Над горами, над орлами...

Из серии линогравюр М. МАГОМЕДОВА «Чиркейская ГЭС».
ЛИТЕРАТУРНО-
ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ
И ОБЩЕСТВЕННО-
ПОЛИТИЧЕСКИЙ
ЕЖЕМЕСЯЧНИК
СОЮЗА
ПИСАТЕЛЕЙ
СССР

ЮНОСТЬ

R41J

июнь

1975

Журнал
основан
в
1955
году

ИЗДАТЕЛЬСТВО
«П Р А В Д А»
МОСКВА
нам 20 лет

®онечно, это не пятьдесят и даже не двадцать пять, но тоже дата. Для жур-
нала, для его читателей. Чтобы представить реально протяженность двух деся-
тилетий, можно напомнить о тех, кто начинал тогда, в середине пятидесятых го-
дов. Немало из них стали именитыми мастерами. В то же время сейчас среди наших
авторов есть прозаики и поэты, которых в день выхода первого номера «Юности» еще
не было на свете. Вот в таких житейских сравнениях можно почувствовать, как много
два десятилетия значат для человека, а тем более для журнала.

Редакция получает сейчас в ворохе почтовой корреспонденции письма читателей,
хранящих в домашних библиотеках подшивки журнала за все годы издания, начиная
с первого номера. Они пишут, что для них воспоминания об их юности связаны с «Юно-
стью». Им сейчас около сорока, они давно встали в ряды строителей новой жизни и
приняли на свои плечи бремя ответственности за судьбы общего дела. Авторы этих
писем остались постоянными читателями журнала.

Но если бы круг читателей был неизменным, тираж журнала оставался бы преж-
ним, а он упрямо увеличивался: за двадцать лет более чем в двадцать пять раз. И мы
каждый год чувствуем на себе пристальное внимание этих новых читателей, молодых,
жадных до работы, неутомимых в поисках истины, любознательных и смешливых.

Разумеется, «Юность» и рассчитана на такой движущийся, постоянно меняющийся
читательский поток: ведь каждой весной подрастают тысячи мальчиков и девочек — со
своими вопросами к жизни, литературе, со своими письмами в редакцию.

В этих письмах — доверие к жизни, нравственная чистота, желание «во всем
дойти до сути». Читая их, каждый раз чувствуешь, как глубоко в души и сердца моло-
дых запали ленинские идеи, идем партии и комсомола, видишь, как многонациональ-
ное братство советских литератур органично вошло в духовное сознание наших людей.
Все это и определило принципы работы «Юности», начиная с первых ее номеров.

И потому среди постоянных авторов журнала имена прекрасных писателей из всех
союзных республик, из больших и малых республик Федерации России. Их трудами
и вдохновением «Юность» стала журналом многонациональной нашей литературы.

Непременное соседство на страницах журнала маститых мастеров и безусых поэ-
тов и прозаиков, пожалуй, стало привычным. (Впрочем, безусые чаще встречаются сей-
час среди старших, нежели младших. Ох, эти моды!) Именно такое сотрудничество
писателей и художников всех возрастов помогало сохранить великолепные традиции
нашей литературы для юношества, в какой-то мере успешно противостоять всяким, ло
слову М. Горького, «мутноглазым» в литературе, критике и педагогике, отзываться
на меняющиеся запросы и требования молодого нашего современника, сохранить
в решающих моментах свежесть и нелицеприятность взгляда на волнующие проблемы.
И мы рады отметить, что в связи с двадцатилетием журнала Секретариат правления
Союза писателей СССР наградил «Юность» Почетной грамотой.

Сегодня юные граждане Союза Советов доказали, что они достойно приняли в
свои руки от отцов и дедов эстафету труда и борьбы: в космических полетах и в
героических буднях строительства дороги Тюмень — Сургут — Нижневартовск и Бай-
кало-Амурской магистрали, в овладении вершинами научного знания и сыновнем ува-
жении к подвигам старших в 1941—1945 годах.

А жизнь продолжается. И каждый год она задает прежний и вечно новый во-
прос: какой он, наш молодой современник? Что его мучает и волнует?

Ведь это о нем мечтали с затаенным трепетом доблестные «рыцари света», воз-
водившие на Красной Пресне баррикады 1905 года, совершившие через двенадцать
лет Октябрьскую революцию. В «Дневных звездах» Ольга Берггольц рассказала
о встрече с Глебом Кржижановским, о том, как он накануне VIII съезда Советов
поздно ночью, при шестнадцатисвечовой лампочке заканчивал свое предисловие
к «Плану электрификации», заканчивал словами, обращенными к человеку будущего.
«И, знаете,— говорил Кржижановский,— представляя себе этого изумительного, сча-
стливого человека будущего, мысленно беседуя с ним, я плакал... Да, вот стоял
посреди этой самой комнаты один и, вот так стиснув руки, плакал от любви к этому
будущему человеку, от восторга перед ним, от невероятного желания хотя бы одним
глазком взглянуть на него, на то будущее, которое мы закладываем,— далекое бу-
дущее...

То будущее, о котором мечтали в 20-е годы, стало летящим днем, нашей совре-
менностью. Давайте же, дорогой читатель, делами и поступками докажем, что мы до-
стойны наших дней. Двадцать лет «Юности» позади, пусть они оставят по себе добрые
воспоминания. А будущее — всегда впереди.

И.|д;|тслытио «.Правда». «Юность». 1073 г.
Роберт

Рождественский

стихи

Тыловой госпиталь

За окошком
дышит холод.

Ветер
воет на пуну...
Помещенье
нашей шнопы
занял госпиталь
в войну.

Здесь легко обосновались
предвоенные слова.

И палаты назывались:
«Третья «Б»,
«Восьмая «А».

И хотя для неученых
медицина —
темный лес,
в школе выяснялось четко,
кто «жилец»,
кто «нежилец»...

Многодетные гвардейцы —
вечные ученики —
здесь учились,
будто в детстве,
делать
первые шаги.

И метался по палате
стон полуночный:
«Сестра!..»

И не только службы ради
бодрствовали доктора
с покрасневшими глазами.
Здесь —

безжалостен и строг —
шел
невиданный экзамен,
нескончаемый урок,
где на всех
одна задача:
даже если тяжело,
выжить
так или иначе.

Выжить

Гитлеру назло!
Шло учение рисково,
но одно известно мне:

кончившие
эту школу
больше знали
о войне...

К остановке шли трамвайной,
уходили,
излечась.

Краше грамоты похвальной
было
направленье в часть.

А еще —
слова привета
И колеса —
сердцу в такт...

Знаю я,
что школу эту
покидали и не так...
Инвалидная команда
трубы медные брала.
Долго,
страшно
и громадно
эта музыка ползла.
Ежедневная дорога.
Будто
личная вина...

А война была далеко.
Далеко
была война.

о

«А сколько ж ей!

А сколько ем!
А сколько!..»
Но женщина махнет рукою
и
промолвит нараспев —
светло и горько:
«Чего считвть напрасно...

Все мои!..»
А после выпьет
за друзей пришедших.

И будет излучать нездешний свет...
Есть только дни рождения
у женщин.

Годов рождения
у женщин
нет.

Самое начало

То, где мы жили,
называлось Югом...

И каждый раз,
как только мы вставали,
казался мир вокруг
настолько юным,
что в нем —
наверняка!—

существовали
пока еще не названные вещи.

Беспомощный,
под безымянным небом
рождался мир.

Он вовсе не был вечным.

Усталым не был.

И всесильным не был.
Он появлялся.
Он пьянил, как брага.

Он был
доверчивым и откровенным...

О, это удивительное право:
назвать землею — землю,
ветер — ветром!

Увидев
ослепительное нечто,
на миг сомкнуть
торжественные веки
и радостно провозгласить:
«Ты
небо!

Да будет так
отныне и вовеки!..»
Да будет мир
ежесекундно юным.

Да будет он таким
сейчас и позже...
То, где мы жили,
называлось Югом.

И было нам по двадцать лет.
Не больше...

И нисходила ночь,
от звезд рябая.

И мы,
заполненные гулкой ширью,
намаявшись,
почти что засыпая,
любовь бесстрашно называли
жизнью.

Дмитрий

Сухарев

ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

О ВОЕННОМ ДЕТСТВЕ

1.	Тиф

Как в тылу глубоком, в тыловой глуши,
У пустынь под боком, в городе Карши
Умирала мама от тифозной вши.

Бредила-горела, и в бреду таком
Распевала-лела тонким голоском,
Истлевала-тлела, плакала тайком.

А в тылу глубоком, а в тылу
В сыпняке лежали на полу,
А в тылу в ту пору голодали.

Ни родных, ни близких — ни души.
Но в Каршах, но в городе Карши
Моей маме умереть не дали.

Кто они и где теперь они.
Люди, обеспечившие тихо.
Что живет положенные дни
Мама, умиравшая от тифа!

Железнодорожные огни.
Железнодорожная больница...
Надо бы хоть нынче поклониться.

Как ушли ступени из-под ватных ног.
Заплясали тени, зазвенел звонок.
Голова обрита: — Это я, сынок...

2.	Двор

А ташкентский перрон принимал,
принимал, принимал эшелоны.
Погорельцы и беженцы падали в пыль
от жары.
Растекались по улицам жалкие эти
нопонны.
Горемычная тьма набивалась в дома,
наводняла дворы.

И на нашем дворе получился
старушек излишек.
Получился избыток старух, избежавших
огня,
И старухи стврались укрыться под крыши
домишек.
Ибо знапи такое, что вряд ли дошпо б
до меня.

А середкой двора овладели, как водится.
Дети,
Заведя, как положено, тесный

и замкнутый круг.

При стечении лиц, при вечернем
и утреннем свете
Мы, мальчишки, глядели на новых
печальных подруг.

И фактически, и фонетически.

и хромосомно
Были разными мы. Но вращательный некий
момент
Формовал нас, как глину, и ангелы

нашего сонма,
Просыхая под солнцем, все больше

являли цемент.

Я умел по-узбекски. Я купался
в украинской мове.

И на идиш куплетик застрял,
как оскопок, во мне.

Пантюркизмы и панспавянизмы и все
горлопанства, Панове,
Не дпя нас, затвердевших до срока
на дворе, на вепикой войне.
Застарелую честь да хранит круговая
порука!

Не тяните меня, доброхоты мои, алкаши,—
Я по-прежнему там, где, кружась

и держась друг за друга.
Люди нашего круга тихонько поют

от души.

3.	Менуэт

Ах, менуэт,
менуэт,
менуэт,

К небу взлетающий, будто качели!
Ах, эта партия виолончели!

Годы минуют, а музыка — нет.

Мамка доходит в тифозном бреду.
Папка в бопоте сидит с минометом,
Я, менуэт раздраконив по нотам,
С виолончелью из школы иду.

Гордо гремят со столба имена.
Золотом полнится ратная чаша.
Встану, как вкопанный:

бабушка наша!
Бабушка наша — при чем тут она!

Чем же ты, бабушка, как Ферапонт
Обогатила наш Фонд обороны!
Что за червонцы,
дублоны и кроны

Ты отдала, чтобы выстоял фронт!

Бабушка скалкою давит шалу,
Дует в шалу,
шелуху выдувая,

Тут ее линия передовая —
Внуков кормить в горемычном тыпу.

Бабушка,
папьцы в шале не таи.
Имя твое прогремело по свету!
Нет перстенька обручального, нету —
Знаю я, бабушка, тайны твои!..

...Что за война с тыловой стороны,
С той стороны,
где не рыщет каратель!

Все же — скажу про народный характер
И про народный характер войны.

В том и характер,
что дули в шалу
Или под пулями падали в поле.
Только бы в школе порхали триоли
На приснопамятном школьном балу!

Ах, этот бал,
эта быль,
это боль,

1	Ферапонт 1’оловатыЙ — саратовский кол-
хозник, имя которого в годы Великой Оте-
чественной войны приобрело большую из-
вестность в связи с тем. что он отдал госу-
дарству все свои личные сбережения, став
одним из зачинателей движения по сбору
средств в Фонд обороны.

Эти занятья по классу оркестра.
Нежные скрипки, прозрачный маэстро,
Музыка цепкая, как канифоль.

Ах, этот Моцарт,

летящий вдали.
Эта тоска по его менуэту!

Бабушки нету и золота нету.
Нового золота не завели.

4.	Мгновенье

В телефильме «Семнадцать мгновений
весны»
Промелькнуло мгновенье далекой войны,
Припыленное давностью дня,

И я понял, что я этот день узнаю
И что именно я на экране стою,
И прожгло этой мыслью меня.

Хроникальные кадры, а фильм игровой.
Настоящие бомбы, и грохот, и вой.
Но как некогда, снова, опять

Отодвинулась кровь, и умолкла война,
И упала на нас, на меня тишина.
Будто бомба, рванувшая вспять.

Там бып я, и мой двор, и другие дворы.
Меньше года осталось до мирной поры,
А детали я мог позабыть.

Не в начале войны и не в самом конце —
Сколько нас на Садовом стояло кольце!
Миллион человек, может быть.

Сколько их мимо нас под конвоем
прошло —

Пленных немцев,—
и я позабыл их число,
Да казалось — и нет им числа.

И не щурясь, не жмурясь,
не хмуря бровей.
Мы смотрели на воинство падших кровей
Без особого вроде бы зла.

Мы стояли, никто головой не вертел,
И никто говорить ничего не хотел.
Мы смотрели — и только всего.

И у старых старух, у последней черты,
У предела безмолвья не дергались рты,
И не крикнул никто ничего.

И старательно шли они — эта орда,
И как будто спешили куда-то туда.
Где хоть вдовы забьются в тоске!

Но застыла Москва молчаливой вдовой,
И застыли дома, как усталый конвой,
И мгновенье застыло в Москве.

Долго длилось мгновенье, и мы, пацаны.

В океане людском в океан тишины
Перелили до капли свою.

Будешь фильм пересматривать — лучше
смотри:

Это мы, это Малая Дмитровка, 3,
Это я там в народе стою.
почти

ФАНТАСТИЧЕСКАЯ
ПОВЕСТЬ

Валерий
АЛЕКСЕЕВ

В 1965 г. в № 2
«Юности» была напе-
чатана его первая по-
весть «Люди Флинта».

ЧУ>КДЫ I-I
РАЗУМ

P1ICVHOK

И. УРМАНЧЕ

®аучно-исследовательская окраина крупного города.

Бугристый пустырь, через который прокладывается проспект Торже-
ствующей Мысли. («На Мысли сходите?» «Нет, я дальше». «Тогда
не стойте в дверях»).

Длинное голубовато-серое здание Института Конкретного Счета (ИКС), похо-
жее на развернутый бортом к проспекту авианосец.

Два нижних этажа Института заняты электронно-вычислительной техникой, в
основном машинами класса «Нега» и «Большой Голубой Идеал». В машинных
залах, стены которых обиты белым кожемитом, чуть слышно шипят кондицио-
неры. Среди серых шкафов основной памяти бродят операторы в сиреневых
халатах и марлевых масках. Они курят в рукав и вполголоса переругиваются.
На дверях предупредительные таблички: «Тоном ниже!», «Вали отседа!» и «Мо-
жет дернуть».

На остальных семи этажах расположились абоненты электронного парка —
отделы и группы Института. Здесь коридоры отделаны ореховыми панелями под
пластик, пол покрыт алым полиэтиленом, на нем в изобилии расставлены жел-
тые и зеленые кресла.

Нас, собственно, интересует третий этаж, где помещается Отдел пересчета,
руководимый товарищем Никодимовым. Никодимов Борис Борисович — высоко-
рослый, плотный, осанистый, белобрысый мужчина с красным лицом. Одет в чер-
но-серый с блеском элановый костюм. Женат, морально чрезвычайно устойчив.
Лицо в данной повести второстепенное.

В Отделе пересчета—двенадцать групп, каждой группе на третьем этаже отве-
дены одна-две, а то и пять-шесть комнат. Двери комнат двойные, как в лифте,
скользящие, на магнитных замках, поэтому в коридоре тихо, словно в подзе-
мелье. Снаружи на каждой двери горит криптоновое табло с фамилиями со-
трудников. Если полоска на табло погасла, значит, сотрудник вышел прогу-
ляться или покурить. Правда, эти табло в большинстве неисправны и горят по-
стоянно, не выключаясь даже по ночам, когда Институт совершенно пуст.

Просторная застекленная галерея соединяет третий этаж Института с пище-
блоком (ресторан, кафетерий, столовая, отдел полуфабрикатов), который по-
строен во дворе, чтобы запахи съестного не распространялись по этажам Ин-
ститута и не влияли на магнитную память машин.
Возле входа в галерею (по правую руку) находит-
ся комната номер триста пятнадцать, где работает
Группа пересчета трюизмов. На табло триста пят-
надцатой комнаты обозначены четыре фамилии:
Мгасапетов Г. В., Ахябьев Р. А., Путукнуктин В. В. и
Фомин В. И.

Мгасапетов Гамлет Варапетович, старший научный
сотрудник, руководитель Группы пересчета трюиз-
мов Отдела пересчета Института Конкретного Сче-
та (ИКС),— коренастый, смуглый, тонкогубый мужчи-
на с короткой стрижкой и с маленькими глазами.
Одет в тесноватую замшевую курточку и черную
«водолазку». (Примечание. Брюки и прочие ча-
сти одежды, которые нужны для объемного виде-
ния, просьба домысливать самостоятельно.) Женат
повторно, но морально довольно устойчив. Делика-
тен, отзывчив, добр. Лицо в данной повести второ-
степенное.

Ахябьев Роберт Аркадьевич, младший научный
сотрудник Группы пересчета трюизмов Отдела пе-
ресчета,— бледнолицый, сероглазый, практически
лысый (легкий пушок на макушке), высокий мужчи-
на с узкими плечами и большим животом. Одет в
ярко-голубой свитер крупной вязки и мятые серые
брюки. Морально устойчив и необычайно талантлив.
Отличается развитым чувством юмора. Лицо в дан-
ной повести второстепенное.

Путукнуктин Владислав Всеволодович, младший
научный сотрудник Группы пересчета трюизмов,—•
худощавый, миловидный шатен с длинными (до плеч)
волосами. Одет хорошо. Женат, застенчив, морально
подвижен. Лицо в данной повести второстепенное.

Фомин Владимир Иванович, младший научный сот-
рудник Группы пересчета трюизмов,— невысокий,
худой брюнет с умеренными залысинами и с глу-
бокими карими глазами. Опрятно одет в коричне-
вый костюм и в рубашку защитного цвета без гал-
стука. Холост, морально выдержан. Лицо в данной
повести второстепенное.

Читатель, наверно, уже успел заметить, что в при-
веденном выше списке нет ни одного главного
действующего лица. Это связано с тем, что дальней-
шее развитие действия абсолютно не зависит ни от
одного из перечисленных лиц. Оно всецело зависит
от доверчивости и благожелательности читателя.
Если читатель не найдет в себе сил и фантазии по-
верить в реальность последующих событий, события
эти просто-напросто не состоятся. Вот почему глав-
ным действующим лицом в данной повести являе-
тесь Вы, уважаемый читатель.

тоял дождливый рабочий день примерно в се-
редине лета. Ровно в полдень по всем девяти
этажам Института Конкретного Счета (ИКС) с
быстротой молнии пролетела весть о том, что пище-
блок, о необходимости которого говорилось на пос-
ледней профсоюзной конференции, наконец, от-
крылся. На ферромагнитную ленту «Большого Го-
лубого Идеала» была тотчас же нанесена соответ-
ствующая запись, и самопечатающее устройство это-
го гиганта мысли проворно отстучало на белом ли-
сте: «Слава богу!»

Надо сказать, что здание Института Конкретного
Счета находилось в стадии достройки, и, хотя ново-
селье было отпраздновано месяц назад, .на крыше
Института еще полным ходом шли остаточные рабо-
ты по доведению солярия, плавательного бассейна
и малой вертолетной площадки.

Пищеблок не считался первоочередным объек-
том, но нужда в нем была огромная. Поскольку ни
одной столовой на проспекте Торжествующей Мыс-
ли не планировалось, а питаться в основном здании
категорически запрещалось, в обеденный перерыв
сотрудники Института во главе с начальниками отде-
лов выходили на улицу и живописными группами
располагались на пустыре для поедания домашних
бутербродов.

Пока стояла ясная погода, это было еще терпимо,
но вот началась полоса обложных дождей, пустырь
превратился в гигантское желтое болото, и положе-
ние стало почти безвыходным. Достаточно было ко-
му-нибудь из сотрудников вынуть из портфеля жа-
реный пирожок, как утонченные «Неги» начинали
нервничать, барахлить и жаловаться на отвратитель-
ный запах. Не помогали ни двойные двери, ни маг-
нитный запор. Вахтеры и охранники бродили по
этажам и мрачно принюхивались, директор Инсти-
тута в ежедневных приказах сурово распекал «бу-
тербродников» — не помогало и зто. В туалетах и в
фотолабораториях, в конференц-зале и в типогра-
фии — где-нибудь кто-нибудь что-нибудь то и дело
жевал.

Дошло до того, что молодой программист, бормо-
ча «К черту, к черту!», прямо в машинном зале
принялся шелушить воблу, и головная «Нега-15»,
напечатав на ленте «Кошмар!», погрузилась в бес-
памятство. Только тогда руководство Института при-
грозило строителям, что с них взыщут стоимость
пострадавшей машины, и строители, засучив рука-
ва, за одну неделю довели пищеблок до кондиции.

3

©двенадцать тридцать Ахябьев, Путукнуктин,
Фомин сложили свои бумаги в папки с при-
жимными механизмами, разом посмотрели на
табло внутреннего оповещения (там горела обычная
надпись: «А если подумать?») и прислушались. В ту
же минуту стены и потолочные перекрытия здания
затряслись от топота ног. Это шли на обеденный пе-
рерыв сотрудники Отдела общего счета.

В Институте Отдел общего счета находился на
особом положении. Именно этот отдел раз в три
месяца спускал Предварительную Цифру, под кото-
рую, хочешь не хочешь, приходилось подлажи-
ваться. Предварительная Цифра имела силу закона
природы, и на этот случай во всех электронных ма-
шинах были установлены специальные ограничите-
ли. Какой-то шутник из числа операторов спросил
однажды дежурную «Негу», как она относится к
Предварительной Цифре. «Я ее обожаю»,— с досто-
инством ответила «Нега». На тот же вопрос более
мощный и автономно мыслящий «Голубой Идеал»
отреагировал по-другому. «Помалкивай, парень»,—
отстучал он на ленте выдачи.

— Ну, нет, друзья мои,— сказал Мгасапетов, и на
звук его голоса на табло моментально включилась
другая надпись: «Не по делу выступаешь!». Гамлет
Варапетович с неудовольствием покосился на горя-
щую надпись, но ничего не предпринял: отключить
служебную сигнализацию он мог, но был не впра-
ве.— Меньше, чем за полчаса, они не управятся.
Рановато вы расслабились.

Гамлет Варапетович сидел за своим столом, на
котором как символ частичной власти возвышался
пульт прямой связи с «Большим Голубым Идеа-
лом» — довольно массивное сооружение, представ-
лившее собой некоторую комбинацию телефонного
аппарата и пишущей машинки. На столах у Ахябьева
и у Фомина стояли лишь пульты вызова «Неги», ни-
чем не отличавшиеся от обыкновенного телефона,
да, по сути дела, телефоном и являвшиеся: набрав
определенный номер и позабыв нажать кнопку рас-
пределителя, можно было вместо голоса любимой
женщины услышать скрипучий ответ горбуньи «Не-
ги»: «Еще один умник нашелся! Куда без очереди?»
У Славы Путукнуктина и такого аппарата не было.
Более того: по молодости лет тембр его голоса
вообще не значился в картотеке электронного пар-
ка, и все свои переговоры с машинами Путукнук-
тин вел через третье лицо. Это было унизительно,
но, в общем-то, справедливо. Право голоса в ИКСе
надо было еще заслужить.

— Ну, прямо, за полчаса,— брюзгливо прогово-
рил Ахябьев.— Они ведь шашлыками питаются, раз-
бойники. Да еще каждый кусок обдумывают, преж-
де чем съесть. Расскажи-ка ты нам новости, Гамлет.
Со всеми подробностями. Так и время пройдет.

— Да, да, конечно,— заторопился Мгасапетов и
очень смутился, бедняга: он вечно смущался, когда
ему прекословили.— Я, собственно, хотел огласить
после обеда... но раз уж так получилось, можно и
сейчас.

Ахябьез скрестил на груди руки и устроился по-
удобнее. Путукнуктин в точности повторил его по-
зу, а Владимир Иванович Фомин горько усмехнулся
и опустил голову, чтобы никто не видел его осуж-
дающего лица. Владимир Иванович презирал мяг-
котелых людей (и, в частности, Мгасапетова) за то,
что у них все получалось так, как хотят другие.

Гамлет Варапетович вкратце повторил то, что бы-
ло известно уже всему Институту. Соседи из ИПП
вчера перехватили еще одну телепатему, уже
третью по счету. И опять-таки эта телепатема со-
держала подробнейшую информацию о положении
дел в Институте Конкретного Счета, вплоть до та-
ких деталей, что Никодимов не прошел в Ученый
Совет, что «Большой Голубой Идеал» третью ночь
простаивает без работы и от нечего делать играет
в азартные игры с охранниками, что некий Ахябьев
в рабочее время для собственного удовольствия
пересчитывает внеплановый трюизм «Правда хоро-
шо, а счастье лучше», в то время как в своих ос-
новных расчетах допустил ряд арифметических оши-
бок,— ну, и так далее, в том же духе.

Совершенно ясно было, что в Институте сидит
какой-то телепат, прекрасно осведомленный, и ре-
гулярно посылает мысленные донесения о разного
рода непорядках в счетной работе. Куда посылает,
зачем—неизвестно. Во всяком случае, донесения
эти составлены до неприличия тенденциозно. Кар-
тина складывалась такая, что в Институте неблаго-
получно все, а что благополучно — то представляет
собой тщательно скрываемое безобразие. Естест-
венно, руководство Института было обеспокоено.
Уже после первой телепатемы директор ИКСа тов.
Хачаврюжин недвусмысленно заявил: «Найду него-
дяя — уволю».

Институт парапсихологии (ИПП) находился непо-
далеку, за буераком. Сотрудники этого Института
сами телепатировать не умели, но аппаратура им
продана была импортная, чувствительная, и потому
они очень обижались на соседей из ИКСа: «Или вы
нам раскройте секрет, или прекратите хулиганить».
Вся беда была в том, что в ИКСе тоже никто не
умел телепатировать, а если кто и умел, то в гра-
фе навыков и способностей не указывал. Кроме то-
го, мощность перехваченных телепатем значитель-
но (примерно в пятьдесят тысяч раз) превышала че-
ловеческие возможности. Динамики в ИПП прямо-

таки ревели, разглашая служебные тайны дружест-
венного Института. Тем не менее природа этих
сигналов была явно биологической, то есть исходи-
ли они не от машины, а с поверхности живого моз-
га. На этом товарищи из ИПП особенно настаивали
и даже сердились. Для них это было вопросом пре-
стижа: два раза в год ИПП получал колоссальный
разнос • за безысходность научного поиска. А тут
пожалуйста: передача со стороны, притом сверхче-
ловеческой мощности.

Поскольку энергии обычного человеческого мозга
едва хватает дпя обслуживания карманного фонари-
ка, проблема этих левых телепатем из внутриведом-
ственной переросла в общенаучную, а может быть,
и в глобальную. По Институту Конкретного Счета
поползли тревожные слухи. Секретарь-машинистка
Линочка из Отдела общего счета уверяла, что она
своими глазами видела в коридоре девятого этажа
таинственное существо. Существо это, в скафандре,
увешанное щупальцами, якобы двигалось на нее и
глухо мычало. Слово «пришелец» еще не было про-
изнесено, но директор Института тов. Хачаврюжин
был вынужден издать специальный приказ «о не-
распространении». На лекцию «Теория контакта»,
организованную для институтских электриков, со-
бралась такая масса народу, что конференц-зал
чуть не провалился в гардероб, и главный инженер,
составивший двусмысленное объявление, получил
строгий выговор «за усугубление обстановки». Ли-
ночку убедили, что она столкнулась не с телепатом,
а с газосварщиком, который шел на крышу прива-
ривать трамплин, вдобавок был нетрезв, почему и
издавал глухое мычание. Но этих мер оказалось не-
достаточно, и слухи продолжали распространяться.

Свою отрицательную роль сыграл и алый поли-
этилен, которым были застланы полы в коридорах.
От трения ног на поверхности пола скопился до-
вольно значительный электрический заряд, и при
малейшем рукопожатии даже между рядовыми со-
трудниками проскакивала яркая искра, сопровождав-
шаяся оглушительным треском и резкими болевыми
ощущениями. Люди стали сторониться друг друга,
обмениваясь при встрече лишь беглыми улыбками,
которые искры не вызывали.

Вот почему психологически сотрудники Группы
пересчета были уже готовы к выводу, который на-
прашивался давно. Вкратце вывод этот сводился
к следующему:

1.	Институт Конкретного Счета (ИКС), являясь
средоточием информации и статистики, может в
принципе быть удобным местом для помещения
наблюдателя извне.

2.	Не исключено, что в стенах Института действи-
тельно функционирует чуждое существо, которое,
внешне ничем не отличаясь от рядового сотрудника,
является всего лишь хитроумной человеческой мо-
делью и держит своих изготовителей в курсе инсти-
тутских дел.

3.	Если такое наблюдение имеет место, оно, в
соответствии с целым рядом общих философских
положений, должно служить благородным и универ-
сальным целям, а потому не следует поддаваться
панике, напротив — надо относиться к этой возмож-
ности терпеливо, доброжелательно и спокойно.

4.	Однако не следует забывать, что, находясь под
наблюдением извне, каждый отдел Института дол-
жен всемерно повышать эффективность и слажен-
ность своей работы, чтобы не предстать перед
чуждым взором организацией рыхлой, морально
несобранной и лишенной определяющей цели.

— ...Итак, друзья мои, добросовестность, сдер-
жанность, бдительность, — сказал в заключение
Мгасапетов.— А главное — человеческий такт. Мне
представляется, что сам наблюдатель... ну, как бы
поточнее это сформулировать... ну, не подозревает
о своих функциях. Не сознает себя таковым...

— А кем же он себя сознает? — ехидно спросил
Путукнуктин.

— Обыкновенной личностью,— смутившись, по-
яснил Гамлет Варапетович.— Научным работником,
со своей темой, со своим прошлым, со своими пла-
нами на будущее. Иначе ему... как бы это сказать...
трудно было бы функционировать незаметно. Вот
нас здесь четверо, на глазах друг у друга...

— Что ты хочешь этим сказать? — быстро спросил
Ахябьев.

— Нет, нет, Робик, что ты! — Мгасапетов замахал
руками,— Я просто к примеру!

— A-а, к примеру...— разочарованно протянул
Роберт Аркадьевич.— А я уж было подумал...

Роберт Ахябьев имел в виду то щекотливое об-
стоятельство, что телепат, на кого бы он ни работал,
упомянул в своем последнем донесении персональ-
но о нем. Надо признать, что такой чести (быть
замеченным извне) в Институте покамест сподоби-
лись очень немногие, и Роберт Аркадьевич был,
безусловно, польщен. Что же касается оргвыводов,
которые руководство могло и имело право сделать
(злополучный трюизм «Правда хорошо, а счастье
лучше» шел по разряду некорректных, и пересчет
его, да еще в рабочее время, был тяжким служеб-
ным проступком), то Ахябьева эти оргвыводы ни-
сколько не волновали: он был несомненно талант-
лив, отлично знал об этом, и руководство тоже об
этом знало. Пересчет внепланового трюизма был
далеко не первой шалостью Роберта Аркадьевича.
Арифметические же ошибки Ахябьев умел делать
такие, что на каждой из них можно было строить
докторскую диссертацию. Что, кстати, и сделал на-
чальник Отдела пересчета тов. Никодимов прошлый
год по весне.

— Ну, если мы начнем показывать друг на друга
пальцами...— недовольно проговорил Путукнуктин.
По молодости и неопытности Слава Путукнуктин был
очень недоверчив. Он полагал, что никакого теле-
пата не существует, и вся эта история выдумана
Ученым советом, чтобы повысить качество расче-
тов.— Тогда уж надо начинать с верхов. Ведь если
рассуждать логически, сам Хачаврюжин, как бы
это выразить половчее, тоже может оказаться ис-
кусной человеческой моделью.

Гамлет Варапетович подумал, почесал пальцем
нос и вынужден был согласиться, что такая воз-
можность действительно не исключена.

— Да, но мои расчеты...— начал Ахябьев.— Ха-
чаврюжин о них понятия не имел.

— О твоих расчетах, мой милый,— возразил ему
Слава Путукнуктин,— о твоих расчетах знает поло-
вина Института. Перфораторщица знает? Знает. Де-
журный оператор тоже знает. Не на пальцах же ты
считаешь, в конце концов.

Владимир Иванович Фомин слушал этот разговор
и раздражался. А раздражался он всегда, когда
речь заводили о пустом. Не верил Фомин в пустое,
и в ИПП он тоже не верил. Но если недоверие Пу-
тукнуктина исходило от недостатка опыта, у Фоми-
на оно исходило от избытка. По поводу телепатем у
Фомина была своя версия: ИПП (и это любому вах-
теру известно) находится на грани закрытия. Три
года назад торговые организации города Кимры
заказали в ИПП простенький телепатометр для изу-
чения спроса покупателей, и до сих пор этот заказ
не выполнен. А почему? Да потому, что никакой
телепатии не существует. И, чтобы поддержать свою
репутацию, ИПП пустился на этот сомнительный
трюк. «Позвольте, дорогие, как это не существует?

Вот, полюбуйтесь, свеженькая телепатемка, подлин-
ность которой подтверждена Институтом Конкрет-
ного Счета». А информацию о неприятностях в
ИКСе сотрудники ИПП получают по нормальным че-
ловеческим каналам. Кто из нас не дарил шоколад-
ных конфет секретаршам и машинисткам? А что мы
с этого имеем? Информацию, ее одну.

Кроме того, что за подход — «завелся прише-
лец»? В солидном, уважающем себя Институте, где
есть проходная, охранная служба, отдел кадров, на-
конец,— в таком учреждении не может ничего заве-
стись. Мыши, тараканы — куда ни шло, да и то мож-
но указать и наказать виновных, а тут, видите ли,
завелся пришелец, и никто как будто ни при чем.
Да еще пришелец, по внешнему виду не уступаю-
щий сотрудникам. Что значит «по внешнему виду»?
А документы у него тоже не уступают? А анкетные
данные? У Фомина, например, в анкете все ясно:
родился двадцать пятого августа тысяча девятьсот
сорок пятого года в городе Tyne. И это можно пе-
репроверить, если настанет нужда. Допустим, ока-
жется, что Фомин родился не в Туле, а в созвездии
Лебедя. И сразу встает вопрос: где же тогда тот
Фомин, который в Туле родился? Об этом Фомин
и сказал со всей присущей ему прямотой, но пони-
мания не встретил. Ахябьев и Путукнуктин перегля-
нулись глумливо, а Мгасапетов возразил в том
смысле, что «эти, там», по-видимому, не глупее нас,
а, может быть, даже и умнее. Такое низкопоклонст-
во перед чуждым разумом очень не понравилось
Фомину, но он решил промолчать и предоставил
дискуссии возможность развиваться естественным
путем.

— Мне представляется.. — задумчиво начал Гам-
лет Варапетович, но ему не дали договорить.

Путукнуктин и Ахябьев шумно заспорили: может
ли упоминание в телепатеме служить гарантией не-
причастности? Ахябьев утверждал, что может. За-
чем наблюдателю доносить на себя самого? Путук-
нуктин, напротив, считал, что не может, поскольку
«эти, там» должны были предусмотреть такой эле-
ментарный ход. Разгорячившись, Роберт Аркадьевич
набросал на листке из календаря программу вопро-
са и позвонил в машинный зал. Минуты две все
молча ждали ответа, потом Ахябьев пожал плечами
и, криво усмехнувшись, положил трубку.

— Ну, что?—нетерпеливо спросил его Путукчук-
тин.

— А ничего,— ответил Роберт Аркадьевич.— Эти
«Неги» совсем обнаглели, скоро непечатно выра-
жаться начнут.

При этих словах Фомин громко и радостно за-
смеялся. Все посмотрели на него с недоумением,
но он ничего не стал объяснять: только покрутил
головой и, усмехаясь, стал рыться в своем столе. В
тумбу стола у Фомина был вмонтирован портатив-
ный предметный каталог. С помощью этого нехит-
рого приспособления Владимир Иванович экономил
отведенное ему машинное время. Другие по всяко-
му пустяку становились на очередь к «Неге» и к
концу квартала попадали в жесточайший цейтнот,
Фомин же выходил на связь с машиной только в
случае крайней необходимости, и за это «Нега» его
уважала. Владимир Иванович был убежден, что ему-
то машина не скажет ничего непечатного.

— Мне представляется...— снова начал Мгасапе-
тов, и на этот раз его услышали.— Мне представля-
ется неразумным выяснять, кто он и где находится.
Пусть это модель, но модель человеческая, и устра-
ивать на него облаву попросту бестактно. Мы долж-
ны отнестись к нему человечно’ без пренебрежения,
без излишнего любопытства и, главное, с тактом,
со всем мыслимым тактом!
— Кончай ты о своем такте,— раздраженно ска-
зал Ахябьев.— Все это мы уже слышали. А кроме
того, Гамлет, ты требуешь от нас слишком многого.
Чтобы относиться к нему человечно, мы должны
как минимум знать, где о н есть.

Владимир Иванович Фомин зорко взглянул на
Ахябьева, но опять-таки не вмешался. Хотя вмешать-
ся стоило: недоволен был Фомин поведением сво-
их товарищей. Ахябьев совсем зазнался, да и Пу-
тукнуктин тоже слишком активничает в разговоре.
Пора бы им указать на их место... но Мгасапетов
делать этого не умел.

И в это время на табло вспыхнула новая над-
пись:

«Вниманию тт. Мгасапетова, Ахябьева, Путукнук-
тина, Фомина. Уважаемые товарищи, произошла
досадная неточность. Отныне и впредь вы можете
обедать в любое удобное для вас время. Милости
просим, дорогие вы наши! Лично ваш Недомыч-
кин».

4

®овно через минуту сотрудники Группы пере-
счета трюизмов вбежали в пищеблок—и ос-
тановились в оцепенении.

Пищеблок был прекрасен. Доверяя фантазии чи-
тателя, автор не станет в подробностях описывать
грустную нежность погруженного в полумрак ка-
фетерия, солидную задумчивость напоенной светом
столовой, доверчивую прелесть отдела полуфабри-
катов. Повсюду восхитительно пахло свежемолотым
кофе, на стойках и в аитринах в изобилии были вы-
ставлены рыбные копчености: палтус, салака, тре-
ска. Жемчужно-белая икра омонии подавалась на
все столы бесплатно, как соль.

Низко кланяясь и безмолвно разводя руками, на-
встречу нашим героям выступил сам Недомычкин.
Лицо его было искажено восторгом, на лбу высту-
пили крупные капли пота. Такая встреча могла сму-
тить кого угодно, и наши герои, естественно, слегка
растерялись. Стараясь, насколько возможно, дер-
жаться с достоинством, они обошли все помещения
этой райской пристройки, заглянули даже в душевую
и в тенистый ресторан для руководства (официант-
ка было погрозила им пальцем, но забежавший впе-
ред Недомычкин шепнул ей что-то на ухо, и она,
прикрывая лицо передником, отступила за перего-
родку),— и только затем, насытив глаза свои, сот-
рудники Группы пересчета трюизмов вернулись в
кафетерий, который им как-то больше пришелся по
душе.

На них смотрели. Больше того, с них не сводили
глаз. При их появлении в кафетерии стало тихо. Ни-
кто не приглашал их за свой столик, никто не окли-
кал, не махал фамильярно рукой. Люди смотрели
на них с тревожным любопытством, как на делега-
цию реакционной державы. Слава Путукнуктин, про-
бираясь к свободному столику, похлопал по плечу
кого-то из своих знакомых — тот поперхнулся и, пос-
пешно вытирая губы бумажной салфеткой, вскочил.
«Мэй ай хелп ю?» — спросил он отчего-то по-ан-
глийски и, не дождавшись ответа, стоял до тех пор,
пока наши герои не уселись.

В зале кафетерия собралась в основном инсти-
тутская молодежь. Люди пожилые, щадя свою пе-
чень, спустились в столовую, подальше от холодных
закусок, многосемейные толпились в очереди за
антрекотами. Но обстановка в зале кафетерия тем
не менее была принужденной. Не слышно было ли-
хих кандидатских песен, научные сотрудники с де-

ланным самозабвением ели, искоса поглядывая на
наших героев.

— Ну, лично мне все ясно,— пробормотал Ахябь-
ев, листая меню.— Эх, Гамлет, наивный ты человек!
Хотел от нас скрыть то, что известно уже каждому
официанту. Да что там официанту... Как-то встретит
тебя жена твоя, Гамлет? Хотел бы я при этой встре-
че присутствовать.

— Ты думаешь? — понизив голос, спросил Мгаса-
петов.

— Абсолютно уверен,— ответил Ахябьев.— Да нас
уже по Интервидению передают.

— А ты поменьше зыркай по сторонам,— смутив-
шись, проговорил Мгасапетов.— Веди себя как сред-
ний турист-европеец.

— Кто? Я? — высокомерно спросил Ахябьев.— Я,
преодолевший сотни тысяч парсеков, должен сидеть,
потупив глаза, среди своих, можно сказать, братьев
по разуму? Да наблюдатель я или не наблюдатель?
За что мне платят командировочные?

И Роберт Аркадьевич, сдвинув брови, пронзитель-
ным взглядом окинул зал. За окрестными столиками
произошло некоторое шевеление, и обедающие
дружно накинулись на еду.

— А не произнести ли здравицу? — спросил Ахя-
бьев.— Молчание какое-то удручающее. Поворотный
момент, как-никак.

— Роберт Аркадьевич! — с отчаянием воскликнул
Мгасапетов.

— Вас понял,— ответил Ахябьев.— Чистота Контак-
та превыше всего.

— О чем вы, собственно? — спросил Путукнуктин,
с напряжением прислушиваясь к их разговору.

— Ну, как о чем? — добродушно ответил ему
Ахябьев.— Нас запеленговали, дружок. Один из нас
того... это самое...— Роберт Аркадьевич юмористи-
чески покрутил пальцами в воздухе.— И всем уже
об этом известно. Кроме, естественно, нас.

Тут стало тихо за столиком. Слава Путукнуктин по-
бледнел, потом покраснел и растерянно завертел
головой, а Фомин, рассеянно шаривший у себя в
карманах, вдруг резко выпрямил спину, как будто
нащупал там скорпиона. Ахябьев наслаждался их
реакцией, а Гамлет Варапетович, сбросив с плеч
тяжкий груз мотиваций, по-видимому, сразу почув-
ствовал себя легче: он вытер пот со лба, облегченно
вздохнул и устроился за столом поудобнее.

— Что ж получается?..— заговорил Путукнуктин, но
покраснел еще больше и надолго умолк.

— Допрыгались! — мрачно буркнул Фомин и, на-
супившись, возобновил свои поиски в карманах. По-
иски, как ему ни хотелось их растянуть, тут же
увенчались успехом: без особого удовлетворения
Владимир Иванович достал из нагрудного кармана
расчетную карточку по теме «Динамика автомо-
бильных катастроф среди курящих женщин Север-
ного Мадагаскара».

— Что ты этим хочешь сказать? — осторожно
спросил Ахябьев, но Фомин не удостоил его отве-
том: у него был теперь повод уклониться от даль-
нейшего участия в разговоре, углубившись в изуче-
ние карточки, и он этим поводом воспользовался.—
Так, так...— сказал Ахябьев неопределенно, но тут
новая мысль завладела им, и он забыл о реплике
Фомина.— И что же,— спросил он Мгасапетова,—
один из нас, но неизвестно, кто? Я правильно понял?

— Правильно, Робик,— вполголоса сказал Мгаса-
петов.— Пока неизвестно. Удалось лишь установить,
что источник излучения находится в триста пятнад-
цатой комнате. Но, может быть, мы все-таки будем
обедать? Все смотрят, неудобно как-то..

Держа перед глазами карточку, Владимир Ивано-
вич снова горько улыбнулся.
— Однако! — с чувством произнес Роберт Ар-
кадьевич и, откинувшись на спинку стула, повто-
рил: — Однако! За себя я, конечно, спокоен, себя я
помню с глубокого детства...

— Я тоже! — торопливо сказал Слава Путукнук-
тин.— Честное слово, товарищи! С четырехмесяч-
ного возраста! У меня просто феноменальная дет-
ская память.

— Вот как? — Ахябьев, прищурясь, посмотрел ему
в лицо.— Насколько мне известно, это характерно
именно для пришельцев. Кстати, Владислав, объяс-
ни ты мне наконец, почему ты так охотно отклика-1
ешься на имя «Слава»? Может быть, тебе все рав-
но? Или тебе более привычен порядковый номер?

Путукнуктин взмок от волнения. Он судорожно
глотнул, ослабил узел галстука, еще раз глотнул и
издал какой-то слабый звук, похожий на писк.

— Да что ты так нервничаешь? — удивился Ахя-
бьев.— Славик, дорогой, успокойся. Ты не прише-
лец. Для пришельца ты слишком быстро себя выда-
ешь. Итак, остаются двое. Либо Гамлет, либо Фомин.
Гамлет, дорогой, я горжусь своей дружбой с тобой,
но временами мне начинает казаться... Это имя,
эти глаза! Эти маленькие нечеловеческие глаза! И
потом, где ты достаешь такие дивные «водолазки»?

— Робик, ты расшалился,— оглянувшись, укориз-
ненно сказал Мгасапетов.— Твое оживление, как бы
тебе сказать...

— Выдает во мне пришельца? — подхватил Роберт
Аркадьевич.— Боже мой, да я счастлив был бы ос-
мыслить себя неземным существом! Это дало бы от-
вет на пронзительный вопрос, который меня с дет-
ства мучает: отчего я лысею? и большой живот мне
зачем? Иногда он так странно урчит... Может быть,
там и находится передатчик? В таком случае, я уже
добрый час телепатирую. Нет, Гамлет, ты слишком
любезен для пришельца. Ты вселил в меня такие
надежды!

— А Фомин между тем молчит...— жалко улыба-
ясь, проговорил Путукнуктин.

— Фомин? — Роберт Аркадьевич круто повернул-
ся на стуле, чтобы лучше рассмотреть Фомина.—
Да, пожалуй. Склад черепа, форма ушей... Скажи,
Владимир Иванович, тебе не хочется временами пре-
вратиться в исполинского паука?

Фомин ссутулился и ничего не ответил.

— Вот видите,— не унимался Ахябьев.— Видите,
он промолчал. А ведь на его месте любой землянин
ответил бы: «Да, хочется. Чтобы пожрать тебя, Ро-
берт Ахябьев!»

Тут Владимир Иванович медленно поднял голову
и посмотрел на Ахябьева ясным, красноречивым и
бесконечно терпеливым взглядом.

Ахябьев смутился:

— Впрочем, да...— пробормотал он.— Впрочем,
конечно... я несколько увлекся. Но поймите меня
правильно: мы —участники Контакта! По сравнению
с тем, что происходит в этом зале, высадка на Лу-
не— пустячок, утренняя гимнастика для лиц средне-
го возраста. Завтра утром наши фотографии появят-
ся во всех газетах мира! Наши мемуары будут заку- ,
паться на корню!

— Это все завтра, Робик,— недовольно сказал
Мгасапетов.— А пока давайте перекусим—и к себе.
Нечего напрасно мозолить людям глаза. Мы и так
засиделись. Смотрите, какой затор создаем!

В самом деле, зал кафетерия был переполнен.
Отобедавшие не уходили: сидя за столиками, они
напряженно тянули шеи и прислушивались к беседе
пришельцев, но, по-видимому, не понимали ни сло-
ва, как будто разговор шел на экзотическом языке.
А в дверях толпились вновь прибывшие, толпились,
не выражая недовольства и нетерпения. Все с вол-

нением ждали момента, когда пришельцы начнут
принимать пищу.

— Черт возьми, да пусть смотрят! — воскликнул
Ахябьев.— Пусть записываются в очередь, как на
гробницу Тутанхамона. Есть Контакт, вот в чем суть!
И один из нас... нет, это невероятно! Потрясающее
везение!

— Суета это, а не везение,— неожиданно сказал
Фомин.— Что нам с этого пользы? Уставились, как
в зоопарке.

— А! Ты практик, Фомин!—так и взвился Ахябь-
ев.— Тебе надо немедленной пользы! Пожалуйста.

Он поднял руку и лихо щелкнул в воздухе паль-
цами. За соседними столиками все повскакивали с
мест, но никто не решался приблизиться.

— Что он делает? Остановите его! — умоляюще
произнес Мгасапетов.

Но Фомин и Путукнуктин не двинулись с места.

Через минуту из толпы зрителей осторожно вы-
брался Недомычкин. Лицо его блестело от волнения.

— Семен Семеныч, дорогой,— строго сказал ему
Ахябьев.— Что это у вас тут делается? Теснота, об-
служивания никакого. С завтрашнего дня будьте лю-
безны подавать нам обед в триста пятнадцатую. За-
казы будем делать по телефону.

— Понимаю,— шепотом ответил Недомычкин.—
Понимаю и немедленно приму меры. Прикажете об-
служить?

— Да уж, обслужите.

И Ахябьев победоносно оглядел сослуживцев.

— Забегали! — сказал он, когда Недомычкин, пя-
тясь, удалился.— Заволновались! Есть Контакт, черт
побери!

— Робик, ты меня ставишь в ужасное положе-
ние!— жалобно сказал Мгасапетов.— Ты мне дела-
ешь очень плохо.

— Ни один волос не упадет с твоей головы! —
заверил его Ахябьев.— Дпя дружественной галакти-
ки Недомычкин на все пойдет. Вот так, товарищи
пришельцы! Может, осетринки желаете?

Гамлет тихо застонал и схватился обеими руками
за свою голову.

— Все это, конечно, хорошо,— медленно прогово-
рил Фомин.— Ну, а если ИПП блефует? Да у нас
тогда эту осетринку из глотки вынут.

— Что значит «блефует»? — оскорбился Ахябь-
ев.— Они нас запеленговали? Запеленговали. Значит,
кто-то из нас телепатирует?

— Ну, не я, во всяком случае,— с достоинством
ответил Фомин.— И насколько я понимаю, не ты.
Иначе бы ты не вел себя так нахально.

— И не я! — поспешно вставил Путукнуктин.

— Значит, это Гамлет,—уверенно сказал Ахябь-
ев.— Слушай, Гамлет, ну что ты жмешься? Здесь все
свои.

Гамлет Варапетович поднял голову, мутным взгля-
дом посмотрел на Ахябьева, машинально застегнул
на животе замшевую курточку. Все молча ждали.

— Мне думается,— промолвил наконец Мгасапе-
тов,— что в данной ситуации я имею право напом-
нить о своих полномочиях руководителя группы. Я
уважаю вас, Роберт Аркадьевич, но мое уважение
к Контакту, если он имеет место, неизмеримо боль-
ше. И потому прошу вас впредь согласовывать со
мной любое ваше действие, выходящее за пределы
вашей компетенции. В этой связи ваша выходка,
Роберт Аркадьевич, выглядит попросту недостойно.

— Золотые слова,— одобрительно сказал Фомин.
Но пронять Ахябьева было не так-то просто.

— Ав нашем созвездии все ведут себя недостой-
но,— язвительно ответил Ахябьев.— И попрошу мне
не выкать. Вот обращусь сейчас в черепаху, узнаешь
тогда, как дерзить.
И Гамлет Варапетович не выдержал тона.

— Не обижайся, Робик,— сказал он проситель-
но.— Ты должен понять, что огласки не надо. Чрез-
мерная огласка может его спугнуть. Ты только
представь, как будет неприятно, если он перемет-
нется в какую-нибудь «Ренд-корпорейшн». Вот ты
обидел Володю, назвал его пауком, а разве это кра-
сиво?

Ахябьев встал, поклонился Фомину в пояс.

— Простите меня, Владимир Иванович, если вы
меня не так поняли.

— Бог простит,— ответил ему Фомин.

Между тем среди отобедавших выделилась груп-
па добровольцев. Взявшись за руки, добровольцы
вытеснили из кафетерия лишнюю публику, оставив
только тех, кто сидел за столиками. Недомычкин по-
дал знак, и к пришельцам медленно подошла смер-
тельно-бледная официантка.

Мгасапетов выбрал себе жареную ветчину с го-
рошком, Ахябьев — творожный пудинг и четыре мо-
лочных коктейля, Путукнуктин — кофе и пирожные,
Фомин — сосиски, кефир и холодный свекольник.

— Никогда не предполагал,— сказал Ахябьев,—
что мое меню будет так остро интересовать всю
планету. Ну-ка, Гамлет, покажи свое неумение ре-
зать ветчину вилкой. Это будет очень эффектный
номер.

— Ай, оставь ты меня! — пробормотал Мгасапе-
тов и взял ломтик ветчины двумя пальцами.

Владимир Иванович Фомин не принимал участия в
застольной беседе. Он методично раскрошил в
свекольник сосиски, затем вылил туда кефир и начал
хлебать. Была у Владимира Ивановича такая стран-
ность: он обожал смешивать в одном блюде первое,
второе и третье. А потом чохом все поедал. Вкусо-
вые нюансы его не интересовали, а экономия време-
ни была значительная. Но сегодня Владимир Ивано-
вич впервые осознал, что его образ действий не-
сколько отличается от обычного и может вызывать
интерес окружающих. Поэтому он быстрее, чем
всегда, буквально за три минуты, покончил со своей
тюрей, поднялся и сдержанным кивком дал понять,
что намерен уйти.

— Ты куда? — в один голос спросили Ахябьев и
Мгасапетов.

— Дела,— коротко ответил Фомин и, размашисто,
твердо шагая, покинул пределы кафетерия.

— А вы знаете, ребята, это ОН,— тихим голосом
сказал Роберт Аркадьевич.— Телепатировать пошел,
разрази меня гром.

— Ах, я забыл предупредить,— сокрушенно про-
говорил Мгасапетов — что нам не следовало бы раз-
лучаться.

— Ну, это наивно, Гамлюша,— насмешливо сказал
Ахябьев.— Мы, слава богу, еще не под колпаком.

Между тем Слава Путукнуктин вел себя по мень-
шей мере загадочно. Некоторое время он с тупым
удивлением смотрел на эклеры, потом неуверенно
взял чайную ложечку и, покраснев до слез, попы-
тался отколупнуть кусочек обливки. При этом он
озирался и потел. Эклер оказался слегка перезрев-
шим. Он загремел на блюдечке и вдруг, взвившись
в воздух, отлетел метра на полтора и скрылся под
соседним столом. Тогда Путукнуктин сунул ложечку
в нагрудный карман и заплакал.

— Я знал,— пробормотал он, вытирая рукавом
слезы.— Я всегда это знал... Я всегда это за собой
чувствовал...

Ахябьев поперхнулся коктейлем, Мгасапетов пере-
полошился.

— Славик, ну что ты, Славик,— прошептал он, на-
клонившись над столом.— Кушай, милый, кушай. По-
старайся хоть что-нибудь съесть.

— Не могу,— бормотал Славик, сморкаясь в ши-
рокий галстук.— Честное слово, не могу. Стыдно
мне... Я не умею, честное слово! У меня спазмы в
горле!

— Подумаешь, спазмы! — уговаривал его Мгаса-
петов.— Надо быть выше этого! Глоточек кофе — и
все пройдет.

— Глоточек! — Путукнуктин нервно засмеялся и
тут же подавился слезами.— Тебе легко говорить!
Ты человек, а я... я существо!

— Клянусь тебе,— истово сказал Мгасапетов,— я
никогда не перестану считать тебя человеком! Что
бы ни случилось!

— Нет, неправда,— прошептал Славик.— Ты меня
уже боишься. Ты, наверно, думаешь, что я в любую
минуту... Но это не так! Это само находит. Вот и
сейчас нашло...

— А ты не ошибаешься? — понизив голос и тоже
наклонившись над столом, спросил Ахябьев.

— В том-то все и дело! — сказал Славик и всхлип-
нул.— Я абсолютно уверен! У меня внутри все дру-
гое. Хотите, я сейчас начну испускать волны?

— Ради бога, Славик...— Гамлет Мгасапетов умо-
ляюще сложил руки.

— А, боитесь! — сказал Славик с ожесточением.—
Я всегда это за собой знал. Мне всегда были стран-
ны эти волосы, эти одежды, эта пища... Боже мой,
знали бы вы, что вы едите, из чего все это состоит!

Сотни сотрудников ИКСа с напряжением наблюда-
ли за этой душераздирающей сценой, по их лицам
было заметно, что они не понимают ни слова, да
и не пытаются понять. Всем было интересно и
страшно.

— Зачем же ты на меня-то... телепатнул? — участ-
ливо спросил Ахябьев.— Своих закладываешь, не-
хорошо!

— А я виноват, я виноват, да? — горячо возразил
Славик.— Мной управляют на расстоянии!

5

©оберт Аркадьевич ошибался: у Фомина дей-
ствительно были дела, причем земные, хотя
и не совсем обычного свойства.

Из всех своих состояний Фомин тяжелее всего пе-
реживал недоумение. Состояние недоумения было
для него мучительным, невыносимым. Владимир
Иванович привык все понимать и постоянно держал
в голове полную картину своего понимания мира.
Согласитесь, что это довольно сложно, но для чело-
века такого склада, каким отличался Фомин, это
было совершенно необходимо. Каждую отдельную
минуту Владимир Иванович должен был представ-
лять себе весь мир в целом. Иначе у него начинали
путаться мысли. Вот почему он вынужден был так
внезапно покинуть своих товарищей. Владимир Ива-
нович шел в Отдел общего счета к своей старинной
знакомой Линочке — к той самой Линочке, которой
первой посчастливилось встретить пришельца. Фомин
шел к ней за тем, чтобы из первых рук получить ин-
формацию о позиции руководства и таким образом
избавиться от состояния тягостного недоумения,
которое им (Фоминым) владело.

Владимир Иванович не верил, во-первых, в то, что
руководство Института могло признать факт сущест-
вования пришельца, а во-вторых, в то, что руковод-
ство с этим фактом смирилось. Мгасапетов был, ко-
нечно, лицом официальным, но мягкотелым, и в
угоду примитивным вкусам своих подчиненных он

мог кое-что исказить и кое о чем умолчать. Кроме
того, проморгав чужое существо у себя в группе,
Мгасапетов проявил административную близорукость
и автоматически должен был потерять доверие ин-
станций, что, конечно, не могло не отразиться на
полноте информации, которой Мгасапетов распола-
гал. Но если Гамлет Варапетович ничего не исказил
и ни о чем не умолчал, если он по-прежнему име-
ет доступ к каналам, если Ученый совет действи-
тельно капитулировал перед чуждым разумом,—
тогда картина мира нуждалась в коренных переме-
нах. Вот почему Владимир Иванович тоскливо и му-
чительно недоумевал.

Конечно, не исключена была возможность гранди-
озного розыгрыша — из тех, которые над ним ча-
стенько учиняли. Владимир Иванович готов был по-
верить в эту возможность и даже почувствовал бы
облегчение.

В своем отделе Фомин работал над пересчетом
зарубежных трюизмов. И никогда он не брался за
пересчет, если заранее не знал, корректен трюизм
или нет. Бывало, Ахябьев смеха ради подсовывал
ему сомнительные исходные (к примеру, «Снижение
кошачьей смертности среди певчих птиц Монпарна-
са»), где подтверждение и опровержение трюизма
были в равной мере ошибочны; Фомин неуклонно
эти данные отбраковывал, не давая никаких объяс-
нений и полагаясь исключительно на свой нравствен-
ный инстинкт.

Своей работой Фомин наслаждался. Особенно
нравилось ему соблюдать всевозможные графика,
регламенты, предписания и установки. На регуляр-
ную связь с «Негой-15» он выходил как на свидание
с несовершеннолетней: взволнованный и в то же
время собранный, прекрасно помнящий, что он себе
может позволить и чего не может. Он тщательно
причесывался, застегивал верхнюю пуговицу рубаш-
ки, проводил ладонью по щекам, проверяя побри-
тость, и только после этого, откашлявшись, набирал
заветный номер. «Алё,— говорил он чуть сиплова-
тым голосом.— Фомин на проводе. С вами можно?»
И машина с радостью отвечала ему: «Душка Фомин,
я ждала этого целые сутки».

Вообще человеческий элемент в системе Институ-
та нравился Фомину значительно меньше. От чело-
веческого элемента постоянно исходила низменная
эманация расхлябанности и побочных страстей. Лю-
ди путали Фомина, сбивали его с толку юмором, он
же отвечал им терпением. Что делать: человеческий
элемент постоянно требовал поправки на личность.
Перфораторщица, перевравшая знаки, была, разу-
меется, личностью: ей мешал сосредоточиться не-
предвиденный прыщ на носу. Оператор, нахально
перекинувший заказ Фомина на завтра, тоже был
личностью и тоже требовал на себя поправки: он
боялся опоздать на футбол. Мгасапетов был поме-
шан на деликатности, Ахябьев — на юморе, Путук-
нуктин был просто незрел. Из всех сотрудников
ИКСа одна только Линочка не нуждалась в поправ-
ке на личность: она не была ни умна, ни остроумна,
говорила все, что думала, а когда умолкала — мо-
ментально переставала думать вообще.

Линочка, двадцати двух лет, секретарь-машинист-
ка Отдела общего счета была низенькая, толстень-
кая, темноволосая, густобровая, чуть-чуть усатая де-
вушка с ярко-синими глазами. (Не замужем, мо-
рально устойчива, но одета со вкусом. Лицо в дан-
ной повести второстепенное.)

При всех остальных своих добродетелях, Линочка
работала в головном Отделе, была в курсе всех ин-
ститутских дел и нуждалась единственно в терпели-
вом слушателе, а Фомин любил слушать и умел
терпеть. Временами он даже подумывал, не закре-

пить ли за собой право доступа к этому источнику
информации пожизненно, тем более, что сердце Ли-
ночки в определенном смысле было свободно, но
Линочка в присутствии Фомина говорила не пере-
ставая и не оставляла ему времени для произнесе-
ния решающих слов.

6

®ладимир Иванович поднялся на девятый этаж
и, сосредоточившись, приблизился к двери,
на которой сияла бронзовая табличка «Г. К.
Церебров». Уже по этой табличке, не нуждавшейся
во внутренней подсветке, можно было предполо-
жить, что за дверью находятся приемная и кабинет
человека исключительного значения. И то, что фа-
милии «Церебров» не предшествовали суетные обо-
значения «докт. мат. наук, чл.-корр. Акад, наук, ла-
ур. Ноб. пр. и проч.»,— лишь придавало этой обитой
черным хромом двери внушительность подлинника.
Начальник Отдела общего счета Галактион Кузьмич
Церебров не был ни доктором наук, ни академиком,
ни даже лауреатом Нобелевской премии. Поговари-
вали, что и кандидатской степени у Цереброва не
было, ходили также слухи, что и самого Цереброва
не существуёт, так как даже секретарь Линочка ни
разу в жизни его не видела, но все эти слухи не име-
ли никакого значения. Посетители Лувра, с благого-
вением толпясь возле рамы от украденной картины,
не задумываются над тем, что за шедевр должен
здесь красоваться. Факт отсутствия впечатляет их
больше, и на голой стене они читают взгляд и улыб-
ку шедевра. Точно так же сквозь бронзовую таблич-
ку на двери девятьсот третьей комнаты проступали
благожелательный взгляд и неопределенная улыбка
Галактиона Цереброва.

Владимир Иванович прислушался: стука машинки
не было слышно, между тем как Линочка наверняка
уже отобедала. Фомин осторожно открыл дверь и
вошел в приемную. Линочка сидела на своем рабо-
чем месте и, пристроив на клавишах машинки круг-
лое зеркальце, пинцетом выщипывала себе усики.
Ярко-синие глаза ее были так вдохновенно устремле-
ны к отражению, что, казалось, висели в пространст-
ве. Нежный ротик Линочки был сжат, чистый лобик
затуманен страданием. Линочка настолько была по-
глощена своим занятием, что заметила Фомина
только тогда, когда он оказался уже посреди ком-
наты.

— Я не помешал? — учтиво спросил Фомин, при-
ближаясь.

Вскинув глаза свои, Линочка ахнула и помертве-
ла. Руки ее бессильно упали, зеркальце провалилось
между клавишами. С самой любезной улыбкой Фо-
мин подошел к ней вплотную, положил руку ей на
плечо — и тут только понял, что Линочка впала в
беспамятство. Взгляд ее был устремлен не на Фоми-
на, а на то место, где он был ею замечен, на лбу
ее выступила испарина ужаса.

Другой на месте Фомина непременно смутился
бы, но Владимир Иванович был не из таких. Он по-
трепал Линочку по щеке (рано или поздно очнется,
деваться ей некуда) и наклонился над приказом, ко-
торый она печатала.

Это был внутренний, сугубо частный приказ по
Отделу общего счета. Согласно этому приказу, со-
трудники Группы Мгасапетова категорически отстра-
нялись от допуска к очередной Предварительной
Цифре, которая на сей раз имела абсолютное значе-
ние «2 41 В,5», причем этот запрет впредь до особого
распоряжения распространялся также и на весь От-
дел пересчета. В целях сохранения внутренней ко-
ординации на Отдел пересчета спускалась другая,
значительно меньшая Предварительная Цифра
«1 390,15», однако и к этой Цифре Группа Мгасапе-
това допущена быть не могла. Линия связи Мгаса-
петов— «Большой Голубой Идеал» упразднялась,
личные карточки с записью тембра голоса Мгасапе-
това, Ахябьева и Фомина изымались из картотеки.
Два последних решения, однако, лежали за преде-
лами компетенции Отдела' общего счета: лишь Уче-
ный совет имел право изымать карточки и упразд-
нять линии связи. Рядом с этими пунктами начальст-
венный карандаш вывел два задумчивых знака воп-
роса.

После первого прочтения приказа Владимир Ива-
нович нахмурился, после второго поднял левую
бровь, посмотрел на неподвижную Линочку и, с под-
нятой бровью, на цыпочках вышел в коридор.

Данный приказ мог означать только одно: гипоте-
за о пришельце полностью подтвердилась, но руко-
водство Института (во всяком случае, его наиболее
выдержанная часть) вовсе не собиралось капитули-
ровать перед чуждым разумом. При всей своей оза-
боченности Фомин не мог не одобрить категорич-
ность приказа: меры были задуманы правильные и
своевременные. Однако лично для Фомина дело по-
ворачивалось крайне неблагоприятной стороной: его
пересчет по теме «Динамика автомобильных катаст-
роф...» замораживался и командировка на Мадага-
скар из текущей реальности превращалась в элемен-
тарный мираж.

Этого Фомин допустить не мог. Надо было сроч-
но отделяться от злополучной Группы пересчета
трюизмов. И, поскольку всякому отделению пред-
шествует самоопределение, надо было найти убеди-
тельные доказательства своей непричастности к «де-
лу о телепатемах». Личная уверенность Фомина бы-
ла убедительной лишь для него самого и больше,
по-видимому, никого не интересовала. Следователь-
но, необходимо было срочно определить, кто из
троих (Мгасапетов, Ахябьев, Путукнуктин) является
пришельцем (либо тем, что под этим словом подра-
зумевается), и доложить об этом лично Никодимову
Борису Борисовичу. Только таким (и никаким иным)
путем можно было противодействовать огульному
зачислению Фомина в Группу Гамлета Мгасапетова.
Полагаться на компетентность соответствующих
служб Владимир Иванович не мог: в случае, если
пришелец будет выявлен и разоблачен усилиями
посторонних, на всех остальных сотрудниках
Группы Мгасапетова останется пятно косвенного
соучастия.

7

этой мыслью Владимир Иванович поспешил е
IBM Отдел текущей информации — единственное
место, где никто не стал бы таращиться на
пришельца и падать в его присутствии в обморок
(по той простой причине, что Отдел текущей инфор-
мации всегда и обо всем узнавал последним). Дей-
ствительно, сотрудники Отдела не имели ни малей-
шего понятия о том, что происходит в Институте: по
поручению месткома они готовили экстренный вы-
пуск сатирической газеты «Мистер ИКС», посвящен-
ный десятилетию Института, а поскольку юбилей
предстоял лишь в марте будущего года, текущая
информация этих бедняг совершенно не касалась.
Они трудились на ниве позитивного юмора, а эта
нива, как известно, сильно истощена. Фомин был
встречен вопросом: «Что у вас там происходит смеш-
ного?». На этот вопрос Владимир Иванович ответил

краткой информацией об открытии пищеблока. В ту
же минуту Отдел текущей информации опустел. Из-
голодавшиеся газетчики кинулись обедать с такой по-
спешностью, что забыли отключить всю внутреннюю
аппаратуру, и Фомин получил возможность сесть за
пульт связи с «Большим Голубым Идеалом», на что
он, собственно, и рассчитывал: у этих юмористов бы-
ли все привилегии Отдела, которыми они никогда нс
пользовались. «Большой Голубой Идеал» относился
к позитивному юмору равнодушно и на все их за-
просы отвечал: «Да пошли вы»,— и отключался.

Трясущимися от волнения руками Фомин снял
трубку, набрал общий номер и, назвав себя, попро-
сил у «Голубого Идеала» разрешения задать ряд во-
просов.

— Валяйте,— добродушно пробасил «Голубой
Идеал».— А я был уверен, что вас уже вырубили.

— Известно ли вам,— осторожно спросил Влади-
мир Иванович,— что кто-то из нашей группы...

— Мне все известно,— перебил его «Идеал»,—
кроме того, что никому не известно. И если вы име-
ете спросить: «Кто конкретно?»,— отвечу: «Не знаю».

— Но, может быть, у вас есть личное мнение? —
заискивающе спросил Фомин.

— Моим личным мнением имеет право интересо-
ваться только начальник Отдела,— отрезал «Иде-
ал».— Вопросов больше нет? Отключаюсь.

— Подождите, ради бога! — с отчаянием восклик-
нул Фомин.— Могу ли я изложить вам собственные
прикидки — с тем, чтобы вы, с присущей вам любез-
ностью, оценили степень их корректности?

— А зачем вам это нужно?— грубовато спросил
«Идеал».— На вашем месте я бы поменьше суетился.

— Видите ли,— с предельной доверительностью
сказал Владимир Иванович,— мне хотелось бы очи-
стить свою психику от необоснованных подозрений.

«Идеал» хмыкнул, но не отключился, и Фомин ос-
мелел.

— Подозреваю Гамлета Мгасапетова,— произнес
он торжественно, как общественный обвинитель.

— Основания? — деловито спросил «Идеал».

— Нечеловеческая мягкость,— начал перечислять
Владимир Иванович,— излишняя терпимость, я бы
сказал, всетерпимость, граничащая с равнодушием...

— Вы лжете, Фомин! — резко перебил его «Иде-
ал».— Я знаю Гамлета, он не таков. Это азартный че-
ловек, в душе игрок, хотя и несколько робок. Очи-
щаю вас от этого подозрения.

— В таком случае, Роберт Ахябьев,— с меньшей
уверенностью проговорил Владимир Иванович.—
Основания — умение оперировать с девятизначными
числами в уме, болезненная склонность к завираль-
ным идеям, к необоснованным гипотезам и к бес-
стыдному юмору.

— Как вы сказали? — переспросил «Идеал».— К
бесстыдному юмору?

Он зашипел и надолго умолк. Только через мину-
ту осипший от беспрерывных криков «Алё! Алё!»
Фомин услышал вновь бархатный бас «Голубого
Идеала»:

— Да вы шалун, Володя. Меня чуть не задушил
хохот. Запомните, мой мальчик: есть юмор и есть
бесстыдство. Бесстыдство — очень серьезная вещь.
Серьезная и мрачная.

— Так, очищаете?..— робко спросил Владимир
Иванович.

— Ну, нет, голубчик,— весело сказал «Идеал».—
Тут больше зависти, чем подозрения. С этим и оста-
вайтесь. Кто дальше?

— Один Путукнуктин...— пробормотал Фомин.—
Вот никогда бы не подумал. Хотя, с другой сто-
роны...

— Что вы там бормочете? — поторопил его «Иде-
ал».— Имейте в виду, вы исчерпали свой полугодо-
вой лимит машинного времени. Одна минута разго-
вора со мной стоит полтора миллиона. До Нового
года вам придется считать на пальцах. Если придет-
ся вообще.

— Да, да, конечно,— поспешно проговорил Фо-
мин.— Я сознаю и готов нести ответственность. Но
Слава Путукнуктин... Конечно, он молод, имеет при-
вычку задавать нелепые вопросы, длинноволос, не
по-земному миловиден... И потом, простите, у него
практически не растет борода!

— У Наполеона, между прочим, тоже не росла
борода,— заметил «Идеал».— Это все ваши подо-
зрения?’

— Все.

— Не густо, Вова. Отпускаю вам ваши грехи. Что
бы ни случилось — мужайтесь.

И «Голубой Идеал» отключился.

^^^^ежду тем остальные пришельцы, кое-как от-
В обедав, вернулись к себе в Отдел. Молодой
Путукнуктин был совсем плох. По галерее
Мгасапетов и Ахябьев вели его чуть ли не под ру-
ки: он ослабел от переживаний и еле волочил ноги.
Огромная толпа сослуживцев, покинув кафетерий,
устремилась было за ними, но группа молодых ре-
бят, взявшись за руки, перекрыла проход на гале-
рею, и только несколько прорвавшихся шли в отда-
лении, останавливаясь всякий раз, когда Ахябьев
оглядывался.

Однако, войдя в триста пятнадцатую и заняв свое
рабочее место, Слава Путукнуктин несколько при-
ободрился. К пушистым щекам его вернулся сла-
бый румянец, глаза заблестели. С детским любопыт-
ством Путукнуктин принялся разглядывать стены
комнаты, шкафчики, пульты, особенно его умилял
хитроумный оконный переплет.

— Как будто впервые увидел! — повторял Путук-
нуктин с восторгом.— Ей-богу, как будто впервые!

Он посмотрел на хмурого Ахябьева и разразился
заливистым смехом.

— Прелестная зверушка! — приговаривал он, ты-
ча в Роберта пальцем.— Очаровательное двуногое!

Со стороны можно было подумать, что Путукнук-
тин пьян. Но приступ веселья кончился так же вне-
запно, как и начался. Славик побледнел, умолк, ды-
хание его участилось, взгляд стал блуждающим, гла-
за потемнели и запали.

— Воздух,— сказал он с беспокойством.— Вы чув-
ствуете? Воздух. Сплошной сернистый газ. Роберт, у
тебя не щиплет в глотке?

Ахябьев отрицательно покачал головой.

— Послушайте! — воскликнул Путукнуктин.— Мне
плохо! У меня сожжены все легкие, я умираю!

Он судорожно схватился за горло, лицо его иска-
зилось. И тут Гамлет Варапетович, который до сих
пор сидел нахохлясь за своим пультом и не произ-
носил ни звука, второй раз за сегодняшний день
проявил свою власть.

— Мальчишка! — гаркнул он, побагровев от нату-
ги.— Перестаньте морочить нам голову! Вы шесть
месяцев у меня на глазах дышали этим воздухом и
чувствовали себя превосходно! Ваши легкие рассчи-
таны на этот воздух, другого вы и не заслуживаете!

Путукнуктин перестал корчиться, отпустил свой на-
крахмаленный воротничок и с недоумением уставил-
ся на Гамлета.

— Что вы хотите этим сказать? — пролепетал он в
полнейшей растерянности.

U

Но Гамлет Варапетович был настолько разгневан,
что не смог выговорить больше ни слова, хотя рот
его был открыт, а глаза вращались в орбитах.

— Видишь ли, Славик,— вкрадчиво сказал Роберт
Аркадьевич, быстро оценивший ситуацию и уже ус-
певший найти в ней определенную долю юмора.—
Шеф имеет в 'Виду, что тебе удалось одурачить себя
самого, но нас не так легко одурачить. Ты внушил
себе, что прислан извне, но, к сожалению, твое во-
ображение сильнее логики. Пришелец как устройст-
во специально рассчитан на земные условия, и для
него сернистый газ в воздухе — совершенно естест-
венная и необходимая приправа, вроде постного мас-
ла к редьке. Кто угодно будет задыхаться от смога,
только не пришелец.

— Да, но...— начал было Путукнуктин и задумался.
Он машинально поправил галстук, достал расческу и
принялся приводить в порядок свои длинные локо-
ны. При этом лицо его все больше и больше груст-
нело.— Жаль...— проговорил он наконец и покрас-
нел.— В рамках этой гипотезы многое нашло бы свое
объяснение.

— Например?—вежливо поинтересовался Ахябьев.

— Например, моя Люся считает, что я в некото-
ром роде... не стандартен. И уж, во всяком случае,
не от мира сего.

— Ей, конечно, виднее,— сказал Ахябьев.— Но для
нас твоя Люся не авторитет. В том-то -вся и штука,
что пришелец должен быть абсолютно типичным.
Как всякая модель, построенная на основе общих
представлений... Постойте, постойте! — вдруг ожи-
вился Ахябьев.— Я, кажется, что-то нащупал. Пред-
положим, мы строим модель коровы, способной ав-
тономно функционировать в стаде и не возбуждать
подозрения у остальных коров, а также у пастуха.
Включим ли мы в программу ящур, бруцеллез или
рак вымени? Скорее всего, нет. Эти признаки харак-
терны, но не системны. У меня, например, старин-
ные нелады с печенью. Гамлет, а у тебя? Сдается
мне, что ты здоров, как бык. Как типичный бык, я
имею в виду. Или, пользуясь терминологией Люси
Путукнуктиной, как бык стандартный. А, Гамлет?

— Ну, если не считать стенокардии...— задумчиво
сказал Мгасапетов.— Но мне это не мешает функ-
ционировать.

— Тебе не мешает, пришельцу помешало бы,—
возразил Ахябьев.— Пришельцу стенокардия без ну-
жды. Хорош был бы наш «Луноход» со стенокарди-
ей. Или с холециститом.

— Ты забываешь, Робик,— сказал Гамлет Варапе-
тович,— что «Луноходу» нет нужды вживаться в
стадо.

— Экая важность! — отмахнулся Ахябьев.— Да не
будь у тебя стенокардии, я бы и глазом не морг-
нул. При всем моем к тебе уважении. Ты мне подхо-
дишь даже совершенно здоровый. Короче, Гамлет,
как это ни прискорбно, мы с тобой отпадаем. Сла-
вик, у тебя, кажется, хронический насморк?

Путукнуктин молча кивнул.

— Довольно странная характеристика для при-
шельца. Итак, остается Фомин. Наш любезный Вла-
димир Иванович, который так загадочно отсутствует.

— У Володи повышенное давление,—заметил Мга-
сапетов.— Сто семьдесят на сто десять.

— М-да, многовато,— с неохотой признал Роберт
Аркадьевич.— Значит, моя исходная гипотеза некор-
ректна. Действительно, если вдуматься, любому со-
временному человеку присуща та или иная совре-
менная хворь. Они ее включили в функциональное
описание человеческой модели и оказались совер-
шенно правы. Человек, которого изнутри ничто не
гложет, выглядел бы неприличным бодрячком. А ну-
ка, зайдем с другого конца. Скажите мне, друзья
мои, может ли типичная человеческая модель скон-
чаться? Иными словами, дать дуба, отбросить ко-
пыта?

— Вообще-то это для человека характерно,— ска-
зал Мгасапетов.— Но, с другой стороны, смерть от
телесного недуга они вряд ли стали бы предусмат-
ривать.

— Ну, а несчастный случай? — живо спросил Ахя-
бьев.— Скажем, удар электрическим током? Слава,
дорогой, рядом с тобой на стене розетка. Сунь ту-
да пальчик, будь любезен.

Путукнуктин покосился на розетку и не двинулся
с места.

— Я запрещаю подобные эксперименты,— сухо
сказал Мгасапетов.-

— Правильное решение,— одобрил Ахябьев.—
В таком случае я выхожу из игры. И если в конце
концов пришельцем окажется Роберт Ахябьев, нс
говорите, что он был слепым орудием в чужих ру-
ках. Он мучился и страдал.

Роберт Аркадьевич встал. Его лицо было светло
и бесстрастно. И если бы Мгасапетов обладал хоть
малейшим даром предвидения, он тигром бы кинул-
ся на Ахябьева и придушил бы его на время или
каким-либо иным способом лишил возможности
действовать. Но Мгасапетов даром предвидения не
обладал. Единственное, что его занимало, было рас-
стояние между Ахябьевым и розеткой, за которым
он зорко следил.

Однако Роберт Аркадьевич и не собирался при-
ближаться к розетке. Он постоял у своего стола, за-
думчиво взял в руки настольный вентилятор — и
вдруг, резко наклонившись, вцепился зубами в элек-
трический провод.

— Роберт! — не своим голосом завопил Мгасапе-
тов и, опрокинув стул, вскочил.

Путукнуктин последовал его примеру — с некото-
рым опозданием, вызванным замешательством.

Но все было уже кончено. С перекушенным про-
водом в зубах Роберт Аркадьевич выпрямился. Гла-
за его были полуприкрыты — как будто он с недо-
умением прислушивался к себе. Гамлет Варапетович
схватил его за один локоть. Слава Путукнуктин —
за другой. Ахябьев и не думал сопротивляться.

— Все ясно,— сказал он сквозь зубы и медленно
опустился на стул.

Мгасапетов схватил один конец провода и потянул
в свою сторону, Путукнуктин — другой.

— Кончена карьера,— тихо проговорил Ахябьев и,
поведя плечами, освободился от дружеских рук.—
Ну, что ж, будем действовать сообразно.— Он по-
смотрел на Мгасапетова, потом на Путукнуктина,
грустно улыбнулся.— Двести двадцать вольт,— ска-
зал он задумчиво,— а в отдельные моменты до двух-
сот пятидесяти. Болевой шок, паралич речевых, слу-
ховых, зрительных центров, прекращение сердечной
деятельности — и, как говорится, можно сливать
воду.

Гамлет Варапетович и Слава Путукнуктин в ужасе
отступили от ахябьевского стола.

— Займите свои места,— ласково сказал им Ро-
берт Аркадьевич,— и давайте почтим память Ахябь-
ева молчанием. Он был неплохим человеком и пал
жертвой научного эксперимента.

Мгасапетов и Путукнуктин повиновались. Минуту в
триста пятнадцатой комнате стояла жуткая тишина.
Потом лицо Славы Путукнуктина мелко задергалось,
он уронил свою голову на стол и заплакал навзрыд.
Гамлет Варапетович заморгал и, не нашарив в кар-
мане платка, вытер глаза рукавом замшевой куртки.

— Ну, что ж,— как ни в чем не бывало сказал
Ахябьев,— приступим к делу. Гамлет, дорогой, при-
гласи сюда Никодимова.

2. «Юность» № 6.

9

©глубокой задумчивости Владимир Иванови-1
Фомин возвращался к себе на третий этаж.
Чтобы избежать встречи с сотрудниками Ин-
ститута, он отказался от услуг лифта и шел пешком
по пустынной парадной лестнице.

Вдруг Владимир Иванович приостановился. На-
встречу ему поднимался начальник Отдела пересче-
та Борис Борисович Никодимов. Начальник шел, гля-
дя прямо перед собой, и избежать столкновения
было невозможно. Собственно, взгляд Никодимова
был устремлен поверх головы Фомина, но впечат-
ление пристальности осталось, и даже неприязни.

Оказавшись лицом к лицу с начальником Отдела,
Владимир Иванович с достоинством кивнул и сделал
предупредительный шаг в сторону, чтобы Борис
Борисович мог пройти своим путем, не посторонив-
шись. Но Никодимов тгкже сделал вежливый шаг в
сторону и даже остановился, пропуская Фомина ми-
мо себя. Здесь, собственно, должно было последо-
вать беглое замечание («Пешком решили прогулять-
ся?»— или что-нибудь в этом роде), но не после-
довало, и Фомин (не проходить же молча) вынуж-
ден был произнести нечто невнятное:

— Вот, Борис Борисович, вниз, так сказать, иду.

Никодимов усмехнулся и ответил в том же неоп-
ределенном тоне:

— А я, Владимир Иванович, так сказать, вверх.
С вашего позволения^

И впечатление неприязни усилилось настолько, что
Фомин счел за благо промолчать. Он еще раз кив-
нул и, приглаживая редкие, жесткие волосы, пошел
вниз. Колени у него дрожали. Спиной он чувствовал,
что Никодимов стоит на той же ступеньке вполобо-
рота и через плечо смотрит ему вслед. Как смотрит,
с усмешкой или без, Фомин судить не мог, но
никакие земные блага не заставили бы его огля-
нуться.

Три года Владимир Иванович любовался своим на-
чальником Отдела, тщательно фиксировал в памяти
жесты его и манеры, а тихий голос Бориса Борисо-
вича казался ему идеальным для современного ру-
ководителя. Причем ответного внимания Фомину не
было нужно, оно его обеспокоило бы и отяготило.

Борис Борисович был человеком сдержанным и
культурным. Местоимение «я» он употреблял только
в косвенных падежах, даже если для этого ему при-
ходилось выискивать замысловатые обороты: ска-
жем, вместо «Я не согласен» у Никодимова получа-
лось «Мне представляется это сомнительным»,— ну,
и тому подобное. Но в отличие от Гамлета Мгасапе-
това Борис Борисович не был помешан на деликат-
ности, и «Мне бы хотелось» у него звучало как «Вы,
дорогой мой, обязаны». Эта частность поведения, на-
верно, не была самой главной, но Владимиру Ива-
новичу льстила мысль, что на месте Никодимова он
держал бы себя точно так же.

До сегодняшнего дня Фомин был уверен, что Бо-
рис Борисович, хотя и не держит его на примете, как
Роберта Ахябьева, но все же неосознанно на него
полагается — как на исполнительного, надежного,
пусть даже «фонового» работника. Теперь же в этом
пришла пора усомниться. «Фоновых» работников не
замечают оттого, что в них уверены, но уж никах
не оглядывают их с неприязнью. Вообразите, чт© вы
бегло взглянули на стену своей комнаты и вдруг по-
чувствовали к ней сильнейшую неприязнь. Наверно,
где-то в подсознании у вас уже бродит мысль со-
драть с этой стены обои либо загородить ее каким-
нибудь шифоньером, а то и вовсе проломить ее и
сделать сквозной проход.

17
Ни та, ни другая, ни третья возможность не устра-
ивали Владимира Ивановича. И ему впервые стало
очень неуютно в здании Института. Даже приказ
Г. К. Цереброва вызвал у Фомина лишь приступ
жажды деятельности, но вовсе не поколебал его
уверенности в том, что уж кто-кто, а он-то здесь, в
Институте, определенно на своем месте. Теперь от
этой уверенности не осталось и следа.

Безусловно, у Никодимова были все основания не-
годовать на пришельца. Утечка информации шла че-
рез Отдел пересчета, и это бросало тень на самого
начальника Отдела, каким бы авторитетом он ни об-
ладал. Безусловно также, что Борис Борисович имел
полное право держать на подозрении любого Со-
трудника Группы трюизмов. Но при чем здесь Фо-
мин? Почему такая неприязнь именно к нему? Разве
Никодимову не ясно, что «дело о телепатемах» ка-
сается кого угодно, только не В. И. Фомина? А ес-
ли эго не ясно даже Никодимову, то дела Фомина
совсем не блестящи. Любая попытка отмежеваться
будет рассмотрена Никодимовым как косвенное до-
казательство вины. И вот смотрите, что получается.
Никодимов не даст в обиду Гамлета Мгасапетова,
поскольку сам его назначал. Гамлет защитит Ахябье-
ва, потому что только мыслями Ахябьева и живет.
А Ахябьев курирует молодого Путукнуктина и навер-
няка поручится за него головой. Все они связаны
круговой порукой и наверняка ополчатся на Фоми-
на, который никем не курируем и, как это только
чю выяснилось, ходит под неприязнью начальства.
Неизвестно еще, о чем эти трое из триста пятнадца-
той договорились в его отсутствие. Тут уж не до
самоопределения, речь идет о самозащите. Как
В. И. Фомин может доказать всему миру, что он
никакой не пришелец, а обыкновенный смертный,
земной, младший научный сотрудник?

И тут Владимира Ивановича бросило в жар. Да
ведь он же сам себя губит! Вместо того, чтобы си-
деть тише мыши на своем рабочем месте (как ему
советовал «Голубой Идеал»), Фомин, словно заправ-
ский пришелец, бродит в одиночестве по Институту,
повергает в обморок секретарш-машинисток (легко
вообразить, что рассказывает, очнувшись, Линочка о
его внезапном появлении в центре комнаты, с иск-
рами в глазах и щупальцами по углам рта), рассмат-
ривает закрытые документы, вступает в незаконную
связь с «Большим Голубым Идеалом» и в доверше-
ние всего сталкивается с начальством в безлюдном
месте!

Как пригвожденный молнией, застыл Владимир
Иванович на лестничной площадке между пятым и
четвертым этажом. Застыл от страшной догадки: а
что если всем уже все понятно? А что если
ему только дают возможность бродить в одиночест-
ве по Институту, между тем как на его месте в три-
ста пятнадцатой комнате уже сидит нормальный че-
ловеческий сотрудник?

Догадка была чудовищно жестокая: когда всем все
понятно, лучше идти с повинной. А может быть, он
действительно... действительно причастен?

Нет, только не это! Владимир Иванович оглянулся,
слегка присел и, перепрыгивая через ступеньки, по-
мчался за Никодимовым. Только не это, только не
это, повторял он, устремляясь вперед и вверх. Толь-
ко не это! Даже если это так... Надо опередить, пре-
дотвратить, предпринять!

Он догнал Никодимова между пятым и шестым
этажами. Борис Борисович шел не спеша и, видимо,
что-то обдумывал на ходу: с начальством это бывает.
Услышав за спиной тяжелые прыжки и учащенное
дыхание Фомина, он приостановился, напрягся за-
тылком—что ни говори, а когда за тобой вприпрыж-
ку мчатся по лестнице, ощущение не из приятных.
18

— Борис Борисович! — простонал Фомин, прости-
рая к нему руки.

Никодимов обернулся. Вид Фомина был настолько
ужасен, что можно было предположить наихудшее.
Руководить — значит предвидеть, любил повторять
Никодимов, но сейчас он решительно не знал, что
ему делать. В полной растерянности Борис Борисо-
вич остановился и выставил вперед локоть, чтобы, в
случае насилия, предупредить хотя бы нанесение
физического ущерба. Но Фомин замедлил свой бег
внизу, в двух шагах, и, упав на колени, с трудом
поднялся и прекратил движение совсем.

— Считаю своим долгом...— прохрипел он, судо-
рожно дыша.— Вы как руководитель... я не могу де-
лать выводов...

— Помилуйте, Владимир Иванович,— со сдержан-
ным негодованием сказал Борис Борисович.— Что с
вами, дорогой? Успокойтесь же вы, ради бога!

— Считаю своим долгом...— тяжело ворочая язы-
ком, проговорил Фомин.— Гамлет Варапетович сво-
им поведением... оказывает прямое покровительст-
во... двусмысленным элементам.— Как ни был взвол-
нован Владимир Иванович, он выражался нарочито
туманно: прямые указания на личность могли лишь
ему повредить.— Ведутся провоцирующие разгово-
ры...— хрипел Фомин, цепляясь за лестничные пери-
ла,— о том, что вы и сам товарищ Хачаврюжин
имеете отношение к проблеме так называемого при-
шельца. Не вправе делать выводы, но полагаю, что
все это служит лишь прикрытием...

Растерянность Бориса Борисовича окончательно
прошла и уступила место раздражению. Это и погу-
било Фомина.

— Прикрытием чего? — спросил Никодимов, при-
стально глядя в лицо Фомину.

Фомин смертельно побледнел и отступил на одну
ступеньку.

— В данной ситуации,— невнятно произнес он,—
когда чуждый элемент еще не обнаружен...

— Чуждый элемент уже обнаружен,— жестко ска-
зал Никодимов.— Единственный чуждый элемент в
нашей системе — это вы. И вы это отлично знаете.

Владимир Иванович пошатнулся, приложил руку к
сердцу.

— Клянусь вам...— прошептал он.

Но Никодимов не стал его слушать. Круто повер-
нувшись, он продолжал свой путь наверх. Теперь он
шел значительно быстрее и через минуту уже
скрылся за поворотом.

— Нет,— тихо сказал Фомин.— Нет!

Но это были последние конвульсии сопротивления.
Ощущение отчужденности, потрясшее его десять ми-
нут назад, после взгляда Никодимова, теперь захва-
тило Фомина целиком. У него уже не было ни сил,
ни желания бороться с этим страшным ощущением.

Фомин стоял довольно высоко над глинистой по-
верхностью Земли, внутри громоздкого бетонного
улья, в каждой ячейке которого тихо копошились и
жужжали двуногие. Фомин был переполнен нена-
вистью к этим хитрым глазастым говорливым суще-
ствам, с их мерзкими привычками, их жалким обра-
зом жизни, их воинственными мнениями и ядовиты-
ми остротами. Все это было глубоко чуждо Фомину,
чуждо и ненавистно. Теперь-то он отчетливо пони-
мал, зачем его так тянуло к машинам, зачем он сто-
ронился людей. Эти сумбурные, противоречивые,
порочные создания — они даже магнитную память
компьютеров начинили своими противоречиями, шу-
точками и точками зрения. Фомин был из другого
мира—из мира, в котором все ясно и просто, есе
складывается в систему, исключающую точки зре-
ния, все сводится в абсолютную истину, которую
умеют беречь.
Помертвев от решимости, Фомин повернулся
к окну и испустил мощный и в то же время прон-
зительный телепатический сигнал. Это был бессло-
весный сигнал, нечто вроде трехголосого рыка:
«И-ы-и!» От натуги что-то всхлипнуло у Фомина
в затылке, ощущение бесконечного счастья слияния
пронзило все его существо, и, глядя сквозь стекло
мокрыми от слез глазами, Владимир Иванович уже
легко и свободно повторил этот безмолвный рык
Пришельца «И-ы-и!», от которого, взревев, захлеб-
нулись динамики соседнего Института, и стая галок,
попавшая в полосу сверхмощной телепатемы, посы-
палась на землю, как крупный пернатый дождь. Фо-
мин был уверен: там, где-то там его услышат, пой-
мут его тоску и его одиночество в этом мире.

— Хорошо же! — вслух сказал Владимир Ивано-
вич и засмеялся.— Хорошо же вам будет! Вы ду-
мали, я сдамся, уйду? Ну, нет. Вы меня обнаружи-
ли— тем хуже для вас. Вам придется меня бояться!

ю

н вошел в триста пятнадцатую комнату круп-
ным тяжелым шагом. Трое двуногих, нелепо
скрючивших свои порочные тушки над гладки-

ми плоскостями рабочих мест, разом вскинули го-
ловы.

— Ну, что? — спросил их Фомин, стараясь говорить
нормальным человеческим голосом.—Не ждали? Со-
скучились без меня? Вот мы и снова вместе.

Фомин протиснулся на свое рабочее место, устро-
ился, насколько мог, удобно и громко цыкнул зубом.
Двуногие растерянно подвигались, но промолчали.

— Вот-вот,— одобрительно сказал Владимир Ива-
нович.— Вы сделали правильные выводы. В моем
присутствии лучше держать язык за зубами. Осо-
бенно это касается Роберта Аркадьевича, который,
по-видимому, является душевнобольным. Впрочем,
я еще вплотную не занимался этим вопросом. Дела,
знаете ли, дела. Номинальным руководителем груп-
пы остается Гамлет Варапетович, однако по поводу
всех своих акций он обязан консультироваться лично
со мной. А ты, щенок,— Фомин повернулся к Путук-
нуктину,— вообще должен замереть, понял? И по-
стоянно— учти, постоянно! — смотреть мне в глаза.
Каждый должен заниматься своим делом, остальное
пока без изменений. Пока, я повторяю: пока.

С минуту в комнате было тихо. Путукнуктин побе-
лел, как бумага, и трясся мелкой дрожью, Мгасапё-
тов сидел с отвисшей челюстью, Роберт с жадным
интересом наблюдал за Фоминым. Наконец, Мгаса-
петов сглотнул слюну и потянулся к аппарату связи.

— Назад! — рявкнул Фомин.— Без моего ведома
никого не вызывать! Распустились!

— Володя, ты перегрелся! — возмущенно сказал
Гамлет Варапетович.

— Оставь его, Гамлет,— мягко сказал Ахябьев.—
И не хватайся за трубку: мы же отключены.

— Черт бы подрал этих перестраховщиков,— в
сердцах проговорил Мгасапетов.— Вырубили в пять
минут, а подключать теперь неделю будут.

— Ну, что касается меня,— возразил ему Роберт
Аркадьевич,— то я на собственной шкуре убедился в
пользе перестраховки. Не будь у нас в ИКСе осто-
рожных людей, лежал бы я сейчас серьезный и кра-
сивый... Двести двадцать вольт, шутка сказать.

Театрально улыбаясь, он подобрал оборванные
концы провода и, поставив локти на стол, сомкнул
обрывки перед своим лицом. Раздался ужасающий
треск, лиловая искра сверкнула над столом Ахябьева,
и в ту же минуту вспыхнуло табло внутреннего опо-

вещения: «Эй, вы, пришельцы! Прекратите бало-
ваться с проводкой!»

— Однако...— озадаченно пробормотал Роберт
Аркадьевич.— А нас уверяют, что никакого контакта
не существует.

— Ну, слава тебе, господи,— Мгасапетов облегчен-
но вздохнул.— Отбой, ребятки. Энергию подали. Все
живы, все здоровы и все свои.

— Все хорошо, что хорошо кончается,— поддак-
нул Путукнуктин и зарделся.— Но, честно говоря, не-
множечко жаль. Было так интересно...

Владимир Иванович ошеломленно слушал, вертя
головой от одного говорящего к другому.

— Да что здесь, собственно, происходит? — гневно
спросил он наконец.— Вы что, с ума посходили? Ка-
кой отбой, при чем здесь отбой?

— Видишь ли, Володя,— осторожно сказал Гамлет
Варапетович.— Ты, наверно, не совсем в курсе. Толь-
ко что заходил Никодимов и сообщил нам, что ИПП
во всем повинился. Они действительно блефовали,
но им пришлось выложить карты на стол. Никаких
телепатем не было, нет и, по-видимому, не будет.

Все заледенело у Фомина внутри, но на лице его
не дрогнул ни один мускул.

— То есть?..— промолвил он неопределенно.

— Да никаких «то есть»!—осердился Мгасапе-
тов.— Не было, нет и не будет. Тут некоторые нерв-
ные товарищи пирожными давились, электропровод-
ку грызли, но ты-то, я надеюсь, не будешь строить
из себя пришельца?

Владимир Иванович нахмурился, соображая, потом
лицо его прояснилось, и медленная торжествующая
улыбка поползла по его губам. Чтобы скрыть эту
улыбку, он нагнулся низко лад столом, достал из
кармана расчетную карточку по теме «Динамика ав-
томобильных катастроф среди курящих женщин Се-
верного Мадагаскара» и принялся втискивать ее на
место, в туго набитый ящик личного каталога.

«Так, так,— думал он, изо всех сил притворяясь
озабоченным,— решили, значит, мне не мешать. По-
наблюдать хотите за наблюдателем. Что ж, воля ва-
ша. Посмотрим, кто кого... перенаблюдает».

Тихо стало в триста пятнадцатой комнате. Слава
Путукнуктин, поджав ноги и склонив голову к плечу,
обводил рамочкой какой-то график; Мгасапетов, при-
крыв трубку ладонью, вполголоса переговаривался
с «Большим Голубым Идеалом»; Роберт Аркадьевич,
саркастически усмехаясь, набрасывал на уголке га-
зеты колонки цифр. Шла нормальная будничная
жизнь. И надпись на табло «А если подумать?» при-
вычно мигала, не будоража воображения.

А Фомин сидел, потупясь, и напряженно телепа-
тировал. Кожа на затылке его мелко подергивалась,
но этого, естественно, никто не видел.

«Настоящим докладываю: обнаружен, но продол-
жаю функционировать. Необходимости в моем пе-
ремещении пока нет. Однако вынужден отметить
положение младшего научного сотрудника, в кото-
ром я нахожусь, определенно сужает круг моих воз-
можностей. Повторяю: сужает круг моих возмож-
ностей. Между тем мой непосредственный началь-
ник Гамлет Варапетович явно не справляется со сво-
ими обязанностями. Считаю необходимым использо-
вать данную ситуацию в интересах дела. Повторяю:
в интересах дела. Прошу полномочий. Конец».

Закончив сеанс, Владимир Иванович расслабился,
сел поудобнее и принялся с любопытством рассмат-
ривать свои руки. Руки были вполне человеческие:
ногти тупо острижены, короткие пальцы покрыты
золотистыми волосками.

«Вот ведь черти! — думал он с умилением.— Ни за
что не отличишь. Умеют же все-таки делать!»
стихи

Андрей
Вознесенский

Очищение

Расчищу Твои снегопады.
Дорожку пробью к гаражу.
По бепоцерковному саду
машину свою вывожу.

Тебя соскребаю с асфальта,
весь полон минутою той,
когда Ты повалишься свято
меня засорять чистотой!

Памятник

Я — памятник отцу,
Андрею Николаевичу.

Юдоль его отмщу.

Счета его оплачиваю.

Врагов его казню.

Они с детьми своими
по тыщи раз на дню
его повторят имя.

От Волги по Юкон
пусть будет знаменито,
как, цокнув языком,
любил он землянику.

Он для меня как бог.

По своему подобью
слепил меня, как мог,
и дал свои надбровья.

Он горний дух имел.

Жил, голос не повысив,
революционер

из тихих гимназистов.

Он жип мужским трудом,
в свет превращая воду,
считая, что притом
хлеб будет и свобода.

«Страдалец»,— по нему
вздохнула нянька маме.

Когда-нибудь пойму,
что в нем не понимаю.

Я памятник отцу,

Андрею Николаевичу,
сам в форме отточу,
сам рядом врою лавочку.

Чтоб кто-то век спустя
с сиренью индевеющей
нашел плиту «6а»
на старом Ново-Девичьем.

Согбенная юдоль.

Угрюмое свечение.
Забвенною водой
набух костюм вечерний.

В душе открылась течь.

И утешаться нечем.
Прости меня, отец.

что памятник невечен.

Я — памятник отцу, Андрею Николаевичу.
Я лоб его ношу
и жребием своим
вмещаю ипостась,
что не досталась кладбищу—

Отец — Дух — Сын.

Такое покойное поле,
как если чернилами строк
я ночью бумагу заполню,
а утром он — белый листок.

Но к черту веселой лопатой
счищаю Твою чистоту,
чтоб было Тебе неповадно
вторгаться в ту жизнь, что веду.

Не надо чужого мне бога.
Я праздную темный мятеж.
Черна и просторна дорога,
свободная от небес.

Мой путь все вольней и дурнее.
Преступно мое ремесло.

Приеду — остолбенею:
все снова Тобою бело.

Молитва спринтера

Четырежды и пятерижды
молю, достигнув высоты:
«Жизнь, ниспошли мне передышку
дыхание перевести!»

Друзей твоих опередивши,
я снова взвинчиваю темп,
чтоб выиграть для передышки
секунды две промежду тем.

Нет, не для славы чемпиона
мы вырвались на три версты,
а чтоб упасть освобожденно
в невытоптанные цветы!

Щека к щеке, как две машины,
мы с той же скоростью идем.
Движение неощутимо,
как будто замерли вдвоем.

Не думаю о пистолете,
не дезертирую в пути,
но разреши, хоть раз в столетье,
дыхание перевести!

Гекзаметры другу

Сокополетний Василий!
Сирин джинсовый,
художник в полете и в сипе,
ржавой подковой

твой рот подковали усищи, Василий,
юность сбисируй, Василий,
где начищали штиблеты нам властелины
Ассирий.
Бросил ты пить. Ты не выпил шампанского
ванную,
300 ящ. пива и море разочарований
(в детстве — как фрески — застиранные
сатины],
мы — европейцы, Василий, с поправкой на
Византию,
бак политуры не допит плюс стопка
мальвазии,
мы — византийцы с поправкой на Азию,
мы — азиаты с поправкой на
техревопюцию,
гаснут в витринах недопитые иллюзии.

Стали активами наши пассивы, Василий.

Имя, как птица, с ветки садится на ветку
и с человека на человека.

Великолепно звучит, не плаксиво,
велосипедное имя Василий.

Первая встреча: обпчудище дуло —
нас не скосило.

Оба стояли пред оцепеневшей стихией,
встреча вторая: над черной отцовской
могипой
я ощутил твою руку, Василий.
Бог упаси нам встретиться в третий,
Василий...

Мы ли виновные в сроках, в коих дружили,
что городские — венозные — реки нас
отразили!

О венценосное имя — Василий.

Тело мое, пробегая по ЦДЛу,
так просвистит твоему мимолетному телу:
«Ваш палец. Вас. Палыч! Сидите красиво».

О соловьиное имя — Василий.

Гость из тысячелетий

Недавно, во время посещения
Австралии, мы с американским поэ-
том Аленом Гинзбергом гостили у
величайшего певца аборигенов Ма-
рики Уанджюка. Через год он нанес
мне ответный визит. Этому и посвя-
щены мои восторженные строки.

I

Колумб XX века, вождь аборигенов

Австралии,
бронзовый, как исчезнувший майский жук,
Марика Уанджюк,
без компаса и астролябии —
открыл Арбат.

Путь был опасностями чреват.

Уанджюк не свалился:

с «Каравеллы»,

с «ТУ»,

с «ИЛа»,

с «Боинга-707»,

Уанджюка вертолет крутил, как праща,

Уанджюка не выкрали террористы,

Уанджюк не отравился:

после винегрета по-австралийски,
взлетной карамели,
туалетного мыла,
портвейна 777,
суточного борща,
шуточного «ерша»

и деликатеса «холодец».

Уанджюк молодец!
II

Сквозь авст. таможенные
рентгены
он вывез наблюдения, засунув в плавки:

«Арбатские аборигены»

(для справки)

«Московиты —
мозговиты.

Их ум
становится в очередь к храму
под названием ГУМ.

Врачей белохалатная каста
держит в невежестве этот талантливый
и трудолюбивый народ.

Они верят, что химические лекарства
способны вылечить, а не наоборот.
Они верят, что человек умирает

со смертью тела,
как если бы бабочка

умирала со смертью кокона
(см. гипотезу Бабушкина и Когана].

Тысячелетняя их культура созревает,
юна еще и слаба.

Они и не подозревают об Абебеа.

Они очень лживы
(но без наживы].
Если москвич говорит: «Спасибо. Мы сыты».—
значит умирает от аппетита.

Школьники учат про Али Баба,
но понятия не имеют об Абебеа.

У них культура барахла носильного.
Они не знают, что гораздо красивее,
когда ты только в воздух одет!
Они не знают,
что самка крокодила
хочет, чтоб возлюбленный ее насиловал.
Поэтому дети ее живут 400 лет.

Они освоили транзисторы и твисты,
но не доросли еще до пониманья
птичьего свиста.

А петом [в декабре] в этой самой Московии
выпадает белая магия — «снег».

Все по сравнению с ним — тускло,
все вызывает оскомину,
и кажется желтым дневной свет.
А ночью кусочки белого
стоят
в воздухе
спокойно,
а дома и деревья уносятся вверх!»

Ill

Уанджюку все очень понравилось.
Он хотел бы остаться напостоянно.
Но у них нет Океана.

У них есть кино,
но нет Океана,
у них есть блондинка Оксана,
но нет Океана,
у них есть музыка композитора Якимяна,
но нет, нет Океана...

Еще загвоздка:
они боятся свежего воздуха,
закупоренные
в квартиры огнеупорные.
Они употребляют воздух, кипяченный
в вентиляции.

Даже Андрей,
который явно
вкусил нашей зеленой цивилизации,
и тот не вылезает из-за дверей
и не имеет собственного Океана.

Странно.

И делает вид, что не знает об Абебеа.
Беда!

IV

Арбатские аборигенши

одеты

(петом):

в баранью бекешу

(чем мохнатее, тем модней],

под ней

куртка замшевая
и вздох «замужем я...»,

под ней
пять ремней
на пряжках,

под ними

кофта синяя
овечьей пряжи
и молния американская
(смыкается, но не размыкается],

под ней
рубашка пляжная,
с видом
на Сидней,

под ней
свитер
и 2 ночные рубахи,
охи, ахи,

под ними
бикини
на ватине
с завязками, как силок.

Под ними —
кошепек.

Культура тепа весьма слаба.

Они не расчесывают боа
и понятия не имеют об Абебеа».
V	Но кто-то ж виновен, что годы погибли!

Что тело по гривне пошло по стране!

«Уанджюк, что такое Абебеа!»	И я повторяю «форгив ми, форгив ми» —

«Это похоже на аабебе.	мой собственный вздох, обращенный

Оно над Римами и Адис-Абебами	ко мне.

звенит бессмертное на трубе!

Это священней войны и блуда,
Брижит Бардо посреди двух А.
Непостижимы Апла и Будда,
но непостижимей Абебеа.

Все остальное белиберда —
абебеа, абебеа...»

«Уанджюк, что же такое Абебеа!»
Уанджюк улыбнулся, губами синея,
улыбка поэта была слаба:
«Рифмовка дантевского сонета —
а —
б —
б —
а —
а —
б —
б —
а —...»

Уанджюк опять ушел от ответа.

Север

Для души северянки покорной
и не надобно лучшей из пищ —
брось ей в небо, как рыбам подкормку,
монастырскую горсточку птиц!

Зачем...

Зачем из Риги плывут миноги
к брегам Канады, в край прародителей!
Не надо улиц переименовывать.

Постройте новые и назовите.

В них жили люди, и в каждом чудо.

А вдруг вернутся, вспомнив Неву!

Я никогда Тебя не забуду.

Вернее, временно — пока живу.

«Прости мне»

В сухих погремушечных георгинах —
а может, во сне —
доносится пошлая фраза «форгив ми!»
невесть почему в обращеньи ко мне.

Должно быть, у памяти в фоноархиве
осталась нестертая строчка одна.

Я не был в америках. Что за «форгив ми»!
Зачем не по-русски ты мучишь меня!

Как если раскаявшаяся гуляка,
уходит душа, сбросив вас, как белье,
как если хозяева травят собаку
и просят прощения у нее!..

Цыганская песня

Ресторан качается, будто пароход.
А он свою любимую замуж выдает.

Будем супермены. Сядем визави;
разве современно жениться по любви!

Черная, белая, пьяная метель...

Ресторан закроется—двинемся в мотель.

«Ты поправь, любимая, вороной парик.
Ты разлей рябиновку ровно на троих.

Будет все, как было, проще, может быть,
будешь вечерами в гости приходить,
выходя, поглубже капюшон надвинешь,
может, не разлюбишь, не возненавидишь..?»

«Сани расписные»,— стонет шансонье.
Вот они отъедут — расписанные...

И никто не скажет, вынимая нож:
«Что ж ты, скот, любимую замуж
выдаешь!»

Надпись

на «Избранном»

Не отрекусь
от каждой строчки прошлой —
от самой травестишной и продрогшей
из актрисупь.

Не откажусь
от жизни торопливой,
от детских неоправданных трамплинов
и от кощунств.

Не отступлюсь —

«Ни шагу! Не она ль за нами!»
наверное, с заблудшими, лгунами-
Мой каждый куст!

В мой страшный час,
хотя и бредовая,
поэзия меня не предавала,
не отреклась.

Я жизнь мою
в исповедальне высказал.
Но на весь мир транслировалась исповедь.
Все признаю.

Толпа кпикуш
ждет, хохоча, у двери:
«Кус его, кус!»

Все, что сказал, вздохнув, удостоверю.

Не отрекусь.
Фазиль

ИСКАНДЕР

Первая его проза — «Рассказ о мо-
рс» и «Петух» — была напечатана в
1962 году в № 10.

ЧАЕПИТИЕ

И ЛЮБОВЬ

К МОРЮ

РАССКАЗ

Рисунки И. ОБРОСОВА.

®ыло около одиннадцати часов утра. Тетушка
сидела на веранде на своем обычном месте
перед распахнутым окном, откуда хорошо
просматривался двор. Недаром место это
называлось «капитанским мостиком».

Отсюда она не только наблюдала за жизнью дво-
ра, но и нередко вмешивалась в нее, иногда пол-
ностью меняя ход тех или иных коммунальных бата-
лий. Чика всегда поражало то мгновение, та неуло-
вимая неожиданность, когда тетушка из посторонне-
го наблюдателя и миротворца превращалась в со-
участника скандала.

Какое-то пустячное слово, какой-то пренебрежи-
тельный жест могли послужить детонатором ее
взрывного характера. Но сегодня, слава богу, и во
дворе все было тихо, и тетушка была особенно бла-
годушно настроена.

Тетушка пила чай с пирожками и персиками и уго-
щала Евгению Александровну, новую соседку по
двору, которая недавно вместе с мужем и сыном
Эриком переехала сюда жить.

Чик тоже пил чай, но в отличие от тети, нарезав-
шей в свой стакан весь сочащийся, исходящий со-
ком персик, он съел его отдельно, а чай с пирож-
ками пил отдельно. Чику казалось, что Евгения Алек-
сандровна тоже хотела бы съесть свой персик от-
дельно, но тетушка сама нарезала ей в стакан пер-
сик, говоря, что чай с персиком — это совершенно
особый деликатес.

Вообще, тетушка любила пить чай. Впрочем, кофе
тоже. Но в чай, в отличие от кофе, она всегда что-
нибудь клала. Если были лимоны, она пила чай с ли-
моном, если лимонов не было, пила с мандаринами,
с яблоками, с клубникой или, как сейчас, с перси-
ками.

Дядя Коля, сидевший в углу веранды за отдель-
ным столиком, тоже, как и Чик, выпил свой чай с
пирожками отдельно, а персик съел отдельно. Всем
досталось по персику, но в вазе, стоявшей прямо
перед Чиком, оставался еще один персик, и Чик был
сильно озабочен его судьбой: кому он достанется?

Тетушка вроде про него и забыла, но взять само-
му было неудобно, потому что тетушка могла оста-
новить его попытку и, не стесняясь присутствия
малознакомой женщины, пристыдить его.

Чтобы обратить внимание тетушки на этот неис-
пользованный персик, Чик несколько раз отгонял от
него мух, а один раз даже отогнал раздраженную
осу. Он ждал, что тетушка обратит на это внимание
и в конце концов скажет: «Съешь, Чик, этот персик,
чтобы не собирать здесь мух!»

Но тетушка, увлеченная разговором, не замечала
Чика, и судьба последнего персика оставалась не-
ясной.

Еще сильней, чем судьбой персика, Чик был оза-
бочен необходимостью выпросить у тетушки разре-
шение пойти на море. Этого ждал не только Чик,
но, можно сказать, вся его команда. Если бы тетуш-
ка разрешила Чику идти, то и всем остальным роди-
тели разрешили бы.

Чик вдруг вспомнил мальчика, которого несколько
раз видел на море. Вот уж кто явно ни у кого не
спрашивал, идти ему на море или не идти.

Первый раз он его встретил на «Динамке». Так на-
зывалась бывшая пристань, теперь переоборудован-
ная для водного спорта. Здесь была сооружена вы-
шка для прыжков в воду, размечены дорожки для
плавания — одна на пятьдесят метров, другая на
двадцать пять. Кстати, именно здесь Чик убедился,
что может пронырнуть в длину двадцать пять мет-
ров. Правда, такое расстояние он проныривал в
прыжке со стартового причала, но все равно это бы-
ло неплохо.

Так вот, этот мальчик ростом не больше Чика оди-
наково хорошо прыгал со всех трех ступеней выш-
ки. Чику он нравился за бесшабашную удаль, с ко-
торой прыгал с вышки.

Однажды Чик видел, как несколько взрослых ре-
бят поспорили, прыгнет он или нет с самой высокой
точки, а именно с крыши бильярдной, которой увен-
чивалась вышка.

Они предложили ему прыгать, но он сначала от-
казывался, говоря, что ему неохота взбираться на
эту крышу. Тогда один из взрослых сказал, что он
только делает вид, что не хочет прыгнуть, а на са-
мом деле просто боится.

Мальчик сразу же разгадал эту хитрость.

— Пацаны,— обратился он к своим дружкам и,
кивнув на этого взрослого, сказал: — Гнилой заход
делает...

Взрослые посмеялись этому выражению, Чику оно
тоже понравилось.

— А за рубль прыгнешь? — вдруг предложил один
из взрослых.

— Конечно,— отвечал он.

— Так давай,— сказал тот, что предлагал деньги.

— Ваш свет,— обратился он к взрослому.

Взрослые снова рассмеялись.

На мальчишеском языке это означало: покажи
свое право вступать в игру, то есть, где твои
деньги...

Тот, кто предлагал прыгать за деньги, достал из
кармана кошелек и вынул оттуда новенький, хрус-
тящий, словно проглаженный утюгом, рубль.

Мальчик поднялся на третью ступень вышки, отту-
да вскарабкался на крышу бильярдной по одному из
четырех столбиков, подпиравших ее.

Глядеть, как он вскарабкивается на крышу бильяр-
дной, было неприятно, потому что он мог сорваться
и грохнуться на деревянный помост причала.

Сейчас Чику были неприятны и эти взрослые, за-
ставившие мальчика заниматься таким опасным
делом.

Но потом, когда мальчик благополучно вскараб-
кался на крышу и, бросившись оттуда головой вниз,
прекрасно вошел в море, только чуть-чуть приш-
лепнув воду слегка закинувшимися ногами, Чик пе-
рестал сердиться на взрослых

Через несколько минут мальчик вышел на помост
причала мокрый, весело возбужденный, и Чику
вдруг показалось, что взрослые обманут его и не
отдадут рубль. Но тот, кто обещал рубль, передал
его мальчику, улыбкой показывая, что ничуть не жа-
леет потерянные деньги.

Мальчик, держа двумя пальцами деньги, чтобы не
замочить, стал прыгать на одной ноге, вытряхивая
из ушей воду и одновременно приговаривая:

— Гоните рубчик, еще прыгну!

Но взрослые засмеялись и, предполагая, что та-
ким путем он их оставит совсем без денег, ушли
в бильярдную.

Через несколько дней Чик снова встретил этого
мальчика, но уже совсем в другом месте, в море,
под развалинами старой крепости. Там был большой
обломок скалы, торчавший из моря в десяти метрах
от берега. Чик подплыл к нему и с большим трудом
вскарабкался. Здесь он и увидел его. Но сейчас
у него был совсем другой вид. Посиневший от хо-
лода, он лежал на скале, плотно прижимаясь к ней
и стараясь унять озноб, колотивший его,

Возле него в позе нетерпеливого ожидания стоял
Керопчик. Про Керопчика можно было сказать, что
он довольно известный хулиган. Рядом с Керопчи-
ком стояло еще двое взрослых парней.

У всех троих тело было разрисовано наколками.
Из разговоров между ними стало ясно, что мальчик
ныряет возле скалы и достает для них мидии, кото-
рые они собираются продать на базаре.

Горка мидий килограммов в десять лежала на по-
верхности скалы. Керопчик время от времени на-
поминал мальчику, что ему пора прыгать со скалы
и нырять за мидиями.

— Сейчас, дай согреться,— отвечал мальчик, не
попадая зубом на зуб.

По его голосу Чик догадывался, до чего ему на-
доело нырять, и в то же время чувствовалось, что
он в чем-то зависит от Керопчика и не смеет ему
отказать. На «Динамке» он был веселый, вольный, он
сам диктовал условия взрослым людям и даже шу-
тил над ними. Здесь было совсем другое дело, и
Чику стало его жалко.

— Давайте я половлю? — предложил Чик.

— А ты сможешь? — спросил Керопчик.

— Я на «Динамке» дно достаю,— похвастался
Чик.

— Ну, давай прыгай,— сказал Керопчик без осо-
бой веры в Чика.

Чик подошел к краю скалы, обращенному к морю,
и приготовился прыгать.

— Справа будет острая свая — не порежься,—
сиплым голосом сказал мальчик, не отрывая подбо-
родка от скалы.

— Хорошо,— сказал Чик и прыгнул в воду.

Вынырнув из воды, он подплыл вплотную к скале,
набрал воздуху и нырнул. Чик считал себя непло-
хим ныряльщиком. Особенных достижений у него
не было, но все-таки он доставал дно на конце
«Динамки» и мог в длину пронырнуть около двадца-
ти пяти метров.

Нырнув, Чик увидел подводную часть скалы, по-
росшую морской травой. Трава эта в ритме движе-
ния волн колыхалась. Колыхнется — раздуется — и
снова опадает, колыхнется — раздуется — и снова
опадает.

Между колыхавшимися пучками трав мелькнули
морской карась и маленькая рыбка зеленуха; Чику
показалось, а может, так оно и было на самом деле,
что карась, стараясь остаться не замеченным Чином
и думая, что тот его не видит, колыхнулся вместе
с пучком травы, за которой он прятался.

Чик знал, что морская трава крепко держится за
поверхность скалы, и, ухватывая пучки этой травы и
перебирая руками, стал погружаться в глубину. Та-
ким нырянием он надеялся сохранить силы и по-
дольше остаться под водой. Руками, хватающими
пучки травы, он чувствовал острые края мелких ми-
дий и уходил все глубже и глубже, надеясь доб-
раться до крупных мидий.

В то же время он внимательно смотрел, боясь
неожиданно напороться на острую сваю. Но сваи
не было видно. Трава внезапно кончилась, и Чик
отпустил ее, не успев перевернуться, и его как-то
само собой выбросило на поверхность выталкиваю-
щей силой моря.

Чик старался отдышаться, а Керопчик сверху гля-
дел на него своими козлиными глазами. Он ничего
не спросил, потому что и так было видно, что Чик
плоховато нырнул.

— Что-нибудь достал? — спросил один из парней,
сопровождавших Керопчика.

— Хоть вынырнул, и то хлеб,— сказал Керопчик.
Чик снова нырнул. На этот раз он решил, опять
держась за траву, дойти до того места, где она кон-
чается, но не бросать ее, а еще держась за нее, пе-
ревернуться вниз головой и дальше уже нырять соб-
ственными силами.

Так он и сделал. Продолжая держаться за траву,
он перевернулся и нырнул дальше. В полумгле он
заметил несколько свай, торчавших в воде, и конец
одной из них напоминал острый край свежеразбито-
го оконного стекла.

Не напороться бы, подумал Чик и, ухватившись за
другую сваю, неприятно колющую руку мелкими
мидиями, несколько раз перебрав руками, ушел по
свае вглубь, в темноту.

Руками он почувствовал, что свая здесь обросла
более крупными мидиями, и попробовал выдернуть
одну. Но он даже не смог ее расшатать. Тогда Чик
взялся за другую мидию, шатавшуюся, как молоч-
ный зуб, с отчаянием последних усилий дернул ее
и, выдернув, едва не задохнувшись, вырвался на-
верх. Это была большая мидия, величиной с муж-
ской кулак.

Он вытащил руку с мидией над водой, и Кероп-
чик сверху посмотрел на нее оценивающим взгля-
дом.

— Хорошая,— сказал Керопчик поощрительно,—
только сразу несколько вырывай.

Легко говорить, подумал Чик, ты бы сам по-
пробовал... Он подплыл к сачку, на веревке свисав-
шему со скалы, и вбросил туда свой трофей.

После этого Чик сколько ни нырял, доставал толь-
ко очень маленькие мидии или совсем ничего не
мог достать.

Откровенно говоря, Чик просто боялся напороть-
ся на один из обломков этих свай. Чик заметил, что
там торчит еще одна свая с зубчатым, рваным
краем.

Вообще Чик не любил нырять в незнакомом мес-
те. Особенно в таком месте, где неожиданно перед
носом может оказаться свая или какой-нибудь дру-
гой предмет с заостренным краем. В конце концов
один из друзей Керопчика сказал ему, чтобы он
подымался наверх, и Чик вцепился в веревку, к кон-
цу которой был привязан сачок с его мидией, прав-
да, большой, но слишком одинокой. Другие, мелкие
мидии, которые он доставал, Керопчик браковал, и
Чик их отбрасывал.

Друг Керопчика втащил Чика наверх, и по тому,
как тот его тащил, Чик почувствовал, что неудача
сделала его тяжелее, чем он есть. Единственным,
хотя и слабым утешением Чика было то, что он и
в самом деле достал очень крупную мидию.

Мальчик все еще лежал на скале. Теперь Чик с
еще большей очевидностью почувствовал превос-
ходство его во всем, что можно было сделать в мо-
ре. Превосходство было настолько полным, что
Чик не завидовал ему, а просто восхищался им и
жалел, что Керопчик имеет над ним какую-то
власть. Немного согревшись, Чик прыгнул в сторо-
ну берега и поплыл к нему.

Конечно, в другое время Чик мог увести свою
команду на море и без всякого разрешения, но
не сейчас.

Дело в том, что два дня назад Чик был застигнут
в школьном саду сторожем школы, и, хотя Чику уда-
лось удрать, но проклятый старик Габуния, то есть
сторож, пришел к ним домой и пожаловался на Чи-
ка. Хорошая репутация Чика этим обстоятельством
была сильно подорвана. Считалось, что Чик на та-
кие вещи не способен, считалось, что только его
старший брат способен на такие вещи.

Поэтому понимая, что сейчас шансы на разреше-
ние слишком малы, Чик и не осмеливался просить.
Он ждал удобного случая, ждал того мгновения,
когда тетушка так увлечется своим рассказом, что
может разрешить Чику что угодно, только бы он ей
не мешал.

Сейчас  тетушка довольно увлеченно (но Чик за-
труднялся определить, достаточно ли увлеченно для
его просьбы) рассказывала о своей знаменитой
встрече с принцем Ольденбургским, который когда-
то до революции жил в Гаграх и был там самым
главным человеком.

В одном из поместий принца работал садовником
родственник тетушки. И там тетушка встретилась с
принцем, который приехал со своей свитой осмот-
реть сад.

В этом рассказе было одно противоречие, которое
сильно смущало Чика и даже раздражало его иногда.
По одним рассказам тетушки, она была тогда сов-
сем маленькая девочка, а по другим получалось, что
она была уже довольно взрослой девушкой и принц
залюбовался ее красотой.

Сейчас тетушка излагала именно второй вариант.
Она сказала, что принц залюбовался ее красотой
и хотел привлечь ее ко двору. Она так и сказала:
«Привлечь ко двору».

Услышав такое, Чик украдкой выглянул во двор
из-за тетушкиной спины. Ника, сидя на виноградной
лозе, читала книгу. Рядом с ней сидела Сонька и
гладила Белку, очищая ее шерсть от всякой наце-
пившейся на нее дряни. Ухаживая за Белкой, Сонь-
ка как бы заменяла Чика.

Оник сидел рядом с выражением унылой задум-
чивости на лице. Поймав взгляд Чика, он кивнул ему,
словно спрашивая: «Ну, как там? Долго еще мне
здесь сидеть с выражением унылой задумчивости
на лице?» Чик в ответ пожал плечами, показывая,
что он старается, но ничего определенного пока ска-
зать не может. Белка по выражению лица Оника по-
няла, что он смотрит на Чика, и сама, повернув го-
лову, посмотрела наверх, где Чик, сидя на тахте,
выглядывал в окно из-за тетушкиной спины. Белка
несколько раз махнула хвостом, показывая, что она
видит Чика и радуется этому.

Сонька поняла, что Чик смотрит в их сторону, и,
взглянув наверх, просияла. Лицо ее засветилось
уверенностью, что Чик добьется своего.

В зто время вошла во двор ее мать, возвращав-
шаяся с базара. Как всегда, она старалась понеза-
метней прошмыгнуть в свою комнату. Но тетушка
заметила ее.

— Ну, как базаровала? — громко спросила она у
тети Фаины, и та, вздрогнув, остановилась.

— Они сошли с ума хуже вашего брата,— отвеча-
ла тетя Фаина, продолжая держать на весу корзи-
ну,— скоро картошка будет-таки дороже золота.

Тетушка кивнула ей головой в знак того, что лю-
бопытство ее исчерпано, и та, повернувшись, пошла
дальше.

— Вот женщина,— сказала тетушка, закуривая па-
пиросу,— всю жизнь жалуется и всю жизнь полные
корзины с базара тащит... Да... На чем я останови-
лась?

— Вы сказали, что принц Ольденбургский был
очень богатый человек,— напомнила Евгения Алек-
сандровна.

— Он был миллиардер,— уверенно сказала тетуш-
ка и, пыхнув дымом, прихлебнула чай,— в Гаграх
ему принадлежали все дворцы и вся земля...

Это Чик тысячу раз слышал.

— Вся земля и ее недра?—спросил Чик.

— Какие недра? — растерялась тетушка.
— Ну, недра,— пояснил Чик.— Сейчас вся земля и
ее недра принадлежат народу, а раньше они при-
надлежали царю, помещикам и фабрикантам.

— Отстань, Чик,— сказала тетушка,— не вмеши-
вайся, когда взрослые разговаривают... Разумеется,
недра тоже ему принадлежали... В тот день он
посадил меня в свою машину и катал по всему го-
роду. Это было бесподобно... Все умирали от за-
висти...

Чик погрузился в свои размышления. Его всегда
удивляла и радовала уверенность Соньки, что Чик
все может. Бывало, Чику страшновато подраться или
что-нибудь там сделать, но Сонька тут как тут со
своей уверенностью, что Чику ничего не страшно,
и это как-то взбадривало, окрыляло его.

Так, совсем недавно, когда вдруг исчезла Белка
и ее не было целый день и целую ночь, и Чик был
в страшном отчаянии, что ее поймал собаколов,
именно Сонька сумела убедить его, что Белка жива
и ее надо только хорошенько поискать.

Чик ей поверил и немного успокоился. В самом
деле, собаколов со своей колымагой уже давно не
появлялся на их улице. А Белка сама далеко от до-
ма никогда никуда не уходила.

Чик вместе со своими друзьями прочесал все дво-
ры своего квартала, спрашивая, не видел ли кто
Белку. Но Белку никто не видел. И что же? Совсем
рядом с домом во дворе грузинской школы Чику
послышалось завывание собаки. Он перескочил че-
рез забор и, остановившись посреди школьного дво-
ра, снова стал прислушиваться. Через некоторое

время он услышал тихий скулеж, доносившийся, как
показалось Чику, со стороны школьного дровяного
склада.

Чик подбежал к этому сараю, на ходу крича: «Бе-
лочка! Белочка!» Из сарая донесся до него такой
радостный визг, что у Чика горло перехватило.

Так вот оно что! Оказывается, проклятый школь-
ный сторож, живший рядом с Чиком и сторожив-
ший школьный сад и самую школу, словно ее кто-то
мог унести, оказывается, этот старик Габуния запер
в сарае бедную Белочку!

Вообще-то Чик подозревал Габуния, но никак не
думал, что тот пустится на такую подлость! И все
из-за одного цыпленка! Правда, Белка его слегка
придушила, хотя Чик успел вырвать его из пасти со-
баки. Цыпленок потом сдох... «Но ведь Белка схва-
тила этого цыпленка в нашем дворе,— думал Чик,—
ведь Габуния сам виноват, что разрешил своим цып-
лятам разгуливать по чужим дворам».

— Белочка,— крикнул Чик,— подожди, я тебя вы-
ручу!

Но как ее выручишь? Чик обошел весь сарай, но
там не было ни одной щели, достаточно большой,
чтобы просунуть руку, а не то, чтобы самому про-
лезть.

Может, сделать подкоп, подумал тогда Чик, но
это было слишком рискованно: старик Габуния мог
поймать его до того, как он пророет проход.

Как это ни странно, самым слабым местом ока-
зался огромный замок, висевший на дверях сарая.
Кстати, летом обычно сарай бывал открыт, а теперь
вдруг замок... Чик подергал его и заметил, что крюк
с петлей, вбитый в дверной косяк, оказался расша-
танным. Чик подергал замок минут десять — пят-
надцать, крюк вылез из косяка, и дверь со ржавым
скрипом отворилась...

Чик бросился к углу сарая, откуда навстречу ему,
гремя цепью, которой она была привязана, рвалась
Белка. Она подняла ужасный визг, совершенно не
понимая, что старик Габуния может их услышать. Он
жил рядом со школьным двором, и Белка об этом
прекрасно знала, но она так обрадовалась Чику, что
обо всем забыла.

Она лизала Чика в лицо, она прыгала ему на
грудь, она хватала его за штаны! Своим лаем и виз-
гом она плакала, смеялась, жаловалась на старика
Габуния и даже ухитрялась укорить Чика за то, что
он так долго не выручал ее!

Проклятый живодер, думал Чик, не находя рядом
с собакой не только миски с едой, но и вообще ка-
кой-нибудь посуды, из которой Белочка могла бы
похлебать воды. Было ясно, что старик Габуния ре-
шил уморить ее здесь голодом и жаждой.

Но больше всего Чик поразился, увидев возле
стены сарая, где была привязана Белка, довольно
большую яму. Оказывается, Белка пыталась сделать
подкоп и вырваться наружу! Ну, где в мире можно
отыскать такую смелую и сообразительную собаку!

Чик опустился в яму, чтобы удобней было отвязы-
вать Белку, потому что она своими радостными
прыжками и беспрерывным трепыханием никак не
давала ему снять с ее шеи эту проклятую гремучую
цепь. И только он снял эту цепь и еще стоял в яме,
которая приходилась ему по бедра, как в дверях
появился старик Габуния.

— А-а-а, сукин сын,— сказал он по-мингрельски,
что Чику все равно было неприятно, как если бы он
сказал это по-русски. Некоторое время удивленно
глядя на Чика, он добавил по-русски:—Посмотрим,
как ты отсюда выйдешь...— Он продолжал стоять в
дверях, видимо, стараясь понять, почему Чик поч-
ти по пояс в земле.

И вдруг Чика осенило.

— Как вошел, так и выйду,— ответил Чик и еще
ниже пригнулся в своей яме.

— А-а-а, сукин сын,— повторил сторож по-минг-
рельски, но Чик, разумеется, опять его понял.
В следующее мгновение сторож ударил себя по лбу
и сказал по-русски: — В земле дырка делал, да?!

Чик еще ниже нагнулся, словно стараясь влезть
в этот несуществующий проход. В этот миг сторож
Габуния, тяжело стуча сапогами, побежал вдоль са-
рая, чтобы поймать Чика, когда он будет вылезать
с той стороны.

Чик вместе с Белкой ринулись к дверям и побежа-
ли через школьный двор, уже издали осыпаемые
безопасными проклятиями старика Габуния.

Чик прибежал к себе во двор, вместе с Белкой
поднялся к тетке на второй этаж и там притаился.

Конечно, старик Габуния пришел во двор, учинил
дикий скандал, предъявляя вздорное требование
уплатить курицей за цыпленка, задушенного не-
сколько месяцев назад. Но тут тетушка со своего
«капитанского мостика» пустила в Габуния такую пу-
леметную очередь, что тот вынужден был замолк-
нуть и убраться со двора.

Чик знал за тетушкой немало недостатков, но она
любила животных и жалела их, и Чик многое про-
щал ей за это.

Чик снова выглянул во двор. Ребята сидели в той
же позе на виноградной лозе, и только у Оника
вид был еще более унылый, чем раньше. Чик заме-

тил, что тетя Тамара вышла из своей кухонной при
стройки с ведром и украдкой поглядывает вверх на
тетушку Чика. Чик сразу понял, что она хочет взять
из бочки дождевой воды, но пытается это сделать
незаметно для тетушки.

Бочка принадлежала тетушке, и она обычно дава-
ла дождевой воды соседкам, но иногда, когда слиш-
ком долго не было дождей или она была не в наст-
роении, та или иная соседка лишалась возможности
пользоваться дождевой водой.

Во времена детства Чика почему-то все женщины
считали своим долгом мыть голову дождевой водой.
Позже этот обычай вымер, из чего, разумеется, не
следует, что женщины перестали мыть голову. Но
они упростили этот высокий ритуал и стали пользо-
ваться обыкновенной водопроводной водой.

Так вот, Чик заметил, что тетя Тамара поглядывает
наверх, стараясь поймать мгновение, когда тетушка
покинет «капитанский мостик», чтобы незаметно
черпануть ведром из бочки.

Но тетушка была занята новой соседкой и потому,
не отвлекаясь на другие дела, продолжала сидеть
на месте. Кстати, в этом заключалась одна из осо-
бенностей тетушки. Она сейчас всеми силами стара-
лась угодить Евгении Александровне. Эта женщина
была новым человеком во дворе, и тетушке бы-
ло ужасно приятно угощать ее чаем, фруктами,
кофе и оказывать ей массу всяких незаслуженных
услуг.

Чик знал, что месяца через два эта женщина ей
смертельно надоест, кончится ласковая близость те-
тушки, и она отстранит ее от себя, еще дай бог, без
словесного кровопролития.

И эта женщина, как и все другие, привыкнув к
дармовым угощениям и ко всем удобствам дружбы
с тетушкой, будет потрясена неприятной резкостью
ничем не заслуженного охлаждения.

Хорошо еще, если тетушка мирно охладевала
к своей очередной подруге. Чаще всего дело конча-
лось грандиозным скандалом, после чего женщина,
с которой тетушка дружила, изгонялась из ее дома,
и они несколько месяцев не разговаривали.

Позже, если у тетушки под рукой не оказывалось
достаточно интересной собеседницы, а точнее ска-
зать, слушательницы, а еще точнее, зрительницы,
она первая делала шаг примирения с отброшенной
подругой. И та сперва робко начинала сходиться с
тетушкой, но потом тетушка, объяснив их разрыв
клеветой предыдущей приятельницы («А я, дуроч-
ка, всему поверила»), окончательно успокаивала ее
и осыпала ничем не заслуженными, как и предыду-
щее изгнание, милостями.

Чик никогда в жизни не видел человека такого
доброго и такого несправедливого одновременно:
все зависело от настроения.

Чик снова выглянул во двор и снова увидел тетю
Тамару, поглядывающую наверх в ожидании, когда
тетушка покинет свой пост.

Попытка тети Тамары похитить дождевую воду на-
помнила Чику о том, что он сам ждет сильной гро-
зы, чтобы в конце концов этот теннисный мяч, все
еще торчащий в желобе, проходящем вдоль крыши
соседского дома, выкатился по водосточной трубе
и бултыхнулся в бочку.

Чик посмотрел на теннисный мяч, застрявший в
желобе, потом случайно взгляд его упал на чердач-
ное окошко, и он увидел в чердачном окне тетуш-
кину кошку Ананаци.

— Тё, смотри, где Ананаци,— сказал Чик.

— Ананаци, как ты туда попала? — спросила те-
тушка, хотя ничего особенного в этом не было. Но
сейчас ей хотелось показать Евгении Александровне,
что у нее очень воспитанные кошки.
У тетушки было две кошки, звали их Ананаци и
Апапаци. Чик знал, что такие имена у кошек не су-
ществуют ни в одном из многочисленных языков,
которые знает тетушка. Имена эти придумала сама
тетушка, они каким-то образом передавали ее неж-
ное отношение к своим кошкам и еще то, что они,
эти кошки, родственницы, то есть Ананаци — мать
Апапаци.

— Иди ко мне, моя золотая, иди ко мне, моя до-
рогая,— нараспев повторяла тетушка, но Ананаци,
сидя на чердачном окне соседской крыши, смотре-
ла на них спокойными, неузнающими глазами. Тог-
да тетушка взяла с тарелки один пирожок и, гром-
ко зовя обеих кошек, вышла из галереи на откры-
тую лестничную площадку.— Ананаци, Апапаци! —
звала тетушка на весь двор, но раньше, чем кошки,
на призыв ее отозвалась Белка. Она вырвалвсь из
рук Соньки и побежала наверх.— Ну, Белочка,—
громко сказала тетушка,— ты свою долю уже полу-
чила, а я хочу накормить моих дорогих кошечек.
Ананаци! Апапаци! — громко звала тетушка, но Ана-
наци, которая сидела у открытого чердачного окна,
даже не шевельнулась.

Только кошки бывают такими, подумал Чик. Со-
бака никогда так не сделает. Собака или прибежит
на зов хозяина, или, если не прибежит, всем своим
видом покажет, что она обижена на хозяина или
боится его. Но так вот прямо смотреть в глаза хо-
зяину и совершенно никак не выдавать своего от-
ношения к нему умеют только кошки.

В конце концов Апапаци откуда-то прибежала, а
тетушке надоело звать Ананаци.

— Ешь вместе с Белочкой, если эта дура по чу-
жим чердакам шатается,— сказала тетушка и, как
понял Чик, разделила пирожок между кошкой и со-
бакой. Это понял не только Чик, но и Ананаци. По-
няв, что ее больше не зовут, а пирожок разделен,
она громко и жалобно мяукнула.

В это время тетушка возвращалась на свое место,
а тетя Тамара, пользуясь тем, что двор исчез из
поля зрения тетушки, быстро подошла к бочке и,
сунув туда ведро, наполнила его водой и ринулась
назад. Но в это время мяукнула Ананаци, и тетуш-
ка на полпути назад открыла одно из окон галереи
и стала громко укорять Ананаци за то, что та, ког-
да ее просили, не пришла, а теперь жалобно мяу-
кает.

Одновременно она проследила за тетей Тама-
рой, которая с ведром дождевой воды шла к себе,
думая, что ее никто не видит. Продолжая укорять
Ананаци, тетушка сказала несколько слов о некото-
рых, которым слаще украсть, чем попросить у хо-
зяйки, которая, если с ней обращаться по-хороше-
му, готова поделиться последней рубашкой, а не то
чтобы ведром дождевой воды.

Несколько мгновений тетушка ждала, но тетя Та-
мара ей ничего не ответила, и тень возможного
скандала, легшая на двор, потихоньку рассеялась.

— Ну, и сиди там, дурочка,— сказала тетушка, об-
ращаясь к Ананаци.

Тетушка подошла к столу, но, увидев, что чай уже
допит, вдруг сказала:

— А знаете что? Я угощу вас настоящим турец-
ким кофе.

— Ну что вы,— отвечала Евгения Александров-
на,— мы с вами так славно почаевничали...

— А теперь покофейничаем,— уверенно сказала
тетушка,— тем более, вы у себя в России понятия не
имеете, что такое настоящий турецкий кофе.

Тетушка опять вошла в кухню, где у нее стояли
примуса и керосинки. Возможность заново присту-

пить к угощениям вдохновляла ее. Она даже запела
свой любимый романс:

И в тот час упоительной встречи
Только месяц в окошко глядет...

Чику почему-то страшно нравилась эта песня в
исполнении тетушки. В сущности, никакого другого
исполнения он не знал, но в тетушкином исполне-
нии эта песня казалась ему очень красивой.

— Пойду посмотрю, как готовится кофе по-турец-
ки,— сказала Евгения Александровна и, улыбнув-
шись Чику, словно извиняясь, что тетушка вокруг
нее столько хлопочет, встала и ушла к тетке.

Чик заранее жалел ее, предвидя будущее разоча-
рование, но помочь ничем не мог да и охоты не
было. Ему во что бы то ни стало надо было вырвать-
ся к морю, а он до сих пор ничего не придумал,
чтобы получить разрешение у тетушки.

Чик одного никак не мог понять, как это люди,
живущие у моря, не любят ходить на море. А та-
ких было очень много. Тетушка тоже была такой.

По своей воле Чик ни одного бы дня не пропус-
тил, чтобы не выкупаться в море. Он любил море
в любую погоду.

И смешно сказать, но каждый раз, когда он хо-
дил на море, перед самой встречей с морем у него
возникало страшное волнение, которое он ничем не
мог объяснить. Оно было похоже на страх, что
вдруг моря не окажется на месте, или какие-то силы
помешают с ним встретиться, или вдруг милиция за-
претит купаться.

Однажды Чик купался в море, когда был шторм
около трех баллов. В тот день вообще мало кто ку-
пался, и тем более Чику было лестно. Дожидаясь
самой большой волны, Чик, умирая от страха, бес-
страшно приближался к ней, стараясь поднырнуть
под волну, пока выгнутый гребень с замедленной
яростью не опрокидывался над ним, не успев под-
цепить Чика.

Со стороны посмотреть, кажется, что вот-вог че-
ловека раздавит многотонная масса воды, а на са-
мом деле, если ты успел поднырнуть под гребень,
волна перепрыгивает через тебя, как нерасчетливый
хищник.

Но если ты успел поднырнуть под опасную волну,
ты должен следить в оба, чтобы не оказаться под
ударом следующей. На этом многие попадаются.

Чик сам на этом однажды попался, но отделался
только длинной наждачной царапиной на ноге. При-
бойная волна со страшной силой взболтнула его,
потом проволокла по песку и презрительно выбро-
сила на берег. От обиды и перенесенного страха
Чик тогда немного .прослезился, но, к счастью, ни-
кто ничего не заметил, потому что он и так был
весь мокрый. С тех пор Чик стал гораздо внима-
тельней.

...Но если гы отплыл от опасной зоны прибоя и
катаешься на волнах, ты должен помнить, как надо
выходить на берег. Дело в том, что некоторые ма-
лоопытные пловцы, возвращаясь на берег, вдруг на-
чинают чувствовать, что сколько они ни гребут, а
с места почти не двигаются. И они, не понимая,
в чем дело, теряются, и иногда возможны несчаст-
ные случаи из-за этого.

Когда ты находишься по ту сторону линии при-
боя, но достаточно близко от нее, на тебя действует
течение откатной волны. Но внешне это течение не-
заметно, потому что проходит под водой.

И вот неопытный человек, находясь в нескольких
метрах от линии прибоя, никак не может понять,
почему он к ней никак не подплывет. И его охва-
тывает дикий страх, он начинает бешено и беспо-
лезно грести, быстро устает, и тогда все может
случиться.

А надо, если не хватает сил перегрести встреч-
ное течение, отдаться волне, и она сама тебя выне-
сет. Но, и отдаваясь волне, надо держаться у само-
го гребня и в то же время не давать себя втащить
на гребень, чтобы не оказаться в опасном водово-
роте прибоя.

Чик даже удивлялся, почему на пляже не выве-
шивают такие плакаты или таблички, рассказываю-
щие, как надо вести себя человеку, который решил
купаться во время шторма. Ну, шторм, конечно,
слишком громкое слово, но все-таки.

Чик готов был сам написать такую инструкцию,
если бы у него кто-нибудь попросил это сделать.
Но он понимал, что такой инструкции никогда не вы-
весят, потому что купаться, когда волнение больше
двух баллов, вообще запрещено. А если человек
не знает о запрете? А если человек вроде Чика и
некоторых других людей и знает о запрете, а все
равно лезет в воду?

Однажды Чик, придя на море, услышал, что тут
на днях утонул человек — несколько дней море
штормило. Но Чик не придал значения этому слу-
ху— мало ли что говорят. С детства он слышал про
утонувших людей, но никогда не видел настоящего
утопленника. И вдруг Чик услышал, что нашли утоп-
ленника. Чик лежал на теплой гальке и отдыхал,
когда услышал про это.

Он поднял голову и увидел множество людей,
сгрудившихся у края пляжа и глядевших в море, все
время показывая на что-то.

Многие спешили присоединиться к этой толпе, а
некоторые даже бежали, подгоняемые смесью лю-
бопытства, ужаса, что с человеком может случиться
такое, и тайной радостью, что это случилось с ка-
ким-то другим человеком, а не с тобой.

Чик это понимал, потому что его самого охватило
именно такое любопытство. Он подбежал к толпе,
но, сколько ни вглядывался в море, ничего не мог
разобрать, и все время ему хотелось думать, что
ничего такого не может быть.

А между тем толпа, обрастая все новыми и новы-
ми людьми, двигалась вдоль моря и все время по-
казывала на какую-то точку, которая тоже двига-
лась в воде.

Чик долго никак не мог разглядеть эту точку. И
он все время спрашивал у одной женщины, стояв-
шей рядом с ним, а та все показывала на эту точку,
которая время от времени всплывала в воде и сно-
ва исчезала.

Наконец Чик в самом деле уловил эту точку, это
пятно, означающее человека, но никакого сходства
с человеком че имеющее.

Когда Чик разглядел это слегка розовеющее пят-
но, ему стало удивительно, что он его до сих пор не
замечал. И потом, когда один мужчина подошел к
Чику и стал строго спрашивать, почему другие ви-
дят утопленника, а он не видит, Чик сам стал ему
показывать на это пятно, то исчезающее в мутной
воде, то снова на мгновение появляющееся. И этот
человек тоже долго не мог поймать глазами это
пятно, потому что мгновения, когда Чик показывал
на пятно, хватало, чтобы оно исчезло под водой.

Оно, это страшное и таинственное пятно, прибли-
жалось к берегу наискосок, потому что так тянуло
течение.

Вдруг появились на берегу два спасателя. Один
из них—молодой, тонкий парень лет восемнадца-
ти, другой — мужчина лет тридцати, геркулесовско-
го сложения.

Они подтащили к самой кромке прибоя лодку,
дождались мгновения, когда к берегу шла самая

маленькая волна, и потащили лодку прямо в пену
прибоя. Геркулес вскочил в лодку и схватился за
весла, а юный все толкал ее и, выскочив за линию
прибоя, вскарабкался в лодку.

Когда они близко подплыли к этому пятну, тот,
что был помоложе, вынул со дна лодки веревку с
петлей. То проваливаясь в ямину, то подымаясь на
гребне волны, они несколько раз осторожно под-
ходили к этому таинственному пятну, но словно не
решались слишком близко к нему подойти. С бере-
га казалось, что они боятся повредить утопленни-
ка, наехав на него лодкой. И это было странно.
В конце концов спасатель, тот, что был помоложе,
накинул на тело петлю и, видно, удачно, потому
что старший стал грести к берегу и веревка натя-
нулась.

Они опять проскочили линию прибоя, и было
мгновение, когда лодка почти висела в воздухе, дер-
жась на воде только кормой, и весла беспомощно
трепетнули в воздухе, а потом младший, не бросая
веревку, выскочил из лодки, а вслед за ним и стар-
ший, и оба, по пояс в белой пене прибоя, тащили
свой груз, младший тянул веревку, а старший лод-
ку.

И уже на берегу младший продолжал тянуть и тя-
нуть веревку, а потом, обернувшись к какому-то
парню в толпе, сказал:

— Помогай, чего стоишь!

И парень молча взялся за веревку, и Чик почув-
ствовал, что это не случайный человек, и угадал в
толпе прошелестевшие слова:

— Его товарищ...

Чик вместе с толпой с ужасом следил, как тело
человека, на мгновение скрывшись в буруне прибоя,
было выволочено на берег и лежало сейчас в не-
скольких метрах от Чика.

То, что Чик увидел, потрясло его, как ничто в жиз-
ни не потрясало. Чик видел труп примерно двадца-
тилетнего юноши в красных трусиках с какими-то
синими пятнами на теле и с побелевшими ладонями,
изъеденными и размытыми морской водой. Такие
изъеденные водой ладони бывали у женщин после
долгих стирок, вспомнил Чик.

Но у женщин это почему-то не бывало страшно,
а здесь было. Было страшно все тело, местами то-
же изъеденное морской водой.

Чика пронзила мысль, хотя он этого до конца не
осознавал, его пронзипа мысль о беззащитности че-
ловека, его слишком большой телесной хрупкости.

Чик помнил, что в деревнях и в городе ему при-
ходилось видеть мертвых животных, и эти живот-
ные гораздо дольше сохраняли сходство со своим
живым обликом.

А здесь Чик видел труп, который пробыл в воде
всего, может, двое, может, трое суток.

И Чик ощутил тогда, хотя и не осознал этого,
очень важную для себя мысль.

Он подумал тогда: не может быть, чтобы челове-
ческая жизнь вся умещалась в размеры этой жизни,
случайно оборванной штормовым морем. Это было
бы слишком жестоко и бессмысленно. Именно тог-
да, до конца не осознавая эту мысль, Чик с огром-
ным тайным упрямством решил, что человеческая
жизнь — это обязательно что-то большее, чем су-
ществование в пределах случайной или неслучай-
ной смерти.

— Вот видите! — грубо крикнул молодой спаса-
тель, глядя на толпу и показывая на труп.— Вот что
с вами будет, если во время шторма вздумаете ку-
паться...

Потом пришеп милиционер, прибыла машина
«Скорой помощи», толпа стала редеть, и Чик тоже
ушел. Он ушел, стыдясь своих суетных вопросов,
которые задавал в толпе еще до того, как увидел
труп. Он все хотел узнать, как именно погиб этот
парень, но никто толком ничего не знал, да и де-
ло, как понимал теперь Чик, было не в этом.

Он почувствовал, что море, которое он так лю-
бил, может быть жестоким и равнодушным, но все
равно он его любил, как любят жизнь, зная, что она
может быть и равнодушной и жестокой, и все-таки
упрямо ожидая от нее чуда счастья.

После того, как Евгения Александровна ушла к
тетушке на кухню, Чик и дядя Коля остались, можно
сказать, один на один. Как только они остались
вдвоем, дядюшка сразу же уставился на Чика, что-
бы выяснить, собирается его Чик дразнить или не
собирается.

Именно вот этим вопросительным выражением
лица, выдающим попытку определить, собирается
Чик дразнить его или нет, дядюшка каким-то обра-
зом настраивал Чика подразнить его даже тогда,
когда сам Чик не думал об этом.

Чику сейчас было не до дядюшки. Ведь он все
еще никак не мог найти подходящий случай, чтобы
попросить у тетушки разрешения идти на море.
Должен же он, наконец угадать такое ее настрое-
ние, когда она все на свете разрешит, лишь бы ее
в эти минуты не беспокоили!

Сейчас Чик раскаивался, что не попросил у нее
разрешения, когда она рассказывала о встрече с
принцем Ольденбургским. Он боялся раньше вре-
мени рисковать, зная по опыту, что после принца
она обязательно прихватит рассказ о персидском
консуле, за которого она вышла замуж, потому что
тот ей не давал проходу — так она ему нравилась.

Это был гораздо более увлекательный и затей-
ливый рассказ с авантюрным сюжетом, потому что на
ухаживания знатного иностранца, на все подарки и
знаки внимания тетушка отвечала персидскому кон-
сулу: «Нет!» В конце концов она ему сказала, что он
рыжий, а ей не нравятся рыжие мужчины. И тогда
персидский консул признался ей, что он на самом де-
ле брюнет, а волосы и бороду красит в рыжий цвет,
потому что в Персии очень редко встречаются рыжие
и поэтому в персидских краях рыжий цвет высоко це-
нится.

И в самом деле, вскоре персидский консул волоса-
ми на голове и бородкой почернел, как ворон, и те-
тушка стала относиться к нему гораздо нежней.

Но, оказывается, с персидского консула день и ночь
не сводили глаз люди из ЧК. И они были сильно
взволнованы тем, что рыжий персидский консул
вдруг почернел. Они никак не могли понять, с какой
целью он стал черным. Они предполагали, что он вы-
полняет задание английской разведки, но почему
он из рыжего стал черным, они никак не могли
понять.

И тогда они вызвали тетушку и очень вежливо с
ней говорили, прося дать разъяснения по этому во-
просу. Тетушка сказала им то, что она знала. Она
сказала им, что он сватается к ней, а она, не вынося-
щая рыжих мужчин, призналась ему в этом. И в от-
вет на ее честное признание консул сказал, что
до сих пор красил -волосы, но если ей не нравятся
рыжие мужчины, то он с удовольствием перестанет
краситься.

Тогда человек из ЧК, который с ней говорил, ска-
зал, что он удивляется ее наивности, и, если она дей-
ствительно уверена, что естественный цвет волос у
консула черный, так пусть она им принесет несколь-
ко волосинок для анализа. Она это сделает, сказал
ей человек из ЧК, если она, конечно, патриотка.

Тетушка очень удивилась такому предложению, но
потом решила, что тут нет ничего такого страшного,
потому что она вертела персидским консулом, как
хотела.

Во время одной из встреч с персидским консулом
она сказала ему, что хочет попробовать сделать ему
более модную прическу. Персидский консул не толь-
ко согласился, он был вне себя от радости. Тетушка
вынула гребень из собственных волос и, как бы шутя,
стала перечесывать персидского консула. Почувство-
вав руки тетушки у себя на голове, персидский кон-
сул был вне себя от блаженства. Он даже слегка за-
снул, пока тетушка вычесывала из его головы нужные
для химического анализа волосинки.

Вычесанные из головы персидского консула воло-
сы она отнесла в ЧК, и оттуда через некоторое время
ей сообщили, что химический анализ волос доказал,
они действительно крашеные.

Тут тетушка сильно рассердилась на персидского
консула и сказала ему, что он обманщик, что он и
в самом деле рыжий человек, а только перекра-
сил свои волосы в черный цвет, чтобы угодить ан-
глийской разведке и загубить ее цветущую мо-
лодость.

И тогда персидский консул пал на колени и запла-
кал, говоря, что волосы у него действительно краше-
ны в черный цвет, но в действительности они никогда
не были рыжими, а были черными, но он поседел со-
гласно возрасту и не хотел перед ней, такой моло-
дой, показаться старым.

Тут тетушка обрадовалась, говоря, что ей седые
мужчины нравятся, подняла его с колен и вышла за
него замуж, и вскоре они уехали в Персию. На этом
месте рассказ терял всякое правдоподобие и обыч-
но обрывался.

Чик рассчитывал именно во время этого рассказа
прервать тетку и попросить отпустить его на море,
но он не знал, что тетушка еще вздумает делать ко-
фе по-турецки и скорее всего сейчас там, в кухне,
рассказывает эту историю. Чик вздохнул и снова
вспомнил о море.

...В тот день Чик был на море с дядюшкой. Дя-
дюшка сидел на конце причала и ловил рыбу своей
безопасной для рыб, лишенной крючка удочкой.
Разве что найдется настолько глупая рыба, что тяп-
нет свинцовое грузило и проглотит его. Чик знал,
наблюдая за дядюшкиными опытами, что настолько
глупых рыб в Черном море не водится.

Метрах в пятидесяти от берега какой-то человек
ловил рыбу с лодки. Чик довольно близко подплыл к
этой лодке и следил, как человек ловит рыбу.

Чик знал этого человека немного, но тот его вряд
ли знал. Этот человек жил рядом со спортплощад-
кой и вечно скандалил со спортсменами, когда к не-
му во двор залетал мяч. Он боялся, что мяч разо-
бьет одно из окон его дома, но на памяти Чика ни
разу окно не было разбито, а этот жилец приходил
в необыкновенную ярость, если мяч падал близко
от его дома.

Сейчас он ловил рыбу на закидушку. Одну снасть
он держал в руке, а две другие, намотанные на бам-
буковые прутики, свисали за бортом. Сами бамбуко-
вые прутики были воткнуты в борт лодки. Если рыба
начинала клевать, бамбуковые прутики слегка проги-
бались, и рыбак брался за шнур, привязанный к бам-
буковому прутику.

Два раза при Чике рыбак снял рыбу — со своей
закидушки и с той, которая была привязана к бамбу-
ковому прутику. Первый раз это была розовая ба-
рабулька, а второй раз великолепный серебряный
ласкирь величиной с мужскую ладонь.
Без особых и даже без всяких признаков радости
рыбак оба раза снял рыбу с крючка, бросил ее на
дно лодки и снова наживил крючки.

Чик следил за ним метрах в десяти от лодки, что-
бы не мешать ему рыбачить и в то же время все ви-
деть самому.

Рыбак этот время от времени смотрел в сторону
берега, словно ждал кого-то, с кем договорился ры-
бачить, а тот все не приходил.

Потом Чик догадался, что рыбак этот следит за его
дядюшкой.

— Хочешь заработать миллион? — вдруг спросил
он у Чика.

Чик улыбнулся из воды, показывая, что он пони-
мает, что человек шутит.

— Серьезно говорю, — без всякой шутки отвечал
ему рыбак и, наживив крючки на закидушках, бросил
за борт снасти, — только если ответишь на один во-
прос...

Он сделал рукой движение, как будто отсчитывает
Чику бесконечные деньги.

— Какой вопрос? — заинтересовался Чик и как бы
на правах заинтересованного человека поближе под-
плыл к лодке. Чику ужасно хотелось попроситься в
лодку порыбачить.

— И что делает этот человек на причале? — кивнул
рыбак, явно имея в виду дядю Чика. — Наживка не
вижу, рыба не вижу и крючки то же самое. — Он за-
гнул три пальца и посмотрел на Чика, как бы пред-
лагая ему решить уравнение с тремя неизвестными.

— Это мой дядя, — сказал Чик, — он просто так
развлекается.

— Как просто так? — удивился рыбак.— Он что,
малохольный?

— Немножко,— сказал Чик.

— Тогда совсем другое дело, — сказал рыбак и,
пальцем поддев шнуры на обеих закидушках, намо-
танных на бамбуковые прутики, попробовал, нет ли
клева,— почему сразу не сказал?.. Я думал, шпион
какой-то...

«Когда, интересно, я ему мог сразу сказать»,—
удивился Чик.

— Дядя, — сказал Чик, — можно мне с вами поры-
бачить?

Человек посмотрел на Чика, стараясь, как показа-
лось Чику, найти в его облике черты опасной род-
ственности с дядей.

— А залезть можешь? — спросил рыбак.

— Смогу,— сказал Чик и осторожно подплыл к
корме. Чик ухватился за корму и, изо всех сил вы-
прыгнув из воды, сумел перевесить себя в лодку и
потом уже вползти в нее.

Хозяин лодки снял с бамбукового прутика одну из
закидушек и передал Чику. У него были густые чер-
ные усы и то горделивое выражение лица, какое ча-
сто бывает у очень глупых людей.

— Если будет клевать, сразу не дергай, — сказал
он Чику с таким видом, словно Чик только что дал
слово сразу дернуть за шнур при первой же по-
клевке.— Сразу не дергай, — снова повторил он
ворчливо и вдруг добавил: — А дядя твой кушает
нормально?

— Да, нормально, — ответил Чик, — только у него
аппетит больше, чем у нас.

— Ты смотри, — удивился рыбак, — значит, все ку-
шает, что мы кушаем?

— Да,— сказал Чик,— все...

Чик давно заметил, что глуповатые люди довольно
подробно и с большим удовольствием интересуются
жизнью дяди. По наблюдениям Чика, им приятно
убедиться лишний раз в достаточно значительном
расстоянии между умом дяди и их собственным
умом.

— Я, например, — сказал хозяин лодки, — когда ку-
шаю дынь, начинаю чихать и чихаю иногда до два-
дцати раз...

Чик косвенно польстил ему, сказав, что дядя с
большим удовольствием ест арбузы и дыни и при
этом никогда не чихает.

Хозяин лодки спрашивал подробности о жизни
дяди. Чик ему отвечал, не переставая прислушивать-
ся к своей леске.

Сначала, когда он начал говорить с хозяином лод-
ки, у него вроде несколько раз клюнуло, но он вы-
держал характер и не стал дергать шнур. Потом у
Чика перестало клевать, а хозяин лодки все рас-
спрашивал про дядю, а сам за это время вытащил
одну колючку и одну барабульку. Чику стало
обидно.

— У меня что-то совсем не клюет, — сказал Чик с
обидой в голосе.

— У тебя, наверно, уже склевала, — сказал хозяин
и, прислушавшись к собственному шнуру, подсек ры-
бу. — По-моему, барабулька будет...

В самом деле, он вытащил барабульку, снял ее с
крючка и, продолжая держать ее в руке, поднес к
лицу.

— Минэ все интересует, — сказал он, — вот я
смотрю на рыбу и думаю: «Это рыба барабулька».
Но минэ интересует, что она думает, когда смотрит
на минэ...

Он бросил барабульку на дно лодки, где та, по-
трепетав, затихла. Чик вытащил свой шнур и в са-
мом деле убедился, что крючки на обоих поводках
пустые.

Чик никогда в жизни по-настоящему не рыбачил,
но он постарался скрыть это от хозяина лодки.

Хозяин лодки наживлял ему крючки, и Чик жадно
вглядывался, как тот берет в руки креветку и, начи-
ная с хвоста, продевает ее всю в крючок, иногда
отламывая головку, иногда оставляя.

Чик спросил у него, почему он так делает, хозяин
ответил, что рыба боится креветок с длинными уса-
ми и потому таким креветкам он отламывает голову.
Чик обратил внимание на то, что у хозяина лодки
тоже были большие усы.

Чик закинул свой шнур и, когда грузило легло на
дно, сразу почувствовал удар какой-то рыбы. Чик
замер в ожидании нового удара. Через минуту он
почувствовал сдвоенный удар и подсек какую-то ры-
бу. Чик стал вытаскивать шнур и, чувствуя пальцами
тяжесть живой, упирающейся рыбы, испытал настоя-
щее счастье.

— Главное, не давай слабину, — сказал хозяин, ра-
дуясь за Чика, и внезапно сам подсек рыбу и стал
тянуть ее вверх.

Чик, наклонившись к воде, увидел, как в глубине
проблеснула его рыба и блеск ее становился все ярче
и ярче, а хозяин тоже поймал рыбу, и почти одно-
временно они вытащили свой улов. Чик держал боль-
шого, дрожащего и бьющегося в руке ласкиря, а хо-
зяин, поймавший барабульку, показывал Чику, как
надо действовать, когда рыба поймана.

Хозяин лодки вытащил изо рта рыбы крючок, при-
чем сделал это так ловко, что наживка так и оста-
лась на крючке. После этого он демонстративно бро-
сил рыбу на дно лодки и так же демонстративно
бросил леску за борт.

Чик вытащил крючок изо рта своего ласкиря и,
стараясь действовать в ритме, который продемон-
стрировал ему хозяин, бросил конец своей заки-
душки на дно лодки, а великолепного, бьющегося,
большого, плоского ласкиря бросил в море.

Рыба влетела в воду как бы с радостным вскри-
ком: «Идиот!» Чик почувствовал неимоверную горечь
потери.
— Ты от своего дяди далеко не ушел, — сказал.хо-
зяин лодки.—Ты разве не понял минэ?

— У меня как-то нечаянно получилось, — сказал
Чик, чуть не плача.

— Ничего,— утешил его хозяин,— бывает... Я, на-
пример, когда кушаю дынь, до двадцати раз могу чи-
хать. Ни один дохтур, ни один профессор нэ может
сказать, почему это получается. И в Тифлисе и в Ба-
ку я спрашивал у профессоров, почему так получа-
ется. Никто ничего не может сказать. Не надо, гово-
рят, кушать дынь, не будешь чихать. Это я и без
профессоров знаю. Ты минэ скажи, почему чих полу-
чается и почему до двадцати раз иногда чихаю, а
больше двадцати раз никогда не получается...

Чик никак не мог взять в толк и даже решительно
отказывался понимать, какое отношение имеет так
глупо упущенный им ласкирь к чиханию хозяина
лодки.

Через некоторое время хозяин, увидев чайку, сев-
шую на воду недалеко от лодки, сказал:

—’ На воде сидит питичка под названием чайка. Это
я думаю про нее, но что она про минэ думает, вот
что минэ интересно...

Несмотря на странные разговоры хозяина лодки,
рыбалка получилась прекрасная. Чик поймал три ба-
рабульки, двух ласкирей, шесть колючек и одну мор-
скую иглу — серебристую длинную рыбу с клювом
водоплавающей птицы.

Чик сделал себе небольшой кукан из кусочка ле-
ски и навесил на нее всю свою добычу.

Хозяин подвез его к причалу и на прощание ска-
зал:

— Видишь во-о-н там гора?

Чик посмотрел, куда тот показывал, и увидел ко-
нусообразную вершину далекой-предалекой горы.

— Минэ интересно, что есть за этой горой. Тысячи
рублей не жалко, если кто-нибудь скажет, что есть
за этой горой.

Пока Чик сходил с лодки и объяснял дяде, что пора
сматывать удочки, возле лодки столпились отдыхаю-
щие и рассматривали улов. Особенно удивлялись лю-
ди морской игле, а хозяин лодки охотно объяснял
названия и повадки различных рыб.

Когда дядюшка смотал удочку и они уходили с
причала, Чик напоследок услышал голос хозяина
лодки:

— Я, например, когда кушаю дынь, до двадцати
раз чихаю... Минэ интересно...

«Кажется, переосторожничал»,— подумал Чик, воз-
вращаясь к действительности. И так как дядюшка
продолжал смотреть на него в ожидании подвоха,
Чик почти машинально скатал крошку хлеба и вяло
махнул рукой, сделав вид, что кидает в него этот
катыш.

Дядюшка мгновенно затвердел всем телом, уста-
вился на Чика зелеными глазами и даже подался не-
много вперед, показывая готовность дать отпор лю-
бым проискам Чика.

И тут Чика осенило! Надо подразнить дядю, чтобы
он начал бузить, как это бывало раньше, и тогда те-
тушка может отпустить его на море, попросив Чикз
пойти с ним, как разумную, сопровождающую силу!

Чик набрал полные легкие воздуху и, напрягая
лицо, как если бы надувал футбольный мяч, подул в
сторону дядюшки. Между ними было около четы-
рех метров, и вряд ли дуновение Чика достигало до
дяди Коли, но тот сразу же принял меры срочной
санитарной обороны.

3. «Юность» № 6.

33
— Дурачок, — сказал дядюшка и быстро перевер-
нул свою кружку, из которой он обычно пил чай,
чтобы воздух, испорченный пребыванием внутри
Чика, не коснулся этой священной посуды. Из тех
же санитарных соображений после этого он ладонью
прикрыл лицо, но так, чтобы и лицо было защищено
и он мог продолжать следить за Чиком.

Чик с новой силой набрал воздух в легкие и снова
подул на дядю. Чик дул в него, как дуют в костер,
чтобы он разгорелся. Сейчас Чик старательно разду-
вал в нем пламя безумия.

— Дурачок, с ума сошел! — крикнул дядя.

— Чик, что там еще?! — крикнула тетушка с кухни,
где она варила кофе и откуда Чика не было видно.

— Не знаю, — ответил Чик, продолжая глядеть на
дядю, — он ко мне придирается... — Говоря это, Чик
пожал плечами.

Дядюшка не столько понял его слова, сколько по-
нял пожатие плеч как выражение полного неведе-
ния Чиком причины дядюшкиного гнева. Чик знал,
что это его еще больше разозлит.

— Дурачок, дразнит, дразнит! — закричал дядя в
сторону кухни. Потом он быстро повернулся к Чику,
чтобы не пропустить мгновения, когда Чик снова
начнет его дразнить.

Чик услышал тетушкины шаги. По мягкому звуку
шагов было понятно, что она несет полный джезвей
кофе.

Чик, не спуская глаз с дядюшки, тяжело вздохнул
и снова направил струю воздуха в сторону дяди.
И теперь формально можно было считать, что Чик
и сейчас и раньше только тяжело вздыхал, а не драз-
нил дядю. И дядя эту его новую уловку хорошо по-
нял, и она вызвала новый прилив его гнева.

— В чем дело? — спросила тетушка и, продолжая
держать в одной руке дымящийся, пахнущий аро-
матом свежезаваренного кофе, джезвей, другой
приподняла две кофейные чашечки, стоявшие на
столике дяди, переставила их на общий стол и раз-
лила в них кофе. Сначала понемногу в обе чашеч-
ки, чтобы каймак разделился поровну, а потом
остальное. Струя кофе из джезвея выливалась
замедленно и маслянисто, и было видно, что
кофе очень густой. Чик не любил такой кофе, но
смотреть на эту густую маслянистую струю было
приятно.

Разлив кофе, тетушка уселась на свое место и
усадила Евгению Александровну. Гостья сидела спи-
ной к дяде Коле, и это теперь приводило ее в не-
которое беспокойство, хотя она из приличия ста-
ралась делать вид, что совершенно спокойна за
свей затылок.

— Ну, в чем дело? — несколько раздраженно
спросила тетушка, уловив во взгляде дядюшки ожи-
дание справедливого наказания Чика. На этот раз
она свой вопрос сопроводила нетерпеливым же-
стом, заранее признающим вздорными все его пре-
тензии. Жест ее дядюшке явно не понравился.

— Воздух кидает в Колю! — отвечал дядюшка
гневно и потряс ладонью, повторяя тетушкин жест,
на этот раз означающий, что вздорность претензий
свойственна не ему, а скорее ей.

Тетушка посмотрела на Чика.

— Я только вздохнул,— сказал Чик,— а ему пока-
залось, что я дышу на него.

— Совсем спятил? — спросила тетушка и, чтобы
он ее лучше понял, слегка посверлила указательным
пальцем свой висок.

Тут тетушка допустила ошибку. Видно, она была
слишком увлечена своей беседой с Евгенией Алек-
сандровной и хотела побыстрей отделаться от этого
меленького недоразумения. Кроме того, она хотела
показать новому человеку, что она всегда контро-
34

пирует положение и сумасшествие дяди скорее за-
бавно, чем опасно.

Оскорбительность предположения, что он спятил,
окончательно вывела дядюшку из себя. Он вскочил
со своего стула, подошел к столу, за которым си-
дела тетушка и, низко наклонившись в ее сторону,
спросил с гневным удивлением:

— Я спятил?!

Он спросил это, отчасти как бы не веря своим
ушам, тем более, что был глуховат.

— Да, ты,— спокойно ответила тетушка, положив
горящую папиросу в пепельницу и прихлебывая ко-
фе. Всем своим поведением она показывала Евгении
Александровне, что ей незачем волноваться, что все
это сущие пустяки. Евгения Александровна слегка по-
бледнела, когда дядюшка вскочил с места и подо-
шел к их столу.

— Это ты спятила!!! — крикнул дядюшка и погро-
зил тетушке пальцем. Потом он посмотрел на Чика
с еще большим укором и, попрозив ему пальцем,
добавил с не меньшей убежденностью: — Это он
спятил!!!

Потом он посмотрел на Евгению Александровну с
выражением гневного укора, но и с желанием разо-
браться, на чьей она стороне. Видимо, не определив
этого, он отвернулся от нее, и по выражению
его лица можно было понять, что он оставляет за
собой право высказаться об этой малознакомой
женщине несколько позже, когда прояснятся ее по-
зиции.

Под взглядом дядюшки Евгения Александровна по-
бледнела еще заметней.

— Кажется, он бузить начинает,— сказала тетушка,
глубоко вздохнув и теперь входя в роль угнетенной
женщины, вынужденной во цвете лет быть сиделкой
при тяжелобольном брате.— Господи, за что такое
наказание?

— Как бы дверь не начал кромсать,— добавил
Чик, напоминая об одном из ближайших этапов на-
растания дядюшкиного гнева. В самом деле, в та-
ких случаях, если гнев его ничем не погасить, он
начинал со страшной силой хлопать какой-нибудь
из дверей, так что известка с потолка сыпалась на
лол.

Дядюшка продолжал смотреть на тетю, ожидая от
нее последней искры, не хватающей ему для сокру-
шительного взрыва. Когда Чик сказал про дверь, Ев-
гения Александровна беспокойно забегала глазами.
Тетушка ничего не ответила, а только скорбно
вздохнула, поникнув головой.

— Сегодня жарко — как бы объясняя дядюшкино
состояние, напомнил Чик.

— Ах, да! — ожила тетушка и хлопнула себя по
лбу.— Я же совсем забыла... Чик, я тебя очень про-
шу, сходи с ним на море...

— Хорошо,— сказал Чик, стараясь ничем не выда-
вать своей радости.

Дядюшка не меньше Чика любил море. Но без
взрослых его отпускали только в очень жаркие дни
с Чиком. В жаркие дни на него что-то находило или
считалось, что может найти, а море действовало на
него успокаивающе.

— Море,— сказала тетушка веско, словно щелкну-
ла ножницами, перерезавшими тлеющий бикфордов
шнур.

— Море?! — переспросил дядя, как бы не веря
своим глуховатым ушам. Теперь голос у него был
почти дружелюбный.

— Да, море,— повторила тетушка, снова зажигая
недокуренную папиросу и показывая Евгении Алек-
сандровне, что заминка была совершенно случайной
и она, тетушка, как всегда, полностью контролирует
положение.
— Можешь взять,— добавила тетушка, видя, что
Чик снова принялся отгонять мух от персика.

Чик осторожно взял персик, надкусил его соча-
щуюся нежную плоть и, прежде чем оторваться от
надкуса, всосал в рот излишки сока, чтобы он потом
не капал с персика и не пропадал.

— Море, море,— радостно забормотал дядюшка
и, уже так же радостно обращаясь к Евгении Алек-
сандровне, стал объяснять ей проступок Чика, окра-
шивая его в юмористические тона.— Мальчик фу,
фуI — показывая, что Чик дул в его сторону, объяс-
нял дядюшка, похохатывая над глупым чудачеством
Чика.— Мальчик, дурачок...

Дядюшка пошел в комнату за своей удочкой, ко-
торая стояла возле его кровати. •

— Так на чем я остановилась? — спросила тетуш-
ка, прихлебывая уже остывший кофе.

— Вы говорили, что к вам стал свататься персид-
ский консул...

— Да, консул,— подтвердила тетушка,— он про-
ходу не давал ни мне, ни моему отцу...

Через пять минут Чик спускался с лестницы вме-
сте с дядей Колей, у которого за плечом торчала
вполне оснащенная удочка, если не считать такой
маленькой детали, что на конце лески не было
крючка.

— Разрешила? — хором спросили реЬята, видя
Чика, спускающегося с лестницы вместе с дядей.

— Разрешила,— ответил Чик и добавил: — Только
дядю надо будет напоить водой с сиропом...

Чик все-таки чувствовал некоторые угрызения со-
вести из-за того, что добился разрешения таким ко-
варным способом. У Чика было сорок копеек, но
их хватило бы только на один стакан. А этого для
дяди было мало.

— Конечно,— согласился Оник, понимая, что фи-
нансовое бремя, как обычно, ляжет на него.

— С двойным сиропом,— жестко добавил Чип.

— Конечно,— снова подтвердил Оник. Ведь неда-
ром он был не кем-нибудь, а сыном Богатого Порт-
ного.
Евгений
Евтушенко

Чужие несчастья

Есть еще в мире
счастливые семьн-семеечки,
те, для которых умеючи жить —
это думать не смеючи,
те, для которых несчастья чужие —
досадные мелочи.

Знаю дома,
где попотчуют вас разносолами
и разговорами самыми развеселыми,
только боятся хозяева,
словно ожога,
если затронешь
неловкую тему
несчастья чужого.

Деодорант в туалете
с мордой собачьей умильной,
только мне кажется,
пахнет пенькою намыленной.

Чудится мне —
над гостями веревка витает,
будто себя в этом доме хозяйкой считает.
Здесь говорить о несчастьях чужих
посчитают невежливым.

В доме веревки
не говорят о повешенном.

о

Если люди
в меня входят,
не выходят
они из меня.

Колобродят внутри,
хороводят,
сквозь мою немоту гомоня.
Мудрецами и дураками
переполнен —
вконец извели,
так что кожу мою каблуками
пробивают
они
изнутри.

Дайте чуточку отдышаться!
Невозможно!

Я перенабит
приносившими столько счастья.

наносившими столько обид.
Что со мною случилось такое!
Что мне делать с громадной толпою
в моей собственной малой груди —
хоть милицию в ней заводи!

Стал немножечко я сумасшедший,
ибо там,
в потаенной тени,
ни одной я не бросил из женщин,
и меня не бросали они.
Воскрешения дружб неуклюжи,
как стараньем себя ни тирань,
но терял я друзей
лишь снаружи,
а внутри
никогда не терял.

Те, с кем в жизни ругался,
сдружился,
те, кому только руки пожал,
стали новой поджизненной жизнью,
как безогненный тайный пожар.
Все, что создал мой суетный гений
из мельканья снегов и дождей —
не собранье моих сочинений,
а собрание этих людей.

Невозвратного возвратнмость,
как летящий назад водопад.
Кто погибли —
во мне возродились,
кто еще не родились —
вопят.

Население слишком большое,
непосильное для одного,
но душа не была бы душою,
если б не было в ней никого.

Начинающим

Удручающая деловитость
брезжит
в некоторых новичках.

Умрачающая беловитость
строк,
не корчившихся
в черновиках.

В стиходелии аккуратненьком
с разудалым концом-молодцом
бесхарактерность стала характером,
а безликость — лицом.

Я прошу,
как отчаянной смелости,
мастерства неумелости!

Я прошу,
словно подвига,
слова подлинного!
Как писать н о чем —
не выспрашивайте.

Жизнь спросите,
и стойте на том.

Поэтическое бесстрашие —
это страх перед чистым листом.
Что за творческое состоянье —
знать не знаю.

Секрет небольшой:
он —
в растаиваньи расстоянья
между словом и нашей душой.
Никакое не осиянье,
а нелегкая благодать—
состояние несостоянья

в слове
то, что под словом,
предать.

С кем ты, вьюноша,—

с ночью вьюжною
или с рекомендацией нужною
в долгожданный писательский рай!

С кем ты —

с Мастером
ипи с Воландом!

С кем ты —

с маслицем
или с голодом!

Выбирай.

Марьина Роща

Марьина-шмарьина Роща.
Улицы, как овраги.

Синяя мятая рожа
ханурика-доходяги.
Здесь у любого мильтона
снижен свисток на полтона,
а кобура пустая —
стырит блатная стая.
Финка в кармане подростка,
под футболиста прическа,
и на ботинке — зоска,
ну а в зубах — папироска.
В эти прекрасные лица
нас изрыгнула столица,
как второгодников злостных,
е школу детей подвопросных.
Каждому педсовету
выхода не было проще:
«Что с хулиганами! В эту,
в ихнюю Марьину Рощу».
Норовы наши седлая,
нас приняла, как родимых,
школа шестьсот седьмая,
школа неисправимых.
Жили мы там не мрачно —-
Классные жгли журналы,
и ликовали, как смачно
пламя их пожирало.
Плакали горько училки,
нас подчинить не в силе.
Помощи скорой носилки
директора выносили.
Типы на барахолке —
Марьиной Рощи маги —
делали нам наколки:
«Я — из Одессы-мамы».
Нас не пугали насмешки
за волдыри и чирьи,
и королевы Плешки
нас целоваться учили.
Милая Марьина Роща,
в нас ты себя воплотила,
ну а сама, как нарочно,
канула, как Атлантида.
Нет, мы не стали ворами
в нашей Москве престольной —
стали директорами
школ — но увы! — пристойней.
Даже в ученые вышли,
даже летим к созвездьям,
даже кропаем вирши,
даже в америки ездим.

Но не закормит слава
нас, как блинами теща,
ты не даешь нам права
зазнаться,
Марьина Роща.
Выросли мы строптиво.
Мы твоего разлива,
пенные, будто пиво,
жгучие, будто крапива.
Поняли мы в твоей школе
цену и хлеба и соли
и научились у голи
гордости вольной воли.
И не ходить в хороших
ученичках любимых
тем, кто из Марьиной Рощи —
шкопы неисправимых.

Но прежде, чем...

Любимая,
и это мы с тобой,
измученные будто бы недугом
такою долголетнею борьбой
не с кем-то третьим лишним,
а друг с другом!

Но прежде чем...

|Наш сын кричит во сне!)
расстаться...

(Ветер дом вот-вот развалит!)
приди хотя бы раз в глаза ко мне,
приди твоими прежними глазами.

Но прежде, чем расстаться, как ты
просишь,
туда искать совета не ходи,
где пустота, прикидываясь рощей,
луну притворно нянчит на груди.

Но прежде, чем расстаться, как ты
просишь,
услышь в ночи,
как всхлипывает лед,
и обернется прозеленью просинь,
и прозелень в прозренье перейдет.

Но прежде, чем...

Как мы жестоко жили!

Нас в землю бы вдвоем
по горло врыть!

Когда мы научились быть чужими!
Когда мы разучились говорить!

В ответ:

«Не называй меня любимой!»
Мне поделом. Я заслужил.

Я нем.

Но всею нашей жизнью, гнутой, битой,
тебя я заклинаю,
прежде чем...

Ты смотришь на меня,
как неживая,
но я прошу, колени преклоня,
уже любимой и не называя:
«Мой старый друг,
не покидай меня...»

Звон земли

Какой был звон когда-то в голове,
и все вокруг во городе Москве
двоилось, и троилось, и звенело,
трамваи, воробьи и фонари.
и что-то, обозначившись внутри,
чистейше и натянуто зверело.

Звон рушился, взвалившись на меня,
как будто бы на дикого коня,
и, ударяя пятками по ребрам,
звон звал меня в тот голубой провал,
где город пирожками пировал,
всех в клочья рвал, но оставался добрым.

Звон что-то знал, чего не знал я сам.
Он был причастен к чистым небесам
и к мусору окраинных оврагов.
Звон был цветною музыкой без слов,
смешав желтки церковных куполов
с кумачным смачным переплеском
флагов.

Звон за меня придумывал стихи
из семечной шалавой шелухи,
хрустящей под ногами по перронам,
И я звенел в ответ на звон земли,
и строчки из туннеля глотки шли,
как поезда, заваленные звоном.

И не было меня — был только звон.
Меня, как воплощенье, выбрал он.
Но бросил — стал искать кого моложе.
Заемный звон земли во мне любя,
ты не была. Звон изваял тебя.
Но звон исчез, и ты исчезла тоже.

Воспоминания
о Пушкине

Черная Речка,
будто уздечка
на мертвом белом коне.

В доме на Мойке
кровью намокли
шторы в окне.

Чернь и друзья —
разобрать нельзя.

Бесы и ангелы вместе.

Ясно одно:
это оно —
лицо милосердное смерти.
Боль в животе.

Смерть в тесноте.
Шепчут, сошлись.
Ледяной ушат
ставят.

Пузырь со льдом,
а из губ с трудом:

«Кончена жизнь.

Тяжело дышать.

Давит».

Сник — и молчок,
мертвый «сверчок».

Полоз визжит.

Шпики мельтешат.

Наледь.
Санкт-Петербург
отсырел,
разбух.

«Кончена жизнь.

Тяжело дышать.

Давит».

Кто-то когда-нибудь будет жалеть,
жалостью кровь замаливая,
крохотный,
как с обезьянки,
жилет:

«Боже,
какой он был маленький!»

Вот я вжимвюсь в очередь сплющенно,
а мне сурово:

«Товерищ, не лезь!»
За воспоминаниями
о Пушкине
толпа стоит
безо всяких нвдежд.
Кузнецкий мост.

За двухтомником «хвост».
В двери нажим.

Нельзя удержать.
Наседают...

А над толпой —
командорской стопой:
«Кончена жизнь.

Тяжело дышать.

Давит».

О

Помню, помню — бог тому свидетель! —
как я без тебя почти завыл,
только где тебя впервые встретил,
я забыл. Я многое забыл.

Вздрогнул я, как юноша, от жара,
или по усталости лица
холодком всезнайства пробежала
тень предугадания конца!

У забытых встреч на нас обида.
Исчезают, не обременя.
Многое, что мной теперь забыто,
мстительно забыло про меня.

Ничему не говорю «Воскресни!»,
но шепчу с последнею мопьбой:
как же нам с тобой расстаться,—если
мы еще не встретились с тобой!

Слеза

Наворачивается слеза,
наворачивается,
ибо жизнь тем и сложна,
что укорачивается.
Наворачивается слеза,
наворачивается,
а почему —
язык
сказать
не поворачивается.
Наворачивается Слеза,
наворачивается,
не с обиды,
не со зла,
не от дурачества.
Наворачивается слеза,
наворачивается —
на ресницы слегла,
как горячечная.
Наворачивается слеза,
наворачивается,
и не бойся,
что слова
утрачиваются.
Наворачивается слеза,
наворачивается,
а куда —
твоя стезя
там и прячется.
®н вошел в школу. Прошел мимо нянечки,
дремавшей на стуле около раздевалки, и,
неожиданно оглянувшись в тенистом, узком
пространстве, где стояли вешалки, креня-
щиеся под тяжестью одежд, как деревья
под напором плодов, в этом сумрачном закутке
увидел он человека, который перебирался от одной
вешалки к другой, наклоняясь всем туловищем, и,
казалось, еще мгновение—и он поползет по-пла-
стунски. Он смотрел на странного человека с инте-
ресом, на его лицо, отрешенно белевшее в полу-
сумраке. Почувствовав, что на него смотрят, чело-
век оцепенел, поднял плечи и вытянулся как бы да-
же с вызовом.

Это был мальчик лет десяти.

Нянечка поймала удивленный взгляд взрослого и,
мгновенно проснувшись, тут же пошла вперед, как
бы по невидимой прямой, прочерченной его взгля-
дом, еще не зная, зачем, куда и что, но уже дога-
давшись: «Безобразие».

Так и нашла она мальчика, стоявшего между ве-
шалок, прижавшегося к пальто, к своему или чу-

Владимир
▲МЛИНСКИЙ

В 1958 году в № 7 был напечатан его
первый рассказ «Станция первой
любви».

«ВСЕ
НОРМАЛЬНО,
КАПИТАН...»

РАССКАЗ

О. ВУКОЛОВА.

жому.

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка, что у нас за дела такие?..
Вылезайте-ка, пожалуйста, на свет. Вот так.

Мальчик вышел.

— И руки покажи. Что в руках-то?

Мальчик послушно протянул руки, повертел паль-
цами, будто на приеме у врача.

Ладони были маленькие, сморщенные, с подтека-
ми чернил, пальцы с обломанными ногтями, и так
же, как и на приеме у врача, руки дрожали.

— А карманы чем набил?

Он так же послушно вывернул карманы, в кото-
рых была обертка от жвачки, надкусанное яблоко
с запыленной, посеревшей уже мякотью и длинная
железная трубочка для стрельбы.

— Ты чего там делаешь? Чего тебе в раздевалке
надо? Что это за цели такие?..

Он молчал и со спокойной покорностью смотрел
на нее.

— У людей урок, сидят, занимаются, а этот лучше
всех — где очутился. Чего молчишь-то? Сейчас к зав-
хозу отведу, там расскажешь, чем тут занимался.

— Я сам с ним подымусь.

— А вы сами-то откуда будете?

— Инспектор,— сказал он, взял мальчика за руку,
и они стали подниматься по лестнице.

— Ты в каком классе? — спросил он.

— В четвертом «Б»,— охотно ответил мальчик.

— Ты Игоря Ковалевского знаешь?

— Да, мы в одном классе.

— А я его папа... Понятно?

— Понятно.

— Ты не бойся только, я же знаю, ты ведь ниче-
го такого не делал.

— А я и не делал.

— А я и не говорю. Но мне-то сказать можешь,
если, конечно, не секрет. Все равно ведь кому-ни-
будь сказать придется.

Мальчик искоса посмотрел на него.

— Просто я отпросился в туалет... А у нас сейчас
контрольная. А я задачку не могу решить... Я их ни-
когда не могу решать. Я отпросился в туалет, а в
туалет не пошел, погулял по коридору и пошел сю-
да. А чего думать, когда асе равно задачку не ре-
шишь?

— А зачем в раздевалке прятался?

— А я не прятался... Просто я отстреливался. А
они будто были со всех сторон. Ну вот я и сидел...
А потом чего-то еще, сейчас не помню. Вроде меня
ранило, и я, раненый, сижу, а сам думаю: «Сколько
до конца урока осталось?» И еще не знал, пойду или
не пойду. А тут как раз она.

Сзади раздался голос нянечки, она неожиданно
догнала их.

— Конечно, дети... Я ничего не говорю. Детям все
можно... но всякие ведь случаи бывают. Целый день
тут сидишь, глаз да глаз, и, между прочим, 60 руб-
лей... Конечно, я не спорю, дети они есть дети, это
понимать надо, но случаи бывают. А с кого спраши-
вают?.. С меня. Уже 30 лет в школе, и все здесь
знаю, как есть, как было. У всех все есть, а случаи
бывают, и только лишь от баловства. Вот попробуй-
те здесь денек посидеть... И смех и горе. Воспита-
ние... Ладно, пусть в класс идет... Будем считать, ни-
чего нс было.

— А ничего и не было,— сказал мальчик.

— Иди в класс и дописывай контрольную. Ты уже
долго здесь7

— А я не знаю, я время не замечал. Может, ма-
ло, а может, и долго. Урок сорок пять минут, а так
тянется.

— Все уроки тянутся?

— Зачем все? Математика, английский... Ну, и что
теперь, возвращаться?

— Возвращаться, а как же ты думаешь? Скджи еще
спасибо, если пустят.

— Конечно, могут и не пустить,— сказал мальчик
с надеждой.

— Пустят, не волнуйся. И еще одно дело. Скажи
Игорю, отец пришел. Я буду ждать его на переме-
не.

— Сделаем,— с неожиданной энергией сказал
мальчик и, перескакивая через ступеньки, побежал
вверх.

Он стоял теперь в коридоре, рассматривая вися-
щие на голубовато-серой стене портреты, плакаты,
диаграммы, все было так же, как и в его времена,
и тот же был неистребимый запах свежевымытых
полов, хлорки, масляной краски — слегка (где-то что-
то облупилось и недавно, насвежо подкрашивали),
какой-то трудноуловимый и вместе с тем совер-
шенно определенный запах, сразу отбрасывавший на
двадцать пять лет назад, в 310-ю мужскую, где не-
задолго до его самого первого урока размещался
госпиталь, который перевели потом в другое место,
а это помещение снова переоборудовали в школу.

Он и не ловил этот запах и не настраивал себя на
мгновенный бросок отсюда туда, от себя сегодняш-
него к тому, нет, другие были у него заботы, но ти-
шина, и приглушенные голоса за дверьми, и детский
кашель, нарочито громкий и размеренный, четкий
и вдруг неожиданно взрывающийся учительский го-
лос, и такой торопливый и беспомощный стук мел-
ка— этой азбуки Морзе спасения, и другой стук,
спокойный и назидательный, и вдруг открывшаяся
дверь — кому-то невмоготу стало,— и выпорхнув-
шая фигура в сером кительке, и даже этот сразу ре-
ально ощутимый на губах хлористо-родниковый вкус
воды, которую этот мальчик пьет, хлористый родник
в пустыне, глоток свободы — все это возвращало
туда механически, без всякой подготовительной
настройки.

Он постоял еще в тишине, представляя себя маль-
чиком с деловым, просветленным и одновременно
чуть скорбным лицом,— такое у него всегда было,
когда делал уроки или еще что-нибудь необхо-
димое; походил по коридору, выглядывая во
двэр, где двое верзил скользили по схваченному ле-
довой коркой квадрату спортплощадки и, скользя,
падая, но неизменно удерживаясь на ногах, кидали
в пустые, заржавленные, без сеток проволочные

кругляши от баскетбольных корзинок крупные, рас-
падавшиеся в воздухе снежки.

Звонок прозвучал, как всегда, неожиданно и был
длинным и разнообразным по тембру: то высоким,
фальцетным, то трубным, то вдруг заржавелым, пре-
рывистым, то все время тянул фистулой, и уже нак-
ладывался на него шум, топот, общее движение, ве-
ликая энергия масс, мгновенное отключение от кла-
дезя знаний, от «учение — свет, неучение — тьма»
к бешеной десятиминутной анархии...

Вылетали и выходили, выплывали и выскальзывали,
вышагивали, как часовые, и фигурно катались по пар-
кету вприпрыжку или с нарочитой степенностью, с
достоинством и не торопясь, а некоторые так про-
сто катапультировали — надо было увернуться, что-
бы летящее по закону физики живое тело не погру-
зилось в бездыханное, твое.

Это были очень насыщенные минуты — минуты пе-
ременки.

И как бы в мгновенном разряжении и пустоте: уви-
дел он с в о е г о...

Он не летел, не прыгал, не плыл, не висел в воз-
духе, как другие, не свистел и не пел. Он медленно
и несколько понуро шел по коридору.

В серой обвисшей курточке., бывшей ему не по
росту, медленно шел навстречу, и лицо, с размазан-
ной пастой на лбу, казалось серым, озабоченным и
усталым, будто он не спал ночь. И враз потянуло
броситься, обнять, взять на руки, унести из этого
гвалта, но он мгновенно переборол это желание.
Это было нельзя, да и не для того пришел.

Молча он стоял у окна и смотрел на сына. К маль-
чику подошел другой, на голову выше, с девичьим
румяным личиком, в тоненьких очках, бедрастый (та-
ких накликают сразу автоматически: «жиртрестами»,
«мясокомбинатами», «главсосисками» и т. д ). Ма-
ленький почему-то по-отечески приобнял «жиртре-
стину», и вся его озабоченная фигурка распрями-
лась. Лица обоих светились взаимной симпатией, по-
ниманием, общностью некой тайны или по крайней
мере секрета. И тут в разгар разговора мальчик его
увидел. Секунду он как бы колебался: сохранить ли
степенность, но не смог, а, как когда-то раньше, по-
бежал навстречу с удивленным и радостным лицом
и почти уткнулся ему головой в грудь... Все-таки ме-
сяц, месяц... Так еще не было, если, конечно, не
считать командировок. Мальчику стало неудобно так
стоять, но он стоял еще несколько мгновений, хотя
на них с любопытством стали поглядывать ребята.

— Ну, как ты? Как ты... тут? — спросил отец.

Хотел еще добавить «без меня», но удержался и
не сказал.

— Я хорошо, нормально. А ты как?

Так они начали разговаривать в общем движении
и шуме, пока еще ни о чем, но все равно было
интересно, однако разговор так и не успел начать-
ся, потому что появилась Евгения Борисовна.

— Это очень хорошо, что вы пришли, я вас, соб-
ственно говоря, давно жду, именно вас... Нам есть
о чем поговорить. Положение, ну как бы вам ска-
зать, не хочу вас пугать да и нет повода, но, в об-
щем, довольно серьезное... Именно с вами, с отцом,
хотелось поговорить. Наблюдается неблагополучие,
особенно в последнее время... А ты иди, Игорь,
иди, тебе не обязательно!.. Пока не поздно, нам
надо выправлять положение.— Голос ее то тонул, то
возникал в гвалте.— Отсутствие на уроках... Расхля-
банность, апатия ко всему... леность плюс упрямст-
во.— Уже ее не было слышно, звонок треснул и
начал свою фиоритуру, столь знакомый его голос
переходил то в треск, то в трель, обрывался, затем
набирал, становясь мощным сигналом тревоги, за-
тем половодье его мелело, он, казалось, гас навсе-
гда, но вот снова неистребимо возникал, движению
этого звука не было конца, и коридор пустел, зати-
хал, закрывались двери классов; звонок оборвался,
и вновь возник ее убеждающий голос: — Будем ду-
мать вместе... Нам надо активизировать его, внушить
интерес к работе... Это же наше общее дело.

Оба они как-то незаметно очутились в полупустой
учительской, с большим столом, устланным зеленой
шерстяной тканью, не то скатертью, не то драпиров-
кой; длинные, узкие графики висели на стенах, рас-
писание уроков, а также стенгазета с шаржами и
портретами. И он испытал вдруг нечто подобное
страху. Сжалось вдруг внизу живота, как «на черто-
вом колесе», когда кабинки взлетают вверх, а точ-
нее, как на экзамене, когда протягиваешь руку за
билетом, некий старый, полузабытый страх, вернее,
воспоминание о страхе.

И запах был тот же — суконный, чуть пыльный,
канцелярский и вместе с тем очень живой: тут си-
дели, курили, пудрились, кто-то даже чистил апель-
син, тут были две соединенные друг с другом ком-
наты, а люди сидели все по отдельности, и каждый
был занят своим депом.

— Садитесь, садитесь, пожалуйста, у меня сейчас
урока нет, да и вы, надеюсь, не спешите. Раз уж
выбрались, так надо поговорить, не так ли?

— Да, конечно, я для того и пришел... безуслов-
но,— говорил он, а сам вспоминал ее отчество и
что-то не мог вспомнить, то ли Евгения Борисовна,
то ли Евгения Михайловна, вот имя своей классной
он помнил наверняка и навсегда, да и было оно не
чета этому — Ия Николаевна.

— Не могу назвать мальчика неспособным. Нет,
не хуже других... Но усердием, прилежанием, а
главное, волей похвалиться мы не можем. Рассеян,
неорганизован, в общем, не умеет нацеливать себя
на урок... Сидит и думает, а о чем — неизвестно.
Скажешь ему: «Ковалевский, повтори условие зада-
чи»,— а он будто только проснулся.

Голос ее был рассудителен, спокоен и энергичен,
но когда она произнесла фамилию, он вздрогнул,
это было, как тогда, и он напрягся весь, вспоми-
ная условия задачи, и мысленно встал, видя белый
подбородок Ии, далекий стол и черную, в блед-
ных, пыльных волнах доску.

— И не в том беда, что думает о своем. Другие
тоже отвлекаются, а некоторые даже хулиганят,
стреляют из трубочек, это у них сейчас очень расп-
ространено. А он никому не мешает. Но он отсутст-
вует. . Отсутствует.— Она посмотрела на него, и он
кивнул.— Вот что беспокоит сейчас больше всего...
отсутствие.

На диванчике в углу учительской сидела в неудоб-
ной позе молоденькая учительница. В то время, ког-
да он приходил сюда в школу часто, он ее встречал
и запомнил, и даже как-то поговорил с ней. Помнит-
ся, она в этом классе вела английский язык. Она ка-
залась ему почти девочкой, только окончила инсти-
тут, но тоже была рассудительная и уверенная и
всегда чем-то обеспокоенная, как и классная, но
только по-другому. Он видел сейчас ее каштановую
челку, закрывавшую глаз, голова ее была склонена,
она была вся поглощена книгой, но почему-то ему
показалось, что она присутствует при их разговоре.
Ему показалось, что глаз ее в золотистом просвете
волос блеснул живо, любопытно. Он повернулся
к ней, но, мак бы совершенно не замечая его, даже
не догадываясь о его присутствии, она скромненько
сидела, склонив лицо над толстой книгой, уютно
лежавшей на детских, худеньких, аккуратно вылеп-
ленных коленках.

— А вчера и позавчера его вообще не было в
школе. Я думала, что он нездоров, хотела позвонить
домой, но, оказалось, он вполне здоров и его виде-
ли в месте, ничего общего не имеющего со шко-
лой... Я не стала звонить матери, зная ее... как бы
сказать... нервную реакцию на все. Я решила, что вы
мне лучше поможете. Два дня не присутствовал на
занятиях. Кроме дисциплинарной стороны дела, это
пропуск наиболее трудного материала, который мы
сейчас проходим, объяснение в классе очень сложно
потом восполнить, но это лишь одна сторона. Есть
и другая, моральная. Самому освободить себя от
уроков, от школьного распорядка. Знаете, как это
называется? — Он задумался, вспоминая этому на-
звание.— Прогул! — четко сказала она.

Он кивнул головой.

В слове этом немало было смысла, и он ощутил
вдруг пустоту и свободу утренних Чистых Прудов,
тех, конечно, еще без стеклянной башни кафе над
прудом.

— Да, прогул,— подтвердила она спокойно и как
бы со скрытой скорбью.

А худенькие коленки под толстой книгой чуть
вздрогнули, точно их жестко и металлически задело
это слово «прогул».

— Причем первый в нашем классе в этом году.
Первый, так сказать, откровенный прогул. И знаете,
что он мне сказал?

— Да, что сказал? — спросил он.— Как он сам
это поведение объяснил?

Она задумалась, голубые ее, чуть водянистые гла-
за потемнели, и, посмотрев на нее внимательно,
он понял, что она тоже молода, сравнительно
молода, лет двадцать восемь, не более, просто оза-
боченность, а может, просто некое постоянное на-
пряжение ее старили.

— Сначала он молчал, потом твердил, что голова
болела, а потом заявил прямо-таки дерзко: «Просто
так».

Он отвел лицо от ее лица и, не зная, как вообще
закончить разговор, сказал:

— Ну что ж, придется разобраться.

— Да, я вас уж очень прошу,— другим тоном ска-
зала учительница.— Разберитесь во всем этом как
следует...

Тут и прозвенел звонок, и все вновь зашевелилось
и ожило. Полутемная, как бы безлюдная учительская
мгновенно наполнилась людьми. Стопки тетрадей,
журналов быстро сделали просторный зеленый стол
тесным, почти маленьким. И, простившись с учитель-
ницей, он вышел из комнаты. А рядом уже неслись,
как шарики ртути в своем вечном, неостановимом
движении, старшие и младшие, отличники и двоеч-
ники, явные и скрытые прогульщики. Он шел вниз и
вдруг увидел, что впереди быстро, цокая по камен-
ной лестнице, шла худенькая и высокая учительница
английского языка. Ему страшно почему-то захоте-
лось ее догнать, и, очевидно, поняв это или нечаян-
но, она замедлила ход, и теперь они шли вместе в
потоке беспорядочно прыгающих по ступенькам
школьников.

— Вы не расстраивайтесь. Все будет в порядке...
Да и так все в порядке,— сказала она.

— Ну, а прогул?

— Ну... прогул.— По лицу ее проскользнула некая
тень, розовая и светлая, тень воспоминания.— Про-
гул, подумаешь... Нет, конечно, классная права,—
поправилась она.— Но не думаю, чтоб все было пло-
хо. Только... вот что меня беспокоит.

— Что же вас беспокоит?

Она внимательно и, как ему показалось, испытую-
ще посмотрела на него.
— Что-то он очень притих в последнее время.
Скучный какой-то, точно чем-то подавлен. Ведь по
натуре он очень живой, контактный.— И, смутившись,
она вдруг добавила скороговоркой: — А вообще я
люблю вашего мальчика, нет, поймите правильно, я
их всех люблю. Но с ним мне всегда легко. В нем
всегда ощущается...

— Что же? Что же? — спросил он, и ощущение
некой затаенной, прибитой обстоятельствами, но
вполне правомерной родительской гордости нача-
ло подниматься и распрямляться в нем.

— Постоянная внутренняя работа... Он чувствует
и думает все время. Уж не знаю я, о чем он думает.
Да и невозможно знать... В общем, нормальный^
вполне хороший мальчик.

Это было маловато по той шкале, которую он
мысленно вычертил, вдохновленный ее первыми сло-
вами, концовка показалась ему скромной, но в це-
лом не вызвала возражения, и он сказал как бы
растроганно:

— Ну, спасибо, поддержали, так сказать, в труд-
ную минуту.

Внизу у раздевалки шла привычная кутерьма, оде-
вание. Выскакивали полузастегнутые, будто, если на
секунду задержатся, их оставят здесь надолго,
может, даже навсегда замуруют. Впрочем, справед-
ливости ради, отметим и тех, кто одевался степенно
и спокойно. Главным образом самые младшие или,
наоборот, самые большие. Десятиклассники, осо-
бенно десятиклассницы, были так взрослы, раско-
ванны, великолепны, что он робел их, казалось, что
они знают о жизни больше, чем он сам.

Игорь появился с опозданием, шел не торопясь и
чуть враскачку. На озабоченном лице блуждала де-
ланная полуулыбочка... Так бывало всегда, когда он
бжидал ч е г о-т о.

— Пойдем? — спросил отец.— У тебя никаких там
классных собраний?

— Нет,— ответил мальчик.

Они шли по проспекту, шли не домой, не в сто-
рону дома, а от него, вот что было странно и но-
во.

— Ну, так как же дела? — спросил он мальчика.

— Нормально,— сказал тот.

— Ничего себе нормально, когда меня в школу
вызывают.

— А они всегда вызывают.

— Ну, почему же всегда? Не надо преувеличи-
вать.

— А у них работа такая.

— Нет, не согласен. У них работа — учить. А вы-
зывают только в самых из ряда вон выходящих слу-
чаях. Понимаешь?

Мальчик не ответил. Они проходили мимо парка
культуры, мимо той его части, где были овраги и
откуда видна была другая сторона набережной с
гранитным внушительным зданием — одним из до-
мов Министерства обороны. Они шли мимо огром-
ного буйвола, и он вспомнил, как однажды они при-
шли сюда с сыном, несколько лет назад, и мальчик
стал ползти и карабкаться к вершине широкой
скользкой спины, карабкался, радуясь собственной
смелости, и тем не менее все время оглядывался
на отца — боялся. Сначала он добрался до рога и
там застыл на некоторое время, боясь спуститься
вниз и не решаясь продолжить путь вверх, и ему
самому было страшновато, что мальчик лез, и вме-
сте с тем ему хотелось, чтобы мальчик преодолел
страх, и молча, глазами, он показывал сыну: давай,
давай вперед.

Но тут выскочила какая-то девчонка-дружинница и
стала на него кричать: «Снимите немедленно своего
ребенка!» Он, может быть, и послушался бы ее, ес-
ли бы это говорилось другим тоном, но голос дев-
чонки, визгливый и истерично повелительный, был
так неприятен, что он не шелохнулся, а мальчик ви-
дел все это сверху, и лицо его болезненно криви-
лось: дети не любят, когда на их отцов кричат. И он
быстро и легко, как муравей, полез вверх и вскоре
оказался на огромной буйволиной спине.

— Молодец, Игорь! — сказал он сыну.— Теперь
осторожненько вниз.

Другие дети лазили здесь ежедневно, буйвол был
ими обжит, как стоящая рядом беседка, сооружен-
ная в честь восьмисотлетия Москвы. А Игорь впер-
вые рискнул. И вот так они смотрели друг на друга,
ему хотелось, чтобы сын лез сам, без его помощи,
он глазами показывал ему надежный и кратчайший
путь, и мальчик стал спускаться неуверенно, боязли-
во, но все же по-звериному цепко, и голос дружин-
ницы все еще звенел рядом, но уже не был слы-
шен.

Почему-то вдруг вспомнилось это.

Они часто бывали в этом парке именно вдвоем
и знали здесь все: от полузабытых, заброшенных ка-
руселей до шашлычной на взгорке, к которой летом
было не пробиться, а сейчас она зияла провалами в
деревянных, с облезшей краской стенах.

Сейчас, в эту зимнюю, предвесеннюю пору, парк
был почти пуст; неопрятный, серый, как губка, снег
лежал клочками на крышах заброшенных павильон-
чиков.

Он знал этот парк всю свою жизнь и, как только
вернулся из эвакуации, весной 44-го года, в один из
первых московских своих дней пошел с отцом в
ЦПКиО имени Горького. Отец хромал после ранения.
Они шли медленно по внезапно остановившемуся
эскалатору, а когда вышли из метро, мальчику вдруг
открылся Крымский мост и поразил его, и он на-
долго запомнил это ощущение гигантского сверка-
ющего на солнце моста, похожего на арфу с же-
лезными натянутыми струнами, лебедино и мощно
выгнутого над студеной, в темных скорлупах льда
водой. Мост этот возник из полузабытой младенче-
ской довоенной жизни, где они втроем — он, отец
и мать — гуляли по парку и внезапно наткнулись на
серый полотняный шатер. Кто-то громко, зазывно
кричал: «Граждане, граждане, поторопитесь, сегодня
последний день — рекордный номер — мотогонки
по вертикальной стене». И странная, пугающая закон-
ченность вертикальной стены, натужное гудение бе-
шено кашляющего и как бы на последнем усилии
взбирающегося мотоцикла, белое лицо под крас-
ным шлемом, и другой мотоцикл — вслед за ним —
с девушкой в серебряном скафандре, удивительная
краткость этих мгновений, рев, рык, рывок вверх,
затем вниз и снова вверх, а потом вниз и тишина —
и все. И надо уходить от этого краткого волшебства
в потемневший прохладный парк с зажигающими-
ся ромбиками довоенного неона. И пока ты ешь Мо-
роженое в павильончике, и когда уже сонный идешь
домой, все вспоминаешь этот нарастающий грохот и
неожиданную тишину. И вспоминаешь парк, ту его
часть, по которой гуляли, с дневным кино, чебурека-
ми, мороженым, с шахматными досками на улице, с
гигантской цифрой «1941», выложенной желтыми
цветами на зеленой клумбе, и гигантский портрет
Сталина и Ворошилова на фанерном щите в длин-
ных до пят шинелях, идущих под руку по двору
Кремля. Но еще помнишь ту часть, в которой не
был, таинственную и притягательную, что начинает-
ся за Зеленым театром, с ее гротами и холмами.

с множеством павильончиков, источающих бараний
шашлычный запах.

Туда детей почему-то не любят водить. Там парни
и девушки сидят не на скамейках, а просто на зем-
ле, в обнимку, сидят так часами неподвижно на тра-
ве, забросанной картонными стаканчиками и смяты-
ми листами газет.

И почему-то он вспоминал свою мать, как она тог-
да выглядела и в чем была одета.

Но когда весной 44-го года они шли туда с отцом,
парк буквально потряс его тем, что почти не изме-
нился. Только людей в нем маловато и нет цирка
Шапито и шатра с мотогонками, но зато уже прода-
ют мороженое, брикет стоит двадцать четыре руб-
ля, мороженщица разрубает его на три части, и отец
покупает ему треть за восемь рублей. Это первое
мороженое после эвакуации. А у каменной решетки
парка стояли гигантские танки, зеленоватые, с жел-
тыми крестами, с тупыми подковами башен, с пупыр-
чатой, ящерного вида, чуть потертой броней, иног-
да с вмятинами— это были немецкие трофейные тан-
ки, они стояли, как звери в зоопарке, и так и виде-
лись сквозь решетки ограды, обезвреженные незна-
комые звери как бы доисторических времен с ог-
ромными хоботами и маленькими головками, вызы-
вающие опасливую брезгливость и острое любопыт-
ство. И запомнился человек в ватнике, который
рассказывал обстоятельно, как осколок танкового
снаряда его контузил под Наро-Фоминском, ему бы-
ло приказано атаковать танки, и он бежал с бутыл-
кой с зажигательной смесью, его бросило наземь
взрывной волной, а бутылка разбилась рядом с ним
и не разорвалась. Рассказывал он, все время припо-
миная какие-то подробности и поправляя себя, все
время посмеиваясь, но слушать его было как-то
страшно, и, хотя он рассказывал все по порядку, ка-
залось, что в мыслях его какой-то разрыв, преодо-
леть этот разрыв он не в силах. Рядом сидели инва-
лиды в гимнастерках, пили пиво и детально обсуж-
дали технические данные этих танков.

Война уже отступила, она была далеко отсюда и
уже кончалась, и потому казалось, что никто уже
погибнуть не должен, что все вражеские танки — та-
кие же бездействующие и музейные, как эти. И бы-
ло ясно, что победа не сегодня, так завтра, не завт-
ра, так послезавтра. И поэтому все должны вернуть-
ся назад живыми.

— Скажи, а где ты был вчера утром?

— Как, где? В школе.

— Зачем ты строишь из себя дурачка? Ведь ты
же понимаешь: раз меня вызвали в школу, значит,
сказали.

Мальчик не ответил ничего.

— У нас же было с тобой так заведено... Все как
есть... даже если...

— Было.

— Ну и что?

— А ничего. Мало ли что было! — Мальчик шел,
глядя вперед, распрямляясь, выправка была нарочи-
то строевой.

— Ну хочешь, пойдем в кино? — сказал он и взял
мальчика за руку.

Мальчик не отнимал руку, но чуть прижал ее к
бедру, и отец физически чувствовал деревянное от-
чуждение худенькой, опущенной вдоль тела руки.

— Давай сходим в кино, а потом поговорим. Ты
мне все расскажешь, что, как и почему.

— А чего рассказывать?

— Ну, знаешь,— уже начиная раздражаться, ска-
зал отец.— Ты эти штучки брось.

— А чего бросать?

— Ты уже два дня не был в школе. Ты знаешь,
кто ты?!

— Откуда же?

— Так вот, ты прогульщик. Так только дезертиры
поступают... Тебя выгонят отсюда и не примут ни в
одну школу. Придется устраивать тебя в интернат.

— Пожалуйста. Мне как раз эта школа надоела.
— Игорь!

Мальчик резко остановился. Он что-то невнятно
пробормотал, потом вдруг закашлялся, потом рва-
нулся и побежал.

Отец догнал его в три прыжка у остановки трол-
лейбуса, крепко, жестко, но осторожно повернул к
себе.

— Чего ты, дурачок ты мой... Что с тобой?

Мальчику хотелось плакать, но он держался изо
всех сил, кожа лба напряглась, и он сказал тихо
и как бы с иронией:

— Да нет... все нормально. Делов-то...— И, под-
няв глаза на отца, вдруг добавил: — Все нормаль-
но, капитан.

Это была их фраза, они любили это говорить друг
другу, и неизвестно было, откуда она взялась, то ли
из книги, то ли из фильма, а может, из радиопере-
дачи, «все нормально капитан, все нормально», даже
не фраза, а код: мол, так уж принято у нас, у муж-
чин, не сюсюкать, не говорить о чувствах и разном
прочем. Нас воспитывали не сдаваться, стоять до
конца и улыбаться в лицо неприятелю... «Все нор-
мально, капитан, все нормально».

Мальчик действительно улыбался или старался
улыбнуться, но бодрые глаза под напряженным лбом
смотрели на него беспомощно, с ожиданием и с ка-
ким-то скрытым изумлением, и его вдруг поразила
взрослость и печаль этого выражения. И два этих
дня украденной, опасной свободы и появление пос-
ле этих двух дней в школе, беспокойство, страх, что
будут вызваны родители, угрозы об исключении —
все это показалось малой малостью в сравнении с
тем, что мальчик испытал, входя в комнату, в кото-
рой раньше отец был всегда ив которой его те-
перь не был о...

Неизвестно, что там говорила мать в беспрестан-
ных телефонных разговорах, важно только, что все
время звучали слова «ушел» или «бросил». «Бросил
нас». А значит, и его, мальчика. Был здесь с самого
рождения, иногда уезжая и снова появляясь, и дол-
жен был быть всегда, и вдруг: «Он нас бросил».

Он догадывался, что мальчик молча сопротивлял-
ся этому, и не хотел верить, и не слушал этих разго-
воров, он вообще не слушал разговоров родителей,
они и раньше-то не были столь идилличными; маль-
чик никогда не принимал чью-то сторону, не заду-
мывался над этим, он просто уходил от этого, зная,
что они оба есть, что они спорят, молчат, ссорятся,
но они есть оба, рядом, и с каждым из них можно
говорить, и каждый из них — его человек, а он — че-
ловек каждого из них. Теперь же, вот уже второй
месяц, он входил в комнату отца, где лежали его
книги, его рисунки, его чертежные наброски, а так-
же все эти положенные на кальку квадраты и парал-
лелепипеды с привычно непонятными цифрами вни-
зу, со скучными названиями: «Универсам Новогире-
ева», «Кинотеатр в Матвеевском». Все это принадле-
жало отцу и оставалось здесь, странно неодушевлен-
но. Отца здесь не было. А где он был, мальчик не
знал. Иногда он звонил сыну, и мальчик разгова-
ривал с ним кратко и напряженно. Как и все
дети, он не умел и не любил разговаривать по те-
лефону.

«Там»,— говорилось матерью. «Там» — значит в
этом городе, не в командировке с тревожными, бу-
дившими мальчика ночью, но приятными своей не-
ожиданностью звонками из городов, в которых маль-
чик мысленно был тоже, а здесь рядом, может быть,
даже совсем близко, однако «там», за чертой, ко-
торую мальчик боялся и не мог понять.

И что тут можно было сказать?

— Ну ладно, ладно,— сказал отец, и тон показал-
ся ему самому чужим и фальшивым.— Можем сей-
час зайти в «Шоколадницу».

В этом кафе они бывали порой в воскресные дни,
в мужские свои дни, что проводили вдвоем, сюда
они приходили после Третьяковки или после ки-
но, после долгих лыжных прогулок.

В Третьяковку, в Музей изобразительных ис-
кусств он затаскивал мальчика вначале с некоторым
усилием, а потом тот еще за несколько дней сам
напоминал ему. «Так что, в воскресенье в Третья-
ковку? Железно?» «Да, железно».

И, откладывая проект, работу, он шел с сыном в
Третьяковку. Шел с радостью, потому что, хотя
все это знал наизусть, смотрел теперь насвежо, его
глазами. А потом возвращались пешком по набереж-
ной и по улице Димитрова, и заглядывали в кафе
«Шоколадница», и заказывали вкусные блинчики в
шоколадном креме. Обсуждалось множество вопро-
сов: от вооружения японской армии до индийских
изумрудов, от знаменитого негра боксера Джо
Луиса до слегка не выдержанного, но очень
обоим симпатичного хоккеиста Александра Маль-
цева.

Не сразу это пришло. И даже чувство необходи-
мости — быть рядом с мальчиком — тоже не сра-
зу. Если не врать самому себе, то первые лет пять—
семь мальчик как бы лишь присутствовал в его
жизни, да, он любил сына и потому что так полага-
лось, и потому что действительно иногда любил, ис-
пытывая чувство некой физической, может быть, да-
же животной нежности к маленькому незащищенно-
му, неопределенно напоминающему тебя существу,
к его теплой голове с легкими волосами, к молоч-
ному, как бы еще отдаленно младенческому запа-
ху его шеи, к его теплым, чуть влажным рукам.

Но он мог жить и без мальчика — месяцами, в
командировках, в работе, почти год в Средней Азии,
в Таджикистане, под Курган-Тюбе, где проектиро-
вался новый жилой комплекс, мог так жить подолгу,
испытывая лишь потребность знать, что все сущест-
вуют, здоровы, что они есть, что мальчик есть и ра-
стет, и все нормально, порядок, заведенный в ми-
ре, не нарушен. И первые болезни мальчика и его
первые разговоры — все это прошло в отдалении от
него, он не обо всем даже знал, да, он интересовал-
ся и испытывал волнение, беспокойство, но в глу-
бине души всегда был уверен, что и без него ула-
дится. И, приезжая, он не знал, как разговаривать с
мальчиком и о чем. И говорил то слишком взросло,
то слишком сюсюкая и все время как бы переводил
свою мысль на какой-то другой, искусственный язык,
на псевдоязык детей, на котором, думал он, говорит
мальчик, а иногда он вдруг ощущал: мальчик пони-
мает гораздо больше, чем ему представлялось,
он думает и говорит, как человек, а не как ребе-
нок, и удивлялся и не был к этому готов.

Он приучал его не бояться драк, отучал жаловать-
ся, плакать, скулить — всю эту немудреную мужскую
школу он осваивал с мальчиком, но никогда не знал,
отчего тот плачет и чего тот боится... Только позднее
он научился в этом разбираться, и теперь, когда его
сын приходил домой или когда он сам встречал его,
он всегда и безошибочно определял его настроение,
а значит, и отметку, которую тот получил. Однажды
только он ничего не мог понять, что там произошло
между сыном и его другом Антоном, и мальчик
долго запирался и ничего не говорил. Вообще-то он

не умел скрывать своих чувств, на его лице, особен-
но в случае двойки по какому-нибудь важному пред-
мету, выражался глубокий траур, истинная скорбь и
полный неинтерес ко всей дальнейшей жизни. Это
было свойство его больших, очень выразительных
карих глаз, далеко отставленных друг от друга, спо-
собных аккумулировать в темных, как бы атропиново
расширенных блестящих зрачках некие трагедийные
глубины страстей.

Впрочем, через пять минут скорбь исчезала бес-
следно, двойка, конечно же, несправедливая, «ни за
что», казалась чем-то не бывшим на самом деле, но
зато вся жизнь виделась теперь безгрешной и усерд-
ной с вовремя заполняемыми графами дневника, с
домашними заданиями, которые выполнялись тут же,
по приходе домой, что называется «с пылу, с жа-
ру».

И, наоборот, велико было мгновение, когда после
любой пятерки, даже по пению, глаза светились
победительно и дерзко, путь был устлан лаврами,
похвальными грамотами, все уроки были пустяшны,
легки настолько, что их и вовсе можно было не
делать.

Вся эта гамма, хорошо изученная, была нарушена
на этот раз, когда мальчик пришел вялый, неразго-
ворчивый, но и без скорбных нот, обещавших двой-
ку по важным дисциплинам.

И ничего из него нельзя было выудить, кроме: «Да
там... ребята, команда... Антон... Каток дома номер
два».

Мальчик сел тогда за уроки, но отец чувствовал по
неподвижной худенькой спине, что это все фикция,
что он просто сидит, а думает о другом. Суть-то
выяснилась потом... Оказалось, что они с ребятами
давно готовились к какому-то матчу с командой со-
седнего двора. Игорь специально купил рижские
клюшки, какая-то Дашка Гурьева, то ли из их клас-
са, то ли из их двора, должна была болеть за них,
а он в нападении был самым главным и собирался
надеть желтый пластмассовый шлем, на котором
тушью было написано: «АМ» (Ал. Мальцев), у них
теперь была такая мода — писать на клюшках и на
шлемах имена знаменитых хоккеистов... Словом,
ждал и готовился. А пошли без него. Не предупре-
дили. Антон обманул и не позвонил.

«Ты же понимаешь — договорились. Я ведь два
вечера специально тренировался на удар... А что по-
лучилось...»

Каковы были мотивы поведения Антона — неясно.
Дашка ли тому была виной, или Антон решил взять
всю тяжесть борьбы на себя, или забить все голы,
или что еще... Очевидно было лишь одно: жгучее
и впервые испытанное предательство. Предательст-
во товарища.

Тогда он посадил мальчика на диван и стал рас-
сказывать ему о тех маленьких или больших преда-
тельствах, которые ему пришлось узнать... Хотелось
поговорить здесь и о женщинах, об этой части рода
человеческого, об их маленьких и больших способ-
ностях в этой области, может быть, даже предупре-
дить, но опасности эти были еще в сильном отдале-
нии, и он ограничился только темой: кодекс мужской
дружбы и нарушение его.

И так хорошо они сидели в зимних полусумерках
до прихода матери, не делая уроков и не выучив на-
изусть стихотворения «Пионеры счастливой страны»...
Было тихо и легко, и он сам был сейчас маленьким
и почти счастливым, как мальчик, а мальчик был та-
ким же беззаботно взрослым, как он сам. Вот так
же, тридцать лет назад, сидел он с отцом в комна-
те с поднятыми черными шторами из толстого, по-
трескавшегося картона — шторами маскировочного
затемнения...
Многое, что он увидел в поездках своих, он как
бы рассортировывал и кое-что оставлял специаль-
но для сына. Это было самое яркое, самое экзоти-
ческое: Хива, Бухара, мавзолей султана Санджара в
Туркмении. Он запоминал и мысленно фотографиро-
вал, чтобы показать потом мальчику. Он фотографи-
ровал и в реальности. Но фотографии казались ему
неживым слепком, фиксацией, они были лишены
движения, пластики, человеческих голосов. И когда
впервые он побывал в Риме, Париже, там тоже за-
поминал, смотрел — для него.

Мир, увиденный детскими глазами, был более про-
сторным и неожиданным.

— Ну, так в «Шоколадницу» зайдем? — спросил
отец.

— Нет... Домой пора. Мама беспокоится.

Они сели в троллейбус, молча поехали. Они пе-
решли проспект, как всегда, когда он встречал маль-
чика из школы, и вновь мелькнули эти знакомые про-
улки, перегороженные стройкой, серая подковка
метро вдали и арка двора с самодельным знаком,
запрещающим въезд автомашин.

Они вошли во двор, дошли до подъезда и оста-
новились... Вот он его и проводил, теперь надо было
попрощаться и уйти.

— Пойдем...— тихим, тусклым голосом сказал
мальчик.— Сейчас ты мне задачки порешаешь.

Он стоял, чувствуя внутреннее оцепенение, не зная,
что ответить. Всего три лестничных площадки вверх,
и этот путь невозможен... То, что свершено, готови-
лось долго, как операция. Теперь она сделана. И
мальчик это поймет когда-нибудь, поймет, потому
что так честнее, лучше для всех. Но понимание дол-
жно было наступить не скоро, еще не время ему и
неизвестно, когда оно наступит, может быть, когда-
нибудь, когда все мы станем еще старше и будем
немного другими.

Невозможно было идти.

Но мальчик стоял, ждал терпеливо, покорно, веря,
что надо только подняться, открыть дверь, раздеть-
ся, сесть за письменный стол, открыть задачник.
Пусть даже так, со всеми этими уроками, устными и
письменными, заданиями на дом, пусть даже так,
лишь бы было все, как раньше, так, как всегда,

А как было раньше?

— Ладно, пойдем,— сказал отец.

Он знал, что уйдет сегодня же, только поздно, ког-
да мальчик заснет, когда прольются женские слезы,
что, торопясь, он наденет пальто в передней, стара-
ясь ни о чем не думать, чтобы голова не рвалась
от напряжения, будто так было всегда и теперь уже
все нормально, и дверь не полуоткрыта, и там не
стоят, глядя ему вслед. Она захлопнется в Тот мо-
мент, когда шаги утихнут, и он выйдет из сонного
подъезда — в безлюдный двор.

Виталий

Березинский

стихи

Перевел
с украинского
О. ДМИТРИЕВ

▲ ист

Туда, где стоял обелиск,
Где память застыла, как зимы,
Поля и леса собрались,
И длинной колонною шли мы.
Мы кленам сказали: «Пойдем!»
И хатам: «За нами идите!»
И в небе, отдельном, своем.
Вдруг аиста каждый увидел.
Он людям навстречу летел.
Махая большими крылами.
Как будто напомнить хотел,
Что общее небо над нами.
И каждый подумал, всерьез
Старинной поверив примете.
Что аист, ребенка принес
В какой-нибудь дом на рассвете...
Пусть небо ребенка хранит
И в майской лазури купает!
...На черный суровый гранит
Цветы полевые упали.

Венки прислонились к плите
С родными для всех именами...
Пари в синеве, в высоте.
Кружи, белый аист, над нами!
Детишек спеши разнести
По хатам, далеким и близким!
А с верного сбиться пути
Тебе не дадут обелиски.

Бастион

В давний день по короткой дороге
Ты придешь. Продолжается брй.
Зачернеют на склоне у Волги
Стены мельницы перед тобой.

Враг считал ее главною целью.
Бил по стенам наводкой прямой,
Но стояла она цитаделью
И судьбы и победы самой!

Враг отброшен. Победа настала,
И руины предстали в чаду:
Жернова этой мельницы старой
Без остатка смололи беду.

Не придет сюда мельник трудиться.
Но кирпичные стены стоят.
Чтоб ты, видя их, мог убедиться,
В том, что ты — гражданин и солдат!
Евгений

Винокуров

Мысль

Ну что ж, ло школьным переменам,
по перерывам заводским
учись реченьям современным,
учись реченьям городским...

С плотовщиком на лесосплаве,
в пространстве утопив лицо,
на перекличке ты ль не вправе
всадить умелое словцо!

Смотри, как мальчик слово лепит,
как речь вязка у старика...

Ну так почувствуй: вот он, трепет,
живая лава языка!

Как от неслышимого зова
пчела спускается с высот,
так все тебе построит слово,
мысль за собою приведет...

Фраза

Для чего отцу тревожить сына
по ночам! Того не обороть.
Что ни говори: душа едина,
кровь едина и едина плоть!
Наших рук не отлепить от бревен,
темен века океанский ад!..
Я перед тобою не виновен.

Ты передо мной не виноват.
Я же ведь не требую отчета!
Мы же ведь одно с тобой почти!
Ты ж во сне сказать мне хочешь что-то,
что-то хочешь все произнести!..
Приходил и не сказал ни разу,
странно кроток, бледен, словно мел,
может, ту единственную фразу,
что при жизни бросить не посмел!..

О

Вот стою я на Тверском бульваре.
Миру непонятный человек.

У меня в потертом портсигаре
Папиросы слабые: «Казбек».

Кончилась вторая мировая.
Мир подписан. Наша правота.
Я стою один, передвигая
Папиросу в самый угол рта...

Разные идут по миру толки.
Опадают поздние цветы...
У меня от нежинской махорки
Пальцы словно йодом облиты.

Торжество победы пожинаю.
Трудно щурюсь на прощальный свет...
Ничего еще не понимаю:
То ли праздник в мире, то ли нет.

Космогония

От вытянутых в ночь ладоней
иам хорошо, твоим сынам.
И тайны новых космогоний
простор предоставляют нам.
И хорошо, что нам не тесно,
хотя б на расстоянье рук...
И черная зияет бездна
внизу, над нами и вокруг.

О

Событья прошлого итожа,
я взор в учебники вперял:
да, человеческая кожа —
довольно чуткий материал!
По ней ходить ножом хирурга
нельзя. Опасен произвол!..
И все ж строитель Петербурга
жестокий опыт произвел.
Своим конем и ныне гений
вперед куда-то в тьму влеком,
где в вечности бедняк Евгений
все потрясает кулаком.

О

Да, вы, друзья, конечно, правы,
как ни взгляни со всех сторон,
что мы боимся переправы,
которой ведает Харон...

Но если не на вечный отдых,
а с целью несколько иной
сойти бы в темень царства мертвых,
чтоб внове видеть шар земной.

Живи я, это разумея...
О, сколько зоркости таит
неустрашимый взгляд Орфея,
на час сошедшего в аид!

Бабка Анастасия

Молилась бабка за меня,
моей лишь пользы ради,
пред черной вечностью склоня
свои седые пряди,
поднявши взор до высоты,
в рубахе и босая,
сведенные в щепоть персты
неистово бросая.

Она, бездонной ночью той,
молила матерь божью,
чтоб не спознался с клеветой,
ни с низостью, ни с ложью.
Молила в окруженье тьмы,
поникшая уныло,
чтоб от тюрьмы и от сумы
меня бы охранило.

Молила, не стирая слез,
перед лампадным кругом,
чтоб я не голодал, не мерз,
чтоб не был продан другом.
Чтоб я ночами мирно спал,
чтоб не был бы бездельник,
чтоб я не спился, не пропал,
не взял казенных денег.
Чтоб жизни пыточный мороз,
чья нестерпима сила,
я бы, упорный, перенес,
чтоб жизнь не надломипа.
Чтоб я не знал тоски.

Лютей
она всего на свете!

Чтоб было все, как у людей:
и дом родной и дети...
Молилась бабка обо мне,
и ноги были босы...

Стекали при ночном огне
без остановки спезы.

Гений

Копоть снять без остатка
вековой толщины,
обнажается кладка
монастырской стены.
И ярки, но не резки,
по клочкам тут и там
непонятные фрески
открываются нам...
Я постигнуть бессилен,
хоть и замысел прост:
птица странная Сирин
и пред ней Алконост.

Двух не может быть мнений:
сад и сад, как он есть...
Ты скажи-ка мне, гений,
что хотел нам донесть!!
Мрак, где плесень и слизни,
ты огнем озаряй,
потому что при жизни
ты уже видел рай.

Счастье

Что такое,
однако же, счастье!..
Может, то,
что ты попросту жив!
Или то, что умрешь
в одночасье,
без мучения
веки смежив!..

Тянут к счастью,
как к солнцу,
ладони!..

Дальний зов его
неустраним!
Нет неистовей
в мире погони,
чем погоня вслепую
за ним.

Взором
звездный окинувши полог,
лознаватель неведомых
троп,

в колпаке допотопном
астролог
составляет царю гороскоп.

И в пивной,
там, где славно поется,
где подвальный царит произвол,
не о нем пи
рыдает пропойца,
головою упавши на стол!..

Под смешной колокольчик
Валдая
еерят:
ждет меня где-то оно!..

И старуха, бесплодно гадая,
в ночь крещенскую
сыплет зерно.

Римма
Казакова

о

Как пройдено много, как видено много,
и я понимаю теперь,
куда ты вела, молодая тревога,
дорога забот и потерь,
какое лицо у меня и России,
что — все эти ночи и дни,
куда пропадают душевные силы,
откуда берутся они!

О

Не с молодой категоричностью,
а тихой сапой год за годом
все меньше пребываю личностью,
все больше становлюсь народом.
«Как все!» — понятие удобное,
почти что знаменем становится.
И вроде бы такое доброе,—
не зря душа на это ловится.
«Как все»... Забыты возражения
с единодушностью слепою.
«Как асе»... Отменены сражения
с неправым близким и с собою.
Я от людей всегда зависела,
я не одна свой воз тащила.
Но это важно: что нас сблизило!
И важно: что нас разобщило!
«Как все»... Крупицей в миллионе я —
и он не унижает малость.
Но если он — хамелеония,
и под нее судьба сломалась!
Как это скучно, куцо, мизерно.
Боюсь себя. Себя третирую.
Я в юность возвращаюсь мысленно —
неправильную и строптивую.
Забыв все формулы прекрасные,
себе отчаянное брошу я:
— О, пусть плохие,— только б разные,
чем одинаково хорошие!..
Хотела б снова научиться я
всему, что знает тот, кто молод,
чтоб проступил худой ключицею
далекий позабытый голод.

Чтоб говорить без околичностей
со звездами любого рода.
Чтоб был народ, и были личности,
являясь личностью народа.

О

Музыка неведомых частот,
первая, пропетая с листа,
как узнать, он тот или не тот,
как понять, я та ипи не та!
Я тебя жепапа так давно,
что неоспоримо поняла:
поостыть и бросить не дано,
а найду — пойму пи, что нашпа!
Музыка неистовых глубин,
грохни, гоготни, спаси свой Рим!
От того, кто пюбит и любим,
слепоту опасную отринь.
В душах, и в удушье разберись,
осени, светящаяся тьма:
выбор — не угадка, это — риск,
это — вызов, это жизнь сама.

Из стихов,
написанных в самолете
Москва — Нью-Йорк

1.

Дальней дороги наука
многому все-таки учит,
и самолетная мука
лечит, скорее, чем мучит.
Бездна такая под нами,
что, высотою удержан,
самыми лучшими днями
не обольщен, не утешен.
Бездной испытано, бездной...
Видишь, над бытом приподнят:
бып ты наивен, как бездарь...
Все тебе бездны припомнят.
Бездной испытано, бездной...
Кто он, твой главный, безвестный!
Любящий! — Пресно любезный.
Так это будет из бездны.
Тени — всего только тени.
Кровью не станет водица.
Там, где возможно паденье,
в прятки играть не годится.
Но как светло и небесно
ляжет дорогой коаровой
то, что одобрила бездна
сутью своею суровой.

2.

Такой акцент у этой русской,
так речь родная губы рвет...
Она в Нью-Йорке ипи в Куско,
или в Каракасе живет!

4. «Юность» № 6.

С неповоротливостью танка,
слов, словно не своих, дичась.
Она мне говорит: «Гражданка,
ко-то-рый-час-у-вас-сей-час!..»

Какой-то грустью лик окутан.
Не хороша. Не молода.
Спросить бы женщину: «Откуда,
откуда вы! Да и куда!..»

Спросить, о чем ее заботы,
зачем такая ей судьба...
Да вот не позволяет что-то.
Ее жалею. И себя.

О

Столько я знала обид,
что обижаю ль тебя я,
тихо и горько теряя:
«Пусть твое сердце болит...»
Разве хочу тебе зла!

Боли высокой хочу я,
ею тревожно врачуя
ту, что во мне проросла.
Если, как пекло, палит:
где я, твоя пи, с тобой ли! —
долгой взаимнейшей болью
пусть твое сердце бопит.
Пусть твое сердце бопит
там, где — одно мое имя,
а под ногами твоими
путь несовместный пыпит.
Пусть твое сердце бопит,
копь ты,— хоть мы и не взропщем,—
с кем-то, зачем-то... А в общем —
как средь кладбищенских плит.
Пусть твое сердце болит
огненно и родниково,—
только во славу такого
время из пушек папит!
Будет по-детски забыт
в радости вкус этой бопи.
Бопью взаимнейшей доли
пусть твое сердце бопит.
Пусть! Исцелю, как велит
все, что сама я постигла.

Так горевать не постыдно!
Пусть твое сердце бопит.

Декабрь

Твой месяц нежным назовешь едва пи,
но в чистоте декабрьских снежных дней,
которые в душе моей настали,
я стану осторожней и нежней.

Твой месяц — звон ветвей заледенелых,
мороз, способный извести, шапя...
Но состраданьем этих шапей белых
так бережно укрыта им земля.
Войдем в декабрь, вдохнем его, уловим
тот пульс, что будет биться в нас, когда
пред Новым годом, как пред анапоем,
предстанут наши прошлые года.
Войдем в декабрь, в суровость

и бывапость,
в разгар неумолимости зимы,
где все, что не давалось, не сбывалось,
найдем легко и неизбежно мы.

На все лады нас время испытало,
друг другу и себе мы не соврем.
Горел июль. Апрель струился тало.
И это стало нашим декабрем.

49
Борис
ВАСИЛЬЕВ

В 1969 году в № 8 была напечатана
его первая повесть «А зори здесь
тихие...»

СТАРАЯ

«ОЛИМПИЯ»

РАССКАЗ

Рисунки
Ю ВЕЧЕРСКОГО.

нашем переулке никогда не появляется ин-
туристовский автобус. Маршруты проходят
рядом—по широкой, прямой улице, под-
мявшей под себя тихие поленовские дво-
рики. Здесь, у сверкающих неоном бесконечных

витрин, тормозят машины, и туристы степенно раз-
минают ноги. Зрачки аппаратов привычно обшари-
вают монументальные фасады, гид торопливо и бес-
страстно перечисляет квадратные метры стекла,
тонны бетона и кубы пространства, и автобус тро-
гается.

Когда в моей комнате открыто окно, я слышу вздо-
хи автобуса, шелест дверей, монотонный голос гида.
Мой дом — за спиной ультрасовременного про-
спекта. Здесь тесно от новых, торопливо сляпанных
жилищ. Когда прокладывали магистраль, снесли де-
ревянные дома и построили панельные; наш дом
уцелел чудом. Правда, он каменный и трехэтажный,
но три его этажа равны пяти современным.

Мы живем на самом верху — там, где нелепо тор-
чит единственный балкон. А попасть к нам можно
только со двора по узкой лестнице со стертыми ка-
менными ступенями. Она ведет под крышу. Здесь
площадка и дверь, обитая старым войлоком. На ко-
сяке — звонок, а под ним — табличка с семью фа-
милиями.

Когда-то в школе учитель истории показал нам
план Москвы конца восемнадцатого столетия, и я на-
шел на том плане наш дом. Он сгорел во время
великого московского пожара, но фундамент остал-
ся. После урока мы спускались в подвал и нюхали
стены: они пахли порохом 1812 года.

8 революцию здесь отсиживались юнкера, по до-
му вели артиллерийский огонь, но не попали. Снаря-
ды рвались рядом, и до сих пор по всему фасаду
разбросаны щербинки от осколков: темное лицо на-
шего дома словно изрыто оспой. А в гражданскую
жильцы заложили парадный подъезд и с той поры
пользуются черным ходом. Он узок и неудобен, и
мне все кажется, что мы вползаем в свой дом, вме-
сто того, чтобы просто входить...

За стеной моей комнаты день и ночь стучит ма-
шинка. В нашей квартире не принято ворчать по это-
му поводу: работа есть работа. И когда в коридоре
раздается один никому не адресованный звонок,
дверь открывает тот, кто оказался ближе:

— К машинистке? Вторая дверь налево.

Посетитель исчезает за указанной дверью, и если
задержаться в коридоре, то почти всегда услышишь
один и тот же диалог:

— Ваша машинка берет пять экземпляров?

— Семь. У меня хорошая машинка. У меня старая
«Олимпия».

Старый итальянский фильм «Рим, 11 часов» она
любила больше всех фильмов. Она смотрела его
двадцать восемь раз и знала наизусть:

«— О, вы прямо пулемет!..

— Старый пулемет, синьор...»

Слезы текли по ее лицу, и она очень стеснялась,
потому что в зрительном зале больше никто не пла-
кал. Она торопливо вытирала глаза скомканным пла-
точком, кусала губы, но слезы все равно текли и
текли и мешали смотреть. От слез затуманивались
очки, их приходилось снимать, а фильм не ждал,
фильм шел дальше, и тогда она плакала без очков.

Это был фильм о машинистках, а значит, о ней.

— Семь экземпляров. У меня старая «Олимпия».
Она говорила с печальной гордостью. Она горди-
лась своей машинкой и считала старой не ее, а себя.
И все во дворе называли ее Старой Олимпией. Ра-
зумеется, за глаза...

— Катька, война-а!.. С немцами, Катька! Ур-ра!..

Это кричал я. Мне было тогда тринадцать, но я до
сих пор не могу простить себе того идиотского во-
сторга. Я плясал на темных кирпичах нашего двора,
а из всех окон на меня молча смотрели темные, не-
подвижные лица жильцов. А я орал и бесновался,
потому что ее окно было закрыто.

— Катька, Киев бомбили!..

Окно распахнулось, и Катя почти по пояс высуну-
лась наружу. Она была без кофточки и прикрывала
руками голые плечи.

— Ты дурак, да?

Я обиделся и замолчал. Я был тайно влюблен в
Катю, а она упорно считала меня младенцем. Нака-
нуне у нее был выпускной вечер, и она целовалась
впервые в жизни.

...Через две недели провожали вчерашних десяти-
классников. Ломкая колонна неторопливо вытягива-
лась из школьного двора, а по обе стороны стояли
люди. Мальчишки кричали и махали плакатами,
взрослые молчали. Колонна двинулась по переулку,
сворачивая на Арбат, к Смоленской, провожающие
шли по тротуарам, а девушки, надевшие в этот день
лучшие свои платья, в драгоценных туфельках семе-
нили по мостовой. В конце Арбата стали отставать
знакомые, потом друзья, но девушки шли до конца,
до Киевского вокзала, до ворот, дальше которых
никого не пускали. И стояли у этих ворот .тихо и об-
реченно, лона ребят не погрузили в эшелоны.

На другой день я не узнал Кати. Она разговарива-
ла теперь негромко и коротко, улыбалась мельком,
ходила строгой и важной. И подружки ее, собираясь,
уже не хохотали, не прыгали через три ступеньки, и
голоса их не звенели больше во дворе. Тогда я ду-
мал, что расстались они с любовью, и даже злорад-
ствовал, но теперь понял, что в тот день расста-
лись они с юностью. Она ушла из их жизни ломкой
колонной вчерашних десятиклассников, отстучала по-
дошвами по арбатскому асфальту, и хмурые сторо-
жа со скрипом закрыли за нею тяжелые ворота Ки-
евского грузового двора. Закрыли навсегда.

...Осенью вслед за юностью ушла и Катя. Ее долго
не хотели брать, потому что ей было только сем-
надцать, но Катя добилась своего. Утром постучала
в нашу комнату.

— Ну, до свидания,— сказала она мне и подала
руку, как взрослому.— Смотри, маленьких не оби-
жай!

Ее долго целовали плачущие женщины, совали на
дорогу припрятанные шоколадки. Катя что-то гово-
рила, улыбалась, и глаза у нее были сухие. А я сто-
ял в углу и молчал: кажется, именно в то утро я на-
чал понимать, что такое война.

Семнадцать лет и хрупкость все-таки подвели Ка-
тю: ее не взяли ни в разведку, ни в связь, ни даже
в санитарки. Ее направили В штаб армии и вместо
автомата вручили разбитый «ундервуд».

— Портянок зимних — двенадцать тысяч шестьсот
сорок три пары. Рубах нательных теплых... из них
первого роста... второго... Напечатала, Катюша?

Лысый, страдающий аритмией начальник вещево-
го довольствия подполковник Глухов был ее первым
Полководцем. Он научил ее печатать на машинке и
подшивать документы, познакомил с армейским бы-
том, защищал, наставлял и берег:

— Если кто приставать будет, сразу мне говори.

Катя краснела, прятала глаза. К ней еще никто ни-
когда не приставал, а теоретические познания были
невелики. Спала она вместе с другими женщинами,
они были старше ее и тоже берегли и наставляли.

— Главное, тех, которые с усами, бойся. Усатые
насчет юбок хорошо соображают, учти. И бей сразу
по физиономии.

Катя послушно кивала, но бить было некого. Мо-
лодых в штабе армии не держали, старшие же с
удовольствием опекали ее, дарили редкие сласти,
перешивали по росту одежду. Даже ошалевший от
бессонницы Командующий, взлета бровей которого
боялись пуще бомбежки, остановил как-то на улице'

— Сколько лет?

— Я доброволец,— испуганно сказала Катя.

— Доброволец! — усмехнулся Командующий.—
Савельев!

Щеголеватый адъютант метнулся от машины:

— Слушаю вас, товарищ генерал!

— Посылку не всю слопал?

— Никак нет, товарищ Командующий. Не трогал.

— Отдай девчушке.

— Сейчас?

— Ну?..

— Слушаюсь! — Адъютант кинулся в избу, сколь-
зя на утоптанном снегу хромовыми, в обтяжку, сапо-
гами.

— Так сколько же все-таки лет? — допытывался
генерал.

— Девятнадцать! — отчаянно соврала Катя и пок-
раснела.

— Нехорошо старику врать,— укоризненно сказал
Командующий.

— Я не вру,— тихо сказала Катя.— То есть... не-
множко.

— Ну?

— Семнадцать с четвертью,— честно призналась
Катя.

— Довоевались,— вздохнул Командующий и сел
в машину.

Из дома с грохотом вылетел адъютант с фанер-
ным ящичком. Отдал ящичек Кате, скользя, побе-
жал к машине. Катя неудобно держала ящичек на
вытянутых руках и с опаской глядела вслед, потому
что адъютант был с усами. В посылке оказался
урюк, и вечером женщины пили в землянке чай.
Катины слезы капали на урюк, сладкое мешалось
с соленым: машину с Командующим и щеголева-
тым адъютантом накрыло случайным снарядом.

— Кальсон байковых... Чего потупилась, Катюша?
Кальсоны — спасители наши: морозы под сорок...

Тяжелая рука ложилась на плечо. Сначала Катя
ежилась под этой рукой, а потом поняла, что ложит-
ся она, защищая. От этого открытия жить сразу ста-
ло проще; Катя ничего уже не опасалась и вечера-
ми, если не было работы, громко распевала песни.
А подполковник Глухов вдруг стал щеголять белос-
нежными подворотничками на зависть всему штабу.

— Чего, Катюша, краснеешь?

Катя не могла объяснить, почему краснеет. Крас-
нела от резкого окрика, от пристального взгляда,
шуток, соленых анекдотов, мата ездовых и собствен-
ной, крепнувшей на пшенном концентрате фи-
гуры.

— Ох, грудочки! — кричала перед сном озорная
официантка военторговской столовой.— Ох, мука
чья-то растет! Ох, грудочки, что груздочки!

Катя сердилась, краснела, пряталась под одеяло.
Женщины добродушно смеялись.

В армейском тылу было тихо: наступающие части
ушли далеко вперед. Зимой самолеты летали редко,
а к весне Катя настолько освоилась, что совсем пе-
рестала пугаться. Как только начинали стучать зе-
нитки, накрывала свой «ундервуд», шла в щель и тер-
пеливо пережидала бомбежку.

Она смирилась со своей негероической долж-
ностью: кому-то надо было считать портянки, чтобы
победить. И она с такой яростью печатала ведомо-
сти, инструкции и докладные, что молодой майор,
приехавший с фронта ругаться из-за маскхалатов,
распахнул дверь в ее каморку:

— Это что за пулемет?

— Образца двадцать четвертого,— улыбнулся
Глухов.

Вечером майор явился с трофейным шоколадом и
бутылкой. Женщины пили спирт и опасно шутили, а
Катя, краснея, грызла шоколад. Майор сверкал но-
веньким орденом и, рассказывая, глядел в глаза.
У Кати стучало сердце.

— Нет, Катенька, не для вас эта бухгалтерия,—
говорил майор, поскрипывая тугими ремнями.— Вой-
на кончится, и вспомнить будет нечего. А в развед-
ке я вам через недельку орденок обеспечу.

Появись этот майор на два месяца раньше, Катя,
не раздумывая, сбежала бы с ним, хоть и понимала,
что не отвертеться ей от этих уверенных рук. А сей-
час только сердце щемило от возможности в любое
мгновение глянуть особо и получить этого майора
целиком — от хромовых сапог до чуть светящейся
лысины.

— Ну, босиком вы тоже не много навоюете.

Это так Глухов говорил, когда она просилась на
передовую. А теперь и сама знала, сколько натру-
женных рук, голодных глаз и бессонных ночей сто-
ит за каждой солдатской спиной. И считала, что
теперь она на месте.

Женщины шутили, строили глазки, но за Катей по-
сматривали строго: дурочка еще, необстрелянная. И
все-таки не углядели: выманил ее разведчик в тем-
ноту. Схватил в углу, шептал жарко,- Катя не сообра-
жала. Прижимала руки к груди, вертела головой:
он тыкался губами в щеки, в шею. Пролез под руки,
стиснул грудь,- Катя чуть не вскрикнула. Выворачи-
валась молча и не так чтоб очень сердито, и он вдо-
воль нашарился по натянутой гимнастерке. Пуговки
расстегивать начал, но Катя вырвалась и убежала.

А ночью не спала: металась. Одеяло сбрасывала,
вертелась, подушку тискала так, что болели руки:
«Дура, дура несчастная, ну, чего испугалась, чего?
Вот дуреха-то, настоящая дуреха ты, Катька!..»

Наутро майор уехал, и снова поплелись дни, оди-
наковые, как шинели. И не для кого даже по двору
пробежать, потому что кругом одни старики. Лет
под сорок...

А через пять дней у деревни Ольховки, про кото-
рую так любили петь в женской землянке, прорва-
лись немецкие мотоциклисты. Вылетали один за дру-
гим из-за разбитой церкви, и веселая официантка,
первой увидев их, крикнула что-то озорное. И пер-
вая же упала, наискось прошитая очередью.

Два часа отстреливались. На счастье, стены в
штабной избе срублены были хозяйственным мужи-
ком: с расчетом на правнуков. Держали они и пули
и осколки, а вплотную немцы подойти так и не
смогли, потому что боеприпасов хватало и лупили
в мотоциклистов все, кто только мог.

Катя тоже стреляла. Била, крепко зажмуриваясь
перед каждым выстрелом и все время забывая при-
жимать приклад к плечу — оно потом распухло. Ка-
тя долго не могла печатать... Впрочем, диктовать бы-
ло некому: подполковник Глухов умер у нее на ру-
ках. Смотрел в упор уже уходящими глазами, силил-
ся сказать что-то и не сказал. Только кровь пузыри-
лась на губах.

За этот двухчасовой бестолковый и яростный бой
начальство всех представило к наградам. Через ме-
сяц, красная от гордости и смущения, Катюша по-
лучила из рук члена Военного Совета первую солдат-
скую медаль «За боевые заслуги».

А потом ревела в землянке. В голос ревела: сле-
зы текли по крутым щекам и капали на новенькую
медаль. Жалела Глухова, беспутную официантку и
себя. Почему-то очень жалела себя. До боли...

Вместо подполковника Глухова, похороненного в
одной братской могиле с разбитной официанткой и
еще двенадцатью работниками штаба, пришел капи-
тан Дворцов. Высокий, седой, длиннорукий. Может
быть, потому длиннорукий, что рука у него была все-
го одна, и Катя все время видела только ее, эту од-
ну несуразно длинную сиротливую руку.

— Ты, что ли, моя команда?

— Я.— Она встала, вдруг чего-то испугавшись,
словно в комнату вошел не однорукий, весь в шра-
мах и орденах капитан, а ее собственная судьба.

— Как называть прикажешь?

— Катя. То есть...

— Катя так Катя.— Он тяжело плюхнулся на жа-
лобно заскрипевший стул.— Была пулеметная точка,
досталась пулеметная дочка. Ну, волоки ведомости,
вводи в курс. Чего уставилась: калек не видела, что
ли?

Катя опустила глаза, закусила губу, достала папки.
Он листал ведомости, мучительно морщась, точно
глотал касторку.

— Дожил ты. Дворцов. Хлопцы там глотки фрицам
грызут, а ты портяночки считаешь, мать твою в пе-
реметь...

— Не ругайтесь,— до жара покраснев, тихо сказа-
ла Катя.— Пожалуйста.

— Что?..— Дворцов удивленно посмотрел на нее.—
Уши ватой заложи, пока не привыкнешь.

— Я заложу.— Катя очень боялась, что он увидит
слезы в ее глазах.— Заложу, но никогда не привык-
ну. И вы поэтому все-таки не ругайтесь.

Дворцов фыркнул, но промолчал и сердито уткнул-
ся в бумаги. На следующий день Катя притащила
целый ворох ваты, и, как только Дворцов вошел,
демонстративно законопатила уши.

— Ладно,— хмуро сказал он.— Перестань дурить,
я не буду ругаться!

Он и в самом деле никогда при ней больше не ру-
гался, а вот нечаянное прозвище «пулеметная доч-
ка» так и осталось за Катей. И она, вероятно, даже
гордилась бы этим прозвищем, если бы не та откро-
венная насмешка, которую чувствовала всегда, ког-
да эти слова произносил капитан Дворцов.

Так началось состояние «холодной войны». Катя
очень страдала, ощущая непонятную в своей откро-
венности недоброжелательность нового начальника.
Она не пыталась понравиться, уже перешагнув за
детский рубеж, но еще не обретя женской незави-
симой уверенности. Она приобрела вдруг какую-то
незнакомую, чуждую ей неуверенность в себе, внут-
реннюю скованность и крайнюю неуклюжесть: отве-
чала невпопад, делала глупейшие ошибки и все ро-
няла. И плакала по ночам без всякой причины.

— Влюбилась наша Катюша,— вздыхали женщи-
ны.— Надо же!

Катя сердилась, яростно отнекивалась, даже крича-
ла на старших. Она была убеждена, что ненавидит
своего капитана. Так ненавидит, что не может на него
смотреть. И сидела, уставившись в истертую клавиа-
туру потрепанной машинки.

А он и не разговаривал с нею. Даже не диктовал.-
просто клал на стол написанное от руки, сухо пояс-
нив:

— Сегодня к вечеру. В пяти экземплярах.

И она печатала, не поднимая глаз, не обращая
внимания на входивших в комнату. Словно ее не бы-
ло здесь. Словно оно уже была и не она, а простой
придаток к пишущей машинке.

— Костя, ты ли это? Болтали, что тебя на куски
разнесло!..

— Сашка, друг!

Катя никогда не слыхала таких интонаций у капита-
на Дворцова. Даже не предполагала, что он спосо-
бен радоваться, как все люди. И поэтому впервые за
много дней оторвалась от машинки.

Дворцов хлопал по плечам, по спине, бил кулаком
в грудь коренастого незнакомого полковника. Пол-
ковник хохотал, хлопал в ответ Дворцова, только ор-
дена звенели. Потом они угомонились, присели, заку-
рили. Катя делала вид, что считывает отпечатанную
справку, но уши ее были там, у стола начальника.

— Значит, уцелел, старый черт! Ну, рад, рад до
смерти! Где Лена, где парнишка твой?

Пауза была очень маленькой, почти неуловимой, но
Катя почувствовала ее. Почувствовала и, еще не
слыша ответа, уже поняла, каким он будет.

— Одной бомбой, Саша. И Лену и Юрку — одной
бомбой.

— Что ты, Костя?..

-— Одной бомбой, Сашка,— спокойно и строго пов-
торил Дворцов.— А я, видишь, живой. Смешно, да?
Под танком побывал, а живой. Вот какие пончики,
как говорил наш начальник штаба.

— Ты точно знаешь, Костя? Может...

— Ничего, Сашка, уже быть не может: в той ма-
шине майор Крестов ехал. Помнишь Крестова? Рыбу
ловить любил... Вот. Ему стопу оторвало, а их в ку-
ски’. Мне сам Крестов все и рассказал: мы с ним
в госпитале встретились.

Полковник говорил что-то необязательное. Катя
не слушала. Да и Дворцов тоже не слушал. Поднял
вдруг голову, усмехнулся:

— Слушай, полковник, если я тебе сейчас морду
набью, меня в штрафбат отправят? Не могу я тут,
понимаешь?,. Жить не могу!..

Полковник встал, прошелся, посмотрел на Катю,
как на печку, вернулся к Дворцову:

— Пиши рапорт на имя Командующего. Все изло-
жи: про Ленку, про сына, про танк, который тебя
пропахал. Я сам Командующему передам: он меня
знает, думаю, простит уставное нарушение.

Вечером капитан Дворцов пришел в избу, где жи-
ли женщины. Положил на стол банку тушенки и пол-
ную флягу:

— Помяните моих... Поревите если сможете.—
Пошел к дверям, остановился, достал из сумки тол-
стую плитку американского шоколада: —Держи, пу-
леметная дочка.

И ушел. Катя рассказала, что знала, о погибшей
семье Дворцова. И женщины пили сырец, плакали
и пели. И опять Катя плакала всю ночь, но теперь
это были иные слезы. Она уже не думала о себе
и жалела не себя. Впервые в своей короткой жизни
она жалела чужого мужчину, жалела не за то, что
он калека, а жалела вообще, как умеют жалеть
русские бабы. И в этой щемящей жалости рожда-
лась и крепла уверенность, что именно она, Катя,
должна спасти его от тоски, горя и одиночества,
именно она должна вернуть ему счастье и радость.
И она уже знала, что надо сделать для этого, и то-
же впервые в жизни не стеснялась своих мечтаний.
Наоборот, именно с ними, с этими грешными жен-
скими мыслями, она становилась сильной, спокойной
и мудрой, как самая настоящая женщина.

Но отчаянно смелой Катюша бывала только в меч-
тах, по ночам. А днем краснела, прятала глаза и сту-
чала не по тем буквам на своем «ундервуде».

Мужество нашло Катю, когда в нем уже не было
нужды, потому что капитан Дворцов вдруг подесе-
лел. Он вошел в комнату, скрипучим голосоль и весь-
ма немузыкальна напевая песню, которую так лю-
били именно в их армии:

День и ночь стучит колесами вагон,
День и ночь идет на запад .эшелон.
В том вагоне фотографию твою
Из кармана гимнастерки достаю
Ты. я .знаю измениться не могла.
Ты я верю, все такая ж. как была

Катя смотрела на него, разинув рот.

— Ну, Катя, вместе! — весело крикнул он.

Атака ночная.

Граната ручная.

Сплошной нескончаемый бой.

Я верю, тебя вспоминая, родная,
Что скоро я встречусь с тобой!..

И Катюша запела тоже. Сначала тихо, неуверенно,
а потом во весь голос, как во времена подполковни-
ка Глухова. А когда они дружно и старательно допе-
ли песню до конца, капитан Дворцов сказал, улы-
баясь от уха до уха:

— Разрешили, Катерина! Разрешили, чуешь?..

— Что разрешили? — еще продолжала по инерции
улыбаться, но уже все поняв, спросила Катя, и серд-
це ее застучало стремительно и больно.

— «На позицию девушка провожала бойца........—

Капитан обнял стул единственной рукой и провальси-
ровал по комнате.— Назначен ПНШ-1 в действую-
щий стрелковый полк. Завтра за мной заедет Саш-
ка, и... прощай, пулеметная дочка!

— Завтра?..

— Завтра, Катерина, завтра!

Катя вдруг встала. Какие-то очень важные и почти
секретные бумаги посыпались на пол, но она уже ни-
чего не видела и не хотела видеть. Она видела толь-
ко его, опаленного изнутри и перепаханного снару-
жи. Видела его и шла к нему, натыкаясь на прону-
мерованные и оприходованные штабные стулья.

— Ты что это, солдат?

Капитан схватил За плечо, больно сжал и не позво-
лил сделать того последнего шага, за которым уже
не было ничего, а лишь его грудь. Его грудь, к ко-
торой она до боли хотела прижаться, тело, в кото-
рое она мечтала перелить свое тепло, свой жар мо-
лодого, глупого и безоглядного в этой глупости де-
вичьего тела. А он сказал: «Солдат». Не «Катя», не
«.девочка», даже не «дочка». «Солдат». И Катя с та-
кой быстротой закрыла ладонями свое пылающее
лицо, словно сама себе давала пощечины.

— Это еще не любовь, солдат,— тихо сказал
Дворцов, все еще цепко держа ее в отдалении
длинной единственной рукой.— Это жалость. А мне
жалость ни к чему, я от жалости сам себя жалеть
начну. А на мне — крест. И в прошлом и в будущем.

— Уйдите,— тихо сказала Катя, по-прежнему пряча
лицо в ладонях.— Пожалуйста, уйдите отсюда.

— Прощай, солдат! — Дворцов крепко встряхнул
ее за плечо.— Любовь и на войне — золото: береги
его. Для хорошего парня сбереги!

Это был горький урок, и горечь рассасывалась
медленно. И, наверно, поэтому сменивший капитана
Дворцова майор Мельник — тоже раненый, но не
утративший желания приволокнуться,— так ничего и
не добился. Катя была строга, грустна и неприступ-
на, была вся в прошлом, в своей неудачливой любви
к однорукому капитану, и это прошлое спасло ее
любовь в незамутненной неприкосновенности еще на
целый год войны.

Через год она взорвалась в Кате, эта зажатая де-
вичеством и гимнастеркой жажда любить. Взорвалась
в объятиях такого же молодого, как и она, лейтенан-
та с седыми висками, обожженным лицом и горькой

мужской складкой между сгоревших бровей. Взорва-
лась в светлом, как храм, березняке, и птичий гомон
заглушил Катин девичий вскрик. И Катя до сих пор
помнила этот гомон и этот вскрик, до сих пор улы-
балась им, улыбалась тихо и печально, осторожно,
кончиками пальцев снимая с ресниц слезинки.

Лейтенант был горяч и настойчив. Катя смущенно и
сбивчиво втолковывала ему про смятую юбку, про
людские глаза, про стыд, а он молча вел ее мимо
этих глаз к помощнику по разведке. Почти силой вта-
щил в избу.

— Это моя жена, товарищ полковник. Прошу
официально оформить брак.

— Выйди,— помолчав, сказал полковник Кате.

— Нет,— лейтенант сжал ее руку,— говорите при
ней все, что хотели.

— Хорошо.— Полковник опять помолчал.— Снача-
ла— война, потом — семья.

— Одно другому не помешает.

— Не помешает, если вернешься с задания...

Он не вернулся с задания. Полковник рассказал
Кате, что лейтенант отстреливался до последнего
патрона и взорвал себя противотанковой гранатой:
поиск сложился неудачно. Но для Кати этот лейте-
нант навсегда остался тем, кто приходит в девичью
жизнь с любовью и уходит из нее, унося эту лю-
бовь. И с того звонкого майского дня она писала
во всех анкетах, что муж ее погиб на войне...

Ах, как стучит за стеной машинка! Как пулемет...

— Понимаете, это очень срочно. Девяносто стра-
ниц. Я опоздал со сроками.

— Я сделаю, не беспокойтесь.

Катя сделает. Будет стучать всю ночь, а утром
пойдет на работу. И там тоже будет стучать, и там
тоже будут просить поскорее, и она скажет, что ус-
пеет. И успеет все сделать, не успев пообедать...

...Победу Катя встретила в Германии. Три дня она
пела и плакала, плясала, стреляла в чужое, наконец-
таки затихшее небо, пьяная от немыслимого счастья.
Это счастье было так велико, что притупило даже ту
страшную боль, которая жила в ней с марта сорок
пятого. Тогда, в марте, она получила письмо, где
сообщалось, что отец ее был убит в январе под
Варшавой, а мать умерла месяц спустя. Это письмо
писал я сразу после похорон на нашей коммуналь-
ной кухне. Поседевшие соседки тихо звякали стака-
нами, готовя суровые военые поминки, а я мучитель-
но искал, чем бы заменить слово «смерть».

Летом Катя вернулась в пустую комнату. Мы —
вся квартира — сидели за ее столом, пили привезен-
ное ею вино и закусывали американской колбасой из
последнего Катиного пайка. И я был единственным
мужчиной за этим столом, потому что все остальные
наши мужчины, отцы, мужья и сыновья, все наши
семь звонков остались в братских могилах войны.

Катя очень хотела учиться. Мы тогда много гово-
рили об этом. Все женщины дружно уговаривали ее
идти на дневной факультет и ни о чем не думать,
кроме учебы.

— Ты же у нас одна вернулась, Катюша. Уж как-
нибудь и прокормим и оденем — только учись.

— Спасибо! — Катя улыбалась, смахивая слезы.—
Спасибо, родные вы мои!

Она выросла из всех платьев и долго ходила в во-
енной форме, весело звеня медалями. Бегала в МГУ,
узнавала о конкурсе на филологический, навешала
подруг и осиротевших матерей одноклассников.

И еще искала родственников. Упорно искала, пи-
сала письма, делала запросы, ходила, хлопотала, вы-
ясняла. И нашла.

— Знаешь, я поступила на работу.

— Как на работу? А МГУ?

— МГУ? Не получается МГУ.

Было около двенадцати. Я только вернулся с за-
нятий, так как работал днем, а учился вечером.
И Катя вышла на кухню, услышав, что я брякаю по-
судой.

— У моей двоюродной сестры муж пропал без
вести. В мае сорок второго, под Харьковом. А у нее
трое: двойняшки как раз в сорок втором и роди-
лись. Хорошие такие двойняшки.

Помню, я уговаривал ее, с жаром доказывал, что
она заслужила право подумать и о себе, что нельзя
предавать мечту, что... Что мог еще доказывать сем-
надцатилетний фрезеровщик с завода «Динамо»? Ка-
тя слушала молча, иногда поглядывая на меня, и
почему-то с благодарностью. А потом сказала:

— Они картошку поштучно делят,

И ушла работать в машбюро. По специальности.

И на работу Катюша продолжала ходить в старой
солдатской форме. Только медали больше не бря-
кали, потому что она сняла их уже на второй день.

— Там вдовы одни, в машбюро нашем. Зачем на-
поминать?

Первое платье мы подарили ей на день рождения.
Мы думали, что она обрадуется, а Катя заплакала.
Она плакала так громко, так отчаянно, так безнадеж-
но, что мы и не пытались ее утешать. Мы как-то сра-
зу поняли, что наша Катюша, которой в этот день
исполнился двадцать один год, с чем-то прощается.

Катиной зарплаты никак не могло хватить на две
семьи, и никакие сверхурочные тут не помогали. Но
помог случай, и случай этот Катя считала самым
большим своим счастьем. Кроме тех трех часов в
березовой роще.

Звонок был длинным, вызывающе веселым, и
дверь открыл я. На площадке стоял полковник, дер-
жа в правой руке странный и, видимо, тяжелый чемо-
дан. Левый рукав был аккуратно засунут в карман
шинели. Он ничего не успел спросить, как за моей
спиной вскрикнула Катя, и я посторонился.

— Здравствуй, пулеметная дочка,— тихо сказал
полковник.— Здравствуй, родная, здравствуй!

Я забрал лимитки у всех соседей и в Смоленском
гастрономе купил две бутылки коньяку и самый кра-
сивый торт; на большее не хватило. А когда прибе-
жал, перед Катей на столике стояла новенькая пи-
шущая машинка «Олимпия».

Мы всей квартирой пили коньяк, вспоминали тех,
кто не вернулся, и громко пели вместе с Катей и
Дворцовым:

День и ночь идут жестокие бои.,.

Допели песню, и Дворцов заторопился-

— Извини, Катюша, через час — поезд. Я ведь про-
ездом: в Сибирь нацелился.

— Как проездом?..— Катюша встала.— Почему про-
ездом?

— К жене.— Полковник улыбнулся смущенно и
чуть виновато.

— Жива?! — крикнула Катя. И столько радости
было в этом крике, столько счастья!..

— Нет,— вздохнул Дворцов.— Влюбился, пони-
маешь, в переводчицу. Девчонку мне родила...

Дворцов уехал, а подарок остался, и теперь Катю-
ша брала работу на дом. Я написал объявления, и
мы с ней расклеили их по столбам: «ПЕЧАТАЮ НА
МАШИНКЕ».

Катя печатала не просто быстро, она печатала
очень грамотно и непременно считывала текст, и ее
работы не нуждались в правке. У нее появилось мно-
го заказчиков, но она никому не отказывала, отка-
зывая себе. И не просто в отдыхе или в развлечени-
ях, а в личной жизни, в своей женской судьбе. Она
словно приняла ее, эту неустроенную судьбу, такой,
как она сложилась, не споря с ней, не пытаясь со-
противляться, но и не горюя. Только смеяться стала
все реже, а редкие новые платья постепенно темне-
ли, пока окончательно не превратились в черные. С
белоснежными и очень строгими воротничками.

Впрочем, тут была еще одна причина.

...Тогда она печатала рукопись какого-то заезжего
начинающего сценариста. Отдавая работу, часть ко-
торой была отпечатана, а часть написана от руки,
сценарист стеснялся, беспрерывно курил и повторял:

— Понимаете, все это, конечно, чепуха, не стоит
внимания, но просит студия. А в общем, чепуха. Не
читайте, если можно.

«Мистер Туте,— улыбнулась про себя Катя: она
очень любила Диккенса.— Милый мистер Туте». И
сказала:

— Как же я буду печатать, не читая?

— Да, конечно, конечно,— покорно согласился
он.— Только вы не вникайте.

— Тогда я наделаю ошибок.

— Тоже верно.— Он вздохнул и прикурил новую
сигарету.— Ничего, что я курю? Просто мне очень
не хочется, чтобы вы подумали, будто я графоман.

Как только «Туте» ушел, Катя села читать сценарий.
Она с трудом продиралась сквозь бисерный почерк
сценариста, но ей понравилось. А печатая, вдруг
споткнулась на середине.

— Ты не спишь?

Было два часа, я только заснул, но поднялся. Катя
вошла с рукописью, странно улыбаясь. Она словно
открыла что-то, но робела, не веря в собственную
догадку.

— Скажи, если ты — девушка и очень любишь од-
ного человека...

Я хотел спать, не был девушкой, сидел в одних
трусах и мерз, потому что именно зимой у нас топи-
ли плохо. Но я поднатужился и спросил по делу:

— Люблю-то стоящего парня?

— В том-то и дело! — У Кати, как в юности, сверк-
нули глаза. К тому времени зрение ее уже стало
сдавать из-за бесконечных ночных работ, и глаза те-
ряли блеск. Но очков Катюша еще стеснялась.—
В том-то все и дело! Просто он тебя еще не любит.
Еще, понимаешь? И поэтому случайно обидел. А тут
у него сплошные неприятности с какой-то шахтой,
и все от него отвернулись. Все! Он один-одинеше-
нек, и ему плохо. Что ты сделаешь?

— Черт его знает... Впрочем, я — влюбленная де-
вица? Тогда приду к этому парню, и плевать мне на
его шахту...

— Но он же тебя обидел.

— Ну и что? Ему же плохо...

— Вот! — с торжеством сказала Катя.— А автор
про это забыл. А когда любишь, даже когда просто
влюбишься, то все отдашь. Все, понимаешь? Все от-
дашь и все простишь. С радостью!

Она не стала дальше печатать, а утром позвонила
«мистеру Тутсу». Было воскресенье, «Туте» быстрень-
ко прибежал, и они о чем-то долго спорили за стен-
кой. Потом Катюша влетела ко мне:

— Согласился!

Катя всю ночь печатала исправленный вариант, а
через неделю сценарист заявился с букетом и ви-
ном:

— Приняли! И особенно, знаете, что хвалили? Ваш
эпизод!

— Ну, что вы! Я...

— Ваш эпизод, не спорьте! И если бы не вы...
Словом, приглашаю вас на просмотр...

— Мне одного билета мало,— улыбнулась Катя.—
У нас в квартире семь звонков.

Они пили вино, «Туте» шутил, и Катюша была сча-
стлива. И чем темнее становилось за окном, тем все
оживленнее делалась Катя, и сердце се стучало так,
как не стучало уже давно. С войны.

А он совсем не торопился уходить, сбегал еще и
за шампанским и ловко рассказывал смешные исто-
рии. Катя хохотала, боялась, что он уйдет, и боялась,
что останется, боялась его и боялась себя.

— Ох, как поздно! — спохватился он в первом ча-
су.— Пожалуй, меня к друзьям-то и не пустят. Мо-
жет, мне к соседу вашему попроситься? Он, кажет-
ся, один...

— Зачем же? — сказала Катя, с ужасом услышав,
как спокойно звучит ее голос.— Я вам постелю на
диване.

Она постелила две постели, но проснулись они в
одной. Как всякая женщина, Катюша знала, что так
оно и будет, и как всякая женщина верила, что ут-
ром случится что-то очень важное, а если и не слу-
чится, то хотя бы прозвучит.

Но утром ничего не прозвучало. «Мистер Туте»
был суетлив и очень торопился по важным делам.
И в этой суетливости было что-то невыносимо оскор-
бительное.

Больше он никогда не появлялся и не звонил. Катя
упорно считала его пустым и легкомысленным чело-
веком, но где-то внутри себя, где-то словно бы под-
спудно понимала, что с нею просто-напросто рас-
считались. Она гнала эти мысли, душила их, стара-
лась думать о другом, о светлом, но горечь росла,
помимо ее желания и воли. И тогда Катя впервые
во всеуслышание назвала свою машинку «старой
«Олимпией» с той интонацией, которая осталась на-
всегда. И стала носить очки.

А фильм она все-таки посмотрела. Правда, не пре-
мьеру, потому что билетов ей никто не прислал.
Сцена, которую она придумала, была, но от этого
горечь, засевшая в ней, словно всплыла наружу, и
на картине той плакала она одна, хотя финал был
оптимистическим и жизнеутверждающим, как и по-
ложено в кино.

И больше решительно ничего не случилось в ее
жизни. Сын двоюродной сестры окончил институт
и уехал, а двойняшки весело вышли замуж. Они ни-
когда не бывают у нас, но Катя озабоченно говорит,
что второй трудно живется, и зарабатывает ей но-
чами на кооперативную квартиру.

— Семь экземпляров. У меня хорошая машинка.
У меня старая «Олимпия».

Если вам надо что-нибудь отпечатать, заходите:
Катюша никогда не откажет. Наш дом за спиной
ультрасовременных гигантов из стекла и бетона. Под-
нимитесь на самый верх по крутой лестнице со стер-
тыми каменными ступенями и сразу увидите дверь,
на косяке которой — табличка с семью фамилиями,
и только одна из этих фамилий с мужским оконча-
нием. Моя. Только одна, потому что из нашего до-
ма, подвалы которого до сих пор пахнут порохом
1В12 года, а стены — горечью сорок первого, муж-
чины уходили навсегда.

4 октября этого года Кате исполнится пятьдесят
один год. Поклонитесь ей, если встретите. Просто
поклонитесь.

А фамилия... Какая разница, какая у нее фамилия?
Она — Катюша, а это имя очень многое значило
для нас. Очень многое.

Поверьте уж мне на слово, молодые...
Аркадий

АДАМОВ

В 1956 году в №№ 1—4 была напеча-
тана его первая повесть «Дело пе-
стрых».

РОМАН

ПЕТЛЯ

Глава III

САМЫЕ РАЗНЫЕ ВСТРЕЧИ,
В ТОМ ЧИСЛЕ И ОПАСНЫЕ

Рисунки

Г. КАЛИНОВСКОГО.

©гром мне звонит прямо домой старый мой знакомый Володя Гра-
ков. Еще рано, и я только сажусь завтракать.

Володя работает в одном из отделений милиции города.

— Привет,— говорит Володя.— Это по твоему делу была вчера
ориентировка на женские вещи? Два костюма джерсовых, голубой
и коричневый, пальто, туфли, сапожки, кольцо какое-то?

— Да! — кричу я в ответ.— Точно! Мое дело! Что ты там разыскал,
выкладывай скорей.

— Понимаешь, утром до работы побежал на рынок то-се купить и
вдруг вижу такое дело: продают вроде твою вещь. Ну, и пришлось за-
держать.

— Сейчас еду.

Я бросаю трубку и на ходу выпиваю остывший стакан чая. Бутерброд
дожевываю, пока бегу по лестнице.

Спустя полчаса мы с Полиной Ивановной — опознать костюм может
только Верина соседка — приезжаем в отделение милиции, и она, пред-
ставьте себе, совершенно категорически и вполне официально опознает
украденный из комнаты Веры костюм.

Беседа с задержанным на рынке человеком, который этот костюм пы-
тался продать, приобретает бесспорный интерес. И я прошу привести
этого человека в кабинет, который мне тут временно отвели.

Задержанный оказывается Жилкиным Иваном Зосимовичем, слесарем
одного из жэков, контора которого, кстати говоря, расположена как раз
напротив того дома, где жила Вера Топилина. По работе характеризуется
Жилкин плохо. Хотя судимостей у него и нет, но имеются два ареста за
мелкое хулиганство.

Итак, Володя приводит в кабинет маленького, кривоногого человечка,
всклокоченного, с каким-то свернутым набок широким носом и бегаю-
щими черными глазками. Вид у Жилкина отнюдь не испуганный, а скорее
заискивающий, как бы сконфуженный, словно ему неловко, что на него
тратят время, и он готов на все, чтобы облегчить нашу задачу. Одет
Жилкин в старую, перепачканную телогрейку, под которой видна мятая

Продолжение. Начало см. в № 4 за 1975 год.
и тоже старая клетчатая рубашка, брюки вправлены
в сапоги, в руках он мнет кепку.

— Подходите, подходите, Жилкин,— говорю я.—
И садитесь. Разговор у нас с вами будет серьезный.

— А вот это уж ни к чему, я так скажу, уважае-
мый,— трубно, с натугой рокочет Жилкин, не дви-
гаясь с места.— Душа у меня сейчас разговоры не
приемлет.— Жилкин решительно крутит кудлатой го-
ловой.— Не в себе она.

— А что же ваша душа приемлет? — невольно
усмехаюсь я.

— Ей бы сейчас, извиняюсь, соснуть. Вот это да.
Это как раз что ей нужно, горемычной.

И он для убедительности блаженно прикрывает
глаза.

— Ничего не выйдет, Жилкин,— уже строго гово-
рю я.— Садитесь, и будем говорить.

Он безнадежно вздыхает и, колеблющейся поход-
кой приблизившись к моему столу, осторожно опу-
скается на самый кончик стула, двумя руками при
этом почему-то придерживая стул.

Я внимательно смотрю на него, и Жилкин вино-
вато отводит глаза, словно заранее совестясь пред-
стоящего разговора.

Я все так же строго спрашиваю:

— В доме семнадцать, напротив вашей конторы,
бываете? Правда, он не вашего жэка.

— Ну, а чего ж... я всюду, значит, бываю... Чего
ж... запрещено, что ли?.. Я человек необходимый...
Зовут, я и иду...

— У кого же вы там бывали, например?

— Да нешто я,помню?<Их тыща, а я один.

— Вы Полину Ивановну, старушку из четвертой
квартиры, помните, наверное? — спрашиваю я та-
ким тоном, словно она-то его помнит прекрасно,
хотя про себя я сейчас досадую, что не догадался
спросить Полину Ивановну о Жилкине.

— Вроде бы...— неуверенно произносит Жилкин.—
Чтой-то такое, значит, мерещится. У меня, откровен-
ности ради говоря, все сейчас маленько в тума-
не. Соснуть бы не мешало.— Он зыркает черными
глазками в мою сторону и неожиданно предлага-
ет: — Может, я пойду, а? Меня до обеда лучше не
трогай.

— Так у нас дело не пойдет, Жилкин,— говорю
я.— Быстрее отвечайте на вопросы, а там, может
быть, и соснуть удастся. Полину Ивановну из чет-
вертой квартиры в доме напротив помните или нет?

— Ну, помню, помню,— сварливо отвечает Жил-
кин.— Холера старая. За каждый гривенник торгу-
ется. А у самой кажинный день засор. Спокою от
нее нет.

— А еще кто там живет, в той квартире?

— Да живут,— вздыхает Жилкин.— Только завсег-
да они, значит, на работе. А так, конечно, живут.
Чего’им...

— И ни разу вы с ними не встречались?

— Ну, почему же ни разу? — как будто даже оби-
жается Жилкин.— Одной там даже заграничный за-
мок прилаживал. И за все, понимаешь, дыней рас-
платилась. «Ты,— говорит,— ее продай. У тебя с ру-
ками схватют... Она не наша, она,— говорит,— с
Ташкента». Ну, я и снес. Верно, дали неплохо. На
две... этих... хватило. Извиняюсь, конечно.

Я догадываюсь, что речь идет о второй Вериной
соседке, работающей на железной дороге. Но на
всякий случай спрашиваю:

— Где же она работает?

— Ас бригадой поездной мотается туды-сюды,
значит. Очень даже самостоятельная баба...

Мне кажется, что сам Жилкин непосредственно в

преступлении не замешан, он не грабил комнату
Веры и тем более не участвовал в убийстве. Но
где-то рядом с этими событиями он все-таки нахо-
дится. Ведь принимает же он всякие поручения.

— Чей костюм вы продавали?

— А ничей,— с вызовом отвечает он, вздергивая
небритый подбородок.— Свой. Велик мне, вот я...

— Да костюм-то женский!

— Женский?..— озадаченно	спрашивает Жил-

кин.— Ну, тогда чего ж... Другое дело...

— Что ж, у вас и вовсе совести нет, Жилкин?

— Как так — нет? Да я скорее руку дам отрубить,
чем куда ею залезу. Я лучше как-никак заработаю
на бутылку, чем ее, допустим сказать, украду. Из-
виняюсь, конечно.

— А другие, значит, пусть что хотят, то и делают?

— Это меня не касается. У меня совести только-
только на себя хватает.

Нет, кажется, с ним сейчас не сговоришься. Но
как отпустить Жилкина домой? Он может побежать
к тому человеку, который дал ему для продажи
костюм, и все ему рассказать. А человек этот, ко-
нечно же, участник ограбления квартиры. Это по
меньшей мере. И он, конечно, немедленно скро-
ется. Нет, Жилкина отпускать нельзя. Я имею пра-
во задержать его на несколько часов. За это время
я доложу о нем Виктору Анатольевичу Исаеву, он
уже, наверное, пришел к себе в прокуратуру. И мы
посоветуемся, что делать с Жилкиным дальше.

— Думаю, вам и в самом деле надо отоспать-
ся,— говорю я Жилкину.— У нас и поспите.

— Это еще зачем? — вполне искренне изумляется
Жилкин.— На кой я вам сдался?

— Рано нам еще расставаться, Жилкин,— сухо го-
ворю я.— Вот проспитесь, ответите мне на все воп-
росы — и тогда распрощаемся. А сейчас спраши-
вать вас, я вижу, бесполезно.

— Нет, сейчас спрашивай! — ударяется в амби-
цию Жилкин и даже притопывает ногой.— Сей мо-
мент! Желаю у себя дома спать, понятно?

— Ну, хорошо. Чей костюм продавал?

— Эх, мать твою так! — неожиданно кричит Жил-
кин.— Да что я, некрещеный, что ли?! Петька дал!
Петькин костюм! Мне с него только десятка при-
читается.

— Где же он сейчас, Петька этот?

— По железной дороге укатил. Служит он на ей.

— А живет где?

— Да в квартире четыре, где же еще ему жить.
С Надькой со своей, с волчицей, проще сказать.

— Когда же он вам этот костюм передал?

— Когда?.. Погоди, погоди...— Жилкин мучитель-
но хмурится и шевелит губами, потом для вер-
ности, начинает загибать пальцы.— Выходит дело,
три дня, как он мне его выдал.

— Три дня назад? Да три дня назад он не мог
дома появиться. Он неделю уже как в отъезде,—
говорю я, вздохнув.— Подумайте еще раз как сле-
дует. Может, еще кого назовете?

— Ни боже мой! — истово кричит Жилкин и бьет
себя зажатой в кулак кепкой по груди.— Петька
дал! Утречком пришел, с кровати меня стянул. Еще
и выпили мы с ним и закусили... Этими... как их?..
Ну, да! Гранатами. Он по той же линии, что и Надь-
ка, мотается, на Азию, проще сказать.

Жилкина я передаю Володе Гракову. Затем док-
ладываю обо всем случившемся по телефону в про-
куратуру Виктору Анатольевичу. Теперь надо офици-
ально оформить изъятие у Жилкина краденого ко-
стюма и его показания по этому поводу.

А впереди у меня еще одно важное дело.
Я еду в районную поликлинику, где лечи-
лась Вера Топилина, и разыскиваю ее участкового
врача. Валериан Афанасьевич Дубинин оказывается
толстым стариком, со старомодным пенсне на ши-
роком, в красных склеротических жилках носу и
добрейшими, немного грустными глазами. Впрочем,
сейчас они совсем грустные. Он по-настоящему жа-
леет Веру.

— Славная девочка,— говорит он с одышкой.—
Да, да, она, конечно, болела. Язвенная болезнь.
Препротивная штука, доложу вам. Диета. Боли.
Весной и осенью обострения.

— Но это все-таки не такая болезнь, чтобы...
прийти в отчаяние, правда, Валериан Афанасье-
вич? — спрашиваю я.

— Господь с вами,— машет он пухлой рукой.

— И никаких других заболеваний не было?

— Ровным счетом. Ну, правда, нервы. Последний
год-полтора стал замечать. Она, конечно, не жало-
валась. Скрытная девочка, все в себе. Таким нату-
рам, я вам скажу, особенно трудно живется. И еще
гордая девочка и справедливая. Словом, редкая
душа, уж поверьте. Ах, какое несчастье, какое не-
счастье...
— Вы давно ее знаете? — спрашиваю я.
Валериан Афанасьевич вздыхает.

— Я на этом участке уже двадцать семь лет. И
мать, Наталью Максимовну, прекрасно помню.
А вот отца, признаться, не запомнил. Как Вера-то,
младшая, родилась, так он чуть не через год пятки
салом и смазал.

— А Нину, конечно, знаете?

— Ну, как же! Год, как замуж вышла. В Подольск,
к мужу, переехала.

— Мы не знаем, как ее отыскать. Надо же ей со-
общить о случившемся.

— Да проще простого. Я вам адрес дам. Она
меня как раз с минувшим праздником поздравила,
открытку прислала. Только вот...— Он нерешительно
умолкает и с тревогой смотрит на меня.— Как ей
сказать? Это же травма какая... Хотя Нина, скажу
вам, отнюдь не сентиментальна. Сугубый прагма-
тик, если угодно. Дитя века, так сказать. Характер,
между прочим, прямо противоположный Вериному.
Верочка вся была в покойницу мать. Тихая, сердеч-
ная, душевно тонкая. Ее исключительно добром и
лаской воспитывать надо было. Так покойная На-
талья Максимовна только и могла. Так обеих дочек
и воспитывала. А Нину между тем надо было
строго, требовательно, даже сурово держать. Она,
видите ли, не только деловита и расчетлива. Это уж
я так вам сказал, чтобы не вдаваться. А Нина хит-
ра, и завистлива, и жадная. Она всюду только выго-
ду ищет. Я ведь обеих девочек превосходно знаю.
Наталья Максимовна не один год у нас в поликли-
нике процедурной сестрой проработала. Да, так вот
Нина... Она и замуж вышла, думается мне, не без
расчета. Муж-то ее какой-то немалый пост занима-
ет по торговой части... Ну да ладно,— неожиданно
спохватывается он. — Так адресок Нинин запишете?

— Обязательно. Он у вас с собой?

— Именно что. Я его, изволите ли видеть, в кни-
жечку себе переписал. Вдруг, думаю, пригодится
И вот как раз...

Он сопя лезет под халат и из кармана пиджа-
ка медленно извлекает старую, рассыпающуюся
книжечку, стянутую тонким резиновым колечком,
как коробочка с лекарством. Валериан Афанасье-
вич, сняв колечко, раскладывает книжку на столе
перед собой. Многие из замусоленных страничек
в ней приходится даже не перелистывать, а пере-
кладывать. Видно, что служит эта книжица доктору
с незапамятных времен. И еще ' я замечаю, как
много фамилий в ней обведено неровной черниль-
ной рамкой. У стариков много потерь.

Но вот Валериан Афанасьевич утыкается тол-
стым пальцем в одну иэ страничек своей книжки и,
не торопясь, диктует мне адрес Нины Топилиной.
То есть теперь уже не Толилиной, а Сорокиной.

Что ж, надо срочно передать этот адрес в По-
дольск Пете Шухмину и попросить его привезти
Нину в Москву.

Из поликлиники я еду в министерство. Там мне
надо повидать Меншутина, Любу и ее подружек,
причем с последними надо не просто повидаться,
а побеседовать по душам.

В комнате, где сидит Люба, девушки встречают
меня как старого знакомого. Когда я вхожу, то
ловлю на себе их тревожные и любопытные взгля-
ды.

— Давайте, наконец, познакомимся,— предлага-
ет бойкая Любина соседка.— Вас, кажется, Виталием
Семеновичем зовут?

— Просто Виталий.

— А меня Нина. А вот это Наташа, эту девуш-
ку зовут Леля, а эту — Таня,— знакомит она меня
со всеми присутствующими и под конец говорит: —

Скажите нам, ну что же случилось? Неужели Вера
действительно покончила с собой?

— А вы это допускаете?

— Ой, мы уже охрипли спорить. Вот Леля, нап-
ример,— она указывает на полную темноволосую
девушку с большими, задумчивыми глазами,— Ле-
ля уверена, что на Веру напали хулиганы. На нее
недавно тоже напали, прямо в подъезде, представ-
ляете?

— Это ужас,— тихо произносит Леля, опуская
глаза.— Это просто звери какие-то...

— Ну, а Наташа думает, что здесь любовная дра-
ма,— продолжает Нина.

Наташа высокая, плотная, спортивного вида, с
высоко взбитыми рыжеватыми волосами. Она упря-
мо вскидывает подбородок и, прищурив серые,
ярко подкрашенные глаза, говорит:

— Не думаю, а знаю.

— Что же вы знаете? — спрашиваю я.

— Что Вера ему отказала, и он просто ее
убил,— убежденно говорит Наташа и двумя руками
поправляет свою высокую и довольно замыслова-
тую прическу.— По-моему, этот парень на такое
способен. Я их видела вместе.

— Какой парень? И где вы их видели? — нетерпе-
ливо допытываюсь я.— Вспомните, Наташа.

Она усмехается и пожимает плечами.

— Тут и вспоминать не надо. Мы его все знаем.
Он с Украины. Главный механик совхоза «Примор-
ский». Красивый парень. Высокий, белозубый, с чу-
бом. И шрам на лбу.

— Как же его зовут?

— Фоменко,— говорит Наташа и снова поправля-
ет волосы.— А зовут Грицко. Ну Гриша, в общем.

— И он ухаживал за Верой?

— Между прочим не один он за ней ухаживал,—
замечает Любина соседка.

Сама Люба, кстати, не проронила еще ни слова.
Она как-то пришибленно молчит. По-моему, у нее
совсем больной вид.

— Но этот самый нахальный,— между тем воз-
ражает Наташа.

— А был он в этот понедельник в Москве?—
спрашиваю я.

В ответ Нина безапелляционно замечает:

— Это уж ваше дело — проверить.

— Ну, а кто еще за Верой ухаживал? — продол-
жаю допытываться я.

— Я еще одного знаю,— вмешивается «сдержан-
ная, серьезная Таня, у нее, кажется, у единствен-
ной здесь поблескивает на пальце тонкое обру-
чальное колечко.— Ну, как его?..— Она досадливо
стукает кулачком по столу.— Из Латвии он...

— Освальд,— тихо подсказывает Люба.

— Ну да! — облегченно соглашается Таня.—
Именно. Я их встретила на улице Горького. Он от-
нимал у Веры сумку. Хотел сам ее нести. Такой
чудак неуклюжий. Я теперь и фамилию его вспо-
мнила: Струлис. Мы их колхозу оформляли маши-
ны, помните, девочки?

— А я еще одного сейчас вспомнила,— неожи-
данно говорит Наташа.— Такой рекламный маль-
чик. В светлом французском костюме, очень мод-
ном. А галстук итальянский, белый с синими звез-
дами. Как же его звали?..

В разгар нашей дискуссии дверь неожиданно от-
крывается, и на пороге возникает массивная фигу-
ра Меншутина. Девушки сконфуженно умолкают.
Но Меншутин, узнав меня, улыбается и обеими ру-
ками делает успокаивающие движения, как бы при-
жимая всех нас к своим стульям.

— Занимайтесь, занимайтесь,— говорит он покро-
вительственным тоном и несколько свысока, слов-
ко мне и уже совсем
ски спрашивает: — Вы
деюсь?

— Постараюсь вас
я.— Девушки, кажется,

нс обременять,— улыбаюсь
мне во всем уже помогли.

другим тоном, почти друже-
потом заглянете ко мне, на-

страны, познакомившиеся с Верой на ее работе.

но мы выполняем прямое его задание.— Не буду
вас отрывать и попрошу...— он строго оглядывает
девушек — ...отнестись к беседе с товарищем со
всей серьезностью.— После чего он оборачивается

— Нет, нет, прошу,— непререкаемым тоном воз-
ражает Меншутин.— Все обсудим. Это вам приго-
дится. Так что жду,— твердо заключает он и ухо-
дит.

Девушки уже так освоились со мной, что не
скрывают своего отношения к начальству.

— Душечка Христофорыч,— насмешливо говорит
ему вслед Нина.— Он всегда неотразим.

— А экстерьер какой,— добавляет Наташа.—
Смерть девкам.

Но амурные дела товарища Меншутина меня сей-
час не занимают. Уж, конечно, не из-за несчастной
любви к нему покончила с собой Вера Топилина. И
я возвращаю моих собеседниц к прерванному раз-
говору. Солидный список «ухаживателей» меня не
беспокоит. Беспокоит другое: все они, так сказать,

из одного «ряда», все «ходоки» из разных концов

Что ж, у нее не было других знакомых? Этого же не
может быть! Просто какая-то существенная сторо-
на Вериной жизни целиком выпадает из моего по-
ля зрения. О ней, видимо, никто из этих девушек
ничего не знает, даже Люба.

Уважаемый Станислав Христофорович встречает
меня нетерпеливым вопросом:

— Ну-с, каковы наши успехи? — И широким жес-
том указывает мне на знакомое кресло возле
журнального столика.

— Ничего,— говорю я, доставая сигарету из про-
тянутой мне пачки.— Понемногу работаем.

Мой уклончивый ответ ничуть не смущает Мен-
шутина, и он принимается поучать меня. Небрежно,
великодушно и солидно, как профессор явившего-
ся на консультацию студента, сам упиваясь и гор-

дясь своей эрудицией.
Я уже предупредил Гришу Воловича, что вечером
! приеду к нему. Мы хотим пока сами, без началь-
ства, подвести кое-какие предварительные итоги,
обменяться информацией, мнениями, поспорить и
вообще «повариться» в деле, как выражается наш
Кузьмич.

Вскоре, я замечаю, что его интересует еще одна
тема: что рассказали его сотрудницы о нем самом.
Вопросы на эту тему он задает как бы по пути, ми-
моходом, но настороженно вслушиваясь в мои от-
веты. Постепенно, однако, он успокаивается, поняв
из моих ответов, что я вовсе не интересовался
этой щекотливой темой.

Как и следовало ожидать, разговор с Меншути-
ным ничего нового не дал. Тем не менее расстаем-
ся мы с ним вполне дружелюбно, и это, по-моему,
нам обоим уже стоит некоторых усилий. Станислав
Христофорович, кажется, остается недоволен моей
сдержанностью.

Выхожу я из министерства, когда рабочий день
заканчивается.

Первый, кого я, к своей радости, застаю в тесном
кабинетике Воловича, это Петя Шухмин, уже успев-
ший вернуться из Подольска. Днем ему передали
по телефону из Москвы адрес Нины Топилиной, те-
перь уже Сорокиной, Петя побывал у нее дома и со-
общил о случившемся несчастье.

— Завтра утренним поездом приедет,— говорит
Петя.

Между тем кабинет наполняется людьми. Приш-
ли все сотрудники, участвующие в работе по этому
делу.

— Григорий Александрович, а можно мне до-
ложить? — обращается к Воловичу молодой вихрас-
тый паренек, которого я раньше тут не видел,—
совсем, наверное, зеленое пополнение.— Мы ведь
кое-что нашли как-никак,— азартно добавляет он.
Гриша Волович улыбается, и по этой улыбке я
вижу, что паренек ему нравится и он готов ему
многое простить, в том числе и вот такое выскаки-
вание «поперед всех».

— А почему не Константин Прокофьевич? —
все-таки спрашивает Гриша, видимо, из чисто педа-
гогических целей.

— Так он мне поручил!

— Пусть, пусть,— басит кто-то за моей спиной.

Впрочем, старого оперативника Сухарева я знаю
давно и уважаю тоже давно. Его уважают все, кто
его знает.

Ну, Володя, давай,— соглашается Волович.

— Значит, так,— с подъемом начинает тот.— За-
дание у нас было сложное, как вы понимаете. Най-
ти тех двух, которые в тот вечер очутились на строй-
площадке одновременно с Верой Топилиной и ее
спутником. Мы рассудили так. Вернее...— паренек
сбивается и под добродушные смешки товарищей,
краснея, поправляется:—В общем... Константин
Прокофьевич, конечно, рассудил.

Да, Сухарев рассудил. Откуда эти двое могли при-
брести на стройку с бутылкой водки, чтобы там
ее, видимо, распить? Скорей всего, они ее только
что купили и торопились побыстрее выпить. Только
что купили! И Константин Прокофьевич с Володей,
вооруженные немногими приметами, направились в
обход ближайших магазинов, где торгуют вином.
Это, однако, ничего не дало. Во-первых, ни один
продавец не мог вспомнить среди последних по-
купателей в тот день низенького в телогрейке и
высокого в шляпе. К тому же и время их появления
на стройплощадке — около одиннадцати часов ве-
чера,— указывало, что водка, если она не была
куплена заранее, могла быть приобретена в этот
час только в единственном по-соседству дежурном
магазине, где, однако же, продавщица этих двоих
среди покупателей тоже не вспомнила. Оставались,
правда, еще в округе две закусочные и кафе, но
переплачивать там за водку эти двое вряд ли
стали бы.

Рот тут-то Сухареву и пришла в голосу поистине
гениальная мысль: а что если они получ ли ту бу-
тылку как премию или как плату в том :<с самом
дежурном магазине? И предположение блестяще
подтвердилось. Действительно, около десяти часов
вечера в магазин привезли с холодильника рыбу:
днем водитель и грузчики не уп-аэились со все-
ми ездками, и последний маршрут пришлось де-
лать так поздно. Грузчики получили от обрадован-
ного директора, заждавшегося своей рыбы, королев-
ское вознаграждение и рыбой и водкой. Грузчиков
было двое, и по приметам они весьма смахивали
на тех, которых видел Сергей.

Установить автобазу, откуда подавалась машина,
не составило труда. Водитель ее легко вспомнил
грузчиков и назвал их имена: Федор Мухин и Иван
Зинченко. И вот вчера Сухарев и Володя выяснили,
что оба грузчика исчезли и уже вторую ночь
не являются домой. Не удалось их отыскать и се-
годня На работе они тоже в эти дни не появились.

— Поиски мы продолжаем, — тем не менее весь-
ма оптимистично заключает свой рассказ Володя.

— Ну, давай ты теперь, Николай Иванович,—
обращается Волович к другому сотруднику и пояс-
няет мне: — Он тем соседом занимается, на кото-
рого Жилкин указал.

— Разобрался я в их делах. Разобрался...— повто-
ряет Николай Иванович, откашливаясь.— Исходные
данные оказались не совсем точные. Надежда Гор-
бачева — верно, проводник. А муженек ее, Петр,—
директор вагона-ресторана. Зашибает, небось,
будь здоров сколько, и слева и справа. А потому

вопрос: зачем ему соседку грабить? Чушь собачья!
Тем более что и отношения у них были вполне нор-
мальные. Не один год, между прочим.

— Выходит, врет Жилкин?— спрашиваю я.

— Врет,— убежденно отвечает Николай Ивано-
вич.— Что он, разве дорого возьмет, чтобы сов-
рать?

— А он действительно все эти дни был в отъез-
де?— спрашиваю я. —Тогда с ним вообще нет
вопроса.

— Вот тут-то как раз одна закавыка. Дело в том,
что вечером в понедельник вагон пришел в Моск-
ву, а утром уже ушел. Всю ночь его грузили, ну, и
там всякий мелкий ремонт и технический осмотр.
В таких случаях, как мне пояснили, директор до-
мой не уезжает.

— Ну, а как было в данном случае?—спрашиваю
я и тут же досадливо машу рукой.— Впрочем, у
кого это теперь можно выяснить!..

— Совершенно точно. Вагон в рейсе.

— Когда возвращается?

— Завтра. В Двадцать один тридцать.

— И на этот- раз Горбачев, надо думать, будет
ночевать дома?

— Видимо, да. Если чего-нибудь не случится.

— Значит, спокойнее все-таки встречать его на
вокзале, в момент прибытия поезда,— заключаю я.

— Так и сделаем,— подтверждает Гриша Волович.

— Теперь третье направление поиска,— говорю
я Воловичу.— Машина, которая в ту ночь стояла во
дворе, под окнами. Кто ею занимается?

— Я сам,— недовольно говорит Гриша.— Получив
личное на то указание начальства. Пока удалось
только установить, что машина служебная. Во-вто-
рых, на ней противотуманные фары. Ник-
то не видел, как она въехала во двор и как уеха-
ла. Но водитель в ней сидел, не уходил, его заме-
тили. Вот, пожалуй... Да, еще — машина черная или
темно-синяя. Теперь все. Не густо, как видишь.

— Тем не менее...

- Да, конечно,— подхватывает Гриша.— Вот те-
перь хлопцы обшаривают все автохозяйства. Ведь
без путевки ни одна государственная машина не
выйдет на линию, тем более ночью.

— Товарищ Лосев, а как обстоит дело по линии
любви?— чуть запнувшись, спрашивает со своего
места Володя.

— По этой линии,— усмехаюсь я,— составлен
первый список из числа приезжих в Москву. Дано
поручение нашим товарищам на местах проверить,
выезжали эти люди в указанные дни куда-нибудь
или нет, а если выезжали, то куда именно. Вот
ждем ответов.

— Маловато это все,— с досадой замечает за
моей спиной Сухарев.— Версия-то важная.

Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду. Ка-
жется, понимают это и все остальные, кроме Воло-
ди, судя по его настороженному, пытливому
взгляду, устремленному на меня. И я, главным об-
разом ради него, подтверждаю:

— Конечно, маловато. Надеюсь, что после разго-
вора с сестрой и со школьной подругой появится
еще кое-кто по этой линии.

— А пока что главным остается, думаю, поиск
этих прохиндеев-грузчиков,— спокойно произносит
Сухарев.

В самом деле, почему Зинченко и Мухин не яв-
ляются домой ночевать? Грузят ночью какие-нибудь
вагоны на железной дороге? Ну, а почему они
не являются домой утром? Вот и на работу тоже
последние два дня не показываются. Почему?

В конце концов мы решаем, что надо ехать сно-
ва к Зинченко и Мухину домой, сейчас ехать, не-
медленно, и ждать их там хоть до утра. Другого
выхода нет.

Я звоню Кузьмичу и докладываю ему наше ре-
шение.

— Бесполезное это дело,— сухо отрезает он,—
в доме их ждать. Каждую ночь будете дежурить,
что ли? А между прочим, и там и там — семьи.
На следующий день вся округа будет знать, что
милиция у них по ночам дежурит. Тут надо по-дру-
гому. Надо, пожалуй, организовать засаду где-то
невдалеке.

— Но мы хоть с обстановкой там познакомимся.

— Для этого ночевать там не требуется.

Но меня охватывает раздражение и упрямство.
Хуже-то от этого, во всяком случае, не будет. И
какой слух? Ведь одну ночь всего мы там пробу-
дем. А вот польза вполне возможна. Так я и гово-
рю Кузьмичу. Но он больше ориентируется, кажет-
ся, не на мои слова, а на то, как я их произношу.

— Не лезь в бутылку, Лосев,— сердито говорит
он.— И слушай, что тебе говорят. Отправляйтесь-ка
по домам.

— Я не согласен, Федор Кузьмич. Как хотите,—
с раздражением говорю я.— Дыхнуть самостоятель-
но не даете.

Это моя первая крупная стычка с Кузьмичем, и
я сам удивляюсь, как это меня вдруг повело на
нее. Видимо, удивляется и Кузьмич.

— Дыхнуть, говоришь, не даю? Гм... Ну, ладно.
Попробуйте. Учиться надо и на ошибках. Дай-ка мне
адреса, куда едете...

Я кончаю разговор. Товарищи мои смотрят на ме-
ня с немалым уважением. Вступить в спор с Кузь-
мичем не каждый решится. Я же очень горд одер-
жанной победой, но стараюсь это не показывать.

Мы условливаемся, что к Зинченко — тому ни-
зенькому, в телогрейке, который нес водку,—поедут
Сухарев и Володя, а ко второму, Мухину,— Гриша
Волович и я.

Пока мы все это обсуждаем и решаем, я как-то не
задумываюсь, что меня ждет бессонная, тревожная
ночь в чужом и отнюдь не гостеприимном доме,
что на улице холод и слякоть, и пронзительно свис-
тит за окном ветер, и живет этот Мухин у черта на
куличках, я и не слышал никогда про такую улицу
или проезд.

Я проверяю пистолет, которым, слава богу, давно
уже не пользовался. Будем надеяться, что и на этот
раз воспользоваться им не придется. Тем не менее
проверяю я его весьма тщательно.

И вот мы едем с Гришей в дежурной машине по
вечерней, залитой огнями Москве. Путь наш дале-
кий, в сторону Южного порта и еще дальше.

За это время Гриша успевает мне кое-что расска-
зать о Федоре Мухине. В местном отделении мили-
ции его, оказывается, хорошо знают. Это отпетая
личность. У него уже есть судимость за кражу, и он
около трех лет отбывал наказание в колонии. Про-
писали его снова в Москве только поверив его клят-
венным заверениям, устным и письменным, что он
не только сам ничем больше не нарушит обществен-
ный порядок, но и бывшим своим дружкам не позво-
лит это делать. Не последнее значение имело и то
обстоятельство, что в Москве проживала его
семья — старуха мать и жена с двумя детьми. Мыс-
лимое ли дело было им сниматься вслед за ним в
чужие края? Да и факты подтверждали, впрочем, и
так очевидную истину, что человек, возвращаясь из
заключения в родную семью, в знакомый коллектив

на работе, быстрее становится на ноги, чем один-
одинешенек в чужом городе.

Однако с Мухиным все получилось неудачно. Вер-
нулся он домой года два назад. На фабрику, где
раньше, до ареста, работал слесарем, он поступить
не пожелал. Стал перебиваться случайными зара-
ботками, пьянствовать, появились и дружки. Силой
бог не обидел Мухина, здоровяк он отменный, к то-
му же задира и наглец, а когда напьется, то, гово-
рят, такая в нем лютая злость просыпается, что
страшно к нему подойти — убьет. Семья от него
стонет и плачет. Он слушается, оказывается, только
мать, в пьяном виде даже больше, чем в трезвом.
Мать-старуха молчаливая, злющая и твердая, как
кремень. Жена уж сколько раз от Мухина собира-
лась уходить, но старуха не отпускает, и та ей под-
чиняется.

Вот какие интересные подробности сообщает мне
Гриша, пока наша машина несется по знакомым, а
потом уже и мало или совсем не знакомым улицам.

Изрядно проплутав по темным, кривым улочкам,
мы, наконец, обнаруживаем нужный нам проезд. В
нем всего-то два дома, а по другой стороне тянется
длинный, местами покосившийся забор. Один из
двух домов тот, который нам нужен, но под этим
номером числится целых пять или шесть «строений».

Мы стучим в один из домиков и после осторож-
ного разговора выясняем, что нам нужно «строе-
ние № 3». Этот ушедший в землю домишко распо-
ложен в самой глубине обширного темного двора.

Машину мы вынуждены отпустить, и у нас такое
Ощущение, что вместе с ней обрывается последняя
связь с внешним миром.

Но и идти прямо в это «строение» и спрашивать
Федьку тоже нельзя. Сперва следует хоть бегло ос-
мотреть этот огромный темный двор. Мало ли что
может произойти, и предварительное изучение
«места действия» стало у нас законом.

Мы медленно обходим двор, приглядываемся,
прислушиваемся, запоминаем. Двор, хотя и большой,
но совсем не просторный, и так и эдак расположи-
лись в нем большие и малые сараи и сарайчики, то
и дело образуя темные закоулки и тупики. Да и са-
ми «строения» разбросаны по двору без всякого
порядка. Одно из них оказывается двухэтажным,
каменным, а остальные — деревянные, в один этаж.
Из некоторых окон струятся в темный двор золоти-
стые полоски света, и слышатся голоса. К каждому
домику прилепились еще какие-то пристройки, кры-
лечки с навесом.

Ежась от пронизывающего ветра, мы добираемся
наконец до «строения № 3». Огибаем его, находим
крыльцо и, поднявшись по скрипучим ступенькам, с
трудом разбираем корявую надпись белыми буквами
на железном почтовом ящике: «Мухиным».

Тут мы ситуацию приблизительно знаем: жена,
старуха мать, дети. Больше в этой половине дома ни-
кого не должно быть.

На стук нам никто не открывает. И мы стучим сно-
ва, уже сильнее и требовательнее. Звонка мы в тем-
ноте так и не нашли.

— Ну, чего расстучались-то,— раздается за две-
рью суровый старушечий голос.— Чай, не в казенку
стучитесь, а в дом к людям. Чтоб вам кулаки обло-
мать, ироды. Кого надо, спрашиваю?

— Федора,— громко говорит Гриша.— Откройте,
мамаша.

— Ну, да. Конечно. Каждому открой. Нет erol

— Все равно откройте, мамаша. Нам с вами пого-
ворить надо.

— Это кто же вы такие будете, чтоб со мной раз-
говаривать?

5. «Юность» № 6.
Старуха упорно не желает открывать дверь. Но у
Гриши ангельское терпение.

— С работы мы, — говорит он миролюбиво. — Из
комитета.

— Какого еще комитета?.. — ворчит старуха.

Но, видимо, эта солидная рекомендация на нее
действует. За дверью гремит засов, щелкает один
замок, потом второй, и дверь, наконец, приоткры-
вается.

На пороге стоит низенькая толстая старуха в дра-
ной меховой жилетке, из-под темного платка выби-
ваются пряди седых волос.

— Тише галдите-то,— сердито предупреждает
она.— Дитев только-только уложили.

— Ладно, ладно, не разбудим,— успокоительно
отвечает Гриша.— Сами вот вы только...

— А ты не указывай. Я, чай, у себя дома,— обры-
вает его старуха.

Мы оказываемся в маленькой, тесной передней.
Я чуть не задеваю головой низкий, потемневший от
времени, дощатый потолок. В нос бьет какой-то
горько-кислый запах — не то квашеной капусты, не
то соленых грибов.

Через маленькую, кособокую дверку в тонкой,
словно фанерной, стене мы заходим в полутемную,
обшарпанную комнату с грязными обоями.

Старуха идет вслед за нами и останавливается в
дверях, исподлобья буравя нас подозрительным,
неприязненным взглядом.

— Ну, и чего надо? — спрашивает она.

— Нам Федор нужен,— вступаю в разговор я.

Старуха вздергивает вверх розовый, весь в седых
волосинках подбородок и со злостью смотрит на
меня.

— А я говорю, нет его. Чай, не глухой?

— Где же он? — не повышая голоса, снова спра-
шиваю я.

— Почем я знаю,— отрезает старуха.— Не докла-
дывает он мне.

— Тогда позовите, пожалуйста, Анну Сергеевну,—
все тем же тоном говорю я.

Мне кажется, старуху больше всего злит этот ров-
ный, спокойный тон, она привыкла к крикам и ру-
гани.

— Да на кой вам Федька-то?.. Что вы человеку
дыхнуть не даете?..— с подвыванием выкрикивает
она.— Отцепитесь за ради Христа. Покоя он через
вас лишился. Дома родного боится...

У меня не остается сомнений в том, что Федька
скрывается и явно чего-то боится. Неужели это он
и Зинченко убили Веру Топилину?

В этот момент дверь за спиной старухи приот-
крывается, и в комнату робко заглядывает худень-
кая женщина.

— Вы меня, что ли? — негромко спрашивает она.

Старуха недовольно сторонится, и женщина захо-
дит в комнату, нерешительно и испуганно смотрит
на нас, теребя концы платка.

— Где ваш муж, Анна Сергеевна?— спрашиваю
я.— Он нам очень нужен.

— Нету его...— тихо отвечает она, опуская глаза.
— Уже вот третий день, как нету.

— А за вещами его кто приходил? — неожидан-
но спрашивает Гриша.

— Да Иван.

— Ну, вот. Значит, он у Ивана.

— Нет, что вы, что вы!..— почему-то пугается
Анна Сергеевна.— Нету их там...

— Ты, милая, разболталась чего-то,— сердито
обрывает ее старуха.— Ничего-то не варит глупая
твоя башка.

— Так они же спрашивают...

— Мало чего они спросят. А у тебя у самой тут

что, мякина? — Старуха с силой стукает женщину
по лбу, и та в испуге отшатывается от нее.— Они
кто? Чужие люди, неведомые. А он тебе муж род-
ной...

— Ну, ладно,— вмешивается Гриша.— Вы, мама-
ша, не очень-то руки распускайте. И язык, кстати,
тоже. Не глупее вас Анна Сергеевна.— И поворачи-
вается к жене Мухина.— Вы нам разрешите Федора
обождать? Мы вам не помешаем.

Он разговаривает с ней подчеркнуто уважитель-
но, с оттенком явного сочувствия и даже симпа-
тии. И это, по-моему, особенно злит старуху.

— Пожалуйста,— тихо отвечает Анна Сергеевна.—
Ждите, раз надо.

Гриша смотрит на меня, и я киваю в ответ.

— Это докуда же вы ждать будете? — грозно
спрашивает старуха, упираясь кулаками в бока.

— Докуда придется. Хоть до утра.

— Да я тут сплю, ирод!

— Так мы на кухне посидим. И условие,— стро-
го предупреждает Гриша.— Кто .ни постучит, от-
крывать будем мы.

— Да ты кто такой, чтоб командовать? — взвиз-
гивает старуха и грозно надвигается всем своим
тучным телом на Гришу.

Невысокий, худощавый Гриша кажется рядом с
ней мальчишкой, и хохолок на затылке у него тор-
чит тоже совсем по-мальчишечьи.

— Кончайте, мамаша, шуметь,— говорит Гриша.—
Уже вот одиннадцать часов. Спать пора вам.

Мы располагаемся на кухне. В доме постепенно
все замирает. В одной комнате спит Анна Сергеев-
на с детьми, в другой — старуха. Злящая эта старуха
долго еще что-то яростно бормочет про себя, крях-
тит и бранится. Но, наконец, засыпает и она, кло-
кочущий, громкий храп доносится из ее комнаты.

Мы не спим. Курим, пьем воду и вполголоса бе-
седуем.

Чего только в эти тихие, настороженные ночные
часы не поведаешь другу, сидящему рядом. Я рас-
сказываю Грише о Светке, о скорой нашей свадьбе
и о всяких проблемах, с этим связанных, д Гриша
рассказывает, как ушла от него жена в прошлом го-
ду. Первый раз поехала на курорт, в Крым, и там
влюбилась в какого-то летчика. Так домой и не яви-
лась. Только письмо прислала: прощай, мол, и вы-
шли вещи в Николаев. А кроме вещей, между про-
чим, остались две девочки — четыре годика и семь,
первоклассница. К Грише после этого приехала
мать жены, и живут они теперь вместе. А на пи-
сьма дочери теща не отвечает. Вот какой переплет.
А девочки, между прочим, умненькие, и смышле-
ные, и красивые тоже. Гриша с такой нежностью
говорит о своих дочках, что совсем по-другому
приоткрывается мне вдруг этот человек.

— Нам бы часам к семи утра управиться,— взды-
хает Гриша,— я бы Натку в школу успел отвести
перед работой. А то Мария Зиновьевна никак не
успевает. И Ниночка еще спит.

Я киваю. Да, неплохо бы к утру управиться.

Как ни неприятно в этом признаться, но, кажется,
Кузьмич был прав. Мухин скорей всего не появится
в доме. И старуха завтра разнесет по всей округе
весть о ночных гостях. А если это дойдет до Мухи-
на, то он, чего доброго, вообще из Москвы удерет.
Ищи тогда его.

Бесконечно тянется эта проклятая ночь. Тихо в
доме. Даже старуха перестала храпеть. Слышно то-
лько, как капает в рукомойнике вода.

Мы уже потихоньку клюем носами. Я смотрю на
часы. Три. Самое тяжелое время, середина ночи.
Надо сделать по кухне хоть несколько осторожных
шагов и встряхнуться. Гриша сонно следит за мной.
Вдруг чуть слышно скрипит кухонная дверь, при-
открывается. На пороге стоит Анна Сергеевна. По-
верх ночной рубашки она накинула пальто. Лицо у
нее совсем бледное, и губы дрожат. Одной рукой
она стягивает на груди края пальто.

Анна Сергеевна останавливается в дверях и тихо,
еле слышно спрашивает дрожащим голосом:

— Вы правду скажите, вы не из милиции?

Гриша серьезно и сочувственно смотрит на нее и
тоже тихо отвечает:

— Да, мы из милиции, Анна Сергеевна.

Женщина вдруг прижимает свободную руку ко
рту и молча плачет, еле слышно всхлипывая и втя-
гивая ртом катящиеся по щеке слезы.

— Ну, что вы, Анна Сергеевна... Ну, что вы... Ну,
успокойтесь,— наперебой говорим мы, вскочив со
своих табуреток.

Гриша подвигает ей свою.

— Да вы садитесь...

Анна Сергеевна неловко опускается на табуретку,
стараясь запахнуть полы пальто.

— Вы... забрать его... пришли?..— давясь слезами,
спрашивает она.

Ладонь ее уже не прижата ко рту, она опусти-
лась ниже и обхватила горло, словно пытаясь поме-
шать рвущимся оттуда словам.

— Нет,— отвечает Гриша.— Пока нам надо толь-
ко поговорить.

Но она в отчаянии трясет головой.

— Что вы! С ним нельзя говорить! Это зверь. Он
и слов-то не понимает!.. Простых слов!.. Я же... я в
ногах у него валялась. Я умоляла... не пей, не пей!
Семья же у тебя, дети... Как он измывается над
ними, надо мной... вы бы видели только... Заберите!..
Христом-богом прошу, заберите... сил моих боль-
ше нет так жить...

— Успокойтесь, Анна Сергеевна,— волнуясь, го-
ворит Гриша.— Я вас прошу, успокойтесь. Нельзя
так.

Я поспешно протягиваю ей стакан воды.

— Выпейте...

Но она ничего не видит, ничего не слышит, она
словно в бреду и не может остановиться.

— Я бы уже давно... но как без отца? Два маль-
чика ведь... И эта ведьма еще... кружит, кружит...
А мне он опостылел, ну, совсем... Со страхом его
жду каждую ночь, с жутью... Пьяный, грязный ле-
зет в постель... Скотина чище, ласковей... Трясусь
вся... Я вас прошу... — Она вдруг соскальзывает с
табурета на пол и тянет к нам руки.— Ну, люди вы
или нет?.. И дети же...

Гриша кидается ее поднимать.

Но в этот момент дверь кухни с треском распа-
хивается, и вбегает старуха. Она подскакивает к
Анне Сергеевне и наотмашь бьет ее по лицу раз,
другой...

— A-а, сука!.. На мужа родного!..— вопит она.—
Да я тебя... убью!.. Своей рукой убью!.. Морду ис-
кровяню!..

Скрутить старуху оказывается не так-то просто,
она вырывается, кидается во все стороны, плюется,
кусается и изрыгает площадную ругань. По мне так
лучше любой пьяный хулиган, чем вот такая фурия.

Анна Сергеевна забилась в угол и оттуда испуган-
но наблюдает за безобразной сценой.

А когда нам все же удается угомонить старуху, из-
за стенки раздается тонкий детский плач, а другой
голос, постарше, к тому же хриплый спросонья, не-
довольно басит:

— Мам, опять эта стерва на тебя гавкает? Зарежу
я ее, увидишь...

— Тише, Юрочка, тише,— давясь слезами, отве-
чает Анна Сергеевна.— Спи, ради бога.

— Этот, что ли, припер? — продолжает допраши-
вать детский голос.

— Не пришел, не пришел. Спи.

— Ну и ладно...— засыпая, бормочет за стенкой
мальчик.— Пусть только придет...

Старуху мы отводим в ее комнату, и она со сто-
ном и руганью валится на тахту.

Потом мы возвращаемся в кухню, и я говорю
Анне Сергеевне:

— Но где же он, Федор? Как до него добраться?
Без этого ведь ничего нельзя предпринять.

— Он тут... Он недалеко...— еле слышно шепчет
она.— В сарае... там...— Анна Сергеевна делает
слабый жест рукой.

Я низко склоняюсь, чтобы уловить эти тихие, ше-
лестящие слова. И в этот момент раздается осторо-
жный стук в окно.

Гриша мгновенно гасит свет, и я раздвигаю плот-
ные занавески. За окном непроглядная темень. Но
когда привыкают глаза, я начинаю различать возле
дома чьи-то неясные тени, двух или даже трех че-
ловек.

— Я открою форточку,— говорю я Анне Серге-
евне,— а вы спросите, что им надо.

И толкаю форточку.

— Чего надо? — громко, звенящим голосом спра-
шивает Анна Сергеевна.

— Здесь Лосев? Или Волович?— доносится со
двора чей-то знакомый голос.

Свои! Уж не прислал ли кого-нибудь за нами Ку-
зьмич? Так или иначе, но это свои. И я откликаюсь:

— Здесь мы. Это кто?

— Володя! И Константин Прокофьевич тоже здесь.
Выходите. Дело есть.

— Сейчас!

Я закрываю форточку и обращаюсь к Анне Сер-
геевне:

— Так где же этот сарай, вы нам покажете?

— Ой, боюсь!.. Хотя... когда Федор придет до-
мой, она ему все скажет... Он и взаправду убьет...
Ну, что за жизнь, господи....

— Так покажите же нам этот сарай. Хотя бы из-
дали.

— Да, да... издали... сейчас оденусь.

— Мы обождем на крыльце,— говорит Гриша.

Во дворе нас ждут Константин Прокофье-
вич, Володя и с ними какой-то незнакомый паренек.

— Товарищ из штаба дружины,— поясняет мне
Володя и, обращаясь к пареньку, солидно, хотя и
дружески, говорит: — Все. Спасибо. Вы свободны.

Оказывается, наши товарищи неожиданно полу-
чили вполне достоверные данные о том, что Иван
Зинченко, которого они ждали у него в доме, на-
ходится у Мухина.

— Сейчас нам покажут, где они,— загадочно и
чуть торжествующе говорит Гриша.

Вскоре на крыльцо выходит Анна Сергеевна, и мы
в кромешной тьме молча следуем за ней, то и дело
спотыкаясь и налетая друг на друга. Как слепцы, вы-
тянув вперед руки, мы ощупываем стены и углы
бесчисленных ветхих сараев, между которыми мы
порой еле протискиваемся. Анна Сергеевна изред-
ка останавливается и поджидает нас. Она легко
ориентируется в этом лабиринте.

Пока мы пробираемся вслед за Анной Сергеев-
ной, я пытаюсь составить план дальнейших дейст-
вий. Прежде всего надо будет неслышно обследо-
вать тот сарай снаружи, а потом уже попытаться про-
никнуть в него, если...

Но тут я неожиданно в темноте наталкиваюсь на
остановившуюся Анну Сергеевну.

— Вон, видите? — волнуясь, шепчет она и, при-
тянув меня за рукав к себе, указывает другой рукой
в сторону неясно темнеющего и, кажется, доволь-
но большого сарая в нескольких шагах от нас.

— А кто там еще, кроме Федора? — тоже шепо-
том спрашиваю я.— Не знаете?

— Откуда же мне знать? Иван, небось,— тороп-
ливо отвечает Анна Сергеевна и добавляет: — Ну, я
побежала.

Она мгновенно растворяется в темноте. Да, сами
мы в жизни не нашли бы этот сарай, не только
ночью, но, наверное, и днем тоже.

Как же надо было оскорбить и обидеть женщину,

унизить ее и заставить возненавидеть бессильной и
оттого еще более жгучей ненавистью, чтобы она
решилась на такой поступок!

Тем временем мы, не сговариваясь, осторожно и
неслышно обследуем снаружи сарай. В темноте, ко-
гда больше доверяешь рукам, чем глазам, это зани-
мает немало времени. В конце концов мы устана-
вливаем, что дверь тут одна и она плотно заперта
изнутри. Больше никаких выходов иэ сарая обнару-
жить нам не удается.

У нас с собой фонари, но мы не решаемся пока
прибегнуть к их помощи. Поэтому все приходится
обшаривать на ощупь, при этом чутко прислушива-
ясь к тому, что происходит в сарае. Но там стоит
глухая, просто мертвая тишина, и на миг у меня
даже закрадывается сомнение: да есть ли там вооб-
ще кто-нибудь? Вот только дверь... она заперта. А
снаружи торчат пустые петли для замка. И в ней
нет врезного замка, который можно запереть клю-
чом снаружи. Нам не удалось его нащупать. Значит,
дверь заперта изнутри. Мы собираемся в стороне
от сарая и шепотом обсуждаем, как поступать даль-
ше. Тихо отпереть дверь не удастся. Это ясно. Взла-
мывать ее бессмысленно. Может быть, постучать и
вызвать Федора, в крайнем случае объяснив ему
через дверь, что сопротивляться бесполезно и да-
же вредно? Пожалуй, ничего больше не остается, и
это самое разумное.

— Чердак,— шепчет Константин Прокофьевич.—
Вон он какой высокий. Наверное, есть перекрытие.
Надо бы обследовать. А потом уж стучать.

Верно. Чердак надо непременно обследовать. А
вдруг через него можно неслышно проникнуть в
сарай? Кроме того, через него можно и скрыть-
ся из сарая.

После короткого совещания на чердак вскарабки-
вается Володя, предварительно встав мне на плечи.

— Только тихо,— шепчу я ему.— Медленно и
тихо...

Довольно простая эта процедура занимает, одна-
ко, немало времени. Ведь каждое движение — на
ощупь, «семь раз отмерив» и приладившись.

Но вот Володины ноги отделяются от моих плеч.
Он подтягивается на руках и осторожно протискива-
ется в небольшое чердачное оконце, которое он
предварительно с трудом открыл, чуть не обломав
ногти и знатно намяв мне плечи.

Я прислушиваюсь. В сарае по-прежнему тихо. Зато
на чердаке я улавливаю шорох и скрип досок. Навер-
ное, Володя убедился, что там есть перекрытие, и
теперь передвигается по нему в темноте, пытаясь
отыскать спуск вниз.

Наступает самый трудный и рискованный момент
в операции.

Правда, у нас нет никаких оснований предполагать,
что люди, находящиеся в сарае, представляют хоть
какую-нибудь опасность. Совсем, казалось бы, безо-
бидное дело у нас к ним, и можно было бы вести се-
бя открыто и безбоязненно.

Но люди эти почему-то скрываются и вот уже
третьи сутки не ночуют дома. И это уже само по се-
бе в какой-то мере настораживает нас. Но главное
даже не в этом. Главное — острое ощущение опас-
ности, которое каждый из нас испытывает и ко-
торому мы привыкли доверять. Его лишен, пожалуй,
еще только Володя по молодости и неопытности.

Да, я улавливаю его неосторожные движения там,
наверху, на чердаке, досадую на его излишнюю то-
ропливость и какую-то небрежность в движениях,
которая бьет мне по нервам. Вот опять неосторож-
ное движение, опять излишний шум.

И вдруг... Грохот!

Грохот обрушивается на нас, как обвал. И сразу
крики, чьи-то яростные возгласы, возня, удары.

Мы кидаемся к дверям сарая, уже не таясь, не за-
ботясь о шуме, который производим. В наших руках
вспыхивают фонари, и мы втроем наваливаемся на
дощатую дверь сарая.

— Федор, открой! — кричит Гриша.— Немедленно
открой!..

В этот момент из сарая раздается, покрывая на
миг крики, ругань и шум борьбы, высокий и отчаян-
ный Володин вскрик:

— А-а!..

И тут же до нас доносится чей-то захлебывающий-
ся, яростный голос:

— Назад, гады!..

Но у нас в ушах стоит еще Володин крик. Больше
ничего мы воспринять не можем.

Я, разбежавшись, всем телом кидаюсь на шатаю-
щуюся уже дверь и вместе с рухнувшими ее створ-
ками вваливаюсь в сарай, падаю, больно ударяюсь
грудью о поломанные доски.

А в сарай уже, перепрыгивая через меня, врыва-
ются Сухарев и Гриша Волович.

И тут же гремит выстрел...

Он раздается, как мне кажется, откуда-то сверху.
Одновременно я слышу крик Гриши, ощущаю какой-
то толчок, и на меня валится Константин Прокофье-
вич, потом он вскакивает и не своим голосом кричит:

— Григорий!..

Все это происходит в считанные секунды. И вот
уже я, поднявшись на ноги, хватаю какого-то чело-
века, пытавшегося юркнуть мимо меня в дверь.
Хватаю заученной, мертвой хваткой, задыхаясь от
боли и вдруг нахлынувшего на меня отчаяния. И че-
ловек, которого я схватил, вскрикнув, валится на
землю.

Я оглядываюсь, вижу, как Володя старается дотя-
нуться до человека, которого я повалил, вижу, как
стоит на коленях Сухарев над распростертым Гри-
шей, и уже порываюсь кинуться к нему, но в этот
момент до меня доносится шум на чердаке, и я, еще
ничего не соображая, все-таки кидаюсь назад, во
двор, и там уже слышу, как за углом сарая что-то
обрушивается на землю, слышу чье-то прерывистое,
тяжелое дыхание и топот ног.

Человек убегает, и я, не раздумывая, кидаюсь за
ним.

Это тот, кто стрелял. Я уверен. Это самый опасный
из всех, кто был в сарае. И он выстрелил в Гришу.
Его надо поймать во что бы то ни стало. И я его
поймаю, поймаю...

У меня бешено колотится сердце и не хватает ды-
хания. Несмотря на то, что в руке у меня фонарь, я
то и дело больно стукаюсь о какие-то выступающие
из темноты бревна, углы сараев. У меня нет времени
вглядываться, я боюсь отстать, боюсь, что вот-вот пе-
рестану вдруг слышать топот ног впереди. Только бы
вырваться из этого лабиринта.

Но тут из темноты гремит выстрел, за ним второй.

Я падаю и слышу сверлящий свист пуль над голо-
вой. Я невольно плотнее прижимаюсь к земле, гашу
фонарь и свободной рукой нащупываю и вытаскиваю
пистолет. Ну что ж. Раз так, то что ж... Сейчас я то-
же буду стрелять, на любой шорох, на любой звук.

Но тихо кругом. И вдруг... Снова топот ног.

И тут же я вскакиваю и бегу вперед.

Где-то хлопают двери, в окнах вспыхивает свет.
Выстрелы разбудили людей в домах, слышны испу-
ганные голоса.

Но все это не задерживается в моем сознании. Я
знаю одно: мне надо бежать, быстрее бежать, еще
быстрее, надо догнать, схватить того, чей удаляю-
щийся топот ног я все еще слышу.

И только через минуту, выбежав, сам не ожидая
того, на какую-то пустынную, полутемную улицу, я
вдруг понимаю, что человек, за которым я гнался,
исчез, мне его уже не догнать.

К Продолжение следует.)
Тур ХЕЙЕРДАЛ

ФАТУХИВА

Замечательный норвежский ученый, путешественник, писатель
Тур Хейердал стал известен всему миру после легендарного плавания в
Тихом океане на плоту «Кон-Тики» в 1947 году. В Советском Союзе его
рассказ об этой экспедиции впервые был напечатан в журнале «Юность»
в №№ 2—4 1955 года в переводе с норвежского языка Л. Жданова.

Но мало кто знает, что удивительный путь этого выдающегося челове-
ка начался еще до войны. Уже в двадцать два года он отправился в инте-
реснейшую экспедицию на Маркизские острова, и год, проведенный в Поли-
незии, на всю жизнь определил его научные интересы.

В 1974 году на многих языках одновременно вышла книга Тура Хейер-
дала «Фатухива», посвященная этой экспедиции. Собственно, он больше
тридцати лет назад рассказал о своем маркизском эксперименте в малень-
кой книжке «В поисках рая». Но теперь Тур Хейердал вернулся к этой
теме, вооруженный многолетним опытом ученого и мыслителя, и она за-
играла новыми, актуальными гранями. Человек и природа, молодежь и за-
втрашний день — вот основные вопросы, которые волнуют автора.

Книга написана в острополемическом тоне, и, читая ее, надо помнить,
в каком обществе она писалась, против каких явлений направлены крити-
ческие стрелы. Во время своей первой экспедиции Тур Хейердал сперва по-
бывал на Таити, потом прибыл на остров Фатухиву в Маркизском архипе-
лаге, с Фатухивы после разных приключений на время перебрался на Хи-
ваоа, но затем вернулся на Фатухиву и довел до конца эксперимент с воз-
вратом к природе.

Мы предлагаем читателям «Юности» несколько отрывков из книги
«Фатухива» в переводе Л. Жданова.

прощай, цивилизация

©озврат к природе? Прощай, цивилизация? Одно дело — мечтать об
этом, совсем другое — осуществить мечту. Я сделал такую попыт-
ку вернуться к природе. Разбил часы о камень, перестал стричься
и бриться. Лазил за пищей на пальмы. Обрезал все нити, связываю-
щие меня с современным миром. Босиком и с пустыми руками ре-
шил обосноваться в дебрях, слиться воедино с природой.

Сегодня меня прозвали бы «хиппи»—волосы ниже плеч, усы видно со
спины. Я бежал от бюрократии, технологии, от железной хватки двадцатого
столетия. Единственная одежда, когда я вообще был одет,— пестрая набед-
ренная повязка; дом — сплетенная из золотистого бамбука хижина. Жалова-
нья не надо, ведь у меня не было расходов, я воз-
вратился в мир, где звери и босоногие люди могли
сами добыть себе все необходимое, не задумываясь
о завтрашнем дне. Чем не мечта хиппи? Путешествие
в неведомое... Но путешествие без наркотиков. Ре-
альное, настоящее, тщательно продуманное и под-
готовленное.

И начал я готовиться к этому отчаянному пред-
приятию еще в школе. Жил я в увитом плющом бе-
леньком доме, в маленьком городке на берегу Ос-
ло-фьорда. Ни тебе смога, ни загрязнения. Никакого
стресса — ничего такого, что побуждало бы челове-
ка к бегству. Никаких хиппи. Самые большие зда-
ния в городе — деревянная церковь и принадлежа-
щая отцу кирпичная пивоварня. Воздух чистый, реч-
ка прозрачная. В лесу можно спокойно пить из лю-
бого ручья.

В гавани тоже вода как стеклышко. Мальчишки с
удочками любили сидеть на пристани и смотреть на
рыбешек, которые стайками подходили понюхать
насадку. Видно камни и водоросли на дне. А по-
одаль стояли на якоре суда китобойной флотилии.
Они привозили домой тысячи тонн жира — далеко на
юге в морях еще ходило несметное множество ки-
тов-великанов. Китобойный промысел, вывоз ле-
са — маленький Ларвик процветал.

По-прежнему на мощеных улицах Ларвика мерно
цокали копыта и рокотали железные ободья. Зато
зимой все было бело и тихо, хотя первые автомо-
бильные гудки уже примешивались к перезвону бу-
бенцов. Утром отец с наслаждением шеп пешком в
контору, после работы наслаждался прогулкой до-
мой, где его ждал мирный обед в кругу семьи и
долгий послеобеденный сон. Не было никакой гонки,
люди носили большие карманные часы, где цифру
от цифры отделяли широкие просветы.

Из двух высоких окон моей спальни на втором
этаже открывался великолепный вид на фьорд, на
спускающийся уступами город. Белые карнизы и
красная черепица просвечивали сквозь деревья, на
задних дворах горланили петухи. С другой сторо-
ны — невысокие лесистые пригорки, зеленые дали,
ель, сосна, дуб, береза и даже единственная в стра-
не обширная буковая роща. От кровати до окон —
два шага... Летом оба окна были распахнуты, и, ког-
да взрослые думали, что я давно сплю, на самом
деле я сидел и грезил на подоконнике. Услышу да-
лекий звук колокола на отчаливающем пароходе — и
стремглав к окну! Мысли уносили меня вслед за па-
роходом, к выходу из фьорда, дальше, дальше, в
сказочные тропические края где-то там за скалами,
обозначающими выход в открытое море. Да, там за
скалами простирался безграничный, бесконечный
мир, еще не до конца изведанный людьми.

Многое еще оставалось неизвестным. Амундсен
достиг Южного полюса незадолго до моего появле-
ния на свет; теперь он участвовал в соревновании —
кто первым достигнет Северного полюса на самоле-
те, ведь плавание Нансена на «Фраме» через Север-
ный Ледовитый океан показало, что макушка нашей
планеты покрыта дрейфующими льдами. Другие
экспедиции, в более теплых широтах, передвигались
пешком, как во времена Кортеса и Писарро, стирая
с карты мира «белые пятна». Спасательные отряды
пробивались в таинственные области Бразилии, где
исчез полковник Фосетт, где бродили племена
охотников за черепами. Африка и Азия были для
меня не просто другими континентами, а чужими
мирами, там жили странные люди, они вели себя и
думали не так, как мы...

Путешественником, исследователем — вот кем я

буду. Проникну в неизведанные области нашего не-
охватного мира пешком, на коне, на верблюде. Пла-
нета Земля еще не успела заметно убавиться в
объеме. Правда, Америка стала в четыре раза бли-
же, чем была во времена Колумба, но и то путь не-
малый. Три дня уходило у нас с родителями на то,
чтобы из Ларвика по узкоколейке и на подводе до-
браться до нашего горного домика за Лиллехамме-
ром. И я был совершенно потрясен, когда друзья
показали мне какую-то штуку под названием «ра-
дио» — квадратный ящик с дырочками, в эти дыроч-
ки мы втыкали провод от наушников и долго спори-
ли, кто из нас в самом деле слышал что-то похожее
на далекую музыку.

Мир вступал в новую эпоху. Мои родители при-
ветствовали ее с гордостью и радостным предвку-
шением. Отец уповал на человеческий разум, даро-
ванный нам господом. Мать верила Дарвину и не
сомневалась, что человек становится только умнее
и сумеет сделать свою планету еще лучше. Мировая
война, сопутствовавшая первым годам моей жизни,
больше не повторится. Вооруженные наукой и тех-
никой, люди добьются прочного мира, и жизнь
станет идеальной.

Я разделял пламенную любовь отца к природе и
страстное увлечение матери зоологией и «примитив-
ными» племенами, однако не понимал, почему они
так восхищаются стремлением современного чело-
века порвать все узы, связывающие его с природой.
От кого бежать? Или люди испугались обезьяньего
предка, которого им представил Дарвин? Всякое из-
менение вчерашнего мира взрослые приветствовали
и называли «прогрессом», в чем бы оно ни заклю-
чалось. Отрыв от природы — «прогресс». Взрослые
настолько увлеклись изобретениями и изменениями,
что жали на всю катушку, не задумываясь, к чему
это может привести. Цель ясна — мир, преобразо-
ванный человеком. Но кто главный архитектор? В
моей стране я его не видел. Даже король англий-
ский и президент американский не подходили к
этой роли. Каждый изобретатель, каждый промыш-
ленник, кому только хотелось участвовать в строи-
тельстве будущего мира, совал кирпич или шесте-
ренку куда и как попало, предоставляя следующему
поколению судить о результатах.

В школе нам рассказывали про человеческий мозг.
Дескать, к двенадцати годам заканчивается его фор-
мирование. А с нами и в шестнадцать лет обраща-
лись так, словно у нас только половина мозга. Слов-
но рассчитывали, что мы станем лучше думать после
того, как наши свежие мозговые извилины пропу-
стят через образовательную машину и напичкают нас
старыми догмами. Но мы должны думать теперь.
Должны теперь составить себе представление о том,
что происходит кругом, иначе придется слепо подчи-
ниться и занять отведенные нам места в поезде
взрослых, поезде без машиниста.

К шестнадцати годам мной овладела тревога. Ве-
ра во взрослых начала колебаться. Выходит, они вов-
се не умнее нас, детей... Только что отбушевала
ужасающая война. А они уже придумывают новое
оружие, страшнее прежнего. Политика, мораль, фи-
лософия, религия — кругом разногласия. Разве мо-
жно спокойно следовать за такими проводниками по
дорогам жизни? Не лучше ли поискать более на-
дежную тропу?

Начинались тридцатые годы. В то время не было
никаких хиппи. Ни один уважающий себя подросток
не вздумал бы бунтовать против родителей, против
школы. И каждый парень считал предельным уни-
жением для себя в чем-то походить на девочку.
Мой интерес к естествознанию непрерывно рос.
Мне открывалась не только красота, но и замеча-
тельная мудрость в конструкции мира, унаследован-
ного человеком. Как только представлялся случай, я
отправлялся в поход в лес, в горы, вдоль фьорда. И
стремление цивилизации оторвать человека от его
исконной среды представлялось мне сомнительным.
Нет, взрослые определенно затеяли что-то безумное...

В моем классе нашелся парнишка, с которым явно
можно было поделиться своими сокровенными мыс-
лями... Рослый, плечистый и такой же любитель по-
бродить по лесу, как и я. И спорт не был для него
всем на свете, он много читал, писал стихи, любил
погрезить, пофилософствовать. Мало-помалу я от-
крыл ему свою душу. Он слушал с великим внимани-
ем. Я говорил, что хочу вернуться к природе. Посе-
люсь где-нибудь в тропиках и буду питаться тем, что
растет на деревьях. Я не намерен проводить свой
взрослые годы в Европе, где за каждым углом нас
подстерегает катастрофа. Вавилонская башня двад-
цатого века либо рухнет, либо родит новую ужас-
ную мировую войну. Лучше убраться отсюда по-
дальше.

Но нужна тщательная подготовка. Прежде всего
физическая тренировка и закалка, ведь я был дале-
ко не здоровяком. А впереди — трудные испытания.
И я впервые занялся спортом. Мы бегали в лесу,
зимой становились на лыжи. В зимние каникулы за-
прягались в сани с палаткой и продуктами, уходили
на лыжах в горы и ночевали там, недели проводили
вдалеке от людей. Потом отказались от палаток,
брали с собой только теплые спальные мешки из
оленьих шкур и либо Зарывались в снег, либо со-
оружали иглу на эскимосский лад на вершинах и
ледниках нагорий Рондане и Ютунхеймен. Сидя на
«крыше мира», мы любовались упоительными вида-
ми, когда заходило солнце или всходила луна.

Такое общение с природой вкупе с книгами по
естествознанию и истории первобытных культур из
обширной библиотеки моей матери давало мне
больше, чем школьные учебники. Отметки у меня
были средние, но я от этого не страдал. Меня зани-
мало одно — как найти общий язык с природой.

Девушки... Они меня очень интересовали, но зна-
комиться я стеснялся. Под давлением родителей я
учился в школе танцев, однако девочек воспринимал
как людей другого вида, не представлял себе, мож-
но ли разговаривать с ними о чем-нибудь серьез-
ном. Тем не менее возврат к природе я представ-
лял себе только в обществе одного из этих заман-
чивых созданий.

По-настоящему жил я лишь во гро^я каникул,
когда забирался куда-нибудь в дебри. Под голубым
небосводом выше границы леса я чувствовал себя
куда увереннее; здесь-то я и решился преступить
рубеж между полами — познакомился с очарова-
тельной загорелой обольстительницей, которая то-
же любила лыжные походы. Золотоволосая деревен-
ская девушка, дочь местного пристава. Мы целую
ночь проговорили у камина в горной избушке. Она
была вовсе не против того, чтобы, окончив школу,
вместе со мной возвратиться к природе.

И вот окончена школа, она отправилась в столицу,
чтобы учиться дальше. И тотчас пала жертвой нра-
вов большого города: губная помада, магазины, раз-
влечения... Сам виноват, разве можно было делать
ставку на деревенскую жительницу! Надо искать
среди городских, которым уже надоела цивилиза-
ция. Летним вечером на горной тропе я встретил
молодую танцовщицу из Национального театра.
Общие друзья познакомили нас. Ловля форели...
Танцы у костра... Как она смотрит на то, чтобы поки-
нуть город и вместе со мной возвратиться к приро-
72

де? Согласна! Бурный восторг. Я нашел спутницу! А
через несколько недель она начала поторапливать
меня — надо скорее покупать билеты, ей не терпит-
ся стать королевой на каком-нибудь полинезийском
острове! Как по мановению волшебного жезла, она
перестала существовать для меня. Нет, девушки ре-
шительно не способны меня понять.

И тут на вечере по случаю окончания школы я
встретил Лив. Все шутили, веселились. Прощай, шко-
ла! Все танцевали. Кроме меня. Я сидел один у от-
крытого окна и глядел на фьорд, где за лодками
переливался лунный след. Неожиданно я обнаружил,
что рядом стоит мой товарищ и незнакомая девуш-
ка из другого города. Густые светлые волосы, улыб-
чивые голубые глаза. «К сожалению, я не танцую».
Может быть, прогуляемся? Нет? Ну, тогда просто по-
говорим. Мы разговорились. Начали с анекдотов,
перешли к философии. До чего же умные у нее
глаза! Стоит рискнуть...

— А как ты смотришь на возврат к природе? —
спросил я вдруг.

— Только чтобы по-настоящему,— ответила она
твердо, не раздумывая.

Нам удалось увидеться вновь лишь после того, как
мы приехали в Осло, чтобы начать занятия в универ-
ситете. Я выбрал зоологию и географию, за нее вы-
брал отец, выбрал, к моему ужасу, политическую
экономию.

В моем выборе зоологии как главного предмета
отразилось детское увлечение природой. А геогра-
фия должна была помочь мне подготовиться к экс-
перименту, найти место, где будет лучше всего про-
водить его в жизнь. Мой Интерес к первобытным на-
родам и другим культурам не ослабевал. Теперь
внимание сосредоточилось на Полинезии. На неоли-
тическом народе, заселившем далекие острова на
востоке Тихого океана. Но какой университет ни
возьми, на этнологию Полинезии отводилось всего
несколько часов. Мне фантастически повезло. Луч-
шее в мире частное собрание книг и ученых трудов
о Полинезии принадлежало одному состоятельному
виноторговцу в Осло, Бьярне Крэпелиену. И хотя я
формально занимался зоологией, все свободные ча-
сы я рылся в книгах удивительной библиотеки Крэ-
пелиена, читал про Полинезию и ее обитателей.

Лив годом позже меня приехала в Осло. Она по-
прежнему была готова участвовать в моей попытке
осуществить возврат к природе. Но перед нами сто-
яли немалые практические трудности. Минул год,
минул другой, а мы все ходили каждый по своим
университетским лестницам, нагруженные учебника-
ми по совершенно различным темам.

Только отец мог дать мне денег на поездку в тро-
пики. Только мать могла уговорить его сделать это.
Только мои профессора могли убедить ее, что это
толковая идея. Только продуманная программа ис-
следований могла побудить моих профессоров одоб-
рить план далекого путешествия поездом и парохо-
дом на противоположный конец земного шара.

После семи семестров и после консультаций
со специалистами в Берлине я составил проект, ко-
торый получил поддержку моих профессоров —
зоологов Кристины Бонневи и Ялмара Броха. Отправ-
люсь на изолированный остров в Тихом океане и по-
пытаюсь выяснить происхождение его животного
мира. Как развивалась фауна настоящего океаниче-
ского острова, не связанного ни с какими материка-
ми, выросшего, так сказать, из морской пучины
в виде стерильных потоков раскаленной лавы. Лишь
после того, как лава остыла, на нее могли попасть
разные живые твари — кто вплавь, кто по воздуху,
кто с помощью ветров и течений, а кто и на лодках
вместе с человеком. Преобладающие ветры и тече-
ния, несомненно, играли важную роль; здесь очень
кстати пришлись мои занятия географией.

Вот как получилось, что не четвертый год заня-
тий мои профессора убедили мою мать, а мать убе-
дила отца ссудить мне денег на долгое путешествие.
Расходы на месте в счет не шли, ведь главная идея
как раз в том и заключалась, чтобы вести такой
же образ жизни, какой вели первобытные пле-
мена.

Моя мама только обрадовалась, когда я сказал,
что собираюсь взять с собой Лив. В самом деле,
со мной будет девушка, которую она хорошо знает,
которая ей нравится. Это совсем не то, что отпу-
скать сына одного на другой конец света, на остро-
ва, прославившиеся легкомысленными представи-
тельницами женского пола.

Самое трудное наступило, когда Лив села писать
письмо своим респектабельным родителям. В оберт-
ке из тысяч красивых фраз жестокие слова: прощай,
политэкономия, прощай, цивилизация. Выхожу за-
муж и уезжаю на Маркизские острова. Мама Лив
с ужасом прочитала письмо вслух. Отец тяжело
оторвался от кресла и проследовал к книжной полке.
Энциклопедия... «М» — Маркизские острова... Гос-
поди! Чуть не в центре Тихого океана. К тому же
старая энциклопедия сообщала, что жители Мар-
кизских островов известны людоедством и без-
нравственным поведением.

Гром и молния. Понадобилось немало времени,
понадобились новые письма плюс посредничество
моих родителей, прежде чем возмущенный буду-
щий тесть утихомирился и дал согласие на то, чтобы
какой-то неизвестный студентишка умыкнул его
единственное чадо.

Лив было двадцать лет, мне двадцать два, когда
мы вдруг ощутили себя вольными птицами. Про-
щай, цивилизация. Здравствуй, природа.

Об окончательном выборе места назначения рас-
сказано в книге о наших приключениях, которая
вышла два года спустя. Вышла в Норвегии незадол-
го перед тем, как Европа была ввергнута во вторую
мировую войну. Войну, которую мы предвидели,
которой мы опасались...

остров дурных
предзнаменований

©проснулся от звона тяжелой якорной цепи
и увидел, что рядом со мной лежит очарова-
тельная полинезийка. Вечером, когда я укла-
дывался спать, ее тут не было. Вдали, совсем низко
над горизонтом, покачивалось солнце — в следую-
щую секунду его заслонил мощный гик. Только
я собрался сесть, как пришлось живо прижаться
к палубе, чтобы гик не снес мне голову. Неизвест-
ная красавица с развеваемыми ветром черными во-
лосами рассмеялась, потом подтянула одеяло к са-
мому нос,у. Лив спала по другую сторону от меня,
всюду на палубе лежали люди, закутанные в пледы
и коврики.

Качка усилилась, и я вспомнил, что накануне мы
поднялись на борт шхуны «Моана», которая стояла
на якоре под защитой мыса Ат.уона. Очевидно,
остальные пассажиры явились ночью или уже
на рассвете. Из трюма доносились громкие голоса,
но те, кому был не по душе тошнотворный запах
машины и копры, подобно нам, устроились на люке,
под самым грот-гиком.

Вскоре с левого борта над качающимся горизон-
том показался островок Мотане. Шкипер велел
смуглому рулевому править прямо на необитаемый
остров. Объяснил, что надо запастись провиантом,
свежим мясом.

Неясный силуэт сменился трехмерным ландшаф-
том, и нашим глазам предстало неожиданное зрели-
ще. Мы-то приготовились увидеть густой зеленый
лес, как и всюду, где природа отвоевала земли, по-
кинутые человеком. Но тут ничего подобного. И мы
вспомнили, что нам говорили на Хиваоа: на Мотане
вмешательство человека начисто погубило лес.

Шлюпка подошла к острову с подветренной сто-
роны, насколько позволял прибой, и мы спрыгнули
на скалы у подножия отлогого пригорка.

Несколько полинезийцев, одетые в одни пестрые
набедренные повязки, вооружились острогами и
нырнули в море, чтобы поохотиться на рыб и лан-
густов. Остальные поднялись на пропеченный солн-
цем склон — белый, сухой стерильный песок, мел-
кие камни, голые плиты... И ослепительно-яркий
свет, словно на коралловом пляже. Тут и там стоя-
ли сухие кустики с толстыми кожистыми листьями.
И вся растительность — ни дерева, ни травинки.
Солнце без помех жгло не защищенную древесны-
ми кронами землю. Кругом простиралась подлинная
пустыня. Иногда нам попадались мертвые белые
стволы, будто выгоревшие кости, без коры, без
листвы. Голые сучья призрачными пальцами тяну-
лись к голубому небу.

И всюду кости, скелеты, кривые рога, черепа жи-
вотных. На одиноком мертвом дереве сидел и кука-
рекал одичавший петух, издали ему отзывался дру-
гой

Когда-то здесь жили люди. Нам встречались ста-
рые полинезийские фундаменты паэпаэ, искусно
сложенные из валунов. На Маркизских островах
строители всегда заботились о том, чтобы пол дома
был поднят достаточно высоко над сырой лесной
почвой. Сырой почвой... От нее не осталось и следа
на Мотане. Нигде ни капли влаги, сплошной сухой
песок. Правда, в ложбинах и ущельях мы увидели
следы былых ручьев с глубокими заводями.

У нас не было проводника, да он и не Нужен был,
чтобы ориентироваться на этом голом клочке зем-
ли и разобраться, что тут произошло. Остров Мо-
тане представлял собой поле битвы, на котором
современный человек одолел природу. На других
островах архипелага дебри победили. Здесь—нет.
Там, где победили дебри, человек вполне мог обос-
новываться опять. Здесь — нет. На Фатухиве и на Хи-
ваоа мы видели, как белый человек пытался утвер-
диться, пытался улучшить условия жизни для себя и
своих полинезийских хозяев. Он ввел свой образ
жизни, своих домашних животных—и нарушил ба-
ланс природной среды И когда потерпели крах его
попытки помочь островитянам и тем самым помочь
себе, он отступил. И дебри шли за ним по пятам,
местами до самого берега, и вернули всю потерян-
ную территорию.

Поднявшись повыше, мы впервые увидели какую-
то живность. Две-три овцы с ягнятами, испуганно
блея, бросились наутек в сухой кустарник. Тощие,
маленькие, с жидкой шерстью...

Яркое, ослепительное солнце показалось мне лу-
ной, освещающей заброшенное кладбище... Приз-
рачно-белые деревья — словно памятники над ра-
зоренными могилами, среди костей и черепов.
Полдень сменился полночью.

Самыми живучими оказались овцы. Те самые ов-
цы. которые, по мысли белого человека, должны
были стать полезным добавлением к тому, чем сама
бы строить заново...

После вылазки на Хиваоа надо

природа облагодетельствовала островок. На мате-
рике дикие хищники помогли бы поддерживать
естественный баланс, позаботились бы о том, чтобы
от каждой одичавшей пары в среднем оставалось
не больше двух ягнят. Но на Мотане с исчезновени-
ем человека ничто не мешало овцам размножаться
сверх всякой меры. Многочисленные стада поедали
всю траву, все листья, выгрызали корешки, обгла-
дывали кору, так что деревья зачахли и остров прев-
ратился в пустыню. Без деревьев, защищающих
землю от палящих лучей солнца, без корней, удер-
живающих влагу, каждая капля дождя просачива-
лась в глубь почвы и исчезала. Высохли ручейки и
речушки, не осталось никакого намека на влагу.
Биологические часы Мотане не просто останови-
лись— они пошли назад, и теперь стрелки показы-
вали случайному гостю, как примерно выглядела
наша планета до того, как из моря на сушу пришла
жизнь.

Посещение обреченного островка в море между
лесистыми нагорьями Хиваоа и Фатухивы надолго
врезалось в память, оно послужило сигналом трево-
ги, который заставил меня энергично защищать ок-

ружающие цветущие ландшафты, когда я уже в пя-
тидесятых годах обосновался в маленькой средне-
вековой деревушке среди лесистых пригорков
итальянской Ривьеры. Из года в год сражался я на
стороне могучих деревьев, отступающих под на-
тиском человека. Ведь из года в год лесные пожа-
ры опустошают средиземноморское побережье
Франции и Италии. Прежде главными виновниками
пожаров были пастухи, птицеловы, неосторожные
туристы. Теперь пастухов давно нет, зато на смену
им пришли строительные подрядчики, которым «зе-
леные пояса» стоят поперек горла.

Мотане — далеко не единственное место на на-
шей голубой планете, где одержимый страстью
к улучшениям человек крутит биологические часы
в обратную сторону.

пещерные люди

©ол пещеры был покрыт слоем гладко окатан-
ной гальки, крупной и мелкой. Из камней по-
больше я соорудил у входа барьер, мелкую
гальку тоже убрал, расчищая ложе для сна. Под кам-
нями был чистый белый песок. Продолжая укреплять
барьер снаружи, со стороны моря, я взялся за боль-
шущий валун и увидел здоровенную злющую муре-
ну, смахивающую на толстую черно-зеленую змею.
Она вертелась во все стороны, наконец решилась
и проскользнула у меня между ногами в лужицу
морской воды.

В тусклом свете звездного неба мы оборудовали
свое новое жилье. Лив застелила пол травой, сколь-
ко нашлось, мы закутались в одеяла и уснули. День
уже был в разгаре, когда яркий отблеск солнца
на рифе разбудил нас.

Я сел, озираясь сонными глазами. Камни, вода...
Рядом, подперев рукой подбородок, лежала Лив
и глядела в море. На лице ее ничего не было напи-
сано. О чем она задумалась? Сколько испытаний
выпало на ее долю, и ни разу не пожаловалась.
Ни разу не упрекнула меня — дескать, ну, и приду-
мал, кому это надо, и так далее. Ни разу не про-
силась домой. Фатухива стал ее домом. Где бы мы
ни устроили лагерь, она приноравливалась к обста-
новке.

Сам я не знал уже, что и думать. Эксперимент
развивался не совсем так, как мы себе представля-
ли. Мы пробовали жить в гуще леса, в горах, под
пальмами на берегу. Некоторое время все шло хо-
рошо, потом непременно возникали препятствия.
Теперь вот испытаем жизнь пещерных людей... За-
жатые между черной вулканической скалой и обли-
зывающим камни океаном. Вниз по скале струилась
пресная вода, в соленых лужах на рифе мы могли
добыть достаточно пищи. Но ведь не об этом мы
мечтали, когда укладывали чемоданы, собираясь
в далекий путь, собираясь осуществить возврат
к природе.

Я выбрался из пещеры на солнце.

До чего огромен океан... До чего узка полоска
суши, которой мы располагаем. Я поглядел вверх —
хоть бы козы и олуши поосторожнее ходили по ска-
ле, чтобы камни не летели нам в голову.

Нет, тут до конца жизни не проживешь. Семью
не прокормишь. У Лив может появиться ребенок,
против природы не пойдешь...

Без лишних слов мы начали устраиваться на но-
вом месте.

Бродя по мелководью. Лив молча собирала в по-
дол набедренной повязки съедобные ракушки.
Я присоединился к ней. Мы заключили, что в жиз-
ни не видели такого роскошного природного аква-
риума, как этот риф.. А вообще-то говорили ма-
ло. Я попросил ее остерегаться спрутов и мурен,
не наступать на морских ежей. Она ответила — лад-
но. И все.

Потом мы сидели на камнях, ели моллюсков и пи-
ли кокосовое молоко. Я сказал, что не мешало бы
поискать яйца морских птиц. Лив согласилась.
И опять воцарилось молчание.

Я попытался прочесть ее мысли и пришел к вы-
воду, что мы, наверно, думаем одно и то же. У нас
были общие идеалы, одна мечта, когда мы начина-
ли этот эксперимент. А затем мы делили одни и
те же впечатления, вместе восхищались чудесами,
вместе переживали огорчения. Теперь мы уже
не такие зеленые, какими были. Приобрели кое-ка-
кую закалку. И оба начали понимать, что на свете
есть другие люди, кроме нас. Мы уже не были так
уверены в правоте наших мнений и расчетов.
Действительность повернулась иначе, чем мы ожи-
дали.

В пещере было сколько угодно времени для раз-
мышлений. Пришла пора как следует разобраться,
что же вышло из нашего эксперимента «возврат
к природе». Что будет дальше. Как нам поступить.
Ведь этот берег — несомненный тупик.

Шли дни, но никто из нас не начинал откровен-
ного разговора.

Большую часть времени мы сидели у входа и жад-
но всматривались в горизонт. Чувствовали себя,
будто жертвы кораблекрушения на необитаемом
островке, и все сильнее мечтали увидеть мачту,
или струйку дыма, или белый парус там, где тонкая
ниточка отделяла голубое небо от голубого океана...

— А что, если мы вдруг увидим шхуну? — спроси-
ла Лив однажды, после того, как мы полдня проси-
дели, не отрывая глаз от далекого горизонта.

— Поспешим в Омоа,— ответил я.

— Почему? — спросила Лив, и в голосе ее звучал
мягкий вызов.

Почему? Я продолжал глядеть на море, не зная,
что ей ответить. До сих пор я упорно гнал от себя
мысль о том, что мы зашли в тупик. А Лив присталь-
но глядела на меня, как будто хотела прочитать мои
мысли.

— А я знаю, почему,— спокойно произнесла
она.— Потому что нам не терпится бросить все это.
Не за этим мы приехали.

Сказала вслух то, что я думал про себя.

— Да, только время понапрасну убиваем,— сог-
ласился я.— Вроде тех островитян, которые сидят
подле кокосовой пальмы и ждут, когда свалятся
орехи.

Итак, мы сознались друг другу, о чем думали
в глубине души с первого дня, как прибыли сюда,
в Тахаоа. И сразу будто лед растаял. Мы снова мог-
ли в полной мере любоваться яркими бликами
солнца на воде, теплыми красками рифа. Мы здесь
вовсе не узники. Мы не привязаны навсегда к Та-
хаоа. Беспокойный мир, в котором мы когда-то жи-
ли, который так долго был нами забыт, все еще су-
ществует. И наши родители тоже существуют. Впер-
вые с тех пор, как шхуна доставила нас на Маркиз-
ские острова, мы мечтали о том, чтобы вновь уви-
деть своих родных.

Правда, Лив говорила, что ни о чем не жалеет,
не променяла бы пережитое здесь, на островах,
ни на что другое. Я разделял ее чувства. Я был
благодарен судьбе за каждый из проведенных здесь
дней.

— Но согласись,— обратился я к Лив.— Даже ес-

ли бы все. обернулось по-другому, ведь все равно
мы уехали бы с фатухивы домой. Допустим, мы убе-
дились бы, что человеку достаточно осуществить
возврат к природе, чтобы избавиться от всех сов-
ременных проблем,— так ведь пришлось бы нам
ехать домой и рассказать об этом другим, чтобы нас
совесть не замучила...

— Постой,— перебила Лив.— Даже если бы на Фа-
тухиве все сложилось так, как мы надеялись, все
равно мы не могли бы призвать к массовой эмигра-
ции. Вспомни нашу карту.

Речь шла о карте, на которой мы перед отъездом
ставили крестики на одном материке за другим,
на острове за островом, пока не обвели кружочком
Фатухиву — единственное подходящее место для
нашего эксперимента. Даже Таити не отвечал нашим
требованиям. И другие острова, виденные нами,
не годились. Пища, доступная желудку современно-
го человека, не растет на деревьях на ничьей земле.
Окружающий мир изменился еще больше, чем сам
человек, с той далекой поры, когда наши предки
вступили на путь, уводящий нас от природы. Исход-
ная точка затерялась в тысячелетиях, и к ней не
вернешься.

Король Фатухивы — пли первый хиппи?

— Да, для современного человека назад пути
нет,— неохотно признал я.

Очень неохотно, потому что удивительные дни и
месяцы, проведенные нами в диком краю, позволили
нам представить себе, с чем расстался человек и от
чего он все больше удаляется.

— Мы находимся в пути,— продолжал я.— Назад
возвращаться нельзя, но это еще не значит, что лю-
бая дорога вперед означает прогресс.
Мы обычно представляем себе прогресс как борь-
бу современного человека за то, чтобы больше лю-
дей получали хорошую пищу, теплую одежду, про-
сторное жилье, чтобы улучшить медицинское обслу-
живание больных, устранить угрозу войны, сократить
преступность и коррупцию, обеспечить молодым и
старым более счастливую жизнь. Но прогрессом на-
зывают и многое другое... Совершенствуется оружие,
так что им можно убить больше людей на расстоя-
нии,— прогресс. Маленький человечек становится ис-
полином, которому достаточно нажать кнопку, чтобы
земной шар разлетелся на куски,— прогресс. Когда
приходится изобретать пилюли для излечения болез-
ней, вызванных другими пилюлями,— это тоже прог-
ресс. И когда больницы растут, как грибы, потому
что наши головы перегружены, а тела недоразвиты,
потому что сердца опустошены, а кишки набиты тем,
что нам подсунула реклама. И когда крестьянин бро-
сает тяпку, рыбак — сеть, чтобы встретиться у кон-
вейера, а на поле вырастает предприятие, превра-
щающее рыбную речку в клоаку. И когда города
разрастаются, а леса и луга усыхают, так что все
больше людей проводят все больше времени в мет-
ро и автомашинах, и приходится днем жечь неоно-
вые лампы, потому что дома вздымаются до небес,
а мужчины и женщины в тесных каменных ущельях
окружены гулом и гарью. И когда ребенку тротуар
заменяет луг, когда благоухание цветов и вид на
далекие горы заменяются кондиционером и видом
на соседние дома. Срубают столетний дуб, чтобы
не надо было подметать сухие листья — прогресс...

Мы прибыли на Фатухиву, исполненные презрения
к цивилизации двадцатого столетия, убежденные,
что человеку надлежит начинать сначала. Прибыли,
чтобы со стороны критически взглянуть на совре-
менный мир. И вот сидим в пещере, позади ска-
ла, впереди безбрежная синь, и ждем возможно-
сти осуществить возврат—не к природе, а к цивили-
зации. Сегодня мы судим мягче, чем судили вчера.
Мы убедились, что без сетки от комаров, которой
нас снабдил Вилли, в дождевых лесах фатухивы мы
нажили бы слоновую болезнь и потеряли бы рассу-
док. Без мазей Тераи на Хиваоа остались бы совсем
без ног.

Но наше доверие к современной цивилизации не
возродилось в полной мере. Мы убедились, что
можно жить очень просто, что человек способен
испытать полную гармонию и счастье, освободив-
шись от всего того, чем мы так стремимся обзаве-
стись, живя в современном обществе, только бы не
отстать от других.

И все же нас тянуло, против воли тянуло обратно
к цивилизации. Но с тем, чтобы, возвратившись к
ней, не удаляться от природы без крайней надоб-
ности. Простая жизнь в дебрях пришлась нам по
душе.

Признавшись себе и друг другу, что нам не тер-
пится покинуть пещеру и Фатухиву, мы с Лив сидели
дотемна, ели моллюсков и обсуждали свой новый
взгляд на цивилизацию, какой она представлялась
нам со стороны, со всеми ее достоинствами и недо-
статками, проклятиями и благами. Солнце ушло за
край света, увенчанное золотой короной, осталась
только красная дорожка в небе на западе, да и ту
быстро скатали звезды, развесив на востоке фиоле-
товый тюль.

Но ни в этот, ни на следующий день мы не увиде-
ли шхуны. Бродя по берегу среди пустых раковин и
суетливых раков-отшельников, мы продолжали раз-
говаривать и жадно всматривались в горизонт. Вот
волна вдалеке рассыпалась белыми брызгами, вот
касатка выпрыгнула из воды, будто подброшенная
трамплином, вот белая птица мелькнула у голубого

горизонта — все заставляло нас насторожиться. То и
дело мы карабкались на огромные глыбы застывшей
лавы, чтобы видеть дальше. Только не пропустить
шхуну! С нашего берега открывался вид на весь за-
падный горизонт, днем мы просто не могли прозе-
вать судно, направляющееся в Омоа.

Пройдет много лет, и море призовет меня на свои
просторы, околдует меня, и я научусь следовать его
законам. А пока я жил на суше, жил в пещере и еще
боялся моря. Я только-только научился кое-как пла-
вать, и мы остерегались подходить близко к краю
рифа, где бушевал неистовый прибой. Рев прибоя
казался нам канонадой, когда мы по ночам, присло-
нясь спиной к скале, созерцали звезды.

Мы строили планы на будущее... Вернемся в Нор-
вегию — поселимся в избушке в горах, вдали от мо-
ря. Но мы будем и впредь путешествовать. Вот толь-
ко эта военная угроза... Я был уверен, что людям
не избежать новой мировой войны. Мы уехали на
остров в Тихом океане, чтобы избежать ужасов вой-
ны, чтобы не видеть полного краха современной ци-
вилизации. И, однако, теперь мы были готовы вер-
нуться— будь что будет; словно война была неиз-
бежной карой, которую мы обязаны понести наряду
с другими.

Звезды ничего не могли сказать нам о будущем,
ведь их свет отстал на миллионы лет от нашего вре-
мени, и когда он начинал свой путь, никакие полине-
зийцы еще не выходили в океан. Мы мечтали о бу-
дущем, не ведая, как оно сложится на самом деле.
Не ведая, что через год будем жить среди индейцев
белла-кула на тихоокеанском берегу Британской Ко-
лумбии. Будем искать сведы, которые позволили бы
установить маршрут древних мореплавателей, до-
шедших из Азии в Полинезию.

Плоты из Перу и лодки из Азии, совершившие за-
ход на архипелаги Северо-Запада,— вот ответ на
происхождение смешанного полинезийского насе-
ления. Но пока я гостил у миролюбивых индейцев, в
Европе ревели танки и бомбардировщики, военные
корабли захватили Норвегию. Не успел я опублико-
вать первую версию моей гипотезы, как судьба
оторвала меня от Лив и интересующего меня мира.
Оторвала от всех родных на четыре года и ввергла в
тучи дыма над пожарищами, в полярный сумрак над
минными полями между немецкими и русскими око-
пами в Финнмарке.

Звезды нам ничего не сказали об этом. Мы сидели
под обрывом, отделенные мысом от зеленых долин
Фатухивы, и ждали шхуны, мечтали, что она доставит
нас в мир, который вот-вот рухнет. Кто с кем будет
драться? Я мог лишь гадать. У меня не было никаких
врагов. Но умные головы в правительстве решат
этот вопрос за меня, назовут мне врага.

И как же непохоже на то, что рисовалось мне в
волнах и небесах, сложилось все на самом деле.
Цивилизация не погибла. Миллионы были убиты, а
она восстала, невредимая, и продолжала развиваться.
Только люди, плоть и кровь, были уязвимы. Кое-кто
из уцелевших молодых, вроде меня и Лив, после
долгих лет разлуки и жизни в разных мирах оказа-
лись духовно навсегда отрезанными друг от друга.

Океан? Разве мог я знать наперед, что безбреж-
ный Тихий океан перестанет казаться мне необъят-
ным, как только кончится война, и я уже не буду
смотреть на него с палубы могучих авианосцев и
крейсеров, одинаково враждующих с волнами и с
людьми?

Разве не удивительно: выйдя в море на древней-
шем мореходном судне, каким пользовался человек,
я узнвл, как мал на самом деле океан и как велика
нависшая над ним по нашей милости угроза. Да, оке-
ан неизмеримо меньше, чем нам представляется, он
настолько мал, что несколько миллиардов человек,
ежедневно спускающих в него свои сверхсовремен-
ные отходы, вполне способны погубить, отравить
морское сердце нашей планеты.

Когда папирусная лодка «Ра II» в 1970
году шла через Антлантический океан, мы каждый
день видели проплывающие мимо продукты загряз-
нения. Пятьдесят семь дней длилось наше путеше-
ствие, и сорок три из них мы наблюдали комья ма-
зута. В 1947 году на плоту «Кон-Тики» я прошел от
Перу до Полинезии в совершенно чистой воде. Тог-
да не было никакого намека на загрязнения, а ведь
мы ежедневно проверяли планктонную сеть, кото-
рая тащилась на лине за кормой плота.

...Какая-то точка на горизонте привлекла мое вни-
мание.

— Лив! — закричал я.— Парус!

— Где?.. Да-да! Я тоже вижу!

Мы вскарабкались на утес и уставились на наряд-
ный белый парус, словно приклеенный к горизонту
над нескончаемой грядой пенистых волн. Шхуна.
Ближе и ближе. Идет из Таити на Фатухиву.

Мы спрыгнули на песок и помчались в пещеру.
Схватили камеру и мачете, потом, не теряя времени,
побежали по белому пляжу, после пляжа запрыгали
по черным глыбам застывшей лавы, спеша вовремя
поспеть в Омоа.

Нам вовсе не хотелось уезжать. Не хотелось воз-
вращаться к цивилизации. Но нас подгоняла сила, ко-
торой невозможно было противостоять. Зов мура-
вейника... Мы были вынуждены покинуть Фатухиву.
Мы чувствовали, и я по сей день чувствую, что пер-
возданную природу можно обрести лишь в одном
месте. В своей собственной > душе... Человек сумел
изменить среду, изменить одежду. Люди прибегали
к татуировке, к деформации черепа, удлинению
ушей, перетягивались в поясе, подпиливали зубы, ка-
лечили себе ступни, стремясь стать красивее. Муж-
чины бреются и стригут волосы, женщины красят их
и завивают, наносят грим на лицо, наклеивают ис-
кусственные ресницы, но под кожей-то все остается
по-прежнему. Мы не можем бежать от самих себя.
Да и некуда бежать, остается только вместе сози-
дать прочную культуру, гармонирующую с той при-
родой, которая еще сохранилась. Чего уже не най-
дешь в диком виде, можно выращивать. Природа —
будто огонь, что всегда может вновь разгореться,
пока есть хоть несколько угольков.

Будущее для молодежи заключается не в бегстве
и не в пассивном созерцании того, как другие совер-
шают глупости. Нет, надо бороться, рубить щупальца,
которые увлекают нас по ложному пути.

Со всех концов света слышим мы теперь голоса
мрачных пророков, со ссылкой на статистику и дан-
ные вычислительных машин, они утверждают, что че-
ловечество идет к катастрофе. Противники этих про-
роков, современные Оле Лукойе, не менее энергич-
но стараются убаюкать человечество. Все в порядке,
говорят они. Наука все наладит. А мы можем спокой-
но таращиться дальше в телевизор.

Все больше молодых людей начинают метаться.
Они протестуют, пытаются бежать от действительно-
сти. Отказываются от комфорта и живут, словно бро-
дяги. Прячутся от роскоши за лохмотьями и длинны-
ми волосами. Всячески демонстрируют свое презре-
ние к современному миру, ищут спасения от него в
наркотиках. Мы укоряем их, они укоряют нас. Но
мы родители вчерашнего дня, они завтрашние
родители. У них свежий взгляд, свежая голова, и они-
пытаются что-то втолковать нам, втолковать, что мы
усложняем жизнь, которую можно прожить намно-
го проще.

Давайте же прислушаемся к ним, раз мы верим в

Пещерные жители ждут шхуну..

прогресс и в то, что каждое последующее поколе-
ние .умнее предыдущего. Попробуем понять, попро-
буем поладить с теми, кто неизбежно сменит нас.
С теми, кто желает упростить то, что мы так услож-
нили. Нам, с нашим опытом, следовало бы согласить-
ся, что подлинное богатство не добудешь с помо-
щью войска, не завоюешь с помощью пращи или
бомбы, которая способна пятнадцать раз облететь
вокруг света и поразить в затылок нас, а не только
наших врагов. Подлинные ценности находятся не на
земле врага и не в банке. Их не положишь на весы
и не увидишь простым глазом, потому что искать их
надо внутри собственной головы.

Того, что хранится в душе, отнять нельзя. Никто не
отнимет у меня Фатухиву. Возвратившись домой, я
издал книгу и закончил ее словами, которые хочу
повторить.

Когда мы заняли места в шлюпке и наши полине-
зийские друзья налегли на весла, я отыскал в запле-
сневелом чемодане квитанцию на обратные билеты.

— Знаешь, Лив,— сказал я.— А ведь билеты в рай
все равно не купишь...
Валентин

КАТАЕВ

ДЕТСТВО
И
ОТРОЧЕСТВО
«ЮНОСТИ»

©удущие мои биографы...

Впрочем, если таковые окажутся, в чем я
сильно сомневаюсь...

Так вот, будущие мои биографы с большим удив-
лением обнаружат, что в один прекрасный день я
стал главным редактором небезызвестного иллюст-
рированного ежемесячника под названием
«Юность», придуманным мною в часы одинокие но-
чи во время бессонницы.

Особенно же моих гипотетических биографов по-
разит тот факт, что в этой беспокойной должности
я продержался пять лет, причем ушел со своего вы-
сокого поста, ушел совершенно добровольно и без
всякого скандала покинул хлопотливую должность,
чтобы уже как частное лицо всецело отдаться радо-
стям тихой семейной жизни и свободному литера-
турному творчеству.

Все это было так давно, что в памяти у меня оста-
лось совсем немного из этой тревожной полосы мо-
ей жизни.

Буду краток и отрывист:

...Желая сплотить наш молодой и тогда еще не
очень разбухший редакционный коллектив и придать
ему возможно более семейный характер, я купил
самовар, полтора килограмма сахара, четвертку чаю
и большую связку баранок.

Самовар было поручено по совместительству ста-
вить одной из наших штатных единиц, редакционной
курьерше, которая, изнывая от скуки, целый день
сидела в коридоре на табурете, не зная, что делать,
так как мы тогда еще не научились посылать офици-
альные бумаги в разные другие учреждения и воз-
вращать забракованные рукописи авторам.

...Чаепитие происходило в моем кабинете, начина-
лось с утра и довольно успешно продолжалось до
конца рабочего дня, когда женский персонал редак-
ции отправлялся к своим домашним очагам, а муж-
ской — в Дом литераторов, где после надоевшего
редакционного чая можно было прополоскать горло
другими напитками.

Редакционное чаепитие из собственного самовара
сделалось традицией и привлекло к журналу общест-
венное внимание, что не могло не отразиться на ре-
путации молодого органа печати.

...Однако тираж не повышался...

Тут нам бог послал поэта Евгения Долматовского.
Он только что вернулся -из Норвегии и вбежал в мой
кабинет, взмыленный от распиравших его загранич-
ных -впечатлений.

— Послушайте! — закричал он.— Вы тут сидите,
пьете чай и понятия не имеете о том, что делается
на свете!

— А что делается на свете? — осторожно спроси-
ли мы.

Тогда популярный лирик поведал нам, что некий
норвежец Тур Хейердал вместе со своими друзья-
ми... переплыл океан на простом деревянном плоту
под простым, примитивным парусом, о чем и напи-
сал книгу, которая теперь гремит во всем мире. Плот
назывался «Кон-Тики».

— Торопитесь! — закончил свое повествование
Долматовский.— А то конкуренты перехватят!

Мы поторопились, и знаменитое «Путешествие на
«Кон-Тики» появилось в ближайших номерах нашего
журнала, что сразу же приковало к нам внимание чи-
тательских масс...

...И наш скромный тираж подпрыгнул...

Ободренный успехом, я стал разнюхивать, нет ли
в мире еще каких-нибудь замечательных книг, и
вскоре разнюхал, что Хемингуэй не так давно выпу-
стил в свет выдающуюся повесть «Старик и море».
Мы, не теряя золотого времени, заказали перевод,
и я уже было собрался послать шедевр старого Хе-
ма в набор, как 'вдруг...

...Ко мне в кабинет, где уже полным ходом кипел
самовар, лисьими шагами, с лицемерной улыбкой на
губах, в которых дымилась вонючая сигара, согбенно
вошел редактор одного из дружественных нам жур-
налов и, отведя меня в сторону, конспиративно про-
шептал:

— Не делайте этого. Умоляю.

Его очки мягко, но грозно сверкнули.

— Я только что был, так сказать, в сферах... У од-
ного товарища, не буду называть его имени... Вы
сами понимаете... Гм... И он — только это строго
между нами! — весьма неодобрительно отозвался
о творчестве Хемингуэя в целом и о «Старике и мо-
ре» в частности. Он назвал старого Хема недоре-
занным декадентом, а «Старика и море» — вредной
мелкобуржуазной чепуховиной.

Я побледнел, так как знал, что мой доброжелатель-
ный собрат — редактор дружественного журнала —
постоянно шьется в сферах и его советами пренеб-
регать опасно.

Поэтому, будучи от природы мальчиком сообра-
зительным, я с душевной болью отказался от печа-
тания «Старика и моря» и горячо пожал мягкую ру-
ку своего собрата, спасшего меня от крупного пога-
ра.

Каково же было наше удивление, когда через ме-
сяц прелестная повесть «Старик и море» появилась
в дружественном журнале, редактируемом, как вы
сами понимаете, моим добрым собратом.

Однако я не сложил оружия.

Будучи в Париже, я навел справки у нескольких
французских писателей, не появлялась ли во Фран-
ции какая-нибудь выдающаяся повесть, годная для
юношеского журнала.

Все они, не сговариваясь, назвали книгу Сент-Эк-
зюпери «Маленький принц».

Я ринулся в книжный магазин и на свои последние
800 старых франков купил книгу Сент-Экзюпери с
дивными иллюстрациями. Познакомившись с ней, я
пришел в восторг и понял, что это именно то, что
нам надо.

— Ты что это, братец, обалдел? — мрачным бари-
тоном спросил меня старый друг, крупный теоретик
на идеологическом фронте.

— А что?

— А то самое! Прослышал я, что ты собираешься
тиснуть у себя какую-то французскую декадентщину.
Смотри, как бы тебя вместе с твоим самоваром не
вытряхнули из журнала!

И он поднес к моему носу указательный палец.

Зная крутой нрав моего друга-теоретика, я забо-
дал «Маленького принца», который через два меся-
ца появился в одном из наших журналов, имел ог-
ромный успех и стал любимой книгой советского чи-
тателя всех возрастов.

...И пропали мои 800 старых франков...

— Довольно! — мысленно закричал я, и когда
вскоре после этого в редакцию поступили рукописи
Анатолия Гладилина, Василия Аксенова и еще не-
скольких замечательных молодых прозаиков и поэ-
тов, то я твердо решил не сдаваться, несмотря на
зловещее гудение самых разнообразных «друзей»
нашего молодого журнала.

Хемингуэя прошляпил, Сент-Экзюпери прошляпил,
а наших родных, русских гениев не дам в обиду!

Напечатал.

К общему удивлению, обошлось. Засияли новые
имена, и тираж «Юности» пополз вверх, как темпе-
ратура у гриппозного больного, однако до воспа-
ления легких дело не дошло и мы отделались лег-
ким испугом.

'Помаленьку штаты наши стали раздуваться, и в свя-
зи с этим редакционные чаепития постепенно отпали,
так как самовар оказался недостаточно вместитель-
ным и не мог уже удовлетворить всех работников на-
шей распухшей редакции.

...Да и времена патриархальной семейщины посте-
пенно прошли...

Итак, самовар исчез, но, как известно, природа не
терпит пустоты. И его пришлось заменить чудесной
бутылкой французского коньяка «Наполеон» фирмы
старухи Курвуазье, двоюродной сестры вдовы Кли-
ко.

Когда распространился слух, что у нас наиболее
даровитых авторов угощают французским коньяком,
то с раннего утра у дверей редакции стала выстра-
иваться длинная очередь наиболее даровитых.

Одг^ко я предусмотрительно держал бутылку ста-
рухи Курвуазье под ключом и крайне редко прибе-
гал к ней как к источнику поощрения, тем более что
наиболее даровитых оказалось значительно меньше,
чем можно было ожидать после чтения критических
панегириков, то и дело появлявшихся в нашей прес-
се и особенно на писательских форумах, то есть,
говоря популярно, с гулькин нос.

Наша популярность среди писателей и читателей
бурно росла, а вместе с ней росли и штаты. Кажет-
ся, они продолжают расти и по сей день, хотя прош-
ло 20 лет и пора бы и перестать.

Моя дорогая «Юность» —моя первая любовь —
продолжает расти и развиваться. Она уже достиг-
ла цветущей зрелости, ее тираж — свыше двух с
половиной миллионов, и мне лестно сознавать, что
я некогда стоял у ее колыбели, лелея ее детство и
отрочество.

Удивляюсь мужеству теперешнего главного редак-
тора моей бывшей «Юности» — Бориса Полевого, ко-
торый умудрился продержаться на своем посту уже
в течение 15 лет и не потерял веры в человечество.
Но ведь на то он и Герой Социалистического Тру-
да.

Хвала ему и всем его, как говорится, присным за
исключением 'пресных.

Впрочем, я по-стариковски разболтался, как не-
кий Мазай у Некрасова: «Старый Мазай разболтался
в сарае...» Помните?

Благодарю за внимание.

4 апреля 1975 г.

Переделкино.
К НАШЕЙ
ВКЛАДКЕ

Юрий
ЦИШЕВСКИЙ

ПЯТЬ
КАРТИН

®а минувшие два-три года выставочные за-
лы страны прочно заняла молодая поросль
изобразительного искусства. Каскад выста-
вок молодых художников прокатился по мно-
гим краям и республикам. Весной этого года для
показа полотен московской художественной молоде-
жи распахнул свои залы Дом художника на Кузнец-
ком мосту. На выставке были представлены рабо-
ты, различные по жанру, по качеству и уровню ма-
стерства. Выставка вызвала много споров и суж-
дении. Лейтмотив критических замечаний зрителя
сводился к тому, что участниии выставки показали
мало работ гражданской направленности. С этими
замечаниями нельзя не согласиться. Мне кажется,
что молодые живописцы еще только приближаются
н серьезному воплощению социальной темы.

В этом номере на цветной вкладке мы не ставим
перед собой задачу развернуто поиазать работы,
экспонированные на молодежной выставке. Мы пред-
ставляем лишь картины пяти авторов и хотим ко-
ротко рассказать о каждом художнике.

По стилистике они разные, но всех их объединяет
стремление освоить многообразные традиции русско-
го и мирового искусства, пытливость, желание най-
ти свои пути отображения мира. Каждый нз них не
раз бывал в творческих поездках по нашей стране.

Валерий Грызлов еще не успел вступить в Союз
художников, за свои полотна он награжден премией
московского комсомола. В декабре прошлого года
Валерий ездил на строительство Байкало-Амурской
магистрали, останавливался в поселках Тында, Горя-
чий, Звездный, жил с молодыми строителями. Заме-
чательные люди, заснеженная тайга, извилистые ре-
чушки, могучие ели произвели большое впечатление
на художника. Вот тогда-то и пришла к нему мысль
о композиции, показывающей тайгу как бы с птичь-
его полета, полную кипучей деятельности ее новых
обитателей — строителей магистрали. Так родилась
иартина «БАМ».

Владимир Владыкин, еще будучи студентом-сури-
ковцем, показывал свои первые работы на стендах

«Юности». Уже тогда, шесть лет назад, отличали мы
его стремление н дальним поездкам на Север, и по-
граничным заставам. После окончания института он
продолжает свои путешествия по стране и за рубе-
жи нашей Родины. Недавно он побывал в республи-
ке Шри Ланка (остров Цейлон), познакомился с жи-
вописью художников Юго-Восточной Азии, и на него
произвели большое впечатление их яриие полотна,
отточенный рисунок. Позже, во время своей поездки
на Курильские острова, Владыкин пришел к выводу,
что колорит дальневосточного пейзажа во многом на-
поминает ирасочную гамму цейлонсиого ландшафта
и очень близок к колориту цейлонсиих художнииов;
там таиое же темио-синее небо, тот же фосфориче-
ский свет солнца, те же оранжевые заиаты. С тех
пор дальневосточные этюды и иартины В. Владыкина
стали насыщаться контрастирующими тонами, соз-
дающими напряженность и придающими картинам
своеобразную таинственную тональность. В такой же
манере иаписаи его «Тихий вечер». На этом хол-
сте — небольшая бухта на острове Шикотан, осве-
щенная необыкновенным светом вечернего заката,
а стоящие на переднем плане его друзья — художни-
ки, приветствующие белоирылых чаек, делают нас,
зрителей, причастными к событию, происшедшему
в тот чудесный вечер.

Портрет современника — в центре внимания Вла-
дислава Рожнева. Окружающая среда играет боль-
шую роль в портретных композициях художника.
Примером этому может служить «Женсиий портрет
на фоне пейзажа». На втором плане картины — ок-
раина северного села, с характерными высокими
двухэтажными домами. Пасущиеся на лугу кони как
бы подчеркивают тишину и споиойствие сельского
пейзажа. Этюды, выполненные художником в Ар-
хангельской области, помогли ему в создании этой
иартины. В. Рожиев родился в маленьиом поселке
Кировской области и навсегда полюбил облик наших
северных сел и небольших русских городов.

Павел Малиновский в прошлом году окончил теат-
ральную мастерскую Суриковского института. В его
работах — декоративный, плоскостной подход и пла-
стическому решению темы. Он увлечен колористиче-
сиими задачами, и в этом мы можем убедиться,
взглянув на его Картину «Моя семья». Композиция
согрета любовью и теплотой, а нарочито наивное
изображение молодых родителей выполнено худож-
ником с добродушной улыбкой.

На четвертой странице вкладки помещена работа
Марины Талашенио «Портрет мастера спорта Т. Ла-
риной». Сюжет иартины возник у художницы не сра-
зу. Она получила задание от Союза художников на-
писать портрет какого-либо знатного спортсмена, но
подходящая модель нашлась не скоро. Помог случай.
Как-то у телефонного автомата Марина встретилась
с незнаиомой девушкой, разговорилась с ней и вы-
яснила, что она является мастером спорта по фехто-
ванию. Марина тогда же решила: это — «то, что на-
до»; картина-портрет сразу встала в ее воображе-
нии. Захотелось показать, что фехтование, очень со-
временный н красивый вид спорта, идет от далеко-
го романтического прошлого. Отсюда поиски аксес-
суаров, напоминающих времена рыцарей шпаги, от-
важных мушкетеров. На холсте появилась фигура
юноши, напоминающего молодого гаснонца.

Заканчивая краткое слово о пяти молодых худож-
никах, еще раз хочется отметить их одержимость
в поисках своего живописного языка. Пожелаем им
удачи на этом трудном и увлекательном поприще.
В. ГРЫЗЛОВ.

БАМ

По залам выставки произведений молодых московских художников.
В. ВЛАДЫКИН.

Теплый вечер.
В РОЖНЕВ
Женским портрет
на фоне пейзажа.

П. МАЛИНОВСКИЙ.

Семейный портрет.
М. ТАЛАШЕНКО.

Портрет мастера спорта Т. Лариной.
ДНЕВНИК
КРИТИКА

Инна СОЛОВЬЕВА

ВАРИАНТЫ
СУДЬБЫ

©

молодых критиков есть проблемы наслед-
ственные, общие со старшими, начиная с
вопроса о том, имеется ли материальная
возможность быть профессионалом, то есть
человеком, живущим своим литературным

заработком, и до вопроса творческой среды.

Нужна среда спора.

Неинтересно спорить с теми, кто думает совсем
иначе, чем ты, и хочет другого. Но очень интерес-
но — с теми, кто близок, думает близко, однако не
совсем так же. Мысли рождаются именно в таком
обмене.

Без творческой среды нет накопления «культурно-
го слоя». Без нее все как-то размывается, проседает
под ногой почва, на которой стоишь; куда-то девает-
ся то, что уж было прочно в общем обладании,—
потом опять копить сызнова.

И еще.

Надо, чтобы чье-то «да» тебя поддерживало, чье-то
«нет» настораживало, надо, чтобы перед кем-то бы-
ло стыдно. Стыдно написать левой ногой. Стыдно
ошибки вкуса. Стыдно окольных соображений, про-
диктовавших текст. Стыдно трусости, и стыдно
глупости.

Без творческой среды такой стыд не то чтобы про-
падает, но абстрагируется. А стыд целителен, толь-
ко когда стыдишься кого-то близкого, рядом.

Надо также кого-то любить н уважать, в собствен-
ных эгоистических интересах хотя бы: какая радость
от похвал, если хвалящего не уважаешь?

Но все это, повторяю, вопросы для старших и
младших общие, не сегодня вставшие. Сегодня
вставший и действительно новый вопрос, связанный
с молодыми критиками,— это онн сами. Они — это и
есть новая проблема.

Смена типажей, в том числе, конечно, н типажей
писателя, типажей критика, как >то ни неловко ска-
зать, в какой-то мере применительно к себе самому,
исторична.

Смена поколений бывает прочерчена резко, когда
она есть прямое следствие какого-то прямого исто-
рического сдвига или хотя бы локального внутрили-
тературного события большего или меньшего разме-
ра. Есть поколение, пришедшее с войны. Есть поко-
ление пятьдесят шестого. Тут все было обозначено
внятно, дата вступления отчеркнута в календаре.

Нерезкость, размытость, растянутость во времени
литературной динамики следующих лет сказались в
том, что новое поколение литераторов стало заметно
не в дни своих дебютов, но много позднее. Скажем,
критик Всеволод Сахаров, шумный «критнк-74», на-
чал печататься лет на десять раньше.

Критика сегодня другая. Даже по звуку другая.
Сначала фраза заблестела, зацокала, развернулась,
как кавалерия на марше, парадная, готовая погиб-
нуть в битвах с танками. Эти давсне статьи сегодня
способны раздражать фанфаронадой своих атак, хра-
ня меж тем цепу храброго поступка. Потому ту «кон-
ную» фразу, гарцующую и поблескивающую, в кри-
тике сменила фраза вызывающе ясная, называющая
и именно в точности названия, искавшая и находив-
шая свою энергию (кстати, и храбрости тут требова-
лось не меньше, если не больше. Критика вообще
профессия рисковая). И вот опять есть необходи-
мость вслушаться в звук — он меняется.

Когда занимаешься историей литературы, историей
литературной критики, там удобней: расклад сил
задним числом выяснен, мы можем истолковывать
им общий ход художественных исканий. Здесь труд-
ней, но н в чем-то интересней: по движению в такой
достаточно обособленной области, как критика, по-
лучаешь долю возможности угадывать медленную,
глухую, никем еще толком не обследованную обще-
ственную тектонику последних восьми — десяти лет.

Я скажу дальше про нескольких молодых; хоте-
лось назвать люден одного поколения и разные ва-
рианты начинающейся судьбы. Варианты судьбы,
обусловливаемые волей, личным выбором, самим су-
ществом дарования, всякий раз иного, самим скла-
дом личности, всякий раз иной.

Тот программный лиризм, энергия всех видов
«личных контактов», которая была так характерна
для критики еще лет десять назад, кажутся неуме-
стными. Слабеет «женская» нота, то есть способ воз-
действия чувствами на чувства, прямая заразитель-
ность темперамента. Уходит слово «я», отработав
свое; слово «мы», которое еще недавно звучало так
конкретно — мы, ты и я, хотим того-то, не хотим
того-то,— в статьях обретает вновь свой академиче-
ский звук: «нам представляется», «как нам удалось
установить»...

Об академизме особый разговор. Он с темой мо-
лодых, с их проблемою, впрочем, сейчас очень свя-
зан. Академическое, высококабинетное литературо-
ведение сейчас разительно помолодело — это с одной
стороны, а с другой стороны, именно оно дало
сейчас едва ли не самое постоянное местожительст-

6. «’Юность» №• 6.
во критике-литературе, критике-художеству. Не
только прекрасные наши старшие — Д. С. Лихачев
или Л. Я. Гинзбург, покинувшие нас Н. И. Конрад
п М. М. Бахтин,— во п более ила менее молодые
тому пример: С. Аверинцев, С. Бочаров, М. Гаспаров)
Б. Зингерман, В. Непомнящий, П. Палневский. Поче-
му их труды — это истинная литература? Крайне
интересно думать о художественном потенциале, о
художественной энергии мысли как таковой. Ведь не
за счет же «образности» возникает художественная
сила в «Поэтике Достоевского» или в исследовании
«Человек в литературе Древнеи Руси»... Дорога кри-
тика в литературу сейчас — не через образность, не
через сюжетное оживление; решают художествен-
ный потенциа\ мысли, красота мысли, красота ее
самой, ее движения, ее встреч. Мы восклицаем:
«Какая прекрасная мысль!..» Вот именно.

Кстати, у тех троих, о ком сегодня речь, у всех
за плечами академические штудии, исследования (у
Селивановой о Пушкине, у Осповата о Тютчеве, у
Сахарова по эстетике русского романтизма).

Итак, о трех новых критиках.

Читать нх интересно еще и потому, что очень вид-
но людей,— знакомишься. Об этом, кстати, надо пом-
нить, а кто не знает, стоит предупредить: в критике
страшно просвечиваешь ты сам, какой ты, что сей-
час с тобой. Хороший топ запрещает всякое «чте-
ние в сердцах», всякий переход на личности при
анализе книг и статей; но скажут ли об этом или
не скажут, а тебя все равно видно.

В одной из первых статей молодого критика А. Де-
мидова мы прочли: «Актер на подмостках — это че-
ловек, но человек, которого мы должны восприни-
мать эстетически». Если мы, критики, выставляем
себя (а наша профессия исходно нескромна, мы как
раз это н делаем — выставляем себя), мы должны
помнить, что нас видно в наших сугубо личных свой-
ствах. Как видно, какие ноги у актера, видно, трус-
ливы мы или храбры, безоглядны или себе на уме,
угодливы или независимы. И все так или иначе идет
в довесок к тому, что мы имеем сказать, обеспечи-
вая нам доверие или насмешливый отказ нам верить.

Так вот — о прочитанном и о том, как вырисовы-
ваются литературные личности авторов, как соотно-
сятся дру! с другом и с остальными.

Мне лично, например, импонирует литературная
личность Светланы Селивановой; мне как-то хорошо
от того ровного звука, который слышен во всем, что
она делает. Ее статья в «Литературной газете» «Как
Блок Незнакомку разлюбил» — насчет глухоты к поэ-
зии в иных ученых работах — стала предметом за-
бавного и нравоучительного скандала, но сама эта
статья решительно не скандальна. При всем умении
съязвить Светлана Селиванова прежде всего спокой-
на. Какое-то неотъемлемое спокойствие человека, за
которым реальная сила. Можно было бы поговорить
насчет того, что это значит — «за ним, за критиком,
кто-то стоит». Но за Селивановой — речь идет ие о
степени таланта — стоит, кажется, просто русская
культура, не больше и не меньше. Ничем она не
защищена, а этим защищена.

Вообще-то можно и в отчаяние прийти. Ведь
впрямь все так, как герой статьи Селивановой про-
фессор Захаркин сообщает в своем гневном письме-
ответе, тоже опубликованном в «Литгазете»: он пе-
чатался и печатается, преподавал и будет препода-
вать, и книги у него, и статей видимо-невидимо, и
все именно такие, каким юмористически дивится
критик, а вышли в свет... Перед глазами, как заду-
маешься, прямо ионесковские ужасы встают: умно-
жается, плодится вся эта мертвечина, и уже не про-
дохнешь от нее. А у Светланы Селивановой как раз
прекрасно твердое ощущение: не настолько же мы

отупели, чтобы попасть под эту магию тупости, не
потеряли же мы дар различать ее и видеть
в ней смешное. Критик не острит, а словно экспони-
рует нелепое; не издевается, но дает нам достойное
издевки — в его вызывающей смех очевидности. Не
упражняет свой юмор, а позволяет сработать наше-
му. Она спокойна, потому что сама в себе — как че-
ловек и литератор — несет вот то самое неистреби-
мое живое, что помогает и другим жить.

Мне нравятся статьи Селивановой и нравится че-
ловек, который за ними стоит, нравится способ ее
литературного существования.

У Светланы Селивановой, насколько можно судить
по прочитанному, есть основательная ровность. Ря-
дом с ней Александр Осповат может показаться жи-
вущим разбросанно, движущимся рывками, из сторо-
ны в сторону. Способен озадачить список его работ,
удивляет н список изданий, где появляется его нмя:
«Вопросы литературы» и «Знание -— сила», «Литера-
турное обозрение» и «Наука и религия». И одновре-
менно — академический труд комментирования то-
мов Достоевского. Но согрешит тот, кто, не читав-
ши, предположит в молодом авторе всеядную готов-
ность печататься где угодно, лишь бы печататься. Тут
иное. Тут энергия внутренней темы, которая ищет
своего материала. Мечется? Да, но в метаниях своя
логика.

Линию, объединяющую такие вроде бы разбросан-
ные пробы, легче понять, если прочитать статью
А. Осповата со странным названием «Необходимый
Страбои». Статья о написанной недавно биогра-
фии древнего географа Страбона, о том, что значат
в науке, в культуре, в жизни люди-собиратели; о
заслуге сохранения, рачительного, приумножающего
собирательства культуры. Она хорошо написана, эта
маленькая рецензия на скромную книгу о не столь
уж выдающемся муже древности. Слог еле заметно
промерен мерою емкой латыни. (Но никакой стили-
зации! Только уроки вместительности фразы, пре-
красной и информативной, в той мере прекрасной,
в какой информативной.) Тут приоткрывается тема,
страсть литературной работы молодого критика: обе-
регание культуры от распыления.

Редко можно увидеть молодого литератора, с по-
добной настойчивостью берущегося писать о трудах
старейшин. Пусть сразу же отпадет мысль о возмож-
ном расчете на протекции: Осповат рецензирует п о-
смертные издания Жирмунского или Голенище-
ва-Кутузова... Иное дело, что он ищет их покрови-
тельства, как и покровительства Страбона: покрови-
тельства высокого духа служения знанию.

Всякий кинется тебя читать, если ты сегодня на-
пишешь о Шукшине, о Битове или о Театре на Та-
ганке. Ждать того же, если ты пишешь рецензию
на труд, посвященный литературе на латинском
языке в средневековой Италии, не просто. Даже
лучшие статьи Осповата — например, о Сен-Бёве,
о природе и достоинстве критики — в общем-то
канули. Можно испытывать боль, вглядываясь в вы-
работанность, отточенность вещей, которые вроде
бы не нашли читателя; но надо знать и другое —
есть ведь и бесшумный читатель; сделанное хорошо
не пропадает, все входит в общий баланс и когда-то
отзовется. Иное дело, что не безразлично — когда.
И как пока жить.

Светлана Селиванова ясно виднт тех, кому пишет.
У Александра Осповата той же уверенности в чита-
теле нет. Отсюда сбои тона — то усиленно популяр-
ного, то глуховатого, про себя. Работы его неровны.
Иногда прощупывание материала, в котором он ищет
своего, находки не дает — статья не зажигается,
остается реферативной. Но, не найдя, критик не вы-
думывает, не натягивает.
Вот такие судьбы, такие начала. И совсем иные
варианты рядом.

Если бы о ком я не решилась строить предполо-
жений, что же он такое, какова эта литературная
личность,— это о Всеволоде Сахарове, хотя пишет Ой
больше других и на темы заметнейшие. В одной из
его статей есть слова о стиле, дающем опознавать
пищущего с той же достоверностью, как его отпечат-
ки пальцев. Если бы мы занялись подобной дакти-
лоскопией стиля, взявши статьи Всеволода Сахарова,
мы бы зашли в тупик. Он работает в перчатках. Че-
ток лишь отпечаток общего стиля журнала, куда в
данном случае критик пишет.

Выступление в «Вопросах литературы» безупречно
укладывается в те каноны пунктуального рецензиро-
вания, которым известен именно этот отдел журна-
ла: эрудиция солидна, изложение попунктио, замеча-
ния вежливо основательны. Тонкая, с печальной нотой
статья о сборнике Ксении Некрасовой, больше порт-
ретирующая судьбу, чем разбирающаяся в стихах,—
в «Новом мире». Другой стиль. И третий,— когда он
пишет в «Юности» о рассказах Андрея Битова — по
тем правилам, которые живут в молодежном журна-
ле, объясняя прежде всего, что извлечет читатель-
юноша из рекомендуемой книги, как ее надо читать,
зачем это нужно: «Это современная и своевременная
проза талантливого писателя, живущего с нами од-
ной жизнью, одними интересами и потому именно
интересного всем нам». О Битове же Сахаров напи-
сал в «Литературную газету» на делимую пополам
полосу, где по традиции по одну сторону представ-
ляется место пессимисту, а по другую — оптимисту.
Впрочем, тут удивит уже не только трансформация
слога и стиля. О тех же самых произведениях про-
заика, которые он. Вс. Сахаров, в нюне называл ин-
тересными всем нам, своевременными и современ-
ными, он тут, неделями позже, скажет: «Его личная
проза пока обслуживает одного только человека —
самого Битова. И потому художественный мир его
так ограничен, лишен широкого социального фона».
Проза, только что названная современной, тут назы-
вается «внешне новаторской, а в сущности, весьма
традиционной». Что за странные игры?

И та же подмигивающая кому-то странная забава
продолжается, например, в статье «Фламандской
школы пестрый сор» (журнал «Наш современник»).
Вс. Сахаров мельком, небрежно, «в придаточном
предложении» уличает Юрия Трифонова в плагиа-
те — вроде бы он обокрал Сергея Диковского, писа-
теля, не вернувшегося с войны... И страницы указа-
ны. Если читатель все же страницы раскроет, све-
рит — то есть, ну, ничего на плагиат хоть отдаленно
похожего; даже ошибиться критику тут не на чем
было... (Впрочем, Юрнй Трифонов сам ответил
Вс. Сахарову в «Литературном обозрении».)

«Фламандской школы пестрый сор»... Значит, ав-
тор насчет фламандцев в курсе дела, насчет нх пест-
роты. Но вот в журнале «Театральная жизнь»
Вс. Сахаров печатает рецензию на постановку молье-
ровского «Дон Жуана» в Театре на Бронной. Описы-
вает оформление, его суровую однотонность, потом
продолжает: «В эту однотонную фламандскую ткань
спектакля режиссер умело вмонтировал забавные
пантомимы и буффонады...» Опять теряешьсн: зачем
напрашиваться, чтобы поймали на ошибке? И поче-
му тут же еще про декорации сказано, что они уме-
ло стилизованы под живопись Брейгеля? (Ну ничего
общего, из сахаровских же описаний и видно, что
ничего общего!) Все это кажется нарочным, как на-
рочной кажется н ошибка, громко открывающая
рецензию: сказано, что постановщик «Дон Жуана»
А. Эфрос сам играл роль Мольера в телеспектакле
по Булгакову, а он не играл.

Стилизация под требования журнала с издевкой
над штампом журнала? Ей-еи, п такое приходит в
голову, когда читаешь обвинения но типу: «Режис-
сер... солидаризируется здесь с циником Доп Жуа-
иом» и .пр, И ведь тут же прекрасный, богатый
мыслью кусок — будто бы собственное свое прочте1
пне образа, на самом деле раскрывающее именно
найденное режиссером толкование...

Издевательскую стилизацию, пародирование типи-
ческих штампов и ошибок журнала, где печатаешь-
ся, можно заподозрить и в статье для «Молодой
гвардии» про фильмы «Монолог» н «Гроссмейстер».

Если позволить себе схематизацию, то в обеих
картинах в центр поставлен примерно один и тот же
тип: талант, труженик, истинно бескорыстныи чело-
век, желающий не успеха, а добра и истины; рядом
с ним — женщины, в той нли ннон мере корыстные,
либо не видящие в человеке дара, либо злящиеся на
его непрактичность. Вот академик Сретенский — не-
путевые и несчастные женщины с плачем сосут из
него соки, бросают ему на руки то своих младенцев,
то сами на руки падают — прости, пожалей, пойми,
а главное, помоги, дай...— и он жалеет, понимает,
дает. Вот такой сюжет. И вдруг читаешь в рецензии
чистый выговор по профсоюзной линии с занесением
в личное дело за — цитирую — «неспособность нала-
дить здоровые отношения в семье».

Предполагая в Вс. Сахарове озорника, легко пред-
ставить себе, как ои для той же «Молодой гвардии»
написал бы про Ольгу Ивановну н Осипа Степаны-
ча Дымовых, героев одного известного рассказа; как
обвинил бы мужа в невнимании к дому, в безразли-
чии к духовным поискам жены, ездившей на Волгу,
увлекавшейся народным бытом и т. п.— Оська Ды-
мов, Оська Дымов!., так ведь и умер, имея явно не-
здоровые отношения в семье...

Или еще о том же «Монологе»: про дом Сретен-
ских, безалаберное и милое наследственное жилье
питерских интеллигентов почему-то сказано, что
именно в таких квартирах приживаются «изделия на-
ших идейных противников, заботливо снабженные
ярлыками «высокое мастерство», «подлинная культу-
ра» и «последнее достижение мирового искусства».
- Может быть, и стоит разобраться в ярлыках, но
при чем тут старик Сретенский: он-то уж наверняка
на ночь, если не спится, перечитывает не Кафку, а
Чехова — «Скучную историю» нли «Попрыгунью»,
на героев которых неуловимо похож...

Читая статьи Вс. Сахарова, можно долго развле-
кать себя догадками. Радует ли критика эта горячка
литературной трансформации «а ля Фреголи» (был в
конце прошлого века такой итальянский гастролер,
специалист по сценической неузнаваемости)? Веселит
ли его по молодости лет разудалый принцип — «с
безбожником — безбожник, с святошей — иезунт,
меж нами — злой картежник, а с честными людь-
ми — пречестныи человек»? Когда критик пишет то,
что думает, а когда то, чего не думает? И к чему
этот прямо-таки павлиний хвост развернувшихся
возможностей писать не «от себя»?

Мне все же кажется оптимальным вариантом на-
шей профессии следующее: критик думает интерес-
но, глубоко. Думает «прекрасные мысли». И пишет,
что думает.
КРУГЛЫЙ
стол
иЮНОСТ И“

Стасис

ЛИПСКИС

МОЛОДАЯ
ПРОЗА-
МОЛОДОЙ
ГЕРОЙ

Редакция журнала «Юность»
провела встречу молодых прозаиков
и критиков Азербайджана и Литвы,
чтобы за «круглым столом»
поговорить о насущных проблемах
молодой прозы и молодого героя.
Естественно, что основой этого
важного разговора послужили
прежде всего недавно вышедшие в свет
повести, романы и материалы
литературно-критических дискуссий
в литературной периодике.

За «круглым столом» журнала
у нас собрались Ф. Керим-заде, С. Шальтянис,
Р. Шавялис, В. Мартинкус, М. Ракаускас.
П. Браженас, М. Баублене, Р. Балтушникас,
Г. Мехтиев, М. Эйнуллаева, А. Амиров,
С. Сулейманов, 3. Агаев, Г. Гулиев,
консультанты по литовской
и азербайджанской литературам
Союза писателей СССР

Б. Залесская и А. Мустафа-заде,
члены редколлегии и сотрудники «Юности».

Предлагаем вниманию читателей статью
молодого литовского критика С. Липскиса
в основе которой — его выступление
за «круглым столом».

®дин литературный герой, принадлежащий к
поколению первой мировой войны, так го-
ворил о себе и своих современниках: «Как
несчастно наше поколение... Век крови и
горя. Торчащая перед ликом неба бойня.

Пляска вокруг трупов... Крушение души...»

Много суровых испытаний выпало и на долю поко-
ления, испытавшего тяготы второй мировой войны. В
сравнении с судьбами этих двух поколении жизнь се-
годняшних молодых людей может показаться теплич-
ной.

Каково же оно, нынешнее подрастающее поколе-
ние?

Заглянуть в душу этого поколения, в его духовный
мир и стремятся сегодняшние молодые прозаики —
как азербайджанские, так н литовские. Что представ-
ляется более удачным на этом сложном пути? Что по-
ка удается менее?

В повести «Круг» Анвара есть такой эпизод. Одна
из героинь, Тахмина, рассказывает Неймату прчтчу:
«Жили-были вместе с людьми окна, двери и зеркала.
Некоторые люди отказались от окон и дверей н за-
менили их зеркалами: куда ни глянут — всюду видят
себя. Другие так полюбили окна, что день н ночь
смотрят, что происходит за окном. А третьи пред-
почли двери. Входят, выходят, живут».

В 60-е годы в эпицентр молодой литовской прозы
выдвинулась ищущая, зреющая, размышляющая лич-
ность, чутко распахнувшая сердце импульсам внеш-
него мира. Роман Стаугайтис из повести Юст. Мар-
цинкявичюса «Сосна, которая смеялась» положил на-
чало целой плеяде героев, пытливо и увлеченно ищу-
щих истину, нетерпимых к каким бы то ни было про-
явлениям фальши. Молодые прозаики стремились че-
рез своих литературных героев выразить самих се-
бя, свой подход к жизни, миру и людям. Поэтому в
прозе заметно усилились автобиографичность, субъек-
тивное эмоциональное начало. Между молодыми авто-
рами и героями можно было проложить параллели
жизненной правды — первые шаги в жизни, первые
находки и разочарования. При оценке мира и люден
пальма первенства все чаще отдавалась эмоциональ-
ному, а не рассудочному подходу. Это заметно укре-
пило лиризм прозы, развернуло целую радугу новы!'
художественных средств.

Так в литературе сложился интеллектуальный,
мыслящий молодой герой. И его появление обуслов-
ливалось общими закономерностями развития социа-
листического общества. Жизнь корректировала лите-
ратуру и ее героев; литература, следуя за жизнью по
горячим следам, интенсивно реагировала на перемены
в ней и пыталась прощупать существенные тенден-
ции развития общества.

Нельзя не заметить, что сложившиеся в более про-
должительном отрезке времени литературные герои
более или менее точно отражают ход и направление
общественной жизни, направление, которое в послед-
ние десятилетия знаменовалось интенсивной интел-
лектуализацией нашего общества.

Предоставим слово фактам. С 15,9 миллиона до
99,2 миллиона в 1939—1970 годах выросло в нашей
стране число людей с высшим и средним образова-
нием. Количество рабочих со средним образовани-
ем за тот же период увеличилось в тридцать раз! За
1960—1970 годы число специалистов в промышлен-
ности повысилось почти на два миллиона человек.
Прн подобных темпах роста в 1975 году численность
интеллигенции в нашей стране возрастет до 31 мил-
лиона и составит 30,1 процента всех трудящихся. Ко-
личество людей, занимающихся умственным трудом.
с трех миллионов в 1926 году уже увеличилось до
30 миллионов.

Наконец, к концу текущего пятилетия каждый
восьмой)!) житель нашей страны будет иметь диплом
о высшем пли специальном среднем образовании.

Разумеется, интеллигенция и интеллектуальность
далеко не одно и то же. Однако научно-техническая
революция, экономическая реформа, социальная ин-
теграция, научная организация труда, совершенствова-
ние сфер просвещения и культуры и другие факторы
создали реальные предпосылки как для экономиче-
ского, социально-политического, так и для интеллек-
туального развития социалистического общества.

Даже поверхностный взгляд на мир цифр позволя-
ет понять, почему именно интеллектуальная литера-
тура и интеллектуальный герой в шестидесятые годы
стали своеобразным заметным явлением.

Время шло, принося с собой новые проблемы,
конфликты. Созревало поколение, не испытавшее ни
суровости послевоенных лет, ни трудного процесса
духовных исканий 50-х. В то же время молодой герой
литературы продолжал плыть по тому же течению
неспешных размышлении.

«Теперь — пора раздумий, а выводы придут посте-
пенно»,— эти слова Альфонсаса Малдониса стали
своего рода символическим выражением литовской
литературы прошлого десятилетня. Действительно,
литературному герою, как и его прототипу, надо бы-
ло остановиться, кое-что продумать, а кое-что и пе-
реоценить. «Эпоха раздумий» дала нам целую плея-
ду интересных героев, исчерпывающе отражавших
контрасты настоящего и прошлого, различные пери-
петии духовной жажды человека.

Нацеленность молодых авторов на внутренний мир
героя, тщательный анализ мышления персонажей, без
сомнения, дали много хорошего. Преобладала в прозе
личность с разнообразными, многогранными элемен-
тами ее характеристики. Однако «эгоха раздумии»
имела и второй полюс: по мере концентрации вни-
мания на формировании, созревании личности герой
прозы порой «подымался» над повседневностью; ана-
лиз его сложных ощущений бывал и самоцелью; в
потоке слов иногда исчезали социальные обстоятель-
ства.

Подобную ситуацию охарактеризовал критик Па-
нах Халилов, который в статье «Традиции и смена»
(«Литературный Азербайджан») подчеркнул, что в
правдивых, реальных наблюдениях литературной мо-
лодежи нет-нет, да и проявляется импульсивная одно-
сторонность восприятия, поэтому хотелось бы, про-
должал автор, чтобы молодые прозаики всегда под-
нимались выше уровня ограниченных взглядов и
сведений своих молодых героев. Анализируя ту же
молодую азербайджанскую прозу в «Литературной
газете», Эмиль Агаев также заметил, что, стремясь к
предельной жизненной достоверности героя и опи-
раясь при этом только на собственный, как правило,
небольшой жизненный опыт, некоторые писатели ис-
кусственно сужают сферу поиска современного ге-
роя.

Формирование духовных ценностей, яркие и слож-
ные сдвиги в социальной жизни влияли и влияют на
молодую прозу.

В центре внимания сегодняшней прозы — внутрен-
ний мир человека, его сложность, его духовная чи-
>тота, человечность. Проблемы морального порядка
доминируют и в прозе молодых. Однако идеи мораль-
ного максимализма еще не предопределяют ценности
произведения, если будут решаться в отрыве от кон-
фликтов общественного значения, от насущных со-
циальных проблем. Итак, перед сегодняшней прозой

возникает необходимость смелее браться за анализ
конфликтов и проблем социального значения.

Поиски нового — это не только раздумия. Это на-
стоящая борьба со старым — с тем, что отжило, ста-
ло анахронизмом.

На арену такой борьбы и выходит большинство ге-
роев молодой прозы. Борьба против косности, духов-
ного оцепенения человека характерна для героев ро-
мана В. Мартинкуса «Камни», повести Л. Яцинявичю-
са «Меняю образ жизни», романа В. Гирдзияускаса
«Люди были добры ко мне». К новой жизни пробуж-
дается и Неймат, герой уже упоминавшейся повести
Анара «Круг».

Гражданская активность, искреннее желание лично
участвовать в событиях жизни свойственны не толь-
ко героям молодой прозы, характерны они и для
прототипов — молодежи наших дней.

Вот, например, письма молодых читателей из руб-
рики «Письмо месяца» в журнале «Юность».

«Как жить? Как оценивать равнодушных людей?
Как научить их долгу, отзывчивости?» — спрашива-
ет Светлана Калинова из Ташкента. Против равно-
душного взгляда на молодую рабочую смену горя-
чо выступает Лида К. из Волгограда: «Дорогая ре-
дакция, посоветуйте, как мне быть с работой, как
сделать, чтобы не тянуть лямку, а делать дело пол-
нокровно?» «Как найти свое место в жизни?» —
спрашивает Юля Ф. ит Ленинграда.

Но всегда ли активность молодого человека встре-
чает одобрение? Всегда ли исполняются его надеж-
ды? В первом номере «Юности» за прошлый год на-
печатано письмо из Тюмени от Геннадия Акимо-
ва — письмо, касавшееся неполадок в управлении
«Тюменстройпуть». Вместе с тем автор упомянул и
бытовые условия: «А вот почему в Тюмени с бытом
плохо, не понять. Да и вообще у нас в общежитии
беспорядков много. Культработы никакой, спорта
нет».

Самое странное вот в чем. В том же номере
опубликован ответ начальника Главжелдорстроя
Урала и Сибири Н. Казьмина. Он пишет: «Мы при-
мем все необходимые меры, чтобы в ближайшее
время управление «Тюменстройпуть» наладило рабо-
ту по учету и нормальному использованию специа-
листов». А по поводу быта — ни слова. Я не виню в
этом редакцию, просто хотелось подчеркнуть, что
молодые люди порой наталкиваются на равнодушие,
отписки, нежелание вникнуть в их потребности.

Выход из такого положения, можно сказать, уже
нашел герой молодой прозы, привлекший в свой ар-
сенал иронию, сатиру, гротеск. Будучи не в состоя-
нии разрешить некоторые житейские проблемы, он
иронизирует, высмеивает все, что препятствует про-
грессу. Таким острым сарказмом, едкой иронией пол-
ны повести молодых прозаиков «Меняю образ жиз-
ни» Л. Яцинявичюса, «Ореховый хлеб» С. Шальтя-
ннса. Ирония немало оживила н новую повесть Мак-
суда Ибрагимбекова «Кто поедет в Трускавец» и но-
вую пьесу Рустама Ибрагимбекова «Похожий па
льва».

Основной темой прозы молодых стали поиски ме-
ста в жизни молодым человеком; основной целью —
анализ внутреннего мина юноши и девушки. Этн
мотивы объединяют повести Леонидаса Яциняви-
чюса, Ромуальдаса Балтупшикаса, Эдуардаса Таму-
олиса, Витаса Жвирдаускаса, Ромуальдаса Жнтин-
скаса, Йонаса Мачюкявичюса. Столкнувшись с пош-
лостью, их герои утверждают светлое духовное на-
чало, чистые идеалы.

Беллетристические способности молодых прозаи-
ков чаще всего подкрепляются собственным жнтей-
скнм опытом. Р. Балту шпика с работал на стройках,
н, очевидно, не случайно его повесть «Возвращаю-
щийся крик» отображает жизнь строителей. Затем
он учился в университете, и, видимо, студенческие
впечатления продиктовали новую повесть «Потоки».
В. ЖттрдаУскас, иескалько лет проплавав с рыбака-
ми, иапнсал маринистскую повесть «Соль океана».
Инженер Э. Тамуолис в своей повести «Пересекаю-
щиеся линии» рассказывает о хорошо ему нзвестиой
жизни технической нителлигенции. Повесть строи-
теля Р. Житинскаса «Пути тревоги нашей» отобра-
жает отлично знакомую ему работу на стройках.
В. Гирдзияускас в своем первом романе «Люди бы-
ли ко мне добры» выводит близкую и понятную
ему жизнь научно-технической интеллигенции.

Такая достоверность в трактовке жизненных кар-
тин стала преобладающей в литературном процессе
нашего времени. С другой стороны, молодые прозаи-
ки проявляют внимание и к исторической памяти,
исторической мудрости.

Прошлое в своих романах изображает Фарман
Керим-заде и Римантас Шавялис. В их романах
«Снежный перевал» и «Агнец божии» время дейст-
вия не совпадает, но совпадают тенденции истори-
ческого периода: в обоих изображено то нелегкое
время, когда в далеких сельских захолустьях созда-
вались колхозы, когда отец шел против сына, брат
против брата, время острой классовой борьбы. Ша-
вялис все внимание концентрирует на одной лично-
сти — деревенском сапожнике Титасе и через его
«призму» оценивает сложные социальные явления.
Это большая заслуга молодого прозаика; жаль толь-
ко, что в третьей части романа автор значительно
уменьшил социальный накал и свернул в лабиринты
стерильной, чистой психологии главного героя. Ф.
Керим-заде в своем романе также обращается к
анализу социальных явлений, которые постоинно
раскрываются через конфликт двух противополож-
ных лагерей. Самые яркие представители этих груп-
пировок — вожак кулацкого мятежа Исманл Керба-
бай и коммунист Абасгулубек Шадлинский. Автор
стремится показать свои персонажи как противоре-
чивые, жизненные фигуры. «Абасгулубек, из всего
страшного, что я совершил, главное то, что я до-
пустил твое убийство,— раздумывает Кербабай над
могилой своего противника.— Бог может простить
меня, но сам я никогда не прощу себе этого. Моя
могила будет гореть в огне. Умереть на чужбине —
страшное дело... Я принимаю эту муку из-за те-
бя». К числу удавшихся персонажей романа следу-
ет также отнести Талэбова, «пламенного борца», ко-
торый, прикрываясь громкими фразами и мнимой
политической бдительностью, по сути, только вре-
дит партийному делу.

Самое время было бы вспомнить никогда не ста-
реющую проблему отношении родителей и детей.
Как таковая она существовала, существует и... на-
верно, будет существовать. Не случайно древний
источник письменности — папирус, созданный тыси-
чн лет тому назад, начинается так: «Увы, мир те-
перь не таков, каким был прежде... Дети уже не
слушаются родителей».

На этой проблеме не раз уже скрещивались шпа-
ги литературных дискуссий. Как же она осмысля-
ется теперь?

Так, например, из поколения в поколение переда-
вался кинжал в семье старого Мухаммеда, героя по-
вести Сабира Сулейманова «Незапятнанное имя».
Кинжал этот — знак мужества и чести, и его хранят
как зеницу ока. Продолжателем честного рода был
сын Мухаммеда — Кадыр. И вдруг произошло нео-
жиданное: сын предал принципы отца. Раздумывая
над поведением Кадыра, старый Мухаммед перели-

стывает перед нами страницы своей жнзнн. Но ин-
тересно начатый анализ конфликта к концу несколь-
ко тускнеет, ибо автор как пример для Кадыра вы-
двигает на первый план лишь исторический путь
Мухаммеда, формирование его личности.

На стороне отцов — жизненный опыт. Поэтому
понятна тревога отцов из-за того, что иа предложен-
ные счастье и любовь дети подчас отвечают упре-
ками. Может, упреки не всегда серьезные и веские,
но они требуют внимания... Молодежь нередко шо-
кирует преувеличенная отцовская опека, пренебре-
жение ее самостоятельностью. Отцы не хотят, что-
бы их дети повторяли ошибки. Желая избегнуть дут
блирования жизнеииого пути двух поколений, отцы,
того ие замечая, невольно предлагают молодежи ид-
ти пройденной дорогой.

Литературным героям, представляющим младшее
поколение, приходится выслушивать нисколько не
меньше упреков. Уже пе первый год среди читате-
лей доминирует безапелляционное осуждение моло-
дых героев. Они бреичат на гитарах? Да. Они хле-
щут вино стаканами? Да. Это внешне бравурное по-
ведение молодых героев коробит читателей. А в та-
ком случае трудно рассчитывать на более объектив-
ный взгляд, направленный во внутренний мир де-
тей. Внимательнее присмотревшись, мы заметим,
что под стандартной внешностью детей таятся раз-
личнейшие микромиры, в которых содержится имен-
но то, чего в иих не находят отцы.

Современное молодое поколение часто называют
«детьми мирного социализма». И все же эпоха не
баловала молодых. Вряд ли, положа руку на сердце,
можио сказать, что дети не выдержали испытаний
жизни. Сквозь стандартную и бравурную внешность
пробивается порой наивное, очень чуткое, порой
прямо добродушное иутро. «Только одно, может,
ясно,— говорит главный герой повести Р. Балтушнн-
каса «Возвращающийся звон» Вайдас,— коли рабо-
тать — работай хорошо... все делай хорошо!». Чита-
теля может шокировать н внешнее поведение Вацн-
са (повесть Р. Кашаускаса «Глаза моей матери»),
однако таков ли он? «Я бы скорей сумел сделать
что-нибудь хорошее,— признается юный герой,—
например, утешить обиженного ребенка или помочь
нести старушке покупки, чем плохое. Видно, таким
родился». Очеиь чуток герой повести С. Шальтяннса
«Лунный свет».

Поэтому ие скажешь, что дети ко всему равно-
душны, что не разумеют они своей ответственности
за будущее. «Мы — поколение войны н послевоен-
ных лет,— заявляет один из героев повести Л. Яци-
иявичюса «Марафон».— И вся нагрузка достанется
нам. Нагрузка иовой жизни, которая надвигается,
как буря. Я это ощущаю всеми своими конечностя-
ми... Как раз нам и достанется величайшая ответст-
венность».

Молодые герои начинают понимать свою ответст-
венность за эпоху, за историю, за будущее. Их
внешность — одежда, манеры, жесты — со временем
обретут новый облик. Самое главное, чтобы внутри
них уже сейчас начали созревать передовые идеи,
чтобы формировались крупные личности. И если
хочешь это понять глубже, точно, перенеся и в ли-
тературу, потребуется и желание, и терпение, и
такт, и чутье.

О прозе молодых можно было бы, конечно, ска-
зать гораздо больше теплых слов. Она этого вполне
заслуживает. Но, с другой стороны, и критические
замечания, думается, иногда ценнее сладкого фими-
ама.
Поговорим
о
ПРОЧИТАННОМ

А. ТУРКОВ

ВЕРНИСАЖИ

®лександр Каменский понимает свою узкую
специальность искусствоведа очень широ-
ко, отнюдь не «цехово». Живопись, скульп-
тура, графика предстают в его новой кни-
ге. (Вернисажи. Москва. Советский художник,
1974) в их разнообразнейших «сопряжениях»
(весьма характерное для автора слово!) с жизнью,
историей, смежными искусствами.

Трактовка многих явлений русского и совет-
ского изобразительного искусства неоднократно
обосновывается при помощи тщательного и вдум-
чивого сопоставления их с современным им ли-
тературным процессом. Имена Константина Ко-
ровина и Голубниной, Коненкова и Сарьяна, Кон-
чаловского и Тышлера закономерно соседствуют
с именами Блока, Маяковского, Пастернака, Еги-
ше Чаренца. Особую рельефность, масштабность
приобретает процесс развития нашего искусства,
которое, по выражению автора, в начале вена
«очень часто говорило вещим гласом» и в кото-
ром сквозило «многообразно выраженное отно-
шение к грядущему переустройству жизни, раз-
мышление о нем, его предчувствие и пережива-
ние».

А. КАМЕНСКИЙ 1

ВЕРНИСАЖИ

НАПиВЛЕИИЕ ПОНСМОВ
НА РУБЕЖЕ ДВУХ ЭПОХ
РЕВОЛЮЦИЯ И ИСКУССТВО
ВБ Н1ЯСАЖЙ
8СКИ31Д К ПОРТРЕТАМ 1
ПЕРЕКРЕСТИИ
КОРИМ U ВЕТВИ

♦

МОСКВА
coitETCKUB Художник
ton

Говоря о методе одного современного совет-
ского художника, Александр Каменский пишет:
«Он защищает свободу, богатство, живую много-
гранность человеческих интересов и характеров,
оригинальность их самораскрытия». И эту же
характеристику без всякой комплиментарности
можно применить и к самому критику.

Ничуть не удивительно, что в свое время одна
нз глав книги печаталась в литературном жур-
нале. Это и впрямь литература, глубокий и жи-
вой рассказ об искусстве, художниках, их путях
и судьбах, о встающих перед ними трудностях
и проблемах. Можно позавидовать точности и
легкости стиля Каменского, меткости определе-
ний, способности к язвительной полемике и в то
же время к проникновенно-лирической интерпре-
тации взволновавших его произведений.

Вот он комментирует картину И. Андронова
«Проводы» о 1941 годе: «Люди живут не этой
тяжкой минутой, а тем огромным и бездонным,
что пережито н что еще предстоит пережнть. Это
слишком значительно, чтобы выразить себя в ка-
ком-то мгновенном жесте или мимолетном ду-
шевном движении. Поэтому фигуры тан странно
замерли..»

Вот подчеркивает творческую свободу Сарья-
на: «Мастер не чувствует себя прикованным
н приему, нан каторжный к тачне».

Все это написано человеком, знающим цену
Точному слову и напряженно ищущим его.

Камиль

Мустафин

СТИХИ

Перевел
с татарского
Л. СМИРНОВ.

Гонки

Вон белый платок мелькнул у плетня,
речная сверкнула излука...

Ты жарко пригнулся к гриве коня,
летишь, как стрела из лука.
Справа и слева — грохот копыт,
а впереди — километры.

Крепче держись, молодой джигит,
за шею шального ветра!

Только бы душу ты не растряс
в яростной этой гонке.
Вон он исчезнет сейчас из глаз,
белый ппаток девчонки.
Как бешеный, мчится твой жеребец,
от ветра болят перепонки...

Вот он мелькнул и исчез, наконец,
белый платок девчонки.

Все позади: и степная стезя,
И скорость, и.запах полыни.
Тебя поздравляют с победой друзья...
А девушки нет и в помине.

Сны

Июньской ночью молнии сторуки,
они по небу шарят до утра...

Но спят в затихших мазанках старухи,
им снится довоенная пора.

В просторном доме их царит достаток,
и за окном шмелиный слышен гуд,
и дочери не служат в медсанбатах,
и сыновья на танки не идут.
Все, как тогда: ни горя, ни печали,
ни привокзальной дикой толкотни...
Старухам снятся мертвые ночами,
как будто живы до сих лор они.
За плечи их старухи обнимают,
все заслонить стараясь от войны-
Но петухи внезапно обрывают
старушечьи немыслимые сны.

И слезы льют старухи... Где их дети!
Кого в их смерти горестной корить!
Но жизнь есть жизнь... И надо на рассвете
печь затопить, скотину накормить.
Они с утра хлопочут в огороде
или к колодцу с ведрами бредут...

И слава богу, в небе солнце всходит,
земля родит и петухи поют.
...Стою как-то на автобусной остановке, рядом со
мной несколько пожилых людей, среди которых
одна старушка, невдалеке группа юношей. Подъ-
ехал автобус, и вместо того, чтобы помочь старуш-
ке, один из ребят бесцеремонно оттолкнул ее, а по-
сле, когда она. не удержавшись, упала, все эти мо-
лодые люди громко засмеялись. Мы помогли жен-
щине сесть. Я увидела, что она плачет. А когда
мы попросили этих молодых людей извиниться пе-
ред ней. куда там! Они даже слушать не хотели.
Вдруг старушка повернулась и сказала: «У меня
нет сейчас защитников, мой сын погиб на фронте,
но разве можно так?»

Откуда только они берутся — эти черствые, рав-
нодушные люди? Обида наполняет душу. Как на-
учить их человеческой активной доброте? Как на-
учить чуткости и отзывчивости? Я не знаю.

Надежда КОЖАН

ПРОПОВЕДЬ
НА БАНАЛЬНУЮ

ТЕМУ

Фредставьте себе: по всему городу н даже по
всей стране расклеены объявления: «Разы-
скивается особо опасный хам. Его отличитель-
ные приметы: ...»

Я попробовала провести маленький эксперимент.
Предложила людям разного возраста и разного со-
циального положеиня попытаться описать этого без-
условно опасного нарушителя личного спокойствия
человека (медики теперь подсчитывают, во что об-
ходится хамство здоровью человека; известно, что
инфаркты, стрессы, инсульты часто бывают резуль-
татом сильного волнения, вызванного чьим-то прими-
тивным на уровне «Да пошел ты!» хамства).

И молодые, и старые, н средине привели меня в
недоумение, нарисовав примерно одинаковый сло-
весный портрет типичного, как нм кажется, хама.

Волосы — длинные, грязные, нечесаные. Глаз —
прищуренный. Губы —сжатые или растянутые в пре-
зрительную ухмылочку. Походка — небрежная, враз-
валочку. Брюки — неглаженые, хоть н расклешен-
ные. Из дополнительных примет— все та же гитара
илн транзистор, ходят группами, собираются в пар-
ках, активизируются на танцплощадках...

Да. есть средн подростков такие наглые (от сла-
бости), крикливые (сказать нечего), задиристые (двое
на одного), всякие. Но значит ли это, что ширина
брюк и длина волос непременно сопутствуют хамст-
88

ву, более того, как бы делают его обязательным:
отпустил волосы, расклешил штанину — ие теряй
время, ругайся, толкайся, хами!

Я хорошо помню, как боролась общественность с
хамством, заявленным, как тогда считали, брюками
дудочкой и вызывающими девичьими «хвостами».
Как боролись с любителями фокстротов, предлагая
взамен полонез, как выпроваживали «хамов» с танц-
площадок, когда вместо уже дозволенных «фоксов»
они старательно виляли всеми частями тела в твис-
тах. а потом прыгали в лихорадочном ознобе шейка.
Еще вчера ханжи отворачивались от мини-юбок,
а сегодня плюются при виде подметающих тротуа-
ры целомудренных «макси».

Разговор не о танцах и не о капризах моды. Ведь
не приверженность к моде — в костюме ли, в поход-
ке или танцевальных ритмах — определяет хама.
И подчас хамством, то есть убожеством, темнотой,
оборачивается как раз отвращение к новому, к не-
понятному, презрение к непохожему, преследование
за индивидуальные пристрастия. И так же, как страда-
ет бабушка от резкого слова юноши, так страдает и
юноша от насмешек над его усилиями, как ему ка-
жется, быть современным. Мы бываем нетерпимы,
уже нелегко привыкаем к новому, теряя естествен-
ную гибкость н пластичность юности. Но...

Это «но» кажется мне очень важным — торопясь
отстоять свою независимость (а в начале жизни
очень хочется все решать самому), молодой человек
часто защищается, так сказать, на всякий случай.
Его еще не трогают, но на всякий случай ои уже
делает заявку на свою личностную неприкосновен-
ность, при этом беспечно н грубо задевая другую
личность, ие очень-то утруждая себя размышления-
ми, что у этой личности тоже есть право на непри-
косновенность. И вот тут, сделав такую заявку на
свое «я» и, главное, что часто бывает, не получив
отпора, молодой человек распускается и может да-
леко зайтн.

Оговариваюсь: иет такого обобщенного образа
хама, нет его стандартного на все случаи типа. Нет
одинаковых обстоятельств, его порождающих.

Естественно, с хамством надо бороться всеми
средствами, в том числе и с помощью уголовного ко-
декса. Необходимо бороться прежде всего с самим
хамом. Но, предположим, накажут всех сегодняш-
них хамов. Значит ли это, что завтра не появятся
новые? Есть следствие — с иим надо бороться. А есть
причины — их надо анализировать. И вот об одной
нз этих причин мне хочется сейчас поговорить.

Хам не падает с неба н не ждет своего появления
в капусте. Он сначала рождался, его носили на ру-
ках, кормили витаминами, говорили ему «агушень-
ки», умиленно плакали при первых его шагах... И
кто бы мог подумать, что нз такого милого мальчика
н такой прелестной девочки вырастут хам илн хам-
ка?.. Кто бы мог? Дорогие читатели «Юности» — зав-
трашние папы и мамы... Простите мне проповедь на
банальную тему — речь пойдет о семье. Об атмосфе-
ре, часто творящей н стимулирующей хамство.

Мы часто слышим, а иногда и сами повторяем, что,
мол, грубая сейчас пошла молодежь.

Бесспорно: мы обязаны воспитывать молодежь на
лучших традициях старших поколений. Это основа
основ нсего нашего развития, всего поступательного
движения вперед. Но ннкто никогда не утверждал,
чго молодежь должна слепо копировать образ жиз-
ни, привычки, поступки старших. Не было бы про-
гресса, если бы дети во всем только повторяли сво-
их родителей.
И тем не менее некоторые претензии к известной
части сегодняшней молодежи не лишены оснований.
Есть немало молодых людей, которые возбуждены
стремительными темпами века, экстравагантностью
международной моды, возросшими потребностями
и возможностями. Они перенасыщены информацией,
детективными фильмами, головокружительными ус-
пехами их сверстников («звезды» сильно помолоде-
ли). Они хотят поскорее начать жить и в спешке
спотыкаются, толкают, пытаются обогнать, растол-
кать локтями и даже ударить идущего впереди. Ко-
роче, с такими трудно! Старшие нередко упрекают
молодых: вся беда, дескать, н том, что им слишком
хорошо живется, все им даио, вот они и обнаглели.
Но разве достаток и высокий уровень жизни стиму-
лируют хамство? Хамство вырастает в обстановке
бескультурья, отсутствия воспитания...

Да, мы стали лучше жить. Мы въехали н новые
квартиры и обставили их гарнитурами. Уже появля-
ются статьи о культе вещей, уже встревоженные
драматурги заставляют своих героев произносить
гневные монологи н адрес сорвавшегося с цепи ме-
щанина, который осатанел от жажды приобретения
и обарахления, в адрес вещей, которые, как тарака-
ны, вползают в дома и вытесняют человеческую ду-
шу. Но вещи ли виноваты? За что мы их, милых и
уютных, так необходимых для нормальной жизни,
клеймнм н сжигаем гневным словом? Не их вина,
что человек не всегда готов к спокойному с ними
сосуществованию, что иной раз подчиняет себя нм
вместо того, чтобы принять их как нечто само собой
разумеющееся. Как деталь жизни, а не суть ее.

В одной, теперь уже давней, пьесе Виктора Розова
юный герой решал эту проблему достаточно про-
сто — он разрубал сервант отцовской шашкой. С
тех пор многое изменилось. Люди научились ужи-
ваться с вещами, а ие подчиняться им. И все-таки,
создав жнзиь на достаточно высоком уровне совре-
менной культуры быта, некоторые люди н какой-то
степени утратили, а точнее, не обогатили, не развили
культуру взаимоотношений внутри этого благоуст-
роенного дома.

Атмосфера в доме — вот главное противоядие от
нарождающегося хамства. Подумайте об этом вы,
будущие родители. Если в доме забывают о вечно
волшебных словах «спасибо» и «пожалуйста», отку-
да их знать молодым? Если в доме иа кухне, обстав-
ленной удобной мебелью, и в комнатах с коврами
ругаются и оскорбляют друг друга взрослые, то по-
чему бы детям не повторять услышанное в трол-
лейбусе или магазине? Если в доме отец не помнит,
что его жена — женщина, и лишь 8 Марта откупает-
ся за весь год лихорадочно купленным подарком, то
почему сын должен догадаться уступить место в
метро чужой матери, почему другая женщина долж-
на пользоваться его особым уважением, если никог-
да не видел он этого уважения в родной семье? А
если отец вообще «сбежал» из дома, а матери вооб-
ще не до дома? Если, если...

Тот, кто с детства жил в атмосфере любви и общ-
ности семьи, кто с детства привык к бережному от-
ношению отца н матери друг к другу, кто помнит,
что любил дед, из какой чашкн предпочитала пить
бабушка, тот видит за всем этим важное условие ду-
ховного здоровья.

Не будет уважать ваш сын старость, если не было
«культа» стариков в семье, если он ничего не знает
о своем дедушке, если даже в глаза никогда не ви-
дел его портрета, не слышал чудесных о нем исто-
рий. Не может человек радоваться чужой радости,
если в детстве не научили его совместной радости

дома — радости его домашних праздников, юбилеев
и именин, радости неизменных семейных традиций.

Уважение!! Да, н к вещам,— ведь они достались
его родителям дорогой ценой. И к порядку, который
был заведен, чтобы легче н удобнее протекала жизнь,
и к формальным вроде бы, но таким необходимым,
этим банально-незаурядным словам, с которых начи-
нается и кончается день: «доброе утро», «спокойной
ночи». И к покою друг друга, и к здоровью друг
друга, н к тишине, когда кто-то работает, и к весе-
лью, когда душа того требует, к ритуалам, заведен-
ным домом, к микроклимату, который в нем установ-
лен.

Техника культуры — это тот «вечный двигатель»,
который налаживается и запускается в детстве на
всю нашу короткую жизнь. Вы будете раздражены,
но сработает техника привычного поведения, н мы
никогда не услышим ответа: «Да пошел ты!»

Вы смертельно устали, но механически (и прек-
расно!) встанете, когда рядом окажется женщина.
Будете во власти глобальных проблем, но вежливо
предложите посетителю сесть н выслушаете его
рассказ о делах мелких, житейских. Будете слышать
не только себя, но н других. В поле вашего зрения
будет не только собственное «я», ио и все окружа-
ющие. Будете вооружены остротой слуха н быстротой
реакции, не грубой, не хамской, а человеческой —
на зов людской, па крнк людской, на просьбу. Поду-
майте об этом сейчас, когда семья еще кажется вам
принадлежностью взрослых.

Доброжелательность исключает хамство. Человек,
привыкший в доме к добру, к желанию всех быть
приятными друг другу, пронесет это состояние един-
ства и сообщества через всю жизнь.

Мы, конечно, все разные. Но одно для меня безу-
словно—хам рождается не иа улице. Хам выходит из
дома, из обжитых углов, нз комнат, где он провел
детство, нз семьи, где он прошел первую школу то-
го самого хамского поведения, причину которого мы
с такой легкостью объясняем сытостью, модой, дос-
татком. А дело ведь как раз в недостатке —
любви, тепла, тишины, разряженности атмосферы в
которой слишком низкое давление уважения и слиш-
ком высокое — потребления.

Итак, атмосфера, в которой «начинается» хам увы,
часто его родной дом. Но вот атмосфера, в которой
он утверждается, мы сами, его соседи, его ближай-
шие товарищи, его случайные встречные. Потому
что мы прощаем. Мы банально как к плохом с|к‘ль-
етоне, проходим мимо. Мы привыкли и стараемся не
замечать. А он думает, что мы его боимся.

Мы не только не «превышаем» (по отношению к
хаму) необходимой обороны, а зачастую не исполь-
зуем свое право и обязанность защиты собственного
достоинства.

Молчание лишь тогда защита, когда оно не пря-
чется за стеной, а демонстрирует позицию. Но, бы-
вает, «гордое» молчание не обвиняет, а скорее по-
ощряет покушения на границу достоинства. Тогда-
то молчать нельзя, а надо... хотя бы не делать вид,
что ничего не случилось. Хам должен чувствовать
ежечасно, что оп мешает людям жить и люди не
намерены ему этого прощать.

Алла ГЕРБЕР
Марк
ГРИГОРЬЕВ

ВСЕ
ЧЕТЫРЕ
НОЛЕСА

ПУБЛИ-
ЦИСТКИ*

Рисунки

И СУСЛОВА

етом прошлого года я впервые попал на
Таганрогский комбайновый, реконструкция
которого объявлена Всесоюзной ударной
комсомольской стройкой. На внутренней
площади, сразу за главной проходной, сто-

яли два цветастых комбайна — «Ннва» н «Колос».
Площадь обрамлялась Доской почета, стендом еже-
суточного выполнения плаиа и изрядным количест-
вом лозунгов и призывов. Одно число накрепко за-
село в памяти: 14 000. Такое количество комбайнов
обещали дать таганрожцы до конца года. Эти цифры
набирали крупным кеглем в каждом номере завод-
ской многотиражки и в «Таганрогской правде».
Встречались они на уличных плакатах, на красных
агитационных фанерках городского парка и даже на
привокзальной площади.

К своему удивлению, в саду моих знакомых, ко-
торые пригласили пожить у иих, я тоже обнаружил
привычные «14 000» на выцветшем транспаранте, ко-
торый выполнял роль зонта над маленьким двори-
ком. Маленький домик Михайловых в отличие от
других одиозтажных коттеджей этой улицы был как
бы задвинут в глубину усадьбы. У самого забора
сохранился едва приметный квадрат фундамента нз
замшелого известняка, где хозяйка тетя Тося выса-
живала огурцовую рассаду.

Хозяин, которого соседи, несмотря на солидный
стаж дедушки, называют дядей Мишей, объяснил
мне, как возникла эта фундаментная плантация. Во
время оккупации Таганрога какому-то проезжавше-
му по улице немецкому танкисту дом показался
подозрительным. Одного снаряда оказалось доста-
точно, чтобы превратить красивое строение в груду
битого кирпича.

После войны восстановить дом в прежнем вариан-
те у хозяев не хватило силеиок — так и появилась
белая хатка в глубине двора.

— Старый фундамент,— говорит дядя Мнша,—
мы трогать не стали. Чего его корчевать, если доче-
ри подрастают. Выросли, замуж повыходили. Дума-
ли мы с бабкой, здесь будут жить, зятья построятся.
Да где там — ие заманишь. По инженерному делу в
Ростове да в Москве работают.

— А разве инженерной работы здесь не найти?

— Самое место у нас. Вой завод комбайновый —
двести метров до проходной.

— Отчего ж ие идут?

— Кто их разберет. Правда, на заводе чудные
дела последнее время творятся. Мой племянник, к
примеру, нз инженеров ушел. Теперь токарем на
станке. Говорит, четырнадцать тысяч ему печенки
проели: за план отвечай, за людей отвечай, в суб-
боту про море забудь — цех ждет. Получается, ком-
байны для людей робятся, а люди гробятся.

Спать укладывались рано. Я долго не мог заснуть.
Уставившись иа звезды, размышлял о всякой всячи-
не. Аромат цветов, которых в саду росло великое
множество, с наступлением темноты как будто уси-
ливался и шел волнами — по сортам: настурции, та-
бак, розы. Цикады, как телеграфный зуммер, иа
секуиду отключались, потом виовь начинали свое
неумолчное жужжание. С танцплощадки, что над
обрывом у моря, доносилась музыка... Я даже пы-
тался сочинять в уме какие-то курортно-экзотнче-
скне стихи: «Ночь рассыпала звезды из рога, воз-
дух горек — полынь и чабрец. До Москвы протяну-
лась дорога, быстроногий донской жеребец...» Даль-
ше к «рогу» и «дороге» пририфмовывался «Таган-
рог», но тут творческий процесс нарушался. Ровно в
одиннадцать земля начинала подпрыгивать под ра-
складушкой: «ух-бах-ух-бах, ух-бах». Это в кузнеч-
ном цехе «поспевали» в печах заготовки, и поруч-
ные кузнецов ловко подсовывали их под многотон-
ные кулаки молота.

Я будто видел эту картину: побелевшие, в обхват,
заготовки, точно восковые свечи, расплющивают»!
между матрицей и пуансоном — молотом и нако-
вальней. Красная с черной оторочкой окалина мягко
падает на металлические плиты пола. Брезентовые
робы кузнецов дымятся, войлочные шляпы с защит-
ными темными очками сдвинуты на затылок.
Ух-бах...

Постепенно темп ударов молота убыстрялся, и я
замечал, что беззвучно напеваю: «четырнадцать ты-
сяч, ля-ля-ля-ля-ля, четырнадцать тысяч, та-ли-ли-ли-
ля, и нет нам покоя...» Мотив был позаимствован из
кинофильма о неуловимых. Скоро запас заготовок
кончался, молот замолкал, я прекращал свое стран-
ное пение и засыпал.

Утром пришел Виктор, хозяйский племянник. Ему
чуть-чуть за тридцать, но ранняя седина уже про-
шлась по вискам. Широк в плечах и в талии, руки
и шея побронзовели, и оттого еще заметней, что
человеку этому силы не занимать. Вместе с тем Вик-
тор, как говорится, уже «поплыл».

— Вот и токарь пришел, с высшим образовани-
ем,— насмешливо встречает его тетя Тося.— Я пом-
ню, до войны еще, на фрезерном стайке работала —
институтов не требовалось. А детальки вылизыва-
ли — загляденье. Как игрушечки...

— Ты, бабка, уже б не говорила за свои деталь-
ки,— вступился за племянника дядя Миша.— То
когда было, а то сейчас. Машины, стаики новые: не
каждый инженер разберется.

Виктор не принимает участия в разговоре стари-
ков. Видно, подобные сцены ему не в диковинку, он
уже высказывал свое мнение и теперь помалкивает.
Между тем разговор перекинулся на собственных
детей, которые «не хотят строиться, ишут, сами ие
знают чего... а здесь сад н огород пропадают... бо-
лезни одолели... завод им ие нравится... Другие рабо-
тают, и ничего...».

— Пошли в сборочный,— приглашает меня Вик-
тор,— главный конвейер посмотришь. Не вндел еще?

— Вот, моя тетка,— рассказывает Виктор по доро-
ге.— все время меня институтом попрекает. Мол,
учился, государство деньги тратнло, а теперь тока-
рем... и все такое прочее. Я отбрехиваюсь: станок
сложный, специальные знания нужны. А если чест-
но, дело не в этом. Думаешь, на инженерной долж-
ности важны мон знания, техническая грамотность?
Как бы не так! Требуются моя глотка да кулак, чтоб
стукнуть по столу мог. Настолько привыкли, что, на-
пример, мастера, просящего что-нибудь ровным, ти-
хим голосом, никто — ни начальство, ни рабочие —
всерьез не принимают. И получается, дело не у того
инженера лучше идет, который отличник и умница,
а у того, кого бог наделил луженой глоткой, на-
хальством и пробивной способностью. Вот это и про-
тивно. Назвали наш завод Всесоюзной ударной
стройкой. Так ведь не Комсомольск строим, не то
время. Думать надо ударно, а делать спокойно, по
науке...

Мы стоим в сорок первом цехе и смотрим, как
ползет пластинчатый транспортер. У истоков глав-
ного конвейера была только рама, одинокая и непри-
каянная, а здесь, на финише,— готовый комбайн.
«Хоть завтра в поле»,— говорю я, обернувшись к
Виктору. В комитете комсомола мне рассказывали,
что председатели колхозов приезжают из дальних

районов на завод. Ходят по цехам, просят-умоляют
дать побыстрей самый высокопроизводительный из
отечественных комбайнов — «Колос». Сейчас, глядя
за сползающим с конвейера красавцем, я вообра-
жаю, как за воротами цеха его поджидает пышно-
усый председатель колхоза. Похлопает, как коня,
по железным бокам: «Поехали домой хлеб убирать».

Виктор, видимо, не разделяет моего оптимизма. Он
тянет меня за рукав, и мы выходим за ворота цеха.
Впечатляющая картина: огромную площадь заполни-
ли яркие кубики-комбайны. Такие композиции очень
любят фотографы. Особенно эффектный снимок мо-
жет получиться с высокой точки, например, с кры-
ши цеха: готовые к отправке машины выстроились
рядами, как иа параде.

— Брак,— говорит Виктор, кося глазом в мою сто-
рону; как буду реагировать?

Я действительно сбит с толку. Такая красота, и
вдруг — брак.

— Конечно, не подумай, что машины полностью
неисправны. Типичные записи в актах приемки каса-
ются как будто мелочей: «не работает вариатор хо-
да», «ие закреплены плотно сигнализаторы», «не за-
тянут крепеж отдельных узлов». Короче говоря, за
полгода треть комбайнов, представленных к провер-
ке представителю «Сельхозтехники», была возвра-
щена на доработку. А пока они тут «дорабатыва-
ются», рабочие снимают детали и ставят их на иду-
щие по конвейеру. Да вон, смотри.

К одному из комбайнов приблизился рабочий в
темно-синем комбинезоне и кургузой кепочке. Спо-
койно и деловито достал из кармана гаечный ключ
и наклонился к ступице переднего колеса.

— На заводе сотни участков, десятки цехов,—заго-
ворил Виктор, глядя на уверенную спину рабочего.—
Попробуй притереть одни к другому в условиях пе-
рестройки. Честное слово, в толк не возьму:
идет реконструкция, меняется оборудование, новую
модель комбайна выпускаем. Уйма сложностей и
проблем. А план растет. Еше и повышенные обяза-
тельства принимаем. Ну, за счет чего мы можем
выпустить эти четырнадцать тысяч? За счет брака?
И разве два плохих комбайна заменят один хоро-
ший?

Слесарь тем временем кончил откручивать гайки
с колеса, сложил их аккуратненько в кепочку и
преспокойно отправился в цех.

— Это еще что. Хорошо, что колесо не забрал. И
такое случается. А комбайн на трех колесах, сам
понимаешь... Машина она только тогда н машина,
когда все четыре колеса... Ну, я пошел, надо к сме-
не подготовиться. А ты идн по этой дороге, прямо
к заводоуправлению выведет.

С заместителем директора завода Михаилом Кузь-
мичом Захаровым мы уже несколько раз уславли-
вались о встрече, да все как-то не складывалось: то
в командировку экстренно выедет, то народу столь-
ко осаждает, что он только руками разводит.

Михаил Кузьмнч разговаривал по телефону. Со-
средоточенное круглое лицо, чуть удлиненное не-
большими залысннамн, черная густая без серебра
шевелюра. Он прижимал трубку плечом к уху, до-
ставая при этом левой рукой листки нз папкн «На
подпись». Пробежав текст бумаги, подписывал ее н
ставил еще какие-то значки — возможно, индекс
исполнителя и дату.

— Задержи машину, если еще не выехала,— гово-
рил он в трубку, когдс я вошел.— Да-да, «Колхиду»:
нужно срочно везтн в Ростов полосовое железо. А
они нам катанку, заимообразно. Да. Я тебе говорю:
срочно. Катанки совсем нет на складе, а полу-
чим бог знает когда. Хорошо, сейчас скажу снабжен-
цам.

В кабинете у окна стоял секретарь комитета ком-
сомола завода Леонид Репишевский. Видно, зашел по
какому-то делу, да никак не вклинится между теле-
фоч"ыми звонками.

Закончив разговор, Михаил Кузьмич показал нам
на стулья.

— Видали, как работаем? — спросил он вместо
приветствия.— Мы — вам, вы — нам. Научная орга-
низация труда.

Он посмотрел на нас, как бы ожидая улыбок, и,
когда мы засмеялись, тоже расхохотался, отчего его
лицо сделалось добродушно-домашним.

В это время в кабинет заглянул невысокий муж-
чина.

— Я на минуточку, Михаил Кузьмич. Что с лесом
делать? Вагоны второй день не разгружаются...

Тут он увидел Репншевского.

— Леонид, выручай. Давай комсомольцев лес раз-
гружать, а то пилорама простаивает.

— Сколько? — Репишевский достал блокнот и ав-
торучку.

— Человек пятьсот...

— Попробую.

На смену невысокому в кабинете появилась жен-
щина в черном, несмотря на летнюю жару, платье.

— Леонид, давай людей на склад...

— Сколько?

— Сто человек.

— Попробую.— Репишевский сделал еще одну по-
метку в блокноте.

Пе успела женщина в черном выйти, как влетел
энергичный толстяк.

— Леонид, ждем твоих добровольцев в сборочном
цехе.

— Сколько?

— Чем больше, тем лучше.

Леонид еще не успел сделать пометку в блокноте,
как шустрый толстяк уже переключился на замди-
ректора и начал осаждать его какими-то просьбами.

Я понял, что и на этот раз обстоятельный разговор
с Захаровым не получится. Кивнул Леониду на
дверь, и мы вышли.

— Слушай, а где ты возьмешь столько людей: на
разгрузку, на склад, в сборочный? У тебя что. ре-
зерв главного командования существует?

— Никакого резерва нет. Попросим комсомольцев
заводоуправления пожертвовать субботой. В отряде
«Энтузиаст» проведем собрание, объясним ребятам:
завод просит помощи.

Дом, где одну из комнат занимает комсомольский
штаб, смотрит окнами на море. Точнее, под самыми
окнами, в бывшем глиняном карьере, взрослеет при-
морский парк, а уже за верхушками тополей и ака-
ции белеет море. По этому морю не плывут корабли
в дальние страны. Разве что промелькнет на гори-
зонте размытый расстоянием силуэт грузового тепло-
ходика «Ейск — Жданов». И снова море опустело.
Тихо. Лишь низовка, азовский ветер, гонит белые
 ребешки невысоких волн к берегу.

Я толкнул дверь, на которой было написано «Штаб
отряда «Энтузиаст». Первые шестьсот восемнадцать
добровольцев приехали на ударную комсомольскую
в августе 73-го года. Оии-то и придумали название
своему отряду.

Высокая девушка сидела за столом и перебирала
какие-то листки, по виду напоминающие анкеты. На
энтузиаста она совсем не походила. Напротив, чув-

ствовалось, что она едва сдерживается, чтоб ие
расплакаться.

— Бегут люди, Володя,— грустно говорила она
парню, сидевшему напротив.— Если несколько ме-
сяцев назад бежали те, кто не хотел работать, то
теперь бегут те, кто работать любит. А работы нет.
Слоняются полдня по цеху без дела, бегают за ма-
стерами — работу выпрашивают. А в других цехах
рабочих ие хватает. Но переводить из цеха в цех
запрещено. Вот и скуксились энтузиасты из нашего
«Энтузиаста». И вообще какие-то недружные ребя-
та...

— Значит, в таком месте работали, где дружбой,
коллективом и не пахло,— напористо возразил Во-
лодя, оказавшийся командиром отряда.— Не роди-
лись же они такими одиночками. Ничего, я уже
сколотил ядро из «армейцев», демобилизованных
парней. Все расставим на места. А насчет загрузки
работой поговорим на общем собрании. Там и адми-
нистрация будет... Ну, я пошел в комитет, извини-
те.— Володя повернулся в мою сторону.— В четыр-
надцать иоль-иоль обещал Леониду быть.— И он за-
шагал, твердо ставя ногу с оттянутым носком.

— Вы не подумайте, что я всегда такая ворчли-
вая.— Лида улыбнулась.— Просто раскисла от вче-
рашних увольнений. Хорошие люди бегут — жалко.
А тут еще этн анкеты...

Я взял наугад из пачки несколько листков. И
вправду, ответы, мягко говоря, не веселили. «Что
вам нравится в городе?» — на этот вопрос большая
часть опрошенных давала ответы типа: «Море, ар-
хитектура, парки». Зато не понравились приезжим
грязь в цехах, теснота, износившееся оборудование.
А на вопрос «Удовлетворяет лн вас работа?» многие
ответили отрицательно, пояснив: «...так как ее (рабо-
ты) иет из-за частой поломки станков». Или «...за-
работок мал, отсутствует спецодежда, иа участке не
работает вентиляция».

Анкета распространялась среди бойцов отряда
«Энтузиаст». Комиссар Лнда Крайнова суммирует
ответы, предложения ребят, хочет «докопаться до
причины причин, чтобы все было хорошо». А перво-
причина — скользкая, как азовский бычок, все время
уходит между пальцами.

— Понимаете,— говорит Лнда.— не могу я разде-
лить Володин оптимизм. Ои демобилизованный офи-
цер, думает, что все дело в дисциплине. «Гайки под-
тянуть, палево — кругом» — н порядок. Но здесь
стройка. И даже не совсем стройка — реконструкция.
А это потрудней...

Причины материальные, пожалуй, устранимы лег-
че всего. Можно выдать спецодежду, будет на уча-
стках вентиляция, я уверен, командир с комиссаром
добьются правильной загрузки работой своих бой-
цов, более устойчивой и высокой оплаты труда. Но
вот довольно многочисленные замечания, внесенные
ребятами в анкеты, нравственного, что ли, порядка,
настораживают. Восемнадцатилетняя девушка, конт-
ролер механического участка цеха № 16 (командир
цехового отряда «Энтузиаст»), написала, что ей не
нравятся «отношения между людьми». А ее ровес-
ник, токарь, изложил свою точку зрения более об-
стоятельно: «Унижают рабочего... Ничего ие скажи,
а подхалимы получают больше, чем положено по нх
работе. Мне не нравятся здесь обман, ложь и кле-
вета». А на вопрос «Ваши предложения?» этот то-
карь написал: «Мои предложения как об стенку
горох».

Если бы это были случайные голоса нытнков в об-
щем бодром хоре, то нечего бы и голову особенно
ломать. Но в том-то н дело, что настроение неудов-
летворенности, обойдеиности, несостоявшегося тру-
дового дебюта характерно для многих ребят и деву-
шек. Оин чувствуют себя неуверенно, возможно, и
оттого, что пребывают на вторых ролях. Ведь вот ка-
кая получается закавыка. В новых районах освоения,
скажем, в Сибири, и романтик, едущий «за ту-
маном», и прагматик, отправившийся за деньгами,—
оба чувствуют себя людьми главными, первыми.
Потому что до этого ннкого здесь ие было. Не было
и завода, электростанции, плотины. Все это строится
с нуля; строятся при этом н характеры. Правда, уже
не с нулевой отметки: каждый принес что-то в
общий котел. А когда такая складчина, неудобно
выкладывать иа общин стол всякую гадость.

Здесь же, в Таганроге, приехавший за тридевять
земель парень рассматривается как единица вспомо-
гательная. Городу скоро триста лет, на заводе сло-
жившийся коллектив, а тут приехали какне-то и
«права качают». Пришлые, ие свои! Конечно, потреб-
ность в кадрах велика, ио ие заткнуть ли приезжими
дыры! Дать специальности попроще и — в цех. И
побольше субботников — пусть старается отряд «Эн-
тузиаст». Все равно долго не продержатся, уедут
восвояси...

Кстати сказать, большинство приехавших — работ-
ники сферы обслуживания, легкой промышленности,
строители. Только в Таганроге они узнали, что здесь
не стройка, а реконструкция — нужны квалифици-
рованные кадры. Почему у себя дома, в райкоме,
получая комсомольскую путевку, они не знали и не
ведали, с чем столкнутся на Таганрогском комбайно-
вом? Видимо, при комплектовании отрядов должна
учитываться специфика каждого ударного комсо-
мольского объекта...

К Михайловым в тот день я пришел затемно. Дядя
Миша уже расставил раскладушки, постелил, а сам
сидел в летней кухне и, далеко отставив книгу, читал
свои любимые «Охотничьи просторы».

— Бабка спит уже, а я тебя дожидаю. Достань в
погребе соус, подогрей себе. Вон малосольные
огурцы в ведре. А я пойду ворота закрою да ложить-
ся буду.

Он заложил книгу очками и, накинув на плечи сте-
ганку, вышел. Лезть в погреб не хотелось, хотя я
знал, что «соус» — нечто вроде жаркого, только по-
жиже — тетя Тося готовит мастерски. Достал из вед-
ра пару крючковатых огурцов и похрустел немного.
Я заглянул в книжку в том месте, где она была за-
ложена. Юмористическая картинка изображала эпи-
зод из рыбацкой жизни: пока незадачливый ловец
насаживает червяка на крючок, остальные распол-
заются во все стороны. Мне показалось, что мои
вопросы — а их накопилось немало,— как червяки

у рыбака в жестянке, никак не хотели укладываться
ровненько, выстраиваться в систему. Они все изви-
вались, норовили вывалиться, пока я занимался
одним, а если я брался за этот, то извивался и лез
из банки другой.

Во-первых, «план, 14 тыс., качество». Реальность
выпуска четырнадцати тысяч комбайнов явно вызы-
вала сомнения. Ежесуточный, подекадный и месяч-
ный объемы выпуска продукции срывались с завид-
ным постоянством. Мосты ведущих колес, которыми
таганрожцы обеспечивают почти все комбайновые
заводы страны, недодавались изо дня в день. Долг
рос, а оплатить его никто пока не собирался. Что же
касается качества машин, то лишь за полгода полу-
чены сотни жалоб и шесть десятков рекламаций.

Правомерно ли в этих конкретных условиях не сни-
жать объемов производства, брать повышенные обя-
зательства?.. «А как же, план — закон производ-
ства»,— возразят хозяйственники. Но позвольте, что
понимать под словом «план»? Только ли выпуск
чего-то в штуках, тоннах или рублях к такому-то
сроку? Но ведь план — это еще и ритмичная работа
всех участков, и качество продукции, и четкая
загрузка, запланированная и выполненная в плано-
вые сроки модернизация, жесткое соблюдение рабо-
чего времени, определенного законодательством.
«Но ведь реконструкция! Реконструкция — особая
статья!» — негодует мой воображаемый оппонент.

А ущерб, наносимый людям? Комбайны еще мож-
но отправить на доработку. А куда отправить «на
доработку» привыкшего к штурмовщине рабочего?
Что делать со слесарем, спокойно заимствующим де-
тали с готового комбайна?..

Теперь посмотрим, как образовался «дефицит
кадров». Почему пристают к комсомольскому секре-
тарю: дай пятьсот, дай сто, дай людей, сколько смо-
жешь? Я вспомнил, как Репишевский сказал мне
после одного нз таких субботников: «Просили сто
человек на склад. Комсорги бегали, уговаривали ре-
бят морем пожертвовать. Пришли все сто, никто не
подвел. А работы нашлось только на двадцать. Ока-
зывается, просили «с запасцем».

Вот этот «запасец» взят на вооружение начальни-
ками цехов. «Людей не хватает»,— хорошая отговор-
ка на все случаи производственной жизни. Не беда,
что коэффициент использования оборудования ни-
зок, что каждый день несколько человек не выхо-
дит на работу без уважительной причины, что стан-
ки выключаются за двадцать минут до конца сме-
ны. Все эти потерн рабочего времени восполняются
спасительным «людей не хватает».

В то же время отряд «Энтузиаст» призванный
компенсировать кадровый дефицит, не выполняет
своей задачи. Или просто используется нерациональ-
но- бросается на прорыв, на малоинтересную, неква-
лифицированную работу, и приезжие ребята вместо
того, чтоб самим «остепениться», заражают мест-
ную молодежь дутом непостоянства, небрежности,
сиюминутства.

Наконец, в-трегьнх,— Виктор, инженер, работаю-
щий на станке. Что это? Феномен нлн тоже побоч-
ное явление штурмреконструкцни?

На участке старшего мастера Марии Андреевны
Гавриловой делают ступицы. На ступицу насажива-
ется шкив — получается узел, без которого комбай-
ну «ни туды, ни сюды», как говорит Мария Андреев-
на. Шестьдесят токарен, сверловщиков, шлифовщи-
ков, наладчиков, работающих на участке, изготав-
ливают более шестнадцати тысяч ступиц ежеме-
сячно.

Мария Андреевна — женщина того возраста, когда
дети вот-вот закончат школу нли уже поступают в
институт. И хоть не все у нее складывается ладно,
она улыбается, стоит только с иен кому-либо заго-
ворить: с одной стороны, это, видимо, от укоренив-
шегося желания ободрить собеседника, поднять его
настроение, а с другой - от природного оптимизма и
жизнелюбия. Гаврилова возглавляет не первый уча-
сток на заводе, и всегда приходится начинать «с
нуля», потому что участки ей достаются самые от-
стающие. Не то чтобы достаются, а, как обнару-
жится слабое место в пронзводствеиной цепочке,
приходят начальники, а то и сам директор завода, и
говорят: «Надо, Маша!»

На участке ступиц Мария Андреевна работает все-
го ничего. До этого был отстающий участок шесте-
рен, который под водительством Гавриловой преоб-
разился: стал называться «коммунистического тру-
да», «высокого качества работы». Но сразу же после
вручения почетных грамот Гаврилову вызвал ди-
ректор: «Надо, Маша!» — вот н весь разговор. По-
плакала и согласилась.

— Пришла, за голову схватилась. Грязь, стружку
словно сто лет ие убирали. Сегодня в первую смену
одни выходят, назавтра — половина «новеньких». Я
сначала понять не могла, откуда онн берутся. Потом
уловила: каждый выходит, когда ему удобней. То
утром, то вечером, а мастеру н словечка не скажет,
вроде так и надо. Спросишь, почему не в свою сме-
ну вышел,— огрызаются. «Я бабушку провожал, ие
мог утром прийти. Boi и вышел в вечер. Какая раз-
ница, когда работать...» Допытываюсь, почему
не предупредил, в ответ неизменное: «А если мне
надо?»

— Был на участке свой передовик Пилипенко,—
вспоминает Гаврилова.— Смотрю, что-то неладно:
показатели у пего высокие, а рабочие о нем слова
доброго не скажут. Однажды оставила вечерней сме-
не протяжку, инструмент для обработки классных
отверстий, а утром узнаю, что они не смогли ни од-
ного отверстия обработать. Куда девалась протяжка?
Я заподозрила неладное. К Пнлнпенко: открой тум-
бочку. Смотрю, у него восемь уникальных протя-
жек, а инструментальный склад ни одной в запасе
не имеет. Сдала я их на склад, так Пилнпеико гро-
зил, что не ходить мне долго в мастерах. Оказыва-
ется, мои предшественники поощряли его, чтобы был
на нх участке «надежный» передовик. Почти штат-
ный. Другие рабочие привыкли к этому, считали, что
так и положено...

— Вот сравнивают работу мастера с работой учи-
теля,— продолжала Мария Андреевна.— Верно это,
только, не преувеличивая, скажу, что нам намного
трудней; учитель может вызвать маму, а я кого вы-
94

зову? Приходится толочься здесь два-три часа после
смены, приходится и плакать и недосыпать. Зато
как приятно, когда увидишь результат своих уси-
лий— Не так давно пришел к нам на участок Нико-
лай. Не хочу называть его фамилии — многое понял
человек, переменился к лучшему, так что тот слу-
чай можно бы и забыть, да вот не могу... Приходит
он в первый день на работу пьяным. Люда, ком-
сомолочка, точнт деталь, стружка вьется. А он
схватил девушку да чуть носом в стружку не ткнул.
Я была наслышана, что Николай из заключения, осо-
бенно ни с кем не церемонится. И прибить и пыр-
нуть может. Но размышлять некогда, кииулась —
откуда только силы взялись, оттащила его от дев-
чонки. Он на меня с кулаками. И тут все мои рабо-
чие, что называется,— стеной стали. Напугалась я
порядком — это уЖе потом,— но главное поняла: не
зря недосыпала...

К нам подошел широкоплечий коренастый парень.

— Марь Андревна, поговорите хоть вы с Валенти-
ной. Десять раз уже сказал ей, чтоб не нарушала
технику безопасности — косынку надела, а она хн-
ханьками отделывается. Надо бы ие допускать к
станку, но двое больны. Кто работать станет?

Гаврилова познакомила меня с парнем, который
оказался, несмотря иа свои двадцать семь, уже от-
цом троих детей.

— Мой мастер Валера Чернышов. И он и Саша
Воробьев перешли со мной сюда с участка шесте-
рен. Прекрасные ребята, да вот что порой выходит.
Мало прав у мастера все-таки. Мне, например, вид-
ней, кому повышать квалификационный разряд. Но
комиссия отдела труда со мной не советуется. Вот
и в смысле наказания то же. Как я могу Валентину
наказать? Ну, напишу докладную начальнику цеха.
И что? Распишусь в своей слабости. Пойду-ка пого-
ворю с ней, а вам оставлю Валеру. Попытайте его.

Я показал Чернышову выписку, сделанную в отде-
ле труда и заработной платы. Общая потребность
Завода в старших мастерах определялась числом 135,
в мастерах — 459. Имелось же на первое июля 127
старших н 386 мастеров. Причем с высшим образо-
ванием на заводе насчитали всего тринадцать стар-
ших и девятнадцать мастеров. Зато так называе-
мые практики составили соответственно 40 и 151 че-
ловек.

— Не хотят люди идти в мастера,— прокомменти-
ровал Валерий.— Я и без этих цифр знаю. Да возь-
мите хоть меня: то, что стал мастером, дело чистого
случая, а точнее, агитаторских способностей Марии
Андреевны. Она н меня н Сашу Воробьева, что на-
зывается, уговорила. Вот,— сказал он, протягивая
мне листок,— шесть ипостасей мастера. А на днях
приятеля встретил — вместе в техникуме учились,^
так он еще точнее сказал: «Волка, балерину н масте-
ра ноги кормят. Но волк чем больше бегает, тем
больше пищи добудет. А мастер все при том же нн>
тересе...»

Я посмотрел листок, протянутый мне Чернышо-
вым. Там было написано: «Мастер: 1) подсобный ра-
бочий; 2) наладчик; 3) толкач; 4) нянька; 5) слесарь;,
6) рвач».

— Странное все-таки к мастеру отношение,— про-
должал между тем Валерий.— Вот был я токарем,
потом все профессии на участке освоил, стал налад-
чиком, техникум окончил. Меньше двухсот — двух-
сот пятидесяти не зарабатывал. А тут Мария Ан-
дреевна с уговорами: иди да иди ко мне мастером.
Уговаривала не потому, что я такой гордый. Сами
посудите, трое детей, а оклад — сто сорок. Премия —
то ли будет, то ли нет. Ответственность. Хлопоты...
В конце концов Мария Андреевна настояла на сво-
ем. Правда, с оплатой пошли на хитрость: средне-
сдельный заработок сохранили как бывшему рабоче-
му. Черт возьми! Неужели надо идти в обход зако-
нов, если в мастерах такая нужда?..

Вечером я опять засел в летней кухне над своей
«жестянкой» с вопросами-червяками. Вопрос «Вик-
тор» теперь назывался «Мастер, ИТР: престиж, авто-
ритет, заработок?». Замечательный человек Мария
Андреевна: недюжинные адмииистраторскне способ-
ности, педагогический дар, влюбленность в свое де-
ло — качества эти удачно сочетаются. Но где на-
браться таких людей? И справедливо ли перебрасы-
вать человека с места на место? Ну, три участка вы-
тянет из прорыва, но на заводе-то их почти полторы
сотни! А как быть с мастерами, которых ие хвата-
ет, как комбайнов хлебному полю? Уговаривать, за-
ставлить, заманивать хитростью? Выходит, зря тетя
Тося посмеивалась над Виктором: таких, как он, не-
мало по заводу наберется...

Я вспомнил свою работу в бригаде слесарей-сбор-
щиков на машиностроительном заводе. «Такой сле-
сарь толковый был,— сокрушался бригадир, зави-
дев мастера нашего участка,— а ушел придурком
работать». Называл он мастера по имени, Анатолий,
тот же, в свою очередь, величал бригадира Павлом
Семеновичем. Когда шли наиболее ответственные за-
казы, поджимали сроки, на сборочном стенде появ-
лялся директор. Первым делом искал бригадира, и,
пожав ему руку, обязательно добавлял: «Здравствуй,
Павел». Стоявшему тут же мастеру директор чуть
заметно кивал и начинал с бригадиром подробный
разговор о том, «что надо, чем помочь, какие неувяз-
ки и трудности?»

Меня, совсем еще молодого рабочего, такой демо-
кратизм подкупал. Потом я стал задумываться: прав
ли директор, унижая своим невниманием мастера?
Прав ли он, когда, вызывая смех бригады, говорит:
«На картошку ии одного рабочего не пущу, а инже-
нерного корпуса — пусть хоть половину забирают».
Как и когда сложилось подобное отношение к инже-
нерным кадрам? И кто в данном случае называется
рабочим: полноправный, так сказать, представитель
рабочего класса с опытом и стажем — или подма-
стерье, новичок? Не смешиваются ли порой эти су-
щественно отличные категории?

Не проработавший и года молодой парень кура-
жится над мастером, тыча ему в глаза своей при-
надлежностью к рабочему классу: я, мол, рабочий,
создатель материальных ценностей, вот, видишь мои
руки с въевшейся в поры грязью. А ты интеллигент,
белый воротничок. Так что сиди и помалкивай. Если
надо сверхурочно работать — приходи кланяйся, ес-
ли прогуляю — покроешь, приду под хмельком — не
заметишь.

Конечно, настоящий рабочий никогда так не по-
ступит и даже не скажет такого. Но в том-то и де-
ло, что воспитать настоящего рабочего — обязанность
этого самого мастера. А иной мастер и впрямь чув-
ствует себя зависимым, стыдливо прячет белый во-
ротничок и галстук под спецовку, подтаскивает дета-
ли иа участок, чтобы руки были почерней, чтоб не
упрекали. Словно сам он мастер — «белая кость», а
не вчерашний рабочий.

Неужели слова «научно-техническая революция»
стали такими затертыми, что не останавливают наше
винмание, не заставляют понять наконец, что устой-
чивая н ритмичная работа участка, цеха, завода за-
висит в первую очередь не от списочного состава,
а от доли рабочих высокой квалификации? И, конеч-
но, от мастера, который одновременно является тех-
ническим экспертом и консультантом, организатором
работ и воспитателем коллектива.

Следовательно, как говорил Валерий Чернышов,
мастеру надо дать больше прав, большую зарплату
и окружить его большим уважением. Чтобы такие
участки, как гавриловский из пятнадцатого цеха,
стали иа заводе ординарным явлением, а не прият-
ным исключением.

«Ух-бах, ух-бах, ух-бах...» Пол в кухне задрожал,
и тихонько начала позванивать на полках посуда.
Одиннадцать. В кузнице «поспели» заготовки. Я по-
шел спать: утро вечера мудренее.

Михаил Кузьмич Захаров, как обычно, работал по
Цезарю: плечом прижимал трубку, левой рукой до-
ставал из папки бумагу и, прочитывая ее, ставил
подпись, число и индекс исполнителя.

Глазами он еще сумел пригласить меня сесть.

— Утро делового человека? — полувопросом-полу-
объяснением встретил он меня и сделал паузу, ожи-
дая реакции. Я уже понял, что подтруниванием над
самим собой он помогает собеседнику расковаться.

— Что ж, в основном правильно,— сказал ои, вы-
слушав мои объяснения.— Согласен, что естествен-
ное уважение к рабочему человеку не следует пре-
вращать в культ каждого рабочего вне зависимости
от его мастерства, дисциплинированности, квалифи-
кации. В то же время мы любим говорить: среднее
управленческое звено — движущая и организующая
сила производства. Но говорить — одно, а сделать
эту армию мастеров по-настоящему эффективной со-
ставляющей производственного процесса — другое. Я
не технократ, но хочу, чтобы мастеру, инженеру воз-
дали должное. Много инженеров — перевести на дру-
гие участки. Но с остальных требовать полной ме-
рой. Ну, и платить, конечно, тоже полной мерой.
Только за дело, а не за отбывание на работе. Есть
два пути увеличения выпуска продукции: «давай,
давай!» и «думай, думай!» Уговариваем, грозим, при-
зываем, доплачиваем, вызываем в выходные. Это,
безусловно, дает эффект. И результаты сказываются
быстрей. Но, по-моему, надежней точный инженер-
ный расчет, механизация производства, техническое
перевооружение.

— Знаете, как-то так получаетси,— продолжал За-
харов,— что организация производства сама по себе,
а текучка сама по себе. Я наблюдал такое на многих
заводах: созданы солидные отделы научной органи-
зации труда, лаборатории, но они рассматриваются
как одно из производственных подразделений. Пони-
маете, как центральная нервная система у человека
управляет всей его деятельностью, а нога или там
рука суть подразделения этой биологической систе-
мы. Так вот, отделы научной организации труда ие
могут, не должны быть ни ногой, ни рукой—только
головой. Хотя процесс это сложный, сидит в нас
еще привычка делать то, что левая нога захочет.
Преодолевать эту привычку какими-то инструкциями,
административными мерами довольно трудно. Идет
реконструкция, устанавливаются сотни единиц ново-
го оборудования. А вот психологическое обновление
отстает, да еще как! Например, многие связи между
подразделениями морально устарели...

— Непонятно, Михаил Кузьмич. Раз новая техни-
ка, значит, и квалификация работников меняется,
связи между звеньями заводского механизма стано-
вятся иными...

— В том-то и дело, что не так просто решить эти
задачи в комплексе. Это, например, как если бы в
новейший тепловоз горючее заливали ведрами. Все
хорошо: машина сверкает, радует обтекаемой фор-
мой, подмигивает лампочками контрольных прибо-
ров, а машинист с помощником — чумазые, обливаясь
потом, заливают дизеля мазутом с помощью цыба-
рок. Вот гак пока и мастера, на положении этих же-
лезнодорожников...

Солнце, снег, лужи — незаметно время бежит. Я
вновь еду в таганрогском трамвае. Конец зимы, а
здесь льет дождь, и, когда, открыв калитку, я иду
вымощенной камнями дорожкой к знакомой белой
мазанке, ботинки становятся с каждым шагом тяже-
лей на добрые полкило. Тент из транспаранта снят,
и небо над двориком расчерчено проволокой на
крупные квадраты. Изабелла — черный виноград,—
оплетающий летом эти протянутые для него направ-
ляющие, сейчас имеет какой-то жалкий, совсем не
растительный, а производственный вид. Плети его
свернуты в бухты наподобие электрического прово-
да. Даже блестящая от дождя светло-коричневая
кожура виноградных лоз напоминает изоляцию.

Тетя Тося толчет в летней кухне пшеницу-гарнов-
ку в большой бронзовой ступе: готовится традици-
онная здесь кутья.

После завтрака бегу на завод. Многодверчатой
проходной как не бывало. Площадка огорожена, за
забором вертит шеей кубовый экскаватор, нагружая
самосвалы. Леонид Репишевский посвящает меня в
заводские новости.

Четырнадцать тысяч комбайнов выпустить не уда-
лось. Более того, на 75-й год планируемые объемы,
если говорить о количестве машин, даже несколько
сократились. Впрочем, хотя количество машин пред-
полагается выпустить меньшее, трудоемкость плана
даже возросла. Возросли и темпы перестройки за-
вода. Если минувшим летом строители осваивали
300—350 тысяч рублей капитальных вложений в
месяц, то в этом году ежемесячно осваивается почти

полтора миллиона рублей. К концу года должны вой-
ти в эксплуатацию термический, гальванический,
окрасочный н обрубной цехи. Начато строительство
цеха холодной штамповки. С его пуском будет пол-
ностью решен вопрос с производством деталей ме-
тодом холодной штамповки.

— Знаешь,— говорит Леонид,— количество коли-
чеством, но и добротность наших комбайнов — вот
проблема, которой занимаются на заводе все служ-
бы. И мы в том числе. Создан комсомольский штаб
качества. Его забота не только борьба с бракодела-
ми. Штаб контролирует техническую учебу, трудо-
вую дисциплину, воспитательную работу, бытовые
условия в общежитиях — все это составляющие ка-
чества...

На участке Гавриловой тоже изменения. Там, где
раньше стоял протяжной станок, теперь помещался
аккуратный желтенький столик, обнесенный метал-
лическим ограждением.

— Раньше,— объяснил Валерий Чернышов,— про-
тяжной стоял не на месте: нарушалась технологиче-
ская последовательность операций. Теперь цепочка
не прерывается — намного удобней...

Михаил Кузьмич, как обычно, прижимал теле-
фонную трубку плечом:

— Кариаушенко, ты почему вагоны ие подал ва
погрузку? Три платформы подал, говоришь? А что
такое три платформы? Где еще четыре?.. Что на
месте проходных будет? — прищурился он на ме-
ня.— Инженерный корпус, заводоуправление и
вычислительный центр. Одиннадцатиэтажный до-
мина. Неплохо, а? Почему, говоришь, мастера по-
веселели? Может, оттого, что ввели пятидесятируб-
левые талоны культуры производства и качества
продукции. Каждый день инспектора проверяют эти
показатели. Все в порядке — пробивают талон треу-
гольным компостером, неудовлетворительно — квад-
ратным. Если квадратов за месяц нет, получай пол-
сотни премиальных. Ну, а если треугольники пере-
межаются квадратами, то получишь соответствую-
щий процент поощрения. Нет треугольников — вооб-
ще ничего не получишь. Хорошее дело и для под-
держки мастеров и для повышения качества, культу-
ры производства.

— Значит, уже не заливаете в тепловоз горючее
ведрами?

Михаил Кузьмич вопросительно посмотрел на
меня.

— Ну, помните, вы сравнивали завод с теплово-
зом последней модели, который обслуживают чума-
зые железнодорожники.

— Да, да, помню. Пока еще заливаем частенько
из той же самой цыбарки. Только машиниста и по-
мощника уже отмыли и приодели.
УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК

®то мы? Откуда при-
шли? Куда идем?»

Есть вечные темы
истории, волнующие
загадки бытия.

Почти две с половиной тысячи
лет длится спор Платона с Ари-
стотелем. И не видно ему конца.
Лишь изредка приоткрывается за-
веса тайны, случай подкидывает
новые, подчас совершенно ошело-
мительные аргументы. Именно
они, эти новые факты, ставшие
подлинной сенсацией сегодняш-
него дня, и подвигнули меня воз-
вратиться к далеким истокам,
когда впервые упомянуто было
самое название Атлантида.

Великие реки рождаются из
скромных, незаметных подчас
родников. За двадцать пять веков
ожесточенной полемики «атланто-
манов» с «атлантофобами» было
обнародовано около трех милли-
ардов страниц. Это в сто мил-
лионов раз больше того, что на-
писал сам автор пленительного
мифа Платон о стране, погиб-
шей «в один страшный день и
одну роковую ночь».

Где только не искали следы
потонувшего континента: в Юж-
ной Америке, Египте, Греции, на
острове Пасхи и даже на Север-
ном полюсе. Гипотезы наслаива-
лись на гипотезы, на зыбкой поч-
ве домыслов вырастали эфемер-
ные, не лишенные порой очаро-
вания карточные домики. Лишь
последнее десятилетие привнесло
в атлантологию существенно но-
вые черты. Вместо сомнительных
аналогий в древних культурах,
вместо необъяснимых совпаде-
ний, вместо мифов и превратно
истолкованных текстов священ-
ных книг все чаще стали привле-
каться данные из области океано-
логии, климатологии, астрономии,
археологии, геологии, вулканоло-
гии и прочих наук.

В этом очерке я хочу проана-
лизировать и сопоставить две осо-
бо сенсационные гипотезы по-
следних лет. Одна из них, более
1 радиционная, связывает цивили-
зацию атлантов со средиземно-
морским островом Санторин, дру-
гая, опубликованная несколько
месяцев назад и породившая но-
вую волну яростной полемики,
снгылает нас во льды Антаркти-
ды

Гаковы крайности атлантоло-
гии таковы ее метания, такова,
как принято говорить в науке,
гтрпеяь изученности.

Поскольку танцевать принято
обычно «от печки», обратимся к
основному источнику.

Еремей
ПАРНОВ

ГРЕЗЫ
ОБ
АТЛАНТИДЕ

Рисунки

И. ОФФЕНГЕНДЕНА.

НАУКА
И
ТЕХНИКА

< Выслушай же, Сократ, сказа-
ние, хоть и очень странное, но
совершенно достоверное, как за-
явил некогда мудрейший из семи
мудрых Солон». Так начинает
свое предание об Атлантиде Пла-
тон в Диалоге «Тимэй».

«Остров Атлантида... Когда-то
был больше Анвин п Азии (Ма-
лон), теперь осел от землетрясе-
нии п оставил по себе непроходи-
мый ил»,—говорит он в Диалоге
«Крит ий».

Принято было считать, что дру-
гих документов, кроме упомяну-
тых «Диалогов», нет. В принципе
это почти верно, если не считать
свидетельства грека Крантора из
Солы, который через сто лет пос-
ле смерти Платона подтвердил
рассказ Солона, «мудрейшего из
семи мудрых». Но об этом не-
сколько позднее. Тем более, что
мнение на сей счет великого Ари-
стотеля представляется куда бо-
лее весомым. Только на каких ве-
сах? Разве не оставил нам творец
науки логики крылатую послови-
цу: «Платон мне друг, но истина
мне дороже»? Кто знает, возмож-
но, это было сказано как раз по
интересующему нас поводу. Во
всяком случае, Аристотель без
тени сомнения заявил, что всю ис-
торию о потонувшем острове Пла-
тон выдумал от начала и до кон-
ца, чтобы, говоря по-современпо-
му, продемонстрировать иа вы-
мышленной модели свои полити-
ческие и философские взгляды
Фантасты, как мы знаем, поль-
зуются подобным приемом и по
сей день.

О том, как дальше развивалась
полемика между престарелым
философом и его семнадцатилет-
ним учеником, история умалчива-
ет. Отношения между ними бы зи
далеко не гладкими, и всю свою
жизнь Аристотель испытывал
ревность к славе учителя. Да и
чисто политически македонянин
Аристотель не мог разделять по-
хвал, которые так щедро разда-
вал Афинам Платон. В нитруе-
мых ниже отрывках «панафин-
ская» позиция его выражена до-
с гаточно ярко.

О том, где находился погибший
континент, и о тех, кто хранит о
нем память, пусть скажет сам
Пзатон.

«В Египте,—начал он (речь идет
о родственнике и друге Платона
Критик, от лица которого ведется
рассказ.— Е. П.),— на Дельте, уг-
лом которой разрезывается тече-
ние Нила, есть область, называе-
мая Сансской, а главный город
этой области — Саис, откуда был
родом и царь Амазис. Жители

. « Юность» № 6.

97
этого города имеют свою покровительницу богиню,
которая ло-египетски называется Нейт, а по-эллин-
ски, как говорят они. Афина. Они выдают се-
бя за истинных друзей афинян и за род-
ственный им до некоторой степени
народ (разрядка моя.— Е. П.|. Прибыв туда, Солон,
по его словам, пользовался у жителей большим поче-
том. Однажды, желая вызвать нх на беседу о древ-
них событиях, Солон принялся рассказывать про
греческую старину... Но на это один очень ста-
рый жрец сказал: «О Солон, Солон! Вы, эллины,
всегда дети, и старца эллина нет...» «Все вы юны ду-
шой,— промолвил он,—потому что не имеете вы в
душе ни одного старого мнения, которое опиралось
бы на древнее предание, и ни одного знания, посе-
девшего от времени. А причиной этому вот что. Мно-
гим различным катастрофам подвергались и будут
подвергаться люди; величайшие из них случаются от
огня и воды, а другие, более скоротечные,— от мно-
жества иных причин. Ведь и у вас передается ска-
зание, будто некогда Фаэтон, сын Солнца, пустив ко-
лесницу своего отца, но не имея силы направить ее
по пути, которого держался отец, пожег все на зем-
ле, да и погиб сам, пораженный молниями. Это рас-
сказывается, конечно, в виде мифа, но под ним скры-
вается та истина, что светила, движущиеся в небе и
кругом Земли, уклоняются с пути, и через долгие
промежутки времени истребляется все находящееся
на Земле посредством сильного огня».

Обратите особое внимание на последнюю фразу.
Какая поразительная глубина мысли, опыта и пред-
видения, какое ясное понимание связей между ми-
фом и знанием! Кстати сказать, многие позднейшие
атлантологические гипотезы возьмут на вооружение
именно эту идею о светилах, которые уклоняются со
своего пути.

«У вас же,— продолжает свой рассказ жрец,— и у
других каждый раз, едва лишь упрочится письмен-
ность и другие средства, нужные городам, как опять
через известное число лет, будто болезнь, низвергся
на вас небесный потоп и оставил из вас в живых
только неграмотных и неученых; так что вы снова
как будто молодеете, не сохраняя в памяти ничего,
чго происходило в древние времена... вы помните
только об одном земном потопе, тогда как их было
несколько...»

И вновь удивительное откровение, которому не бы-
ло воздано должное! Оно превосходно объясняет тот
твердо установленный, но противоречиво толкуемый
факт, что легенды о потопе существуют у многих
народов, разделенных веками и океанами.

Попробуем сопоставить некоторые из этих, надо
признать, весьма разнородных легенд.

О КЛЮЧАХ И ОТМЫЧКЕ

©лился на землю дождь сорок дней и со-
рок ночей»,— сказано в библии. Но, соглас-
но глиняным табличкам, на которых был
записан «Эпос о Гильгамеше», бедствие было не столь
продолжительным: «При наступлении дня седьмого
буря с потопом войну прекратила». Современник Ари-
стотеля вавилонский историк и маг Берос (330—
260 гг. до н. э.) в своей «Истории Халдеи» пишет
уже не о «всемирном потопе», а всего лишь о навод-
нении. хотя и очень сильном. Зато в древнемекси-
канском кодексе «Чнмалпопока» буквально сказано
следующее: «Небо приблизилось к земле, и в один
день все погибло. Даже горы скрылись под водой».
Это находится в полном согласии со свидетельством
другого кодекса доколумбовой Америки, «Пополь-
Вух»: «Был устроен великий потоп... Лик земли по-

темнел, и начал падать черный дождь; ливень днем
и ливень ночью». «По всей земле вода стояла на
высоте человеческого роста»,— упомянуто в древне-
персидской уЗенд-Авесте». Судя по всему, наиболее
благополучно обстояло дело в Греции, где люди
могли спастись на холмах, которые «повыше».

Отсюда можно сделать по крайней мере два неза-
висимых заключения: во-первых, если потоп был
действительно всемирным, то его масштабы ослабе-
вали по мере удаления от эпицентра катастро-
фы; во-вторых, речь, по всей видимости, идет не
об одном каком-то бедствии, а о разных, слу-
чившихся в разное время. Последнее мнение абсо-
лютно господствует в современной науке. Санс-
ский жрец, очевидно, тоже рассказал о разных
событиях.

Далее его речь шла уже о местонахождении на-
рода атлантов и доблести противостоящих им сынов
Афин.

«Тогда ведь море это (Атлантика.— Е. П.) было
судоходно, потому что перед устьем его, которое вы
по-своему называете Геракловыми Столпами, нахо-
дился остров. Остров тот был больше Ливии и Азии,
взятых вместе... На этом Атлантидском острове
сложилась велика-я и грозная держава царей, власть
которых простиралась на весь остров, на мно-
гие иные острова и на некоторые части материка...
Они владели Ливией до Египта и Европой до Тир-
рении»

Итак, есть конкретный адрес метрополии и точные
указания колоний, которыми она владела на извест-
ных нам материках. Но в Атлантике за Геркулесо-
выми Столпами явных следов потонувшей земли не
обнаружено, а многочисленные раскопки в Греции,
Египте, Ливии, Тунисе, Алжире, Испании и на Ближ-
нем Востоке не дали в руки археологов ни одного
предмета с клеймом: «Made in Atlantis»

Впрочем, есть находки, которые вызывают рой
вопросов, и надписи, которые ученые не могут пока
прочитать. «Атлантофобы» видят в этом самое вес-
кое доказательство правоты Аристотеля. «Атланто-
маны» же утверждают, что в музеях мира находит-
ся много предметов, сделанных руками атлантов,
только никто не может с уверенностью на них ука-
зать. Тут есть известный резон, поскольку сакра-
ментальное «made in.. » было не в обычае древнего
мира, а загадочные надписи вроде Фестского диска
действительно существуют и никем пока не дешиф-
рованы. Тем не менее было бы несомненной ошиб-
кой приписывать атлантам все то, что нам пока
неизвестно. Это почти столь же наивно, как и по-
пытка объяснить все тайны древней истории вме-
шательством неких всемогущих пришельцев, приле-
тавших на Землю с далеких звезд.

Загадки истории пока можно разрешить не только
без инопланетчиков, но и без атлантов.

Мы не можем со всей достоверностью объяснить,
например, откуда в Вавилоне, за сотни лет до нашей
эры, знали, как делать сухие электрические батареи.
Это твердо установленный факт, который нуждает-
ся лишь в истолковании. Последовательно соединен-
ные батареи, извлеченные из выгребных ям древне-
го Багдада, давным-давно лежат под стеклом музея.
Кстати сказать, их долгое время принимали — из-
любленная отговорка археологов!— за... неизвестные
ритуальные атрибуты. Только случайно зашедший в
музей инженер обнаружил истинную сущность этих
керамических сосудов с металлическими стержнями
в середине. Я не вижу ничего удивительного в том,
что восточные алхимики буквально наткнулись на
электричество за' тысячу лет до его «открытия»,
подобно тому как был «изобретен» компас не ведав-
шими о магнитном поле Земли мореходами. И теперь
хоть как-то можно объяснить, почему некоторые
египетские храмы были соединены медной проволо-
кой- Но сколько еще загадочных случаев не получи-
ло никакого объяснения! Ларчик, возможно; отпи-
рается и не так просто, как этого бы хотелось, но
зато без инопланетной отмычки.

Возвратимся, однако, к проблемам атлантологии,
точнее, к тому единственному из письменных источ-
ников, которые подтверждают рассказ Платона.
Крантор свидетельствует о том, что видел в храме
Нейт, где за триста лет до него побывал Солон, за-
пись об Атлантиде. Вся беда в том, однако, что упо-
минает о том не он сам, а неоплатоник Прокл
(410—485) через восемьсот лет после смерти Плато-
на. Впрочем, свидетельство есть свидетельство. Тем
более единственное свидетельство. Египетские па-
пирусы, содержащие сансский пересказ об Атланти-
де, сгорели вместе с Александрийской библиотекой.
Иосиф Флавий (37—95) и Евсевий Цесарийский
(268—338), вспоминая о далеком былом, называют
египетского жреца Манефона, якобы видевшего на
«Сириатских колоннах» надпись, относящуюся ко
временам Атлантиды.

Евсевий рассказывает: «...Те отрывки, как сам Ма-
нефон об этом заявил, он взял из надписей, установ-
ленных Тотом (бог мудрости, он же Гермес Трисме-
гист.— Е. П.) в стране Сириат до потопа». Характе-
ризуя допотопных мудрецов, точный и темперамент-
ный Флавий пишет, что они «...большое внимание
обращали на науку о небесных телах н их взаимных
расположениях. Опасаясь, чтобы в будущем люди не
забыли об этом и их достижения не пропали даром,
они воздвигли две колонны, одну из кирпича, а дру-
гую каменную, и записали на них свои открытия.
Стоят они по сей день в стране Сириат».

Это было бы прекрасно, если бы мы только знали,
где находится сия таинственная страна. Последний,
кто якобы видел легендарные колонны, был уже
знакомый нам Крантор (IV — начало III в. до н. э.).
Трудясь над комментариями к Платону, он посетил
Египет, чтобы лично убедиться в правдивости «Диа-
логов». Но его сочинения до нас не дошли. Известно
лишь, что их читал Цицерон.

Так легенда цепляется за легенду. Если хочешь
найти Атлантиду, разыщи сперва страну Сириат.
Как в сказке: в утке яйцо, а в яйце иголка.

Возможно, знаменитые столбы лежат где-нибудь
под песками. Возможно, не все книги египетских
жрецов были уничтожены по приказу Диоклетиана
и переписанные с колонн иероглифические надписи
когда-нибудь попадут в руки исследователей. Толь-
ко пока это все домыслы.

Теперь, когда мы в общих чертах обсудили «про»
и «контра» платоновой версии, можно приступить
к рассмотрению современных данных атлантологии.

ВЗРЫВ В ЭГЕЙСКОМ МОРЕ

©се энциклопедические словари стареют».
Эта истина подтвердилась на примере по-
следнего издания «Лярусс». В его истори-
ческой части легендарная Атлантида определяется
как «остров, который, возможно, существовал в
Атлантическом океане и который, начиная со времен
Платона, породил множество легенд». Так вот, се-
годня более или менее точно известно, что Атлан-
тида существовала в действительности. Это был
архипелаг в центре Эгейского моря — то есть на три
тысячи километров в стороне от района, где ее рас-
положил «Лярусс», и что ее «столицей» был остров
Тнра».

Так бельгийский еженедельник «Пуркуа па?» По-
ведал своим читателям об очередном — в который
раз!— «открытии» затонувшего мира.

Как тут Не вспомнить меткие слова одного истори-
ка: «Каталог высказываний об Атлантиде мог бы
послужить довольно хорошим пособием для изуче-
ния человеческого безумия».

Однако на сей раз ситуация оказалась не столь
простой. На острове Тира, или Санторине, действи-
тельно удалось сделать поразительные открытия, хо-
тя, по-видимому, как это часто бывает, нашли сов-
сем не то, что искали.

Ландшафт Санторина, расположенного в центре
треугольника Греция — Малая Азия — Крит, произ-
водит глубокое впечатление. Остров напоминает рва-
ный осколок какого-то иного мира, разлетевшегося
на куски в результате чудовищного взрыва. Его гроз-
ная необузданная красота словно бросает вызов ла-
зурному спокойствию здешнего туристского рая. В
центре большой лагуны окружностью в добрых 60
километров сурово чернеют две острые скалы. Такие
же неприступные голые скалы нависают над морем
и в восточной части Санторина. Они представляют
собой циклопическую подкову, которая метров на
300 вздымается над урезом воды. Глубина лагуны в
этом месте тоже примерно 300 метров. Невольно
возникает мысль об исполинском жерле подводного
вулкана. И действительно, геологи считают, что ост-
ров образовался сто тысяч лет назад в результате
вулканического извержения. Его довольно быстро
заселили, потому что земледельцев во все времена
привлекали «удобренные» плодородным пеплом
горные склоны.

Однако Санторин — вулкан, образовавший Тиру,—
не умер, а лишь временно заснул, подобно Везувию.
Застывшая лава закупорила бушующий кратер. Кто
мог предсказать: надолго ли? Человеческий век ко-
роток, и санторинцы, не думая о беде, спокойно
жили себе над клокочущим котлом с запаянной
крышкой.

Есть основания полагать, что трагедия разразилась
приблизительно в 1400 году до нашей эры. Именно
в эту эпоху внезапно исчезла удивительная цивили-
зация критского царя Миноса. Долгое время причи-
ну гибели минойской культуры видели в истреби-
тельных войнах, которые афиняне вели против вла-
стителей морей — атлантов.

В те далекие времена денствительно существовал
обычай сравнивать с землей покоренные города.
Война вообще не обходится без убийств и разруше-
ний. Но трудно допустить и мысль, что афиняне
могли целиком истребить близкую по духу цивили-
зацию Тиры.

Исследовав дно Эгейского моря и взяв многочис-
ленные пробы осадков, белый скпе геологи сумели
подтвердить, что в этом районе произошло вулкани-
ческое извержение необыкновенной силы. Разруши-
тельная волна высотой в 250 метров прошла по ост-
ровам, смывая на своем пути города и веси. Она об-
рушилась и па столицу царя Миноса, в 125 кило-
метрах от Тиры, а затем откатилась к африканским
берегам.

Возникает вопрос: при чем тут Атлантида? Не бу-
дем спешить с ответом. Отметим тишь, справедливо-
сти ради, что бельгийцы отнюдь не явились пионера-
ми в исследовании «тирскоп» Атлантиды, как о том
поторопились сообщить в «Пуркуа па?». Еще в 1909
году «Таймс» опубликовала анонимную заметку, оза-
главленную «Погибший материк», в которой платонов-
ская Атлантида отождествлялась с крнто-микенским
миром. Это было вполне в духе времени, ибо один
из отцов археологии, сэр Артур Эванс, как раз явил
изумленному свету сенсационные плоды своих крит-
ских раскопок. Несколько лет спустя автор заметки
в «Таймсе» разнил гипотезу в статье, которая была
напечатана в серьезном археологическом вестнике.
На сей раз он счел возможным поставить под ней
свое имя: профессор Дж. Фрост. Он полагал, что
крушение минойской цивилизации могло послужить
реальной основои для платоновой легенды. Некий
автор обширного труда «Морские владыки Крита»
пошел еще дальше, считая, что описанная в «Диало-
гах» столица Посейдония на самом деле является не
чем иным, как кносским дворцом и кносской гава-
нью. То обстоятельство, что Платон указывал совсем
иной адрес, его не смущало. Разница в датах гибе-
ли — почти в восемь тысяч лет — тоже. Страсти по-
немногу остыли, и смелая идея стала забываться.
Атлантиду продолжали искать повсюду.

Однако в 1960 году греческий сейсмолог Ангелос
Галанопулос вновь оживил крито-микенскую гипоте-
зу. Он же высказал мысль о том, что силой, которая
смела кносский дворец, могла быть исполинская вол-
на, порожденная извержением вулкана Санторин.
Это было сказано за восемь лет до начала работ
бельгийской экспедиции. В конце 1966 года этот ис-
следователь представил первые доказательства сво-
ей правоты. Он обнаружил большой ров, который
правильным кольцом окружал некогда процветаю-
щий город, и следы вулканической катастрофы

Попробуем реконструировать события почти че-
тырехтысячелетней давности

Санторин представлял собой однородный гористый
массив правильной овальной формы. Раскопки, про-
веденные на острове, с полной очевидностью пока-
зали, что здесь существовала высокоразвитая циви-
лизация. Санторинцы знали даже секреты строитель-
ства антисейсмических, как это принято сейчас го-
ворить, сооружений. В углы каменных стен они за-
кладывали деревянные балки, что придавало домам
особую устойчивость. Несомненна и тесная связь
Тиры с кригской цивилизацией. Найденные керами-
ческие сосуды обладают теми же формами и орна-
ментами, что и кносские. Оно и не удивительно, по-
скольку остров отстоит от Крига на расстоянии
всего 125 километров.

Совершенно поразительны тирские фрески. По
красоте и мастерству исполнения они, несомненно,
превосходят любые другие росписи, которые когда-
либо были найдены по берегам Средиземного моря.
Именно они, эти несравненные картины на стенной
штукатурке, заставляют поверить, что впервые в ис-
тории открылось перед нами окно в неведомый мир.
Страшно даже подумать, что где-нибудь рядом, на
морском дне, могут находиться творения еще более
завораживающие, созданные гением мастеров «насто-
ящей», Платоновой Атлантиды. Но фрески Тиры до-
быты не со диа морского. Они откопаны из-под
тридцатиметрового слоя пемзы и пепла в южной ча-
сти острова, на мысе Акротирн. Люди, так щедро
расписавшие степы антисейсмических домов, назы-
вали свой край Каллисти— «Прекраснейший».

Из глубины веков нестареющей голубизной мине-
ральных красок светит нам небо Каллисти. Цветут
фиолетовые Miipiu, серебристой волной пробегает
дуновение эфира по лавровым кущам, пробиваются
весенние крокусы, и чллеспый цветок лилии раскры-
вает свои геральдические лепестки. Странное оча-
рование, сон наяву, фантастическая греза. Вот чут-
кие антилопы пугливо принюхиваются по ветру. Они
очерчены резко и смело, как-то удивительно по-со-
временному обобщены. Совершенно живой кажется
готовая прыгнуть к вам в руки пушистая обезьянка.
Ныряльщик уходит, вытянувшись стрелой, в зеле-
новатые таинственные глубины. Два голых худень-
ких подростка самозабвенно боксируют в кожаных
100

перчатках. Девушка в почти современной юбке «ко-
локолом». Пленительные тела полуобнаженных кра-
савиц выплывают из сумрака.

Как трудно избавиться от ощущения, что кто-то
лишь за минуту до нас остановил здесь вселенский
маятник и вот-вот пустит его опять Археологи, как
положено, залили одну из обнаруженных в пепле
пустот гипсом. Когда раствор застыл, возникло ос-
тавленное ложе. Слепок воспроизвел даже ворсинки
мехового покрывала. Ложе, к счастью, было пусто.
Те, кто здесь спал, любил и умирал, успели покинуть
свой дом. Трагедия Геркуланума и Помпеи не повто-
рилась. Вернее, в Помпее и Геркулануме через ты-
сячи лет все окажется куда страшнее. Как легко
перепутать здесь времена... Как трудно не поддаться
иллюзии, что длится давно остановленный миг.

Ведь даже кухни в раскопанных домах почти не
отличимы от тех наверху в поселке, где жены ры-
баков жарят в оливковом масле золотую макрель.
Все та же утварь- мангал с прорезями для шампуров,
посудные полки, бочонки, холодильный ларь; та же
глянцевая полива на горшках и почти такой же узор.
Казалось, что хозяева ненадолго отлучились и через
минуту-другую вернутся к прерванным занятиям.
Мельник засыплет в жернова ячменное зерно, кузнец
бросит на наковальню медный брус, продавец масла
откупорит гигантский сосуд, наполненный зеленова-
той кровью оливы.

Но никто не вернется в свой дом. Время необрати-
мо Да и жители успели вовремя покинуть отмечен-
ный роком остров. Они взяли с собой только самое
необходимое. Недаром же археологи не обнаружили
ни трупов, ни драгоценностей.

Извержение на Санторине было взрывообразным.
Вся центральная часть острова взлетела на воздух,
и море тотчас же хлынуло в клокочущий провал.
Взрыв, изменивший Судьбу острова, можно сравнить
лишь с извержением в Индонезии вулкана Кракатау
в 1883 году. Ударная волна уничтожила тогда все
в радиусе двухсот километров и, трижды обогнув
земной шар, возвратилась довершить опустошение.
Слой плавающей пемзы покрыл море ноздреватым,
как микропорка, ковром. Кратер, образовавшийся на
Санторине, пятикратно превосходит Кракатау, а тол-
щина пепла достигает пятидесяти метров, то есть
раз в сто больше, чем в Индонезии. Все указывает
на то, что сила взрыва в Эгейском море в несколько
раз превосходила все известные извержения на Зем-
ле. Считается, что за какие-то секунды выделилась
энергия, эквивалентная термоядерному взрыву в 400
мегатонн. Огненная лава должна была пожрать все
живое в радиусе 150 километров и, следовательно,
накрыть центральную часть Крита. Лишь море, за-
лившее впадину, остановило продвижение расплав-
ленной стихии. Это должно было вызвать чудовищ-
ный отлив по всему Средиземноморью. Исполинская
волна, круша все и вся на своем пути, несомненно,
вызвала наводнения на прилегающем побережье.
Как знать, не это ли событие запечатлели священные
тексты средиземноморских народов? Одно, во вся-
ком случае, почти несомненно: вслед за Тирой
погибла великая морская держава минойского
Крита.

Посмотрим теперь, достоин ли Санторин зваться
гордым именем Атлантиды. Расхождения с Плато-
ном (размеры, дата гибели и местоположение остро-
ва), разумеется, налицо. Но ряд других признаков
хорошо согласуется с описанным в «Диалогах» ма-
териком.

У Платона, например, говорится о важной роли,
которую играл в местном культе бык. На золотых
минойских «бычьих чашах» из афинского музея изо-
бражены юноши, охотящиеся на быков. Платон опи-
сывает именно такую ритуальную охоту. Еще он
упоминает о том, что Посейдония была выстроена
из красного, черного и белого камня. Именно такое
сочетание цветов характерно и для тирских скал.

Однако Платон утверждал, что Золотой остров
исчез «за день и ночь». Санторин тоже погрузился в
море, хотя и не столь стремительно. Зато с Критом
ничего подобного не случилось, хотя катастрофа
привела к гибели минойской цивилизации.

Каков же окончательный вывод? Его пока нет. Но,
видимо, все же прав был Н. Ф. Жиров, протестовав-
ший против того, что некоторые исследователи от-
брасывают точные указания Платона о былом рас-
положении Атлантиды в Атлантическом океане и,
увлеченные красочным описанием легендарной По-
сейдонии, помещают свои «псевдо-Атлантиды» там,
куда уводит фантазия.

А фантазия порой уводит очень далеко от Герку-
лесовых Столпов, совсем на другой край земли.

ЦИВИЛИЗАЦИЯ ПОДО ЛЬДОМ

©январе этого года миланский еженедельник
«Панорама» опубликовал очередную сенса-
цию: «Атлантида, самая могучая морская им-

перия всех времен, могла возникнуть только там, где
сейчас находится Антарктида».

Автор гипотезы, тридцатидвухлетний итальянец
Флавио Барбьеро. полностью уверен в своей правоте.
Подобная уверенность, конечно, необходима иссле-
дователю, но ведь и немного сомнения, особенно в
столь щекотливом вопросе, наверное, было бы на
пользу. Но это благородное творческое сомнение,
увы. отсутствует, что сводит на нет саму возмож-
ность плодотворных дискуссий.

Обратимся непосредственно к труду Барбьеро с
далеким от академического названием «Цивилизация
подо льдом». Наличие льда впрочем, в Атлантиде
Барбьеро не предполагается. Совсем напротив. Он
считает, что в описанное Платоном время оба по-
люса отстояли примерно на две с половиной тысячи
километров от нынешних точек и вообще климат
был намного мягче В принципе это не противоречит
научным представлениям об эволюции климата.
В наши дни геологи и палеогеографы находят ока-
меневшие остатки хлебного дерева в Гренландии и
коралловые рифы возле Северного полярного круга,
а на Шпицбергене в тяжелых условиях вечной мерз-
лоты добывают уголь, бывший некогда живой п хотыо
древесных гигантов Тропический климат господст-
вовал и в Европе. Тигры, антилопы, слоны и носо-
роги были единственными хозяевами мест, на кото-
рых впоследствии выросли Париж, Берлин, Киев.

Мысль о том, что н в Антарктиде можно было,
как говорят о том «Диалоги», собирать по два уро-
жая в год, не должна казаться нам еретичной. В ее
пользу свидетельствуют и такие спорные доказа-
тельства, как географические карты XV—XVI веков
Так, на картах, составленных Оронсо Финеем и
адмиралом Великой Порты Пири Рейсом, якобы
изображена береговая линия свободной от льдов
Антарктиды. Это в лучшем случае отголоски
древнейших сведений, поскольку шестой материк
был открыт только в прошлом веке русскими мо-
ряками.

Теплый климат мог существовать в доледниковую
эпоху и в районе нынешнего Южного полюса. Та же
часть материка, которая сегодня выходит к Атлан-
тическому океану, была доступна жарким ветрам
экватора. По мнению Барбьеро, именно здесь, на се-
вере Антарктиды, находилась Посейдония.

Но все переменилось когда 8 10 тысяч лет назад
произошла катастрофа: недалеко от современной
Флориды с огромной скоростью врезался астероид
или комета. Здесь Барбьеро не оригинален. Подобная
мысль неоднократно высказывалась и ранее. Счита-
ется, что Карибское море представляет собой имен-
но тот самый кратер, который образовался в месте
падения гигантского метеорита. Флорида и Антиль-
ские острова образуют как бы внешний его вал. В
преданиях 130 индейских племен есть упоминание
об упавшей на Землю звезде, после чего начались
огненные дожди и наводнения

«В результате столкновения этого небесного тела
с нашей планетой,— говорит Барбьеро,— ось Земли
сдвинулась. В морях и океанах значительно поднялся
уровень воды, по всей планете начались сильнейшие
землетрясения и проливные дожди».

Далее итальянец обращается к легендам, преда-
ниям, ищет и находит аналогии в книге «Апокалип-
сиса». Поскольку это выходит за рамки строгой пау-
ки, не подлежит однозначному истолкованию и во
многом повторяет уже приведенные здесь сведения,
мы смело можем поставить точку. Будем разбирать
лишь гипотезы, оперирующие фактами, а не предпо-
ложения, основанные на еще более сомнительных
предположениях. В доказательствах, приводимых
Барбьеро, заслуживает внимания ссылка на Платона,
упоминавшего, что атланты контролировали берега
континентов, которые омывались водами трех океа-
нов— Атлантического, Тихого и Индийского Отсюда
следует, чго Золотой осгров должен быт находить-
ся где-то между этими океанами. «А единствен-
ное место на наши птанете, удовлетворяющее
этому условию, — Антарктида», — утверждает
Барбьеро.
И он как будто бы прав. Но даже формальная то-
гика подсказывает совершенно естественное возра-
жение: контролировать и пребывать — понятия не
однозначные. Наверное, действительно, омываемая
водами трех океанов Антарктида не самое удобное
место для контроля над побережьями. Даже на
далекий от Геркулесовых Столпов Тихий океан про-
ще было влиять из Атлантиды Платона, а не Барбье-
ро. Тем паче вести войны в Европе и Азии. И тут,
мне кажется, идеи «Цивилизации подо льдом» не
выдерживают серьезной критики. Атлантида Барбье-
ро — это классический пример «псевдо-Атлантид».
Даже то, что при бурении антарктического ледяного
щита был обнаружен на глубине 2 000 метров вулка-
нический пепел, ничего не меняет. Тектоническая
активность свободного от льдов континента отнюдь
не доказывает существования на нем цивилизации.
Тем более эллинского типа. К тому же пепел могли
принести издалека ветры, как принесли они в совре-
менную Антарктиду ядовитый порошок ДДТ.

Не становясь в споре между последователями
Платона и Аристотеля ни на ту, ни на другую сто-
рону, можно провести своеобразную демаркацион-
ную линию, сформулировать, как говорят математи-
ки, «граничные условия». Не следуя за Платоном,
позволительно называть Атлантидой любую зато-
нувшую страну в любой точке земного шара. Но, ру-
ководствуясь указаниями «Диалогов», необходимо
искать именно Атлантиду Платона. Третьего не да-
но, потому что оно, это пресловутое «третье», обо-
рачивается немыслимой путаницей, дилетантской
эклектикой. Именно так произошло и с Барбьеро.

Чтобы объяснить связь атлантов с цивилизациями
Южной Америки, островом Пасхи, Полинезией и
т. п., совсем не обязательно рисовать воображаемые
берега иа карте Тихого океана. В наш век не нужно
доказывать, что древние были искусными морехода-
ми. Это с блеском продемонстрировал Тур Хейердал
на «Кон-Тики» и па «Ра». Об этом же свидетельству-
ют следы кнора викинга Лейва Счастливого, обнару-
женные на побережье Северной Америки, японская
керамика, римские монеты и печати с финикийски-
ми профилями, найденные в Америке Южной.

Мы все еще недооцениваем истинных масштабов
того оживленнейшего общения, которое происходило
в древности. Мы все еще не решаемся поверить в
гордое и мужественное могущество наших предков.
О юм, что международные контакты в прошлом
простирались значительно шире, чем это следует
из схоластической географии средневековой Европы,
свидетельствует поразительное открытие, сделан-
ное в Барселоне Самое удивительное в этой исто-
рии io, что случилась она в музее Эго лишний раз
подтверждает остроумный парадокс: «Новое—всего
лишь крепко забытое старое». Среди экспонатов,
датированных первым пятым веками до нашей эры,
была найдена статуэтка, которая является точной
копией каменных исполинов острова Пасхи. В музей
эта фигурка высотой в 10 сантиметров попала пря-
мо из пещеры, расположенной близ деревеньки
Кастильярде Сантестебан. Как она могла там очу-
ттиься? Какие могли быть связи между Иберийским
полуостровом и затерянным в океане клочком суши?

Чувствуете, как закачались невидимые весы меж-
ду двумя крайностями? С одной стороны, аборигены
загадочного острова пышно именовали его «те-Пито-
но-те-Хенуа», что означает «Пуп Земли», а с другой,
эта скала была открыта лишь 6 апреля 1772 года
капитаном Роггевеном в пасхальное воскресенье.
Как примирить эти крайности? Только с помощью
фантазии. Но фантазия на то и фантазия, что при-
выкла оперировать всяческими «возможно». Возмож-
ностей же, как известно, бессчетное число, а реаль-
ность всегда единственна, уникальна. Будем надеять-
102

ся. что испанские археологи, которые этой весной
начали работы на острове Пасхи, сумеют раскрыть
жгучую тайну статуэтки из Кастильярде Сантесте-
бан. Но главной их целью являются подводные ис-
следования, которые должны доказать или опро-
вергнуть генеральную идею «атлантоманов» о том,
что остров Пасхи представляет собой вершину горы
исчезнувшего континента

Так замыкается круг знания. Открытия, которые
делаются в пыльной тиши музеев, значат порой для
науки не меньше, чем самые сенсационные раскоп-
ки в толщах пемзы и на морском дне. Атлантология
поистине безгранична, и многое, естественно, оста-
лось за гранью нашего повествования.

Еще в прошлом веке атлантолог Донел ли писал.
«Если бы удалось найти хотя бы одно здание, одну
статую, одну-единственную табличку с атлантскими
письменами, она поразила бы человечество и была
бы ценнее для науки, чем все золото Перу, все па-
мятники Египта, все глиняные книги великих биб-
лиотек Двуречья».

Пока мы не располагаем ни единой находкой из
этого списка. Вполне возможно, что не будем распо-
лагать никогда Но сами поиски Атлантиды, если
только они предприняты с научной, далекой от спе-
куляций целью, способны во многом обогатить со-
кровищницу человеческой культуры.

И, наконец, последнее, без чего просто немыслим
разговор об Атлантиде: предполагаемая дата гибели
Для серьезных ученых она всегда была камнем
преткновения. По Платону ее легко вычислить «Что
же касается твоих сограждан, живших за девять
тысяч лет.. » — сказал сансский жрец Солону, и это
дает нам 9000. Прибавив к этому 600 (округленная
дата посещения Солоном Египта), мы получим
9600 лет до нашей эры. Чтобы «заполнить» разверз-
шуюся бездну времен, в традициях атлантологии
стало обращаться к древним календарным системам
Еще Донелли обратил внимание на точку «пересече-
ния» древнеегипетского и ассирийского календарей
одна из дат начала солнечного цикла в Египте отве-
чает 139 г. н э., один из ассирийских лунных циклов
начинался в 712 г до н. э Зная длительность циклов
(1460 лет для солнечного и 1805 лет для лунного),
легко произвести расчет в полных циклах, который
был известен еще в Вавилоне

По египетскому календарю: (1460—138) -)- (7 X
X 1460) = 11542

По ассирийскому календарю: 712 4- (6 X 1805 =
= 11542.

Другая пара цифр получается из сравнения кален-
дарной системы народа майя и древней Индии Точка
отсчета по индуистскому календарю приходится на
3102 год до н. э., а счет времени ведется по солнеч-
но-лунному циклу, состоящему из 2850 лет. У майя
точка отсчета попадает на 3373 год до н. э., а время
исчисляется периодами до 2760 лет.

Сравнивая обе системы, получаем:

3102 + (3 X 2850) = 11652;

3373 + (3 X 2760) = 11653.

Какое событие запечатлели древние народы на-
чальной точкой своих летосчислений? Если верить,
что близость полученных цифр не случайна, и если
опять же верить Платону, то позволительно пред-
положить, что гибель Атлантиды была лишь заклю-
чительным аккордом в долгой цепи катаклизмов,
прокатившихся по нашей планете. Но верить надле-
жит только твердо установленной истине Аристо-
тель тут целиком прав «Платон мне друг. но...».

Спор продолжается...
Рисунок О КОКИНА.

рошлое футбола — это не ломкие, тронутые
желтизной страницы справочника. Прошлое
футбола — память о некогда пробушевав-
ших матчах, о ярко сиявших игроках — жи-
вет в нас неистребимо. И живет — таков

уж нрав футбола — не как сладостные картинки из
невозвратимых времен, а как вызов, рождая вопросы.
Кто оказался бы сильнее: ЦДКА 1948 года или ки-
евское «Динамо» 1974 года, сборная Бразилии 1958
года или она же в 1970 году, московское «Динамо»
1945 года илн ее сегодняшний состав? Г. Федотов или
Стрельцов? Башашкин илн Шестернев? Трофимов или
Метревели? Жмельков или Яшин? С. Ильин или Мес-
хи? Войнов или Колотов?..

Все эти с виду досужие, странноватые, словно бы
нарочно сочиненные задачки не просто занятны, они
таят в себе некий смысл, чрезвычайно важный для
всех, кто имеет привычку размышлять о футболе.

Из старых арифметических выкладок мы можем
извлечь разве лишь то, что тридцать лет назад заби-
вали несколько больше голов. И все. Но облик игры
проверяется не подсчетом голов. Так называемый
крупный счет всегда имеет скандальный оттенок, он
шокирует знатоков. При крупном счете игра выби-
вается из-под власти внутренней логики: мы обязаны
предполагать, что либо одна из сторон была на го-
лову выше другой, либо на поле отсутствовала борь-
ба и кто-то прежде срока сложил оружие. В том
и другом случае победа способна вызвать телячий
восторг у наиболее заядлых поклонников выиграв-
ших, но и у них она не задержится в памяти, ее
быстро затмят и вытеснят другие победы, взятые с
бою, с минимальным счетом.

Как же все-таки сопоставить «век нынешний и век
минувший»? Футбольные поколения сменяются быст-
ро, болельщик средних лет видел на пале и Федото-
ва-отца и Федотова-сына, глядишь, дождется и Федо-
това-внука... Примерно каждые пять лет на наших
глазах каждая, даже удачливая команда испытывает
потребность в обновлении, на смену тридцатилетним
футболистам являются двадцатилетние. Эта быстрота
замен приводит к тому, что в памяти болельщика
хранятся сотни виденных им игроков и он их неволь-
но перебирает и сравнивает. А тут еще сосед по три-
буне, постарше, начинает изрекать, как магические
заклинания, имена Бутусова, Бабкина, Махнни, Шпа-
ковского, Щегодского, Степанова, Павлова, Леуты,
Корчебокова, Бердзенишвили, и слушатели почти-
тельно умолкают, доверяя всем его превосходным
степеням. Будучи не в силах соотнести и взвесить
даже то, что видели сами, не говоря о слышанном и
читанном, любители футбола то и дело возвращают-
ся к этим вопросам.

Существуют команды ветеранов. Они собирают
приличную аудиторию, играя между собой и с фут-
болистами городов, где незнакомы с высшей лигой.
Не дают лн они разгадку?

Боюсь быть несправедливым, ио у меня эти матчн
вызывали грустное чувство, и я зарекся их посе-
щать. Те самые люди, которых хранишь и лелеешь
в памяти красавцами, в расцвете физических сил,
вдруг возникают перед тобой потучневшие, с живо-
тиками, облысевшие, неповоротливые, быстро устаю-
щие, и приятно единственно то, насколько уверенно
управляют они мячом, да и то ведь лишь потому, что
у их игры нет скорости. Зачем же марать портреты
в избранной галерее, которая с тобой навсегда?! Фут-
бол-зрелище лишен права стареть. Человек в футбо-
ле — всесильно, победно молод.

Я не настаиваю на своем отношении к футболу
ветеранов. Не исключено, что оно подсказано мне
профессией, тем, что пишущим о большом футболе
нельзя не хранить в душе, так сказать, его идеаль-
ный облик. Поинмаю, что и самих ветеранов тянет
тряхнуть стариной, и болельщикам, никогда ранее
не видевшим «звезд», любопытно на них взглянуть,
хотя бы и с опозданием. Но уж что не вызывает
сомнений, так это невозможность сделать интере-
сующее нас сопоставление с помощью матчей вете-
ранов. Матчи эти ие спортивные, да и грешно было
бы подходить к ним со строгой меркой, они познава-
тельные, рекламные, агитационные, рассчитанные на
любознательных и снисходительных зрителей.

Нельзя серьезно предположить, что прогресс обо-
шел стороной любимый наш футбол. С какой стати,
за какую провинность? Но, с другой стороны, как
унизить, предать те могучие сцены, которые извая-
ны в нашей памяти, в которых действовали, само
собой разумеется, «богатыри — не вы»?! Разумные
доводы вступают в противоречие с голосом сердца.

Признаюсь, что всегда держал сторону тех, кто
включает футбол в общий поток прогресса. Готов
поручиться, что футбол послевоенных лет (классиче-
ская пора!) был несравненно медленнее нынешнего.
Готов утверждать, что знаменитым форвардам прош-
лого было много легче; они, как правило, имели Пе-
ред собой одного защитника, и им было достаточно
его обыграть, чтобы сразу же получить голевой мо-
мент. Готов доказывать, что футболисты проявляли
себя на сравнительно ограниченных участках поля,
что игра была расписана «по системе», как по нотам;

неожиданностей в ней возникало маловато, импрови-
зация была доступна лишь выдающимся — Федотову,
Боброву, Пайчадзе, Симоняну, тогда как в наши дни
затеять что-либо необычное способен едва лн не лю-
бой игрок, вовсе не лидер, не знаменитость, просто
потому, что нынешняя игра раскрепостила футболис-
тов и любезно предложила им вычерчивать свобод-
ные виражи на зеленом ватмане. Твердо стою на том,
что представителям старого футбола пришлось бы
туго, окажись они на поле лицом к лицу с мастера-
ми наших дней. Они бы только заносили ногу для
своего легендарного удара, а мяч у них уже увели
бы проворные, прыткие противники...

А как возросла эрудиция нынешних мастеров!
Прежде не проводили конференций для тренеров, на
которые бы приглашались читать лекции иностранцы
Гербергер, Шён, Эррера, Валькареджи, не было еще
научных изысканий, посвященных футболу, и канди-
датов наук, выросших на этой тематике, не знали,
что тренировку переименуют в «учебно-тренировоч-
иый процесс», не было регулярных контактов с про-
фессиональным футболом, не было, наконец, до
1960 года и специального периодического издания
«Футбол», где бы постепенно, неделя за неделей, год
за годом систематизировались всевозможные сведе-
ния. соображения, новости. Знаю, упорный спорщик
как раз тут и воскликнет: «Ну ясно, превратили фут-
бол в науку, а играть разучились; прекрасно обходи-
лись раньше без подобных премудростей...» Ему лег-
ко так восклицать все из-за той же несопоставимости
даже очень близких пограничных футбольных эпох.

И тем не менее, будучи убежден в поступательном
движении футбола, я вздыхаю, перелистывая альбом
памяти, вижу, как будто это было вчера, броски
в углы ворот Жмелькова и Трусевича, танковые ата-
ки Сергея Соловьева, немыслимые выстрелы сухонь-
кого Карцева, Боброва, продирающегося сквозь за-
щитников, как лось в лесу, молодого Федотова, игра
которого лилась, как удалая русская песня, н колеб-
люсь: «А что если и верно те были посильнее?..» Не
скрою, сомнения мелькают. И снова и снова спраши-
ваешь себя: «Неужто так и не рассудить сей спор,
длящийся па твоей памяти всю жизнь?»

И вот случай. Журналист Николай Петрович Фетн-
нов, который в «Советском спорте» ведет раздел
ужения рыбы, подарил мне книжку, выуженную нм
у букиниста. «Наверное, она вас позабавит»,— сказал
он, вручая подарок.

На обложке я прочитал: ФУТБОЛ «ASSOCIATI-
ON». Правила, история, тренировка, тактика, игра.
Под редакцией М. Ромм. Перевод с английского. Со-
ставлено по книгам: Сивелл «Книга о футболе», Ол-
кок «Футбольная ассоциация», Спелдинг «Футбольный
закон». И внизу — «Издание спортивного и оружей-
ного магазина А. А. Биткова в Москве. 1912 год».

Таким образом, у меня в руках оказался сборник
статей английских авторов, статей, написанных в на-
чале века (пока перевели и издали!), в ту футболь-
ную пору, которую принято считать доисторической.
В самом заглавии хранится отзвук тогда еще сравни-
тельно свежего в памяти события — обособления
футбола, начавшего свою историю, как известно, в
1863 году с образования в Англии футбольной ассо-
циации, отдельно от регби.

Я начал листать книгу, предполагая, что она в са-
мом деле способна лишь позабавить. Многое в ней
отдавало той стариной, над которой принято снисхо-
дительно посмеиваться. Авторы то и дело прибегали
к сравнениям футбола с регби, разбирали тогдашнюю
систему игры с двумя беками, тремя хавбеками и
пятью форвардами, истолковывали обстоятельства иг-
ры применительно к правилу офсайда, фиксировав-
шегося не по двум игрокам, как сейчас, а по трем.
Да и многие термины выглядели потешно: ворота —
голь, 11-метровый — пенальти-кнк, гол — очко, силь-
ный завершающий удар — шут, линия нападения —
передовая и т. д.

Но вдруг бросились в глаза строки, заставившие
сделать пометку на полнх.

«При образовании современной команды надо
стремиться к тому, чтобы силы нападения и защиты
были равны».

И на тон же странице:

«Принцип игры всей командой, как целым, развил
необыкновенно тонкие теории, придал игре «науч-
ный» характер; атаки стали менее действительными
по результатам».

Под этим наблюдением можно подписаться н се-
годня. Так же, как н под вот этим:

«Научная тактика современной команды — резуль-
тат продолжительной практики. Лучшими команда-
ми теперь всегда оказываются те, которые играют
по наиболее продуманной системе».

Оказывается, деды и прадеды судили о футболе
не менее тонко, чем мы!

И я окунулся в эту книгу, читал, не пропуская ни
строки, и карандашные черточки на полях, которыми
помечал достойные внимания отрывки, на иных стра-
ницах сливались в сплошную линию сверху донизу.
Мы каждодневно обсуждаем, как в игре должны сов-
мещаться индивидуальное н коллективное начала, и
не всегда умеем примирить крайние точки зрения.
Прадеды по этому поводу завещали нам следующие
наставления:

«Какой бы блестящей ни была индивидуальная иг-
ра всех игроков команды, между ними должно быть
полное согласие и взаимное понимание, только таким
образом на всю команду переходят выдающиеся до-
стоинства ее участников. Без этого команда из один-
надцати «звезд» футбола всегда будет разбита коман-
дой хороших игроков, играющих «комбинированную»
игру. Только иногда индивидуальное умение прино-
сит пользу, но оно бесполезно, когда противники иг-
рают толково и когда каждое их действие целесо-
образно. Поэтому каждый игрок должен сообразовы-
ваться со своими силами, делать только то, в чем он
может успеть, и не пытаться совершать футбольных
подвигов, к которым он неспособен. Для них самое
подходящее время — тренировки. Прекрасное прави-
ло, которое чаще нарушается, чем исполняется...»

Запомним, что н прадеды грешили в этом пункте.

Хорошие форварды — украшение, изюминка фут-
больного представления. Они герои-любовннкн,
теноры, матадоры, супермены, шерлоки Холмсы, ры-
цари (увы, без стальных лат), верблюды, лезущие в
игольное ушко,— что угодно, что кому ближе, но од-
но несомненно: они редкость, как редок талант.
Это мы проверили н знаем твердо. Но каким дол-
жен быть этот человек, бесстрашно рвущийся вперед
н забивающий голы? Мне не кажется, что в этом во-
просе у нас существует кристальная ясность. Послу-
шаем, что по этому поводу сказано в старой книге.

«Всякий сильный и смелый человек может на-
учиться играть беком или хавбеком, но нечто боль-
шее, чем сила и храбрость, нужно для передовой.
Несколько неуклюжий может со временем стать хо-
рошим хавбеком или беком, но он никогда не будет
первоклассным форвардом. Передовой должен быть
ловким и изящным, вообще обладать многими каче-
ствами, которые считаются монополией женщин,
вместе с присутствием духа и храбростью. Грубая
сила для него совершенно не нужна, он прекрасно
может обойтись без нее. Многие из самых лучших
передовых очень легки, изящны, и кажутся хрупки-
ми, но прекрасно справляются с самыми грубыми

беками и хавбеками. Те, кто видит футбол впервые,
могут подумать, что они просто будут выбиты из
строя и никогда не получат мяч. Ничего подобного.
Они так умны и ловки, что защита не может при-
близиться к ним».

Если перебрать выдающихся форвардов, нельзя ие
согласиться с этой рекомендацией хотя бы в прин-
ципе. Но всегда ли этому золотому правилу следуют
нынешние тренеры при отборе игроков в линию на-
падения? Разве не внднм мы подчас в ней избыток
людей, хоть и крепких и сильных, но которым не
хватает ловкости, изящества, быстроты мышления?

Конструкция атаки и защиты собственных ворот
с участием всех наличных снл в наше время счита-
ется модерном, последним криком тактической моды,
ее исследуют вдоль н поперек, как только что сде-
ланное открытие. Предоставим слово прадедам.

«Совершенно неправильно вбивать себе в голову,
что ваше дело только проводить голы. Доста-
точно, чтобы это было вашей главной целью. Мно-
го матчей проиграно только оттого, что форварды не
возвращались к защите. Часто слышишь, как болт-
ливый бек, которому приходится туго, зовет свою
передовую назад. Этого, конечно, не должно быть.
Форварды должны помогать защите по собственной
инициативе, а не ждать приглашения В упорной
борьбе, когда обе стороны равны по силам, та коман-
да одержит победу, в которой форварды возвраща-
ются назад и помогают защите».

В футболе подвизаются не пронумерованные фи-
гурки, а живые люди, и игра требует от ннх специ-
ального умения, помноженного на ряд обязательных
человеческих качеств. Это было прекрасно известно
много лет назад. Нового, быть может, в старых мо-
ральных сентенциях мы ие обнаружим. Но отметим:
предки выражали свои наставления не шаблонно, что
нам не всегда удается.

«Самопожертвование всегда лучше, чем эгоизм. Че-
столюбие и жажда личной славы не должны оказы-
вать влияния на действия форварда. Он не должен
думать о славе, о том, кто именно сделает гол, а
только о том, как вообще можно провести мяч. Если
вы вздумаете играть для галерки и сами захотите во
что бы то ни стало сделать очко, то помните, что,
если вам это не удастся, та же галерка первая осви-
щет вас».

«Ни у кого так легко не выбивают мяч, как у эго-
истичного игрока, так как противники всегда знают,
что он не передаст его, и им не приходится опасать-
ся других».

«За умением владеть мячом следует умение вла-
деть собой. Никто никогда нс выделялся в каком-ли-
бо спорте, если не умел владеть собой. Г нов есть
враг рассудка и сообразительности, и лучшая трени-
ровка для всякого футболиста, на каком бы месте
он ни играл, та, которая уравновешивает характер».

«Если вы считаете себя очень умным и очень ода-
ренным, то постарайтесь на время игры забыть об
этом. Самоуверенность — грубая ошибка во всяком
игроке».

«Ведите себя на поле так, чтобы нс дискредитиро-
вать игру. Ее враги готовы придраться к первому
удобному случаю, чтобы поднять шум. Берите при-
мер с лучших игроков, которые играют чисто».

И, наконец, словно подводя итоги, сказано просто
и прямо:

«Заметим, что, по нашему мнению, мужчины долж-
ны играть только в такие игры, которые приучают к
опасности и боли,- к счастью, футбол именно такая
игра».

Нн одни нз дедовских заветов себя не нзжнл, н
сейчас нх внушают, быть может, в других выраже-
ииях, начинающим. Иногда без успеха, и тогда вок-
руг какого-либо «несомненно одаренного» возникает
свистопляска, неминуемо оборачивающаяся пустыми
хлопотами. Все-таки удивительно строго и последо-
вательно соблюдается соответствие человека этой
игре!

Рост скоростей и атлетизма выдвинул на первый
план подготовку футболистов к игре, у нас назван-
ную учебно-треннровочным процессом. Прадедам по-
добная терминология была неведома, ио от этого их
наставления ничего не проигрывают.

«Умение бить в гол требует бесконечной практики.
(Обратите внимание — бесконечной.) Положе-
ния, из которых может быть сделано очко, настоль-
ко разнообразны, что нужно тренироваться на уда-
ры под всяким углом. Кто хочет выработать дейст-
вительно хороший шут, должен тренироваться, тре-
нироваться и тренироваться, пока он не научится
посылать мяч на такой высоте и с такой силой, что-
бы он летел, как ядро из пушки. Этого можно до-
стигнуть, и поэтому пусть будущий центр-форвард
тренируется до тех пор, пока не достигнет этого».

«Точная плассировка мяча—необходимое качество
хавбека, но приобрести его можно только путем дол-
гой работы. Нечего и думать научиться этому во
время матчей. Вы должны упражняться и упражнять-
ся, постепенно увеличивая длину паса. Вы всегда
должны помнить, что только практика дает совер-
шенство».

«Бесконечная практика», долгая работа — ника-
кие не новейшие требования, они с первого удара по
мячу положены в подножие футбола.

Наконец, приведу несколько советов игрокам раз-
ных позиций, илн, как любят выражаться нынче не-
которые авторы, «разных амплуа». Советы эти, на
мой взгляд, мало того, что обоснованны и практичны,
они еще и высказаны с подкупающей энергией, про-
стотой и образностью. Обычно люди так выражают
свои умозаключения, дойдя до них своим умом,
проверив их иа себе, в деле.

«Выдающиеся центр-форварды так тонко скрыва-
ют свои намерения относительно передачи мяча, что
даже самые опытные беки не всегда их угадывают.
Умный центр открывает свои карты в последний мо-
мент».

«Бейте шут при всяком удобном случае. Лучше
пробить и промахнуться, чем упустить возможность
сделать гол из страха смарать».

«Хавбек может уметь хорошо выбивать мяч, мо-
жет уметь снимать мяч с ноги противника, может
быть в состоянии угадывать пасы последнего и пере-
хватывать их, но если он не знает, что делать с мя-
чом, когда он получит его, то во всех его способно-
стях мало толку».

«Если по вашему расчету вы должны нападать на
человека, то не раздумывайте долго и нападайте
смело. Игрок, который атакует нерешительно, полу-
чает самые неприятные толчки. Если ваш противник
обведет вас, то не оставайтесь сзади, обдумывая про-
исшедшее. Увяжитесь за ним, как терьер за крысой,
что бы ваш противник ни делал».

«Руки голкипера должны очень быстро реагиро-
вать на прикосновение мяча. Эта чувствительность
ведет к тому, что руки голкипера так же быстро
схватывают мяч, как рука сторожа зажимает моне-
ту, которую он получает «на чай». Из всех качеств
для голкипера самое важное именно эта чувстви-
тельность и уверенность рук».

Надеюсь, читателю было любопытно пробежать
эти отрывки, которые, не будучи столь загадочны,
как ассирийская клинопись, явственно доносят до
нас голос отдаленной эпохи футбола. Читая эту кни-
106

гу, в какой-то мере я чувствовал себя археологом.
Не зиаю, что испытывают люди этой профессии, ког-
да вдруг обнаруживают, что давным-давно исчезнув-
шей цивилизации было известно то, над чем бьется
нынешнее поколение строителей, ваятелей, ювели-
ров. Мне же, когда я закрыл эту книгу, стало и
чуть конфузно и чуть грустно.

Мы, журналисты, чей долг наравне и вместе с дей-
ствующими лицами футбола отыскивать и словесно
оформлять закономерности развития игры, ратовать
за столбовую дорогу против сворачивания на тряс-
кие проселки, испытываем профессиональное удов-
летворение, когда нам удается проникнуть в потаен-
ную суть события, когда нащупаем болевую точку и
указываем способ излечения, когда, наконец, воюем
за светлые истицы против косности и примитива. И,
признаться, всегда радостно ивйти слова, которые бы
попадали и точку, а точку поставить в том месте, где
слова уже были бы лишними. Без радости словес,
иых открытий иам скучновато.

А в этой старой книге я встретил немало мыслей,
превосходно выраженных, над чем и мои коллегн
и я немало бились, ие подозревая, что прадеды уже
преуспели. Правда, до трагедии изобретателя велоси-
педа далеко: вместе с футболом, вместе с журна-
листским словом и мы, нынешние, продвинулись впе-
ред. Но предостережение получено, и оно кстати:
грешно самонадеянно полагать, что все открытия
принадлежат иам.

Но «раскопки» дают материал и для общих выво-
дов.

По сути дела, перед нами недвусмысленный ответ
иа вопрос, почему вообще возникает сравнение фут-
бола прошлых десятилетий с нынешним. Да потому,
что достаточно давно, быть может, с самого начала
в футболе действовали нерушимые законы, которым
нет износа. И в начале века и сейчас, ближе к его
концу, игра подчинена этим, как техническим, так в
нравственным установлениям, она невозможна, если
их игнорируют, оиа страдает и скособочивается, ес-
ли ими пренебрегают, от них отклоняются.

Не мудрено, что футболисты, подвизавшиеся 30—
40 лет назад, если они были верны главным запове-
дям, получают преимущество в воображении очевид-
цев перед теми молодыми игроками, которые при
всей своей щеголеватости и футбольной образованно-
сти заповедей этих строго не соблюдают. Ну хотя бы
в пропорции игры индивидуальной и коллективной,
в боязни принять ответственность за удар по воро-
там «из страха смарать», в нежелании следовать пра-
вилу о «бесконечной практике» и т. д. Слов нет, все
за модерн, за новые веяния, за изобретательство, за
наращивание скоростей. Но любая позолота бессмыс-
ленна и напрасна, если скрывает ржавчину и ока-
лину.

Так что, как видно, сопоставляется то, что можно
и следует сопоставлять. В этом смысле футбол неде-
лим иа старый и новый, в этом смысле он ие может
выглядеть допотопным и архаичным, как это кажет-
ся бойким молодчикам, желающим вести летосчис-
ление со дни своего выхода на поле.

И тогда мы получаем право, ие колеблясь, ие бо-
ясь упреков а старомодности, с легким сердцем за-
являть, что образцами остаются интуиция и пластич-
ность Боброва, опасное затаенное изящество Симо-
няна, умная щедрость Нетто, пушечная сила Понома-
рева, красивые блуждания Пайчадзе, хитрости без-
мерно отважного Трофимова. Точно так же, как и
образцовыми по складности, соразмерности игры, по
подбору футболистов, по ярко выраженному сильно-
му характеру, по верности спортивным клубным
стягам остаются команды: «Спартак» 1938—1939, мо-
сковское «Динамо» 1940 и 1945, ЦДКА 1946—1948,
«Спартак» 1956, «Торпедо» I960, киевское «Динамо»
1966—1968 годов. Да, образцовыми, ибо они отвечали
всем запросам своего времени, свято соблюдали все
основные законы футбольной игры. В этом смысле
все они равны между собой, и изучать их опыт, зна-
комиться с их внутренней духовной жизнью, с тем,
как они преодолевали свои трудности, все равно что
изучать футбол как таковой. Разница в опыте каж-
дой из упомянутых команд, естественно, обнаружит-
ся. Но мы не возвеличим эту разницу в ранг решаю-
щих обстоятельств. Решающими будут те обстоятель-
ства, которые совпадут.

Потому и ие имеет право с пренебрежением, свы-
сока поглядывать на футболистов далеких прошлых
лет сегодняшний 20-летиий молодой человек иа том
основании, что у него трусы короче, а волосы длин-
нее, что у него ие фибровый чемоданчик, а мягкая
адидасовская сумка и бутсы той же фирмы, и что
побывал ои уже на «Маракаие» и играл против «Ре-
ал Мадрида», что и ие снилось Хомичам и Грииииым,
что успел обменяться майками с Амаисио и Эйсебио,
что запросто сыплет такими терминами, как «катте-
начио», «стоппер», «свободный фланг», «волнорез»,
«импресарио», «австралийский фуит и австрийский
шиллинг».

Уж если сверять силы, равняться, так по увлечен-
ности, по мужеству, по отношению к труду, по ува-
жению к партнерам, по игровой страстности, по ду-
шевному благородству. И тогда прошлые поколения

ие уступят сегодняшним. Новое в футбольной жизни
будет прибывать, будут добавляться оттенки, но не
основные цвета. Радуга игры давно вырисовалась,
оиа навсегда.

Убежден, сегодняшние скоростные форварды Бло-
хин, Онищенко, Еврюжихин внесли бы сумятицу в
ряды обороны ЦДКА 1946 года, а Ловчев и Дзодзу-
ашвили, играя на опережение, оставили бы без мяча
Грииииа и Демииа. В это нетрудно поверить. Но ес-
ли бы тем одиннадцати армейцам сейчас было по
25 и обучались они нынешнему футболу, то, пожалуй,
за свою сборную мы меньше волновались бы. Те бы-
ли по-человечески основательны, коллективны, не-
спортивному дружны, самолюбивы, тверды. И в это
поверить легко.

Каждому времени своя игра. Оттого и в начале ве-
ка существовало выражение «современный футбол»,
оттого и тогда сравнивали существующую игру с иг-
рой прежних сезонов. Болельщик всегда человек го-
рячий, пусть и с седой головой. Простим ему, если
ои в запальчивости высказывается чрезмерно пре-
небрежительно о тех, кто сейчас на поле, и, как
гусляр, распевает о чудесных подвигах былинных
форвардов. Постараемся нз его преувеличений вы-
удить те факты, поступки и сцены, которые досто-
верно свидетельствуют о непреходящих ценностях
футбола. Думаю, что превыше всего следует ценить
ие различия, приобретенные со временем, а те чер-
ты футбола, иа которых он от века стоит.

С МИРОМ
УСТАНАВЛИВАЯ
СВЯЗЬ

К рисункам
на 2-й и 3-й страницах
обложки

родился в дагестанском ауле Хуты. Испокон
вена в нем живут ланцы — народ златокуз-
нецов, гончаров, лудильщиков. С древних
времен наши мужчины, зан-имаясь ремесла-
ми, добывали нусок хлеба насущного. Их пути ле-

жали во все стороны света, доходили не только
до далеких казачьих станнц, русских городов, но
и до Абиссинии, до еще более неведомых прежде
стран.

Лакцы славились своим мастерством и умели
воспитывать в детях жажду познания мира и чув-
ство прекрасного. Балкарская керамика — дело
рук наших горянок. Это не просто посуда, а от-
ражение старых мифов в пластике, хорошо по-
нимавшихся теми, для кого изготовлялись сосу-
ды, покрытые узором.

С детских лет, живя в семье простого лудиль-
щика, я слышал рассказы о дальних землях, ле-
генды предков. А когда отец раскрывал старин-
ную книгу, я видел неповторимые орнаменты и
любовался восточными миниатюрами.

Воспоминания детства — память о суровой во-
енной поре. Все, чем жил народ, близкие люди,
становилось близким и мне.

А потом мне довелось бывать в разных угол-
ках кашей страны, жить в Сибири, учиться в Ива-
нове, ездить с выставкой своих работ во Львов.
Но я всегда возвращался к родительскому очагу,
в родные горы, привозя с собой новые впечат-
ления.

Моими героями всегда были и будут тружени-

ки — молодые и старые, помнящие о прошлом и
созидающие будущее. Мог ли я не поехать на
Чиркей, когда узнал, что там начинается гран-
диозная стройка!

И вот возникли цветные линогравюры: «Старый
Чнркей», «Мирный взрыв», «Над горами, над ор
лани», «Пастораль», листы, запечатлевшие мон-
тажников и современную технику.

В этих произведениях, как и в самой жизни,
встретились и сошлись две историк.

Одна из них древняя. Ведь века прошли мимо
аула Чиркей, прошумели с водой горной реки,
проплыли облаками по небу.

Вторая история — молодая, но не маленькая.
Это Чиркенская ГЭС.

Две истории встретились и стали единым це-
лым. Теперь мудрость тысячелетий и разум на-
ших диен вместе устремляются в будущее.

Мир стал старше, но одновременно в нем при-
бавилось сил, стало больше света, радости, чело-
веческого счастья.

Чиркенскую ГЭС строил весь Дагестан и вся
Советская страна. Здесь в рабочем коллективе
рука об руку трудились люди разных националь
ностей, проявляя наш общий советский характер.

В своих гравюрах я старался передать размах
строительства, напряжение трудовых будней и
красоту, человечность нашей жизни. Ведь в дви
жении могучих самосвалов, как и в динамике
турбин, так ощутимо тепло человеческого сердца,
ритм человеческой мысли.

Я рад, что первыми зрителями этих эстампов
были строители Чирнейской ГЭС

Порой приходится слышать: каковы, дескать,
границы «рабочей темы», что нужно рисовать,
чтобы воплотить ее?

Я думаю, что рабочего, как и меня, интересует
весь современный мир, история и будущее. К по-
знанию этого всеобъемлющего мира нужно стре-
миться, но следует ли подменять это познание
скоропалительным перечислением внешних при-
мет, тем, сюжетов? Пусть художник изображает
то, что навсегда поселилось в его сердце, что
взволновало его так, нак мог взволноваться толь-
ко он, художник.

И если эти чувства оказываются близкими зри-
телю, то значит, художник был сыном своих
дней, своей земли, своего народа.

Муртуз МАГОМЕДОВ
Виктор
СЛАВКИН

МНОГОСЕРИЙНАЯ

ЖИЗНЬ

Рисунок И МАКАРОВА.

®иколай пришел с работы ие
в себе. К салату не притро-
нулся, повозил ложкой в
борще, ковырнул котлету н при-
нялся вылавливать сливы нз ком-
пота.

— Что с тобой? — ахнула жена
Знна.

— Все ты...— буркнул Николай.
— Я?! — Зина аж задохнулась.
— «Соглашайся на бригадир-
ство, соглашайся...» Вот согласил-
ся — тьфу!.. Вызывает меня сегод-
ня начальник цеха. «Гы вот что,
Николаи,— говорит,— скажи	сво-

им ребятам, чтобы треугольные
накладки старались вытачивать...
это... с двумя углами. Понял?»
«Не понял»,— отвечаю. А он:
«План,— говорит.— больше	да-

дим. Я тут прикинул, на 33,3 про-
цента получается превышение.
Смекаешь?» Но ты-то знаешь ме-
ня! «Браку,— говорю,— от меня
не дождетесь!» А он: «Ах ты!..» —
орет...

— Ты главное, Колюня, косточ-
ки аккуратней сплевывай, а то
подавишься. Даван-ка лучше те-
левизор посмотрим.— И Зина,
чтобы отвлечь мужа от прошед-
шего трудового дня, щелкнула кла-
вишей старенького «Рекорда».

Шла восемнадцатая серия мно-
госерийного телефильма «Час от
часу не легче».

«— ...Ах ты анархия — мать по-
рядка!» — орал на экране началь-
ник цеха.

«— Не смен материться на ра-

1ПЯ

бочего человека! — поставил его
на место бригадир накладочни-
ков.— Мне на твои 33,3 процента
наплевать. Ты мие чертеж пред-
ставь, где треугольные накладки
с двумя углами утверждены бу-
дут,— тогда мы, пожалуйста, с
дорогой душой, нам что... А пока
документа нет, браку от меня не
дождетесь!»

На этом самом интересном ме-
сте оборвалась восемнадцатая се-
рия. Николай выключил телеви-
зор.

— Стели, Зина,— сказал он же-
не.— Завтра у меня тяжелый
день.

Наутро Николай со своими ре-
бятами продолжал точить на-
кладки с тремя углами. План по
цеху горел синим огнем. Перед
самым обедом в цех влетел на-
чальник.

— Станочники! — заорал он с
порога.— В этом квартале про-
грессивки вам не вндать! Брига-
дира своего благодарите.— И он
хрястнул об пол своей знаменитой
кепочкой.

Кольцо вокруг Николая стало
сжиматься. В последний момент
бригадир сорвал с головы свой
видавший виды кепарь и швыр-
нул его супротив начальникова.

— Врет он все, ребя! Сам даст
премию, а потом сам ее за брак
и вычтет!

— Ну, бригадир, завтра ты у
меня увидишь!..— подобрал на-
чальник с земли обе кепочкн —

свою и Николая — и вышел из
цеха.

Николай решил не ждать до
завтра, а придя домой, сразу
включил телевизор.

...Начальник цеха сидел перед
заводским художником в двух
кепках сразу.

«— Срисуй-ка с меня карика-
туру на этого карася и подпись
поставь: «Не по Кольке шапки».
Мол, превысил полномочия».

— Ха-ха-ха! — захохотал Ни-
колай.— Тоже мне Кукрыникс на-
шелся! — И выключил телевизор.

— Стели, Зина,—сказал он.—
Завтра у меня интересный день.

...Весь цех надрывал животики
над красочной «молнией», выве-
шенной на самом видном месте.

— И-эх, братки! — мощным ба-
сом перекрыл хохот Николаи.—
Где же ваша, можно сказать, ра-
бочая совесть?

И сразу сделалось тихо.

— Чтой-то звук пропал,— ска-
зала Зина.— Подкрути ручку.

— Дура! — толкнул ее в бок
Николай.— Это их проняло.

...Бригадир прошел сквозь при-
молкшую толпу и сорвал со сте-
ны карикатуру. Начальник цеха
позеленел.

Однако никакой зелени иа эк-
ране Николай не увидел — на
цветной телевизор оин с Зиной
еще не накопили, н всю эту мно-
госерийную историю нм приходи-
лось смотреть в черно-белом ва-
рианте.
Вот и сейчас черно-белые чле-
ны завкома собрались в черно-бе-
лом кабинете, чтобы обсудить
хулиганский поступок бригадира
иакладочников.

— Пусть прощения просит,—
потребовал начальник.

— А ни в жисть!— по рабоче-
му рубанул Николай и рассказал
все, как было — и про треуголь-
ные накладки с двумя углами, и
про 33,3, и про то, как отказался
участвовать в этой авантюре...

Разоблачение начальника цеха
длилось четыре с половиной се-
рии.

Закрывая заседание, председа-
тель завкома обратился к брига-
диру.

— А тебя, Николай, за твою
кристальную честность мы хотим
наградить ценным подарком. День-
ги отпущены, проси, что хочешь.

— Цветной телевизор!—ие за-
думываясь, выпалил Николай.

И сразу мир вокруг него насы-
тился привычным разноцветьем
красок. Все на экране теперь ста-
ло, как в жизни, а в жизни — как
на экране. Телевизор Николаю
попался очень качественный.

Одна за другой проносились
эесчисленные серин многосерий-
ной эпопеи «Час от часу ие лег-
че». Девяносто вторая, сто трид-
цать первая, пятьсот шестьдесят
восьмая...

Вот Николай сам становится на-
чальником цеха, вот он уже
командует сменой, а вот его, убе-
ленного сединами ветерана, с по-
четом провожают иа пенсию. Ру-
ки его, принимающие макет Ос-
танкинской башни, дрожат, глаза
застилают слезы, все вокруг рас-
плывается и становится нерез-
ким... Впрочем, может быть, это
просто телевизионные помехи, а
подкрутить ручку настройки сил
у Николая уже не хватает...

— Зина,— шепчет ои,— отрегу-
лируй.

Но кресло, в котором рядом
совсем недавно сидела верная
Зина, уже пусто, и последние се-
рии Николаю приходится досмат-
ривать при очень некачественном
изображении. Да и звук стал за-
метно слабеть. Очевидно, сели
лампы. Или что-то случилось со
слуховым аппаратом...

И вот конец.

Последнее, что слышал Николай,
был голос дикторши: «Идя на-
встречу пожеланиям телезрителей,
в ближайшее воскресенье с са-
мой первой серии мы начнем пов-
тор многосерийного фильма «Час
от часу не легче».

И Николаю полегчало...

Александр ИВАНОВ

окшомю

®се началось с того, что
проездом из Оленина в
Париж был я на приеме у

видного священнослужителя.

Услышав мою фамилию, он бла-
госклонно сказал: «Христос с то-
бою!» — кивнул, пригубил рю-
мочку коньяка и откушал ложеч-
ку икорки.

Но в этот незабываемый для
меня момент я вдруг почувство-
вал легкую ущемленную боль.
Придя домой, я поднял ногу и
спустил трусы (вернее, сначала
спустил трусы, а потом поднял
ногу). Сантиметрах в пяти ниже...
и сантиметрах в трех правее... я
увидел крохотный бугорочек.

Естественно, я тотчас (месяца
через два) сел в машину, вклю-
чил зажигание (опять кольнуло),
отжал сцепление (слегка заны-
ло) и дал газ (боль отдалась в
пояснице).

...Светило было старое. Оно
долго прилаживало слуховой ап-
парат, потом слушало мои сбив-
чивые объяснения, затем минут
сорок искало очки и бинокль,
потом вяло мяло пергаментными
пальцами мой бугорок и наконец
сказало:

— Э-гм.

Итак, приговор вынесен! Зна-
чит, я обречен! Меня не будет?
Конечно, я предполагал, что ра-
но или поздно это произойдет.
Но почему именно я и так рано?
Беру наугад знаменитые имена.
Франс — 80, Гете — 83, Чуков-
ский— ВЗ, Тагор — 80, Толстой
(Пев) —82, Шоу —94, Джамбул—
99.

Главное, что меня угнетало,—
это огромное количество неза-
вершенных дел.

Надо начать и кончить два ро-
мана, повесть и три рассказа
(стихи не в счет). Посадить и вы-
растить хотя бы корней 500 яб-
лонь и груш. Взять со сберкниж-
ки немножко денег (они как раз
у меня кончились) и посмотреть
у какой-то бабки икону якобы
XIV века. Надо свести счеты с
врачами нашей ведомственной
поликлиники, которые ничего не
понимают ни в литературе, ни в
медицине и лечат всех писате-
лей только от геморроя (но ведь
не все писатели сидят; некото-
рые пишут стоя и даже лежа). И,
наконец, заказать в Литфонде
путевки в Коктебель на август и,
огорчив старую семью, осчастли-
вить мою молодую и прекрас-
ную Еву, к которой раньше все
относились плохо, зло, жестоко,
потребительски (а я превыше
всего ставлю духовное начало).

Интеллигентные кавказцы на
«Волгах», взглянув на нее, прев-
ращались в баранов за баранкой.
Но Ева, будучи белой женщиной,
предпочитала волосатым грудям
и цитрусам интеллект и антонов-
ку...

...В конце концов выяснилось,
что светило потухло, совершив
последнюю в своей жизни ошиб-
ку (я был здоров, как молодой
конь).

Если бы я был верующим, а не
членом СП СССР, то, подложив
домотканый коврик (чтобы не
портить брюки), встал бы на ко-
лени перед иконой XIV века
(10 000 на международном рын-
ке коллекционеров) и сказал бы:

— Благодарю, господи!
PlICVHKU

И. ОФФЕНГЕНДЕНА.

КАКОВ ВОПРОС-

А П К-н а, г. Свердловск.

Уважаемая редакция!

...Все 20 лет я читала «Юность».
За это время у меня выросла
дочь, и она сейчас тоже читает
Ваш журнал. Но я обеспокоена
тем, что мы с ней часто спорим
по поводу того или иного произ-
ведения. Нельзя ли печатать та-
кие произведения, чтобы и дети и
родители воспринимали их одина-
ково?

ОТВЕТ:

Уважаемая А. П.!

Подождите еще 20 лет, и тогда
ваша дочь будет воспринимать
произведения «Юности» так же.
как и вы.

И. В. Т-в а, г. Барнаул
Милая Галочка!

В самом первом номере «Юно-
сти», еще в 1955 году, я прочла
стихи молодого поэта Валентина
Берестова. Мне еще тогда захоте-
лось с ним познакомиться. С го-
дами это желание не остыло.
Можно ли его осуществить сей-
час?

ОТВЕТ:

Милая И. В.!

Конечно, можно. Надо только
узнать, не остыл ли Берестов.

Федор С-и н. г. Курс к.

Дорогая Галя!

Мне один сказал, что главный
редактор обязан читать каждый
номер журнала от корки до кор-
ки. Я не верю. Скажи, это прав-
да?

ОТВЕТ:

Дорогой Федя!

Это правда. Непонятно толь-
ко — завидуешь гы главному
редактору или соболезнуешь

•

Владислав О-е в, г. М о с к-
в а.

Галка1

Я не читаю журнал «Юность»,
потому что я вообще читаю толь-
ко в общественном транспорте, а
«Юность» не лезет в карман.
Нельзя ли выпускать журнал так,
чтобы он помещался в кармине?

ОТВЕТ-

Славка!

Держи карман шире

Семен Ф-а н, г. Кишинев.

Уважаемые товарищи!

Я читаю «Юность» с самого на-
чала. Прошло почти 20 лет, а
Галка Галкина как была моло-
денькой, так и осталась Меня на-
стораживает этот факт. В чем
дело?
ТАКОВ ОТВЕТ

ОТВЕТ:

Уважаемый товарищ!

Если вас этот факт насторажи-
вает. значит, вы постарели почти
на двадцать лет.

Людмила Л-ва, г. Таш-
кент.

Галочка, милая/

В июне этого года мне тоже, как
и вашему журналу, исполняется
20 лет. Нельзя ли как-нибудь от-
метить этот факт в «Юности»?

ОТВЕТ:

Людочка, милая!

В журнале «Юность» нельзя.
Лучше в кафе «Юность».

О

Лариса С-к а я,
г. Ленинград

Милая Галочка!

Однажды после урока лите-
ратуры на переменке ко мне
подошел мой одноклассник и
поцеловал меня. Как ты ду-
маешь, любовь это или дружба?

ОТВЕТ:

Милая Ларочка!

Все зависит от того, что вы
проходили перед этим на уро-
ке литературы. Если «Муму»—
то дружба, если не «Муму» —
то любовь...

•

Андрей Л- и ч, г. Чернов-
ц ы.

Дорогая Галка Г алкина!

Я очень люблю покушать, це-
лый день чего-нибудь жую.
Чтобы не растолстеть, бегаю
трусцой, но вес не сбавляется.
Что посоветуешь?

ОТВЕТ:

Дорогой Андрей!

Постарайся не есть на бегу.

Владимир Н-к о,
г. Москва.

Галка Галкина!

Вот уже несколько лет я
шлю тебе свои рукописи, а ты
отсылаешь мне их обратно.
Если так будет продолжаться,
я соберу подшивки «Юности»,
сдам их в макулатуру и полу-
чу «Королеву Марго». Вот
вам!

ОТВЕТ:

Володя!

А если ты к тому же сдашь
и то, что мы тебе отсылали
обратно, ты сможешь полу-
чить еще и дефицитного Симе-
нона.

•

Сергей П-к о, г. Жито м и р.

Дорогая Г алка Г алкина!

В первом номере «Юности» за
этот год я приписал новую кон-
цовку к одному юмористическому
рассказу, помещенному в «Зеле-
ном портфеле». Получилось луч-
ше. Как сделать, чтобы мою кон-
цовку узнали все читатели?

ОТВЕТ:

Дорогой Сергей П-ко!

У себя в журнале ты уже при-
писал. Теперь тебе остается ра-

зыскать остальные 2Г00 00Q эк-
земпляров нашего ж) риала и при-
писать в них.
ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

КРИТИКА

ПИСЬМО ИЮНЯ

ПУБЛИЦИСТИКА

НАУКА И ТЕХНИКА

СПОРТ

ЗЕЛЕНЫЙ ПОРТФЕЛЬ

В НОМЕРЕ

Нам 20 лет .............................

Валерий АЛЕКСЕЕВ. Чуждый разум. Почти
ф а и т а с г и че ек ая повесть .

Фазиль ИСКАНДЕР. Чаепитие и любовь к морю

Рассказ	....................

Владимир АМЛИНСКИЙ. «Все нормально, ка-
питан...» Рассказ .	........

Борис ВАСИЛЬЕВ. Старая «Олимпия». Рас-

Аркадий АДАМОВ. Петля. Роман. Продол-

Тур ХЕЙЕРДАЛ. Фатухивт ........

Валентин КАТАЕВ. Детство и отрочество
«Юности».......................  .	. . .

Роберт РОЖДЕСТВЕНСКИЙ. Тыловой госпиталь.

«А сколько ж ей? А сколько ей? А сколь-
ко?..» Самое начало ..................

Дмитрий СУХАРЕВ. Четыре стихотворения о
военном детстве ............................

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Памятник. Очищение.
Молитва спринтера. Гекзаметры Другу.
Гость из тысячелетий. Север, Зачем...
«Прости мне». Цыганская песня. Надпись на
«Избранном» ...	....................

Евгений ЕВТУШЕНКО. Чужие несчастья. «Если
люди в меня входят..,». Начинающим. Марьи-
на Роща. Но прежде, чем... Звон земли.
Воспоминания о Пушкине. «Помню, помню —
бог тому свидетель!,.». Слеза...............

Виталий БЕРЕЗИНСКИЙ. Аист. Бастион. Пе-
ревел с у к р а и и с к о г о О. Дмитриев

Евгений ВИНОКУРОВ. Мысль. Фраза. «Вот стою
я на Тверском бульваре...». Космогония. «Со-
бытья прошлого итожа...». «Да, вы. друзья,
конечно, правы...». Бабка Анастасия. Гений.
Счастье .............................................

Римма КАЗАКОВА. «Как пройдено много, как
видено много.,.». «Не с молодой категорично-
стью...». «Музыка неведомых частот...». Из
стихов, написанных в самолете Москва —
Нью-Йорк. «Столько я знала обид...». Декабрь

Камиль МУСТАФИН. Гонки. Сны. Перевел с
та та рс ко го Л С м и р н о в..........

Юрий ЦИШЕВСКИЙ. Пять картин. (К нашей
вкладке) , .	........... . .

Инна СОЛОВЬЕВА. Варианты судьбы. (Днев-
ник ii р и т и к аг.................

Стасис ЛИПСКИС Молодая проза — молодой
горой ..................................

А ТУРКОВ Вернисажи......................

Муртуз МАГОМЕДОВ. С миром устанавливая
связь...................................

Надежда КОЖАН. Откуда они берутся? Алла
ГЁНБЕР. Проповедь на банальную тему .

Марк ГРИГОРЬЕВ. Все четыре колеса . . . .

Еремей ПАРНОВ. Грезы об Атлантиде . . . .

Лев ФИЛАТОВ. Прошлое как вызов..........

Виктор СЛАВКИН. Многосерийная жизнь .

Александр ИВАНОВ- Обжалованию подлежит

Каков вопрос — таков ответ..............

2

6

24 г

Главный редактор

39 5. Н. ПОЛЕВОЙ.

50 Редакционная коллегия:
А. Г. АЛЕКСИН,

58 В. И. АМЛИНСКИЙ,
В. И. ВОРОНОВ
(зам. главного редактора),
Ь. Н. ГОРЯеВ,

78 А. Д. ДЕМЕНТЬЕВ
(зам. главного редактора),
Л. А. ЖЕЛЕЗНОВ

3 (отв. секретарь),

К. Ш. КУЛИЕВ,

4 Г. А. МЕДЫНСКИЙ,

В. Ф. ОГНЕВ,

С. Н. ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ,
-- М. П. ПРИЛЕЖАЕВА.

20

Художественный редактор
Ю. А. Цишевс к и и.

46

Технический редактор

Л. К. 3 я б к и к а.

47

На 1 4-й стр обножки
рисунок Б. КОТЛЯРА

48

87 Адрес редакции1

10152-1. ГСП. Москва. К-6.

улица Горького. № 32 1.

°" Телефон редакции 251-32-83

Рукописи

не возвращаются.

81

84

87 Сдано в набор 24/III 1975 г.
А 05907.

Подп. к псч. 12/V 1975 г.

107 Формат бумаги 84-108'16.

Объем 12.18 усл. печ. л

17,62 учетно-и.зд. л.

88 Тираж 2 600 000 экз.

Изд № 1257. Заказ № 385

90

97

Ордена Ленина

и ордена Октябрьской

108 Революции

типография газеты «Правда>

109 имени В И Ленива

125865. Москва. А-47. ГСП.

110 ул. «Правды». 24.
Сварщики.

Из серии
линогравюр
М. МАГОМЕДОВА
«Чиркейская ГЭС»

Старый Чиркей.
юность

юность

юность

Индекс

ЮЖ И II

юность

юность