,
Александр, ты со своими лошадьми прозеваешь
меня.
— Лева—джентльмен. Я верю ему,—ответил Кро-
шин и опять отвернулся.
«Они шарят в потемках,— думал Крошин.— Конюх
не рассказал о том вечере... Они могут его вновь
вызвать, и он расскажет. Тогда они упрутся в меня.
Если у них есть пальцевые отпечатки, мне конец.
Они и без конюха выйдут на меня. Рано или позд-
но — выйдут обязательно. Ведь не все там такие,
как этот голубоглазый пижон и хохотун. Как они
выскочили на официанта? Просто, конечно, просто.
Выяснили распорядок дня Логинова, узнали, что
почти каждый вечер он пьет в местном ресторане
пиво. Я это узнал, а они нет? Официант уже у них.
Снимают пальцевые отпечатки или нет?
Главное: остазил я в конюшне свои пальцы или
нет? Только это решает. Нет, они могут хоть на го-
лову встать, доказать ничего не удастся. Да, рано
или поздно они меня вылозят сачком. Им еще нуж-
но получить мои отпечатки и провести экспертизу.
Без нее они не пойдут ни на задержание, ни даже
на допрос. Как они будут доставать мои пальцы?
Конечно, поручат этому франту. Он бывает в доме,
легко может забрать стакан или бутылку. Малого
необходимо притащить в дом, взглянуть, сделает он
такую попытку или нет?»
Начался последний заезд. Крошин облегченно
вздохнул и поднялся. Он уже обрел форму, дер-
жался свободно, снисходительно улыбался.
— Ну что, покоритель сердец,— обратился он к
Леве,— заедем к нам, выпьем по чашке кофе?
— Знаю я ваш кофе,— ответил Лева.— Домой, на-
до выспаться.
Крошин пожал плечами, но Лева перехватил его
взгляд, адресованный Наташе. Выйдя с ипподро-
ма, Лева начал прощаться. Наташа взяла его под
руку.
— Вы поедете к нам.— Она держала Леву крепко,
вела к машине.
— Простите, Наташа.— Лева остановился.
— Мы ведь так и не поговорили...
— Ната,— перебил девушку Крошин,— человек не
хочет. А может, у него свидание? — Он хлопнул
Леву по спине и неожиданно повернул разговор на
сто восемьдесят градусов.— А может, заедешь? Че-
рез час я тебя подброшу домой.— Крошин пере-
шел на «ты» просто и естественно.
Наташа подталкивала Леву к машине, открыла
дверцу. Он сел и вздохнул:
— Слабоволен до безобразия, а еще лейтенант
милиции.
Коньяк, кофе, бутерброды и все как обычно. Раз-
говор шел лишь о Наташе, как выйти из создавше-
гося положения. Лева убеждал девушку и говорил
правду, что к прописке не имеет ни малейшего
отношения.
— Могу попросить начальника отделения, в виде
личного одолжения, так сказать,— объяснял он.—
Пойдет навстречу или нет, не знаю.
— Это ты брось, Лева,— сказал молчавший до
этого Крошин.— Ты работник управления, начальник
районного отделения не станет тебе отказывать в
подобной ерунде.
— Не обещаю, но попробую,— сказал Лева Нз-
таше. Она его чмокнула в щеку.— Взяток не беру,—
пошутил он и взглянул на часы.
Уйдет, сволочь, уйдет. Крошин обхватил бутылку
всей пятерней, наполнил рюмки. Идти не хотел, сек
час на часы смотрит. Не надо ему от меня ничегс
не подозревает меня. Узнает показания официан-
та— все изменится, начальство мальчишку проинст-
руктирует. Сейчас его надо потрошить; когда он на-
сторожится, поздно будет.
— Как дела с кражей? Раскрыли? — спросил Кро-
шин.
— Вроде,— неопределенно ответил Лева.— Мен
снова на это убийство пристроили. До конца жизни
буду искать.
Наташа забрала грязную посуду и ушла на кухнгс
— Не будь пессимистом, Лев.— Крошин вел раз-
говор осторожно.— Я ваших ребят видел, они весь
ипподром взбудоражили.
— У меня теперь другая версия. По личной линии
Логинова.— Лева вздохнул.— Не верю я. Доказа-
тельств никаких. Одна надежда, что какой-нибудь
дурак либо слабонервный попадется, на пустом ме-
сте и запутаем.— Он снова вздохнул.
— Кунин рассказывал,— медленно начал Кро-
шин,— что кровь у него на пиджаке по группе не
подходит ни к Логинову, ни к самому конюху. За-
цепка.
— Зацепка,— усмехнулся Лева.— Эксперты отбой
заиграли. То ли кровь, то ли не кровь вообще. Ку-
нин стирал пиджак, возможно, бензином тер. Запу-
тались эксперты.
«Врешь,— решил Крошин,—правдиво, но врешь».
— А пальцевые отпечатки на двери денника? —
спросил он.— Тебе только найти, а доказать — до-
кажешь.
Лева взглянул удивленно, настолько искренне, что
Крошин обрадовался.
— Николай мне говорил, что фотографию этих
отпечатков видел,— сказал Крошин.
— Трепач, каких свет не видывал.— Лева от воз-
мущения даже задохнулся. «Вот бы сейчас покрас-
неть,— мечтал он.— Всегда краснею не вовремя».—
Если бы!..— Он понял, покраснеть не удастся, и
вздохнул совсем искренне.
«Правду говорит, правду,— ликовал Крошин.— Нет
отпечатков, на испуг берут. Как же они парню-то о
59

своих замыслах не сообщили? Не дозеряют, считают,
молод он, неопытен? Отстранили от дела, дали пу-
стую версию? Меня не подозревают даже, иначе
этому горе-сыщику сюда и ступить не разрешили
бы».
— Я в вашем деле профан,— сказал Крошин,—
но знаю: существуют вещестзэнные доказательства
и показания очевидцев. Как я понимаю, ни того,
ни другого у вас нет.
— Нет?—Лева перегнулся через стол.— Нет, го-
воришь? А билеты тотализатора?
— Билеты не документ, кому принадлежали, не
докажешь,— возразил Крошин, спохватился и спро-
сил: — Какие билеты, где найдены?
— Какая разница? — уклонился от ответа Лева.
«Болтун-то, болтун, но и меру знать надо».
— Верно, не мое это дело,— согласился Крошин.
— Узко мыслишь, Александр.— Лева' встал и по-
качнулся.— Ты выпил, меня не отвезешь.— Он зез-
нул.
«Как же ты рассуждаешь? Как?» — хотелось спро-
сить Крошину.
«Умный, умный, а дурак,— думал Лева.— Турилин
со следователем не знают, как приобретаются биле-
ты и кто их покупает в таком количестве. Ты знаешь,
Крошин, вот и соображай. Покупателей тех билетов
найти легко. Покупатели приведут к преступнику.
Как ты будешь объяснять, что купил более пятисот
билетов против фаворита? Все билеты оказались на
теле убитого, каким образом? Такую мысль я тебе
подсказывать не стану. Сам, сам додумайся».
«Главное, я не оставил отпечатков,— ликовал Кро-
шин.— А если врет, сопляк, тонкую игру ведет? Ка-
кой смысл? Ему, наоборот, надо убеждать меня, что
есть отпечатки. А если? Попробую проверить по-
следний раз»,— решил Крошин и вышел из комнаты.
В передней висело зеркало. Стоя в дверях кухни,
можно было наблюдать за человеком, который си-
дел или стоял у стола в гостиной. Крошин занял по-
зицию и заговорил с Наташей, чтобы Лева слышал
его голос. Лева слышал, но он уже сообразил про
зеркало. Лева взял со стола бутылку так, как это
делают эксперты-криминалисты: ладонь под доныш-
ко, другую поверх горла, чтобы не испортить и не
стереть отпечатки пальцев. Он приподнял бутылку,
наклонил к свету. Взглянул, быстро поставил на ме-
сто.
Крошин поперхнулся на полуслове. «Значит, отпе-
чатки у них есть. Мальчишка убеждает, что их нет,
чтобы он, Крошин, не беспокоился. Зачем? Не хочет
пугать или не подозревает? А зачем бутылку осмот-
рел? А если осмотрел, почему не забрал? Неужели
он так умен и осторожен? — Крошин выругался.—
Сто раз твердил: дураков в розыске не держат. Ни-
чего, мальчик, посчитаемся».
Когда Лева вышел на улицу, он из ближайшего
автомата позвонил дежурному, попросил, чтобы
патрульные понаблюдали за «Волгой» номер семь-
десят—восемнадцать, и поплелся домой. Он именно
плелся, еле переставляя ноги.
«Если отец сейчас заговорит о Нине, начнет вы-
говаривать за запах, мне каюк»,— твердо решил Ле-
ва.
Мама, генерал и Клава сидели за обеденным
столом, пили чай и не обратили на его приход ни
малейшего внимания. По тому, насколько дружно
они выполнили маневр, Лева понял, что его пове-
дение обсуждалось и подверглось резкой, но спра-
ведливой критике.
Они молчат, сейчас с минуты на минуту ему вы-
дадут. Лева опустился на стул рядом с телефоном,
60
тупо взглянул, качнулся. Наконец-то он дома, сре-
ди своих, самых любимых, близких и дорогих. «Уве-
рены, пьян я»,— лениво подумал он.
Родители молчали. Клава швырялась посудой.
«Сейчас умру»,— решил Лева, снял трубку и
стал набирать номер. Лева не любил показухи,
но выхода не было, он звонил Константину Констан-
тиновичу. Турилин не удивился, словно звонки
в двенадцатом часу ночи на квартиру в порядке
вещей.
— Лев Иванович, вы?
— Я,— признался Лева.
— Все благополучно?
— Да.— Лева не мог ничего придумать, не до-
кладывать же по телефону. Сказать: спасите от лю-
бимых родителей?
— Вы из дома? — спросил Турилин. Около сорока
лет в уголовном розыске — срок солидный, в раз-
ных ситуациях побывал полковник, без особого тру-
да представил и Левино положение.— Родители до-
ма?
— Дома,— мрачно ответил Лева, и Турилин все
понял.
— Давно хотел познакомиться с вашим уважае-
мым папашей, можно его к телефону? — Турилин
явно улыбался.— Лева, примите ванну, проглотите
снотворное. Ко мне явитесь к двенадцати.
— Спасибо, товарищ полковник.— Лева повернул-
ся к столу и сказал: — Отец, тебя. Мой начальник,
его зовут Константин Константинович.
Генерал удивленно хмыкнул, поднялся из-за стола
и пожал плечами.
Лева потащился в ванную. Стянув с себя промок-
шую от пота одежду — откуда пот, не бурлак, бар-
жи не тянул,— Лева запустил воду на полную же-
лезку...
Крошин приехал в ресторан «Ипподром», сел за
столик, обслуживаемый Митричем. Официанта давно
отпустили. Ресторан уже закрыли, кухня не работа-
ла. Крошину, как постоянному клиенту, подали бу-
тылку коньяка и холодную закуску. Посетителей не
было, в одном углу догуливала подвыпившая компа-
ния, в противоположном, у сцены, ужинали закон-
чившие свою программу оркестранты. Официанты
убрали приборы, снимали скатерти. Крошин напол-
нил две большие рюмки, жестом подозвал лысого
Митрича. Официант, стыдливо закрываясь ладошкой,
выпил, взял корочку хлеба.
— Таблетки от головной боли не найдешь? —
спросил Крошин.— Лучше две.
— Имеется, завсегда имеется.— Митрич порылся
в кармане форменной тужурки, достал лекарство.—
Тоже глотну, все нервы вытянули сегодня.
— Что так?—Крошин положил в рот две таблетки,
запил коньяком, снова налил официанту, указал на
стул.
Митрич кивнул и присел. Он в красках рассказы-
вал, как пришли сегодня двое, друг от друга не
отличишь, взяли его, старого, под руки—и в машину.
В кабинете другой сидит, солидный, видно, началь-
ник. Расспрашивал подробно, все больше о покой-
ном Логинове. О том, где он в субботу сидел да
что пил и ел, с кем беседовал.
Крошин слушал равнодушно, не перебивал, вопро-
сов не задавал, поддакивал изредка.
Официант повинился: сказал он начальникам, что
в ту субботу Крошин присаживался к покойному.
«Какой смысл скрывать-то, все одно — докопаются.
Не серчай, Александр, но не миновать тебе того

кзоинета». Крошин ответил, что Митрич поступил
верно, врать в таких вопросах не следует. Вызовут
так вызовут, скрывать нечего. «Я так и рассудил»,—
поддакнул Митрич.
Крошин налил ему снова и спросил:
— Там-то от страха, небось, в горле пересохло?
— Не говори.— Митрич прихлопнул третью рюм-
ку, повеселел.— Вроде и не виновен, и мужик куль-
турненько расспрашивает, все одно — оторопь, пить
страсть как хочется.
— Пить давали? — задал свой главный вопрос
Крошин.
— Обязательно. Обходительный начальник, сам
налил, стакан на блюдечке, чистый, сверкает аж,
видно, прислуга классная у них, так протереть уметь
надо.
Крошин откинулся на спинку стула, вздохнул. От-
печатки снимают, точно, вопроса нет.
— Опосля меня Сеньку вызызали.— Митрич по-
казал на молодого официанта.— Он в тот вечер по-
койного обслуживал.
Крошин схватился за соломинку.
— Позови его.— Он уже не думал о том, что его
заинтересованность может стать известна уголовно-
му розыску. Плевать. Снимают отпечатки или не
снимают?
Митрич подвел к столу худенького юношу и де-
ликатно удалился.
Крошин, отбросив осторожность, быстро задал не-
сколько вопросов.
Молоденький официант рассказал, что ему тоже
давали пить, подносили стакан тоже на блюдечке.
Сеня рассказал даже больше. Во время его допроса
в кабинет зашел какой-то мужчина — с подносом,
но на официанта не похож. Начальник, который
допрашивал Сеню, сказал вошедшему: «Убери гряз-
ную посуду». Сеня еще удивился, так как стаканы
были такие чистые, каких в ресторане и в начале
смены не бывает.
Среди подгулявшей компании, которая шумно
спорила с официантом по поводу счета, находились
капитан Свиридов, лейтенанты Люся Козлова и Вик-
тор Болтянский. Люся несколько раз доставала пуд-
реницу; завтра фотографии беседуюш,его с офици-
антами преступника окажутся на столе начальства.
Сначала разговор хотели записать на пленку, затем
отказались. Действеннее заново допросить офици-
антов. Свидетельские показания в суде всего эф-
фективнее.
Глава пятнадцатая
ак и решили: за Крошиным установить наблю-
дение и до понедельника объявить перерыв.
— Субботу и воскресенье отведем на созре-
вание,— сказал Турилин.— Пусть подумает, взвесит,
подождет.
В субботу, в двенадцать, полковник принял ин-
спектора Гурова, выслушал его доклад.
Турилину нравилась работа Гурова. Парень, безус-
ловно, талантлив. Терпения, солидности в работе по-
рой еще не хватает. Ход с признанием, что у уго-
ловного розыска нет пальцевых отпечатков преступ-
ника, Гуров провел на высочайшем уровне. Тем бо-
лее что это был экспромт, а не заготовка. Однако
риск.
— А если бы вы все поломали, коллега? — спро-
сил Турилин.
— Невозможно, Константин Константинович,— от-
ветил Лева.—-Я понимаю психологию Крошини. Он
органически не спосоозн верить людям. Он правду
ни выслушать, ни Еыговорить не может.
— Он же вам поверил?
— Поверил,— подтвердил Лева.— Я мог его ост.
вить ликующим. Но Крошин обязательно встретился
бы с официантами. Что сильнее: слова или факты,
особенно для человека подозрительного? Он счи-
тает, что если снимают негласно пальцевые отпечат-
ки, значит, они нужны. Все ясно, врет Лева. Ложь
для Крошина естественна, он ей верит в десять раз
больше, чем правде.
Полковник слушал внимательно. «Персонификация
личности преступника, изучение его психологии. Че-
рез каких-нибудь десять лет в розыске будут рабо-
тать одни Гуровы, только меня уже здесь не будет.
И хватит,— думал Турилин.— Хотя старый конь бо-
розды не портит, но и в новом месте ее не про-
кладывает».
Турилин встал, протянул руку. Он впервые так
прощался с Гуровым, тот понял и мгновенно по-
краснел.
— Отдыхайте. Чтобы особенно не зазнавались,
скажу.— Полковник вышел из-за стола, проводил
Леву до дверей, хитро улыбнулся и подмигнул: —
Вы один фактик раскопали, а затем потеряли его.
Забыли, коллега.
— Какой фактик? — Лева нахмурился.— О чем вы,
Константин Константинович?
— Не скажу.— Турилин подтолкнул Леву к выхо-
ду.— У вас два дня. Думайте.
Лева пришел домой прямо к обеду. Из гостиной
доносился уверенный голос отца и женский смех.
Лева узнал голос Нины, потоптался в передней и
вошел. Они не виделись с того вечера, когда Лззз
пробормотал объяснение в любви, затем больше ча-
са молчал и наконец уехал на работу.
— Всем привет.— Лева поклонился.— Здравствуй,
амазонка.— Нине он поклонился отдельно.— Спаси-
бо, отец, что ты выполнил мою просьбу.
— Пустяки,— генерал даже смутился.
Никакой договоренности между отцом и сыном
не существовало. Лева ни о чем генерала, не про-
сил. По своей инициативе Иван Иванович сел зэ
руль, подъехал на ипподром и пригласил Нину к
обеду. Готовил сюрприз, так сказать.
Лева за последние недели осунулся, резче обоз-
начились скулы, под глазами тени, отчего глаза ста-
ли еще больше и голубее.
«А ведь мой сын умен,— подумал генерал.—
Мальчишка, а голова работает. Почему мальчишка?
Сколько ему? — Иван Иванович задумался.— Дза-
дцать шесть. Я в его возрасте уже прошел войну,
учился в академии. Саша этого чертенка родила,
.•■тогда мне было двадцать шесть. Так ведь я мужи-
ком был, не чета этому глазастому. Женщин заво-
евывать надо, штурмом брать. Какие парни вокруг
Саши тогда вились, я чуть ли не из загса, прямо
из пламени выхватил. Хватка у меня была, да и
сейчас еще...» Генерал расправил плечи.
Нину ловкий ход Левы не обманул, но обрадовал.
Ей не хватало в Леве именно инициативы. Когда
Нина увидела прохаживающегося между денника-
ми генерала, она огорчилась. Что же Лез — совсем
мальчик, действительно Левушка, если все бегает
под папиной опекой? Она запуталась. Ей нравился
этот дом, нравились люди, живущие здесь. В Леву
она влюблена, влюблена — и не больше. При встре-
че с ним у нее не кружилась голова. Она с удо-
вольствием с ним встречалась, скучала, когда Лева
но несколько дней пропадал, однако спала спокой-
ы

но, не вздрагивала от телефонного звонка. Кстати,
Лева до сих пор не знает, что у нее дома есть те-
лефон. Ни разу не зашел, не поинтересовался, как
она живет. Как она жила раньше, до встречи с ним?
Он вообще никогда не расспрашивает о ее жизни,
прошлом. Его не интересует? При первых встречах
он смотрел восторженно и вопросительно, теперь
же смотрит спокойно, даже холодно. Когда любишь,
все иначе.
Пробормотав какое-то объяснение, Клава отпра-
вилась на кухню.
Лева посмотрел на хозяйничающую за столом
маму, поймал ее взгляд и подмигнул. Она ответила
улыбкой.
«Кажется, сын умней всех,— довольно подумала
она.— Нина с Иваном торопятся, все им надо сей-
час, сию минуту. Иван — максималист, считает, что
только его восприятие жизни идеально. Все одним
махом, раз и навсегда. Препятствия сломать, разру-
шить до основания. Он все еще считает, что украл
меня, заставил выйти замуж, покорил, завоевал.
Глупый, глупый генерал. Лидер и победитель. Ше-
стой десяток — и все самоутверждается, соревнует-
ся, доказывает. Какое же счастье, что я выбрала
тогда именно его, не ошиблась, выстояла... Девчонка
тоже из настоящих, торопится только. Как Иван, мак-
сималистка. Все ей надо сразу, в готовом виде,
только из чистого золота. Возможно, Иван девочке
больше Левки нравится. Еще бы! Сколько в этого
генерала-победителя сил вложила. Мужчину всю
жизнь воспитывать надо, только чтобы он ни в коем
случае этого не почувствовал. Он вырастает, креп-
нет, в трудную минуту на него можно опереться.
Чтобы не выйти из формы, мужчина время от вре-
мени должен совершать подвиги».
Генерал взял графин с настойкой.
— Кто желает?
— Я пас — завтра соревнования,— ответила Нина.
— А у меня в понедельник,— сказал Лева.— Как
выразилась бы Нина: по тяжелой дорожке и в не-
знакомой компании.
— Кто у вас фаворит?— спросила Нина.
Лева замялся, покраснел заранее, но сказал:
— Справедливость. Она должна победить. Я от-
вечаю за это. Один.
Лева прихвастнул. Отвечал он не один. Турилин
из своего кабинета руководил операцией, которая
в понедельник вступала в решающую фазу.
Анатолий Птицын направился в университет, его
брат улетел в Ленинград. Ломакин вызвал по теле-
фону родителей Наташи Лихаревой и отправился
встречать их на вокзал. Лева привел к Турилину
сначала одного «телохранителя», затем другого и
уехал на ипподром.
Крошина оставили одного.
Все документы поступали на стол к старшему сле-
дователю прокуратуры. Николай Тимофеевич читал
и перечитывал, он не любил при допросе загляды-
вать в бумаги. Все должно быть в голове.
Так прошли понедельник и вторник. Наступила
среда.
Крошин припарковался в излюбленном месте, чуть
в стороне от главного входа.
Вчера утром родители Наташи пытались устроить
сцену, но Крошин быстро вышел и аккуратно при-
крыл за собой дверь. Вернувшись вечером, он об-
наружил ключ в условленном месте. Наташи не
было, записки тоже. Девушка не взяла с собой ни-
чего из его подарков. Квартира была вычищена и
62
вымыта до блеска, пол натерт. Ощущение, что здесь
никто никогда не жил, чисто и прохладно, как в
склепе. Не вовремя, только и подумал Крошин. Ба-
бы— дуры, всегда все делают не вовремя. Милиция
ее в покое оставила. Откуда старики адрес узнали?
Крошин не понял причину происшедшего. Он по-
звонил Анне. «Свято место пусто не бывает»,— ре-
шил он. Девушка ответила, что видеть его не желает
и просит ее больше не беспокоить. Он заговорил
было о неблагодарности женщин, о короткой памяти.
Анна перебила. «Бросьте,— сказала она,— к моему
поступлению в университет вы не имели ни ма-
лейшего отношения. Вы это знаете не хуже
меня».
Обескураженный, Крошин положил трубку. Ста-
рый, проверенный способ: обещаешь нескольким
хорошеньким абитуриенткам помощь. Кто-то сдаст
экзамены успешно, проходит конкурс, король же —
ты. Как она докопалась?
Докопался Птицын, только Крошин об этом не
знал. Он еще не почувствовал руку уголовного ро-
зыска. Крошин позвонил Леве, но не застал его ни
дома, ни на работе.
Наконец наступила среда. Он запер машину,
взглянул на вздыбившихся бронзовых коней. Эти на
месте, не убежали. Он распахнул дверь. Незнако-
мый контролер, недоуменно отстранив протянутую
пятерку, указал на кассу. Пришлось, как всем, брать
билет. В его ложе, в собственной ложе Крошина,
толпились какие-то люди. Он остановился у входа,
удивленно оглянулся: парней не было, стульев на
месте тоже не было. Крошин прошелся по галерее.
Один из завсегдатаев остановил Крошина, отвел в
сторону.
— Ребят забрали. Вчера.
— За какие дела?
— Не знаю. Тебя спрашивали сегодня.
— Кто? — удивился Крошин.
— Крошин? Александр Александрович?
Он повернулся.
Молоденький сержант милиции вежливо улыб-
нулся и козырнул:
— Вас просят зайти в дирекцию ипподрома.
— Скажите, что я обязательно зайду,— ответил
Крошин.
— Простите, просят сейчас,— сержант вновь ко-
зырнул, улыбнулся еще шире.
От директора Крошин вылетел пулей. Разговор
был предельно краток. «Чтобы ноги вашей здесь не
было»,— сказал директор. Крошин возразил:* мол,
ходит он не к директору домой, здесь не частная
лавочка. «Я тебе такое, сукин сын, устрою!» — за-
кричал директор.
Крошин взглянул на старинную, висевшую на сте-
не фотографию, на которой молодой буденновец
стоял, обнажив шашку, и выскочил из кабинета.
Крошин ехал без всякой цели, никуда не спешил,
никто нигде его не ждал. Несколько раз проверив,
он убедился: за ним не следят. Он свободен, волен
ехать, куда глаза глядят. Подписку о невыезде у
него не брали. Уехать? Не скрыться, просто уехать
в неопределенном направлении? Зачем ему этот го-
род? Можно вернуться в Москву. Уволиться и
уехать. Не обманывай себя, все не так просто. Убий-
цу Логинова ищут. Раз всех допросили и сообщили
на ипподром, ты первый, возможно, единственный
кандидат. Наташу отослали, Анну предупредили,
подручных напугали. Тебя изолировали, оставили од-
ного. Зачем? Проще вызвать, снять отпечатки паль-
цев, установить идентичность — и круг замкнулся.
Почему же не вызывают? Они ждут. Чего?

Он приехал домой. Автоматически поел, выпил
чай. «Они не дождутся, чтобы я запил и потерял
самоконтроль. У них нет отпечатков, они блефуют».
Он посмотрел на свою ладонь, стал изучать узоры
на коже и в этот момент вспомнил. Он так же смот-
рел на свою руку в Москве, на Петровке, в каби-
нете следователя. С него только что сняли пальце-
вые отпечатки, они красовались на специальном
бланке, все десять пальцев. Он тряпочкой стирал с
рук черную краску, вот так же, с любопытством
изучал кожные узоры. Миллиарды людей, у каж-
дого— собственная печать... Крошин отошел от окна,
медленно сел в кресло. Так вот чего они ждут:
фотокопию дактилоскопической карты из Москвы.
Вот почему этот Гуров не взял со стола бутылку.
Придет дактокарта, они проведут экспертизу, и ко-
нец.
Он не вскочил, не побежал, продолжал сидеть.
Уходить в нелегалы? Он видел нелегалов, жизнь
хуже смерти. Человек медленно умирает от страха.
В четверг утром все собрались в кабинете старше-
го следователя прокуратуры. Николай Тимофеевич
встретил гостей стоя, подвинул Турилину кресло, сел
последним.
— Как дальше жить будем, Константин...— Он за-
мялся и быстро добавил: — Константинович?
Полковник сидел откинувшись, вытянув длинные,
худые ноги, и сосредоточенно изучал собственные
ботинки. Полковник молчал и, судя по выражению
его лица, отвечать не торопился. Все присутствую-
щие отлично понимал < ситуацию. Крошин не дрог-
нул, не побежал, как они рассчитывали. Психологи-
ческая атака желаемого результата не принесла.
Вчера Лева просил разрешения на встречу с Кро-
шиным. Турилин не согласился. «Может убить»,—
коротко ответил он. Лева долго убеждал начальника,
говорил о своей осторожности, о знании психоло-
гии преступника, в общем, приводил различные до-
воды. Больше всего Леву огорчала мысль, что, будь
на его месте кто-нибудь другой, Турилин разрешил
бы встречу. В конце концов он прямо спросил об
этом. Константин Константинович подумал и отве-
тил: «Разрешил бы только Ломакину». «А брать-
ям?»— спросил Лева. «Нет»,— отрезал Турилин и
подумал, что Птицыны при всех своих достоинствах
для такой работы не годятся, излишне самоуверен-
ны и прямолинейны. Этого он Леве не сказал, бо-
ялся захвалить мальчика раньше времени. Заканчи-
вая беседу, полковник сказал:
— Если наша психологическая обработка на пре-
ступника не подействовала, встреча с ним бессмыс-
ленна, даже вредна, так как доказывает слабость
нашей позиции; если же Крошин близок к слому,
он способен на крайности, встречаться с ним опас-
но, тем более вам. Сейчас-то он понял, что вы с
самого начала дурачили его. Подождем.
Крошин никаких шагов не предпринимал, бежать
не пытался. Ждать больше нечего, надо решать. Для
этого работники уголовного розыска и приехали в
прокуратуру.
— Анатолий? — спросил полковник. Он всегда
называл братьев по именам.
— Наше мнение,— ответил Анатолий за двоих,—
брать, арестовывать и ломать на допросе. Первич-
ные допросы поручить нам, розыску. Вашему Кро-
шину не выдержать, материалов достаточно. Нам
кажется, точнее, мы уверены, что в данном деле
сильно преувеличены опыт, стойкость и ум преступ-
ника. Убийца — человек ненормальный, психика
сдвинута. Товарищи,— он развел руками,— сами се-
бе сложности придумываем. Убежден, мы убежде-
ны: три-четыре часа Ьеседы— и знаменитый Кро-
шин будет плакать и писать покаяние.
— Понятно. Все?—спросил Турилин.
— Все,— ответил Птицын.— Брать надо прямо с
работы, на публике, сразу захватывать инициативу.
— Трофим Васильевич, ваше мнение? — обратился
к Ломакину Турилич.
Старший группы склонил голову к одному плечу,
к другому, словно рассматривал вопрос под разны-
ми углами, нэтороплизо начал:
— Поостерегся бы, поостерегся. Видится мне,
Крошина в лоб не взять. Я в МУРе ребят знаю, нам
у них еще учиться.— Он взглянул на братьев.— Мне
видится, с Ленинграда надо начинать, с обыска у
его мамаши. Если найдем его кассу, Крошин в ста-
ром валютном депе потонет, тогда его и по нашему
делу призлечь возможно. Так полагаю.
— Понятно. Спасибо. Лева, вы у нас главный спе-
циалист. Слушаем вас,— сказал Турилин.
— Наиглавнейший,— вставил один из братьев,—
ведь он создал миф о непобедимости Крошина.
Лев повернулся, посмотрел говорившему в глаза.
Наступила неловкая пауза. Старший следователь, си-
девший за столом неподвижно, не подававший во-
обще никаких признаков жизчи, вдруг сказал:
— Не стоит, Лев Иванович.— Он тоже взглянул
на Птицыных, без надобности переложил на столе
папки.— Если бы мы были в экспериментальной ма-
стерской, уважаемые, я бы вам разрешил попробо-
вать осуа>,ествить ваше предложение.
Братья, признанные асы уголовного розыска, нэ
привыкли к такому тону и приготовились дать отпор.
Турилин жестом остановил их и сердито сказал:
— Вас ждут, Лев Иванович.
Лева понял, что по его вине пострадала честь
мундира, и смутился.-
— Не знаю,— наконец сказал он,— не знаю, как
вести допрос Крошина.
— Бразо! — сказал кто-то из братьев.
«Ну, я вам, черти, дома выдам»,— решил Турилин
и кизчул Леве.
— Но я знаю, как допрос вести нельзя. Как ре-
комендует Анатолий, так нельзя. На Крошина не
нужно давить напрямую.
— Уговаривать прикажете? — сорвался Анатолий.
— Нет. Уговаривать тоже не годится,— спокойно
ответил Лева. Он видел, с каким вниманием смотрят
на него Турилин и следователь, и заговорил уве-
реннее:— Крошина понять надо.
— Валютчика и убийцу...
— Слушай, Птичкин...— Ломакин махнул рукой.—
Прошу извинить, Константин Константинович. Прошу
извинить, Николай Тимофеевич.— Леве стало ясно,
что больше никто из братьев не произнесет ни сло-
ва.— Крошин живет в выдуманном мире собствен-
ного «я». Для него оценка этого «я» важнее всего
на свете. Его не следует пугать, в такой ситуации
его «я» вырастает до неимоверных размеров, заго-
раживает белый свет. Крошин труслив, склонен к
неврастении, однако, подпирая себя «я»-концзпци-
ей, умеет сдержизаться, выглядит смелым и спо-
койным. Все его позедение в создавшейся ситуации
доказывает мою правоту.— Лева вздохнул и закон-
чил:— Все.
— Спасибо,— сказал следозатель.
— Лева, что конкретно вы предлагаете? — спросил
Турилин.
— Как-то его убедить, что признание явится для
него победой, а не поражением. Но как?
— Такая подмена невозможна,— сказал Турилин,
следователь согласно кивнул.— Но верная позиция
где-то в данной плоскости. Решать надо по ходу
допроса, основываясь на реакциях Крошина. Пред-
63

положим худшее, и допрос ничего не даст. Что мы
будем иметь в суде, Николай Тимофеевич?
— До суда надо дожить, Константин Константино-
вич,— ответил следователь.— Если произойдет зем-
летрясение и мне удастся убедить прокурора напра-
вить дело в суд...— Он взял со стола папку с уго-
ловным делом, взвесил ее на ладони, словно именно
вес определял успех.— Скорее всего Крошина в
зале суда из-под стражи освободят за недоказан-
ностью, дело направят на доследование, а нам с
вами...
— Понятно,— перебил следователя Турилин.—
Я — за немедленный арест. Крошин — убийца, опа-
сен для общества, должен быть наказан. Если же
мы не справимся со своей задачей, накажут нас.
По заслугам накажут: не нарушай закон, умей ра-
ботать.— Полковник встал.
Поднялись и все присутствующие. Следователь
выбрался из-за стола, взял Турилина под руку, от-
вел к окну. Ломакин кивнул на дверь, вывел свою
группу в коридор.
— Лев Гуров Синичкин, станешь генералом...
Лева повернулся к братьям, спокойно ждал про-
должения. Они по очереди похлопали Леву по спи-
не и молча направились к лестнице.
— Костя,— говорил следователь,— уголовный ро-
зыск сделал вср возможное, даже чуть больше. Ре-
бята у тебя великолепные. Сейчас слово за мной.
Турилин без ложной скромности считал, что сле-
дователь прав, и промолчал.
■— Знаешь, Костя, возраст чувствовать стал, труд-
но станозится. Отдай мне Гурова.
— Возьми.— Турилин пожал плечами.
— Он не пойдет.
— Надеюсь.
— Если ты сам ему скажешь...— Следователь по-
чувствовал насмешливый взгляд Турилина и закон-
чил: — Старый друг называется.
— Ни пуха ни пера.— Турилин пожал следователю
руку.— Крошина доставить?
— Ты мне Гурова на этот допрос оставь, а Кро-
шина я по телефону приглашу.— Следователь снял
трубку.
Крошин вошел и молча остановился у стола сле-
дователя, на Леду даже не взглянул.
— Здравствуйте, Александр Александрович.—
Следователь указал на кресло, провел ладонями по
совершенно пустому столу. Когда с него убрали все
папки, бумаги и календарь, стол оказался огром-
ным. Покрытый зеленым сукном стол разделял сле-
дователя прокуратуры и преступника. За последние
три дня Крошин похудел, под глазами проступали
темные пятна, резче обозначились скулы.
— Вы меня пригласили, я пришел,— сказал он.—
Чем могу помочь следствию?
— Как дальше жить будем, Александр Александ-
рович?—Следователь облокотился на стол, подпер
ладонью подбородок, приготозился слушать.
— Прокуратуру интересуют мои личные дела или
производственные успехи? — спросил Крошин. По-
чему-то его раздражал пустой стол. Ни бланка до-
проса, ни дежурных вопросов, ни уголовного дела,
в которое все время должен заглядывать следова-
тель.
— Нам разговаривать долго, не один день. И вам
и нам будет значительно легче, если в наших бесе-
дах мы станем исходить из посылки, что все здесь
присутствующие достаточно умны,— сказал следова-
тель.— Согласны?
Крошин посмотрел на следователя, перевел
взгляд на Леву, решал, согласиться или нет.
§4
Слздозатэль ждал. • -•■ .<
— Соглзсен,— чизн/л Крошим.
— Было бы целесообразно — опять же для облег-
чения процедуры — установить круг вопросов, по
которым разногласия отсутствуют. Второе — выяс-
нить, где мы не согласны друг с другом.— Давая
Крошину сориентироваться, следователь сделал не-
большую паузу, затем продолжая: — Позже мы пе-
рейдем к решению конфликтных вопросов.
Следователь озадачил не только Крошина, но и
Леву, который не предполагал, что допрос начнется
в столь необычной манере.
— Зачем вы пригласили меня, Николай Тимофее-
вич?— спросил Крошин.
Следователь огорчился, не пытаясь скрыть огор-
чения, укоризненно покачал головой.
— Александр Александрович... Мы же договори-
лись.
Крошин задумался, понял, что попал в первую же
ловушку, усмехнулся. Старик хочет вести допрос на
основе: ты знаешь, что мы знаем. Выгодно или не-
выгодно?
Следователь сжал подлокотники кресла, напрягся,
как перед физической работой. Настроиться на одну
волну, на одну волну с преступником. Не раздра-
жаться, не презирать его, не ненавидеть. Перед
тобой больной человек, которому ты обязан
оказать помощь. Оказать помощь... оказать по-
мощь...
Крошин молчал уже больше минуты. Действитель-
но, ведь всем все ясно. Почему он не пишет? Есть
у них пальцевые отпечатки? Получили они мою кар-
ту из Москвы?
Лева видел, как между следователем и Крошиным
мечутся непроизнесенные вопросы и ответы.
— Я знаю, почему вы меня пригласили,— наконец
сказал Крошин.
Следователь наклонил голову.
— В воскресенье, девятого июля этого года, вы,
Крошин Александр Александрович, в период с сем-
надцати тридцати до восемнадцати часов в помеще-
нии конюшни шестого тренотделения ипподрома
ударом в висок убили мастера-наездника Бориса
Алексеевича Логинова,— медленно и негромко го-
ворил следователь.— Согласны?
— Нет,— спокойно ответил Крошин.
Следователь посмотрел на Крошина укоризненно,
на Леву вопросительно.
— Кто здесь дурак? Вы знаете, что убили, мы зна-
ем, вы убили, вы опять же знаете, что мы знаем.
— Для детской игры обвинение слишком серьез-
но,— ответил Крошин.
— Простите, вы меня не поняли,— возразил сле-
дователь.— В данный момент вас еще никто ни в
чем не обвиняет. Не ставьте себя в глупое положе-
ние. Я сейчас не собираюсь обсуждать ваш мораль-
ный кодекс и иные человеческие качества, однако
считаю вас человеком смелым. Так наберитесь му-
жества и скажите: убил, но вы мне, а главное —
суду не докажете.
Крошин молчал, отказывался не только говорить,
но и думать. Он замкнулся на единственной мысли:
есть отпечатки или их нет?
— Страшно? — сочувственно спросил следова-
тель.— Что именно страшно? Нам сказать? Мы и так
знаем. Себе сказать? — Он задумался.— Пора уже,
человека давно похоронили. Вслух произнести?
Крошин поднял голову.
— Чего вы добиваетесь?
— Предлагаете поменяться ролями? Вас мучает
какой-то вопрос? — Следователь оперся на свой ог-
ромный стол.— Согласен ответить на любой ваш во-
прос. При одном условии.

— Каком? — Крошин тоже подался вперед.
— Оба будем отвечать только правду. Без про-
токола, только для нас,— следователь кивнул в сто-
рону Левы,— и для вас.
— Правду? — Крошин усмехнулся.— Гарантии?
— Честное слово,— ответил следователь.— Только
я с вас честного слова брать не собираюсь и сам
вам такового дать не могу. Вы убийца, я следова-
тель прокуратуры. Простите, между нам.и джентль-
менских соглашений быть не может.
Лева привстал. Сейчас Крошин бросится на него.
Следователь не отрываясь смотрел на Крошина.
— Я начал с правды,—сказал следователь.— Ва-
ше жизненное кредо: каждому свое?
— Да!
— В данной ситуации я с этим согласен. Вы даете
слово себе, я себе. Каждый себе и судья.
Крошин облизнул пересохшие губы, следователь
улыбнулся Леве. Лева расслабился.
— Дай нам воды, дружок. Мы хотя и разные, но
оба нервничаем.
— Я тоже,— признался Лева, перенес графин на
стол, налил три стакана.
— Согласен.— Крошин отставил свой стакан.
— Кто первый спрашивает? — поинтересовался
следоззтель.
— Я,— быстро ответил Крошин.— Чего вы доби-
ваетесь?
— Явки с повинной. Вас не задерживали, не до-
прашивали в качестве подозреваемого. У вас еще
еСТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ЯВИТЬСЯ С ПОВ'ИННОЙ.
Крошин хотел рассмеяться, лишь откашлялся, со-
здавая паузу, выпил воды.
Все не так, все идет наперекосяк. Крошин расте-
рялся. За последние сутки он десятки, сотни раз
проговаривал, проживал этот допрос. Отлично пред-
ставлял все возможные вопросы, заучил свои отве-
ты. С первой секунды следователь все перевернул.
Все не так. Пустой стол, отсутствие протокола и
стандартных вопросов. Почему в прокуратуре на-
ходится инспектор уголовного розыска? Охрана?
Конечно, охрана. Старик меня боится. Крошин при-
ободрился.
— Преступник оставил в деннике отпечатки паль-
цев?— Крошин от напряжения открыл рот.
Следователь сдержал улыбку и ответил:
— Нет! Вы не оставили отпечатков.
— Как? — Крошин растерялся окончательно, отки-
нулся на спинку кресла, вытер платком рот.
«Врет? Не может этого быть! Зачем нужна следо-
вателю такая ложь? Если он сказал правду, им ни-
чего не доказать. Все эти разговоры лишь колебание
воздуха, даже если они записывают беседу на маг-
нитофон. Я могу встать и уйти. Прокурор не даст
санкции на мой арест. Он и не дал, иначе бы не
приглашали по телефону, брали бы — и все. Нэ вя-
зал бы следователь хитрый разговор, оперировал
бы фактами; затем арест и следственный изолятор.
На что же следователь рассчитывает? Он стар, опы-
тен, безусловно, умен. Встать и уйти. Уволиться,
уехать. Оснований для ареста нет. Встать и уйти».
Крошин не мог встать. Следователь, большой че-
ловек с седой, коротко стриженной головой, сидел
за огромным пустым столом, спокойно смотрел на
Крошина и ждал. Терпеливо ждал. Его спокойствие
и терпение не позволяли Крошину встать и уйти.
— У вас все? Больше вопросов нет? — Николай
Тимофеевич толстыми пальцами попытался снять
приставшую к сукну соринку, у него не получалось,
и он недовольно хмурился.
— Все.— Крошин выпрямился, расправил плечи,
смотрел вызывающе.
5. «Юность» № 12.
— Хорошо.— Следователь взглянул на часы и
встал.— Сделаем перерыв на обед. Сейчас дза, я
вас жду в три.
Крошин, не отдавая себе отчета в происходящем,
двинулся к двери.
— Александр Александрович,— остановил его
следователь,— надеюсь, у вас хватит мужества не
пить за обедом?
Крошин так и застыл на пороге — несколько се-
кунд не двигался, вышел не оглянувшись.
— Мы с тобой молодцы, как ты считаешь, дру-
жок?— Следователь вынул из сейфа папку и напра-
вился к дверям.— Твое суждение о натуре данного
индивида оказалось верным. И воплощаю я твою
идею неплохо. Как твое мнение?
Лева воздержался от вопросов и ответил:
— Мне надо подумать, Николай Тимофеевич.
— Думай, дружок, это всегда полезно.— Следо-
ватель запер кабинет.— Пойди поешь и приходи сю-
да М'инут пять-шесть четвертого. Не раньше. Понял?
А я к прокурору: Крошина пора арестовывать.
Лева перекусил в чебуречной, теперь пил теплый
и безвкусный компот и думал.
Все гениально просто. Казалось, что следователь
ведет несерьезную беседу. С убийцей, человеком
фашистской идеологии, циничным, жестоким и рав-
нодушным, следователь оперировал не фактами, а
рассуждал о честности. Крошин считается только с
собой, следователь принял его правила, заставил
дать слозо именно себе.
Пальцевые отпечатки? Сколько можно было скры-
вать, что их нет? Крошин не сломался в эти дни,
не побежал. Он явился в прокуратуру с твердым
намерением получить ответ: да или нет. И пока ему
не предъявили заключение экспертизы, Крошин бы
все отрицал. Схватка свелась бы к узкому, конкрет-
ному вопросу. С чисто юридической стороны пре-
ступник имел преимущества и знал об этом. Как
только он убедился бы окончательно, что пальце-
вых отпечатков нет и доказательств не хватает, он
почувствовал бы себя победителем. Следователь ли-
шил преступника возможности победить, отдал ему
главное доказательство как ничего не значащий
факт. Нет и нет, разговор о другом. Николай Ти-
мофеевич его отпустил. Но ведь Крошин мог бе-
жать раньше, когда считал, что доказательства его
вины, возможно, есть. Мог, но не бежал. Глупо бе-
жать сейчас. Бежать, признать себя трусом?
Выйдя из прокуратуры, Крошин сел за руль сво-
ей «Волги» и на полной скорости вылетел из города.
Пустое шоссе, слежки нет. Вперед? Почему он не
уехал вчера? Позавчера? Он опередил бы пресле-
дователей на много часов. Сегодня лишь на час-
полтора. В пятнадцать тридцать все дороги области
будут перекрыты. Машину придется бросить сразу.
Ее найдут мгновенно, и круг поисков сузится. Его
выловят, проведут в тот же кабинет. Крошин пред-
ставил себе лицо следователя. Он будет боезглизо
морщиться и отворачиваться, словно от Крошина
плохо пахнет. Зачем бежать, сейчас его позиция
прочнее, чем утром. Крошин развернулся и при-
ехал назад, в центр города. Наспех перекусив, он
вошел в прокуратуру ровно в пятнадцать, гордо
подняв голову, постучал в дверь кабинета. Молча-
ние. Он постучал вновь, попытался открыть дверь.
Она оказалась заперта. Крошин возмущенно огля-
нулся. Никого. Что происходит? Прокурор, следова-
тель, все эти людишки должны ждать, нервничать.
Придет или не придет? Он, Крошин, убийца! Он пле-
вал на их законы, на их мораль! Они обращаются
с ним, как с нашкодившим в школе мальчишкой.
Уйду, сейчас же уйду! Он взглянул на часы. Еще
минута, и пусть ищут. Он сел на диванчик.
65

*ужчи-
изви-
Подошел Лева, увидев Крошина, указал на каби-
нет.
— Николай Тимофеевич занят?
Крошин молча отвернулся. Лева тоже подергал
дверь, сказал нерешительно:
— Странно, Николай Тимофеевич — очень пунк-
туальный человек.
Из соседнего кабинета вышел незнакомый ,
на и спросил:
— Товарищи Гуров и Крошин?
— Да,— ответил Лева.
— Николай Тимофеевич мне позвонил, ок
няется, скоро будет.
— Хорошо, хорошо, мы подождем,— Лева улыб-
нулся,— большое спасибо.— И сел на диван ря-
дом с Крошиным.
«Вот системка,— рассуждал Крошин.— Надо поло-
вину города вырезать, чтобы они зашевелились». Со
дмя убийства Крошин полагал, что уголовный розыск
ночей не спит, ищет преступника. Если его поймают,
то допросы начнут вести начальник управления и
прокурор. Конечно, прилетят из Москвы. Не шутка,
самого Крошена взяли! А он им показал бы. Взяли-
то ззяли, да придется отпустить и извиниться. Вам
не привыкать. В Москве, на Петровке, извинялись, а
уж здесь-то... Мелко плаваете, не по зубам вам
Крошин. Ло'зите, сажайте слабеньких дурачков, силь-
нее и умные будут жить, как им хочется. Как хо-
ЧС---1, а не как предпишете вы.
Оч встал, не обращая на Леву внимания, напра-
вился к выходу. Замедлил шаги, ждал, сейчас разда-
стся: «Стой!»—лязгнет затвор пистолета.
Пистолет Левы лежал в сейфе, а он сам сидел не
двигаясь, задумавшись, смотрел в потолок.
В конце коридора Крошин резко повернулся, за-
шагал обратно, чтобы Лева не понял, что он хотел
уйти, но не решился. Крошин так и разгуливал по
коридору.
Следователь открыл дверь, пропустил Лззу и Коо-
шина, сердито сопя занял свое место, сказал:
— Извините за опоздание. Какие же подонки еще
ходят по земле...— Он потер ладонями лицо, вздох-
нул.— На пенсию, хватит. Закончу эти делишки — и
на покой.
Делишки? Это он, Крошин, проходит по разряду
«делишек»?
— Так, Александр Александрович.— Следователь
похлопал ладонями по столу, тряхнул головой, от-
гоняя какие-то посторонние, более важные мысли.—
На чем мы остановились?
Крошин взглянул на следователя, пожал плечами.
— Ах да,— следователь хмыкнул.— У вас больше
вопросов ко мне нет. Так, так, так. А у меня к вам
вопросы есть. Только прежде...— Он повернулся к
Леве.— Дружок, папочку из сейфа дай мне, пожа-
луйста. Коричневая, кожаная.
Лева положил перед следователем папку, хотел
вновь сесть, но Николай Тимофеевич остановил его.
— Минуточку, сейчас на место положишь.— Он
вынул один лист, протянул Крошину.— Постановле-
ние, ознакомьтесь.
Крошин взглянул мельком, спросил:
— На каком основании?
— Мы же договорились, дураков здесь нет, Алек-
сандр Александрович.— Следователь спрятал поста-
новление в папку, протянул ее Леве.— Об основа-
ниях мы поговорим позже. Постановление я вам по-
казал, чтобы вы не считали, будто правда, которую
вы мне сейчас расскажете, и привела к столь серь-
езным для вас последствиям.
Крошин вскочил, хотел выругаться, сдержался и
спросил:
— Ночевать буду уже в камере?
66
— Вы, естественно, нервничаете и не обратили
внимания, что в постановлении нет даты,— Следова-
тель говорил так, словно решал вопрос: сегодня ид-
ти в кино или завтра?
Крошин сел, не забыл поддернуть брюки, при-
. 8ычно задрал подбородок.
— Спрашизайте.
— Вы родились семнадцатого июня тридцать
третьего года в Ленинграде?
— Да.
— Отец был кадровым военным, мать преподава-
телем музыки в средней школе?
— Да.
— Отец погиб осенью сорок первого, вы с Марь-
ей Ильиничной...— когда следователь назвал мать
Крошина по имени-отчеству, Крошин чуть заметно
вздрогнул,— остались в Ленинграде и перенесли
блокаду?
— Да.
— Вы очень тяжело переносили голод?
— Как все.
— Как все,— повторил следователь,— но многие
умерли.
— Многие,— согласился Крошин.
— В каком году в Ленинграде вы пошли в шко-
лу? — спросил следователь. Он по-прежнему ничего
не писал, не заглядывал ни в какие записи.
Только сейчас Лева понял, зачем Птицын летал
в Ленинград.
Крошин, задумавшись, смотрел в окно, улыбнулся
чему-то, отзетил:
— В сорок четзертом.
— Почему так поздно?
— Болел.
— Чем?
Крошим поморщился, хотел сказать: все это не
имеет значения, ближе к делу. Вам не удастся раз-
мягчить меня слюнявыми воспоминаниями. Вам не
доказать убийства. Суд меня оправдает, если про-
курор допустит до суда. За мой арест вы отзетите.
Как уже отвечали другие. Там, в Москве.
— Я тяжело перенес голод, был рахит, не вста-
вал,— ответил с вызовом Крошин.
Лева присутствовал при медленном, долгом, тя-
желом разговоре, который совершенно не походил
на допрос убийц в прокуратуре. Лева никак че мог
понять: зачем Николай Тимофеевич держит его в
кабинете? Крошин несколько оаз хотел прервать
этот разговор, но не мог. Причиной тому отчасти
было присутствие Левы. Старый следователь рас-
считал точно. Крошин — позер, любит публику, боль-
шое значение придает оценке сзоей персоны дру-
гими лицами. Если один на один Крошин еще спо-
собен отказаться от своего слова, то при зрителе —
никогда.
Если Крошин тянул с ответом, следователь терпе-
ливо ждал. Но в его взгляде был открытый вызов.
Ты же дал себе слово, Крошин! Держись. Или ты
не тот, за кого себя выдаешь? Не может быть, ты
не пойдешь на попятный. Ты, так кичившийся своей
силой и выдержкой, не должен спасовать.
Крошин понимал, что попал в ловушку, однако от-
ступить не мог. Он отвечал на каждый вопрос, отве-
чал правду.
Следователь и преступник медленно, неторопли-
во переходили из класса в класс, в конце концов
успешно закончили десятилетку. Причем следова-
тель порой лучше Крошина помнил фамилии пре-
подавателей, знал их сильные и слабые стороны.
«Какую же колоссальную работу проделал в Ле-
нинграде мой коллега! — думал Лева.— И всего за
двое суток... Как следователь все это помнит?»
Крошин постепенно втянулся в разговор, забыл о

сегодняшнем деле, о доказательствах. Сейчас его
больше интересовало, что же еще знает этот седой
старик о нем, Александре Крошине? Он был дово-
лен, когда ловил следователя на неточной информа-
ции, на ошибке в именах либо чьих-то привычках.
— Окончив школу, я уехал в Москву, поступил в
институт,— Крошин придерживался в ответах мак-
симального лаконизма и точности.— Я мог остаться
в Ленинграде, но не захотел. Устал от материнской
опеки, хотелось самостоятельности. Нет, мать не
урезала моих прав. Она говорила, что живет лишь
для меня, и я все время чувствовал себя должни-
ком. Нет, мне не жаль было расставаться ни с ма-
мой, ни с городом. Я торопился уехать. В институт
поступил сразу. Да, хотел быть строителем. Не знаю,
почему, сейчас не помню.
— В пятьдесят пятом вы окончили институт,—
лодвел итог следователь.— Когда вы совершили
свое первое преступление?
— Я никогда не совершал...— Крошин запнулся,
встретился с сочувствующим взглядом следователя
и длинно, грязно выругался.
Следователь громыхнул своим кулачищем по сто-
лу так, что зазвенела люстра под потолком.
— Не сметь! Вы в прокуратуре!
Крошин от неожиданности отшатнулся, со страхом
смотрел на седого гиганта. Следователь указал на
графин. Опередив Леву, Крошин налил следователю
воды. Выпив подряд два стакана, тот вытащил из
кармана платок, долго вытирался и обмахивался,
наконец сказал:
— Убирайтесь отсюда. Интеллигент! Сильная лич-
ность! Смотреть противно! — Он говорил так, будто
вся вина Крошина состояла не в том, что он убил
человека, а в том, что он позволил себе выругать-
ся.— На работе увольняйтесь. Пообедаете и завтра
к четырнадцати приходите сюда.
— Хорошо. До свидания,— Крошин вышел.
— Надо было задержать,— сказал Лева.
— Умница ты, дружок, да дурак отчаянный,— от-
ветил следователь.
Глава последняя
рошин совершенно напрасно считал, что пол-
ностью находится на свободе, волен уехать,
если пожелает. Когда, отпущенный следовате-
лем обедать, Крошин рванулся за город, его не ста-
ли преследовать, но посты ОРУДа регулярно сооб-
щали о пути его следования.
По просьбе прокуратуры уголовный розыск осу-
ществлял наблюдение за преступником таким обра-
зом, что у него создавалось впечатление абсолют-
ной свободы.
Николай Тимофеевич не арестовывал Крошина со-
всем не из-за боязни ответственности. Следователь
хотел сбить преступника с толку, снять с него маску
героя, сверхчеловека. Будучи арестованным, он, без-
условно, замкнется, начнет разыгрывать невинно по-
страдавшего, а доказательств может не хватить.
Оставаясь формально на свободе, Крошин постепен-
но сдавал свои позиции. Он уходил из кабинета, ко-
гда ему об этом говорили, возвращался к назначен-
ному часу, даже ждал в коридоре. Доказательством
его устное признание не являлось, Крошин, зная об
этом, не придавал особого значения своим беседам
с Николаем Тимофеевичем. Однако атмосфера, соз-
данная следователем в кабинете, оказывала на пси-
хологию Крошина серьезное воздействие. Главное,
он внутренне признал себя преступником. И хотя
бессонной ночью, продумывая вновь и вновь всю
ситуацию, он пришел к выводу, что доказательств
против него не хватает, радости Крошин от данного
вывода не испытывал.
Что-то в нем треснуло, у него выбили из рук ру-
левое управление. Он перестал быть хозяином по-
ложения.
Утром он послушно явился в отдел кадров и по-
дал заявление об увольнении. Сам ходил к директо-
ру, в местком, наконец, получил трудовую книжку.
Он пошел в милицию, попросил опечатать квар-
67
о

тиру, в которой когда-то жила Наташа, и оставил
для хозяев ключи. Он уже подумывал продать
«Волгу».
Александр Александрович Крошин, не отдавая се-
бе отчета, готовился к аресту.
Следователь отнял у Крошина зрителей, остазив
его одного. Не арестовывая, Николай Тимофеевич
лишил Крошина и позы великомученика. Бороться
не с кем, героя и властелина изображать не перед
кем.
Крошин невольно расслабился, ездил по горо-
ду без всякой цели, поглядывая на часы — скорее
Вы дза.
Неожиданно он вспомнил последний вопрос сле-
дователя, на который так и не дал ответа. «Ког-
да вы совершили свое первое преступление?»
Вспомнив, он даже обрадовался: есть о чем по-
думать.
В институте учился, как большинство,— не хуже, не
лучше. Получал стипендию, выигрывал в преферанс.
Крошин отлично играл, и половина курса ходила у
него в должниках. Роскошной жизни не вел, однако
не нуждался, прирабатывать, как некоторым, не при-
ходилось. Он был лидером, ему подчинялись, мно-
гие с большой охотой. Но все это не зыходило за
рамки обычной студенческой жизни. О распределе-
нии он как-то забыл, когда же получил напразле-
ние... Куда его направили? Крошин силился, но не
мог вспомнить. В общем, он считал, что это место
не для «белого» человека. Он не поехал. Он стал
преступником потому, что не поехал по распреде-
лению? Отнюдь, он и не считал свой поступок пре-
ступлением. Он снял комнату, нужны были дэньги,
и тут подвернулись ребята, которые скупали у ино-
странцев различное барахло. Крошин сносно знал
английский, умел хорошо держаться, нравился лю-
дям. Началось с покупки какого-то костюма, оч-эчь
быстро Крошин сориентировался и переключился на
валюту. Какое преступление? Одни хотят продать,
другие — купить. Он помогает и тем и другим, ни
государство, ни людей не грабит. Появились день-
ги. Такие деньги, о существовании которых он даже
не подозревал. Увеличивались операции и доходы.
Ребят, с которыми начинал, он полностью подчинил
себе. Так все и катилось, обрастая, как снежный
ком. Дэньги, власть, большие деньги, большая
власть. Он опьянел от азарта, но рассудка не те-
рял и принял меры безопасности. Незаметно, ис-
подволь в нем росло чувство собственного величия,
он создавал миф о своей непогрешимости. Крутив-
шиеся вокруг девочки и мальчики смотрели на него
с обожанием. Когда же гром грянул и он оказал-
ся за решеткой, спасла его предусмотрительность.
Валюту, золото и деньги Крошин хранил сам, выда-
вал участникам группы понемногу. Он установил
такой порядок, чтобы полнее чувствовать свою
власть. Арестованные не назвали Крошина, не дали
против него показаний. Для этого существовало две
причины. Раз ценности не обнаружены, преступни-
ков судили как мелких фарцовщиков. Кроме того,
после освобождения они рассчитывали получить у
Крошина свои доли. Крошин освобождение припи-
сал целиком и полностью собственным уму и силе.
Раз я победил МУР, значит, я могу все, решил он.
Несмотря на такой вывод, из Москвы он уехал. Вре-
менно. Прибыв сюда, устроился на работу. Покаял-
ся в стройуправлении в своих грехах: так, мол, и
так, по молодости, по глупости увильнул от распре-
деления. Людей на стройках не хватало, его при-
няли.
Существовал в биографии Крошина еще один по-
зорный факт, о котором он старался не думать,
считал, что никому ничего не известно...
63
Ровно в два Крошин вошел в кабинет следовате-
ля. Николай Тимофеевич был один, сидя за столом.,
писал. Увидев Крошина, сказал:
— Садитесь, пора с вами кончать. У меня дел на-
копилось невпроворот.— Он был сегодня сух и де-
ловит. От вчерашней неторопливости не осталось
и следа. Гурова следователь попросил не приходить,
так ка« собирался предложить преступнику капиту-
ляцию. В подобной ситуации зрители были совер-
шенно ни к чему.
Крошин приготовился к спокойной беседе, заго-
товил рассказ о своей жизни в Москве, о преврат-
ностях судьбы и незаконном аресте. И такое начало
сбило его с толку.
— Значит, так, Крошин.— Следователь отложил
свои бумаги.— Я никогда не меняю решений. Вы
мне верите? — Сегодня у следователя были строгие
глаза.— Вы берете бумагу, садитесь вон там,— сле-
дователь указал на столик в углу,— и пишете под-
робно и правдиво обо всем. О московском деле и
об убийстве Логинова. Согласны?
— Никогда,— ответил Крошин.
— Не бросайтесь слювами. У вас есть два пути.
Я рекомендую явку с повинной. Если я начну до-
прос, будет поздно.
Это «поздно» прозвучало для Крошина, как гудок
уходящего поезда.
— Допрашивайте,— упрямо сказал он.
— Хорошо.— Следователь положил перед собой
бланки допросов.— Прежде я коротко обрисую ва-
ше положение. Делаю это не из-за вас. Жалко ва-
шу мать, она, видимо, этого не перенесет.
— Вы знаете? — спросил Крошин и удивился соб-
ственной глупости.
Николай Тимофеевич не ответил. Реакция Кроши-
на доказала правоту следователя. Фраза о матери
должна была прозвучать неожиданно и между про-
чим. Тогда она могла сработать, и она сработала.
Уж конечно, Крошина потрясла не жалость к
старушке матери, которая вдруг узнает об аресте
сына.
Несколько дней назад полковник Турилин сказал
следователю прокуратуры, что по непонятным при-
чинам Крошин указывает во всех анкетах, что его
мать скончалась в шестьдесят четвертом году. Ста-
рушка же проживает в Ленинграде и понятия не
имеет, что родной сын ее похоронил. Крошин, че-
ловек расчетливый и рациональный, просто так ни-
чего не делает. Уклоняется от уплаты алиментов?
Не похоже, при всех своих недостатках Крошин—че-
ловек не скупой, да и шестьдесят — семьдесят руб-
лей в месяц для него не расход. Сопоставляя даты,
выяснили: Крошин «похоронил» мать в период рас-
цвета своей валютной деятельности. Сделал он это
тонко, получил из Ленинграда телеграмму, которую
показывал своим партнерам по бизнесу. Ездил в Ле-
нинград на «похороны»... Смерть матери Крошина
не вызвала у работников уголовного розыска в Мо-
скве сомнений, тем более что произошла она много
лет назад. Проверка московских связей Крошина
ничего не дала, золото и валюта обнаружены не
были.
Так появилась версия, что Крошин хранит свою
«казну» у матера в Ленинграде. Как данную версию
проверить? Везти з Ленинград Крошина, разоблачать
перед старой женщиной и устроить обыск? А если
ошибка? Если ничего обнаружено не будет, Крошин
вновь выскользнет из рук правосудия. А его мать?
Если семидесятилетняя женщина, пережившая бло-
каду, честно трудившаяся всю жизнь, не выдержит
удара и умрет? Кто возьмет на себя такую ответ-
ственность? Можно ли ради изобличения преступ-
ника рисковать жизнью человека?

Тут же возникла и вторая версия. При выяснении
биографии Логинова было установлено, что сн пос-
ле воГны >'-ил пять лет ь Ленинграде, а переехав в
этот южный город, чуть ли не ежегодно ездил в
отпуск к племяннице з Ленинград. Оказалось, что
племянница проживает в одном доме с «покойной»
матерью Крошина. Логинов знал мать Крошина,
знал, что старушка жива? Если все это звенья одной
цепи? Если истинный мотив убийства не месть, а
стремление убрать опасного свидетеля? Почеллу
Крошин «похоронил» мать?
Один из братьев Птицыных вылетел в Ленинград,
передал старушке привет от сына, почитал его пись-
ма. Мать готова была рассказывать о сыне с утра
до вечера. Сейчас он «знаменитый строитель»,
разъезжает по стране. Три-четыре раза в году наве-
щает старушку мать. Он внимателен и помогает
деньгами. Детство у Сашеньки было трудное, но он
всегда был очень талактлиз. Инспектор с последним
согласился, сказал, между прочим, ч^о Крошин про-
сил привезти ему кое-какой инструмент, хранивший-
ся в оставленном у матери чемодане. Робкая по-
пытка обнаружить ценности успеха не принесла. Но
когда инспектор уголовного розыска заговорил о
соседке и сказал, что случайно знаком с ее дядей,
старушка сообщила, что тоже знает старого наезд-
ника, зесной он вновь приезжал на несколько дней
в гости.
Предположение, что Крошин хранит в доме сзоей
матери валюту и ценности, стало совсем реальным.
Цепь почти замкнулась, оставалось чуть-чуть.
Весь вчерашний разгозор был прелюдией, подго-
товкой. Преступника следовало размягчить, убрать
его настороженность. Сегодня следователь так рез-
ко сменил тон и ритм беседы, так легко, как о са-
мо собой разумеющемся, произнес фразу о матери,
что Крошин невольно выдал себя.
— Из-за вашей матери я и не арестовываю вас,—
сказал следователь.— Нам известно, что валюту и
прочие ценности, приобретенные вами в Москзе,
вы храните у матери.— Крошин впервые за все вре-
мя опустил голову, следователь понял, что победил,
и твердо сказал: — С вами в Ленинград полетят дза
наших товарища, вы заберете свою «казну», скаже-
те матери, что улетаете на Крайний Север...
— Вы не сказали?..
— Не изображайте любящего сына... — пере-
бил Крошина следователь,— мы не сказали. Мы же
люди.
В воскресенье над ипподромом развевались раз-
ноцветные флаги. Разыгрывался главный приз сезо-
на.
В ложе Лева тоном бызглого человека дэзал по-
яснения отцу, матери и несколько растерязшейся от
суматохи и шума Клазе. Генерал был при параде —
Саша настояла, пришлось надеть форму. Когда Лева
убе>жал на конюшню, в ложе появился работник ип-
подрома и спросил:
— Простите, товарищ генерал, вы отец Льза Иза-
нозича?
— Что? — генерал не понял вопроса.— Я генерал-
лейтенант...
— Вижу, что генерал,— перебил мужчина и вино-
вато улыбнулся.— Но вы папаша инспектора уголов-
ного розыска Гуроза?
— Папаша, папаша, а я мамаша,— сказала мама и
рассмеялась.
Работник ипподрома исчез, явился через минуту
со стульями, расставляя их, говорил:
— Будьте любезны, садитесь, пожалуйста.— Он
разместил четыре стула, спросил: — Программа у
вас есть? Хотите бинокль? У меня есть собственный,
цейссовский.
— Спасибо, не надо,— ответила ма*ла, глядя на
кипевшего от негодования генерала.
— Вы не выдавайте меня Льву Ивановичу, а то
рассердится.— Мужчина исчез.
Клава, которая, казалось, и не слышала ничего,
села на стул, одернула юбку и солидно сказала:
— Ты у себя генерал, Иван, а в жизни ты Левы
Гурова отец. Садись уж,— и отвернулась.
Лева держал Гладиатора. Рогозин и Николай за-
прягали. Нина сидела на погнутом колесе, мяла в
руках пустей пакет из-под молока и' задумчиво
смотрела себе под ноги.
— Нашел время, когда явиться,— шипел на Лезу
Рогозин.— Большой Приз, понимать должон. Дзух-
летка!
Нина села в «американку», приняла от Рогозина
вожжи, скользнула по Лезе безразличным взглядом.
Гладиатор напрягся, выдержал паузу и пошел, не
рысью — шагом, он знал себе цену.
— Уйди сегодня с глаз моих долой! — уже в го-
лос заявил Рогозин.
— Лев Иванович,— поддержал Рогозина Кунин.—
Нина Петровна в Большом Призу едет, вы мешаете.
— Девчонка с разминки вернется, чтоб духу тзо-
его не было. Уйди, гозорю! — Рогозин наступал на
Леву.
Леза повернулся и пошел.
— Какого-то Ринга здесь называют. Отеллу ка-
кую-то,—сообщила Клава, когда Лева вернулся в
ложу.— Ну-ка, Лез Иванович,— и она достала коше-
лек, стала вынимать аккуратно сложенные купюры,—
поставь там на моего Григория.
— Клаза!
— Что Клава? — Она с вызовом взглянула на ге-
нерала.— Какая еще Отелла, когда мой Григорий
едет?
Мама тоже раскрыла сумку, генерал же демон-
стративно отвернулся.
Лева купил билеты и вернулся в ложу, когда ры-
саки двинулись за стартовой машиной. Нина на Гла-
диаторе принимала восьмым колесом и в первый
поворот вошла лишь четвертой.
— Ты когда жениться думаешь? — глядя на летя-
щих лошадей и скрывая охвативший его азарт, спро-
сил тихо генерал.
На противоположной поям.ой Гладиатор переме-
стился на третье место. Ринг и Отелло шли голоза
в голову. При выходе из последнего поворота Гла-
диатор захватил их. Лошади голоза в голозу летели
к финишу.
— Завтра, отец! Завтра! — бормотал Лева, и ему
казалось, что это он сам борется >на дорожке с
соперниками.
е

Василий
КИСУНЬКО
ТВ
и
молодой
герой
®егодия телефильм, телеспектакль, телеповесть,
и том числе и многосерийные,— привычная
часть нашего повседневного духовного обихода.
Исследуя социальные проблемы в их сложных взаи-
мосвязях, создатели телефильмов и телеспектаклей
все пристальнее вглядываются в то, какова степень
духовной, нравственной, гражданской зрелости моло-
дых героев.
Весной на телеэкраны вышел украинский много-
серийный телефильм «Юркины рассветы». Сцена-
рист этого фильма — Виктор Богатырев.
Завоевали популярность и прежде созданные по
его сценариям фильмы «Доверие», «Варькина земля»,
посвященные сегодняшней деревне. Богатырев после-
довательно стремится показать единство проблем,
целей, исканий, которыми живет сельская моло-
дежь, с проблемами, целями, исканиями всего обще-
ства, всей молодежи страны.
На экране — современное колхозное село, живу-
щее очень напряженной жизнью — производствен-
ной, духовной. Но это — именно село, с его особыми
человеческими отношениями, когда все у всех на
виду, когда события твоего дома немедленно получа-
ют общую оценку. К чести сценариста, к чести ре-
жиссера Николая Ильинского, фильм рассказывает и
об этих чертах сельского быта умно и просто, отк-
рывает в них школу жизни, школу человечности и
требовательности. А требовательность и человеч-
ность фильм рассматривает как черты, единые для
всего нашего общества,— вот что важно.
...Парень, потерявший комсомольский билет и
скрывший это, стоит перед собранием. И не страх
наказания, а постепенное постижение силы коллекти-
ва, постижение смысла, скрытого в словах «комсо-
мольский билет», движет поведением этого персона-
жа, интересует автора, зрителей. Учится этот парень,
учатся его товарищи, сидящие в зале, учится и глав-
ный герой, комсомольский вожак Юрий Хмель.
Двух других парней чуть ли не силком приводят
на собрание, оторвав от рыбалки. И все очень до-
стоверно на экране — и незадачливые рыболовы и
«уговаривалыцики». А за всем — неустанные раз-
мышления Юрия Хмеля о том, как необходимо встря-
хнуть привычные представления...
Чьи представления? Да прежде всего самих ребят.
И старших, которые тоже что-то проглядели в этом
колхозе. Кто-то привык относиться к великовозраст-
ным рыболовам и их приятелям как к детям, у ко-
торых «все впереди» (правильно, впереди, но это не
значит, что сегодня нужно беззаботно резвиться и
наливаться силушкой, не получающей реального при-
менения). Кому-то недосуг возиться с молодежью.
Именно в такой ситуации партийный руководитель
колхоза и предлагает Юрию Хмелю возглавить ком-
сомольскую организацию, оживить ее работу.
Юрия Хмеля авторы фильма смогли показать че-
ловеком ярким, богатым духовно, эмоционально.
Жизнь героя, когда он приходит домой из армии,
течет отнюдь не гладко. Оказывается, что любимая
девушка вышла замуж. И происходит объяснение, и
становится ясным, что «бросок замуж» первой Юр-
киной любви, Аллы,— лишь частное проявление чер-
ствости, расчетливости, холодного отношения ко все-
му, ко всем. А то, что Алла — еще и предшественни-
ца Юрия на посту комсомольского секретаря, не про-
сто сюжетный ход, а факт, принципиально важный
для сценариста, дающий возможность поразмышлять
о том, что черствость, расчетливость, холодное рав-
нодушие не могут быть только личными или
только общественными чертами человека.
Так что столкновение двух молодых людей, еще не-
давно клявшихся друг другу в любви, но, по сути
дела, живущих в резко несовместимых психологиче-
ских «измерениях»,— это принципиальный зачин
многих конфликтов фильма.
И тут, кажется мне, самое время столкнуть Юрия
Хмеля с другим парнем — героем фильма «Ваши
права?», созданного творческим объединением «Эк-
ран».
За последние годы внимание искусства привлек
необычный тип молодого героя — человек, не только
убежденный в своем праве на лидерство, на то,
чтобы стоять во главе других, но и отстаивающий
это право, настаивающий на нем. Заговорить о себе
такой тип героя заставил после того, как сначала в
повести Виля Липатова «Сказание об инженере Прон-
чатове», а затем и в телефильме «Инженер Пронча-
тов» такая вот неожиданная по тем временам черта
психологии стала предметом художественного осмыс-
ления и общественного обсуждения. Потом появил-
ся «Человек на своем месте» В. Черных, другие
различные вариации этого типа. В конце концов и
Чешков из пьесы И. Дворецкого «Человек со сторо-
70

иы», о которой по сей день не умолкают споры,—
тоже из этой породы людей; в его сознании также
крепко угнездилась уверенность в своем праве на
лидерство.
Праве? Тут, пожалуй, большее. Тут речь идет об
осознании не просто права, а обязанности
стать во главе дела, повести за собой людей. Обязан-
ность же диктуется ясным осознанием того, что ты,
Алексей Чешков, Юрий Хмель, Игорь Прончатов,
знаешь дело, видишь его перспективу, его цель —
сегодняшнюю, завтрашнюю, дальнюю, видишь реаль-
ные рычаги, способные двинуть дело, помочь людям
перестроиться на ходу. Такие герои — и нередко имен-
но молодые герои — стали знаменательной приметой
поисков нашего телевизионного кино последнего вре-
мени. Из породы таких героев и молодой главный ин-
женер крупного строительного треста Виктор Нефе-
дов (о нем рассказывает украинский телефильм «Труд-
ные этажи»). Из той же породы и молодой началь-
ник цеха металлург Борис Рудаев (фильм «Обретешь
в бою», созданный также киевлянами) и совсем еще
юный парнишка, герой украинского же фильма
«Свадебные колокола», который едет на Восток не
за «запахом тайги», а чтобы своими руками делать
дело, чтобы открыть себя, свои возможности.
И вот по принципу жесточайшего контраста на
экране возникает фигура иного «лидера». Внешне
обаятельный, вроде бы что-то знающий, что-то умею-
щий. Знающий имена «знаменитостей», умеющий во-
дить чужую, обманом взятую машину. И уже одно
то, как машину взяли, красноречиво свидетельству-
ет: молодой «лидер» микрогруппы школьников (сам
он уже окончил школу, да никуда не поступил — ни
работать, ни учиться) действительно «воспитал» сво-
их, как он их называет, «козликов». Сын хозяина
машины, мальчишка с чистой душой и чистыми мыс-
лями, на предложение «покататься» отвечает спокой-
ным «нельзя». И нет в этом «нельзя» ничего от запу-
ганности, от «правильности» пай-мальчика. Просто
человек уже сейчас, в те годы, когда на верхней губе
чуть-чуть пробивается пушок, умеет быть ответствен-
ным за себя, перед собой. Вот тогда-то, без команды,
великолепно вышколенный, умеющий в любой мо-
мент подыграть «лидеру», один из членов «козлино-
го» коллектива симулирует приступ аппендицита.
Тогда-то и машина пускается в дело. И вот едут по
дорогам Подмосковья несколько ребят — еще, пожа-
луй, не совсем парней, но уже совсем не подрост-
ков. И «игра» все более и более обретает серьез-
ность.
Жизнь идет своим чередом. Ей, жизни, некогда
специально задерживаться, чтобы читать нотации
заблудшим «козликам», и это не от равнодушия или
«замотанности». Иа такую «замотанность» может ссы-
латься ученая мама паренька, разрешившего пользо-
ваться отцовской машиной, но фильм строится так,
что отчетливо понимаешь: «замотанность»-то порож-
дена равнодушием, бескультурьем души, хотя, каза-
лось бы, ученая мама и ее коллеги обращаются в
высших сферах научной мысли и спорят о делах во-
истину олимпийских. Прикосновенность, как писали
в старину, к «гению разума» способна породить в лю-
дях этакое подслеповатое гениальничанье, «умную»
позу,— вот о чем задумались сценаристы фильма
«Ваши права?» Г. Полонский и А. Ставицкий. Они
очень точно показали, что дешевая игра в интеллек-
туализм у самозваного «лидера» и интеллектуализм,
позирующий, занятый самолюбованием, тот, что от-
крывается в эпизоде с ученой мамой, родственны.
Есть в этом фильме и такой эпизод. В жэковской
библиотеке идет читательская конференция по неко-
ей, никому не известной книге с участием автора.
Девочка-отличница по бумажке, казенными словами,
говорит что-то о «незабываемых образах» и «воспи-
тательном значении». «Козлики», от нечего делать
забредшие на «мероприятие», задают вопросы ав-
тору и учительнице, ведущей обсуждение. Вопросы
обнаженно-безжалостны и — что поделаешь! — зако-
номерны. Но тут уже не девочка-отличница, не по
бумажке, а писатель и учительница обрушивают на
головы пареньков тяжеловесные глыбы «правиль-
ных» слов, щедро сдобренных упреками и даже угро-
зами. Потом-то и возникает «ситуация с машиной».
Этим-то и передают старшие, сами того не ведая,
духовное «лидерство» самозваному «козлиному»
вожаку. Этим нивелируются «правильные» слова, те-
ряющие смысл в устах неумных воспитателей.
Но главное, пожалуй, в том, что сам «лидер» ме-
чется, душе и рассудку его неуютно, он понимает
свое самозванство, деланность своего авторитета. Он
приходит на экран уже деформированным тягой к
мгновенной славе, к легкому успеху, для него не
только средство воздействия на других, но и вожде-
ленный внутренний идеал — придуманное знакомство
с «Наташкой Белохвостиковой» и «Андрюшей Возне-
сенским». Он сам, пусть и неосознанно (но оттого
лишь больнее, пожалуй), понимает, что его игра в
элитарность, в избранность — безнадежно банальная,
дешево тиражированная пустота. Ему хочется чего-
т о, это ч т о-т о он выдает своему бывшему школь-
ному товарищу, случайно встреченному по пути чле-
ну студенческого строительного отряда как реаль-
ность, как осуществившуюся мечту: тут и мифиче-
ское общение со знаменитостями и якобы учеба на
«японском отделении». И приходится срывать злобу
на студенте, без труда открывшем ложь...
А потом — лихой «наезд», варварское уничтожение
колхозных огородов. Это уже не «игра» — это дей-
ствие. Тут и пролег водораздел; переступив непро-
извольно за эту черту, «козлики» взбунтовались и
ушли, а «лидер» остался в краденой машине пораз-
мышлять «о времени и о себе».
Я пишу эти слова Маяковского без какой бы то ни
было иронии по отношению к незадачливому нена-
вистнику чужих помидоров. Если такие герои, как
Юрий Хмель, словно ощущая в своей душе импульс
времени, соглашаются стать лидерами в том или
ином коллективе или даже предлагают себя в таковом
качестве, то их поведение как раз и есть итог, фаза
размышлений «о времени и о себе». Они утверж-
дают себя, и не заметить, не признать, тем бо-
лее осудить их за это было бы ханжеством.
Но, размышляя сегодня о таком самоутверждении
молодого героя, телевизионный экран тем более при-
стален к цели, к средствам такого самоутверждения.
Телеэкран особенно внимателен, анализируя связь
человека с обществом, процесс взаимного обогащения
человека и коллектива, когда переход от слов к де-
лу совершен и молодой герой получает возможность
раскрыть себя, повести за собой других.
Полнотой раскрытия этого главного и дорог
мне Юрий Хмель. Для него внутренняя потребность,
само собой разумеющийся образ жизни, образ мыс-
лей равнозначны возможности сполна выявить себя,
дать обществу максимум того, на что способны мо-
лодые сила, ум, воля. Оттого Юрий убеждает зри-
теля в своей правоте, борясь с мелочной опекой и в
быту и в труде; оттого, направляемый старшими то-
варищами, отстаивает соревнование созданной по его
инициативе комсомольско-молодежной бригады с
лучшей бригадой колхоза на равных, а не на «льгот-
ных» условиях.
71

Правы были Юрий Хмель и его друзья и тогда,
когда решили в страду отремонтировать дорогу (на
скверной дороге городские шоферы теряли тонны
зэрна). Но... показ работы ограничился одним только
кадром: молодежь с песней идет на воскресник. Увы,
энтузиазм, царивший с этот момент на экране, не
передался зрителю, да и пе мог передаться. Сцена-
рист попытался насытить пафосом ситуацию, в об-
щем-то тоже не очень приятную: в разгар уборки,
когда машина за машиной вывозится зерно, моло-
дежь — так уж получилось — спохватывается и,
благословляемая слишком «занятым» для такой «ме-
лочи» председателям, устраивает воскресник. Логич-
но? По-моему, нет. То есть дорогу-то починить надо
было, и, конечно же, с энтузиазмом. Только не полу-
чилось ли, что энтузиазм этот потрачен на авральное
залатывание прорех?
В «Юркиных рассветах», где труд — это особый,
объединяющий все «герой» фильма, особенно важно
появление на экране старшего брата Юрия, Ивана
Хмеля. Он радуется жизни с какой-то удивительной,
раз и навсегда располагающей к себе открытостью.
И за радостью Ивана читается: как здорово, что
жизнь хороша, что сила твоя, что сила эта нужна лю-
дям, что они ценят твой труд, равняются по тебе,
трудясь рядом.
Радость Ивана — это и радость крестьянина, живу-
щего во все большем достатке. Но нет, категори-
чески нет и не может быть в этой радости, в душе
такого человека, как Иван Хмель, подчиненности
«барахлу». Работает Иван «как зверь», работа, труд
для него — главное в жизни. Это работа с людьми,
для людей, а значит, и для себя среди люден.
Вспомнить Ивана — значит вспомнить и еще один
образ «Юркиных рассветов», здорового парня в по-
жарной каске, хотя с Иваном его пути по сюжету
не пересекаются. Юрию, колхозным комсомольцам
«каска» задает странную задачу: «У меня семья, де-
ти, а вы меня по собраниям таскаете». С крыши че-
ловека сняли и на бюро привели — красил, значит,
свою крышу. Нельзя сказать, что этот «труженик» с
легкостью пишет заявление: «Не считать больше ком-
сомольцем». С одной стороны, конечно, облегчение:
на взносах экономия, с крыши снимать не будут, на
собрания и воскресники опять же не ходить. С дру-
гой стороны, боязно: место колхозного пожарного на
дороге не валяется, а ну как выйдешь из комсомо-
ла,— и с места турнут, а через два года все одно по
возрасту выбывать... Вот ведь какие сложности!
Бред? Святотатство? Да, но парень-то реален, убе-
дительно агрессивен. Попробуйте, обвините этого
куркуля в каске, отменно знающего «правильные
слова», в безделье,— не выйдет. Но если Иван Хмель
и окружающие его люди заставляют думать о том,
как труд в душе настоящего человека ставит на ме-
сто все ценности мира, то расчетливый крикун резко
вносит в фильм иные размышления — о том, что ес-
ли поселилась в душе человеческой дрянь, то ею да-
же труд и тот можно осквернить.
Иван Хмель и парень-пожарник — прямые антипо-
ды, непримиримые противники в том, что касается
отношения к труду, к цели труда, к себе в тру-
де. У Юрия Хмеля тоже есть антипод — молодой
чиновник Русаков, и непримиримость их порождена
несовместимыми понятиями о профессии вожака, мо-
лодежного руководителя, о целях этого важнейшего
труда. Тема непроста, найти ее точное художествен-
ное выражение нелегко. О конкретных художествен-
ных решениях можно спорить, но сегодня нужда
именно в таких фильмах, социальная необходимость
которых самоочевидна, а сопротивление материала
велико, и добрая воля мастеров преодолеть сопротив-
ление материала радостна. При всей неровности этих
фильмов сегодняшнее наше искусство, а вместе с
искусством и зритель проходят школу перспектив-
ную, сулящую отдачу. Оттого и дороги мне, в част-
ности, размышления, идущие от фильма к фильму по
сценариям В. Богатырева,— размышления о современ-
ной деревне, о том, как важно доверие людям,
доверие людей себе. Размышления о земле —
Варькиной, Юркиной, общей нашей земле, пережи-
вающей пору обновления и рождающей настоящие
характеры.
Оттого же дороги мне и упорные поиски Г. Полон-
ского, у которого тоже своя тема, по-разному зву-
чавшая в таких фильмах, как «Доживем до поне-
дельника», «Перевод с английского» и вот теперь,
недавно,— в «Ваших правах». Полонский среди про-
чего всегда привлекает тем, что ставит труднейшие
задачи и перед «старшими» и перед «младшими», не
делает скидок на возраст ни воспитуемых, ни воспи-
тателей. Когда учитель, герой фильма «Доживем до
понедельника», случайно встречает своего прежнего
ученика, процветающего карьериста и делягу (этот
не в пожарной каске на крыше, а в модном тряпье,
в личном автомобиле), он, учитель, переживает чу-
жую подлость как свидетельство собственного, пусть
и частного, но поражения.
Вернусь еще раз к образу председателя колхоза из
«Юркиных рассветов». Человек явно сильный и во-
левой. А чем дальше, тем больше чувствуется в под-
черкнуто «современном» персонаже неуловимый пе-
реход делового расчета в холодную расчетливость,
исключающую человеческий фактор из проблем хо-
зяйствования. Ловишь себя на мысли, что сомнитель-
ная философия, цинично провозглашенная молодой
председательской супругой Аллой, неудачной Юрки-
ной первой любовью, и самому председателю не
чужда. И не случайно именно эти два человека наш-
ли друг друга. Согласитесь, всё это вещи социально
небезразличные и способные стать основой интерес-
ного художественного анализа. Но «странности» пред-
седателя не получают оценку со стороны героев —
вот и образа нет и проблема уходит в песок. И по-
лучается — если подходить с позиции «человека пе-
ред экраном», что конфликт, разыгравшийся в ку-
банском колхозе, подан невнятно. А зритель смотрит
фильмы и соотносит их с информацией, которую
приносит телеэкран, с проблемами времени, всена-
родно обсуждаемыми в печати. Так что и благост-
ность и компромиссность тех или иных позиций ге-
роев того или иного прозззведения оказываются не
частными дефектами конкретного многосерийного
или односерийного телефильма, а дефектом «модели»
человеческих отношений, с которыми знакомит мил-
лионы зрителей сценарист.
За последнее время телеэкран познакомил зрителя
с таким количеством интересных, побуждающих к
размышлению лент, да еще на современную тему,
с проблемой преемственности поколений и традиций,
с проблемой молодого героя в центре, что можно без
колебаний говорить о качественно новом этапе в
развитии нашего телевизионного кино. Динамика вре-
мени, динамика проблем находит отклик в повсе-
дневной практике искусства телевидения. Динамика
будет лишь возрастать, проблемы — усложняться.
Оттого н жизнь телевизионного кино будет стано-
виться в<?е напряженней. А оттого и хочется еще раз
сказать доброе слово о тех, кто не умозрительно, а
в живом деле, не боясь острых проблем и трудного
материала, вглядывается в лицо современного мо-
лодого героя, в лица его старших товарищей и ро-
весников, в лицо времени, рождающего проблемы и
характеры, и делает дело. Социально необходимое
дело.
11

память
времени
®асть моей библиотеки составляют книги, кото-
рые я собираю с двенадцати-тринадцатилетне-
го возраста,— о географических открытиях, пу-
тешествиях, рассказы бывалых людей, поколесивших
по свету. Среди них книги мореплавателей Головни-
на, Коцебу, Еадигнна, полярных путешественников
Нансена, Скотта, Мсусона, Ушакова, исследователей
Центральной Азии Семенова-Тянь-Шанского, Прже-
вальского, Козлова, книги Миклухо-Маклая, Ливинг-
стона, Фидлера, Хейердала, Федосеева, Даррелла. И
каждое новое приобретение для этого раздела биб-
лиотеки приносит мне радость не столько коллекцио-
нерскую, сколько читательскую.
Время от времени я перечитываю эти книги, каж-
дый раз по-иному, делая для себя все новые и новые
открытия. Сначала меня в них привлекала приклю-
ченческая сторона — борьба с трудностями, преодо-
ление препятствий. Потом чтение утоляло и одновре-
менно разжигало страсть к путешествиям. Попозже
я с особым вниманием изучал списки снаряжения и
продовольствия, способы завьючивания лошадей, со-
хранения продуктов. Затем стал перечитывать стра-
ницы, на которых рассказано о взаимоотношениях
людей в коллективе, на долгое время оторванном от
большого мира, о взаимоотношениях руководителя с
товарищами по работе. Многому меня научили эти
книги и еще многому научат...
«В небе Чукотки» полярного летчика М. Каминско-
го у меня в двух изданиях — два тома, первая и вто-
рая книги мемуаров, изданные в Магадане ', и второе
1 О первом издании мемуаров М. Каминского
в <-Юности» была напечатана статья Г. Медынского
«Честность и мужество» (см. Л? 10 «Юности» за
1968 г.).
издание первой книги, выпущенное издательством
«Молодая гвардия». Третьей книги еще нет.
Мне еще не доводилось видеть такой большой раз-
ницы между первым и вторым изданиями одной а
той же книги, такого роста литературного мастерст-
ва мемуариста. Человек, на склоне лет осваивающий
писательство, показал образец строгой взыскатель-
ности к себе — к этому следовало бы присмотреться
иным профессиональным литераторам. Сравнивая
первое и второе издания, видишь, как М. Каминский
овладевает секретами ремесла — легче, раскованнее
становится язык, рассказ уступает место показу, боль-
ше становится диалогов. И здесь сказывается привыч-
ка человека, уважающего труд, любое дело стараться
выполнить как можно лучше.
С первым изданием наверняка бывало, что покупа-
тель, полистав книгу, оставлял ее на прилавке магази-
на. Скучно, в анкетном стиле начинался рассказ о
«цирке» Гроховского,— коллективе, интереснейшем
по делам, людям, работавшим в нем, по личности его
руководителя. От второго издания не оторваться уже
после первой страницы. Вроде бы и незамысловато на-
писан открывающий книгу раздел «Главный аэродром
страны», а берег за душу, создает настроение, вызы-
вает интерес к тому, что будет дальше. А дальше —
рассказ о Павле Игнатьевиче Гроховском, человеке
незаурядном, чем-то схожем с Сергеем Павловичем
Королевым. И спасибо М. Каминскому за то, что он
познакомил всех нас с Гроховским.
Гроховский показан в окружении сотрудников, ко-
торые были не слепыми исполнителями его воли, а та-
кими же по характерам творцами нового, как и он
сам. О каждом сказано немного, но очень вырази-
тельно, точно найденными словами. Право же, стоит
труда удержаться от пересказа книги М. Каминского,
особенно тех страниц, где гозорится об Анисимове и
Чкалове, Урлапове, о том, во имя чего работал «цирк».
И хоть не люблю я, когда мораль высказывается «в
лоб», слова, которыми заканчивается рассказ о КБ
Гроховского, принимаю как наказ отца, всей жизнью
заработавшего право на это поучение.
Из того, что я прочел об авиации, пожалуй, только
книга М. Галлая так же ярко, как книга М. Каминско-
го, показывает творческое начало в работе летчика.
Первым авиаторам, осваивавшим небо Севера, небо
Чукотки, приходилось начинать с нуля. У авиации в
целом опыта в то время было немного, а у полярной—
практически никакого. Каждый полет в этих условиях
был актом творчества, так как приносил самое цен-
ное — опыт, знания, умение. И подвигом — ведь за
этот опыт приходилось платить не только авариями,
вынужденными посадками, голодом и холодом, но по-
рой и жизнью.
Первая глава рассказа о полетах над Чукоткой
называется «Предшественники». Здесь М. Каминский
выступает как историк, раскрывает одну из славных
страниц прошлого нашей авиации, воздает должное
самым первым, хотя сам он, становясь полярным лет-
чиком, не мог использовать их опыта. Не проводились
тогда конференции и симпозиумы авиаторов, не было
специальных журналов, где печатались бы статьи под
деловыми заголовками вроде «К вопросу о пережида-
нии восьмидневной пурги без палатки и меховых
спальных мешков в условиях температуры—42° С»
или «О причинах и следствиях образования тумана в
ясную и безоблачную погоду».
Свой опыт М. Каминский накапливал сам. И, рас-
сказывая об этом, он предельно безжалостен к. само-
му себе, об ошибках говорит подробнее, чем об успе-
хах, так как в тех условиях нельзя было дважды спо-
тыкаться об одну кочку. Чем-то его книга в этой части
73

напоминает дневник Робинзона Крузо. Так же резко
выражено отчаяние при неудачах, так же сначала не-
смела радость при успехе, так же постепенно растет
ощущение своего умения, своей силы. И вот человек-
творец становится настолько уверен в себе (не само-
уверен!), что поднимается над собственным опытом,
приобретает право на осмысленный риск—полет на
неисправном самолете или посадку в условиях поляр-
ной ночи. Но все-таки главная заслуга М. Каминского
как одного из пионеров чукотской авиации не в том,
что он, многократно рискуя, накопил опыт, а в том,
что он остался со своими ближайшими товарищами, о
которых так тепло рассказал в книге, на вторую зи-
мовку, чтобы передать этот опыт другим. Полярная
авиация и славные традиции ее были созданы не се-
зонниками, приезжавшими на заработки, а людьми,
для которых освоение Севера стало делом жизни.
Если бы в книге говорилось только о делах чисто
авиационных, и тогда она читалась бы с большим ин-
тересом. Но у М. Каминского достало таланта расска-
зать о многих людях других профессий, с которыми
его сводили жизненные пути на Чукотке,— о партий-
ных работниках, геологах, зоотехниках, учителях,
врачах.
Наша мемуарная литература до обидного бедна кни-
гами людей рядовых. Например, Военное издательство
Министерства обороны СССР выпустило очень инте-
ресные и нужные мемуары ряда виднейших полковод-
цев Великой Отечественной войны, которые помогают
осмыслить величайшую в истории человечества битву.
Но маршал, генерал видели войну Не в том ракурсе,
что солдат. Как сказано А. Твардовским, «генераль-
ское оружье — карандаш да телефон». И хорошо бы
их видение войны дополнить видением солдата. Того
солдата, что «шел в огонь, врага кляня», что сходился
с ним врукопашную и в которого твердо верили его
командиры. К сожалению, солдатских мемуаров пока
почти что и нет. И в литературе мирного времени
мне лично не встречались мемуары рабочих, строив-
ших Турксиб, Сталинградский тракторный, Днепрогэс,
Беломорско-Балтийский канал, Волго-Дон, магистраль
Абакан — Тайшет, трактористов, поднимавших целину
Алтая. О крупнейших стройках наших дней — ВАЗе,
КамАЗе, Саяно-Шушенской ГЭС, Курской атомной,
об освоении Тюмени — хорошо, интересно рассказы-
вают журналисты, писатели, взявшие шефство над
этими стройками. Но это все-таки взгляд со стороны,
а не изнутри. Спору нет, со стороны многое виднее,
взгляд шире. Но изнутри-то ближе видно. Даже самый
зоркий писатель не увидел бы на Чукотке тридцатых
годов многого из того, что увидел М. Каминский, осо-
бенно по части авиационной специфики.
Почему бы литераторам не поискать среди парней,
едущих, скажем, на строительство БАМа, такого, что
и после трудного рабочего дня находит силы осмыс-
лить события этого дня, занести их в дневник? И
пусть их шефская помощь даст результат не завтра,
не через год, а только тогда, когда этот парень, со-
старившись, выйдет на пенсию. Лишь бы такая книга
когда-нибудь состоялась.
О. ВЕЧКИН,
инженер-геолог
•
«это надо-
живым!..»
...Потом ко мне подошел незнакомый чело-
век — наш. русский. «Вы были в 1942 году на
фронте?» «Был». «Село Первое Октябрьское пом-
ните?» «Помню». «Первую гвардейскую стрел-
ковую дивизию помните?» «Конечно, помню!»
«А какое это страшное время было, помните?»
«Разве это можно забыть!..» И тут все вспомни-
лось: доктор экономических наук Борис Яковле-
вич Ионас. тогда совсем еще молодой человек,
служил переводчиком в дивизии генерала Рус-
сиянова. где в те дни были и мы с Долматов-
ским. Короткий разговор воскресил в нашей па-
мяти многое, очень многое, что мы видели и пе-
реживали в то действительно страшное время.
Мог ли я тогда подумать, что через двадцать
два года мы встретимся в Берлине, в столице
дружественной нам Демократической Германии,
при исполнении на немецком языке «Реквиема»,
посвященного тем, кто погиб в борьбе с фашиз-
мом...
Дм. КАБАЛЕВСКИЙ
(«Из воспоминаний разных лет».
«Советский композитор». 1974.)
ывают в жизни такие встречи, которым ни-
когда не изгладиться из памяти. Я расска-
жу о двух из них, связанных с личностью и
музыкой нашего замечательного композитора Дмит-
рия Борисовича Кабалевского. Отделенные одна
от другой двадцатью двумя годами, эти встречи

неразрывны — та, на полях Великой Отечественной
поипы, и та, в поднявшемся из руин Берлине, столице
Германской Демократической Республики.
Трудно передать мое волнение, когда я ознако-
мился с появившимися вскоре после второй нашей
встречи воспоминаниями композитора — это было в
журнале «Советская музыка», а затем уже эти
взволнованные строки Кабалевского вошли и в
сборник, адресованный юношеству. Только одну по-
правку хотелось бы внести: село, где война свела
нас впервые с Кабалевским, называлось не Первое
Октябрьское, а Первое Советское...
А затем уже было то потрясение от вдохновенно-
го, пронзительного «Реквиема» Дмитрия Борисовича
на стихи Роберта Рождественского, услышанного
мною на первой зарубежной его премьере в поме-
щении знаменитой берлинской «Комише опер».
Но сначала хочу объяснить, как я оказался в Бер-
лине в те дни. И не только в те дни, ибо мне дове-
лось участвовать в боях за Берлин весной 1945 го-
да, уходить из Берлина в составе танковой армии
Рыбалко 2 мая с площади перед дымящимся рейх-
стагом в танковый рейд на освобождение Праги, а
затем, в 1963-м, вернуться сюда, чтобы вложить
свою лепту строителя в восстановление столицы
ГДР. Вернуться не на день-два, а на несколько лет.
И вот в 1964 году мне предложили билеты в «Комише
опер» на «Реквием» Кабалевского и сказали, что
сам автор приехал на премьеру. И тогда, в радост-
ном ожидании концерта, я вспомнил с мельчайшими
подробностями ту свою первую встречу с Кабалев-
ским на фронте. Она возникла с такой отчетли-
востью, словно кадры военной кинохроники...
Зима 1942-го. Первая гвардейская ордена Ленина
стрелковая дивизия, которой командовал генерал
Руссиянов, стояла в пяти километрах от передовой.
Передовая проходила по ту сторону реки Северный
Донец, сразу за могучим бором. Было затишье. За-
тишье после больших боев.
В тот день, который оставил столь памятную веху
в моей жизни, я дежурил по особому от л ел V Ничто
не предвещало особенных перемен, и я позволил се-
бе отдохнуть после обеда. Скинув валенки, прикрыл-
ся полушубком и вздремнул часик. По улицам села,
где расположилась наша дивизия, ходил патруль и
в положенное время предстал передо мной с докла-
дом о том, что никаких происшествий за время де-
журства не произошло. Впрочем, добавил старший
сержант Николаев, есть одно пустяковое дело —
задержано двое подозрительных, но это не спеш-
но, можно подождать до утра, а потом и разо-
браться.
— А кто такие? — спросил я больше для порядка.
— Гражданские. Какие-то Долматовский и Каба-
левский.
Я растерялся... На стихи Евгения Долматовского, с
которым мы встречались после выхода из окруже-
ния в октябре 1941 года, Кабалевский собирался на-
писать марш нашей дивизии. Мы ждали приезда
поэта и Дмитрия Борисовича, но все произошло как-
то неожиданно, нас не успели предупредить об их
приезде. Потом, увидев гостей, я понял, почему на-
сторожился патруль: уж очень непривычно для
фронта выглядели оба. Один в шинели, но очень
«штатской» шапке, а второй в военной ушанке, но
гражданском пальто. Однако это я увидел уже поз-
же, при личной встрече. А пока...
— Где они? — спросил я, одеваясь на ходу.
— В баньку посадили! — бодро ответил старший
сержант, не понимая моего волнения.
Я заволновался еще больше: знал, что банька-то не
отапливается, а на улице стужа.
— И давно они там сидят?
— Да уж часа полтора,— отвечал старший сер-
жант, едва успевая за мной (я почти бежал к этой
баньке).
— Ну, узнает Руссиянов — будет нам! — сказал я
по-прежнему ничего не понимающему Николаеву,
спеша вызволить из баньки поэзию и музыку...
Вот так и состоялось наше первое знакомство с
Дмитрием Борисовичем Кабалевским. Надо сказать,
что две педели, которые он и Долматовский провели
у нас, были беспокойными: наши гости в полном
смысле слова рвались в бой. Нам, понятно, велено
было за ними присматривать серьезно, чтобы, не ро-
Бен час, они не попали под шальную пулю. А они
просились на передовую, в разведку, и их трудно
было удержать. Когда марш был написан и военные
корреспонденты Долматовский и Кабалевский уеха-
ли, мы долго вспоминали о них. В бои мы теперь
уже шли с их маршем на устах. X значит, они были
в наших рядах...
Кабалевский... Помнит ли он меня? Скорее всего,
нет, да оно и понятно.
...В тот вечер «Комише опер» была переполнена.
Берлинцы чинно гуляли по фойе и коридорам в ожи-
дании премьеры... Пожилые дамы в меховых на-
кидках, аккуратные стройные юноши бережно под-
держивали за локотки своих аккуратных и стройных
девушек. Праздничные костюмы, белоснежные ру-
башки... В фойе мы с женой увидели знакомое рус-
ское лицо — Тихон Хренников. Он стоял в одино-
честве. Видимо, приехал вместе с Кабалевским, а тот
оставил его, уйдя за кулисы театра. Нам очень хо-
телось подойти к Хренникову, но мы не решались:
не знакомы с ним лично. Боялись показаться назой-
ливыми, но в конце концов подошли: за границей
неудержимо тянет к землякам. Хренников встретил
нас очень приветливо. Разговорились, прошли вместе
в зал, сели рядом.
На сцене за оркестром стоял большой, непривыч-
но большой хор. Вернее, три хора: мужской, жен-
ский и детский. Прозвучал обычный сдержанный
звук настройки инструментов. За ним — полная ти-
шина. Дирижер Хельмут Кох поднял руки... Величе-
ственная, торжественная и скорбная музыка овладе-
вала мною все больше и больше, унося в воспоми-
нания о минувших военных годах, о людях и со-
бытиях, с которыми столкнула меня война. Думаю,
что многие бывшие фронтовики в зале испытывали
то же самое. И хотя «Реквием» — произведение со
своей точной программой, музыка рождает очень
много сугубо личного, она неотрывна от жизненно-
го опыта человека, от своеобразной «программы па-
мяти» слушателя. Каждый вспоминает свое. Но мно-
гое в этот вечер у публики «Комише опер» было об-
щим, единым.
Я слушал, оцепенев. И мне вспоминалось...
Мы выезжали морозной звездной ночью. (И в му-
зыке «Реквиема» ощущалось что-то снежное, звезд-
ное. Протяжный распев переливался без оркестро-
вого сопровождения в детских высоких голосах, чи-
стых и ясных: «Разве погибнуть ты нам завещала,
Родина?») Сначала дорога шла лесом. Когда-то
здесь были пионерские лагеря Харьковской зоны
отдыха. Но вот мы выехали из леса. Дорога петляла
меж холмов. Мрак постепенно отступал перед серы-
ми сумерками. Чуть-чуть зарозовел восток. День обе-
щал быть ясным, и для нас это было плохо. Еще в
75

полутьме над нами низко со свистом пронесся «мес-
сер», за ним второй. Где-то впереди раздался звук
их пулеметных очередей. Значит, что-то заметили.
Что же? Через пять минут мы увидели, что на дороге
горела машина, в которой взрывались, разметаясь
во все стороны, боеприпасы...
Восток наливался багрянцем. Ох, уж этот багря-
нец, как он был сейчас не к месту! Мороз колюче
обжигал лица. И вдруг... Остановились, поражен-
ные. Слишком страшно было то, что мы увидели.
На гребне холма, шагах в пятнадцати от нас, на
фоне разгорающегося рассвета стояла лошадь, за-
пряженная в розвальни. Чем ближе мы к ней подъ-
езжали, тем точнее виделось то, что издали каза-
лось совершенно непонятным. Лошадь низко опу-
стила голову. Ноги ее в коленях мелко дрожали.
С брюха, с боков свисали, замерзая на ходу, оплы-
вающие сталактиты густой крови. Вся шерсть по-
крылась инеем. Дымились лужи крови на снегу.
Лошадь, видимо, посекло пулеметной очередью.
Мирная, маленькая,^ деревенская мохнатая лошаден-
ка держалась из последних сил. На розвальнях, в
соломе виднелась какая-то поклажа, сундук, на нем
варежки...
Быстро светало. Все вокруг становилось отчетли-
вым, острорельефным. Чуть ниже, шагах в десяти,
лежала хозяйка розвальней. Лица ее не было вид-
но. Голова укутана в темный платок, подшитые ва-
ленки, небогатая деревенская одежда — Есе это бы-
ло таким домашним, таким знакомым, родным, так
не вязалось с войной, пулеметными очередями. Но
то, что она лежала на снегу недвижно, ничком, без-
дыханно, заставляло нас говорить почти шепотом...
И опять я услышал хор. Пели высокие и чистые
детские голоса, а где-то внизу рокотали густые
басы:
Я не смогу.
Я не умру...
Ксли умру, стану травой.
Стану листвой...
Дай мне ясной жизни, судьба!
Дай мне гордой смерти, судьба!
И я понял, что такое реквием. Это плач по убиен-
ной русской матери, это плач матери-земли о своих
убиенных сыновьях.
Л басовый мужской хор, прорываясь через дет-
ские голоса, иногда даже их заглушая, был не в
силах, как и мы тогда у холма, сдержать гнева. Ор-
кестр, хор — взрослые и дети! — они требовали воз-
мездия. И мы — вместе с ними.
А потом на мгновение возникла тишина — хор и
оркестр умолкли. И у меня в сердце вдруг отчетли-
во зазвучала другая мелодия, которой не было в
«Реквиеме», но которая звала к борьбе, борьбе ре-
шительной и справедливой: «Пусть ярость благород-
ная вскипает, как волна, идет война народная, свя-
щенная война...» Но я не успел мысленно пропеть
эту мелодию до конца, потому что услышал вновь
музыку Кабалевского — стремительную, напряженно-
упругую и чеканно-маршевую. Ту самую, которая в
этот момент была необходима. Это был марш на-
ступления, это была могучая поступь живых на пу-
ти к победе: «Железная поступь дивизий, точная по-
ступь солдат...» И, наконец, торжественный мощный
набат: «Во имя Отчизны — Победа!..»
Посредине пола — черный кзадрат открытого лю-
ка и подпол. Я заглянул в подвал и обмер. Луч солн-
ца высветил внизу фигуру полуголого замерзшего юно-
ши, немца. Раненый, видно, лежал здесь, вскочил при
взрыве, упал. Упал, закоченел и остался лежать, как
мраморная скульптура. Я не мог оторвать от • него
взгляда. И горько думал: «Зачем ты пришел сюда,
на чужую землю? Зачем разорил этот дом? Ты при-
шел завоевателем, и возмездие тебя настигло».
...Бой шел рядом. А я стоял и думал о жизни и
смерти, об ужасах войны. Пуля, взвизгнув, неожи-
данно ударила в стену, едва не задев меня.
Стал выбираться из хаты. Сельская улица насквозь
простреливалась. Сравнительно безопасно можно бы-
ло пробираться лишь за домами. Я так и сделал. И
сразу же, в огороде, наткнулся на убитого солдата.
Он не был ни красив, ни молод. Маленький мужи-
чонка лет сорока, с рыжеватой небритой щетиной
на ничем не примечательном лице. Одет в шинель-
ку и, несмотря на страшный мороз, в ботинках с
обмотками. Винтовка обычная, трехлинейная. Таких,
пожилых, мы называли в армии «славянами». Что
он был за человек? Наверное, трудился всю жизнь.
Где-то ..в вятской или вологодской деревеньке вдова
его, еще не зная о своем вдовстве, вытирает ребя-
тишкам сопливые носы, кормит картошкой и рабо-
тает за двоих, не жалея пота и сил,— в колхозе и
дома...
А хор в «Комише опер» пел на немецком языке
русские слова, понятные каждой матери, каждой же-
не, каждому человеку, у которого есть сердце. Про-
стая, теплая, выстраданная ожиданием, верой и го-
рем, напевная лилась мелодия.
Потом, как Птица, щедро распахнувшая широкие
крылья в ясную синеву неба, ворвалась в зал сол-
нечная песня-клятва детей:
Именем солнца, именем Родины
клятву даем.
Именем жизни
клянемся павшим героям:
то. что отцы, не допели,—
мы допоем!
То, что отцы не построили,-—
мы построим!..
Это была не только клятва юного поколения Со-
ветской страны. Это была клятва каждого из нас,
сидевших в тот вечер в торжественном зале берлин-
ского театра. Клятва не допустить новых войн, клят-
Еа, которая объединяла и все поколения советских
людей и тех немцев, которые, как и я, впервые
слушали этот потрясающей силы интернациональ-
ный, патриотический музыкальный документ...
Посл'е концерта я подошел к Дмитрию Борисови-
чу. Я не мог не подойти к нему...
Есть встречи, которые проходят через всю жизнь.
Обе мои встречи с Кабалевским именно такие.
Б. ИОНАС,
профессор,
доктор экономических наук
С пригорка село показалось таким, словно вели-
кан топтал его сапогами. Дома раздавлены, как спи-
чечные коробки. У крайней хаты ссыпалась часть
стены, через пролом виднелась русская печь.
76

ПОГОВОРИМ
о
ПРОЧИТАННОМ
АНДРЕЙ
"ВОЗНЕСЕНСКИЙ
Виктор
БОКОВ
чудо поэанн
®овая книга стихов Андрея Вознесенского —
«Выпусти птицу!» — книга большой поэтиче-
ской экспрессии. В ней все до предела сжато.
Сжат сам опыт поэзии, которая была до Вознесен-
ского, и он ее чутко и умно наследует.
Вечером выйдешь — будто захварываешь,
во поле углические зрачки.
Лх, Марк Захарович, Марк Захарович,
все васильки, все васильки.
«Захварываешь» — та просторечная форма устно-
го слова, которую утсерждал Пушкин, когда брал из
живой речи такое слово, как «в е ч о р».
Во второй строке есть поэтическая находка исто-
рической протяженности; «углические зрачки». Да, это
зрачки древних икон, но и не только. Тут слышится и
Дмитрий убиенный...
Поразительная васильковость колорита! И, нако-
нец, строка — «все васильки, все васильки». И она
тоже — оглядка на прошлое нашей поэзии. Оглядка
дерзкая, смелая, демократическая, ибо исток ее в
популярной песне «Все васильки, васильки».
Стихотворение о Марке Шагале кончается удиви-
тельно емкими строками: «непобедимо синий за-
вет — Небом Единым Жив Человек».
Стихи о художнике великолепны.
Куда зовет? Что утверждает? С кем воюет Андрей
Вознесенский в книге стихов «Выпусти птицу!»?
Воюет он с успокоенностью и самодовольством.
Его война — не скучная проповедь, она пронзительна
своей метафоричностью, своей образной системой:
Вы к морю выходите запросто,
спине вашей зябко и плоско,
как будто отхвачено заступом
и брошено к берегу прошлое.
Вот это будничное, рабочее, землекопное — «как
будто отхвачено заступом» — сильнее сотен нраво-
учений, оно поражает врасплох, как чудо.
А что же такое истинная поэзия, как не чудо?!
Стихотворение «Бобровый плач» условно можно
назвать стихотворением о защите и охране приро-
ды. Но это слишком примитивно для Андрея Возне-
сенского, если бы только и было так. Главное не об
этом. Разговор идет о «донкихотстве», доверчивости
бобра, о его неумении приспособиться. И вся эта по-
эма (да, это поэма, хотя в ней менее пятидесяти
строк) кончается глубокой нотой отчаяния и надеж-
ды:
Я его крыл. Я дубасил палкой.
Я повернулся назад в сердцах.
Но за спиной моей новый плакал —
непроходимый дурак в слезах.
«Непроходимый дурак» — словесная идиома. И
вдруг она начинает жить по-новому, потому что на-
полняется новым конкретным содержанием — он не
просто «непроходимый дурак», он «непроходимый
дурак в слезах».
Андрей Вознесенский неустанно ищет, обновляет
язык, снимает с него мертвую шелуху.
Чего стоит строка «встречные плакальщики уко-
ра»! Блеск!
Поэты и соловьи
поэтому и священны,
как органы очищенья,
а стало быть, и любви.
Книга Андрея Вознесенского «Выпусти птицу!» —
мощный орган, большая станция, которая очищает
природу природы и природу человека от всех шла-
ков и наслоений. И сам поэт постоянно судит себя,
очищает, выдавливает из себя, подобно Чехову, по
капле все то, что мешает ему стать ЧЕЛОВЕКОМ.
Мы третьи сутки с тобою в раздоре,
чтоб разрядиться,
выпусти сладкую пленницу горя,
выпусти птицу!
Горе-птица, томящаяся в груди. Эта боль и сладка,
потому что она от любимого, и все же лучше выпу-
стить эту птицу, пусть и она будет свободна. Тонкое
уподобление! Опять хочу сказать о преемственно-
сти. Ведь было уже когда-то у Туманского знамени-
тое «Вчера я растворил темницу... я рощам возвратил
певицу, я возвратил свободу ей». Андрей Вознесен-
ский, взяв старый сюжет, наполнил его новым стро-
ем мыслей, чувств, сделал старый сюжет современ-
ным.
Обращаясь к Маяковскому, как к одному из сво-
их учителей, Андрей Вознесенский наговаривает на
себя, что он «истопник поэзии».
Мы ему не поверим. Тем более, что его, Андрея
Вознесенского, требует «к священной жертве Ста-
дион». Тем более, что он говорит:
к<
оссальпейшая Э1
Ходят на поэзию. I
даже герои поэмы
требуют сложить о
эк в д\-ш Шарко
Плохо! •>
них «Хорошо! >
Тем более, что «вас понимающие потомки тянут-
ся к завтрашним сквозь стихи». Эти слова обраще-
ны к Маяковскому.
Мало кто другой так современен; как Вознесен-
ский. Современность его ярко раскрывается в язы-
ковой сфере.
В человеческом организме
девяносто процентов воды,
как, наверное, в Паганини
девяносто процентов любви!
Даже если — как исключение —
вас растаптывает толпа,
в человеческом
назначении
девяносто процентов добра.
Девяносто процентов музыки,
даже если она беда,
так во мне, несмотря на мусор,
девяносто процентов тебя.
Я процитировал все стихотворение. Это тройст-
венное — «девяносто процентов любви», «девяносто
77

процентов добра», «девяносто процентов тебя»,—
опять в какой-то степени продолжение и развитие
традиции, русской композиционной трехчастности —
«У муромской дорожки стояли три сосны» (песня),
«Три сестры» Чехова, «три кита», на которых стоит
земля, и, наконец, тройственное повторение в сказ-
ках. У поэзии Вознесенского, как у айсберга,— боль-
шая подводная часть сказанного и изображаемого.
Андрей Вознесенский может стихи и как частуш-
ку писать:
Подарили, подарили
золотое, как пыльца.
Сдохли б Вены и Парижи
от такого платьица'
Пыльца — платьица — это скользящее рифмование
совсем как в северной частушке:
Я по бережку иду.
по бережку сыпучему.
Я люблю, а ты не любишь.
Это, милый, почему?
будучи собирателем частушки, зная, любя е.р, я
могу сказать. Андрей Вознесенский и здесь попада-
ет в яблочко.
И это рядом с самыми изысканными ассоциация-
ми, достигающими зримости живописи:
Приди! Чтоб снова снег слепил,
чтобы желтела на опушке,
как александровский ампир,
твоя дубленочка с опушкой.
В Андрее Вознесенском говорят художник и ар-
хитектор. Он хорошо знает предмет.
Я мог бы говорить и говорить о книге «Выпусти
птицу!». Она достойна того, чтобы ее разбирать от
стихотворения к стихотворению, от поэмы к поэме.
Моя задача написать кратко о прекрасной книге и
прекрасном поэте и порадоваться за него и одновре-
менно сказать, что книга издана молодым издатель-
ством «Современник» с большим вкусом, ее хочется
не только читать, но и держать в руках!
КРУГ
ЧТЕНИЯ
КРАСНЫЙ
СИГНАЛ
ПАРОДИИ
®борник пародий и
эпиграмм А. Ива-
нова «Откуда что»
(«Советский писа-
тель», 1975) вызвал та-
кой же острый интерес,
какой сопутствует каж-
дому его выступлению в
печати и на эстраде.
Жанр этот, скажем сра-
зу, не пользуется повсе-
местной любовью: паро-
дии часто «обижают» по-
этов. Ведь настоящая
пародия обнажает и
сгущает типические чер-
ты своего «объекта». С
этой точки зрения книга
пародий — своеобразное
отражение и обобщение
поэтического процесса.
Восемьдесят пародий на
самых разных поэтов,
включенные в сборник
А. Иванова,— прекрасное
тому свидетельство.
Порой А. Иванова уп-
рекают в пристрастии к
эпиграфам из стихов па-
родируемых авторов, в
стремлении заменить
насмешкой над неловки-
ми строками проникно-
вение в поэтическую ма-
неру своих героев: ста-
вят ему в пример зна-
менитого пародиста А
Архангельского, почти
не прибегавшего к таким
приемам.
Не будем, однако, спе-
шить с обвинениями. А.
Архангельский ориенти-
ровался преимуществен-
но на поэтов, творческая
индивидуальность кото-
рых была хорошо извест-
на широкому читателю.
Наибольшего внима-
ния и в творчестве Ива-
нова заслуживают встре-
чи с авторами, которых
ему не нужно представ-
лять читателю. Пародии
на Л. Мартынова, А. Воз-
несенского, А. Кушнера,
Н. Матвееву, Е. Евтушен-
ко, Б. Ахмадулину укра-
шают сборник.
Но, увы, А. Иванов дол-
жен часто считаться и с
тем, что читатель паро-
дии может быть вовсе не
знаком с первоисточни-
ком. Отметим, что эта
ориентация тоже отража-
ет определенную реаль-
ность,— девальвация по-
этического слова, возра-
стание количества безли-
ких стихов — заметная и
опасная сторона нынеш-
ней поэтической жизни.
Так рождается необ-
ходимость в эпиграфе,
для которого отбираются
не только наиболее ти-
пичные, но и наиболее
нелепые, казусные стро-
ки. А затем следует иро
ния хлесткая и безжа
лостная. Не случайнс
Иванов не только паро
дирует. но и оценивае
Жанровые перегороди
рушатся, пародия вбира
ет в себя черты эпигра
мы и критического фель
етона. Образцы тако
гибридного жанра
Иванов дал в пародиях
на Ф Чуева, Г. Региста
на, Л. Кондырева, С. Ку
ликова и многих других
Уже давно А. Иванов
играет в нашей поэзии
роль светофора, зажига-
ющего красный свет пе
ред штампом, безвкуси
цей, претенциозностью
Будем ему за это благо-
дарны.
Андрей
ЗОРИН
ВОЗРОЖДЕНИЕ
ПОЭМЫ
Фраматическая по-
эма Александра
Кочеткова «Нико-
лай Коперник»
вышла отдельным изда-
нием («Советский писа-
тель», 1974). Через 36 лет
после ее первой публи-
кации в журнале «Крас-
ная новь» (я помню свои
мальчишеские впечат-
ления от ее первого чте-
ния — в послевоенные
годы она попалась мне в
кипах старых журналов
в библиотеке поволж
ского райцентра) и че-
рез 21 год после смерти
ее автора. Подготовил
поэму к печати — в но-
вом, разысканном, до
полненном варианте —
и сопроводил отличным
предисловием, в кото-
ром рассказано о Кочет-
кове, Лев Озеров. Он
справедливо пишет о
«красоте слога, чеканно-
сти стиха» поэмы. Это
первое, но не единствен-
ное ее достоинство, даю-
щее ей право на внима-
ние современного чита-
теля. Второе — образ
главного героя, характер
его, данный в развитии,
в борении научных, по-
литических и человече-
ских страстей. Кочетков
нарисовал портрет чело-
века эпохи Возрождения,
широко образованного и
широко действующего —
перед нами астроном, по-
литик, воин, правитель.
Молодой, запальчиво
верящий в истину и доб-
ро и более всего в их не-
оборимость, обаятель-
ный в этой запальчиво-
сти — таков герой в
первых сценах. Жкузнь,
что «в сто раз сложней
всех эпициклов Птоле-
мея», на некоем этапе
погружает ее в бездны
горечи и неверия.
Но не только человек
движет свое дело — де-
ло также решающе уча-
ствует в становлении че-
ловека. Книга Коперника
«О вращениях небесных
сфер», «плод почти со-
рокалетних дум, усилий,
восторгов, вдохнове-
ний», приводит его и к
тому, чтобы в финале
сказать своим последова-
телям о себе: «Без вас
ему не сделать бы по-
следнего открытья: что
жил он не напрасно».
Хочется верить, что
знакомство наше с поэ-
тическим наследием ин-
тересного поэта Алек-
сандра Кочеткова будет
продолжено.
Юрий
БОЛДЫРЕВ
78

Д. АЛЕКСАНДРОВ
ИДУ
КРАСНО
игЕЬПЕ
. а карте Москвы район Красной Пресни свои-
| ми очертаниями напоминает клин, направлен-
ный к центру города. Никитские ворота, Твер-
ской и Суворовский бульвары — это Красная Прес-
ня; улица Алексея Толстого, Патриаршьи пруды,
Бронные улицы — это Пресня; Малая и Большая Гру-
зинские улицы, Тишинка — и это все Пресня
Между тем, не имея перед глазами карты города
и не будучи жителями Краснопресненского района,
мы обычно, не задумываясь, проводим незримую
границу Пресни через площадь Восстания. Находясь
у Консерватории или на Тверском бульваре, не все
мы вспоминаем о том, что мы на Пресне. Это ощу-
щение возникает, едва попадаешь на площадь Вос-
стания. Название станции метро «Краснопреснен-
ская» узаконивает в нашем сознании границы райо-
на, которые не совпадают с его административными
границами.
Случайность? Нет. Административные границы
района могут меняться, да и менялись уже не раз.
Тем не менее многие поколения москвичей безоши-
бочно укажут на Пресню в тех ее неизменных и
незримых пределах, которые сложились несколько
десятилетий тому назад и с тех пор пгоходят через
людскую память. От площади Восстания мы и начи-
наем ощущать Красную Пресню по этим границам:
улицы Красной Пресни, 1905 года, Баррикадная, За-
моренова, Николаева, Шмитовский проезд... Боль-
шинство названий имеет точный исторический адрес.
Если, например, вы окажетесь на улице Николаева
и спросите, почему именно эта улица носит имя
рабочего-большевика, вам ответят: «Потому, что ря-
дом была фабрика Н. Шмита, а Николаев был на-
чальником боевой дружины шмитовских рабочих».
И вы поймете, что в многочисленных названиях от-
ражена не только память благодарных потомков, но
и чисто территориальная граница восставшей Пресни.
Эту границу сначала вы можете увидеть в Музее
Революции. Вы увидите карту, покрытую многочис-
ленными красными флажками — места интенсивных
баррикадных боев, и отметите одну закономерность:
со всей Москвы флажки как бы сбегаются в один
район и в этом районе будто теряют свое значение
символических знаков и превращаются в костры, во
вспышки — так много здесь красного цвета. Это и
есть та Красная Пресня, границы которой сейчас
можно восстановить по названиям улиц.
Можно восстановить... Можно прочитать... Можно
выяснить... Я смотрел карту города и района, читал
воспоминания участников первой русской револю-
ции, ходил по залам Музея Революции. Все это отно-
сится к области знания. Я добавлял знания к тому,
что давно мне было известно, к тому, что известно
миллионам людей, каждому школьнику. События,
происходившие на Пресне в начале века, стали хре-
стоматийными страницами истории нашей страны.
Прошлое приходит к будущим поколениям в виде
знания. Как узнать в сегодняшней Пресне ту,
старую, вспыхнувшую флажками на карте в тихом
зале музея? Как почувствовать, угадать
сквозь дгеятнлетия давно ушедшие дни? Путь в
прошлое не всегда лежит только через знание.
Есть еще память чувств. Но и этому проводнику
в прошлое нужны какие-то осязаемые приметы
времени.
Мемориальные доски, названия улиц, памятники—
все здесь возвращает мысль в прошлое. Но в ощу-
щениях — сегодняшний день, сегодняшняя Пресня.
Та же земля под ногами — знаешь это, но на этой
земле — сегодняшняя Москва. Примет давнего
времени очень мало, их почти нет. Это законо-
мерно. Рабочие дружины за то и вели героические
бои...
— Сейчас на Пресне завершается весьма интен-
сивный период реконструкции,— сказал мне район-
ный архитектор Леонид Васильевич Киселев.— В те-
чение последних десяти — двенадцати лет мы сно-
сили одноэтажную деревянную Пресню — «ветошь»,
как мы ее называем. «Наследство» дореволюционной
Пресни в этом плане уже ликвидировано, и в этой
работе активное участие приняли все предприятия
района. В предстоящей пятилетке мы доведем ре-
конструкцию до конца. В архитектурном отношении
на многие десятилетия вперед Пресня будет такой,
Вверху: план Пресни 1905 года. Флаги
ваются над местами баррикадных боев.

какой она станет к восьмидесятому году. Во многом
она уже такая сейчас.
— Но... нынешняя Пресня, я не имею в виду но-
вые микрорайоны, не производит впечатления ново-
стройки,— сказал я.
— Правильно,— удовлетворенно кивнул мой со-
беседник,— так и задумано. Но и той, совсем ста-
рой Пресни начала века, вы уже гсе найдете. Ее
нет,— заключил он с удовольствием, хотя я отнюдь
не высказывал сожалений по этому поводу.
— На Пресне будет мемориальный уголок,— про-
должал архитектор.— На улице Большевистской со-
хранилось несколько одноэтажных деревянных до-
миков. Их реставрируют, наполнят предметами быта
рабочих семей начала Еека. Улица в этом районе бу-
дет вымощена булыжником, вероятно, будут постав-
лены газовые фонари — словом, попытаемся воспро-
извести в натуре уголок старой Пресни.
После беседы с Л. В. Киселевым мне стало ясно,
что к намеченной мной экскурсии в начало века по
сохранившимся при?летам времени я опоздал. По
крайней мере на Пресне опоздал лет на пятнадцать.
Я думал о том, что было бы здорово пройти по
этим улицам с человеком, чья жизненная судьба
соединилась с революционной историей Пресни. Я
видел групповой фотографический портрет участни-
ков баррикадных боев. Портрет был сделан во вре-
мя празднования пятидесятилетия первой русской
революции. Сейчас — семидесятилетие...
— Вот тут,— говорит Ваня, сворачивая в боковую
аллею.
Я вижу памятник. Простой, из полуобработанного
черного гранита, с лаконичной надписью. Теперь та-
кие памятники не ставят. Похожий камень — пира-
мидальную глыбу черного гранита — я видел в цент-
ре Краснопресненского бульвара. Это первые памят-
ники участникам Декабрьского вооруженного вос-
стания. Их ставили в двадцатые годы.
— Этот камень на меня всегда производил боль-
шее впечатление, чем многие современные памятни-
ки,— говорит Ваня.
— Конечно, в этих камнях — время...— безотчетно
соглашаюсь я.
В сквере, кроме Вани Солянкина, Тани Павловой
и меня, нет ни души, и от этого он кажется совсем
небольшим. В центре сквера — памятник пионеру, а
тот, который мне показывают ребята, стоит в сторо-
не, между кустами, и сразу не виден. Я бы, конеч-
но, ни памятник этот, ни сам пионерский скверик
не нашел бы. А нашел бы — так не обратил бы на
него внимания. Трудно в этом сквере заподозрить
что-то давнишнее. Ребята называют сквер «Шмитов-
ский парк». «По-старому мы его называем»,— сказал
Ваня. «По-старому» — значит так, как называли этот
сквер их родители, а может быть, деды.
Ваня Солянкин и Таня Павлова — десятиклассники.
Они родились, когда на Пресне, как говорил Леонид
Васильевич Киселев, начался «период интенсивной
реконструкции». Для архитектора этот период — вче-
рашний день, часть личной трудовой биографии, де-
ло насущное. Для Вани и Тани «период интенсив-
ной реконструкции» — вся их жизнь на Пресне. И
скверик, отданный районному Дому пионеров, они
называют по-старому: Шмитовский парк.
— Фабрика Шмита стояла здесь.— Ваня показы-
вает рукой сквозь ограду сквера на противополож-
ную сторону улицы.— По фабрике почти целый день
стреляли, пока не зажгли. Сгорело все: она же ме-
бельная была...
О том, что происходило на этой земле в начале
века, он говорит так, будто это было на его глазах.
Таня молча слушает, готовая вмешаться и что-то до-
бавить или поправить, но, очевидно, Ваня не ошиба-
ется, раз она молчит.
А я откровенно радуюсь тому, что додумался по-
просить пресненских ребят быть моими гидами. Я
пришел в школу, которая стоит рядом с Трехгор-
кой,— это оказалась 87-я школа — и обратился со
своей просьбой к учительнице литературы Любови
Алексеевне Зеленовой. Любовь Алексеевна выросла
на Пресне. Ее отец рассказывал ей о баррикадных
боях — это было в довоенные годы. «В ту пору я,
конечно, не думала о том, чтобы эти рассказы за-
писывать»,— сказала Любовь Алексеевна. Своим уче-
никам заслуженная учительница республики
Л. А. Зеленова часто предлагает темы сочинений,
связанные с понятиями «дом», «край», «родина». И
разные внутренние пути и раздумья приводят ребяг
в этих сочинениях к родной Красной Пресне. Когда
я сказал учительнице о том, что мне хотелось бы
походить по Пресне с хорошим гидом, я быстро по-
нял, что таким гидом может быть каждый из ее
воспитанников. И мы отправились вместе с Ваней
Солянкиным и Таней Павловой.
— Вы знаете, когда я начала в классе шестом-
седьмом выезжать за пределы района, у меня было
такое чувство, будто я совершаю большое путеше-
ствие в совсем незнакомый мир... Сейчас-то нам
приходится ездить по всей Москве — разные там
специальные школы, спортивные кружки, ну и во-
обще — выросли мы уже, а все равно чувствую се-
бя дома, когда пересекаю эту черту...— Мы шли
мимо метро «Краснопресненская», и Таня говорила
о невидимых, но известных каждому ее краснопрес-
ненскому ровеснику границах мира.
— Здесь ведь совсем недавно была булыжная мо-
стовая. Я так к ней привыкла, что мне все еще ка-
жется странным этот асфальт...
— Вот здесь, на пересечении Баррикадной и Крас-
ной Пресни, была самая высокая баррикада.— Ваня
возвращается к своим обязанностям экскурсовода.—
Отсюда дружинники потом отходили переулками в
глубь Пресни, туда, где сейчас Большевистская ули-
ца, а затем — к Трехгорке.
И мы поворачиваем в ту сторону.
— Посмотрите, как здорово сделано!
Ваня показывает на один из тех деревянных до-
миков, что чудом сохранился на Пресне с незапамят-
ных времен.
Действительно здорово! Одноэтажный домик упи-
рается торцом в белую стену нового здания музея
Красной Пресни. В самой этой стене — ослепительно
чистой и строгой — есть что-то мемориальное, а
прилепившийся к ней низенький деревянный домик
возвращает реальное чувство давно прошедшего вре-
мени. Здесь и будет восстановлен тот уголок старой
Пресни, о котором говорил архитектор Л. В. Кисе-
лев. На противоположной стороне этой неширокой
улицы находится здание Гидрометцентра СССР.
Обыкновенное здание — кажется, не выше пяти эта-
жей. Тем не менее контраст между обычными зда-
ниями и этим уцелевшим домиком разительный. Не
десятилетия — века, кажется, прошли с тех пор...
И дальше — почти вровень с Гидрометцентром —
старое здание из красного кирпича. Здесь был штаб
боевых пресненских дружин...
«Я пробрался на Пресню, разыскал начальника
штаба боевых пресненских дружин Литвина-Седого
и рассказал ему обо всем, что видел на баррикадах
на Бронной и на Арбате. А потом собрался в об-
ратный путь, но Седой приказал мне оставаться на
Пресне. К тому времени положение в центре уже
было тяжелое, рабочие отходили на Пресню, и вско-
ре сюда отошел с Бронной и наш отряд...» За не-
80

сколько дней до встречи с пресненскими школьни-
ками я сидел в другом районе Москвы, в квартире
старого большевика Андрея Григорьевича Носкова, и
слушал его неторопливый рассказ. Во время Де-
кабрьского вооруженного восстания Андрею Носко-
ву было двенадцать лет. Он был одним из тех мо-
сковских мальчишек, которые выполняли работу
посыльных, разведчиков, связных. Когда было при-
нято решение о прекращении восстания, мальчишек
укрыли в рабочих семьях на то время, пока не ми-
нуют дни кровавых расправ.
Я разговаривал с одним из немногих ныне живу-
щих участников Декабрьского вооруженного восста-
ния и думал о том, что среди сотен книг, посвящен-
ных первой русской революции, есть и роман-хро-
ника «Подвиг Москвы», в котором вместе с десят-
ками невымышленных героев действует и ученик
из крупнейшей московской пекарни Андрейка Нос-
ков. Я спросил:
— Андрей Григорьевич, есть ли кто-нибудь в Мо-
скве, кого вы помните по тем годам? Кто-нибудь, с
кем вы встречались во время баррикадных боев?
Он задумался, покачал головой.
— Вообще-то участники восстания есть. Очень ма-
ло, единицы, но есть. А из тех, кого помню я, нет
никого...
Я вспомнил эту часть нашего разговора, когда ока-
зался перед штабом боевых пресненских дружин. По-
думал, как. было бы хорошо, если б сейчас рядом с
этими ребятами тут стоял и Андрей Григорьевич:
естг. что-то неразделимое между воспоминаниями
двенадцатилетнего мальчика 1905 года и «узнавани-
ем» того времени ребятами, выросшими на Пресне
десятилетия спустя. Впрочем, это «что-то» нетрудно
обозначить: от!Гы и матери нынешних десятиклассни-
ков выросли на Пресне, а деды, вероятно, были ро-
весниками Андрейке Носкову...
— Почти у всех ребят нашей восемьдесят седьмой
школы родители работают на Трехгорке. У кого мать,
у кого и мать и отец. А у многих и бабушки рабо-
тали на Трехгорке. И после школы многие наши де-
вочки идут работать на Трехгорку — тут у нас уже
целые династии сложились,— рассказывала Таня.
Таня Павлова и Ваня Солянкин, не сговариваясь,
водили меня по тихим улочкам и узким, крутым пе-
реулкам Здесь, в районе Трехгорки, Красная Пресня,
пожалуй, осталась в большей мере той Пресней, ко-
торой она была когда-то. Во-первых, Трехгорка сто-
ит — тот же комплекс зданий. Во-вторых, рельеф
этой части Пресни р. меньшей степени, чем другие,
способствует всякого рода перестройкам. Здесь я по-
чувствовал смысл слов, сказанных архитектором:
«Пресня—очень удобный для жизни район, несмотря
на большое количество предприятий. Уютный район.
Отсюда люди иногда не хотят уезжать даже в луч-
шие жилищные условия». Как и всякий старый, исто-
рически сложившийся район, Пресня имеет свои от-
личительные, неповторимые черты. А это часто чело-
веку дороже многих стандартно-серийных удобств.
— Вижу, как появляются новые дома, как исчеза-
ют старые... Иногда становится беспокойно: понастро-
ят двадцатизтажные дома, снесут переулочки — ка-
кая же это будет Пресня? Ничего от Пресни не оста-
нется!
Это Таня говорила, когда мы стояли у миниатюр-
ного особнячка в переулке Павлика Морозова. Особ-
нячок сразу привлек мое внимание своими почти иг-
рушечными габаритами и тоскливым видом обречен-
ного на слом строения. Окна были забиты жестью,
досками, штукатурка обсыпалась: казалось, что толь-
ко невысокие колонны и есть та вещественная при-
чина, по которой дом еще не рассыпался вконец.
Между тем, как я понял, ребята привели меня к особ-
нячку не случайно: им грустно было видеть это за-
пустение и обреченность. «Еще несколько лет назад
он был вполне крепкий на вид»,— сказал Ваня. По
слухам, говорили ребята, в этом особнячке было одно
из отделений прохоровской канцелярии. Так что,
очень может быть, что этот домик имеет прямое от-
ношение к Трехгорке.
Я ничего не мог сказать ребятам о судьбе особ-
нячка, хотя даже нынешний весьма непривлекатель-
ный вид его не может не вызывать к нему сочувст-
вия. Но то, что Пресня останется Пресней,— это я
знал после разговора с Л. В. Киселевым. Никаких
красивых современных, но абсолютно чуждых Прес-
не двадцатиэтажных домов, никаких широченных
проспектов, никаких типовых башен и тому подоб-
ных типичных для новых районов примет современ-
ного градостроительства в этом районе не будет.
Каждый новый построенный на Пресне дом, каждое
сколько-нибудь значительное строение будет прове-
ряться в первую очередь критерием «на вживае-
мость». Отсюда — отказ от повышенной этажности
домов, от широких, прямых проспектов и т. п. Прес-
ня сохранит свой архитектурный облик таким, каким
он сложился исторически. (Это относится к старой
части района.)
— Проходная Трехгорки,— сказал Ваня.
Узкий, вымещенный булыжником переулок уходил
из-под ног вниз, прямо в распахнутые ворота старой
московской фабрики.
— Здесь все кончалось. Сразу за проходной, на-
лево, стена, возле которой расстреливали рабочих...
Здесь и на сахарорафинадном заводе. Это дальше.
Надо идти по Шмитовскому проезду.
Мы по-прежнему смотрели в распахнутые ворота
Трехгорки. Въезжали и выезжали машины. «Собст-
венно, это Пресня и есть»,— сказала Таня. И пояс-
нила: «Район мы называем Краснопресненским. Он
тянется далеко. Я иногда к знакомым езжу и удивля-
юсь: неужели, говорю, вы тоже в Краснопреснен-
ском районе живете? А сама Пресня — вот она. Мы
ее почти всю и прошли».
Да, за полтора-два часа, не торопясь, мы соверши-
ли круг; обошли ту часть района, которая на карте
Музея Революции помечена наибольшим количеством
красных флажков. В последнем воззвании штаба бо-
евых пресненских дружин говорилось: «Мы начали.
Мы кончаем... Кровь, насилие и смерть будут сле-
довать по пятам нашим. Но это — ничего. Будущее
з?! рабочим классом. Поколение за поколением во всех
странах на опыте Пресни будут учиться упорству...
Да здравствует борьба и победа рабочих!»
Многие из них увидели победу.
Мимо Трехгорки мы возвращались туда, откуда на-
чался наш маршрут: на улицу Николаева, к школе
№ 87. Нам навстречу шла учительница Любовь Алек-
сеевна Зеленова. Она несла еще не проверенные сочи-
нения о Красной Пресне.
— Приходите посмотреть,— сказала мне Любовь
Алексеевна,— тут может быть много любопытного...
Конечно. Эти сочинения о Пресне писали внуки
участников событий девятьсот пятого года. Или пра-
внуки.
Я обещал.
К слову сказать: я теперь могу быть вашим гидом
по Пресне. Поведу вас маршрутами пресненских
мальчишек и девчонок, и вы узнаете Пресню. Всю.
Вы будете вспоминать то, чего с вами никогда не
было и что вы знали лишь из учебников,—вы
вспомните это как реальность вашей собственной
жизни. Ведь меня водили по Пресне внуки тех, кто...
Или, может быть, правнуки.
А я поведу вас тем же маршрутом.
6. «Юность» № 12.
81

Леонид
Латынин
Обращение
к другу
У нежности есть чудная пора,
Когда близка прощальная граница,
И, как с небес вернувшаяся птица,
Нам различимей давнее вчера.
Проси тогда судьбу, не прекословь,
Послать тебе последнюю любовь.
Пусть в этот час не падают дожди.
И первый гром о лете не лопочет,
Скворец на пашне не хлопочет,
А первый снег так скоро впереди.
Проси тогда судьбу, ке прекословь.
Послать тебе последнюю любовь.
Зимняя песенка
Треньканье Емели
На одной струне,
Иль поют метели,
В дальней стороне.
Снежная пороша
Гонит в дом двоих.
Хорошо, что ноша
На плечах моих.
В танце неумелом
Кружат дерева,
И на черном — белым
Прежние слова.
Хорошо, что воля
И над жизнью власть,
Ночью среди поля
Не смогу упасть.
Тихо вяжет иней,
Снежные пути,
Городской пустыней
Весело идти.
Тороплю автобус,
Бормочу слова,
Кружится, как глобус,
Тихо голова:
«Не дойду-доеду,
Все мое со мной.
Не к утру, к обеду.
Не к тебе — домой».
Охота
у Красивой Мечи
Пускай исход изучен наизусть,
Пусть явь и сон для разума едины.
И ты во всем прекрасной середины
Достиг давно — и это пусть —
Проси судьбу, проси, не прекословь,
Послать тебе последнюю любовь.
Но ты не мни, что грянет торжество,
Не суесловь о неизвестном рьяно.
Она приходит поздно или рано,
Не приводя, быть может, никого...
Проси судьбу, проси, не прекословь,
Послать тебе последнюю любовь.
Гимн жизни
Пока живем еще на свете
И этой жизнью дорожим,
Да будем мудрыми, как дети,
И страха смерти избежим.
Ведь столько лет она трудится,
Века без устали косит.
Но мир живет, Земля вертится
И солнце на небе висит.
Не заросла травой дорога,
И выше улиц этажи.
И древних мудрая тревога
Времен минует рубежи.
Пустыми были речи,
Да быстры были сборы,
Приток Красивой Мечи
И низкие заборы.
Та белая поземка,
Та белая пороша,
Дырявая избенка
Да скинутая ноша.
Наверное, это проще —
Раскаянье и мука,
Блужданье в белой роще,
Где ни листа, ни звука,
Где синий снег печален,
Нет наста и в помине,
Патрон так музыкален
В старинном карабине.
Глухарь — шальная птица,
Зачем тебе ко мне
Летится, а не спится
Удобно на сосне!
Хочу — в живых оставлю,
Хочу — нажму курок,
Я подданными правлю,
Не выучив урок,
Я школьник в этом мире —
Недоучив букварь...
Покорно, словно в тире,
Сломался мой глухарь.
Раскаянье высоко,
И чучело красно...
И этого урока
Понять мне не дано.

Э. ПАВЛЮЧЕНКО,
Н. ЭЙДЕЛЬМАН
®то пятьдесят лет назад, 14(26) декабря 1825 го-
да, была сделана отважная, отчаянная попытка
переменить весь ход российской истории. На
Сенатской площади в Петербурге, а затем близ Кие-
ва несколько сот офицеров вывели несколько тысяч
солдат, чтобы уже с 1826 года не было в стране са-
модержавия, крепостничества, военных поселений,
жестокой солдатчины.
Накануне сражения лидеры сознавали, что вряд ли
выйдет удача. Но и через 33 года старый декабрист
Андрей Розен ясно помнил особенное выражение ли-
ца Рылеева, когда тот, предвидя гибель, тихо сказал
нескольким друзьям: «А все-таки надо...»
Пятерых казнили, более ста человек ушло в Си-
бирь, примерно полтораста было сослано на Кавказ,
в дальние гарнизоны, поставлено под надзор.
Многие современники отмечали, что русское об-
щество как бы «постарело». На виселицу, в каторгу и
ссылку шла «Россия молодая» — лучшие, благород-
нейшие.
«А все-таки надо»...
Такое дело, конечно, не могло кончиться, пропасть
в декабре 1825-го, оно имело, как мы знаем, почти
столетнее победоносное продолжение. Само сущест-
вование таких фигур («пропалых ребят», как выра-
зился один из них) уже было необыкновенным, удив-
ляющим явлением. В самом деле, для таких преуспе-
вающих и знатных людей, как Волконский, Трубец-
кой, Пестель, Фонвизин, Лунин, Бестужевы, Муравье-
вы, уже достигших — невзирая на молодость (в сред
нем не было и тридцати!) — высоких офицерских и
даже генеральских чинов, для них открывалось, ка-
залось бы, ясное и гладкое поприще: к 40—50 годам
командующие корпусами, армиями, высокие госу-
дарственные должности. Не захотели, восстали —
«А все-таки надо».
Почти в каждой семье, давшей декабристов, был
раскол. Сама природа этого движения (представите-
ли высшего сословия, выступающие против самого
этого сословия) создавала, можно сказать, типиче-
скую ситуацию: Муравьевы, Волконские, Орловы,
«которых вешают» и «которые вешают».
Даже Герцен, младший современник и наследник
декабристов, не брался объяснить, откуда, как
«вдруг» появились «богатыри, кованные из чистой
стали с головы до ног, воины-сподвижники, вышед-
шие сознательно на явную гибель, чтоб разбудить к
новой жизни молодое поколение и очистить детей,
рожденных в среде палачества и раболепия».
«Но кто же,— спрашивал Герцен,— их-то душу вы-
жег огнем очищения, что за непочатая сила отрек-
лась в них-то самих от своей грязи, от наносного
гноя и сделала их мучениками будущего?..
Она была в них — для меня этого довольно те-
перь...»
Тайну появления этих людей приоткрывают немно-
гие дошедшие до нас рассказы и документы об их
детстве и юности, за 10—20 лет до Сенатской пло-
щади...
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ МИХАИЛА
БЕСТУЖЕВА
®сякий раз, когда я пытаюсь воскресить в
своей памяти самую отдаленную эпоху на-
шего детства и думаю о брате Александ-
ре, он постоянно представляется мне в полулежачем
положении, в больших вольтеровских креслах, с ог-
ромною книгою в руках. Меня, как ребенка, прель-
щали иллюстрированные картинки, изображающие
костюмы и быт разноплеменных народов, и я по це-
лым часам стоял позади кресел, чтобы дождать-
ся, когда брат, прочитав текст, откроет но-
вую картинку. Помню, с каким снисходитель-
ным терпением он удовлетворял моему любо-
пытству, объясняя мне, что вот этот калмык, этот
самоед, а это алеут, рассказывал, как они живут,
как ездят в санках на оленях или как плавают в
байдарках; как промышляют... зверей, и потом,
увлеченный желанием продолжать чтение, без-
жалостно прогонял меня, несмотря на мои неот-
ступные просьбы показать и рассказать другие кар-
тинки. Эти сцены повторялись часто и, сколько я
помню, всегда в том же отцовском кабинете, в тех
же вольтеровских креслах, стоящих подле огромного
шкафа, где помещалась библиотека избранных книг.
Отец наш, как человек весьма просвещенный по тог-
дашнему времени, собрал в ней все, что только появ-
лялось на русском языке примечательного; в другом
отделении были книги на иностранных языках.
Вход в кабинет нам не был возбранен, где на боль-
ших столах были разложены кипы бумаг, в шка-
фах за стеклами и на высоких этажерках были рас-
положены минералы, граненые камни, редкости из
Геркуланума и Помпеи, обделанные из редких кам-
ней вазы, чаши, канделябры и проч.; но ключи от
библиотеки доверялись только прилежному Саше;
и тогда как мы, меньшие его братья и сестры, до-
вольствовались позволением любоваться только золо-
то-расписными корешками книг, Саша имел право
брать любую книгу, но читать ему позволялось толь-
ко с позволения отца. Гордясь ли этою привилегией),
или точно увлекаемый любознательностью, но он чи-
тал так много, с такою жадностию, что отец часто
принужден был на время отнимать у него ключи от
83

шкафов и осуждал его на невольный отдых. Тогда'
он промышлял себе книги контрабандой; какие-либо
романы, сказки, как, например: Видение в пириней-
ском замке, Ринальдо Ринальдини, Тысяча и одна
ночь и подобные и поглощал их тайком, лежа где-
нибудь под кустом, в нашем тенистом саду...
На Крестовском острове, по соседству с нашею
дачей, было очень много мальчиков, с нами одноле-
ток. Однажды, когда нам надоели игры в солдатиков,
мы стали играть в разбойников; начальство было при-
суждено брату Александру. Этот титул он принял
как должную дань, но затруднился только, какое
принять имя: Карла Мора или Ринальдо. Но, впрочем,
он колебался недолго: антипатия ко всему немецкому
взяла свое; и он принял титул Ринальдо Ринальдини.
Началось действие. Ринальдо занимает с своей шай-
кой маленький островок, сообщавшийся с материком
посредством небольшого плотика. Сбиры святой
Германдаты нас окружили; нам угрожало неминуе-
мое поражение и плен. Ринальдо приказывает отсту-
пить. Все бросились через кусты на плот; я один не
расслышал сигнала, а когда он был повторен, плот
уже отчалил, так что, прибежав к берегу, я остано-
вился в нерешительности.
— Скачи, если не хочешь быть в плену,— закричал
Ринальдо Ринальдини.
С необычайным усилием я совершил $а11о тог{а-
1е... Падая на плот, я поскользнулся на мокрых до-
сках, крепко ударился затылком — и лишился чувств.
Что было потом, я не помню. Очнувшись, я увидел
себя на плечах изнемогавшего от усталости брата; у
него еще хватило настолько сил, чтоб поднести меня
к реке, освежить, к обмыть от крови мою голову.
— Ну, Мишель,—говорил он, ласкаясь ко мне,—
рад я, что ты очнулся, а то мы бы перепугали ма-
тушку и сестер. Ты крепко ушибся, в этом я вино-
ват, зато ты не попался в руки сбиров, ведь это бы-
ло бы стыдно, а теперь, напротив, ты себя вел прек-
расно. Братцы! Я горжусь им и делаю его своим по-
мощником,— заключил он, обращаясь к разбойни-
кам, окружавшим нас.
Другой случай тоже носит отпечаток подобного
рыцарства.
Там же, на Крестовском острову, отряд маленьких
удальцов, под начальством брата Александра, завла-
дел лодкою, и мы поплыли вниз по речке, обтекаю-
щей кругом острова. Проплывая под мостом, лодка
ударилась о подводную сваю и проломилась. Едва те-
чением сорвало лодку с подводной сваи, как она на-
чала наполняться водою. Нам грозила верная смерть.
Все храбрые сподвижники Ринальдо оказались
страшными трусами и думали искать спасения в от-
чаянных криках, которые совершенно заглушались
пронзительным голосом маленького брата Петруши.
Не потерялся только наш атаман Ринальдо. Он снял
с себя куртку и заткнул наскоро дыру; потом схва-
тил брата Петра и, приподняв над водой, закричал:
«Трусишка! Ежели ты не перестанешь кричать, я те-
бя брошу в воду». Хотя мне тоже было страшно, но
я кричать не смел. Воцарилась тишина, а нас между
тем несло на середину реки, потому что единствен-
ный человек, бывший между нами, г. Шмит,— едва
ли не вдвое старше старшего из нас,—который уп-
равлялся с веслами, до того потерялся, что вместо
гребли кричал в такт: «Ух! ух!» — и махал веслами
по воздуху. Брат Александр вырвал у него весло, сел
сам и велел мне взять другое. Мы скоро приткнулись
к берегу. Брат выскочил с причалом, но, выскакивая,
оттолкнул лодку назад, и она пошла опять в реку,
таща за собою брата, который не хотел бросить ве-
ревки и неминуемо погиб бы, если бы ему не уда-
лось ухватиться за свесившийся сук дерева и тем
остановить и притащить к берегу лодку».
Пройдет много лет. «Прилежный Саша» станет ли-
тератором Александром Бестужевым, вместе с Ры-
леевым будет издавать альманах «Полярная звезда»,
а потом сочинять революционные песни для солдат.
В 1826 году с братьями Николаем и Михаилом пой-
дет в Сибирь, оттуда — рядовым на Кавказ, где в
40 лет погибнет в стычке с горцами. Но прежде он
успеет стать одним из самых популярных писателей
тех лет — Марлинским.
А вот совсем иной документ: письмо «государст-
венного преступника» Михаила Лунина своему тез-
ке и любимцу, одиннадцатилетнему Мише Волкон-
скому (родившемуся в Сибири сыну декабриста Сер-
гея Волконского и поехавшей за ним в Забайкалье
Марии Волконской):
«Мой дорогой Миша. Твое последнее письмо дос-
тавило мне большое удовольствие, и я от души со-
ветую тебе изучать английский язык. Это не так
легко и требует много внимания и прилежания, но
ты уже не ребенок и, я надеюсь, справишься со
всеми трудностями, как мужчина. Помни, мой доро-
гой, что твои успехи в науке являются лучшим до-
казательством, которое ты можешь мне дать в под-
тверждение твоей дружбы ко мне. Не читай книги,
случайно могущие попасть в твои руки. Ты должен
знать, что мир переполнен глупыми книгами и что
число полезных книг очень невелико. Как только ты
получаешь новую книгу, первым делом ты должен
подумать, какую пользу может она принести тебе.
Если ты найдешь, что она не заключает ничего, кро-
ме пустых рассказов или скучных рассуждений, то
отложи ее в сторону и возьмись за свою граммати-
ку или за какую-нибудь другую хорошую книгу, ко-
торая дает положительные сведения. В твои годы
время дорого. Каждый час, потерянный в болтовне
или в чтении чепухи, потребует нескольких дней ра-
боты впоследствии. Часть лета можно употребить на
прогулки, занятия спортом и т. д., но зима целиком
должна быть посвящена занятиям с утра и до ве-
чера.
Прощай, мой дорогой Миша. Поцелуй руки у
твоей матери и сестры и поверь, что я навсегда
твой верный друг. Михаил».
Французский, немецкий, английский, итальянский,
фехтование, рисование, верховая езда — все это вхо-
дило в «обязательную программу» домашнего дво-
рянского воспитания. Ну, разумеется, не для всех;
среди декабристов были и такие, кто по-француз-
ски не выучились, а по-русски писали так: «призы-
вал ксибе солдат давал денги всем хто кнему при-
хадил».
Не только и, может быть, не столько из книг и
рассказов складывались взгляды молодых людей на
мир. Родители... Некоторые примеры были отрица-
тельными — среди старшего поколения немало кре-
постников, бюрократов, взяточников... Отец Пестеля
сначала вскрывал письма и депеши для тайной по-
лиции, позже самодержавно управлял Восточной Си-
бирью, грабя этот огромный край и не пропуская
оттуда никаких жалоб на свое самоуправство. Позор-
но скуп для детей и расточителен для себя отец
Лунина. Однако если отрицательные примеры влия-
ют на детей «от обратного», вызывают мысли, же-
лание, намерение делать наоборот, то еще более
жадно воспринимаются родительское благородство,
доброта, возвышенные чувства.
Точных подсчетов нет, но несомненно, что среди
декабристских отцов преобладают «хорошие приме-
ры». Родители Никиты Муравьева, Розена, Бестуже-
вых не были революционерами, относились вполне
лояльно к властям и, наставляя детей, по обычаю
желали: «Бога бойся, царя чти, честь превыше все-
го». Откуда им догадаться, что честь — достоинство
84

опасное, которое может завести далеко, до самой
Сенатской площади?
Кроме трех братьев Бестужевых (Александра, Ми-
хаила, Петра), игравших в благородных разбойников
и едва не утонувших, в декабристы попадут еще
двое: самый старший, Николай, и самый младший,
Павел. Воспоминания Михаила, написанные много
лет спустя, так и начинались: «Нас было пять бра-
тьев, и все пятеро погибли в водовороте 14 де-
кабря».
Отец их — Александр Федосеевич, был одним из
умнейших и просвещеннейших людей. В молодости
он был так тяжело ранен в морском сражении со
шведами, что матросы сочли его мертвым, собрались
бросить тело за борт, но в последний момент вдруг
обнаружили еле заметные признаки жизни. Чистая
случайность не пресекла род Бестужевых, и через
несколько лет Александр Федосеевич станет главой
огромной семьи.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ МИХАИЛА
БЕСТУЖЕВА
®мея сношения со многими горными чинов-
никами, служившими в Сибири, и любя
науку во всех ее разветвлениях, отец тща-
тельно и со знанием дела занимался собранием пол-
ной, систематически расположенной коллекции мине-
ралов нашей обширной Руси, самоцветных граненых
камней, камеев, редкостей по всем частям искусств
и художеств; приобретал картины наших столичных
художников, эстампы граверов, модели пушек, кре-
постей и знаменитых архитектурных зданий, и без
преувеличения можно было сказать, что дом наш
был богатым музеем в миниатюре. Такова была
Бнешняя обстановка нашего детства. Будучи вседнев-
но окружены столь разнообразными предметами, вы-
зывающими детское любопытство, пользуясь во вся-
кое время беспрепятственным доступом к отцу, хотя
постоянно занятому серьезными делами, но не ску-
чающему удовлетворять наше беспокойное любопыт-
ство; слушая его толки и рассуждения с учеными,
артистами или мастерами, мы невольно, бессозна-
тельно всасывали всеми порами нашего тела благо-
творные элементы окружающих нас стихий. При-
бавьте к этому круг знакомства, не большой, но лю-
дей избранных; дружеские беседы без принуждения,
где веселость сменялась дельными рассуждениями,
споры без желчи; поучительные рассказы без претен-
зий на ученость; прибавьте нежную к нам любовь
родителей, их доступность и ласки без баловства
и без потворства к проступкам; полная свобода дей-
ствий с заветом не переступать черту запрещен-
ного, и тогда можно будет составить некоторое по-
нятие о последующем складе ума и сердца нашего
семейства, а особенно старших членов, как более
взрослых, следовательно, более умовосприим-
чивых.
Брат Николай был первенец, следовательно — лю-
бимое детище родителей. «Но эта горячая любовь, —
говорил мне брат Николай,— не ослепила отца до
той степени, чтоб повредить мне баловством
и потворством: в отце я увидел друга, но друга
строго поверяющего мои поступки. Я и теперь не
могу дать себе полного отчета, какими путями он
довел меня до таких близких отношений. Я чувство-
вал себя под властию любви, уважения к отцу, без
страха, без боязни непокорности, с полною свобо-
дою в мыслях и действиях, и вместе с тем под оба-
янием такой непреклонной логики здравого смысла,
столь положительно точной, как военная команда,
так что если бы отец скомандовал мне: направо,—
я бы не простил себе, если бы ошибся на пол-
дюйма.
Доказательством всесильного влияния этой дружбы
на меня был следующий случай. Приязненные связи
отца к властям Морского корпуса давали мне случай
пользоваться их снисхождением, так что мало-помалу
я сделался первостатейным ленивцем. Долго это
скрывалось от бдительного его надзора, наконец,
скрывать долее уже было невозможно: он все уз-
нал. Вместо упреков и наказаний он мне просто
сказал: ты недостоин моей дружбы, я от тебя от-
ступлюсь — живи сам собой, как знаешь. Эти про-
стые слова, сказанные без гнева, спокойно, но твер-
до, так на меня подействовали, что я совсем переро-
дился; стал во всех классах первым, вышел по эк-
заменам первым, и, дело небывалое, не в пример
другим, назначен корпусным офицером с правом
преподавать уроки по трем предметам...»
Около сорока будущих декабристов в разные годы
слушали лекции в Московском университете: Ники-
та Муравьев, Сергей Трубецкой, Иван Якушкин, Петр
Каховский...
ИЗ ОТВЕТОВ НА СЛЕДСТВИИ
ПЕТРА КАХОВСКОГО
еде воспитывались вы? Если в публичном
заведении, то в каком именно, а ежели у
родителей или родственников, то кто бы-
ли ваши учители и наставники?
В каких предметах старались вы наиболее усовер-
шенствоваться?
Не слушали ль сверх того особых лекций? в ка-
ких науках, когда, у кого и где именно? объяснив
в обоих последних случаях, чьим курсом руководст-
вовались вы в изучении сих наук?
С которого времени и откуда заимствовали вы сво-
бодный образ мыслей, т. е. от сообщества ли или
внушений других, или от чтения книг, или сочинений
в рукописях и каких именно? хто способствовал уко-
ренению в вас сих мыслей?
Воспитывался в Московском Университетском Пан>
сионе.
Занимался более науками Политическими.
Особых лекций ни у кого не слушал.
Мысли формируются с летами; определительно я
не могу сказать, когда понятия мои развернулись. С
детства изучая историю Греков и Римлян, я был вос-
пламенен Героями древности. Недавние перевороты в
правлениях Европы сильно на меня действовали. На-
конец чтение всего того, что было известным в свете,
по части Политической,— дало наклонность мыслям
моим. Будучи в 1823 и 1824 годах за границею, я
имел много способов читать и учиться: уединение,
наблюдения и книги были мои учители».
7 мая 1808 года Николай Тургенев записал в
своем студенческом дневнике о лекции профессора
Л. А. Цветаева: «Цветаев говорил о преступлениях
разного рода и между прочим сказал, что нигде в
иных случаях не оказывают более презрения к прос-
тому народу, как у нас в России. (Хотя мне и боль-
но, очень больно было слушать это, однако должно
согласиться, что бедные простолюдимы нигде так не
притесняемы, как у нас.) Цветаев приводил в при-
мер, что многие молокососы (так говорил он), ска-
чущие в каретах, позволяют (приказывают даже,
прибавляю я) своим форейторам бить (ненаказанно,
говорит Цветаев) бедных простолюдимов на улицах,
несмотря на то, что полицейские чиновники стоят
сами на улицах».
35

Один из современников запомнил и описал диспут
в Московском университете на тему «Монархическое
правление есть самое превосходное из всех других
правлений». Вольнодумцы во главе с будущим декаб-
ристом С. Семеновым «открыли сражение востор-
женными речами за греческие республики и за ве-
личие свободного Рима до порабощения его Юлием
Кесарем и Августом». Руководитель диспута пы-
тался унять сторонников республики: «Господа, вы
выставляете нам, как пример, римскую республику;
вы забываете, что она не один раз учреждала дик-
таторство».
«Медицина часто прибегает к кровопусканиям,—
отвечал ему Семенов,— и еще чаще к лечению рвот-
ным, из этого нисколько не следует, чтобы людей
здоровых, а в массе без сомнения здоровых более,
чем больных, необходимо нужно было подвергать по-
стоянному кровопусканию или употреблению рвот-
ного».
И тогда поверженный сторонник монархии прибе-
гает к недозволенному приему: «На такие возражения
всего бы лучше мог отвечать московский обер-по-
лицмейстер, но как университету приглашать его
сюда было бы неприлично, то я, как декан, закры-
ваю диспут...»
Другим «декабристским очагом» было училище ко-
лонновожатых ', основанное генералом Николаем
Муравьевым (отцом будущих декабристов Александ-
ра и Михаила), разносторонне образованным челове-
ком передовых взглядов. Из него вышло 24 декабри-
ста: Николай Крюков, братья Бобрищевы-Пушкины,
Николай Басаргин, Артамон Муравьев и другие. Учи-
лище прежде всего приобщало учеников к научным
занятиям и широкому кругу чтения, культивировало
чувства товарищества, равенства. «Между нами сами-
ми,— вспоминал Басаргин,— богатство и знатность не
имели особенного весу и никто не обращал внима-
ния на эти прибавочные к личности преимущества».
Увлечение идеей всеобщего равенства приводит
молодых людей к «Юношескому собратству». Его
возглавил шестнадцатилетний прапорщик Николай
Муравьев (третий сын генерала Н. Н. Муравьева).
Через много лет он вспомнит об этом.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ НИКОЛАЯ
МУРАВЬЕВА
®ак водится в молодые лета, мы судили о
многом, и я, не ставя преграды воображе-
нию своему, возбужденному чтением «Об-
щественного договора» Руссо, мысленно начертывал
себе всякие предположения в будущем. Думал и вы-
думал следующее: удалиться через пять лет на ка-
кой-нибудь остров, населенный дикими, взять с собой
надежных товарищей, образовать жителей острова и
составить новую республику, для чего товарищи
мои обязывались быть мне помощниками. Сочинив и
изложив на бумагу законы, я уговорил следовать со
мною Артамона Муравьева, Матвея Муравьева-Апо-
стола и двух Перовских, Льва и Василия, которые
тогда определились колонновожатыми; в собрании их
я прочитал законы, которые им понравились. Затем
были учреждены настоящие собрания и введены ус-
ловные знаки для узнавания друг друга при встрече.
Положено было взяться правою рукою за шею и топ-
нуть ногой; потом, пожав товарищу руку, подавить
ему ладонь средним пальцем и взаимно произнести
друг другу на ухо слово «чока». Меня избрали пре-
зидентом общества, хотели сделать складчину, дабы
нанять и убрать особую комнату по нашему новому
1 Школа для обучения молодых офицеров
обычаю; но денег на то ни у кого не оказалось.
Одежда назначена была самая простая и удобная:
синие шаровары, куртка и пояс с кинжалом, на гру-
ди две параллельные линии из меди в знак равенст-
ва; но и тут ни у кого денег не оказалось, посему
собирались к одному из нас в мундирных сюртуках.
На собраниях читались записки, составляемые каж-
дым из членов для усовершенствования законов то-
варищества, которые по обсуждении утверждались
всеми. Между прочим, постановили, чтобы каждый
из членов научился какому-нибудь ремеслу, за ис-
ключением меня, по причине возложенной на меня
обязанности учредить воинскую часть и защищать
владение наше против нападения соседей. Артамону
назначено быть лекарем, Матвею — столяром. Всту-
пивший к нам юнкер конной гвардии Сенявин дол-
жен был заняться флотом.
Мы еще положили Есем носить на шее тесемку с
пятью узлами, из коих развязывать ежегодно по од-
ному. В день первого собрания, при развязывании
последнего узла, мы должны были ехать на остров
Чоку, лежащий подле Японии , рекомендованный
нам Сенявиным и Перовским-старшим. В то время
проект наш никому не казался диким, и все зани-
мались им как бы делом, в коем однако же услов-
ные знаки и одеяния всего более обращали на се-
бя внимание. Не так быстро подвигалось составление
общими силами устава общества, которого набралось
не более трех писанных листов. Всем членам назна-
чены были печати с изображением звания и ремес-
ла каждого; но опять ни у кого денег не достава-
ло, чтобы вырезать сии печати, на собраниях же
каждый назывался своим именем, читанным на-
оборот с конца».
Между тем время шло. В ту пору, как младшие
из будущих заговорщиков еще играли и учились,
старшие уже испытывались огнем.
18-летний Михаил Лунин проходит сквозь все глав-
ные сражения первой кампании против Наполеона, и
под Аустерлицем на его руках умирает младший
брат. В эти же дни 17-летний подпоручик Михаил
Фонвизин (племянник автора «Недоросля») усердно
читает Монтескье, Руссо и других авторов, «из ко-
торых получает свободный образ мыслей».
В Москву около 1810 года съезжается, как шути-
ли тогда, целый «Муравейник», разные представите-
ли старинного рода Муравьевых. Дети генерала Му-
равьева Александр, Николай, Михаил и представи-
тель другой ветви Муравьевых — веселый, тщеслав-
ный Артамон Захарович уже готовятся в военную
службу; их юный родственник Никита поражает
всех своими удивительными познаниями в языках,
древней истории.
Однажды мать на балу посоветовала ему тан-
цевать. «Матушка,— спросил Никита,— разве Арис-
тид и Катон :' танцевали?» «Надо думать,— ответила
мать,— танцевали в твоем возрасте». Никита тотчас
послушался...
Московский «Муравейник» танцует, читает, спорит,
размышляет. В это же время съезжаются в Петер-
бург первые лицеисты, среди них Пушкин, Пущин,
Кюхельбекер, Дельвиг.
Так проходила их юность.
Впереди — «гроза» двенадцатого года.
Впереди почти 10 лет подготовки.
Впереди короткие часы восстания.
Впереди десятилетия каторги и ссылки.
Впереди — вечная, благодарная память потомков.
1 Иначе Сахалин (прим. Н. Муравьева).
2 Аристид - - борец за свободу Древней Греции. Ка-
тон — знаменитый республиканец Древнего Рима.
86

ш
ПУБЛИ-
ЦИСТИКА
Элла
МАКСИМОВА
РЕВНУЯ
К
КОПЕРНИКУ
®знаю Бориса с той поры, когда он еще
учился в десятом классе. Знакомство нача-
лось с письма, которое Боря послал в ре-
дакцию одной центральной газеты. О том,
что странно все у него в жизни получает-
ся: хочет сделать хорошее, а выходит глупость, хо-
чет поспорить со старшими о чем-то важном, значи-
тельном, а учителя беспокоятся только об отметках
и домашних заданиях. «Начинаю копаться сам и со-
вершаю много ошибок,— писал он. — Тогда завуч
произносит обо мне слова бранного звучания, напри-
мер, «вошь на теле общества». Во мне существуют
два «я»: одно, которое так не любят, не мое, и дру-
гое — никому не известное, потому что признано
первое, которое становится все сильнее. Трудно мне
его победить: ведь я такой-сякой. Не смейтесь!»
В редакции и не думали смеяться. Наоборот, Борис
нас заинтересовал. Мешаниной позерства и искрен-
ности, желанием понять себя и истоки неприязни к
себе, даже тем, что в письме легко обнаруживалась
приверженность к изящному стилю и грубые грам-
матические ошибки.
Едучи на Украину, завернула я в село, где жил Бо-
рис. Увидела здорового, высоченного хлопца с сов-
сем детскими, незащищенными глазами. Все в них
читалось: ужасно растерян, не знает, что делать от
смущения, ожесточенно трет руками-граблями веки.
Выдыхая коротенькое «ха», уверяет: «Сегодня я не
в своей тарелке. Ха. А вообще-то я нахаль-
ный».
Нарассказали мне тогда про Борю... И Боря тоже
был откровенен без оглядки.
Вот, знакомясь с классом, спрашивает начинаю-
щая учительница: «Вы хоть знаете, кто такой Гегель?»
Уж он не смолчит: «Мы знаем даже, кто такой
Кант». Назавтра надо браться за «Критику чистого
разума». И потому, что врать не в его правилах, и
потому, что приятно поразить класс образованно-
стью.
На уроках он частенько скучает. И тогда нарочно
начинает спрашивать что-нибудь эдакое про Талей-
рана или 104-й элемент.
Было ли ему хоть разок трудно за последний год?
Долго думает. Наконец вспоминает:
— Первенство области по футболу! Когда уходи-
ли с поля, во рту было на два пальца пыли... Вы не
про то спрашиваете — да? А про то... Осенью мы
перебирали кукурузу, и я однажды сказал себе: се-
годня сделаешь двойную норму, лопнешь, а сдела-
ешь. После учителя говорили: «Как такой лентяй су-
мел? Видно, ведро было маленькое». Я с отцом это
целую ночь обсуждал. Я всегда размышляю ночью.
Что такое «на роду написано»? Одни счастливы, а
другие нет. Из одной школы выходят чудесный друг
и грабитель. Мне нравится рыться, доказывать. Вот
самое трудное. И хочется жить как-то интереснее,
скорей. Главное, скорей!
Пуще всего он боится фальши. И при мне запре-
тил себе быть лучше, чем обычно. Домашнее задание
не приготовил, хотя знал, что я приду на урок. По-
том я сидела на комсомольском собрании. В томи-
тельную тишину, прерываемую лишь вопросами
председателя: «Какие еще будут предложения?» —
врезался голос Бори: «А разве они уже были?»
Очень сложные отношения у Бори с завучем Ва-
лентином Васильевичем. Только завуч о них не до-
гадывается. В селе ни один взрослый не вызывает у
Бори такого интереса. И хоть не преподает Валентин
Васильевич в его классе, Боря все о нем знает: какой
у него талант логически мыслить и сколько он все-
го прочел. Но все это издали.
А завуч ничего о Боре не знал, кроме того, что он
из тех, кто мог бы учиться на пять, да лодырничает.
Весной, когда обследовала школу комиссия облоно,
контрольную работу прогуляли пятнадцать учеников.
На общешкольной линейке было... в общем то, что
бывает в таких случаях. Но не прошло и дня, как
докладывают: Борис не был на шестом уроке. Завуч
встретил «этого филона» после занятий. Кругом са-
мый разгар работ, апрель, все в поле, нет человека
не у дел. Тут и сорвались с языка Валентина Ва-
сильевича оскорбительные слова.
Боре запретили являться в школу, но он пришел.
Он стоял перед дверью, дожидаясь перемены. Он ре-
шил сказать завучу коротко, по-мужски: «Ведь вы
же меня совсем не знаете. А я, если бы вы попали
в беду, отдал бы вам сбою кровь», но успел только
пробормотать: «Можно мне вам что-то...» — как завуч
закричал: «Видеть тебя не желаю! Вон!» Тогда Боря
и написал в редакцию.
Когда я рассказала Валентину Васильевичу о под-
тексте письма, он долго не мог успокоиться:
— И я не заметил! Он же смотрел мне в глаза...
Умный учитель, он понимал, какой это тревожный
сигнал — разучиться профессиональным приемам
своего дела: видеть и вызывать душевные движения.
Сказал мне: «В нашей школе становится удобно
жить. Можно не раздумывать. Можно рявкнуть».
Учителя ничего не противопоставляли драчливому
фанфаронству Бориса, кроме окрика. Но вот Алек-
сандра Николаевна...
87

Сидит вчера на уроке, рассказывала мне Александ-
ра Николаевна (жена завуча), голову на руки поло-
жил. А сверху-то заметно: мочки зарделись. Слуша-
ет! Ну, жди-жди замечания, не будет его.
Александра Николаевна не боится его шпилек,
идет на столкновение: «Вы не считаете Онегина лиш-
ним человеком? Хорошо. Подготовьтесь, на следую-
щем уроке будем спорить».
— На ее уроках можно жить, она же разрешает
иметь мысли, даже требует. Самая современная
учительница, ха, можно сказать, любимая.
Идя каким-то своим ходом размышлений, без ос-
тановки продолжает:
— Летом много говорил с одной девушкой. Она
учится в университете. Бот это человек! Разговари-
ваешь с ней и становишься каким-то другим. Хоро-
шо, когда ты не одинок, когда в глазах других что-
нибудь значишь. Без этого бывает очень плохо. Прос-
то плетешься по жизни и ворчишь.
Боря стучался во все двери. А ведь были там и ре-
бята, которые молчали. Зазвал меня какой-то паре-
нек в пустой класс: «Что мне делать? Я не знаю ма-
тематики. С восьмого класса. Сначала немного не по-
нимал, а теперь, в одиннадцатом,— ничего. Хотел
стать летчиком. Куда же мне теперь?» Он заплакал.
В самом деле — трагедия для человека. И за столько
лет о ней никто не догадался!
Словно ватная стена между учителями и ученика-
ми. Слова, произносимые с одной стороны, едва
слышны с другой...
Трудные дети — привычный термин. Это те, кото-
рым не дается учение, злостные нарушители, тяжкий
крест школы. Но разве сравнить их по сложности
воспитания с Борей! Истинно-то труднейшие такие,
как он. Только не крестом — радостью школы они
быть должны.
Они — с запросами: они полагают, что жизнь име-
ет смысл прожить только по самым высоким стан-
дартам. Нет-нет, не о прозе жизненного комфорта
идет у них речь. Они хотят — помните у Маяковско-
го,— если ревновать, то к Копернику. Не меньше.
Стержень характера —жажда уважения к себе, к
людям, жажда справедливости — в отношениях, ра-
зумности — в действиях. Юношеский максимализм
распространяет эти требования на события мировой
политики и на ссору со Светкой (эта юная особа зай-
мет впоследствии в истории жизни моего героя глав-
ное место). На стержень нанизывается множество
убеждений, чувств. Где их отточить? Когда вызовут
на уроке? Не-ет. Пусть меня выслушают не по обя-
занности — по интересу. Хочу размышлять, вмеши-
ваться, убеждать. Хочу быть убежденным. Хочу
сам себе приказывать: так надо. По нравственному
закону надо, а не по хотению директора.
Но с человеком не хотят говорить: какие у него в
пятнадцать лет могут быть раздумья!
Обо всем этом я написала в газетной статье. С тех
пор — уже десять с лишним лет — приходят от Бори,
то раз в неделю, а то раз в полгода, пространные, в
несколько страниц, и телеграфные, в несколько слов,
письма.
Когда прочла я их все подряд, обнаружи-
лось, что они могут представить интерес и для дру-
гих людей, молодых в особенности.
Конечно, выбрана для всеобщего прочтения только
часть писем, а из них многие значительно сокра-
щены. Часть писем не датирована — просто для эко-
номии места.
«Я приношу свои «немного» запоздавшие поздрав-
ления и благодарности. Буду краток: я свинья. Но
обещаю превратиться в человека. На этом вступле-
ние заканчиваю. К Новому году я пришел без троек.
Каникулы просидел дома. Читал. Вообще с тех пор,
как Вы уехали, я много прочитал: «Сагу о Форсай-
тах», Джека Линдсея, Колдуэлла, Толстого, Фолкнера,
Олдриджа, Барбюса. Читал о Ферми, Эйнштейне.
Буду заниматься Флобером. Хочу прочитать Пруста,
Кафку. Но у пас ведь нет. Позавчера смотрел
«Председателя». Это фильм! Особенно он понятен
нам. Летом еще буду изучать «Историю диплома-
тии» и «Атомное ядро».
В последний день каникул узнал от ребят, что по-
явилась в газете статья. Весь первый день в школе
был наполнен этой новостью. Мнения разделились.
Но больше было тех, кто говорил, что статья не-
правильная, потому что учителя никогда не ошиба-
ются. Директор на линейке признал критику, но не
забыл предостеречь: «Не думайте, что вы ухватили
бога за бороду».
С Валентином Васильевичем я еще не разговари-
вал, если не считать новогоднего вечера, когда мы
гутарили о новинках литературы. В личной жизни у
меня произошли неприятности. Светкина мама слу-
чайно прочла ее дневник, и Света чуть не надела-
ла глупостей.
К сему приложил руки-грабли Боря. 15.1.65 г.».
«...Уже целую неделю я хожу в школу. Одиннадца-
тый класс — это серьезно. Настроение боевое. В
общем, медаль не так уж недоступна. Все было бы
хорошо, но в школе нет Валентина Васильевича и
Александры Николаевны. Причина ухода — нежела-
ние работать с этим директором. Как вернуть Ва-
лентина Васильевича? Напишите ему, пожалуйста.
Ведь эта история касается в некоторой степени и
меня и Вас. Но что могу сделать я? Их возвращения
хотят все ребята, больше половины учителей. Они
оба так нужны школе!»
Мне нравилась его, может быть, и несколько бес-
церемонная манера обращаться с просьбой без дол-
гих дипломатических подходов. Это бывает просто
для того, кто сам всегда готов прийти на помощь.
Но естественный человек Боря вдруг тут же, в
следующей строке, становился кокетливым пижо-
ном.
«...Немножко прихворнул и лежу дома. Ничего
серьезного, кажется, воспаление легких. В этой чет-
верти я учился хуже, но четверок будет в два раза
меньше. Сидел себе тихо, вот и все.
Когда болен, думаешь о смерти, а когда думаешь
о смерти, вспоми.наешь, как жил. Собственно, мне-то
вспоминать пока нечего, но начал я неважно... Мне
очень нравится повесть Сэлинджера «Над пропастью
во ржи». Некоторые мысли Холдена совпадают с
моими. В одном месте он говорит: «Если хочешь
жить с людьми, приходится говорить всякое». Как
ни горько, но правда. Интересно, что сейчас читают
в Москве? Ну, ладно, пора принимать пилюли. Хочу
еще потанцевать вокруг елки...»
Это случилось в начале марта. Я шла на работу и
у подъезда редакции увидела замерзшую, ни кро-
винки в лице девочку. Бог мой, Света! Неизменно
ухоженная, розовая. Откуда здесь, в таком-то виде?
Сквозь слезы она бормотала что-то сбивчивое, из
чего я поняла, что дома ее оскорбили и больше она
никогда туда не вернется. Убежала в чем стояла,
села на первый проходящий поезд. Адреса моего
Света не знала, ночевала на вокзальной скамей-
ке, второй день ни крошки во рту — денег-то
нет. А утром чуть свет — в редакцию за уте-
шением.
«...Возможно, это будет последнее письмо. Начну
со второстепенного. В те дни, когда я метался в
поисках Светы, мне переслали из редакции отклик
какого-то дурака Милюкова. Ему тоже семнадцать,
и он лил грязь на любовь. Я написал ему резкое
письмо.
нз

Теперь перейду к главному.
Света — эгоистка, и страшная эгоистка. Ну, разве
нельзя было написать мие письмо и бросить па
какой-нибудь станции? Да она просто забыла обо
мне! И хотя она сейчас ревет и доказывает, что это
не так, я не верю. А что здесь творилось! Все было
поднято па ноги... Я пешком проходил по 50 кило-
метров в день, а ночью омывал подушку. А Свету
в это время укутывали у Вас дома в пледы. Она, ви-
дите ли, обиженная.
Я встретил ее в Помошной. Она начала рассказы-
вать о том, что видела, как ее встретили. Ну что?
Так и надо, да?
Теперь передо мной две двери: пересилить все и
оставить все по-прежнему или оставить все и начать
все по-другому. Кажется, я войду во вторую. Целые
дни буду сидеть дома, а вечером — выходить драть-
ся. Болтают про Свету всякие гадости, и мне надо
смыть грязь, которую вылили на эту историю! Со
Светой встречаться не буду. Это тяжелее, чем
ампутация ноги, но мне же следует упражнять свою
волю. Ха! Вы же говорили. Я понимаю, что достоин
улыбки и даже презрения.
В некоторых местах Вы опять меня не поймете.
Я не могу без иронии. Но иронизирую я над самим
собой. Вы можете сказать, что вот на мою долю вы-
пали первые осложнения и я сразу сошел с дороги.
Нет. Хотя это ненужные сложности, глупые, я сам
иду на них. Я тоже эгоист. Решал все сам, не поду-
мал о Свете. Извините, что мы принесли Вам столь-
ко хлопот. Все это похоже на плохо разыгранную
комедию, но у меня на глазах слезы. Не отвечайте
мне. 25.111.66 г.».
Это «выходить драться» могло, конечно, кончиться
плохо. Но он пребывал в настоящей истерике, а я,
не зная причин побега Светы, взывала к его муж-
скому трезвому разуму, убеждала взять себя в руки.
Не удержалась даже, сбилась на прописное — надо
учиться понимать других и что-то прощать им. От-
правив письмо, тотчас пожалела. И вдогонку написа-
ла Валентину Васильевичу, завучу (он вернулся в
свою школу).
Просила поделикатнее поговорить с совершенно
запутавшимся в своих чувствах Борькой, пригреть,
присоветовать что-нибудь взрослое. По всей видимо-
сти, он сделал то, что я просила.
«Вам трудно было читать мое письмо, но и мне —
его писать. И это письмо Вам будет читать нелегко.
Что же произошло? Света ушла с урока. По при-
чине весьма «уважительной» — домой за сочинением.
Уход с урока в нашей школе — дело обычное. С
ней ушли еще несколько девочек. Директор издал
приказ, где снижал им оценки по поведению. А
раньше родители предупреждали Свету: если у нее
в школе будут неприятности, ее переведут учиться
з Свердловск, к тете. И вот когда мать узнала о
приказе, она обрушила «поучительную» речь иа
Свету, назвав ее... Не могу написать. Света выбежа-
ла из дому... Я узнал на следующий день. Я не ве-
рил: как она могла ничего не сообщить мне! Но она
это сделала. Дальше Вам все известно. Каникулы она
провела у бабушки...
К концу каникул мой воинственный пыл немного
улегся. Потом вернулась Света. Потекли слезы и
слова. Я простил. И это не великодушие, нет! Ей
тоже пришлось проглотить не одну горькую пилю-
лю.
Света ходит в нашу школу. Все теперь кажется
легко и просто, но какой-то осадок остался».
Той последней школьной весной Боря часто мне
писал. Я была уверена, что ему надо поступать в
институт, и всячески его поддерживала в этом
намерении. Направление — историко-философское.
университет. Но какой? Увы, исходили мы, а больше
я, из «проходимости». Хотя бы потому, что Боря
все еще сажал дикие ошибки и иногда я возвраща-
ла ему письма, испещренные моими красными га-
лочками. Он рвался в МГУ, а я отпугивала: «На-
пишешь в сочинении про какой-нибудь «скептис», и
пиши пропало». Может, и напрасно... А еще им надо
было решить, вместе со Светланой поступать или
отдельно. Тут сомнений не было: никого не слушай-
те, кроме себя.
«Вот и для меня прозвучал последний звонок.
Слез не было, но кошки скребли. Жаль расставаться
с детством, страшно встречаться со зрелостью.
Страшно потому, что за плечами нет ничего. В го-
лове одни иллюзии и химеры. Как я кончил год?
Своего добился. Годовых четверок нет. Осталось
преодолеть барьер в шесть экзаменов. О моем по-
ступлении. С Вами согласен: экзамены в МГУ на
месяц раньше, времени на подготовку не остается.
Конечно, рискованно.
Мне ведь не просто хочется поступить — мне на-
до. Иначе подведу друзей, обрадую. врагов. Жаль,
что человек в состоянии сделать лишь то, что мо-
жет, а не то, что хочет».
«Вчера сдал последний экзамен. Потерял за этот
месяц шесть килограммов веса. Сегодня директор
уехал в роно, чтобы утвердить медалистов. У меня
серебряная. Четверка по... украинской литературе.
В селе все смеются. А вот как это получилось: наши
учителя оценили мое сочинение 5/5, а в районе оно
не понравилось. Вы скажете, что не имеет значения,
«золото» или «серебро». Но как же это так: чужой
человек, судя по сочинению на ограниченную тему,
может оценивать твое понимание литературы?
Все разговоры о справедливости — одна трепало-
гия. В жизни по-другому. 28-го у нас выпускной.
Наверное, не пойду. И опять Вы скажете, что нельзя
из-за такого пустяка обижать родителей, учителей,
товарищей. Знаю, но не могу. Я стою па пороге
жизни, и передо ммой открыты все двери. Но есть
одна разновидность комнат, в которые я уже не хо-
чу заходить,— это кабинеты!».
«...До сегодняшнего дня еще надеялся, хотя знал,
что поставил в сочинении лишнюю запятую (ведь
понимал, что лишняя, а не вычеркнул) и вместе с
ней поставил точку. Последний экзамен ничего не
меняет. Три четверки — это позор. Мне сказали, что
надежд на поступление в университет нет. Больно
смотреть в глаза родителям, стыдно — учителям.
Света поступила. Вместе готовились, я ей помогал,
она даже не успела все прочесть, но ей, как обычно,
повезло. Я счастлив за нее. Но почему я опять дол-
жен гореть?
Наука для меня, конечно, потеряна. Жаль, бросил
футбол. За класс «Б» играл бы. Буду усовершенство-
ваться физически. Моя последняя просьба (простите,
что так надоедлив)—помогите убраться куда-нибудь
к белым медведям. Вот так вот и летит все под
откос. Хоть бы умереть!.. Фу, что я! А главное,
говорил ведь, что не буду пробовать, а поступал,
дурак. Но теперь все.
Хоть я и взрослый, но сейчас не могу... Да ладно,
я ведь твердый... дуб. Ах, как хотелось сделать что-
то в жизни! Никогда не думал, что так все кончится.
Стендаль утверждал, что и после плохой жатвы
нужно сеять. Я — отказываюсь...»
По телефону он сказал: «Устраиваюсь в геологиче-
скую партию». Назавтра переменил намерение—со-
образил, что не может уехать в такую даль от семьи,
от больного брата. И после того замолк. Молчание
безнадежности. Только и оставалось, что писать ему
безответные письма и внушать, что это еще не кру-
шение — не набрать с первого раза проходного бал-
89

ла. Впереди такая чересполосица счастья и несчастья,
которая заставит его когда-нибудь улыбнуться при
воспоминании о «страшном провале».
«Хотя я и собирался больше не писать, но, во-
первых, на письма отвечать надо. Во-вторых, Вы
должны меня выслушать — такова Ваша профессия.
Врач не выбирает себе больных, журналист — зна-
комых. Как Вам известно, я уже был грузчиком, при-
цепщиком, помощником комбайнера. Заработал хо-
рошо, немного отвлекся. Состоялся мой дебют как
журналиста. Село стало райцентром, и у нас орга-
низовывают газету. Редактор решил попробовать мое
перо. Но, увы, первый блин оказался сыроеат. О
будущем. Профессия у меня есть. После армии мож-
но поступить в техникум. Без куска хлеба не оста-
нусь. Мысли не оптимиста, хотя Вы и призывали
быть им. Как можно быть оптимистом, потеряв веру
в себя! В этом виноват прежде всего я сам, но,
честное слово, есть и другие люди, которые «помог-
ли» мне.
У меня к Вам просьба: напишите о моих ровесни-
ках, о тех, кто в один день поделился на студентов
и «непрошедших». На счастливых и несчастных.
Напишите о тех, у которых в один день все
рухнуло. Я знаю, много уже писали, но вот так...
З.И.67 г.».
Полгода прошло, давно бы пора взяться за ум и
за книги, а он все посыпает солью раны, все при-
читает... Вероятно, я поступила не совсем благород-
но, использовав свое положение старшего, но написа-
ла ему, что не стану больше отвечать на его жалкие
стенания, а из-за обиды на человечество не стоит
отказываться от попытки поступить в вуз — оно
все равно не узнает и не покается.
«Мне уже стыдно, хотя я так еще и не стал
взрослым. И не столько за свои «охи» и «плачи», не
за «нелогичность и истерику», как Вы все это не
стесняясь назвали, сколько за то, что причины соб-
ственных неудач начал искать в других.
Я много написал Вам ерунды за эти месяцы, а
вот о своей работе — почти ничего. Работаю в ин-
тернате. 25 человек (5—8-е классы), и с 15 часов до
23 я возле них. Делаем уроки, читаем, играем и
т. д. Ребята все больше из глухих хуторов, и должен
сказать, что живут они, на мой взгляд, ужасно
убого. Нет-нет, денег у родителей много, у каждого
корова, свинья, мотоцикл, кирпичный дом. Я же го-
ворю о духовном. Никакого интереса, никакой от-
дачи. Не слушают ни Кассиля, ни «Республику
ШКИД». А сколько стычек с родителями! Иногда
чуть не ревел.
Я не старался быть строгим учителем — я хотел
стать им старшим товарищем. Вместе гоняем футбол,
строим снежные крепости, читаем, решаем голово-
ломные задачи, играем популярные мелодии на
расческах. И что же? Никто уже не входит в поме-
щение в шапке, не грубит (а если кто-то и вспомнит
прошлое, его тут же одернут другие), просят:
«Расскажите что-нибудь». А мне больше ничего и не
надо. Правда, это только подснежники, но я очень
рад. Через месяц мы расстанемся, интернат закроет-
ся, но глаза у них, по-моему, открылись пошире.
Опять пойду в колхоз, начинается сев — надо по-
могать родителям. Вы же знаете, нас пятеро. Берусь
на всякий случай за книги — решаюсь на вторую
попытку. Кожей я уже оброс. Плакать больше не
буду. Для глаз вредно—зрение слабеет».
Боря поступил. От него пришла сумасшедшая, ли-
кующая телеграмма, от его мамы письмо: «Не могу
Вам передать, какой он довольный, что поступил
сам, своими силами. Он боялся чьей-либо помощи и
что скидку какую-нибудь сделают, как он из сель-
ской семьи. Правда, общежития нет, квартира
20 руб. Но будем учить, какие трудности ни
есть. Борька, подлец, наверное, Вам сейчас и не
пишет...»
«Итак, сегодня я прослушал первые в жизни
лекции на историко-филологическом факультете.
Нарочно тянул с письмом, чтобы захватить именно
этот день. Но как это чаще всего и бывает, он вы-
дался проще, чем ожидалось. Сегодня самое инте-
ресное — спор с преподавателем о Спинозе.
Месяц работали на стройке. Присматривался к
ребятам. Многие после армии, так что я еще птенец.
Соскучился страшно по дому. На расстоянии лучше
стал понимать отца, мать. Приоткрылось что-то но-
вое, о чем я только догадывался. Некоторые пред-
ставления приходится в корне пересматривать».
«У меня все нормально. Прошли первые семинары.
Если честно, я не в восторге. Семинары — это, по
идее, диспут. А тут что? Подними руку — встань,
скажи — сядь. Преподавателей еще как следует не
раокусил. Есть несколько авторитетов, недурно
мыслящих, но я до них еще не поднялся. Сегодня
попросил нашу «восточку» высказать свое мнение о
письмах Конрада и Тойнби, напечатанных в «Новом
мире». Ответила, что не видела. Ну, пусть мне это
попалось случайно — люблю листать журналы. Но
как мог не заметить их историк-профессионал? А
письма интереснейшие. Я многого там не понял, но
мысль, живая мысль бьется в каждой строке.
Представляете, насколько бы ценнее были заня-
тия, если бы преподаватели делились с нами своими
взглядами, знакомили с проблемами, волнующими
виднейших ученых, советовали: вот, дескать, читали
вы в последнем номере то-то и то-то? Нет?
Напрасно. Познакомьтесь, а потом обсудим. Кто же
поможет, если не они?
За ученье еще «не схватился», как говорит один
профессор. Это вещь длинная, надо правильно рас-
считать силы. Что еще? Ах да, играю за универси-
тетскую футбольную команду».
«...Большое-большое спасибо за книжечку этого
трагически погибшего волгоградского школьника
Миши Гринина. Вы попали в цель. Хотя разные мы
люди с Мишей, но есть что-то такое... Просто я —
неудавшийся Гринин. Нет у меня грининской воли.
И все-таки меня не покидает чувство, будто я ли-
шился брата, брата-единомышленника. По этому
вопросу мне еще предстоит беседа с собой».
«Скверное настроение. Причины? Они во мне.
Сейчас мне кажется, что до сих пор я читал один
букварь. Хочу многое знать, но с какой стороны
подступиться? Всего не охватишь. Но стоит ли тогда
вообще хватать? Время летит все быстрее, а я как
будто стою на месте. Каждый день замечаешь за
собой что-то плохое. У Фейербаха есть: «Человек...
лишь там чего-то добивается, где он сам верит в
свои силы». Как это правильно!
В школе было намного лучше. Была уйма времени,
мог спокойно залезть в библиотеку и рыться в под-
шивках журналов. О всех новинках — справиться у
литераторши Александры Николаевны. Прогресс
был очевиден. Теперь мне кажется, что меня бро-
сили в какой-то стремительный поток, не научив
плавать.
Раздали темы курсовых работ. Выбрал я себе
«Воспитание и образование в Древней Греции».
Почему? О высоком уровне образования в Греции
говорить не стоит. Как же получались эти Аристо-
тели, Демокриты, Платоны, Пифагоры? Достаток
свободного времени? Да, и это. Но ведь в будущем
человек тоже получит его. Нельзя ли кое-что пере-
нять у греков? Беда — мало литературы. Хочу знать
этот вопрос широко, очень широко. Если сумею
сделать по-настоящему, перевалю какой-то барьер.
90

Р. 3. Со Светой все кончено. Это самый близкий
мне человек, прекраснейшая душа, но пока я сам не
стану человеком, к ней не вернусь. Это был самый
страшный день в моей жизни. Последствия трудно
предугадать».
Зимой у меня была командировка, как раз в Борин
университет. Наконец-то повидались мы с Борей.
Ничего, однако, радостного, я не услышала.
Мало того, что в университете не клеилось,—
не находил человек радости в учении, не открывал
ничего, не было руководителя, наставника, который
увлек бы,— разлаживалось со Светой, и это грозило
стать самым непоправимым. Вокруг Светы вились
рои мальчишек, и, как казалось Боре, общее покло-
нение было ей небезразлично. Не то чтобы он мог
упрекнуть ее, на кого-то определенного указать, нет.
Он вообще жил в состоянии болезненной подозри-
тельности, часами ждал ее у дверей университета —
она же была на курс старше: у нее свое расписание,
свои коллеги. Вечерами, когда она была к библиоте-
ке или на семинаре, растравлял воображение самы-
ми мрачными картинами. Кому-то уже сказал не-
сколько многообещающих фраз, кого-то внушитель-
но потряс за плечи...
Приведу здесь несколько писем Светланы ко мне.
Эти письма — самого близкого Боре человека — рас-
сказывают о Боре то, чего сам о себе он ни напи-
сать, ни, вероятно, подумать тогда не мог.
«Сегодня мы долго беседовали с Борей. Не могу
сказать, что этот разговор урегулировал наши отно-
шения. Первый раз за два последних года я высказа-
ла свои, можно сказать, сокровенные мысли. Ведь
действительно я так больше не могу. Я устала.
Кажется мне, что не любит он меня уже. Я не умею
жаловаться. Про это я еще никому не говорила.
Конечно, это не главное в жизни. Но многое бы я
отдала, чтобы все было иначе.
Я знала что все его «штуки» (он сам так называет
свои поступки) — результат его непомерных требо-
ваний к себе, и ни разу не упрекнула его. А те-
перь... Говорим о чем-то и доходим до вопроса о
встрече Нового года. Он мне: «Если наши будут со-
бираться, пойду. А ты — как хочешь». Может, это
примитивный пример и даже глупый, но раиьше он
никогда бы так не сказал. Получается, что во мне
не нуждаются.
Боря очень хороший человек. Иногда даже пора-
жаешься тому, как больно он переживает неудачи
других, как искренне печется о делах слепого сту-
дента с их курса, как мучается при виде несправед-
ливости, проявленной к другим. Значит, его охлаж-
дение не его вина? Значит, не смогла я остаться ему
нужной? Не осуждайте меня ни за какие поступки
(если они будут в будущем).
Борин однокурсник Олег мне однажды сказал:
«Светка, ка.к ты все выдерживаешь? Наверное, ты
сильная». Никакая я не сильная. Просто я люблю
Борю. Но не хочу быть ему в тягость. Он ничего не
знает о моих «речах печали» к Вам. И не надо. Он
расстроится, а ему надо хорошо сдать сессию.
Да, я отлично знаю, что он носится со своими
слабостями. Ему очень не хватает твердости. По-
стоянно надо напоминать: «Борик, ты можешь. Бо-
рпк, ну давай будем потверже и т. д.» Ему пре-
восходно известно, что если он не будет что-то
менять в себе, то совсем потеряет меня. Мне будет
плохо без него, но я выдержу.
Ваше письмо ко мне он не прочтет — мы не чи-
таем писем друг друга. У нас сохраняется тайна
переписки».
Еще одно письмо от Светланы.
«Стыдно признаться, но за полтора года я стала
глупее, чем была. Не прочитала почти ни одной
новой книги. Следовало поменять университет еще
в прошлом году. Но мне нельзя было — надо было
помочь сдать экзамены Боре, быть бодрой и уве-
ренной, чтобы выдержал он. Ни разу не сказала я
ему, что меня постепенно, но сильно затягивает эта
рутина. Сейчас для меня вопрос об отъезде отсюда
решен. Но куда, как?..»
Я несколько раз писала в газете об одном при*
волжском университете, именно — об историко-фило-
логическом факультете, знала тамошних профессо-
ров, преподавателей — людей острых, творческих.
Если уж ломать жизнь, переводиться, то туда.
Сначала перебралась Светлана.
«Наконец все неприятности позади, а впереди
сессия. Сейчас даже не верится, что я все выдержа-
ла. Но я ни разу не подумала: зачем уехала? Если
честно, я не очень верила, что этот университет
намного лучше. Но теперь вижу, что ошиблась. И
сильно. Действительно, здесь и не пахнет затхлостью.
Я уже люблю наш старенький факультет и, право
же, очень рада, что мне придется заниматься часов
15 в сутки (досдавать пять экзаменов). Пусть даже
ничего «е сделаю в науке, зато смогу когда-нибудь
передать многое своим ученикам. И в собственных
глазах не буду размазней и нытиком: могла бы, но
обстоятельства...
Пишет ли Вам Боря? У нас с ним была перед
моим отъездом серьезная размолвка. Но есть что-то,
что сильнее нас, и опять все входит, кажется, в
старое русло. Что он решил насчет перевода, толком
не знаю. Могу сказать только, что начинают исче-
зать его неуравновешенность и сумасбродство. Он
похудел и повзрослел. Его только надо время от
времени ругать. Его надо отказываться понимать.
А у меня опять появилось стремление жить, узна-
вать. Это такое сильное чувство, что я уверенно
иду через все неудачи. Даже козни моей хозяюшки
не могут вывести меня из этого состояния. Удив-
ляюсь самой себе».
И опять пошли письма от Бори.
«Здравствуйте!
1. Перевожусь в «Ваш» университет.
2. Основание для перевода — женюсь.
3. На Светлане А. Дату сказать не могу. Предло-
жение сделано, согласие получено.
4. Не сдал Грецию и Рим. Дико болели глаза, то-
варищ забыл передать экзаменатору, на следующий
день он назвал меня пижоном и отказался принять.
В деканат просить не пошел.
5. Эх, что бы со мной было, если бы не Светлан-
ка— как она мешает мне баюкать свое «я»!
Р. 5. Со 2 июля я в Херсонесе на практике.
Адрес — Севастополь, музей. С осени — универси-
тет, до востребования».
«Вчера появился приказ о моем зачислении. Очень
приятно. Но как я запустил себя! Два месяца деше-
вого декадентства обойдутся мне дорого. Полнейший
профан в латыни и немецком. А зубрят здесь фун-
даментально. Да еще эти безжалостные микробы так
не вовремя: работал в погребах, простыл немного.
Но готов драться. Плохо, что не было пока доступа
в библиотеки, да и к механике их работы привык-
нуть еще надо. 13.Х1.68 г.».
«В наш век эпистолярия, как сказал профессор Н.,
гибнет. Письма становятся редкостью. Я же, кажет-
ся, чересчур назойлив.
Вообще-то мне хотелось бы Вас уже чем-то пора-
довать, но. увы! Верьте, я стараюсь. Работаю часов
по 12. Такого со мной еще не было.
Здесь очень холодно. Комната у нас холодная, и
это плохо — болезни приходится переносить на но-
гах. У родителей ничего требовать не могу. Дела до-
ма неважные: братишка уже почти не ходит. Я не
91

знаю, что отдал бы, чтобы хоть чем-то ему помочь.
Но врачи разводят руками — неизлечим. Да, наконец-
то судьба крепко взяла меня за руки и, если не
выкрутит их теперь, потом ей будет значительно
трудней.
Слушал профессора Н.—он приезжает из Москвы
читать спецкурс. Начинаю чувствовать, что исто-
рия — это наука, а потому, если хочешь чего-то до-
биться, надо отдать ей очень много. 25.Х1.68 г.».
«Вот просто три моих дня.
11 декабря. Сижу одиноко. Пусто так. Ага, вот
опоздала одна наша девочка. О, диво, подходит ко
мне! Она тоже в кружке истории СССР, и я немно-
го знаю ее. А вообще я захожу в аудиторию молча.
Я пока совершенно чужой там. Не буду же я под-
ходить к каждому и говорить: я Борис, переведен
из такого-то университета, давайте подружимся!
Правда, однокурсницы знают, что я женат, а одно-
курсники — что не курю. Все очень строги, каждый
считает себя незаурядной личностью.
На перемене случайно сталкиваюсь с секретарем
деканата. Преподносит сюрприз: если я не пропи-
шусь, не пройду медкомиссию до двадцатого, не...
не... Что же раньше не сказала? «Забыла». День кон-
чается неохотным согласием хозяйки прописать, и
латынью. На год отстал я по латыни. Через три не-
дели экзамен.
12 декабря. Был кружок, и был мой дебют, и был
мой провал. Подвели эмоции. Начал я бодро, но две-
три реплики выбили из седла, и я понес ересь. Од-
нако, удивительное дело, после поражения почувст-
вовал себя лучше. Пусть проиграл, но шпага была об-
нажена. Вот только стыдно перед С. Теперь он зна-
ет, что я глуп. Но это даже лучше — появилась яс-
ность. А вообще-то он мне очень нравится. Хотелось
бы ходить в его учениках.
13 декабря. Кажется, самый удачный день за все
три месяца — получил студенческий и зачетку, а
главное с помощью С. договорился с преподаватель-
ницей немецкого языка — берег меня в свою груп-
пу. Сразу стало кругом светлее. Но ненадолго. Кре-
тин из домоуправления испортил его: ему, видите
ли, лень взять линейку и вычислить площадь дома,
тащи ему справку. А у меня каждый день на вес
золота.
Хотел рассказать Вам о своей жизни, но все све-
лось к тому, какая была лекция, кто мне и кому я
сказал «здрасьте». Но пока это и есть моя жизнь.
Большой привет Вам от Светы. Ей не легче моего, по
характер у нее бойцовский. 15.XII.68 г.».
«Реально существующая действительность мало
похожа на то, о чем я думал, надевая на палец коль-
цо. Оказывается, комната без удобств на окраине
города — это не мелочь. И нехватка денег — тоже.
Светкины родители и мои строятся, обе семьи в дол-
гах, продукты высылать за 1 500 км маловозможно.
А мыши! Днем у них ученья, а ночью они соверша-
ют набеги. Света засыпает только утром: мыши, ока-
зывается, боятся света, а вот Света боится мышзй.
Что хорошего в такой семейной жизни? Будем толь-
ко злиться друг на друга».
«В. Н. С... Да, это ум. Но он горд и нелюдим. Я же
легко схожусь с людьми, только мне противополож-
ными. К тому же что-то произошло — то ли моя не-
удачная сессия, то ли еще что, но после каникул я
натолкнулся на холодную стену. Все правильно, так
и должно было случиться. Эх, хотел бы я сейчас очу-
титься в моем первом университете! Там все попро-
ще, повеселее...»
Собравшись с духом, написала я С, объяснила, от-
куда знаю Борю, как и почему он поменял универси-
тет, о сложностях характера. По-моему, сформули-
ровала— на тот момент — правильно: «Полно вся-
92
ких комплексов, самоедством занимается варвар-
ским. В чем-то уже истинный интеллигент, в
чем-то провинциальный трагик». С. внимание обра-
тил, и связи между ним и Борей стали протягивать-
ся.
«У меня без особых потрясений. Правда, уже чув-
ствуется, что выходим на финишную прямую. Начи-
наем подумывать о судьбе.
Недавно читал на подготовительном отделении лек-
цию о Павле I. Понравилась. Но все больше убеж-
даюсь, что Тарле из меня не выйдет, а вот Сухом-
лмнскому придется лет через пять делить лавры.
Теперь у меня осталась одна просьба. Мне крайне
необходимо летом подработать (отцу надо помочь) —
где-нибудь на Севере половить селедку или постре-
лять китов. У нас один парень ездил, но как устро-
ился — не говорит».
«Кончилась сессия. Впереди жаркое солнце, румя-
ные яблоки, пахучий мед, домашний борщ. У-у, если
бы Вы знали, какой борщ готовит моя мама! А поза-
ди... Света сдала все на четыре и пять, и сейчас ее
едят комары в пионерлагере. Для меня сессия тоже
позади, а если точнее, меня вообще не допустили к
экзаменам. Итак, зимой у меня их будет восемь.
Опять 180 дней без денег. С. и тот сказал: «Такие
невезучие редко встречаются». Десять лет назад этот
же палеограф избрал своей жертвой его. Он тоже не
сдал, но, правда, к сессии был допущен. Ходил я сда-
вать зачет два раза. Не ставит. Мотивирует тем, что
я пропускал лекции.
В принципе могли допустить к сессии и с несдан-
ным зачетом. Не хотят. Не любят за что-то в дека-
нате».
«...Значит так, некоторые биографические данные.
Сессию я все же сдал, еще в июне — четыре экза-
мена за три дня. Потом месяц работал на автоза-
воде, а август провел дома.
Учебный год только начался, я остаюсь с С, буду
себе грызть потихоньку науку. Как вам «Кубик» Ка-
таева? Спросил бы еще кое-что, да не уверен. А не
уверен — не обгоняй! Однако, доложу Вам, тяжело
себя сдерживать в двадцать лет. Человек в эти го-
ды — плохой дипломат. Но, может, это хорошо?»
«За эти два месяца ничегошеньки не произошло.
Связался, дурень, с общественной работой. Профком,
спорт, самодеятельность. Заседаю, предлагаю, лезу,
бьюсь о стенку, ставлю примочки. Дня не проходит,
чтобы не столкнулся с бестолковщиной. Ох и кадров
наковали! Иногда охота спрятаться под лопушок и
похрюкивать себе.
Пишу реферат о дискуссии об азиатском способе
производства. В С. я просто влюблен. Черт с ними, с
мышами, с керосином, зато встретил Человека. И во-
обще считаю, что мне крупно повезло».
«Белый пароход» читал. В моей записной книжке
осталась восторженная страница. Истощение рыбных
запасов Атлантики отодвигается — лето я провожу в
университете. Буду работать в общественной прием-
ной комиссии, «селекционером», главным к тому же.
Не знаю, что получится, но мне это интересно и,
кажется, нужно. Помню 1966 год, свой провал. По-
мню статьи в газетах. Теперь я сам столкнусь с этим,
но с другой, внутренней, стороны. Что я буду делать?
Искать среди абитуриентов приличных ребят и ре-
комендовать. 10.У.70 I'.».
«Кратко о молодой жизни: протекает. Кончили ра-
ботать — рыли траншеи для газа — начали заниматься.
Света в школе — практика. У нее пятиклашки. Лю-
бят ее, сам видел.
Взрослый я уже человек, если разобраться —
22 недавно стукнуло. Скорее бы получить диплом и
куда-нибудь в кочегары. Хочу дело делать, осточер-
тела болтовня».

«Тысячу раз простите и за то, что было, и за то, что
будет. Но что делать — я опять вступил в конфликт
(от имени курса и по е;о поручению) с деканатом.
Снова вопрос о практике. Как Вы знаете, пионерская
практика у нас на третьем курсе так и не состоялась.
А вот педпрактику решили проводить на пятом. Ко-
гда диплом писать, когда к госэкзаменам готовиться?
А между тем у филологов ъсе нормально. Все практи-
ки — когда положено. На пятом они свободны.
Может, ничего страшного и нет. В конце концов не
умрем, дипломы напишем. Но есть же порядок! Пусть
наш курс дотянет и так, но за нами другие идут.
А нашлись ведь друзья, которые говорят: «Брось,
Боб! Народ вокруг хлипкий, один останешься».
«Благодарен Вам за небезразличие. Да, я уже не ре-
бенок, больше того, сам скоро стану отцом. Но, увы,
не это дает право называть себя взрослым. А что?
У меня есть убеждения, которые я готов защищать.
Я не уверен, что они не будут меняться. Но хочу ве-
рить, что если и будут, то — как у Белинского —
копейка на рубль. Я чувствую в себе силу, некоторый
запас знаний, если хотите, определенные способно-
сти... 15ЛЛ 71 г.».
«На этой фотографии Денису 4,5 месяца. Сегодня
ему уже полгода. Он почти стоит сам! Великолепный
малыш. Я рад ему безумно. У Светы все более или
менее нормально. Мои дела тоже небезнадежны. По-
ка шансы на успех сохраняю: мечту о приличном ди-
пломе и о возможности стать аспирантом. Занятия и
сессию нам растянули до марта (нелюбимый курс).
Бог простит их».
«Здравствуйте! На этот раз — с седого Урала, хо-
тя, если быть точным, наш городок лежит в Западно-
Сибирской низменности. Небольшой, двухэтажный,
много пыли и деревьев, пруд и железная дорога, два
заводика и кафе «Уголек», вечерний техникум.
У меня все часы истории в восьмилетней школе
плюс классное руководство в 4 «Б», не считая обще-
ственных нагрузок. У Светы — 4, 5, 10 классы в сред-
ней школе плюс классное руководство в 10 «Б».
...а все Светкина наивность. Ей сказали в облоно,
что здесь дают комнату. И только когда я приехал,
до нее дошло: не дают, а сдают. Пока не бушуем.
Присматриваемся, знакомимся. Мучают две пробле-
мы — Дениска и минимумы. Мне бы прикрепиться
к хорошей кафедре и сдать философию, немецкий.
На это отпустил себе два года. Написал знакомому
профессору С-ой (кстати сказать, преинтересному че-
ловеку, ученому, женщине) в МГУ. Ответа пока нет.
З.Х.72 г.».
«1. Ясли-то не проблема, но дело в том, что ком-
ната крохотная, а соседи ежедневно выясняют отно-
шения чуть ли не на рапирах. Ребенку вряд ли это
подойдет.
2. Загруженность действительно большая. Трудно
быть гармоничным.
3. В 1973 году, в первой половине, вопрос о жил-
площади будет решаться (был у мэра).
4. Недели три назад получил из МГУ письмо: про-
фессор С-ая обещает прикрепить к своей кафедре.
5. На Новый год собираемся домой, очень скучаем.
Большой привет от Светы. Она в самом деле быст-
ро сошлась с ребятами».
«Снова 1 сентября, снова школа, такие невыноси-
мые и такие славные дети. Лето провели дома. Си-
дел за основоположниками, ел вишни, воспитывал
сына. Сцену расставания мог бы описать только
Шекспир. К Октябрю гарантируют квартиру, тогда и
заберем. Обжились, выстояли. Пошли грамоты, по-
сты (меня, к примеру, избрали председателем совета
молодых учителей). Сегодня написал в МГУ своей
шефше.
Подумать только: мы с Вами знакомы почти десять
лет! И как это ни печально, мне кажется, я ничуть
не поумнел. 3.1Х.73 г.».
«Школа — чудовище ненасытное. У меня 300 уче-
ников. По минуте на каждого — уже 5 часов. Это
только по предмету. А кружки, театр, спортсекции,
разбитые окна, найденные сигареты, «Золотая шай-
ба», культпоходы, стенгазеты... Плюс комсомольский
секретарь, лектор, преподаватель вечернего технику-
ма. И что самое смешное — начал расстраиваться
из-за троек, нервничать, читать нравоучения.
Под вечер устаю зверски. Отказать ни в чем не
могу. А что на шею сели — это точно. Оно для за-
калочки, конечно, не помешает. Но время где
взять?»
«Первые дни весны. На календаре. На улице — мо-
роз минус 25. Жду сигнала из МГУ. Зато зримая ра-
дость — растут мои пятиклашки. Не стыжусь хва-
статься — ведь какой класс дали! А как теперь обсу-
ждают каждый свой некрасивый поступок, как вол-
нует их, что скажут о 5 «Б». Я иногда в классе вдруг
да и подумаю: нелепость какая, это я — учитель, я —
учу их? По какому праву? Я же ощущаю себя среди
ник — каждым из них. Одного хочу: чтобы поминали
детство добром, а не лихом. Моя педагогика — взаи-
мопонимание».
«Впервые за последние семь лет попал домой,
когда еще цветет акация и пахнет земля. Нет,
вареников с вишнями еще нет, но есть то, что я
люблю с детства и что заставило меня внимательней
посмотреть на мир и на себя: покрытая пеленой
утренняя Синюха, скифские курганы в свежей зеле-
ни, весенние хлопоты людей, всю жизнь занятых од-
ним и тем же — выращиванием хлеба. Предвижу Ва-
ши вопросы: почему так рано отпуск, а как же
школа?
Все. Со школой я временно простился. Отсюда
стиль — торжественно-элегический.
Два года в этом безумном, чудном мире останутся
во мне навсегда. Вероятно, я ошибался и не всегда
был справедлив, и надоедало до чертиков, но вспо-
минаю «Ура! У нас история!» — мурашки по коже.
Я не ходил в школу учить детей. Я приходил вме-
сте с ними жить. Вместе читать историю любви Абе-
ляра и Элоизы, перебирать наряды французской ко-
ролевы, ехать с Герценом в Вятку. Спорить о долге,
играть в баскетбол, танцевать шейк.
Были цветы, клятвы и слезы прощания. Прощания,
потому что меня избрали вторым секретарем горкома
комсомола. Почему я согласился? Наверное, потому,
что сейчас это и обещающе и интересно. Та же педа-
гогика, только еще более острая. Конечно, у двадца-
тилетних больше проблем, неудач, срывов, но ведь и
энергии больше, знаний, сил. Хочу верить в успех.
Становлюсь оптимистом, да?
Шефиня в письме наконец «обозвала» меня аспи-
рантом. Минимум сдаю осенью, это уже точно. На
работу выхожу 15 июля».
Я хотела бы воздержаться от оценок. Я в самом
деле не знаю, какой Борис — отрицательный, положи-
тельный, оттолкнет он читателей, вызовет симпатию.
Борис — всякий. Как каждый или, скажем, как боль-
шинство из нас. Его метания, беды, прозрения, сча-
стливые миги — ступени лестницы, на которую под-
нимают нас годы, люди, опыт. И когда глядишь на
один из лестничных маршей — от шестнадцати до
двадцати шести,— многое еидится сверху иначе, ибо
меняются масштабы и угол зрения.

О ЧЕМ
ПИШУТ
ПОЧТА
пЮНООТИ"
ПИСЬМО
®чем нам пишут? Когда листаешь книгу регистрации писем, пришедших в
«Юность» за этот год, то поражаешься широте интересов наших читателей,
разнообразию вопросов, на которые им хотелось бы получить ответ. Но глав-
ное в письмах — реакция на те события, которыми жила эти месяцы наша страна.
Год 1975-й — год тридцатилетия Победы над фашистской Германией, год подго-
товки к XXV съезду КПСС, Международный год женщины. Это и определило со-
держание многих читательских писем. Больше, чем обычно, мы получили в этом
году писем-воспоминаний от участников Отечественной войны, больше, чем обычно,
опубликовали материалов по письмам, дневникам, воспоминаниям ветеранов войны.
Назовем здесь, к примеру, очерк «Обыкновенные ребята» — переписку бывших уче-
ников Л. И. Розиной со своей учительницей, письма-воспоминания австрийской ком-
мунистки Лизы Гаврич к ее дочери о фашистских лагерях смерти, «Письма с фрон-
та» Леонида Горецкого, дневники ленинградского девятиклассника 1941 года Петра
Градова, письма родных и близких юной участницы войны Кати Филипенко (ее фо-
тография была опубликована в № 3 «Юности» за 1975 год), повесть летчицы Героя
Советского Союза Натальи Кравцовой «Возвращаясь в юность свою», повесть
Ю. Додолева «В мае сорок пятого»... Перед читателем ожили героические события,
подвиги, образы людей, совершавших эти легендарные подвиги. И в своих письмах
взволнованные читатели, горячо обсуждая прочитанное, писали о значении в их
судьбах, в судьбах их сверстников примера славных защитников Родины — отцов и де-
дов нынешних читателей «Юности».
Международный год женщины тоже отразился в редакционной нашей почте.
Многие письма были посвящены женщинам-труженицам, женщинам-матерям, многие
рассказали о работе женщин в семье и на производстве, об уважении к женщине, о
трудностях в жизни женщин.
А к концу года все больше стало поступать писем, написанных в преддверии
XXV съезда КПСС и затрагивающих проблемы и производственные, и моральные, эти-
ческие, экономические, педагогические, социальные.
Большой читательский резонанс вызвало письмо Александра Мирошкина «Что же
делать?». Молодой парень поднял в нем проблему большой государственной важно-
сти: почему уходит молодежь из села, почему не хочет работать в сельском хозяйст-
ве? А сельское хозяйство теперь требует десятки профессий, которые раньше счита-
лись исключительно городскими. Автору письма ответил Иван Афанасьевич Васильев,
профессиональный литератор, посвятивший свое творчество проблемам современной
деревни. Сам он живет в Калининской области и деревенские нужды знает не хуже
хорошего председателя колхоза. На страницах «Юности» И. Васильев рассказал о
проблемах колхоза «Путь Ильича» в Калининской области, сходных с проблемами
многих колхозов и совхозов нечерноземной полосы.
«Пока не будет в деревне молодых, не будет и того, чего хочет современная
трудовая молодежь для жизни,—определенных бытовых и культурных удобств.
Приезжайте,— кончался очерк Васильева,— будете строить сами...»
Письма пошли самые конкретные. (Справедливости ради следует заметить, что в
большинстве своем они пришли не в «Юность», а прямо в колхоз «Путь Ильича»,
благо его точный адрес на наших страницах был указан.)
И в этих письмах молодые люди самых разных профессий поодиночке, семьями
и даже целыми армейскими подразделениями спрашивали, могут ли приехать в колхоз
навсегда, чтобы там жить и работать.
И вновь наш журнал предоставил свои страницы Ивану Васильеву. Писатель рас-
сказал о новой проблеме, которую создали эти письма: где разместить всех приез-
жающих? Правление колхоза «Путь Ильича» нашло выход. Можно надеяться, что
другие хозяйства используют опыт колхоза «Путь Ильича» и нечерноземная полоса
получит необходимых ей специалистов.
Конечно, все это потребует времени, и еще не один раз в «Юности» будут пуб-
ликоваться материалы о нечерноземных областях РСФСР, дальнейшее развитие кото-
рых становится одной из важнейших задач развития нашего сельского хозяйства.
А какое большое, поистине общегосударственное значение приобретает такой, ка-
залось бы, сугубо личный вопрос, как выбор будущей профессии! Многие ученицы
восьмых—десятых классов пишут в «Юность», что мечтают стать актрисами, стюардес-

сами, журналистками, писательницами, а мальчики — акробатами и укротителями
зверей, археологами и летчиками.
Редакция «Юности» в этом году опубликовала ряд очерков о профессиях, как
будто бы не столь романтических, как перечисленные выше, на первый взгляд самых
что ни на есть «будничных». Полны романтики рассказы о своей работе А. Трофи-
мова — «Я — токарь», шофера такси Владимира Ермакова, продавщицы ростовского
универмага Людмилы Шматковой. «Юность» напечатала очерки М. Григорьева о ра-
боте мастеров и инженеров на Таганрогском комбайновом заводе, А. Фролова о
строителях дороги Тюмень — Сургут, репортаж Ирины Ракши со стройки БАМ, очерк
С. Соловейчика о замечательном учителе Викторе Фёдоровиче Шаталове и другие ма-
териалы о тех, кто своим необходимым трудом делает жизнь по-настоящему прекрас-
ной.
Выбору профессии, выбору жизненного пути и отношению к разным профессиям
посвящены и письма, часть которых опубликована в № 8 под заголовком «Откуда
такое высокомерие?». В этих письмах резко ставится вопрос о недопустимости высо-
комерного деления профессий на «чистые» и «нечистые», «простые» и «благородные».
Долг старших — помочь ребятам преодолеть вредные предрассудки, мешающие сво-
бодному выбору специальности. Казалось бы, давным-давно должны были вымереть
подобные представления, а выходит, что нет. Вот и надо поискать, в какой среде и
почему они выживали. Кто волей или неволей способствовал этому? Где корни этих
представлений — дома или в школе, а то, может, и в школе и дома?
Среди многих проблем, затронутых в письмах, далеко не последнее место в жиз-
ни современного юношества занимают задачи образования и не только образования
профессионального, но и общекультурного. В № 11 опубликовано письмо московской
десятиклассницы Ларисы Стрельцовой, которая спрашивает, имеет ли человек право
в наше время быть малограмотным. И не одной только Ларисе ответил писатель
Сергей Львов статьей «Стыдно быть Митрофанушкой».
«Юность» — журнал для молодежи. Поэтому рассказы, повести, очерки, стихи,
даже юморески, посвященные любви, приносят нам огромное количество откликов.
В повести Анатолия Тоболяка «История одной любви» (№ 1) и в рассказе Т. Яким-
киной «Что такое любовь?» (№ 2) наши читатели увидели самих себя, свои проблемы.
На страницах сотен писем разгорелся спор- есть ли в действительности любовь, есть
ли такие ребята, как герои повести Тоболяка, может ли человек в семнадцать лет
отмахнуться от того, что требуют от него родители, и начать совершенно самостоя-
тельную жизнь.
Многочисленные проблемы молодой семьи, взаимоотношений друг с другом и с
родителями и другие не менее важные вопросы и впредь заставят нас возвращаться
к ним, ибо они имеют не только самостоятельное значение, но и входят в огромный
комплекс проблем нравственных. А от нравственного фундамента человека во многом
зависит, сумеет ли он дать счастье другому человеку в семье, будет ли хорошим то-
варищем на производстве, достойным членом общества вообще. Высокий нравствен-
ный потенциал —- необходимое условие нашей жизни. Этому посвящено подавляющее
большинство писем в редакцию. И естественно, что и в этом году, как и в прошлых,
редакция вновь и вновь возвращалась к проблемам воспитания нравственности.
Мы назвали здесь только некоторые, самые «магистральные» темы писем этого
года, но они не исчерпывают весь круг вопросов, с которыми приходится сталки-
ваться сотрудникам редакции, работающим с письмами.
Редакция старается отвечать на все письма, сообщает адреса училищ, техникумов
и институтов, спорит с теми, кто неправ, пересылает письма с просьбами и жало-
бами в соответствующие учреждения, пересылает отзывы и личные письма авторам
журнала и отбирает для печати письма, которые кажутся для данного момента наи-
более злободневными.
Конечно, опубликовать удается лишь самую малую часть писем, да и не каждый
из наших корреспондентов хочет, чтобы его письмо попало на страницы журнала,
стало достоянием гласности. Но, сколько бы ни приходило писем в редакцию, каж-
дое радует, если в нем затрагивается серьезный вопрос, существенная проблема, если
в нем есть тема для нового серьезного разговора. Поэтому мы обращаемся к вал?,
дорогие читатели, с просьбой писать нам обо всем, что кажется вам заслуживающим
внимания.
Но при огромной почте «Юности» в ней все же многого недостает. Нам хотелось
Оы получать больше откликов, и притом продуманных, на публикации по отделам
науки и публицистики, критики и эстетического воспитания. Узнать мнение читате-
,лей о самых разных событиях в нашей стране, прочитать письма о жизни и работе
наших читателей на стройках и предприятиях, познакомиться с отзывами о фильмах,
которые особенно интересны, о спектаклях, затронувших душу, о концертах, о вы-
ставках художественных произведений, о книгах, которые произвели большое впе-
чатление.
Ждем ваших писем!

Юрий
ЦЕНИН
Рисунок О. КОКИНА.
ГОРНОЛЫЖНЫЕ СТРАДАНИЯ
®рошлой зимой, получив приглашение от
Юрия Сергеевича Преображенского, быв-
шего тренера сборной СССР по горным лы-
жам, я отправился в подмосковное местечко Турист
и через два часа пути очутился на лесистом склоне
крутого Парамонова оврага. Голубело небо, светило
солнце, над оврагом дымилась легкая поземка. Мы
подошли с лыжами к толстой сосне, защелкнули
крепления.
— Ну, поехали,— сказал Юрий Сергеевич.
Он .оттолкнулся палками и словно затанцевал на
склоне, совершая удивительные для неискушенного
глаза па и пируэты.
Я старался повторять его движения, и какое-то
время мне это удавалось, но потом — куда там! —
сбился с ритма, заехал в какие-то ухабы, едва вы-
брался из них на крутой выкат и погасил скорость
лишь у самого ручья.
Ух!.. Удивительным свойством обладает гора. Один
хороший спуск — и все житейские заботы, буднич-
ные дела, которые еще недавно давили тебя, кажут-
ся мелкими и далекими. Иллюзия? Может быть. Но
гипноз горы, поверьте мне, существует: какая то
необъяснимая сила поднимает тебя на рассвете,
заталкивает в переполненную электричку, застав-
ляет брести по колено в снегу с тяжелыми лыжами
на плечах, чтобы в глубоком овраге бросаться го-
ловой вниз и подниматься вверх, испытывая захле-
стывающую радость от ощущения скорости, от каж-
дого удачного спуска.
Вот катит, невзирая на мороз, в одних брюках,
перекрестив подтяжками багрово-волосатую грудь,
лыжный «морж». По соседству, осторожно сомкнув
ноги «плугом»», спускается миловидная дама. До-
бравшись до намеченной точки поворота, она хресто-
матийно грамотно переносит тяжесть тела на внеш-
нюю лыжу и медленно поворачивает по длинной ду-
ге. Не очень эффектно, зато надежно. Она так
занята своими поворотами, что не замечает ни ге-
роического «моржа», ни его компаньона, седовласо-
го юношу в очках с закатанными до самых плеч'
рукавами, хотя оба всячески стараются привлечь ее
внимание.
А мимо, прыгая на буграх, словно зайцы, проно-
сятся отчаянные мальчишки из детской горнолыж-
ной школы, которой руководит Юрий Сергеевич
96

Преображенский. Эти готовы гнаться хоть за соб-
ственной тенью. . .
На.горе что ни человек, то характер. Вот. спу-
скается лыжник, движения которого .скупы и четки,
скорость умеренна, дуги как под копирку: на сне-
гу ни одного лишнего штриха. Не катается, а пи-
шет протоколы. А вот иной почерк. Человек летит
вниз неуправляемым снарядом. Скорость, любой
ценой скорость! Лицо искажено азартом, . ноги
чудом удерживают равновесие — так разносит
на поворотах. Уф-уф!.. Мутным взором смотрит на-
верх, где только что был. Ну, этого и в жизни за-
носит...
Вдоль опушки, скованная страхом и напряжением,
спускается начинающая. Остановилась, чтобы прий-
ти «в себя: делает вид, будто поправляет прическу.
«Опять стала?! Вперед, трусиха, вперед! Сколько раз
повторять: сильней гни колени!..» Здоровяк в поло-
сатом свитере командует на всю гору. Увы, наихуд-
ший вариант педагога — муж-тренер.
Но я знаю и совсем иные горнолыжные семьи.
Как-то у конечной станции канатной дороги на го-
ре Чегет, на высоте 3200 метров, я встретил крохот-
ное существо, которое прилаживало к ногам такие
же крохотные лыжи. Существо звали Тошей, а бы-
ло ей около четырех лет. Рядом, удобно подложив
под себя лыжи, грелась ,на горном солнце Тошина
мама. Пока мы разговаривали, подъехал ' Тошин
брат Андрей, перворазрядник, а потом сестренка
Аня, тоже перворазрядница. Наконец откуда-то
сверху спустился на лыжах папа. Он оказался до-
ктором физико-математических наук, а его жена —
кандидатом тех же наук. Так я впервые встретился
с семейством физиков Филипповых, которое все сво-
бодное время проводит в горах на лыжах.
Филиппов-старший тогда мне сказал:
— Без горных лыж я просто не выдержал бы
своей научно-производственной нагрузки. Они не
только укрепляют физически, но очищают духовно,
освобождают психику от шлаков стрессовых пере-
грузок. Я бы поставил вопрос о необходимости для
каждого человека горнолыжной эмоциональной те-
рапии.
Филиппова-мама, естественно, высказалась о де-
тях:
— Риск, конечно, некоторый есть. Но без риска
не выработаешь волю. Анечка у нас один раз ло-
малась, к счастью, без последствий... Зато в нашей
семье сняты многие проблемы, связанные с форми-
рованием характера ребят.
Аня Филиппова, кстати, уже закончила школу,
она мастер спорта и на последнем первенстве стра-
ны заняла третье призовое место по скоростному
спуску.
Надеюсь, я сумел убедить тебя, читатель, что
жизнь горнолыжника прекрасна и удивительна?
И вот ты уже решил приобщиться к миру горных
лыж. Да и зима в разгаре, снег манит. Ты спе-
шишь купить, как тебе посоветовали, укороченные
горные лыжи для начинающих, но не находишь
таких лыж в магазинах.
— Может, есть польские металлические? — спра-
шиваешь ты продавца.
— Давно кончились.
— А что вы можете предложить?
Продавец молча ставит перед тобой пару дере-
вянных львовских лыж образца... 1950 года.
Ты, конечно, хочешь приобрести и современные
жесткие ботинки из пластмассы, с замками. Сми-
рись с тем, что в лучшем случае тебе предложат
устаревшие мягкие, из кожи, со шнуровкой.
?. «Юность» № 12.
Но вот ты кое-как экипирован и с замирающим
сердцем отправляешься в ближайшее лыжное Эль-
дорадо. Это тот самый овраг, где катаются болез
опытные твои собратья. Здесь ты . обнаруживаешь,
что, предоставленный сам себе, ты беспомощен, как
новорожденный котенок. Ты. робко жмешься к краю
склона, люто тоскуя о заботливом учителе и зави-
дуя всем уже умеющим кататься. Попытка восполь-
зоваться подъемником закончилась плачевно — тебя
погнали, прочь: подъемники только для избранных —
членов секции.
И тут ты окончательно понимаешь, что автор
статьи заманил тебя в ловушку, что судьба любите
ля горных лыж ужасна, и что отныне ты обрек себя
на долгие муки во имя безответной (пока) любви
к катанию с гор
Почему же столь любимый многими спорт с та-
ким трудом у нас утверждается? Почему мы никог-
да не I слышим, чтобы диктор с привычной медью
в голосе вещал: «Советские горнолыжники одержа-
ли убедительную победу в очередных международ-
ных соревнованиях...'^
Об этих бесконечных «почему» мы и говорили в
тот вечер в уютном рубленом доме Преображенских
в Туристе. На столе посапывал самовар, в темне-
ющие окна было видно, как по улице поселка идут
и идут люди с лыжами на плечах. Младший Пре-
ображенский, Владимир Сергеевич, в свое время
был четырехкратным чемпионом страны. Сейчас за-
нимается медициной и журналистикой. Он убежден,
что вся беда — в консерватизме, в тенденциозности.
Горные лыжи попали в разряд «непрестижных»
видов, а раз так, им уделяется минимум внимания.
А кто знает имена наших нынешних чемпионов —
Хусаинова, Цыганова, сестер Перчаткиных, Аскаро-
вой, Патракеевой?.. А между прочим, в этом году
Алла Аскарова стала чемпионкой мира среди сту-
дентов, чему газета «Советский спорт» посвятила...
пять нонпарельных строк.
Да и вообще важнейшие процессы и события
в этом виде спорта остаются вне поля зрения спор-
тивной общественности. В прошлом году новая
многотуровая система проведения . чемпионата по
горным лыжам буквально свалилась как снег на го-
лову большинству тренеров и спортсменов. Об этом
были не сразу проинформированы даже члены Пре-
зидиума горнолыжной федерации. А вскоре и са-
му федерацию чуть не прикрыли. Видимо, кого-то
смущает общественный контроль. Ведь она хоть и
не ахти как работает, эта наша федерация, а все
лишний глаз, лишние вопросы.
Например: почему сегодняшние чемпионы Со-
ветского Союза Мансур Хусаинов, Наталья Перчат-
кина, Светлана Лебедева не включены в сборную
команду, готовящуюся к зимней Олимпиаде в Ин-
сбруке? Вполне возможно, что так надо. Но обще-
ственности следует знать, почему. Попробуем пред-
ставить, что ведущего форварда вывели из сборной
страны по футболу... Боже мой, какой тут подни-
мется переполох! Я вижу заголовки статей, я слышу
встревоженный голос комментатора, я вижу ин-
тервью с гостренером, объясняющим взволнованной
публике, чем вызван и чем чреват для отечествен-
ного футбола этот прискорбный, но вынужденный
шаг...
А вот в горных лыжах все тихо, все возможно.
И никому до этого нет дела.
— Махнули рукой на наш спорт,— говорит извест-
ный тренер Виктор Тольянов.— На Олимпиаде, дес-
кать, от него медалей, как от козла молока... Да,
действительно, медалей сегодня нет. Но при таком
97

подходе их никогда и не будет. Тренеры работают
кто во что горазд. Нет никакой научной базы. Нет
даже обычной информации о том, что происходит
за рубежом. Создается впечатление, что вся ставка
в нашем горнолыжном спорте делается лишь на не-
сколько лыжников группы «А».
До 1954 года мы почти не вывозили своих спорт-
сменов за границу. Но у нас была большая монолит-
ная группа сильных лыжников, конкурирующих меж
ду собой. И когда их вывезли: обкатали как сле-
дует за рубежом, то на первой же Олимпиаде в
Кортина д'Ампеццо Женя Сидорова выиграла брон
зу. Потом мы отделили элитную группу, стали ее
холить, возить по заграницам. А результаты пошли
на убыль... В чем дело? А в том, что высший ус-
пех в спорте неразрывно связан с уровнем большин-
ства.
Нужен крепкий второй эшелон, который бы под-
пирал лучших, наступал им на пятки. Об этом гово-
рит опыт французов, австрийцев, сборные команды
которых испытывают жестокую конкуренцию внут-
ри страны.
И, конечно, нужно учиться, отбросив глупую ам-
бицию, у сегодняшних мировых лидеров горнолыж-
ного спорта. И не только техническим приемам, но
всей организации этого дела. Альпийские страны —
Австрия, Франция, Италия, ФРГ, а также Чехосло-
вакия, Польша, Югославия, где горными лыжами за-
нимаются многие миллионы людей,— имеют мощную
специализированную индустрию, горнолыжные на-
учно-исследовательские центры и институты, не го
воря уже о самом разнообразном сервисе в горах.
И это окупается сторицей. Лыжи в этих странах
стали весомой статьей государственного дохода.
Кстати, ведущие горнолыжники мира неоднократно
выражали свое желание поделиться с нами опытом.
Они заинтересованы в наших снежных трассах на
Кавказе для летних тренировок. Совместные трени-
ровки много дали бы и нашим лыжникам. Неодно-
кратно велись переговоры об этом, только воз и ны-
не там...
Вот уже шесть лет я участвую в работе Пресс-
центра международных соревнований на Кубок
Эльбруса. В этом году нам повезло с погодой: в ап-
реле после снегопада опять было зимнее катание.
В первый же день едем на вершину Чегета. По сто-
ронам канатки пестро расцвеченные трассы слалома.
Ввинчивая тела в узкие проходы между флажками,
вниз скользят и скользят горнолыжники. «Гоп!
Гоп!..» — доносятся подбадривающие крики трене-
ров и судей на трассе, и следом нарастающий
звук — словно кто-то точит нож о большой камень —
«вжжик, вжжик»...
В кафе «Ай», уютной «хижине» из дерева, стекла
и металла, примостившейся посреди горы, главный
судья Хабибулах Курданов сокрушается, что на
этот раз на Кубок Эльбруса приехали всего две-
надцать юниоров из пяти социалистических стран —
с ними же будут соревноваться семьдесят советских
спортсменов...
А в былые годы, помню, в Приэльбрусье приез-
жали такие выдающиеся спортсмены, как Шранц и
Хуберт, Цвиллинг и Нойройтер, Пехтль и Бруггман,
Сохор и Цвикла, и другие ведущие горнолыжники
мира. Как к большому экзамену, готовились к этим
встречам наши спортсмены.
И вот шестилетний итог: Кубок Эльбруса практи-
чески не существует. Организаторы Кубка то не
пошлют вовремя приглашение, то не учтут кален-
дарь европейских соревнований, в которых заняты
лучшие лыжники, то забудут об интересах гостей
(зачем им торчать по две недели в Терсколе, когда
крупнейшие соревнования в Европе занимают мак-
симум пять дней?).
Вместе с заслуженным тренером СССР Дмитрием
Ефимовичем Ростовцевым еду к старту специального
слалома. Трасса нырнула влево под канатку и понес-
ла нас вдоль горы с возрастающей скоростью. За
крутым перепадом открылась уходящая далеко вниз
бугристая равнина, на которой мелькали фигурки
лыжников. Мы быстро пересекли склон и подъехали
к утрамбованной площадке, над которой ветер тре-
пал полотнище со словом «Старт». Выше и ниже
площадки стояли лыжники.
— Как настроение, мальчики? Побьем югосла-
вов?
(У югослава Ловшина пока что было лучшее
время.)
Кто-то лениво протянул:
— Побьем, если они нас не побьют...
— Володя,— обратился Ростовцев к одному из
спортсменов, — как ты прошел слалом-гигант?
Володя задумчиво посмотрел куда-то вниз.
— Не знаю.
Еще несколько ответили на вопрос так же неопре-
деленно. И это мастера спорта, участники междуна-
родных соревнований! Что-то тут неладно. Нет у них,
что ли, желания соревноваться?
Оказалось, действительно нет. Позже, в гос-
тинице, мы разговорились откровенно, и ребята
признались: многотуровый чемпионат измотал
их.
— Влезьте в нашу шкуру,— говорили ребята. —
Мы делаем тысячекилометровые концы: из Монче-
горска в Алма-Ату, из Алма-Аты в Бакуриани, по-
том в Славск в Карпатах, потом в Терскол, потом
в Кировск... И тащишь за собой на горбу — как свой
дом улитка — несколько пар лыж, ботинок, инстру-
мент, смазку... Приезжаешь на место — там даже
постели нет: в гостинице мест не хватает. Так и жи-
вем, как цыгане.
Ребятам в среднем по 20—22 года. Все мастера,
подававшие надежды. Сейчас они думают только
об одном: как и когда лучше уйти из горнолыжно-
го спорта.
— Ну ладно, ну допустим,— говорил я, горя-
чась,— трудности, недостатки... А неужели нет же-
лания занять призовое место, пробиться в группу
лидеров? Там, глядишь, и на Олимпиаду удастся по-
ехать, защищать честь страны.
Эта тирада поначалу вызвала лишь веселое
оживление. Потом ребята заговорили серьезно.
Конечно, желание есть, и еще какое! Но возмож-
ностей для себя они не видят. Условий для даль-
нейшего роста нет. Тупик. Они же понимают, они
грамотные. Приезжаешь на тренировку в Кировск —
подъемник один, и тот не работает (это вам не Ша-
мони, где их сто пятьдесят!). Вместо четырехсот ки-
лометров по плану наездишь за тренировочный се-
зон всего сорок, притом пешком в гору ноги отмо-
таешь. Вот вам и Олимпиада! Вот и тягайся с Ев-
ропой! Кто в группу «А» проскочил, у того еще
шансы есть, и то жидкие. Почему жидкие? Обста-
новочка там уж больно нервная...
Для освоения гор,— Кавказа, в Карпатах, в Хи-
бинах и других местах государством затрачены ог
ромные средства. Созданы горнолыжные центры
типа Терскола в Приэльбрусье. Но эти центры еще
не приспособлены по-настоящему для эксплуатации
их горнолыжниками: трассы — особенно для скоро-
стного спуска — очень плохие и совершенно не об-
служиваются, мало спортивных баз и подъемников,
и уж совсем нет никаких условий для летних тре-
нировок на снегу.
98

Два года назад Спорткомитет СССР принял очень
хорошее постановление о развитии горнолыжного
спорта в стране. Но практически за это время ни-
чего не изменилось. По-прежнему отсутствуют на-
стоящие горнолыжные стадионы (трассы), где могли
бы развиваться и горнолыжный спорт и массовый
горнолыжный туризм.
Вы видели, кстати, что творится в Москве каждое
воскресенье на склоне Ленинских гор? Всюду, где
просматривается хоть кусочек обнаженного склона,
катаются люди. Один-единственный подъемник ок-
купировала горнолыжная секция МГУ, а сотни лю-
дей на собственных ногах «лесенкой», «елочкой» ка-
рабкаются вверх и тут же спускаются вниз, блистая
нехитрой техникой и абсолютной нетребователь-
ностью к качеству ободранного и обледенелого скло-
на. Никто не приглашает сюда этих людей, нет ни
афиш, ни зазывных объявлений. Заметьте, на этот
склон пока не затрачено ни копейки государствен-
ных средств, а пользы и радости он уже принес
людям немало. Так неужели подобные склоны
нельзя как следует оборудовать? Изобретательные
японцы в самом центре Токио поставили друг на
друга два самолетных ангара и превратили их в круг-
логодично действующий горнолыжный манеж с ис-
кусственным снежным покрытием... Мы же не удо-
суживаемся по-настоящему использовать то, что да-
ет нам сама природа.
А наша природа щедра на «малые горы». Класси-
ческим краем горнолыжного спорта может стать, на-
пример, Валдай. Да мало ли их разбросано по Рос-
сии, Белоруссии, Прибалтике — небольших холмов
и оврагов, которые зимой легко превратить в неболь-
шие горнолыжные стадионы! Надо только подвести
электроэнергию, расчистить трассы, поставить не-
сколько недорогих подъемников... Мы, москвичи, во
всяком случае, надеемся, что Крылатское, Турист и
Ленинские горы уже в ближайшее время приобре-
тут наконец подобный облик.
«Лыжи, быть может, не являются счастьем, но
вполне могут заменить его». Этот афоризм извест-
ного французского горнолыжника Мишеля Кларе
вспоминаешь, встречаясь с Алексеем Александрови-
чем Малеиновым. Он увлекся горными лыжами еще
мальчишкой, в 20-е годы, учился кататься в Москве
на Воробьевых горах. И вот мы стоим на склоне
Чегета, и Малеинов вспоминает:
— Мы спускались и прыгали с трамплинов черт
те на чем и поддерживали равновесие с помощью
обычной длинной палки. Представляешь? Поворачи-
вали так: тормозишь этой дубиной слева — едешь
влево, наляжешь на нее справа — едешь вправо...
Уважали лыжников, которые владели поворотом «те-
лемарк». Шикарный был поворот! Делали его, смот-
ри, так: присядешь на пятку на одной лыже, вто-
рую выдвинешь вперед, как весло...
Он изгибается в немыслимой позе, проезжает по
дуге метров двадцать, потом делает несколько стре-
мительных «швунгов» и останавливается, озорно по-
глядывая на меня снизу: вот, мол, как было, а вот
как теперь стало. Его коричневое в рыжую крапин-
ку лицо с белыми полосками выгоревших бровей и
ресниц светится неподдельным азартом. На лыжах
шестидесятилетний Малеинов все еще выглядит
юнцом.
В тот день иностранные тренеры, которые присут-
ствовали на здешних соревнованиях, захотели под-
няться на Эльбрус, покататься на его снежных по-
лях, а канатная дорога, как назло, не работала. Ма-
леинов, который пообещал их спустить с Эльбруса,
сказал мне:
— Знаешь Назира, бригадира подрывников? По-
прошу, пожалуй, его, пусть забросит хот» до сто
пятого пикета на своем драндулете...
— А меня с собой возьмете?
— Пожалуйста.
«Драндулет» Назира Беккаева оказался тяжелым
артиллерийским тягачом, списанным из армии. Гро-
хоча гусеницами по каменному серпантину, он по-
логими дугами поднимал нас все выше и выше над
Терсколом, но вдруг поднялся на дыбы, уперся ту-
пым рылом в каменный склон и полез прямехонько
вверх...
Иностранные гости, до той поры весело болтавшие
в кузове, присели на корточки и вцепились в желез-
ные борта машины. Машина вибрировала от напря-
жения и, высекая каскады искр, карабкалась все
выше. В какой-то момент мне показалось, что сейчас
мы перевернемся, но вот крутизна стала умень-
шаться, и мы благополучно выехали наконец на
верхний виток серпантина.
— Ну как, живы? — ухмыльнулся, высунувшись из
машины, Иазир.— На дороге завал оказался, при-
шлось немного спрямить...
Мы еще долго крутились по заоблачной дороге и,
наконец, в «Приюте одиннадцати», гостинице на вы-
соте 4200 метров, укрылись от внезапной пурги. За-
ночевали, а следующим утром, прекрасным сол-
нечным утром, надели лыжи, тщательно проверили
крепления, но прежде чем начать спуск, Малеинов
сделал широкий жест от горизонта к горизонту и
сказал гостям:
— Тут вы в самом центре нашего лыжного цар-
ства: десятки километров спусков — езжай куда хо-
чешь. Чегет мы освоили, теперь очередь за Эльбру
сом. Закончим станцию «Мир», сможем круглый год
поднимать горнолыжников нэ снежные поля Эльбру-
са. Вон там, на леднике Карабаши, поставим еще ка-
натку, и милости просим хоть всю Европу в гости.
Вон, видите, внизу станция «Кругозор»? От нее от-
личные спуски к перевалу Хотю-Тау. Оседлаем ка-
натками этот перевал, а оттуда прямо на лыжах
можно в Домбай ехать. Представляете? Непрерыв-
ный уклон добрых два десятка километров. Таких
трасс и маршрутов, как здесь, нигде в мире нет...
Он указывал лыжной палкой на хребты и перева-
лы, словно водил по карте указкой.
Так ты уже встал на горные лыжи, читатель?
И ощутил гипноз горы? Тогда потренируйся годик-
другой в каком-нибудь Парамоновой овраге, а там,
глядишь, и на Эльбрусе появятся для тебя трассы.
Р. 5. В последний момент из Главспортснаба нам со-
общили, что в ФРГ закуплена поточная линия для
производства 100 тысяч пар пластмассовых горных
лыж в год, которая будет установлена на Мукачев-
ской лыжной фабрике.
•

А. КАРАСОВ
история
девушки,
купленной
на восточном
базаре
то случилось давно, когда в Средней Азии
еще шла борьба с басмачами. Кавалерийская
часть,- в которой я служил, преследовала до
самой границы довольно большой отряд басмачей, и
в конце концов, спасаясь от окончательного разгрома,
они укрылись в контролируемой англичанами ней-
тральной зоне.
Командиру разведывательного эскадрона Николаю
Завьялову, военному переводчику Рустаму Кильдише-
ву и мне было поручено проникнуть в нейтральную
зону и через наших друзей собрать сведения о связях
басмачей с англичанами и намерениях отступившего
с нашей территории отряда.
Обстановка для нас сложилась благоприятная. Гра-
ница тогда почти не охранялась, и мы без особых
осложнений перебрались в нейтральную зону, уста-
новили контакт с «нашими людьми» и добыли необ-
ходимые сведения. Перед возвращением в свою
часть мы решили заглянуть на местный базар, где
продавались целые отары овец и табуны лошадей,
угоняемые в те времена бандитами с советской тер-
ритории. Этот базар был также центром торговли
наркотиками и контрабанды их в наши среднеазиат-
скне республики. Кроме того, сюда стекались самые
свежие и самые разнообразные новости, а англичана-
ми здесь распространялись (в том числе и рассчи-
танные на наши среднеазиатские республики) выгод-
ные для них слухи.
Восточные базары, как правило, на европейцев
производят незабываемое впечатление. Ослепляют
краски, оглушает блеяние овец, пронзительные кри-
ки ишаков, ржание лошадей, скрип телег, крикливая,
гортанная восточная речь продавцов, зазывающих по-
купателей. А надо всем этим плывут раздражающие
и щекочущие пряные запахи восточных кушаний, из-
готовляемых прямо здесь, на открытом воздухе.
Рисунок Е. ЛЕХТА.
ЗАМЕТИМ
И
НОРРЕСПОН
ДЕНЦИИ
©

Попав сюда, не зевай — здесь теряться нельзя! Наш
командир вел нас по базару, как завсегдатай. Удиви-
тельная у него была способность — свободно ориен-
тироваться в любой обстановке и уметь всюду дер-
жаться, как дома.
Обойдя весь базар, заглянув в чайханы и курильни,
наслушавшись новостей, мы вышли на небольшую
площадь — место, где обычно продавали лошадей, ко-
ров, коз и овец. Здесь наше внимание привлекла тол-
па, окружившая деревянный помост около глиняного
забора, которым была огорожена площадь. На помо-
сте стояли два мальчика-подростка и три девушки.
Одна из них, самая юная, несмотря на свои жалкие
лохмотья, была необычайно красива. Расспросив лю-
дей, мы узнали, что эти пятеро, понуро стоящие на
возвышении,— живой товар. Женщина-афганка из
местного селения, которая не в состоянии прокормить
своих двух сыновей-подростков, отдает их внаем,
а трех дочерей крестьянина-перса без приданого ни-
кто не берет замуж. Ему даже не удалось отдать их
внаем. И вот бедный отец вынужден просто-напросто
продать их.
На мальчиков никто не обращал внимания, а за де-
вушек, которых, как животных, осматривали и ощу-
пывали, бойко торговались с их отцом несколько че-
ловек. Собравшаяся толпа с интересом наблюдала за
этой дикой торговлей.
Мы были ошеломлены, и, пока приходили в себя,
отец продал двух старших дочерей, а за младшую, по-
истине восточную красавицу, все еще шел оживлен-
ный торг. Особенно горячился какой-то заплывший
жиром пожилой перс с огромным животом, с отвра-
тительным лицом, на котором выделялись необычай-
но близко посаженные глаза и крючковатый нос.
Он то и дело подбегал к девушке, дергал ее за руки,
вертел, как куклу, и что-то кричал отцу и своим со-
перникам. Из глаз девушки лились слезы.
Вдруг наш командир сказал, что он не может поз-
волить, чтобы эту девушку кто-то купил, что мы
должны взять ее с собой в Советский Союз и он же-
нится на ней! Не успели мы с Рустамом опомниться,
как он уже пробился к помосту, минут пять растол-
ковывал что-то отцу девушки, потом отдал ему, не
считая, пачку денег, схватил девушку за руку и бро-
сился с нею в толпу. Мы двинулись навстречу, расчи-
щая им путь. Наняв извозчика, через полчаса мы уже
были далеко от базара.
В дороге мы не обменялись ни словом. Наконец,
приехали, устроили девушку в комнате и вышли во
двор. Там мы высказали командиру все, что думали
о случившемся. Мы с Рустамом доказывали ему, что
он совершил необдуманный и непростительный посту-
пок и как член партии и как наш командир, что он
поставил нашу разведгруппу в тяжелое положение.
Одно дело — самим перейти обратно границу, дру-
гое — с женщиной, совершенно нам неизвестной, да
еще нужно выяснить, как она к этому отнесется и
как себя поведет. Мы пытались объяснить ему, что,
хотя она теперь считает себя его «собственностью»
и, по-видимому, будет ему послушна, это еще не дает
нам права везти ее в Советский Союз. Мало того, что
девушку купили, и купили без ее согласия, но, кро-
ме ее согласия, необходимо (и это главное) разреше-
ние нашего командования, не говоря уже о разреше-
нии соответствующих органов Советской власти.
Мы настаивали на том, чтобы вернуть ее отцу и по-
мочь ей всем, чем мы сможем, но наш Коля ничего
не хотел слушать... Ему было двадцать четыре года,
он был нашим другом и верным боевым товарищем.
Понимая, чем это ему грозит, мы пытались всячески
его переубедить, но он остался непреклонным. Един-
ственное, что он пообещал,— это связаться с коман-
дованием и обо всем доложить. Теперь нам предстоя-
ло разузнать, как девушка (мы даже не знали ее
имени) относится к случившемуся и не хочет ли вер-
нуться к отцу.
Придя в дом, мы начали ее расспрашивать, и тут
выяснилось, что она говорит на каком-то редком диа-
лекте фарси. И, хотя Рустам отлично знал фарси, мы
почти не понимали ее. С большим трудом подбирая
слова, все же выяснили, что ее зовут Заримой, что
ее мать умерла и ее вместе с остальными сестрами
и братом вырастил отец. Жили они очень бгдно, ча-
сто голодали, поэтому отец решил их продать, оста-
вив себе только сына, так как тот вскоре станет его
помощником. Она не осуждала отца. Оказывается,
продажа родителями своих детей в их округе была
обычным делом. Найти работу даже мужчине у них
было очень трудно, а девушке где-то устроиться
совершенно невозможно. Выйти замуж тоже было
трудно; бедных девушек, без приданого в жены
никто не берет. Когда мы спросили Зариму, не хо-
чет ли она вернуться к отцу, она категорически отка-
залась и заявила, что если она возвратится, то отец ее
все равно продаст этому «страшному мужчине», ко-
торый так свирепо за нее торговался. Тут же призна-
лась, что ей у нас нравится и она хочет остаться
здесь. Мы ей осторожно объяснили, что мы не из
этих мест, но она заявила, что готова следовать
с нами куда угодно и будет послушна своему гос-
подину, и низко поклонилась нашему Николаю, давая
ему понять, что она его «раба». Коля даже скрипнул
зубами от этого...
Все несколько прояснилось, но она была полураз-
дета, боса, а нам предстояла трудная дорога. Николай
остался, чтобы ее накормить (девушка все время по-
глядывала, глотая слюну, на остатки еды на столе)
и связаться с командованием, а мы с Рустамом отпра-
вились в магазины, чтобы купить все необходимое
для нее в пути.
Со всем этим мы управились только к вечеру. Ни
о каком отъезде в этот день не могло быть и речи.
Но мы были довольны. Командование разрешило
взять Зариму в Советский Союз. Она отдохнула, и
настроение у нее было хорошее, а когда наша хозяй-
ка вымыла и одела ее во все новое, она так развесе-
лилась, что мы, глядя на нее, почувствовали себя сча-
стливыми.
Возвращение домой сложилось удачно. Наша спут-
ница чувствовала себя прекрасно и совсем не грус-
тила. Правда, она быстро натерла себе ботинками
ноги — не привыкла ходить в обуви — и почти весь
путь прошла босиком.
Мы пересекли границу и на очередном привале
объяснили ей, что теперь она в Советском Союзе,
не забыв, конечно, сказать, кто мы на самом деле.
Девушка на это никак не прореагировала. Мы поня-
ли, что она никакого понятия не имеет о том, что су-
ществуют разные страны, а о Советском Союзе, по-
видимому, никогда и не слышала. Все ее внимание
было сосредоточено на новом «хозяине». Она очень
настороженно следила за каждым его движением и
старалась всячески ему угодить. На каменистых тро-
пинках Зарима совсем разбила свои босые ноги, и ей
было трудно идти. Николай иногда брал ее на руки
и нес, как ребенка. Она совсем не смущалась, обни-
мала его за шею и приникала к нему.
Совместное путешествие сблизило нас с нею. Ни-
колай называл ее Зорей, а то и Зорькой, и это данное
им имя осталось у нее на всю жизнь.
Возвратившись в часть, мы с головой окунулись в
повседневную армейскую жизнь. Каждый день
с подъема до отбоя мы были заняты. Вместе с нами
дневал и ночевал в эскадроне и наш командир Коля
101

Завьялов. После долгих объяснений с командованием
и парторганизацией он уладил всю эту историю и же-
нился на Зариме, однако-семейная жизнь у них нала-
живалась с трудом.
Зарима привнесла в их взаимоотношения все на-
копленные веками и привитые воспитанием предрас-
судки, свойственные восточной женщине. Жена-ра-
быня — иных взаимоотношений с мужем она не пред-
ставляла. Каждое утро, когда он просыпался, она уже
сидела у постели с кувшином воды, чтобы сделать
ему «омовение» лица, рук и ног. Когда бы он ни вер-
нулся домой, она ждала его, не ложась спать, и обя-
зательно обмывала ему ноги перед сном. Все его про-
тесты только обижали ее.
Очень сложно решался вопрос с питанием. В ко-
мандирскую столовую она ходить отказалась и про-
сила, чтобы он ел дома, готовить же не умела. Чтобы
ее не обижать, Николай был вынужден терпеливо
есть приготовленную ею еду. Она не садилась
вместе с ним за стол, говоря, что поест потом. Все
его попытки заставить ее есть вместе с ним были без-
результатны. Иногда по утрам, торопясь в часть, он
уходил без завтрака, да и днем не всегда успевал
прийти домой пообедать. Зарима это тяжело пережи-
вала, сердилась, плакала. Она худела и с каждым
днем выглядела все печальнее.
Николай терзался, не зная, что ему делать, и нако-
нец попросил меня и Рустама поговорить с Заримой
в его отсутствие. Она радостно встретила нас, но,
когда мы попытались выяснить, что с нею происхо-
дит, как-то сразу замкнулась. Мы спросили, не боль-
на ли она и не можем ли мы чем-нибудь помочь ей.
Сквозь слезы она сказала, что здорова, но несчастна...
Николай ее не любит, и она скоро умрет с горя, по-
этому мы ей помочь не можем, но она просит ее не
забывать, ведь у нее, кроме нас, никого здесь нет.
Все наши попытки убедить Зариму, что Николай лю-
бит ее и очень страдает, ни к чему не привели. Встре-
воженные, мы решили посоветоваться с нашим ко-
миссаром.
Комиссаром части у нас был старый большевик,
в период царизма долгое время находившийся в эми-
грации в Иране, где работал на нефтепромыслах. Он
хорошо знал обычаи и нравы народов Среднего Вос-
тока. В части он пользовался большой любовью и до-
верием. Его авторитет был для нас непререкаем.
Оставалось только уговорить Николая пойти к ко-
миссару. Как командно он всегда очень заботился о
своих подчиненных и старался никогда не давать их
в обиду. Решительный, настойчивый, не боявшийся
высказывать свои мысли в присутствии любого на-
чальства, он был исключительно застенчив, когда де-
ло касалось его личных интересов. Он мог о чем
угодно просить, когда речь шла о его подчиненных
или товарищах по службе, но попросить сам за себя
был не в состоянии. К комиссару он согласился идти
и рассказать ему обо всем только в нашем присут-
ствии.
В тот же день комиссар принял нас, и Николай
подробно рассказал ему о том, как у него склады-
ваются отношения с женой. Когда, волнуясь, Нико-
лай смолкал, мы с Рустамом всячески дополняли
описание создавшейся ситуации. По ходу нашего рас-
сказа комиссар задавал вопросы, до мельчайших
подробностей выясняя положение. Когда мы выложи-
ли все, он посмотрел на нас, как на маленьких детей,
и улыбнулся:
— Вы же владеете, кажется, восточными языками,
работаете на Востоке, так почему же так плохо зна-
ете особенности этого Востока? Вот ты, Николай, уже
месяц моришь свою жену голодом. Из вашего рас-
сказа ясно, что она воспитана в самых строгих пра-
вилах мусульманской религии. На Востоке, по кано-
нам ислама, жене нельзя есть вместе с мужем. Она
должна ухаживать за мужем во время еды, и только
тогда, когда он поест, она может съесть то, что
осталось. Если муж любит свою жену, он самую луч-
шую часть обеда и особенно лакомства оставит лю-
бимой жене. А ты сам говоришь, что старался съе-
дать все... Она явно голодает и, если так будет про-
должаться, умрет от голода и горя, решив, что ты не
любишь ее. Дорогой мой, уж если ты умудрился при-
везти себе такую жену и любишь ее, то ты был обя-
зан сам знать все то, что я тебе сказал, и быть к ней
более внимательным... Ты ведь в ее глазах выгля-
дишь хуже любого восточного деспота. И почему она
у тебя никуда не ходит, ни с кем не общается, си-
дит целыми днями дома одна? Муж каждый день
рано уходит и поздно приходит, всегда где-то и чем-
то занят и почти не оставляет жене пищи... Ты по-
нимаешь, что она может о тебе думать?
Наша беседа с комиссаром продолжалась около
трех часов. Вышли мы от него пристыженные, а Ни-
колай всю дорогу повторял: «Какой же я дурак, как
же я не мог до этого сам додуматься!»
Вскоре по просьбе комиссара жены наших коман-
диров взяли шефство на Заримой. Одна из женщин
начала учить ее грамоте и русскому языку. Другие
вовлекали ее в общественную работу, приглашали в
свои семьи. Сначала она дичилась, но постепенно
привыкла, а потом и подружилась со многими, при-
обретая понемногу уверенность в себе. Наблюдая
взаимоотношения между мужем и женой в других
семьях командиров, она постепенно начала отвыкать
от внушенных ей с детства предрассудков. Ее отно-
шения с Николаем стали изменяться. Когда он на-
чинал ей что-нибудь объяснять, она слушала его вни-
мательно, не обижаясь, старалась делать так, как он
советовал. Очень прилежно училась грамоте и рус-
скому языку. Научившись читать и писать, увлеклась
чтением.
Года через полтора она уже почти свободно гово-
рила по-русски, хотя словарный запас у нее еще
был ограничен. Знания же ее были на уровне началь-
ной школы. Это был взрослый ребенок. Зарима часто
спрашивала о таких вещах, которые у нас известны
даже детям. Николай устроил ее в школу рабочей мо-
лодежи. Их семейные отношения наладились, они бы-
ли счастливы, она снова расцвела и похорошела. Оде-
ваться стала, как все жены командиров. Отказалась
совсем от темных платьев и платков, которыми пер-
вое время стремилась прикрывать лицо.
Через некоторое время наша часть была перебро-
шена из Средней Азии на Северный Кавказ, где акти-
визировались антисоветские элементы. И там в од-
ной из боевых операций погиб наш командир эскад-
рона Николай Завьялов.
Семьи командиров нашей части остались в Сред-
ней Азии. Мы договорились с командованием и выз-
вали Зариму на похороны Николая. Трудной тогда
была эта дорога, и Зарима приехала только на шестой
день, когда Николая уже похоронили. Мы повели ее
на могилу мужа. Как она переживала его смерть!..
Но это была уже не беспомощная девочка-дикарка,
а зрелая, разумная женщина, здраво оценивающая
свое положение. Она сказала, что Николай очень хо-
тел, чтобы она училась, и она выполнит это его заве-
щание. Мы посоветовали Зариме, окончив семилет-
ку, поступить на рабфак при Институте народов Во-
стока в Ташкенте и дали ей туда рекомендацию от
командования.
Через несколько лет она написала мне, что посту-
пила на рабфак. Но затем наша переписка прерва-
лась. Сначала я находился в длительной командиров-
ке. Затем началась Великая Отечественная война, а
после — снова одна за другой командировки. Я поте-
ш

рял связь со своими старыми друзьями, в том числе
с Заримой.
Прошло более тридцати лет, прежде чем я вновь
увидел ее.
Меня поразило, как молодо она выглядит: та же
стройная осанка, легкая походка и особый горделивый
поворот головы, обрамленной копной по-прежнему
черных вьющихся волос, и, только присмотревшись,
можно было обнаружить около глаз едва заметные
морщинки.
После гибели Николая она дала обет остаться вер-
ной ему и свято выполнила этот обет. Свое счастье
нашла в научной, преподавательской и общественной
деятельности.
После рабфака, накануне Великой Отечественной
войны, поступила в Институт народов Востока. Со
второго курса, в начале войны, была мобилизована в
Красную Армию и служила военной переводчицей в
штабе советских войск в Иране. В 1943 году вступила
в Коммунистическую партию.
В 1946 году демобилизовалась, получила высшее фи-
лологическое образование, а затем закончила и ас-
пирантуру. В 1956 году защитила кандидатскую дис-
сертацию, в 1963 году—докторскую. Сейчас она уни-
верситетский профессор, заведует сектором в одном
из институтов Академии наук. Ей очень нравится пре-
подавательская работа. Принимает активное участие
в работе Комитета советских женщин и Советского
комитета солидарности стран Азии и Африки.
Вспоминая о своем пребывании в Иране, Зарима
рассказала мне:
— В годы войны я навестила родные места, встре-
чалась с братом и старшей сестрой и особенно глу-
боко поняла, чем я обязана Николаю. Все мои друзья
говорят мне, что я сентиментальна, но это был такой
невероятный и такой счастливый для меня случай,
что Николай выкупил меня!.. Ведь этого могло и не
случиться. Всем, чем я живу, чем счастлива, всем я
обязана, только ему... Как хорошо, что вы не побоя-
лись тогда привезти меня в Советский Союз!
В последнее время мы часто встречаемся с Зари-
мой, ибо я теперь тоже работаю в Академии наук.
Однажды на научном конгрессе в Париже после бле-
стящего доклада Заримы мой старый знакомый, аме-
риканский профессор Дж. Уарделл, сказал мне:
— Коллега, я часто вижу вас вместе с профессо-
ром Завьяловой. По-видимому, вы хорошие друзья.
Где вы «откопали» такую очаровательную и умную
женщину? Я восхищен ею.
— Профессор,— ответил я,—если я вам скажу, что
в ранней молодости эта женщина была настоящей
дикаркой, вы мне не поверите и скажете, что это
очередная советская пропаганда. Но это так.
И мне захотелось рассказать советскому юношест-
ву удивительную историю Заримы. Когда я попросил
у нее разрешения на это, она смутилась, но потом мы
сошлись на том, что я дам ей другую фамилию. Хотя,
конечно, какой уж тут секрет — Зарима настолько
известна в профессиональных кругах, что любому
востоковеду не составит никакого труда догадаться,
о ком я рассказываю.
Виктор
Гофман
Ялта
О, неужели были времена,
когда по этой набережной, летом
плыла с собачкой маленькой она
под зонтиком от солнечного света.
И можно было, опершись на трость,
следить за ней, прищурившись от солнца,
и можно было дать собаке кость
и завести случайное знакомство.
Потом от скуки завязать роман,
сентиментальный и слегка безвкусный,
разъехаться по семьям и домам;
и вдруг понять смысл этой жизни грустной.
Что нет, не похоть суть сближенья двух,
а чудо за соломинку держаться
и осязать носимый миром дух,
в порыве слабом жаждущий прижаться.
Гектор
Жену находит и целует,
и сына на руки берет,
и гибель знает наперед,
и он скорбит: его волнует
безрадостный конец войны
и плен супруги недостойный...
Но как лицо его спокойно!
Как все черты озарены
суровым, ясным светом свыше!..
«Дай сыну стать отца превыше»,—
он гордо просит небосвод
и твердо к гибели идет...
И той же истиной безумной
Озарено его чело:
Все предреченное — разумно.
И все разумное — светло!

®зучая в Ленинградском Государственном
историческом архиве материалы по истории
Бестужевских курсов, я обратил внимание
на один любопытный документ. Непосредственно к
теме моих изысканий он не относился, но представ-
лял несомненный интерес, и особенно сейчас, когда
отмечается 75-я годовщина со дня выхода в свет пер-
вого номера ленинской «Искры». Этот документ я
привожу здесь почти целиком:
«Донесение директора Петербургского 3-го реаль-
ного училища фон Гефтмана попечителю учебного
округа.
9 августа 1902 г.
В Женеве, Цюрихе и Берлине продается публично
газета «Искра» самого возмутительного содержания.
Француз — продавец этой газеты сообщил мне, что
«эту газету очень охотно покупают русские учащие-
ся...».
Было бы весьма желательным, чтобы наши учащи-
еся не могли покупать за границею газету, чтение
которой, без всякого сомнения, может оказать весь-
ма вредное влияние на наших гимназистов и реали-
стов... Я нарочно купил два экземпляра этой газеты,
которые я имею честь при сем препроводить к Ва-
шему превосходительству для представления Мини-
стру. Мне казалось, что нашему правительству для
блага наших учащихся следовало бы войти в сноше-
ние с заграничными правительствами о безусловном
воспрещении печатания такой зловредной газеты. Во
всяком случае, следовало бы от всякого родителя, от-
правляющегося со своим сыном-гимназистом или ре-
алистом за границу, потребовать письменное обяза-
тельство в том, что сын не будет читать никаких
антиправительственных, сеющих смуту в умах уча-
щихся, газет и книг; в противном случае, если это
обнаружится каким бы то ни было образом, то он
будет тотчас уволен без права поступления в какое
бы то ни было учебное заведение...
При сем имею честь приложить № 21 и № 22 га-
зеты «Искра».
...А теперь представим себе подростка, который в
июне 1902 года взял в руки свежий (21-й) номер
«Искры». Конечно же, прежде всего он обратил вни-
мание на слова, набранные слева от названия газе-
ты: «Российская Социал-Демократическая Рабочая
Партия».
«...Российская Социал-Демократическая Рабочая
Партия ставит своей ближайшей политической зада-
чей низвержение царского самодержавия и замену
его республикой на основе демократической консти-
туции...»,— прочитал он в проекте программы РСДРП,
напечатанной на первой странице. Всеобщее и рав-
ное избирательное право. Никаких сословий,— пол-
ное равноправие граждан, независимо от пола, рели-
гии и расы. Право наций на самоопределение. Вось-
мичасовой рабочий день. Свобода совести, слова, пе-
чати, собраний, стачек, союзов... Свобода! А пока?..
И, развернув газету, он на второй и последующих
страницах прочитал сообщения о протестах рабочих
и крестьян против тяжелейших условий жизни, про-
тив гнета, насилия, лишения их элементарных демо-
кратических свобод. Несомненно, внимание парниш-
ки привлекло сообщение о первомайской демонст-
рации в Сормове и разгоне ее царскими солдатами;
его не могло не восхитить мужество знаменосца: не-
смотря на удары прикладами винтовок, он не выпу-
стил из рук красное знамя, на котором было написа-
но: «Долой самодержавие! Да здравствует политиче-
ская свобода!» (как вскоре стало известно, этим зна-
меносцем был рабочий Петр Заломов, ставший про-
образом героя романа М. Горького «Мать» Павла
Власова).
На другой странице юный читатель мог прочесть
сообщения о жестокости карателей, которые в дерев-
нях, охваченных крестьянскими волнениями, секут
всех поголовно... «и мужиков, и стариков, детей и де-
вушек... Некоторых засекли до смерти».
Предположим также, что в руки тому же подро-
стку попал и упомянутый в донесении фон Гефтма-
на 22-й номер «Искры». Что он узнал из него? В пе-
редовой статье «Русский рабочий класс и полицей-
ские розги» он прочитал, что пролетарии поняли ис-
тину: «первым крупным шагом к освобождению рус-
ского рабочего класса от его многочисленных бедст-
вий должно быть низвержение царизм а».
И снова, как в предыдущем номере «Искры», со-
общения о рабочих и крестьянских волнениях, о
зверской расправе царских властей с забастовщика-
ми и демонстрантами. «Жизнь человеческая не це-
нится...»,— эти страшные слова прочитал наш подро-
сток в письме о трагическом положении сосланных
в Сибирь студентов и курсисток. А на другой стра-
нице — резолюции трудящихся Германии и Швейца-
рии с выражением гневного протеста против «бес-
стыдного варварства» царского правительства.
Даже если в руки учащихся попали только те два
номера «Искры», о которых идет речь, они узнали
о положении в стране многое такое, о чем раньше
не ведали. Они поняли, что есть силы, готовые бо-
роться за свободу народа до победного конца, и что
есть боевой печатный орган, организующий и спла-
чивающий эти силы. И кто знает, может быть, имен-
но под влиянием «Искры» многие из них определи-
ли свой жизненный путь.
«Из искры возгорится пламя». Вновь и вновь мысль
возвращается к эпиграфу, когда читаешь эту газету.
Из ленинской искры возгорелось такое революцион-
ное пламя, в котором дотла сгорели и самодержавие
и весь буржуазно-помещичий строй России.
И. БРАЙНИН
104

А. ПОРТЕР
Е№
®еня вызвали в школу.
— Опять что-нибудь натво-
рил?— спросил я сына.
— Да подумаешь, ничего осо-
бенного. Просто женился...
— Что?!
— Ну, женился...
— То есть как женился? — Внут-
ри у меня что-то оборвалось, а
весь . я мгновенно похолодел.—
На ком ты женился?
— На Таньке Мурзиной из на-
шего класса,— как ни в чем не
бывало ответил сын, засовывая в
портфель свои ободранные учеб-
ники.
— Постой, Юрик, постой, я
что-то ничего не понимаю, объяс-
ни, пожалуйста, что это значит?
— А чего тут объяснять-то!
Трудно одному, вот и женился.
— Что значит трудно одному?
Какие такие трудности?
— Обыкновенные трудности.
Знаешь, как теперь учиться
трудно. Это не то, что вам с ма-
мой. У вас, например, вся физи-
ка на законе Ома кончалась. А
ты знаешь, сколько после этого
всяких открытий было сделано?
— Н-н-не знаю.
— Вот видишь, ты не знаешь, а
я должен знать! С одной теорией
относительности так за четверть
намаешься, что на все пойдешь!
— Я все-таки, Юрик, не пони-
маю,— как можно мягче сказал
я,— при чем тут ваши занятия и
эта самая... твоя... как бы это ска-
зать...
— Да если бы только заня-
тия,—махнул рукой сын,— еще
можно было бы и одному пере-
биться! А то на олимпиаду ехать
надо? Надо! В кружок самодея-
тельности ходить надо? Надо! В
:лузеи надо? Надо! Металлолом
собирать надо? Надо! Макулатуру
надо? Надо! Вот и покрутись
один-то. А еще эти факультатив-
ные занятия придумали, так мы
с Танькой теперь и вовсе закру-
тились. Она на ритмику бегает, а
я тем временем еле математику
щ
успеваю для нас сделать. Куда
тут одному-то?!
— Ну, я понимаю, друг другу
нужно помогать... Но неужели
нельзя просто дружить? Обяза-
тельно надо вот это вот...
— Не-е-е... Тут дружба не по-
дойдет. Знаем мы эту дружбу!
Сначала дружба, а потом любовь
всякая, записочки, и вообще вре-
мени ни на что не хватит. Тут на-
до, чтобы все серьезно было, вот
как у вас с мамой, чтобы у каж-
дого свои обязанности...
— М-да... — не находя аргумен-
тов, промычал я.—Значит, выхо-
дит дело, ты женился из расче-
та? Так я понимаю?
— Какой там расчет! Вот Сань-
ка Пузырев, тот действительно из
расчета! У его Нинки, знаешь, ро-
дители кто? Папаша — профессор
по химии, а мамаша — вообще
завуч. Они, знаешь, как им помо-
гают! Тут и забудешь, что эта
Нинка вся конопатая.—Сын на ми-
нуту задумался, а потом продол-
жал:— Правда, мне с Танькой тоже
повезло. Она у меня здоровая! В
прошлой четверти, пока я за нас
интегралы эти проклятые решал,
она за меня на районных соревно-
ваниях, знаешь, куда гранату заки-
нула? Танька у меня молодец!..
Я окончательно растерялся и
не знал уже, что говорить и спра-
шивать.
— Ну и что же вы собираетесь
делать дальше? — как-то автома-
тически сказал я.
— Известно что — школу кон-
чать. Да вот малыша еще на но-
ги поставить надо...
— Какого малыша, Юрик?.. Ты
это о чем?.. — Язык у меня при-
сох к небу.
— Так про Вовку из третьего.
«Б». Взяли мы себе с Танькой та-
кого октябренка.
— А... А зачем вам этот Вовка?
— Странный ты, папа! Как это
зачем? Им, малышам-то, думаешь,
легче нашего? Вот мы и решили
с Танькой над ним шефствовать.
А то, чего доброго, тоже женит-
ся. А кому это надо в его-то воз-
расте?.. Ну ладно, папа,— сын гля-
нул на часы,— мне пора уже.
Надо успеть дать Таньке русский
списать, она же вчера весь вечер
в хоре за меня пела.
Он быстро запихнул свои учеб-
ники в портфель и побежал.
— Только вот не понимаю,—
остановился он в дверях,— зачем
это взрослые женятся? Ни тебе
уроков, ни внеклассной работы,
даже лом не собирают... Тут бы
только и побегать, в хоккей по-
гонять...

Александр
ИВАНОВ
ПАРОДИИ♦
*%?ш
УЖИН
В КОЛХОЗЕ
— Встречай, хозяйка! — крикнул
Цыганов.
Поздравствовались. Сели.
В мгновенье ока — юный огурец
Из миски глянул, словно
лягушонок.
А помидор, покинувший бочонок,
Немедля выпить требовал, подлец.
Рисунки
И. ОФФЕНГЕНДЕНА.
(Давид САМОЙЛОВ,
«Гость у Цыгановых*)
— Никак Самойлов!— крикнул
Цыганов.
(Он был глухой.) — Ты вовремя,
ей-богу!
Хозяйка постаралась. Стол готов.
Давай закусим, выпьем
понемногу...
А стол ломился! Милосердный
бог!
Как говорится,— все отдай и мало!
Цвели томаты, розовело сало!
Моченая антоновка, чеснок,
Молочный поросенок, лук зеленый,
Квашеная капуста! Груздь соленый
Подмигивал как будто! Ветчина
Была ошеломляюще нежна!
Кровавый ростбиф, колбаса
«салями»,
Телятина и рябчик с трюфелями
И куропатка! Думаете, вру?
Лежали перепелки, как живые,
Копченый сиг, стерлядки паровые,
Внесли в бочонке красную икру!
Лежал осетр! А дальше — что
я вижу!—
Гигант-омар (намедни из Парижа!)
На блюдо свежих устриц вперил
глаз...
А вальдшнепы, румяные,
как бабы!
Особый запах источали крабы,
Благоухал в шампанском ананас!..
«Ну, наконец-то!— думал я.—
Чичас!
Закусим, выпьем, эх, святое дело!»
(В графинчике проклятая белела!),
Лафитник выпить требовал тотчас!
Я сел к столу... Смотрела
Цыганова,
Как подцепил я вилкой огурец.
И вот, когда, казалось, все готово,
Тут пародист (что ждать
от Иванова?!)
Пародией огрел меня, подлец!..
БЕСОВСКИЕ ШТУЧКИ
На лугу, где стынут ветлы,
где пасутся кобылицы,
обо мне ночные ведьмы
сочиняют небылицы.
(Юрий ПАНКРАТОВ)
Нечестивы и рогаты,
непричесанны и сивы,
прибывали делегаты
на конгресс нечистой силы.
Собрались в кружок у дуба
и мигали виновато,
все пытали друг у друга:
— Братцы, кто такой Панкратов?!
Домовой пожал плечами:
— В стенограмме бес напутал,..
Водяной пожал плечами:
— Может, кто его попутал?..
Делегаты повздыхали —
тут сам черт сломает ногу! —
и хвостами помахали
и послать решили... к богу!
...Обижаться я не вправе,
но придется потрудиться,
о своей чертовской славе
сочиняя небылицы.
ЗА ЧТО ЕГО!
Я Микеланджело, быть может.
Родившийся опять на свет.
Я, может быть, Джордано Бруно
Или Радищев новых лет...
(Дмитрий СМИРНОВ,
н;? сборника «Гномы»)
Все может быть.
Да, быть все может.
Поставят столб. Вокруг столба,
Который хворостом обложат,
Сбежится зрителей толпа.
Произнесет сурово слово
Литературоведов суд.
Поэта Дмитрия Смирнова
На колеснице привезут.
И к делу подошьют бумажки.
И, давши рвению простор,
Торжественно ему, бедняжке,
Вручат путевку на костер.
Сгорит Смирнов...
Великий боже,
Ты воплям грешника не внял...
За что его? А все за то же:
За то, что ересь сочинял.

лхииигсо/зы
шжки
®едавно в руки мне попала
любопытная книжка —
А. Югов «Думы о русском
слове» (издательство «Современ-
ник», 1975 г., второе издание). Я
внимательно прочитала всю книж-
ку от корки до корки, а главу «Ро-
дина Ахиллеса» — даже два раза.
Глава эта меня поразила. Еще бы:
в ней доказывается, что герой
древней греческой мифологии
Ахиллес никакой не грек, а... рус-
ский. Сначала я очень удивилась,
а потом подумала, подумала и по-
няла, что тут издательство «Совре-
менник» просто немножечко ошиб-
лось. Дело, мне кажется," в том,
что книжка «Думы о русском сло-
ве» выпущена в библиотеке «Лю-
бителям российской словесности»
(так значится на обложке), глава
же «Родина Ахиллеса» явно пред-
назначалась для другой серии —
библиотечки «Сделай сам». Ведь на
примере с Ахиллесом А. Югов хо-
чет нам показать, что самому мож-
но сделать не только табуретку
или полочку в ванной, но и... исто-
рию. На глазах изумленных чита-
телей автор демонстрирует чудеса
исторической самодеятельности,
оставаясь при этом математически
точным: «Вероятно, оно (имя Ахил-
лес.— Г. Г.) связано с тем, что он
(Ахиллес.— Г. Г.) привел под стены
Трои тысячу воинов. В самом деле:
он приплыл на пятидесяти кораб-
лях тавроскифских»; будем счи-
тать их древнерусскими, скифски-
ми «лодьями» или «насадми», у
Гомера сказано: «Сих пятьдесят
кораблей предводил Ахиллес зна-
менитый». Древнерусские насады-
ладьи вмещали по двадцать вои-
нов, не считая гребцов. Тысяча по-
гречески: хилиой. Отсюда могло
возникнуть и прозвание русского
князя, приведшего свою тысячу».
Чисто сработано! Не приде-
решься.
Правда, все-таки придрались...
В академическом журнале «Совет-
ская этнография» № 4, 1974 года
научно доказано, что доказатель-
ства А. Югова ненаучны, что в
главе «Родина Ахиллеса» автор пу-
тает названия древних народов,
века, нашу эру с ненашей эрой,
византийских писателей называет
древнегреческими, а священная
гора Олимп находится у него где-
то в районе города Керчи...
Однако за Ахиллеса самоотвер-
женно вступился журнал «Техни-
ка—молодежи». Вот что пишет ас-
пирант МГУ Д. Зиберов в «Тех-
нике—молодежи» № 1 за 1975 г.:
«...интересно вспомнить результа-
ты недавних исследований видно-
го советского писателя и лингви-
ста Алексея Кузьмича Югова,
убедительно доказавшего, что
главенствующий герой «Илиады»
Ахиллес, Ахилл, не кто иной,
как русский, тавроскифский
князь».
Так что А. Югов вместе с изда-
тельством «Современник» возвра-
щать обратно грекам их Ахилле-
са не собирается — книга «Думы
о русском слове» переиздана в
1975 году тиражом в 50 тысяч эк-
земпляров!
Спешите приобрести эту книгу!
Она неоценимое пособие для
школьников, не выучивших уроки
и внезапно вызванных к доске. С
помощью метода А. Югова любой
школьник может доказать учите-
лю все, что угодно. Ну, напри-
мер, спрашивают вас, кто такой
был, скажем, Сократ. Если вы не
знаете, кто он был на самом деле,
смело отвечайте: «Сократ был
древним русским мудрецом. Од-
носельчане говорили про него:
«Он умнее нас во сто крат».
Вскоре его стали звать просто —
Стократ. В результате татаро-мон-
гольского ига буква «т» куда-то
пропала, и в таком виде грекам
уже ничего не стоило присвоить
себе нашего Стократушку».
Или взять Цицерона. Тоже наш
человек! Только звали его Мирон,
и смерть как любил он погово-
рить. «Цыц, Мирон!»—грубо оста-
навливали его работящие одно-
сельчане, и со временем привяза-
лась к нему дурацкая кличка Цы-
цирон. Тут и подоспели римляне,
насильственным путем изменили
две буквы и умыкнули нашего
Мирошу.
Вот таким макаром можно мало-
помалу отбить всех великих лю-
дей у мировой истории. Возника-
ет, правда, небольшой вопрос: за-
чем? Неужели писатель А. Югов
считает, что русская земля бедна
собственными героями и надо их
сроч«о подзанять у других наро-
дов? Впрочем, тут дело, навер-
107

ное, не в исторической правде, а
в принципе. В принципе «Сделай
сам»..
А. Югов готов перекроить по-
своему не только древнюю исто-
рию, но и современный язык. Дей-
ствительно, сколько можно тер-
петь засилье в науке научной тер-
минологии! Куда ни повернись,
везде эти «ингибиторы», «дифрак-
ции», «интерференции»... Необра-
зованному человеку понять же ни-
чего невозможно! На свое тяжелое
положение А. Югову «жаловались
инженеры, жаловались кондите-
ры». Ведь до чего дошло, к при-
меру, в нефтяном деле! «Лубри-
кетинг», «ресивер», «салютайзер»,
«рисайкл»... «Где ж тут вещест-
венность, зримость для русского
нефтяника?» — негодует А. Югов.
В принципе можно, конечно, пе-
ревести все технические терми-
ны на русский язык. Но где
же тут будет вещественность,
зримость для нефтяника азер-
байджанского или башкир-
ского?..
Но современная наука, видно,
мало волнует А. Югова. Он весь в
прошлом. Он, к примеру, упорно
подчеркивает, что впервые с до-
кладом об истинной родине Ахил-
леса выступил в 1948 году, где-то
в этом времени он продолжает
бороться с ненавистными физика-
ми, нефтяниками и кондитерами и
с их ужасными «дифракциями»,
«салютайзерами» и «эклерами», а
еще в более отдаленном прошлом
А. Югов ведет жестокую войну с
древними греками, отбивая у них
русского князя Ахиллеса... Посо-
чувствуем же автору книги «Ду-
мы о русском слове»! Ведь если
я^аже у непобедимого Ахиллеса
все-таки нашлась одна уязвимая
«ахиллесова пята», то у
А. Югова этих пяток гораздо
больше.
Галка ГАЛКИНА
Содержание журнала
РОМАНЫ, ПОВЕСТИ
АВДАШЕВ Юрий. Пять тысяч
миль до Надежды .... 7
АДАМОВ Аркадий. Петля 4. 6, 7, 8
АЛЕКСЕЕВ Валерий. Чуждый
разум 6
АЛЕКСИН Анатолий. Третий в
пятом ряду 10
ГРИГОРЬЕВА Раиса. Последние
переселенцы 10
ДОДОЛЕВ Юрий. В мае сорок
пятого 5
ИБРАГИМБЕКОВ Максуд. При-
летала сова 3
КРАВЦОВА Наталья. Возвра-
щаясь в юность свою . . 5
ЛЕОНОВ Николай. Явка с по-
винной 10, 11. 12
ПРИЛЕЖАЕВА Мария. Зеленая
ветка мая 2. 3, 4
РЫБАКОВ Анатолий. Выстрел 9
ТОБОЛЯК Анатолий. История
одной любви 1
ШКЛЯРЕВСКИИ Игорь. Тень
птицы 12
РАССКАЗЫ
АМЛИНСКИЙ Владимир. «Все
нормально, капитан...» . . 6
АФОНИН Василий. В деревне
Юрга 8
БОРИСОВ Евгений. У костра 11
ВАСИЛЬЕВ Борис. Старая
«Олимпия» 6
ГОФФ Инна. Три рассказа: По
вечерам они пели. Неподхо-
дящий мальчик. Переписка. 2
ДИДУРОВ Алексей. Санитар —
полковник Петрович ... 8
ДИМЧЕВСКИИ Николай. Дух '
океанского хлеба .... 2
ИСКАНДЕР Фазиль. Чаепитие
и любовь к морю .... 6
КАПЛЕР Алексей. Восьмой 11
КАТАЕВ Валентин. Детство и
отрочество «Юности» ... 6
КОЖЕВНИКОВА Надежда. До-
мой 2
КРАСАВИЦКАЯ Мария. Дочки-
матери 5
КУВАЕВ Олег. Телесная пери-
ферия 2
Два рассказа: Надо курлы-
кать. Устремляясь в гибель-
ные выси 8
МАСЛОВ Юрий. Уроки музыки 11
ТОКАРЕВА Виктория. Два рас-
сказа: Скажи мне что-ни-
будь на твоем языке. Стече-
ние обстоятельств .... 7
ЯКИМЕНКО Владимир. Бать-
ковщина 1
ЯКОВЛЕВ Юрий. Канареечка
жалобно поет 12
СТИХИ
АБАШИДЗЕ Григол. В тундре.
«Жизнь — постоянное сра-
женье тьмы и света...». «Что
ЖИВО II ЧТО НОВО ПОД Лу-
ной...» Возможно ли ... 2
АЛЕКСЕЕВ Олег. «Вижу хму-
рое поле боя...». «Меж свет-
лых берез подмосковных...».
«Ольха цветет — зеленым
ДЫМОМ...» 11
БАРТО Агния. Одиночество. Я
часто краснею. Разлука.
Спасибо. Думай, думай! Пол-
ным
вору
БАРУЗДИН Сергей. «Где тот
окоп...». «В Берлин мы так и
не попали...». «Дети мои! Ес-
ли б вы знали...». «Сегодня
салют, еще салют...». «Сколь-
ко братских могил...»
БЕЛЯЕВ Михаил. «За яблока-
ми очередь в Москве...».
«Ясноглазый парень...»
БЕРЕЗИНСКИИ Виталий. Аист.
Бастион
БОГДАНОВ Павел. Ветераны
войны. Примета
БОГОСЛОВСКИЙ Андрей. «Над
нами просторы, перед нами
просторы...». «Когда нет слов,
когда молчат...». «То было
время торжества снегов...».
Иоланта
БОРИСОВ Сергей. Разлив. Пти-
цы. Песня листьев. Дом. Яик
ВАНШЕНКИН Константин. Бал-
лада о последнем. Курсанты.
Деревья. Фонтан осенью.
Древо реки. Парнас
ВАСИЛЬЕВ Флор. «О Родина!
пине нежатся цветы...». «А
поле спит давным-давно...»
ВАСИЛЬЕВА Лариса. «Запута-
лась, кого из вас люблю...».
Март. «Легкой ласточкой вре-
мя летит...»
ВЕГИН Петр. Подражание Ге-
раклиту. «Что это за на-
важдение — так- дальше не
может длиться...». Мета-
морфозы Баха. Конец де-
кабря. 30-е февраля. Воз-
раст. «Мне подмосковные
скворешни...»
ВЕИЦМАН Марк. «Я вернул-
ся...». Человеческой жизни
суть. Законы доброты. «Глу-
хонемые разговаривают
знаками...». «.Мои стихи
найдя в журнале...». Ноч-
ные купальщики ....
ВИНОКУРОВ Евгений. Мысль.
Фраза. «Вот стою я на Твер-
ском бульваре...». Космого-
ния. «Событья прошлого ито-
жа...» «Да, вы. друзья, ко-
нечно, правы...». Бабка Ана-
стасия. Гений. Счастье
ВОЗНЕСЕНСКИЙ Андрей. Па-
мятник. Очищение. Молитва
спринтера. Гекзаметры дру-
гу. Гость из тысячелетий.
Север. Зачем... «Прости мне».
Цыганская песня. Надпись
на «Избранном»
ГАГУА Хута. Трава. «Я помню
твой приход полночный...»
ГЕЛОВАНИ Мирза. «Ты не пи-
ши мне о цветенье минда-
ля...». Ты. «Пусть сердце за-
копают поскорей...»
ГЛАЗОВ Григорий. В майский
день... «То. что прежде
умел.— устарело...». «Была у
музыки причина...». «Он спал
на выпавшем привале...»
ГОЛУБКОВ Дмитрий. Опера. В
ГОРБОВСКИИ Глеб. «Так мимо-
летна вечность взгляда...».
Прощание с березой. .Мадон-
на. Берег моря
ГОФМАН Виктор. Ялта. Под-
московье. Гек-тор ....
ДАДЬЯНОВ Алексей. «Лучшее,
что было, сберегу..». «Мы
едем шагом. Свет луны...»
ДАНИЛОВ Семен. Дороги. Мо-
лодости
ДЕМЕНТЬЕВ Андрей. «Пусть те-
бя минует суета...». Старый
Крым. Сумерки. «На даче
старого поэта...». Баллада об
имени. Женщина уходит из
роддома. Предчувствие. При-
знание друга
ДЗАСОХОВ Музафер. Четверо-
стишия

«Юность» за 1975 год
ДМИТРИЕВ Олег. Литератур-
ная встреча со студентами
из стройотряда у поселка
Вуктыл на Печоре. Суворов-
ский бульвар. Незнакомый
переулок-. Жизнь . ... 7
ДОЛМАТОВСКИЙ Евгений. Рас-
сказ солдата. Помнят люди 5
ДРУНИНА Юлия. «За тридцать
лет я сделала так мало...».
«А я вспоминаю снова...».
«Как все это случилось...».
«Была казарма на вокзал
похожа...». «Могла ли я. про-
стая санитарка...». «Ни от се-
бя, ни от других не прячу...».
«Вновь от тебя нет писем...» 5
ДУБРОВИН Борис. «Прижались
все ко дну траншеи...».
«Старшина прокричал мне,
стреляя...». Баллада о крас-
ных ягодах 11
ЕВТУШЕНКО Евгений. Чужие
несчастья. «Если люди в ме-
ня входят...». Начинающим.
Марьина Роща. Но прежде
чем... Звон земли. Воспоми-
нания о Пушкине. «Помню,
помню — бог тому свиде-
тель!..» Слеза 6
ЕРЕМЕНКО Владимир. Апрель.
Проводы 1
ЗЛ0ТНИК0В Натан. «Когда от-
гремел листопад...». Стихи
об Ирене. «Судьба доведет,
не обманет...». «Только бы
не забыть...». «Снега быст-
рое касанье...». «К Пахре,
как спелые колосья...» . . 4
ЗУМАКУЛОВА Танзиля. Мое
перо. «Та в рубашке роди-
лась...» Мать 9
ИСМАИЛ Мамед. Колебании.
Прости меня. Осенние этю-
ды 2
КАЗАКОВА Римма. «Как прой-
дено МНОГО, как' видено мир- .
го...». «Не с молодой катего-
ричностью...». «Музыка не-
ведомых частот...» Из сти-
хов, написанных в самолете
Москва — Нью-Йорк. <Сколь-
ко я знала обид...». Декабрь 6
КАЗАНЦЕВ Василий. «Струит-
ся быстрая вода...». «Сухой
усыпанная хвоей...». «Средь
света и весны...». Тракто-
рист. «Холодок ночной в ни-
зине ..». «Я их пилил. На
снег валил...». «Дыханье вне-
запное мая...». «Я с солнеч-
ной, иодталой стороны...» 2
КАПЛУН Вениамин. Подсадная.
Прииртышье. Троллейбус . 1
КАСАТКИН Михаил. «Я не пи-
сал до третьих петухов...».
«Как хотелось тишины...».
«Проходит фронт на третьем
этаже...». < Спасителен ко-
стер...». «Я — на Малаховом
кургане...». Артистка. «Меч-
та была — скопить деньжо-
нок...». «Я отпросился на
пять дней...» 5
КВЛИВИДЗЕ Михаил. Кутаиси
«Слетают с губ...». «Но па-
мять так к тебе пристраст-
на...». «Сколько разных за-
бот...». «Каждый раз, когда
мне услышать случится...» 10
КЕТУРАКИС Робертас. Орион.
«Жить не самим собой — и
мило и немило...». «Все снят-
ся табуны. А то — один бу-
ланый...» . 1
КОРЕНЕВ Александр. Иду с
войны ' . . 5
КОРОТАЕВ Виктор. Природа.
«Луна замерла над ре-
«Роса лежит на ози-
КОРОТИЧ Виталий. Читая Ле-
11111
11
КОСТРОВ Владимир. «...И пово-
рот, и сердце сжалось...».
«Я вспоминаю, словно поми-
наю...». Баллада о Вахшс . 11
КОСЬКОВ Лев. «Все гораздо
проще стало...» 10
КОХАНОВСКИЙ Игорь. «И де-
вочка одиннадцати .мет...».
«Что-то меньше с годами
друзей...» 9
КОШЕЛЬ Петр. «Так здравст-
вуй же. общее дело...». «Ян-
варь, снега, пронзительны
леса...». «Погода дождем, ис-
ходила...». «По тающей вниз
Долгобродской..» ... 1
КРАВЧЕНКО Анатолий. «Смо-
листые доски сойдут с вер-
стака...». «Наверху поезда
грохотали...» 10
КУГУЛЬТИНОВ Давид. Из цик-
ла «Жизнь и размышления» 7
КУЗОВЛЕВА Татьяна. «Теплый
дождь — июльская усла-
да...». «Земля просыпалась
неспешно...». «Я не смею в
сны твои проникнуть...». «О
мое неуклюжее чадо...».
«Приходит время новой си-
ни..
КУЛИЕВ Кайсын. «В гнездо я
вернулся, в отеческий
дом...». «Увидев только сне-
га белизну...». Стихи, в ко-
торых нет ' ничего нового.
«Как путник бредущий, я ,
звезды любил...». «Рассвет
возвещал мне рождение
дня...». «Гор этих в мире
роднес нет...» 12
ЛАЗАРЕВ Владимир. Прикос-
новение. Осетинские трезву-
чья. Дерево у музея восточ-
ных культур. «Утро было се-
реньким и ранним...». След
старинной песни. «Запела
душа...» 4
ЛАСТОВЕНКО Борис. А вверху
проходят поезда. В походе.
Дуб в степи. «И гром, выска-
зывая мощь...». Гуси на том
берегу. Липы в шахтерском
поселке. «Каленая и крас-
ная...» . 5
ЛАТЫНИН Леонид. Обраще-
ние к- другу. Гимн жизни.
Зимняя песенка. Охота у
Красивой Мечи .... 12
ЛЕВИТАНСКИЙ Юрий. «Все сти-
хи однажды уже были...».
«Все уже круг друзей, гот
узкий" круг...». «Что делать,
мой ангел, мы стали спокой-
ней, мы стали смирен-
ней...». Попытка оправ-
данья. «Вдали полыхнула
зарница...» 4
ЛЕВИЦКИЙ Зигмунт. Солнеч-
ная лесопилка. Возвраще-
ние 1
ЛИПКИН Семен. Память. Пила.
По дороге. Свадебный по-
езд 2
ЛИСЯНСКИЙ Марк. И через
три десятилетья. Песня.
«Я все преодолел: огонь
и дым...» 12
ЛЯПИН Игорь. Друзья отца.
Северное. «На днепровской
земле зеленой...». Снежно-
горек. «А жизнь, она всегда
боренье...» 2
МАРКАРЯН Маро. «Меня не '
слышишь ты...». «Придет вес- :
на, деревья зацветут...». «Кто
знает...». «Быть может, ино-
гда...». «Ты придешь с дру-
гой планеты...» . . • . . 8
МАТУСОВСКИЙ Михаил. Мир
дому сему. В заповедной
пушкинской тиши. Уличный
фотограф. . ■*.« ...... 5
МЕЖЕЛАЙТИС Эдуардас. Медо-
сбор. На рыбалке. Неоспори-
мые доводы 3
МИШИН Алексей. Соловьева
переправа . . . . . -. . 2
МНАЦАКАНЯН Сергей. Стихи
из Армении. Предместье. Ро-
манс зимой о
МОРИЦ Юнна. Точильщик- но-
жей . Пчела. На щемящей но-
те. Эстонская песня. Камень.
Зимнее солнце' . . . . ' . 7
МОСКВИТИН Александр. «На
окраинах Москвы...»., «И
встал над чадом быта чело-
век». «Вновь в своем бытие
городском...». «Дни напро--
лет...» 10
МУСТАФИН Камиль. Гонки.
Сны . . . ... . . . 6
НИКОНЫЧЕВ Юрий. В горах.
«Голубая бездна океана...». .
«Как Демон, самолет летел...» 7
НОВИКОВ Николай. «Уж если
есть друзья...»-. «Тщеславию
всего - страшней — забве-.
ньё...». «Куда идет вода?..».
«Тут степь, и ржавая тра-
ва...». Музыкальный ящик . 9
ОСТРОВОЙ Сергей. Главное.
«Тянет роздымЫо с по-
лей...». Судьба. Сны. Искус-
ство . . ...... 9
ОШАНИН Лев. «Назым Хик-
мет>>. «Взгляну в глаза твои
русалочьи...» ' •.-... 10
ПАН-ЧЕНКО Пимен. Казуличи . 5
ПАШКОВ Юрий. «В ногах шу-
мит сыпучая роса...». «Си-
■ ний бор стоит вдали...».
«Путь сенокосный —путь се-
зонный...». «Воздух трезвый
и пресный...» 7
ПИДСУХА Александр. Из фрон-
тового дневника: «Мы осе-
нью вышли на берег Днеп-г
ра...». «Сколько б ни жил,
до конца моих лет...». «На '
небе солнце и весна...» . . 5
ПОЖЕНЯН Григорий. Беседы с .
сыном. «Топчи, топчи свой
след. Авдей...». «Что вы ска-
зали?..». Коугп 11-
ПОЗДНЯЕВ Михаил. Ода кухон-
ной полке. Царскосельское
рисование 8
ПЬЯНОВ Алексей. Давай пого-
ворим о кораблях. «Еще не
тронут лед на речках...».
«Уже нигде и никогда...». «Я
знаю: легкая удача...» . . 8
РАШИД Микаэле. Я сегодня
увидел Ленина. Осень. Ере-
ван 4
РЕЙН Евгений. «Кропоткин».
Черная музыка. Погода . 2
РЕЦЕПТЕР Владимир. «Пусть
весело тикают наши часы...».
«Веселым дьяволом вломить-
ся в гости к вам...». «Присядь
на колени ко мне...». «Оставь
меня на крайний случай...».
«Ты заметил, как чайка
сварлива..'.». «Актриса пела
песни Беранже...» . . . . 11
РЖАВСКИЙ Иосиф. «Забыть
друзей...», «Мне вновь идти
в атаку на рассвете...». «Вда-
ли дымился грозный небо-
склон...». «Старые солдат-
ские могилы...» 5
РОЖДЕСТВЕНСКИЙ Роберт. Ты-
ловой госпиталь. «А сколь-
ко ж ей? А сколько ей? А
сколько?..»'. Самое начало . 6
РЯШЕКиЕВ Юпий. Ночь на бе-
регу моря. Возвращение в
109

Литву. Случайная встреча со
старым другом 29 февраля
на Касьяновы именины
СЕДЕЛЬНИКОВ Глеб. «Осенью
все журавли улетели на
юг...». «Музыкант! Сыграй
мне на звонке...». «Мне ябло-
ня приснилась поутру...»
СИДОРОВ Владимир. «Я люблю
городскую природу...». «Зе-
леные горны акаций...».
«Обыкновенно, как река...»
СИКОРСКИИ Вадим. Потом-
кам. Накануне боя. «В ког-
тях у чайки, перед смер-
тью...». «Как ни сильно мое
воображение...» . ...
СИНЕЛЬНИКОВ Михаил. Навод-
нение. Рождение музыки
СЛАВОРОСОВА Евгения. «Ах,
осень, поздняя любовь...».
Весна. «Теперь слова резон-
ные...». «Не тверди, что я
жестока...»
СЛУЦКИЙ Борис. Отцы и сыно-
вья. Текст и музыка. Самый
старый долг. Александр Сер-
геевич. Перрон. Голосок на
пляже
СМИРНОВ Лев. Июньская ночь.
На мосту. «Как видно, я ро-
дился не в рубашке...».
«Всадник, куда ты летишь
сквозь мрак...». Любовь. «Ког-
да ты внезапно замрешь...».
Память
СНЕГОВА Ирина. Полустанки.
Кормушка. Верея ....
СОРОКИН Валентин. «Сквозь
стылый шум деревьев и по-
лей...». Туркменская речь.
«Зеленая недвижна глуби-
на...». «В предчувствии бе-
ды иль непогоды.,.». «Снова
дали кружатся и меркнут...».
Парус
СТОЛЯРОВ Валентин. «Писать
о жизни, в сущности, лег-
ко...». Декабрь в Друскн-
4 ниикае
СУЛЕИМАНОВ Булат. Притяже-
нье Сибири. Осень. «Если
джигит старика оскорбит... >.
«Зерном заманили лесного
певца...»
СУХАРЕВ Дмитрий. Четыре
стихотворения о военном
детстве
ТАРАСОВА Марина. «Анна Ле-
онтьевна, старый прови-
зор...» «В опушке снежных
кружев...»
ТВАРДОВСКИЙ Александр.
Юношеские стихи ....
ФАИК Мамед. «Меткой пулей
сразил...». «Всему свои срок
и череда...■>. Тар моего друга.
ФЕДОРИН Игорь. «Войди в
стихи, кузбасский голо-
лед....»
ХЕЛЕМСКИЙ Яков. Воспомина-
ние об Ушакове. «Тополя
над испанской равниной...»
ХРОМОВ Александр. «В роще
моей...». «Едет Санечка...».
«Небольшая та деревня...»
ЦЫБИН Владимир. «Не все
равно ль, в начале иль
и конце...». «Заботе беспо-
койной я сердце отворю...».
«С земли устремляясь к
вселенским орбитам...».
Вздох. «Всему я живому на
свете подобен...»
ЧАРКВИАНИ Джансуг. Кувшин.
Соседский ребенок. Воспо-
минание об Авлабаре
ЧЕРНОВ Андрей. 1941. Два-
дцать лет спустя. «Как нам
узнать...»
ЧОКАНУ Анатол. Земля Мол
довы. Минута молчания .
ШЕФНЕР Вадим. Забывают.
Первая потеря. Черта отсче-
та. Трещинка. В старой го-
стинице
ШКЛЯРЕВСКИЙ Игорь. «Про-
снулся я во тьме ночной...».
«Ты помнишь, лодку к водо-
паду...». «Над алтайскою сте-
пью туман моросил...». Лю-
бимой. «Люблю, когда поет
Булат...». «Как будто вытя-
нул сквозняк...». «Дождь хо-
лодный. Пустая долина...» . 3
ЩИПАХИНА Людмила. Самоле-
ту 11
ЯКОВЛЕВ Владимир. На Волге.
Родное. «Дорога вновь пы-
лится...» 1
ОЧЕРКИ, СТАТЬИ
АКСЕНОВ Михаил. Ночная ра-
бота 3
АЛЕКСАНДРОВ Д. Иду по
Красной Пресне. (К 70-ле-
тию революции 1905 года) . 12
АЛЕКСЕЕВ Ф. Тюменская про-
ба 8
ГАИСАНЮК 3. Два автографа 3
ГЕРШБЕРГ Семен. И наступило
утро 8'
ГОРЕЦКИЙ Леонид. Письма с
фронта 4
ГОРКИН Александр. Друг и на-
ставник молодежи. (К 100-
летию М. И. Калинина) . . 11
ГРАДОВ Петр. В огненном коль-
це . 7
ГРАФОВ Эдуард. Странные лю-
ди 4
ГРИГОРЬЕВ Марк. Все четыре
колеса 6
Есть дорога! 11
ДАНИЛОВ Александр. Испыта-
ние 11
Дорога. Сибирская подшеф-
ная — глазами иностранцев 8
ЕРМАКОВ Владимир. У каждо-
го своя дорога 7
ЖАРОВ Михаил. В те грозные
годы о
ИКОННИКОВ Юлий. Поездка в
прошлое '8
ИСАРОВА Лариса. Новенькая 3
Сложный случай . . . 10
КОШЕЛЕВА Инна. Выбор . . 8
КРИЧЕВСКИЙ А. Выстояли! . 2
МАКСИМОВА Элла. Ревнуя
к Копернику 12
Нам 20 лет 6
Обыкновенные ребята ... 1
ОСТЕР Г. Посадка до вылета 2
ПЕЧЕНЕВ Игорь. Цена озера 7
ПОВОЛЯЕВ Валерий. Проходчи-
ки 4
ПОЛЕВОЙ Борис. Секрет побе-
ды 5
ПРОБОРОВ М. 50 и 18 . . . 2
РАКША Ирина. Обручение с
дорогой 5
РЕДЬКИН М. < Спасибо, сынки!» 5
СЕВАСТЬЯНОВ Виталий. Из
дневника космического дол-
гожителя 12
СТРЕЛЯНЫЙ Анатолий. Новая
семья 9
ТАРАСОВА И. М. В этом ярост-
ном, яростном мире ... 3
ТОПУРИДЗЕ Никита. Несколь-
ко строк 9
ТРОФИМОВ Анатолий. Я — то-
карь 1
ХЕЙЕРДАЛ Тур. Фатухпва . 6
ЧЕРКАШИН Николай. Над океа-
ном 8
ШМАТКОВА Людмила. Хорошо,
когда покупатель доволен! 1
«Это — наша жизнь» ... 4
НАУКА И ТЕХНИКА
БЛОК Георгий. Океан под но-
гами 3
ВИНОКУРОВ Валерий. Биогра-
фия одном звезды .... 1
ВОЛЬКЕНШТЕЙН М. Физика,
биология и Физтех .... 5
ДОРОФЕЕВА Вера, ДОРОФЕ-
ЕВ Виль. На переломе 10
ЖАРОВ Виктор, ШИКАН Вик-
тор. Кибернетика поля 7
МЕДВЕДЕВ Юл. Между живым
и неживым 2
ПАРНОВ Еремей. Грезы об Ат-
лантиде 6
СОЛОВЕЙЧИК С. Логика Ша-
талова 9
ТОРЖЕВСКАЯ Галина. Позна-
ваемый и воспитуемый Но-
то зар1епй Ц
ЧАПКОВСКИЙ Александр. Пср-
вомайск: идеи, конфликты,
уроки 4
ЛИТЕРАТУРА.
ИСКУССТВО.
АТАЯН Рафаэл. Камень и вода 3
БОКОВ Виктор. Чудо поэзии 12
БОНДАРЕНКО В., БОНДАРЕН-
КО Е. «Имени Оскара» . . 1
БОЧАРОВ А. Слово о неудов-
летворенности 2
Глубины образа (К 70-летию
М. А. Шолохова) ... 5
ВАСИЛЬЕВ Борис. Картины не
молчат 5
ВЕЧКИН О. Память времени . 12
ВОРОНОВ Вл. Гражданин Фло-
ренции 3
ВОСТОКОВ Е. В строю ... 4
ГАЛЛАЙ М. Право и долг . . 3
ГЕНРИ Эрнст. Причина преда-
тельства 8
ЕФРЕМОВА Т. Подросткам — о
войне ......... 3
ЗАБЕЛИН Игорь. Книги о пу-
тешествиях и путешествен-
никах 11
Б. ИОН АС. «Это надо — жи-
вым» 12
КАВЕРИН Вениамин. Молодой
Зощенко. (К 80-летию со
дня рождения) 8
КАПРАЛОВ Георгий. ...И пой-
дут солдаты 4
КАРАСЛАВОВ Георгий. Шоло-
хов в Болгарии (К 70-летию
М. А. Шолохова) .... 5
КИСУНЬКО В. Причастность . 3
ТВ и молодой герой ... 12
КИШКИН Лев. Фотографии
бродзянского архива ... 2
КРУГ ЧТЕНИЯ. Маленькие ре-
цензии и аннотации 2, 4. 7.
9—11
КУНЯЕВ Станислав. Перечиты-
вая Есенина. (К 80-летию со
дня рождения) 10
КУПЦОВ Иван. Рядом с худож-
ником 8
ЛИПСКИС Стасис. Молодая про-
за — молодой герой ... в
МАГОМЕДОВ Муртуз. С миром
устанавливая связь ... 6
МАЛИНОВСКАЯ Маргарита.
Позывные БАМа .... 10
МЕЖЕЛАЙТИС Эдуардас. Пись-
ма из Друскининкай . 9. 10
МОВЧАН Павло. Буйство кра-
сок Юрия Ильенко .... 7
НЕМИРОВСКАЯ Ольга. Моло-
дые художники Ала-Тоо . . 7
ОБРОСОВ Игорь. Чувство Ро-
дины 2
ОГНЕВ Владимир. Военные
дневники Константина Си-
монова Л
Так начинал Твардовский . 7
Из черногорских заметок 11
ОРЕНОВ В. Ваш кредит, теат-
ральный рецензент! ... 1
ПАВЛЮЧЕНКО Э., ЭЙДЕЛЬ-
МАН Н. Юность декабристов 12
ПЕТРОВ Аркадий. Метаморфо-
зы Александра Градского 2
ПИЯШЕВ Николай. А. В. Луна-
чарский: «Бороться. тво-
рить... всю жизнь». (К 100-
летию со дня рождения) . 11
ПЬЯНОВ Алексей. Удивитель-
но молодой мир 10
РУДЕНКО А. Учитель ... 8
Р\-сская поэзия сегодня. Анке-
та «Юности». В. Перцов.
И. Гринберг, А. Михайлов.
В. Гусев, Ст. Рассадин.
А. Урбан. В. Огнев 9
РЫТХЭУ Юрий. Лицо совре-
менной Чукотки 4
110

СААКЯН Нелли. Уходящий к
• солнцу. (К 100-летию
А. Исаакяна)
САВИЦКАС Аугустинас. Мать,
солдат, земля
СМЕЛКОВ Юлий. Душа и дело
СОЛОВЬЕВА Инна. Варианты
судьбы
ТУРБИН Владимир. Подвижни-
ки Мельпомены
ТУРКОВ А. Стрелка компаса .
Вернисажи
ЦИШЕВСКИИ Юрий. Пять кар-
тин . : . . . . . . .
Школа мастерства . . .
ЗАМЕТКИ
И КОРРЕСПОНДЕНЦИИ*
БЕРЕНДЕЕВ В. Бабушки за дп-
БРАТНИН И. Опасная газета !
Туш в честь директрисы . .
КАРАСОВ А. История девушки,
купленной на восточном ба-
КАРАХАН Л. Последний из
Лермонтовых .
НИКУЛИНА Галина. «Нас не
забудет Русь...»
ОЛЬШАНСКИЙ Л. «Серп и Мо-
лот» и «Золотая ветвь»
ПОКРОВСКИЙ Владимир. Мгно-
венье', которое длится полто-
раста лет .... . 1
РЕЙН Евгений. «Книга долж-
на быть там. где она нуж-
нее...»
СЛАВКИН В. Смех с майоне-
зом
ФЕДОРОВ Георгий. «С улыбкою
недвижной...»
ЯНОВСКАЯ Л. «Куда я. туда
и он со своим тромбоном»
ПОЧТА «ЮНОСТИ»
Письмо января. Александр
МИРОШКИН. Что же делать?
Иван ВАСИЛЬЕВ. Третий...
не лишний
Письмо февраля. Татьяна
ЯКИМКИНА. Что такое лю-
бовь?
Письмо марта, и. м. покров-
СКАЯ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ. По
МОГИ1
Письмо
ГИ I
гШре-|Я.
Павел НОВАК.
1Л
продолжен
Письмо мая. Диана ЯБЛОКОВА.
Разве можно это забыть!
Письмо июня. Надежда КО-
ЖАН. Откуда они берутся!
Алла ГЕРБЕР. Проповедь па
банальную тему
Письмо июля. Ф. ФИЛИПЕНКО.
«Катя Филипенко — моя
дочь...»
Письмо августа. Откуда такое
высокомерие?
Письмо сентября. Александр
КОНОНОВ. ...Земля тянет к
себе. Иван ВАСИЛЬЕВ. По-
требности II ВОЗМОЖНОСТИ
Письмо октября. Добрин Доб-
рев едет в Сибирь
Письмо ноября. Лариса СТРЕЛЬ-
ЦОВА. Разве я неправа? . .
ЛЬВОВ Сергей. Стыдно быть
трофанушк
О чем
на
пишут
СПОРТ
ЗЕРЧАНИНОВ Юрий. Как- игра
ют в теннис в Уимблдоне
ЗЕРЧАНИНОВ Юрий. РОШАЛЬ
Александр. Карпов идет на
Фишера 1,
КУЗНЕЦОВ Борис. Последний
МАРИН Михаил. «Поймать на-
глость хода! >
МАСЛАЧЕНКО Владимир. Я
остаюсь в воротах
ПИНЧУК А. Шашки древнее,
шашки сложнее . . . . .
САМОЙЛОВ Алексей. Взрослая
жизнь Саши Дитятина . 11
ТОКАРЕВ Станислав. Магия
личности 3
«Обойдусь без детективов».
Беседа с заслуженным тре-
нером СССР Т. Тарасовой . 7
УРНОВ Дмитрий. Рукопись в
седельном ящике или исто-
рия одной опечатки ... 4
ФИЛАТОВ Лев. Прошлое как
вызов в
ХАВИН Б. Рекорды 1980 года 4
ЦЕНИН Юрий. Горнолыжные
страдания . ... . . 12
Четыре года спустя . . . , 8
ШЕНКМАН Стив. Передвиже-
ние на ногах 5
ЮСИН Анатолий. Мы еще поле-
таем на лыжах 3
ЗЕЛЕНЫЙ ПОРТФЕЛЬ
БАРДИН Г. Крошечные ска-
БЕРМЯК Б., ЮРЙКОВ А. Сча-
стливый финал 3
ВЛАДИМОВ Мих. Пародия . . 9
Галка ГАЛКИНА. Каков во-
прос — таков ответ .... 6
Вкусная ошибка 7
Ахиллесовы пятки 12
ДЖАЛАГОНИЯ Валерий. Все
впереди 7
У вас есть знакомый ком-
пьютер? 11
ДРОБИЗ Герман. Столб и Баш-
ня 10
ДЫМОВ М. Актер 2
ЗАВАДСКИЙ Виктор. Пародия 4
ЗИСКИНД Як. О пользе заня-
тий боксом 5
ИВАНОВ Александр. Обжалова-
нию подлежит ...... В
Пародия 12
Из писем школьников в Дом
детской книги 11
КОКЛЮШКИН В. Из камня и
КОМИССАРЕНКО Семен.' Пер-
вое свидание 8
КОРСУНСКИЙ Лев. Рассказики 5
КУРЛЯНДСКИЙ Александр. Ле-
вая нога 8
КУНАЕВ Андрей. Однокашники 1
Случай с инженером Сергее-
вым 9
Мини-юм 2. 4, 5, 8
МИШИН М. История об исто-
ПОРТЕР А. Ранний брак . 12
ПРЕОБРАЖЕНСКАЯ И. Недоро-
гие джинсы 1
РИХТЕР Юрий. Скрытый де-
фект 2
СИВИЦКИЙ А., ТИМЯНСКИЙ Ю.
Из правил хорошего тона
для школьников .... 2
СЛАВКИН Виктор. Многосерий-
ная жизнь П
СТАНИЛОВСКИЙ Н. Пиявочка 2
СТРОНГИН Варлен. Личная
жизнь 10
ТРЕСКОВ Василий. Дитя гоо II
ФИЛИППЕНКО Наталья. Мой
велосипед 1
ЧУТКО Анна. Класс как класс 3
ШТЕРН Б. Психоз 1
ЯКОВЛЕВ А. Крайняя отзывчи-
вость . . . .' 4
В иллюстрировании
журнала принимали
участие:
О. АНДРЕЕВ. Ю. БАТАНИН. А. БА-
РАХТЯНСКИЙ, Ю, БОЛТИНСКИИ,
К. БОРИСОВ, И. БРОННИКОВ,
Г. ВАНШЕНКИНА, Ю. ВЕЧЕРСКИЙ,
Н. ВОРОБЬЕВ. О. ВУКОЛОВ, Т. ГНИ-
СЮК, Б. ЖУТОВСКИЙ, А. ЗАЙЦЕВ,
Г. КАЛИНОВСКИЙ, В. КОВАЛЬ.
О. КОКИН. А. КОКОРИН. Ф. КОН-
СТАНТИНОВ, о. коняхин,
Л. КРУПЕНИНА, Ю. ЛЕОНОВ
Е. ЛЕХТ, М. ЛИСОГОРСКИЙ,
А. МАКАРОВ, И. МАКАРОВ,
Е. МЕДВЕДЕВ, Б. НЕМЕНСКИЙ,
И. ОБРОСОВ, И. ОФФЕНГЕНДЕН,
В. ПЕСКОВ, В. ПЕТРОВ, М. ПИН-
КИСЕВИЧ, П. ПИНКИСЕВИЧ,
А.
ПОВАРИХИН,
РУХКЯН,
СУСЛОВ, I
ТИШИНА,
ТОКАРЕВ,
УРМАНЧЕ,
ПОНДОПУЛО.
СИТНИКОВ.
ТЕРЕЩЕНКО,
ТКАЧЕНКО,
ТРУБКОВИЧ,
ФЕДОРОВ,
И. ХОХЛОВ, Ю. ЦИШЕВСКИИ,
Г. ЧЕРЕМУШКИН, А. ЧЕРНОВ,
М. ЧЮРЛЕНИС, А. ШТОРХ,
В. ШУЛЬЖЕНКО.
Авторы произведений,
репродуцированных
на обложках
Ш. БЕДОЕВ, А. и Н. БОДУНОВЫ,
И. БОЛЬШАКОВА, К. БОРИСОВ,
Ю. ВАНЧЮГИН, Р. ВАРДЗИГУ-
ЛЯНЦ, Э. ДРОБИЦКИЙ, Д. ЖИ-
ЛИНСКИЙ, И. КАЛЕНСКАЯ, М. КА-
НАЯН, Р. КОЛАРЖ, Б. КОТЛЯР,
КУКРЫНИКСЫ, Б. ЛИБЕРСКИ,
И. ЛУБЕННИКОВ, М. ЛУКЬЯНОВ,
М. МАГОМЕДОВ, И. НЕЧАЕВ,
В. ОРЛОВ, В. ПАВЛОЦКИИ,
В. ПЕТРОВ, А. ПОПОВ, В. РЫБА-
КОВ, А. САВИЦКАС, Т. САЛАХОВ,
Г. СОКОЛОВ, И. ТОИДЗЕ, Ю. ТУ-
ПИЦЫН, Н. ФЕДОТКИН, Ю. ЦИР-
КУНОВ, В. ЧУМАКОВ, Е. ШУКАЕВ,
Р. ЭЙХОРН, Т. ЯБЛОНСКАЯ,
В. ЯКУШИН.
На вкладках
№ 1. Р. БАБУРАХИМОВ, Н. БАШ-
КИН, М. ВОЗДИНГОВ, И. НЕ-
СТАЛЬ, Г. ПОЛОВИНКИН.
Е. СИВЦЕВИЧ.
№ 2. В. ПОПКОВ.
Л. 3. МИКЕЛАНДЖЕЛО БУОНАР-
РОТИ.
Л< I. М. ГРЕКОВ, П. КРИВОНОГОВ.
№ 5. Б. ИОГАНСОН, П. КРИВОНО-
ГОВ, Ю. НЕПРИНЦЕВ.
ЛЬ 6. В. ВЛАДЫКИН, В. ГРЫЗЛОВ,
П. МАЛИНОВСКИЙ, В. РОЖ-
НЕВ, М. ТАЛАШЕНКО.
№ 7. А. АСРАНКУЛОВ, С. БАКА-
ШЕВ, Д. ДЖУМАБАЕВ, Н. ЕВ-
ДОКИМОВ, А. ОСМОНОВ.
№ 8. Е. БЕЛАШОВА, С. ГЕРАСИ-
МОВ, А. КАНЕВСКИЙ,
И. ЧАЙКОВ.
д;. 9. М. ЧЮРЛЕНИС.
Л» 10 К. БАБА, П. БАЛДАНДОРЖ,
К. ВАШАШ, С. ВЕНЕВ, В. ВО-
МАКА, НГУЕН ТХУ, Э. РОКА.
ЛЬ 11. А. АХАЛЬЦЕВ, И. ОВАСА-
ПОВ, О. САВОСТЮК,
В. СМИРНОВ. Б. УСПЕН-
СКИЙ, М. ЧЕРЕМНЫХ.
№ 12. С. ИВАНОВ, Б. КУСТОДИЕВ,
Г. САВИЦКИЙ, В. СЕРОВ,
И. ШАДР.

В НОМЕРЕ
ПУБЛИЦИСТИКА
ЗАМЕТКИ
И КОРРЕСПОНДЕНЦИИ
ЗЕЛЕНЫЙ ПОРТФЕЛЬ
Игорь ШКЛЯРЕВСКИЙ. Тень птицы. Повесть 17
Юрий ЯКОВЛЕВ. Канареечка жалобно поет.
Рассказ 41
Николай ЛЕОНОВ. Явка с повинной. Повесть. ,_
Окончание ау Г„5П1], 1Й -«,_,„_«„
I лавныи редактор
Кайсын КУЛИЕВ. «В гнездо я вернулся, в оте- Б' Н> ПОЛЕВОЙ
ческий дом...». «Увидев только снега белиз-
ну...». «От смерти стихи не спасут меня,
нет...». Стихи, в которых нет ничего нового. Редакционная коллегия:
«Как путник бредущий, я звезды любил...».
«Рассвет возвещал мне рождение дня...». «Гор а г а пс1/г-ыи
этих в мире роднее нет...» Перевел с А. I. АЛЫИ.ИН,
балкарского Я. Аким 14 В. И. АМЛИНСКИЙ,
Агния БАРТО. Одиночество. Я часто краснею. В. Н. ГОРЯЕВ,
кв^м3". СПаСИб°\ ДУМаЙ' ?УМЗЙ! .ПолНЫЙ 15 А. Д. ДЕМЕНТЬЕВ
(зам. главного редактора),
Владимир ЦЫБИН. «Не все равно ль, в начале
иль в конце...». «Заботе беспокойной я серд- Л. А. ЖЕЛЕЗНОВ
це отворю...». «С Земли устремляясь к вселен- (отв. секретарь),
ским орбитам...». Вздох. «Всему я живому на
свете подобен...» 40 К. Ш. КУЛИЕВ,
Марк ЛИСЯНСКИЙ. И через три десятилетья. Г. А. МЕДЫНСКИЙ,
Песня. «Я все преодолел: огонь и дым...» . В Ф ОГНЕВ
Петр ВЕГИН. Подражание Гераклиту. «Что это С. Н. ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ,
за наваждение — так дальше не может длить-
ся...». Метаморфозы Баха. Конец декабря. 30-е М. П. ПРИЛЕЖАЕВА,
февраля. Возраст. «Мне подмосковные скво-
решни...» 4/
Леонид ЛАТЫНИН. Обращение к другу. Гимн
жизни. Зимняя песенка. Охота у Красивой ^^——„„™
Мечи 82 ^"™1™""■"^^^^™""в^^™
Виктор ГОФМАН. Ялта. Гектор ЮЗ И. о. художественного
редактора
О. С. К о к и н.
Василий КИСУНЬКО. ТВ и молодой герой
(Дневник критика) »«
Технический редактор
О. ВЕЧКИН. Память времени (Читатель Л. К. 3 я б к и н а.
пишет) 73
Б. ИОНАС. «Это надо — живым!..» 74
Виктор БОКОВ. Чудо поэзии (Поговорим о „иг^к ^В ?ЙптЙ
прочитанном) 77 рисунок а. Орлова.
78 —-—__—_
Виталий СЕВАСТЬЯНОВ. Из дневника косми- Адрес редакции:
ческого долгожителя * 101524. ГСП. Москва, К-6.
Улица Горького. № 32/1.
Д. АЛЕКСАНДРОВ. Иду по Красной Пресне (К Телефон редакции: 251-32-83.
7 0-л е т и ю революции 1905 года) 79
Рукописи
Э. ПАВЛЮЧЕНКО, Н. ЭЙДЕЛЬМАН. Юность де- не возвращаются.
кабристов 83
Элла МАКСИМОВА. Ревнуя к Копернику . . 87 ~~"™""~■———««н™.
О чем нам пишут (Почта «Юности») . . 94 Сдано в набор 26/1Х 1975 г.
А 13096.
Юрий ЦЕНИН. Горнолыжные страдания ... 96 5°^" 5"х108?~1975 Г"
Объем 12,18 усл. печ. л.
17,62 учетно-и.чд. л.
А. КАРАСОВ. История девушки, нупленной на Тираж 2 600 000 экз.
восточном базаре Ю0 Изд. № 2745. Заказ № 1194.
И. БРАЙНИН. Опасная газета Ю4 етг_11_и___В1__1_яв
А. ПОРТЕР. Ранний брак 105
Александр ИВАНОВ. Пародии 106
Галка ГАЛКИНА. Ахиллесовы пятки 107
Содержание журнала «Юность» за 1975 год . 108
Ордена Ленина
и ордена Октябрьской
Революции
типография газеты «Правда»
имени В. И. Ленина.
125865. Москва. А-47. ГСП,
ул. «Правды», 24.