ты
Ф-Р

А H Цу3 С К 0 гО

ВОЗРОЖДЕН И Я
Л

И

Т

О

Л

О

Г

И

Я

Р Е Д А К Ц И Я
и
tv
В С Т У П И Т Е Л Ь Н А Я

CT

А т

ь

я

в М ВЛЮМІІ::ФЛ.

ГОСУДАР':. в я в а о в

ИЗДАТЕЛЬСТВО

У Д С Ж Е С Т В Е H А \-Я
Лсаитрал

ЛЬА Л

Д И Т Е Р А Т У РАК
1938

2020072268

поэзия
ФРАНЦУЗСКОГО

ВОЗРОЖДЕНИЯ

П о э з и я ф р а н ц у з с к о г о Возрождения имела н е долгий век.
В 2 0 - х г г . XYI с т о л е т и я труды первых ф р а н ц у з ских ф и л о л о г о в - к л а с с и к о в при содействии а н т и феодальной политики Ф р а н ц и с к а I освободили
наследие античной культуры из-под опеки средневековой теологии и схоластики.
Античный
гуманизм встал на службу н а ц и о н а л ь н о й ф р а н цузской поэзии —сначала в малых лирических
ф о р м а х Клемана Маро, затем в больших ж а н рах ш к о л ы Р о н с а р а .
В 70-х г г . того ж е с т о л е т и я а н т и ч н а я т р а диция, едва п р и з в а н н а я для «прославления ф р а н цузского я з ы к а » , у ж е уступала место к а т о л и ч е скому б а р о к к о .
Но за к о р о т к о е время с в о е г о Возрождения
ф р а н ц у з с к а я п о э з и я достигла н е о б ы ч а й н о г о р а с ц в е т а . К источнику а н т и ч н о с т и она подошла
у ж е о б о г а щ е н н а я опытом и т а л ь я н с к о г о Р е н е с санса. Путь к нему был о т к р ы т и т а л ь я н с к и м и
войнами Ф р а н ц и и , начатыми в к о н ц е XV в.,—
в это время по ту сторону Альп п р о ц в е т а л и
гуманистические кружки при дворах Медичи во
Ф л о р е н ц и и , Гонзага в Мантуе, д'Эсте в Ф е р раре. « О т к р ы т и е Италии вскружило голову ф р а н 3

пузам»—по словам Мишле. Е щ е задолго до того
итальянские университеты служили школой для
ф р а н ц у з с к и х ученых и писателей.
У н и ж е н н а я и порабощенная к середине ХУІ ст.
испанской
католической
реакцией,
Италия
успела передать французам все свое богатейшее поэтическое наследие от Петрарки до Санназара,- от Боккаччио до Арносто.
Но, о т к р ы в два величайших источника, ф р а н цузское Возрождение прошло свой собственный
путь.
Средневековье удержалось здесь дольше, чем
в Италии, р а з р ы в с ним происходил несравн е н н о более резко.
Е щ е в XV в. ф р а н ц у з с к а я буржуазия продолжала вести ж и з н ь о г р а н и ч е н н о г о феодальноцехового сословия, хотя к этому времени она
успела уже выдвинуть своего Ж а к а Кэр —сапожника, р а з б о г а т е в ш е г о на торговле в Средиземном море и с т а в ш е г о , подобно немецким
банкирам XVI ст. Фуггерам, заимодавцем королевской власти. Но «как Ж а к Крр ни знаменит» (Вийон), он е щ е не делал национальной
погоды. Феодальное право господствовало в практике, так же как схоластика—во всех областях
культуры.
Наследие античности или пребывало в забвении или допускалось лишь в теологической и
морализующей трактовке. Лиценциат искусств
Парижского университета Франсуа Вийон мог
в середине XV в., отдавшись воспоминаниям
об античном мире, превратить Алкнвиада в . . .
Архипиаду, а «римляпку Флору» поставить в один
ряд с монахиней Э л о и З о й и Ж а н н о й д'Арк (см.
«Балладу о дамах прошлых времен»), —настолько
4

далеки были образы языческой древности от
литературы, современной Впйону.
Путь к Возрождению был проложен только
в конце XV и в начало XVI ст., когда Людовику XI (1401 — 1483) и его ближайшим преемникам удалось подавить политическую самостоятельность последних феодальных герцогств—
Бургундии, Б р е т а н и , Бурбонского герцогства.
Сама буржуазия не имела на это сил. Но задача была р е ш е н а ее союзом с монархией, образовавшимся е щ е в п р о ш л ы е столетия и направленным т е п е р ь к объединению нации и созданию национального государства. Франциск I
(1515 — 1547) завершил эту политику, уничтожив средневековые «права и вольности» ф р а н цузской церкви и, таким образом, р е ш и т е л ь н о
подорвав ее духовную диктатуру.
Только став нацией, Франция открыла для
себя новые г е о г р а ф и ч е с к и е , т о р г о в ы е и культурные г о р и з о н т ы .
Под эгидой национального государства наступала для Франции эпоха, «которая нуждалась
в титанах и породила титанов по силе мысли,
страстности и характеру, по многосторонности
и учености» (Энгельс).
Строительство нации, национальной культуры
и национального языка стало основной перспективой французского Возрождения.
В условиях патриотического
соревнования
с родиной европейского Р е н е с с а н с а — с И т а лией—было призвано во Францию наследие а н тичности,
возрождавшее
для
общественной
практики свободу частного права, а для культуры— «древнее достоинство» природы и человека, наук и искусств.
5

Политическим центром этого
культурного
движения н е и з б е ж н о стала королевская власть.
Роль строительницы нации обеспечила ей временный и хрупкий, но все же активный союз
с культурой «величайшего прогрессивного переворота» XVI сг. Силой вещей монархия приобрела себе авторитет победительницы средневекового варварства.
Не случайно Раблэ изобразил свою з н а м е н и тую утопию Телемской обители, на воротах которой сиял лозунг: «Свободное желание, воля» —
в качестве государственного мероприятия великодушного H п р о с в е щ е н н о г о короля Гаргантюа. Конечно, универсальная программа гуманизма, в л о ж е н н а я в устав Телемского братства,
только в фантастическом идеале могла б ы т ь
приписана королевской власти. II сам Гаргантюа
был скорее вождем народа, чем монархом. И
все же, строя свою утопию на основе и з г н а н и я
из нее ханжей и святош, к н и ж н и к о в и ф а р и сеев, автор «Гаргантюа и Пантагрюэля» имел
перед глазами реальную антицерковную политику монархии. Ханжи и с в я т о ш и — э т о была
католическая Сорбонна, оплот средневековых
устоев. Война против бунтующих вассальных
г е р ц о г с т в н е и з б е ж н о дополнялась ссорами, хотя
и гораздо менее последовательными, с богословским ц е н т р о м . Только что встававший на
ноги абсолютизм Франциска I нуждался в подДй^жке светской учености.
На эгом пути особым королевским указом
1529 г. было прокламировано учреждение н е зависимого от Сорбонны «королевского коллежа», подобного «коллежу трех языков» (латинского, греческого и еврейского), основан

пому Эразмом Роттердамским па его родине
в Лувене. Классическая филология получила
таким образом право покинуть свою вековую
должность «служанки богословия».
Тот же Франциск I, установив традицию
королевских «привилегий», даруемых издателям, жаловал их для печатания текстов г р е ч е ских классиков. П е р в ы й указ по этому поводу
(1539 г.) ссылался на «людей, отличившихся
в литературе, которые доложили нам, что искусство, история, мораль, философия и почти все
другие з н а н и я вытекают из творений греческих писателей, как ключи из своих источников».
Какие бы о г р а н и ч е н н ы е политические цели
пи преследовала эта культуртрегерская политика, она вспахивала почву для союза между
идеей нации и античной культурой. В идеальной атмосфере этого союза и расцвела поэзия
ф р а н ц у з с к о г о Возрождения.
Природа, индивидуальность, нация стали ее
культом. Природа, р а с ш и р е н н а я г е о г р а ф и ч е с к и
благодаря открытиям новых материков и космологически—благодаря учению Коперника, вошла
в поэзию как разрушительница пголомеевобогословской системы мира, ограниченного адом
и раем. Идея личности стала предметом поэзии,
поднявшись, в силу своей общенациональной
перспективы, над сословными и корпоративными
межами средневековья и получив, таким образом,
универсальное содержание. Античная культура
должна была придать отношениям между п о н я тиями природы, индивидуальности и нации ту
героическую гармонию, к о т о р у ю ' - з а п е ч а т л е л и
ч себе древние греческие м и ф ы .
7

В самой практике буржуазного
переворота
этой гармонии не было и в помине.
Но тем большее значение приобрели для поэзии французского Ренессанса идеальные очертания а н т и ч н о г о мира. Классическая ученость
стала душой поэзии. В этой учености было все —
и всесторонний идейный р а з р ы в со средневековьем, и эстетические формы, потребные гуманистическому мировоззрению, и путь к прославлению французского языка через подражание древним писателям.
Но не сразу все эти г о р и з о н т ы открылись
перед французскими поэтами XVI в.

Классическое знание в пределах латинской
традиции не было чуждо средневековой поэзии,
особенно на ее исходе. Для современного
ф р а н ц у з с к о г о литературоведения это обстоятельство послужило, в частности, одним из поводов
к утверждению, будто Ренессанс во Франции
явился всего л и ш ь естественным и логическим
завершением культуры средневековья
(Анри
Ш а м а р 1 и др.). Антиисторичность и реакционность подобной эволюционной теории очевидпы.
П о э з и я французского Возрождения столкнулась р а н ь ш е всего со старыми формами классической учености, которая при господстве
церковно-схоластической идеологии неизбежно
лишалась своей языческой души. Е щ е в XV в.
жива была традиция, рассматривавшая Вергилия
1
Henri Chamard, Les origines de la poésie française
de la Renaissance, P. 1920.

8

в качество предшественника отцов церкви, а
«Метаморфозы» Овидия, этот основной для средних веков источник античной мудрости, —как
символическое повествование о таинствах христианской религии. Церковь и ее мораль держали, таким образом, в своих руках ключ ко
всей античной мифологии, чему в полпой мере
помогала традиционная аллегорическая поэтика.
Превратить языческую нимфу в деву Марию,
а Аполлона—в Христа было для нее обычным
делом, по крайней мере еще в Х1У ст.
IIa средневековом я з ы к е это называлось «морализовать».
Такая «морализация» сохранилась и после
того, как в конце ХУ и в начале XVI ст. она
завладела наряду с религиозными и галантными
темами также сферой гражданской и политической дидактики, представленпой в поэзии р с торнков (Кретэн, Молинэ, Октавнан де СенЖ е л э и др.). 15 этом случае лишь высочайшей
ступени схоластичности достигла форма аллегоризма.
Столетиями вырастала она в атмосфере аскетического о т ц о ш с н и я к материальному миру.
II чем р е ш и т е л ь н е е становились его притязания, тем большее значение приобретал для
средневековой поэзии ее метод абстрактных
олицетворений, изображавших человеческие способности, страсти и качества в их отчуждении
от самой чувственной реальности.
II все же у истоков своих—в «Романе розы» '
(XIII в.)—аллегоризм явился первой попыткой
проложить путь от теологии к природе: недаром
герой этой поэмы, попавший в сад любви и
испытавший в нем всяческие
превратности,

в конце концов срывал свою розу, охранявшуюся Опасностью, Злословием, Стыдом и Страхом, а одолеть схоластическое воинство помогли
герою гений Природы и языческий Амур.
Вот почему, кстати сказать, «Роман розы»
пользовался немалым успехом у поэтов ф р а н цузского Возрождения—у Клемана Маро, Дю
Беллэ, Ронсара. Все они умели находить под
аллегорической формой старофранцузской поэмы
дух пробудившейся «языческой религии сердца»
(Гегель).
По совсем иным был аллегоризм реториков,
последней поэтической школы средневековья.
Она расцвела, когда буржуазная поэзия XV в.,
пройдя выучку непритязательной сатиры и цинизма, искала своих высоких жанров. Поиски
совершались при дворах последних крупных
феодалов, особенно в Бургундии, и ставили
себе преимущественной задачей поучение в е ликим мира сего. Тяжеловесный буржуазный
педантизм в аскетической оболочке—такова была
Эта поэзия, пытавшаяся восхвалять новую светскую ученость языком традиционной схоластики
и украшать природу моралью богобоязнп и
воздержания от страстей.
t На эту реторическую схему и навешивалась
тога латинского красноречия, расписанная без
большого разбора флорами, зефирами, панами, нимфами, музами, Юпитером и веем его
двором.
О
Подобное возрождение античности неизбежно
было столь же тощим, как и поддерживавший
его морализующий аллегоризм. Даже Ж а н Лемэр де Бельж, поэт, умевший преодолевать ре" торическую догму, не л и ш е н н ы й живого чув10

ства языческой природы и воспевший происхождение Франции ог троянского племени и
его героя Гектора,—даже Ж а н Лем^р де Бельж
мог помещать в античном .•фаме^аллегорическне
статуи, изображавшие Благоразумие, Правосудие, Надежду, Разум, Религию и Справедливость.
В поэмах реторика Кретэна боги и герои я з ы ческой античности выступали на равных пра-_
вах с евангельскими образами. В «Плаче на
смерть Окегэма» этот поэт, не смущаясь, призывал всех известных ему писателей и поэтов латинской древности —Цицерона, Вергн- !
лия, Проперция, Катулла и даже Тибурция
(т. е. Тнбулла)—засвидетельствовать олимпий- I
скую славу
умершего
казначея-церковника,
а в з а к л ю ч е н и е уже от своего имени молил
господа бога и деву Марию, чтобы они сохранили
от зла вдову казначея и ее будущего ребенка.
Все реторнки усиленно стремились прославлять «честь», на что указывали сами заглавия
поэм («Храм чести и добродетели» Лемэра, « Ж и лище чести» Окгавиана де С е н - Ж е л э , «Трон
чести» Молинэ и др.), но содержание этой
«чести» оставалось средневековым. Служившие
ей аллегории прикрывали своим латинским
красноречием вполне феодальные отношения и
понятия. У Ж а н а Лемэра де Б е л ь ж герои ан-;
тичных мифов превращались иногда попросту
в символ феодальных доменов Бурбонского г е р цогства.
Чем могло быть классическое наследие в этих
условиях?
Как служанка буржуазной дидактики, а н т и ч ность превращалась в мертвую догму, а догма
влекла за собой глубокий формализм поэтиче11

t

ского стиля. С величайшим педантизмом пичкали реторики и прозу и стихи всяческой «латинизацией» —гибридными словами, скопированными с латинского языка, и ораторскими оборотами но образцу латинских авторов —и все э ю
в чрезвычайно колоссальном, патетическом нагромождении. «Их сгихн, —писал о реториках
Гастон Парис,—похожи на колонны, которые
.создавало тогда искусство п ы л а ю щ е й г о т и к и » . 1
И попятно, почему так осмеял реторическую
«латинизацию» Раблэ. Он чувствовал за ней
к н и ж н и к о в и фарисеев средневековья.
^ Поэзия французского Возрождения но могла
родпгься путем мирного развития этой «латинизации», но только через разрыв с нею: нужно
было разрушить готический К а р ф а г е н , державший в своем плену античность, чтобы она
могла возродиться в своем подлинном языческом достоинстве.
Первый шаг в решении этой задачи сделала
поэзия Клемана Маро, выступившая в 20-х гг.
XVI в. и достигшая высокого успеха в следующем десятилетии. К этому времени двор Ф р а н циска I вполне благоприятствовал «секуляризации» поэзии от средневековой морали. С этой
стороны H возникло наступление против школы
реториков.
Достаточно было Клеману Маро лишить поэзию ее «морализации», как вся тяжеловесная
конструкция реторической поэтики рассыпалась
в прах. Место морали заняла «наивная» чувственность, скептическая ко всякой потусторон1

p.

Gasion

Paris,

La

poésie

225.

12

du

moyen

âge, P. 1895,

ней ей догме. Именно поэтому Маро был первым французским поэтом XVI в., почувствовавшим подлинного античного І І а н а — х о т я бы и
в пределах идиллического ж а н р а . Иной стала н
сама поэтическая форма.
У реториков она имела вполне самостоятельное значение: все в ней—вплоть до сложнейших категорий рифм и с т р о ф и к и —служило целям аллегорического толкования предмета. Р а з рушив аллегоризм, Маро гуманизировал поэзию
эстетически: поэтическая форма нашла свою
чувственную непосредственность и естественность.
Но поэзия ф р а н ц у з с к о г о Возрождения нуждалась в большем.
Полнота эстетического утверждения чувственного мира могла быть достигнута только в универсальных масштабах природы и общества.
Путь к этому преграждала вульгарная реальность
частного интереса, ставшая законом буржуазного общества.
Л и ш ь в г р а н и ц а х шутки, иронии, идиллии
преодолевал Клеман Маро буржуазную о г р а н и ченность. За пределами этих жанров поэт н е н з бежно возвращался от найденной им галантной
чувствительности к цинизму старых фаблио и
вийоновекой сатиры.
Новый мир был е щ е лишен идеи своей всеобщей разумности. II пока эта идея не у к р е пилась к середине XVI в. в понятии нации,
французская поэзия вынуждена была и после
Маро пережить целый период исканий своего
идеального достоинства.
В 40-х г г . XVI в. под покровительством
Маргариты ІІаваррской широкое распростране13

нпе в п р о с в е щ е н н ы х французских кругах получила философия Платона и «платоническая»
поэзия, проникшая из Италии, в частности из
Флорентинской платоновской академии. Э т и
влияния сказались раньше всего в Лионе, стоявшем па большом торговом пути в Италию,—
в городе крупных шелковых мануфактур, банкового дела* и биржи. Там, где с особой силой
проявил себя буржуазный переворот, и была
предпринята первая попытка противопоставить
вульгарной практике универсальную эстетическую идею чувственного мира.
Задачу решал кружок лионских поэтов во
главе с Морисом Сэв, автором поэмы «Делия,
предмет самой высокой добродетели» («Délie,
objet do plus h a u t e v e r t u » , 1544). Делия —это
была анаграмма слова «идея», и в то же время
наследница петрарковской Лауры, и в то же
время—воспоминание о Делии Тнбулла. В таком
ч сочетании сказалась вся проблематика ф р а н цузской поэзии Возрождения накануне ее овладения античной ученостью. Тибулловская чувственность, прошедшая школу петраркизма и
увенчанная понятием идеи, символом всеобщности,— в этом заключался и выход за пределы
шутливости Mrfpo и подготовка поэзии к более
высокой программе гуманизма.
Сама платоновё&ая философия
вовлекалась
в эту программу не потому, что платонизм в ы водил' действительность из идей, —в этой мистичности поэты Ренессанса - не нуждались. Но
в условиях эпохи первоначального накопления
платоновская философия помогала гуманистической поэзии подняться над буржуазной вульгарностью к идее прекрасной человечности и
14

прекрасной природы. Увлечение «идеей», которую первые французские гуманисты были готовы писать с большой буквы, заключало в себе
акт начинавшегося восстания гуманистической
культуры против «будничных ж и з н е н н ы х п р а к т и ков, скряг и ростовщиков, отупелых ревнивцев и людей, р а з в е д е н н ы х всякой болезненной
сте
нечистью», если говорить языком Раблэ. Э ~
тика восставала в единстве с моралью гуманизма (отсюда Делия, как и пстрарковская
Лаура,—предмет самой высокой добродетели):
их общим делом было освобождение с о в е р ш е н ной, гармонически развитой индивидуальности из
плена буржуазной ограниченности. На этом
пути и создавалась п р е к р а с н а я утопия Телема
и романе 1'аблэ. Стоит ли напоминать, что в том
же направлении влияла платоновская ф и л о с о фия и на создание величайших социальных
утопий этой эпохи (Томас Мор, Кампане.іла)?
11; к шеи, за «идеей» вставала перспектива в о з вышения человеческого достоинства силой учености. И ученость эта в свою очередь не з а бывала подчеркивать свою независимость от
ограниченного частного интереса.
Этьен Доле, лионский издатель, поэт и п е р е водчик двух диалогов Платона, счел нужным
в предисловии к ним подчеркнуть, что «мое
с о к р о в и щ е — э т о не золото и не серебро, но
драгоценные камни или другие дряхлые вещи
краткой длительности, но усилия моего разума».
Сорбонна была права, ночхвствовав за подобными заявлениями отнюдь не отказ от преходящих благ сего мира, но лишь стремление
подчинить их разумной человеческой культуре,
грозившей окончательно подорвать власть к а 15

толического пеба. Платонизм испытал всячс«кие преследования со стороны богословского
ц е н т р а . II первым гуманистом, взошедшим на
костер инквизиции, был во Франции все тот
же Этьен Доле, смевший утверждать, что сама
смерть бессильна перед людьми разума—живы
«пи или м е р т в ы .
В конечном итоге именно платоновская ученость открыла французской поэзии Возрождения путь к универсальной античной учености.
Когда лионская поэтесса Луиза Лабе рассказывала в одной из своих поэм о споре любви
и чувственного безумия, она была ученицей
платоновского кружка, так как хотела в о з в ы с и л , слепую чувственность до ее универсальной
гуманистической идеи. И в то же время, отправив спорщиц—любовь и ослепившую ее чувс т в е н н о с т ь — н а суд Ю п и т е р а , к о т о р ы й повелел обеим «жить в дружбе», поэтесса о т к р ы вала для себя дух подлинной античной мифологии
с ее прекрасной гармонией природы и разума.
Другой поэт платоновской выучки, Антуан
Эроэ, употребил пемало античной учености,
чтобы оспорить поэзию «безидеальной плоти»,
слепой и непросвещенной, способной служить
источником лишь откровенной галльской шутки
н скептицизма. Этой ограниченности Эроэ п р о тивопоставил (поэма «La p a r f a i t e amie», 1542)
образ «совершенной любви», поднятой над всеми сковывающими и унижающими ее противоречиями. Так подготовлялась почва для всестороннего возрождения античного гуманизма, и
античной эстетики.
ІІо ученая поэзия лионской ш к о л ы , Лнтуана
Эроэ и др. была «темной поэзией». Она е щ е
16

ne сознавала ясно своих целей, воплощала их
в абстрактных символах и в самой античности
прочитывала больше общие идеи, чем к о н к р е т ные образцы.
Полную ясность в античную ученость внесла
только поэзия Плеяды.
В 1548 г. в доме ученого гуманиста Лазара
де Б а и ф в П а р и ж е сошлись на почве о б щ е г о
изучения греческих классиков три молодых
п о э т а — П о л ь Р о н с а р , Антуан Б а и ф и Иоахим
Дю Беллэ. Наставником в древних-языках и литературах был у них знаток античности
Жан
Дора. Очень скоро поэты заключили между собой
дружбу и воинствующий поэтический союз,
освятив его кличкой «бригады». Ж а н Дора,
хоть и был больше знатоком поэзии, чем поэтом,
все же вошел в «бригаду» в качестве ее равнонравного сочлена. У ж е в 1549 г. вышел в свет
манифест новой школы «Защита и прославление французского языка» Дю Беллэ. В это время
к первоначальному составу группы присоединились е щ е т р и п о э т а — Э т ь е н Жюдель, Понтюс
де Тиар и Реми Б е л л о . «Бригада» выросла до
гемизвездной «Плеяды», основательницы ф р а н цузской классической литературы.
Что объединяло всех этих поэтов?
Свою задачу они увидели в артистическом
соревновании с античностью и притом на своем
французском я з ы к е .
Уже не смутные искания, в которых Петрарка
мог стоять наравне с Тибуллом, но к о н к р е т н ы е
образцы древних литератур послужили исходным
моментом движения Плеяды. Античность была
2 Антология

17

уже о т к р ы т а — ф и л о л о г и ч е с к и и эстетически—_>
как живая школа гуманизма.
*
*
Б о л ь ш а я заслуга в этом отношении принадлежала е щ е в 20-х г г . Гильому Бюдэ, основателю
классической филологии во Франции. В ряде
своих трудов он рассматривал классическую,
преимущественно эллинскую филологию как
основу человеческой культуры. Ч е р е з филологию воссоздавал Бюдэ древнее достоинство человека. «Если сами древние,—писал
Гильом
Бюдэ,—чтили в литературе и поэзии гуманитарное з н а н и е , — э т о значит, они хорошо видели,
что без литературы и поэзии человек едва ли
может заслуживать свое имя» («О филологии», 1530).
Такая трактовка античного наследия вела
Плеяду пе только к прекрасной языческой человечности, равной богам Олимпа, но и к столь
же высокому эстетическому достоинству поэзии.
Одно служило другому. Ч е р е з два десятилетия
после Гильома Бюдэ—уже на поэтическом я з ы к е
Роысар заявлял, что только поэзия извлекала
«из глубоких вод Стикса» «добродетель Гектора,
Ахилла, Александра» и что только она «ввела
Геркулеса в сонм богов». 15 глазах Плеяды подобная задача была по силам лишь «совершенным стихам»: прекрасной человечности—прекрасная форма! Обе эти стороны, н е р а з р ы в н ы е в поэтике Плеяды, уже не были абстрактной мечтой.
Представление о поэзии выступало рядом с вполне
реальными понятиями Франции и французского
языка.
Едва испив от источников древности, Дю Беллэ
тут же признавался, что «истинная скорбь
овладела мной, когда я увидел, что язык наш,
18

столь прекрасный и обильный в своем наивном
качестве, т а к з а г р я з н е н варварской поэзией»
(второе предисловие к «Оливе», 1550). Если это
заявление стояло в начале движения новой ш к о лы, то к ее закату Ронсар н а з ы в а л уже «оскорблением величества» всякую попытку «покинуть
язык своей с т р а н ы , живой и цветущий», ради
латинской речи, п ы т а в ш е й с я сохранить сг'по
гегемонию над всей ученой литературой (первое
предисловие к «Франсиаде», 1572).
Для Плеяды вопрос стоял о соревновании
культур на почве ф р а н ц у з с к о г о языка, а з н а ч и т — и на почве реальной современности. В этой
перспективе античное наследие уже могло предстать живым, в своих конкретных пластических
очертаниях. В то асе время пробудившееся национальное с о з н а н и е требовало высоких ясанров,
способных утвердить идеи природы и индивидуальности в их универсальном значении. Античное наследие досказывало: в их совершенстве,
в их божественности.
Не случайно Плеяда обратилась р а н ь ш е всего
к эллинизму. Он в большей мере, чем латинская традиция, мог помочь морально-эстетическому в о з в ы ш е н и ю принципа личности, этой
движущей силы Возрождения. Ш к о л е Ронсара
потребны были герои Гомера, Софокла, П и п дара—поэтическое искусство, служившее «интерпретатором богов», — мифология, одарявшая
своих богов высочайшей гармонией чувственного и духовного начала. Только эллинизм мог
дать Плеяде идею индивидуальности в ее героических отношениях к обществу и природе. |
И только во вторую очередь призыва л асІГТа т и н екая поэзия века Августа с ее эпикурей19

2*

с к им духом частного права, низведшего эллинскую мифологию до степени простых метафор
и ф и г у р красноречия.
Ключом к античности оставалась учепость. Но
как далека опа была теперь от
учености
реторнков! Речь шла уже не о в н е ш н е й форме,
накладываемой на чуждую ей реторическую конструкцию, а о глубоком освоении древних культур. Дю Беллэ учил поэтов ((перевоплощаться»
в античных авторов при полном сохранении,
однако, «своей собственной природы». Подражание не было копированием, а творческим
соревнованием. «Доктрина», т. е. знание античных образцов, не должна была, по мысли
автора «Защиты и прославления французского
языка», исключать «естественность», но служить для нее условием и преддверием.
IIa этой основе «доктрина» становилась предпосылкой высокоинтеллектуальной поэзии, сохранявшей одновременно всю естественную пластичность и чувственность формы. Само вдохновение трактовалось в программе Плеяды как
«пробуждение от сна и телесной спячки к бдению
мысли». Только ученость могла вызвать поэтов
«из потемок невежества к свету истины, от
смерти к жизни», от «глубокой забывчивости
к воспоминанию о вещах божественных». Доктрина призывала поэта сравняться с античными
богами.
4
И Плеяда сумела полностью
осуществить
взятую на себя программу Возрождения. Сама
мифология эллинской древности стала для поэтов Плеяды естественным переживанием. П е р е воплощаясь в дух своих
образцов, ученая
школа раскрыла подлинное
гуманистическое
20

содержание античных мифов—будь то миф о
рождении муз, произошедших от союза Зевса
и Мнсмознны, богини памяти, или миф о справедливейшем судье Радаманте, перед судом которого равны и царь и земледелец, или миф
о пленившем Диану спящем Эндимионе, чей
образ в прекрасной пластичности осуществлял
прежде смутную тему «совершенной любви»,
или будь то, наконец, м и ф о Геракле, который
собственной э н е р г и е й , двенадцатью подвигами
добился для себя места на Олимпе среди
богов.
Все эти мифологические мотивы служили дснrti.ni дшхіщТшостяіУ^
культуры
XVL-jt. it в первую очередь—языческому возвел и ч с п ш о и т і р о д ы , человека и разума. Э- 1 -'опекай мифология, г л у б о к б - вошедшая в поэтику
Плеяды, на этот раз увенчивала окончательный'
разрыв с теологией и схоластикой средневековья.
Характерно, что никто из блюстителей доброй
в е р ы не спорил с мифологическими формами
красноречия, употреблявицімися рсториками. Но
Эллинские мифы в поэзии Плеяды вызвали немалую оппозицию со стороны католического
литературного л а г е р я . Даже Воклсн де А а ф р е н э ,
написавший «Поэтическое искусство» в духе
идей новой школы, призывал ее все же о т к а заться от языческих героев и заимствовать «чудесное», т . е. фантастическое, из христианских
источников.
Плеяда не следовала этим советам. Античное
язычество было для нее той высотой, на которой она могла свободно создавать новую поэзию, а старую—критиковать всесторонне. Вместо
21

с воинствующей критикой возникала новая поэтика. Определилась она в двойном столкновен и и — с историками и со школой Маро.
Е с Л и р е т о р и к и свергались за их схоластическую «неестественность», то поэзия Маро к р и т и ковалась за «естественность без доктрины».
Плеяда вкладывала в это обвинение глубокий
смысл, исходя из самого духа эллинской культуры как победительницы косной природы и
неодухотворенной чувственности. Поэтика ученой школы предполагала т о р ж е с т в о мысли над
природой—в масштабах ли нации, в границах
ли с о в е р ш е н н о й индивидуальности.
Поэзия Маро H его учеников не поднималась
на столь высокий уровень — ее содержание пребывало в с ф е р е частной обыденности, а ж а н р ы
к тому же подвергались придворному измельчи*
пню и унижению.
Такая п о э з и я нередко шла на поводу
. . . У спадсГ), праздников иль постановок
Маскарада и турнира.

,

Галантный «натурализм» плоти господствовал
в
этой
поэзии. II если уж
не
бояться
анахронизма в употреблении терминов, то как
раз преодоление «натуралистичности» старых
жанров было основным делом Плеяды. IIa слом
были отправлены «все старые
французские
стихотворения, как t o : рондо, баллады, иир.іэ,
королевские песни н прочие пряности, п о р т я щие стиль н а ш е г о языка и служащие только
свидетельством н а ш е г о невежества» («Защита»
Дю Беллэ).
Отрицание охватывало, таким образом, и
школу Маро и всю средневековую поэзию: ка22

кие бы различия между ними ни существовали,
их общим «невежеством» была неспособность
«придать делам разума достойную и высокую
иозу», говоря словами Септ-Бена. Э т у «высокую позу» гуманистическая культура нашла
в жанрах Плеяды. Недаром их дебютом послужили оды в пнндаровом роде, введенные во
французскую литературу Ронсаром. Высокая лирическая форма, предназначенная к прославлению героев, сделавшая эрудицию явлением
стиля, а эпическую тему предметом лиризма—
в этом заключалась исходная программа для
всех остальных жанров ученой школы.
И х законом стал в о з в ы ш е н н ы й стиль, требовавший великолепия и благородства. Вся Плеяда
обвиняла школу Маро в «прозаичности». Если
•Маро не удалялся в своей поэзии от «общей
манеры говорить», то Плеяда искала «более в ы сокого и лучшего стиля». И на ртог раз расхождение исходило из духа освоения эллинской
культуры. В самой себе она воплощала, по
справедливому замечанию Гегеля, «отделение идеального от реального». Идеальным было ее гуманистическое содержание, р е а л ь н о й — е е основа,
частнохозяйственная практика. Это противоречие, когда-то погубившее всю эллинскую культуру, нашло свое воспроизведение в новом содержании в условиях XVI в. Образ идеального
человечества возродился в классической эрудиции и в искусстве, ж и в о т н ы е условия существования буржуазного о б щ е с т в а господствовали
в практике. Впервые капиталистический мир показывал свою враждебность культуре, искусству,
поэзии, что и нашло свое полное в ы р а ж е н и е
в поэтических темах и в самой эстетике Плеяды.
23

Не тот товар, Бертран, ноіпу я,
Что ростовщик, поживу чуя,
Свалить в подвалах жадных смог . . .
(Ронсар)

Такие мотивы были общими для всех поэтов
Плеяды. От того же Ронсара сохранились две
крайне и н т е р е с н ы е в этом о т н о ш е н и и прозаические речи, п р о ч и т а н н ы е им в «Академии
дворца» Генриха III, когда героическая пора
ученой школы была уже позади. В речи «Об интеллектуальных и моральных
добродетелях»
Ронсар ставил вопрос о преимуществах разума
перед голой чувственностью и не нашел для
нее в п р и м е н е н и и к общественной жизни лучш е г о образа, как пример «купца, который постоянно алчет». Люди голого интереса, по мнению Р о н с а р а , — э т о не люди, а к е н т а в р ы . Та же
т е м а — в «Речи о зависти». Благородству и достоинству человека и гражданина противостоит
«завистливая» п р а к т и к а — « о т в р а т и т е л ь н а я трусость души, которая мучится и г р ы з е т сама
себя, видя процветание, красоту, силу и знание
других». В чудовищной карикатуре на «завистника» воспроизвел Ронсар подлинное лицо
нового мира. У н е г о — л и ц о свинцовое, зубы
проржавленные. Он косой и никогда не смотрит
прямо, не поднимает глаз к небу, так как не
в силах вынести его прекрасного блеска. £)то
гидра, которую убил Геракл за то, что она питалась низкими мыслями, словно г р я з ь ю . В конце
концов зависть сама съедает свое сердце, превращаясь в дикого волка.
Подобно тому как прекрасная утопия Телема
у Раблэ не допускала в свою обитель «людей,
изъеденных всякой нечистью»,—так же нзгоня24

лась всякая «вульгарная» обыденность и пз
эстетики Плеяды. ІІоэзня откололась бг прозы.
Поэтический стиль стал в идеальное о т н о ш е ние к действительности. Это стоило Плеяде
многократных обвинений в эстетизме. Первоначально они проявились в форме нападок на
чрезмерную в о з в ы ш е н н о с т ь поэтической формы.
Автор одной анонимной поэтики, выражавшей
опыт Школы Маро, упрекал Дю Б е л л э : «На ч е тырех листах бумаги ты более пятидесяти раз
повторяешь слова «небо» и «небеса», так что
можешь показаться совсем небесным». У п р е к
относился вообще к изобилию
«прекрасных
слов» и «прекрасных вещей» в стихах Плеяды.
Критика XIX в. припомнила, что именно ученая школа первая ввела перифразу, которую
Дю Б е л л э рекомендовал поэтам в знаменитой
формуле: «Среди прочих в е щ е й я советую тебе
почаще употреблять фигуру антономасию, настолько же нередкую у древних поэтов, насколько мало она употребляется и даже н е и з вестна у французов. Ее и з я щ е с т в о в том, что
название предмета обозначается через его свойство, как т о : «носящий молнии отец»—вместо
Юпитер,
«бог дважды
рожденпый»—вместо
Вакх, «дева-охотница»—вместо Диана. А н т о н о масия, имеющая много других видов, какие ты
найдешь у авторов реторик, весьма и з я щ н а
преимущественно в описаниях вроде т а к о г о :
«от тех, к т о первыми видят, как краснеет
Аврора, до того предела, где Фетида принимает
в свои волны Гнпериона»—вместо «от востока
до запада» («Защита», вторая книга, глава IX).
Перенесение понятий и представлений от
собственного имени в сферу «прекрасных опи25

га пи lie, действительно, широко применялось
Плеядой—и не только в приемах п е р и ф р а з ы .
Но отсюда далеко было до формалистского эстетизма. Его возможность исключалась всей той
гуманистической содержательностью,
которая
вкладывалась ученой школой в самый принцип
поэтической формы. Эстетика должна была
снасти совершенную человечность от порчи
вульгарной практики. Такой «эстетизм» содержал идеальную критику животных условий существования буржуазного общества, но не
о т р ы в , не отказ от действительности. Вся
Плеяда горела пафосом современничества. Она
утверждала исторический прогресс и на службу
ему ставила античное наследие. Отсюда возникло активное, деятельное, а не созерцательное о т н о ш е н и е к великим древним культурам.
Характерно, что отделение поэзии от прозы
было для Плеяды только вопросом стиля, но не
языка, не содержания.
Нельзя забывать, что основным актом ученой
ш к о л ы было завоевание народного языка для
поэзии, — и он вошел в нее со всем своим
обильным словарем—простым, точным, реалистическим. Но и этого обилия Плеяде показалось мало. С каким жаром Дю Беллэ з а щ и щ а л
право п о э т о в - « и з о б р е т а т ь новые слова» под напором новых понятий и о т н о ш е н и й эпохи!
Эстетика п е р и ф р а з не мешала Дю Б е л л э предупреждать каждого поэта, чтобы он «навещал
иногда но только ученых, но и всякого рода
рабочих И ремесле H пиков—моряков, л и т е й щ и ков, живописцев, граверов и других—и знал
бы их изобретения, употребляемые в их искусствах и ремеслах, дабы извлечь отсюда п р е 26

красные сравнения и живые описания всяких
вещей» («Защита», книга вторая, глава II).
Вся материальная природа, производящая и
плодоносящая, исключенная из эстетики классицизмом XVII в., составляла живой обиход
поэзии Плеяды. Труд и орудия труда ш.уі в ней
наряду с явлениями духа. Все, что способно
было придать природе прекрасные ф о р м ы , было
эстетически равноценным для ученой школы.
II в этом случае она сохраняла эллинское отношение к миру, гомеровскую радость, которая
готова была приписать самые простые орудия
г о н ч а р н о г о ремесла мудрости боіов. Задача
Эстетики заключалась только к том, чтобы поднять понятие прирдды и о т н о ш е н и я к ней на
высоту идеи совершенного, т. с. свободного человечества.
В этой идеальной перспективе поэзия Плеяды
остается живой п для н а ш е г о времени, для современного человечества.
В.

БлюмснфеАЪА.

1

ФРАНСУА

ВИЙОН

(FRANÇOIS VILLON)
Ф р а н с у а В и й о н (1431—?) был одшім из последних лириков средневековья.
Еще целое столетие пройдет, прежде чем утвердится национальное французское Возрождение. Век
Вийона — это пора гниения средневековых устоев.
Франция только что вышла из столетней войны, осложненной крестьянскими
и городскими восстаниями.
Пауперизм, эпидемии, голод сопровождали зарю нового
времени. Феодальное право защищало себя грабежами
на больших дорогах, но на дороги вышли и народные
массы, порывавшие явочным порядком со своей крепостной ограниченностью.
В общем смешепии и деклассацни прежде устойчивых сословных групп рушилась вместе с феодальной
законностью также аскетическая мораль греха. Личность с правами и потребностями своей плоти готовилась стать явлением культуры. Но эта предпосылка
Возрождения оставалась в XV в. еще темной и неразвитой, — особенно в демократических низах, откуда
вышел Франсуа Вийоп.
Жизнь Вийона была глубоко вплетепа в хаос его
Эпохи. Поэтому она очень мало известна его биографам. В детстве поэт изучал под монастырским наставничеством латинскую грамматику рядом с католическим катехизисом и чудесами обоих заветов, воспроизведенными на готических стеклах и стенах церквей. Двенадцати лет Вийон записан в Парижский университет
ио факультету искусств. В 1449 г. он получает звание
баккалавра, а в 1432 г. — лиценциата и «la maîtrise ès
arts», т . е . звание мастера в искусствах. Но все это были
знаки схоластической науки, осмеянной впоследствии
самим Вийоиом. Жизнь шла в ином направлении.
Парижский университет был в то время миром демо
кратнческой богемы, в значительной мере космоноли-

29

$

тпческоЙ п притом столь же лишенной предрассудков,
как и денег. Эпоха распада старой морали здесь сказывалась с полной безудержностью. «Не было конца
изобретениям, когда надо было поиздеваться над мирными буржуа и посмеяться в содружестве с базошскимп клерками над чиновниками магистратуры» —
скромно сообщает об университетских нравах этой
эпохи одни из новейших биографов Вийона (Louis
Tuasne). Гербы, монахи, Парижский парламент — все
здесь могло встретить бурлескную шутку. «Vivre sa
vie», жить вволю—этот лозунг был оборотной стороной схоластической учебы.
В университетские годы Вийоп написал свое первое
произведение — роман «Бесчинства дьявола» («Pet-auDiable»), от которого сохранилось, впрочем, лишь упоминание самого автора. По мнению Гастона Париса, это
было, по всей вероятности, бурлескное сочинение, пародировавшее эпигонские рыцарские романы того времени.
В 1453 г. обвинение в убийстве священника заставило Вийона покинуть Париж. С этого времени началась для него скитальческая жизнь. Внйои присоединился к бродячему миру «кокильяров», состоявшему из
беглых солдат, обезземеленных крестьян, ремесленников, лишившихся орудий труда, и т. д,
Этот деклассированный люд вынужден был защищать свое право на существование подвигами на больших дорогах. По в разбойничестве «кокильяров» жили
демократические инстинкты, разбуженные многочисленными народными восстаниями XV в.
Недаром знаменитый разбойничий цех сам создал
себе свое самоуправление, своп статуты и даже свой
собственный язык. II хоть строилось это «государство
в государстве» под угрозой виселиц, Вийон сохранил
о нем добрую намять в своих балладах, написанных
на жаргоне «кокильяров». Получив помилование, поэт
вернулся в Париж, но очень скоро новое обвинение
в грабеже Наваррского коллежа заставило его опять
бежать. В эту пору Впйон написал поэму «Малое завещание» 1 («Lais», 1436), где, исходя из мотива отъезда
1
Это п е р в о е „ З а в е щ а н и е " Вый. НА было н а з в а н о „малым" п о з д н е й шей ф р а н ц у з с к о й критикой — в о т л и ч и е от „ З а л е л щ н н я " ( T e s t a m e u t )
1461 г. См. O e u v r e s c o m p l è t e s de В. Villon p u b l i é e s p a r Louis
Molasd.

30

it «далекую страну», он в сорока восьми сложных куплетах роздал Друзьям, собутыльникам и корпорациям
свое имущество нищего школяра и бродяги.
Литература «завещании» была достаточно традиционной в XV в. Т{огда-то серьезно-поучительная, она
\ ж е после /Капа де Мэна, автора второй части «Романа розы», приобрела сатирические черты. Эту традицию и продолжал Вийон. ІІо он внес в нее совершенно новые элементы. It насмешливых «завещательных» шутках первой вийоновской поэмы возникала
вполне реалистическая характеристика парижских сословий и профессий, а среди них преимущественное
право па завещание получили бедняки, бродягп, воры,
завсегдатаи тюрем. Под именами и кличками, локальными намеками п деталями ожил в поэме Впііопа этот
мир, стоявший но ту сторону всякой средневековой
иерархии и поэтому свободный от ее законов, норм
и поучений.
Только старые фаблио могли подготовить реализм
«Малого завещания». Новой стороной этого реализма
была лирика Вийона. Лишь намеченная в поэме «юных
лет», она достигла степени шедевра в балладах, вставленных поэтом в свое знаменитое «Большое завещание» («Testament», 1461). II здесь лирика выступила
в тесном единстве с цинизмом, иронией, сатирой.
ІІод сатиру подпали монахи, богачи, ростовщики.
С цинической откровенностью раскрыл Вийон тему
плоти, у ж е свободной от всякой потусторонней морали,
но еще не поборовшей идеи бренности своего чувственного существования. Угроза распада и могильных
червей постоянно сопровождала у Вийона образ чувственной жизни. Мертвое средневековье хватало живого, но поэт был сильнее всех его угроз. Судьба
средневековой «души», идеология греха могла стать
у Вийона только предметом бурлескной шутки. За
«душу мэтра Жан Котара» он молился не кому другому, как библейским пьяницам — Ною, Лоту и всем
«вкусившим благого дара».
В смешепни шутки п лиризма, иронии и патетичности, бурлеска и глубокого чувства отразила ш^зия
Вийона распад и преодоление средневекового сознания.
Она устранила между собой и действительностью всякую
схоластическую догматику и поэтому впервые стала

31

яличной» поэзией, предназначенной для свободного и
естественного выражения индивидуальности порта. Такая лирика не могла не разрушить условных форм
средневекового поэтического стиля, имевшего дело
лишь с абстракциями мысли и чувства, с универсальновсеобщими, безличными формулами их выражения.
Даже «куртуазная» поэзия позднего средневековья,
много сделавшая для возвышения личного начала н
реабилитации чувственного мира, решала эти задачи
в нормах бесплотного аллегоризма и притом лишь на
почве служения идеальной «даме».
Лирика Внйона явилась живым опровержением этого
идеализма. Рыцарскому культу дамы он противопоставил «толстую Марго» и кабатчиц из парижских предместий, феодальной ндеализованной пасторали—мир
живых потребностей, желающих «в довольстве жить»
(см. балладу «Противоположения Фран-Гонтье»).
Сама - циничность Внііона была лишь полемической
стороной его реализма, воспитанного социальным «дном»
XV в. и не мирившегося с метафизикой владетельных
дворов и монастырей. Этому учил Внйона все тот же
великий сатирик средневековья Жан де Мэн.
Но il xi цинизм ни дух распада никогда не господствовали в поэзии Внйона, как это пыталась представить модернистская критика начала XX в. Над всеми
противоречиями, отразившимися в двух «Завещаниях»
поэта, торжествовал его лиризм, глубоко гуманный
в своем содержании и поэтому искавший чистых и
патетических форм стиля. Э т ° й стороной своей поэзии
Вийон приближался к историческим границам Возрождения.
Клеман Маро издал в 1533 г. наследие Внйона как
единственного из всех средневековых портов, достойного опубликования в «век Франциска 1». II если Плеяда погрузила неученого «піколяра» в темноту забвения, то знал il чтил вийоновскую иронию такой гений
Возрождения, как Раблэ, и в том же XVI в. не раз
вспоминал о ней сатирик Матюрэн 1'енье.
Один из последних поэтов средневековья, Вийонлирнк и создатель «личной» поэзии был также первым
поэтом нового времени. Поэтому он н включен нами
в антологию портов французского Возрождения.

Ф

Р

А

Н
Fil

С

У

AN

А

Ç OIS

ИЗ БОЛЬШОГО

В

И

Й

О Н

VILLON

ЗАВЕЩАНИЯ

С Т Р О Ф Ы XXXVI—XLI

Когда, о бедности грустя,
Я плачу,—сердце мне твердит,
К чему печалиться, дитя,
Удваивая боль обид;
II как Ж а к Кэр ни знаменит,
По лучше жить, кляня судьбу,
Чем сохранять надменный вид
II г н и т ь в изваянном гробу!
Чем быть с е н ь е р о м ! . . Ч т о ж я сам?
Сеньер, он был и п о г р е б е н !
Мне, но Давидовым словам,
II не узнать теперь, где он.
Ч т о яс до избытка, я смущен
Его принять, ведь г р е ш в п к я:
Теологам он п р и н е с е н
Как ясертва лучшая моя.
Не сын я ангела, о нет,
Венчан короной золотой
9 Антологн*

3ß

И з звезд иль из иных планет,
О т е ц мой. . . дух в стране иной,
А тело скрыто под з е м л е й . . .
И мать готова опочить,
Бедняжка знает жребий свой:
И мне ее не п е р е ж и т ь .
И зпаю я : бедняк, богач,
Безумный, мудрый, скряга, мот,
Г р а ф , хам, с в я щ е н н и к иль палач,
Вор, честный, стройный иль урод,
И дамы, красящие рот,
Увы, кто 6 ни были они,
В серьгах и кольцах. . . —все возьмет
Смерть в им н а з н а ч е н н ы е дни.
Мертвы Елена и ГІарис,
А умирает всяк с тоской,
Летит, глотал воздух, вниз;
Ж е л ч ь льется на сердце волной,
И смертный н о т . . . о боже мой:
Ему ничем нельзя помочь,
С ним не обменится судьбой
Ни брат его, ни сын, ни дочь.
З а с т а в и т смерть его бледнеть,
А жилы кровыо налиты,
Рука повиснет, словно плеть,
Совьются нервы, как жгуты,
О тело женское, и ты,
Ты драгоценнее, чем май,
У з н а е ш ь ужас п у с т о т ы ?
Да, иль иди, живое, в рай.
34

ИЗ БОЛЬШОГО ЗАВЕЩАНИЯ '
О юности могу грустить я,—
Когда л был е щ е глупцом,
Кутил я до ее о т б ы г ь я .
Она оставила мой дом,
Она ушла, но не пешком,
Не на коне, но к а к ? — н е знаю!
Внезапно скрылась за к у с т о м . . .
И щ у , грущу и вспоминаю.

- О ДАМАХ П Р О Ш Л Ы Х
ВРЕМЕН
Скаяснте, где, в какой стране,
Прекрасная римлянка Флора,
Архипиада. . . 2 где оне,
Те сестры прелестью убора;
Где Э-хо, гулом разговора
Тревоя«Чіщее лоно рек,
Чье сердце билось слишком скоро?
* Но где ясе прошлогодний снег!
II Э л о и з а 3 где, вдвойне

1
Переводы баллад Виііоііа, принадлежащие И. Эренбѵргу, относятся к 1915 г.
2
Алкивиад, ошибочпо
нревращенпыіі Винопом
в Архипнаду.
3
Монахиня Элоиза, трагическая любовь которой
к Пьеру Абеляру, знаменитому проповедпику и мыслителю, привлекала внимание портов.

23

3*

Разумная D т е ч е н ь е спора?
Служа ей, Абеляр вполне
Познал любовь и боль позора.
Где королева, для которой
Лишили Буридана 1 нет
И в Сену бросили, как в о р а ?
Но где же прошлогодний с н е г !

Где Б л а н ш , лилея по весне,
Ч т о пела нежно как Аврора;
Алиса . . о скажите мне,
Где дамы Мрна иль Б и г о р р а ?
Где Ж а н н а , 2 воин без укора,
В Руане кончившая в е к ?
О дева горного С о б о р а ! . .
Но где же прошлогодний с н е г !
Послание
3

О п р и н ц , с бегущим веком ссора
Напрасна: жалок человек;
II пусть вам не туманит взора:
«Но где же прошлогодний снег».

1
Буридан—героіі средневековой легенды, монах, наказанный за свою любовь к одной французской королеве.
2
Жанна д'Арк.
3
Обращение к «нрннцу»—традиция, установившаяся
в городских литературных кружках (шов) позднего
средневековья. Организуя литературные состязания,
зги кружки избирали пз числа своих сочленов-горожан
руководителя, который в поэтических обращениях ц
назывался «принцем».

36

СОСТЯЗАНИЯ В Б Л У А
От жажды умираю над ручьем;
Я плачу от любви, смеюсь от пеней;
Я всюду дома, — мой же темный дом —
Страна и з г н а н ь я , скорби и томлений;
Мне темен свет, я с н ы и близки т е н и ;
Мне из людей всего понятней тот,
Кто лебедицу вороном зовет;
Я сомневаюсь в явном, верю чуду;
ІІагой как червь, п ы ш н е й я всех господ;
Я всеми принят, и з г н а н отовсюду.
Я скуп и расточителен во всем;
Я, падая, страшусь своих падений;
Я нищ, и я кичусь своим добром;
Мне постоянство чудится в измене;
И случай мне важнее всех учений;
Безродный, жду наследства что ни год;
Жду осенью: когда ж растает лед;
Закона мне страшней моя причуда;
И только враг меня к себе влечет;
Я всеми принят, изгнан отовсюду.
Не различаю я людей кругом,
Но знаю ясно лики привидений;
Я ночыо бодр, а сплю я только днем;
Я у костра дрожу, как лист осенний;
Я в праздники не знаю развлечений,
И в будни я не ведаю забот;
Могучий, я слабее всех сирот;
В тюрьме мне хорошо, па воле худо;
Меня отчаянье вперед ведет;
Я всеми принят, изгнан отовсюду.
37

Послание
О принц, я истинам т е р я ю счет,
Но ни одна мне веры не дает;
Таким я прежде был, таким я буду;
Внизу узревший пламень всех высот,
Я всеми принят, изгнан отовсюду.

ИЗ «ЖАЛОБ ПРЕКРАСНОЙ
КАБАТЧИЦЫ»

О, где вы, груди, соком налитые,
Глаза, к о т о р ы е сражали всех?
Купец, солдат, —ах, в с е — ю н ц ы , седые—
Б е ж а л и вслед за мной, и щ а утех.
Где губы пухлые, призывный смех?
И бедра жирные н вздох м а н я щ и й ?
О, где ты, плоть моя, белей, чем спег,
Нежней, чем пух, и в ласке—меда с л а щ е '
Согбенная, иссохшая, седая,
Я в бешенстве гляжу на черный рот,
На груди, что трясутся, опадая,
На взгляд, что слезной мутью отдаст.
Вот клок волос, вот в ухе мох растет,
Вот губы вислые, вот тела тленье.
И вижу я, как н ы н е настает
Земной красы венец и завершенье.
11а корточки усевшись полукругом,
Одни старухи, в сумеречный час,
Мы, прихорашиваясь друг пред другом,
38

О юности ведем унылый сказ.
Никто не видит и не слышит нас.
А огонек едва чадит в светильне.
З а ж ж е н н ы й рано, рано оп угас.
И жалобы звучат е щ е умильней.

БАЛЛАДА И МОЛИТВА
Ты, Ной, над лозой виноградной
Трудился на пример векам.
Ты также, Лот, пивал нещадно,
И бог Любви тебя на срам
Толкнул к твоим же дочерям.
В . р а ю грустя о жизни старой,
Молитесь, праведники, там
З а душу мэтра Ж а н К о т а р а !
Он принял ваш удел отрадный,
Достойный сын, сродни оп вам,
Не зная лени, пил оп жадпо
И день и ночь по кабакам,
ІІолбочки выпивал ou сам.
И только вы ему под пару.
Похлопочите по судам
За душу мэтра Ж а н Котараі
У ж на заре хлебнув изрядно,
Он брел, шатаясь, по дворам.
Бывало, падал оп неладно
Близ лавки мясника, средь ям.
То ш и ш к а там, то шишка сям,
Вкусившие благого дара,
39

\

Просите по своим делам
З а душу мэтра Ж а н Котараі
Послание
П р и н ц , он кричал: «Подайте нам
К у в ш и н , как глотку жжет, и жара
Не остудить!» Молись отцам
З а душу мэтра Ж а н Котара!

П Р О Т И В О П О Л О Ж Е Н И Я ФРАІІ-ГОІІТЬЕ «
Монах-толстяк, позевывая сонно
У очага, на мяконькой постели,
Прижал к себе Лаису из Сидона,
Сурьмлёную, изнеженную, в теле:
Я наблюдал сквозь скважины и щели,
Как, тело к телу, оба нагишом
Смеялись, баловались вечерком,
Как ласки их подогревала влага.
Я понял: скорбь развеять лишь вином.
В довольстве ж и т ь — в о т истиппое благо!
Когда бы Фран-Гонтье, а с ним Алёна
В потехах проводили дни, не ели
Хлеб с луком, по уставам всем закона
Так бьющим в нос, что устою я еле!
Ч т о если бы похлебку в самом деле
Они не приправляли чесноком?
1
Эта баллада была ответом Вийопа на пасторальную поэму епископа Филиппа де Витри, прославлявшую радости сельской жизни дровосека Фран-Гонтье
и его жены Елены.

40

Не придираясь к ним, спрошу я : дом
II мягкий пух не лучше ли о в р а г а ?
Уж так ли спать приятно под кустом?
В довольстве жить —вот истинное благо!
Побрезговала б снедыо их ворона:
Дуть воду круглый год они умели.
Все пташки, от сих мест до Вавилона,
Хоть сладко пели б,—ни одной недели
В таком житье я не видал бы цели,
А Фраы-Гонтье с Алёной напролом
Резвятся под кустом всю ночь, как днем.
Пусть сладко им, но не по мне их брага.
Хоть хлопотно жить пахарю трудом,—
В довольстве ж и т ь — в о т истинное благо!
Посланп^

Принц, сами ійэсудите вы о том;
Ч т о до меня—вам говорит бродяга.
Я, помню, слышал, будучи юнцом:
В довольстве ж и т ь — в о т истинное благо!

ВИЙОІІ СВОЕЙ П О Д Р У Г Е
О нежность, полпая жестоких мук,
Вся красота, обманная и злая!
Притворный взгляд, и ласка, и испуг.
Тяжка любовь, и каждый день, пытая,
Меняется и г н е т , и нет ей края.
Гордыня! И глазам меня не жаль,
Они смеются, жалости не зная.
Ile отягчай, по утоли печаль!
I

Нет, лучше бы уйти от этих рук.
Ile здесь искать мне отдыха и рая.
Неисцелимый взял меня недуг
И оушит, H томит, не упуская.
Большой и малый — видят все: вздыхая,
Я умираю, раненный. Не сталь
Меня сразила, но любовь слепая.
Не отягчай, но утоли печаль!
1

Придет пора —и ты, мой н е ж н ы й друг,
Себя увидишь —желтая, сухая.
Прекрасный цвет ланит —завял он вдруг,
II волосы белеют, выпадая.
Скорее пей же эти воды мая!
И приходящего тоской не ж а л ь !
Пока ты свежая и молодая,
Не отягчай, по утоли печаль!
Послание
О принц, любовным жалобам внимая,
Ты ясно зришь любови высь и даль,
Тебя прошу — все муки отпуская,
Не отягчай, по утоли печаль!

БАЛЛАДА П Р И М Е Т
Я
Я
Я
Я
Я
Я

различаю
различаю
различаю
различаю
различаю
различаю

господина от слуги,
издали очаг но дыму,
по начинке пироги,
быстро от жонглера мима,
личико моей любимой,
ветер, что летит, трубя,
42

Я
Я
Я
Я
Я
Я
Я
Я
Я
Я

различаю
различаю
различаю
различаю
различаю,
различаю
различаю
различаю
различаю
различаю

вечный спет и силу Рима,—
все, но только не себя.
дальний топот и шаги,
клад, от взоров всех хранимый,
где друзья и где враги,
но одежде пилигрима,
огонек почти незримый,
мор, что бродит, все губя,
всадника, проехавшего мимо,—
все, но только не себя.

Я
Я
Я
Я
Я
Я
Я
Я

различаю
различаю
различаю
различаю
различаю
различаю
различаю
различаю

в дождик по воде круги,
тонко щуку от налима,
след копыта и ноги,
старца праведную схиму,
титул подлинный и мнимый,
мух, что кружатся, "слепи,
праздник, всем народом чтимый,—
все, но только не себя.
Послание

Принц, различаю я весну и злую зиму,
Я различаю смерть целящую любя,
Я различаю все, что здесь пе различимо,—
Я различаю все, но только не себя.

ПОСЛАНИЕ К
В форме

ДРУЗЬЯМ

баллады

О, снизойдите к горю .моему!
Я вас зову, в остроге умирая,
Не на свободе, не в своем дому,
43

ІТе у забора в теплый вечер мая—1•
Ii тюрьме, куда, увы! судьбина злая
Меня закинула, зачем—не зная.
Вы на турнирах господа побед,
Танцор, искусник тонкий и поэт,
Ч ь и лэ 1 звучат, как ветр в листве
зеленой,
Влюбленные и дам роскошный цвет,
Оставите ль вы бедного Вийона?
I

Послушны лишь капризу своему,
Ноете вы, подобно лютням рая.
Ах, красоте и вашему уму
Он воздает хвалу, изнемогая,
Те пляски H присказки вспоминая
Одиц, в лохмотья жалкие одет.
Когда навек покинет он сей свет,
Вздохнете вы средь траурного звона.
Но здесь, средь этой маеты и бед,
Оставите ль вы бедного Вийона?
Придите я;е теперь в сию тюрьму
Вы, рыцари, запреты преступая.
Вы неподвластны в мире никому,
Но только богу, что глядит,
прощая.
По праздникам постится он,
вздыхая,
Как будто кается иль дал обет.
Не пироги, не сласти на обед—
Одна вода да хлеба кус соленый,
1
Стихотворная форма средневековой лприки, содержавшая обычно мотивы любовных сетований.

44

И на подстилку даже сена нет.
Оставите ль вы бедного Вийона?
II о с л а п и е
Вы, принцы il друзья минувших лот,
С меня снимите кару и запрет!
Ведь свиньи, слыша поросячьи стоны,
IIa помощь своему бегут вослед,—
Оставите ль вы бедного Вийона?

БАЛЛАДА
Заключительная

З а к р ы в а е т с я здесь З а в е щ а н ь е ,
Замолкает здесь бедный Вийон.
О, придите вы все па прощанье,
Как раздастся торжественный звоп.
Приоденьтесь же для похорон.
Ибо умер, любови унылой
Он стрелой беспощадной сражен,
Отходя от сей жизни постылой.
Оп в отрепьях, изведав и з г н а н ь е ,
Всеми брошен, везде заклеймен,
Переживши любови страданье,
Горечь ласк и разлуки урон,
Был обманут и был обойден.
Он об этом твердил пред могилой,
Чуя смерти целительный сон,
Отходя от сей жизни постылой.
49

Послание
Сколь любезен т ы , принц, и влюблен,
Знай —Вийона любовь охватила,
Залпом горечь вина выпил он,
Отходя от сей жизни постылой.

РОНДО
Того Ты упокой навек,
Пошли покой и вечный свет,
Кто супа не имел в обед,
Охапки сена на ночлег.
Безбровый, лысый человек,
Как репа гол, разут, раздет —
Того Ты упокой навек!
Оп в жизни не изведал н е г ;
Судьба дала по шее, нет!—
Е щ е дает, так тридцать лет.
Чья жизнь похуже всех калек—
Того Ты упокой навек!

ЭПИТАФИЯ
В сей горнице стрелой ужасной,
Любви стрелой навек сражен,
Покойно спит школяр несчастный,
По имени Вийон.

К Л E M А II M A P О
(CLEMENT MAROT)
К л е м a n М а р о (1496—1544), крупнейший предшественник «Плеяды», жил и писал в условиях переходной эпохи. Связи с средневековьем рвались во всех
областях жизни, но культура гуманизма в ее классической, античной форме еще ие успела утвердиться
во Франции.
Отец Клепана, Жан Маро, историограф средневековой выучки, сам был поэтом, воспитанником Ш К О Л І . І
«реторпков», разрабатывавшей в конце XV в. учепыіі
стиль морально-дидактического красноречия.
Готическим было и первоначальное воспитание '
Клемана Маро в одном из парижских коллежей —
в «университете» мопахов, где поэту пришлось изучать па языке Цицерона схоластические софизмы и
теологические проблемы. Из этого учения молодой
Маро вынес только ненависть к монахам. Очень скоро
он предпочел коллежу веселое общество «базошских»
клерков и «беззаботных ребят», занимавшихся сочинением и постановкой площадных фарсов.
Вскоре после воцарения Франциска I (1515) Клеман
Маро — при дворе и затем принимает участие в ряде
военных походов, в частности — в битве при Павии,
окончившейся пленением французского короля испанцами и повлекшей за собой разгром Италии войсками
католической реакции.
Военные тревоги не помешали Маро пополнить
свое классическое образование. Он читает римских поэтов века Августа и особенно Вергилия. Но преимущественные привязанности остаются на стороне национальной литературы. Маро сближается прежде всего
с теми традициями средневековой поэзии, которые
сквозь строй церковной схоластики несли в будущее
47

дух реализма, галльскую шутку, идеи освобождения
плоти. Здесь были и застольные песни с похвалой
вину и фаблио с их сатирой против церковников (см.
балладу «Брат Любеи»). Высоко оценивал Маро лирику Вийоиа, находя в ней «подлинно прекрасное и
героическое вдохновение».
Но вся народная галльская традиция воскрешала
идеи плоти в ее низком, животном качестве. Для Маро,
знакомого с античной поэзией, этого было уже недостаточно. Требовалась более высокая одухотворенность,
артистичность стиля. Поэтому Маро обратился также
к наследию «куртуазной» литературы, заключавшей
в себе идеальное оправдание чувственного человека и
немало поработавшей над очищением французского
языка от «кельтнческого варварства» («Роман розы»,
идиллический"•'етихотворііыіі роман позднего средневековья, поэзия любовной метафизики XV в.).
В руках Маро, при слияшш обеих традиций, цдеализованная чувственность сняла с себя прежние аллегорические и рыцарские формы,— она стала «наивной»
поэзией, а галльская грубость очистилась до степени
светлой эпиграмматической шутки.
«Маротнческая» поэзия, но.шая иронии ко всему
потустороннему, сразу же натолкнулась на противодействие средневекового лагеря, возглавлявшегося учеными богословами Сорбонны. За ними стояла еще значительная сила. В самой поэзии еще немалым влиянием
пользовался патриарх литературы XV в. Крэтен, псредко посвящавший свое красноречие догмату «беспорочного зачатия».
Но Клсман Маро, но справедливому замечанию
одного из позднейших французских критиков, «был
так же неспособен воспевать страсти господин и пост,
как апостол Иоанн — сочинять комические оперы».
К тому же в 20-е гг. XVI в. открыто выступила реформация. Католические попы требовали костров и
эшафотов для кальвинистов и всех еретиков. Франциск I, наглядно воплощавший в своей политике противоречия эпохи, одной рукой создавал себе славу покровителя искусств, другой подписывал указы о триб у н а л инквизиции и уничтожении книгопечатания.
К кругу друзей Маро остро шутит над тартюфамн,
пока, наконец, не попадает в тюрьму инквизиции. ІІо
преданию, поэта выдала знаменитая придворная дама

m

и куртизанка Диана Пуатьс, обвинившая Маро в том,
что он «скушал свиного сала в постный день» (см. балладу «На ту, что была его любимой»). Действительные
причины бешенства инквизиторов лежали, конечно,
глубже. Это показала вся дальнейшая жизнь Клемана
Маро, полная преследований и гонений. Ни звание
«королевского камердинера» (valet de chambre do roi)
и близость к королю, ни дружба с Маргаритой Наваррской, просвещенной покровительницей поэтов, не
спасли Маро от руки Сорбонны, решившей уничтожить «еретика». Обвиненный как тайный соучастник
кальвинистской реформы, поэт вынужден в 30-х гг.
бежать нз Франции в Феррару, откуда он изгоняется
уже особым паііскнм указом. І5 это время слана Маро
такова, что на родине ему охотно приписывают всяческие анонимные памфлеты, направленные против
церкви, папства, религиозных таинств н т. д. Только
благодаря неладам между монархией и политическими
притязаниями церковников «еретику» удается вернуться во Францию, но не надолго. В 40-х гг. Маро
переводит псалмы Давида, приспособляя их иной раз
к популярным мотивам народной песенки. Гнев Сорбонны, этой вдохновительницы костров, доходит до
крайности. Маро бежит в Женеву, куда его уже давно
звал Кальвин, надеявшийся, в соответствии с общей
молвой, увидеть в беглеце своего сторонника.
Но кальвинистская ортодоксия столь же мало пришлась но душе поэту, как и католическое правоверие.
Нз Женевы пришлось бежать так же, как из Парижа — чуть ли не под угрозой костра,
й
Умер Клемаи Маро в изгнании и бедности, в Турине, будучи у ж е признанным главой нового поколения
поэтов, учеников «маротической школы».
«Изящной шуткой» назвал Буало поэзию Маро. Ее
стихией была малая форма, гибкая, прозрачная, отзывчиво откликавшаяся на текущие события — и почти
всегда ироническая. Высокие жанры еще находились
под властью средневекового красноречия школы реториков. В малой лирической форме подготавливал Маро
ее низвержение. В шутливости своей он был близок
к Раблэ, хотя автор «Гаргантюа и Пантагрюэля» шутил в гигантском размахе, а Маро — в миниатюре.
Но направление шутки в обоих случаях предполагало общую задачу — уничтожение схоластической дпг4 Антология

•19

матики, восстановление прав природы п разумпой
языческой человечности. Ко всему этому, шутливость
Маро не была цельной, однозначной: к иронии примешивалась чувствительность, к насмешке — лиризм,
к язвительности — предчувствие идеальной перспективы, которая скоро найдет свою форму в идеологии
античного Возрождения.
Сама двойственность понятия плоти, скрывавшего
в себе циническую и идеальную сторону, служила
источником этих противоречий. Впоследствии они раскроются как всеобщее расхождение культуры гуманизма и реальной общественной практики XVI в.
Маро скрывал противоречия своей поэзии под изысканным и всегда светлым стилем. Этому в значительной мере помогло изучение античности, уже освобождавшейся от традиционного церкоішо-морализующего
толкования.
Свой основной жанр — галантную и ироническую
эпиграмму — Маро создал под влиянием Марцнала.
Кроме старых форм баллады и рондо, он уже начинал
культивировать но образцу античных авторов идиллию_
и эклогу. Он переводил Вергилия, Овидия, Лукиана.
Все "эТйГ"приближало Маро к ученой школе Ронсара.
II если Плеяда начинала с опровержения п критики
«маротической поэзии», то только потому, что иными
стали масштабы и горизонты в освоении античной
культуры.
От малых поэтических форм гуманизма надо было
переходить к пафосу его больших жапрои.
Но все это не помешало К.іеману Маро остаться
ближайшим предшественником Плеяды.

К

Л

E

M

А

H

С L EMENT

• \

М

А

Р

О

М Л І І О Т

БРАТ ЛЮБЕН

• m

Чтоб на почтовых в город ехать —
П я т ь раз, сто раз, но делу ль, так,
Для плутней низких или смеха,—
На это брат Любен мастак.
Но христианской жизни стяг
Нести высоко, бросив страсти,—
Бесед степенных ярый враг,
IIa это брат Любен не мастер.
У вас здесь совесть не помеха —
Последний выманит пятак,
В мошне останется прореха,—
На это брат Любен мастак.
Вам не поймать его никак,
Чтоб возместить хотя б отчасти
Потерю,—малый не дурак,
IIa это брат Любен не мастер.
Чтоб тонко совратить к утехам
Невинность девы—дайте з н а к :
Не нужно сводни для успеха—
51

И

На это брат Любеп мастак.
Он в проповеди царь и маг,
Воды ж прекрасной, — рви на части,—
Не станет пить, — пои собак.
IIa это брат Любен не мастер.
Послапие
Ч т о б сделать зло, ускорит ш а г , —
На это браг Любеп мастак,
ІІо ближнему доставить счастье—
На это брат Любен не мастер.

Ж А Н У СЭР,
ИСКУСНОМУ А К Т Е Р У ФАРСОВ
Эпитафии

Здесь, в т е с н о т е глухой могилы,
Л е ж и т Ж а н Сэр, забавник милый.
Ш л а радость по пятам за ним,
Он за игру был всеми чтим.
Костей и кеглей не любитель,
Прелестных фарсов исполнитель,
Не знал соперников в них он,
В народо славой был взнесен,
Любовью, верою; но златом
Он не был никогда богатым.
В своей игре, не обездолен
Талантом, вел он ловко роли:
Он притворялся пьяным славно
II простачков играл забавно;
62

Но было в ы ш е Ж а п а власти
Казаться мудрым—на несчастье
Актера судьбы наделили
Лицом пьянчуги-простофили.
Но все ж, я верю, никогда .
Он так не игрывал шута,
Так не сверкал, смеясь, зубами,
Как нынче, м е р т в ы й , в этой яме.
Его искусство всем несло
Одно добро, минуя зло:
От грусти г р у с т н ы й отвлекался,
Довольный—им н оставался.
К о р о ч е : вот он в полном зале,
В рубашке, воротник засален,
Сияя носом, лбом, щекой,—
Их г у с т о он покрыл мукой,—
В чепце ребячьем, беспечальный,
В высокой шляпе триумфальной,
И з перьев каплуна султан;
Ему в наряде том был дан
Дар прелести, хоть простоватой,
ІІо смехом б р ы з ж у щ е й , богатой,
II зрители под райской к у щ е й ,
Клянусь, не рассмеются п у щ е .
О парижанин, благодарный,
Оплакать Ж а н а — т р у д к о в а р н ы й :
Его чуть вспомнишь, нету сладу —
Смеешься чуть не до упаду.
Ну, что ж ? Он не оплакан, нет,
Но благодарность отдал с в е т :
53

Смеялись
Обильно
Так смех
И много

так, что проступали
слезы —знак печали.
слезой был обозначен,
смеха было в плаче.

.Плачь, смейся, сколько силы стало—
Душе его в том пользы мало.
Не лучше ли хоть понемногу
За бедняка молиться богу.

ГОСПОДИН А Б Б А Т
И ЕГО СЛУГА
Аббат почтенный со своим слугой—
Как слепка два, что сделаны из воска;
Один шалун, —проказник и другой,
Один шутник,—другой злословит плоско,
Тот пьяница, пьянчужка и второй.
Но зол их спор вечернею порой:
Б е з чарки ночь аббат сочтет бедою
( Без лекаря нам смерть вдвойне страшна),
Слуга а» не спит: ему не до покою,
Пока на дне — хоть капелька вина.

О БРАТЕ ТИБО
Отец Тибо себе на постный ужни
Всяк день миног г о т о в и т в сухарях,
Потом, боясь, что будет обессужен,
З а трапезой толкует, что зачах,—
II бледен впрямь!—что, каючись в грехах,
54

Постится он весь пост, что у него—
То правда с у щ а я — н а этих днях
Сухарики лишь, только и всего.

ГОРОДУ

ПАРИЖУ

Париж, ты мне не мало солишь,
Загнал до смерти так и сяк.
/1 герб твой выбранил всего лишь,—
Коль придавить, куснет червяк.
Вины не искуплю никак;
Твой взгляд на дело мне сокрыт,
По мне же, пусть уносит враг
Того, кто спор возобновит.

ЛАГЕРЬ В АІІТИНЫІ
Здесь, что ни день, у с е я н луг з е л е н ы й
Толпой людей густой и оживленной;
II каждый пику сжал в ладонях грубых
И щ е г о л я е т обувью в раструбах.
Вот реют п е р ь я . . . З в о н к о ю трубой
Покрыт т я ж е л ы й барабанный бой.
Тут люди строятся на все лады
II вот улиткой выот свои ряды,—
Чтоб каждый в битве твердость сохранил,
Пойдут ли в штурм, иди обходом в тыл.
Так с криками: «Победа над врагами!»
Апостолы становятся под знамя
Святого Павла н идут в поход;
.55

Нпкто пз них трусом не п р о с л ы в е т .
И часто все их множество т е ч е т
К тому дворцу, где монсеньер живет,
Ч т о б честь ему отдать. И треск мушкета
/I не сравню с аккордами спинета.
А после, в душах поселяя страх,
Гром артиллерии стоит в нолях.
Как много пушек малых и двойных!
Б о л ь ш и е ядра вкатывают в них,
И гул и гром такой в нолях летает,
Как будто с небом в бой земля вступает.

С О В Е Р Ш Е Н Н О Е РОНДО
Друзьям

после своего

освобождения

Друзья, теперь па воле я гуляю,
Л все же я темницу испытал;
Что за судьбу, живя, претерпеваю!
Но бог велик: я зло и благо знал.
Ш е п т а л завистник (чорт его бы взял):
Моей тюрьмы я не увижу краю,—
Пусть он зубаст. Я узел разгрызал,—
Друзья, т е п е р ь на воле я гуляю.
Все ж, если двор я римский раздражаю,
К' злодеям я причислен не бывал:
Хоть посещал прекрасных лиц, я знаю,
А все же я темницу испытал.
Ведь только той я милость потерял,
Ч ь ю доброту всечасно вспоминаю,
56

Как тот же час в певолю н попал:
Ч т о за судьбу, живя, претерпеваю!
В твоей тюрьме, Париж, изнемогаю;
То в Ш а р т р е 1 я, беспомощен и мал;
Л ныне вас, где захочу, встречаю.
Но бог велик: я зло н благо знал.
Добро, друзья! Тот хорошо сыграл,
Из чьей руки свободу обретаю.
И весел я — и строками похвал
Возврат весны и воли прославляю,
Друзья, т е п е р ь .

ДРУЗЬЯМ
Пет ничего того, что вам твердится,
А кто сказал—мог и ума л и ш и т ь с я :
Душой я чист, и — что ни говори —
Не видел я острога изнутри.
Итак, друзья, прошу развеселиться.
Вы ж, болтуны, которым не сидится
От зависти и своего добиться
Так х о ч е т с я , — с досады хоть умри,
Нет ничего.
Смеюсь, ною, душою рад излиться;
Пред дамою счастливый ыреклониться,
Я прозою пишу листа два-три;
1

Намек иа ІПартрскую тюрьму, куда
иосажеи шіквизнцисіі в 1525 г.

57

Маро был

Я выхожу; вновь дома до зари;
IIa весть одну прошу вас п о л о ж и т ь с я :
Нет ничего.

НА ТУ, ЧТО Б Ы Л А ЕГО Л Ю Б И М О Й
Л и ш ь раз я написал любимой,
Ч т о в ней привязанности н е т .
Она тотчас же нетерпимый
Мне сгоряча дала о т в е т :
Пошла к ханже держать совет,
К охотнику до темных дел,
II прямо навела на след:
Хватай его, он мясо с ъ е л !
Ш е с т ь гадов, грех карая мнимый,
Меня схватили за колет,
II я в тюрьму, как подсудимый,
Был брошен, к довершены« бед.
Меня в дому моем нашед,
Сказал раскормленный пострел:
Вот—чтоб его!—К.іеман, поэт,
Хватай его, он мясо с ъ е л !
Так отомщен неумолимый
Мой враг, любви моей предмет.
Я мстить не собираюсь, —мимо!—
Но лишь подумать: мне во вред
Как ум ее был р а з о г р е т ,
Как ловко он, хитро сумел
Так, в голое, выкрикнуть н а в е т :
Хватай е г о , он мясо с ъ е л !
5S

Послапие
Принц, кто
Ее огнем в
Не завопит
Хватай его,

любовью не задет,
душе не рдел,
на целый свет:
он мясо с ъ е л !

СУДЬЯ II САМБЛАНСЭ

1

Когда Майар, палач н а ш , в Монфокон
Бел Самблансэ на смертные страданья,
Скажите, кто по виду у г н е т е н
Был более? Скажу без к о л е б а н ь я :
Майар казался шедшим на з а к л а н ь е ,
А старец Самблансэ так бодро шел,
Что мнилось: в Монфокон для наказанья
Он палача Майара вешать вел.

О САМОМ С Е Б Е И БОГАТОМ
НЕВЕЖДЕ
Я не богат, признаться нужно в этом,
Но с. детских лет уж мыслил я остро.
Весь свет знаком со мною как с поэтом;
Все шепчут: «Вот К.іеман» иль: «Вот Маро».
Навек мое прославлено перо.
Пусть у тебя H деньги и земля,
1
Главный казначей Франциска I, казненный в 1527 г.
но навету католических кругов.

59

Д в о р ц ы и Слугіт, р о щ и и ПОЛЯ,—

Ііся разница меж нас в одном предмете:
Не можешь ты прослыть таким, как я;
Таким, как т ы , всяк может Сыть на свете.

СОЮЗ МЫСЛЕЙ
H канун поста, когда печаль гоню я,
Ж и в а я мысль сошла ко мне, волнуя,—
Той мысли радостной мой дух, глаза ли
И прелесть мне и верность указали?—
Нет, царственной ее тут назову я!
Давно перо за рифмами не шлю я,
Но не себя хвалю, а мысль хвалю я,—
Ту, что со мною шла, танцуя, в зале,
H канун поста.
II это та, согласье с кем делю я,
Чьи еле с л ы ш н ы е слова ловлю я:
Кто мысль твоя з а в е т н а я ? Не я ли?
А ты моя! Мы помыслы связали.
Так наш союз возник, в огнях ликуя,
В канун поста.

КРЕДИТОРУ
Совсем немножко должен я отдать,
И англичанина ль мне в вас узнать,
Когда вбежали вы с большими кулаками,
Крича: «Плати! плати!» и с тумаками,
60

А я себя не смел н з а щ и щ а т ь .
Вам к строгости не нужно прибегать.
Стал мягким мой кошель, но отыскать
Могу же я е щ е , судите сами,
Совсем немножко.
Но пусть повешен буду я, как тать!—
Вам кажется, что я вам долг отдать
Не думаю, l i e r , енр, клянусь богами,
Ч у т ь только больше соберусь с деньгами,
Все заплачу. Вам нужно подождать
Совсем немножко.

ЖОФРУА БРЮЛАРУ
Ты бороду окрасил. Хочешь бремя
Ты старости так сбросить р о к о в о й . . .
Ходил т ы белым лебедем все время,
Вдруг вороном стал черным с синевой.
Но, друг мой, над твоею головой
И худшее стрясется. Прочь же краски!
Ведь знает смерть, что гол затылок твой;
С лица, с души сорвет она все маски.

О САМОМ С Е Б Е
Уж я не тог любовник страстный,
Кому дивился прежде с в е т :
Моя весна и лето красно
Навек прошли, пропал и след.
Амур, бог возраста младого!

Я твой служитель верный был;
Ах, если б мог родиться снова,
Уж так ли б я тебе служил!

ОТВЕТ НА

ПРЕДШЕСТВУЮЩУЮ
ЭПИГРАММУ

Утрата младости твоей,
Верь, — не великая у т р а т а :
Твоя нора—сильней, зрелей
II мудрым опытом богата.
Мгновенно вянет без возврата
Вся прелесть роз—шипов, цветов;
Но много далее расплата
Их зеленеющих листов.

НЕВЕЖЕСТВЕННОМУ

ПОЭТУ

В поля его гоните вон!
Балладу пишет он, рондо ли,
Он все испортит против воли:
Хромает стих, н мысль, и тон.
Он смысла всякого л и ш е н ,
И я кричу не оттого ли:
«В поля его гоните вон!
Пусть пишет там он без препон,
Но только пишет в прозе, что ли,
Посмотрим, что он в этой школе!
В поэзии теленок он!
В ноля е г о ! . . »
62

П ОДР А Ж А II IIЕ M А Р Ц И АЛ У
Твое письмо мне сообщает,
Что дурень вирши прибирает,
Которыми меня язвит;
Верь, ни стихов тот не слагает,
Ни прозы тот не сочиняет,
Чей груд нечитанный лежит.

Не нужно нам скрывать: она смугла,
Как будто солнцем сожжена Кавказа,
По лучше бы едва ль она была,
Когда могла бы стать белей в три раза,
Нет никакого красоте у к а з а . . .
Коль держит стебель с вишней на конце
Губами, скажешь т ы : у ней три глаза,
Или, скорей, три вишни на лице.

АННЕ
Ко счастью вас или к несчастью встретил —
Вот моего загадка б ы т и я :
Ведь до сиX пор никак н не ответил
Мой бедный ум, безвластный судия.
Ко счастию,—так верно знаю я:
/Добро есть зло, когда оно мгновенно;
К несчастны, — по в этом честь моя,—
Терпеть его за то, что совершенно.
67

О Т О Й , К О Т О Р А Я МЕДЛИТ
Люблю ли пламенно я вас,—
If раса блестит, всех затмевая;
Люблю ли холодно,—тотчас
Краса, как лед, исходит, тая.
Так б ы т ь жестокой не желая,
Скорее сжальтесь надо мной:
Моя ведь дружба, улетая,
И с ч е з н е т — с вашей красотой.

О Б АННЕ, Б Р О С И В Ш Е Й В МЕНЯ
СНЕГОМ
Снежком ш у т я в меня метнула Анна;
Конечно, я считал, что с н е г студен;
А он огонь и обжигает странно,—
Вдруг понял я в тот миг, воспламенен,
Но коль огонь незримо поселен
В самом снегу,—куда ж е мне у к р ы т ь с я ,
Ч т о б не п ы л а т ь ? Одной тебе взмолиться.
П о г а с и ш ь т ы тот п л а м е н ь — н о водой,
Не снегом и не льдом,—коль загорится
В тебе пожар такой ж е — с т и х н е т мой.

О НЕУДАЧНО В Ы Ш Е Д Ш Е Й ЗАМУЖ
— З а немилого выхожу,—
Говорит Алиса Колетте,—
Л у ч ш е б спать мне одной,
Чем немилые ласки эти.
64

я скажу,

Но сестрпца н е ж н а я ей:
— От немилого,—шепчет,—супруга
Ты лекарство старинное п е й :
Заведи себе милого друга.

О СМЕХЕ Г О С П О Ж И Д ' А Л Ь Б Р Э
Милы в ней шеи алебастр блестящий,
И п е ж н ы й говор, и - л и ц а овал.
Но легкий это^р смех, с ума сводящий,—
Вот лучшее, ч^о. я в ней отыскал.
Оп всякого легко б околдовал,
В какие б ни ушла она места.
И если будет ж и з н ь моя пуста,
Увижу я, что скорбь одолевает,—
Ч т о б ожил я, нужна усмешка та,
Какой она живит и убивает.

МОРИСУ СЭВ, 1 Л И О Н Ц У
Послушав, как пою порой,
Ворчишь, зачем пе обучаюсь
Я музыке: ведь голос мой
Х о р о ш , — и вот позанимаюсь,
Ч у т ь - ч у т ь , пемпого постараюсь,
До, ре, ми, ф а — я запою.
Чего ж ты х о ч е ш ь ? УдивляюсьI
И без того пе мало пью.
1

Поэт, соьремепник Маро.

5 Антология

65

О Л Ю Б В И Д О Б Р О Г О СТАРОГО ВРЕМЕНИ
В тот древний век любовь свои дела
Б е з золота и хитростей вела.
Кому она цветок передавала,
Тому она вселенную вручала,—
Глубокая, в сердцах она жила.
А если к наслаждению тела
Она, неосторожная, вела,
Десятки лет она не умирала
В тот древний век.
Веления любви закрыла мгла,
Изменчивость и льстивость всем мила.
К т о хочет, чтоб любил я, пусть
сначала
Вернет любовь на землю, чтоб восстала
Она в сердцах такой же, как была
В тог древний век.

ДАМЕ, КОГДА ОНА Б Ы Л А В ИТАЛІІЬ
Мне столько благ твои уста излили,
О госпожа, что жду тебя, страдая;
А при тебе томлюсь я, наблюдая
Меж терннев н е ж н е й ш у ю из лилий.
От ж е н с т в е н н ы х душевных нзобилий
Красуется сердечность родовая;
Ж е с т о к супруг, что, ей пренебрегая,
Исполнился надмешій и насилий.
66

Так, Вечный сам, десницею могучей
Тебя поддержит, о душа святая,
И посрамит врагов, глядящих бодро.
Спокойно верь: вот я слежу за тучей,
Вот по краям она редеет, тая,
И весть несет, что наступает вёдро.

О ПЛОХОМ ИОЭ'ГЕ
Готов, дурак, своим союзом
Ты девяти потрафить музам;
Но, мастер тяжкий вздор нести,
Уморишь больше девяти.

Т Т Е С И Я

Не знаю, ненависть горька ли,
Мне не она волнует кровь,
ІІо знаю—долгие печали
Несет недолгая любовь.
Другое имя ей г о т о в ь :
Дай имя ей травы, цветка ли,
Блеснувших, чтоб исчезнуть В Н О В Ь .
Дай имя ей травы, цветка ли,
В душе изменчивой его.
Мою алмазом бы назвали
За верность сердца моего.
Ведь я люблю, люблю того,
Кто и не думает, жива ли
Я или все во мне мертво.
67

ПЕСНЯ
Та, что мукой меня извела,
Пощадила меня и в сад
За собою меня ввела,
Где деревья в цвету стоят.
IIa меня подняла она взгляд,
Поцелуи-мои принимала,
Сердце мне отдала—и назад
Свой подарок не отнимала.
И сказал я, отбросив страх:
«Что мне делать с сердцем одним?
Дай уснуть мне в твоих руках!»
Но ответила дама моим
Домогательствам: «Кто любим,
Не молить тому подобает:
Ведь и телом владеет моим
Тот, кто сердцу повелевает!»

ПЕСНЯ О МАЕ И Д О Б Р О Д Е Т Е Л И
Весенней майскою порой
Земля трепещет, оживая,—
И легкомысленной толпой,
Подобно ей любовь меняя,
Стремится юность удалая,
Опять впервые влюблена;
Моя любовь—совсем иная,
Моя любовь—навек одна.
Красавица своей красой
Не век красуется, блистая,
68

Клеймят безжалостной рукой
ІІедуг, забота, старость злая;
Одна цветет, не увядая,
Ч т о мною вседі предпочтена;
Как в ней краса всегда живая,
Моя любовь—навек одна.
Кто ж прославляемая м н о й ?
Знай—Добродетель то святая,
То Нимфа, что с высот звездой
Горит, влюбленных п р и з ы в а я :
«Ко мне, ко мне!—гласит благая.—
Кто л ю б и т — r e x я жду, юна;
Ко мне!—взывает, не смолкая.—
Моя любовь—навек одна!»
Властитель! Даст усладу рая
Тебе, бессмертная, опа,—
II скажешь, душу раскрывая:
«Моя любовь—навек одпа».

ПЕСНЯ
Прочь старое, довольно петь любовь.
О, славословь серп острый вертограда!
Кто гроздья рвет, к нему п р и б е г н е т вновь,
Горит, как кровь, грозд спелый винограда.
Серночек мой, серпок—моя отрада!
Ты выпрямил и выровнял кусток,
По осени дающий сладкий сок.
Лемносский б о г , 1 з л а т о к у з и е ц богов,
1

Вулкан,

69

Сковал без слов серп из дамасской стали
И закалил в вине былых годов,
Ч т о б был готов снять грозды без печали,
Вакх и Силен плющом его венчали,
Твердя, что Ной ему был древле рад
II осенью снимал им виноград.
II гроздами увенчанный Ли;-)й 1
Ш е л вдоль нолей, сады благословляя.
С кратером фавн за ним, лозы стройней,
Повеселел, вина не проливая.
Л как сплясал—-пал, ш и ш к у набивая,
II нос его пурпурным стал тотчас:
В него пошли и .многие из пас.

ЭЛЕГИЯ
Свершил ли я, дружок, проступок н е к и й ?
Ах, ваша страсть усыплена навеки.
От вас вестей ни письменной ни устной;
Ж д у не дождусь письма душою г р у с т н о й ;
Нигде, нигде я не встречаю вас;
Ваш ныл любви—ужели он угас
И больше пет бывалого о г н я ?
Где очи те, что, глядя на меня,
Сверкали вдруг улыбкой иль слезами"/
Где все слова с тревогой п мечтами?
Где милый рот, что горесть умирял,
Когда меня так сладко целовал?
Где сердце то, что, верное звезде,
1

Вакх.

70

Когда-то мне вы отдали? О, где
Лилейная рука, которой вы
Мно дали знак не уходить? У в ы !
Влюбленные! Ужель возможно э т о ,
Ч т о б ы любовь увяла без расцвета?
О н е т ! Скорей поверю, что ручьи
Вспять повернут ж у р ч а щ и е струи,
Узнав, что я не молвил злого слова,
Ile поступал н и разу с ней сурово.
И т а к , Амур! Под опереньем крылий
Ты ль, выхолив сердца красавиц, т ы ли
Сам охладишь сердечко той, Амур,
По коей я тоскую чересчур?
Нет, обольсти и молви мне, невежде,
Ч г о милая со мной нежна, как прежде.

и з ЭКЛОГИ «ПАІІ РОБЭН»
Е щ е весной, в дші младости цветущей,
Подобен был я ласточке, снующей
Взад H вперед: мной правил юный пыл,
И часто я мечтам послушен был.
В лес, не страшась волков, я часто шел,
Там остролист я риал и сети плел,
II западню я ставил, внемля пению
Знакомых мне певцов по оперению;
Иль мастерил, чтоб их поймать, я клетки
И ставил их тихохонько на ветки;
То но реке глубокой греб вдоль чащи
II прикреплял к веслу мой лук иль пращи,
71

Волков я гнал, стрелять учился в цель
Орехи рвал, и ладил я свирель.
А то взберусь на дуб иод вечерок,
Чтоб взять из гнезд и соек и сорок.
И л ь сбрасывал с деревьев, терпелив,
Моим друзьям охапки спелых слив;
Карабкался на горную вершину
Или сходил в ущелье и долину,
Где часто я выслеживал, вздыхая,
Нору ежа, куницы, горі о с т а я ;
А иногда искал в тенях ветвей,
В кустарнике густом гнездо чижей
Иль зябликов, щ е г л е н к а , коноплянку.
Прислушавшись к их гаму, спозаранку
Под вязами, дыханье затая,
Я пробуждал свирелью соловья.
Я но скажу, не мог бы я сказать,
Кто смолоду учил меня и г р а т ь :
Б ы л склонен ли я к музам от природы
Хотела ль так судьба, чтоб я в те г
Тебе, о ІІан, служил. Скажу тебе:
Угодно так и музам и судьбе.
Тогда отец Яхано с кумом Ж а к е т о м
Поспорил, дав телепочка при этом
Противу двух я г н я т , что в честь твою
Когда-нибудь в лесах я песнь спою.
II помню я, что в праздники, когда-то
Когда паслись на пастбищах я г н я т а ,
Старик-отец, свою оставив клеть,
Учил меня, как лучше песгао спеть,
Иль, в руки взяв простую нашу дудку,
И с т о р г н у т ь звук на сельскую погудку.
По вечерам, день проплясав, пропев,
Собрав стада, их направлял я в хлев
II почивал, H сон мой был глубок.
72

Его храня, работал старичок,
Как делают сороки-белодушки,
Ч у т ь прикорнув у самых ног пастушки.
Воистину, трудиться было трудно,
ІІо старцу так казалось это чудно,
Что, хлопоча вокруг, воображал,
Ч т о в плодовом садочко поливал
ІІрищепочек иль к а г н и ц е носил
Ягненочка, которого любил.
Оп так хотел, п о р ы в и с т ы й в труде,
Чтоб, взяв его себе в пример, везде
Я пел хвалу, танцуя средь подруг,
Тебе, о ІІан, кто блюл поемпый луг
II увлажал росою зелень сада
II уберег от у т р е н н и к а с т а д о . . .
• ••••••••«
Зато теперь, осеннею норой,
Я удручен безвестною тоской.
Не чувствую я в песнях наслажденья,
II хоть ною в порыве вдохновенья,
ІІо редко и п е ч а л ь н о . . . У ручья
IIa мураве лежу—и слышу я,
Как сетует волынка под зефиром,
Ч т о на суку она почиет с миром.
Внезапно вновь пробудится волненье,
Но на меня находит наважденье,
Когда взгляну на сирую свирель,
Повергшую мой дух в тоску и хмель.

Я слышу: дятл долбит кору дерев,
Я слышу свнст орла и выпи рев.
II вижу я но стае журавлиной,
Поднявшейся высоко над долиной,
И по стрижам, что скоро, очень скоро
73

Придет зима в сиянии убора.
II вот у ж е сорвался аквилон,
II зиму нам в е щ а е т свистом он,
Ужо стада, пугаясь и боясь,
Все сгрудились, друг к дружке прислонясь,
II кто б сказал, внимая их мольбе,
Ч т о то они о помощи к тебе
Взывают, Пан, ища благословенья,
П о н я в , что т ы их неступ с дня рожденья.

4

МЕЛЛЭП
(M'eLLIN

де

СЕН-ЖЕЛЭ

de SAINT-GELAIS)

M e л л э н д e C e н-Ж e л э (1 '<87—1558)—поэт из
школы Маро. Сын епископа Ангулемского Октавиана де
Сен-Желэ. тоже поэта, связанного со школой реторнков,
Меллэн с ранних лет предназначался к высоким должностям и поэтому изучал все, что в этом случае полагалось,— древние и новые языки, философию, астрологию, теологию, верховую езду и свободные искусства.
Двадцати лет молодой поэт изучает право в Нуатье,
а затем проводит несколько лет в университетах Болоньи и Падуи. По поводу пребывания Сен-Желэ
в Италии известный ранили биограф п почитатель
поэтов XVI в. Коллетэ писал: «Когда Меллэн дышал
сладким воздухом Италии, он незаметно приобрел также
некую нежную и приятную способность писать и выражать свои мысли. Эта манера, поднимая его над
вульгарной речью, приводила к тому, что его французский язык приобрел некоторым образом древнюю чистоту греческого и римского стиля».
Изучение права сорвалось, так как Сен-Желэ не
был склонен преодолевать шипы юридической казуистики, загроможденной всякими мудреными толкованиями докторов, чей «варварский язык, — но словам
того же Коллетэ, — еще более увеличивал потемки этой
науки». С воцарением Франциска I (1515) Меллэн становится куртизаним H признанным придворным поэтом.
Его ближайший друг, с которым он, впрочем, постоянно
соревнуется, — Клемаи Маро. Но галантная поэтическая манера, бывшая для Маро лишь одной из сторон
его стиля, становится душой поэзии Сен-Желэ.
Маленькие катрены (четырехстишия), дизены (десятнстишия), д р е н ы (двенадцатистишігя),
легко сопровождаемые аккомпанементом лютші ц склонные

75

«
к взысканной спмволпке, сочиняются Меллэном преимущественно в порядке придворного календаря н любовпого ритуала.
Когда Дю Беллэ писал свою знаменитую сатиру
на придворного поэта, оп многое взял для своего сатирического портрета с живого оригинала — Меллэна де
Сен-Желэ.
В то время как Маро стаповптся беглецом п изгнанником, подт-куртизан получает от Франциска 1 всяческие милости и бенефиции. В 1524 г. Сен-Желэ принимает церковный чин. В 1544 г. назначается на должность хранителя королевской библиотеки в Фоитэнебло,
где записывает в каталог до 1890 томов, из которых,
кстати сказать, только 109 были напечатаны.
Лишь небольшой томик стихов, а в придачу к нему
«Предуведомление об астрологических суждениях» издал
Сен-Желэ при жизни. Но слава его у современников
была не малой. Они называли его «французским Овидием». Если учесть, что Овидий служил постоянным
вдохновителем куртуазной лирики средних веков и что
ученый французский Ренессанс еще не открыл настоящего Овидия, — в определении современников не было
большого преувеличения.
Охотно издавался и читался Сен-Желэ в XVIII в.,
освоившем его в ряду своих галантных поэтов.
Более суровой оказалась критика XIX в. Она не
без основания обвиняла Сен-Желэ в манерности и жеманстве. Сент-Бев находил в придворном поэте Франциска I признаки позднейшего «прециозного» стиля,
расцветшего в первой половине XVII в. под эгидой отеля
маркизы Рамбулье.
И при всем том Меллэн де Сен-Желэ был поэтом
Возрождения. В легкой галантной форме и нередко под
ее защитой он демонстрировал освобождение человека
от пережитков средневековья, от догматов церкви, от
морали аскетизма. Под изысканной манерой он вслед
за Маро вводил в поэзию традицию галльской реалистической шутки, разрушавшей былые святыни. Он мог,
по словам Сент-Бева, писать любовные мадригалы на
молитвеннике кающейся. Образы католических мучеников и святых служили ему поводом для эротических
стихов. Тяжеловесной буржуазной морали и дидактике
он противопоставлял боккаччсевские вольности. Но одно-

76

времеппо Плеяда прп своем восхождении вынуждена
была начинать с полемики против Сен-Желэ " всей
маротпческоіі школы. I! самой биографии
по,атаку ртнза на известен эпизод его вражды с Ронсаром,
начавшейся у ж е в І549 г., т. е. в год опубликования «Защиты и прославления французского языка» Дю
Веллэ — манифеста новой школы. Открытое столкновение произошло в 1350 г., когда Ронсар издал свою
первую книгу од. Генрих II пожелал публично узнать
мнение Сен-Желэ о восходящем солнце французской
поэзии. Старый куртизан ответил издевательством по
адресу «заносчивого пішдарпзатора», вполне обнаружив
при этом основу спора.
Плеяда была ученой школой Возрождения, поднявшей поэзию на высоты античного мировоззрения. В учености видели поэты Плеяды путь и формы освоения
аптичпой культуры как основы их универсальной гуманистической программы. Школа маротнческой поэзии
оставалась на позициях малых лирических форм, завещанных л значительной своей части средневековьем.
Дух Возрождения, еще лишенный своей ученой основы,
мог сказаться в этой лирике только в частных локальных масштабах, лишенных всеобщего идеального плана.
Такой спор неизбежно и очень скоро должен был
завершиться в пользу Плеяды. По, завершив его, школа
Ронсара отдала должную справедливость Сен-Желэ,
признав его одним из своих предшественников и даже
«украшением нашего века».

М Е Л Л Э Н
M E E L I N

де
de

С Е В - Ж Е Л Э

8 A I N T-G

*

*

«

»

EL

A I S

ï j \

Ч т о б память о себе в веках оставить,
Одни спешат в истории прославить
Себя деяньями, а те трудами
Великими, прекрасными стихами.
Л третьи арке стройной и медали
Свое изображенье передали.
Ч т о до меня, надежд я не лелею,
Я прочный след оставить не успею
Ни в к н и г е ни в ином паиечатлснье.
Но ж и т ь хочу у вас в благоволенье.
Войдя в пего, бояться я не стану,
Что. вовсе я бесследно в мире кану;
Вы -для меня на рубеже,
Где умиранья нет уже.

Венеры лик с предельным совершенством
Художником искусным воплощен.
Охваченный тревогой п блаженством,
78

Пред собственным созданьем замер оп,
II так он был желанном з а ж ж е н ,
Ч т о убежал, свое забросив дело,
Отыскивать ее живое тело:
Так и с твоей наивной красотой,—
Уж раз картина погубить умела,
Ч т о натворишь ты, будучи живой?
»
*

*

Любовь и смерть, влюбленных двух спасая,
Дары им принесли: забвенье зла
Один от смерти принял, угасая,
Любовь другому ваш портрет дала.
Судьба меня на путь их привела.
Ч т о выберу я сердцу моему?
Ч т о получил ж и в о й ? Дано ему,
Склонясь к портрету, ж и т ь воображепьем.
Скорее я, как первый, смерть возьму,
Чем обладать одним нзобраяіеньем.

ДЕРЕВЕНСКАЯ

ПЕСНЯ

Ч т о надо мной? Ч е г о мне надо?
З н о я ? Града?
Спать не могу и наяву
Не живу.
Не болен я — а сил лишился.
Я думаю, что я влюбился.
В четыре дня поем едва
Раза два,
79

Сохп n e впжу п вола;
Вдоль села
И день и ночь бродить г о т о в .
IIa что мне дом? На что мне к р о в ?
Как р а н ь ш е нужно было з н а т ь ,
Кто опять
IIa танцах первый приз возьмет.
Сам я вот
Плясал недавно на траве.
Ile раскружиться голове.
Где боль? Не зпаю ничего.
По с того
Томлюсь я, что плясал в тот день
Я с Катень.
Так в танце грудь ее дрожала!
Так, с н е ж н о - б е л а я , дышала!
Ш п р о к о й юбкп красный цвет
И колет,
И свежие для торжества
Рукава,
II бантики, как мотыльки,
И новенькие башмаки.
И з глаз зеленых па меня—
Луч о г н я ,
Тут я десяток раз скакнул
И шепнул,
Ее за пальчик т е р е б я :
«Катень, ведь я люблю тебя!»
8Ѳ

Она мой піопот прервала
II ушла,
Так безучастна, так горда.
Со стыда
Сгорел я, и чтоб это скрыть,
Пришлось мне нос рукой схватить.
Я видел раз ее потом
За окном,
И раз, как на базар пришел.
Я прошел
Версту, чтоб ей сказать словцо,
А видел спину, не лицо.
Когда но бросит так кичиться
II дичиться,—
П р о щ а й , соха! Отбросив страхи,
Я в монахи,
В солдаты я из-за К а т с н ь
Пойду в один прекрасный день!

П О С Ы Л К А И З ОКПА
Я размышлял один, у окон зала,
О той тоске, что в сердце затаилась.
Взгляни налево, —мне любовь сказала,—
Не у т е ш е н ь е ли к тебе спустилось?
И я взглянул: у вас в двери явилось
Б л а ж е н с т в о , — о т н е г о томлюсь без сил.
К нему в волненьи сердце устремилось,
Но тело тайный страх остановил.
6 Антология

81

В П О М И Н А Л Ь Н Ы Й ДЕНЬ
Не нужно, чтоб в сердечной доброте
Вы всех умерших н ы н ч е поминали.
Вам есть о ком молиться. Э'го тс,
К о г о вы сами со свету согнали.
Я знаю, много нас. Одни в печали
Сошли в чистилище, и т я ж к о г р е ш н ы м .
Всех хуже мне, раз нужным вы признали,
Чтоб я томился здесь, в аду кромешном.

¥
*

*

Бродя задумчиво, в глухих лесах,
Я приучаю сердце жить мечтою
О ней, достойной всех на свете благ
И в о з в е л и ч е н н о й моей хвалою
П р е в ы ш е всех иод этою луною.
Любовь, те блага я тебе назвал,
И мне о них твой голос отвечал;
Ты, в е т е р , услыхав слова мои,
Свой сладкий ш е л е с т в воздухе прервал,
Ч т о б не отнять их у моей любви.

¥
*

*

Не столько в заводях венецианских
/I видел лодок, в Темзе лебедей,
Скота в Б р е т а н и , устриц у морей
И серых зайцев в займищах шампанских
82

Различий у народностей германских,
Свиданий тайных в сумраке церквей,
Ile столько при дворе кривых путей,
lie столько славы у дворян испанских,
В республике не столько крайних мнений,
И чудищ в А ф р и к е , и отпущений
Не столько в праздник в Риме раздают,
И у дельцов не столько домогательств,
И в сессиях С о р б о н н ы 1 доказательств,—
Как у моей возлюбленной причуд.

П Р О Т И В ЗАВИСТНИКА
ІІрошу у бога я, чтоб без вина
Послал он чашу вам, послал суму;
Без крова старость, без просвета тьму,
Во вромя ж а т в ы колос без зерна,
Прошу у бога я, чтоб ничему
Не радовались вы, что сердцу мило,
Чтоб то уже для вас отрадой было,
Что вас враги но бросили в тюрьму.
Прошу у бога, райского
Чтоб подаянье вас одно
В чужой земле чтоб вы
Ни с кем и знаками пе

царя,
кормило,
брели уныло,
говоря.

1
Богословский факультет Парижского университета,
служивший и XVI в. оплотом католического правоверия и схоластики.

83

б*

П р о ш у у бога я, чтоб распахнулась
Дверь в тьме ночной, где кровь у вас остыла,
И вас теплом и светом ослепила
И, не впуская вас, опять замкнулась.

О Б ОДНОМ К Ю Р Е
Нам Agnus Dei возглашая,
Викарий все сердца потряс,
Надежду сладкую питая,
Ч т о плачет Анна молодая,
Ему внимая среди нас.
Викарий, к Анне подойдя,
Сказал: «Прелестное дитя!
Зачем же плакать в самом

деле...»

«Мессир, ведь я на той неделе
Осла лишилась своего.
И вот, мессир, когда вы пели,
Вы мне напомнили его».

РИМ землю всю подвел под свой ярем
II в море корабли спустил затем
Так счастливо, что стали р а в н о с и л ь н ы
В глазах народов Рим и мир обильный.
Л и ш ь неба не касались гордецы.
Но наконец п о ч т е н н ы е отцы,
Хвалясь, что милость бога заслужили,

Небесные ключи заполучили.
Ч т о б ы свои владенья округлить
И на святейших предков походить,
Преемники их, милостью господней,
Ад заняли и сядут в преисподней.

ПАПСТВО
Распутница, владея светом целым,
Такой себе присвоила почет
И власть такую над душой и телом,
Как бог, который в небесах ж и в е т .
II долго тешилась она. Но вот
Стрелу в нее какой-то враг направил.
А гам и лекарь вдруг ее оставил,
Беспомощную и больную тяжко,
Плоха она, и к т о - т о уж расславил,
Что впала в слабоумие бедняжка.

ШУТКА
Король, и Папа, и Германский князь 1
Играют в п р и м у : 2 воинство в азарте
Кладут на стол, И т а л и я на карге.
С большим очком король сидит, смеясь,
А пастырь римский, хмурясь и боясь,
Взял пятьдесят один, молчит, страдает.
С коварной миной Кесарь выжидает,
1
Король—Франциск I, liana—Климент VII, Германский князь—Карл V.
3
Игра в карты.

85

Денье 1 ему б хотелось наскрести,
Хоть Пана призывает сговориться,
Он к а р т ы взял H заглянуть боится,—
И меч и палка могут подвести.
«Денье не ждите!—восклицает вдруг
Король. — Очко мое! Глядите, друг!»
Кто победит из двух,
Увидим мы, но скажем, правды ради,
Святой отец останется в накладе.
С т р е в о г о ю во взгляде
З а картой карту Кесарь о т к р ы в а е т .
Ведь тут не ум, а счастье всё р е ш а е т .

О Б ОДНОМ Ш А Р Л А Т А Н Е
Р а з на толкучке шарлатан божился,
Ч т о чорта он всему п о к а ж е т свету.
Взволнованный народ вокруг теснился,
Ч т о б ы диковину увидеть эту.
«Смотрите в оба! Ничего ведь нет?» —
Спросил он, поднимая к о ш е л е к ,
И вывернул его, насколько мог.
«Да!»—закричали хором на толчке.
«Тот видит чорта, —шарлатан изрек,—
Кто пустоту увидел в кошельке!»

СКУПЦУ
Ты скуп, H есть дрожать над чем,
Но я хотел бы з н а т ь , зачем
Ты золото под спуд кладешь
1

Старинная мелкая монета.

86

И уж потом не достаешь—
II так, над полным сундуком,
Ж и в е ш ь убогим бедняком,
Своим червонцам счет ведя,
Сокровищ г о р ы г о р о д я ?
Затем ли, чтоб наследник твой,
Смеясь над скудостью такой,
Мог веселей устроить праздник?
Чтобы какой-нибудь проказник,
Совсем певедомый тебе,
Нашел тут ключ к своей судьбе?
Не распинайся на кресте,
Не изнуряй себя в посте,
Я требую, чтоб т ы завел
Порядочный и сытый стол.

\
\
\

Я счастлив был по воле заблужденья.
Мое н е с ч а с т ь е — и с т и н а сама:
Моя отрада—сон и сновиденье,
Проснусь—вокруг суровая зима.
Мне я с н ы й полдень—зло, а благо—тьма.
15 недолгом п о л у с н е — с тобой свиданье.
Я в ь — т в о е г о отсутствия з и я н ь е .
(L бедные г л а з а ! Сквозь темноту,
З а к р ы т ы е , вы видите сиянье,
Открою вас—и вижу пустоту.

Где гроб стоял с покойницей л е ж а щ е й ,
Любовь и Смерть пришли к моим очам,
87

Любовь рскла: «Смерть будет долей вящпіей
Т е б е : у м р е ш ь — и счастлив будешь там».
И Смерть тогда, царица тем местам,
П р о т и в меня свой лук приподняла;
Но, быстрая, вонзнлася стрела
Там, где Любовь свою вонзила ране;
II, не войдя, лишь больше н а г н е л а
Стрелу Любви в глубокой старой ране.

Вдалп от г а в а н е й , в морском просторе,
Рассыпав прлдн золотые в море,
Плывут сирены и поют о счастыі,
И пенье их, сливаясь в ясном хоре,
Удерживает в буйном воли напоре
Киль под водой и над водою спасти
И часто губит их в бездонной пасти.
Так ж и з н ь поет спрепой, и сиянье
У нас в душе, а смерть без содроганья
Ломает весла нам над бездной пенной,
II остается только слух, сказанье,
Неуловимое для осязанья,
Как ветер, дым, и т е н ь , и сои блаженный.

ПЬЕР

ДЕ

Р ОН С АР

(ПЕНИЕ DE RONSARD)
П ь е р д е I' о и с а р (1524—1585)—глава Плеяды,
группы поэтов, оформивших во французской поэзии
энохѵ Возрождения.
Р О Д И Л С Я Ронсар в Вандомском герцогстве, на берегах
Луары. По словам первых биографов поэта, род его
происходил из Венгрии,— «где Дунай приближается
к стране фракийской, породившей Орфея», откуда один
из предков Ронсара в XIV в. пришел во Францию и получил здесь от Филиппа Валуа поместье на Вандомских землях.
До девяти лет Ронсар живет в замке отца, состоявшего в штате королевского двора. Первоначальное
обучение—в Наваррском коллеже, но педантическая
схоластика не удовлетворила поэта.
С 1536 г. Ронсар—при дворе в качестве пажа и вскоре
совершает ряд поездок за пределы Франции. Два года
в Шотландии, в свите королевы шотландской, затем—
поездка в Фландрию, вторичное путешествие в Шотландию, участие в дипломатическом посольстве Лазара
де Баш]) в Германии, посещение Пьемонта,—в этих
разъездах проходит около пяти лет. Жизнь рано раскрыла перед Ронсаром европейские горизонты, придала его мысли размах космополитизма, приобщила его
к делам государств и наций.
11 Париже в 40-х гг. 1'опсар проходит свою вторую
и па этот раз серьезную школу под ученой опекой
Дора, знатока античной древности и воспитателя всех
основных поэтов Плеяды—Антуана Банфа, Белло, Жоделля, Дю Беллэ. Вместе с ними Ронсар совершенствуется в древних языках, в античной философии и
поэзнн. Дора направлял своих учеников прежде всего
к греческим классикам—Гомеру, Эс*"Ду, Аристофапу.

89

Затем были призваны римские лирики. Сам Роіісар
нашел себя в Пішдаре.
Высокая гражданская и философская лирика Пиндара,
полная эпической эрудиции, раньше всего показала
Ронсару, что «французские музы до него только ползали по земле и никогда не имели пи смелости ни
силы подняться до небес, и что все те, кто писал до
него, имели лишь низкие чувства, а рифмы простые и
вульгарные» (G. Colletet). Небеса, о которых говорит здесь ранний биограф Ронсара, были небесами гуманизма, языческой поэзии, героической человечности.
Глава Плеяды увидел свою задачу в том, чтобы
«славить честь людей»,—подобно тому как Ппндар не.і
«гимны славы победителям олимпийским, ннфийскнм,
немейским п истмийским».
В 1550 г. Ронсар публикует «Гимн Франции», «Оду
о мире», а затем целый сборник од, впервые введя, но
внушениям античности, этот высокий жанр в практику
новой французской поэзии.
Сборник и предисловие к нему, в котором автор
решительно порывал с ограниченностью старой французской лирики, вызвали литературную воину. Против ропсаровского пппдарнз.ма н его величественного
красноречия выступила школа Клемана Маро (СенЖелэ и др.), продолжавшая культивировать малые поэтические жанры «на случай», державшаяся традиций
«паиппостн» и лишенная античной учёности.
Победа осталась за Ронсаром. В дальнейшем он сам
значительно смягчил свою пиндарическую выспренность, но навсегда сохранится у него склонность к «большим жанрам». Их эпический полет, гордость высокой
мысли H важная пластичпость проникнут и в лирику
и в шутку Ронсара. Вождю Плеяды случалось иногда
гомеровскую тему укладывать в четырнадцати строках сонета, а в эклогу с пастушками вводить свои государственные заботы.
В 1552 г. Ронсар издает книгу сонетов «Любовь к
Кассандре»,чтобы затем продолжать подобные сонетные
циклы в течение всей своей жизни («Любовь к Марии»,
1555, «К Елене», 1576). Если в данном случае Ронсару
помог Петрарка, то ученик далеко не во всем следовал за учителем, трактуя любовь—по свидетельству
современников— «не в качестве теолога, а согласно при90

роде». К влияниям Петрарки присоединились Катулл,
Горяцин. «Теология» любви была исправлена эпикуровскоіі моралью. Высокая идеальность и чувственная
пластичность нашли в любовных сонетах Ронсара свою
подлинную античную примиренность.
Одновременно в 50-х гг. Ронсар пишет и выпускает
в свет «оделетты», т. е. маленькие оды,в горацианскоанакреонтнчсском роде—о жизни муз, о силе поэзии,
о дарах мудрости, о делах досуга. Линия высокой поэзии
продолжалась в гимнах (первая книга—1555 г., вторая—
1556 г.). В них выразился столь великий пафос восхищения языческим героизмом, что современники
сочли нужным обвинить Ронсара в безбожии и святотатстве. По словам обвинителей, порт в своем гимне Геркулесу «приравнял этого героя с сыном предвечного».
За тенями античности Ронсар не терял из виду современную ему действительность. Поэт сумел показать
и ее глубокую несовместимость с идеалами языческого
гуманизма и ту силу, которую она обрела в новых товарно-денежных отношениях. В «Гимне золоту» Ронсар
заставил самих богов Парнаса проникнуться вожделением и преклониться перед металлом, покорявшим в то
время всю феодальную Европу.
Значительное место в творчестве вождя Плеяды заняли также элегии и поэмы, в которых критика действительности XVI в. в духе античиых идеалов сказалась с особой силой.
В поисках идеальных решений поэт нередко оформлял
спою критику в мифологические и легендарные сюжеты,
то поднимаясь до высочайшей космической символики,
до темы войны земли с античным небом, то опускаясь
к мягким элегическим интонациям, чтобы призвать
друзей бежать из Европы в поисках «счастливых
островов».
Когда во Франции при эфемерном правлении Франциска II разразились гражданские войны между католиками и кальвинистами, Ронсар занял позицию «над
іхваткой». Формально он оставался в партии «добрых
католиков» и бедствия народа с жаром приписывал
кальвинистам. Но поэту античной славы была чужда
ограниченность обеих партий,—особепно кальвинистской, так как именно за ней стояла вульгарная товарная практика, буржуазная мораль и самая острая ре
•пігнозпая ортодоксия.

91

При Карле IX Ропсар переселяется во дворец и получает от короля пенсию, церковные бепефицин. Уже
к концу 60-х гг. золотая пора французского Возрождения осталась позади. Если поэзия Ронсара к этому
времени поется не только при дворе, но и на улицах,
то сам поэт становится куртпзаном—фигурой, столь
осмеянной в црежішх стихах Плеяды. Автор од, гимнов,
поэм, сонетов пишет «выходы» и «балеты», сочиняет
запоздалую «Франсиаду», покоряясь советам своего коронованного покровителя.
В 1575 г. приехавший в Парня; Торквато Тассо дает
возможность Ронсару ознакомиться с первыми песнями
своего «Освобожденного Иерусалима»,—это была встреча
уже разных эпох. Всеевропейская и национальная слава
воя:дя Плеяды, горевшая два десятилетия, стала внезапно угасать, затмеваемая поэзией барокко (Дю Барта
и др.).
В последние годы своей жизни Ронсар отходит от
двора, считая, что он может обойтись без его милостыни,—«подобно добрым отцам философам, которые
вместо всякой мебели имели только палку, дырявый
плащ и пустые ладони рук».
Следует отметить, что до 1584 г., т. е. почти до самой смерти, поэт не получал никакого дохода от своих
книгоиздателей, столь поживившихся на дарах ронсаровсмузы.
Лишь однажды, на краю могилы,Ронсару было уплачено «шестьдесят добрых экю».
Следующий век наглухо забыл Ронсара. Титан мысли
был не по плечу эпохе Малерба и Буало, культуре
пудреных париков.

П

Ь

Е

Р

Д Е

P I E R R E

Р

DE

О

Н

С

А

Р

R O R S A R D

АНТИСТРОФА И З О Д Ы
Мишелю лс л'Опиталъ

1

ІІокуда девять в Э л е в т е Р ° 2
Ночей подряд сгущалась мгла,
Его царица девять дщерей
В объятьях Зевса зачала.
Когда же странница Селена
Сполна двенадцать раз зажгла
(Чтоб сумрак осветить вселенной)
Двойную выпуклость чела,—
Устав от ноши, Мнемозина
Внизу Олимпа прилегла
II, в муках возопив: « Л ю ц и н а ! » , 3
Всех девять д щ е р е й 4 родила.
1
Мишель де л'Оииталь — канцлер Фрапции при
Генрихе II, просвещенный меценат и гуманист, препятствовавший введению инквизиции во Франции и
ставивший интересы национального объединения государства выше интересов религиозных партий.
2
Город на острове Крите, считавшийся родиной
Юпитера.
3
Богішя, покровительница рожениц.
4
Девять муз.

93

АНТИСТРОФА И З ОД 1)1
Сенъеру ле Карнавале

1

Как свидетель, долгий срок
Правый я терпел упрек.
Перед веком я в долгу.
Ч т о ж ? С лихвою долг покрою
И , не отягчен виною,
П о н о ш е н ь я избегу.
Труд счастливый—воспевать
Подвиги мужей достойных,
' Ч е с т ь имен их утверждать
В зыбком беге лет нестройных.
Разве мрамор пли медь —
Пусть изваяны умело—
Навсегда запечатлеть
Могут образ жизни целой?
Если перед миром в ъ я в е
Ты во всей предстанешь славе—
Это дело рук моих.
Этот дар в Э л н 3 и й вводит
И богатства превосходит
Всех властителей земных.

и з ОДЫ С Е Н Ь Е Р У
БЕРТРАНУ БЕР/КЬЕ
Товар, Б е р т р а н , 2 не тот ношу я,
Ч т о ростовщик, поживу чуя,
1

До Карнавале — вельможа, один из друзой Ронсара.
Бортран Бержье — поэт-дилетант, полражашшііі
Ронсару.
3

94

Свалить в подвалах жадных смог,
Не тог, что в Индии богатой
Предложит варвар плутоватый,
Не тот, которым горд Восток.
Не жди (была бы мпе обидной
Такая мысль), чтоб я бесстыдно
Ладью бессмертную свою
Стал о с к в е р н я т ь подобным грузом.
Посол богинь, служу я музам
И блага их векам дарю.
Товарам муз блистать не надо
В сияпье рыночном парада.
На торг пе выставлены гам
И не обмепены на злато,
Они рукою тароватой
Мной щедро розданы друзьям.
Прими ж и т ы во имя братства
Мои щедроты. Пх богатство
Ты не износишь в беге дней.
За веком век его не сгложет,
Оно сквозь время путь проложит,
Не станет пищею червей.
Ч е р н и л а дерзкие Алкея
Горят, с годами не бледнея,
И внятен нам тех песен строй,
О Сафо, страстная певица,
Что принесла твоя цевница,
Полна нескромною мечтой.
$

Пішдара слава n e забыта
И Стесихора, Симонпда,—
Гром их имен в веках не стих.
Пропетые во время оно,
Звучат стихи Анакреопа,—
Года пе стерли славы их.
Ты говоришь мне про Эпел,
Аякса иль Идомепся?—
Собратья в ремесле мои
Их доблесть с вечностью сдружили
И славных память сохранили,—
Она звенит и в н а ш и дни.
Осанкой царской, п ы ш н о й свитой,
Одеждой, золотом расшитой,
Красою вьющихся кудрей
Пленялась не одна Елена.
Соблазн и страсть и сладость плена
Узнать пришлось не только ей.
Копечпо, Т е в к р 1 — н е первый смелый,
Кто слал убийственные стрелы,
Не первым Гектор стал велик,
Не раз дрожали с т е н ы Трои,
И бились многие герои
У ставки греческих владык.
Но где их подвиги, д е р з а н ь я ?
Под тяжкой пеленой молчанья
Сокрыт отважной жизни след.
' Имя родового героя племени троянцев.

96

И отзвук m деяний смелых
В забвенье канул. Не воспел их
В своих стихах святой поэт.

И З ЧЕТВЕРТОЙ К Н И Г И ОД

Зачем ты, труженик, склонен,
Дрожа пред королем? И он
Сойдет, подобно легкой тени,
В толпе теней такой же пленник,
Средь мертвецов—ведь всем нам рад,
Всем дверь одну откроет ад,
И предназначено спуститься
Душе царя, что очутится
В челне Харона в свой черед,
Где дровосек, попутчик, ждет.
Мужайся, землекоп т щ е д у ш н ы й !
Ведь даже воин в сумрак душный
Не в латах гордых совершит
Последний путь, но бросит щ и т ,
С которым шел он в бой кровавый.
В одной цене там знакн славы:
Копье, узор брони стальной,
Мечи—и жалкий лемех твой.
Там Радамант^ 1 он справедливый
Судья; кольчуг убор спесивый
1

Герой мифа, справедливейший загробный судья

1 Антологи»

97

Е г о не больше устрашит,
Чем сирый твой, убогий вид.
Для взора хладного не новы
Ни п ы ш н о с т ь платья, ни холщевой
Рубахи тлен, ни блеск царя,
Ч т о погребен, парчой г о р я .

ИОАХИМУ Д Ю БЕЛЛЭ
Послушай,

Дю Беллэ: внушил ли

музам
страх
Венеры сын, любовь зажег ли в нх сердцах,—
Они ему вослед идут, не отставая:
Кто только пожелал любви не презирать,
Они его сейчас готовы поучать,
Медовые уста всей негой наполняя.
Но г о р е смельчаку, презревшему любовь.
Покинут в тот же миг, и не вернутся
вновь
Те девы строгие, вернув ему п р е з р е н ь е .
Кружится без него их легкий хоровод;
Где их ручей журчит, от животворных вод
Устам не любящим не ведать утоленья.
Тому свидетель я: хочу лн воспевать
Мужей пли б о г о в — и не могу н а ч а т ь :
Язык прилип во рту и пересохло горло;
Хочу ли о любви писать иль говорить,—
Я з ы к развязан мой, и я готов парить,
И песнь вольная уж крылья распростерла.
98

К ГАСТИНСКОМУ ЛЕСУ
Пою зеленый твой навес,
Гастин, ною тебя я,
Как Э р и м а н с к и й греки лес
Почтили, воспевая.
Любя, хочу я, чтобы знал
И человек грядущий,
Как ты блаженно осенял
Меня зеленой кущей,—
Ты, знавший, сколько говорит
Твой кров моим порывам;
Ты, побуждавший аоиид
Меня пленять отзывом;
Ты, с кем я больше не тягчим
Лихих забот веригой,
Блуждая по тронам твоим
В беседе с милой книгой.
Толпой влюбленные пестрят
Пускай твои поляны,
Где ужас трепетных наяд —
Сатиры и Сильваііы.
И муз- прекрасная семья
Сюда переселится,
И святотатственность огня
Тебя да убоится.

К РУЧЬЮ

БЕЛЛЕРИ

Внемли, ручей, волной живою
Меня поивший столько раз,
Когда, склонившись головою,
/1 отдыхал в прохладный час,
99

Когда с обильной жатвой лето
На грудь Цереры припадет,
Когда под рожью ток согретый
Цепов музыка сотрясет.
Так —да пребудешь верным другом
Тобой поимых—навсегда,
И да питаешь злачным лугом
На берегах твоих стада.
Так вечно пусть луна глядится
В полночный час в пучину вод —
II видит, как над ней кружится
Наяд блестящий хоровод.
А я, ручей, мечтаю сладко
Не пить твоих прохладных под,
Когда средь лета лихорадка
Мне смерть досадную ведет.

К ИСТОКУ Л У А Р Ы
О ключ, серебром полный!
Не молкнет песня твоя,
И льют благоденствие волны
В тот край, где родился я.
Звени и сияй горделиво,
Его омывая в воде:
Такой лучезарно-красивой
Воды не найгн нигде!
100

Здесь музы к волнам и скалам
Спускались, и Аполлон
О том искусстве вещал им,
В которое я п о с в я щ е н .
Когда-то, высок и светел,
Ступив на зеленый откос,
Он нимфу твою заметил
С дождем золотых волос.
Влюбленный, за ней он гнался,
Настиг ее на б е г \ .
II юностью наслаждался
На ярком твоем берегу.
Доныне отзвук преданья
Об этой нимфе живет
В том гроге, который названье
Оттуда свое ведет.
Неги же, ной в отдаленье
И, но Вандому катясь,
Замедли свое теченье,
В кристаллах зыбких светясь.
Приветствуй волной сладкогласной
Лаэ моего потом,
Он 1 имя т в о е не напрасно
З в е н е т ь заставил кругом.
Когда ему небо позволит,
Чтоб дни он продлил в тииіине,
Он девять муз приневолит
Вернуться к твоей волне.
1

Маклю де Лаэ, поэт, друг Ронсара.

101

Увидят они: одинокий,
У вод повторяет он
И х сладостные уроки,
И звуками ты упоен.
Тебе на светлое лоно
Роняю несколько роз,
А ты пои благосклонно
Тот край, где я мирно рос,
Исполни мое моленье,
II милость ему окажи,
И в полном благоволеньи
Его у себя удержи,
Я г н я т его не смывая
Б е з м е р н ы м разливом вод,
На склонах не расхищая
Плоды его летних работ,
Пусть сладко вода
И пользу несет в
II пусть невинная
В его счастливых

смеется
волнах,
льется
полях.

К СВОЕМУ Л А К Е Ю
Я устал и заскучал!
Слишком долго изучал
Я Арата «Феномены». '
Мне пора расправить члены,
1
Греческая поэма, посвященная астрономии (111 в,
до н. э.).

102

Выйтп в поле погулять.
Б о г и ! Тех ли восхвалять,
Кто, к своей прилипнув книге,
Упускают жизпи миги?
Ч т о нам пользы изучать?
Для того ли, чтоб скучать
И в заботы погружаться,—
Осужденным, может статься,
Не сегодня—завтра в пасть
Орка черного попасть?!
Корндон, вперед ступай!
Где добрей вино, узнай!
Остудить вели мне флягу!
О т ы щ и мпе т е н ь ! Я лягу
Под деревья, па цветы.
Мяса мне не купишь ты,
Вкус хоть вижу в блюдо этом,
Мне несносно .мясо летом.
Т ы бы лучшо мне принес
Артишок и абрикос,
Земляники, сливок тоже,—
Вот, что летом мне дороже
В час, когда вблизи ручья
ІІью, внимая водам, я,
Растянувшись возле влаги
Иль в каком-нибудь овраге.
Ныне радости хочу,
Б е с п р е р ы в н о хохочу,—
А не то недуг п р и в я ж е т
Да когда-нибудь и скажет:
«Вот! Тебя я победил!
Франт, умри! Довольно жил!»
103

К СВОЕМУ П А Ж У
Так освежи вино, чтоб было
Оно студенее, чем лед!
Скажи, чтоб /Канна приходила,—
Под звуки лютни пусть поет!
Втроем устроим хоровод!
II Барб зови в наш круг нетрезвый
Пусть,—волосы узлом, —придет,
Подобна итальянке резвой!
Ч а с ы , — т ы видишь,—мчатся н а ш и !
Одним лишь днем я жить готов.
Паж, наливай-ка снова чаши,
Стакан наполни до краев!
Будь п р о к л я т , кто не знал пиров!
Почел я медика бессильным,
II мозг мой лишь тогда здоров,
Коль орошен вином обильным.

И З ЧЕТВЕРТОЙ К Н И Г И ОД
Коль н ы н е пробыл года два,
Не возвращаясь в Ван дому а,
Я. смутным преданный химерам
II преисполненный забот,
Так жалуюсь потокам вод,
Оврагам, рощам и пещерам:
104

«Скалы, на вас не виден след
Трех тысяч улетевших лет,
Все тем же вид ваш остается,
Но юность прочь моя бежит,
II старость мне вослед с п е ш и т .
II юный — стариком очнется!
«О рощи, каждый год падет
Ваш волос зыбкий в свой черед,
Но год, опять возобновляясь,
Возобновит и вам чело:
Мое ж становится бело,
Былых кудрей навек лишаясь.
« П е щ е р ы ! Б ы л и , помню я,
Колени бодры у меня,
Бука крепка и тело складно!
Л ныне твердостью колен
II тела стал я тверже стен,
Что возле вас восстали хладно.
« П о т о к ! Волну свою влечешь,
То отведешь, то приведешь,
Не замедляя мчишь куда-то,—
А я несусь все дальше, прочь,
Без остановки день и ночь,
В страну, откуда нет возврата.
« Ж е л а л бы в жизни я былой
Б ы т ь только рощей иль скалой —
Была б кора моя другая.
Сразив п е р н а т ы е года,
Тебя б я не любил тогда,
Как н ы н е , старясь, дорогая!»
105

О В Ы Б О Р Е СВОЕЙ М О Г И Л Ы
Вы, овраги, потоки,
Ч ь и И С Т О К И высоки,
Ч ь я , по скалам скользя,
Крута стезя!
Вы, о воды,
Разбежались
Р о щ а , берег
К вам голос

что в ноле
по воле,
речной,—
мой!

Рок лишь только рассудит:
«Час последний да будет»,—
II уйду от благих
Сих дней земных,
Не хочу, чтоб ломали
П ы ш н ы й мрамор в печали;
Ч т о б ы памятник мой
Блистал красой;
Но хочу, чтобы мне вы
Посадили бы древо,
Ч ь я всегда бы жива
Была листва.
И з меня пусть унылый
Плющ взойдет над могилой,
З а п л е т а я с ь вокруг,
За кругом к р у г .
И навес свой отрадный
Ствол лозы виноградной
Пусть взнесет надо мной
В палящий зной.
106

Лето каждое в оный
Праздник мой положенный
Пастухи H сгада
Придут гуда;
Благочестно на камне
Ж е р т в у в дар принеся мне,
Совершив свой обряд,
Проговорят:
«Сколь ты славной прослыла,
Ч т о тому т ы могила,
Кто гремит, как поэт,
На целый свет!
«Никогда он с рожденья
Не горел от стремленья
Меж людей приобресть
Великих честь.
«Не учил, суесловный,
Пить напиток любовный;
Было чуждо его
И волшебство.
«Свел он в наши просторы
Муз бессмертные хоры,
Правил плясками дев
Его нанев.
«Ибо он неизменно
С лирой пел совершенно,
И прославил тот глас
Наш край и нас.
107

«Над могилою, манна,
Упадай н е п р е с т а н н о !
Небо мая, напой
Сей холм росой!
«Пусть е г о окружает
Луг, вода обтекает,
Т о т — з е л е н о й травой,
А та волной.
«Помня громкую славу,
Воздадим мы по праву,
Словно Пану, что год —
Ему почет».
Так промолвит простая
Их толпа, проливая
С молоком вновь и вновь
Я г н е н к а кровь.
Я же скроюсь в селенья,
Где живут наслажденья,
Где счастливцы Найдут
Себе приют,
Там, где вечная нега,
Нет ни града ни с н е г а ;
Но случалось громам
Свергаться там;
Но всегда", не спадал,
З е л е н е е т младая
Там листва, и ясна
Всегда весна.
108

Вздох з е ф и р а там веет
В кущах мирт, и пестреет
От бессчетных цветов
Ковер лугов.
К власти там пе стремятся
Короли и пе т щ а т с я
Собирать свою рать,
Чтоб разорять.
Там живут словно братья,
И былые занятья,
Что знавали в живых,
И там у них.
Там Алкея напевам
Внемлю, дышащим гневом,
Прозвучит там Сафо
Нежней всего.
О сколь счастливы все ІМ.І,
Их внимая напевы,
Сколь отраден для вас
Их звонкий глас,
Коль по мучат колеса
Или т я ж е с т ь утеса,
И страдать перестал
Старик Тантал.
Только лирные звуки
Избавляют от муки,
И дарует покой
Л и ш ь струнный строй.
109

и з ЦИКЛА «ЛЮБОВЬ К КАССАНДРЕ»

В траве густой последуй, паж, за мною;
Эмаль весны скоси за рядом ряд.
Пускай весь дом цветы занолонят,
Апрельскою з а ч а т ы е порою.
Сдень лиру со с т е н ы ; хочу игрою
Зачаровать, — когда б я мог!—тот яд,
Каким смутил мой разум беглый взгляд,
Что дерзостью исполнен мастерскою.
Чернил мне дай, бумаги дай листки!
На ста листках, свидетелях тоски,
Я намечать хочу свои печали.
На ста листках, упорных как алмаз,—
Чтоб поколенья наших внуков знали,
Как от любви я мучаюсь сейчас!

Кто
Как
Как
Как

хочегь з р е т ь , как нас Амур сражает,
он насел, как мне пощады нет,
в сердце огнь за льдом бросает вслед;
дань с моей он чести собирает,
НО

Кто хочет з р е т ь , как юность поспешает
Вотще настичь беды своей предмет,—
Прочтет меня, —и след он узрит бед,
Ч т о с богом мне богиня посылает.
У.знает он: Амур лишен ума.
Он—сладкий груз, прекрасная тюрьма,
Питает нас он ветра дуновеньем!
Узнает он: безумен до конца,
Кто взял себе в вожатые слепца
И к мальчику пришел с повиновеньем.

Как из лесу в зарю бежит олень,
Чтоб пощипать на воле лист медовый,
Когда зимы холодной и суровой
Весна вскрывает льдины в теплый день;
То на холме, то убегая в сень
Долины, то у берега морского,
Не слыша псов, ни говора людского,
Он с ног нослушных бодро гонит лень;
Сетей он, безмятежный, не страшится,
Ни лука —разве в бок стрела вонзится,
И жизнь его настигнет злой прицел:—
Так дни бродил я, бед не ожидая,
Как вдруг, во цвете жизненного мая,
Твой взгляд вонзил мне в сердце готни
стрел.
111

«До времени седины расцветут,
В немного дней очам твоим затмиться,
До вечера твой краткий день склонится,
И без надежд мечты твои умрут.
«Мне чуждые, твои листы сгниют,
С твоей судьбой моя судьба свершится,
Певцам в ущерб мне суждепо родиться,
Твой тяжкий вздох потомки осмеют.
«Ты баснею предстанешь пред толпою,
Дом па песке построится тобою,
Ж и в о п и с а т ь напрасно в небесах».—
Так Нимфа мне, безумцу, говорила,
II те слова вдруг небо подтвердило
Сверкнувшей справа молнией в громах.

» » 1•

Три дня хочу дружить я с «Илиадой»;
Дверь, Коридоп, поэтому запри;
А кто нарушит тишину, — смотри,
Сколь весит г н е в — у з н а е ш ь ты с досадой!
Не разлучусь с Гомером дня два-три.
Постели убирать моей пе надо;
» Сонет не входил в цикл «Любовь к Кассандре» в прижизненных изданиях
Ронсара; виервые
напечатай
и 1609 г.
.

112

Три дня покоя, а датем наградой —
Дни резвые с зари и до зари.
ІІо если вдруг Кассандра постучится,
В порядок приведи мой туалет
И отопри ты дверь отроковице.
Кассандру я приму хотя б чуть свет,
И пусть ко мне стучатся сами боги —
Ты прегради им ходы и дороги!

И З Ц И К Л А «ЛЮБОВЬ К М А Р И И »

*

*

*

Сокрой па эту ночь, Луна, свой лик двурогий!
Пускай, на грудь твою припав, Э Н Д И М И 0 Н 1
Под ласкою твоей всю ночь вкушает сон;
II пусть тебя колдун не потревожит строгий.
Мне ночь любезнее, чем шумный день тревоги;
Врагов следящих—днем боюсь со всех сторон.
Накинув темный п л а щ и прячась меж колоны,
Смелей во тьме ищу заветной я дороги.
Сама изведала т ы власть тоски любовной
И ІІану предалась, Луна, б е с п р е к о с л о в н о . . .
1
Миф рассказывает об Эндимионе как о полубоге,
которого Юпитер погрузил в вечный сон. Спящий
Эндимион был любим Дианой, посещавшей его на горе
Латмии.

8 Апологиі

ИЗ

Светила вышние, о звезды, ведь и вы
Ж е м ч у ж н ы е свои узоры в небе свили,
З а то прияв почет на высях синевы,
Что долу, на земле, вы некогда любили.

Так ненавистны мне деревни, города,
Ч т о ужасаюсь, след увидев человечий.
Бродя один в лесу, я избегаю встречи;
Люблю заглохший край, где жизни нет

следа.

И зверь неистовый и светлая вода,
Деревья, скалы, ключ, ж у р ч а щ и й недалече,
Со мной беседуют и внемлют грустной речи:
Они одни поймут печаль мою всегда.
За мыслью мысль встает, угрюмая, больная,
И, в стоне горестном всю душу изливая,
Вздыхаю без конца, и так мой мрачен вид,
Что если кто-нибудь нечаянно в дуброве
Посмотрит на мои н а х м у р е н н ы е брови,
Меня он кличкою урода наградит.

Не лей, о к н и г а , слез! . . З н а т ь , не жоласт рок,
Чтоб благосклонные мне улыбнулись Л а р ы .
Как только я умру и т щ е т н ы будут чары,
Тогда заслуженный получишь ты венок.
114

Пройдут столетня. П л е н е н н ы й ритмом с т р о к .
Захочет кто-нибудь и к берегам Л у а р ы ,
Как на П е р м е с , 1 прийти. Увидев край мой старый,
«Так здесь, — воскликнет он,—поэт родиться мог!»
О книга, ободрись! Заслуга человека,
Покуда он живет, не признана до века.
Зато по смерти он, как божество, почтен.
Всех современников точило вероломство,
Но перед доблестью усопших враг смущен,
И честь без зависти воздаст тебе потомство.

И З Ц И К Л А «РАЗНАЯ Л Ю Б О В Ь »
¥
*

*

В п е щ е р е , где живут святые П и е р и д ы , 2
Сонеты я писал, меж тем как тяготу
Военную несла страна; в крови, в поту,
Вкруг бились воины; и всех несчастий виды
Обрушились на край. Насилья и обиды,
Болезни, раны, смерть, пожары налету
Хватали часть свою. Я видел муз т щ е т у ,
Содом был вкруг меня наместо Фиваиды.
1

Река в Беотии, посвященная Аполлону и музам.
Героини мифа, рассказывающего о том, как девять
дочерей македонского царя Пирра вызвали на (о -тязанне девять муз, ио были побеждены ими.
3

115

8*

Чтоб обмануть свой век с его столь злой судьбой,
Я негу воспевал средь суеты юдольной.
Амур, как Марс, непрочь потешиться борьбой,
Но битвы все его кончаются безбольно;
Вдвоем—наедине—любви свершится бой,
Меж тем как Марсу толп в сто тысяч не довольпо.

И З Ц И К Л А «СОНЕТЫ К ЕЛЕНЕ»

*

*

Сажаю в честь твою я дерево Цибелы 1 —
Сосну,—чтоб о тебе все знали времена;
Любовно вырезал я наши имена,
И вырастет с корой их очерк огрубелый.
Вы, населившие родные мне пределы,
Л у а р ы резвый хор, вы, Фавнов пледууіа!
Заботой вашею пусть вырастет соспа,
И летом и зимой пусть ветви будут целы.
Пастух, ты пригонять сюда свой будешь скот,
С тростинкой напевать эклогу в этой сени;
Дощечку на сосну т ы вешай каждый год.
Прохожий да прочтет мою любовь и пени —
И вместе с молоком я г н е н к а кровь прольет,
Сказав: «Сосна свята. То память о Елене».
1

Цибела — богиня, символ плодородия.
116

Да, победили вы. И н ы н е побежденный
Дарит вам этот плющ. По стенам и ветвям
Он растекается, скользящий там и сям,
Бежит, настойчивый и цепкий, и влюблепный
Венчаю вас плющом. Любовью истомленный,
Хочу, совсем как он, и днем и по ночам,
Все крепче обнимать и вновь стремиться к вам
Теснее оплегясь вокруг живой к о л о н н ы .
Придет ли та заря, г о н я ночные сны,
Когда осмелюсь я под низкими ветвями
Сквозь птйчьи гомоны из ясной в ы ш и н ы ,
Во всем, что мучило, о т к р ы в ш и с ь перед вами
Всю прелесть ваших роз и вашей белизны
Любовно осязать губами и руками?

Когда уж старенькой, со свечкой, перед жаро
Вы будете сучить и прясть в вечерний ч а с , ІІропев мои стихи, вы скажете, дивясь:
«Я в юности была прославлена Ронсаром!»
Тогда последняя служанка в доме старом,
Нолузасну^шая, день долгий натрудясь,
Мри имени моем согнав дремоту с глаз,
Бессмертною хвалой вас окружит недаром.
117

Я буду под землей и —призрак без кости —
Смогу под сенью мирт покой свой обрести,—
Близ углей будете старушкой вы согбенной
Ж а л е т ь , что п любил, что горд был ваш о т к а з . . .
Ж и в и т е , верьте мне, ловите каждый час,
Роз жизни тотчас же срывайте цвет мгновенный.

ВЕРЕТЕНО
Веретено, о друг Гіаллады в дни былые,
Подарок дорогой для дорогой Марин,—
Чтоб не скучала так, разлучена со мной,
Но песню пела бы, склоняясь над тобой,
С утра до вечера смотрела бы в оконце
II, с прялкою трудясь, вращала 6 в е р е т е н ц е .
Веретено! В мой плен тебя я отдаю!
Свободу чрез тебя хочу купить свою.
Не в руки попадешь красавицы беспечной,
Что резвый свой парик лишь поправляет вечно,
Часы с румянами проводит у зеркал,
Чтоб вид ее красот все взоры привлекал,—
Но к умной девушке, что л и ш н е г о не
скажет,
Но с прилежаньсм ш ь е т , хозяйничает, вяжет,
Иль с сестрами прядет, трудом развлечена,
У очага зимой, а летом у окна.
Еще желал бы я увидеть, веретенце,
Вандомцев наших труд (там любят встретить
V
солнце
И проводить в труде), чтобы в Лижу нигде
Б е з дела ржаветь ты не стало на гвозде!
118

Нот, из-под нежных рук

возникнет
непременно
Пунцовое сукно, и будет драгоценно
II мягко так оно поверхностью своей,
Что в праздничные дни оденет королей.
За мной же! Встречено ты будешь как родное,
Веретено, —с концов тщедушное, худое,
В середке, там, где нить проходит, пополней,—
Где лента пестрая сжимает пояс ей.
Друг шерсти, нити друг, друг ткани,
любодомка,
Подруга с песнями, Па.іладина знакомка,
За мной! Оставь Кутюр, в Бургейль мы
держим путь,
Где на тебя должны приветливо в з г л я н у т ь '
Ведь друга верного подарок самый малый
Корон и скипетров ценнее нам, пожалуй!

И З П О Э М Ы «К ОДЕ ДЕ КОЛ И I I Ы Ь
Кто хочет, пусть идет, ценой трудов и службы,
Князей и королей искать непрочной дружбы,
Но только хлеб один предпочитаю я
Вкушать и воду нить из тихого ручья,
Резвиться и дремать в граве густой и пышной,
Стихи слагать у вод, бормочущих чуть слышно,
Смотреть на пляску муз, ушедших в темный
грот,
II слушать вечером, как мощно бык ревет
Сквозь блеянье я г н я т , которых гонят с ноля;
Ну, словом, мне милей и сельский груд и воля,
Садами, нивами покрытая земля,
Чем служба при дворе любого короля.
119

И З ПОЭМЫ « П Ь Е Р У Л'ЭСКО»
Латинской речи строй сперва меня увлек,
Но понял я —увы! —что мой жестокий рок
Л а т ы н ь ю мне но даст как следует заняться,
Ведь я совсем француз: и лучше постараться
Б ы т ь в языке своем не первым, так вторым,
Чем на последние места стремиться в Рим.
И, но призванию не изменяя Музам,
Не дав своей судьбы сковать излишним узам,
Я Франции служу трудом своим и рад,
Что больше чести в нем, чем выгод и наград.

И З «ОТВЕТА П Ь Е Р А ДЕ РОНСАР
НА ОСКОРБЛЕНИЯ II КЛЕВЕТУ КАКИХ-ТО
ЖЕНЕВСКИХ ПРОПОВЕДНИКОВ И ПОПОВ»

Ты про меня твердишь, что, переменам рад,
То царедворец я, то книжник, то солдат,
И тешит ж и з н ь мою разнообразье э т о ?
Ты, проповедник, ирав: ну что ж, охоты нету
Итти в духовные иль ханжески, как ты,
Невеждам продавать ф а л ь ш и в ы е мечты.
Уж лучше выйду я, как виноградарь, в ноле
II на руках натру ж е с т о к и е мозоли
II труд изведаю галерного гребца,
Чем, рыцарь, превращусь в плута и п о д л е ц а . . .
Смеешься ты над тем, что, вот, мое искусство
Ж и в е т не правилом, но прихотями чувства,
И, вдохновенные, презрев разумный лад,
Как листья по ветру, стихи мои л е т я т .
Порою летних страд кипят работой гумна:
Колосья спелые на них молотят шумно,
120
è

Чтоб веятель затем, до пояса пагой,
Колосья тряс, трепал испытанной рукой,
От зерен отделив мякину золотую,
Очистил от нее богини плоть святую,
II спину он напряг с усилием и вдруг
Над веялкой зерно подбросил взмахом рук.
Летят соломинки, кружится пыль сухая,
II беспорядочно взметается, порхая
Вокруг работника, и пляшет над гумном,
Где белым облаком покрыто все кругом,
И вот, по-твоему, легко презревший узы,
Развеян так же пыл моей безумной музы.
Но если бы судить т ы столь же ясно мог
Искусный дар певца, как судишь пару строк,
То понял бы, что в нем не мало хитрых правил,
И непосредственность нпой себе представил.
Поэтам свойственен не тот словесный лад,
Что проповедникам, которые твердят
Заране данное; что прозе без наитий,
Где рассуждение плетут подобно нити.
Искусство т о н к о е — п е в ц а веселый труд
II скрытое от всех. Его не признают
Пустые рифмачи,—оно не терпит плена,
ІІо музы прихотям покорствуют блаженно.

И З ПОЭМЫ

«ПЕРМЕС»

Нет в мире волшебства, Р о н с а р , 1 сильнее слова,
II следовать за ним душа всегда готова.
1
Весь отрывок представляет собой монолог ппмфы
Пермеса, реки, посвященной Аполлону и музам. Эта
нимфа посетила Ронсара во сне и обратилась к нему
с иоучением о силах, управляющих людьми.

121

Взметнуть порыв души оно имеет власть
И волю пробудить, H мужество, и страсть.
Могуществом его к покорности влюбленный
Склоняет милую, и р о с т о в щ и к , смягченный,
Снижает свой процент, и даже г н е в богов
Мы ласкою смирим и силой кротких слов.
Порой содействует благая эта сила,
Чтоб вся твоя страна послушно мне служила,
И мне легко достичь победного венца,
Затем что власти слов покорны все сердца.

из эклог

Вот кубок: на краю рыбак сидит, склонен,
И кажется, что сеть на дно забросил он
И силится теперь решительным движеньем
Могучих рук и жил и нервов напряженьѳм
На берег в ы т а щ и т ь . От головы до ног
Набухли мускулы, но он не изнемог,
Хоть пот течет со лба, трудней работать стало,
И видно по всему, что лег ему немало.
А сеть е щ е на дне, и думаешь: никак
Не вытащит ее измученный рыбак.

Есть чаша у меня. И з дерева над ней
Две ручки, мастерством отменные, круглятся,
И разные на ней изображенья з р я т с я ,
122

Поближе к г о р л ы ш к у художник поместил
Сатира с т р а ш н о г о . Руками он схватил
Посередине стан пастушки белоснежной
И хочет уронить на папоротник н е ж н ы й .
Убор ее упал, и ветерок шальной
И г р а е т с я волос роскошною волной.
И нимфа гневная, рассерженная, строго
Назад откинула лицо свое от бога,
Стараясь вырваться, и правою рукой
Рвет волосы с брады и с груди завитой,
И нос приплюснула ему рукою левой:
Напрасно —все ж сатир господствует над
девой!
Три малых мальчика, полуобнажены,
Как настоящие, и пухлы и полны,
ГІо кругу явлены. Один решился тайно
Сатира разлучить с добычею случайной,
Ручонкой дерзкою стараясь как-нибудь
У козлоногого ладони разомкнуть.
Другой, рассерженный, в волнении
сугубом
В бедро власатое вцепился острым зубом
И, за икру схватясь, так сильно укусил,
Что кровью ногу всю косматый оросил;
Л пальцем манит он уж мальчика второго,
Чтоб на зубах повис он у бедра другого,—
Но тот, согнувшийся в подобие дуги,
Старается извлечь занозу из ноги,
Присевши на лужок, где мурава густая,
И зова мальчика совсем не примечая.
Телушка над пятой глядит, как из нее
Меж тем я з в я щ е е он т а щ и т острее
З а н о з ы , впившейся в его живое тело,
И это так ее захватывает дело,
123

Что позабыла пить п есть совсем она,—
Так сильно пастушком-младенцем пленена,
Который, с к р е ж е щ а , занозу исторгает
И навзничь тотчас же от боли упадает.

СТИХИ
Прочитанные

после представления

в

Фонтенебло

Комедия пример являет здесь собою,
Чтоб с нашей мы на нем знакомились
судьбою:
Вселенная—театр, а человек —актер;
Фортуна, будучи хозяйкой этой с ц е н ы ,
Готовит платье нам и жизни перемены,
Их созерцает в днях небес и судеб взор.
С речами, с жестами, согласными их доле,
Пастух, король и нрмнц р а з ы г р ы в а ю т роли
Пред взором каждого, деля подмостки
с ним;
И сколько человек ни т щ и т с я здесь
подделать
Природу, жизнь свою,—себя не может
сделать
Не тем он, что он есть, чем кажется
другим.
Тот пастухом живет, а этот господином;
Иной купец, иной подобен властелинам;
Тот и щ е т благ, другой на вид доволен
всем.
Но так забота пас своим напилком г л о ж е т ,
124

Что сновидепьем

жизнь

нам

показаться
может,
И все н а м е р е н ь я кончаются ничем.
Дух человеческий мятется, н е н а с ы т н ы й ;
Он честолюбием снедаем, б е з з а щ и т н ы й .
То мнит преодолеть т е ч е н ь е дней и лет;
То радуется он, то полон он печали,
То юность и любовь им правят, и едва лн
Их могут обуздать рассудок иль совет.
Добро па небесах и правда с красотою;
Обман же властвует и хитрость пад
землею,
И, словом, этот мир есть т о р ж и щ е для
всех:
Продажа, п обмен, и купля, и х и щ е н ь е ;
Одно и то же ждут хвала и осужденье.
Что добродетель в том, то для другого грех.

ІІо должно б пебесам селить воображенье
Так близко к разуму: отсюда исступленье
Любви и ревности, которым ум о б ъ я т .
Доколь у нас есть кровь, и мускулы, и
жилы,
Подвластны мы страстям пребудем до
могилы:
От века на иной не жили люди лад.
Надежды не питай быть в мире
совершенным:
Лишь в е т е р в нем, и дым, и волны в беге
сменном;
125

Ч т о было здесь вчера, того сегодня нет,
И трижды счастлив тот, кто моды уз не
знает,
К т о верен л и ш ь себе и, мудрый, исправляет
Ошибками других свои, не з н а я бед.

ЭПИТАФИЯ
Послушный гласу лир и стрелам Аполлона,
ІІочнет здесь Ронсар, кто муз из Геликона
Призвал во Францию, отважный с юных дней.
Но смерти яростной не отвратив когтей,
Не спасся с музами от хладного предела.

ИОАХИМ

ДЮ

БЕЛ Л 3

(JOACHIM DU BELLAY)
И о а х п м Д ю Б е л л э (1323—1560), крупнейший
представитель поэтической Плеяды, 1 выступил в деле
обновления старой французской поэзии одновременно
с вождем новой школы, II. Ронсаром.
Европейская критика создала даже проблему из вопроса о нраве обоих руководителей Плеяды на первенство
в поэтической реформе, привившей французскому
языку богатейшее наследие античности и итальянского
Возрождения.
Родился Дю Беллэ в провинции Анжу, в небольшом
городке Лирэ на границе с Бретанью в год пленения
Франциска I в битве при Павип.
Детские и юношеские годы поэта протекли в ломе
отца, бедного провинциального дворянина. Болезнь,
настигшая Дю Беллэ еще в юношестве, почти лишила
его на всю жизнь слуха. Домашнее воспитание было
далеко не таким блестящим, как у других поэтов
Плеяды. «Время моей юности, — рассказывает о себе
сам поэт,—пропало как цветок, не орошенный дождем
и лишенный ухода». ІІо глубока была привязанность
Иоахима к родной земле.
Прежде чем освоить римских и греческих классиков, Дю Беллэ охотно и много читал старых французских поэтов — де Мэна, Вийона п др. Все они в большей или меньшей мере писали еще на «варварском»
языке, носившем следы средневековой ограниченности.
«Варварство» Дю Беллэ очищал классическим строем
речи, ограниченность преодолевал высокой поэзией
гуманизма, но навсегда он сохранил свои связи с на1

См. в с т у и и т е л ь н у ю с т а т ь ю :

127

циональной поэзией, простой и наивной, сближавшей
лирику и сатиру и сохранившей наивность даже в самом вольном галльском бурлеске. Никто из всей Плеяды не сумеет в такой мере, как Дю Ііеллэ, в светлой
гармонии примирить античное «красноречие» и реалистическую простоту народной поэзии.
Только достигнув двадцати лет, Иоахим впервые
покинул родной очаг, чтобы изучать юридические науки в Нуатье, тогдашнем провинциальном центре гуманистического просвещения. До того здесь обучались
такие образовапнейшпе люди своего времени, как Лазар де Баиф, отец знаменитого поэта, как Жан Дора,
знаток античности и учитель Плеяды, и др.
Б 1548 г. происходит встреча Дю Беллэ с Ронса' ром, который увлекает поэта в Париж. Уже в следующем 1549 г. Дю Беллэ выпускает в свет свою «Защиту и прославление фрапцузского языка» («La Défense
et illustration de la langue française») — знаменитый
манифест новой школы, открывший историю классической французской литературы нового времени.
Заглавие манифеста вполне определяло его существо и назначение. Античная эрудиция была призвана
в помощь национальной поэзии — не в ущерб и не для
унижения народного языка, а для его обогащения и возвышения, чтобы сделать уго способным выразить новое гуманистическое мировосприятие. Страстная полемичность манифеста в нолной мере подтверждала это:
«Защита» была направлена, с одной стороны, против
придворных рифмачей и реториков, с другой — против
замыкания даров науки и поэзии в академическом латинском языке.
Одним из способов освоения античной культуры
Дю Беллэ считал переводы римских и греческих классиков на французский язык. Сам поэт перевел немало
стихов из Вергилия, Гомера, Ювенала, Проперция,
Овидия, Лукреция и Горация.
Вскоре после «Защиты» Дю Беллэ издал свой первый поэтический сборннк — «Олива» («L'Olive»), узаконивший во французской поэзии строгую форму сонета (более ранние сонеты Маро и Сен-Желэ были
еще лишены классической обработанности).
На стихах «Оливы» (заглавие — анаграмма женского
имени Виола) сказалось влияние Петрарки и того платонизма, с которого начинала поэзия французского

132

Возрождения доронсаровского периода, представленная
лионской школой Мориса бэв и кружком Маргариты
Наваррской. Поэтика «Оливы» определялась устремлением к Напряженному идеальному символу, к изысканной антитезе, порой к темному метафорическому
строю.
(Го Дю Бе.і.іэ очень скоро простился с этим поэтическим платонизмом, опустившимся к тому же на глазах поэта до поверхностной придворной моды.
В сатире «Против петраркистов» («Contre les реtrarquistes», 1552) автор «Оливы» решительно разделался со всей «ложыо» платонических вздохов, прикрас
и метафор, предпочтя им «истинную любовь» — античную гармонию чувственного и духовного.
В 1552 г. Иоахим поступает на службу секретарем
к своему знатному родственнику кардиналу Дю Беллэ
и едет с ним в Рим, полный мечтаний усвоить «всякое
призвание». Рим встретил поэта двойными руинами —
развалинами античной культуры и развалинами Возрождения. Итальянский Ренессанс был разгромлен
вторжением иноземных войск, растерзанная Италия
отдавалась во власть испанской католической реакции.
Глубокое противоречие между идеальной античной
человечностью и практикой инквизиции, продажности,
куртизанства с особенной силой раскрылось здесь перед Дю Беллэ. Он и раньше не был парнасцем Плеяды
(эта роль принадлежала Ронсару), — Иоахим был ее
интимным лириком, певцом разлада между универсальным гуманистическим идеалом и ограниченной
исторической действительностью, породившей эпоху
Возрождения.
Но римские руины подняли поэзию разлада на высоту вселенскую, космополитическую. 1Î сборнике сонетов «Римские древности» («Les Antiquités de Home»)
Дю Беллэ, не теряя своей лирической интимности,
предстает гражданином вселенной, восприемником и
судьей последовательно возникавших и разрушавшихся
культур — культуры Рима античного и ренессансного
и Рима католического и буржуазного. Гуманист становится сатириком. ІІевец великих теней античности
поднимает бич против людей ограниченной практики —
парвеню, торгашей, фаворитов, дельцов-кардиналов,
против разлагающегося панства, наконец.
9 Антология

129

Буржуазная критика не раз пыталась приобщить
«поэзию руин» Дю Беллэ к лику реакционного французского романтизма начала XIX в. (Шатобрпан п др.).
Это была решительная ошибка. Различна не только
• археология» Шатобриана п Дю Беллэ (средневековье
V одного, античность у другого), но и их отношение
к «преходящему» в истории. Развалины Рима, внушая
Дю Беллэ идею сменяемости исторических форм, никогда не лишали его великой веры в естественность и
конечпое благо этой сменяемости. История для Дю
Беллэ, как и для всей Плеяды, равносильна доброй
природе, меняющей свои эпохи, сезоны, времена года
(см. оду «О непостоянстве»). II «демон Рима» к тому
же всегда был для Дю Беллэ живым, а дух его — животворным. Поэтому ясная неразрушенная гармопия,
в существе своем глубоко оптимистичная, освещает
римские сонеты Дю Беллэ. Так впоследствии сможет
выразить печали окружающей, мимо идущей истории
только светлый пушкинский гений.
По возвращении из Рима в 1557 г. Дю Беллэ издал
почти одновременно с «Римскими древностями» сборник сонетов «Сожаления» («Les Regrets»), — лирику
утрат, тоски по родине, несбывшихся чаяний человека,
приобщившегося к великим идеям гуманизма и оставшегося с, ними наедине. Последние годы поэта прошли
в поисках милостей королевского двора.
Умер Дю Беллэ тридцати пяти лет. Ранняя смерть
спасла Иоахима Дю Беллэ от зрелища гибели и своего
национального французского Нозрождення, погибшего
под ударами гражданских войн второй половины XVI п.

ИОАХИМ
J O A C H I M

Д 10
DU

БЕ Л ЛЭ

B E L L A Y

И З Ц И К Л А «О. ШВА»

Мысль легкая, летучей ветерка,—
По небу ли, над сушей или в море—
Туда, сюда т ы мчишься на просторе
Иль в мир т е н е й л е т и ш ь издалека,
Л ь н е ш ь долу ты иль вьешься в облака,—
Та, что всегда со мною в бранном споре,
Та красота в твоем всечасно взоре,
Стопа твоя за ней парит, легка.
Зачем спешишь (ты, мысль, обезумела!)
Вслед за в р а г о м ? Вслепую для чего ты
Бредешь одна столь сбивчивой дорогой?
Когда б е щ е ты говорить умела,—
Ах, стал бы я свободным от заботы,
Спокойной ты, а милая —не строгой.
131

из Ц И К Л А « Р И М С К И Е ДРЕВНОСТИ»

Б о ж е с т в е н н ы е духи, чей под пыльной
Плитою истлевает только прах,
Вы, чей удел —в прекрасных жить стихах,
Не поглощаемых землей могильной,
Коль

смертных

глас,

звучащий гак
несильно,
Услышан вами может быть впотьмах,—
О т к л и к н и т е с ь на Стиксовых брегах,
И з бездн разверстых, на мой вопль
умильный!
Вокруг г р о б н и ц я трижды свой обход
Б л а г о г о в е й н о совершил —и вот
Вас трижды окликаю громогласно:
/I призываю ваш старинный г н е в
II в ужасе священном свой напев
Слагаю вашей славе, столь прекрасной.

У
*

*

К т о хочет видеть небо, блеск лазури,
Художества, —к тебе пусть идет, Рим:
Он но останкам воссоздаст твоим
То, чем ты был до дня последней
буі и.
132

Пусть Рима н е т : в его архитектуре
Мы все же тень былого Рима зрим,
Как если б заклинаньем ведовским
Вновь сердце оживили мы в лемуре.
Обличье Рима в прах обращено,
И дух его, в великий дух давно
Излившись, в нашу воплощен планету,
Но то, что в нем п р е к р а с н е е всего —
Поэтов творчество—кумир его
Пустило, воскресив, бродить по свету.

Ни пламенем бушующим и злым,
Ни лезвеем победного булата.
Ни буйными погромами солдата,
Которым ты не раз был предан, Рим;
Ни
Ни
Ни
Ни

колесом Фортуны роковым,
временем, чья зависть злом чревата,
мощью царств, что на тебе подъята,
мщением небесным и людским;

Ни вихревым встрясающим порывом,
Ни гневом рек и бурным их разливом,
Чей на тебя не раз вздымался вал,
Не сокрушен настолько ты в гордыне,
Чтоб жалкого остатка и поныне
Величием т ы мир не изумлял.
133

Ты, созерцающий былую гордость Рима,
Грозившую самим, казалось, небесам,
Дворцы, что высились по дерзостным холмам,
Сих арок, терм и стен собор необозримый,
Ты видишь, время здесь прошлось неумолимо,
Но все развалины, будь это мост иль храм,
Е щ е и в наши дни искусным мастерам
Являют творчества пример неповторимый.
Взгляни, как день за днем, на прежнем месте
Рим,
П о н ы н е упоен величием своим,
Свой облик воссоздать п ы т а е т с я с т а р и н н ы й :
Попробуй же сказать, что римский демон
вновь
He захотел облечь в былую плоть и кровь
Во прахе вековом л е ж а щ и е руины.

Как

в поло,

где з е р н о 113 полной
семенницы
Посеет селянин, вспахав и взбороня,—
Сперва произрастут г у с т ы е зеленя,
И з з е л е н и — с т е б л е й высоких в е р е н и ц ы ,
II з а щ е т и н я т с я из них потом п ш е н и ц ы
Колосья желтые, взгляд золотом майя,
134

Потом з а б л е щ е т серп, и, наконец, клоня
Свой стан, начнут вязать снопы ж н е ц ы и
жницы:

Так римское в веках могущество росло,
Покуда, всколосясь, оно не полегло
Под варварской рукой, оставив лишь р у і ш ы ;
И мы на них теперь свершаем свой набег,
Подобно беднякам, что средь пустой долины
Колосья подберут, упавшие с т е л е г .

Л видел: скал приют, з а к р ы т ы й лозняком,
Волчица там была с детьми; сося, лакая,
Ниталися они, сосцы ее толкая,
11 мать лизала их упругим языком.
Я видел: близнецов насытив молоком,
Она спешила в дол, глазами вкруг сверкая;
Беспечных стад она искала там, алкая,
И бегала с дымящимся в зубах куском.
Я видел:

с

гор

спустись,

вдруг

вереницей
длинной
Охотники пошли Ломбардскою долиной,
И в зверя—дротов лёт, и лай кругом и зык.
II видел я: мертва простертая волчица,
Замолк предсмертный вой, и высунут язык,
И шкура содрана, н кровью труп сочится.
Ш

Вхожу ль я во д в о р е ц , — л и ш ь

чинность
обращений,
.1 иіш, спесь я нахожу, норок под мишурой;
Л и ш ь н е п р и в ы ч н ы й шум, созвучий странных
строй
И благолепие пурпурных облачений.
Спускаюсь ли я в б а н к , — в е с т е й н сообщений
Собранье нахожу, с безмерною Л І І Х В О Й ;
Купцов, и з г н а н н и к о в Флоренции родной,
II Сьены бедняков в печали нѵ лишений.
Куда б я ни пришел, я нахожу вокруг
Кортеж Венериных сластолюбивых слуг,
Являющий соблазн любовных чар повсюду.
Иду лн дальше я, - ііокіінмі новый Рим,
В древнейший ли вхожу, оставленную им
Развалин нахожу я к а м е н н ы е груду.

И З ЦИКЛА

«СОЖАЛЕНИЯ»

Злосчастный миг, н час, и День, и год,
Когда с надеждою я в путь сюда пустился,
Простился с Францией, с Анж\ моим п р о с т и л с я , Воспоминание мне в душу горечь льет.
136

Нет, птицы радостной не вед меня полет,
Ш е п т а л о сердце мне, чтоб я остановился,
Ч т о с Марсом сумрачный Сатурн соединился
II веют т е м н ы е влияния с высот.
И тайный

голос мне сто раз в пути
перечил,
Но, видно, жребий мой ему противоречил,
II разве о т т о г о вернуться я не мог,

Когда б желание меня не ослепило,
Что и начало мне дурной приметой
было:
Я ногу повредил, ступая за порог.

Прилежно изучу я всякое призванье,—
И законах и нравах я буду знатоком,
Теологов прочту я всех, за томом том,
Постигну тайны чйсл н даже в р а ч е в а н ь е ;
Искусство кисти, струн усвою, ф е х т о в а н ь е
II буду с мудрыми системами з н а к о м . . .
Так думал я, мечтой из Франции влеком,
В Италии свое рисуя п р е б ы в а н ь е .
П р е к р а с н ы е мечты! Свершив далекий путь,
Печалей и забот прибавил только в грудь,
А лучшие года утратил без возврата.
137

Так бедный рыболов, один среди зыбеЙ,
Как я, уйдет в моря, и дай бог, коль
сельдей
Достанет из глубин он вместо слитков
злата.

Польстить ростовщику,

чтоб срок свой
удлинить,
II обнадеживать искусно кредитора,
З а б ы т ь французскую свободу разговора —
II думать с полчаса, чтоб слово проронить.
Излишеством в еде здоровью не вредить,
lie делать крупных трат, безумно, без
разбора,
С чужими робкие вести переговоры
И встречному всего о т к р ы т о не твердить.
Прав изучить людей,

знать,

кто пришел с
прошеньем,
Б о я т ь с я говорить свободно, с увлеченьем,
Чтоб кто-нибудь за то винить тебя не стал,
Со всеми быть в ладу, всем угождать умея,
Нот, милый мой Морель 1 (и я за то
краснею),
Нот за три года все, что в 1'пме я узнал.
1

Французский не.іьможа, друг Дю Бехіэ-

138

Нет, не тщеславие, не алчность, не расчет
С страною предков мне внушили расставанье,
Чтоб видеть снежных гор бессмертное
сверканье
II счастия искать средь тысячи забот.
Та честь высокая, что вечно не умрет,
И доблесть чистая, которой нет скончанья,
С такою щедростью вершили мне желанья,
Что большего не жду с божественных
высот.
Нет, верность рабская п долг неумолимый
Заставили меня из Франции любимой
Прибыть в Италию, где три зимы подряд
Томлюсь но родине. II та же верность, знаю,
Властна меня послать, с отчизной разлучая,
Хоть в Мавританию, хоть в Индию, хоть
в ад.

Ломбардца не люблю за вечные измены;
В Неаполе т е р п е т ь не в силах крикунов;
За скупость не люблю Флоренции сынов
И за п о р ы в н м й дух—весельчаков Сиены.
По мил ж е н е в е ц мне правдиво-неизменный,
Как и Венецыі сын, в пороках вечно нов;
139

Не мил и римлянин и трусливой н е г е снов;
В ф е р р а р ц е мнится мне злодей
обыкновенный.
Ile мил упрямый брит, француз, хвастливый
лгун,
Мне часто; не люблю коварных я бургув,
Испанца-гордеца и пьяницу-тюдѳска.
Противно

мне кой-что у всех людских
пород;
Я сам себе не люб, несовершенства плод,
Но хуже всех педант н речах пустого блеска.

Прилежный школьник ждет ученых степеней;
Зажиточен юрист в провинции, в столице
Получит куртизан богатство бенефиций,
Повесит капитан цепь на груди своей;
(1 всех авантюрист богаче и в о л ь н о й , По свету р ы щ е т он отважной, хищной птицей;
Так, силы тратя, всяк вознагражден с т о р и ц е й . . .
Поэту лавр дадут за труд ночей и дней.
Но что нам

плакаться

на участь

1
Одна из девяти муз, наставница
Эпической поэзии.

140

Каллиопы?

1

красноречия и

И выгод ждать себе за р и ф м ы и за т р о п ы ?
Найти себе должны иную и жизни цель
И труд иной все те, чьи души пользам рады:
За благородный труд чего искать, Жодоль,
Коль нам в самом труде так много ѵж награды?

Хотя не ценит чернь искусства Аполлона,
Хотя для знати он давно забавой стал,
Хоть честолюбец ждет совсем других похвал,
II скряга не таких сокровищ жаждет
звона,
Хотя нужней бойцу седло, сбруя, попона,
Хоть практик близости к искусству
избежал,
А Дю Беллэ своим примером доказал,
Что ремесло певца исполнено урона,
Хоть с т р о ф бесприбыльных придворные не
чтут,
Не платят рифмами работнику за труд,
Хотя за Музой вслед нужда идет
в печали,—
Но петь я все-таки не в силах перестать,
Л и ш ь пенье горести умеет заклинать,
II шесть счастливых лет мне в жизни
Музы дали.
ІН

О Франция, искусств, законов, браней мать.
Меня твоих сосцов встарь молоко вспоило,
И, как к кормилице взывает а г н е ц милой,
Я именем твоим стал рощи оглашать.
Зачем, жестокая, не хочешь отвечать,
Хоть сыном звать меня тебе угодно б ы л о ?
Внемли, о Франция, моей мольбе унылой!
Но только эхо шлет мне свой отвог опять.
Средь бешепых волков блуждаю по равнине,
И мне приход зимы дыханьем хладным ныне
П р о н и з ы в а е т плоть, как дрожыо темный
страх.
У в ы ! Других ягнят твоих не мучиг голод,
Им не страшны ни волк, ни буйный вихрь
ни холод;
А я не хуже их, по худший я в стадах.

О, где оно т е п е р ь , к Судьбе .мое п р е з р е н ь е ?
Гдо сердце смелое, владыка всех невзгод,
К бессмертью чистому в о з в ы ш е н н ы й полет
И чуждое толпе высокое г о р е н ь е ?
О, где во тьме

ночей

радость
вдохновенья,
Ч т о в свете месяца, у отдаленных вод,
142

та

Дарили Музы мне, сплетаясь в хоровод,
Послушны моему свободному в е л е н ь ю ?
Теперь я побежден владычицей Судьбой,
И сердце, некогда властитель над собой,
Рабом у тысячи злосчастий пребывает.
О будущих веках я думать позабыл,
Б о ж е с т в е н н ы й огонь теперь во мне остыл,
И Музы, ставшие чужими, убегают.

*
*

*

Блуждать я пѳ хочу в глубокой тьме
природы,
Я не хочу искать дух тайны мировой,
Я не хочу смотреть в глубь пропасти
глухой,
Ни рисовать небес сверкающие своды.
Высоких образов я не ищу для оды,
Не украшаю я картины пестротой,
Но вслед событиям обители земной
В просм.іх словах пою и благо и невзгоды.
Печален ли, —стихам и жалуюсь своим,
Я с ними радуюсь, вверяю тайны им,
Они наперсники сердечных сожалений.
И не хочу я их рядить иль завивать,
И не хочу я им иных имен давать,
Как просто дневников иль скромных
сообщений.
Ш

Т ы , видя, что один, скорбей моих в тонн,
Я плачу, что в глазах лишь горе отражаю,
Дивишься ты порой, как петь я продолжаю,
Как песни в скорби я слагать могу свои.
Скорей я не пою, а плачу, друг Маньи; 1
Иль лучше —вздох и плен я в песнях
выражаю,
И в отзвуках своих я их заворожаю,—
Вот почему пою и ночи я и дни.
Так труженик ноет, чтоб легче шла работа.
Так пахарь на полях, на зное, в каплях
пота,
Так странник, далеко or родины, во тьме,
Невольник так в морях, веслом своим махая,
Любовник песнь поет в разлуке так, вздыхая,
II узник в кандалах, с проклятьями в тюрьме.

Счастлив, кто, как Улисс, нутеводпм судьбою,
Иль тот, кто за руном скитался золотым,
Проводит, воротясь к любимым и родным,
Век ровный, умудрен, спокойной чередою.
» Оливье де Маныі—поэт, близкий к группе ІІлеяды.
Ш

I
Когда увижу я —бог весть! какой порото —
I! селенье милом вновь трубы знакомый дым,
Увижу т е с н ы й сад пред домиком моим,—
Владенье кровное, где душу успокою.
Милей бы хижина отцов моих была
Мне римских всех палат с нх гордостью
чела;
II крепких мраморов —на кровле ш и ф е р
скромный;
II Тибра—галльская Луара мне милей;
II палатинскнх круч—мой маленький Л и р е й ;
II влажности морской—анжуйский воздух
томный.
у
*

*

Уж ночь с г о н я т ь в ограду начала
Бродячих звезд бесчисленное стадо
И, в глубь п е щ е р от дня укрыться
П о с п е ш н о вороных коней гнала.

рада,

Заря багрец пад Индией зажгла
"» круглых искр сыпля мириады,
С кос белокурых, с легкого наряда
Сокровища струила на ноля.
Как вдруг па западе звездой блестящей
Над берегом твоим, в зеленой ч а щ е
Явилась нимфа мне, о мой поток!
И перед этой повою зарею
Зарделся краской от стыда двойною
Восток Анжу H Индии восток.
10 Антологии

(

145

К

ЛЮТНЕ

Т ы , Лютпя, зло умела превозмочь,
Когда, сражен изменчивостью рока,
И з - з а любви красавицы жестокой
Вздыхал я здесь, томясь и день и ночь.
Ж и т ь без тебя, о Лютня, мне не в
мочь,
Отрада дней счастливого истока,
У т е ш ь меня и в старости глубокой,
Ж а р лихорадки отдаляя прочь.
И в награждение за благо это,
Когда мой дух для будущего света
П о к и н е т скоро здешние края,
Жрецом

фракийским

1

в небо
вознесенный,
Тебя, о Лютня, обещаю я
П о с т а в и т ь рядом с лютней Аполлона.

ИДЕЯ
Короче дня вся наша жпзпь земная
Пред вечностью. Круг совершая, год
Дни наши прочь без жалости метет;
Ж и в у щ е е — лишь гость земного края.
Орфей.

146

Ч т о ж м е д л и т ь ты, душа, в плену

страдая?

Ч т о любишь ты юдольной жизни ход?
Ведь т ы сильна, на радостный полет
В иной предел крыло распростирая.

Ко благу там увенчано стремленье;
За труд земной гам ждет отдохновенье;
Там ждет любовь, усладу нам даруя;
Там, о душа, под высшим небом рея,
ГІозпаешь т ы : вот какова Идея
Той красоты, что здесь боготворю я.
ПЕСІІЯ ВЕЯТЕЛЯ ВЕТРАМ
Вы, ветров легких стая,
Ч т о , к р ы л ь я раскрывая,
Н е с е т е с ь далеко
И с песнею журчащей
Лесов тенистых чащи
Колеблете легко,—
Вам приношу цветы я,
Фиалки голубые
С гвоздикою полей,
1
А т а к ж е розы эти,
Свежейшие на свете,
II целый спои лилей,—
Вздыхайте над полями
И легкими крыламн
Смягчайте жар дневной,
Пока, от зноя млея,
Свое зерно я вею
Полуденной порой.
147

10*

ЭПИТАФИЯ
МАЛЕНЬКОЙ СОБАЧКЕ
Там, где так мягка дорога,
Там, где роз и лилий много,
Спит наш маленький Клубок,
Чей лоснящийся пушок
Спрятал иод полною снежной
И брюшко и лобик н е ж н ы й .

-

Круглые его глаза
Не туманила слеза.
И ты помнишь это ѵхо,
Как из шелкового пуха!
И метелочка- хвоста
Так забавно завита!
П о м н и ш ь : т о н е н ь к и е ножки
Б ы л и ласковее к о ш к и ,
Л и ж у щ е й своих к о т я т !
Помнишь бледных пятен ряд
На б р ю ш к е ? . . И светят зубки
Из-под бархатистой губки,
Рыльце жадностью горит,
Словом —весь лукавый вид
Всем обличьем безупречным
Станет нам упреком вечным,
Потому что лучших роз
Заслужил достойный пес.
Мы его обычай знаем:
С резвым тявканьем и лаем
Бегать, рыльце приподняв,
В-вихре всяческих з а б а в . . .
148

Никого он не обидел,
Мух одних он ненавидел,—
Массу неприятных штук
Выносил от них наш друг!
Мстил Клубок, однако, мухам.
Лапки завернув под ухом,
Ко всему притворно глух,
Подмечал он: кто из мух
Враг его . . И , ах, как ловко
Расправлялся он с плутовкой,
Успевал ее г л о т н у т ь ,
Звякнув зубками чуть-чуть
И ц е п о ч к о й . . . Будто где-то
Раздавался звон спинета,
Но у в ы ! Прервался вдруг
Этот сладостный досуг!
Смертью зависть овладела,
Принялась она за дело,
Чтоб к Плутону на порог
Стал наш маленький Клубок.
Он теперь гуляет чинно
Там, где пролегла равнина,
Поглощающая нас
Навсегда в недобрый час.
Будьте прокляты вы, Пряхи!
Вам, в ревнивом вашем страхе,
Захотелось, чтоб Клубок
Стал к Плутону на порог;
Наш Клубок, Клубок п р е л е с т н ы й
Мог бы стать звездой небесной!
А другой собаке злой
Вы продлили срок земной.
149

О НЕПОСТОЯНСТВЕ
lhepy

де

В жизни н а с т о я щ е й
Счастье преходяще;
Переменчив рок:
Вознесет иного,
Спустится, и снова
Взлет его высок.
Хладная, глухая,
Мраком покрывая
Землю, небеса,
Полночь с небосвода
Сон, что слаще меда,
Л ь е т нам на глаза.
Вслед лучи дневные
На труды людские
Проливают свет;
И покров вселенной
Ткут они мгновенно,
В цвет вплетая цвет.
Л и ш ь зимой дрожащей
Лед ее блестящий
Вод з а т я н е т гладь;
Вихри с буйной силой,
Воіі подняв унылый,
Станут налетать,—
Плоть земли, одета
В плащ з е л е н ы й лета,
Предстает нагой.
Всюду в час расправы
150

Ронсар

Обнажит дубравы
Ветер, ястреб злой.
Но весной веселой
Вновь землею голой
Ж и з н ь обретена
С зеленью, которой
С новой стужей скоро
Гибель суждена.
Так поочередно
Дню и ночи сродно
Свой свершать приход;
Так и время года —
За одним природа
Вслед другое шлет.
Возраст юный, ранний,
Дня непостоянней,
На весну похож;
Лето вслед настанет,
Осень близко г л я н е т ,
Стужа бросит в дрожь.
О, как быстротечно
( Ж а л к о е невечно)
Наше бытие!
Не увидев света,
Часто должно это
Покидать жилье.
Под небесным сводом
Время мимоходом
Крыл ускорит взмах,—
II колосс повален,
151

Грудою развалин
Пал т е а т р во прах.
Ч т о являют ныне
Славные твердыни
Троп в е к о в о й ?
Как чертоги Рима,
И л и о н незримо
Скрылся под травой.
Р е к и п потоки,
Ш у м н ы и широки,
Протекают там,
Где бросали горы
Некогда и боры
Вызов небесам.
Гор надменных цепи
В низменные степи
Обратились здесь;
Там волной соленой
Залит край з е л е н ы й ;
Тот р а з р у ш е н весь.
Царства и державы
Достигают славы
И л ь конца былой;
II страна большая,
Спой закон бросая,
П р и з н а е т чужой.
П о л н ы й дерзновеньл,
Б у р и дуновенья
Не страшась, ни гроз,
Мнится, горделиво
152

До небес надиво
Ты чело вознес.
Парус свой, надутый
Милостью минуты,
Смело опусти:
Свет сменив лазури,
Ж д у т тебя и бури
На твоем пути.
Кто из пас не з н а е т ,
Ч т о перун сражает
Дуб, а не кусты;
Горную вершину,
Ч т о глядит в долину
С гордой в ы с о т ы ?
Чтоб бежать докучных,
С жизнью неразлучных
Царедворца пут,
Ты, под кровом скромным
Странником бездомным
И щ у щ и й приют,
Не жалей, друг, т щ е т н о
Милости суетной,
Почесть возлюбя:
Небо благосклонно
Более законной
Одарит тебя.
Имени Ронсара
Да не будет чара
Средь толпы дана!
То тебе лишь мило,
153

В чем бессмертья спла,
Друг, заключена.
Предоставь придворным
Предаваться вздорным
Тягостям дворцов.
Не стремись к стяжаныо,
Как и к обладалью
Тайнами богов.

ПРОТИВ СКУПЦОВ
Любовь и виноградный сок,—
Л с ним забвение тревог,—
И ароматные жаркие,
Приправой острой облитые,
И лютни звук, H над водой
П е р н а т ы х голос п р и з ы в н о й
Не сменят алчности проклятой
В душе, стяжанием о б ъ я т о й ,
И не смежит ей глаз волна
Успокоительного сна.
Скорей ютится сон медовый
В жилище пахаря простого
Иль в шалаше у пастуха.
Приводит ли моря в волненье
Стремительное нисхождение
Арктура, иль крутой восход
Овна, беды не видит тот,
Кто скромною доволен долей.
Его не мучит страх за поле,
Град, виноградарей гроза,
Или бесплодпая лоза.
154

И сожжена ль земля от зноя,
Суровой скована ль зимою,
К чему он будет удручен,
Когда бессмертны, как и он,
Все те блага, чем сердце живо?
Вот кто богатый, вот счастливый!

К ЭРОЭ 1
Фракийцы —те поют О р ф е я ,
Е щ е меж греками раздор
О том, кто илионский сиор
Закончил славою т р о ф е я .
Е щ е доныне гордость Фивам
Тот лирник, лучший из певцов,
Ч т о олимпийских удальцов
Венком венчает г о р д е л и в ы м . 3
П а р и ж , вся Франция вернее,
Теперь от Сены слышит звон.
Твоими песнями пленен,
Наш век внимает им, немея.

Ты, Эроэ, певец героев,
Ты удостоился высот,
II превзойдя по сласти сот
И важность стоиков усвоив.
Моя простая Муза н ы н е
Твоей отдать желает честь,
' Антуан Эроэ — поэт, старший современник Плеяды.
Ипндар.

155

Ч т о Академию возвести
Сумела на двойной в е р ш и н е . 1
Коль соглашаться с Пифагором,
Дух возвращающим в тела,
О Эроэ, в тебе жила
Душа витии, о котором
Идет молва, что залетели
К нему когда-то пчелы в рот
И мед несли туда, а тот
Д р е м а л — е щ е дитя—в постели.
!

Тобой т е п е р ь обезоружен
Стрелок, тот маленький злодей,
Б о г о в разивший и людей,—
В нем смысл н е ж н е й ш и й обнаружен.
Венера-мать, лишившись мощи,
Все и щ е т , где ж метатель стрел,—
А ты ему л е т е т ь велел
К тебе, в твои родные рощи.
Так, Музы: время вам приспело
Венчать ученое чело,
Ч т о тоже заслужить могло
И з ваших уст награду смело.
Пусть ваши руки вьют корону,
Не гордый лавр употребив,
Но ветви мирные олив,—
Покров действительный закону.

1
Двойная вершппа—Парнас. Намек на ученое содержание П О Э З И И Эриэ, писавшего под влиянием философии Шитова.

156

ПЬЕРУ

Д Е Р О IIС А Р

Воспой попытку дерзновенных
Гигантов, буйных смельчаков,
Неистово испепеленных
Неруном отчим с облаков,
Иль ряд томительных трудов,
Что от Ю н о н ы злой, без смены,
Терпел всесильный сын А л к м е н ы . 1
Воспой в о и н с т в е н н ы е грозы,—
Твой громок стих и стиль высок,—
Воспой е щ е влюбленных слезы,
Иль тук полей, деревьев сок,
Иль ручейка прозрачный ток
С горы кремнистой,—ток, поящий
Луга равнины близлежащей.
Воспой Ц е р е р ы чудеса
Иль Вакха буйные т р е в о г и ,
Воспой с в я щ е н н ы е леса,
Полубогов глухие л о т ;
Тебя да посетят все боги,—
Плутон, Нептун, властитель бурь,
И в е т р ы , т м я щ и е лазурь.
Ну словом, ной все то, что пели
Гомер с Мароном 2 в оны дни,
В чем Пиндар с Флакком 3 преуспели,—
Чтоб стать бессмертным, как они,
1
Геркулес, освободивший мир от чудовищ и всяких
бедствий.
2
Вергилий Публий Мароп.
3
Квинт Горации Флакг.

157

Назло змее, что искони
В бессилья сокрушить не может
Того, что ум высокий сложит.
Дела твои пребудут доле,
Чем некий цирк иль Колизей,
Ни даже память о Мавсолс,
Чей камень, всех других ценной,
Поразвалился в беге дней,
Или чем всякий дивный труд,
Ч т о руки мастера дадут.
А я, поскольку пе гіпвал
Струн священной в скромной доло
И, как Ю п и т е р , не мечтал
Средь небожителей, тем боле,
Я развлекаюсь поневоле
Близ Пана, что, таясь в кустах,
З в е н и т на сельских тростниках.
Но если памятник поставить
Ж е л а е ш ь ты на много дней,
То почему бы но прославить
Тебе предмета п о в а ж н е й ?
Друг, к высотам пари смелей,—
А ты в смирении всегда лишь
Мой стих ученый только хвалишь.
Когда б, Меркурий краснословный,
Меня т ы больше примечал,
И л ь т ы , о Ф е б , — я безусловно
Достойной песныо бы звучал:
Я бы в ппсаньях увенчал
Навек, с триумфом и со славой,
Лирэй е Луарой величавой.
158

О ГОРЕСТЯХ И СУДЬБАХ Л Ю Д С К И Х
Б е л л о н а 1 кровь и ярость сеет
Среди народов, и кругом
У многих мужество слабеет
Под выгнутым ее бичом.
Отравы горечь, яд холодный
Предназначая для одних,
Она в добычу бездне водной
Спокойно отдает других.
И н ы е мстительной рукою
Хотят исторгнуть у нее
Ключи к блаженному покою —
Б е з г о р е с т н о е бытие.
Другие—жизни на
Уже спешат уйти
Покинув скорби и
Которыми сей мир

пороге —
назад,
тревоги,
богат.

Смерть, н а ш и т е п и взяв беспечію
У Парки, гонит их толпой
IIa брег, откуда к ночн вечной
В ладье плывем мы роковой.
В безвыходное смерти лоно
Л е г к а дорога и проста:
В обитель мрачную Плутона
Р а с к р ы т ы день и ночь врага.
1

Богиня войны.
159

Павек почили в недрах О р к а 1
Людская скорбь и труд людской,
II стража наблюдает зорко
За узкою н а в е р х тропой.
Кого к себе призвали боги,
Мы знаем всех наперечет,
И душу в г о р н ы е чертоги
Л и ш ь добродетель вознесет.

О БЕССМЕРТИИ

ПОЭТОВ

Встань, Муза! И песней божествснпоіі
Молчание я разбужу.
Внемли же лире т о р ж е с т в е н н о й ,
Б у ж ю , 2 о слава Анжу! —
Тому, что она возвестит в т и ш и н е
IIa самой своей громозвучной струне.
Одни, отвагою полны,
Победу мечом достают,
Других незнакомые волны
За золотом вдаль несут,
Тот л ь н е т к отголоскам дворцового хора,
Тот ловит и молит ветра фавора.
ІІо я, кого грации любят,
Я общих кумиров но чту,
1

Орк—прозвище Плутона у римлян.
Жак Бѵжю (1515—1576;—автор греческих, латинских и французских стихов, большинство которых осталось неизданным.
3

160

Стяжаньѳ, что душу пам губит,
И почестей смертных т щ е т у .
Мне нравится то лишь, что грубой толпой
Отвергнуто было со злобой слепой.
Те лавры, что взял я, наследуя,
Ввели меня в круг богов.
Сатиры жадные, следуя
З а нимфами у родников,
Любви меня учат в пустынях лесных
II священному ужасу гротоп своих.
Я в небо безмерное рвусь,
Чтоб крылья расправить во мгле.
Недолго я задержусь
На скучной этой земле.
Я все оставлю, стремясь к лазури,
Дарю городам их гражданские бури.
И я унесусь от Авроры
К великой праматери вод,
Там звезд самых с в е т л ы е хоры,
II Медведица там встает,
Вез страха покину я радостный день,
Меня не страшит запредельная т е н ь .
Ile чувствую трепета я,
Хоть все перед смертью дрожит.
II лучшая часть моя
От грозной руки убежит.
Іот бойся смерти, судьбы и врагов,
Кто ВЗЯЛ одну только ж и з н ь у богов.
Умолкни, скорбное п е н ь е !
Я мрамора не возьму!
И Антология

161

В падмсппой т щ е т е погрсбепья
Мой страх пс сойдет по тьму,
Ч т о б тысячи лет скитаться у лона
Глухого и жадного Ахерона.
ІТот, имя мое не уйдет
Б е з в е с т н о во тьму земную.
Мне Музы, спускаясь с высот,
Воздвигнут гробницу ннукхх
Она не боится ни гневных ветров,
Ни т я ж к о г о ш а г а встающих веков.

Р Е М II Б Е Л Л О
(REM Y BELLE AU)
Когда в иергоіі п о л о т н е XIX в. французская ромяптическая критика восстановила в правах школу Ропсара после ее почти трехсотлетнего молчания, Речи
Белло (1528—1577) был назван «если не самой великой,
то самой блестящей звездой Плеяды».
Б то же время о жизни этого поэта биографы рассказывают в нескольких словах. Родился Б е л л о в Мэяском графстве, в семье невысокого происхождения Рано
стал знатоком древних языков. Был воспитателем детей маркиза д'Эльбеф из знаменитого в то время дома
Лоррэііов, славившегося в качестве «счастливого убежища ученых людей». Иод высоким покровительством
этого дома прошла вся жизнь поэта, сторонившегося
«вульгарной славы» и больших событии своего времени.
Литературным дебютом Реми Белло были комментарии ко второй книге сонетов Роисара. По словам
Ко.ілетэ, первого биографа поэтов XVI в., комментатор
обнаружил «глубокое понимание возвышенных тайн
античной поэзии, красот древних языков и секретов
самых благородных знаний».
И 1565 г. Реми Белло опубликовал свою «Пастораль»
(«Bergerie»), впоследствии выросшую до трех частей,
названных автором «днями» в соответствии с ходом
буколического повествования. Иовествовательпая проза
чередовалась в сборнике со стихами—сонетами, элегиями
н песнями. Если в следующем веке буколика- выродится
в жеманный пастушеский маскарад феодальной реакции, то в руках Белло она служила лирике прекрасной
чистоты и силы. Поэт показал себя романтиком Плеяды.
Он ушел от современного ему общества к природе, на
селенной языческими богами и античными мифами.
Природа была для него живой посредницей в его обще

163

11»

іши с миром древней Аттики. Буколический жапр лишь
вводил читателя в эту тему, оставаясь в границах повествовательной прозы. ІІо само античное восирнятие
природы пе нуждалось у Белло в пасторальной манере.
Он был «наивным» портом только потому, что говорил о лесах, полях, птицах, временах года и холмах Латмип в духе «детства человеческого общества»
(Маркс). В то же время лирика Белло не избегла трагических черт. Если ее исходным мотивом оставалась
природа производящая, дарующая плоды и празднуемая
в труде виноградарей, то, одновременно, став спутницей обязательной для века эротической темы, эта природа нередко открывала в себе поэту зрелище нарушенной гармонии, темноту, угрозы. Все это были признаки невозвратимое™ утерянного античного «детства».
Вслед за «Пасторалью» Белло опубликовал сборник
поэм—«Любовь и новые превращения драгоценных камней» («Les Amours et nouveaux éohanges des pierres précieuses», 1566). Сама тема была достаточно традиционной: еще средневековая поэзия превращала зло в змей,
а добродетель — в цветы и драгоценные камни.
Белло отнял от традиции ее морализующий аллегоризм, придав ей дух античных мифов п содержание
любовных элегий. Классические реминисценции при этом
простодушно смешались с образами старых народных
легенд, омолодив их светлым гуманистическим толкованием.
Кроме лирнкл Реми Белло оставил после себя комедию п макароническую поэму, направленную против
гугенотов.
«Живописцем природы» назвали Белло уже его современники. Іілеяда высоко ценила в нем непогрешимую поэтическую артистичность: самой пылкой фантастике он придавал строгую декоративность. Одни из
лпричненших поэтов своей группы, ou вместе со всеми
ее мастерами особенно охотно культивировал форму
сонета. Бее биографы Белло не забывают указывать,
что гроб его несли на своих плечах Ропсар, Баиф и
Депорт.

Р Е М

И
E E M Y

Б

Е

В E L L E A

Л
U

АПРЕЛЬ
Ты, Апрель, живишь леса,
Дней краса;
Месяц ласковой надежды;
Ты плоды свои растишь
И таишь
Их под зеленью одежды.
Ты, Апрель, лужаек честь,—
И не счесть,
Как различны переливы,
Как меняет красота
Все цвета,
Как они безмерно живы;>
Ты, Апрель, на юный мир
Шлешь зефир,
Ч т о б ы в сладостную пору
По лесам он пробегал
И вздыхал,
Радуя и т е ш а Флору.
165

Л

О

Т ы , Апрель, резвей и г р ы ,
Взяв дары
У природы благосклонной,
Ароматы вкруг точишь
II поишь
Ими воздух благовонный.
Ты, Апрель, Кпприды смех,
Поли утех,—
Дух се, сс дыханье;
Ты стремишь до облаков
Для богов—
От земли благоуханье.
Возвращаешь полных сил,
Добр и мил,
П т и ц веселых перелетных,
Милых ласточек манишь,
Нам даришь
Вешних вестниц беззаботных.
Вот шиповник средь долин,
Скромный гмин
С розой, лилией, гвоздикой
І І ы ш и о стелют свой наряд
И горят
Ю н о й радостью великой.
Милый сердцу чародей —
Соловей,
Притаясь в тени древесной,
До утра на сто ладов
ІІеть готов,
Трепеща мечтой чудесной.
166

II влтоблоппый с л ы ш а т ь рад
Тві.й возврат —
II вздыхает и томится, —
II свободен вздох живой,
Что

ЗИМОЙ

Глубоко в груди таится.
Видишь т ы среди полей —
Пчел, шмелей
З о л о т я щ а я с я стая,
Что порхает здесь и там
Но цветам,
Сок душистый собирая.
Май придет, неся плоды
Нам в сады,
Изобильный и росистый;
Всюду сладость разольет—
Ж е л т ы й мед,
Как смола густой и чистый.
Но Апрелю я пою
Песнь мою;
Он цветет, названьем вгоря
Имени богини той,
Ч т о весной
Родилась из пены моря.

СВГТ.ІЯЧОК
Пет, Муза моя хвалу
Вовеки петь не у с т а н е т
Гму, чья слава не к а н е т
167

Вовеки в забвенье и мглу,—
Светящемуся червяку,
К о т о р ы й под мглою душной
Небес, к небесам равнодушный,
Дает своему огоньку
Сияньем лист озарить,
Как будто ночное светило
В росу т р а в ы уронило
Свою лучистую н и т ь .
В кустарнике он горит,
Горит, земледельцу пророчит,
Ч т о скоро он косу наточит,
Для ж а т в ы серп з а о с т р и т .
О милый пророк, тебе
Дано т а к о е обличье
Затем, чтобы мира величье
Мы вдруг угадали в себе,
Ч т о б пахарь в ночной т и ш и н е
Нашел на земле свое небо,
Ч т о б он не отыскивал, где бы
Судьбу прочитать в в ы ш и н е ,
За звездами ли Овна,
За Раком ли и К о з е р о г о м ,
Под чьим сверкающим рогом
И и ы е встают времена.
Гордись, у тебя одного
Таится в груди хрустальной
Мерцанье влаги кристальной,
Ч т о б дети увидеть его
Могли и тебя напоказ
К отцу несли удивленно
II матери клали на лоно,
И ты сиял, как алмаз.
168

Ж и в и , сияй, берегись
Прохожих н е о с т о р о ж н ы х ,
В убежищах самых надежных,
В земных кустах таись.

СБОРЩИКИ

ВИНОГРАДА

То были дни, когда выходят толпы эти
Веселые снимать с единственных на свете
Божественных ветвей багровый виноград.
То были дни, когда плоды т е р я е т сад,
II осень пьяная идет стопою шаткой
Бочонки в и н н ы е овеять пеной сладкой.
' Всем дело есть: кого давильня заняла,
Кого глубокая в о р о н к а , — н и т ь , смола
И пакля у н е г о в руках. Пеньки моточек
Окутывает чоп. Кто глубь п о л о щ е т бочек
Il отмывает чан. Кто, на колени став,
Затычку тонкую с т р о г а е т . Прободав
Бока бродящему вину коловращением
Сверла веселого, с кипеньем и шипеньем
Заставит плакать он его, чтоб хлынул сок
И в чан, где плавает черпак, стихая, тек.
А кто задорней всех, те весело ногами
Мнут гроздья п ь я н ы е и в гроздьях тонут сами.
Кто давігг выжимки, кто ягоды г н е т е т ,
Кто полукруглый нож садовый достает
II для срезания лоз его на камне точит.
А кто п л е т е н ы е к о р з и н ы в светлом мочит
Ручье и свежие охапки ивняка.
Кто, бочку в ы к а т и в , скребет е е бока,
Чтоб в ш ш ы й удалить, приставший к ним, осадок.
169

Кто п р и о т к р ы т ы е сжимает щели кадок,
ІІх тополевыми ободьями обив,
Связав их ивою и молотком прибив.
Вращают жернов те, а те стоят над зевом
Сосуда пенного и с н е о б ъ я т н ы м ч| евши.
Там плачет виноград, н косточки т р е щ а т .
Потом под деревом кривым вина каскад
Клокочет, катится и сотрясает русло.
II стонет дерево, и б р ы з ж е т пеной сусло.
А те у ж с ведрами стоят п льют аа дпо
В бочонок юное и пенное вино;
А те уж требуют, чтоб землю напоили
II каплю первую у старых лоз пролили,
Ш а т а я с ь на ногах, теряя мыслей связь,
Сладчаіішего віша дыханьем оньяиясь.

И З СТИХОВ
« П Е Р В Ы І І ДЕНЬ ПАСТОРАЛИ»

Б л а ж е н ты, дремлющий! За веками таится,
Как за затворами из меди, тихий сон
IIa склоне Лагмнн. 1 Сойдя на этот склоп,
С глазами темными небесная жилица
Тайком склоняется к твоим устам, и длится
Спокойный поцелуй, и пе прервется оп,
' Миф об Эидимиоие.

170

И в преступление не будет он вмепсп
Любовью, что велит мие день и ночь
томиться.
Во сне т ы сладкое се дыханье п ь е ш ь ,
Во сне ты новое блаженство у з н а е ш ь ,
II не томит тцѵя страстей н а п р а с н ы й
опыт.
Ж и в у п чувствую, жалею- п грущу,
II уж давно себя надеждою не льщу
II жить и чувствовать, не множа в сердце
ропот.
¥

*

*

О боги Сены! Сотни выжимая
Звенящих струй из сизой бороды,
Вы на песке стоите, у воды,
Изогнутой спиной своей пугая.
И вам не я;аль т р н т о п о в двух? Сбегая
В камыш, ведут их легкие следы.
Гая в глазах бездонных две звезды,
Богиня там в воде стоит н а г а я .
Безумцев дух вы м о ж е т е спасти.
Верните их с туманного пути
И в гаванях укройте избавленья.
Спасайтесь сами в ы : и тот не раз
Был пленником бездон; ых этих глаз,
Кто находил у вас повиновенье.
171

Ч т о мне все новые т р о п и н к и по песку,
По скалам и горам искать в огромном круге,
Когда отраву я всегда несу подруге,—
Mon несчастия и тайную тоскуV
V

Ч т о пгицѳ вспыхнувшей воздушных крыльев
Дуги,

Раз в п е р ь я удалось пробраться о г о н ь к у ?
Что лани л е г к а я нога, когда, в боку
Неся свинец и смерть, она бежит в испуге?
Огонь т а я щ и й с я , рождающийся, птица
Раздует в воздухе в костер, и обратится
В живую молнию в падении своем.
И к смерти

лань бежит, несясь в
изпеможеныі.
Она в ее боку. II я в любви, сближеньи
Удвою смерть мою, когда пойду вдвоем.

А, думы, все-то я вас думаю!. „ Покой
Пошлите мне на миг и обольщений милых
Надеждой льстивою коснитесь. Я не в силах
Все время бодрствовать с т р е в о г о й и тоской.
Вы мозг костей моих сосете день-денской,
Вы иссушили всё в груди моей и в жилах
172

И отравили к р о в ь , и бремя л е г у н ы л ы х
Кладете на п л е ч о б е з ж а л о с т н о й р у к о й .
Я сяду на к о н я — и вы со мной на к р у п е ,
Я по морю п л ы в у — я в лодке с вами в к у п е ,
Я по полю иду—H н е у й т и от вас.
А, думы! Е с л и в ы себя н е у т о л и т е
И сладость ж и з н и м н е и з в е д а т ь н е дадите,
Так в о з в е с т и т е мне моей к о н ч и н ы час.

Луна, н е с у щ а я среди в е т в е й лампаду,
Ночного сумрака наследница и дочь,
Ты в о р о н ы х своих к о н е й п у с к а е ш ь п р о ч ь
По небу вольному, с к в о з ь ч е р н у ю прохладу.
Ты по ж е л а н и ю даешь п о м е р к н у т ь взгляду,
Полузакрыв г л а з а , и свету и з н е м о ч ь ,
И, р о з о л н к а я , в н о в ь н а п о л н я е ш ь ночь
Сияньем ярким г л а з и в р о щ и л ь е ш ь отраду.
В молчании сумрачном о с т а в ь м е н я , луна,
В. огнях с е р е б р я н ы х , во м г л е , ч т о влюблена
В твою к р а с у , —она мне душу о ж и в и л а , —
Чтоб шел я в з а р о с л я х , дичась, т а я м е ч т ы .
Не так ли н е к о г д а на холм Л а т м и й с к и й т ы
Нагнуться к с п я щ е м у , п у г л и в а я , сходила?
173

ПЕСЕПКА
О чем ты думаешь, Масса?
Смотри, Гомбо к тебе пришел.
Ч т о он в глазах твоих прочел,
Заговорить с тобой не смея?
Ои салі n e свой, оп только твой!
Вот он стоит, большой п вялый,
И • пожелтевший и усталый,
От слабости полуживой.
Любовь моя! Ч т о б он остался
В живых, ты жизнь в него вдохпп,
В глаза запалые взгляни,
Где луч последний потерялся.
А хочешь ты, чтоб p i e p on,
Ж е с т о к а я , пусть под« йдет о п :
Милее места не найдет он,
Ч т о б погрузиться в вечный сои.
Тебя он любит, как в апреле
Оса влюбляется в цветок,
Как любит в полдень пастушок
Густую тень и звук свирели.
Оп смугл, но ведь пз почвы смуглой
Встают колосья т я ж е л е й ,
II в сумраке ночном милей
II ярче лик луны округлой.
Оп не красив и не дуреп.
Вчера я воду набирала
174
К

И о т р а ж е п ь е увидала,
Когда к поде нагнулся on.
Б о г а т он, хватит на двоих,
И все он сделает для милой.
Ах, только 6 ты его любила,
II будет счастлив твой жених.
К большой свинье в его хлеву
Льнут три молочных поросенка,
II кормят три овцы я г н е н к а ,
Пока баран жует траву.
Под к р ы ш е ю его лачужки
Всегда о т ы щ е т с я легко
II жирный сыр, II молоко,
II горсть каштанов для подружкп.
Обычай знас* он пастуший,
Умеет землю он пахать,
А как умеет он плясать—
В деревне т ы о том послушай.
Тант он в сердце страсть и боль,
В твоей томится он неволе,
Но ты его не мучай боле
II быть слугой твоим позволь!

КАМЕНЬ ЦВЕТА ВОДЫ
С мотком сидела тонкорунным
И пряла дева в свете лунном.
Упало вдруг веретено,
175

у

ІТад водоемом перегнулась
Она, ища, в воде п л е с н у л а с ь ^
И канула, увы, на дно.
Л и ш ь месяц плеском любовался,
На крик никто не отозвался,
II пе замечена беда.
Поодаль милые подруги
Вкушали ночи той досуги
И стерегли свои стада.
К ней так судьба была ж е с т о к а !
Она лежит в гробу потока.
Б е з ней не полон хоровод.
II не на ложе Гименея
Она упала, пламенея,—
В могилу мрака, в лоно вод.
II вам, о н и м ф ы водоема,
Должно быть, жалость н е з н а к о м а :
Вы не пришли на помощь к н е й . . .
ІІри ней вы не были на с т р а ж е :
Пастушка кинулась за пряжей
И потопила пряжу дней.
Но боги в камни превратили
Грусть глаз ее, и засветили
Они в них отблеск не простой:
Струится каждый перл слезами
II отливает бирюзами
Очей пастушки милой т о й . . .

J

АНТУАН

ДЕ

Б АИФ

(ANTOINE DE HAi'F)
Ж а л А и т у a H л е Б а н ф (1531—1592)—поэт Плеяды, славившийся в свое время универсальной ученостью.
Отец поэта, Лазар де Банф, гуманист п автор нескольких трактатов по античной археологии, дал сыну
блестящее воспитание. Крупнейшие знатоки античности
обучали поэта древпим языкам, греческой и латинской
поэзии и философии. С лвенадцнти лет Антуан Банф —
в кружке Дора, знаменитого учителя Плеяды. Здесь
происходят сближение Бапфа с Ропсаром, открывшее
молодому эрудиту путь к новой школе поэзии.
Следуя примеру старших поэтов Плеяды, Антуан
Банф начинает с петраркнстских циклов сопетов, выпуская в свет «Любовь к Ме.шне» (1552) и «Любовь
к Франсине» (1555).
Одпако не в этих кннгах Банф проявил всю свою
оригинальность. Н е высокая лирика, а вольная шутка,
песенка, дидактика, мораль, басня и сатира были музами Баифа. Античная традиция обеспечивала и этим
«реальным» жанрам благородство и тонкость стиля,
красноречие и мелодичность выражения.
К тому же ученый поэт был музыкантом. Свойственное всей Плеяде стремление к античному «мелосу» в поэзии, требование, чтобы стихи пелись, Бапф
дополпнл своим метричсскпм'экспериментаторстном. Он
хотел приблизить французский силлабический стих
к античной метрике, к системе долгих и кратких слогов, к определенной мелодике папева, пытаясь на этом
"ути достичь более теспого взаимодействия поэзии и
музыки.
Осуществляя этот плап, Баиф пе только сам писал,
к виде опыта, «мерные», т . е . метрические стихи (vers
mesurés), но и задумал в 1567 г. организовать вольную
12 Антология

m

музыкальпо-поэтнческую академию для пропаганды
своих взглядов.
Карлу IX было подано прошение, в котором подчеркивалось, что «древшій способ сочинять мерные стихи
в союзе с музыкой особенно пригоден для очищения
умов от варварства». Всячески противодействовал этому
начинанию Ренессанса верховный судейский орган французской буржуазии, парижский парламент. «Варварство»
гнездилось там. Все же академия была открыта и просуществовала, по условиям времени — в замкнутом
избранном кругу, до 1584 г., пока религиозные войны
не задушили во Франции культуру Возрождения.
Еще в 70-х гг. Баиф выпустил в свет полное собрание своих стихов — «Поэмы», «Любовь», «Игры»,
«Развлечения». В 1576 г. отдельной книгой вышли
«Мимы» — характернейший шедевр всего поэтического
наследия Банфа. Это были сжатые шестистишия с переменными жанровыми границами — от элегии до сатиры, но чаще всего —г сентенции, моральные памятки,
печальные раздумья об эпохе. Отдельные строфы соединялись в целые стихотворные рассуждения-монологн,
но правилом оставался шестистишный «мим», сохранявший в себе полную законченность и мысли и формы.
Смысл названия, данпого новому жанру, Банф почерпнул отнюдь не из воспоминаний о первобытных
римских фарсах. Ничего фарсового в «мимах» нлэтавозрожденца не было. Скорее Баиф имел в виду позднюю
эпоху римской культуры, когда мимами могли называться всякие импровизованные подражательные сценки,
обладавшие отчетливой мимической выразительностью.
Многое говорит о том, что своими «мимами» Баиф
прощался с золотой норой французского Возрождения.
Они служили памяткой о реальных нравах и законах
эпохи, подтачивавших жизнь античных муз. По-пантомимному сжатым словесным «жестом» басенки, сентеиции, аллегории, элегического напева поэт напоминал
о наступавших в стране' раздорах, о всесильной власти
денег, о войне всех против всех, о лишенной героизма
практике, о крахе ренессанспого меценатства.
Античным литературным образцом для «мимов»
послужили, повиднмому, .морально-дидактические стихи
чегарца Феогнпса (VI в. до п. э.).
Но поэзия Баифа всегда была лишена темных кра-

178

сок. Сатира смягчалась стилем элегии, горечь пряталась за шуткой, — как бы знаменательна и грандиозна
ни была порой шутливость поэта, признавшего однажды
превосходство судьбы лошади и осла над участью современного ему человека (поэма «Господину де Морю»),
Только сохраняя глубокую веру в гуманистические
идеи Возрождения и находя в них некое эстетическое
и моральное «очищение», Банф до конца оставался
в рядах Плеяды, в границах ее античной поэтики.
Как и все поэты Плеяды, Банф много переводил
с древних языков. Его лучшими переводами были —
«Антигона» Софокла, «Хвастливый воин» ІІ.іавта и
«Евнух» Теренция.
Переводы постоянно укрепляли и живую собственную поэзию автора «мимов».

I

12*

A H Т У
AS

А H Д Е
ТО INЕ

DE

Б А И Ф

В A

IF

ГИППОКРЕНА «
Муза, Мнемозины дочь, покровительница поэтам,
Дерзновенье встреть мое, о богиня Пинда,
приветом.
Дай мне стих создать такой, что привольною
бы дорогой
Он за лютнею ступал в размеренности менее
строгой.
Дай, чтоб неприметно слух он разнеживал
непокорный,
Тихо каплями цедя в н е г о музыки мед
отборный.
Я хочу пробить тропу по е щ е не топтанным
склонам,
Чтоб, на холм поднявшись твой, з а т е р я т ь с я в
лесу зеленом
II чтоб жажду утолить влагой, милостями
богатой,
"Іто из камня бьет с тех пор, как иссек ее
конь к р ы л а т ы й .
1
Источник у Геликона, посвященный музам. Согласно
мифу, он возник от ѵдара ноги Пегаса, крылатого коня,
победителя Химеры.

180

ВАКХАНКИ
В зеленой р о щ и ц е я Вакха повстречал
(Потомство, верь сему) —он гимны распевал:
Дриады р е з в ы е внимали звукам лиры;
На мху лежал Силен, цедя из чаши сок;
Осел, привязанный, там пасся, одинок;
Насторожили слух умолкшие с а т и р ы .
/

ИЗ ПОЭМЫ

«МЕТЕОРЫ»

Пою о времени, о месте и причине
И сущности всего, что и щ е т форм в пучине
Существования, о газах, о парах,
Встающих на земле и в дивных небесах,
О скопищах о г н я , о пламенниках, жалах,
Мечах сияющих, зияющих провалах
Меж звезд, о том, как дик драконов
дымных взлет,
И о блуждающих огнях у мертвых вод;
О звездах с гривами, чье г р о з н о е витийство
Пророчит смертным мор, и ужас, и убийства:
О том сиянии, белеющем слегка,
Ч т о в небе стелется рекою молока.
О ливнях я е щ е пою светлоголосых,
Ч т о претворяются в плоды земли; о
росах,
О влаге, матери улыбчивой в е с н ы ;
О манне, сахаре, упавшем с в ы ш и н ы ;
Туманах, инеях. Об облаке, сквозящем,
Как бы расписанном огнями и горящем,
ІГ арке, вспыхнувшей на туче. О ветрах,
Что солнце и луна взвивают в небесах.
181

Я буду петь о том, как упоенно внемлют
И небо и земля и новый лик приемлют
Средь молний и громов, во мраке грозовом,
О гулком отзвуке, что повторяет гром,
О зарождении ветров и их д в и ж е н ь я ,
О вихрях вьющихся и о смерчей круженьи,
О сотрясениях земли, что иногда
Приводят к гибели людей и города.
О том, откуда соль сопіла к морским
глубинам,
Откуда падают ручьи и льнут к долинам,
О дымных гейзерах, озерах, родниках,
О реках, льющихся без устали в веках.
И я смогу тогда з а г о в о р и т ь о рудах,
Проклятых рудниках, металлоносных
грудах,
О том, что, жадные в с т я ж а н ь и , мы
сойдем
До самых недр земли и серебро возьмем.

— Помоги мне, смерть, помоги!
Я прошу тебя мне помочь.
— Слышу. Ч т о т е б е ? Я пришла.
— Смерть, ты видишь, я весь в о г н е .
От тебя нсцеленья жду.
— К т о р а з ж е г в тебе тот о г о н ь ?
— Это с факелом было дитя.
— Ч т о ж я сделать должна т е б е ?
— Дай мне, смерть, совсем умереть.
— Всякий день я к тебе прихожу.
— Но не чувствую этого я.
182

— Свое сердце, влюбленный, спроси.
— Сердце, правда л и — т ы м е р т в о ?
— Я умру и вновь оживу.
— Ч т о т ы , бедное сердце мое?
1'азве мертвый может о ж и т ь ?
— Умирать и рождаться вновь
Мне д а н о . . . Ибо Ф е н и к с я,
Возрождающийся в огне.

В поцелуе ли вся замрешь ты
Иль даришь ты
То, что лучше, дороже вдвойне,
Когда т у б ы ты приближаешь
И взвиваешь
Клаговош.я навстречу м н е ?
Непричастный больше тревогам,
Станет богом,
Кто отведал амброзию ту.
Кто коснулся небесного хлеба,
Прямо в небо
Тот у ш е л за земную черту.
Госпожа! Не мани с в я т ы н е й ,
Газ богиней
Ты не сделаешься со мной.
Не хочу я за облаками
Б ы т ь с богами,
Если там я не буду с тобой!
183

\

Киприды сладостной лампада золотая,
О Геспер, в сумраке вечернем в ы р а с т а я ,
Ты превосходишь все, и близок в вышине
Лучистый твой о г о н ь не звездам, а луне.
Приветствую тебя. Веди тропой ночною
Меня к моей любви и замени собою
Луну зашедшую. Ile на г р а б е ж иду,
Ночного путника в испуг не приведу,
Но я люблю, люблю! II тут ли нот заслуги —
Помочь влюбленному, чтоб он пришел
к подруге?

ПЕСЕНКА
Б о л т у н ь я , постоянно т ы
Тревожишь сон мой и мечты,
В которых счастье нахожу,—
Болтунья-ласточка, молчи !
Болтунья-ласточка, ужель
Ты ж д е ш ь , чтоб из гнезда в силкп
Тебя я хитростью з а в л е к ?
Б о л т у н ь я - л а с т о ч к а , молчи!
Б о л т у н ь я - л а с т о ч к а , ужель
Ты ждешь, чтоб срезал я твой клюв,
Тебе Терсеев проча р о к ?
Болтунья-ласточка, молчи!
Касатка, лучше не к р и ч и :
Тебя за крик я накажу,—
/

184

Тебя или твоих п т е н ц о в .
Б о л т у н ь я - л а с т о ч к а , молчи !
Кричи над теми, кто в ночи,
Среди любовных нет, без сна
Проводит л е г к о к р ы л ы й миг.
Болтунья-ласточка, молчи !
Не гневайся, не щ е б е ч и :
Мне сон —отрада, только сон,
Когда мечтой я о к р ы л е н .
Б о л т у н ь я - л а с т о ч к а , молчи!

ШАЛОСТЬ
Империя, гяуры —
О них пусть плачут дуры;
Не жду земных я благ,
Хоть вовсе им не в р а г :
К великим и к их раю
Я зависть не питаю,
Нн к блеску королей,
Ни к славе пх мечей...
Глуп, кто, тревожась вечно,
Не станет ж и т ь беспечно:
Грядущее—туман.
Скуй для меня, Вулкан,
Мгновенно, без помехи,
Не брашп.іе доспехи
С искусною резьбой;
Скуй не булат стальной,
Не щит столь н е с к а з а н н ы й .
На что мне подвиг б р а н н ы й ?
185

Нет, лучше б т ы сковал
Серебряный фиал
И вывел бы, чеканя,
Не ноле страшной брани,
Не сечу толп людских,
Не буреносдев злых,
Ile на море, у кручи
Собравшиеся тучи,
Ile мачты, в час ночной
Снесенные волной,—
Но лозы вертограда,
Но гроздья винограда,
Но Бахуса с челом,
Увенчанным плющом,
Но ф а в н о в козлоногих
На берегах пологих
С рожками на челе,
Силена на осле;
II в серебре ч е к а н н о й
Я в н красу желанной,
II пусть из пены вод
Киприда предстает.

И З ПОЭМЫ «СЕЛЬСКАЯ

. . . Б л а ж е н , кто не знаком с

жизнь»

бесплодной
жаждой
З н а т ь с у щ н о с т ь и причину в е щ и каждой,
К т о топчет страха темное дыханье,
Судьбы неумолимой предсказанья
186

И Ахерона шум, что поглощает
Всех, к т о ж и в е т , и их не в о з в р а щ а е т .
Блажен и гот, кто почитает Папа
И всех богов полей, отца Сильвана,
IГомону, смуглых Ореад и в чащах
Нагих ГІаяд у родников журчащих.
Не т я н е т с я он духом беспокойным
К союзам королей, раздорам, войнам,
К тому, что турок бурю поднимает
И города у венгфов отнимает.
Без грусти он смотреть на бедность может,
II зависть тайная его не гложет
К богатству большему. Его отрада
Снимать спокойно гроздья винограда
В своем саду и на полях колосья.

Г О С П О Д И Н У ДЕ В И Л Ь Р У А
Вновь перечтя плод вдохновений,
В которых отшутил мой гений,
То эпиграммой разразясь,
Трагедией ли всех пугая,
В комедии ли п о т е ш а я
Или Петраркою прельстясь,—
Смеюсь над шалостью своею
(О Ввльруа, кого я смею
К любезным нричнслять друзьям).
Скажу я, глядя на Фортуну,
Которой с места я не сдуну,
Ч т о чересчур уж я упрям,
Ч т о бьюсь я много, только т щ е т н о ;
Я вдохновлялся б е з з а в е т н о ;
187

Меня отметил сам король,
Хваля труды мои чрезмерно:
Вознагражденье же мизерно
З а плод ума, хвалимый столь.
Доходов пастырских не зная
И еле-еле прозябая
На пенсии моей пустой,
Когда-то—доброй, н ы н е — ж а л к о й ,
Чтоб ж и т ь не шатко и не валко
Обремененному судьбой,—
Я должен, видимо, пытаться
Пустой надеждой обольщаться,—
Я , впавший в бедность, в нищету,—
И в муках, может быть, на лире
Себя испробовать в с а т и р е :
Молчанье мне невмоготу.
И т а к , о т п у щ е н н и к у граций,
Мой первый о п ы т , как Гораций,
Творец сатиры, начерчу.
Вновь вдохновением язвимый,
Стихи, которым имя «Мимы»,
IIa самых глупых я точу.

ИЗ ЦИКЛА

«МИМЫ»

О истина! Благих богов
Согражданка! Тебе готов
Служить, и ты моя подмога.
188

Ты сбить с дороги нѳ даешь
Меня неправде. Ты встаешь—
И путь прямой моя дорога.

Смеюсь дием—ночью плакать буду.
Надо платить всех да и всюду.
День встанет, хоть петух заснул.
Из искры пламя возгорится.
Течь —вся плотина не годится.
Привал —с ноги собьется мул.

К орлу пристала черепаха,
Чтоб поднял и пустил без страха
Ее л е т а т ь . Орел взлетел
И выпустил ее. Свалилась
Она, как камень, и разбилась.
Таков бескрылого удел.

*

*

*

Однажды, не в пример соседям,
Вступили в лигу лев с медведем.
Но вот за лакомый кусок
Они уже вступают в ссору.
Лис т я н е т их добычу в нору
И поедает под шумок.
189

*
*

*

Не там ли произвол о т к р ы т ы й ,
Где правы добрые з а б ы т ы ?
Где верховодит толстосум?
Где лишь бесстыдство п о о щ р я ю т
II где за честность презирают
У ч е н е й ш и й , мудрейший ум?

Людей мы видим сплошь и рядом
Отравленных безумья ядом.
На ровном месте им овраг
М е р е щ и т с я иль ров им с н и т с я :
Они из страха оступиться
Б о я т с я сделать лишний ш а г .

Смотри вперед, пазад, далече,
l i e зажигай на солнце свечи
И в море жидкости не лей,"
Не путай ш е р ш н я с стрекозою
Ты хочешь песни лишь целою
Добиться ж а т в ы ? Лучше —сой!

Долги людей порабощают.
Прохлада вина у л у ч ш а е т :
190

В тепле держать их—смех и грех.
Навес для винограда—благо.
Все тяжбы проиграет скряга,
И время умудряет всех.

ГОСПОДИНУ де М О Р Ю
Когда бы в образе чудесном
Ко мне глашатаем небесным
Явился некий Прометей
II рек:" «Узнай всевышних волю:
Лишь жизни сбросишь ты неволю,
Как вновь явишься средь людей.
«Но в жизни, что ты вновь у з н а е ш ь ,
Ты будешь тем, кем пожелаешь,
Конем, собакою, козлом,
Скотом любым иль человеком.
Решвй же, с кем за этим веком
Ты жизни свяжешься узлом.
«Судьбы закона т ы не минешь
И после смерти не преминешь
ДЛЯ века нового восстать.
Кем хочешь быть т ы ? » Я б ответил:
Удел любой мне равно светел,
Л и ш ь человеком бы не стать.
Ч т о в мире нет такой несчастной,
Как люди, т в а р и — в этом ясный
Смогу я дать тебе отчет,
Коль человек от человека
191

С т р а ш н е е перенес извека
Несправедливости, чем скот.
Коня, что прочих удалее,
И холят больше и лелеют,
Чем заслужил бы конь простой:
Скребницей ш е р с т ь ему счищают,
Овсом отборныхі угощают
И влагой поят ключевой.
А был бы лучшим на охоте
Ты псом, тебя бы приохотил
К себе вельхюжа, предпочел
Тебя собаке бы неловкой,
И, видя ум твой и сноровку,
В свой дом из псарни перевел.
Петух, хоть скромного он роду,
Не пропадет, коли породу
За ним признают иль задор;
А труса-петуха—подарят,
А то приреясут и зажарят,
Бойцу же отдают весь двор.
Но человек, каким бы смелым,
Ученых!, мудрым и умелым
Он ни был,—счастья не найдет.
Ни доблесть, ни чистосердечье
Не выручат, когда злоречье
Тебя неслышно оплетет.
К т о первыхі цели достигает?
Льстец, низкий льстец, что завлекает
Нас медом сладостных речей.
m

За ним протиснется хулитель.
Чужой погибели вершитель
Всегда найдет себе друзей.
И если к жизни обернуться,—
Не лучше ли ослом вернуться,
Чем человеком, в этот смрад,
Где видишь, как из лучших лучший
Л и ш е н тех благ, что знает худший,
И лишь обидами богат.

13 Антология

7

-V
-.

.

•

Ф И Л И П П ДЕПОРТ
(PHILIPPE DESPORTES)
Фплппп
Депорт
(1546—1606)
принадлежал
к ближайшему поколению поэтов, наследовавших Плеяде.
Коллетэ, первый биограф ронсаровской школы, опустил
Депорта в своей «Истории французских поэтов», —
может быть потому, что этот наследник Плеяды уже
в сознании современников представал в числе «мепьшнх богов» французской поэзии XVI в. И все же доля,
вложенная Депортом в историю своей поэтической
школы, явилась достаточно заметной.
Происходил Филипп Депорт из буржуазной семьи.
Еще в молодости в качестве секретаря крупного прелата он совершил путешествие в Рим, а вскоре затем
был принят ко двору Карла IX. Эпоха религиозных
войн застала Депорта хорошо устроенным. Он остался
в католическом лагере.
В годину Варфоломеевской резни (1572) Депорт
преподнес Карлу IX своего «Неистового Роланда»,
подражание Ариосто. После Карла IX он продолжает
карьеру куртизана у Генриха III, которого Агриппа
д'Обинье обесславил в своих знаменитых «Трагических
поэмах» как коронованного палача Франции.
В 1573 г. по королевскому принуждению Депорт
посещает Польшу, получив возможность убедиться в
прелестях варварского «золотого века» этой отсталой
европейской страны. В том же году поэт издает первый сборник лирики, куда вошли сонеты, песни, элегии п жалобы, объединенные циклами «Диана» и «Любовь Ииполита»—все лучшее, что когда-либо панисал
Депорт. В дальнейшем преимущество будет отдано
«христнапскнм произведениям», в том числе переводам
псалмов. Вдохновенное язычество и высокий гуманизм
Плеяды не смогли полностью пережить рубеж 70-х гг.
XVI ст. Краткий век античных муз не устоял перед
реальной действительностью гражданских войн.
195

13*

В 80-х гг. Депорт становится обладателем немалого
количества доходных аббатств, среди которых он OCJбенно взле.нст как свою Аркадию, нормандское аббатство Бонпор, послужившее последним прибежищем его
элегий и идиллий. Впрочем, и при Генрихе IV Депорт
удержит за "собой почетное придворное положение и
даже получит назад все свои бенефиции, отнятые было
у него гугенотами. Всем этим успехам немало способствовала позиция нейтральности, занятая поэтом но
отношению к социальным бурям его века. В условиях
эстетического отчуждения от них продолжал выученик
Плеяды служение идеальным заветам своей поэтической
школы. Практика шла иным путем.
Гражданские войны, решавшие судьбу протестантской реформы во Франции, дали поэзии Депорта лишь
материал для любовных метафор: раны от стрел амура
были для них в одной цене с величайшими преступлениями Варфоломеевской ночи. Но, оплачивая так высоко идеал гуманистической индивидуальности, поэт
мог одновременно но стонам Плеяды воскрешать героические образы античной мифологии. Недаром цикл
«Любовь Ипполита» открывался у Депорта сонетом об
Икаре и его дерзком полете к солнцу. В замкнутом
кругу идеальных мотивов продолжало жить язычество
Плеяды. И в этом случае Депорт-элегик, автор многочисленных «сожалении» и «молитв», поднимался иногда
до подлинной патетичности. В той же искусственно
созданной идеальной атмосфере он мог сохранять и великое жизнелюбие Ренессанса, воплотившееся, например,
в сонете о душах умерших, которые и по ту сторону
смерти сохраняют влюбленность в свои бренные останки.
Но Депорт уже не в силах был сохранить в своей
поэзии всю чистоту античной школы. Повсюду место
древних учителей все полнее занимали итальянские писатели, ближайшие предшественники и создатели литературного барокко. Их влияния иногда придавали стихам
Депорта изощренную метафорическую манеру, форму барочного «петраркизма», стиль изысканной идеализации.
II все же классический дух господствовал в поэте,
подчиняя себе иной раз даже религиозные темы псалмов. Классиком, свободным от всяких догматов, встретил
Депорт восхождение педантического века Малерба. Этот
век не признал его. В том было лучшее доказательство
верности Депорта гуманистическим заветам Плеяды.

И Л И II II
г иіі,/

Д Е П О

Р Т

г г и 1) і: ai'о к тк.«

И З Ц И К Л А «ЛЮБОВЬ ИППОЛИТА»

Отважный юноша И к а р низвергся тут.
На крыльях в небеса он устремился смело,
Но, в сердце храбрецов рождая зависть, тело
Ьесперое в морской упало изумруд.
О духа славного стократ блаженный труд:
За небольшой у щ е р б — н а г р а д а без предела!
Поистине, и смерть того ие одолела,
Чье поражение победой н а з о в у т !
Дороги новизна Икара не смутила:
Ему не смелости, а силы нехватило,
Un был сожжен в упор ярчайшим из с в е т и л ;
Он умер с

солнечной
197

стихией

в

дерзком
споре;

On неба вожделел, обрел гробницу в м о р е :
Прекрасней цели н е т ! П ы ш н е е нет могил!

Вождем себе избрать лпшь дерзкое желапьо,
Как пламенный Дитап, стремиться к небесам,
Воздвигнув гору дум, поднять надежду там,
Где разрушает все Судьба до основанья.
Запретному дарить упорпоо вниманье,
Питаться горечыо, свободу дать слезам,
Врагу довериться и изменить друзьям
И , з н а я свой недуг, бежать от в р а ч е в а н ь я .
Вокруг себя плести все новых уз клубок,
Рабом тирана быть, который так жесток,
Что на печаль друзей не бросит даже взгляда,—
Вот начертала мне какие письмена
Любовь, как на скале, па сердце у меня,
II им я следую, навек л и ш е н п о щ а д ы .

Вкруг мертвых тел, насильственно
лишенных
Прекрасных дней и света бытия,
Сонм их теней витает, скорбь т а я
О милых их останках п о г р е б е н н ы х .
198

Там, где от стрел любвп, в мепя
вонзенных,
Познала боль и смерть душа моя,
Я вкруг хожу, и всё блуждаю я,
Тень средь т е н е й проклятых, отлучеппых.
О духи, вы счастливее мепя,
Вы кружите, любовь свою храня,
На место том, где прах сокрыт ваш
милый.
Он виден вам, и л ь н е т е вы к нему;
Л я, увы! К богатству моему
Приблизиться страшусь, л и ш е н н ы й силы.

ИЗ ЦИКЛА

«КЛЕОНИСА»

Ж е л а н ь ю я сказал: дай управлять тобой!
Не падай робко ниц, не заносись напрасно!
Не впяв моим словам, младое самовластно
Дотоле девственной ушло вперед тропой.
Его разила твердь всей мощыо грозовой,
И пламень прожигал его насквозь ужасный.
Оно мне плакалось на свой полет опасный
И поздно вспомнило совет разумный мой.
Когда погибло ты, несчастное желанье,
Я схоронил тебя под громкие рыданья
В пучине слез моих, не сякнущих года

199

И скорбная твоя сестра—надежда, тенью

Немало пробродив, в зеленое растенье
П р е в р а щ е н а , вовек не п р и н е с е т плода.
*
*

*

С годами я узрю: за муки в воздаянье
Зима осеребрит вам золото кудрей,
Померкнет ц а р с т в е н н ы й огонь двух
солнц-очей,
Амур уйдет, смущен, утратив о б а я н ь е . 4
Il н е ж н а я краса в своем благоуханье
Уступит времени —и в прелести своей.
Поблекнет ц в е т ланит с утратой юных
дней,—
II где с о к р о в и щ е , мое о ч а р о в а н ь е ?
П р е з р е н ь е гордое, какому чувства жаль,
Преобразится вдруг в раскаянье, в печаль,
Когда изменится наш образ оживленный.
Ile позавидуйте тогда судьбе чужой—
О ж и т ь в моих стихах с их страстной
теплотой,
Как ф е н и к с из огня в з л е т а е т ,
обновленны Н.
ПЕСНЯ
Блажен

стократ,

кто скромный

век свой
прожил,

Ни завистью ни злобой не тревожим,
200

В кругу свопх, среди родпых полей,
Толпе —чужой, неведомый невеждам;
Кто не сменил свободу на надежды
Польстить страстям к н я з е й и королей.
Не окрылит его посул п р и т в о р н ы й , •
Он не живет надеждою упорной
На милости, что обойдут е г о ;
Ile для н е г о терзанья и невзгоды,
Не он клянет обманутые годы,
Когда, как дым, растает волшебство.
Он не дрожит, когда, пришнорпв море,
Ветр г о н и т вал на вал в седом просторе
II х л е щ е т хлябь безжалостен и слеп;
II в час ночпой, когда нас сон о б ъ е м л е т ,
Трубе войны он в т р е п е т е н е в н е м л е т ,
Ч т о с ложа сна его у г о н и т в склеп.
Тщеславный

зуд в нем мужества не
гложет,
Он ложь румян на душу не наложит
И пе предаст того, чем жил он встарь;
Вельможи он не утруждает слуха
II, тихо ж и з н ь ведя в довольстве духа',
Себе он двор, и милости, и царь.
Вам, божества полей, кудрявой сени
И гор, несу свое благодаренье,
II вам, толпа привольная наяд,
Ч т о грусть мою рассеять ВІ.І сумели,
И з г н а в тоску но недоступной цели
II помыслов честолюбивых яд.
201
I

Мечте моей поля теперь г р а н и ц е й .
Ложусь в п о с т е л ь — м н е б е з м я т е ж н о
спится,—
Ile возмутит забота сельских н е г .
Д е н н и ц ы луч встречаю силой новой;
Коль т я ж е к з н о й — в тепи приют г о т о в ы й ,
А холодно—согреет быстрый бег.
Ч т о я палат пе вижу п о з л а щ е н н ы х
II сводов ряд, лазурью у с н а щ е н н ы х
И росписью иных каких цветов,—
Я не тужу: ведь волен взор упиться
Гвоздиками, лилеями, душицей
И свежестью стокрасочных лугов.
Пусть во дворцах надменных и чванливых
Т щ е с л а в ь е , спесь, надутая наднво,
Обман и стыд находят свой приют,—
В моих нолях р е з в я т с я хором ф е и ,
Власы развив и обнажая шеи,
А в доме —смех, и радость, и уют.
Мне эта ж и з н ь мила во всех я в л е н ь я х :
Как радостно мне слушать птнчек пенье,
Ч т о на заре благодарят творца,
И сладкий плеск и голос струй шумливых,
С надменных скал стремящихся на пиву,
Ч т о б сочный злак возрадовал сердца.
Как я люблю следить за голубками,
Ч т о , к клюву клюв прижав, дроя;а крыламн,
Целуются себе т ы с я ч е к р а т ,
I I , лаской их невинной в о с х и щ е н н ы й ,
202

Уснуть затем под шопот вод студеных,
Ч т о о любви H н е г е г о в о р я т .
Как я люблю следить, едва ночною
Светило дня сменнлося луною,
Как хоры нимф сбираются в лесу,
Как персей снег на в е т е р выставляют,
Как пляшут вкруг, резвятся и играют,
Вечернюю сбивая с трав росу.
Унялся пляс; и вверх я взор подъсмлю,
Ж е л а я з н а т ь , какой на нашу землю
Дианип серп бросает н ы н ч е свет.
Как счастлива судьба Эндимнона!
ІІо я б х о т е л — н е как во время оно—
Б о г и н е дать свой поцелуй в ответ.
Так в час ночной душой я отдыхаю;
Когда же Феб лучами засверкает,
Я новых игр без счета нахожу;
Ввожу я в них всегда порядок н о в ы й :
То птиц ловлю петлею я шелковой,
То в лес по дичь иду, а то ужу.
Мне не чужды любовные утехи,—
II я люблю, —но так, чтобы помехи
Мне не было для вольности моей:
Какие б Лель ни ставил мне т е н с г а ,
Едва любви пройдет во мне охота,
Красой меня не удержать пичьей.
Вам ведомо, о в е р н ы е овечки,
И вам, кусты, леса, поля и речки,
203

•

Как эта ж и з н ь пришлася мне под с т а т ь .
Вас, божества, я н ы н е призываю,
Ч т о б мне, пока я век свой доживаю,
Иной судьбы не довелось у з н а т ь .

МОЛЬБА КО СНУ

•

Сон, отдых сладостный очей,
Б о г о в любимец и людей,
Сын Ночи темной и Молчанья,
Т ы можешь дух увлечь в полет
И дать забвение забот,
Смиряя буйные т е р з а н ь я .
Приди ко мне, ж е л а н н ы й сон!
У в ы ! Я к бденью п р и н у ж д е н . . .
Уж ночь прошла наполовину,
А я все ждать не перестал,
Чтоб т ы из дум моих изгнал
Их гостыо мрачную, кручину.
Сомкни глаза мне, дай уснуть;
H жду тебя к себе на грудь,
К подушке голову с к л о н я я ;
В постели неподвижен я,
Ч т о б нега на меня твоя
Спустилась, горе затопляя.
Скорее, сон, ко мне слети!
К т о задержал тебя в п у т и ?
Здесь нет тебе помех р е в н и в ы х :
204

Нѳ ласт пес окрест

меня,
ІІегух не в о з в е щ а е т дня,
И ые слыхать гусей крикливых.
Текущий тихо ручеек,
Дробясь волною о песок,
Тебя зовет своим журчаньем;
II мрак полуночи немой
Природу погрузил в покой
Своей прохладой и молчаньем.
Л и ш ь на меня и з всех живых
Усильем нежным чар твоих
Снов у т е ш е н ь я не п р о л и т ы ;
Измучась за день, каждый з в е р ь
Сомкнул глаза свои т е п е р ь ,
II лишь мои для слез р а с к р ы т ы .

Когда обрадовать людей
Средь величайших их скорбей,
О сон, ты можешь при желаньи,—
Ч т о б власть свою мне показать,
Ты дай мне радость испытать
ß г н е т у щ е м грудь мою страданьи.
II если можешь ты глазам
Представить нашим то, что нам
Отрадой мнится отдаленной,
О сон, сладчайший и благой,
Яви мне снова образ той,
О ком скорблю, с ней разлученный,
205

Ч т о б этих солнц я видел свет,
II этих роз и лилий ц в е т ,
И величавые д в и ж е н ь я ;
Ч т о б вповь я слышал эту речь,
Покой умевшую беречь
IIa сердце, иолиом в о с х и щ е н ь я .
В т е ч е н ь е дня свидапьо с ней
Моих счастливейших ночей
Являлось некогда отрадой;
Теперь я с нею разлучен:
Верни мне и сладкой грезе, сои,
Те дни с любовпой их усладой.
Пусть сны лишь призраки одни,
Ч т о в том, —приятны мне они,
Люблю обманчивость виденья.
Слывешь ты смерти близнецом,
Сон, жизни стань моей отцом,
Спеши ко мне для нсцеленья.
У в ы ! Меж тем, как шлю
Ночь пролетает, уступив
З а р е румяной власть над
Амур, мучитель мой, ты
Своим упорством сладким
Мешаешь мно отдаться с

призыв,
миром.
сам
снам
миром.

Как непонятно ты ж е с т о к !
Я в ж е р т в у свет тебе обрек,
И жизнь, и сердце, и свободу,
А ты и ночи этой мне
Не хочешь подарить вполне —
Мне в у т е ш е н ь е и в угоду.
206

*
*

*

Б о г п п я гордая! Очей одно движенье
И к ж и з н и возродит
Мой дух слабеющий и сброспт у г н е т е н ь е ,
Ч т о смертью мне грозит.
Двух солнц сияющих живительное пламя!
Спасенье м н е — в а ш свет.
Единый только взгляд угодно ль бросить
даме?
Вам но угодно, п е т !

Уст ваших звук один моей любезен муке
В б е з г н е в н ы й тихий час;
И з м е н и т с я судьба в едином этом звуке
Того, кто любит вас.
Скажите только: да, улыбкою блесните,
Ч т о вся—любви привет.
О боже, сколько мук! Сказать вы не
хотите ?
Вам не угодно, н е т .

Душа без дружества! К мольбам моим
глухая,
Холодная скала!
Когда не столь пылал, т ы , жалобам
внимая,
Сочувственней была.
Довольпо мне любить. Несем иному краю
Свободу и привет.
Но правда ли—ужель!—что я уйти ж е л а ю ?
Нет, не желаю, н е т !
207

ИЗ ЦИКЛА

«ПАСТОРАЛИ»

Несу тебе, о сон, вино не молодое,
II молоко, и мак, уж в ы з р е в ш и й на зное,—
Л и ш ь благосклонными крылами ты
покрой
Старухи Ализон т е м н е ю щ и й покой
(На корточки присев, она перстом и
зубом
Слюнит в е р е т е н о в своем усердьи
грубом), II кружево плести забудет пусть она,
II не ворчит, всю ночь не п р е р ы в а я сна,—
А я да обнимусь с беглянкою моего,
Влюбленной
Изабо,
грустящей
рядом
с нею.
ЭПИГРАММА
Коль в розах ваших уст румяных
II виясу сонм услад нежданных,
Мой разум, душу, бытие,—
У ж е л ь я слушаться вас буду?
Пусть всяк берет добро свое,
И я свое возьму повсюду.

ПРОЩАНИЕ С ПОЛЬШЕЙ
Прощай, о Польша,

край равнин
безлюдный,

Иод льдом H снегом спящий беспробудно!
208

С тобою я прощаюсь павсегда:
Твой воздух, н р а в ы — в с е мне так постыло,
Ч т о возвратиться разве только силой
Меня заставит что-нибудь сюда.
П р о щ а й т е вы, о с т р а н н ы е хоромы,
К у р н ы е избы с к р ы ш е й из соломы,
Внутри которых люди и скоты
Нашли приют —одна семья большая,—
Златого века прелести вкушая,
И с п о л н е н н ы е дикой простоты.
Всему, что я о вас проведал прежде,
О ваших городишках, об одежде,
О глупости излюбленных забав,
Сарматы, мог ли этому я верить
И ваше пьянство мог ли я измерить,
Воочию всего не увидав?
О варварский народ, пустой, кичливый,
Высокомерный, в е т р е н ы й , болтливый,
Л и ш ь на словах ты проявляешь п р ы г ь ,
Но з а в е р ш а е ш ь только храпом пьяным
Свое единоборство со стаканом,
А Марсом хочешь между тем прослыть!
Ile длинные бороздчатые пики,
Не волчьи ш к у р ы , не оружья дикий
Набор, не перья шлема и щ и т а ,
Ile ваши у с т р а ш а ю щ и е лица,
Поляки, ваши берегут г р а н и ц ы , —
Спасает вас одна лишь н и щ е т а !
Будь ваши земли лучше, плодородней,
Будь ваши реки глубже, судоходней,
14 Антология

209

Будь больше городов внутри страны,
Будь рудников, вина, товаров больше,
Чем есть сейчас у вашей жалкой Польши,—
Вы были бы давно п о к о р е н ы !
И оттоман, солдат душой и телом,
Пустыням вашим, сплошь обледенелым,
Предпочитает Кандпю иль К р и т ;
И немец, что войны всегда взыскует,
Презревши вас, во Фландрии воюет,
Где он себя щедрей вознаградит.
Л и ш ь Генриху великому 1 в угоду,
Который человеческому роду
Ниспослан как прекрасная звезда,
Я в П о л ь ш е жил и, с Францией в
разлуке,
Все девять месяцев страдал от скуки,
Уюта же не видел и следа.
Дай бог, чтоб этот государь достойный
Другой провинцией владел спокойно,
Где есть богатства, люди, города,
Ч т о б в ней он на престоле утвердился,
Ч т о б никогда я здесь не очутился,
Хотя бы сердце и рвалось сюда!

1
Генрих III (1574—1589)—последний и ничтожнейщнй из династии Вадуа.

МАТЮРЭП PEHLE
(MATHURIN REGNIER)
M а т ю p э и Р е п ь е (1573—1613) завершил историю
поэзии французского Возрождении реалистической сатирой. Для эпохи XVI в. это был новый жанр. Он возник как естественное последствие распада классического духа, взлелеянного ученой школой Ронсара. Уже
в поэзии самой Плеяды мировоззрение гуманизма не
могло скрывать своей враждебности к практике буржуазного общества, подрывавшей античный идеал прекрасной человечности. Рыночные Патлэны, осмеивавшиеся в фарсах XV в., теперь приобрели и честь и
почет. Политика Генриха IV, узаконившая продажу
государственных должностей, открыла буржуа, широкий путь к возвышению. В общественной жизни формировались нравы, типы и характеры, которые вскоре
Мольер призовет в свои комедии. А до Мольера, по
словам Буало, никто не знал этих правов так хорошо,
как Матюрэн Ренье.
О самом поэте известно очень мало.
Родился Ренье в ІІІартре, где его отец был видным
городским нотаблем. Предназначался будущий сатирик
к церковной службе, что, впрочем, не помешало ему
провести молодость либертэном, т. е. безбожником и
эпикурейцем. Следуя традициям классического воспитапия, Матюрэн Ренье дважды побывал в Риме. В родном городе имел каноникат, а затем получил пенсию
от Генриха IV.
К сатире поэт обратился, исходя из гуманистической идеологии Плеяды. Однако самый жанр значительно вышел за границы, предписанные учителями.
И, в сущности, у поэтов ронсаровской группы не
существовало сатиры в собственном смысле этого слова.

211

К ней могли приближаться эпиграммы, но даже там,
где они не были только остроумной хвалебной надписью, их ирония ограничивалась чаще всего беззлобной шуткой, к тому же вполне индивидуального назначения. Характерно, что Дю Беллэ не назвал сатирой
даже свою знаменитую изобличающую поэму, направленную против придворных поэтов («Le poète courtisan»).
Более широкий социальный размах могли получить
сатирические тенденции в жанре «речей» (например,
«Discours» Ронсара). но их основной задачей было государственное поучение, обращенное к королям. Сочинял
сатиры и паппсал «Речь, служащую введением к предмету сатиры». Воклэн де ля Френэ, поэт, непосредственно связанный со школой Ронсара.
II все же Плеяда, а также ближайшие к ней поэты
были заняты больше прославлением гармонии между
природой, обществом и искусством, чем разработкой
жанров социальной критики. Основной миссией ученой
школы оставалось утверждение идеала античной индивидуальности. В этой задаче усматривались судьбы
мира и государств. Разногласия же с действительностью
• пока что выражались преимущественно в элегической
форме.
Образец действительного сатирического жанра создал
Антуан Дювердье. написавший «Омонимы, сатира на
развращенные нравы этого века» («Omonimee, satire
de moeurs corrompus de ce siècle», 1572t, где звучало
уже подлинное негодование против «злоупотреблений
и несчастий, обрушившихся на Францию, народ которой доведен до крайних страданий».
Но Дювердье говорил от лица буржуазии, имевшей
немало помех в своих отношениях с монархией последних Валуа. Сатира была серьезной, морализующей.
Несколько позже возникла и другая линия жапра,
порожденная духом насмешки над безидеальностью буржуазного общества и волчьими законами его преуспеяния, над его формализмом и лицемерием, проникшим
ко все сферы общественной жизни.
Социальная практика, разрушавшая идеальные абстракции Плеяды, приобрела преимущественный интерес для Матюрэна Ренье.
Сатира потребовала средств реалистического стиля.
В известной мере Ренье нашел их в старой нациыоаль212

ной традиции — в различных формах злословия, Нередко весьма циничного и поэтому запрещенного учителями античного вкуса. Таковы, в частности, были
сатирические послания Клсмана Маро, введенные им
в литературный обиход иод названием кок-а-л'ан (coqà-l'ânc, дословио: петух ослу). Самая кличка жанра предупреждала об его отказе от всякого идеального содержания: Маро весело, но смело обнажал в своих кок-ал'ан — реальную подноготную великих мира сего, не
стесняясь ни гербами, ни званиями, ни галантными
условностями.
Подобно этому и Матюрэн Реньс уя;с после крушения Плеяды — под формой неверия «ни ввек, пи в чох,
ни в сон» раскрыл подлинную природу современного
ему общества. Маро злословил по персональным адресам—такова была средневековая традиция. 1'енье придал своему злословию всеобщий, универсальный характер.
Но неверие поэта-сатирика имело вполне определенные пределы. Он не верил в соответствие окружающей его действительности античным мифам. Не верил
в героичность со: ременной ему действительности. Поэтому само собой произошло, что сатирические послания 1'енье стали реальным комментарием к высоким иллюзиям Плеяды. ІІоэты ученой школы пытались воскресить для современности дух античного героизма. Репье напоминал о «чести из: ращенной», господствующей и преуспевающей в обществе.
Сталкиваясь с действительностью, Плеяда еще скрывала копфликт своей культуры с буржуазной практикой за величавым мифом о судьбе, стоящей выше
всяких дерзаний людей и богов. Репье показал подноготную этого мифа: «наш мир — игорный дом». Судьба
преі ратилась и практическую фортуну.
Ученость была для Плеяды дорогой к восстановлению «древнего достоинства» человека. Ренье напоминал о кризисе ренессаисной образованности, о полном
расхождении между действительностью и «несчастной
наукой», которая «князьям — посмешище, простонародью — мука».
Из кладезя античных поучеппйон предпочитал брать
басшо. Ее животные маски казались ему более подходящими к достоинству «людей фортуны», чем мифы
о богах и героях древности.

213

Начатый Матюрэно.ч Ренье реальный комментарий
к античным идеалам Плеяды впоследствии выльется
у бурлескных писателей первой половины ХѴП в.
в прямой пародийный поход против Олимпа и Парнаса.
Репье еще далек от этого.
Он «.охранил в себе вполне классический дух умеренного, терпимого сатирика, опирающегося на высокое представление о личности и ее эпикуровской
разумности. Поэтому, несмотря на свое безверие в действительность, он был еще и у б о к о связан со всей программой античного гуманизма. Пусть ее мифологические абстракции уже нередко попадали в сатирах
Репье «юд знак лукиановской иронии, — сатирик продолжал стилевые традиции Плеяды.
Ирония освобождала место реализму. Освобожденная
от античных прикрас действительность обнажала свое
безобразие, цинизм, фривольность. Но над ними продолжала господствовать мудрая и ясная гармония стиля.
Свою связь с Плеядой Мнтюрэн Репье прекрасно
показал уже незадолго перед смертью, выступив защитником великих поэтов французского возрождения против педантической критики XVII в.
Лишь небольшая книга сатир, дополненных немногочисленными сонетами, стансами, эпиграммами, осталась
после Матюрдна Репье.

М А Т Ю Р Э Н
M A T H T J R I N

Р Е Н Ь Е
R E G N I E R

М А Р К И З У ДЕ КЕВР
{Отрывок

из Сатиры

ІІГ)

Маркиз, что делать м н е ? Б е р е т меня сомненье.
Набегавшись, опять приняться ль за ученье,
За Аристотеля, Гомера в оный век,
11 поживиться всем, что нам оставил грек —
Остатком п ы ш н ы х жатв, Депортом и Ронсаром
С нив тучных собранных и унесенных даром,
Чтобы добро веков хранить в своем гумне,
Со славой прошлого блистая н а р а в н е ?
Или угодничать, к вельможе мне ласкаться
И до конца пути надеждами питаться,
Как ф а н т а з е р пустой за милостью в гоньбе,
Опалу при дворе навек снискав себе;
Иль без имущества, мечтой гонимый в мире,
Жизнь кончить голяком в каком-нибудь
трактире,
В Тоскане, может быть —в Савойе иль в горах,
Не причастившись тайн, оставить хладный прах?
С полслова понял я: велишь итти но ветру,
Но выгоды найду, служа какому мэгру?
Здесь, на клочке земли, мы ощупью живем,
215

О т я г о щ е н н ы е заботой и трудом:
П р о г н е в а в ш и с ь на род людской,

предав
заботам,
Облили боги хлеб слезами вместе с потом.
Наш мир —игорный дом — понятая все смешал:
Тот мнит, что выиграл, кто часто Лишь терял,
Как в лотерее той, где все решает с л у ч а й ; '
К т о станет выбирать, тот будет с долей
худшей.
Фортуна, ничего здесь не приняв в расчет,
Б о г а т с т в а , милости случайно раздает.
ІІо так как властный рок мятет нас в мире
оном,
Всегда считаться мы должны с е г о законом.
Доверимся ж ему, ни в чем не с о г р е ш и в :
А с небом с о г р е ш и ш ь —и грех благочестив.
То—бредни, коли мнишь ты состязаться с
роком :
Свобода л и ш ь во сне нам снится ненароком.
Никто не волен здесь—ни к н я з ь и ни султан:
Над ними кто-нибудь другой сильнейший дан.
Всяк сущий на земле невольник есть суровый,
ГІо рангу всем даны различные оковы,
К о м у — и з золота, кому —из чугуна;
Но старцам не во гнев —премудрость, письмена
II проповеди их, что раздаются в школе,
Л и ш ь суесловие пустейшее, —но боле.
Мы в рабстве родились, и я n e знал людей,
Кто наслаждался бы свободою своей!
Напрасно возомню, проникнув в глубь ученья,
Ч т о сбросить с плеч могу ярмо иорабощенья
II, жаждой знания томясь, я часто мшо,
Что цени ржавые на новые сменю.
216

Природы приговор! Ее премудрость кто же
Хулить осмелится? Хулить ее н е г о ж е .
И, наконец, маркиз, не все ли вам равно,
Ученым быть или не быть мне суждено,
Коль оскорбленная несчастная паука
Князьям—посмешище, простонародью—мука?
Когда латыни жрец осмеян дураком,
Быть можно доктором без степеней притом.
Иной закрутит ус, гордясь вальяжным станом:
Завивши локоны, главу накрыв султаном,
С тарабарщиной, нос держа по ветру, он
Тем самым в наши дни достаточно учен.
Как маменькин сынок и фаворит в султане,
Фортуны держит ключ и счастие—в кармане,
Кредитом пользуясь, располагает всем,
И что 6 ни делал он —все выручает шлем.
«Так что же,—молвишь мне, —ты точпо так
же делай;
Фортуну поверни к себе рукою смелой,
Средь ночи, среди дня ты Лувру докучай
И, чтоб втереться в двор, обед и сон т е р я й ;
Отваги наберись, будь нагл и не злорадствуй:
Бесстыдство в наши дни одно ведет к
богатству».
Положим, что ты прав, но это для меня,
Что в полымя лопасть да прямо из огня.
Нет, новый кормчий, я не мыслю безрассудно
По морю чуждому мое направить судно,
Среди опасностей и потеряв покой,
И снова жизнь начать под новою звездой.
Коль молвить истину, как спеться с этим краем,
Где часто, как Протей, свой образ мы меняем,
217

Где так закон премудр и так с в я щ е н е н град,
Что в нем не отличишь ты кары от наград?
За тот же грех иной казним там без пощады,
Меж тем другого ждут высокие награды.
У вы, имущий власть милует и казнит,
Милует, если есть поддержка и кредит.
Я это высказал, но отзыв мой нелестный
Не метит в короля, кто, милостью известный,
Сам полон доблести, и милосерд, и мил,
И кличку доброго монарха заслужил.
Мне фаворитом стать ты намекаешь глухо:
На это у меня, мой друг, нехватит духа;
Б ы т ь надо знатоком и кланяться уметь,
И в тонких хитростях иным расставить сеть.
Противно то нугру; меня томит кручина.
Я робок, у меня замашки селянина,
Я кличку добряка в попрек себе обрел,
Тем более, что я с рождения не зол.
Да и к лицу ли мне насильное притворство?
Пег, я вольнолюбив, и мне претит нокорство;
Я но умею льстить, и —что ты ни скажи —
Придется мне молчать или коснеть во лжи,
Кадить счастливчикам и жестом и глаголом;
О предках их твердить, о дне под Серизолом, 1
О славе их отцов, о том, в какие дин
Маркизов, герцогов снискали ранг они.
Меж тем не изощрен мой ум во лжи искусной,
Ласкаться трудно мне, с бесстыдной лестью
гнусной
I '"•ѵ-жеиие, выпгрпнпое армией Франциска I в 1543 г.
и войне против Карла V.

218

Подлаживаясь к ним, их мысли подстеречь
И, что ни день, менять подобострастно речь,—
Лукавство не в родстве с натурою моею,
Преображать порок я в доблесгь не умею,
В угоду им скажу ль, свой разбивая лоб:
«Тьфу, пропасть, сударь мой! Я ваш слуга по
гроб!»
Желать им здравия—терпенья лопнет капля,
В лакейских на одной ноге стоять как цапля,
И вторить дураку, когда он говорит.
Один там, как осел, весь в сером фаворит,
Другой, как попугай, в камзоле ярком блещет,
Иной, в з ъ е р о ш е н н ы й , пред горничной
трепещет:
Оттуда он уйдет, как ветер повернет,
И покровителей схлопочет и найдет.
В течении светил не смыслю ни бельмеса
И сокровенных дел не вижу из-за леса:
Иной куда как мил! А сердце к а к о в о ?
Столкнешься и поймешь жестокость всю его.

Честь и з в р а щ е н н а я —уродливее тьмы;
То идол, но в пего не верим больше мы.

ВОЛК, ЛЕВ И МУЛ
(Отрывок

из Сатиры

ИГ)

Знай, что нам должно знать, чтобы учепым
быть!
Старайся познавать и вкус свой у т о н ч и т ь ;
Учиться у людей необходимо крайне
219
%

Не философии, а боле тонкой т а й г е ;
Наукой не возьмешь, не отличась умом.
Вникай же в то, что г р е к нам написал о том:
Однажды, —пишет он, —волк, вышедши из
лога,
Голодный, наскочил на льва —да у порога!
От голода рыча, свою отверзнув пасть,
Уже готовился на волка он напасть.
Вот H подпрыгнул он; волк, устрашенный
гривой,
Слух услаждать ему задумал речью льстивой!
Что ж ! С незапамятных времен так повелось.
Что льва с т р а ш и т с я волк, а волка —робкиіі
лось,
Боясь, чтоб в пищу льву он вдруг пе
пригодился,
Советник —серый волк —на хитрости пустился.
Но тут-то промысел им выход подвернул:
Откуда ни возь.мнсь — пред ними вырос мул.
Считая, что теперь подход умелый нужен,
Вот к мулу подошли, свой предвкушая ужин.
ІІо полк, не упустив из глаз его к о п ы т ,
Со всей его родней знакомый, г о в о р и т :
«Откуда, кум, б р е д е ш ь ? Ты кто и кем
воснитан?
Твоя родня? Твой дом? Довольно ль т ы
начитан?»
Словам неслыханным мул крайне изумлен.
Изобретательный со страху, молвил он,
Как истый старожил давая о б ъ я с н е н ь я :
«Кум! Память у меня отшибло с дня рожденья,
А бабка, видя то, что неразумен я,
В пяту мне врезала уставы б ы т и я » .
Тут ногу плотную свою приподымая,
На лядвеях своих передних повисая,
220

Скрыв темный умысел, на волка посмотрел.
Заметив это, волк отпрянул, здрав и цел,
Отговорившись тем, что, на подъем
тяжелый,
Ни сам он ни отец не посещали школы.
Меж тем, от голода страдая, пылкий лев,
Питая замысел враждебный, осмелев,
Прочесть параболу сам изъявил желанье.
А мул мой? —улучив минуту, в назиданье
Единым махом льву башку он проломил,
II лев урок его навеки задолбил.
Увидев мертвым льва, пустясь во все
лопатки,
ß своем н е в е ж е с т в е волк бросил довод
краткий:
Да не рассердятся отцы монастырей,
Наихитрейший клерк по всех е щ е хитрей.

ПОЭТ ПОНЕВОЛЕ
(Сатира

XV)

Да, редко я пишу, и мне по нраву это —
Не оттого, что лень в обычаях поэта;
Но только для стихов вооружусь пером —
Как на галере я с насильственным веслом,
И на втором стихе уж Муза мне диктует,
И с яростью ее мой разум соревнует.
И если вдруг пишу, как мне велит порыв,
К л я н у с ь — л и ш ь для того, чтоб сам остался
жив,—
Звезда, что с Музой' нас связала при
рожденье,
W

На голову мою шлет это исступленье,
Мне столь знакомое; покорен дух ему,
Іѵак игу тяжкому, наперекор уму;
Я должен требовать от неба и от Музы,
В чем сам бы отказал: о т я г о с т н ы е у з ы !
И хуже: властное до смерти уморить,
Зло не уступчиво, его не излечить;
Ты пользуй, —а оно не ведает границы,—
Иль в Антисире нам нехватит чемерицы?—
Так неподатливо, упрямо —хоть ты сгинь;
И философия теряет всю латынь.
Так, я неизлечим,—терпеть, конечно, надо;
Но от страдания не велика услада,—
Нет, я досадую, противно мне т е р п е т ь
И в приступе лихом готов хоть умереть.
Ведь всякий раз, когда честят меня поэтом,
Иначе—дурачком,—мне горя больше в этом,
И больше я тогда смущен в своем уме,
Чем если б я лежал в проказе иль в чуме.
И пусть же бешенство меня обуревает,
Да хоть почтительность немного соблюдает
И не во всех меня преследует местах,
Иль выбор делает и в людях и во днях.
Как зимнею норой на скучный месяц целый
Нас в комнате запрет ноябрь оцепенелый,—
Пусть гут бы Аполлон и обуял меня,
Чтоб я переболел, судьбины но кляня.

Но в дни весенние, в ту радостную пору,
Как в сети милую З е ф и р заманит Флору,
Как птицы в воздухе и рыбы средь зыбей
Страдают сладостно, томясь в любви своей;
Иль над Церерою колосья вьют корону,
А Бахус молодой влюбляется в Помону;
222

Или когда ш а ф р а н , прощальный цвет,
горит
II Скорпиона вдруг волшебно золотит,—
Тогда-то рвение меня обуревает,
А разум бешенству покорно уступает;
На свет и на людей я больше не гляжу
И богу своему безумному служу.
Так дни последние красой подобны чуду:
Плоды Цибелою рассыпаны повсюду,
Сбирает зсмледел сторицею хлеба
В амбары, в закрома, в сараи, погреба.
Ю н о н а , просияв улыбкою сладимой,
И взором ясная, блюдет посев озимый;
Покинул я Париж с заботами двора,
С его любимцами; решил я, что пора
Мне душу ободрить на милом сельском
лоне,
З а б ы в ш и о кюрэ, декане и Сорбонне,
В день ясный посмешить затейливым
словцом
Вас, ваших псов, котов и весь в а ш милый
дом.
II там, среди полей, где вьется в даль У аза
В просторах золотых, отрадная для глаза
(Где некогда король был миром упоен,
Ч т о дважды Франции завоевал Сидон),—
И телом и душой предаться детской воле,
Любовным пламенем уж пе пылая боле,
И, так же как любви, не жаждая честей,—
В чем страсть любезника плачевных наших
дней.
Но был обманут я суровою Фортуной:
Лишь только Феб ведет день радостный
и юный,
223

•

Я —филин, спугнутый пьманиым огня,—
Встаю и в глушь спешу, что и не знает
дня,
Ч т о Ройомон 1 таит в своих дубровах темных,
Лисицам и волкам убежищах укромных,
И там со скрежетом, судьбу свою к л я н я ,
II новые лоща, и старые чиня,
Творю стихи; а их, хоть Аполлон похвалит,
Б ы т ь может, злого двор гримасою ужалит,
Иль, ежели блестит искусный, тонкий стих, •
В награду назовут премиленькими их.
Но я, не дорожа сужденьями людскими,
З н а к о м ы й , как с собой, с собратьями
своими,
С их склонностью о том судить и толковать,
Ч е г о как раз совсем им не дано понять,—
Я, навлеку ли брань, холодные ль сужденья,
В обиду все ж не дам старинного ученья,
Что добрый Эипедокл гласит из мрака лет:
З н а й , — н и великого ни дивного здесь нет,
Как только дух один, величие презревший
II —над собою царь —собою овладевший.
Ч т о до того, чей ум настолько но силен,
Ч т о б ы самим собой обманут не был он,—
Да познает себя, и твердые уроки,
В з р а щ а я доброе, искоренят пороки;
Сам цензор над собой—да жаждет исправлять
Зло, в нас открытое, а не п р е н е б р е г а т ь ,
II пробуждать свой ум, смущаемый мечтою;
Так я — к о л ь жалуюсь, что овладело мною
Безумство,—да создам в искусстве г р а н ь
ему
I Старинное аббатство, где был похоронен Ренье.

m

II на свои грехи суд строгий подыму,
Как здесь —к примеру—я изобличаю узы,
Мена связавшие в причудах милой Музы,
Чтоб, видя, как она беснуется, зевать
II время на стихи в неволе убивать.
Вот так и те пускай лишь кстати молвят
слово,
Когда сужденье их и с п ы т а л о сурово,
И мненье резкое пусть раньше принесут
Па свой же вдумчивый, бесстрастный,
строгий суд
II не ценят равно—гуртом, без
размышленья —
Пороки,доблести, б е с ч и н с т в а , п р е с т у п л е н ь я .
Кто нынче нас бранит, тот завтра хвалит
нас,
Чтоб разувериться, быть может, в тог же
час.
Хвала теперь в цене, ей случай управляет,
Где над заслугою порок преобладает,
II я тут в с т о р о н е : ведь что ни назовем,
Худое ль, доброе л ь — о с т а н е т с я при нем.
Иль, верю я, хвала—по праву воздаянье,
Иль для меня она—пустое бормотанье;
Чт0 истинно, по мне то раскрывает ложь,
С плодами доброго и злое р а з б е р е ш ь ;
Завистник через век по смерти мной
обманут,—
Там Злоба с Завистью одной Любовью
станут:
Потомство —судия бесстрастный для людей,
Раскроет время все в правдивости своей
II явит истину, как из земли являет
15 Антологн

225

Ее с о к р о в и щ а — п вповь их с о к р ы в а е т .
Я ж и не слушаю, что говорит народ,
Мне толки не несут утех или забот.
Про белого бычка замысловатой сказкой
Увлекся б я сильней, чем вздорной их
завязкой.
Но, о себе судя, ведь человек—слепой,
И совершенства мы не сыщем под луной,—
Так мой совет: в себя, как червь, не
углубляясь,
Несовершенствами природы извиняясь,
Оставим стариков п их печатный бред:
От метафизики уму покоя н е т ;
Кто принуждается, тот сам себя бичует.
Одна природа нам путь верный указует.
Прости меня, Пьеро, как мною ты п р о щ е н ;
Твой г р е х — н е веровать нн в век ни в чох,
ни в сон,
Лукавством покрывать веселые проказы;
Ш ю п э н от ревности г о р и т , как от заразы;
Ризон, как ростовщик, растит свой капитал;
Я\ан приговор к тюрьме не раз уж подписал,
З а к о н н о с т ь с молотка охотно продавая.
Свой грех у каждого: судьба уж, знать,
такая.
Мой грех—свободным быть, не знать чудес
ни в чем
И брать от зла добро, где пахнет зло
добром;
А н е т , — т а к все одним смягчая снисхождением,
Несчастье побеждать заведомым т е р п е н ь е м ;
Немногих уважать и, вольным до конца,
Поставить рядышком с вельможей простеца.
226

Но все жо пе могу я видеть зло баз жалоб
И придержать язык, когда и надлежало б.
Бог, чтоб разбогатеть, все дело крючкотвор
Тому продаст, кто сам н висельник и вор;
Бог стряпчий двум врагам советы предлагает,
Бот на налог налог Лопст нагромождает,
Врач недоносков в лимб селит, неутомим.
Банкир за золото здесь устрояет Рим,
ГІрслат, разбогатев от взяток и поборов,
Лес меря даровой, свой жадный тешит
норов;
Бросает Ж а н сестер, жену и дочерей,
Чтоб деньги крупные истратить поскорей;
Руссэт живет царьком,—таких чудес, друг
милый,
Хоть отбавляй; мой грех, что замолчать
нет силы.
Как малые грехи немного и томят,
Так из пороков всех, чей ныне в людях яд,
Те дурны менее, из коих извлекаешь
Добро; случается, их злейшими считаешь,—
Так их ты у в а ж а й : вот часто почему
Их можно пожелать великому уму,
Как проповеднику —в пороке соучастья,
Ребенку — шалостей или судье — иристрастья.
Пойдем смотреть на тех, что менее г р е ш а т .
Не будем разбирать резоноп пестрый ряд;
Ч т о знаем, скажем то без зависти и злобы,
И выворотим все, что жизнь марать могло бы.
Из этих всех грехов, какими, согреша,
Твоя в моих стихах затронута душа,
Ведь можешь ты извлечь лишь стыд и
сожаленье.
227

15*

Продавши правый суд, шлешь небу
оскорбленье,
Ты губишь бедняка, сиротку и вдову,
Зловредный тем, что я Патлэном назову
И т а к , последствием лихих моих нападок
Не будет мне вовек раскаянья осадок:
Свободно говоря, хочу добиться я,
Чтобы очистилась от зла душа твоя;
И если будет т а к , я чувствую отвагу—
Затем, что послужил мой грех тебе ко благ

СТАНСЫ
Когда я вижу, как я пал,
Как в тридцать лет я старым стал,
Душа тоскует, дряхло тело.
Зачахнув и состарясь в миг,
Умом не понял, не постиг,
Как младость быстро пролетела.
Сходя в таинственную сень,
Истаял на глазах мой день,
II чувства сонные коснеют.
Век смертных краток, как у роз:
Питаемые влагой слез,
Они час от часу хиреют.
Ж и з н ь , что мгновенно протекла,
Как пролетевшая стрела,
Нигде не оставляет з н а к а .
И слава вянет: то —судьба
Монарха и его раба
Под сенью гробового мрака.
228

Давно ли, молод и здоров,
Как зелень яркая кустов,
Пленялся я моей весною!
В забавах время я провел,
Любовь и яств отменный стол
Не расставалися со мною.
Увы, переменился рок,
Е щ е но миновал мой срок,
А я забыл свое блаженство.
В своей беде, идя ко дну,
Услад и горя в ночь одну
Постиг я все несовершенство.
Боль ядоносною стрелой,
Как бы иглистой чешуей,
Вонзилась в плоть и стала мукой.
День ясный обратился в ночь,
И смерть не в силах превозмочь
Душа, томящаяся скукой.
Со ста болезнями в костях
Уж не стою я на ногах,—
Так весь пресытился я ими.
Ум отупел, упал мой дух;
Худой и легкий, словно пух,
Томлюсь терзаньями глухими.
Воспоминания о том,
Как ж и з н ь прошла в пылу пустом,
Л и ш ь растравляют желчью рану:
Хоть неразумен я, они
В душе опять зажгут огни,
И я терзаться не устану.
229

О память жалкая! Творец!
Чем должен стать я н а к о н е ц ?
В чем твердость может заключаться?
Скудеет кровь, я изнемог.
Кто даст мне силу, чтобы мог
Я покаяншікоы остаться?
Но что со м н о й ? Рука слаба,
II пет отваги у раба,
И ничего я не умею.
Будь милосерд, прости мне зло;
Я, боже, хрупок, как стекло,
Пред страшной яростью твоеюі

ЭПИТАФИЯ
Ж и л без малейших я забот,
Внимая ночи напролет
Любви чудесному- рассказу.
Дивлюсь тому, как смерть со зла
Вдруг вспомпить обо мне могла,
О ней не вспомнившем ын разу.

АГРИППА Д'ОБИНЬЕ
(AGRIPPA D'AUBIGNÉ)
Т е о д о р А г р п п п а д ' О б и п ь е (1552—1630) происходил из старой дворянской семьи. Отец, судья в Сэнтонже,стал на сторону протестантской реформы. Шкодой воспитания Агрнппы, наряду с классическими
штудиями в Париже и библейскими уроками в Женеве,
очень рано послужила гражданская война религиозных
партий — кальвинистов и католиков. Уже тринадцати
лет молодой Агриппа, успевший изучить к этому времени греческий, латинский и еврейский языки, бежит
из-под опеки учителей в ряды кальвинистских военных отрядов, чтобы очищать Францию от «многоголовой гидры» инквизиции, от «адского семени» папизма.
С этого момента будущим поэтом, писателем, историком завладевает, но словам биографов, «красная лихорадка».
Вся история Франции предстала перед Агрипгюй
д'Обипье в пожарищах, резне н убийствах. Пройдя
сквозь дым костров, культура гуманизма стала для
него источником трагического вдохновения. Время
идиллий прошло. Горацманскому воззрению на жизнь
уже некуда было укрыться в эпоху Варфоломеевской
ночи к инквизиционных судилищ.
Но в седле, в походах, в боях д'Обипье противопоставит кризису гуманистического мировоззрения великую гордость поэта и человека, воспитанного гуманизмом.
Став гугенотом, он использует формы религиозпой
борьбы для яростных гражданских инвектив против
католической реакции и всеобщего народного унижения. В полемику и сатиру он введет библейский стиль
своей партии, но и под заемными формами сохра231

шіт дух античного героизма: Геркулес будет противопоставлен Каину, Прометей—Вавилону
инквизиции.
Когда однажды д'Обинье сочтет нужным объяснить
совмещение в себе борца и поэта, он сошлется отнюдь
не на фанатические догматы кальвинистской секты,
а на греков античности, которые
Искусства вооружали мечом
И мечи украшали искусством.
Плеяда не дошла до этого тезиса. Еще в начало
гражданской войны но Франции Ронсар призывал своих
соратников «оставить страшным львам н тиграм эти
несчастные земли», где «Юпитер сменил золото древних веков на серебро, а серебро — на ржавчину убніі
ственного железа, загрязнившего человеческой кровью
бедную Европу». Вождь Плеяды звал поэтов и гуманистов покинуть этот мир гражданских войн, чтобы
отправиться на «счастливые острова» утопии (поэма
«Les Isles fortunées»).
«Искусство, вооруженное мечом», было ответом
д'Обинье на этот призыв. Не в утопии, а в самой
практике он продолжал дело Плеяды, распавшееся на
его глазах иод ударами католической реакции. Подобно
герою античной трагедии, он вступил,, по собственному признанию, в борьбу с судьбой, то есть с силами
действительности,
разрушавшими
гуманистическую
культуру. Отсюда и вырастала совершенно языческая
гордость д'Обинье. Она же привела его в ряды вооруженной реформы.
В качестве гугенота Агриппа д'Обинье более десяти лет сражается против феодально-католической
лиги в рядах войск Генриха Наваррского как его ближайший сотрудник и вдохновитель. Но очень скоро
д'Обинье остается в одиночестве. Генрих Наваррскнй
становится королем Франции Генрихом IV (1589),
мирится с католиками и вслед за тем приступает к позитивной политике Нантского эдикта. Основной силой
протестантизма обнаружила себя буржуазия. Это был
совсем не тот результат, какого ожидал от своей
борьбы Агриппа д'Обинье. Он удаляется в свою провинцию, и дальнейшие десятилетня, вплоть до смерти
в Женеве, проходят для пего п полном отчуждении от

232

бека, rm п то же время и неиссякаемой литературной
деятельности.
Сам д'Обинье осознал себя писателем лишь п качестие историка и сатирика своей эпохи («Histoire Universelle», сатирические романы — «Les Aventures du
baron de Foeneste» и «La Confession catholique du sieur
de Sancy»). Но он был также и лириком.
Свою связь с Плеядой он показал еще дебютант о м — в пламенной оде на смерть Жоделя (1574),
одного из поэтов ронсаровской группы. Это было единственное лирическое стихотворение, опубликованное
автором при жизни. Только в 1874 г. вышло первое
издание лирики д'Обинье, написанной им в 70-х іт.
XVI в. н собранной в цикле «Весна» («Le Printemps»).
Вошедшие сюда оды, сонеты и стансы во многом обязаны влиянию Ронсара. Но ни у одного из поэтов
Плеяды нельзя было бы найти тех черт напряженности и страстности, какими отмечена лирика д'Обинье:
таков был самый характер конфликта поэта-гуманиста .
с действительностью его века. Свойственная Плеяде
поэтика пластической гармонии нарушила теперь свои
спокойные пропорции. Даже в малую любовную форму
ворвался дух гражданской войны, пахнущий «бедой,
пыжом и серой». В античную традицию вошли темные _.У'
Л а і и барокко.
Пафос героической воли, готовой стать выше всякого трагизма, стал душой этой поэзии. Такая лирика
естественно завершилась в сатире.
Шедевром поэтических трудов д'Обинье явились его
«Трагические поэмы» («Les Tragiques»), выпущенные
в свет в 1616 г., но задуманные и написанные еще в
разгаре гражданских боев предшествующего столетия.
В грандиозной эпической форме подвел Агршша
д'Обинье гневный итог истории своего века. Сами
заглавия семи частей «Трагических поэм» выразительно
указывали па их содержание («Бедствия», «Государи»,
«Золотая палата», «Огонь», «Железо», «Мщение», «Суд»).
Это был бичующий ювеналовский рассказ о трагических бедствиях народа, о тирании королей, о продажности законов и суден, о преступлениях инквизиции
и т. д.
Только страшным чудовищем могло
показаться
французским читателям XVII в. это запоздалое произ-

233

I
веление неукротимого гугенота и гуманиста. «Трагические поэмы» были замолчаны. Да и весь Агрппна
д'Обннье так и остался в истории литературы писателем «между двух веков». Частично воскрешенный романтической критикой XIX ст., он еще ждет своего
изучения.

à

Г

P

И

П

II

А

А О К I Г V Л

Д 'О
1)'

А

В

И

V Ы О

У

II

Ь

Б

É

ИЗ ЦИКЛА «ВЕСIIА»

Ветров и волн изведав ад
И к смерти каждый миг готовый,
Теснимый гидрой стоголовой
Врагов, крамолы и засад,
Во спе хватая наугад
Пистоль в тревоге вечно-новой,
Ііою любовь я в час суровый,
Хоть стих покою был бы рад.
Прости же песню, друг мой милый,
В которой нехватает силы
Скрыть боль солдатского яентья,
Ведь с той поры, как в этих взорах
II муку пыо, мой стих, как я,
Впитал в себя и дым и порол.
235

О солнце, в небеса с т р е м я щ е е пары,
Что землю в пыль мельчишь и напояешь
властно,
Всех превращений царь, вселенной—светоч
ясный,
А мне принесший тьму безвременной поры,—
Непостоянство нам несет свои дары;
Небес изменчивость рассеет день ненастный,—
Да пробудит она любовь в груди бесстрастной
H даст ей чувств узнать мятежные жары.
I

\

Ведь от огня ее сверкающих очей
Мне то же, что земле от солнечных лучей:
Исчез о г о н ь — и пар горючей сел росою;
То залит влагой я, то—прах, что ветр унес,
Сегодня иссушен, сожжен ее красою,
А завтра жизнь моя —потоки горьких слез.

ИЗ ЦИКЛА
« Т О Н И Ч Е С К И Е СТИХОТВОРЕНИЯ»

Этой ночи мрак,
И полей пустых
И зима, что лес
И наш век, наук

поглотивший мир,
разоренный вид,
погрузила в сон,
схоронивший блеск,
236

Ш л ю т на гпбель все, что живило нас,—
Свет, и цвет, и листья, и Муз дары.
Но зажглась звезда в темноте ночи,
Маргариты 1 цвет средь лилей возник,
Не ронял листа кипарис в лесу.
Око знаний жизнь обрело опять;
,
Все приемлет, пьет, знает, видит вновь
Блеск, и сок, и силу, и честь от пей.
Солнцу, сонмы звезд, принесите дань, Распуститеся для цветка, цветы,
Вы, леса, листвой одевайтесь днесь,
Славьте, Музы, ту, что Палладой —нам,
Музы, лее, цветы, звезды —ей одной
И лучи, и запах, и лист, н песнь!

ПРЕИСПОЛНЕННАЯ ВЫСОКОМЕРИЯ ОДА
Когда встает передо мной—
Суровыми щитами бури,—
Свои кряжи иод небом хмуря,
Холмов и гор надменный строй;
Когда, под'ьяв свои главы
П помыслов моих отвагу
Смущая, не дают н шагу
Ступить им эти г о р ы - л ь п ы ;
Когда я вижу, что меня
Они опасностью пугают
1
Маргарита Валуа, сестра Геирнха II, покровительница гуманистических кружков.

237

И утопить в слезах желают
П о р ы в любовного огня,—
Я в сердце чувствую грозу.
Разбухнув, став само горою,
Оно их превышает втрое
II зрит их под собой, вшізу.
Так, неприступностью дразпл,
Надменная в пылу задорном
И г р а е т сердцем непокорным,
Любовью мучащим' мепя.
Но это сердце ей равно:
О н о — е е изображенье,
Оно полно ожесточенья
И гордости ее полно.
Оно ответпый вызов шлет
Той, что в восторг его приводит,
И в воре собственной находит
Несокрушаемый оплот.
Бросаясь в битву вновь и вновь,
Оно слепящему блистанью
Противоставиг упованье
И неприступности—любовь.
Мпе колебанья не к лицу,
Я смерть считаю высшим благом
И подвигаюсь шаг за шагом
Вперед, к счастливому концу.
Так, пламенем своих з е н и ц
Утес надменный опаляя,
Я замысл свой осуществляю,
Пе шш и перед небом ниц.
238

О СТИЛЕ Т Р А Г И Ч Е С К И Х СТИХОВ
Тому, кто скажет

мне, что

раскаленный
стих
Из кровп создал я и из убийств одних,
Что ужас только там, свирепость и измена,
Раздор, позор,, резня, засада, яда пена,—
В вину ты ставишь мне, отвечу я ему,
Словарь, присвоенный искусству моему.
Льстецы любви поют, свои беспутства славя,—
Слова отобраны, чтоб рисовать, лукавя.
Там только смех и мед, игра, любовь и пыл,
Досуг безумия. Когда я счастлив был
Б е з у м н о (если то безумье—веселиться
Под кровлей, на тебя готовой обвалиться,
И если счастье т о — и с к а т ь одних забав,
А пользы не искать и, голос чувств поправ,
Смеяться бедствиям, что тягостным объятьем
Теснят дыхание твоей стране и братьям),—
И я сплетал венки, такие ж, как они,
И я для праздности губил когда-то дни.
Век, нравы изменив, иного стиля просит: ,
Срывай же грубые плоды, что он приносит'.
Нет, нам нельзя уже под спудом дух скрывать.
Пусть дремлет плоть, но дух не смеет
задремать,
Раз наша мать должна с отвагою высокой
Принять участие в трагедии жестокой,
Где катастрофа так близка, что я кричу:
«Довольно! Занавес!»—и о барьер стучу.
ІІо где найдется тот, к т о выйдет шагом
твердым
С челом бестрепетным и скажет этим гордым,
Надменным, что они и жалки и мелки,
Ч т о не отмыть им кровь невинную с руки.
В их грязь кровавую поэта честь упала,
239

Когда он в Цезари возвел Сарданапала, 1
Когда предателя он славою почтил,
Когда он Нерона в Траянм обрядил.
Опи Лукрецией Гансу одевают,
Она Терсита нам Ахиллом называют,
Они решаются, склонив к пороку слух,
Поднять гонение на доблесть и на дух,
Раз он сокровища несет в юдоли наши
От духа вечности, раз он отпил из чаши
С небесным нектаром. Они же —как сосуд,
Где воды сладкие из стенок яд сосут,
II всё становится в сосуде том тлетворном
Отравой смертною и аконитом черным.

И З « Т Р А Г И Ч Е С К И Х ПОЭМ»

Не об огне любви неведомой пишу,
Скорбь образумила меня, иным дышу,
Стал выше замысел. Вея Франция сгорает
В огне, и тем огнем перо мое сверкает.
Те чистые ключи, к чьей медленной волне
Поэты Греции склонялись в т и ш и н е ,
Уже не льются здесь, и воды, где светлели
Сапфиры с перлами, от крови почернели
Всех, убиенных гут, и сладкий шум ключа
Теперь рождается, среди костей звуча.
Вот необычных черт моих напечатленье.
1
Намек на Генриха III и распущенные нравы его
двора.

і

240

В них не любовное, иное и с с т у п л е н ь е ,
Под Марсом гибельным, среди трудов, забот,
Порой с чернилами м е ш а я едкий нот,—
И не в Фессалии, где пастухи певали,—
Слагаем пссшГ мы в походе, па привале,
Ж е л е з о поручней р е ш и в ш и с ь отвязать
И руки, грубые от р ж а в ч и н ы , размять.
И нашим песенкам не лютни стали любы,
Им вторят гулкие, раскатистые трубы.
Здесь кровь—безделица, и счет убийствам
прост.
Смерть потешается, вскочив на свой помост.
Опустошает рок и наполняет урну.

Давайте ринемся на л е г и о н ы Рима,
На змей И т а л и и ! Как шел необоримо
Горевший мужеством суровым Ганнибал
И в Альпах путь пробил и на врага напал,
Так устремляюсь я в огне и твердой вере
И севдіхолмных степ проламываю двери
И повергаю я тот лжи оплот во прах,
Который Цезарям внушает ложный страх.

Как судно — Ф р а н ц и я : крутые берега
Вокруг него, и хлябь, и смерч. И два
врага
На судне. IIa корму один проник с отрядом,
16 Антология

241

Другой бойцов своих собрал с бугшпритом
рядом.
Палят из пушек, дым вокруг повис седой,
И ядра рушатся на палубу. Водой
И злобой пьяные, по внемля у к о р и з н е ,
Они ведут на дно корабль, и груз, н
жизни.
Здесь все обречены, а победитель тот,
Кто, умирающий, увидит, как умрет
Сначала враг его, тогда и он в обитель
Последнюю
сойдет,—Кадмейский
победитель!..

рейтар 1
черный
По весям Фрапции. Захватывал, что мог он,
В свой вихрь, а что пе мог, опустошал и
жег он.
Голодный этот сброд, взяв Мопморо на час,
В нем небывалое для подоспевших нас
Оставил з р е л и щ е п ужас небывалый.
Мы по пятам врага вошли толпой усталой.
Но где дома? Огонь н а ш л и мы вместо них,
Скот павший, мертвецов и с т р а ш н ы й взор
живых.
Здесь голод шествовал, п смерть крыло
простерла.
И стон услышал я полуживого горла.
Придя на этот вопль, увидел я: жива
У умиравшего осталась голова,
Я видел, как в громах пронесся

1

Соллат-яасиппк.

242

По размозженная, припавшая к порогу.
Смерть призывал себе полумертвец в
подмогу
Слабевшим голосом. Поверженный без сил,
На перигорском он наречии просил:
«Я заклинаю вас,—ведь оба мы
французы!—
Мученья моего вы оборвите у з ы .
Я смерти жду от вас. О, помогите мне!
Е щ е один удар, и я умру вполне.
Убилн р е й т а р ы меня за то, что мясом
Не мог я их снабдить и хлеба не
припас им.
Вон на полу моя валяется рука,
Она отрублена ударом тесака,
И в теле у меня две пули из пистоли».

Я о тебе скорблю, о земледелец! В поте
Лица т ы ж и з н ь влачишь, весь день в работе,
Чтоб вечером принять побои, брань, нужду
И голод—за труды неправедпую мзду.
Крестьянин за сто лет, над чьею головою
Просыпан белый снег, ступая за сохою,
Встречает всадника, чья грубая рука
За кудри белые хватает бедняка,
Роняя старца честь, в досаде, в исступлепьи,
Что грабить нечего в разграбленпом селсньи.
Три пятилетия уже мы каждый день
Встречаем беженцев из нищих деревень.
Они живут в лесах, они ползут в родную
Утробу матери, в пещеру, в глубь земную,
243

16*

И ищут, если брат им и крове отказал,
Кабаньих зарослей пли медвежьих скал.
И павших кто с о ч т е т ? Сошла к ним смерть
благая,
Им петлю, яд и нож и пропасть предлагая.

Великолепные предстали э ш а ф о т ы ,
Готовили т р о ф е й в убранстве позолоты.
В порядке выступал ш е р е н г о ю тройной
Под санбенитами приговоренных с т р о й . . .
В порядке медленном почетных караулов
Вояки ехали, сверкая сбруей мулов,
Солдат старейший нес за сводом трубачей
И з о б р а ж е н и я па с т я г е палачей;
Лик Изабеллы, лик владыки Фердинанда,
И Сикста славила палаческая банда.
Пред сей хоругвшо с богатством позолот
Колени преклонил т р е п е щ у щ и й народ.

Ты, Беллемонт, 1 воздвиг свой ад, жаровни жег,
Твоя и г р а — п р о ц е с с , и твой д в о р е ц — о с т р о г ,
Застенок—кабинет, веселия—геенны.
Во мраке погребов, где извивался п л е п п ы й ,
1
Беллемонт, Поншэр. еппскоп ТПателеп, Кресцепциіі-кардпнал—вдохновители инквизиции.

I

244

Любуясь пыткой, ты пред жертвой ел и пил.
Из этой камеры ты ш а г у не ступил.
День поздно рассвстал, ночь рано приходила,
Казалось палачу. Кончина утолила
Его желание медлительно п ы т а т ь .
Суровая, она является, как т а т ь .
II огнь к его ступне подходит в н а к а з а п ь е .
Бесчувственный к слезам, сам чувствует
страданье.
Он молит об одном: чтоб огнь, жестокий змей,
От ног до сердца путь закончил п о с к о р е й . . .
Сей путь медлительней работы трибунала.
II о г н е н н а я смерть все члены покарала.
Убийств желавший, сам н е с п е ш н о умерщвлен,
Сожжений жаждавший, сам медленно с о ж ж е н .
З а тот же грех пришел такой же час
расплаты:
Огнем пылал П о н ш э р , вождь огненной
палаты.
О т м щ е н и е Д Ы А І І І Т г о р я щ е й головней.
И з о б р е т а т е л ь н о меж сердцем и ступпей
Смерть строит семь ж и л и щ , ведет свою
осаду,
Окопы роет в нем, и вот предстали взгляду
Куски и части ног, ссмь диких крепостей.
Мучитель претерпел семь о г н е н н ы х
смертей.
Епископ ІІІателеп под холодом почтенным
Скрывал дух б е ш е н ы й , в п ы л а н ы і неизменном.
Без гнева он пыгал огнем, зубцами пил
Оп десять тысяч ж е р т в бесстрастно умертвил,
Смиренный на словах, гордец с лицом тихони,
Судил перед костром, ж р е ц хладных беззаконий.
Полтела у пего обледенело льдом,
Полтела у пего обуглено костром.
245.

Суда и м щ е н и я суровые скрижали!
Погрязшим в мерзости вы наконец
предстали,
Кресценций-кардинал! чернее всех угроз,
Казалось, за тобой шел погребальный нес.
Его прогнать н е л ь з я . Его узнал т ы скоро.
В твоей душо во дни Тридентского собора
Он лаял б е ш е п о . Пес, черный демон твой,
Тебе неведомый, с лукавою душой,
Пес возвестил тебе час казни неизбежной.
II вот недуг в тебе открылся безнадежный.
С тех пор не покидал тебя тог пес лихой.
ІІедуг стал смертью, смерть — о т ч а я н н о й
тоской.
НА М О Щ И СВ. КЛОДА
То в шестьдесят четвертом было:
Однажды гугенотов сила
Походом вышла на Сен-Клод.
Б ы л бой —и так друг дружку били,
Ч т о мощи в церкви запалили,
А вместе —церковь и приход.
Ч т о б вере не остыть доходной,
Монах—но слухам, благородный,
Хоть с многими шаталась мать,—
Придумал способ очень гладкий,—
И в раку заключен украдкой
И з петли и з в л е ч е н н ы й т а т ь .
Паломник, что в невинном рвенье
И д е ш ь на идолослуженье,
Совета честного не хаіі:
246.

Попу, что вас морочит гнилыо,
Накинь петлю епитрахилью
И в руки виселицу дай.

ЗИМА
Бесплодный,

льстивый

хор

влечений
своенравных
Прочь от мепя летит; а я им вслед: неравной
Вам встреча кажется с морозною порой?
Что at, ласточки, на юг! Не оскверняйте
птичьим
Мне щебетом постель и стол мой неприличьем;
Пусть ночь моей зимы найдет себе нокой.
Нет, ни на шаг один от лучезарной с ф е р ы
Земля не отошла, и хоть привычной меры
Ей зноя нет, но день не светит ей слабей.
Не горько уходить от той любви неверной:
Я хладной рад зиме, ц е л я щ е й нас от скверны,
Как воздух от чумы иль землю ото змей.
Уж голова моя под снегом побелела,
И солнце яркое покров обледенелый
Не в силах растопить в короткий зимний
срок.
По, снег, растай, спеши на сердце мне
спуститься,
Чтобы не дать огню из пепла возродиться
И запылать костром, как он когда-то мог.
Но неужели я, кончая век свой б р е н н ы й ,
Все буду холоден, и пламень вдохновенный
247.

Святой обители не осенит м е н я ?
В о г о н ь бросаю я остаток ж и з н и тесной:
Лед на алтарь мирской и н а ф т у на
небесный,—
Вот факел пламенный, но угль, не головня!
У ж [tente радости, но и печали реже,
Смолк соловей, по слух сирены уж не нежат,
И срок прошел на сбор и ягод и цветов.
Надежда у ж не так обманчива бывает.
Зима богата всем. И старость наступает.
ІІора вкушать плоды, з а б ы т ь с я от трудов.
Но смерть педалеко; идет за сдіертыо следом
И н а я жизнь. О смерть, не торжествуй
победу !
То ж и з н и нашей ж и з н ь , конца ее конец.
Кому постыл покой H лишь крушеньл
сладки?
Кто до пути бывал столь безрассудно падким,
Ч т о гавань забывал, т р е в о г своих в е н е ц ?

И О А Х И М
J O A C H I M

ДЮ
DU

БЕЛЛЭ

B E L L A Y

»

З А Щ И Т А И П Р О СЛ А В Л Е Н И Е
ФРАНЦУЗСКОГО Я З Ы К А *

К Н И Г А ПЕРВАЯ
ГЛАВА I
О ПРОИСХОЖДЕНИИ

языков

Если бы природа,—относительно которой некое весьма прославленное лицо не без основания сомневалось, следует ли ее н а з ы в а т ь матерью или мачехой,—дала людям общую волю
и согласие, то помимо неисчислимых удобств,
которые бы отсюда произошли, непостоянство
человеческое пе имело бы пужды создавать
себе такое множество способов речи. Э ' і о разнообразие и смешение может быть с полным
основанием н а з в а н о Вавилонским столпотворением. Ведь я з ы к и не родились сами по себе
наподобие трав, корней и деревьев: одни Ве* Печатается в сокращенном виде.
249.

мощными и слабыми по своей природе, другие
Здоровыми и крепкими и более способными
пестн бремя человеческих мыслей, по вся их сила
родилась на свет по воле и произволению
т0
мн
I смертных. Э >
е кажется, основательная
причина, почему не следует, как обыкновенно
делается, хвалить один я з ы к и порицать другой,
имея в виду, что все они восходят к одному
источнику и началу, а именно —к произволению
людей, и образованы одним и тем же рассуждением для одной и той же цели: обозначить для
^ нас то, что мыслит и понимает разум. Правда,
с течением времени одни из них, более т щ а тельно возделываемые, сделались богаче других,
но это следует приписывать не счастливой природе названных я з ы к о в , а только мастерству и
іірилежанию людей. Таким образом, говорю я,
все в е щ и , созданные природой, все науки и
искусства во всех четырех странах света являются по существу одним и тем же. Но вследствие того, что люди обладают различной волей,
они говорят и пишут различно. По этому поводу
я не могу достаточно сильно в ы р а з и т ь порицание глупому высокомерию и дерзости тех из
наших соотечественников, к о т о р ы е , не будучи
ниже греков и латинян, пренебрегают и с высокомерием стоиков отвергают все написанное
н о - ф р а н ц у з с к н ; не могу надивиться также странному мнению некоторых ученых, думающих,
что наш народный я з ы к непригоден н и для
письменности, ни для учености, как будто
мысль должно признавать плохой или хорошей
только с о о т в е т с т в е н н о тому, насколько плохо
или хорошо она в ы р а ж е н а .
Удовлетворить высокомерных
250.

но моя задача;

ученых я хотел бы, если смогу, заставить и з менить мнение на тех основаниях, которые надеюсь р а з в и т ь : это не значит, что я готов
мнить себя в подобных или иных в е щ а х более
проницательным, но любовь к иностранным я з м кам не позволяет некоторым рассуждать здраво
и беспристрастно о своем народном я з ы к е .

ГЛАВА II
О ТОМ, Ч Т О

Ф Р А Н Ц У З С К И Й я з ы к НК Д О Л Ж К И
ВАРВАРСКИМ

НАЗЫВАТЬСЯ

И т а к , чтобы приступить к сути дела, коснусь
значения слова «варварский»: варварами в древности назывались те, кто неправильно говорил
по-гречески; потому что иностранцы, приезжавшие в Афины и пытавшиеся и з ъ я с н я т ь с я ногречески, часто начинали произносить нелепые
звуки: «ßap-ßap». С тех времен греки перенесли
это название на нравы грубые и жестокие, называя варварами все народы, кроме греческого.
Это отнюдь не может преуменьшать достоинства
нашего языка в виду того, что известное в ы сокомерие греческое, любовавшееся исключительно собственными творениями, не имело ни
права, ни преимущества о б ъ я в л я т ь законной
только свою народность и незаконными все
остальные,
ибо, как говорил Анахарсис, 1
скифы были варварами среди а ф и н я н , но также
и аАиняно среди скифов. И если варварские
обычаи наших предков побудили греков н а з ы вать нас варварами, то я отнюдь не вижу, почему теперь нас должно почитать таковыми,
251.

^

ибо в отношении просвещенности нравов, справедливости законов, благородства души, словом, во всех видах и сторонах ж и з н и , столь же
похвальных, сколь и полезных, мы отнюдь не
ниже их; н а ш и нравы теперь т а к о в ы , что мы
! с полным правом можем назвать греков тем
I именем, какое они дали другим. Е щ е менее
уместным должно почитаться то обстоятельство,
что варварами назвали нас римляне, побуждаемые к этому своим честолюбием и неутолимой
жаждой славы и старавшиеся не только поработить все остальные народности, но и представить их низкими и п р е з р е н н ы м и по сравнению с собой, в особенности галлов, причинивших им стыда и ущерба больше, чем другие.
Неоднократно размышляя по этому поводу над
тем, почему деяния римского народа столь прославлены всем миром и почему с таких давних
времен им о к а з ы в а е т с я предпочтение перед деяниями всех прочих народов вместе взятых, я не
нахожу к тому более веского доказательства,
чем следующее: римляне имели столь великое
множество писателей, что память о большей
части их подвигов сохранилась на протяжении
стольких годов целиком до н а с т о я щ е г о времени,
но взирая на пыл сражений, опустошения И т а лии н в т о р ж е н и я иноземцев. Наоборот, деяния
других народов, особенно галлов, прежде чем
они подпали под владычество французов, и деяния самих французов с тех пор, как они дали
свое имя галлам, были так плохо собраны, что
мы почти потеряли не только впечатление об
их славе, но и воспоминание о них самих.
Этому немало способствовала зависть римлян:
как бы составив заговор против нас, они осла252.

бплп, в чем могли, нашу воинскую славу, блеска
которой не в силах были в ы н е с т и ; онн не
только оказали нам эту несправедливость, но,
чтобы представить нас е щ е более ненавистными
и презренными, назвали нас грубыми, ж е с т о кими и варварами. Скажут: почему они избавили
греков от этого п р о з в и щ а ? Потому что тогда
римляне унизили бы себя е щ е больше, чем самих греков, от которых опи заимствовали все,
что имели хорошего,—по крайней мере, в науках и великолепии языка своего.
Эти доводы мне кажутся достаточными, чтобы
убедить всех беспристрастно оценивающих в е щ и ,
что если нас прозвали варварами н а ш и враги
или народы, по имевшие права дать нам это
прозвище, то я з ы к наш не может по одному
Этому оставаться в пренебрежении. В особенности же не должны им пренебрегать те, кому
оп свойственен и прирожден, и к т о ни в чем
не ниже греков и римлян.

ГЛАВА III
ПОЧЕМУ ФРАНЦУЗСКИЙ Я З Ы К НЕ СТОЛЬ БОГАТ,
ГРЕЧЕСКИЙ II ЛАТИНСКИЙ

КАК

Ч т о наш я з ы к не настолько богат в с р а в н е нии с греческим и латинским,—этого не следует приписывать
его природной скудости,
будто сам но себе он никогда не мог быть
иным, как только бедным и бесплодным; подобное состояние языка должно относить к непросвещенности
наших предков, к о т о р ы е , — к а к
кто-то сказал о древних римлянах,—признавали
большее достоинство за хорошими поступками,
253.

чем за хорошими словами, и предпочитали оставить потомкам примеры добродетели, а не
наставления, лишив себя славы своих высоких
дел, а пас плодов подражания им. По той же
причине предки оставили нам язык столь бедный и нагой, что он нуждается в украшениях
и чужих перьях, если позволительно так выразиться.. Но кто стал бы утверждать, что греческий -и римский языки находились всегда на
той же степени совершенства, на какой они
предстают во времена Гомера и Демосфена,
Вергилия и Цицерона! И если бы эти авторы
полагали, что, несмотря на самое старательное возделывание своих языков, те никогда
не смогут дать великих плодов, стали бы они
с такими усилиями возводить их на ту высоту,
на какой мы видим их т е п е р ь ? Итак, я могу
сказать о нашем языке, что сейчас он только
начинает цвести, не принося плодов, или, говоря
вернее, он подобен растению и стебельку, еще
никогда не расцветавшему, а значит, и подавно
далек он еще от тех плодов, какие может произвести в будущем. Так происходит, конечно,
не вследствие его природной скудости,—наш
язык столь же плодопосен, как и другие,—но
по вине тех, у кого он был на попечении и
кто не возделывал его в достаточной мере, а
позволил ему захиреть и почти погибнуть подобно дикому растению, родившемуся в пустыне,
где его никто но поливает, не подрезает,
не з а щ и щ а е т от шипов и терниев, заслоняющих
свет. Если бы древпие римляпе столь же небрежно возделывали свой язык, когда он только
начинал пускать ростки, то, наверное, он не
стал бы в такое короткое время таким великим.
254.

Но, подобно хорошим /земледельцам, они сначала перенесли его с дикого места п обработанное, а затем, чтобы ддл оп плоды поскорее
и лучше, они обрезали вокруг него бесполезные ветви, заменив нх благородными привив^,
ками, мастерски извлеченными из греческого
языка, а те сразу так хорошо привились и
уподобились своему стволу, что кажутся по
принятыми извне, но проросшими е с т е с т в е н н о .
Вот откуда родились в латинском я з ы к е ц в е т ы
H плоды высокого красноречия, ритмы и сочетания, какие я з ы к обычно производит не столько
естественным путем, сколько в силу мастерства.
Итак, если греки и римляне, более нас старательные в обработке своих я з ы к о в ,
могли
только ценой большого
и прилежання
найти в них и з я щ е с т в о , рі
, наконец красноречие,—должны ли мы удивляться, что наш
народный я з ы к не столь богат, каким он легко
мог бы с т а т ь ; должны ли мы видеть в этом
повод, чтобы презирать его в качестве предмета
жалкого и малоценного? Б ы т ь может, придет
время, когда наше благородное и м о г у щ е с т в е н ное государство в свою очередь возьмет бразды
владычества, —а я надеюсь на это, веря в счастливую судьбу ф р а н ц у з о в , — и тогда, если вместе
с Франциском 2 не погребен
окончательно
французский я з ы к , он, только е щ е пустивший
корни, выйдет из земли, поднимется на такую
высоту и достигнет такого величия, что сможет
сравняться с языками самих греков и римлян,
порождая, подобно им, Гомеров, Демосфенов,
Вергилиев и Цицеронов, как порождала порой
Франция своих Периклов, Алкивнадов, Фемистоклов, Цезарей и Сципионов.
255.

ГЛАВА IV
О

ТОМ,

ЧТО

ФРАНЦУЗСКИЙ
Я З Ы К ИВ НАСТОЛЬКО
КАКИМ ЕГО МНОГИЕ С Ч И Т А Ю Т

БЕДЕН,

Однако, я не считаю наш народный я з ы к в
его т е п е р е ш н е м состояли» столь пизким и
п р е з р е н н ы м , каким изображают его высокомерные почитатели греческого и латинского я з ы ков, г о т о в ы е быть самой ІІсйто, богиней у б е ждения, полагая, что хорошее может быть с к а зано только па я з ы к е иностранном, непонятном
народу. Кто захочет присмотреться к нашему
французскому я з ы к у поближе, увидит, что он
не настолько беден, чтобы но суметь верно п е р е дать заимствованное от других, и не настолько
бесплоден, чтобы трудом и старанием своих
возделывателей не произвести плодов доброго
вымысла,—нашлось бы только несколько друзей своей с т р а н ы и друзей самим себе, п о ж е лавших приложить к этому своп силы! ІІо кого
после бога благодарить нам за такое благодеяние, как не н а ш е г о усопшего доброго короля
и отца Франциска, первого в этом имени и
в добродетели. Я называю его первым в том
смысле, что он впервые в своем благородном
государство вернул прекрасным искусствам и
наукам их исконное достоинство, а я з ы к паш,
до той поры шероховатый и необработанный,
сделал и з я щ н ы м , — е с л и и не столь обильным,
каким он, конечно, может стать, то по меньшей мере способным на в е р н о е истолкование
всех других я з ы к о в . А что это т а к — в о т доказ а т е л ь с т в о : ф и л о с о ф ы , историки, врачи, поэты,
ораторы греческие и латинские научились г о ворить п о - ф р а н ц у з с к и . Что сказать мне о е в 256.

реях? Священное ппсанис дает богатоо свидетельствовашіе тому, о чем говорю я. Оставлю
здесь в стороне исполненные предрассудков
доводы тех, кто утверждает, будто тайны богословия не должны о т к р ы в а т ь с я и п р о ф а н и роваться в народном я з ы к е . Обойду т а к ж е и
утверждение
сторонников
противоположного
мнения. Э т о т спор не относится к моему предприятию, состоящему только в желании показать,
что рождение н а ш е г о языка не было встречено
звездами и богами настолько враждебно, чтобы
помешать ехіу достичь когда-либо в ы с о т ы и
совершенства других я з ы к о в ; ведь все науки
могут точно и обильно выразиться в нем, что
видно по большому количеству книг греческих
и латинских, даже итальянских, испанских и
прочих, переведенных на французский язык
многими прекрасными перьями нашего времени.

ГЛАВА VIII
О ПОПОЛНЕНИИ ФРАНЦУЗСКОГО Я З Ы К А
ДРЕВНИМ АВТОРАМ — ГРЕЧЕСКИМ

Ч Е Р Е З ПОДРАЖАНИЕ
И РИМСКИМ

Пусть же тот, кто хочет обогатить свой язык,
обратится к подражанию лучшим авторам г р е ческим и латинским, направляя острие своего
слога к их величайшим достоинствам, как к верной цели; ибо нет сомнения, что наибольшая
часть мастерства заключается в подражали.!.
И насколько достохвально было для древних
хорошо сочинять, так же полезно хорошо подражать, особенно для тех, чей язык еще недостаточно обилен и б о г а т . ІІо да з н а е т , кто
хочет подражать, что н е л е г к а я в е щ ь — правильно
17 Антология

257

следовать достоинствам хорошего автора н перевоплощаться в н е г о , — в е д ь даже самые похожие в е щ п природа сумела паделить для их
р а з л и ч е н и я особыми признаками и отличиями.
Я говорю это потому, что во всех языках есть
много подражателей, к о т о р ы е не проникают
в самые с к р ы т ы е и в н у т р е н н и е стороны автора,
взятого за образец, но приноравливаются только
к первому впечатлению и, забавляясь красотой
слов, т е р я ю т силу в е щ е й . II если пе вредно,
но великой похвалы достойно брать мысли н
слова из и н о с т р а н н о г о я з ы к а , присваивая их
своему,—то, несомненно, заслуживает большого
порицания H даже п р е н е б р е ж е н и я всякого свободного по природе читателя такой способ подражания в своем собственном я з ы к е , как у
некоторых ученых, почитающих себя тем лучше,
че.м больше они похожи на Эр°Э 3 или Маро.
И т а к , я у в е щ е в а ю т е б я , — о т ы , желающий развития своему языку, а себе совершенства в
нем,—не
подражай
знаменитейшим
авторам
своего языка шаг за шагом, как сказал кто-то
недавно H как поступает обычно большинство
наших ф р а н ц у з с к и х п о э т о в , — э т о , несомненно,
в е щ ь столь ж е порочная сама по себе, сколь и
ненужная нашему народному я з ы к у . Ведь это
не что и н о е — о великая щедрость!—как давать
ему то, что уже принадлежит ему. Я очень хотел бы, чтобы наш я з ы к был достаточно богат
своими собственными образцами, дабы не приходилось нам прибегать к и н о с т р а н н ы м . Но
если бы Вергилий и Цицерон удовлетворились
подражанием • только писавшим на нх языке,
І,ПНЯ 4
что имели бы рпмлянѳ помимо Э
и -^У"
6
крецпя,
помимо Красса и А н т о н и я ? 6
258.

К Н И Г А ВТОРАЯ
ГЛАВА I
О -НАМЕРЕНИИ АВТОРА

Так как поэт и оратор, подобно двум столпам,
поддерживают здание каждого я з ы к а , то я хотел
бы из чувства долга перед родиной, и сколько
будет в моих силах, оставив в стороне ораторское искусство, дать набросок другого с т о л п а поэзии, надеясь, что при моей помощи или при
содействии более ученой руки она сможет достигнуть совершенства. Но я не хочу, выполняя
это дело, замыслить идеальный портрет поэта,
недоступный ни глазам, н и ушам, н и иным
чувствам, но воспринимаемый только рассудком
и мыслью, подобно идеям, которые Платон полагал во всех вещах так, что к ним, как
к некоему образному представлению, относится
все, что возможно видеть. Такое идеальное
изображение требует, конечно, больше знания
и досуга, чем есть у меня. Я же буду считать,
что оказал важную услугу своим собратьям,
если только укажу им рукой путь, по которому
онп должны следовать, чтобы достичь совершенства древних, а там, быть может, кто-нибудь
другой, побуждаемый діашнм небольшим трудом,
поведет их своей рукой. Положим, следовательно,
основой то, что мы достаточно доказали, как
мне кажется, в первой к н и г е : именно, что без
подражания грекам и римлянам мы не можем
придать нашему я з ы к у совершенство и блеск
других более прославленных языков. Я знаю,
что многие осудят меня, дерзнувшего первым
"3 французов ввести чуть ли не новую поэзию,
259.

п многие не будут вполне удовлетворены этим
трудом, как вследствие краткости его, так и
в силу разнообразна умов, из которых одни
находят хорошим то, что другим кажется дурным.
Маро мне н р а в и т с я , — г о в о р и т
один,—потому
что он легок и нисколько не удаляется от
обычного способа речи. Эр°Э хорош тем, что
все его стихи ученые, в а ж н ы е и проработанн ы е , — с к а ж е т другой; третьи наслаждаются кемлибо І І П Ы М . Ч т о касается меня, то подобные
предубеждения не отвратплп сил моих от задуманного предприятия, потому что я всегда
почитал нашу французскую поэзию способной
на более высокий и лучший стиль, чем тот,
которым мы столь долгое время довольствовались. Скажем же вкратце, что мы думаем о наших
французских поэтах.

ГЛАВА II
О ФГАПДУЗСКПХ

ПОЭТАХ

ІІЗ всех старых французских поэтов едва ли
не единственные Гильом де Лорис п Ж а н де
Мен 7 достойны чтения не столько в виду того,
что многое у них заслуживает подражания новейших писателей, сколько потому, что в их
произведениях можно видеть как бы первое
изображение французского языка, почитаемое
благодаря своей древности. Я нисколько пе
сомневаюсь, что все отцы стали бы кричать
о потере стыда, если бы я дерзнул порицать
или исправлять что-нибудь в тех поэтах, которых
они изучали в молодости; и но хочу это делать,
260.

но я утверждаю, что слишком большим поклонником старины является тот, кто хочет лишить
молодых заслуженной ими славы, уважая только
то, что освятила смерть, как сказал Гораций,—
словно стихи, подобно вину, становятся лучше
от времени. Самые молодые поэты, особенно
те, что были названы Клеманом Маро в эпиграмме к С а л е л ю , 8 достаточно известны своими
произведениями. Я отсылаю к ним читателей,
желающих составить о них суждение. Скажу
только, что Ж а н Лемэр де Бельж,® как мне
кажется, первый прославил и галлов и ф р а н цузский язык, одарив его многими словами и
способами поэтического выражения, оказавшими
хорошую услугу даже самым отличным поэтам
пашсго времени. Ч т о касается новейших поэтов,
то когда-нибудь их имена будут часто н а з ы в а т ь с я ;
в с ели бы я заговорил о них, то только для
того, чтобы заставить переменить мнение н е которых слишком несправедливых или слишком
строгих ценителей, которые каждый день находят, чтб порицать у трех или ч е т ы р е х лучших
поэтов. 1 0 Говорят, будто одному недостает основы
хорошего сочинений, т. с. знания, и что поэт
ішоловнну увеличил бы свою славу, если бы
вполовину уменьшил к н и г у . 1 1 Будто другой, помимо рифмы, не везде достаточно богатой, настолько лишен всяких иоэтическнх услад и
украшений, что заслуживает скорее н а з в а н и я
философа, чем п о э т а . 1 2 И н о й , е щ е ничего не
выпустивший в свет своего, недостоин, чтобы
ему дали первое место; и к а ж е т с я , — г о в о р я т
некоторые,—будто сочинениями современников
ші хочет увековечить свое имя, подобно тому
как Дсмад 13 возвысился соперничеством с Демо261.

ѵ

сфеном, а Г о р т е н з и й 1 4 — соревнованием с Цицероном. Так что если Сы возникло желанно
составить суждение об этом поэте только по
его славе, то недостатки его представились бы
равными достоинствам или даже более значительными, -чем они, ибо каждый день читаются все
новые сочинения, выпускаемые под его именем,
настолько же отдаленные, по моему мнению, от
произведений, действительно принадлежащих ему,
как меня уверяли, насколько нет в них ни изящ е с т в а , ни у ч е н о с т и . 1 6 Иной, ж е л а я подальше
отойти от народного я з ы к а , впал в темноту, осветить которую в его писаниях столь же трудно
самым ученым людям, как- и самым невежественным. 18 Вот часть из того, что я слышу во многих
местах о лучших представителях н а ш е г о языка.
Дай бог, чтобы всякому было свойственно
столь же чистосердечно хвалить достоинства
другого, как старательно подмечать его пороки! ІІо толпа поэтов, следующая за главарями, как за знаменосцами, так плохо во всем
осведомлена, что н а ш народный я з ы к не имеет
возможности при ее - посредстве
расширить
сколько-нибудь г р а н и ц ы своего владычества. И
если бы я был из числа тех древних критиков,
судей поэм, подобных А р и с т а р х у 1 7 и Аристофану, 18 или, если можно так в ы р а з и т ь с я , был
бы я сержантом воителей за французский язык,
я удалил бы с поля битвы многих, столь плохо
вооруженных, что, положись мы на них,—далеко
оказалась бы от нас победа, к которой мы
должны стремиться. Я ничуть не сомневаюсь,—
многие, особенно т е , кто соображается с мнением невежд и чьи н е ж н ы е уши не могут выносить ничего невыгодного для п р и з н а н н ы х
202.

оракулов, найдут дурным, что я осмеливаюсь
говорить так свободно и высказываться, словно
верховный судья, о наших французских поэтах;
но сказал ли я плохое или хорошее, я ссылаюсь
на друзей истины, верных ей больше, чем Платону или Сократу, и не подражающих п и ф а горейцам, которые по всякому поводу твердили
только одно: «Он так сказал». Ч т о касается меня,
то если бы осведомились насчет моего суждения о наших лучших французских поэтах, я о т ветил бы по примеру стоиков, которые на вопрос: «Мудры ли З е н о н , К л е а н т и Хризипп?» 19 —
сказали: они, конечно, великие и п о ч т е н н ы е
люди, но все же и у них не было всех к а ч е с т в ,
являющихся паиболее совершенными в природе
человека. Я ответил бы, что лучшие ф р а н ц у з - »
ские поэты хорошо писали, что они прославили
наш язык, что Ф р а н ц и я обязана им; но я скажу
также, что если бы. какой-нибудь ученый человек захотел приложить к этому делу руку, можно
было бы найти для н а ш е г о я з ы к а поэтическую
форму гораздо более превосходную, какую следует искать у старых греков и латинян, а отнюдь не у французских авторов: у последних
трудно взять что-нибудь большее, чем кожу и
окраску, а у древних можно взять плоть, кости, *
нервы и кровь. И если кто-нибудь, кому трудно
угодить, не пожелает удовлетвориться этими
доводами, я скажу,—дабы не казалось, будто
я разбираю вещи так строго без достаточного
основания,—что в прочих искусствах и науках
посредственность может заслуживать некоторых
похвал; но поэтам не позволяют б ы т ь посредственными ни боги, ни люди, ни к о л о н н ы — с о гласно мнению Горация, которого я никогда не
263.

устану н а з ы в а т ь , потому что в вещах, о коих
толкую, у него, к а ж е т с я мне, мозг Солее нроч и щ е н , а нюх лучше, чем у других. Наконец,
подобно тому как Демосфен ответил однажды
Э с х и н у , 2 0 упрекнувшему его за употребление
резких и грубых слов: «От подобных вещей не
зависят судьбы Г р е ц и и » , — т а к же и я скажу,
если кто-нибудь сердится на столь свободную
речь мою, что от этого не зависят победы
короля Г е н р и х а , 2 1 — к о е м у да дарует бог счастье
Августа и благость Т р а я н а . 2 3 Я хотел подольше
задержаться на этих рассуждениях, хотя тебе,
читатель, имеющий охоту к французскому языку,
" они и могут показаться противоречащими моим
обещаниях!, так как я, п р и н я в ш и й с я восхвалять и
з а щ и щ а т ь наш народный я з ы к , не ценю достаточно высоко тех, кто занимает в нехі первое место. Однако я полагаю, что ты но найдешь в этом
ничего странного, если примешь во внимание, насколько лучше я смогу з а щ и т и т ь н а ш я з ы к , приписывая бедность последнего не его природному
свойству, но небрежности тех, кто взялся им
управлять; и лучше всего я могу убедить тебя
писать на пехі, показав тебе средство обогатить
и прославить его—подражание грекам и римлянам.

ГЛАВА III
О ТОМ, ЧТО ЕСТЕСТВЕННОСТИ НЕДОСТАТОЧНО ДЛЯ ТЕХ,
ХОЧЕТ СОЗДАТЬ В ПОЭЗИИ ПРОИЗВЕДЕНИЯ, ДОСТОЙНОЕ
СМЕРТИЯ

КТО
БЕС-

ІІо так как во всех языках есть хорошие и
плохие поэты, я не хочу, чтобы ты, читатель,
без выбора и суда принялся подражать первому
264.

попавшемуся. Гораздо лучше писать не подражая, чем походить на плохого автора; тем более,
что на этом положении сходятся наиболее ученые люди: лучше естественность без доктрины,
чем доктрина без естественности. ІІо так как
пополнение н а ш е г о я з ы к а , о чем толкую я, не
может все лее о с у щ е с т в л я т ь с я без доктрины и
без учености, я хочу предупредить тех, кто
стремится к і.одобной славе, чтобы подражали
они только хорошим авторам греческим и римским, далее итальянским, испанским и другим,
или но писали бы вовсе, — разве только для себя
и для своих муз, как говорится. Пусть не с с ы лаются здесь на некоторых из наших поэтов,
сумевших H без доктрины или, по крайней мере,
с весьма посредственной доктриной приобрести
большую известность в нашем народном я з ы к е .
Привыкшие любоваться незначительными вещами
и пренебрегать всем, что превосходит их суждение, могут относиться к этим поэтам, как им
угодно; но я твердо знаю, что ученые поставят
их всего только в один ряд с теми, кто хорошо
говорит по-французски II у кого хороший ум,
по очень мало мастерства, как говорил Цицерон
о некоторых римских авторах. Пусть не ссылаются также н на то, что поэтом надо родиться—
Это очевидно по естественному пылу и живости
духа, возбуждающих поэта, без чего всякая
доктрина была бы для него недостаточна и
бесполезна. По стало бы слишком легко и поэтому п р е з р е н н о увековечивать себя славой,
если бы достаточно было только счастливой
природы, даруемой даже самым неученым, чтобы
создавать в е щ и , достойные бессмертия. Кто
хочет в произведениях своих облететь мир,
265.

должен долго оставаться в своей комнате; и кто
желает ж и т ь в памяти потомства, должен, как
бы умерев для самого себя, п о к р ы в а т ь с я потом
и дрожать не раз; и сколько наши придворные
стихотворцы иыот, едят и спят в свое удовольс т в и е , — с т о л ь к о же должен поэт т е р п е т ь голод,
жажду и долгие бдения. Это крылья, па которых
писания людей взлетают к небу. ІІо чтобы
вернуться к началу предмета, пусть наш подраж а т е л ь сначала присмотрится к поэтам, взятым
за образец, и к тому, что у шіх он может и
должен присвоить себе, дабы не поступать подобно тем, к о т о р ы е , из ж е л а н и я походить на
какого-нибудь вельможу, подражают незначительному жесту его или дурной манере больше,
чем его добродетелям и любезности. Прежде
всего остального нужно, чтобы у подражателя
была способность познавать
свои сплы и
испытывать, сколько могут вынести его плечи:
пусть он старательно исследует свою природу
и о б р а щ а е т с я к подражанию тому, кого оп почувствует наиболее близким себе. И п а ч е его
подражание будет напоминать обезьяну.

ГЛАВА IV
КАКИЕ

СТИХОТВОРНЫЕ

РОДЫ ДОЛЖЕН В Ы Б И Р А Т Ь
СКИЙ ПОЭТ

ФРАНЦУЗ-

ДИІ I

і

И т а к , прежде всего читай и перечитывай,
о будущий поэт, перелистывай почью и днем
греческие и латинские образцы; затем оставь
все старые ф р а н ц у з с к и е стихотворения, как то:
рондо, баллады, "вирлэ, королевские п е с н и 2 8 и
прочно пряпости, п о р т я щ и е стиль н а ш е г о языка
266.

и служащие только свидетельством н а ш е г о н е вежества^ 1 Обратись к любезным эпиграммам—
не к таким только, какие делают теперь многочисленные сочинители новых
произведений,
довольные и тем, что в десятистишии ими не
сказано ничего с т о я щ е г о в первых девяти стихах,
лишь бы в десятом было словечко для смеха;
но в подражание Марциалу 2 4 или какому-нибудь
другому признанному поэту смешивай полезное
со сладостным, если сладострастие тебе не нравится. І І о примеру О в и д и я , 2 6 Тибулла и П р о порция 2 6 разливай плавным и гладким слогом
жалобные элегии, примешивая к ним иногда
древние мифы) являющиеся немалым украшением
поэзии. Пой оды, е щ е н е и з в е с т н ы е французской
Л у з е : под лютню, настроенную созвучно с г р е ческой и римской лирой; и пусть в них не будет
ни одного стиха, где не виднелся бы след
редкостной античной эрудиции. А содержанием
послужит тебе восхваление богов и доблестных
людеіу роковая скоротечность мирских вещей,
юношеские заботы—любовь, в и н о ^ _ р а з в я з ы в а ющее языки, и всякие пиршества.: Б о л ь ш е всего
старайся, чтобы этот род стихотворений был
далек от обыденного я з ы к а , обогащен и возвеличен собственными именами и непраздными
эпитетами, у к р а ш е н вескими изречениями и
разнообразен по всякого рода красках и поэтических украшениях/— не так только, как это
делается в стихах «Оставьте цвет зеленый»,
«Амур и Психея», «О, сколь б л а ж е н н а » 2 7 и
в других подобных пещах, заслуживающих скорее
названия народных несен, чем од или лирических стихотворений. Ч т о касается посланий, то
этот поэтический род, о б р а щ а ю щ и й с я охотнее
267.

ч
всего к вещам знакомым и домашним, не сможет
з н а ч и т е л ь н о обогатить наш народный я з ы к , если
только т ы не захочеші? писать послания в подражание элегиям, как Овидий, или делать их
поучительными и важными, как Гораций. То
же самое скажу тебе о сатире, прозванной почему-то у французов к о к - а - л ' а н ; 2 8 я советую
тебе у п р а ж н я т ь с я в ней настолько же мало,
насколько желаю тебе быть чуждым злословия,—
разве только ты захочешь но примеру древних
в героических стихах (т. е. десяти- и одшшадцатисложных, а не только восьми- и девятисложных)
и под н а з в а н и е й сатиры, отвергнув нелепое
п р о з в и щ е к о к - а - л ' а н , умеренно порицать пороки
своего времени, щадя имена порочных лиц.
Образцом у тебя будет Гораций, занимавший,
но мнению К в и н т и л н а н а , 2 9 первое место среди
сатириков. ' І.Іой п р е к р а с н ы е с о н е т ы , — э т о столь
же ученое, как и любезное итальянское и з о б р е : тение, с о о т в е т с т в у ю щ е е но смыслу названия
оде и отличное от нее только тем, что в сонете
определенные стихи подчинены правилам и
ограничены, а ода может свободно течь по
всевозможным стихам и даже произвольно изобр е т а т ь их по примеру Горация, п е в ш е г о на
девятнадцать стихотворных ладов, как говорят
грамматики. Для сойота у тебя есть П е т р а р к а
и несколько современных итальянцев! ІІой на
звонкой м ю з е т т е 8 0 и хорошо скрепленной флейте
любезные сельские ^ к л о і и, следуя Феокриту 31
И Вергилию, 3 2 H морские эклоги по примеру
С а и н а з а р а , 3 3 неаполитанского дворянина.
Да
будет угодно музам, чтобы во всех видах поэзии,
к о т о р ы е я назвал, у нас произошло много таких
подражаний, как эклога па рождение сына его
268 .

высочества дофина,—одно из лучших, по моему
мнению, небольших произведений Маро. У с ы нови т а к ж е во французской семье текучие *и
нежные эндскасиллабы, по примеру К а т у л л а , 3 4
П о н т а н о І 6 и Секунда: 3 6 этого ты можешь достигнуть, если
пе в метрическом размере
стиха, то, по крайней мере, в числе слогов.
Что касается комедий и трагедий, то, если бы
короли и государства захотели восстановить их
а древнем достоинстве, похищенном у них ф а р сами H м о р а л и т э , 3 7 я был бы того мнения, что
тебе следует заняться ими. Согласившись на
это для у к р а ш е н и я своего языка, ты сам будешь
знать, где искать тебе нужные первообразы.
ГЛАВА V
о длинной поэнв ФРАНЦУЗСКОЙ

ІІтак, о ты, кто наделен счастливым природным
даром, обучен всем прекрасным наукам и искусствам, главным образом естественным и математическим, кто сведущ в хороших авторах г р е ч е ских и латинских, во всех родах литературы, з н а ком с должностями и обязанностями человеческой
жизни, кто не слишком высок по положению н но
призван к ведению общественных дел, к тому же
пе низок и не беден, пе смущаем домашними
делами, но кто приобрел мирное спокойствие
духа, сначала благодаря великодушию сердца,
а затем при помощи благоразумия и мудрых
решений, —о т ы , говорю я, у к р а ш е н н ы й столькими благодатямн и совершенствами, если ты
когда-нибудь сжалишься над твоим бедным
языком, если ты соблаговолишь обогатить его
269.

своими сокровищами, ты поистппе поможешь
ему подняться и смело стать в уровень с горд'еливымн я з ы к а м и греческим
и латинским,
чего достиг в н а ш е время для своего народного
я з ы к а итальянец А р и о с т о , 3 8 которого я дерзнул
бы, —если бы не святость древних поэм, — сравнить с Гомером к Вергилием. И т а к , подобно
Ариосто, — а он охотно заимствовал из нашего
я з ы к а имена и повествование своей поэмы,—
в ы б е р и один из п р е к р а с н ы х старых французских
романов,—таких, как Ланселот, Тристан или
другие,—и из іуіх возроди на свет поразительную Илиаду или м н о г о т р у д н у ю ^ н е н д у . Мимоходом я хотел бы сказать слово и тем, кто
занимается только украшением и умножением
наших романов, делая из них книги, обладающие, к о н е ч н о , красивым и плавным языком,
но гораздо более подходящим для развлечения
девиц, чем для ученых сочинений; я хотел бы,
говорю я, дать им совет пользоваться вместо
этого великим красноречием, собранным в старых
французских хрониках, подобно тому как Тит
Л н в и й 3 9 употреблял анналы и прочие древние
римские хроники. Так можно было бы построить
из древних о т р ы в к о в сюжет какой-нибудь прекрасной истории, вводя в пес к случаю прекрасные речи и слова по примеру только что
названного писателя, а также Фукиднда, 4 0 Салл ю с т и я 4 1 или какого-нибудь другого доетохвального автора, —в зависимости от того рода
писательства, к какому почувствуется склонность и пригодность. Подобный труд, несомненно,
послужит к бессмертной славе его зачинателей,
к чесги Франции и к великому прославлению
пашего я з ы к а . Возвращаюсь к предмету речи,
270.

от коего я отклонился. Б ы т ь может, кто-нибудь
найдет странным, что я требую такого совершенства от предполагаемых авторов длинной
поэмы, так как, будь они даже обучены всем
вещам, с трудом нашлись бы ж е л а ю щ и е приняться
за произведение,
требующее столь
длительного труда и чуть не ж и з н и человека.
Иному покажется, что, желая доставить средства
к обогащению речи, я совершаю обратное,
скорее задерживаю и охлаждаю рвение приверженцев н а ш е г о народного я з ы к а , чем побуждаю
их, потому что, ослабленные безнадежностью,
они и вовсе не захотят п ы т а т ь с я достигнуть
того, в чем, по их мнению, им пехватаст сил.
Но ж е л а ю щ и е достичь высокой степени совершенства и н е о б ы к н о в е н п о й славы должны все
испробовать. Пусть же тот, кто не владеет
великой мощыо ума, с о в е р ш е н н ы м знанием наук
и всеми прочими н а з в а н н ы м и мною дарованиями, все-таки идет этим путем, насколько
сможет: ведь прилично для того, к т о с т р е мится в первый ряд, оставаться во втором, даже
в т р е т ь е м . Не только один Гомер среди греков, не только один Вергилий среди л а т и н я н
получали хвалу и и з в е с т н о с т ь . По похвала и
мпогим другим, каждому соответственно роду
его сочинений, была такова, что, восхищаясь«
высокими предметами, древние не отказывались,
однако, хвалить стоявших н и ж е . Если бы у нас
были М е ц е н а т ы 4 2 и Августы, то, несомнепно,
небеса и природа не помешали бы нашему веку
снова создать Вергилиев. Ч е с т ь питает искусства, всех нас воспламеняет слава, побуждая
к изучению наук, и никогда не стаповятся в ы сокими в е щ и , препебрегаемые всеми. Короли и
271.

государи должны бы, к а ж е т с я мне, хранить
память о том великом императоре, который
предпочел скорее н а р у ш и т ь достойное почитания
м о г у щ е с т в о законов, чем допустить, чтобы были
с о ж ж е н ы произведения Вергилия, присужденные
к огню завещанием автора. 13 Ч т о скажу о другом великом монархе, 14 желавшем возрождения
Гомера больше, чем победы в большом сражении, и воскликнувшем однажды громко у могилы
Ахилла: «О блажен т ы , отрок, нашедший такого
глашатая славы!» И в самом деле, без божественной музы Гомера тот же могильный холм,
что покрыл тело Ахилла, придавил бы и его
славу. Так происходит с деяниями всех, кто
в в е р я е т свое бессмертие мрамору, меди, колоссам, пирамидам, многотрудным зданиям и прочим
в е щ а м , н е только подверженным разрушительным
силам неба, времени, огня и железа, но и соп р я ж е н н ы м с непомерными расходами и непрестанными заботами. Приманки Венеры, услады
стола H и з н е ж е н н о с т ь изгнали из среды людской
всякое желание бессмертия; но е щ е более недостойная вещь—когда люди, полагающие свою
величайшую славу в н е в е ж е с т в е и пороках,
насмехаются над теми, кто на столь похвальный
поэтический труд употребляет часы, бесплодно
растрачиваемые другими на игры, бани, пиры
и другие мелкие удовольствия. Но как бы ни
был несчастлив наш век, ты, к кому боги п
Музы оказались бы столь милостивы, —будь ты
даже лишен благосклонности людей, —но отказывайся примяться за труд, достойный тебя и
не свойственный только тем, кто по совершает
похвальных вещей и не дорожит хвалой. Надейся
на вознаграждение твоего труда от неподкупного
276.

и беспристрастного потомства: слава — единственная лестница, по ступеням которой с м е р т ные легкими стопами поднимаются на небо н
становятся сотрапезниками богов.
ГЛАВА VI
ОБ И З О Б Р Е Т Е Н И И СЛОВ И О Н Е К О Т О Р Ы Х ДРУГИХ В Е Щ И ,
Т О Р Ы Е ДОЛЖЕН СОБЛЮДАТЬ ФРАНЦУЗСКИЙ ПОЭТ

КО-

Но из боязни, как бы ветер чувства не угнал
моего корабля так далеко в море, что я окажусь
перед опасностьюкораблекрушения, возвращаюсь
на дорогу, от которой я уклонился, и хочу
предупредить того, кто возьмется за большое
произведение: пусть он отнюдь не боится изобретать, усваивать и составлять, в подражание
грекам, те или иные французские с л о в а , — Ц и церон ставил себе это в заслугу перед своим
языком. Ведь если бы г р е к и и латиняне были
слишком робки в этом о т н о ш е н и и , то какими
бы средствами они могли возвеличить так в ы соко богатство своих я з ы к о в ? И если Гораций
допускает, что иногда можно задремать 1 в длинной поэме, запретил ли он этим указанием употреблять в ней те или иные новые слова, особенно
когда нас к этому вынуждает необходимость?
Никто, кроме с о в е р ш е н н о г о невежды, лишенного здравого смысла, нисколько не сомневается,
что сначала существовали в е щ и ; затем, позже,
были изобретены слова, необходимые для их
обозначения, и, следовательно, к новым вещам
но необходимости должны прилагаться новые
1

')
Т. е. погрешать против строгой правильности.

18 Антологии

273

слова, особенно в искусствах, не ставших еще
всеобщим и общенародным замятием. А значит,
изобретение слов может часто понадобиться
поэту, которому придется заимствовать много
в е щ е й , е щ е не излагавшихся н а ' н а ш е м я з ы к е .
Не говоря уж о свободных науках, даже рабочие, пахари и всякого рода ремесленники не
смогли бы сохранить свое ремесло, если бы онн
не пользовались словами для них обычными,
а нам неизвестными. По моему мнению, пусть
прокуроры и адвокаты употребляют выражения,
свойственные их профессии, ничего не обновляя;
но о т н я т ь свободу усваивать иногда слова пе
обыденные у человека ученого, пожелавшего
обогатить свою р е ч ь , — э т о значило бы подчинить наш я з ы к , еще недостаточно богатый,
гораздо более суровому закону, чем тог, какой
дали себе греки н римляне. Хотя были они
в я з ы к е несравненно обильнее и богаче нас,
тем не менее дозволяли ученым людям часто
пользоваться непривычными словами для выражения непривычных в е щ е й . Не бойся же, будущий поэт, обновлять те или иные выражения, преимущественно в длинной поэме,—правда, с умеренностью, но указаниям аналогии и суждению
слуха, —и не заботься о том, найдут ли это
хорошим или дурным, но надейся на одобрение
потомства: оно дает веру вещам, подвергавшимся
сомнению, дает с в е т — т е м н о м у , новизну—древнему, обычность — непривычному, м я г к о с т ь — ш е роховатому и грубому. Но пусть среди прочих вещей наш поэт остерегается пользоваться собственными именами латинскими и греческими:
Это поистине гак же нелепо, как накладывать кус< к зеленого бархата на платье из бархата красно274.

го. Разве любезно было бы употреблять в латинском труде собственное имя человека или другого
предмета по-французски, например «Jan currit»
или «Loyre finit» и тому подобное. Приспособляй
же подобные собственные имена, из какого бы
то ни было языка, к обычаям твоего народного и
говори: Геркулес, Тсзей, Ахилл, Улисс, Вергилий, Цицерон, Гораций. Однако ты должен/
употреблять эти именования с рассудком и раз/
бором, потому что есть много имен, ие пригодных
для усвоения во французском- я з ы к е : одни из
них односложные, как Mars, иные двусложные;
как Venus, некоторые многосложные, как Jupiter,— разве только ты скажешь Jove, — бесчисленны также другие, о коих я не сумею дать
тебе определенное правило. Поэтому предоставляю все это суждению твоего слуха. В остальном же употребляй слова чисто французские,
по ие слишком обыденные и не слишком малоупотребительные, лишь изредка
присваивая
своей поэме некоторые древние слова, как
вставляют в оправу драгоценный и редкий
камень. Не сомневайся, что умеренное пользование старинными словами придает и стихам и
прозе большую величавость, какую дают крестам
мощи святых, а храмам—иные драгоценные
святыни, им посвященные.
ГЛАВА IX
СОБЛЮДЕНИЕ НЕКОТОРЫХ ФРАНЦУЗСКИХ СПОСОБОВ В Ы Р А Ж Е Н И И

Я изложил в немногих словах предмет, какой
еще не был затронут, насколько я знаю, нашими
французскими реторикамп. Что касается женских
цезур, 4 6 апострофов, 4 6 ударений, е мужского
275.

ц е женского п других подобных вещей—этому
наш люэт научится у писавших о том. Ч т о же
касается видов стиха, то, хотя реторики и с т р е мятся их ограничить, — они столь же разнообр а з н ы , как человеческое воображение и как
сама природа. О достоинствах и недостатках
стихотворного произведения, столь старательно
изложенных древними—Аристотелем, Горацием,
а после них Иеронимом Вида; 4 7 о фигурах мыслей и слов; о всех остальных сторонах краснор е ч и я ; об о б щ е п р и н я т ы х выражениях сострадания, радости, печали, гнева, восхищения и
прочих душевных движений, — обо всем этом я и
вовсе не буду говорить после стольких отличных
ф и л о с о ф о в и ораторов. Пусть наш поэт читает
и п е р е ч и т ы в а е т их, прежде чем приступит к возвышенному и превосходному сочинению. II
подобно тому как среди латинских авторов
лучшими почитаются те, кто вернее всего подражал грекам,—хочу и я, чтобы т ы старался
передать как можно е с т е с т в е н н е е латинскую
ф р а з у H манеру в ы р а ж е н и я , насколько это допускают особенности твоего и латинского я з ы к а .
То я»е самое я скажу тебе и о греческом я з ы к е ,
у которого способы выражения очень близки
нашему народному, в че.м можно убедиться уже
по артиклям, неизвестным латинской
речи.
Следовательно, смело пользуйся неопределенным
наклонением вместо имени существительного,
как т о : l'aller, le chanter, le vivre, lo m o u r i r , "
Иттн, петь, жить, умирать. Указанная Дю Беллэ
форма употребления неопределенного наклонения в
смысле имени существительного сохранилась в качестве приема поэтического красноречия и в языке
классиков ХѴП—ХѴШ вв.

276.

прилагательным вместо существительного, как —
le liquide des eaux, le vide de l'air, le f r a i z des
umbres, l'epes des forestz, l ' e n r o u e des cirnballes, *—
лишь бы такой способ выражения прибавлял
изящества и силы; поэтому не говори—le c h a u l t
du f e u , le f r o i d de la glace, ..le dur du fer**
и подобное этому. Среди Прочих вещей я советую тебе почаще употреблять фигуру антопомасию, настолько же нередкую у древних поэтов,
насколько мало опа употребляется и даже неизвестна у французов. Ее изящество в том, что
название предмета
обозначается через его
свойство,как то: разящий молниями отец —вместо
Ю п и т е р , бог дважды рожденный—вместо Вакх,
Дева-Охотница —вместо
Диана.
Антономасия,
имеющая много других видов, какие ты найдешь
у авторов реторик, весьма и з я щ н а п р е и м у щ е ственно. в описаниях, вроде такого: от тех, кто
первые видят, как краснеет Аврора, до того
предела, где Фетида принимает в свои волны
сына Гипсриона—вместо: от востока до запада.
Перед тобой достаточно других примеров, данных
греками и латинянами, особенно Вергилием
в его божественных дерзаниях. Что касается
эпитетов, которые у наших французских поэтов большей частью или холодны, или бесполезны, или употреблены н е к с т а т и , — я жду
от тебя такого обращения с ними, чтобы
сказанное тобой становилось без них гораздо
менее з н а ч и т е л ь н ы м . Например: пожирающее
пламя, жгучее попечение, мучительные заботы;
* Текучесть год, просторность воздуха, свежесть
тепи, дремучесть лесов, хриплость цимбал.
"* Теплота огня, холод льда, твердость железа.

277.

смотри хорошенько, чтобы э п и т е т ы подходили
не только к своим существительным, но также
и ко всему предмету описания, дабы не. говорил
ты «волнующиеся воды», когда хочешь представить н\ стремительными, или — «яркое пламя»,
когда хочешь показать его слабым. Перед тобой
'среди латинян—Гораций, преуспевавший в эпитетах, как и во всех подобных пещах. Остерегайся также впасть в порок, обычный -даже для
превосходных поэтов н а ш е г о языка—опущение
артиклей. Ты имеешь много примеров этого
порока в мелких французских стихотворениях.
Я чуть не забыл о другом недостатке, очень
распространенном и весьма н е и з я щ н о м . Э т о
чересчур неожиданный перерыв мысли цезурой
героических стихов. Вот что, говоря кратко, ты
должен соблюдать как в стихе, так и в некоторых
способах прозаической речи, какие мало или
новее е щ е не употребляются французами. Некоторые поэты суеверно чередуют мужские
рифмы с женскими, что моя;но видеть в псалмах,
переведенных Маро. Он соблюдал это правило,
как я полагаю, чтобы легче было петь псалмы,
не варьируя музыки из-за разнообразия размеров
на конце стихов. Я нахожу эгу старательность
очень хорошей, лишь бы ты не делал из нее
религии H не доходил до насилия над твоей
речью ради соблюдения подобных вещей. Главное, смотри, чтобы в твоем стихе не было ничего жесткого, несвязного или многословного;
чтобы периоды были хорошо соединены, многочисленны, хорошо наполняли ухо и отнюдь не
выходили из того предела или той цели, какую
• м естественно чувствуем, читая их пли слушан.
278.

ГЛАВА XI
I) НЕКОТОРЫХ ЗАМЕЧАНИЯХ ПОМП,VIO МАСТЕРСТВА С ИНВЕКТИВОЙ П Р О Т И В ПЛОХИХ ФРАНЦУЗСКИХ п о э т о в

Я нс буду долго останавливаться на том, что
следует дальше, потому что наш поэт, каким
я желаю его видеть, сможет сам—без всякого
посредничества правил—достаточно понять всё
своим правильным суждением. Об избрании времени и места, подходящих для размышления,
я пе дам никаких других указаний, кроме чех,
что продиктуют поэту его собственное удовольствие и расположение. Одни любят свежую тень
лесов, светлые ручейки, тихо ж у р ч а щ и е среди
лугов, украшенных коврами зелени. Другие
наслаждаются уединением комнат
и ученых
кабинетов. Надо применяться ко времени года н
к месту. Но я хочу предупредить тебя, чтобы
ты искал одиночества и т и ш и н ы , подруги Муз,
дабы не упустил ты божественного восторга,
порою волнующего поэтические "умы, а без него
никто нс должен надеяться сочинить в е щ ь не
преходящую. Сами Музы отворяют дверь своего
священного кабинета только тем, к т о сильно
стучит. Я не хочу забыть и об исправлениях
труда—о стороне, несомненно,
полезнейшей
в наших занятиях. Обязанность поэта—прибавлять, убирать или менять на досуге то, чему
помешало первое увлечение и пыл писания.
Поэтому необходимо, нс прельщаясь своими
сочинениями, как новорожденными младенцами,
откладывать их в сторону, часто просматривать
их и на манер медведей—посредством облизывания—давать им форму и подобие членов, не
подражая тем несносным стихотворцам, которых
279.

гректт прозвали
«возбудптелямп
муспческого
пафоса» за то, что во всякое время они раздирали уши несчастных слушателей своими новыми
стихотворениями. Одпако прп этом пс падо быть
слишком мелочным: п о э т ы пе должны вынашивать своих стихов по десять лет, как слоны—
своих малышей. ІІо особенно подобает пам иметь
какого-нибудь ученого и верного т о в а р и щ а или
близкого друга, даже трех или четырех, которые
хотели бы и могли распознавать ошибки, нами
с о в е р ш е н н ы е , и не боялись бы поранить нашу
бумагу ногтями. Хочу я также предупредить
тебя, чтобы ты навещал иногда пе только
ученых, но и всякого рода рабочих и ремесленников—моряков, литейщиков, живописцев, граверов и других—и знал бы их изобретения,
наименования материала, орудпя п речения, употребляемые в пх искусствах и ремеслах, дабы
извлечь отсюда нрекраспые сравнения и живые
описания всяких в е щ е й . Разве не кажется вам,
господа, показавшие себя такими врагами своего
я з ы к а , что, будь наш поэт вооружен всем этим,
он смог бы выступить в поход и з а н я т ь место
в рядах храбрых эскадронов греческих и римс к и х ? А вы, столь плохо с н а р я ж е н н ы е и чье
невежество дало нашему я з ы к у смешное слово
«рифмачи»—в соответствии с тем, что латиняне
называли своих плохих поэтов версификаторами,— осмелитесь ли вы долго выдерживать
блеск, пыль и опасный труд этого сражения?
Я полагаю, что вам следует удалиться в обоз
вместе с пажами и лакеями и л и — т а к как жалею
вас—под свежую тепь, к богатым дворцам вельмож и п ы ш п ы м дворам государей, в общество
дам и девиц, где ваши красивые и жеманные
280.

ппсапття, ne более долговечпые, чем жизнь
ваша, будут приняты с восторгом и поклонением,
но не надейтесь найти место в ученых кабинетах и богатых библиотеках людей науки. Да
будет угодно Музам, во имя желанного блага
пашего языка, - чтобы нелепые сочинения ваши
были и з г н а н ы не только из учепых кабинетов,—
что уже сделано, — ио из всей Франции. Я хочу,
чтобы по примеру великого м о н а р х а , 4 8 воспретившего изображать себя в к а р т и н е кому бы
то ни было, кроме А п е л л е с а , 4 9 и позволившего
изобразить себя в статуе только Л и с и п п у , 6 0 —
чтобы все короли и государи, почитающие свой
язык, особым эдиктом запретили подданным п р е давать гласности какое-нибудь произведение, а
типографщикам печатать его, если прежде оно не
подверглось исправлению у того или иного ученого человеку, столь же мало льстивого, как
Квинтилий, о котором говорит Гораций в своей
«Ars poetica», где, подобно многим другим произведениям этого автора, недостатки новых
поэтов изображены так живо, что кажется, будто
писал он не во времена Августа, а при Ф р а н циске и Генрихе. Врачи, — говорит Гораций,—
готовы выполнять то, что подлежит врачам,
кузнецы занимаются тем, что подлежит кузнецам, а мы обыкновенно пишем поэмы независимо от т о г о — у ч е н ы е мы или н е у ч е н ы е . Вот
почему не надо изумляться, что многие из
ученых не благоволят н ы н е писать на нашем
я з ы к е , а иностранцы не ценят его так, как мы
ценим их я з ы к и ; они видят в нашем столько
новых н е в е ж е с т в е н н ы х авторов, что это з а с т а вляет их думать, будто он неспособен на
большее украшение и эрудицию. О, как мне
281.

*

хотелось бы, чтобы всякие «Весны» высохли,
маленькие «Юности» подверглись наказанию,
«Попытки» сбавили свои притязания и «Источники» иссякли, словом, у н и ч т о ж е н ы были бы
все эти прекрасные заглавия, которых достаточно, чтобы отвратить всякого ученого читателя от дальнейшего ч т е н и я . 5 1 Не менее того
желаю я, чтобы всякие «Обездоленные», «Смиренно уповающие», « О т р е ш е н н ы е от веселья»,
«Рабы» и «ІІутникн» были отосланы к Круглому
столу, а красивые
маленькие
девизы — господам и девицам, у которых они заимствованы.
О чем сказать е щ е ? Я умоляю Феба-Аполлона,
чтобы Франция забеременела от него и после
такого долгого бесплодия родила поскорее поэта,
чья полнозвучная лютня заставила бы смолкнуть
охрипшие волынки, как умолкают лягушки,
когда бросаешь камень в болото. А если бы,
несмотря на это, горячка писательства продолжала мучить некоторых поэтов, я посоветовал
бы им либо отправиться лечиться в А н т и с и р , 6 2
либо, лучше всего, снова п р и н я т ь с я за учение —
по примеру К а т о н а , 5 3 не устыдившегося в старости изучать греческие буквы. Говоря так
о наших стихотворцах, я хорошо понимаю, что
многим покажусь слишком язвительным и сатирическим, но сочтут меня правдивым те, кто
обладает знанием и суждением и кто желает
здоровья нашему языку, в котором нарывы и
испорченная плохими
стихами плоть столь
укоренились, что их можно уничтожить только
железом и прижиганием. Ч т о б ы покончить с этим
предметом, знай, читатель: лишь тот будет
действительно поэтом, какого я разыскиваю
в нашем я з ы к е , кто заставит меня негодовать,
282.

успокаиваться, радоваться, огорчаться, любигь,
ненавидеть, любоваться, удивляться — словом, кто
будет держать узду моих чувств, поворачивая
меня по своему желанию туда и сюда. Нот
истинно пробный камень для тебя, чтобы
испытывать все стихотворные произведения па
всех языках. Я знаю: много найдется стихотворцев, не признающих хорошим ничего, кроме
доступного их пониманию и подражанию; им
наш поэт не будет п р и я т е н : опи скажут, что
нет никакого удовольствия и еще меньше пользы
читать подобные сочинения, что все это поэтические вымыслы, что Маро писал совсем не
гак. Подобным людям, знающим поэзию только
но имени, я не намерен отвечать и ради з а щ и т ы
приводить столько прекрасных поэтических сочинений греческих, латинских и итальянских,
» такой же мере чуждых литературной манере,
одобряемой ими, насколько сами они далеки от
всякой хорошей эрудиции. Я хочу только дать
совет тому, кто стремится пе к заурядной
славе: пусть отдалится он от пошлых почитателей и бежит невежественной толпы, враждебной всякому редкостному античному знанию, удовольствуясь немногими читателями—по примеру
того, кто из всех слушателей выбрал только Платона, 84 или подобно Горацию, пожелавшему,
чтобы произведения его читались лишь тремя
или ч е т ы р ь м я и среди них—Августом. Вот тебе,
читатель, мое суждение о нашем французском
поэте. Ты последуешь за этим суждением, если
найдешь его хорошим, или будешь держаться
своего, если имеешь какое-нибудь. Ибо небезызвестно мне, насколько суждения людей различны
во всех вещах и особеппо в поэзии, —она подобна
283.

живописи и ne менее ее подвержена оценкам
толпы. Главная цель, мной н а м е ч е н н а я , — э т о
з а щ и т а н а ш е г о я з ы к а , у к р а ш е н и е и пополнение
его, и если в этом я не облегчил достаточно
стараний и труда стремящихся к подобной славе
или даже вовсе не помог им, то, но крайней
мере, буду думать, что многое сделано мной,
если пробудил я в них добрую волю.

ГЛАВА XII
ПООЩРЕНИЕ

ФРАНЦУЗОВ П И С А Т Ь НА СВОЕМ Я З Ы К Е ,
ХВАЛЕНИЯМИ ФРАНЦИИ

С ВОС-

И т а к , еслп в наше время светила, как бы
в тайном согласии между собой и по счастливому предназначению, действительно сговорились о чести и росте н а ш е г о я з ы к а , — г д е тот
ученый, который не захотел бы приложить
к нему руку, чтобы осыпать его со всех сторон
цветами и плодами из богатых рогов изобилия
г р е ч е с к о г о и латинского я з ы к о в ? Или, по крайней м е р е , — к т о не похвалит и но одобрит прилежания других? И кто станет порицать подобное п р и л е ж а н и е ? Никто, разве поистине только
враг сахюго имени французов. Благоразумный
и
добродетельный
Фемистокл65
достаточно
хорошо показал, что е с т е с т в е н н ы й закон, повелевающий каждому з а щ и щ а т ь место своего
рождения, обязывает нас также охранять достоинство н а ш е г о я з ы к а : ведь на смерть осудил этот
а ф и н я н и н г л а ш а т а я персидского государя только
I потому, что тот употребил аттический язык для
приказов варвара, своего властителя. Слава
284.

римского народа, как сказал кто-то, заключалась
не только в расширении пределов его с т р а н ы ,
но не м е н ь ш е — в обогащении я з ы к а . Ибо само
государство римляи, даже во времена Августа,
когда оно достигло наибольшего совершенства,
не было настолько мощным, чтобы з а щ и т и т ь себя
от истребительной силы времени и сохранить
свои Капитолии, термы и великолепные дворцы,—
лишь при благодетельной помощи я з ы к а мы
восстанавливаем деяния римские, восхваляем их,
восхищаемся ими и поклоняемся им. По разве
ннже мы греков и римлян,—мы, столь мало
внимания о б р а щ а ю щ и е на наш я з ы к ? Я не собираюсь сравнивать нас и г р е к о в , чтобы но
оказать несправедливости добродетели ф р а н ц у з ской, Сопоставляя ее с тщеславием г р е ч е с к и м ;
и е щ е меньше хочу сравнивать в а с с римлянами;
слишком долго было бы говорить о происхождении обеих народностей, об их деяниях, з а конах, правах и образе жизни, о консулах,
диктаторах и императорах одного народа, о к о ролях, герцогах и государях другого. Созпаюсь,
что когда-то судьба была более, благосклонна
к. римлянам, н е ж е л и к нам: но, не тревожа
старых ран Рима напоминанием о том, с высот
какого совершенства он был низверг пут своими
собственными силами, испытав презрение всего
мира, скажу все же, что Франция, в мире ли,
в войне ли, давно превзошла Италию, н ы н е
рабу и наемницу тех, кем она обычно повелевала. Не буду говорить здесь об умеренности
климата, о плодородии земли, об обилии всякого
рода плодов, необходимых для благосостояния
и поддержания человеческой ж и з н и , о прочих
неисчислимых удобствах, которыми небо по
285.

•

*

только щедро, но расточительно одарило Францию. Я не буду перечислять ее больших рек,
прекрасных лесов, городов, столь же богатых,
как H могучих, а также снабженных всеми
военными укреплениями.
Наконец, не буду я говорить о стольких ремеслах, искусствах и науках, какие, подобно
музыке, живописи, ваянию, архитектуре и прочим, процветают среди нас отнюдь не меньше,
чем когда-то среди греков и римлян. И хотя
люди не оскверняют железом с в я щ е н н ы х недр
нашей древней матери в поисках золота и серебра; хотя драгоценные камни, благовония и
прочие в е щ и , портящие первобытное великодушие людей, не разыскиваются у нас алчным
торговцем,—зато я р о с т н ы й тигр, жестокие отроду львы, ядовитые травы и столько других
бедствий человеческой жизни весьма удалены
от Франции. Я согласен, что этими счастливыми свойствами природы обладают и другие
народности, преимущественно Италия, но что
касается благочестия, религии, чистоты нравов,
величия души и всех редких древних добродетелей, достойных настоящей и прочной похвалы,—в этом Франция всегда занимала бесспорно первое место. Почему же мы такие
большие почитатели ч у ж о г о ? Почему гак несправедливы мы к самим себе? Почему просим
мы милостыни у чужеземных я з ы к о в , словно
стыдно нам употреблять свой? Катон Старший,
чьи п о ч т е н н ы е суждения столько раз одобрялись сенатом и народом римским, сказал Постумшо А л ь б и н у , 6 6 извинявшемуся, что он, рнмлянин, написал историю по-гречески: поистине
гебя следовало бы простить, если бы по декрет}
266.

а м ф и к т и о н о в 5 7 ты был вынужден писать погречески. Смеясь над честолюбивым старанием
тех, кто предпочитает писать на иностранном
языке, а не на своем, Гораций сказал однажды,
что, когда он сочинял греческие стихи, Ромул
во сне увещевал его не носить дров в лес.
А именно так поступают французы, п и ш у щ и е
по-гречески и по-латыни. II если не любовь
к добродетели, а только слава приводит нас
к добродетельным поступкам, я все же не допускаю,
чтобы
обладающий
совершенством
в своем народном я з ы к е был менее славен того,
кто пишет только по-гречески н по-латыни.
Правда, в последнем случае имя автора может
распространиться на многие страны, так как
греческий и латинский языки и з в е с т н ы повсюду, но очень часто оно подобно дыму: сначала густой, он постепенно рассеивается и большом воздушном пространстве. Такое имя т е ряется или, подавляемое бесконечным количеством других более известных имен, пребывает
как бы в молчании и темноте. ІІо слана того,
кто совершенен в своем народном я з ы к е , удерживаемая в его границах и не распыляясь на
столько мест, более долговечна, так как имеет
определенное местопребывание и ж и л и щ е . Когда
и латинском я з ы к е выступили Цицерон и Вергилий, красноречие и поэзия находились е щ е
и младенчестве среди римлян и на самой вершине совершенства—среди греков. II если бы названные мной авторы, пренебрегая своим я з ы ком, писали по-гречески,—мыслимо ли, чтобы
пни сравнялись с Гомером и Демосфеном? Но
меньшей мере они не были бы среди греков
тем, кем стали среди латинян. Подобное можно
28 7

сказать также о Петрарке и Воккаччно: о н ь
много писали по-латыни, но всего этого было
бы недостаточно, чтобы воздавать им ту честь,
какую они приобрели сочинениями на своем
я з ы к е . Прекрасно сознавая это, н е к о т о р ы е х о рошие умы н а ш е г о времени, уже п р и о б р е в ш и е
незаурядную известность среди латинян, тем
не менее обратились к своему материнскому
языку,— гак поступают даясе сами и т а л ь я н ц ы ,
у которых гораздо больше основания преклон я т ь с я перед латинским языком, чем у нас.
Я удовольствуюсь тем, что назову ученого к а р динала Пьера Б е м б о , ь 8 — е д в а ли кто-либо подрая;ал Цицерону более старательно, чем он,—
разве, быть может, К р и с т о ф Л о н г е й л ь . 6 9 Однако
своими итальянскими сочинениями, как в стихах, так и в прозе, Бембо прославил свой я з ы к
H свое имя гораздо больше, чем они были прославлены р а н ь ш е . Б ы т ь моя;ет, кто-нибудь, уже
убежденный моими доводами, охотно обратился
бы к своему народному языку, будь у него какие-либо домашние примеры. II я говорю: тем
более должен он приняться за свой я з ы к ,
чтобы стать первым там, где другие по имели
успеха. П р о с т о р н ы е поля греческие и л а т и н ские уже так полны, что мало остается в них
невозделанного пространства. Уже многие л е г ким бегом достигли там лселанной цели. Давно
уя;е призы в ы и г р а н ы . ІІо, о боже, сколько
моря остается е щ е перед нами, преягде чем мы
достигнем г а в а н и ! Как далек е щ е предел нашего плавания! Однако я хочу предупредить
тебя, что не все ученые мужи Франции презирали свой пародный я з ы к . Тот из них, к т о
возрождает в наше время Аристофана н но288.

дражает так хорошо насмешливости . І у к н а н а , 6 0
достаточно свидетельствует об этом. Ж е л а ю ,
' чтобы многие в разных родах писания захотели
достигнуть того же, а не забавлялись п о х и щ е нием коры у этого ученого, чтобы п о к р ы в а т ь
ею свое дерево, с о в е р ш е н н о изъеденное всякими тяжелыми наростами, столь мало привлекательными, что не нужно другого рецепта,
чтобы у Демокрита пропала охота смеяться.
Я не побоюсь сослаться также, среди всех прочих, на два французских светоча, Гильома
1>юдэ61 H Лазари де Б а н ф . И з них первый
написал столь же полно, как и учено, «Наставление государю»—произведение,V достаточно
г о в о р я щ е е о себе благодаря одному имени сочинителя. Другой не только перевел «Электру»
Софокла почти из стиха в стих, — что весьма
трудно, как это понимает всякий, предпринимавший подобную п о п ы т к у , — н о больше т о г о :
дал нашему языку термин эпиграмм и э л е г и й , 6 2
сопроводив их прекрасным сложным словом —
«остросладостные», дабы не приписывали чести
в подобных вещах кому-нибудь другому. В сказанном уверил меня один дворянин, мой друг,
человек, несомненно столь же достойный доверия, насколько велики его редкая эрудиция п
н е о б ы к н о в е н н а я способность суждения. Мне
кажется, читатель, друг французских Мхз, что
после названных мною ученых ты не должен
-стыдиться писать на своем языке, а также,—
если ты друг Франции и, значит, самому
себе, — ты должен отдаться этому полностью,
с благородным убеждением, что лучше быть
Ахиллесом среди своих, чем Диомедом 6 3 или
даже Т е р е и т о м 6 4 среди чужих.
1

19 Антояогжі

289

ОШЦЕЕ З А К Л Ю Ч Е Н И Е

И т а к , по милости божней, сквозь множество
о п а с н о с т е й и чужеземных волн мы пришли
в надежную г а в а н ь . Мы вырвались из стихии
г р е к о в и сквозь римские эскадроны проникли
« самое сердце столь желанной Ф р а н ц и и ! Вперед, ф р а н ц у з ы ! Идите смело к гордому римскому городу H захваченной добычей украсьте,—
как делали вы это не раз, — ваши храмы н
алтари. Не бойтесь больше крикливых гусей п
надменного Манлия. Не с т р а ш и т е с ь , что предатель Камилл, нарушив честное слово, захват и т вас безоружными, когда вы будете подсчит ы в а т ь выкуп К а п и т о л и я . 6 5 Нападите на лживую Грецию и посейте в ней е щ е раз знаменитую народность г а л л о - г р е к о в . с в Грабьте, не
стыдясь, с в я щ е н н ы е сокровища дельфийского
храма, как вы некогда поступали, и не бойтесь
больше немого Аполлона, его лживых оракулов
и е ю притуплённых стрел. Вспомните о вашем
древнем Марселе, вторых Афинах, н о вашем
I еркулесе Галльском, к о т о р ы й за уши т а щ и т
народы за собой—ценыо, привязанной к его
языку.07

ПРИМЕЧАНИЯ
1. Анахарпгс (VI в. до н. э.)—скифский царь п философ, прославившийся среди греков своей ученостью.
Ученик в друг Солона, он безуспешно пытался но возвращении из Греции ввести у себя на родине в условиях родового быта законы Солона.
2. Франциск I—французский король. За время его
правления (ІЗГі—1ÖV7) при дворе нашла себе нокроси-

290.

тельство значительная группа поэты:, в том числе—
Сен-Желэ, Маро п лр.
3. Антуан Эроэ—французский поэт, пропагандировавший в своих стихах и переводах философию Платона, старший современник Плеяды.
4. Квинт Эннпіі (239—169 до н. э.)—латинский поэт,
писавший на исторически несложившемся, литературно
необработанном языке.
5. Кар Тит Лукреций (98—55 до и. э.)—латинский
писатель, автор дидактической поэмы «О природе вещей». Последователь материалистической философии
Эпикура.
6. Красс и Антонин—римские ораторы, упоминаемые Цицероном.
7. Ги.іьом де Лорис н Жан де Мен—авторы знаменитого аллегорического «Романа Розы» (ХПІ в.).
8. Са.іе.іь (1504—1553)—французский поэт.
9. Жан Лемэр де Бельж (1473—1524)—французский
писатель и поэт, последний н крупнейший представитель школы реториков, завершившей историю средневековой поэзии.
10. Выступая в защиту «лучших поэтов», Д ю Бе.і.іэ
пользуется этой уловкой, чтобы высказать о них свое
собственное суждение.
П. Намек на Маро.
12. Намек на Эроэ и его абстрактно-ндеализующии
стиль.
13. Демад (IV в. дон. э.)—афинский оратор и государственный деятель, содействовавший политике Александра Македонского, направленной к захвату Афин.
Политический противник Демосфена.
11. Гортензніі—римский оратор, соперник Цицерона.
15. Намек на Сен-Желэ.
16. Намек на Мориса Сэв, главу лионской школы
поэтов, культивировавших в первой половине XVI в.
платоническую н петраркпстскую поэзию, нзоби.іовавшуюжгемным символизмом.
17. Аристарх Самофракнііский (Il в. до п. э.)—александрийский грамматик, прославившийся критическим
изданием текстов древнегреческих поэтов, в частно, ти
текста Гомера. Его труды не дошли до нас.
18. Аристофан Византийский (II п. до п. э.1—учитель Аристарха, хранитель александрийской бвблио-

291 .

теки.
Известен
филологическими
исследованиями
о древнегреческих портах. Его труды, за небольшим
исключением, ѵ теряны.
19. К.геант, Хризііпп, Зенон—учители стоической
философии.
20. Эсхин (IV к. до н. р.)—афинский оратор, политический противник Демосфена.
21. Имеется в виду Генрих И (1548—1559), король
Франции.
22. Траян—римский император (99—117 и. Р.), известный своим покровительством ученым, художникам
и писателям. Во время его правления жили Ювеиал,
С.ветонніі, Тацит, Плутарх, ІІлпний Младший.
23. Рондо, баллады, внрлр—стихотворные формы
средневековой лирики.
Рондо—первоначально песня, сопровождавшая танец,
позже—стихотворение, характерной чертой которого
является повторение начала в середине и в конце в виде
рефрена.
Баллада—стихотворение из трех строф, одинаковых
но количеству стихов и по рифмам; каждая строфа
может иметь от восьми до двенадцати стихов; в заключении баллады дается «послание» (envoi), число
стихов которого вдвое меньше, чем в полной строфе;
последний стих каждой строфы служит рефреном, который замыкает также и «послание».
Вирлр—трехстрофная форма, каждый куплет которой в свою очередь подчинен закону троичности
(третья строка укорочена). Стихи вирлр преимущественно короткие.
Королевская песня—стихотворная форма, производная от баллады, применявшаяся для торжественных
восхваленн й.
24. Валерий Марцна.і (ок. 42—102 н. э.)—римский
поэт, мастер эпиграммы.
25. Публий Назон Овидий (43 до н. э.—17 н. э.)—
римский поэт, крупнейший мастер эротической элегии.
Такие произведения Овидия, как «Наука любви» и
«Метаморфозы», оказали огромное влияние на светскую
куртуазную поэзию средних веков (трѵба.пры, «Роман Розы»).
26. Авдий Альбин Тибулл il в. до н. э.) и Пропорций Секст (I в. до н. э.)—римские поэты-элегикв.
242.

27. Первое и третье стихотворения принадлежат
Сен-Ж ела, второе—ЛИОНСКОЙ поэтессе Пернет дю Гилье.
28. О кок-а-л'ан см. предисловие к сатирам М. Ренье.
29. Марк Фабчіі Книнтн.інан (I в. н. э.)—автор
латинского трактата но реторике «Основания ораторского искусства». Прославился как стилист, продолжавший традиции римской литературы века Августа".
30. Мюзетта—музыкальный инструмент, род волынки.
31. Феокрит Сиракузский (III в. до н. э.)—создатель античной идиллии — жанра, идеализировавшего
древнюю сельскую общину.
32. Публий Марон Вергилий (70—19 до н.э.)—знаменитый римский поэт. Дю Беллэ имеет в виду эклоги
Вергилия, собранные им в сборнике «Буколики».
33. Саиназар (1438—1530)—итальянский поэт, автор
пасторального романа «Аркадия» (1502).
34. Валерий Катудд (8/—56 до н.э.)—один из крупнейших римских лириков.
33. Понтапо (1426—1503)—итальянский
гуманист.
Его латинские стнхн содержат две книги эндекассилабов, т. е. одиннадцатисложпых стихов.
36. Секунд—неаполитанский поэт XVI в. Особенным
успехом пользовался его сборник эротических стихотворений «Поцелуи», написанных под влиянием Катулла.
37. Мора.інтэ—аллегорический театральный жанр
позднего средневековья, культивировавший нравотчнтельное содержание. Начав с проповеди релшавзного
аскетизма, моралитэ на исходе своего развития подпали под влияние трезвой буржуазной морали.
38. Людовпко Ариосто (1474—1533)—итальянский
поэт, автор поэмы «Неистовый Роланд», почитавшийся
поэтами Плеяды не меньше, чем Петрарка.
39. Тит Линий (39 до и. э.—17 н. э.)—римский историк.
40. Фукидид : V в. до и. э.)—греческий историк.
41. Са.ілюстий (8іі—31 до н. э.)—римский историк.
Дю Беллэ ссылается на античную историографию, имея
в виду ее близость к эпическим источникам н свойственную ей гражданскую дидактику.
42. Меценат (70—8 до н. э.)—римский деятель времен Августа, прославившийся просвещенным покровн293.

те.іьством поэтам н ученым, благодаря чему самое имя
.Мецената стало нарицательным.
43. Имеется в виду Август, приказавший, вопреки
римским законам, сохранить рукопись «Энеиды», которую Вергилий завещал сжечь.
44. Имеется в виду Александр Македонский.
43. Женская цезура заключается в эллизип, т. е.
опущении немого е в цезуре, завершавшей четвертый
слог декасихіаба (десятисложного стиха) или шестой
слог александрийского (двенадцатисложного) стиха.
10. Апостроф—реторическая фигура, рол красноречивого обращения к тому или иному лицу или предмету.
47. Марко Джнроламо Вида (1480—1566)—неаполитанский поэт, автор «Поэтики» (1327), которую писателя Ренессанса ценили наравне с поэтикой Горация.
48. Имеется в виду Александр Македонский.
49. Апеллес—знаменитый художник античности, писавший Александра Македонского. Сохранились свидетельства о картине Апеллеса «Александр гремящий. .
50. Л І І С Ш І П (IV в. до и. э.)—греческий ваятель.
51. Перечисляя ряд заглавий, Дю Іісдлэ нападает
в своей тираде, продолженной и в дальнейших строках
(«Не менее того желаю я . . . » ) , на современных ему
придворных поэтов из школы Маро.
52. Антиспр—город в Коринфском заливе, славившийся выращиванием геллебора—растения,
которое
считалось лекарством против безумия.
33. Марк Порций Катон (234—149 до н.э.), прозванный Цензором или Старшим,—римский государственный деятель, прославившийся в качестве вдохновителя
строгой гражданской морали. Катон всячески препятствовал проникновению в Рим современной ему греческой литературы, формировавшейся под влиянием софистов.
54. Антонах Колофонский—греческий поэт, о котором Цицерон рассказывает следующий анекдот: когда
Антнмах читал перед аудиторией свое новое сочинение
и увидел, что из всех слушателей остался только одни
Платон, он воскликнул: «Я буду читать дальше, потому что Платон один стоит в моих глазах ста тысяч».
55. Фемистокл (V в. до н.э.)—полководец и патриот
афинской демократии, организатор (юламинской победы
в греко-персидской войне.
294.

56. Иосту.миіі Альбин—римский консул в 151 г. до и. э57. Амфиктионы—депутаты от греческих племен,
входившие в совет, где обсуждались вопросы обслуживания религиозных культов и споры между городами.
Амфпктионии, культовые союзы племен, были одной
из форм национального объединения эллинского мира.
58. Пьетро Бембо (1470—1547)—-секретарь папы
Льва X и кардинал, известный итальянский гуманист.
Почитатель Цицерона и автор многочисленных латинских сочинений, Бембо проявил себя вместе с тем горячим защитником национального языка.
59. Кристоф Лонгсйль (1490—152-2)—гуманист, выдающийся знаток Цицерона.
60. Намек па Франсуа Раблэ.
61. Гп.іьом Бгодэ (1467—1540)—выдающийся гуманист
французского Возрождения, эллинист н крупный ученый, положивший основы филологического образования
во Франции.
62. II действительности термин «элегия» встречается уже около 1500 г., а «эпиграмма»—в XIV в.
. Іазар де Банф, отец знаменитого поэта Плеяды, Антуана де Банф, содействовал распространению этих
терминов.
63. Диомед—один из героев «Илиады» Гомера. Д ю
Беллэ имеет в виду второстепенную роль Диомеда
в Троянской войне, хотя он сражался с самим Гектором.
64. Терспт—один из героев «ІІлиады», безобразнейший из греков под стенами Трон, человек простого
звания.
65. Намек на события, рассказанные в легенде о замятии галлами Рима (390 до и. э-). Манлий, защищавший Капитолий, был разбужен священными гусями и
отразил ночную атаку врагов. Однако угроза голода
заставила его капитулировать. В то время как галлы
подсчитывали выкуп, подошел Камилл н уничтожил
безоружного неприятеля.
66. Намек на вторжение галлов в Грецию в 279 г.
до н. э - когда ими были разграблены Дельфы. Разбитые греками галлы удалились в Малую Азию и, смешавшись с местным населением, образовали народность
галло-греков или галатов.
67. Миф. рассказанный .Іукпаном и пользовавшийся
большим успехом в XVI в.
295 .

СОДЕРЖАНИЕ
Поэзия французского Возрождения. Вступительная статья В. il. Блюменфельд

3

О Ф р a il с у а 1! h іі о н
II р е д и с л о в и е

В. Л , Блюменфельд

Из Большого завещания, строфы X X X V I - X L J .
Иереи. О. Мандельштама
Из Большого завещания. Перев. И. Оренбурга . .
О дамах прошлых времен. Перев. О. Мандельштама
Состязания в Блуа. Перев. И. Оренбурга
Из «Жалоб прекрасной кабатчицы». Перев.
11. Оренбурга

Баллада и молитва. Перев. II. Оренбурга
Противоположения Фран-Гонтье. Перев. il. В. Талона

Вийон своей подруге. Перев. II. Оренбурга . . . .
Баллада примет. Перев. И. Оренбурга
Послание к друзьям. Перев. II. Оренбурга
. . .
Баллада заключительная. Перев. И. Оренбурга , .
Рондо. Перев. И. Оренбурга
Эпитафия. Перев. И. Оренбурга
. . . . . .
.

0

29

33
33
35
37
38

39
40

41
42
43
45
46
40

К л е xi іі н M іі |> о

П р е д II С.10В II е. В. М. Блюменфельд

47

Брат Дюбен. Перев. Б. II. Jeiïmuna

51

296 .

Жану

Сэр, искусному актеру

фарсов.

Перси.

Б. И. Лейтииа

52

Господин аббат и его слуга. ІІерен. Б. II. Jeiimuua
О бра ге Тнбо. Перев. С. В. Шервинскоіо . . . .
Городу Парижу. Перев. С. В. ІИервинского . .
Лагерь в Антиныі. Перев. Т. 31. Каз.ничовоИ . .
Совершенное рондо. Перев. 10. И. Верховскою . .
Друзьям. Перев. Ю. II. Верховскою
IIa ту, что была его любимой. Перев. С. В. Шервинскою

54
54
55
55
56
57
58

Судья и Самблансэ. Перев. В. С. Давилспковой . .
О самом себе и богатом невежде. Перев. С. IIпнуtа
Союз мыслей. Перев. 31. М. Назмичова
Кредитору. Перев. 31. 31. Назмичова
Ж о ф р у а Брюлару. Перев. С. Пинуса
О самом себе. Перев. Ю. Н. Верховскою
Ответ на предшествующую эпиграмму. Перев.
Ю. II. Верховскою

59
59
60
60
61
61
62

Невежественному порту. Перев. 31. М. Назмичова
Подражание Марцпалу. Перев. 10. И. Верховскою
Не нужно нам скрывать. Перев. С. Пинуса. . . .
Анне. Перев. Ю. П. Верховскою .
О той, которая медлит. Перев. 10. П. Верховскою
Об Анне, бросившей в меня снегом. Перев.
10. И. Верховскою

62
63
63
63
64
64

О неудачно вышедшей замуж. Перев. М. 31. Назмичова

64

О смехе госпожи д'Альбрэ. Перев. 14. M. Назмичова
Морису Сэв, лионцу. Перев. Ю, II. Верховскою . .
О любви доброго старого времени. Перев..!/..)/. Назмичова

65
65
66

Даме, когда она была в Италии. Перев. Hl. II. Верховскою

66

О плохом поэте. Перев. Ю. II. Верховскою
. .
Песня (Не знаю, ненависть горька ли). Перев.
31. 31. Назмичова

Песня

(Та,

что

67
67

мукой

меня

извела).

Перев.

31. 31. Назмичова

Песня о мае и добродетели. Перев. 10. II. Верховскою
Песня (Прочь старое, довольно петь любовь).
Перев. 31. В. Талова
Элегия. Перев. 31. В. Талова
. . .
Из эклоги «Пан и РобрН',. Перев. 31. В. Талова .
297 .

68

6S

69
7!)
71

- Meллэ и дe Сои- Ж ел э
Предисловие.

В. М. Блюменфельл . . . . . .

Чтоб память о себе в веках оставить.

75

ІІерев.

Я. Я. Казмичова

'8

Венеры лик с предельным совершенством. Нерен.
Я. Я. Казмичова

. .

78

Любовь и смерть, влюбленных двух спасая.
ІІерев. Я. Я. Каз.ничова
Деревенская песня. ІІерев. Я. Я. Назмичова . . .
Посылка из окна. Перев. .)/. Я. Каз.ничова . . .
В номинальный день. «Перев. Я. Я. Каз.ничова . .
Бродя задумчиво, в глухих лесах. ІІереи. '/'. Я. КазH«

мччовой

столько

к

заводях

Я. Я. Казмичова

венецианских.

. . .

Перев.

. .

. . .

Против завистника. Перев. Я. Я. Казмичова . .
*Д2б.л>л110.м кюре. Перев. Т. Я. Казмнчовоіі . . . .
Рим землю всю подвел под свой ярем. Перев.
Я. Я. Каз.ничова''

79
79
Hl
82
82
82

83'
8'г

. . .

8V

Папство. Пере,в. Я. Я. Казмичова
Ш у т к а . Перев. Я. I/. Казмичова
Об одном шарлатане. Перев. Я. Я. Казмичова . .
Скупцу. Перев. Я. Я. Казмичова
Я счастлив был по воле заблужденья. Перев.

85
85
86
86

Я. Я. Каз.ничова

87

Где гроб стоял с покойницей лежащей.

Перев.

Ю. II. Верховскою

87

Вдали от гаваней, в морском

просторе. Перев.

Я. Я. Каз.ничова

"I

88

Пьер

П р е д и с л о в и е.

дe

I' о н с а р

В. Я. Блюменфельл

89

Антистрофа из оды Мишелю де л'Опнталь
.
Антистрофа из оды сеньеру де Карнавале . . .
Из оды сеньеру Бертрану Бержье.
Перев.
Б. II. ЛеЛтина

93
94
94

Зачем ТЫ, труженик, склонен. Перев. Б. II. Лейтика

Иоахиму дю Белла. Перев. И). II. Верховскою
302.

97

. .

98

К Гастинскому лесу. ІІерев. Ю. II. Верховскою .
К ручыо Беллери. Перен. И). П. Верховскою . . .
К истоку Луары. Перев. М. М. Казмичоса . . .
К своему лакею. Перев. С. В. Шервчнскою . . .
К свое.чу пажу. Перев. С. В. Шервчнскою
. .
Ко.іь ныне пробыл года два. Перев.• С. В. Шервчнскою

99
99"
100
102
104
104

О выборе своей могилы. Перев. С. В. Шервчнскою
В траве густой последуй, паж, за мною. Перев.
С. В. Шервчнскою

106
| Ю

Кто хочет зреть, как нас Амур сражает. Перев.
С. В. Шервчнскою

. .

Как нз лесу в зарю бежит олень. Перев. М. В. Таловн
До времени седины расцветут. Перев. Ю. И. Верховскою

110

111
112

Три дня хочу дрѵжить я с «Илиадой». Перев.
М. В. Тал'ова

112

. Сокрой на эту ночь, луна, свой лик двурогий.
ІІерсв. С. Пинуса
. .
- Так ненавистны мне деревни, города. Перев.
.1/. В. Талова

IIÎ
11.'(,

Не лей, о книга, слез- Перев. М. В. Талова . . .
В пещере, где живут святые Ииернды. Перев.
С. Пинуса

114
Па.

Сажаю в честь твою я дерево Цибелы. Перев.
С. В. Шервчнскою

Да, победили вы. Перев. Я. Я. Рыковой . . . .
Когда ѵж старенькой, со свечкой, перед жаром.
Перев. С. В. Шервчнскою
Веретено. Перев. С. В. Шервчнскою
Из поэмы «К Оде де Колиньи» Перев. Я. Я. Рыковой

Пз ; поэмы «Пьеру ,1'Эско». Перев. Я. Я. Рыковой
Пэ"«Т)твета Пьера ле Ронсара на оскорбления п
клевету каких-то женевских проповедников
и попов». Нерен. Я. Я. Рыковой
Пз поэмы «ІІермес». Перев. Я. Я. Рыковой .
.
Вот кубок: на краю рыбак сидит, склонен.
Перев. Я. Я. Рыковой
Есть чаша У меня. Перев. С. В. Шервчнскою . .
Стихи, прочитанные после представления в Фонтенебло. Перев. А. II. Куроиіевой . . . . . .
Эпитафия. Перев. М. В. Талова .
299.

11(>

117

||7
118»
119

120
120
121
122
122
124
126

^ 11 о а X и м Д ю 1> е л л ;-)
M р с д и с л о в и е.

II. V. Блюменфелъл

127

Мысль легкая, летѵчеіі ветерка. Ііерев. С. 11. ІМервинскою
Божественные духи
•
Кто хочет видеть небо, блеск лазури
Пи пламенем бушующим н злым*. Перси. А. К уроиіевой

Т ы , созерцающий былую гордость Рима . . . .
Как в ноле, где зерно из полной сомрнннцы.
ІІерев. С. Минуса
11 видел: скал приют, закрытый лозняком.
Перев. С. Минуса
. . .
Нхожу ль я во дворец. Перев. А. И. Ііурошевой .
Злосчастный миг. Перев.
М. Чазмичова . .
Прилежно изучу я всякое призванье. Перев.
С. Минуса

133

134

134
135
136
136
137

Польстить ростовщику, чтоб срок свой удлинить.
Перев. В. С. Давиденновой
Нет, не тщеславие, не алчность, не расчет.
Перев. В. С. Давиденновой
.Ломбардца не люблю за вечные измены. Перев.
С. Минуса

138
139
139

Прилежный школьник ждет ученых степеней.
Перев. С. Минуса
Хотя не ценит чернь искусства Аполлона.
Перев. В. С. Давиденновой
О Франция. Иереи. А. М. Ііурошевой
О, где оно теперь, к Судьбе мое презренье. Перев.
В. С. Давиденновой

. .

Блуждать я не хочу в глубокой тьме природы.
Перев. В. С. Давиденновой
Ты. В И Д Я , что один. Перев. С. Минуса
Счастлив, кто, как Улисс, путеводим судьбою.
Перев. Ю. М. Керхозскою
Уж ночь сгонять в ограду начала. Перев. В. С. Давиденновой

131
132
132

.

К лютне. Перев. В. С. Давиденновой
Плен. Перев. Ю. II. Верховскою
ІІесня веятеля ветрам. Перев. В. С. Давиденновой
Эпитафия маленькой собачке. Перев. Т. Я. h'asмичовой

140
I'll
142
14^

143
144
144
145

146
146
147
148

ЗОо

О непостоянстве. Höpen. А. II. Куртиввой . . .
Против скупцов. Персв. II. С. Давиденковой . .
К Эроэ. Иерев. С. И. Щервинскоіо . .
.
Пьеру де Ронсар. Иерев. С. II. Шервѵпскою . . .
О горестях и судьбах людских
О бессмертии поэтов. ІІерев. M. V. Казмичова . .

J 3ft
154
155
137
15ft
К.О

I/ I' С M II 1> О л л о
Предисловие.

И. М. Блюменфелъд

10,3

Апрель. Перев. Ю. II. Иерховсчою
• Светлячок. Перев. Л/. М. Казмичова
Сборщики винограда. Перев. Л/. М. Казмичова . .
Блажен ты, дремлющий. Перев. Л/. М. Каз.пичова
О боги Сены. Перев. Л/. Л/. Казмичова .
. . .
Что мне все новые тропшіки по песку. Перев.
Л/. Л/. Казмичова

105
107
109
170
171
172

А, думы, все-то я вас думаю. Иерев. Л/. Л/. Казмичова

172

Луна, несущая
M il.

среди ветвей лампаду.

Перев.

Казмичова

173

«Песенка. Иерев. Л/ Л/. Казмичова
Камень цвета воды. Перев. С. Пинуса

174
17.3

h А и т у а и д е Ь а п «|»
IT р е д и с л о в и е.

В. И. Клюмеііфелі.д

.

Гиппокрена
Вакханки. Перев. M. В. Талова
Из поэмы «Метеоры». ІІерев. Л/. М. Казмичова .
Помоги мне, смерть, помоги. ІІерен. 7'. Л/. КазмичовоЛ

В поцелуе ли вся замрешь ты. Иерев. Л/. Л/. Казмичова

Киприды сладостной

лампада

золотая.

Перев.

M. М. Казмичова

177

ISO
IM
1SI

182
183
184

Песенка. Иерев. Л/. К. Талова
Шалость. Иерев. Л/. В. Талова
І І З поэмы «Сельская ЖИЗНЬ». Перев. Л/. Л/. Казмичова

18 і.
183
18(1

301.

Господину ле Ви.іьруа. Перов. M. В. Талона . . .
О истина. Перев. M. M. Казмичова
Смеюсь днем — ночью плакать буду. Перев.

187
188

M. М. Казмичова

189

мичова

189

К орду пристала черепаха. Перев. 91. 91. КазОднажды, не в пример соседям. Перев. 91. 91. Казмичова

189

Пе там ли произвол открытый
.1 юдей мы внднм сплошь и рядом
Смотри вперед, назад, далече
Долги людей порабощают
Господину де Морю

190
190
190
190
191

Ф п д и и и Де и о ]) т
Предисловие.

В. 91. Блюменфельд

193

Отважный юноша Икар низвергся тут
Вождем себе избрать лишь дерзкое желанье.
Перев. В. С. фавиденковон
Вкруг мертвых тел. Перев. А. И. Куршевой
. .
Желанью я сказал: дай управлять тобой . . . .
С годами я узрю. Перев. Ю. И. Верховскою . . .
Песня
Мольба ко сну. Перев. А. 11. Курошевон . . . .
Богиня гордая. Перев. 10.. Л. Верховскою . . . .
Несу тебе, о сон. вино пе молодое. ІТерев.
Ю. II. Верховского

ГІ7
198
168
1!»!»
200
200
20Ѵ
207
АР»

Эпиграмма
Прощание с Польшей

. . .

208
208

M а a ю ]і я и Р е н ь с
Предисловие.

В. 91. Блюменфельд

Маркизу де Кевр. Перев. .1/. В Талова
Волк, лев И мул. Перев. м. В. Талона
Поэт поневоле. Перев. Ю. И. Верховскою . . . .
Стансы. Перев. М. В. Та.юва
Зпптафия. Ііерев. 91. В. Талова
392 .

211
21л
219
221
228
230

А г ]> и il п а д'О б и н I, о

П р е д и с д о в н О.

Г>. SI. Блюменфельл

Петров и волн изведав ад
О солнце, в небеса стремящее пары . .
. . .
Этом ночи ирак, поглотившим мир
ІІреиеиолпенная высокомерия ода
О стиле трагических стихов. Перев. M. SI. КазНе

мичова

об

огне любви

M. М. Казмичова

Давайте

ринемся

Л/. SI. Казмичова

неведомой

на

легионы

пишу.

Перев.

Рима.

Перев.

.

.

235
236
236
237
239
210

211

Как судно—Франция. Перев. SI. M. Казмичова . .
Я видел, как в громах нропесся рейтар черный.
Перев. Л/. Л/. Казмичова
Я о тебе скорблю, о земледелец. Перев. SI. M. Казмичова

231

. . .

Великолепные предстали эшафоты. Перев. В. Парпаха

Ты, Беллемонт, воздвиг свой ад, жаровни жег.
Перев. В. Парнаха
На мощи св. Клода
Зима
I

211
212
213
211

211
246
217

II р и л о ж е и и е
II « а X и м Д ю Б е л л э
«Защита и прославление французского языка»
Перев. II Д. Румянцевой
Г-римечанпя к «Защите и прославлению французского языка». Я. Д. Румянцевой
.

219
290

Переилет в титул Л-

Митрохина.

Ответственные« редактор Т. Си.іьман.
Технический редактор Р.
Яковлева.
Корректор С. Раевская.
Леьгорлит
.4. 362. Тираж 10300. Сдано в набор
21/IX 1937 г. Поди, к печ. 15/1 1933 г.
Бумага 72X105. Авторских л. 11,3.
Бумажных л. 41/4. Цена 2 р. 75 к.
Переплет 1 р. 25к. Набран во2-ойтипографии Трансжелдсриздата НКПС им.
• Юхзнкова. к енинград, ул. Права,;,15.
Заказ № 5343. Опечатано с готовых
матрип в типография арт. .Советский
""чатник-, Ленинград. Моховая, 40.
Зак.
1168.

О П Е Ч А Т К И
к книге Антология фрапц. воэрожд.
Стр.

Строка

17

10 сверху

71

13 снизу

Напечатано

Поль
Пан

Робэн

Следует

читать

Пьер
Пап и Робэн

110

4

.

хочеть

хочет

212

1

.

нациііоальыон

национальной

>

• . '. •

'.< І .
•
: . Ii
•: : _
І-.

...»ri О

. to

•••I !
•

•

:і

'*<j4s:i (11

It
.