РАССКАЗЫ

I И ПОВЕСТИ

РАССКАЗЫ
И ПОВЕСТИ

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МИНИСТЕРСТВА ПРОСВЕЩЕНИЯ РСФСР.

Москва 1956
О ТОМ, КТО НАПИСАЛ ЭТУ КНИГУ

Эту книгу — эти'рассказы и повести — и ещё много других
рассказов написал Яков Моисеевич Тайц.

Родился он 12 апреля 1905 года, возле города Вильнюса,
а теперь живёт в Москве.

Первые свои рассказы Я. М. Тайц написал, когда служил
в Красной Армии. Он захотел передать о том, что он узнал и
увидел, другим людям. В свободное время он стал рисовать —
недаром он учился в художественной школе. Товарищи подхо-
дили к нему со всех сторон — всем ведь любопытно посмо-
треть! — и мешали ему. Только разложит бумагу, краски, а
друзья тут как тут: смеются, разговаривают. Ничего не полу-
чалось.

Тогда решил он не рисовать, а писать. Возьмёт тетрадку,
карандаш и пишет. Думают товарищи, что он письмо пишет,
и не мешают. А он не письма, а рассказы писал: про Красную
Армию, про бойцов... А когда напишет, тогда товарищам чи-
тает. Понравилось товарищам — значит, напечатать можно.
Так появились первые книги Я. Тайца: «Обидная команда» и
«Рассказ сигналиста».

Это было двадцать пять лет назад. Тогда ему самому было
двадцать пять лет. Значит, половину своей жизни он пишет.
За это время он написал три повести и около ста рассказов.

Глаза у него небольшие — это видно даже на фотографии,
но, однако, он видит очень зорко. Он умеет разглядеть не толь-
ко, какой у человека нос, какие у него волосы, — он умеет раз-
глядеть его характер.

Он может увидеть подвиг, храбрость, мужество не только
там, где их привыкли видеть все: на войне, в схватке с диким
зверем, в борьбе со стихией, а в нашей обыкновенной жизни —
в школе, во дворе, на улице.

Он умеет разглядеть скромный подвиг. И он видит в про-
стом мальчике и в простой девочке тех взрослых людей, кото-
рые из них вырастут. Это будут славные, честные, храбрые
люди!

Голос у него негромкий. Этого по фотографии узнать нель-
зя, но я часто слышала его, и поверьте мне на слово. Его не-
громкий голос вы можете услышать не только ушами, но и
сердцем. Он умеет рассказать о смешном так, что нельзя удер-
жаться от смеха, а когда он рассказывает о грустном, слёзы
набегают на глаза. А когда он говорит о мужественных, чест-
ных, хороших людях, хочется стать таким же. И, главное, ока-
зывается, что это не так уж трудно, стоит только постараться.

И он умеет рассказать о маленькой колхознице, и о школь-
нице, и о смелых бойцах, и об испанском мальчике, и о литов-
ской девочке так, как будто бы мы сами с ними познакомились
и подружились.

Он рассказывает о том, что видит вокруг: о славной столи-
це Москве, о старинном городе Вильнюсе, о знаменитом пио-
нерском лагере Артек, о маленьком железнодорожном разъез-
де, — так, что нам кажется, будто мы сами всё это увидели
собственными глазами.

Яков Моисеевич умеет рассказать не только о нашей тепе-
решней жизни, но и о том, что было давно, до Великой Ок-
тябрьской революции. О том, как тяжко жилось народу в
царской России. Он рассказывает о мужественных людях,
которые боролись за свержение самодержавия, за власть рабо-
чих и крестьян, за счастье народа: о храброй Ириной маме,
надевшей красный воротничок в день праздника 1 Мая, о муд-
ром художнике Ефиме Заке, о бедном ремесленнике — отце
Янкеле, посаженном царской полицией в тюрьму.

И обо всём этом Я. М. Тайц умеет не только рассказать, но
и написать. И поэтому он стал писателем.

Мы читаем его повести и рассказы — и учимся лучше ви-
деть, испытываем радость и грусть и сами делаемся лучше.
И за это мы благодарны писателю.

А наша благодарность — самая большая для него награда.

Евгения Таратута
РАС С КАЗ Ы
У ТЁТИ ПАВЫ

Дома

У Миши есть тётя. Её зовут тётя Пава. Миша
никогда её не видел, но он знает про тётю Паву, пото-
му что мама про неё часто рассказывает.

Миша любит слушать про тётю Паву вечером,
когда надо спать ложиться. Мама помогает ему раз-
деться, садится в ногах и начинает рассказывать:

— А домик у тёти Павы маленький-маленький,
как игрушечный. А ещё у неё есть рожок. Как заду-
дит — далеко слышно.

— А мне она даст подудеть? — спрашивает Миша.

— Конечно, даст. Если будешь хорошим маль-
чиком.

— А я буду хорошим, — отвечает Миша.
Он поворачивается лицом к стене, как полагается
хорошему мальчику, и засыпает. И снится ему,
конечно, тётя Пава. Она играет на рожке: «Ту-ту, ду-
ду...» Вот какая музыка!

Письмо

Это всё было зимой. А весной пришло письмо. Ма-
ма распечатала его и спросила:

— Ну-ка, Миша, угадай, от кого письмо?

— От тёти Павы, наверно, — сказал Миша.

— Молодец, угадал! Послушай, что она пишет...—
И мама вслух прочитала: — «Приезжайте ко мне,
жду с нетерпением. Привет Мише-медвежонку. Ваша
тётя Пава».

Миша обрадовался:

— Ой, когда же мы поедем? Давай сейчас!

— Нет, сейчас нельзя, поедем летом. Как отпуск
получу.

— А где она живёт, тётя Пава? В каком городе?

— Она не в городе.

— Значит, в деревне?

— И не в деревне.

— Где же тогда? — удивился Миша.

— А вот приедем — увидишь! — сказала мама.

Ле том

И вот настало лето. Мама получила отпуск, и они
с Мишей поехали в гости к тёте Паве.

Ехали на поезде. Это было очень интересно. Миша
никогда ещё не ездил на поезде. Он всё время стоял
у окна. Перед ним проносились поля, леса, деревни,
города, реки, и опять леса, и опять поля...

На больших станциях выходили погулять. Миша
всё тянулся к паровозу. Но мама не отпускала его:
— 'Миша, не смей! Миша,
отстанешь от поезда! Миша,
стой около мамы!

А на одной большой стан-
ции Миша вдруг пропал. Толь-
ко что был здесь •— и вот нету.

Мама испугалась и стала у
всех спрашивать:

— Скажите, вы не виде-
ли?.. Мальчик такой... в синей
рубашечке. Лет шести...

— Вон, кажется, туда по-
бежал.

Мама побежала к паровозу.
Но Миши там не было.

Мама стояла возле огромных, в рост человека,
горячих паровозйых колёс и думала: «Что делать?
Где Миша?»

Вдруг над ней в окне показался машинист.

— Вы не мальчика ли ищете? — спросил он.

Мама хотела крикнуть: «Мальчика, мальчика!»,
но не успела. В окне рядом с машинистом показался
Миша. Он весело кричал:

— Мама, не бойся, я здесь! Ма-
ма, я тут всё вижу: где гудеть, где
тормозить...

Мама и обрадовалась и рассер-
дилась. Она сняла Мишу с паровоза
и повела к вагону. А Миша расска-
зывал:

— Я не виноват... Я просто
стоял и смотрел. А машинист меня
взял к себе на минуточку. Потому
что он очень добрый... И зовут его
тоже дядя Миша.

Они поднялись в вагон. Паровоз
загудел, и Миша сказал:

— А я теперь знаю, как гудеть.
Поезд пошёл. А Миша всё болтал без умолку:.

— А машинист сказал, что мы тёзки. А что такое
тёзки, мама?

Но мама не отвечала. Она всё ещё сердилась на
Мишу. А поезд набирал скорость, и колёса всё чаще
и чаще выстукивали:

«Ми-ша е-дет к тё-те Па-ве... Ми-ша е-дет к тё-те
Па-ве...»

Где тётя Пава?

Колёса выстукивали эту песенку весь день и всю
ночь. А рано утром мама сказала:

— Теперь, Миша, смотри в оба. Может, мы с то-
бой увидим тётю Паву.

— Как же мы увидим, если мы ещё не приехали?

— А вот гляди! — ответила мама.

Она стояла у одного окна, а Миша — у другого.
Он изо всех сил старался смотреть «в оба». За окном
проносились белые берёзы, телеграфные столбы. Вот
промелькнула речка. В воде блеснуло солнце, будто
оно купалось. Вдруг мама закричала:

— Пава! Павочка! Это мы!

Миша стремглав кинулся к маминому окну:

— Где она, где?

Миша прильнул к окну. Но поезд шёл очень бы-
стро, да тут ещё, как нарочно, оказался поворот, и
Миша ничего не увидел. Он чуть не заплакал:

— Где же она? Я не видел!

— Ничего, Миша, не плачь, — сказала мама. —
Скоро увидишь. Теперь уже близко.

Приехали!

И вот поезд остановился на маленькой станции.
Мама с Мишей вышли из вагона. Знакомый маши-
нист загудел, и поезд ушёл. Стало слышно, как поют
птицы. Дышать было очень легко и хорошо.
Мама подхватила чемодан, и они с Мишей пошли
по узенькой дорожке вдоль рельсов. Дорожка приве-
ла их к дороге побольше. Они пошли по ней и вышли
к большому, длинному белому дому. Мама стала
спрашивать, где тут квартира тёти Павы. Соседи
сказали:

— Павлина Васильевна сейчас на дежурстве. Вы
оставьте чемодан и пройдите к ней.

Так и сделали. Скоро мама с Мишей вышли на
широкое асфальтовое шоссе. Оно привело их опять
к железной дороге. Там у самых рельсов стоял ма-
ленький беленький домик, как будто игрушечный.
Возле домика поперёк шоссе тянулись длинные поло-
сатые палки — полоска белая, полоска чёрная. Миша
хотел их получше рассмотреть. Но тут из домика вы-
шла толстая тётя в фуражке, бросилась к маме и
давай её обнимать.

— Вот, наконец-то вы приехали! — приговаривала
она. — А я уж заждалась!.. Ну-ка, Мишук, пока-
жись... Ишь ты, какой большой! Ведь я тебя ещё ни
разу не видела.

— А я вас тоже не видел, — сказал Миша.

Он внимательно разглядывал тётю Паву. На поясе
у неё висел кожаный футляр с флажками. Рядом ви-
сел рожок.

«Можно подудеть?» — хотел было спросить Миша,
но тётя Пава сказала:

— Идите, дорогие гостички, отдыхайте, а я отде-
журю — приду.

Она пошла к маленькому домику, а Миша с ма-
мой вернулись к большому дому.

Дежурка

Скоро Миша привык к новому месту. Он всё разу-
знал. Маленький домик назывался «дежурка». Место,
где он стоял, называлось «переезд». А сама тётя Пава
называлась «переездный сторож».
Миша очень любил бывать в дежурке. Там устроен
звонок и три окошка.

Посмотришь в одно окошко — видишь широкое,
выпуклое шоссе. По нему бегут «ЗИСы», «Победы»,
«Москвичи» и грузовики с разными товарами. Возле
переезда они убавляют ход. Если полосатые палки
опущены, они ждут, а если подняты — катят куда-то
дальше.

Посмотришь в другое окошко — видишь рельсы.
По ним то и дело проходят поезда.

Посмотришь в третье окошко — видишь тётю Па-
ву. Когда подходит поезд, она налегает на рукоятку,
и обе длинные полосатые палки будто сами собой
опускаются и перегораживают шоссе. Тётя Пава ду-
дит в рожок: «Ту-ту, берегись, поезд идёт!» — и стоит
с жёлтым флажком в вытянутой руке.

Перед ней проходит поезд. За её спиной выстраи-
вается длинная очередь машин. Но вот поезд прошёл,
палки поднимаются, и машины гуськом, чуть подпры-
гивая на рельсах, переезжают через железную дорогу.
Вот какое это интересное место — «переезд»!

Пу т и-д о рожки

Тётя Пава выходила встречать поезда и в дождь,
и в жару, и в тёмную ночь. Один раз Миша ей сказал:

— Тётя Пава, а сегодня не ходи.

— Как так — не ходи? — удивилась тётя Пава.

— Очень темно на дворе. Страшно!

•— Что ты, Миша, без меня никак нельзя.

Она взяла рожок, фонарик и ушла в темноту на
дежурство.

Поезда шли часто. То и дело дежурка тряслась и
стёкла во всех трёх окошках дребезжали.

Миша спрашивал:

— Тётя Пава, а зачем столько поездов?

— А как же, — отвечала тётя Пава, — ведь наша
страна знаешь какая огромная! Больше нашей стра-
ны на земле и государства-то нет. Там нужен уголёк,
там машины, там хлебушек. Всё надо отвезти, при-
везти. Вот и бегут они, машины да поезда, вот и раз-
бегаются во все концы наши пути-дорожки.

Тут затрещал звонок, и тётя Пава вышла встре-
чать поезд.

Флажо к

Миша часто просил:

— Тётя Пава, дай мне флажок!

— Зачем?

— А я тоже хочу встречать поезда.

— Нет, Миша, тебе ещё нельзя, ты ещё малень-
кий.

— Какой же я маленький! Меня машинист дядя
Миша даже на паровоз взял, а не то что...

— Нет, сынок, не полагается!

Тогда Миша побежал к маме:

— Мама, сшей мне флажок, как у тёти Павы!

Мама сшила ему жёлтенький флажок, совсем
как тёти Павин, только поменьше и поновей. Миша
обмотал его вокруг палочки и вернулся в де-
журку:

— Вот, тётечка Пава, смотри какой!

— Ого, ишь ты, совсем как мой! — сказала тё-
тя Пава. — Ладно, можешь выходить с этим флаж-
ком к поездам, только, чур, вместе со мной. Уго-
вор?

—• Уговор! — обрадовался Миша.

И как только затрещал звонок, он закричал:

— Тётя Пава, пошли! Уговор!

Тут, как нарочно, хлынул проливной дождь, но
Миша не стал прятаться в дежурку. Он помог тёте
Паве опустить полосатые палки и стоял рядом с ней
со своим маленьким жёлтым флажком, пока не про-
шёл поезд.
Встреча

Он теперь часто помогал тёте Паве. Однажды они
пропускали поезд. Шёл пассажирский. Издали было
видно, как над паровозом клубится дым. Машинист
высунулся в окно.

Миша пригляделся и вдруг не своим голосом за-
кричал:

— Дядя Миша!

Но машинист из-за шума колёс не расслышал.
Тогда Миша взял у тёти Павы рожок и загудел что
было сил: «Ту-ту, ту-ту...»

Тут машинист услыхал.

— А, здорово, тёзка! — закричал он и помахал
Мише рукой. — Ты ведь хотел машинисто-ом...

— Нет, я переездным сто-о-рожем! — кричал Ми-
ша в ответ.

Но поезд уже прошёл. Тётя Пава стала поднимать
полосатые палки, а Миша всё ещё стоял с флажком
и смотрел вслед поезду. Он был рад, что повстречал-
ся со старым знакомым.

До свиданья!

Постепенно дни становились короче, а вечера
длиннее. Тётя Пава теперь гораздо раньше выходила
к поездам, и не с флажком, а с фонариком. На поло-
сатых палках теперь гораздо раньше зажигались
красные и зелёные лампочки.

Лето было на исходе. Пора было уезжать. Миша
и мама стали прощаться с тётей Павой.

Потом Миша с мамой пошли к станции, сели на
поезд и поехали.

В вагоне они оба сразу прижались к окну и стали
внимательно смотреть вперёд. И вот показалась зна-
комая беленькая дежурка. Возле неё стояла тётя Па-
ва с флажком. Она пропускала поезд.
Миша теперь часто помогал тёте Паве
— Тётя Пава, — закричал Миша, — до свиданья!

— До свиданья, помощник! — кричала тётя Па-
ва. — Приезжай на будущий год!

Миша махал своим флажком:

— Ладно, приеду!

Он смотрел назад. Дежурка становилась всё мень-
ше. Вот её уже плохо видно. Но всё ещё видно тётю
Паву. Наконец и она скрылась за поворотом.

У окна

Миша весь день простоял у окна. Ему то и дело
попадались переезды, полосатые палки, дежурки...
11 у каждой дежурки стояла тётя с флажком.

— Смотри, мама, — засмеялся Миша: — везде
тёти Павы стоят!

Дорог было много, переездов много, и Миша без
конца повторял:

— Мама, смотри, вон опять тётя Пава стоит!

И долго махал своим жёлтым самодельным флаж-
ком каждой «тёте Паве».

А когда он приехал домой, он стал играть с ребята-
ми во дворе в «переездного сторожа». Он показывал,
как пропускать поезд, как опускать полосатые палки
и как стоять по команде «смирно» с флажком в вытя-
нутой руке.
ПРИКАЗ

Сейчас Света уже большая и ходит в школу. Но
во время войны она была маленькой и ходила в дет-
ский сад. А по воскресеньям оставалась дома с мамой
и всегда ей помогала. Надо принести что-нибудь -
принесёт, надо убрать — уберёт, надо конфету
съесть — съест!

Ей папа писал с фронта:

«Светик, исполняй все мамины приказы, как на
войне всё равно. У нас на войне командир если дал
приказ, значит, умри, но сделай. А мама для тебя
вроде как командир».

Папа уехал давно, и Света его плохо помнила. Но
эти слова запомнила хорошо.
Но вот один раз пришло воскресенье, когда ей с
мамой пришлось расстаться.

Утром её разбудили очень рано. Она с трудом
открыла глаза и увидела, что возле кровати стоит
смешной дядя с мешком и лопатой в руках.

Дядя сказал:

— Вставай, Светик, я ухожу!

И тут только сонная Света догадалась, что ника-
кой это не дядя, а это вовсе её родная мама, которая
надела старые папины штаны, и куртку, и даже са-
поги...

— Светик, вставай, я ухожу в поле копать кар-
тошку, а ты останешься одна дома.

Другая девочка пяти лет, наверно, стала бы тут
капризничать, хныкать... Но Света не такая!

— Ой, мамочка, — сказала она зевая, — как ещё
спать хочется!

— А ты только закрой за мной дверь, — сказала
мама, — и спи! Только помни, Света, без меня никого
не впускать!

— Никого не впускать! — повторила Света.

— Вот. А то будет как в сказке: «Козлятушки, ре-
бятушки, отворитеся, отопритеся!» Серый волк заго-
ворил маминым голосом, они его впустили, и он их
съел!

— А я его не впущу! — сказала Света.

— Вот и молодец! Поешь, поиграй, а к обеду я
вернусь.

Мама постояла за дверью, подождала, пока Света
влезала на стул и накидывала крючок, потом подёр-
гала дверь, увидела, что крепко, и ушла.

А Света осталась одна. Спать больше ей не хоте-
лось, и она стала одеваться, напевая:

Ваша мать пришла,
Молочка принесла...

Вдруг в дверь постучали.

Света на одной обутой ножке доскакала до двери:
— Кто там?

И тут, совсем как в сказке, из-за двери отве-
тили:

— Это я пришла, молочка принесла.

Но Света знала, что никого впускать нельзя, и
сказала:

— Не надо молока! •

И молочница ушла. А Света натянула второй бо-
тинок, платье, умылась и села к столу рисовать козу
с козлятами.

Но тут снова постучали.

— Кто там?

— Почта.

Но Света знала, что никого впускать нельзя, и до-
гадалась:

— А вы просуньте под дверь.

И вот под дверь поползло письмо. Света поняла,
что от папы, потому что без марки. Она долго смотре-
ла на него, пока незаметно не заснула тут же за
столом.

Спала, спала, и вдруг её разбудил громкий стук.

«Ой, это, наверно, уже мама'» •— обрадовалась
Света и подбежала к двери:

— Мама, ты?

— Здесь живёт Антонина Петровна Кудрявце-
ва? — спросил какой-то дядя за дверью.

«Антонина Петровна? Это, кажется, мама», —
вспомнила Света и сказала:

— Никого нету дома!

— А это кто? — спросил дядя за дверью.

— Это я.

— Кто? Света? — крикнул дядя за дверью.

— А... а вы меня разве знаете? — спросила Света.

— Света, открой быстренько! — закричал дядя за
дверью. — Ведь это я приехал, твой папа!

Света растерялась: а может быть, это серый волк
прикинулся папой? Она сказала:

— Мой папа на войне!
— Света, доченька, это я приехал... А где же
мама?

— Она ушла за картошкой и велела никого не
впускать.

— А ты меня помнишь? — спросил дядя за
дверью.

— А я не помню, помню или нет, — ответила
Света.

— Тогда вот что, — сказал дядя за дверью: — ты
подойди к окошку и хорошенько посмотри на меня.
А я погляжу на тебя.

— Это можно! — сказала Света.

Она подошла к окошку и увидела военного коман-
дира. Ну конечно же, это, скорей всего, её папа! На
нём погоны, ремень, наган, спереди медаль на лен-
точке...

Он протягивал Свете большие руки и что-то ей
кричал. Света крикнула ему:

— Сейчас, сейчас!

Она побежала к двери и влезла на стул, чтобы
откинуть крючок, но потом решила ещё раз как
следует поглядеть на папу и снова вернулась к
окошку.

И тут она увидела, что во двор через калитку вхо-
дит мама — с мешком и лопатой в руках.

Света закричала, показывая пальцем:

— Мама! Мама! Мама идёт!

Военный обернулся. Мама посмотрела на энего,
остановилась — и вдруг как кинет наземь и мешок и
лопату, как подбежит к нему! Он подбежал к ней,
они обнялись посреди двора и давай целоваться и как
будто совсем забыли про Свету.

Ей даже немножко обидно стало; она тоже выско-
чила во двор и тоже стала обнимать папины ноги.

А потом все вошли в комнату. Мама всё твердила:

— Света, доченька! Папка вернулся!..

— Ну да, папка!—засмеялся папа. — А этого
папку даже в дом не хотели впустить.
— Но раз мама дала такой приказ! — сказала
Света.

Тогда папа взял её на руки и сказал:

— Правильно, дочка, приказ есть приказ! И за
это я награждаю тебя медалью.

И он даже снял с себя медаль и повесил на Свету.
Правда, он сейчас же отнял её, но всё равно Света
чуть не целых пять минут носила на груди настоя-
щую серебряную медаль с надписью:

ЗА БОЕВЫЕ ЗАСЛУГИ
В ШКОЛЬНОМ ПЕРЕУЛКЕ

Этим летом я поселился в Школьном переулке. Там
против моего окна возвышается здание школы.

Всё лето в переулке стояла тишина. Слышно было,
как шелестят липы на школьном дворе, как чирикают
воробьи. Они забавно прыгали по асфальту, словно
играли «в классы».

Потом наступила осень, школьные липы пожелте-
ли... И вот однажды я проснулся от небывалого шума.

Я кинулся к окну. В переулке было полно народу.
И всё девочки, девочки, девочки... Никогда ещё я не
видал столько девочек сразу. Маленькие и большие,
светлые и тёмные, тоненькие и толстушки, тихони и
болтушки — всякие!

Их привели мамы, бабушки... Даже несколько пап
там было.
А одну девочку с так вот торчащими тугими косич-
ками привёл за руку старенький дедушка. Наверно, он
ей и косички эти заплетал.

Девочки кричали, шумели, переговаривались. Но
вот раздался звонок, и все они побежали в школу и
склонились над учебниками. И я тоже, как прилеж-
ный ученик, склонился над столом. А мамы, и бабуш-
ки, и старенький дедушка постояли ещё немного под
окнами школы и разошлись.

На другой день девочки пришли уже без родите-
лей. Они разложили сумки и портфели вдоль тротуара
и давай играть «в салки», «в классы» и «в прыгалки».

Вдруг в переулке раздался пронзительный визг.
Я бросился к окну. Вижу: два мальчика (из второго
или даже, скорее, из третьего класса) идут в атаку на
девочек. Кепки лихо сбиты на затылок, в глазах озор-
ной блеск, курносые носы в чернильных пятнах гордо
задраны вверх. Вот они подошли к девочкам, взмахну-
ли портфелями, гикнули, свистнули, и все девочки —
пятьдесят или шестьдесят девочек — шарахнулись от
них в сторону, словно стадо овечек.

Я удивился: как же это столько девочек испуга-
лись двух мальчиков! А мальчики, видно, и сами не
ожидали такой лёгкой победы. Они осмелели и давай
пинать ногами портфели, стекляшки... А потом ещё
выхватили верёвку-прыгалку и стали размахивать ею,
словно бичом. Я не вытерпел, высунулся в окно, хотел
было крикнуть: «Эй вы, молодые люди, вы что ма-
леньких обижаете!» Но не успел. Та самая маленькая
девочка, которой дедушка заплетает косички, вдруг
отделилась от всей толпы своих подруг, остановилась,
посмотрела на мальчиков да как топнет ногой:

— Вы что озорничаете? Марш отсюда, ну!

Мальчишки даже засмеялись от неожиданности.

— Эх ты, козявка! — сказал один и протянул ру-
ку, чтобы дёрнуть за тугую косичку.

Но девочка тряхнула головой, обернулась и крик-
нула:
— Девочки, за мной!

И тут все девочки, увидев, что нашлась одна храб-
рая душа, которая не побоялась мальчишек, все, всей
толпой, сколько их там было, подбежали к мальчиш-
кам и окружили их плотной стеной.

— Вы что нам мешаете?

— Уходите отсюда!

— Отдайте нашу прыгалку!..

Мальчишки пытались было вырваться, но не тут-
то было! Девочки не отпускали их. Один взмолился:

— Я больше не буду!

Другой захныкал:

— Я... я... я маме скажу...

Да, туго пришлось бы мальчишкам, но, на их
счастье,раздался звонок,и девочки побежали в школу.

В переулке стало пусто. Только два мальчика стоя-
ли на мостовой. Вид у них был неказистый: один —
без кепки, другой — без ремня, книги разбросаны...

А девочка с тугими косичками остановилась ещё
в дверях школы, показала мальчикам вот такой «нос»
из пяти растопыренных пальцев и крикнула:

— Приходите завтра! За добавкой!

Но ни завтра, ни послезавтра — никогда больше
эти два мальчика не появлялись в нашем переулке.
Вот, значит, как их напугала маленькая девочка —
«к о з я в к а»!
ДЛЯ ПИСЕМ И ГАЗЕТ

Ключик

Костя и Валя по утрам просыпались от громкого
стука. Это в дверь барабанил почтальон. Он подавал
папе газету и говорил:

— Хоть бы ящик повесили, гражданин!

— Да-да, конечно, обязательно, — отвечал па-
па. — Сегодня обязательно...

А сам всё забывал купить ящик. Но вот один раз
он пришёл домой с большим свёртком, потёр озябшие
руки, развязал свёрток, и тут Костя и Валя увидели
большой голубой ящик. На железной дверке — краси-
вые печатные буквы:

ДЛЯ ПИСЕМ И ГАЗЕТ
Папа достал молоток, прибил ящик к дверям, по-
том вынул из кармана маленький замочек с малень-
ким ключиком и сказал:

— Кому доверить ключик? Кто у нас будет «заве-
дующий почтой»?

— Я! — крикнул Костя.

— Я’ — крикнула Валя.

— А ты писем не получаешь! — заспорил Костя.

— И ты не получаешь! — ответила Валя.

— А я буду получать!

— Ия буду получать!

— Чур, не спорить! — сказал папа. — Костя стар-
ше •— значит, надо доверить ключик ему. Костя,
держи.

И папа дал Косте маленький блестящий ключик.
Костя взял ключик и с важным видом спрятал в кар-
ман.

Письмо на полу

Костя каждое утро выходил на крыльцо, отпирал
ключиком ящик и доставал большую «Правду» •— для
папы и «Пионерскую» — для себя. Валя просила его:

— Дай мне разок отпереть ящик! Дай мне щёлк-
нуть замочком!

— Нельзя, — отвечал Костя. — Я заведующий
почтой, а не ты.

— Дай хоть «Пионерку» почитать!

— Погоди, сначала я почитаю. Я заведующий
почтой, а не ты.

Костя лёг на диван и стал читать. А Валя вышла
на крыльцо поглядеть — не забыл ли Костя запереть
ящик. По правде сказать, ей очень хотелось, чтобы
Костя хоть разочек позабыл запереть его. И вдруг она
увидела: на полу, под ящиком, лежит письмо. Валя
подняла его и побежала к Косте:

— Костя, Костя, смотри, ты письмо уронил!

— Погоди, не мешай, — сказал Костя. — Не ви-
дишь, я читаю... — И стал вслух читать: — «Благо-
родный поступок. Девочка шла по молодому льду.
Вдруг она провалилась. Проходивший мимо пионер
кинулся в воду и спас девочку. Честь и слава отваж-
ному пионеру!» Честь и слава!.. — вздохнул Костя. —
Здорово! А вот около меня никто никогда не тонул,
как нарочно.

— Костя, — повторила Валя, — ты письмо уро-
нил.

Костя поверх газеты посмотрел на Валю:

— Ладно! Брось его — и всё.

— Как это — брось? — удивилась Валя. — Ведь
это письмо к нам, вот: «Заречная, 52, квартира 6».

— Эх ты, грамотная! — сказал Костя. — У нас
«Б. Заречная», а там «М.» — значит, «Малая».

Валя снова посмотрела на письмо. Верно: «М. За-
речная, А. В. Степановой».

— Костя, а кто это А. В. Степанова?

— А я почём знаю, — сказал Костя, — если поч-
тальон ошибся. Отдашь ему — и всё.

И Костя снова уткнулся в газету. А Валя села у
замёрзшего окошка и стала ждать почтальона.

Вечером

Валя долго ждала. Почтальон всё не шёл. А там,
на Малой Заречной, может быть, с нетерпением ждут
письма, выскакивают при каждом стуке, бегут откры-
вать, а письмо — вот оно, здесь, на подоконнике.

Вечером Валя надела пальто, взяла муфту на
шнурке, повязалась платком и вышла на улицу. Сер-
дитый ветер накинулся на неё. Письмо Валя спрята-
ла в муфту. Она дошла до Малой Заречной и стала
смотреть на номера домов. Снежинки садились на
ресницы, на губы. Вот второй номер, вот четвёртый...
До пятьдесят второго, ох, ещё далеко! Дяденька в ту-
лупе с поднятым воротником спросил:
— Кого потеряла, дочка?

— Дяденька, где дом номер пятьдесят два?

— Ступай прямо. Там, за аптекой...

Валя долго шла. На улице было темно. За апте-
кой тянулся длинный забор. Наконец Валя добралась
до ворот дома номер пятьдесят два, толкнула тяжё-
лую калитку и вошла во двор.

Вдруг залаяла собака. Валя бросилась обратно на
улицу и крепко захлопнула калитку. Она стояла у
ворот, притопывала валенками, чтобы ноги не озябли,
и ждала: а вдруг кто-нибудь выйдет на лай?

И верно: в глубине двора скрипнула дверь, мельк-
нула полоска света; на крыльцо вышел мальчик в
большой шапке-ушанке.

— Кто там? — крикнул он.

Валя чуточку приоткрыла калитку:

— Эта собака кусается?

— Кусается, — ответил мальчик.

Валя сразу — хлоп обратно калитку! А мальчик
закричал:

— Тише, Барс, цыц! Свои!

— Свои, свои! — подхватила Валя. — Мальчик,
вы не знаете, где тут живёт Степанова А. В.?

— Мы Степановы, — сказал мальчик. — Ав чём
дело?

— Вы? — обрадовалась Валя. — Ой, вот хорошо!
Тут вам письмо, только собака эта...

— Письмо! Где письмо, где? — Мальчик напря-
мик, по снегу, бросился к Вале. — Где?

— Да вот. — Валя вынула из муфты письмо. —
Только у нас «Б. Заречная», а здесь «М. Заречная»,
а остальное всё сходится — и дом и квартира... Вот,
возьмите.

Она отдала мальчику письмо и пошла домой.
Теперь идти было легко, потому что ветер дул в
спину.

Валя шла и думала: «Вот злющая собака! Сразу
видно, что кусается».
„Твой незнакомый друг*

Время шло. Наступила весна.

Костя попрежнему вынимал почту из ящика.
И вот один раз он вынул почту и побежал к папе:

— Папа, папа, смотри, какое смешное письмо!
Без фамилии, без ничего... И написано: «Здесь».

Папа взял письмо:

— Ну-ка! «Б. Заречная, 52, квартира 6»... Адрес
наш! «М. Заречная, 52, квартира 6» — это обратный
адрес. Ну-ка! — Он разорвал конверт, достал письмо
и прочитал: — «Дорогая незнакомая девочка! Ты ме-
ня не знаешь. Ты приносила зимой моё письмо. Если
бы оно потерялось, я бы до сих пор не знал, где моя
семья. А теперь я приехал, и сын Володя рассказал
мне про тебя. Большое тебе спасибо! Твой незнако-
мый друг, гвардии старший лейтенант П. Степанов».

Папа сложил письмо и спросил:

— А кому это письмо?

Валя покраснела и тихо сказала: .

— Это мне, наверно.

Она взяла письмо и стала его по буковкам разби-
рать. Костя с завистью посмотрел на Валю. А папа
сказал:

— Вот что, Костя: поскольку Валя у нас получает
письма, а ты не получаешь, пускай уж она заведует
почтой, ладно? Отдай ей ключик!

И Косте пришлось отдать Вале маленький блестя-
щий ключик. И теперь Валя сама по утрам щёлкает
замочком и отпирает железную дверку с надписью:

ДЛЯ ПИСЕМ И ГАЗЕТ
тоня

Наша соседка Мария Петровна поехала в отпуск
в деревню — там у неё родные, в деревне. Поехала
одна, а вернулась с племянницей Тоней. Поезд в Мо-
скву пришёл поздно ночью, и Тоня ничего не видела
и сразу легла спать.

А утром тётя Маша сказала:

— Я, Тонечка, ухожу на работу, а ты смотри сиди
дома, никуда не ходи: у нас тут во дворе мальчишки
озорники ужасные!

И ушла.

Тоня вымыла чашки, подмела и села к окошку
смотреть на Москву. Но перед окном стоял высокий
белый дом и заслонял всю Москву. Тогда Тоня наде-
ла платок и через кухню вышла во двор. Какой чуд-
ной двор: травы нет, земля твёрдая, со всех сторон
высокие стены и наверху маленький кусочек неба,
будто синий потолок.'

Ребята во дворе играли «в салки», а когда увиде-
ли Тоню, обступили её и стали разглядывать и рас-
спрашивать.

— Ты чья? •— спросил один.

— Тётимашина, — ответила Тоня.

— А как тебя зовут? — спросил другой.

— Тоня.

— А ты откуда? — спросил третий.

— А мы, — важно сказала Тоня, — из колхоза!

— Колхозница, колхозница! — закричали все сра-
зу. — Колхозница, почём молоко?

Тоня сильно обиделась и как топнет ногой:

— Что вы дразнитесь? А ещё городские... — Она
махнула платком. — Ну вас, озорники, хуже деревен-
ских!

— Ага, ты ругаться!.. Ладно, ребята, — сказал
Борька, — сейчас я её посажу!..

Он подошёл совсем близко к Тоне:

— Ну-ка, колхозница, скажи-ка, а трамваи там
есть у вас?

Тоня молчала.

— Нету, — тихо сказала она потом, — трамваев.

Все зашумели:

— Нету, нету!..

Тогда Тоня догадалась.

— А тракторы, — спросила она, — у вас есть?

Ребята притихли: чего нет, того нет!

— Постой! — крикнул Борька. — А автобусы у
вас есть? Что!

Но Тоня не растерялась:

— А грузовики у вас есть? У нас два, большущие!

Тут все засмеялись:

— Тоже спросила... у нас их тыщи-тыщи!

— Тише! — скомандовал самый старший, Петь-
ка. — Я спрошу... Ну-ка, колхозница, а троллейбусы
есть у вас?
Тоня села на ступеньку и сложила руки под плат-
ком:

— А у вас комбайны есть?

Вот она какая, никак её не переспоришь!

— А у нас мотоциклетка есть! — похвалился
Борька.

— А у нас молотилка!

— А у нас такси, автомобили!

— Ну и что ж! А у нас сеялки, конные грабли!

Ничего не могли поделать ребята с Тоней. Они
отошли в угол двора и .стали советоваться. А Тоня
спокойно сидела на ступеньке. Потом ребята верну-
лись:

— Пойдём с нами!

— Куда это? — спросила Тоня и пошла.

Ребята повели её через переулок к тому высокому
дому, который всю Москву заслонял. А внутри там
каменные лестницы, двери со звонками, по углам —
кувшины для окурков.

— Не побоишься полететь, — сказал Петька, —
мы тебя дразнить никогда не будем! — и открыл ни-
зенькую дверь.

Тоня увидела маленькую комнатку, вроде клетки,
и удивилась: неужто такие махонькие комнатки бы-
вают?

— Куда полететь? — спросила Тоня.

— Смотри сюда, — сказал Петька. — Видишь,
кнопки? Шестую кнопку нажмёшь — и полетишь! Вон
туда, — показал он, — на самый верх.

А Тоня уже слыхала про подъёмные машины —
ей тётя Маша ещё в деревне рассказывала, и она не
очень испугалась.

Она зашла в комнатку и стала разглядывать на
стенке кнопки. Вдруг ребята захлопнули за ней дверь.

— Пустите! — закричала Тоня. — Пустите, я тёте
Маше скажу!

— Нажми, нажми шестую кнопку!.. — орали ре-
бята сквозь решётку. — Привыкай к Москве!
Тоня рассердилась, поднялась на цыпочки и .как
нажмёт на шестую кнопку — загудело, зашумело, и
вся клетка вместе с Тоней стала тихо подниматься.

— Полетела, полетела!.. — зашумели ребята и со
всех ног бросились по лестнице на шестой этаж встре-
чать колхозницу.

Ребята бежали быстро, но машина обогнала их, и
когда Петька первый добежал до шестого этажа, ма-
шина была уже там, и Тоня толкала тяжёлую дверь.

— Нажми на ручку, Тоня... — Петька запыхался и
не мог говорить. — Она откроется. Нажми!

— Знаю без тебя, — ответила Тоня, вышла из
клетки и, не глядя на ребят, стала спускаться по ле-
стнице.

— Тонечка, — сказал Борька, — испугалась? Мы
тебя дразнить не будем, ты не бойся!

— Ничего я не испугалась, — ответила Тоня. —
Я когда на самолёте поднималась, страшней было.
А это что!

2 Рассказы и повести

33
— На самолёте? — ахнули ребята и побежали за
ней. — На настоящем самолёте?..

— А то на каком же? К нам в колхоз прилетал
самолёт и катал всех — и стариков и ребят, и я лета-
ла! Вот там — да!..

Ребята во все глаза смотрели на Тоню.

— Тонечка, расскажи! Тонечка! — пристали к ней.

Они вернулись во двор, сели на ступеньки, и Тоня
начала рассказывать.

И сразу она стала самой важной фигурой во
дворе.
АНТОН П АНТОНОВКА

В правлении Ивановского колхоза висит снимок:
усатый дядя, девушка в платочке, высокий конь
и громадное яблоко. Все получились весёлые, даже
яблоко весело блестит, только лошадь словно чем-то
недовольна.

Осенью в районном городе устроили выставку
сельского хозяйства. Все колхозы послали туда своё
самое лучшее. А Ивановский колхоз чем может по-
хвалиться? Садом!

Долго ивановцы отбирали груши и яблоки для вы-
ставки. Тут ведь надо самое-самое что ни на есть вы-
дающееся. Наконец после споров и разговоров подо-
брали по решету груш, слив, яблок и прочего.

Одно яблоко — антоновка зимняя белая — попа-
лось удивительно большое и красивое. Все радова-
лись, а старший конюх Антон посмотрел на яблоки и
явился в правление с претензией:

— Яблоки выделяете, а Шалуна не выделяете?

— Таких лошадей, я думаю, везде много, — ска-
зал председатель, — его, пожалуй, и комиссия не
пропустит.

— Яблоки пропустит, — возмущался Антон, — а
коня донской крови не пропустит?..

Уговорил! На выставку послали двоих: младшего
садовода Машу с яблоками и Антона с Шалуном.

— Береги яблоки, — сказал председатель Маше,
помогая укладывать решёта на телегу. — Особо хра-
ни то, большое: другого такого, может, во всей обла-
сти не найти! А тебя, Антон Потапыч, прошу — помо-
гай там девушке в случае чего!..

— Председатель, будь благонадёжен! До сви-
данья!..

Антон привязал Шалуна к задку телеги и уселся
рядом с Машей:

— Ну-ка, дочка, потеснись со своими фрухтами...

Поехали. Шалун весело бежал за телегой — ему,
видно, нравилось, что не он тащит телегу, а она его...

В городе выставочная комиссия оглядела Шалу-
на, похвалила яблоки и сказала:

— Ваши экспонаты хорошие. Вот вам номер, ме-
сто, располагайтесь!

Так и выразились по-учёному: экс-по-на-ты!

Выставка была большая: симментальские быки на
цепях, коровы, которые много молока дают, свиньи,
цыплята, телята, поросята, ягнята... А лошадей! А ма-
шин! А хлебов разных! Много чего было!

Целый день по выставке ходил народ — колхоз-
ники, экскурсии, ребята из школы. Людно было, как
на ярмарке. Один член комиссии достал аппарат и
снимал всё интересное. Он и Машу снял, как она си-
дит в будке около яблок, а зимнюю антоновку даже
отдельно снял.
— Милый человек, — просил Антон, — сними ме-
ня с конём! Яблоки снимаете, а коня-дончака не
снимаете?

— Завтра начнутся скачки, — ответил член ко-
миссии. — Если ваша лошадь покажет резвость, тогда
пожалуйста...

Антон понёсся в комиссию:

— Я требую допустить нашего Шалуна до ска-
чек!

Комиссия посмотрела в лошадиные списки и ре-
шила: пускай Шалун скачет. Антон обрадовался и
побежал к будке, где сидела Маша.

— Разве, дочка, можно равнять, — начал он, —
донской крови жеребца и яблоки? Хоть их тыщу раз
снимай и переснимай!

— Нам, Антон Потапыч, — сказала Маша, — за
нашу антоновку грамоту дадут!

— Кто сказал?

— А который ходит тут, снимает. «Вашему, гово-
рит, колхозу большая слава будет через яблоки!»

Антон посмотрел на знаменитую антоновку, кото-
рая лежала на самом видном месте, и усмехнулся:

— Грамоту?.. — Он осторожно потрогал громад-
ное яблоко. — Тёзка мне... — и стал потирать руки. —
А мы, дочка, с Шалуном завтра скачем!

— Скачете? — обрадовалась Маша. — Молодчи-
на вы, Антон Потапыч! Призы, говорят, будут...

— Как кому! — И задумчиво повторил: — Так
грамоту, говоришь? За фрухты? Здорово!.. — и по-
шёл готовить Шалуна к скачкам.

Скачки начались в двенадцать часов тут же, на
лугу, около выставки. Дорожка проходила как раз
мимо Машиной будки. Народ повалил на луг. Маше
нельзя уйти от будки, но ей и отсюда всё видно. Сна-
чала скакали чужие лошади, но вот наконец и Антон
Потапыч, в белой рубахе и начищенных сапогах,
выехал на круг рядом с другим всадником. Заиграла
музыка, в синем небе застыл красный флажок. Всад-
ники, осаживая коней, подровнялись.’ Чужой конёк —
вороной, складный, тонкий, зато он пониже сильного,
золотистой масти, Шалуна.

Флажок чиркнул по небу — кони сорвались с ме-
ста. Маша заволновалась, приподнялась на цыпочки
и прикрылась рукой от солнца, чтобы лучше видеть.
Хорошо идут, ровно—морда в морду! Вороной мчится
легко, будто и земли не касается, а Шалун скачет
размашисто, с натугой.

— Ой, матушки! — вскрикнула Маша.

Вороной стал вырываться вперёд. Вот его корот-
кий чёрный хвост насмешливо вскинулся перед мор-
дой Шалуна. Все зашумели: «Громобой, Громобой!»
Антон шире расставил локти, гикнул и низко-низко
пригнулся к лошадиной шее, будто хочет что шепнуть
Шалуну. Конь рванул и на повороте догнал вороного.
Народ закричал: «Шалун!», и Маша вместе со всеми
кричала: «Шалун, Шалун!» Она сорвала с головы
платок и стала изо всех сил махать лихому наезднику
Антону Потапычу.

Чья-то тень упала на Машу. Она, не переставая
махать, оглянулась. Перед будкой стоял здоровенный
парень, босой, в сером рваном пиджаке. Он протянул
тёмный палец к знаменитой антоновке:

— Это что за яблочище такая?

— Руками нельзя! — рассердилась Маша. — Не
видишь, написано: антоновка зимняя белая! — Она
поправила бумажку с надписью. — Нам за неё грамо-
ту дадут!

Толпа на лугу шумела. Нельзя было разобрать,
что кричали. Маша посмотрела на круг и с новой си-
лой замахала платком: Шалун обгонял Громобоя.
С каждым скачком он всё выдвигался вперёд, и вот
он уже на целых полкорпуса обставил вороного.
Антон Потапыч ещё подбадривал своего коня сапога-
ми, и Шалун, разгорячённый, всё прибавлял ходу.
Маше захотелось петь и плясать. Она подпрыгивала и
всё кричала: «Давай, Шалун, давай!»
Радостно приплясывая, она бегло посмотрела на
решёта с яблоками и обомлела... Руки её опустились,
рот испуганно открылся: «Матушки, да что ж это?»
Она растерянно потопталась на одном месте, комкая
и кусая платок. Вдали, у лесочка, виднелась серая
спина оборванца, укравшего самое лучшее яблоко —
зимнюю белую антоновку.

Маша бросилась на беговую дсрожку. Всадники
завернули и теперь скакали прямо на неё. Она разли-
чала весёлое, красное лицо Антона Потапыча, чёрные
раздутые ноздри Шалуна, мелькающий серебристый
край подков...

— Антон Потапыч, — в тоске закричала Маша,—
антоновку стащили!

Кони с топотом пронеслись мимо. Маша побежала
за ними, причитая:

— Надкусит он наш экспонат, Антон Потапыч,
миленький, не губи, вон там ворюга, в лес удрал!..

Антон на всём скаку повернул голову в сторону
леса, потом посмотрел вдоль круга — туда, где за-
манчиво краснел флажок финиша. Вороной стал на-
гонять, с минуту кони шли ровно. Антон всё повора-
чивал голову то вправо, к лесу, то влево, где финиш.
Вдруг он откинулся, обернулся на Машу и с силой
дёрнул правый повод. Шалун мотнул мордой и сбил-
ся с галопа. Антон свирепо подтолкнул его каблуком
в живот, но Шалун не запотел сходить с круга. Антон
снова рванул повод, снова поддал ногой и наконец
под недоумевающий гул толпы погнал вправо, к ле-
сочку. А вороной промчался дальше по кругу. Сидев-
ший на нём молодой конюх всё оглядывался...

Плачущую Машу окружил народ. Через несколь-
ко минут, расталкивая толпу, подъехал Антон на
взмыленном Шалуне и подал Маше яблоко.

— На, дочка, — тихо сказал он,—держи... гра-
моту!

Маша кинулась к яблоку.

— Целёхонько! — улыбнулась она, утирая глаза
платком. — Хорошо как, матушки!.. Прости меня, ра-
зиню такую, Антон Потапыч!

Антон смотрел на круг, где подходил к финишу
конюх на Громобое. Тут к Антону, пробившись через
толпу, подошёл член комиссии с фотоаппаратом:

— Это что за фокусы — сходить с дорожки перед
самым финишем?

Антон хмуро посмотрел на члена комиссии и стал
снимать седло с Шалуна.

— Очень резвый жеребец! — сказал член комис-
сии. — Мы его на завтра записали скакать с Рафина-
дом. Только чтобы без фокусов, пожалуйста... А те-
перь становитесь с конём в позу!

И стал наводить аппарат.

— Дочка, — весело позвал Антон, — иди, вместе
выйдем! С фрухтом своим иди!..

Маша стала рядом, прижимая к груди драгоцен-
ную антоновку.

Так они все и получились весёлые: Антон, Маша и
антоновка. Только Шалун невесёлый: он ведь не мог
ещё знать, что завтра ему удастся обогнать самого
лучшего коня выставки — Рафинада. Мокрый, за-
брызганный собственной пеной, он часто дышал и по-
темневшими глазами сердито косился на громадное
яблоко — потому у него и получилось такое обижен-
ное выражение «лица»...
коньки

Вот живут брат и сестра — Костик и Тома.

Томе в августе исполнилось десять лет, и папа
подарил ей коньки. Называются «снегурки». Это са-
мые лучшие коньки для начинающих.

А Тома — начинающая. Она не умеет кататься, но
она зимой видела, как ребята катаются, и всё время
твердила:

— Папа, хочу коньки! Папа, хочу коньки!

Вот он и купил ей коньки.

Они как санки. Широкий полоз спереди загибает-
ся вверх. Сзади шпенёк. По бокам «лапки».

Вставишь шпенёк в дырочку в каблуке, завинтишь
потуже ключом «лапки» — и мчись куда хочешь,
лишь бы под ногами было хоть немного льда или
крепкого снега.

Костик спросил:

— Папа, а мне коньки?

— Тебе ещё рано, пожалуй, — ответил папа. —
Вот когда тебе тоже исполнится десять, тогда куплю.

Костик не стал спорить. Да и глупо было бы спо-
рить сейчас, когда за окном стоит жаркий день, все
ходят в майках и пьют на каждом углу газированную
воду.

Потом наступила осень, и Тома начала готовиться
к зиме. Ей сшили специальный костюм для коньков:
лыжные штаны, лыжную кофту с «молнией», шапоч-
ку с голубым помпоном и голубой шарф, который
будет развеваться на бегу.

Тома ясно представляла себе, как она выйдет на
бульвар, заложит руки за спину и помчится на своих
«снегурках». И все прохожие будут смотреть на неё
и думать: «Как ловко бегает на коньках эта девочка
в шапочке с голубым помпоном!»

И вот выпал первый снег. Кругом сразу посветле-
ло. Папа стамеской выдолбил в Томиных каблуках
дырки и приладил пластинки. А Тома надела свой
костюм и стала привинчивать коньки. Но снег тем
временем растаял.

Назавтра выпал второй снег. Тома достала было
коньки, но тут и второй снег растаял.

Тома сердилась на погоду. Каждый вечер она слу-
шала радио. Наконец сказали: «Ожидается похолода-
ние, небольшой мороз».

Тома встала рано, кинулась к окошку — верно:
улица покрыта ледком. Все идут осторожно, ворчат:

— Ох, и скользко!

А Тома радуется. Она поскорее надела лыжные
штаны, кофту, шапочку, привинтила коньки, повяза-
лась шарфом и шагнула к дверям.

Вдруг нога подвернулась, и Тома схватилась за.
дверь, чтобы не упасть. Но дверь отворилась, и Тома ’
повалилась на стул. Стул опрокинулся, и Тома всё-
таки упала на пол.

Костик подбежал к ней:

— Томочка, ушиблась?

— Нет, ничего. Конечно, на коньках в комнате
нельзя.

Она ухватилась за стул и давай его толкать. Тол-
кала, толкала, пока не выбралась со стулом на крыль-
цо. А там ступеньки. Как по ним спуститься? Со сту-
лом нельзя — он широкий. А без стула страшно!

Тома постояла на крыльце, потом позвала:

— Косточка!

— Что?

— Помоги!

— Сейчас!

Костик надел пальто, шапку, валенки, вышел на
крыльцо и помог Томе спуститься со ступенек.

— Так, спасибо, — сказала Тома. — А теперь я
поеду. Пусти.

Тома думала, что это легко. Она заложила руки
за спину, оттолкнулась — и вдруг ка-ак грохнется
наземь!

Костик подбежал к ней и помог подняться. Тома
вцепилась в него:

— Косточка, ой, только не уходи! Ой, держи ме-
ня, а то я падаю... Нет, я еду куда-то!

— Да я тебя держу, — ответил Костик. — Пой-
дём на бульвар, там лучше.

— Боюсь! — ответила Тома. — Тебе хорошо, ко-
гда ты не на коньках.

— Дай мне тогда немножко.

— Сейчас... Потом... Я сначала сама... Пойдём!

Бульвар — вот он, тут, рядом. Но как дойти до
него, когда ноги едут не туда, куда нужно, а куда им
вздумается?

— Ой, сейчас упаду! Давай лучше туда меня тол-
кай, к ступенькам... Ой, только не отпускай меня,
Косточка, миленький!
Костик кое-как помог Томе вернуться к ступень-
кам. Тома села, отвинтила коньки и легко вскочила на
ноги. Ох, как хорошо без коньков!

— Томочка, дай мне немножко!

— Сейчас, Косточка, я только ещё чуточку...

Тома побежала на бульвар. Костик побежал за
ней. Там было много ребят. Все ловко катались на
коньках.

Тома села на скамейку, привинтила коньки, осто-
рожно встала... Вдруг коньки сами собой поехали, и
Тома с размаху хлопнулась на скамейку.

— Что же ты сидишь? — спросил Костя. —
Боишься?

— Да нет... просто... посидеть захотелось!

— Тогда дай мне!

— Нет, погоди ещё немножко...

Тома вздохнула, встала и, держась за Костика,
нерешительно двинулась вперёд. Но тут одна нога
поехала вправо, другая влево, и Тома растянулась во
весь рост поперёк аллеи.

— Плохие коньки! — закричала она, лёжа на сне-
гу. — На вот тебе, возьми!

Она сняла один конёк, потом другой и бросила
Костику.

—• Томочка, а ботинки? — взмолился Костя.

— На, вот тебе и ботинки и ключ... Всё — на!

Она сняла ботинки, сунула ноги в Костины вален-
ки и побежала домой. А Костик остался на бульваре.

Он долго не возвращался. В обед пришёл папа:

— Где Костик?

— На бульваре.

— Что ж он там делает?

— Не знаю. Падает, наверно.

— Пойдём его искать.

Папа с Томой вышли на бульвар. И тут они увиде-
ли Костика. Красный, потный, с синяком на лбу, весь
облепленный снегом, он весело подкатил к ним на
Томиных «снегурках».
Тома глазам своим не поверила.

— Научился? — крикнула она.

— Научился! — ответил Костик, лихо взял под
козырёк и понёсся вдоль аллеи на блестящих коньках.

Пришлось папе купить ещё пару коньков. И те-
перь маленький Костик учит большую Тому кататься:

— Ты посмелей только, Томка, не бойся! Тогда на-
учишься.
У МОРЯ

Папа достал для Фели путёвку на юг. Стали ду-
мать: кто отвезёт малыша? Папе некогда, маме не-
когда...

Тут оказалось, что знакомая папиных знакомых
собирается в Гурзуф. А лагерь там рядом. Вот её и
попросили взять с собой тихого, послушного мальчи-
ка. Она согласилась. Феля тоже согласился:

— Пускай едет! Буду следить, чтобы не поте-
рялась.

В дороге он всё следил за тётей Соней, тётя Со-
ня — за ним, и никто из них не потерялся, и оба бла-
гополучно приехали в город Севастополь.

Оттуда поехали на автобусе. Машина выла, крях-
тела, жужжала, карабкаясь в гору по узкому шоссе.
Феля трусил, на поворотах бледнел и прижимался к
тёте Соне.

Наконец кто-то объявил:

— Байдарские ворота! Перевал!

Феля испугался: не надо никуда переваливаться!
Потом он осмелел и выглянул. Внизу на весь мир
простиралось что-то огромное, синее — точно упавшее
на землю небо. Машина молча катилась вниз. А синее
становилось зеленей. И вот уже слышно, как оно шу-
мит, и вот уже видно, что оно не гладкое, а на нём
волны, барашки, косой парус, белые птицы...

Феля вдруг обрадовался и запел:

— Я вижу море! Оно большо-о-е...

В лагере дежурный вожатый спросил:

— Сколько же тебе лет?

— Семь-восьмой... А скоро будет девять!

Вожатый выдал Феле трусики, майку, панамку —
всё, что полагается, — и определил в малышовый
отряд.

Феле на юге понравилось. Он ходил с отрядом в
походы, загорал, купался... Когда поехали на катере
в Ялту, его тоже взяли. Возвращались поздно, уже
была ночь. Феля вышел на палубу. За кормой прыга-
ли огненные брызги. Феля подумал, что море загоре-
лось, и закричал. Все выскочили наверх и стали лю-
боваться светящейся водой. Феля перестал бояться и
тоже залюбовался.

Утром он полтора часа трудился над письмом:

«Ма-ма... Но-чию... све-ти-лося... море...»

Тут его позвали на пляж. Он бросил перо, схватил
полотенце и побежал к отряду. Малыши зашагали по
раскалённой дорожке. Они пели: «Ну-ка, солнце, ярче
брызни!», и море им подпевало.

Феля быстро искупался, вылез и украдкой про-
брался на соседний пляж. Там — вывеска:

САНАТОРИЙ СОВЕТСКОЙ АРМИИ
Значит, здесь военные больные. Только не уга-
даешь, кто лётчик, кто танкист, кто — кто. Все одина-
ковые — халат или трусы, и больше ничего. У самой
воды под зонтом лежал военный больной. Он сказал:

— Принеси, пожалуйста, газету — там, на ла-
вочке!

Феля принёс.

— Спасибо. Присаживайся в тенёчек!

Феля сел под зонт. Там был графин с водой.

— Как же тебя звать?

— Феля.

— Это что же, Филипп?.. Нет, правильно — Фе-
ликс! Хорошее имя! Такой большой человек был —
Дзержинский.

— Только его Эдмундович, — сказал Феля, — а
меня Степанович.

Военный больной улыбнулся:

— Это ничего! — Он отпил из графина. — Печёт
у вас тут, спасу нет!

— А мне не жарко, — сказал Феля. — Я только
купался. А вы купались?

— Нет.

— Почему?

— Так...

Халат на больном приоткрылся, и Феля увидел
вытянутые забинтованные ноги. Феля помолчал. По-
том он тихо сказал:

—• Вы герой, да?

Командир усмехнулся:

— Не знаю, как там... Одно могу подтвердить:
били мы фашистов, Феликс Эдмундович, добросо-
вестно.

Феля поправил:

—Степанович!

Командир налил воды в стакан:

— Вот ноги мне попортило... осколки там... мел-
кие... Врачи обещают: вылечим! Ещё поплаваешь, го-
ворят. Раньше я был пловец — да, ничего... на
всеармейских выступал. А теперь санитары приносят
меня сюда, к воде, — вот и всё моё купанье!.. — Он
выпил воды. — Теперь ты рассказывай.

Феле хотелось ещё много спросить про танки, пу-
лемёты, но он не решился и сказал:

Мы тут в лагере живём. А вчера ночью мы
ехали из Ялты. И видели знаете что? Море светилось!
Вот ей-богу, честное пионерское! Будто огонь всё рав-
но, только мокрое.

— Мокрый огонь! — засмеялся командир. — Ни-
когда не видел. Интересно!

— А вы ночью прихо... то-есть попросите, вас при-
несут!

— Неудобно, — сказал командир. — Санитарам
тоже, знаешь, отдохнуть надо.

Феля сказал:

— Слышите, на обед играют!

Командир прислушался. Наверху, в лагере, пели
горны.

— И у нас тоже так играют... Лети, земляк. Ещё
приходи!

Не разбирая дороги, Феля побежал в столовую.
Он торопливо рассказал приятелю Шурику про
командира. Потом он проник на кухню и выпросил у
повара Спиридона Иваныча бутылку. Бутылка попа-
лась темнозелёная, из-под нарзана, но это ничего.

Весь долгий день он думал о командире с перевя-
занными ногами. Но вот уже наконец вечер. Отря-
ды вышли на линейку, флаг пошёл вниз, горн за-
играл: «Ложись спать», и все разошлись по спаль-
ням.

Феля укрылся с головой. Шурик трогает его за
плечо:

— Спишь?

Молчит — значит, спит. И Шурик засыпает. И вся
палата засыпает. И все отряды засыпают. Ночь,
тишина...

Пора! Фелина простыня шевельнулась. Он при-
поднял голову. На разные лады дышат ребята. Феля
тихонько надевает трусики и крадётся к выходу.

Темно — будто кругом чёрная, глухая стена.
Страшно шагнуть в темноту, страшно пробираться не-
ведомыми тропинками!

Феля сжимает бутылку. А как же бойцы? Они-то
ведь не боятся темноты. Феля вздохнул и прыгнул на
дорожку. Заскрипел песок. Шшш!

Феля осторожно пробирается по крутой тропинке.
Кто это сзади сопит? Феля замирает, прислушивается.
Никого! Это он сам так сопит. Феля озирается. А там
что за мохнатые лапы? Он вглядывается в темноту.
Это, наверно, просто такая трава. «А если зверь? —
думает Феля. — Я его тогда бутылкой, бу...»

Вдруг он сорвался на крутизне, проехался на спи-
не, ободрал кожу. Больно! Посыпались камни. Ниче-
го, зато началось ровное место — значит, уже пляж.

Море шумит совсем рядом. Под ногой стало мо-
кро. Значит, вот оно, здесь! А вдруг оно сегодня не
светится?

Феля нашарил камень и швырнул его в темноту.
Раздался всплеск, взметнулись яркие, огненные брыз-
ги. Светится!

В тапках и трусах, он смело лезет по круглым,
скользким камням в тёплую чёрную воду. Вот он за-
брался по колено, и сразу же его ноги превратились
в два серебристо-огненных столба. Он окунает руки —
они тоже становятся серебряными. Он проводит по
воде кулаками — серебряные обручи вскипают, катят-
ся, потухают. Он бьёт по воде ладонями — искрами
рассыпаются капли.

Феля набирает бутылку чудесного мокрого огня и
торопится на сушу.

И вот уже всё кончилось, всё позади. Он снова в
палате, он засыпает...

Утром он бежит на соседний’ пляж. Знакомый
командир уже там. Ещё издали он кричит Феле:

— Пришёл, земляк? Что рано сегодня?
— Вот, товарищ командир, вам! — Феля подаёт
зелёную закупоренную бутылку.

— Зачем? — удивляется командир. — У меня же
есть... вон целый графин, и тоже нарзан.

Феля, счастливый, смеётся:

— Это только сверху нарзан! Это ж светящаяся
вода — мокрый огонь, с моря!

— Что? — Командир приподнимается на лок-
тях. — Мокрый огонь?

— Ага. Только здесь светло, а надо, чтобы было
совсем темно, чтобы ночью... Вы к себе возьмите и
ночью будете смотреть.

Он поставил бутылку на песок и убежал. Через
день они снова встретились.

— Светилась? — закричал Феля подбегая.

Командир молчит.

— Светилась, да?

Командир мнётся, не отвечает...

— Что ж вы, товарищ командир!

Командир говорит:

— А ну, нагнись! Ближе... ещё ближе!

Опираясь на левую руку, он заглянул Феле в гла-
за. Они светились, точно две звезды. Командир погла-
дил Фелю по стриженому затылку, откинулся и ска-
зал:

— Конечно, светилась, Феликс Эдмундович... то-
ссть, виноват, Степанович...
коноплюшки

Я сидел на скале, у самой воды, и рисовал море.
Оно было светлозелёное, и я писал его зелёными
красками.

Потом оно стало синеть — я давай прибавлять
синьки.

Потом оно покрылось лиловыми тенями — я стал
подмешивать к синему красное.

Потом надвинулась туча, море стало серое, будто
чугунное, — я приналёг на сажу.

Потом туча ушла, ударило солнце; море обрадова-
лось и снова, как нарочно, стало светлозелёное.

Я погрозил ему кулаком:

— Эй ты, море-океан, будешь дразниться?
А оно вдруг как плеснёт «девятым валом» и слиз-
нуло всё моё хозяйство: альбом, краски, кисти...

А сзади раздалось:

— Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! ,

Смешливое эхо подхватило:

«Ха-хи-хи!»

Это пионеры из соседнего лагеря. Они окружили
меня:

— Мы притаились, чтобы вам не мешать, а вы
морю — кулаком! Тут уж мы не выдержали.

— Вам смешки, — сказал я, — а у меня сейчас
всё в Турцию уплывёт!

— Ничего, солнышко высушит!

Они живо всё выудили, разложили на камешке:

— Не надо море — лучше нас рисуйте!

Я испугался:

— Многовато вас. Одного кого-нибудь — ну, кто
чем-нибудь знаменит.

— Вовсе не много, — ответил вожатый, высокий
парень с военной сумкой через голое плечо. — Одно
звено: двенадцать человек — семь мальчиков, пять
девочек, и все знаменитые. Пожалуйста: один был
партизаном, другой вырастил табун жеребят, третий
сделал рекордную авиамодель, четвёртый здорово
играет на скрипке, пятый...

Я разглядывал ребячьи лица, покрытые густым
крымским загаром. «Двенадцать негритят...» •—
вспомнил я забавную песенку. Под панамками свети-
лись весёлые — карие, голубые, серые, зелёные —
глаза. У одной девочки всё лицо было покрыто заме-
чательными, озорными веснушками. Они удивительно
шли к её синим глазам!

— Вот я кого буду рисовать! Чем она знаменита?

— Поездом! Она поезд спасла!

«Негритята» стали подталкивать девочку с вес-
нушками:

— Шурка, иди! Тебя срисуют, в Москву пошлют!
Иди!
Но Шурка заупрямилась:

— Не хочу! Пустите!

Она вырвалась и убежала. А за ней и подруги
убежали.

— Они пошли на девчатский пляж, — сказал са-
мый маленький пионер, скрипач.

Мы тоже пошли на пляж, напевая:

Двенадцать негритят
Купались в синем море...

На пляже желтели под навесом коротенькие ре-
бячьи лежаки. Мы долго барахтались в прохладной
воде, потом растянулись на лежаках. За стеной, на
«девчатском» пляже, шумела Шурка с подругами.
Вожатый лежал около меня, и я спросил:

— Как же она поезд спасла, такая маленькая?

— Очень просто, — ответил вожатый. — Дело бы-
ло в деревне, зимой. Она пошла в школу по шпалам.
Школа у них в другом селе. Вдруг видит — лопнув-
ший рельс. Она бросила на рельс варежку, чтоб
отметка была, и побежала назад. Стала ждать поезда.
Галстук сняла, приготовила. А мороз жгучий, она
вся застыла, рука закоченела. С полчаса простояла.
Показался поезд, товарный. Шурка бежит к поезду,
поезд бежит к Шурке. Она бежит, машет галстуком и
всё кричит и кричит. Голосок у неё, сами слышите,
звонкий. Ну, спасла, — остановили... Да! Машинист
ещё ей справку дал для школы, чтобы причина была,
почему опоздала. Вот она у меня хранится.

Он достал из сумки бумажку. Я прочитал:

«Дана Шуре Беловой, что она действительно сигнали-
ла галстуком поезду номер 313-бис, чем предупредила
аварию, по каковой причине вышла из графика и идёт в
школу с опозданием, каковую считать уважительной
Машинист Петровский».

Я отдал вожатому бумажку, поднялся и постучал
в стенку:
— Шура, иди, я тебя рисовать буду!

—• Не хочу!

— Почему «не хочу»?

— Не буду!

— «Не хочу», «не буду»! — передразнил вожа-
тый. — Ну её! Лучше вон скрипача нашего нарисуйте.

Но мне хотелось Шурку рисовать.

На обратном пути я снова стал её уговаривать.
Она наконец призналась:

— Видишь — коноплюшки?

— Что?

— Ну, веснушки, по-нашему — коноплюшки.

— Чудная ты, Шурка! Ведь они тебе к лицу!

Она молчала.

— Ну ладно, без них сделаю, — сказал я.

Она обрадовалась:

— Нешто можно?

— Конечно. Ведь я не фотография.

Она согласилась, и я стал её рисовать. Всё звено
полукругом выстроилось за моей спиной. Потом «не-
гритята» ушли в лагерь. Я остался один.

Я долго разглядывал Шуркин портрет. Не та
Шурка! Нет, не та! Я оглянулся на море:

— Эй ты, зелёно-серое, всякое, не скажешь
Шурке?

И, тоненько очинив карандаш, стал покрывать
Шуркино лицо маленькими весёлыми коноплюш-
ками...
АНЯ И АЛЬДОНА

Путёвка

Аня никогда не видела моря. Она все свои семь
лет прожила в Москве. Вдруг пришёл папа и сказал:

— Вот путёвка. Поедешь с мамой к Балтийскому
морю, в Дом отдыха матери и ребёнка.

— Ой, папа, — обрадовалась Аня, — поедем с
нами!

— Нет-нет, — засмеялся папа, — я ведь не мать
и не ребёнок. Так что вы уж без меня... Только приве-
зите что-нибудь на память.

— Ладно.

И вот мать и ребёнок, то-есть мама и Аня, сели на
поезд и поехали. В вагоне Аня всё время сидела у
окна и, чуть где-нибудь вдали блеснёт вода, спраши-
вала:

— Мама, мама, это не Балтийское море?

Наконец поезд остановился на маленькой литов-
ской станции. Там уже ждал большой синий автобус
с полосатыми занавесками. Он повёз Аню с мамой к
Дому отдыха матери и ребёнка. Аня опять сидела у
окна и высматривала: не покажется ли Балтийское
море? Но море не показывалось. За окном были вид-
ны только дачи, санатории, дома отдыха...

— Мама, смотри, вот пионерский лагерь! — кри-
чала Аня. — Видишь флаг на мачте — такой же всё
равно самый, как у нас! Мама, а это уже, наверно,
море? Нет, это просто поле...

Скоро автобус подкатил к дому отдыха. Нянечки
в белых халатах встречали гостей.

— А где же матери и ребёнки? — спрашивала Аня.

— Они на пляже, — отвечали нянечки и повели
Аню с мамой в белую комнату.

Аня сразу же стала просить:

— Мама, пойдём скорей тоже на пляж!

— Погоди, Анюта, успеется.

— Нет, не успеется! Пойдём.

Мама взяла особое, пахучее морское мыло и мох-
натое полотенце, и они с Аней пошли на пляж. По до-
роге Аня спрашивала у прохожих:

— Скажите, пожалуйста, как нам поближе прой-
ти к Балтийскому морю?

И прохожие вежливо отвечали:

— Прямо и направо, девочка, за дюнами...

Вот оно!

Мама с Аней пошли прямо, потом направо и вы-
шли к дюнам. Это такие песчаные холмы. Вдруг Аня
услышала какой-то странный шум, точно кто-то по-
близости стирал и всё время выливал воду.

— Мама, кто это там стирает?
Мама прислушалась:

— Постой! Да это же, наверно, море.

— 11е может быть! — вскрикнула Аня.

Она стремглав кинулась к дюне и стала поднимать-
ся по песчаному склону. Вот она поднялась на гребень,
выпрямилась и вдруг не своим голосом закричала:

— Мама, вот оно! Скорей!

Перед нею открылся огромный простор. Сразу
стало так далеко видно, что Ане показалось, будто
глаза у неё расширились. Она видела бесконечную
серо-зелёную гладь, большую, как небо, только небо
наверху, а это внизу. Она бросилась с дюны к этому
лежащему на земле небу, крича на бегу:

— Мо-оре!.. Мо-о-оречко-о!..

Свежий ветер дул ей навстречу. Ситцевый хала-
тик распахнулся и развевался, точно крылья, и Ане
казалось, будто она летит — столько кругом было
света, воздуха, простора...

Вот она добежала до самой воды. Серо-зелёная
вода подкралась к Ане и длинным мокрым языком
лизнула её в тапочку. Аня отдёрнула ногу. Тут подбе-
жала мама:

— Ну, что стала, дочка? Пошли!

Они скинули тапочки и начали осторожно входить
в воду. Аня, держась за маму, кричала:

— Ой, щекотно! Ой, холодно! Ой, боюсь!..

Она всё ждала: когда же станет глубоко? Но глу-
боко не становилось. Сколько ни шли, всё было Ане
по пояс. Она обрадовалась и запрыгала:

— Мама, почему сделали такое мелкое море?

Мама ничего не ответила и стала намыливать Аню
морским мылом.

А льдона

Балтийское море Ане понравилось. Она каждый
день прибегала на пляж. Там было много литовских
ребят. Одного звали Пятрас, другого — Антанас,
третьего — Владас... Но Аня больше всего подруби-
лась с Альдоной.

Это была высокая девочка с длинными, проворны-
ми руками и ногами. Па груди у неё блестела огром-
ная жёлтая брошка.

Они с Апен часами лежали рядышком на пляже,
и Альдона просила:

— А теперь — про метро.

И Аня рассказывала:

— Метро очень красивое. Я каталась на лестнице-
чудеснице. Она сама едет то вверх, то вниз... Там
очень красивые залы...

Альдона слушала и говорила:

— А теперь — про Кремль.

Аня рассказывала:

— А Кремль — это такие башни... И стены... А над
башнями — красные звёзды...

— А теперь — про Красную площадь.

Аня рассказывала и про Красную площадь, и про
Мавзолей, и про всё.

А волны то и дело одна за другой подбегали к ним
и подслушивали, подслушивали...

Г и н та рас

Но волны не всегда были такими тихими. Однажды
они разыгрались не на шутку. Они с яростью кида-
лись на берег, добирались до самых дюн, с шипеньем
откатывались, и опять набегали, и опять откатыва-
лись...

Весь день и всю ночь они бушевали, а к утру ста-
ло тихо. Аня побежала на пляж. Море лежало такое
спокойное, будто накануне ничего не было. А волны
еле-еле плескались, точно им было стыдно за вче-
рашнее.

Вдруг Аня увидела Альдону. Альдона шла по пля-
жу вдоль воды и что-то искала.
— Альдона, что ты потеряла?

— Ничего.

— Как же так: не потеряла, а ищешь?

— А я ищу этот... ну, как его... ну, гинтарас...

— Какой «гинтарас»? — удивилась Аня.

— Ну, это такая бывшая смола.

— Смола? Зачем тебе смола? — удивилась Аня.

Альдона засмеялась:

— Это раньше была смола, сто тысяч лет назад,
а сейчас это как будто камень... Вот, — Альдона
отколола свою брошку и показала Ане, — видишь?
Только это очень редкая, старинная.

— Это я знаю, — сказала Аня: — это янтарь.

— Ага. А по-литовски «гинтарас». Вот, посмотри
на свет.

Аня поднесла брошку к глазам. Жёлтый камешек
был похож на прозрачную толстенькую лепёшку, на-
полненную золотистым мёдом. А в меду как будто
плавали рядышком две песчинки — одна побольше,
другая поменьше.

— Его только у нас можно найти, в нашем мо-
ре! — с гордостью сказала Альдона.

— Как? Прямо в море? — удивилась Аня.

— Ну да, в воде или в водорослях. После шторма
бывает.	«

Аня обрадовалась. Вот она что папе привезёт!
Найдёт большую янтарину и увезёт в Москву.

— А можно, я тоже буду искать?

— Конечно!

И вот обе девочки — маленькая Аня и большая
Альдона — принялись искать гинтарас.

Поиски

Весь день они бродили по пляжу и осматривали
водоросли, которые тёмными, мокрыми прядями ле-
жали у самой воды. У Ани скоро заболела спина. Всё-
таки она без конца нагибалась, перебирала водоросли
и то и дело спрашивала:

— Альдона, нашла?

— Нет. А ты?

— Я тоже нет.

— Ничего, завтра найдём! — утешала Альдона.

Но ни завтра, ни послезавтра, ни даже через две
недели они подходящего янтаря не нашли.

Все ребята — и Владас, и Пятрас, и Антанас —
помогали ей, но скупое Балтийское море, видно, не хо-
тело им сделать маленького подарка.

Альдона предлагала Ане свою брошку на память,
но Аня упрямо отказывалась:

— Нет, она старинная, редкая. И потом, я хочу
сама найти, в море... А так неинтересно.

У зелёной сваи

И вот наступил день отъезда. Аня вышла прощать-
ся с ребятами. Альдона отвела её в сторонку:

— Аня, я знаю одно янтарное место... У зелёной
сваи.

— Ну!.. — махнула Аня рукой. — Я там искала
двадцать раз. Нет там ничего.

— А ты ещё поищи. Надо всегда искать!

Аня побежала к зелёной свае, села на корточки и
стала рыться в водорослях. Волны рядом плескались,
будто приговаривали: «Не ищи, не ищи — не най-
дёшь». Но Аня упрямо перебирала мокрые стебли.
Вдруг мелькнуло что-то жёлтенькое, что-то как будто
золотое... Ага, янтарь! Самый настоящий! И большой.
Даже, пожалуй, побольше, чем у Альдоны.

Аня побежала к Альдоне.

— Вот, нашла, нашла! — кричала она.

Но разглядывать находку некогда было: надо бы-
ло спешить в дом отдыха.

Там Аню уже искала мама:
— Где ты пропадала? Садись скорей!

Аня села в машину. Автобус тронулся. Ребята по-
бежали за ним.

— До свиданья, Пятрас, до свиданья, Альдона, до
свиданья все! — кричала Аня и махала зажатым в ку-
лакс янтарём.

И только когда сели в поезд и немного успокои-
лись, Аня разжала вспотевший кулак и показала ма-
ме находку.

— Вот! — гордо сказала она. — Папе!

— Ого, какой большой! Где нашла?

— В море.

— В море? — удивилась мама. — А почему он та-
кой гладенький?

— Это его море так обгладило.

— А почему здесь дырочки?

— Какие дырочки?

Аня схватила янтарь, поднесла к глазам и увидела
три маленькие дырочки от трёх малюсеньких гвоз-
диков:

— Постой!

Она посмотрела на свет. Так и есть! В прозрачном
янтарном меду как будто плавали две песчинки: одна
побольше, другая поменьше.

Что было делать? Не останавливать же поезд!

Так Аня и увезла в Москву янтарную лепёшечку
на память о девочке Альдоне и мелком — Ане по
пояс — Балтийском море.
ЛОШАДКА

Рассказ художника

Весной я поохал в деревню рисовать, по-наше-
му — на этюды.

И вот после ночи в поезде я очутился на малень-
кой станции. За спиной у меня висели рюкзак и ящик
для красок, по-нашему — этюдник.

Сонный сторож лениво шаркал метлой. Пусто: ни
лошадей, пи машин.

Все в поле, па посевной, — объяснил он.

А далеко ли до Лепешихи?

— Близко, километров двадцать... Пойдёшь всё
прямо. Сначала будет Шепелиха, а за ней — Лепе-
шиха.
Я зашагал по дороге. Шумели берёзы, пахло черё-
мухой, травами, землёй... Солнце поднималось. Стало
жарко. Мне захотелось пить. Где взять воды?

Всё так же тянулось бесконечное поле, всё так же
шелестели берёзы, всё так же дорога шла то вверх, то
вниз, то вверх, то вниз...

«Бочку выпил бы!» — мечтал я. Рюкзак и этюдник
тяжелели с каждым шагом.

Наконец, поднявшись на холм, я увидел деревню.
Я прибавил шагу, вошёл в крайнюю избу, нащупал в
тёмных сенях дверь и приоткрыл её.

Мальчишка лет пяти стоял за дверью. Он выка-
тился на меня. Я подхватил его. Он стал вырываться.

Девочка постарше кинулась к нему.

— Никого нету дома, — сказала она. — Васенька,
не плачь!

— А я вовсе не плачу, — сказал Вася и смело
уставился на меня голубыми глазами.

— Ребятки, мне никого не надо. Мне бы только
напиться водички.

— А ты кто? — вдруг спросил Вася. — Пастух?

— Нет, не пастух.

Я снял с плеча этюдник и раскрыл его.

— Ой, какие! — обрадовался Вася. —- Синенькие,
красненькие, зелёненькие!.. Танька, Танька, сколько
красков!

Таня подала мне воды. Я стал пить. Я выпил три
кружки и ещё половинку.

— Пейте, — сказала Таня, — нам не жалко.

— Будет, спасибо.

Я кивнул на дверь. Она вся была покрыта меловы-
ми линиями, человечками, домиками и загогулинами.

— А это кто рисовал?

Таня смутилась и схватила тряпку:

— Это мы с Васькой... Я мел из школы принесла...
Это мы так.

А Вася стал совать мне в руки мелок:

— Дяденька, нарисуй нам чего-нибудь, ладно?
Я взял мелок:

— Что ж вам нарисовать?

— Лошадку, — не задумываясь, ответил Вася.

— Чтоб стояла или чтоб бежала?

Вася посоветовался с сестрой:

— Чтоб бежала.

Я стал рисовать. Я очень старался. Мне хотелось
нарисовать так хорошо, как только умею. Таня с Ва-
сей сопели за моей спиной.

Я представил себе мчащегося галопом коня. Шея
его вытянута. Хвост и грива развеваются по ветру.
Острые копыта рассекают воздух.

Мелок скрипел и крошился. Я стирал неверные
линии, поправлял, а когда закончил, почувствовал
настоящую усталость и с жадностью допил кружку.

Лошадка получилась хорошо, мне самому понра-
вилась. Ребята смотрели на меня точно на волшебни-
ка. Я стал собирать свои пожитки, но Вася обнял ме-
ня за ногу:

— Дяденька, ещё нарисуй, ещё!..

— Нет, друзья, надо идти. Всего хорошего!

И я снова зашагал по дороге.

К вечеру я добрался до Лепешихи и поселился в
Лепешихинском бору, у старого лесника.

Старик очень любил своё дело. Целыми днями он
всё бродил по лесу, а по вечерам уговаривал меня:

— Сынок, бросай своё художество, переходи на
лесное ремесло. Я тебя обучу, будешь мне помощни-
ком. Гляди, у нас лес какой — красный, мачтовый,
сосна к сосне!

Я отвечал, прислушиваясь к лесному шуму за
окном:

— Надо подумать, Игнат Петрович... Не сразу,
Игнат Петрович...

Старик не отступал:

— Вернёшься в Москву — подавай в Лесной ин-
ститут. Дадут тебе звание, форму наденешь, дом по-
ставишь себе...

3 Рассказы и повести

65
Четыре месяца я прожил у него, и все четыре ме-
сяца он меня уговаривал. Мне не хотелось обижать
старика, и я делал вид, будто на самом деле согла-
шаюсь идти в лесничие.

Когда я осенью собрался уезжать, он даже зало-
жил свою двуколку:

— Так и быть, сынок, подвезу тебя до станции.
Всё-таки будущий лесничий...

Я уложил сделанные за лето картинки, и мы пока-
тили по знакомой дороге.

Берёзы теперь были разные: яркожёлтые, оранже-
вые, красные...

Поле было убрано. В деревне шумела молотилка.
Ветер донёс до нас обрывки соломы, кусочек песни:

Полюшко, поле,
Полюшко, широко поле...

Вдруг за нами погнался мальчишка. Сквозь пыль
мелькали красная рубаха, взлохмаченная голова:

— Дяденька-а!.. Погоди-ите!..

Игнат Петрович придержал коня. Мальчик подбе-
жал, запыхавшись:

— Я тебя сразу узнал: и очки, и ящик, где кра-
ски... Иди к нам, нарисуй Чапаева на лошадке! А то я
тогда позабыл...

Я поднялся на крылечко.

В избе было чисто, светло. Стены, окна, двери, по-
толок — всё было прибрано, побелено и покрашено.
Вся семья сидела за столом.

Вася весело закричал:

— Танька! Тятя! Это который лошадку...

— Милости просим, — сказал Васин отец и усмех-
нулся: — Задали ж вы мне работу! Стал я красить
дверь — плач поднялся: «Тятя, не трожь лошадку, не
трожь!» Пришлось схитрить.

Я оглянулся на дверь. Там, как и четыре месяца
назад, мчалась нарисованная мелом лошадка. Вокруг
неё был оставлен четырёхугольник, и получилось, точ-
но картинка висит на двери.

Я подарил им небольшой этюд и вернулся к стари-
ку. Мы поехали.

— Игнат Петрович, — сказал я, — не взыщите, я
решил всё-таки при своём деле остаться, при худо-
жестве!..

И рассказал ему про лошадку.

Старик молчал, точно прислушивался к далёкому
стуку молотилок и к затихающей песне:

Полюшко, широко поле...
ЛЕТОМ

Стоял невыносимо жаркий июльский день. В поис-
ках тени я спустился в метро. Там было очень хорошо.
Мраморный вестибюль был полон прохлады.

Я подошёл к кассе. Впереди меня брали билеты
пионер и пионерка — оба светловолосые, загорелые,
с короткими весёлыми носами. На ней было бе-
лое платье и тапочки на босу ногу, а на нём —
ковбойка и трусы, а на ногах ничего, кроме загара и
пыли.

Я зашагал за ними, думая: «Может, они будут
говорить что-нибудь такое, что мне потом пригодится
для детского рассказа». Но они ничего такого не гово-
рили, а просто, взявшись за руки, весело болтали.
Вот они подошли к эскалатору, нараспев прочи-
тали:

ВНИМАНИЕ! ДВИЖУЩАЯСЯ ЛЕСТНИЦА

и предъявили билетики.

Контролёрша надорвала было билетики, но вдруг
спохватилась:

— Девочка, проходи. А ты, сынок, останься.

— Почему? — спросил мальчик.

— Как — почему? — ответила контролёрша. — Ты
босой, а мы босых на эскалатор не пускаем.

— Но почему же? — удивился мальчик.

— Опять почему? Да потому, что ступишь босой
пяткой, зацепишься ещё за что-нибудь, а мы потом
отвечай!

— Тётенька, пустите его! — вступилась девоч-
ка. — Ведь это он просто закаляется.

— Ну и пускай закаляется, — ответила контро-
лёрша, — только не на эскалаторе. Ребятки, отойдите
в сторонку, не мешайте движению!

Ребята отошли в сторонку и стали советоваться,
как быть. А я издали, из-за колонны, слежу за ними.
Мне интересно: покинет ли пионерка своего товарища
в трудную минуту или поплетётся вместе с ним по
раскалённой, знойной Москве?

И вот вижу: они поговорили, потом она махнула
ему рукой и пошла к эскалатору, а он остался. Мне
даже обидно стало. «Вот, — думаю, — все они, дев-
чонки, таковы! Чуть какая трудность, они на попят-
ную».

Я поехал за ней.

Внизу она подошла к соседнему эскалатору и —
раз, раз! — быстро скинула обе тапочки и опустила
их на нижнюю ступеньку. И сразу же обе тапочки —
и левая и правая — поехали вверх.

Они ехали очень важно, эти порядком стоптанные
тапочки. Они занимали отдельную ступеньку. Пасса-
жиры осторожно обходили их.
Вот обе тапочки подкатили к мальчику. Он их
подхватил, стал напяливать на ноги...

— Смотри не разорви! — сказала контролёрша.

Но лестница уже понесла мальчика к подруге,
которая ждала его внизу, пальцами маленьких
ног трогая холодные глазированные плитки на
полу.

Конечно, ничего в этом особенного нет, но мне
просто понравилось, как тапочки сами ехали, точно
бог весть какие важные персоны.
МОЙ ПЕРВЫЙ БУКЕТ

Я был в одной школе, читал пятым и шестым клас-
сам свои рассказы, и ребята преподнесли мне огром-
ный букет. Может, и не огромный, но мне он показал-
ся очень большим. Ведь это был мой первый букет!

Ребята проводили меня до угла, и вот я остался
один со своим букетом. Я всё нюхал, всё разглядывал
его. Там были анютины глазки, левкои, белые астры,
гвоздика...

Я зашёл в телефонную будку, позвонил домой:

— Жена, беги скорей в Мосторг, купи большую
цветочную вазу!

— Что?

— Вазу, говорю! Для букета.

— Какого пакета?
Я кричу в самую трубку:

— Для букета! Мне ребята в школе букет пода-
рили.

— Букет? — Она обрадовалась. — Так бы и ска-
зал. Бегу! Приходи скорей!

— Ладно.

Я положил трубку и гордо зашагал по широкой
улице. Было солнце, синее небо, гудки торопливых
машин, шум толпы... Прохожие деловито помахивали
портфелями, сумками, корзинками. При виде моего
букета все замедляли шаг, любовались цветами и
даже немножко мне улыбались. Одна женщина спро-
сила:

— Где брали цветы?

Другая тоже:

— Почём достали цветочки?

Гражданин в очках:

— Где покупали?

Я отвечал, счастливый:

— Нигде не покупал. Это мне преподнесли.

И от своего богатства подарил им по цветочку.
Они были очень рады и все говорили «спасибо», «спа-
сибо». А я пошёл бульваром.

У подножия Кремлёвской стены играли дети. Одна
девочка подбежала:

— Ой, какие цветочки! Дяденька, дай понюхать
только!

Со скамейки позвали:

— Анюта, ты куда?

— Раз ты Анюта, — сказал я, — так вот тебе
анютины глазки.

Она засияла, побежала показывать маме:

— Мама, мама, вот мои глазки!

Мама смеялась, хвалила мой букет. Я выбрал са-
мую красную гвоздику:

— Пожалуйста! У меня вот сколько!

Анютина мама застенчиво взяла цветок, приколо-
ла его к волосам и сразу стала красивее. Анюта за-
прыгала, кинулась целовать маму, а я зашагал по
аллее.

Навстречу двигался отряд пионеров. Они пели:

Утро красит нежным светом...

Все они посмотрели на букет. Потом один не вы-
держал:

— Эх, букетик! Мировой!

На радостях я дал ему астру. И сразу же десятки
ребячьих рук протянулись ко мне. Что было делать?
Через минуту отряд, размахивая астрами, дружно
пел:

Страна моя, Москва моя...

А я подтягивал:

Ты самая люби-

ма-
я!

В конце бульвара сидел старик с газетой. Заметив
цветы, он сложил газету, приподнялся:

— Разрешите понюхать... Гвоздика! Она напоми-
нает мне молодость...

Серая борода его Прикоснулась к цветам.

Я подарил ему две нежнорозовые гвоздики. Ста-
рик долго сидел на лавочке, задумчиво перебирал
цветы... А я уж был на просторной площади. Румяный
милиционер под многоглазым светофором поворачи-
вался то направо, то налево, как игрушечный. Зави-
дев меня, он поднял руку:

— Гражданин с цветами, проходите!

Я не утерпел и подарил ему левкой. Он сунул его
в кобуру нагана, приложил белую руку к шлему и
весело щёлкнул каблуками:

— Зелёный свет. Прошу!

Я свернул в переулок, где мой дом. Во дворе по-
встречались мне соседи, жильцы — всё люди хорошие,
и пришлось каждому дать кому цветочек, кому два.
Весёлый, прыгая через две ступеньки, я поднялся к
себе.

Жена открыла дверь:

— Наконец-то! А я всё жду. Гляди какая! Насилу
дотащила.

Я обомлел. Она показала огромную, на добрую
сотню цветов, вазу.

— Давай скорей букет!

— Букет? Сейчас... — Руки я держал за спиной.

— Давай же!

Я вздохнул и решительно протянул ей последнюю,
невзрачную гвоздику. Жена взяла её двумя пальчика-
ми, бросила в вазу и вдруг расхохоталась:

— Ой, не могу... Букет! Что ж ты меня обманул?
Букет!

— А я тебя не обманул, — ответил я.

И всё ей рассказал. А она всё хохочет. И верно,
это было смешно — маленькая гвоздичка в огромной
вазе!

Он и сейчас у меня хранится, засушенный в книге,
мой первый букет...
дом

1

За околицей, на отлёте, одиноко стояла изба. Кто
в ней жил? Старик Аким, жена его Акулина и ребя-
та: Колька, Толька, Федька и самый маленький —
Кирюшка.

Жили ни бедно, ни богато — как в песне поётся:

Он ни беден, ни богат,

Полна горница ребят,
Все по лавочкам сидят,
Кашу маслену едят.

Правда, кашу ели не масленую, а пустую. Время
тогда было голодное, шла гражданская война, крас-
ные воевали с белыми.

Вот красные заняли это село. А командир у них
был известный герой Котовский.
Богатые мужики плохо встретили красных, зато
бедные — очень хорошо. А ни богатые и ни бедные —
ни плохо и ни хорошо. Так же и Аким.

Ребята его побежали на улицу, а он остался до-
ма — притаился, смотрит в щёлочку.

Запылённые, усталые, шли котовцы. Впереди на
сером жеребчике ехал сам Котовский — высокий,
прямой, статный... Аким вздохнул:

— Серьёзный у них командир, чистый генерал!..
Гляди, Акулина, бабы им хлеба выносят. А Спиридо-
ниха им шматок сала несёт... От дурная!

— Беда! — отозвалась Акулина. — Деникинцы
были — свинью порешили, петлюровцы были — коня
увели, теперь красные пришли — сало отымают. А у
нас, кроме дома, и взять-то нечего.

Аким с тревогой оглянулся. И хоть в хате было
темно, он ясно видел всё своё, привычное: вот он, сун-
дук, вот она, дубовая кровать, вот они, семь подушек
мал мала меньше... Он очень боялся за свой дом.
Правда, это был не то чтобы дом, а правильнее ска-
зать — изба. И не то чтобы изба, а вернее всего —
избушка. Он сам её в молодые годы срубил, по брёв-
нышку, по колышку...

В дверь постучали.

— Они! Легки на помине... — зашептала Акули-
на. — Не пускай их, Акимушка! Не пускай!

Но дверь отворилась, и в хату ввалились ребята:
Колька, Толька, Федька и самый маленький — Ки-
рюшка. И ещё соседские: Петька, Мотя, Луша...

Это бы всё ничего. Но среди ребят возвышались
два котовца в высоких, бутылкой, шлемах, в потрё-
панных шинелях, с винтовками, шашками, грана-
тами...

— Сюда идите, красные армейцы, сюда, не бой-
тесь! — шумели ребята. — Сымайте ружья, сымайте
шашки! А пулемётов нема, максимков этих?

Котовцы улыбались Акиму:

— Домик, верно, славный у тебя, товарищ!
Акиму очень понравилось это слово — «товарищ»,
но он боялся: войдут, сядут, а то и лягут, сомнут по-
душки, угощения потребуют. И вместо того чтобы
сказать: «Да что вы стоите? Заходите!», он стал
врать:

— Какой там славный! Крыша насквозь сопрела,
по всем щелям ветер бьёт.

Акулина запричитала:

— Немцы были — всё жито до зерна обчистили,
петлюровцы были — коня увели, поляки были...

Котовец перебил:

— Всё село привечает нас, а в этом славном доме,
значит, элемент особый! — Он снял шлем, вытер ли-
цо. — Видать, с беляками сладко-сахарно жилось?

Аким покосился на жену:

— Ох, и сладко ж? Хряка закололи, жену мою
сапогами в живот пинали. — Он разозлился: — Мой
элемент такой, что места для чужого дяди у меня не-
ма, хоть он и красный, хоть какой другой. А там как
хочете!

Соседские ребята засуетились:

— К нам идите, красные армейцы, к нам, туточки
близко!

Котовец надел шлем:

— Пойдём, Петров!.. А тебе, хозяин, спасибо за
ласку!

Они, хлопнув дверью, ушли. В избе стало тихо.
Вдруг Кирюшка заплакал:

— Батька, плохой, почему не пустил?

Старик разорался:

— Цыц! Меня не учить! Голова як казан, а разу-
му ни ложки!

2

...Три дня отдыхали котовцы в селе, и все три дня
Акимовы ребята пропадали у соседей. А Кирюшка
раз прибежал вечером, весёлый, важный:

— Ребята, ребята, а я с кем говорил!
— С кем?

— С Котовским!

— Ври!

— Чтоб я лопнул! Он у Спиридонихи стоит. Я ту-
да пошёл, и вдруг — он. С коня слазит. А я не побоял-
ся. Стою такочки, смотрю. А он говорит: «Котовцем
хочешь быть?» Я говорю: «Хочу!» Он меня тогда
взял и на своего коня посадил. Во! А слез-то я сам.
А он говорит: «Вырастешь — помни К-к-ко-товского!»
Он, ребята, трошки заикается!

— Правда!

— Он!

Ребята с завистью смотрели на Кирюшку. А он
достал из-за пазухи какую-то фляжку с заграничны-
ми буквами и похвалился:

— Глядите, что я в лесу нашёл! Поляцкая, верно.

От фляжки сильно несло спиртным. Подошёл
Аким, повёл носом:

— Это что у вас?

— Нема ничего!

Кирюшка незаметно сунул находку в печь.

Легли спать. Среди ночи Акулина вскочила:

— Ой, ратуйте, ратуйте!

Она растолкала спящих. Спасать добро было
поздно: горящий спирт из фляжки залил всё вокруг.
Сухой сосновый домик горел, как спичка. Пришлось
всем, захватив одежонку, прыгать в окно. Сотни
огненных языков жадно лизали стены, крышу...

Вот рухнули стропила, взметнулись искры, посы-
пались на Акима... Старик не шевельнулся, будто ка-
менный.

Акулина выла:

— Ой, лихо нам! Ой, ратуйте!

Сбежался народ — кто в штанах, кто в рубахе,
кто в чём. Акулину утешали. А Кирюшке хоть бы что.
Ему пожар понравился. Хоть бы каждый день такие!
И вдруг он увидел маленького полкового трубача и...
Котовского.
Кирюшка подбежал, гордый:

— Это у нас пожар, у нас!

Но командир не узнал «котовца». Он обернутся:

— Дай тревогу!

Сигналист поднял трубу. Пронзительные звуки
покрыли всё: треск пожара, шум толпы, плач Аку-
лины...

И сразу же сбежались котовцы. И сразу же
они привычно, молча строились колоннами по-
взводно.

Старшины негромко командовали:

— Становись! Равняйсь! Смирно!

Изба догорала. Над лесом встало другое заре-
во — занимался день.

Комбриг прошёлся вдоль рядов:

— Т-т-товарищи бойцы, командиры и политработ-
ники! К-к-короче говоря, если мы все, всем кварти-
рующим здесь полком, возьмёмся за работу, то мы, я
думаю, поставим к вечеру п-п-погоревшему селянину
новый дом. А?

— Надо! —• зашумели бойцы.

Аким с подпалённой бородой лежал на земле. Ко-
товский, отмахиваясь от едкого дыма, подошёл к
нему:

— Товарищ, можешь показать на бумаге, какая
твоя изба была?

— Была?.. — Аким поднял голову, бессмысленно
посмотрел на Котовского. — На бумаге не могу, я так
скажу... — Он вскочил: — Здесь от такочки были сен-
цы... туточки — крылечко... ось так — чистая по... по-
ловина... — Он заплакал и стал бородой вытирать
глаза: — Я ж сам сё срубил... по брёвнышку... по ко-
лышку!..

Котовский поднялся на бугор:

— По-олк, слушать мою команду! Вечером высту-
паем! А сейчас — за работу! Топоры и пилы — у
командира сапёрного взвода. Гвозди получите в обо-
зе. Там же пакля... Разойдись!
3

Аким не понимал, что такое творится. Один взвод
расчищал остатки сгоревшего дома. Другие ушли в
лес. Там в утренней тишине застучали топоры, запели
пилы. Часто, одна за одной, валились высокие сосны.
Бойцы быстро обрубали ветки, обдирали кору и на
полковых лошадях везли стволы к пожарищу. Здесь
их подхватывали сотни рук и укладывали по всем
правилам плотницкого искусства.

Комбриг, обтёсывая жирный бок смолистого брев-
на, спрашивал у Акима:

— Так, что ли, старик? Окно-то здесь было,
что ли?

Старик? разинув рот, остолбенело смотрел на то,
как с каждой минутой, точно в сказке, вырастал боль-
шой, новый дом. К обеду уже поднялись высокие —
о семнадцати стволах — стены. Одни котовцы ушли к
полковым кухням — пришли другие, стали класть по-
перечные балки, стелить крышу, заделывать венцы...
В стороне визжала пила-одноручка — там мастери-
лись двери, оконные рамы, наличники...

Винтовки пирамидками ждали на лугу. Котовский
поторапливал:

— Б-быстрей, товарищи! Д-дружней, товарищи!

К вечеру дом был готов. Народ повалил туда.
Аким медленно поднялся по новым ступенькам. Они
сладко скрипели. Он потрогал стены: может, он вол-
шебный, этот .в один день поставленный дом, и вот-вот
развалится?

Но дом стоял твёрдо, как все порядочные дома.
Пускай окна без стёкол, пол некрашеный, мебели ни-
какой — всё дело наживное.

На лугу заиграла труба. Бойцы отряхивали с себя
стружки, опилки, разбирали винтовки, строились.
Аким и Акулина выскочили из нового дома, пробежа-
ли вдоль строя вперёд, к командиру. Котовский уже
сидел на серой своей лошадке. Полк ждал его
команды.
— Батюшка! Рддный мой, ласковый! — заплакала Акулина.
— Батюшка! Рбдный мой, ласковый! — заплака-
ла Акулина.

Она обняла и стала целовать запылённый сапог
командира. Котовский сердито звякнул шпорой, ото-
двинулся:

— Что делаешь, г-гражданка? — Он погладил её
по растрёпанной седой голове и протянул руку Аки-
му: — Живите! Когда-нибудь получше поставим... из
мрамора... с колоннами... А пока...

Он привстал в стременах, обернулся:

— По-олк, слушай мою команду! Шагом...

Застучали копыта, загремели тачанки, заиграли
голосистые баяны в головном взводе. Запевалы под-
хватили:

Пушки, пушки грохотали,
Трещал наш пулемёт.

Буржуи отступали,
Мы двигались вперёд.

И котовцы ушли — гнать врагов, воевать за воль-
ную Советскую Украину.

А дом — дом, конечно, остался. Он и сейчас там
стоит — за околицей, на отлёте, среди лугов и полей
колхоза имени Котовского. Так что, выходит, не один
Кирюшка — все в деревне стали котовцами. Впрочем,
какой он вам Кирюшка, — Кирилл Акимыч, председа-
тель колхоза.
ЛЕВЫЙ ФЛАНГ

Молодой солдат Ефим Зайчиков — самый малень-
кий во всём полку. Его даже в армию не хотели при-
нимать. Он долго уговаривал призывную комиссию:

— Товарищи начальники, возьмите меня, я под-
расту.

— Ладно, приходите весной, посмотрим! — ска-
зал военврач.

Зайчиков пришёл весной, стал у мерки, прикину-
ли — оказалось, что он верно стал длиннее на санти-
метр. Но как он ни хитрил, незаметно приподнимаясь
на цыпочки и вытягивая шею, всё же до нормы ему нс
хватало двух сантиметров. — Даём вам ещё отсрочку,
до осени, — сказал врач. — Старайтесь, растите!

И Зайчиков старался. К осени он подрос ещё на
сантиметр с половиной. Врач наконец пожалел его:

— Что с вами поделаешь! Ладно, берём. Может,
пока до полка доедете, полсантиметра доберёте.
Не знаю, добрал он полсантиметра или нет, а
только в роте во время поверок, когда все отвеча-
ли: «Я, я, я...», его «я» раздавалось самым послед-
ним. Потому что он стоял на крайнем левом фланге.
Бойцы так и называли его по-дружески: «Левый
фланг». Но Зайчиков не огорчался: он знал, что это
шутка.

Но вот началось обучение. Зайчиков вместе со
всем отделением вышел на плац. Сержант выстроил
отделение вдоль серой дощатой стенки и скомандо-
вал:

— Вольно, снять ремни! Перед нами препятствие
номер два, называется «русская стенка». Как видите,
оно вроде забора, только чуть повыше. Глядите, как
его надо одолевать.

Сержант снял ремень и стал показывать:

— Делаем разбег... подбежали... так... Упор пра-
вой ногой повыше, вот так... Одновременно руками
хватаемся за край, вот так... под-тя-ги-ва-ем-ся, пере-
кидываем ноги, вот так... и делаем соскок мягко и
полуприседая.

И сержант очутился по ту сторону стенки. Потом
он вызвал:

— Ермолов!

Правофланговый великан Ермолов, грохоча сапо-
гами, вскарабкался на стенку. Доски под ним затре-
щали, но он уже перевалился через край.

— Мусков! — вызвал сержант.

Большой, сильный Мусков, пыхтя, перелез через
стенку.

— Сидоров!

Сидоров, знаменитый ротный плясун, кошкой
взметнулся и перемахнул через стенку.

— Зайчиков!

Зайчиков сделал шаг вперёд:

— Разрешите обратиться, товарищ сержант.

— Обратитесь...

- - Видите, товарищ сержант... оно для меня черес-
чур, как бы сказать, высокое! Нет ли тут чего-нибудь
пониже?

Молодые солдаты засмеялись. Сержант посмотрел
на «русскую стенку», на Зайчикова и сказал:

— Выбирать не приходится. Такое уж положено
по уставу. Попробуйте!

Зайчиков вздохнул, отошёл немного, разбежался,
подбежал к стенке и... упёрся в неё руками:

— Нет, не достать, товарищ сержант!

— А ну-ка, ещё раз!

Зайчиков снизу вверх посмотрел на серые доски
«русской стенки», снова вздохнул и... но тут, на его
счастье, вышел дневальный и закричал на весь плац:

— Седьмая рота, кончай занятие!

Всё отделение зашагало в столовую. Рассажи-
ваясь вдоль длинных белых столов, молодые солдаты
шутили:

— Левому флангу не давайте!

— Он нынче не заработал!..

— «Русскую стенку» не одолел...

— А ты, Зайчиков, закажи себе отдельное препят-
ствие...

— Скажи — детское...

Зайчиков обиделся, уткнулся в тарелку и молча
глотал горячий жирный суп-крошёнку.

Вечером после мёртвого часа все пошли в красный
уголок. А Зайчиков остался в казарме. За окошком
моросил скучный дождик. Зайчиков послушал, как за
стеной, в красном уголке, заливается баян и гремят
новые, ещё не стёртые подковки плясуна Сидорова.
Потом он снял с вешалки фуражку и вышел на плац.
Здесь было тихо и пусто. Одинокая ворона сидела на
препятствии номер два. Зайчиков потрогал мокрые,
шершавые, истерзанные каблуками доски. Потом он
отошёл подальше, разбежался, подбежал к стенке,
подпрыгнул, но не достал до края, а только спугнул
ворону. Она насмешливо каркнула и улетела.

Зайчиков снова разбежался и снова подпрыгнул.
Ещё немного, кажется ещё чуточку, и он ухватился бы
за край. Но доски были скользкие — он сорвался и
упал.

Стиснув зубы, Зайчиков снова разбежался.
И вдруг, на бегу, он чуть не сбил кого-то с ног. Зайчи-
ков вгляделся и... оторопел. Перед ним стоял низень-
кий, коренастый капитан — дежурный по гарнизону.

— Товарищ дежурный по гарнизону, — залепетал
Зайчиков, вытягиваясь, — пппростите меня... я не-
чаянно... темновато здесь...

Капитан поднял сбитую при толчке фуражку, на-
дел её на лысую голову и сказал:

— А чем вы здесь, молодой солдат, собственно,
занимаетесь в одиночестве?

— Вот... — растерялся Зайчиков, — «русская стен-
ка»... Конечно, рост не дозволяет...

— Рост не дозволяет? — удивился капитан. —•
А ну, покажите-ка, как вы делаете.

И Зайчиков снова — в который раз! — подбежал
к стенке и... беспомощно потоптался около неё.

— Та-ак! — протянул капитан. — Подержите-ка!

Он отдал Зайчикову свою сумку, снял ремень:

— Я как будто не выше вас... Ну-ка, тряхнём ста-
риной!

И не успел ещё Зайчиков сообразить, в чём дело,
как низенький, плотный и немолодой уже капитан
подбежал к «русской стенке», взвился и легко пере-
махнул через неё.

Потом он подошёл к Зайчикову и, часто дыша,
сказал:

— Понятно, товарищ молодой солдат? Вы, подбе-
гая к стенке, замедляете шаг. Вы боитесь препятствия.
А надо наоборот: пускай оно вас боится!

Он туго подпоясался, взял сумку:

— Смирно! Слушать мою команду! Одолеть пре-
пятствие номер два, быстро!

И Зайчиков разбежался, но теперь, чем ближе к
препятствию, тем сильнее ускорял он свой бег. Он
бежал со злостью, с решением победить во что бы то
ни стало. Вот он на полном ходу подбежал к «русской
стенке», смаху упёрся носком сапога как только мог
высоко. И тут наконец-то загадочная сила разбега,
которая до сих пор не хотела ему подчиняться, под-
хватила его, вознесла — и маленький Зайчиков легко
ухватился за край, подтянулся, перекинул свои корот-
кие ноги и сделал соскок мягко и полуприседая.

— Ну вот, молодец! — сказал капитан. — Давно
бы так!

И он зашагал через плац — прямой и подтянутый.

А молодой солдат Зайчиков побежал на поверку.

И когда до него, до самого последнего, дошла наконец
очередь, он ответил громче всех и увереннее всех:

— Я!

Это «я» прозвучало так необычно, что вся рота
хотела было оглянуться на левый фланг, но только
мешала недавно поданная команда «смирно».

к
ИВАНОВ И СПИВАК

Спивак прибыл в полк с гитарой. Он повесил её на
гвоздик в ленинском уголке. Соседом по казарме у не-
го оказался Иванов Так оно и шло всегда вместе. На
поверке:

— Иванов!

Басом:

— Я.

— Спивак!

Тонким голосом:

- Я.

В наряд пойдут:

— Иванов!

Басом:

- Я.

— Спивак!

Тонким голосом:

— Я.

В строю они стояли рядом. Рядом стояли их койки.
Рядом стояли их винтовки на пирамиде. Рядом висели
на вешалке их шлемы и шинели, и рукав Иванова ка-
сался рукава Спивака.

Вместе вскакивали они по утрам, когда дежурный
по роте подавал команду:

— Подымайсь!.. Становись на поверку!.. Стано-
вись на обед!..

Потом начинались походы, ученья, стрельбы...
А по вечерам, перед отбоем, Спивак заходил в
ленинский уголок, снимал со стены гитару, садился,
закидывал ногу на ногу и, перебирая струны, напе-
вал:

Поговори-ка ты со мной,
Подруга семиструнная...

А кругом стояли бойцы и слушали, пока дежурный
по роте нс крикнет:

— Четвёртая рота, ложись спать!

И все ложились, а Иванов долго ещё шептал Спи-
ваку:

— Научил бы меня на гитаре...

— А если слух у тебя всё равно как у...

— Иванов и Спивак, разговорчики! — подбегал к
ним дежурный.

И они умолкали.

А утром опять занятия, а вечером Спивак опять
играет на гитаре, а Иванов опять просит его:

— Научи.

Очень, значит, хотелось ему тоже так вот брать
гитару, садиться и, пощипывая струны, напевать, а
кругом чтобы стояли товарищи и слушали.

— Ну, так и быть, попробуем, — сказал однажды
Спивак. — Держи гитару. Эту лапу сюда. Другую —
сюда. Здесь вот лады. Эта струна — бас. Да пальцы
согни свои деревянные! Играй: «По-го-во-ри...»

Иванов изо всей силы сжимал гриф, точно хотел
его раздавить. Спивак передвигал толстые пальцы
Иванова, показывая, где нажимать. Иванов дёргал
струны так, что казалось, сейчас он их оторвёт. Бойцы
смеялись над его игрой. Но Иванов был упрямый. За
час — от поверки до отбоя — он одолел всё-таки пер-
вые такты песни. Кончики пальцев у него болели, но
он был счастлив.

— Завтра покажешь вторую строчку. Ладно? —
сказал он, укладываясь.

— Обязательно... — улыбался Спивак.

Но назавтра прискакал связной с приказом:

— Полк идёт к границе. Четвёртой роте занять
рубеж у деревни Н.

Бойцы быстро, по тревоге, собрались, вскинули
винтовки, набили подсумки патронами и выступили.
Все знали, что это не ученье, а настоящий бой. К вече-
ру прибыли на место, вырыли в земле, покрытой мо-
лодым снегом, окопы и залегли. Обедали из походных
кухонь. Было тихо и холодно. На рассвете стало вид-
но, что впереди расстилается бугристое, усеянное
валунами поле. Командир отдал приказ наступать.

Бойцы стали вылезать из окопов. И сразу же отку-
да-то ударил вражеский пулемёт.

— Залечь! — закричал командир.

Бойцы спрыгнули обратно в окопы. Пули взбивали
фонтанчиками землю. Стреляли из бугра, который
едва приметно возвышался над полем.

Спиваку стало страшно — он привалился к перед-
ней стенке окопа, поближе к Иванову. Командир ки-
нулся к телефону:

— Артвзвод! Артвзвод!.. Подавить пулемётное
гнездо в секторе четвёртой роты.

Полковая пушка ударила по бугру — раз, другой,
третий... Пулемётный огонь продолжался. Командир
смотрел в бинокль.

— Укреплённое, — сказал он. — Тут надо либо
гранатами, либо тяжёлой артиллерией...

Атака задерживалась. Иванов подтянул ремень и
подошёл к командиру:

— Разрешите, я подползу с гранатами... Сбоку
там можно подобраться.
Спивак оторопело взглянул на Иванова и сказал
своим тонким голосом:

— И я... И я с ним!

Командир опустил бинокль:

— Погодите. Пускай трёхдюймовочка их ещё по-
стукает. Гранатам будет легче.

Снаряды ложились метко, и бугор наконец притих.
Иванов и Спивак вылезли из окопа. Иванов пополз,
то приникая головой к неглубокому снегу, то припод-
нимая её, чтобы нс сбиться с пути. Спивак двигался
за ним. Страх у него пропал, словно остался там, в
окопе.

Из бугра снова открыли огонь. Но Иванов и Спи-
вак уже доползли до ближайшего валуна. Он был
серый, поросший мхом и большой, но Спиваку хоте-
лось, чтобы он был ещё больше. Пули ударялись о
камень. Иванов и Спивак выждали и поползли к сле-
дующему валуну. Так они ползли от камня до камня,
всё ближе подбираясь к бугру...

Теперь они уже ясно различали замаскированные
сосновыми лапами стволы пулемётов.

Иванов обернулся. Лицо у него было бледное, а
голос сиплый и сухой:

— Сперва я пойду. А если... — Он махнул ру-
кой. — Тогда ты, Спивак...

Он выбрался из-за камня и быстро пополз, часто
и сильно двигая коленями. Он подкрался близко к
бугру сбоку, приподнялся, размахнулся и швырнул
гранату.

Раздался взрыв. Спивак выглянул. Бугор молчал.
Иванов лежал на земле и силился подняться. Поле
обстреливали из другого пулемётного гнезда. Но Спи-
вак, позабыв обо всём и не слыша противного писка
пуль, выскочил из-за камня и бросился к Иванову.

— Уйди... убьют... — хрипел Иванов.

Он был ранен в шею.

Спивак обнял его и потащил. Правой рукой он та-
щил Иванова, а левой помогал себе ползти.
— Вот только до камешка... до камешка... Там пе-
ревязку сейчас... сейчас... — бормотал он. — Вот толь-
ко до...

Вдруг он замолчал и навалился на Иванова.

— Спивак! — позвал Иванов. — Спивак!

Спивак молчал. Иванов с трудом выбрался из-под
него. Он хотел подтащить Спивака к валуну, но сил
не хватало. Он дёргал тяжёлого Спивака. Вдруг он
услышал крики «ура». «Наши пошли в атаку», —
подумал он и больше ни о чём не думал...

Иванов пришёл в себя в госпитале. Он быстро по-
правлялся и через месяц вернулся в гарнизон. Гитара
попрежнему висела на гвоздике. Иванов снял её,
обтёр пыль, сел, положил одну руку на гриф, другую
на струны, согнул толстые пальцы и заиграл, неверно
напевая:

Поговори-ка ты со мной...

Он низко пригнулся к гитаре, чтобы никто не ви-
дел его лица. Он долго играл одно и то же, всё те же
первые такты старой песни. Иванов пел плохо, брал
не те ноты, но никто не смеялся, потому что все вспо-
минали погибшего товарища...
ВОРОТНИЧОК

Рассказ школьника

Мне надо было в школу, а всей Москве надо было
на Красную площадь. Я долго ждал на углу, а народ
всё шёл и шёл — с песнями, с музыкой, с лозунгами
и знамёнами... Сияли трубы, гремели барабаны, все
пели, смеялись, плясали — и всё вокруг было крас-
ное, красное, красное!..

Я смотрел во все глаза. Незаметно прошёл час-
другой, я спохватился и сунулся было пройти, но ми-
лиционер погрозил мне белым пальцем:

— Куда?

— В школу, дяденька!

— Ой, врёшь, сегодня занятий нет!

— А у нас утренник... Все на демонстрацию, а для
младших классов утренник..
Тогда милиционер взял меня за руку и сказал:

— Пропустите младший класс!

И провёл меня через толпу.

И я пришёл в школу.

Там в большом зале тоже всё было красиво убра-
но. Мы танцевали, играли в жмурки, в каравай и пе-
ли... А когда роздали подарки, мы ели. Потом пришла
Таня со своей мамой. И все стали смотреть, какая у
Тани мама — маленькая, худенькая, седенькая... По-
том все посмотрели на Таню и засмеялись:

— Глядите, чего она на шею нацепила!

— Разве такие носят?..

Таня смутилась и спряталась за маминой спиной.
А её мама сказала:

— Тут смеяться нечего! Хотите, расскажу?

— Интересное если — хотим!

Ребята притихли, перестали грызть пряники и раз-
махивать флажками. Танина мама села на подокон-
ник и начала рассказывать про девочку Берту. Как
ей было тринадцать лет, и как у неё была подруга
постарше, лет шестнадцати, и Берта к ней часто ходи-
ла. а когда и ночевала. Вот раз к подруге пришли
рабочие с кожевенного завода и стали шептаться:
«Май, май...», а что «май» — Берта толком не зна-
ла. Она пристала к подруге. Та не хотела говорить, но
потом открылась:

— Завтра Первое мая, и кожевники устраивают
маёвку!

— Я тоже пойду на маёвку! — обрадовалась
Берта.

— Тише! — испугалась подруга. — Тебе нельзя,
ты ещё мала.

— Я никому не скажу, — шептала Берта. —
Я уже большая... я знаю...

Она всё уговаривала подругу, уговаривала, и та
наконец согласилась.

— А что ты наденешь на маёвку?

— А я не знаю, что надо.
— Надо что-нибудь красное.

— А у меня ничего красного нет.

— Приходи ночью, будто ночевать.

И вот Берта пришла к ней ночью и тихонько по-
стучалась. Подруга долго нс впускала, спрашива-
ла — кто, потом впустила, плотно завесила окно,
крепко заперла двери и достала из подпола кусок
красного шёлка.

— Вот, — сказала она, — сшей себе и мне ворот-
нички, а я буду шить знамя.

И так они всю ночь сидели и шили. И чуть где что-
нибудь скрипнет, они прятали шёлк и прислушива-
лись. А когда стало светать, у них уже всё было гото-
во. И подруга всё убрала, чтобы никто ничего не заме-
тил, и сказала:

— Ты свой воротничок спрячь, а после гудка при-
ходи на речку, где лес начинается. Там будет патруль,
ты ему скажешь пароль, и он тебе покажет, как даль-
ше пройти.

— А какой пароль? — спросила Берта,

Подруга пригнулась к Берте и прошептала в са-
мое ухо:

— Ты ему: «Погодка-то разгулялась», а он тебе:
«Да, денёк отменный» — и покажет дорогу.

Берта вышла. Город ещё спал. Берта шла и всё
повторяла про себя пароль. Вдруг она остановилась и
прижалась к забору. По главной улице ехали жан-
дармы, похлёстывая коней тяжёлыми нагайками. Бер-
те стало немного страшно. Они тоже готовятся к
маёвке! А что, если они схватят её и скажут: «А ну,
покажи свой красный воротничок! А ну, какой пароль
у кожевников?»

Она побежала домой. А когда на заводе прогудел
гудок, она выбралась из дому и пошла к реке. Там
сидел рыболов с удочкой. Берта догадалась, что это
патруль, и сказала:

— Погодка-то разгулялась!

Рыболов ответил:
— Да, денёк отменный! — и показал, по какой
тропке идти.

Берта пошла лесом. В траве она увидела ланды-
ши. Она стала их собирать, потеряла тропку и заблу-
дилась. И не знала, куда идти! Й вдруг она наткну-
лась на человека. Она подбежала:

— Погодка-то разгулялась!

Человек посмотрел на неё.

— Да. погода ничего, — сказал он. — А ты что
здесь?

Берта не растерялась:

— Я- я цветы собираю... Уже ландыши есть. —
Она протянула цветы. — Пахнут как?..

— Ландыши? — Человек погладил её по голо-
ве. — А ты, деточка, не видала, рабочие здесь не
проходили?

— Какие рабочие? — спросила Берта. — В лесу
разве бывают рабочие?

Она поскорее ушла от этого человека, долго бро-
дила по лесу, потом увидела — на пеньке сидит
ещё человек. Она осторожно подошла и тихонько
сказала:

— Погодка-то разгулялась!

— Да, — ответил тот, — денёк отменный! — и по-
казал Берте правильную тропку.

Берта вышла к оврагу и там, в самой чаще, нашла
маёвку.

Она обрадовалась. На траве сидели и кожевники,
и щетинщики, и подруга с красным воротничком, и на
всех было что-нибудь красное — ленточка, повязка,
бантик...

Тогда Берта достала свой воротничок, расправила
и тоже надела.

Она легла на траву около подруги и стала слу-
шать, как шумят деревья и как выступают ораторы на
маёвке.

Они говорили про Ленина: что есть такой Ленин,
который стоит за всех рабочих. И про фабрикантов:
что надо на них работать
только восемь часов, а не
двенадцать. А некоторые
говорили, что надо их со-
всем долой и даже долой
царя!..

Потом тихонько пели
«Вы жертвою пали» и
«Интернационал», и Берта
подтягивала, как большая.
Подруга обнимала её, и
Берте было хорошо...
И вдруг, когда в третий
раз затянули припев:

Это бу-у-дет последний и решительный бой! —

сверху прибежал патруль:

— Товарищи! Рассыпайся! Жандармы!..

Песня оборвалась. Все стали срывать с себя крас-
ное и разбегаться в разные стороны. Подруга спрята-
ла знамя под кофточку и побежала. Берта тоже побе-
жала, но растерялась и забыла снять с себя
воротничок.

И вдруг из-за дерева выскочил жандарм, увидел на
Берте красное и ударил нагайкой по красному...
И Берта упала...

Тут Танина мама перестала рассказывать. Она
сняла с головы платок и откинула седые волосы:

— Нагайка пришлась вот по этому месту!

Все, вытянув головы, посмотрели. Под ухом сине-
ла маленькая полоска, будто шрам. Стало тихо-тихо.
Слышно было, как вдали, на улице, играет музыка.
Кто-то спросил:

— А воротничок?

— А воротничок, — ответила Танина мама, — от
удара разорвался, но я его сохранила... тридцать лет
берегла... Вон он, на дочке...

Все с завистью посмотрели на Таню — вот у неё

4 Рассказы и повести

97
какая мама! Таня гордо поправила на себе воротни-
чок, обняла маму, улыбнулась — и вдруг крикнула на
весь зал:

— Погодка-то разгулялась!

И все младшие классы хором, как по команде,
ответили:

— Да, денёк отменный!

И бросились к Тане разглядывать старенький, рва-
ный воротничок из полинявшего красного шёлка...
ЗОЛОТОЙ ГРОШИК

Наконец-то Янкеле исполнилось шесть лет! В этот
день бабушка поцеловала его крепче, чем всегда, и
подарила ему маленькую блестящую денежку — гро-
шик.

Янкеле спросил:

— Он золотой, да?

Бабушка была глуховата. Она кивнула головой:

— Да, котик, да!

Янкеле обрадовался. Он любовался денежкой, ды-
шал на неё и всё думал, как бы получше её истратить.

А что, если отдать её извозчику Геноху? Тогда
можно будет долго кататься на его огромном фаэто-
не — спереди, на мягком сиденье, как настоящий пас-
сажир с варшавского поезда.
Нет, жалко отдавать грошик Геноху. Прокатиться
можно и так, сзади, там, где болтается ведро и мель-
кают страшные, облепленные грязью спицы. Пускай
Генох кричит: «Слезай, слезай!», пускай хлопает кну-
том — всё равно ему Янкеле сверху не достать!

А что, если отдать грошик Монику Мошковскому?
За это, пожалуй, можно попросить его новые башма-
ки с резинками. Вчера он вышел во двор в этих баш-
маках и, поминутно нагибаясь, обтирал их рукавом.

— А я сегодня именинник, — сказал он. — А мне
мама рубль дала!.. Приходите, ребята, у нас будет
бал, вот!

Янкеле никогда ещё не бывал на балах и даже не
знает, что это такое — бал. И хотя бабушка сказала
ему: «Не ходи к ним, Янкеле!», он всё-таки пошёл,
потому что ему очень хотелось увидеть бал.

Моник, нарядный, приглаженный, встретил его у
дверей:

— Ты?.. Подожди, я сейчас!

Янкеле долго сидел на кухне, где мыли посуду, где
стучали ножи и вилки, а над плитой то и дело взлетал
тёплый, вкусный пар. Потом кухарка сказала:

— На'ш Монечка пошутил, а ты ждёшь! Иди, ду-
рачок, а то мне смешно делается.

Янкеле побрёл домой. Бабушка спросила:

— Как тебе понравился бал?

Янкеле сказал только:

— Бал... бал... Вот!

Потом заплакал и сразу лёг спать, потому что ба-
бушка ему не раз говорила: «Когда спишь, ничего не
чувствуешь».

Нет, Монику нельзя отдавать денежку. Кому же
всё-таки? Вдруг он услышал знакомое:

— Свежи-и... пирожны-ы...

Это пирожница Хана. Вот кому он завидует! Ей
хорошо — ей уже лет двенадцать, а не просто шесть.
И у неё большая корзина с пирожными, и она может
их есть, когда захочет.
И Янкеле решил: он отдаст Хане золотой грошик,
накупит пирожных и даже бабушку угостит.

Зажав монетку в кулак, он выбежал за ворота.

Хана медленно шла серединой улицы. Она вся
изогнулась, потому что на плече у неё стояла большая
корзина. Издали казалось, будто корзина сама пере-
двигается на худых босых ногах, будто корзина сама
кричит тонким голосом:

— Свежи-и... пирожны-ы...

Янкеле побежал за Ханой:

— Пирожны-ы... Стой!

Корзина повернулась, опустилась, и Янкеле уви-
дел покрытое пылью и потом лицо Ханы. Но он смо-
трел не на Хану, он смотрел в корзину. Ой, сколько ж
там пирожных! И длинные, и круглые, и изогнутые, и
в бумажках, и без бумажек...

Хана спросила:

— Тебе какое?

Янкеле не знал, какое выбрать. Он молча разгля-
дывал чудесное богатство Ханы-пирожницы.

Хана сказала:

— Замечательный товар! Свеженьки... сахарны...

Янкеле очнулся. Он стал показывать пальцем:

— Это и то... Нет, то... Нет, вон то... Много...

И он протянул Хане-пирожнице золотой грошик.
Монетка весело заблестела на её ладони, на которой
красными пятнами отпечаталась ручка корзины.

Вдруг Хана крикнула:

— Что ты мне голову морочишь!

Она взмахнула рукой — и грошик, сверкнув, упал
в канаву. Янкеле растерялся:

— Он же не такой, Хана, он же золотой!

— Такой золотой, как ты!

Она вздохнула, подняла корзину и пошла:

— Свежи-и... пирожны-ы...

Янкеле долго барахтался в канаве, среди мусора и
соломы. Но вот грошик нашёлся. Янкеле повеселел,
стал его вытирать, и монетка опять засияла.
«Ну ладно, — подумал Янкеле, — пускай считает-
ся не золотой, всё равно я куплю, хоть не целое, хоть
кусочек».

И он снова побежал за Ханой:

— Дай... кусочек...

Хана, не оборачиваясь, ответила:

— Что я, резать буду? Что это тебе, колбаса?

Но Янкеле не отставал. Ничего, он будет за ней
ходить, ходить, ходить, и когда она устанет, и сядет,
и начнёт есть пирожное, тогда он купит у неё на грош.

Он всё шагал за Ханой. Она переходила на ту сто-
рону улицы, и он переходил на ту сторону улицы. Она
постояла у аптеки, и он постоял у аптеки.

Она кричала:

— Свеженьки... сдобненьки...

И ему хотелось кричать:

«Свеженьки... сдобненьки...»

Она его не видела. А он всё время видел её вы-
цветшее синее платье, изогнутую спину и тёмные пят-
ки — то одну, то другую, то одну, то другую... Солнце
печёт, Янкеле выскочил без шапки, он устал, но он всё
шагает за вкусной корзиной, точно привязанный, по
Виленской улице-

Но вот улица кончилась. И там, на пустыре, возле
речки, Хана остановилась, опустила корзину, зачерп-
нула воды, умылась и села в тень.

Янкеле, сжимая грошик, притаился в кустах.

Хана откинула марлю, которой были покрыты пи-
рожные, порылась в них, достала одно и стала его
есть, запивая водой.

Янкеле шевельнулся: пора, а то она всё съест, и
опять ему ничего не достанется... Он вышел из-за ку-
стов. Хана испугалась и перестала жевать:

— Кто это?

— Это я, — сказал Янкеле, протягивая монет-
ку. — Все равно, пусть не золотой, дай маленький...

— Что я тебе, резать буду? — повторила Хана.

— А ты от своего...

И вдруг он увидел, что в руках у неё вовсе не пи-
рожное, а кусок чёрного хлеба — горбушка. Он за-
молчал и уставился на горбушку, будто никогда не ви-
дал. Хана сказала:

— Иди, иди, покупатель!

Янкеле поплёлся по дороге. Его обогнал фаэтон
Геноха. Спереди, на мягком сиденье, развалился Мо-
ник, и Янкеле не стал прицепляться.

Он пришёл домой и лёг, потому что, когда спишь,
ничего не чувствуешь. Во сне кулак его разжался.
С лёгким стуком упал и покатился куда-то золотой
грошик.
СВИДАНИЕ

Из прошлого

Холодно! Зато какие красивые цветы на стекле!
Это мороз нарисовал. Янкеле так не умеет. А наверно,
где-нибудь на самом деле растут такие...

Янкеле дышит на цветы, «оттаял» дырочку и смот-
рит во двор. Там мальчишки лепят из снега городово-
го. Сразу видно — городовой: толстый, шашка на боку
и погоны из двух щепок...

Дырочка на стекле затягивается. Янкеле дышит на
пальцы, раскладывает на столе цветные карандаши
и задумывается. Что рисовать? Дома он уже рисовал,
зверей — тоже, людей — тоже... Что ещё есть на
свете?..
Был бы папа, он бы сказал. Янкеле бросает каран-
даш. Без папы, ай, как скучно! Маме не так — она се-
бе уходит на фабрику, бабушка тоже пропадает со
своими бидонами, а его они оставляют целый день
мёрзнуть и мучиться без папы...

Был бы папа, он, наверно, сейчас истопил бы как
следует печку и стал бы учить Янкеле русским сло-
вам. Папа их знает очень много и даже самые труд-
ные. Янкеле тоже знает несколько: «к о п е й к а»,
«м а л ь ч и к», «б а н я», «с о л д а т», «пошёл
вон» и другие. А вчера он узнал новое слово. Мама,
придя с фабрики, сказала:

— Бабушка, говорят, после суда можно полу-
чить свидание.

— Что, что? — не понял Янкеле.

— Свидание — значит, можно поехать к папе по-
видаться, поговорить...

— К папе?! — запрыгал Янкеле. — К папе?.. Я то-
же поеду на свидание.

Хорошее слово, только трудное. Не то что «копей-
ка»: по-еврейски «копейка» и по-русски. По-еврейски
«солдат» и по-русски. Почему это не сделали, чтобы
все говорили на одинаковом языке? Чтобы всем было
понятно, что хлеб — «хлеб», а стол — «стол»!..

Янкеле берёт карандаш и красным концом стара-
тельно рисует хорошее слово: с в и д а н и е...

Вечером он пристаёт к маме:

— Когда же мы поедем на свидание?

Мама пахнет табаком. Она устало сидит на сун-
дуке и жёлтыми табачными пальцами перебирает по-
лучку. Янкеле трогает тёплые деньги:

— Мама, когда я вырасту, я буду каждый день
приносить получку!

Мама обнимает его и даёт копейку. Янкеле прячет
её в коробочку.

— Папе отвезу, — важно говорит он. — А когда
же мы поедем... всё-таки?

— Ещё не пускают, золотко!
Янкеле берёт маму за руку:

— Знаешь, отдай им получку, тогда пустят на
свидание!

Мама качает головой:

— Нашей получки не хватит, Янкеле, — им боль-
шую получку надо!

Она кладёт на сундук подушку, Янкеле ложится.
Он закутывается с головой в одеяло:

— Ты смотри без меня не уезжай на свидание! —
и поворачивается к стенке.

Приходит бабушка, но Янкеле не слышит. Он да-
леко — он поехал на свидание. Вот он приехал, и вот
он уже сидит у папы на коленях и сосёт большую кон-
фету. А в одной руке у него ещё яблоко. А в другой
много разных денег... А папа подбрасывает его на ко-
лене, будто Янкеле скачет на коне... Янкеле смешно,
конфета подпрыгивает во рту, деньги звенят, Янкеле
смеётся. Он всё смеётся, дёргает папу за усы, будто
это вожжи, и кричит: «Тату, нно... нно...» Такое хоро-
шее свидание.

Утром он рассказывает:

— Бабушка, мне снилось свидание!

Бабушка, в валенках, стоит у двери:

— Вставай, котик, я ухожу!

Янкеле сбрасывает одеяло:

— Вот поеду к папе, расскажу, как вы меня
оставляете. Я ему всё-всё расскажу! И про свадьбу у
Мошковских, и как ты бидон опрокинула, и... и как
мама таракана тогда испугалась... Нам с папой есть
о чём поговорить. Только бы скорей пустили, а то ещё
всё перезабудешь!

Долго не пускали на свидание... Уже и зима кон-
чилась, стало тепло, цветы на стекле пропали, снеж-
ный городовой за окном похудел и покосился. В один
из таких весенних дней прибежала мама:

— Янкеле, бабушка! Пускают! Пришла бумага! —
Она целовала Янкеле, она душила его.

— Пришла! — кричал Янкеле. — Бумага!
А бабушка, глядя на них, уголком платка утирала
глаза...

В пятницу вечером мама помыла Янкеле голову.
Она больно скребла ногтями, но Янкеле терпел. Пус-
кай папа видит, какой он чистый, и даже шея чистая!
Потом собрали передачу: мама — папиросы, бабуш-
ка — теплые носки, а Янкеле — картинки и копейку.
Получилась большая передача. В субботу они встали
рано и поехали. А бабушка осталась дома.

Была хорошая погода. В лужах плескалось
солнце. По широким канавам катилась мутная вода.
Янкеле крепко держался за маму. Они прошли через
Рыбный базар, мимо синагоги, свернули на проспект
и вышли к вокзалу. Янкеле первый раз в жизни едет
на поезде. Вагоны всё равно как дома, а поезд — це-
лая улица разноцветных домов. Жёлтые и синие —
это первый класс, там богатые. Но в третьем классе
тоже хорошо, п всё равно можно стоять у окна. Го-
лые деревья, чёрные поля, серые избы с соломенными
крышами, тень от паровозного дыма, оборванные му-
жики в лаптях — всё это бежало назад, в Вильну...
Прошёл кондуктор: «Господа пассажиры, предъявите
билеты!» Янкеле показал свою половинку.

— Мама, — тихо сказал он, — по-русски «билет»
и по-нашему тоже «билет»?

Мама ответила:

— Правда, Янкеле, не верится, что мы его скоро
увидим!

И когда уже приехали в тот город и подходили к
тюрьме, она повторила:

— Не верится...

Она зашла в контору за пропуском. Янкеле раз-
глядывал высокую тюремную стену. Стена была ста-
рая, во многих местах обвалилась штукатурка, а на-
верху даже выросла трава. Там, за стеной, — папа!
Янкеле прижал к груди узелок с передачей. Сейчас
исполнится его сон. Только Янкеле не будет сидеть у
папы на коленях — он уже большой. Он просто об-
нимет папу, они расцелуются и поговорят — им с па-
пой есть о чём поговорить... Если же папа очень за-
хочет, Янкеле немножко посидит у папы на коленке,
но недолго...

За стеной было тихо. Воробышек вспорхнул с мос-
товой, устроился на стене, оглянулся и — чик-чи-
рик — полетел на тюремный двор.

— Хорошо воробейчикам!.. — сказал Янкеле,
когда мама вышла, и показал на часового у ворот: —
Это стражник, да?

— Ша, Янкеле! — сказала мама.

Стражник посмотрел на пропуск, тяжёлая калит-
ка на колёсике с грохотом приоткрылась, они во-
шли — и Янкеле стало немного страшно. Сзади —
высокая стена, ворота, стражник с ружьём. Впере-
ди — большой дом с решётками на окнах, снова сте-
на и снова стражники... Янкеле крепче схватился за
маму. Мама сегодня не пахла табаком, на ней было
длинное нарядное платье с газовой вставочкой на
груди, как у мадам Мошковской. Край маминого
платья тянулся по камням тюремного двора.

Они подошли к железной двери, где стоял страж-
ник. Он прочитал пропуск:

— Иди, дамочка! Политические — прямо и на-
право... — А Янкеле он схватил за плечо: — А паре-
нёк пускай здесь обождёт!

Янкеле съёжился. Мама испугалась:

— Почему — здесь?

— Более одного посетителя, — ответил страж-
ник, — к заключённому не полагается.

— Господин часовой, — сказала мама,— посмот-
рите на него, он же ещё совсем маленький!

Она погладила серый рукав часового.

— Не могу, — ответил стражник. — Закон!..

Янкеле изо всех сил вцепился в маму. Она при-
гнулась к нему и тихо сказала:

— Янкеле, ты же умненький! Ты подождёшь, да?

Янкеле смотрит вниз, на каменный пол, на громад-
ные рыжие сапоги стражника. Как? Он не пойдёт к па-
пе на свидание? Не расскажет ему про всё? Не поси-
дит с ним, не обнимет его?..

Не поднимая головы, Янкеле ответил:

— Пускай меня режут на кусочки, я пойду!

Мама растерянно оглянулась на часового.

— Мадам, — сказал стражник, — вхожу в поло-
жение. Можно сделать так: один пойдёт, а когда вер-
нётся, другой пойдёт.

— Слышишь, Янкеле? — сказала мама. — Я бы-
стренько... потом ты себе пойдёшь.

Но Янкеле, не выпуская маминого платья, повто-
рял:

— Я хочу к папе! Я не останусь! Я хочу к папе!..

Мама вздохнула, поправила на Янкеле ремешок,
косоворотку, пригладила его волосы и сказала:

— Иди! Только недолго, чтоб я тоже успела.
И вот Янкеле пошёл по холодному коридору к па-
пе. Вместе со всеми он попал в большую странную
комнату. Посередине, сверху донизу, тянулась частая
решётка. За решёткой стоял стражник. За стражником
была ещё решётка, и за ней — люди. Точно звери в
цирке на Большой Погулянке! И вдруг Янкеле услы-
хал такой знакомый голос:

— Янкеле!

— Тату! — закричал на всю камеру Янкеле и по-
бежал на голос. — Тату!

За двойной решёткой стоял он — папа! Янкеле
протянул руку сквозь решётку. Папа был похож, как
всегда, только теперь у него чёрная борода, коричне-
вые штаны, куртка и круглая шапочка. Он тоже хотел
продеть руку, но она не проходила между железными
прутьями. Он помахал ею:

— Янкеле... Янкеле... Где мама?

— Тату! Она здесь... там... Мы тебе передачу при-
несли... Там картинки, так это от меня... А бабушка те-
бе велела...

— Убрать руки! — закричал стражник между ре-
шётками и подошёл к Янкеле. — Ты, мальчик, по-
своему не лопочи, здесь не синагога!

Янкеле спрятал руки, а папа сказал:

— Нельзя по-еврейски, Янкеле, говори по-поль-
ски!

Янкеле заговорил, как умел, по-польски, но страж-
ник снова перебил:

— Это что за пша-пша, пши-пши? Сказано, не раз-
решается...

Янкеле замолчал. Сжимая изо всех сил холодное
железо решётки, он молча смотрел на папу и вспо-
минал русские слова: «Солдат, баня, пошёл вон,
мальчик»...

Папа сказал:

— Янкеле... ничего... не плачь. Ты лучше позови
маму... Она всё расскажет...

Янкеле не хотелось уходить. Он всё смотрел и
смотрел на папино лицо, на папины руки, на папины
глаза...

— Позови маму, — говорил папа, — а то скоро
выгонят...

Янкеле посмотрел в последний раз на папу и по-
брёл к выходу. Мама кинулась к нему:

— Нашёл папу?

Янкеле молчал.

— Что ты молчишь? Скажи что-нибудь!

Янкеле молчал. Мама побежала по коридору.

Стражник поставил ружьё и добродушно спросил:

— Ну, как, молодой человек, потолковали с папа-
шей?

Янкеле молчал.

— Или онемел... — усмехнулся стражник, — на
радостях?

Янкеле вдруг покраснел, отступил немного и крик-
нул, заикаясь:

— По...шёл вон!.. Солдат!..

Сел на каменную ступеньку и заплакал.
НАТЮРМОРТ

Весь угол от комода до маминой кровати носит
гордое название: «моя комната». Здесь я хозяин!
Стенку я залепил картинками из газет и журналов.
Тут всякие. Вот слон Ямбо из Одессы. Вон артистка
иллюзиона Вера Холодная. Вот мировой силач
Мацист. Вот красавица с-замечательным именем Ме-
таморфоза. От неё вкусно пахнет мылом. Вот танцую-
щая парочка, а под ней стихи:

Падекатр танцевать —
Всё одно маршировать:
То налево, то направо,
А руками хлопай браво!

Мама каждую пятницу соскабливала картинки,
ругалась:
— Опять налепил! Опять клопов разводить!

Но я их снова наклеивал. Доставать картинки было
нелегко, особенно виды. Это такие открытки: с одной
стороны пишется, кому что надо, а с другой — кар-
тинка.

Один вид я выпросил у нашей соседки Матильды
Казимировны — ей прислал жених из Варшавы. Там
были нарисованы какие-то заграничные фрукты, цве-
ты, ваза, даже ковёр. На обороте была напечатана не-
понятная надпись.

Я показал вид Ефиму Заку.

Зак бросил работу — у него был срочный заказ
для уездной управы — и долго любовался чудесной
картинкой:

— Оранжевые — это апельсины. Темнокрасные —
это гранаты. А это, если я не ошибаюсь, настоящие
ананасы. Да, это мастер! Он мог бы сделать бакалей-
ную вывеску первый сорт!

— Учитель, а что там, на обороте?

— На обороте? «Моя золотая, бесценная Матиль-
дочка, я...» К нам не относится, не будем соваться в
чужое дело.

— Нет, там ещё печатными... Внизу...

— Печатными другой разговор. — Он снова стал
читать: —-«Ант-вер-пен-ский му-зей». Так! «Не-из-
вест-ный ху-дож-ник сем-на-дца-то-го века»... Такой
мастер и вдруг — неизвестный! «На... на...» — Он за-
пнулся. — Дальше напечатано на докторском языке,
на котором пишут рецепты... Постой!

Он позвал старшую дочку:

— Мира, сегодня твой Цирельсон придёт?

— Почему — мой? — смутилась Мира. — Придёт,
наверно.

— Скажи нам тогда. И не красней, пожалуй-
ста!

Цирельсон, аптекарский ученик и друг Миры, при-
шёл к обеду. Зак показал ему вид:

— Прочитайте-ка «рецепт»!
Цирельсон прижал к рыжеватым бровям пенсне
на шнурочке и с важностью произнёс:

— На-тюр-морт!

Мира гордо улыбнулась. Зак спросил:

— А что это такое?

— Натюююр... — протянул Цирельсон, — это, ско-
рей всего, натура, а «морт» — значит, мёртвый!
Всё?

— Не совсем, — отозвался Зак. — Что ж это всё-
таки значит?

Мира покраснела. Цирельсон размахивал шнуроч-
ком:

— Ммм... я ж вам объяснил... А если хотите по-
дробней, зайдите как-нибудь в аптеку. Сейчас мы с
Мирочкой торопимся.

Он бросил открытку на стол и увёл Миру в иллю-
зион. Зак почесал голову, на которой когда-то росли
пышные волосы, и сказал:

— Что же мы имеем? Мы имеем «натуру» и
«мёртвый»... Мёртвая натура? Я знаю, натура бывает
широкая, испорченная, сильная, но... мёртвая?

Я разглядывал апельсины. Вдруг меня осенило:

— Учитель, помните, вы говорили: «Надо рисо-
вать с натуры и...»

— Умница, — перебил Зак, — золотая голова! Ну
конечно же, всякие штуки: фрукты, посуда, вещи —
это же мёртвая натура. Натюрморт!

Я был польщён. Набравшись храбрости, я сказал:

— Учитель, а мы тоже неизвестные художники!
Давайте наберём всякую мёртвую натуру, разложим,
как на картинке, и нарисуем. А что?

— Для Антверпенского музея? — засмеялся Зак.
Он стал внимательно изучать открытку. — Какие крас-
ки! И это у них называется неизвестный художник!
А где мы с тобой найдём такие ананасы и апельсины?
Греческую вазу? Персидский коврик? Впрочем, по-
стой!

Он живо отодвинул «срочный заказ», вышел из
комнаты и через минуту вернулся с тремя большими
луковицами:

— Вот тебе апельсины. Разложи их справа, как
на картинке. А я схожу за этими... за гранатами.

Он сбегал в кладовку и принёс несколько красно-
ватых картофелин:

— На картинке они слева, и у нас они будут
слева.

Он снова взглянул на открытку:

— Посерёдке у этого неизвестного художника на-
писан кавун. Этого добра у нас много. Это же, слава
богу, не ананас!

Мы с Заком пошли на базар и выбрали хороший,
могучий арбуз, не хуже, чем на открытке.

— Теперь, — сказал Зак, которому затея стала
нравиться, — ты должен раздобыть приличную гре-
ческую вазу.

Я побежал домой, долго тёрся на кухне. Как толь-
ко мама отвернулась, я схватил высокий глиняный
горшок, в котором она маринует селёдку, выплеснул
остатки и, обняв его, понёс к Заку.

Учитель был доволен:

— Как раз то, что нужно. Настоящая музейная
вещь! Ставь сюда!

И он торжественно опустил в «вазу» бумаж-
ную розу, которая обычно висела над зеркалом
Миры.

Теперь у нас почти всё, как у неизвестного худож-
ника семнадцатого века. Дочки Зака — Сонечка, Ва-
сенька, Ривочка — с жадностью следили за нашими
приготовлениями. А когда мы вырезали арбуз, как на
открытке, и положили яркокрасный, сочный кусок
около «вазы», поднялся рёв:

— Папа, дай! Папа, арбузика!..

Но Зак выставил всех за дверь и накинул крючок:

— Нет, брат, ты посмотри, какой у нас получается
натюрморт. Это же прелесть что такое!

Мы быстро набросали контур и взялись за краски.
Весело блестели луковицы. Красным фонариком
сияла роза. Зак, не отрываясь от работы, говорил:

— Мой знаменитый земляк Исаак Левитан учил
меня: «Главное, Ефим, это натура! Без натуры худож-
ник высыхает!»

За дверью плакали дети. Зак время от времени по-
крикивал:

— Тише там! Сонечка, уведи Ривочку!.. И ещё
он говорил: «Искусство требует жертв. Потому
что...»

В дверь забарабанили изо всех сил. Зак взмолился:

— Детки, перестаньте стучать!

Но это были не детки. Это была сама жена Зака,
Фейга.

— Ефим, открой сию минуту!

Зак побледнел и сладким голосом сказал:

— Фейгеле, мы сейчас немножко заняты.

— Открой сию минуту, или ты получишь такой
скандал!..
Зак поднялся, виновато посмотрел на меня и
откинул крючок. Фейга ворвалась в комнату.

— Ищу, ломаю голову: где лук?.. «Дети, где
лук?» — «Папа взял!»

Она шагнула к натюрморту.

— Фейгеле, — сказал Зак, — не трогай. Это же
апельсины!

— Апельсины?.. — Она засмеялась. — Дети, он
решил стать городским сумасшедшим. Уездная управа
будет ждать, а он будет представлять цирк. — Она
схватила луковицы: — Апельсины на твою лы-
сину!..

И вышла. Зак печально улыбнулся:

— Ничего, ничего. Искусство требует жертв...

Вдруг я услышал голос мамы:

— Фейга, мой бездельник у вас?

— У нас, у нас! Зайдите, полюбуйтесь на эту
сумасшедшую парочку!

Мама, пугливо озираясь на Зака, вошла в комнату
и зашептала:

— Ты брал маринованный горшок?

— Мама, горшка я не брал. Я взял только грече-
скую вазу и скоро верну!

— Что? — Она растерялась и холодной рукой по-
щупала мой лоб: — Там же были две селёдки и ещё
хороший хвост... — Тут опа взглянула на подокон-
ник: — Ой, вот же он стоит! Извиняюсь, Ефим, но
я его забираю... Куда ты девал селёдки, я тебя спра-
шиваю? Подожди, папа всё будет знать!

Она взяла нашу «вазу» и шагнула за дверь. Я по-
бежал за ней:

— Мама, отдай! Мама, нам только дорисовать!

Она отвечала па ходу:

— Больше ты у Зака не работаешь... Кончено!
Сумасшедший сын мне не нужен!

— Мама, постой! Мама, я ж тебе объясню!..

Она не слушала. Я бежал за ней до самого дома.
Там у нас с папой вышел крупный разговор. Под ко-
нец он взялся за ремень — он слишком любил марино-
ванную селёдку... Но я удрал к Заку.

Учитель, хмурый, невесёлый, сидел на крылечке.
Он погладил меня по голове:

— Сынок, ты не расстраивайся... Получился ма-
ленький погром. Я вышел на базар поискать другую
вазу, а когда вернулся...

Я не дослушал учителя й толкнул дверь...

Всё было кончено! Груда арбузных корок украша-
ла подоконник. Бумажная роза валялась на полу. Де-
ти Зака ходили с мокрыми, сияющими рожами. Учи-
тель подолом испещрённого всеми красками халата
покорно вытирал щёки то Сонечке, то Васеньке, то Ри-
вочке...

Я подобрал бумажный цветок:

— Учитель, а как же наш... натюрморт?..

Зак сел на табуретку и взял палитру:

— Пока что надо закончить вот этот «натюрморт».
А ты свой вид спрячь. Когда-нибудь... в другой
раз...

Он придвинул к себе вывеску и стал ловко выво-
дить чёрные буквы: «УЕЗДНАЯ УПРАВА». Этот
шрифт у нас назывался «двойной губернаторский».

А я поплёлся домой и прилепил варшавский вид к
стене — между мировым силачом Мацистом и душис-
той красавицей Метаморфозой.
ПЕРВЫЙ ПОМОЩНИК

В годы гражданской войны Ефим Зак торговал на
базаре «лунными ночами» и «малиновыми восхода-
ми». Свой товар он выносил обычно в солнечный день.
При этом он говорил мне:

— Ты, сынок, мой второй помощник!

— А кто же первый?

— Первый — это солнце. Обыкновенное местечко-
вое солнце, которое светит нам сквозь базарную пыль
и дым лачуг. Оно помогает мне подобрать колер,
сдать заказ, показать вещь лицом. Краски — это же
целая химия!

Но вот настал день, когда «первый помощник»
светил вовсю, а Зак на базар нс вышел. И никто не
вышел. Город притаился, все спрятались кто куда,
потому что ждали белых. Мы сидели в погребе. На-
верху'стреляли из винтовок, из пулемётов и даже из
пушек. Мама причитала:

— Ой, когда уже перестанут стрелять эти пули!

А папа шептал:

— Только тише, только ещё тише!

Потом стрельба кончилась, где-то заплакала жен-
щина, зазвенело стекло, грянула пьяная песня...

— Пришли! — вздохнул папа.

Мама снова запричитала. А я сказал:

— Давайте вылезем! Посмотрим, что за белые!

Мама изо всех сил дёрнула меня за рукав:

— Сиди, сумасшедший! Разве ты не слышишь,
что там делается?..

Но не век же тут сидеть, в темноте! Потихоньку мы
выбрались из погреба. Горячее солнце ударило в гла-
за. Я долго щурился, мигал, жмурился, потом, улучив
минутку, улизнул к Заку.

На улице было пусто: все ещё прятались. Прижи-
маясь к заборам, я добрался до Базарной площади.
Там хозяйничали белые.

Какие же это белые? Обыкновенные солдаты, гряз-
ные, потные, бородатые, в зелёных штанах и рубахах,
с погонами. Только на рукаве у каждого разноцветный
уголок: полоска белая, полоска синяя, полоска крас-
ная. Я знаю, это царский флаг. Царя уже два года нет,
а они всё ещё за него.

Одни белые поили из брезентовых вёдер худых ло-
шадей, над которыми клубился пар. Другие приклада-
ми ломали ларьки и рундуки, ковырялись штыками в
замках, отдирали двери и ставни. Стук прикладов,
ржанье лошадей, треск, окрики, грохот стояли над пло-
щадью.

Один солдат гнался за курицей. Я сразу узнал
её — это была пёстрая несушка Ефима Зака. Она во-
пила так, как будто её уже резали, и мчалась прямо
на меня. Солдат, стуча сапогами, крикнул:

— Держи, коли хочешь жить!
Жить мне хотелось. Я растопырил руки, пригнулся
и ухватил бедную курицу за хвост. Она так и затре-
пыхалась. Солдат проткнул её штыком и понёс.
Я опрометью бросился к учителю. Он как ни в чём не
бывало сидел у окна и писал «лунную ночь».

— Учитель, белые пришли! Они убили вашу...

— Кого? — вскочил Зак, впиваясь в меня глазами.

— Вашу пёструю куру...

Зак успокоился:

— Фу, как ты меня напугал! Что значит курица,
когда убить человека — для них тоже не вопрос!

— Кругом стреляют, — сказал я, — а вы себе ри-
суете...

Зак стал размешивать краску:

— Однажды, сынок, древние римляне захвати-
ли греческий городок Сиракузы. А греческий философ
Архимедус задумался и не слышал, что кругом идёт
бой. Он чертил себе свои фигуры на песочке...

Шум за дверью перебил его.

— Кто там? Фейгеле, ты? — спросил Зак.

Дверь открылась, и в комнату ввалились двое:
один с наганом и с шашкой, наверно офицер; другой
с винтовкой, наверно простой солдат. Но оба с погона-
ми и с трёхцветными полосками на рукавах: полоска
белая, полоска синяя, полоска красная...

Я забился в угол. Тот, который с наганом, сказал:
— Кто тут малярных дел мастер? Хайка, ты?

Зак ответил не сразу:

— Хайка — это женское имя. Меня зовут Ефим
Зак, живописец вывесок.

Он поставил свою картину лицом к стене, вы-
прямился, и солнце скользнуло по его круглому и сей-
час бледному лицу.

Офицер достал из военной сумки бумажку и кон-
цом нагана расправил её:

— К утру изготовишь плакат. Вот рисунок для
образца... — Он стал дулом водить по рисунку. — Это
наше трёхцветное знамя. Под ним напишешь воз-
звание: «Все честные люди, идите сражаться под это
славное боевое знамя!» Большими буквами надо...
Понятно? Живей, малярная душа, принимайся за де-
ло!.. Харченко, — обернулся он к солдату, — неси фа-
неру.

Солдат втащил четыре листа фанеры. Офицер
сказал:

— Большой сделаешь, на все четыре листа. На
площади его поставим. Если к сроку не поспеешь, мы
из тебя, господин живописец, кишки выпустим и на
штык намотаем!.. Правильно я говорю, Харченко?

— Так точно, господин прапорщик!—деловито
отозвался солдат.

Они вышли. Я вылез из-за печки. Зак сидел, за-
крыв лицо руками. Потом он отнял руки и посмотрел
в окно на солнце:

— Ну-с, помощники, за работу!

Я шопотом спросил:

— Учитель, неужели мы будем рисовать этот
флаг?

Зак ничего не ответил. Мы молча разобрали фане-
ру и разложили её на полу, лист к листу. На одном
было написано: «Зода, мило, чернило». И мы узнали
в нём стенку одного из базарных ларьков. Потом мы
развели в ведре мел и широкими флейцами, нагибаясь
к полу, загрунтовали все листы. Я спросил:

— Учитель, а чем кончилось с этим... с фило-
софом?

— С Архимедусом? — Зак махнул рукой. — Они
его убили, что ты думаешь! Убить человека — это же
для них тоже не вопрос.

Он взял линейку, начертил на фанере длинное
древко с острым наконечником и принялся старатель-
но закрашивать его яркокрасным цветом.

— Учитель, неужели вы даёте красное древко под
их поганое знамя?

— Помалкивай, — проворчал Зак. — Мастер все-
гда должен угодить заказчику.
Около древка он нарисовал развевающееся знамя
и разделил его на три части. Я не утерпел:

— Я всё-таки не понимаю, почему мы так ста-
раемся?..

Он рассердился:

— Или ты будешь молчать как рыба, или ты убе-
рёшься домой!

Я замолчал. Я уже догадался, почему он так ста-
рается. Он просто боится, что его убьют, как того
Архимедуса. Учитель между тем закрасил верхнюю
полосу на знамени белым. Я взялся было готовить
синьку и киноварь. Но Зак забрал у меня горшо-
чек:

— Я сам! Не думай, что ты уже всё умеешь!

Вместо обычного ультрамарина он развёл берлин-
скую лазурь, долго её размешивал и, закрашивая
синюю полосу, сказал:

— Я, правда, химических академий не кончал, но
мой опыт — это же лучшая академия!

Вот и синяя полоса готова. Зак взялся за красную.
Он сделал её чуточку пошире и аккуратно закрасил
огненно-яркой киноварью, куда для крепости подба-
вил краплаку. Плотная краска наглухо закрыла «зоду,
мило и чернило». Широкое трёхцветное знамя раз-
вевалось теперь на полу мастерской Ефима Зака.
Он забрался на стул, посмотрел сверху на работу и,
видимо, остался доволен. Потом взялся за шрифт.
Жирные и ровные, точно печатные, буквы одна за
другой вырастали под его кистью.

— Завтра, — сказал Зак, когда всё было конче=
но, — почаще бегай на площадь, любуйся нашим зна-
менем.

Утром я побежал на площадь. Наш плакат уже
был прибит к верхушке телеграфного столба и сиял,
освещённый горячим июльским солнцем. Нарисован-
ное трёхцветное знамя.развевалось над разграблен-
ным городом. Напротив, в синагоге, помещался штаб.
Часовые у входа глазели на плакат.
Я побежал к Заку:

— Учитель, наше знамя уже на месте.

— А какое оно?

— Вы же сами делали — белое, синее и крас-
ное.

— Ладно. После обеда ещё сходи.

После обеда я снова вышел на площадь, посмотрел
на столб... и ужаснулся. Красная полоса сверкала во-
всю ещё сильнее, чем утром. Зато белая и синяя поло-
сы заметно полиняли.

Через полминуты я уже был у Зака и, задыхаясь,
говорил:

— Учитель... беда... надо скорей... исправить...
а то...

— Тише! — сказал Зак. — Кого исправить?

— Флаг. Он портится. Неправильные краски...

Зак усмехнулся:

— Видно, первый помощник не даром кушает
свой хлеб!.. Успокойся, а главное — молчи, молчи как
рыба.

Первый помощник исправно делал своё дело.
К вечеру белая и синяя полосы на плакате окончатель-
но выцвели. Я боялся смотреть на столб. И всё-таки
меня всё время тянуло на площадь. Но вот наконец
настала ночь. Слава богу! Хоть бы она тянулась без
конца! Я плохо спал. За городом стреляли пулемёты
красных. Я часто просыпался и всё думал об одном:
«Что будет, когда белые заметят перемену на пла-
кате!»

И они заметили. Часовые, которые весь день поне-
воле пялили глаза на плакат, увидели неладное и до-
ложили начальству.

Утром я, как всегда, направился к Заку. Открывая
калитку, я услышал шум в мастерской. Я подкрался
к окошку. Тот самый офицер, «заказчик», размахивая
револьвером, кричал на Зака:

— Ты что же это, малярная душа! Какие краски
поставил? К стенке захотел?
Зак посмотрел в окно, заметил меня, отвернулся
и сказал:

— Ваше благородие, господин полковник, я изви-
няюсь, но я же не виноват, что красный цвет — это
более прочный цвет!

— Молчать! За ноги повешу! Закрасить сию ми-
нуту!.. Харченко, веди.

И они повели моего учителя к базарной площади.
Он шёл медленно, держа в одной руке ведёрко с крас-
кой, а в другой — длинную лестницу. По обеим сторо-
нам его шагали белые, точно конвой. Мне было, жалко
учителя, я хотел его позвать, но не решался и тихонь-
ко крался сзади.

На площади была суматоха. К синагоге то и дело
подъезжали верховые. Оттуда выносили разные пап-
ки, сундуки, ящики и грузили на зелёные повозки.
Я взглянул на плакат. От синей и белой полос и следа
не осталось. Узкое красное знамя на красном древке
темнело над площадью.

Зак сказал:

— Ай-я-яй, какой конфуз получился! Какие сейчас
делают плохие краски, кто бы мог подумать! Ведь
краски — это же целая химия. А откуда мне знать хи-
мию, господин полковник?

— Сейчас узнаешь химию! — закричал офицер. —
Пошевеливайся!.. Харченко, слетай в штаб, узнай, в
чём дело.

Зак долго пристраивал лестницу около столба и
стал медленно взбираться по ней, кряхтя на каждой
перекладине. Вот он уже наверху. Не спеша он пове-
сил ведёрко на белую, разбитую пулей телеграфную
чашечку, окунул в него кисть и стал размешивать
краску. Синяя капля упала на землю. Зак посмотрел
ей вслед. К офицеру подбежал Харченко, подвёл ему
лошадь и что-то сказал. Офицер, ругаясь, сунул ре-
вольвер в кобуру, вскочил на коня и поскакал прочь.
Харченко — за ним. На окраине уже стреляли крас-
ные. Я притаился в канаве под мосточком. Другие бе-
лые солдаты и офицеры тоже вскакивали на коней
и мчались к Варшавской дороге.

Стрельба становилась всё громче. Уже слышно бы-
ло, как воют, пролетая, пули. Мне стало очень страш-
но, я заплакал и, не вылезая из канавы, стал кричать
изо всех сил:

— Учитель, слезайте, слезайте — в вас пуля по-
падёт!

— Нет! — закричал он не оглядываясь. — Они же
видят, что я около красного знамени!.. — И он замахал
рукой, призывая тех, кого я ещё не видел.

А над его головой, освещая узкое красное знамя
и буквы: «Все честные люди, идите сражаться под это
славное боевое знамя!», сверкало горячее июльское
солнце — первый помощник моего учителя, живопис-
ца вывесок Ефима Зака.
ГОЛУБАЯ БУСИНА

1

У Настеньки Воробьёвой на шее блестит большая
голубая бусина с причудливыми узорами. Попала она
к ней вот каким образом.

Настенька живёт в Сибири, на тихом полустанке,
неподалёку от станции со смешным названием: «Зи-
ма». Полустанок такой маленький, что скорые поезда
на нём даже не останавливаются. Но Настеньке не
скучно там жить. Она ходит в колхозную школу, слу-
шает радио, читает книги, разговаривает с папой...

Мама уехала на курсы в Иркутск, а папа работает
начальником полустанка. Он встречает поезда, прини-
мает почту и то и дело кричит в телефонную трубку:

— Зима! Экспресс прошёл!
— Зима! Товарный подходит!

— Зима! Почтовый идёт без опоздания!

Он-то и сказал однажды Настеньке:

— Дочка, а знаешь, кто нынче со скорым поездом
едет?

— Кто?

— Корейские ребята, вот кто! В Москву катят. На
Октябрьские праздники.

Настя всполошилась:

— Откуда ты знаешь?

— А мне дежурный Зимы по телефону сказал.

Насте очень захотелось поглядеть на корейских
ребят, побыть с ними хоть минуточку. Она сказала:

— Папа, я выйду их встречать, ладно? А вдруг я
ещё к ним в вагон попаду! Ладно, папа?

— Как же ты попадёшь? — сказал папа. — Ведь
ты сама знаешь, скорый-то у нас не останавливается.

— Ох, верно, я и позабыла совсем! — огорчилась
Настя. — А где же он останавливается? Там, где все-
гда, да?

— Конечно. На Зиме. Стоянки ему там положено
десять минут.

— Десять минут? — переспросила Настя. Она
поднялась и решительно сказала: — Папа, я туда
пойду!

— Куда?

— Туда, к Зиме.

— Что ты, дочка! — сказал папа. — Ведь это до-
брых четыре километра, не шутка. На дворе холод,
снег... Ещё заблудишься.

— Как же я заблужусь! — ответила Настя. —
Ведь я по шпалам пойду.

— «По шпалам»! А вдруг сзади поезд какой-
нибудь?

— Да что я, не услышу, что ли! Папа, миленький,
пусти меня, ну пусти!

Настя долго уговаривала папу. Наконец он согла-
сился:
— Ладно, — сказал он, — ступай. Только оденься
потеплее.

Настя живо обулась в новенькие, ещё твёрдые
чёрные пимы с белыми печатями, повязалась тёплым
платком и погляделась в мамино круглое карманное
зеркальце. Всё в порядке: рот прикрыт, нос прикрыт,
одни глаза блестят из-под платка.

Настя спрятала зеркальце в карман, завернула в
бумагу две мягкие шанежки, набила другой карман
калёными, ещё тёплыми кедровыми орешками и
отправилась в дальнюю дорогу.

2

Настя неторопливо переступала со шпалы на шпа-
лу. Было холодно, падал сухой снег, дул студёный
ветер. Но Настя родилась в Сибири и холода не боя-
лась. Она упрямо шла, нагнув голову, против ветра.
Расстояние между шпалами как раз равнялось её
шагу.

Когда ноги в маленьких чёрных пимах уставали,
она садилась на рельс и отдыхала. А потом снова при-
нималась шагать.

Кругом шумели толстые, высокие сосны и ели, над
головой заунывно пели провода, а Настя всё шла и
шла — со шпалы на шпалу... со шпалы на шпалу...

Сначала она съела одну шанежку, потом другую,
потом взялась за орешки. Она их ловко, точно белка,
разгрызала надвое острыми зубками.

Скоро кончились и орешки. Идти стало скучно...
Но вот уже вдали показался высокий, тонкий семафор
с поднятой железпой «рукой» и длинный приземистый
вокзал с надписью:	____

|~ ЗИ МА~|

Настенька прибавила шагу, подошла к станции и
забралась внутрь вокзала. Там было полно ребят.
Оказалось, что не одна Настя — многие пришли изда-
лека встретить корейских гостей.

£ Рассказы и повести

129
Ребята то и дело выбегали поглядеть: не идёт ли
поезд?

Дежурный в красной фуражке покрикивал на
них:

— Не бегать, однако! Поезд придёт своевременно.

Наконец раздался далёкий протяжный гудок. Все
бросились на платформу. Настя тоже побежала на
платформу и пробралась вперёд, к самому краю. Не-
много погодя послышался знакомый мерный стук ко-
лёс, потом стали видны столбы чёрного дыма и белого
пара. Потом показался высокий, длинный паровоз с
острой, выпуклой «грудью».

Он всё увеличивался, увеличивался... И вот он с
шипеньем прошёл мимо Насти, и перед её глазами по-
плыли одна за одной белые, занесённые снегом таб-
лички: «Владивосток — Москва», «Владивосток —
Москва»...

На ступеньках вагонов стояли закутанные провод-
ники с жёлтыми флажками в руках.

Ребята кругом зашумели:

— Где они? Где?

Настя тоже закричала:

— Где они? Где?

Ей повезло: проводник того вагона, который оста-
новился как раз против Насти, поднял флажок и с ка-
кой-то гордостью в голосе объявил:

— Здесь они! У меня!

Все столпились у вагона. Многие стали караб-
каться по ступенькам. Настя тоже забралась на ниж-
нюю ступеньку.

Проводник испуганно замахал флажком:

— Что вы, ребята, куда? Нельзя, нельзя! Они сей-
час сами к вам выйдут.

И верно: сразу же за его спиной на площадке ва-
гона показались корейские ребята, маленькие и по-
больше, мальчики и девочки, — все в тёплых меховых
курточках.

Кругом закричали:
— Ура! Привет!

— Да здравствует Корея!

Настенька тоже кричала:

— Ура!.. Привет!..

А маленькие корейцы смущённо улыбались в ответ
и кивали чёрными стрижеными головами.

И тут вдруг со всех сторон к ним потянулись руки
с подарками:

— Возьмите!

— На память!

— Пожалуйста!..

Кто протягивал книжку, кто картинку, кто куклу.

Вот когда Настеньке стало обидно! Как же это она
не догадалась захватить с собой хоть что-нибудь для
корейских ребят! Даже ни шанежки, ни орешка им не
оставила... Эх. глупая она, глупая! Как же теперь
быть?

з

Держась одной рукой за железный поручень, Нас-
тя стала другой рукой шарить в кармане полушубка.
Вот она нащупала мамино зеркальце.

«Ничего, — подумала она, — мама ругаться не
будет. Ничего!»

Настя поднялась ещё на одну ступеньку, вытащи-
ла зеркальце, торопливо протёрла его кулаком и ста-
ла протягивать корейской девочке с аккуратной низ-
кой, до бровей, чёлкой:

— Девочка, возьми на память!.. От меня, от Нас-
ти Воробьёвой. Пожалуйста, возьми!

Девочка пригнулась, взяла зеркальце и ласково
улыбнулась Насте.

Настенька была счастлива, что эта девочка взяла
её простенькое кругленькое зеркальце с зелёным обод-
ком.

А девочка вдруг расстегнула куртку, сняла через
голову длинную нитку голубых бус и протянула
Насте.
Но тут кругом закричали:

— И мне на память!

— И мне!

— И нам!

Настя оглянулась, увидела толпу ребят и закри-
чала во весь голос:

— Правильно! Правильно! Всем надо, всем! Пото-
му что мы все вас очень любим!.. И жалеем!.. Все...
вот!..

От волненья она даже забыла, что корейская де-
вочка не понимает по-русски. Но девочка, видно, всё-
таки что-то поняла: она с силой развела руки, разо-
рвала нитку и стала всем раздавать по бусине, по бу-
сине...

Ребята стали быстро разбирать бусы. Насте доста-
лась большая голубая бусина.

Она спрятала её в варежку и хотела было сказать
корейским ребятам, чтобы они подольше погостили в
Москве, получше бы там отдохнули... Но тут раздались
два звонка — дин-дин, — засвиристел свисток глав-
ного, загудел паровоз, и поезд медленно-медленно
тронулся с места.

Настя испугалась: «Ох, ещё уедешь с ними!»

Конечно, ей очень хотелось побывать в Москве,
попасть на Красную площадь, увидеть праздник, но
она понимала, что так, сразу, без папы, без спросу,
ехать нельзя. Она спрыгнула со ступенек и побежала
за вагоном:

— До свиданья! Счастливо доехать до Москвы!
Счастливо погостить!..

А корейская девочка сверху махала Настиным зер-
кальцем и кричала:

— Аненни кесипсио! — что по-корейски значит:
«До свиданья».

И долго ещё в морозном воздухе слышалось:
«Счастливого пути! Счастливо доехать! Привет Мо-
скве!»

А когда поезд ушёл, Настя повязалась платком и
зашагала к себе на полустанок — со шпалы на шпалу,
со шпалы на шпалу...

Время от времени она останавливалась, доставала
из варежки бусину и любовалась ею. А дома надела
её на нитку и стала носить.

Вот почему у Настеньки Воробьёвой блестит на
шее большая голубая бусина с причудливыми сереб-
ристыми узорами.
АНГЕЛИТО

Я хочу вас на минуточку перенести в главный го-
род Испании — в Мадрид. Летом там очень жарко.
Горячее солнце стоит над головой. В узких улочках
звенят трамваи, гудят машины, ревут ослы, пронзи-
тельно зазывают покупателей продавцы вина и гра-
нат...

Но громче всего раздаётся:

— Агуа фриа!..

Прохожие оглядываются. Они видят мальчика.
Его широченные штаны еле держатся на тесёмке, пе-
рекинутой наискось через голое плечо. На голове у не-
го возвышается огромный кувшин. Покачиваясь под
его тяжестью, мальчик протяжно выводит:
— Arya фриа!..

В знойный день особенно приятно услышать эти
слова, потому что означают они: «холодная вода».

Прохожие щёлкают пальцами, точно кастаньетами:

— Эй, кувшин, сюда!

Некоторые знают мальчика по имени:

— Ангелито, угости!

Прохожий в шапочке, вроде нашей пилотки, толь-
ко с висящей надо лбом кисточкой, щёлкает жёлтыми
пальцами:

— Эй, холодная вода, налей!

Ангелито подходит к нему. По желтизне пальцев
Ангелито догадывается, что перед ним рабочий табач-
ной фабрики.

Ангелито ловко снимает кувшин с головы и осто-
рожно нагибает его над глиняной чашкой.

Вода течёт с тихим, вкусным бульканьем. Ангели-
то внимательно следит за тоненькой послушной струй-
кой. Пролить нельзя ни капли. Вода достаётся ему не-
легко — её в городе мало. Недаром испанцы говорят:
«Даже птица, пролетая над Мадридом, несёт с собой
в клюве запас воды».

Для того чтобы наполнить свой кувшин, Ангелито
встал очень рано. Он натянул на себя длинные штаны
с огромным карманом на животе, которые ему сшила
его сестра Мария (она шьёт очень хорошо и работает
на швейной фабрике сеньоры Родриго). Потом он
съел горсть жареных желудей, взял кувшин и побежал
к реке Мансанарес. Это недалеко от его дома.

Он долго барахтался в тепловатой воде, чтобы на-
браться бодрости на весь день. Потом он вдоволь, до
отказа, напился, чтобы после не хотелось пить. Потом
наполнил кувшин, поставил его на голову и начал своё
путешествие по узким улочкам:

— Агуа фриа!..

С утра покупателей было немного. Но чем выше
поднималось солнце, чем жарче становилось, тем ча-
ще слышалось:
— Кувшин, угости!

И Ангелито угощал. И вот сейчас он угощает ра-
бочего с табачной фабрики.

Рабочий жёлтыми пальцами бережно взял чашку,
поднёс её ко рту и стал не спеша пить маленькими
глоточками.

Ангелито снизу видно, как на шее у него при каж-
дом глотке перекатывается какой-то шарик.

Он протянул руку и тихо сказал:

— А вы за что стоите: за мир или за войну?

— Что? — удивился рабочий. Он чуть не захлеб-
нулся, перестал пить и, вытирая кулаком губы,
спросил: — О чём ты толкуешь, малыш?

— Сейчас... вот... тут написано... — сбивчиво про-
говорил Ангелито и достал из.своего бездонного кар-
мана небольшой листок. — Вот... Только пейте, пейте,
чтобы никто ничего не заметил...

Рабочий опасливо взял листок и оглянулся:

— Откуда это у тебя, мальчуган?

— Тсс!.. — Ангелито приставляет палец ко рту. —
Тсс! Это секрет...

Он молчит. Не надо никому рассказывать о том,
как он вчера вечером вернулся домой усталый после
целого дня хождения с кувшином на голове, лёг в углу
на мешок и сразу же заснул как убитый. Среди ночи
его разбудил стук. Он вскочил и отпер дверь. Это при-
шла с фабрики его сестра Мария.

Она села за стол и при свете огарка стала переби-
рать какие-то бумаги.

Ангелито долго следил за ней, потом спросил:

— Мария, почему ты не спишь? Что это у тебя?
Письма?

Она обернулась:

— Нет, это не письма... Да спи ты!

— А что это?

— Ты ещё мал — всё равно не поймёшь, — ответи-
ла Мария.

Ангелито обиделся.
— Нет, пойму! — сказал он. — Видишь, я теперь
даже сам деньги зарабатываю, видишь?.. — И он про-
тянул сестре горсть мелких тёплых монеток.

Мария улыбнулась и села рядом с братом на ме-
шок.

— Хорошо, Ангелито. Вот, смотри! — Она показа-
ла ему листок бумаги.

Ангелито долго разглядывал листок.

— А что тут написано? — спросил он, потому что
не умел читать: он был слишком беден для того, чтобы
ходить в школу.

И Мария рассказала ему, что на свете есть кучка
очень богатых и очень жестоких людей, которые хотят
войны. Но все остальные люди хотят жить в мире.
И вот, если все-все подпишутся под такой бумагой,
тогда войны не будет.

Ангелито повертел в руках листок.

— А можно, — спросил он, — я тоже подпишусь?
Можно?

Мария погладила его по чёрной курчавой голове.

— Дурачок, — ласково сказала она, — ты ведь
ещё писать не умеешь!

— Ничего! Писать не умею, а подписываться
умею!

Он взял огрызок чернильного карандаша и вывел
на клочке бумаги какие-то каракули. Потом он долго
любовался на свою «подпись».

— Нет, нет, -— сказала Мария, — тебе ещё рано.

— А тебе ещё много собирать подписи эти? —
спросил он.

— Много! Чем больше, тем лучше.

— А можно, я их тоже буду собирать? Ведь мне
всё равно ходить по улице. Я сумею, вот увидишь...

— Нет, — покачала Мария головой, — тебя пой-
мает полиция или фалангисты...

— Не поймают... Я ловкий... Вот увидишь!

Ангелито долго уговаривал. сестру. Наконец она
согласилась, дала ему бумагу, карандаш и объяснила,
как собирать подписи. Он спрятал бумагу в карман
и сразу же крепко заснул.

Мария ещё долго сидела возле спящего брата, хотя
над Мадридом давно уже стояла тёмная, душная ночь.

...И вот сейчас Ангелито протягивает рабочему бе-
лый листочек и тихо говорит:

— Тут всё написано... Подпишите, и тогда не бу-
дет войны, понимаете?

Рабочий украдкой читает бумагу.

— Правильно, — говорит он, — святые слова! Дай
карандашик...

Он сжимает жёлтыми пальцами карандаш. Анге-
лито смачивает водой бумагу, и подпись получается
яркая, сочная, темнолиловая.

— Грасиас! Спасибо! — говорит Ангелито. — Пей-
те ещё!

— Грасиас! Не надо. Твоя бумага бодрит луч-
ше, чем твоя вода. Только, смотри, не попадись по-
лиции!

— Нет, я ловкий!

Ангелито ставит кувшин на голову, и снова среди
уличного шума раздаётся его пронзительное:

— Агуа фриа!..

Каждому, кто просит у него напиться, он смело
протягивает бумагу и карандаш. Он знает, что богатые
сеньоры его не остановят. Им не нужна мутная речная
вода. Они могут выпить вина, съесть винограду, по-
лакомиться фигами или гранатами. Его покупатели —
народ простой: батраки, рабочие, погонщики мулов...
Они все против войны!

Он завернул в переулок. Какая-то высокая седая
дама протянула руку в длинной чёрной перчатке:

— Мальчик, налей. Только полнее лей, полнее!

Ангелито подал ей полнёхонькую чашку. Она
брезгливо взяла её кончиками пальцев и стала пить.
Ангелито вынул из кармана бумагу, испещрённую под-
писями, и сказал:

— Вот сеньора, подпишите, чтобы не было войны!
— Что?.. — Сеньора залпом допила чашку и схва-
тила бумагу. — Где ты это взял, дрянной мальчишка?

Костлявыми пальцами, точно щипцами, она ухва-
тила Ангелито за локоть. Он стал вырываться, но не
тут-то было: старуха крепко вцепилась в него.

— Пресвятая дева! — закричала она. — У меня на
фабрике полно этих бумажек, а теперь они ещё и на
улице!

Только сейчас Ангелито узнал её — это сеньора
Родриго, хозяйка фабрики, на которой работает Ма-
рия. Зачем же этой богатой сеньоре мутная речная
вода? И Ангелито понял: эта сеньора не только чудо-
вищно богата, но и чудовищно скупа.

— Пустите, сеньора! — взмолился он.

— Нет, нет, стой!.. Полиция! — Сеньора ещё креп-
че сжала своими «щипцами» руку Ангелито. — Сбе-
гайте же кто-нибудь за полицией!

Кругом собрался народ — рабочие в потёртых
беретах, погонщики мулов в шапочках с кисточками,
батраки в огромных шляпах сомбреро, — но никто не
торопится идти за полицией.

— Пустите! — просит Ангелито. — Я только на
минуточку. Я только кувшин поставлю...

Костлявые пальцы чуть разжимаются. Ангелито
освобождает руку, опускает кувшин на тротуар и
вдруг выхватывает из рук сеньоры Родриго листок и
со всех ног бежит по горячему асфальту.

— Держите его! — закричала сеньора, размахи-
вая руками в длинных чёрных перчатках.

Но никто не стал задерживать Ангелито. Народ
расступался перед ним. Он слышал шопот голосов:

— Беги, беги, малыш!

— Полиция! Где же полиция?.. — кричала
сеньора.

Наконец появился полицейский. Размахивая тяжё-
лой дубинкой, он побежал за Ангелито. Но прохожие,
как будто нечаянно, всё время становились на его пу-
ти. Он то и дело натыкался на кого-нибудь...
Тем временем Ангелито юркнул в один переулок,
в другой, прошмыгнул проходным двором и понёсся
к реке Мансанрес.

Вот и река. Ангелито остановился перевести дух.
Сколько здесь воды! Сколько народу можно напоить!
Но поить не из чего — кувшин остался там, в переул-
ке, и жадная сеньора, конечно, унесла его к себе.

Ангелито раздевается, прячет штаны с драгоцен-
ной бумагой под камень, ныряет в прохладную воду и
думает:

«Эх, жалко кувшин! Такой был хороший... и боль-
шой... Ну, ничего. Зато войны не будет! Это всё-таки
важней».

А кувшин ему Мария другой купит. И тогда он бу-
дет снова ходить по улицам Мадрида и снова будет
звонко выкрикивать:

— Агуа фриа! Холодная вода!
В ГОРОДЕ ЭЙСЛЕБЕНЕ

1

Есть такой немецкий город — Эйслебен. В конце
войны его захватили американцы. Но потом им при-
шлось уйти оттуда, и в город вошли советские войска.

Наши бойцы ехали на машинах. Впереди на го-
ловной машине ехал командир.

Колонна не спеша двигалась по длинной, узкой
улице. И вот завернули на главную площадь. Вдруг
командир скомандовал:

— Стой!

Колонна остановилась. Все — и бойцы и офице-
ры, — радостно удивляясь, смотрели на середину пло-
щади. Там возвышался памятник — большой бронзо-
вый памятник на высоком каменном постаменте.

Конечно, немало памятников повидали наши бой-
цы в немецких городах. Но этот памятник был особен-
ный. Это был памятник Ленину!

Ленин возвышался над площадью немецкого
города в такой родной, такой знакомой позе — одна
рука засунута в карман, другая приподнята, точно он
обращался к бойцам с приветливым, отеческим сло-
вом.

— Склонить знамёна! — приказал командир.

И победные знамёна, которые бойцы пронесли от
Сталинграда до Берлина, с тихим шелестом склони-
лись перед бронзовой статуей.

Бойцы не могли оторвать глаз от памятника. Ка-
ким образом очутился он здесь, в немецком городе,
где совсем недавно хозяйничали фашисты?

Командир стал расспрашивать местных жителей.

И вот что они ему рассказали.

2

В городе находится большой завод. Во время вой-
ны там работали люди, которых фашисты согнали со
всей Европы: англичане, чехи, французы, поляки...
Был там и русский. Его звали Василий. Фамилии его
никто не знал, но все знали, что он был очень смелый.
Он храбро дрался с фашистами, когда они захватили
его деревню. Но в бою его оглушило гранатой. Он
потерял сознание и очнулся уже в поезде. Фашисты
везли его вглубь Германии.

«Всё равно убегу, — думал Василий, — не стану
жить в фашистском плену!»

Но убежать было невозможно. Охрана была очень
строгой. На завод гнали под усиленным конвоем.
У места работы всегда торчал часовой.

Василия поставили на разгрузку. К заводу вела
ветка железной дороги, и по ней каждый день прихо-
дили длинные товарные составы с обломками танков,
самолётов, пушек...

Фашисты очень нуждались в металле. Они подби-
рали всё, что могли, и отправляли в печь, в пере-
плавку.

Василий не хотел им помогать и работал кое-как,
только для видимости.

Однажды он разгружал длинный, двойной товар-
ный вагон. Не спеша приподнимал он то броневую
плиту со свастикой, то алюминиевое крыло разбитого
«Мессершмитта», то исковерканный мотор... Он радо-
вался, что поезда привозят с востока много облом-
ков, — значит, наши крепко бьют фашистов.

Вдруг ему почудилось, будто перед ним промельк-
нуло лицо Ленина.

Он не поверил себе. Стояла ночь, и в полумраке
легко было ошибиться.

Но когда он как следует пригляделся, то с волне-
нием увидел, что в вагоне среди груды обломков ле-
жит большая статуя Ленина.

Особое чувство охватило Василия. На сердце у
него защемило. Вся прежняя, привольная жизнь пред-
ставилась ему... Слёзы подступили к глазам. Он не
выдержал, нагнулся и поцеловал холодный выпуклый
бронзовый лоб...

3

Неподалёку работал пленный француз, по имени
Анри. Василий потихоньку позвал его:

— Анри! Анри!

Анри подошёл, пригляделся к статуе и вдруг обер-
нулся к Василию и как-то по-своему, на особый лад,
с ударением на последнем слоге, ласково произнёс:

— Ле-нйн!..

Он махнул брезентовой рукавицей другому плен-
ному, англичанину Джону, который работал у ле-
бёдки.

Тот взобрался на груду обломков, встал рядом с
Василием, присмотрелся к статуе и так же ласково, но
уже на свой, на английский, лад выговорил:

— Ле-нин!
...И чех узнал Ленина, и поляк, и негр... Все плен-
ные, кто ни подходил к вагону, — все узнавали Ленина
и шопотом с любовью повторяли:

— Ленин! Ленин!..

Но долго смотреть на статую Ленина не пришлось.
Вдоль состава уже шагал часовой с автоматом, по-
крикивая:

— Шнеллер! Шнеллер! Быстрей!

Василий и другие пленные взялись за работу. Они
стали выбрасывать за борт вагона всякие обломки.
Скоро стала видна вся бронзовая статуя.

Василий понял: это памятник Ленину, который
раньше стоял в советском городе. Фашисты, как воры,
украли его, сняли с постамента и вот привезли в Гер-
манию, для того чтобы отправить в печь, в пере-
плавку.

«Нет, не бывать этому!» — решил Василий. Он
стал знаками показывать товарищам:

— Нельзя в переплавку! Нельзя! Ленин!

И все — и англичанин, и чех, и француз, и по-
ляк... — все сразу поняли Василия и повторяли вслед
за ним:

— Нельзя! Ленин! Ленин!

Как только часовой прошёл к хвосту поезда, плен-
ные с помощью лебёдки осторожно приподняли ста-
тую и бережно опустили на тележку.

Василий спрыгнул с подножки вагона и взялся за
рукоятки тележки.

Правда, его дело было разгрузка, а не перевозка,
но сейчас он не думал об этом — он думал только об
одном: как спасти статую?

4

Пленные откатили тележку в сторонку и стали со-
ветоваться, как быть. Объяснялись не столько слова-
ми, сколько руками... Но тут сзади снова послышался
окрик часового:
— Что стали? Работать! Шнеллер!

Пришлось дальше толкать тележку со статуей
по узеньким рельсам, которые были вделаны в
цементный пол завода. Рельсы вели в горячий
цех.

И вот раздвинулись широкие двери на колёсиках.
За ними клокотали большие плавильные печи.
У одной из них стоял старый немец в синих очках и
потёртой кепке. Это был старший горновой. Он огля-
нулся и крикнул:

— Что вы там замешкались? Давайте, черти, а то
печь стоит! Шнеллер!

Пленные не отвечали. Василий крепче стиснул
рукоятку тележки. Пусть только горновой попро-
бует взять статую, ему тогда не сдобровать!
•А часовых здесь бояться нечего — они в этот цех не за-
ходят, потому что здесь работают не пленные, а
немцы.

— Вы что, оглохли, что ли? — повторил горновой.
Снимая на ходу синие очки, он подошёл к тележке.

Пленные тесной толпой окружили его.

— Вы что же это... — начал было горновой, но тут
он посмотрел на голову статуи и осекся: — Постойте!
Кто это? — Он пригнулся к тележке. — Кто это?..
Ленин?! — охнул старый рабочий.

Он оглянулся на широкие двери, посмотрел на Ва-
силия, поднял руку и медленно снял с головы старую,
прожжённую во многих местах кепку.

Вдруг он заторопился:

— Что же вы стоите? Везите! Везите скорей туда,
на задний двор... Скорей, пока обер-майстер не видит.
Пока ночь, пока темно. Скорей, не мешкайте!

— Спасибо, друг! — сказал Василий по-русски и
стал вместе с другими толкать тележку к выходу на
задний двор.

Там, в укромном углу, куда никто не заглядывает,
пленные нашли подходящее место, выровняли его,
углубили, положили статую и тщательно прикрыли её
брезентом, мотками ржавой проволоки, листами желе-
за, досками, обломками...

А на рассвете заводская охрана схватила Василия
и стала допрашивать:

— Где бронзовая фигура?

— Какая бронзовая фигура?

— Ты работал на разгрузке. Ты должен знать.

— Не знаю... — отвечал Василий. — Не видел...

Долго фашисты терзали Василия, долго мучили,
но ничего не добились. На все вопросы он отвечал:
«Не знаю... Не видел».

Так фашисты ничего и не узнали. И статуя проле-
жала в укромном уголке до самого конца войны.

5

И вот настал долгожданный час. Окончилась вой-
на. Пришла победа.

В Эйслебен вошли американцы. Старый горновой
вместе с другими рабочими отправился к американ-
скому коменданту.

— Мы хотели бы, — сказал он, — поставить у се-
бя в городе памятник.

— Кому? — спросил комендант.

— Ленину, — ответил старый рабочий.

— Что? — вскочил американец. — Ленину?.. Боль-
шевизм разводить? Не позволю!

Пришлось рабочим снова прятать статую Ленина,
но теперь от американцев.

Но через два месяца, когда Василий уже был на
родине, население города узнало, что Эйслебен пере-
ходит в советскую зону.

Жители обрадовались. Американцы уходят! Зав-
тра придут русские!

Старый горновой никак не мог заснуть в этот ве-
чер. Он долго ворочался с боку на бок, а потом встал
и отправился на завод.

— Товарищи, — сказал он, — американцы уходят.
Завтра утром придут русские. Давайте поставим на
площади памятник. И когда утром войдут со-
ветские войска, они увидят в городе памятник
Ленину!

Времени было в обрез: летняя ночь коротка. Но
рабочие руки не боятся труда.

Все дружно взялись за дело, и к полуночи на глав-
ной площади уже вырос большой каменный по-
стамент. Потом на грузовике с прицепом привез-
ли на площадь статую и стали её водружать на
место.

Сотни рук помогали рабочим. И когда над городом
взошло солнце, оно осветило бронзового Ленина, ко-
торый стоял на площади, протягивая руку навстречу
наступающему дню и вступающим в город советским
войскам.

Так появился в городе Эйслебене памятник
Ленину. Он и сейчас там стоит. По праздникам
у его подножия собираются жители города. При-
ходят и пионеры. И старый горновой читает им
письмо:

«Дорогие пионеры Свободной Германии! Берегите памят-
ник Ленину. Любите Ленина. Ведь он боролся за счастье и за
мир всех народов на земле.

Ваш Василий».

Пионеры украшают памятник цветами и ветками.
А над ними стоит бронзовый Ленин и с доброй,
ленинской улыбкой смотрит на старинный немецкий
город Эйслебен.
ПОВЕСТИ

НАХОДКА

Глава первая

ДЛИННОЕ СЛОВО

Я вам расскажу про Таню Зотову, но начать надо,
пожалуй, с её брата, с Лёши. Всё-таки он старше.
Таня — она ещё маленькая, она только недавно пере-
шла во второй класс. Можно даже считать, что она
ещё первоклассница — ведь во втором классе она бу-
дет учиться только осенью.

А Лёша уже перешёл, как-никак, в шестой. Учи-
теля считают, что пятые и шестые классы — самые
шумные, самые трудные. Не знаю. Во всяком случае,
Лёша Зотов не был ни шумным, ни трудным.
Сейчас его нет дома. Сейчас он отправился в своё
самое любимое место — в библиотеку. Он туда ходит
каждый день, а то и два раза в день. Мама сколько
раз ему говорила:

— Лёша, ну что ты глотаешь книги, как страус всё
равно! Ведь писатель каждое словечко обдумывал,
каждую страничку. А ты — хвать, ам! — и проглотил.

Лёша улыбается:

— Ладно, мама, я не буду как страус.

А сам всё «глотает».

Вот он подошёл к библиотеке. Она помещается в
небольшом двухэтажном доме. Ребята, живущие на
Красной Пресне, наверно, знают его. Там каменный
забор, ворота. Под окном растут липы. Сейчас они
цветут и сладко пахнут. Лёша постоял на крыльце,
подышал липовым запахом и толкнул дверь.

В библиотеке было много ребят. Одни сидели за
длинным низким столом и шопотом читали:

В доме во-семь дробь о-дин
У заста-вы Иль-и-ча...

Другие стояли в очередь вдоль жёлтого лакиро-
ванного прилавка, просматривали друг у друга книж-
ки, переговаривались:

— Это интересная — про войну!

— А это плохая книжка: тоненькая!

Лёша спросил:

— Кто последний?

Конечно, он мог бы и без очереди подойти, потому
что книги выдаёт его мама. Вот она стоит там, у ма-
ленького столика, высокая, немного седая; на жакетке
планочка от медали «За оборону Москвы».

Но Лёше неохота подходить без очереди. Ребята
сразу поднимут шум: «Почему без очереди, почему
без очереди?» А станешь им объяснять, что это ма-
ма, — они, пожалуй, ещё хуже начнут: «Ага, по зна-
комству!»
Нет, уж лучше постоять немного.

Лёша стоит в очереди, оглядывает белые стены. На
них всякие плакаты, картины, портреты детских писа-
телей. Лёша их знает всех в лицо. Вот самый его лю-
бимый писатель — Аркадий Гайдар. У него, оказы-
вается, на самом деле есть сын Тимур. Лёша читал его
воспоминания в «Пионерской правде». Интересно,
была у этого настоящего Тимура команда, как в
книжке?

Когда подошла Лёшина очередь, мама быстро на-
шла в длинном, узком ящике Лёшину карточку и
тихим голосом спросила:

— Что дома слышно, сынок?

— Всё в порядке, мама.

— Танюша что делает?

— На дворе в прыгалки играет.

— Так, — громко сказала мама. — Ну, что те-
бе дать, Зотов? Ты, по-моему, всю библиотеку про-
читал!

— Нет, мама... Помнишь, я тебе говорил про наш
отряд, про Алексея Кузьмича? Вот бы мне что-нибудь
по этой части. Можно, я посмотрю на полках, а?
Можно?

Лёшу хлебом не корми, только дай ему порыться
в книгах. Правда, мама не очень-то позволяет ему
подходить к полкам — он там такой порядок наведёт,
что потом ни одной книги на месте не найдёшь! Всё-
таки она сказала:

— Ладно, ищи вон там, — и показала на нижнюю
полку. — Только поаккуратней, пожалуйста.

— Мама, ну зачем ты каждый раз говоришь! Как
будто я не знаю...

Лёша прошёл к полкам, а мама занялась другими
читателями. Потом она подошла к Лёше:

— Ну вот, нагородил уже!

— Сейчас, мама, сейчас всё будет, как было...
Знаешь, мы даже настоящие раскопки будем делать.
Курганы всякие, городища...
— А где же вы курганы эти возьмёте? Я слыхала,
их на юге много, в степи.

— Зачем! Они и здесь есть, под Москвой. Нам
Алексей Кузьмич рассказывал. Он в Академии наук
работает, не шутка!

Лёша присел на корточки и начал рыться в книгах.

Вскоре он вышел из библиотеки с толстым томом
в руках. Книга, видно, попалась очень интересная,
потому что Лёша сразу же, на ходу, принялся читать.
Ноги сами по себе шагают по тротуару, а глаза смот-
рят в книгу. И вдруг — стоп! Лёша налетел на граж-
данина, который тоже на ходу читал, только не книгу,
а газету «Вечерняя Москва». Гражданин сказал:
«Извините», а потом увидел, что перед ним мальчик,
и обиделся:

— Смотреть надо, а не читать на ходу!

Конечно, гражданин был прав, потому что на углу
Лёша задел лоток мороженщицы. У заставы он едва
не угодил под грузовик.

Наконец после всех приключений он добрался до
своего дома. Это на Красной Пресне, в новых домах.

Лифт с лёгким гуденьем повёз Лёшу на пятый
этаж. Дверь ему открыла Таня — та самая, о которой
я и хочу вам рассказать. Она очень похожа на Лёшу.
У неё тоже чуточку выпяченные губы, тёмные глаза и
русые волосы. Только у Лёши они острижены под
ноль, а у Тани заплетены в две косички с лентами.
Ленты, кстати сказать, Таня вечно теряет. То и дело
слышно: «Мама, ты не видела мою ленточку?», «Лё-
ша, тебе не попадалась моя ленточка?..»

Таня посмотрела на толстую книгу, которую Лёша
притащил; и стала разбирать длинное, непонятное
слово на переплёте:

— Ар... Ар... Арехология... Лёша, это про что
это — арехология?

Лёша засмеялся:

— Это наука такая...

-— О чём наука?
— Об орехах.

— А разве есть такая?

Лёша похлопал Таню по плечу:

— Эх ты, профессор! Ну где ты вычитала «арехо-
логию»? Не видишь, написано: «Археология».

Таня посмотрела:

— Не всё ли равно! А зачем она, Лёша?

— Это вам, первоклашкам, ещё рано.

— А я уже во второй перешла!

— Ох, извините, ошибся! — сказал Лёша и про-
шёл к письменному столу.

Раньше, до войны, это был папин стол. А сейчас
одна половина Танина, а другая — Лёшина. На Тани-
ной половине — чистота и порядок. А на Лёшиной
чего только нет! И ржавые железки, и черепки, и ста-
ринные монеты, на которые ничего не купишь, и
чьи-то огромные зубы — не то волчьи, не то лоша-
диные...

Лёша сел за стол и снова взялся за книгу. Но Та-
ня стала дёргать его за плечо:

— Лёша, давай играть в лото, а? Чур, только я
буду кричать!

— Некогда, Таня.

— Тогда в поддавки. Чур, я белыми!

— Таня, я ведь сказал — некогда.

— Ну ладно, ну тогда в домино.

— Таня,. тебе, кажется, ясно говорят... — начал
было Лёша, но тут на столе затрезвонил телефон.

Лёша взял трубку:

— Алексей Зотов слушает. А, Стась, здорово! До-
стал. Клад, а не книга... Всё есть, всё... Как измерять,
как копать, как землю откидывать. Ага... Теперь мо-
жем смело ехать. Ага... Приходи... Пока!

И Лёша положил трубку. А Таня сразу навостри-
ла уши:

— Что копать, Лёша?

— Ничего!

— Нет, я знаю: вы поедете клад копать, да?
— Пускай клад, — сказал Лёша, — только отдай
книгу. Не успел отвернуться, а она уже схватила!

— На, возьми, пожалуйста, только скажи, какой
клад. Лёшенька, скажи! Я ещё ни одного кладика ни-
когда не выкопала.

— Да никакой не клад. Что ты, Танька! Я просто
пошутил.

— Нет, я знаю, ты не пошутил. Ты нарочно гово-
ришь, я знаю. Вот придёт мама, я ей всё расскажу
про вашу эту — как её? — арехологию.

Но Лёша уже не слышал Тани. Толстая книга под-
хватила его и унесла далеко-далеко, в седую русскую
старину...

Глава вторая

ПРО ПАПУ

Мама, как нарочно, в этот вечер долго не приходи-
ла. Таня стояла у окна и смотрела на улицу — идёт
мама или не идёт. Но мама не шла.

Сверху, с пятого этажа, Тане видны трубы, крыши,
дома, трубы, крыши... Некоторые трубы очень высо-
кие, это фабричные. За одной из них садится солнце,
и всё небо покрыто розовыми облаками. Дым из фаб-
ричных труб завивается в пухлые розовые кольца, и
кажется, будто все облака получаются из этого фаб-
ричного дыма.

Но вот на небе всё погасло, зато на земле сразу
зажглись тысячи огней и повисли вдоль улиц, словно
ёлочные бусы. А на углу засветились большие часы.
Обе стрелки слились в одну толстую стрелу на цифре
«девять».

Таня обернулась к Лёше. Он уже не читал, а ду-
мал о чём-то, подперев кулаками голову.

— Лёша! Ну Лёша же!

— Что?

— Почему мамы так долго нет?

— Задержалась...
Таня подошла к Лёше:

— Ладно, Лёша, не хочешь про клад — тогда про
папу расскажи.

— Я ведь тебе уже сто раз рассказывал.

— А я про папу тыщу раз могу слушать.

Лёша знал — от Тани отделаться нелегко. Да и
сам он любил рассказывать про папу. Когда расска-
зываешь, всё вспоминается, и кажется, что папа опять
здесь, рядом.

— Ну ладно.

Он сел на подоконник, обхватил руками колени и
стал смотреть на огоньки за окном. Их было очень
много, они разбежались далеко, словно звёзды на не-
бе, и, так же как звёзды, мигали и переливались в
синей темноте весеннего вечера.

Таня села рядом с Лёшей и прижалась боком к
его твёрдым коленкам.

— Ты читала в «Пионерке» воспоминания Тимура
Гайдара?
— Нет, не читала. Там очень маленькие буковки.
Мы такие нс проходили.

— Эх вы, «буковки»! — усмехнулся Лёша. —
Л знаешь, Таня, я бы тоже хотел написать воспоми-
нания...

— Про кого?

— Ясно, про кого: про папу.

Таня сказала:

— Я бы тоже...

— Что — тоже?

— Воспоминания про папу.

Лёша легонько дёрнул Таню за косичку:

— Чудная ты, Танька! Какие могут быть воспо-
минания, раз ты его не помнишь!

— А может, я вспомню. Вот буду о нём думать,
думать — и вспомню.

Лёша ничего не ответил.

В комнате становилось всё темней, но света зажи-
гать ни Лёше, ни Тане не хотелось.

— Не знаю, про что рассказывать, — начал Лё-
ша. — Про Кунцево, что ли? Но раз ты не помнишь...
А я помню, как мы поехали туда, к бабушке, и ноче-
вали там, а папа тебя вареньем кормил с ложечки, а
ты вся измазалась, пчёлы так и липли к тебе, а ты —
ничего, только отмахиваешься и кричишь: «Неё, исё!»
А потом мы все пошли на Москву-реку купаться, и те-
бе там щёки отмывали, а ты болтаешь ногами, орёшь
вовсю, а папа стоит на берегу и приговаривает: «Так
её, так! Исё, исё!»

Таня засмеялась:

— Он был смешной, да?

— Ох, он любил смешить! Шутил всё. А потом мы
пошли домой и узнали, что война. А раньше, пони-
маешь, мы ничего не знали.

— Ну и что? И дальше?

— Ничего. Началась война, и всё.

Лёша замолчал. Как рассказать Таньке про те
первые дни, про то, как Москва сразу вся потемнела,
словно насупилась, про то, как проходили по улицам
колонны бойцов с грозной песней:

Идёт война народная,
Священная война...

'Лёше вспомнилось, как однажды он побежал за
такой колонной,.и один из бойцов сказал: «Пойдёшь
с нами, сынок?» — «Пойду», — ответил Лёша и долго
шагал в ногу с колонной и подпевал:

Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой!
Сразиться с силой тёмною —
С фашистскою ордой.

Потом боец сказал: «Ступай домой, сынок, ступай,
а то заблудишься». Бойцы ушли, а Лёша прибежал
домой и сказал: «Папа, пойдём на войну!» И запел:
«Вставай, страна огромная...» А папа сказал: «Нет,
Лёша, сначала я пойду, а потом уж сообразим насчёт
тебя». Но папа долго ещё оставался дома, потому что
завод не отпускал. Ведь он работал на военном заво-
де. Потом он даже домой не приходил, а всё время
был на заводе и ночевал там. Это называлось — на
казарменном положении.

Но как обо всём этом рассказать Тане?

— Ну, что ж ты? — сказала Таня.

— Пусти-ка, Танька, нога затекла! — Лёша сел
поудобнее. — Вот... значит, началась война. Начались
дежурства... Затемнение... Детей стали эвакуировать...

— А это что? — спросила Таня.

— Это значит — увозить подальше от Москвы.
Потому что начались налёты. Каждую ночь. Прямо
спать не давали. Но мама сказала, что она из Москвы
не уедет. И я тоже сказал: «Не уедем!»

— И я бы тоже так... — сказала Таня.

— Правильно! А немцы всё ближе к Москве.
И вот раз папа пришёл с завода и говорит: «Пришёл
проститься, иду». Мы сразу поняли куда и стали его
собирать. А вечером пошли провожать на сборный
пункт — там, за площадью Маяковского.

— Ия пошла? — спросила Таня.

— Ага! Папа тебя ещё на руках нёс. Идём, а кру-
гом темень! Идёт машина, а её не видно, только ма-
ленькие синие подфарники. Идёт трамвай, а его не
видно... Так и кричали: «Кондуктор, какой номер?»
Добрались мы до площади Маяковского. Папа стал
прощаться с нами и говорит: «Ждите, я вам письмо
напишу. Теперь фронт близко, письмо живо дойдёт.
И полевую почту вам напишу — и всё».

— Какую полевую почту? — спросила Таня.

— Это тогда так писали, адрес такой: номер — и
всё.

— А где же письмо? — сказала Таня. — Ведь
письма не было.

— Не было, — отозвался Лёша, — но мы тогда
думали — будет. А потом папа сказал: «Лёша, ты те-
перь один мужчина в семье, имей в виду». И всё та-
кое. И чтобы я маме помогал...

— И меня не обижал, — подхватила Таня.

— Про это он ничего не говорил. А я тебя и так не
обижаю.

— А я ничего не говорю, — сказала Таня. —
Дальше...

— Дальше — всё. Папа остался, а мы пошли до-
мой. И вдруг — вуууу! «Граждане, воздушная трево-
га!» А мы тут, недалеко от Маяковского метро, — и,
значит, туда. А там тепло, светло. Как сейчас. Только
на платформах, вот где люди ходят, везде лежаки —
пожалуйста, ложись, спи. На них всякие старушки,
мамы с детьми. Ну, и мы пристроились. Я ведь ещё
тогда маленький был... Сколько? Семь лет. Ещё в
школу не ходил...

— Ого, даже поменьше меня был! — удивилась
Таня.

— Да... Ну вот. Сели мы. А ты всё таращишь гла-
за на лампы, а потом заснула. А я говорю: «Мама,
поспи, а я посижу с Танькой» — и незаметно сам
заснул. Потом, чувствую, мама будит: «Пора, Лёша,
вставай». А мне спать ещё, ой, как охота! Открыл гла-
за и сначала даже не понял, где я. Мне уж там сни-
лось что-то хорошее, будто войны нет. Мама говорит:
«Пошли, детки: отбой». Поднимаемся на эскалаторе,
а сами думаем: «Как там, наверху, Москва?»
И вот вышли на Садовую... Светает, аэростаты спуска-
ются...

— А, это я знаю! Это вроде рыбы, такие большу-
щие...

— Ага... Смотрим — а Москва вся целёхонька!
И только стекло хрустит под ногами. Это от волны...

— От какой волны, Лёша?

— От взрывной... от воздушной. В общем, от фу-
гаски.

— От какой фугаски.-*

— Ну, от бомбы. Ладно, потом... Идём. Дошли до
нашего переулка, и вдруг мама меня как дёрнет за
руку, как закричит: «Батюшки, Лёшенька, да что ж
это!» Я смотрю, Танька, вижу — нашего дома, вот где
мы жили, нету. To-есть он есть, только это уже не дом,
а просто развалины. Крыша пробита, стена обвали-
лась, и всё вот так вот исковеркано.

Таня крепче прижалась к Лёшиным коленкам и
повела плечом:

— Как страшно!

— Ещё бы не страшно! Если б не папа, если б мы
его провожать не пошли, нам бы всем тогда конец
был...

Таня посмотрела на Лёшу:

— Какой конец?

— Обыкновенный конец — и всё. Выходит, папа
нас всех спас тогда. Ты заплакала. Даром что такой
клоп была, а поняла, что дом разбомбили. Даже я и
то заревел. А мама говорит: «Деточки, не плачьте!
Это ещё счастье, что никого дома не было». А у самой
слёзы.

g Рассказы и повести

161
— А я никогда не видела, как мама плачет, —
сказала Таня. ’

— Ия, — сказал Лёша. — Только когда извеще-
ние получили...

Лёша снова замолчал. В комнате стало совсем тем-
но и тихо. Только снизу, со двора, с улицы, доносились
весёлые голоса неугомонных ребят, звонки трам-
ваев, гудки машин — весь обычный гул огромной
Москвы.

Зимой его меньше слышно, но летом, когда окна
открыты, этот шум не прекращается ни на минуту.
И даже если глубокой ночью встанешь и прислу-
шаешься, обязательно услышишь невнятный, но ров-
ный, бодрый гул — гул Москвы.

— А потом что? — сказала Таня.

— Потом ничего. Походили мы около развалин,
вытащили, что смогли: папин стол, диванчик этот,
игрушки-погремушки твои. Потом пошли в райсовет,
ночевали у каких-то соседей, а потом нам эту кварти-
ру дали, в новом доме...

Таня сказала:

— А я знаю... А я знаю, почему от папы письма
не было.

— Почему?

— Знаю: потому что он по старому адресу писал,
а мы уже в новом доме жили.

Лёша махнул рукой:

— Чудила ты! Будто мама не ходила на почту,
будто не спрашивала!

— А может, оно где-нибудь затерялось.

— Не знаю, Танька. А может, папа просто
не успел его написать. Ведь на войне знаешь как:
командир даст приказ — бей врага, и ни шагу
назад!

Лёша долго рассказывал. Таня слушала его и всё
старалась вспомнить папу. И порой ей казалось, что
вот ещё немножко, ещё чуточку — и она его всё-таки
вспомнит.
Глава третья
СЕМЕЙНЫЙ СОВЕТ

Наконец пришла мама. Она вошла в комнату,
увидела, что темно, стала нашаривать на стене вы-
ключатель и сказала:

— Ау, птенцы! Где вы тут?

В комнате сразу стало очень светло. Лёша и Таня
щурили глаза и смотрели на маму. Таня подбежала
к ней:

— Почему так поздно?

— Надо было, дочка. А вы что же это, опять на
подоконнике сидели!

— Мама, мы ведь уже не маленькие.

— Знаю я таких немаленьких! И почему в потём-
ках, как совы?

— Просто так, — сказал Лёша. — Вспоминали
всякое...

Мама поставила в угол сумку, сняла жакетку:

— Вы что ж это, не ужинали ещё? Ах вы такие-
сякие, живо за стол! Я сейчас...

Она пошла к себе в комнату переодеваться. А Лё-
ша с Таней стали подавать на стол: три тарелки, три
чашки, три ложки — всё по три.

Потом сели ужинать. Хорошо, когда мама дома,
сидеть за столом, покрытым белой скатертью, под
яркой лампой... Лёша пил чай из стакана с подстакан-
ником, а мама с Таней — из чашек. Ужинали молча,
потому что папа не любил, когда за едой болтают.
Говорили только самое необходимое: «Лёша, отрежь
Тане хлеба», «Таня, подай чашку», «Мама, подлей
горяченького»...

После ужина Лёша с Таней вымыли посуду — три
тарелки, три ложки, всё по три, — смахнули крошки
со скатерти, подмели, причём Таня держала совок, а
Лёша заметал на него мусор.

Когда всё был кончено, мама сказала:

— Так, молодцы! А теперь давайте устроим семей-
ный совет.
Таня очень любила се-
мейные советы. Она закри-

чала:

— Ой, скорей, давайте!

И вот все втроём усе-
лись на старый плюшевый
диван: мама, конечно, по-
серёдке, а Лёша с Таней —
по бокам. Мама накинула
на плечи белый шерстяной
платок с длинными кистя-

ми, а Таня прижалась к маме и прикрылась уголком
этого платка.

— Значит, так. Была я сегодня» в райсовете. Се-
кретарь говорит: «Лидия Мироновна, вот вам путёвка
в сердечный санаторий «Зелёный шум», здесь, под
Москвой. Вам, как жене погибшего фронтовика, бес-
платно. Ехать через два дня». Посмотрела я на эту
путёвку и говорю: «Спасибо, товарищи, но как же я
своих птенцов-то оставлю?» А секретарь говорит:
«Ничего, они у вас уже большие, две недели пробудут
и без мамы, ничего им не сделается». Вот, «большие»,
давайте совет держать: управитесь вы тут без мамы
или нет?.. Таня, да не рви ты на мне платок, пожа-
луйста!

Пока мама говорила, Таня всё заплетала косички
из кистей на платке. Наверно, косичек двадцать за-
плела.

Она отпустила платок и в упор посмотрела на ма-
му. Как же так? Как же это мама уедет на целых две
недели? Как же без неё быть? А кого они с Лёшей по
утрам будут провожать в библиотеку, кого встречать
по вечерам? Нет, нет, две недели это слишком долго,
это всё равно что целый год! Она вскочила:

- я...

И вдруг прикрыла рот рукой. Она подумала:
«А почему это я первая должна говорить? Пускай впе-
рёд Лёшка скажет. Ишь, хитрый какой — сидит и
молчит. Ведь он старше. Если он скажет, чтобы ма-
ма осталась, она его скорей послушает. Всё-таки он
мужчина — и чай пьёт с подстаканником и всё
такое».

Она сказала:

— А почему я первая? Пускай вперёд Лёша ска-
жет. И всё!

И она снова села подле мамы и давай расплетать
шерстяные косички, которые она только что старатель-
но заплетала.

Мама повернулась к Лёше:

— Что ж, твоё слово, сын!

Лёша поднялся, засунул руки в карманы и стал
ходить взад и вперёд по комнате широким, размаши-
стым шагом, как папа. Потом он остановился перед
мамой и сказал:

— По-моему, вопрос ясен. Тебе надо ехать, факт!
А мы тут управимся. Если что сварить, я сумею. По-
мнишь, какой я тогда зимой суп сварил?

Мама улыбнулась, а Таня сморщилась:

— Такой солёный был, что до сих пор во рту про-
тивно!

— А зачем ты солила? — сурово спросил Лёша. —
Кто тебя просил!

— А почему ты не сказал, что уже солил?

— Ладно, будет вам, — сказала мама и поверну-
лась к Тане: — Ну-с, дочура, а ты что скажешь?

Таня молчала. Она растерялась и не знала, что
сказать. Вот так Лёша! Выступил, называется!

— Танюша, поскорей, — сказала мама, — а то
спать пора.

Таня встала и тоже начала ходить по комнате.

— Я сначала думала не так, — сказала Таня, —
потому что без мамы нельзя. Как мы это будем без
мамы, я себе даже не представляю.

— Ну да, — сказал Лёша, — вас надо ещё с ло-
жечки кормить!

— При чём тут «с ложечки»? Я знаю, мама, тебе
надо ехать — и всё. Чтобы ты поправилась. Чтобы у
тебя сердце не билось.

Она подбежала к маме, обняла её и стала стиски-
вать изо всех сил:

— Мамочка, миленькая, не уезжай!.. Нет, уезжай,
уезжай! И приезжай вот такая толстая, вот такая...

Мама сказала:

— Танюша, пусти! Ты меня раздавишь!

— Пускай раздавлю, пускай!.. — Таня всё тормо-
шила маму.

— Танька, перестань! — сказал Лёша.

— А ты чего?

Таня отпустила маму, обернулась к Лёше и вдруг
как толкнёт его на диван! Лёша с размаху плюхнулся
на диван так, что старые пружины жалобно загудели.
Все засмеялись. Потом мама поправила волосы, натя-
нула на плечи платок и сказала:

— Я думаю вот что... Я думаю, мы ещё попросим
кунцевскую бабушку у нас пожить эти две недельки.
Всё-таки я буду спокойней.

— Правильно, бабушку! — обрадовалась Таня.

Она очень любила бабушку.

— Даёшь бабушку! — крикнул Лёша. — Да здрав-
ствует бабушка!

На этом семейный совет и закончился. Решение
было принято единогласно: маме в «Зелёный шум»
ехать.

Глава четвёртая

ДОРОГАЯ МАМА!

Кунцевская бабушка, папина мама, была старень-
кая. Один раз Тане вздумалось пересчитать все мор-
щинки на бабушкином лице. Считала-считала — вдруг
бабушка улыбнулась, и морщинок сразу стало вдвое
больше.

— Бабушка, не надо смеяться, — сказала Таня, —
а то я сбиваюсь.
— И, внученька, — сказала бабушка, — всё равно
не сочтёшь. Мне шестьдесят осьмой. Клади по одной
на каждый год — не ошибёшься!

Она приехала в четверг, пятнадцатого. В пятницу,
шестнадцатого, мама уехала в санаторий. А в суббо-
ту, семнадцатого, Таня уже сидела за своей полови-
ной стола и писала маме письмо. Она обещала писать
маме каждый день.

Она выбрала в пенале самую лучшую ручку, са-
мое новенькое пёрышко и теперь старательно выводи-
ла буквы, чтобы маме понравилось её письмо.

Таня ещё никогда не писала писем. Это дело не
простое. Надо, чтобы ни одной кляксинки не было.
Надо знать, где поставить точку, где запятую, где
восклицательный знак, где вопросительный... Надо
знать, как перенести слово, если не помещается.

Таня сидит и пишет:

«Дорогая мама! (Тут можно восклицательный.)
Пишу тебе письмо. (Тут можно точку.) Лёша пошёл
за хле- (тут надо перенести, а то не поместится) бом.
Бабушка пошла в мага...»

— Дзинь! — затрещал звонок в коридоре, словно
закончил слово.

Таня осторожно положила перо и пошла откры-
вать:

— Лёша, ты?

•— Не совсем.

— Как это — не совсем? А, я знаю, это Стасик,
да?

— Он самый!

Таня отперла дверь. Перед ней стоял Стасик —
Лёшин товарищ. Он толстый, у него светлые, почти
белые, как на зубной щётке, волосы. И растут они так
же — щёточкой.

— Быо челом, — сказал Стасик. — Где боярин
Алексей?

— В булочной. Сейчас придёт.

— Так. Ясно-понятно.
Стасик прошёл в комнату. На нём зелёная гимна-
стёрка и широкий ремень, наверно отцовский. На боку
висит маленький настоящий фотоаппарат.

— Стасик, знаешь, сними меня!—сказала Таня.

— Сейчас освещение неподходящее, — сказал
Стасик. — Светосила не та. Завтра. Нет, и завтра то-
же нет: завтра весь наш отряд уезжает.

— Куда?

Стасик нашёл на Лёшиной половине стола старин-
ную монету и стал её разглядывать:

— Куда, говоришь? По особому заданию, вот
куда.

Но Таня не поняла:

— По какому «особому заданию»?

Стасик положил монету, поднял указательный па-
лец и с важностью произнёс:

— Ар-хео-ло-ги-че-ские раскопки!

— Чего? — переспросила Таня.

— Я ж тебе сказал: раскопки. Разве тебе Лёша не
говорил?

— Ничего не говорил... Это копать, да?

— Да. Именно что.

— А... он тоже поедет?

— Конечно, — сказал Стасик. — Ведь он • у нас
главный заводила.

— Никуда он не поедет! — сказала Таня. — Ниче-
го он не поедет! — Ей сразу захотелось плакать — это
было слышно по голосу, но только она стеснялась Ста-
сика. — А что вы будете копать? Клад, да?

— Именно что клад, — засмеялся Стасик.

Тут снова раздался звонок: дзинь!

Таня опять побежала к двери:

— Кто?

Это был Лёша. Он подал Тане сумку.

— Держи. Тут кило белого и пол...

Но Таня сумки не взяла:

— Я не останусь! Я тоже... я не останусь...

— Погоди, Таня! Что — тоже? — не понял Лёша.
— Как будто ты не знаешь! Копать клад, вот что
«тоже». Я не останусь, так и знай. Мне Стасик всё
рассказал.

— Как — Стасик! А разве он здесь?

Лёша вошёл в комнату, поздоровался с товари-
щем:

— Эх, Стась, ну зачем ты ей рассказал! Почему со
мной не согласовал? Теперь она не отвяжется!

Стасик почесал белый затылок:

— Отвяжется!

— Не отвяжусь! — крикнула Таня.

Лёша заложил руки в карманы и нетерпеливо про-
шёлся по комнате:

— Таня, ты не дури, ладно? Тебе там будет страш-
но, потом ещё приснится. Ведь там только скелеты и
никакого клада нет.

— Да, — подхватил Стасик, — там ещё привиде-
ния бродят и даже дерутся.

Таня засмеялась и топнула ногой:

— Никаких привидениев нету! Это всё сказки.
Я знаю, вы хотите от меня удрать. А я всё равно по-
еду. Поеду, поеду, поеду!..

— Таня, — крикнул Лёша, — умолкни! Ты что —
думаешь, не справимся с
тобой? Ещё как справимся!

А кто обещал маме, что бу-
дет меня слушаться? А?..
Стась, давай!

Они отошли в сторонку,
раскрыли толстую книгу и
стали читать и перешёпты-
ваться.

А Таня села дописывать
своё письмо. Теперь бук-
вы получались кривые, пе-
ро царапало бумагу, кляк-
сы так и садились одна за
другой, но Тане не до того
было. И знаков она уже никаких не ставила. Ей было
не до знаков.

«Дорогая мама Лёша поедет копать клад а меня
те берёт дорогая мама пускай он меня возьмёт...»

Вдруг слеза капнула на букву «м», и она стала
вроде «ш». Потом капнуло на «и», и оно стало похоже
на «а». Но Таня не обращала на это никакого внима-
ния. Ладно, пускай! Пускай мама видит, до чего они
её довели.

А Стасик и Лёша всё шептались в углу, как заго-
ворщики. До Тани доходили только отдельные непо-
нятные слова: «культурный слой... напластования...
диаметр...»

Наконец они кончили шептаться. Стасик сказал:

— Будь здоров, боярин Алексей. Значит, завтра у
школы к семи ноль-ноль. А там все на трамвае до
метро. А там на автобусе до Шумилова. »

Он подошёл к Тане:

— До свиданья, свет боярышня, не плачь!

— Сам боярышник! — сердито ответила Таня.

Как только за Стасиком захлопнулась дверь, Таня
снова стала просить:

— Лёша, миленький, ну возьми меня!

Лёша насупил брови:

— Опять двадцать пять! Чудила ты, Танька!
Вдруг гроза, дождь, мало ли что... Простудишься,
захвораешь... Там будут одни наши шестиклассники.
Ну при чём тут ты? Ну скажи: при чём?

— Ни при чём! Не простужусь! Не захвораю!
И потом, никакого дождя не будет, по радио говорили.

Она замолчала, села на диван и стала тереть паль-
цем потёртый плюш. Потом она сказала:

— Я знаю: вот если бы папа тебе велел: «Лёша,
возьми Таню!», ты бы сразу взял. Да?

Лёша искоса посмотрел на Таню. Она вытирала
слёзы чернильными пальцами, и всё её лицо покры-
лось лиловыми разводами.

Лёше вдруг стало её жалко. Он сказал:
— Ладно, возьму. Только поди умойся, а то ты на
зебру похожа!

Таня вскочила с ногами на диван:

— Правда? Возьмёшь?

И прыгнула с дивана прямо на Лёшу. Потом под-
хватила полотенце и побежала на кухню умываться.
А Лёша достал заплечный мешок и начал уклады-
ваться.

Он взял еды, мыло, полотенце, компас, рулетку —
всё, что полагается путешественнику.

Потом он пошёл на кухню, нашёл в углу заступ и
стал его осматривать.

Таня повернула к Лёше намыленное до ушей лицо,
приоткрыла один глаз и спросила:

— А мне где лопата?

— Ладно! Будешь копать моей!

И Лёша стал обматывать заступ чистой белой тря-
почкой.

Глава пятая

УТРОМ

Раньше всех поднялась бабушка. Бабушки вообще
все мало спят. Она подошла к дивану, на котором,
укрывшись с головой, спал Лёша:

— Вставай, Алексей, вставай, не то проспишь всю
свою артель.

Бабушка была против того, чтобы Таня ехала с
Лёшей невесть куда, невесть зачем на край света.
Поэтому она разбудила его одного.

Лёша мигом вскочил и, как был, в трусиках, под-
бежал к окну.

Вот хорошо! Погода замечательная! Небо синее-
синее! Солнце яркое, новенькое и светит изо всех сил
прямо Лёше в лицо. Дома, трубы, крыши, деревья —
вся Москва освещена сбоку низким солнцем и подёр-
нута утренней дымкой.

На уличных часах обе стрелки вытянулись в одну
длинную стрелу. Одним концом она упирается в две-
надцать, а другим — в шестёрку.

Лёша для разминки раза два присел на корточки,
подвигал руками, ногами, подышал через' нос, как
только мог глубоко, и сказал:

— Спасибо, бабушка, что разбудила. А погодка-
то, погодка, как на заказ!

Он стал одеваться, прыгая на одной ноге. Время
от времени он оглядывался на Таню. Она крепко спа-
ла. Её голая пятка высунулась между прутиками.
Кровать была детская, с крючками для сетки. Таня
из неё уже вырастала. Правая Танина рука с плохо
отмытыми чернильными пальцами свешивалась с по-
стели.

— Бабушка, — шопотом спросил Лёша, — а как
же нам с Танюшкой быть?

Бабушка осторожно подняла голую Танину руку,
положила на подушку и прикрыла одеялом:

— Пускай спит, нечего ей с вами, с большими,
делать. Только устанет.

— Бабушка, но я ведь ей обещал!

— И зря. Танюшку я всё одно не пущу. Лидочка
её бы тоже не пустила. Садись-ка лучше да поешь
на дорожку, а я в молочную схожу, пока народу
мало.

Бабушка набрала полную сумку кефирных бу-
тылок, повязалась старинным чёрным платком и
ушла.

Лёша потихоньку, чтобы не звякнуть ложечкой,
пил чай, смотрел на Таню и думал: «Как же теперь
быть? Не брать — неудобно, а брать — ребята подни-
мут на смех. «Ты бы ещё, — скажут, — младенца с
соской привёл!» Возиться там с ней ещё, нянчиться...
И зачем только я обещал? В общем, так: проснётся —
возьму, а проспит — пеняй на себя!»

Но Таня не просыпалась. Она вчера вечером позд-
но заснула. Она всё лежала с открытыми глазами и
думала, как они с Лёшей поедут за кладом, как они
его выроют... Ей даже самый клад приснился: огром-
ный зелёный сундук, а в нём всякие диковинки и
сокровища.

Лёша допил чай, закинул за плечи лямки вещевого
мешка, взял заступ и пошёл к двери. И всё потихонь-
ку, на цыпочках.

На пороге он остановился, подумал, вернулся, вы-
рвал из записной книжки листок и крупно, чтобы Таня
смогла разобрать, написал:

«Таня, ты не обижайся, а только ты спала, вот и
получилось. Только смотри не реви. Вернусь из Шуми-
лова — сходим с тобой в кино».

И подписался: «А.». И точку поставил.

Куда бы это пристроить, чтобы Таня сразу увиде-
ла? Вот сюда, пожалуй.

Лёша положил записку на подушку, возле Танино-
го носа, подхватил заступ, взял его на плечо, как вин-
товку, и вышел из комнаты.
А Таня всё спала. Потом бойкая весенняя муха
вздумала прогуляться по Таниной пухлой губе.

Таня мотнула головой, дунула и повернулась на
другой бочок. Но тут она сквозь сон вспомнила: се-
годня что-то надо сделать важное. Ну да, сегодня надо
ехать с Лёшей за кладом!

Она сразу открыла глаза. Ой, как светло! Значит,
уже поздно. Что же это Лёша ещё спит!

Она откинула ногами одеяло и позвала:

— Лёша!

Молчит.

— Лёша!

Опять молчит. Видно, крепко спит.

Таня приподнялась на локте и посмотрела на ди-
вад. На диване Лёши не было.

Где же он? Таня сразу почуяла недоброе. Да нет,
не может быть! Просто он пошёл на кухню умываться.

И Таня закричала изо всех сил:

— Лёша!..

Тишина.

И тут только Таня увидела на подушке записку.
Она схватила её, прочитала, сначала не поняла, потом
поняла, бросила записку, уткнулась носом в подушку
и заплакала. Мамочка! Да что же это! Не могли раз-
будить! Им бы только потихонечку позвать: «Таня»,
и она бы сразу вскочила и быстренько оделась.
Не надо ей никакого кино. Подумаешь, кино! Ей
надо клад копать. А теперь они будут копать клад
без неё!

Таня подняла голову. Нет, нет, не может этого
быть, чтобы без неё! Не может этого быть!

— Бабушка, — позвала она, всхлипывая, —
ба...бушка!

Бабушка тоже не отвечает. Значит, они её остави-
ли совсем одну. Одну-одинёшеньку.

Таня пододеяльником вытерла глаза и босая под-
бежала к окну. Было семь часов и ещё немного.

А Стасик, помнится, вчера сказал: «У школы к се-
ми ноль-ноль». Ноль-ноль — это ничего не значит;
значит, просто к семи.

Можно ещё поспеть. Пока они там будут собирать-
ся, договариваться... Только надо всё очень быстро.
Лёшина школа недалеко, в переулке, рукой подать.
Таня побежит, схватит Лёшу за руку: «Что, хотел без
меня уйти?!»

Таня живо оделась, наскоро причесалась, сунула
в рот кусочек сахару, выбежала из квартиры и за-
хлопнула за собой дверь.

Она быстро-быстро, прыгая через две ступеньки,
сбежала по лестнице. Кое-где она даже на перилах
прокатилась, как мальчишки.

На улице хорошо. Длинные тени от домов лежат
на мостовой. Народу ещё мало. Сегодня воскресенье,
все отдыхают. Таня побежала по тротуару. И вдруг,
как нарочно, развязался шнурок на тапочке и потя-
.нулся за ногой, как хвостик. Но поправлять некогда.
Надо скорей к школе, пока они не уехали.

Таня добежала до переулка. Издали ещё она уви-
дела высокое новое здание мужской школы с боль-
шими окнами и колоннами. Дворничиха в белом фар-
туке поливала асфальт перед школой. Вода шипела.
Над ней стояла маленькая радуга.

— Тётенька... — Таня еле переводила дух. — Тё-
тенька...

— Берегись — ошпарю! — крикнула дворничиха.

Шланг был кое-где проколот. Из его боков со сви-
стом вырывались тоненькие блестящие струйки. Хо-
лодные капельки, как бусинки, отскакивали от асфаль-
та и падали на Танины ноги.

— Тётя, вы не видели... Тут мальчики не собира-
лись?

— С лопатами, что ли?

Таня изо всех сил закивала головой:

— Да-да-да, с лопатами!

— Были, дочка. На трамвай пошли, на двадцать
второй, что ли.
Вода снова зашипела. Таня вздохнула, нагнулась
и стала завязывать намокший шнурок.

— Тётенька, а давно они ушли?

— Да только что.

Только что? Значит, их можно ещё захватить на
остановке. Это тоже недалеко. И Таня пустилась бе-
жать к трамвайной остановке.

У чугунного столба народу было немного: женщи-
на с ребёнком, старик с удочкой, два солдата с меда-
лями. Но ни Лёши, ни Стасика, ни других ребят из
Лёшиной школы не было.

Всё пропало! Они уехали и теперь будут копать
клад без неё. Что же теперь делать? Теперь надо идти
домой, к бабушке.

Но тут со звоном к остановке подошёл новенький
двадцать второй трамвай. Яркая вишнёвая краска так
и лоснилась на его боках и круглом «животе». И звон
у него был чистый, высокий, тоже как будто новень-
кий.

Трамвай остановился подле Тани. И Таня недолго
думая вскочила в вагон. Может быть, Лёша там?

Изнутри вагон тоже был новенький, весь румяный
какой-то. Но Лёши там не было.

Вдруг трамвай пошёл. Таня крикнула:

— Остановите, я ещё не сошла!

Кто-то сказал:

— Сойдёшь на следующей.

И тут Таня подумала: зачем сходить? Ведь Лёша
на двадцать втором — и она на двадцать втором. Зна-
чит, его можно догнать. Вот интересно будет, если она
его догонит! Он всё будет ахать да удивляться: «Отку-
да ты взялась? Вот это да! Ай да Таня!»

— Дочка, а ты, между прочим, почему билет не
берёшь?

Таня подняла голову. Это кондуктор. У него сер-
дитые брови. Таня растерялась. У ней и денег с собой
ни копеечки. А дома, в копилке, как нарочно, осталось
восемь рублей тридцать копеек своих, Таниных, денег.
Я... брата догоняю, — сказала Таня, — он тоже
на двадцать втором. Вот догоню и возьму билет.

— Ведь ты небось и в школу ходишь, — сказал
кондуктор.

•— Я уже во втором классе, — сказала Таня.

— Видишь! Значит, полагается билет.

— Вы не думайте, я знаю, что полагается, — ска-
зала Таня.

Вдруг сзади протянулась чья-то рука:

— Кондуктор, держи монетку. За девочку.

Таня оглянулась. Это был старичок с удочкой. Он
дал Тане синенький бумажный лоскуток:

— Держи, дочка. Ты куда же это собралась одна,
без отца-матери?

—’ Я брата догоняю, дедушка, — ответила Та-
ня. — Он поехал клад копать...

— Клад? — Старик улыбнулся, и сразу стало вид-
но, что у него очень мало зубов. — Смотри, выроешь
клад — не забудь мне должок вернуть.

— А я не знаю, где вы живёте, — сказала Таня.

Но старик уже прошёл вперёд. Его тонкая удочка
качается над головами где-то там впереди, у передней
площадки.

Таня крикнула на весь вагон:

— Дедушка, спасибо! — и крепко зажала в кула-
ке синий бумажный лоскуток.

Глава шестая

„СЕЙЧАС С ВАМИ БУДУТ ГОВОРИТЬ!"

Бабушка купила молока и пошла домой. Лифт с
девяти, а сейчас только восемь. Вот ей и пришлось
пешком взбираться на пятый этаж. Она шла и дума-
ла: «Сейчас напою Танюшку молочком, сама кофей-
ком побалуюсь, а потом мы с ней уберёмся и сходим
в Зоопарк, к мартышкам...»

Она отперла дверь, зажгла на кухне газ и постави-
ла молоко на огонь, который был очень похож на
большой цветок с голубыми лепестками. Лепестки
чуть шевелились.

Молоко морщилось, словно сердилось на бабушку
за то, что она стережёт его. Морщилось, морщилось,
потом как вздуется белой шапкой! Но тут бабушка
подхватила горячую кастрюлю и понесла в комнату.

Вдруг она чуть не выронила кастрюлю. В комнате
Танюши не было! Везде набросано. Чулки — на столе,
одеяло — на полу, сахарница — на стуле...

Бабушка покачала головой. Увёл-таки девчонку,
этакий неслух! Что ж, она теперь целый день не евши,
не пивши будет бродить с ними, клад какой-то там
копать, намается, головку напечёт...

Бабушка вздохнула и принялась за уборку. Не с
кем ей теперь кофейку попить, не с кем к мартышкам
сходить...

Она подняла Танино одеяло и встряхнула, чтобы
постелить. Из одеяла выпала записка. Бабушка под-
няла её. Может, нужная? Справка? Или доверен-
ность?

Бабушка надела очки, прочитала:

«Таня, ты не обижайся, а только ты спала, вот и
получилось. Только смотри не реви. Вернусь из Шуми-
лова — сходим с тобой в кино. А.»

— Это что ж такое? Это, стало быть, Лёша ушёл
вперёд, а Танюшка уж потом за ним вдогон пусти-
лась! Батюшки, что ж теперь будет! Хорошо, как
Танюша догонит его. А вдруг не догонит? Она ведь
тогда и дальше побежит. Ведь у неё характер настой-
чивый, в отца пошла. Андрей тоже с этаких лет быва-
ло как чего задумает, обязательно на своём поставит!

Правда, Танюша девочка сообразительная, и адрес
свой знает, и спросить может. Но движение на ули-
цах — вот что страшно. Ведь это не Кунцево, это
Москва. Машины так и бегают одна за другой!

Бабушка растерялась. Начнёт подметать — бро-
сит. Начнёт постель стелить — тоже бросит.
Может, в милицию позвонить? Милиционеры неда-
ром по всей Москве расставлены. Ведь это их забо-
та — следить, чтобы маленькие девочки одни не бро-
дили по Москве.

Но как дозвониться? Очень это мудрёное дело.
Если бы просто снял трубку да голос бы услышал
человеческий, тогда ничего. А тут крути-верти, гудки
понимай. А как вертеть, в какую сторону?

Бабушка смотрела на кружок с дырочками и циф-
рами и всё прикидывала: как бы так позвонить, чтобы
на милицию вышло?

И вдруг, как нарочно, телефон сам громко-громко
затрезвонил.

Бабушка даже вздрогнула. В ногах сразу появи-
лась слабость. Это, наверно, они из милиции сами
уже звонят. Мол, с девочкой несчастье случилось. Не
ваша ли? В белом платье с синей каёмкой да в тапоч-
ках на босу ногу.

Бабушка опустилась на стул. А телефон всё зво-
нит-заливается. Никогда ещё такого трезвона не
было!

Бабушка трясущейся рукой взяла трубку:

— Слушаю!

ВТ трубке сказали:

— Сейчас с вами будут говорить!

Бабушка хочет сказать «хорошо» и не может.
И только всё сильнее прижимает трубку к уху.

А в трубке шум, писк, треск, не поймёшь ничего, и
только всё мерещится что-то страшное.

Вдруг бабушка услышала родной, знакомый го-
лос:

— Алло! Кто это? Почему не отвечаете?

— Лидочка! — крикнула бабушка. — Лидочка,
это ты?

— Здравствуйте, Прасковья Петровна! Это я...
звоню из санатория. Ну, как вы там без меня?

— Ничего, Лидочка. Вот Алёшенька нынче чуть
свет уехал копать чего-то...
— A, — сказала мама, — это я знаю, это он с
отрядом. А Танюшка как там? Спит ещё?

— Нет, — сказала бабушка.

— Тогда, мамаша, позовите её к телефону.

Бабушка переложила трубку в другую руку и ска-
зала:

— Лидочка, Татьяна тоже уехала.

— Куда? — спросила мама. — С Лёшей?

— Да нет, Лидочка, не с Лёшей, а за Лёшей...

— Как — за Лёшей? — крикнула мама. — Алло,
не слышу... Как—за Лёшей? — Й бабушке слышно
было, как мама где-то там далеко дует в трубку. —
Алло!..

— Видишь, Лидочка... только ты не тревожься...
Он-то раньше ушёл, а она — за ним, догонять его...
Я за молоком отлучалась. Они тут без меня распреде-
лились...

Мама стала громко и быстро говорить:

— Мамаша, как же так... Ведь она ещё малень-
кая, ведь её искать надо... Она может потеряться...
Как же вы так!

Бабушка не знала, что сказать, и только горестно
кивала головой вместе с прижатой к уху телефонной
трубкой. А в трубке был слышен мамин тревожный
голос:

— Мамаша, вы только скажите: может, вы слы-
шали, куда Лёша поехал, может, он говорил...

— Говорил, Лидочка, да и в записке пишет: в Шу-
милове, мол, еду.

— Куда? Мамаша, вы погромче, поясней, по бук-
вам скажите!

Бабушка раздельно сказала:

— Шу-ми-ло-во! Деревня такая, Шумилове...

Вдруг чужой голос сказал:

— Кончайте, разъединяю!

— Минуточку, — сказала мама. — Прасковья Пе-
тровна, вы будьте дома, я вам ещё позвоню, я...
Но тут разговор оборвался. В трубке опять раз-
дался писк, шум и треск.

— Лида! — позвала бабушка. — Лидочка!

Но Лида не отвечала. Бабушка подержала ещё
немного трубку возле уха, потом осторожно положи-
ла её на место.

Глава седьмая

ПОЕЗДКА С ПЕРЕСАДКАМИ

А двадцать второй трамвай всё вёз и вёз нашу
Таню по Москве. Она давно так далеко не забира-
лась. Всё, что ей нужно, всё есть там, на Красной
Пресне. Школа — близко, кино — близко, Дом пио-
неров — близко, Зоопарк и тот близко.

Таня сидит на передней лавочке, прижала нос к
стеклу и смотрит вперёд. Почему трамвай так тихо
идёт? Почему то и дело остановки? Крикнуть бы
вожатому: «Полный ход!» Но на площадке напи-
сано: «С вагоновожатым разговаривать воспре-
щается».

Значит, нельзя!

На передней лавочке очень хорошо сидеть. Всё
видно.* За пол года улицы изменились. Они стали на-
рядней и как будто пошире. Везде цветы, яркие ларь-
ки, мороженщицы в белых халатах и шапочках. Ми-
лиционеры в белых перчатках поднимают полосатые
палочки. Везде горят светофоры, а огоньки в них пе-
рескакивают из красного окошка в зелёное. А то вдруг
загорится жёлтое окошко, и тогда кажется, будто на
улице вырос большой подсолнух.

Кондуктор басистым голосом выкрикивает:

— Никитские ворота!

— Площадь Пушкина!

— Петровские ворота!

Да, Таня далеко забралась! А вдруг она Лёшу не
найдёт? Она ведь тогда, пожалуй, потеряется. И де-
нег на обратную дорогу нет.
Тане становилось не по себе, когда она думала об
этом.

— Трубная площадь!

Таня всё крепче прижимает нос к стеклу. Ей ка-
жется, что она тоже вагоновожатый. Вот кто-то пере-
бегает дорогу. Скорей звонок — динь-динь-динь, не
стой на пути! Вот трамвай подходит к остановке —
надо тормозить, вот так! Вот звонок кондуктора, тор-
моза долой — динь-динь, поехали!..

Хорошо быть вожатым! Катайся целый день по
нарядным московским улицам, и все светофоры тебе
светят, и все милиционеры встречают тебя взмахом
палочек, и все люди на остановках смотрят в твою
сторону и радуются твоему приходу.

— Площадь Дзержинского! Точка. Приехали.
Дальше не пойдёт, — говорит кондуктор. — А скоро
и вовсе здесь ходить не будет.

— Почему?

— Чтобы просторней на улице было. И грохота
меньше.

Все вышли из вагона, и Таня тоже вышла. Ох,
какая здесь большая площадь Дзержинского! Маши-
ны мчатся по кругу, словно ребята на катке. А народ
идёт густо, будто все только что вышли из кино. На
Красной Пресне тоже много народу, но здесь по-
больше.

Таня стала смотреть во все стороны. Как найти
Лёшу в такой толпе? Конечно, его можно только по
лопате узнать.

Народ идёт мимо Тани. Все в новых костюмах,
потому что воскресенье, но никого с лопатой не
видно.

Но вот вдали над головами мелькнула лопата.
И обвязана белой тряпочкой. Таня побежала за ней:

— Лёша!

Лопата потерялась, потом опять стала видна. Та-
ня, расталкивая народ, добежала до лопаты:

— Лёша, постой!
Хозяин лопаты обернулся. Это был вовсе не Лёша,
а усатый дядя.

— Тебе что, девочка?

— Ничего... Мне Лёшу...

— А я не Лёша, а Виктор Борисович...

— А почему у вас наша лопата?

— Ваша лопата? Забавно!

Усатый дядя переложил лопату на другое плечо и
быстрей зашагал прочь от Тани.

Таня растерялась. Что ж теперь делать? Теперь
надо идти обратно на трамвай. Билет у неё ещё
остался. Вот он, в кулаке.

И Таня пошла обратно. Вдруг она увидела непо-
далёку, на высоком доме, большую букву «М». Это
Таня знает, это метро. Они с мамой сколько раз
ездили.

Таня вспомнила, как Стасик сказал: «На метро до
Киевской». Значит, надо на метро до Киевской.

Таня пошла к букве «М» и вместе со всеми спусти-
лась в подземный дворец. Там везде лампы, колонны,
украшения. За перегородкой из серебряных труб
стоит тётя в красной фуражке.

— Девочка, — сказала она, — а билетик?

Опять билет! Раньше, когда Таня была малень-
кой, было хорошо, никто не спрашивал билета. А те-
перь куда ни пойдёшь — билет!

Таня показала синий трамвайный лоскуток. Тётя
взяла его и бросила:

— Этот не годится.

— Тётенька, у меня другого нету.

— Девочка, но ведь ты уже большая. У нас без
билета только до пяти лет.

— Что вы, мне уже скоро восемь!

— Я вижу, — сказала тётя. — Отойди в сторо-
ночку!

— Тётенька, а вы подумайте, что я маленькая.
Мне надо брата догнать, а деньги я забыла. А у меня
дома своих восемь рублей тридцать копеек.
— Ну ладно, — улыбнулась тётя в красной фу-
ражке, — я подумаю, будто ты маленькая. Иди!

И Таня прошла мимо серебряной загородки. По-
том она подошла к лестнице, скок на бегущую сту-
пеньку, потом скок со ступеньки и пошла по мрамор-
ному полу.

А кругом всё так красиво, всё блестит, взад и впе-
рёд снуют люди... Таня стоит на платформе и думает:
«Неужели здесь раньше стояли койки? И на них ле-
жали мамы с детьми и бабушки? И мы с Лёшей!
А наверху была тёмная Москва! Неужели это на са-
мом деле было, как Лёша рассказывал?»

Таня поёжилась. Об этом даже думать и то страш-
но было. А сейчас здесь так светло, весело, хорошо...

— Отойдите от края!

Подкатил голубой поезд. Двери открылись. Таня
шагнула в вагон. Двери закрылись.
— Готов!

Поезд помчался. Как быстро он шёл — быстрей
всего на свете!

Таня спросила:

— А на этом метро можно до Киевской?

— Нет, девочка, надо пересадку.

О, это даже лучше! Лишний раз на эскалаторе
прокатиться.

Вот и станция. Эта ещё красивей, чем та. Тане
очень хочется всё разглядеть — все фигуры, и узор-
ные стены, и картины, но некогда. Надо скорее дого-
нять Лёшу.

И Таня опять скок на лестницу, скок с лестницы,
и вот снова поезд — не голубой, а шоколадный.

«Ту-у!..» — гудит машинист, и длинные светлые
вагоны мчатся по подземным коридорам, сворачивая
немножко то вправо, то влево. Маленькие фонарики
за окном в туннеле так и мелькают, так и мелькают...

Вдруг что-то словно ударило в глаза. Таня зажму-
рилась. Потом открыла глаза. В вагоне стало ослепи-
тельно светло. Солнце так и хлынуло во все окна! Та-
ня испугалась: как же это метро выскочило наружу?

t Но никто не испугался. Поезд шёл по мосту. Внизу
была Москва-река. Солнце купалось в ней. Под мо-
стом проходил белый пароход, над ним полоскался
флаг с буквами «М. В.».

Кто-то сказал:

— Канал Москва — Волга.

Люди на пароходе махали Тане руками, и Таня
махала им в ответ.

Но тут поезд снова нырнул в туннель. В вагоне
опять настал вечер. А Таня словно ещё видела осве-
щённую солнцем Москву-реку, белый пароход, флаг
с голубыми буквами...

За окнами засверкали огни. Это Киевская. Здесь
Таня никогда ещё не была. Надо нарочно приехать с
мамой, чтобы всё рассмотреть — и потолок, и колон-
ны, и стены... Но сейчас надо скорей наверх, к Лёше.
И вот Таня снова на улице. Перед ней просторная
площадь и большой дом. Называется: Киевский вок-
зал. На нём часы. На них уже девять.

Здесь было много людей с лопатами. Некоторые
лопаты были обмотаны цветными тряпочками. За те-
ми Таня не бежала, а только за белыми. И всё-таки
Лёши не было.

Но ведь Стасик ясно сказал: «На метро до Киев-
ской». А потом он сказал: «На автобусе до Шуми-
лова».

Теперь остаётся одно: ехать на автобусе до Шуми-
лова. Там-то уж Лёша наверняка найдётся.

Таня спросила у милиционера:

— Где автобус до Шумилова?

Она боялась, а вдруг он скажет, что никакого Шу-
милова нет, и, значит, она не поняла Стасика! Но
милиционер сказал:

— А вон там, на уголочке! — и даже руку к ко-
зырьку приложил.

Таня побежала через площадь к остановке. Народ
садился в большой темнозелёный автобус. Толстая
тётя — кондуктор — высунулась в автобусное окно и
торопила:

— Побыстрей посадка, побыстрей!

Таня подняла голову и спросила:

— Сколько стоит до Шумилова?

— Три рубля, девочка... Побыстрей, граждане!
Отправляю. Машина переполнена.

Три рубля! Таня задумалась. Ох, как много! Где
взять столько денег? А дома в копилке восемь рублей
тридцать копеек!

Тем временем автобус гуднул, выпустил голубой
дым и укатил.

Таня долго смотрела ему вслед. Он быстро шёл
по улице, чуть подавшись набок; вот он стал совсем
маленький.

Таня вздохнула. Скоро он будет в Шумилове, а
она всё ещё стоит здесь. Нет, стоять нельзя, а то они
там всё выроют без неё. Надо идти туда, куда пошёл
автобус. Теперь уже недалеко. И Таня зашагала в
Шумилове вслед за большим темнозелёным автобу-
сом.

Глава восьмая

ИСКАТЬ, ТАК ВМЕСТЕ

Теперь надо немного рассказать про маму. Она
разговаривала с Москвой из кабинета санаторного
врача. Когда бабушка там, на Красной Пресне, поло-
жила трубку, мама здесь, в «Зелёном шуме», тоже
положила трубку.

Неподалёку за столом сидел врач. Он спросил:

— Что случилось, Лидия Мироновна? Чем вы рас-
строены? Да вы сядьте!

— Нет-нет, доктор, — ответила мама, — надо
"ИДТИ...

— Куда идти?

— Сама ещё не знаю куда...

Врач с удивлением посмотрел на маму:

— Лидия Мироновна, что случилось?

- Случилось вот что: моя дочка ушла из дому.

— Как ушла? Куда?

— Нс знаю, доктор. Ничего не знаю. Знаю только
то, что мне сейчас бабушка сообщила. Сын уехал, а
дочка пустилась за ним.

Доктор встал и чуть ли не насильно усадил маму
на чёрный клеёнчатый диван:

— Минуточку, Лидия Мироновна... Давайте выяс-
ним: сколько вашей беглянке лет?

— В августе исполнится восемь.

Доктор постучал пальцами по холодному толстому
стеклу, которое лежало на столе:

— Восемь лет — это, знаете, вполне самостоятель-
ный возраст. Восемь лет — это, я сказал бы, уже граж-
данка. Теперь второе: известно ли, куда эта гражданка
направилась?
— За братом, доктор.

— Да, но куда, собственно, он-то собрался?

Мама пожала плечами:

— Если только я верно поняла... слышимость не-'
важная... в Шумилове, что ли.

— Куда? — Врач даже приподнялся со своего
стула. — В Шумилове?

— Шумилове... или, может быть, Шутилово...

— Позвольте! — вскочил доктор. — Шумилове —
да ведь это тут, рядом! Туда наши больные на прогул-
ку ходят! Впрочем, ведь вы у нас недавно, не знаете.
Отлично! Мой вам совет: позавтракайте и не торопясь
прогуляйтесь в Шумилове. И, ручаюсь, вы там свою
беглянку найдёте. Восемь лет — это вполне зрелый
возраст, да...

Мама поднялась:

— Прошу вас объяснить мне дорогу, и я пойду.

Доктор рассказал, как идти, потом отвернул полу
белого халата, достал серебряные часы, посмотрел:

— Через пять минут завтрак. Всё же лучше вам
сначала поесть.

— Нет, доктор, простите, но я сейчас пойду!

Доктор щёлкнул серебряной крышечкой:

— Да, материнское сердце... Прошу помнить, оно
у вас нуждается в покое. Так что вы не спеша, не спе-
ша... — Он спрятал часы в карман. — Интересно, что
же всё-таки привлекло вашего сына именно в Шуми-
лове?

— Он ведь пионер. Увлекается страшно археоло-
гией. Они всем отрядом поехали туда на какие-то рас-
копки.

•— А, — сказал доктор, — пионеры, это да... это
дотошный народ. Всё им надо знать, всё видеть... До
всего докопаются. Ну-с, желаю успеха. Только помни-
те, не спеша!

— Спасибо, доктор!

Мама вышла из кабинета и по лесной тропинке
направилась в Шумилове.
Утро очень хорошее. В лесу звонкими голосами
поют птицы. Ёлки протягивают маме пушистые ветки,
похожие на трёхпалые лапки. Концы этих лапок укра-
шены новыми, яркозелёными мягкими иголочками.
Мама шагает быстро, гораздо быстрей, чем ей пола-
гается. Иногда она останавливается, отдыхает и опять
принимается шагать.

Мама шла быстро. Ей хотелось поскорей увидеть
Таню.

И вот лес кончился. Сразу стало светло. На лугу
паслось стадо. Старик-пастух в валенках с оранжевы-
ми  самодельными калошами лениво помахивал
длинным кнутом. Вдали синела речка. На том берегу
видна была деревня. Все дома новые. Некоторые ещё
не совсем достроены.

— Это Шумилове? — спросила мама у пастуха.

Старик поднял голову:

— Ась?

— Это Шумилове, дедушка? — крикнула мама.

— Она самая. — Старик показал кнутом: — Вон
туда ступай, низом, на мосточек.

Через речку был перекинут узенький, в две доски,
мостик. Мама перешла по новым, ещё не затоптанным
доскам на ту сторону и поднялась на крутой берег.
Наверху она остановилась и приложила руку к груди.
Под рукой отчаянно билось сердце. Мама, тяжело ды-
ша, стала оглядываться.

Справа тянулась деревня. Вдоль всего порядка ле-
жали жёлтые стружки, смолистые щепки, брёвна. Сле-
ва белели берёзовые пеньки. Земля была во многих
местах изрыта воронками от бомб, окопами, ходами
сообщения. Всё это заросло травой. Вдали стояла
одна уцелевшая старая берёза с печально опущенны-
ми ветвями.

Мама подошла поближе к берёзе. Под берёзой тол-
пились ребята. Видно было, что одни из них приезжие,
а другие здешние, шумиловские. Ребята о чём-то го-
рячо спорили. Мама слышала выкрики:
— Не дадим копать!

— Ничего здесь нет!

— Вам кажется, что нет, а мы знаем, что есть!

— Мы тут цветы посадим!

— Подумаешь, цветы! Как будто вам места мало!

А в сторонке, на пеньке, спокойно сидел человек
в серой помятой шляпе, курил трубку и, улыбаясь, по-
глядывал на спорщиков.

Мама подошла к нему. Он встал, снял шляпу:

— Вы кого-нибудь ищете?

— Я ищу Таню... Таню Зотову. И Алексея Зо-
това...

— Таню Зотову? Нет, такой не знаю. А Лёшу Зо-
това мы вам сейчас добудем.

Он зычным голосом позвал:

— Алёша!

Из-за берёзы тотчас же показался Лёша. Он при-
ложил руку ко лбу и с минуту смотрел на маму, слов-
но не узнавал её. Потом закричал: «Мама!» — и
опрометью бросился к ней:

— Мама! Откуда? Почему ты здесь, мама? Вот
это да! Вдруг — мама!.. Алексей Кузьмич, это моя
мама!

— Очень рад! — Алексей Кузьмич поклонился. —
Я преподаю историю в школе, где учится ваш сын.
Один из моих лучших учеников, надо сказать.

Мама подала руку Алексею Кузьмичу. Ей приятно
было слышать похвалу сыну. А ещё приятней, пожа-
луй, ей было просто видеть его. Всё-таки за три дня
она немного соскучилась по нему. А какой у него воин-
ственный вид: ковбойка на груди расстёгнута, на пле-
че, как винтовка, — заступ, на боку — фляжка...

— Мама, — повторил Лёша, — почему ты здесь?
Ведь ты в санатории? Ничего не понимаю!

— Лёша, — сказала мама, — об этом потом.
А сейчас одно: Таня здесь?

— Таня? — переспросил Лёша. — Откуда же?
Нету! А что? Мама, что случилось?
Мама снова приложила руку к груди и медленно
опустилась на пенёк:

— Случилось то, что её дома нет!

— Как — нет? Где же она? Когда я уходил, она
спала.

— Спала, — сказала мама, — а потом встала и
пошла за тобой.

Лёша растерянно смотрел на маму. Он действи-
тельно ничего не понимал.

— Но откуда ты знаешь, мама? Разве ты была в
Москве?

— Нет, Лёша. Но я разговаривала с Москвой по
телефону... Теперь вот что; Теперь надо Таню искать.
Слышишь? Давай соображать, что делать.

Лёша сдвинул' брови, засунул руки в карманы
и зашагал по траве взад и вперёд, как по комнате.

— Мама, вот что, — сказал он: — я думаю так —
ты тут посиди в тени, отдохни, а я махну на шоссе, к
автобусу. Буду там ждать, у остановки. А не до-
ждусь — поеду в Москву. Правильно?

Мама спросила:

— А раскопки твои как же?

Лёша оглянулся на ребят, которые всё ещё были
заняты спором, вздохнул, поправил на себе фляжку
и сказал:

— Как-нибудь без меня раскопают. Обидно, ко-
нечно. Всю зиму о них мечтал, готовился...

Маме стало его жалко. Она сказала:

— Нет, Лёша, оставайся. Я одна пойду.

Но Лёша наотрез отказался:

— Нет, мама! Искать, так вместе. — Он обернулся
к Алексею Кузьмичу: — Алексей Кузьмич, вот мой
заступ... может, кому пригодится. Вот тут вода, пол-
ная фляжка... Возьмите. — Он снял фляжку и поло-
жил её на траву. — А я, Алексей Кузьмич, пойду
сестрёнку искать. Сестра у меня пропала...

— Погоди, — сказал Алексей Кузьмич и крик-
нул: — Товарищи! Внимание!
Сразу стало тихо. Все замолчали — и шумплов-
ские и московские.

— Товарищи, у Лёши Зотова потерялась сестрён-
ка. Есть предположение, что она пробирается сюда.
Она маленькая и может в лесу заблудиться. Предла-
гаю выделить несколько человек в помощь. Кто же-
лающий?

— Я! Я! Я! — раздалось много голосов.

Шумиловские ребята закричали:

— Мы пойдём! Мы тут все ходы-выходы знаем!

— Отлично, — сказал Алексей Кузьмич. — Пой-
дут Стасик, Женя Малов, ну и вот вас, шумиловских,
двое. Как вас зовут?.. Миша и Никита? Отлично, Ми-
ша и Никита... Вот тебе, Лёша, боевая четвёрка.

Лёша сказал:

— Мама, видишь, нас много. Побудь здесь,
отдохни! .

— Нет-нет, — сказала мама, — яс вами! Искать,
так вместе.

И Миша с Никитой повели маму, Лёшу, Стасика
и Женю Малова по просёлочной дороге на Можайское
шоссе, к автобусной остановке.

Глава девятая

ЗОЛУШКА

Таня шагает по Можайскому шоссе. Одна коса у
неё расплелась — ленту она где-то потеряла. Но это
ничего! Идти можно. Вот если бы только солнце по-
меньше пекло да если бы где-нибудь водички холод-
ненькой напиться... Таня смотрит по сторонам. Вдоль
шоссе тянутся многоэтажные, красивые дома. Сразу
видно, что новые. И не хуже, чем на Красной Пресне,
а то, может, и получше.

Прошло, наверно, с час. А Шумилова всё не ви-
дать. Ноги у Тани начали уставать. Но отдыхать не-
когда. А то они там весь клад без неё выроют!
А бабушка, наверно, сейчас сидит дома, пьёт кофе,
макает в него коричневый, поджаристый сухарик.
И сухарик становится мягкий-мягкий и кусочками от-
валивается и шлёпается в кофе.

Вот бы сейчас проглотить такой кусочек!

Нет, бабушка сейчас, скорее всего, не пьёт кофе.
Она, скорее всего, сидит и думает: «Где-то наша Та-
нюша теперь?»

В тапочку откуда-то попал маленький камешек.
Острый, и больно ступать.

Таня остановилась, сняла тапочку и начала её вы-
тряхивать. Сзади загудело: ту-ту!

Таня оглянулась. По шоссе мчалась легковая ма-
шина. Таня запрыгала на одной ноге, чтобы пропус-
тить машину. И вдруг уронила тапочку.

— Ой!

Таня кинулась за тапочкой. Но тут...

Но тут надо сначала описать машину. Это был
длинный, чёрный, обутый в белые нарядные шины
«ЗИС-1Г0». Это самая лучшая, самая красивая ма-
шина. В ней сидели двое военных. Один постарше, се-
дой, а другой помоложе.

Таня в ту минуту, конечно, ничего этого не ви-
дела. Она бросилась выручать тапочку, но не успе-
ла. Правое колесо наехало на бедную тапочку, и
она осталась лежать на асфальте, плоская, как до-
щечка.

Машина остановилась. Один из военных высунул-
ся в открытое окно:

— Девочка, ну как, жива твоя тапочка?

Таня подобрала тапочку, расправила её и по-
дошла к машине. В лакированной.дверце отражались
шоссе, дома, небо и сама Таня, как она стоит, — одна
нога босая, волосы растрёпаны.

— Жива, — сказала Таня. — Вы её раздавили, но
она не раздавилась.

Седой военный спросил:

— А между прочим, любопытно: куда ты это ше-

7 Рассказы и повести

193
ствуешь одна по шоссе, да ещё туфли свои подбрасы-
ваешь добрым людям под колёса?

Таня спрятала тапочку за спину и сказала:

— Я не шествую. Я иду в Шумилове.

— Куда? — переспросил другой военный и пере-
глянулся с тем, который был постарше. — Как вам
нравится, товарищ генерал? Она идёт в Шумилове!

Таня стала во все глаза смотреть на седого воен-
ного. Неужели это настоящий генерал? Таня очень
любила генералов, но никогда ещё с ними не разгова-
ривала. Генерал строго спросил:

— Ты что же, вроде Золушки, выходит? Туфельки
свои теряешь!

— Это не туфелька, — сказала Таня, — это про-
сто тапочка!

— А ты знаешь, Золушка, сколько до Шумилова?

— Не знаю. Знаю, что там! — И Таня показала
тапочкой вдаль.

— «Там»! — передразнил генерал. — До этого
«там» добрых сорок километров.

Вдруг он открыл лакированную дверцу:

— А ну садись! Некогда нам тут со всякими Зо-
лушками время терять!

Таня не знала, садиться ей или не садиться. Ко-
нечно, ей очень хотелось прокатиться на «ЗИС-110»,
да еще рядом с генералом. Шутка ли сказать — потом
все девчонки на дворе будут завидовать! И все
мальчишки. И даже сам Лёша и тот будет зави-
довать.

Всё-таки она не решалась. Вдруг генерал повезёт
её обратно в Москву — теперь, когда она уже и на
трамвае всё проехала, и на метро всё проехала, и по-
чти что добралась до самого Шумилова!

— Садись, садись! — сказал генерал. — Нам по
пути, подбросим.

— Как это — подбросите? — Таня засмеялась.

— А вот увидишь! Садись.

И Таня решилась. Она ступила босой ногой на
тёплую шершавую ступеньку и очутилась на мягком
сиденье рядом с генералом.

— Поехали, Сергей, — сказал генерал.

И машина быстро и неслышно понеслась по шоссе.
И сразу же все дома, и столбы, и деревья — всё, что
только что стояло на месте, всё это быстро-быстро
поехало обратно в Москву.

— Садись, Золушка, поудобнее, не бойся. Ехать
ещё долго. Вот так. А к кому ты пробираешься в Шу-
милове, интересно? Если только это не военная тайна.

Тане очень приятно было сидеть, вытянув усталые
ноги, на мягком сиденье и мчаться с такой невероят-
ной быстротой. Она натянула раздавленную тапочку
на ногу и сказала:

— Я брата догоняю. Он поехал клад копать. А ме-
ня не взял. А я тоже хочу. Потому что я ещё ни одного
кладика не выкопала.

— Я тоже, — сказал генерал. — А что же это за
клад, интересно?

— А я и сама не знаю. А вы видели когда-нибудь
клады?

— Нет.

— И я не видела.

— А как же это папа с мамой тебя одну отпу-
стили?

— А папы у нас нет. Он погиб на войне. Он, знае-
те, обещался написать письмо, да так и не написал.
На войне знаете как? Там всё некогда, не до писем...

— Да, — усмехнулся генерал и погладил Таню по
голове, — на войне действительно не всегда есть вре-
мя для этого... Между прочим, товарищ полковник, —
и генерал обернулся к другому военному, — это самое
Шумилове, куда шествует наша Золушка, весьма па-
мятное для меня место. Я там оборону держал в-со-
рок первом. Тяжело было. За спиной она, наша ма-
тушка белокаменная, — генерал кивнул головой в
сторону заднего окошка, — отступать некуда. А немец
рвётся остервенело. Танковые атаки одна за другой.
Однако отогнали врага. Дальше Шумилова не пу-
стили.

Таня спросила:

— Товарищ генерал, а вот вы были на войне, да?

— Приходилось, Золушка, — ответил генерал.

— А может быть... Вам мой папа там не попа-
дался?

— А как его фамилия?

— Зотов, Андрей Васильевич.

— Зотов, Зотов, Зотов... — Генерал задумался,
пошевелил пальцами. — Дай бог памяти... — Он снял
фуражку, потёр высокий лоб. — Нет, Золушка... Зо-
лотницкий — был у нас такой лейтенант, но Зотова не
припомню.

— Жалко! — сказала Таня. — Знаете, я его тоже
не помню. А мама говорит, что, когда я стану старше,
я его вспомню. Правда?

— Конечно! Обязательно! — сказал генерал и сно-
ва погладил Таню по голове.

А Таня стала осматривать машину. Ведь это не
просто машина, а «ЗИС», и не просто «ЗИС», а
«ЗИС-НО»!

Таня на трамваях каталась, на метро, на автобусе
и даже на двухэтажном троллейбусе каталась, два ра-
за в Зоопарке на осликах прокатилась, но на
«ЗИС-110» она ещё ни разу не каталась.

В открытое окошко задувал ветерок и трепал Та-
нины волосы.

— Где же твоя лента, Золушка?

Таня тряхнула головой:

— У меня, знаете, такие косы, что ни одна лента
не держится... А скоро Шумилове?

— Вот как будет столбик со стрелкой, там мы тебя
и... сбросим.

Таня внимательно смотрела вперёд, на блестящий,
укатанный асфальт, который тянулся далеко, до само-
го неба. Всё время мелькали столбики, но, наверно,
это были не те, не шумиловские, потому что генерал не
приказывал водителю остановиться. Высокие дома
давно кончились. По обеим сторонам шоссе теперь
зеленел лес. Потом потянулось огромное поле. Потом
был аэродром и настоящие самолёты. Их было очень
хорошо видно. Потом опять начался лес. А ветерок
всё время дул Тане в ухо, словно что-то ей говорил.

Вдруг Таня привстала.

— Что? — спросил генерал.

Таня не отрываясь смотрела вперёд:

— Вон, видите там, у столбика, там... тётеньку в
белом, очень похожая на мою маму...

Генерал прищурился:

— На таком расстоянии мудрено что-нибудь разо-
брать.

— Нет, похожая, я чувствую!

Машина быстро шла, и скоро стало видно, что впе-
реди, у автобусной остановки, дожидаются несколько
мальчиков и высокая женщина в белом платье. Вдруг
Таня запрыгала:

— Это мама! И это Лёша! И это мама! И это
Лёша!..

Она высунулась в окно и стала изо всех сил ма-
хать рукой и кричать:

— Мама! Лёша! Мама! Лёша!..

— Какая ты звонкая! — сказал генерал. — Ну,
сейчас тебе достанется, если это мама.

Машина остановилась. Высокая, немного седая
женщина кинулась к машине.

— Мама? — спросил генерал у Тани.

— Конечно, мама! — закричала Таня и стала дёр-
гать ручку дверцы.

— Однако тебя встречают с почётом!

Генерал нажал кнопку, дверца открылась. Таня
прыгнула к маме и повисла у неё на шее. А Лёша, и
Стасик, и Женя, и Миша, и Никита стояли навытяж-
ку, как на параде, и только таращили глаза то на
Таню, то на генерала.

— Едем, видим — шагает по шоссе этакая путе-
шественница и туфли свои по асфальту разбрасы-
вает, — сказал генерал. — На вот тебе, Золушка, дер-
жи! — Он подал Тане голубую ленту, которую подо-
брал на сиденье.

— Большое, большущее вам спасибо! — повторя-
ла мама.

Таня крикнула:

— Спасибо, товарищ генерал! У вас очень хоро-
шая машина. И вы тоже очень хороший.

А Лёша отчеканил, точно сдал рапорт:

— Спасибо, товарищ генерал!

— Не стоит. До свиданья, Золушка! Желаю тебе
найти большой, настоящий клад... Поехали, Сергей!

И длинный, чёрный, обутый в белые шины
«ЗИС-110» помчался по шоссе. А Таня, и Лёша, и ма-
ма, и Женя, и Миша, и Никита зашагали по просёлоч-
ной дороге. Таня долго ещё оглядывалась на полоса-
тый столбик со стрелой и надписью: «В Шумилове. До
Москвы сорок пять километров».

Глава десятая

МАЛЫЙ П РИВАЛ

Мама не знала, радоваться ей или сердиться на
Таню. Всё-таки она больше радовалась. Она с удо-
вольствием прислушивалась к звонкому Таниному го-
лосу. А Таня держала одной рукой маму за руку, дру-
гой — Лёшу и говорила, говорила без конца:

— А ты, Лёша, как не стыдно, ушёл без меня! А я
всё равно доехала. И на трамвае, и на метро, и пеш-
ком ехала. У меня ни копеечки не было... А машина
на мою тапочку — раз! Только ей ничего не сдела-
лось... А генерал правда добрый?..

Она тараторила без умолку. А Стасик, и Женя, и
Миша с Никитой шли сзади, чтобы не мешать раз-
говору матери с детьми.

Потом мама обернулась к ним:
— А кто из вас, ребята, знает, где тут санаторий?

Миша с Никитой в один голос сказали:

— Да вон там, на горке. Мимо пройдём.

— Вот и отлично, — сказала мама. — Сейчас мы
с тобой, Татьяна, зайдём ко мне, причешемся, умоем-
ся, поедим...

— А Лёша? — спросила Таня.

— И Лёша пойдёт.

— Нет, мама, — сказал Лёша, — мне надо в де-
ревню. Там Алексей Кузьмич ждёт. И все. Неудобно.

— Мамочка, можно и я с ним? — взмолилась Та-
ня. — А потом приду. Он меня проводит. Ладно, ма-
мочка?

Мама посмотрела на Танино раскрасневшееся ли-
цо, на её блестящие глаза, распустившиеся косички и
сказала:

— Вид у тебя!.. Ну ладно, иди уж... Только ты,
Лёша, следи за ней в оба!

— Теперь я уж сама за ним буду следить! — ска-
зала Таня.

Дорога привела их к высоким решётчатым воро-
там с вывеской:

САНАТОРИЙ „ЗЕЛЁНЫЙ ШУМ“

За калиткой, в будочке, сидел сторож. Он высу-
нулся из будки:

— Потише, граждане! Здесь санаторий всё-таки!

— Ладно, Никанор Васильевич. — Мама остано-
вилась у калитки. — До свиданья, друзья! Так ты,
Лёша, приведи Таню. Дорогу найдёте?

— Найдём. Дорога простая.

И мама пошла к себе в санаторий, а Таня с ребя-
тами пошла в деревню.

Стасик сказал:

— Всё-таки добилась своего, боярышня. Прика-
тила!

— Добилась, — ответила Таня.

А Лёша сказал:
— Я тебе говорил, от неё не отвяжешься. Её даже,
видишь, генералы и то боятся.

Они быстро дошли до деревни. Там всё ещё про-
должался спор:

— Не дадим копать!

— Нет, дадите!

— Нет, не дадим!

Алексей Кузьмич сидел на пеньке, курил трубку и
пускал дым колечками. Потом он встал, выколотил
трубку:

— Точка. Довольно шуметь. Зовите председателя,
раз вы нас так встречаете.

Лёша подбежал к нему:

— Алексей Кузьмич, сестрёнка нашлась!

— Ну-ка, ну-ка, покажи нам её. Ого, да это боль-
шая девочка! Она нам помогать будет. Будешь помо-
гать?

— А как же! — ответила Таня. — Я для того и
приехала. Я на «ЗИСе сто десять» приехала!

Тут к берёзе подошёл председатель колхоза. Это
была женщина в розовой кофточке и чёрной юбке.
Она протянула руку Алексею Кузьмичу:

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие гости!
С чем к нам пожаловали?

Алексей Кузьмич вежливо приподнял шляпу:

— Мы приехали из Москвы для научной работы.
Но ваша молодёжь, так сказать, встречает нас не
очень-то приветливо.

— Как так? Что ж не поладили? Мы научных лю-
дей уважаем. Только больно они у вас молодень-
кие! — И председательница показала загорелой рукой
на Лёшу, Таню, Стасика, Женю и прочих пионеров,
стоявших под берёзой. -— Ав чём ваша работа будет?

— Объясню, — сказал Алексей Кузьмич и махнул
шляпой: — Ну-ка, народы, расступись!

Ребята отошли немножко, и Таня увидела под бе-
рёзой два небольших круглых холмика. Оба они по-
росли травкой и одуванчиками. Неужели в одном из
них зарыт клад? И Тане снова представился тяжёлый
зелёный сундук, окованный по углам медью. Сейчас
они выроют его, откроют, а там внутри чего только
нет! А чего именно, Таня и сама не знала. Это-то и
было самое интересное.

Алексей Кузьмич поднялся на один из холмиков,
словно на трибуну, и сказал:

— Перед нами, товарищи, под этой берёзкой, два
памятника глубокой древности.

— Это кургашки-то? — удивилась председатель-
ница колхоза и так посмотрела на холмики, словно
увидела их в первый раз. — А мы на них, извините,
коров пасём.

— Напрасно, — сказал Алексей Кузьмич. — Это
древние захоронения. Сейчас мы их раскопаем. Кое-
что там найдём. И находки эти расскажут нам о жиз-
ни наших предков. Разве это не интересно? Ведь это
целая наука, называется археология...

Таня вдруг вспомнила длинное слово, которое бы-
ло напечатано на Лёшиной книге, и крикнула:

— Интересно!

Алексей Кузьмич улыбнулся:

— Вот видите. Вы нам помогать должны, а вы нас
чуть ли не в штыки встречаете.

Ребята зашумели. Председательница сказала:

— Сейчас разберёмся... Да разве мы против?..
Только вы не взыщите, гражданин... А документ у вас
есть на такое дело?

— А как же!

Алексей Кузьмич достал из кармана сложенный
лист бумаги. Председательница развернула его, с ува-
жением посмотрела на подписи и печати и стала вслух
читать:

— «Академия наук СССР. Открытый лист. Разре-
шается производить археологические обследования и
раскопки...» — Она бережно сложила толстую, хру-
стящую бумагу и вернула её Алексею Кузьмичу. —
Пожалуйста, приступайте! А ну, ребята, все от курга-
нов! Не мешайте! — Она обернулась к Алексею Кузь-
мичу: — А вы, гражданин, не ошибаетесь насчёт древ-
ности? Может, это окопы там или что... от сорок перво-
го года?

— Я, — сказал Алексей Кузьмич, — работаю при
Академии наук. Кроме того, преподаю в школе. Мож-
но сказать — специалист. Так что вы уж не сомневай-
тесь... — Он крикнул: — Итак, друзья, отдохнём, под-
закусим — и за работу! Объявляю малый привал!

И сошёл с кургана.

Все зашумели:

— Малый привал! Малый привал?

И все расположились вокруг курганов, под старой
берёзой. Лёша и Таня тоже уселись под её печально
опущенными ветвями, достали из мешка хлеб, яйца,
колбасу и стали закусывать, как настоящие, опытные
археологи...

Глава одам н ад цат а я

А ЭТО КАКОГО ВЕКА?

Таня поела, «подзаправилась», как выразился Лё-
ша, и запила водой прямо из фляжки. Вода отдавала
железом и была удивительно вкусной. Таня всю бы
фляжку выпила, но Лёша не дал:

— Хватит! Много пить в походе нельзя.

— А разве мы в походе?

— Конечно.

Это Тане понравилось. Она свернулась клубком,
положила голову на курган и стала смотреть на Лёшу,
который сидел рядом. И вдруг ей стало казаться, что
это не Лёша, а кондуктор с седыми усами. Потом он
превратился в старика с удочкой, потом в Виктора
Борисовича с лопатой, потом в генерала. Кругом
вспыхнули люстры, промелькнула Москва-река, выро-
сли колонны, и Таня снова очутилась в «ЗИС-110».
Только теперь она уже сама ведёт машину, и всё по
туфелькам, по тапочкам...
Таня спит, а старая берёза шелестит над ней
молодыми листочками. Длинные, поникшие ветки
чуть покачиваются, словно убаюкивают: «Спи, Таня,
спи!»

Вдруг над речкой, над полями раздалось звонкое:

Дин-дон! Дин-дон!

Таня открыла глаза, оглянулась. Это Алексей
Кузьмич стучит палкой по заступу:

— Дин-дон, кончай привал! За работу, друзья, за
работу!

Он снял пиджак, засучил рукава. Руки у него силь-
ные, вот с такими мускулами. А какой звонкий заступ!
Таня даже не знала, что бывают такие.

— Спи, Таня, — сказал Лёша. — Спи, отдыхай.

— Нет, — вскочила Таня, — больше не обма-
нешь!

Все выстроились вокруг курганов. А шумидовские
ребята стояли в сторонке и перешёптывались.

Никогда они об этих курганах и не думали. Сиде-
ли на них, коров пасли. Мало ли что — бугры и бугры.
А тут вот что оказывается: «Научные памятники».
А что, если их разроют, а там ничего нет!

— Итак, — сказал Алексей Кузьмич, — присту-
паем. Разобьёмся на две бригады, по числу курганов.
Одна, скажем, Стасика, другая — Лёши Зотова...
Есть?

— Есть! — крикнули ребята.

— А теперь надо первым делом оба кургана изме-
рить, зарисовать и нанести на план под номерами:
«К № 1» и «К № 2».

Ребята взялись за работу. Стасик маленьким
фотоаппаратом снял свой К № 1 и Лёшин К№ 2. Таня
спросила:

— Алексей Кузьмич, а я что буду делать?

— Ты? Ну, ты, конечно, будешь в бригаде брата.
Работы хватит всем. — Он вынул из кармана круглый
футляр, из которого вытягивалась длинная белая лен-
та с чёрточками. — Вот, кстати, Таня, держи конец,
будем измерять... А вы записывайте: К № 1 — высота
метр сорок... К № 2 — высота метр тридцать...

Таня крепко держала конец ленты и гордо погля-
дывала на Лёшу: а он ещё брать её не хотел! Потом
она подошла к нему:

— Лёша, имей в виду, мне тоже надо лопату.
Отдельную!

— А где же я тебе возьму? — сказал Лёша. —
Подожди, я поработаю — дам тебе.

Но тут один из шумиловских, маленький мальчик
в огромной зелёной фуражке, крикнул:

— Погоди!

Он побежал к себе в деревню, в одну из новеньких
изб, сверкавших на солнце жёлтыми бревенчатыми
стенами, и через минуту вернулся с железным засту-
пом:

— На вот, держи!

— Ого, какой! Спасибо.

Заступ был очень тяжёлый, ростом гораздо больше
Тани.’

— Лёша, давай меняться!

— Ох, и зачем только ты приехала! — вздохнул
Лёша. — Ладно уж, давай. Да потише, слушай объяс-
нения.

— ...Теперь, — продолжал Алексей Кузьмич, —
нам надо с половины каждого кургана снять травяной
покров, или, проще говоря, дёрн. Ну-с, начали!

Стасик со своего кургана крикнул:

— Вызываю К № 2 на соревнование!

— Принимаем! — крикнула Таня.

Заступы ударили по земле. Трава крепко цепля-
лась корнями за родную почву и никак не хотела с ней
разлучаться. Лёша работал на вершине кургана, а
Таня — у подножия. Она старалась изо всех сил. Она
то долбила заступом, будто ломом, то ударяла по тра-
ве, словно топором. Лёша крикнул:

— Брось, Таня, без тебя управимся!

— Не управитесь!
Ей сразу стало жарко. Пот заливал лицо. Волосы
то и дело падали на лоб и прилипали к нему. Но Таня
не сдавалась. И только тогда, когда весь дёрн с К № 2
был снят, Таня, как заправский землекоп, воткнула
тяжёлый заступ в землю и повалилась на траву.

Лёша стоял на кургане. Ковбойка на нём была вся
мокрая, лицо красное. Он спросил:

— Что, Танюша, устала?

— Ничего, только руки натёрла.

— Покажи! — Он прыгнул к ней. — Постой, да
ведь это мозоль! Хватит, а то хуже натрёшь.

Таня подула на руку:

— Ничего. Давай дальше копать. — Ей не терпе-
лось поскорей добыть заветный клад. — Давай, Лё-
ша! Я уже отдохнула.

Копать было легче. Земля была мягкая, послуш-
ная, не то что дёрн. Конечно, Лёша копал гораздо бы-
стрее, чем Таня. Он стоял на вершине кургана и с
силой налегал ногой на заступ, глубоко вталкивая его
и легко откидывая землю. Земля немного пахла гри-
бами.

Лёша уже много выкопал. Он сначала откидывал
жёлтую землю, потом пошла земля чёрная, потом
красноватая. А Таня всё возилась у подножия. Она
выкопала самую чуточку.

Вдруг Лёша закричал не своим голосом:

— Стой! Нашёл! Алексей Кузьмич, нашёл!

Он присел на корточки и начал разгребать красно-
ватую землю руками. Все побежали на К № 2. Таня
кинулась к Лёше:

— Где, Лёшенька, где?

— Отойди, Таня, не мешай!

Алексей Кузьмич пригнулся к земле рядом с Лё-
шей. Таня с нетерпением смотрела на них. Неужели
Лёша увидел уголок зелёного сундука? Сейчас они
его вытащат! Но ведь им вдвоём не осилить тяжёлый
сундук. Надо взяться всем. А Лёша, как нарочно, не
пускает!
Наконец Лёша выпрямился. В руках у него... ни-
чего нет. Нет, что-то есть! Что же это? Может быть,
на сундуке висел замок и Лёша снял его? Таня при-
гляделась: нет, это не замок. Это всего-навсего чере-
пок! Обыкновенный грязный черепок! Таких сколько
угодно можно найти на каждом дворе. Этим черепком
только в «классы» играют. Да и то можно покрасивей
стекляшку подобрать.

Стоило ради этого несчастного черепка уходить из
дому, догонять Лёшу, ехать без билета, волноваться!
Сейчас Алексей Кузьмич бросит черепок и посмеётся
над Лёшей. И все ребята посмеются.

Но Алексей Кузьмич взял черепок, почистил его
щёточкой, полюбовался на него и сказал:

— Молодец, Зотов! Поздравляю с первой архео-
логической находкой. Прекрасный образец гончарного
искусства двенадцатого века. Обломок глиняного умы-
вальника. Он пролежал в земле ни много ни мало
восемьсот лет...

Восемьсот лет! Лёша вытирал грязным кулаком
лоб и гордо улыбался. Стасик с завистью крикнул:

— Не дрейфь, ребята! Мы сейчас тоже что-нибудь
найдём! Пошли!

И на К № 1 снова дружно заработали лопаты.
Земля так и полетела веером. А Таня растерянно смо-
трела на черепок:

— Лёша... неужели это весь клад?

— Почему весь? Мы, Танька, ещё что-нибудь най-
дём.

— Подумаешь, ценность! Черепки.

— Вот тебе и черепки! А может, ещё и украшение
найдётся.

И Лёша, счастливо улыбаясь, завернул находку в
бумагу и снова взялся за лопату.

А Тане сразу расхотелось копать. Ей захотелось
к маме, в санаторий. Там можно отдохнуть, умыться.
Черепки — это неинтересно. Вот если бы настоящий
клад, тогда другое дело!
Лёша оглянулся:

— Что, устала?

— Як маме пойду.

Она воткнула заступ в землю. Но тут на Таню по-
смотрел Алексей Кузьмич:

— Как дела, Таня?

— Ничего...

Ей стало неловко. Она сказала, что приехала по-
могать, а сама не помогает. Таня взяла заступ и снова
стала ковырять землю. Она выкопала чуть-чуть, у са-
мой поверхности. Конечно, она не может, как Лёша.
Всё-таки он мужчина, и старше, и сильней, и заступ
ему по руке.

Натёртые руки болели. Спину заломило. Но Таня
всё-таки копала, потому что, раз обещала, надо сде-
лать.

Вдруг — чу! — что-то звякнуло под заступом. Та-
ня бросила его, нагнулась и тоже, как Лёша, приня-
лась нетерпеливо разгребать землю руками. Ага,
постойте, что-то есть! Что-то лучшее, чем черепок!
Что-то железное! Оказывается, на самом деле очень
интересно находить в земле всякие старинные вещи.

Таня разглядывала находку. Это была плоская же-
лезная коробка. Таня обрадовалась. Правда, это не
сундук, не ящик, а всё-таки это гораздо больше похоже
на клад, чем черепок.

Коробка была вся красная от ржавчины. Таня
очистила её от налипшей земли. На крышке стали
видны выдавленные буквы:

КОНФЕТЫ ДРАЖЕ МОССЕЛЬПРОМ

Таня поднесла коробку к уху и встряхнула её.
Внутри что-то слабо звякнуло. Значит, там что-то есть!

Таня закричала:

— Алексей Кузьмич, Лёша! Смотрите, я нашла
клад! Алексей Кузьмич, а какого это века?

— Дай-ка!
Алексей Кузьмич взял двумя пальцами плоскую
железную коробку, посмотрел на неё, улыбнулся:

— Это никакого не века, Таня, это двадцатого
века. Кто-нибудь обронил несколько лет назад. Ви-
дишь, ржавая какая!

Лёша мельком взглянул на Танин «клад»:

— Ай да клад! Ай да Таня! Каждый находит то,
что ищет.

— Таня, угости! — крикнул Стасик.

Женя Малов сказал:

— Нет, ребята, это надо в Исторический музей —
и подписать: «Нашла Таня Зотова».

Все засмеялись.

— А всё-таки это лучше, чем черепки! — крикнула
Таня. — Давай, Лёша, откроем!

— Потом. Вот кончим курган, тогда...

Но Тане не терпелось поскорей открыть плоскую
коробку. А вдруг там на самом деле какой-нибудь
клад? Таня стала открывать коробку, но только все
пальцы перемазала в ржавчине. Крышка прилегла
очень плотно и не подавалась.

— Лёша, ну открой! — стала просить Таня. — По-
том опять будешь копать.

— Некогда сейчас.

—• Тогда я к маме пойду!

— Не ходи одна. Скоро кончу — вместе пойдём.

— Нет, пойду! Я дорогу знаю.

И Таня пошла в санаторий. А Лёша остался на
кургане и всё копал, всё откидывал, лопата за лопа-
той, красноватую, пахнувшую грибами землю.

Глава двенадцатая
МЁРТВЫЙ ЧАС

Таня спустилась к мостику, перешла на тот берег
и пошла лугом. Усталые ноги словно просили Таню:
«Давай посидим, давай посидим!» Но Таня не оста-
навливалась. То и дело она
встряхивала коробку. Она
хотела угадать по звуку,
что там внутри. Но уга-
дать никак нельзя было.

Таня подобрала на до-
роге прутик и попробовала
прутиком открыть коробку.
Но ничего не вышло: пру-
тик сломался — и всё.

На лугу паслось стадо.

В тени под кустом сидел старый пастух

в валенках и

смешных оранжевых калошах. Таня набралась храб-
рости и подошла к нему:

— Дедушка! У вас нету чем открыть?

Старик из-под мохнатых седых бровей поглядел на
ржавую коробку, порылся в карманах широченных
штанов и достал большой складной нож.

— Дай-ка! — Он стал поддевать щербатым лез-
вием крышку. — Вся насквозь ржавая. В воде, что ли,
лежала?

— Нет, не в воде, дедушка, а в земле. Это я клад
нашла.

— Ась?

— Клад, дедушка, нашла. Мы с вами поделимся.

— Ладно уж, — улыбнулся старик. — Давай от-
кроем как-нибудь. Тут и руку порезать недолго. Ишь,
ржа кругом.

Наконец ему удалось поддеть кончиком ножа
крышку; он осторожно нажал, и плоская коробка мед-
ленно, с ржавым скрипом открылась.

— Ну, что там? Что, дедушка?

— Сейчас разберёмся, — ответил старик, вытирая
руки о штаны и складывая нож. — Во, гляди! Вот он
весь твой клад.

Таня нагнулась над коробкой. В коробке лежала
маленькая, тоненькая книжечка папиросной бумаги.
К ней приклеилось несколько крупинок махорки. Не-
много махорки налипло и на ржавые стенки коробки.
Под книжечкой оказался огрызок карандаша и чёр-
ный мундштук с серебряным ободком. Они-то и погро-
мыхивали, когда Таня встряхивала коробкой. Больше
ничего в коробке не было.

— Небогато, — сказал старик.

— Да... — сказала Таня и села на траву рядом со
стариком. — Возьми себе, дедушка.

— Ну, куда её, ржавь такую!

Дедушка достал из кармана кисет, свернул огром-
ную папиросу и закурил. А Таня стала разглядывать
книжечку. В ней было немного страничек. Они слип-
лись, и нельзя было понять, сколько их. На первой
страничке было что-то написано чернильным каранда-
шом. Почерк был размашистый, некоторые слова не
дописаны. Видно, тот, кто писал, сильно торопился. От
сырости карандаш кое-где расплылся в лиловые пят-
на. Всё-таки Тане удалось разобрать. Там-было напи-
сано: «16», потом «окт», а рядом «41».

Таня стала думать: «16» — это число, это понятно;
«окт» — это октябрь; а «41» — это, наверно, сорок
первый год.

— Дедушка, — сказала Таня, — это, наверно, пи-
сали знаешь когда? В сорок первом году, шестнадца-
того октября. Тут написано.

— Ась? Вот оно что! — Старик задумался. — Это,
знать, солдат обронил. Здесь бои были, ох, сильные
бои! Вишь, земля до сей поры изрыта... Это солдат-
ский портсигар. Может, его хозяин до Берлина дошёл.
А может, и погиб... Кто ж теперь скажет!

— Мой папа тоже на войне погиб, — сказала Та-
ня, — под Москвой...

Старик ничего не ответил.

Таня стала медленно, с трудом читать дальше:
«Дорогие мои мать, жена, сын и дочка...»

Больше на страничке не поместилось. А до следую-
щей странички Таня не могла добраться, потому что
боялась разорвать слипшуюся папиросную бумагу.
— «Дорогие мои мать, жена, сын и дочка...» —
вслух повторила Таня.

И вдруг ей пришла в голову невероятная мысль.
Да нет, не может быть! А почему не может быть?
Очень даже может быть! Таня стала шептать:

— Мать — это бабушка. Жена — это мама.
Сын — это Лёша. А дочка — это, конечно, я сама, Та-
ня!— И Таня вскрикнула:—Дедушка, миленький,
это знаешь кто? Это, наверно, мой папа писал... Де-
душка, миленький, это папа, я знаю, это папа!

Она вскочила, быстро, сложила в коробку и кни-
жечку, и карандаш, и мундштук, всё как было, и, не
попрощавшись с пастухом, не оглядываясь, побежала
по лесной дороге в санаторий. Она бежала и думала
только об одном: она нашла письмо от папы. Вот ка-
кой клад она нашла! Папа обещал написать — и вот
написал! А она нашла! Сейчас она покажет папино
письмо маме. Пусть мама скажет, папина это рука
или не папина.

Таня бежала изо всех сил. Ноги теперь уже не
просили: «Давай посидим». Нет, они быстро несли
Таню по дороге. И вот она добежала до решётчатых
ворот с вывеской «Санаторий «Зелёный шум». Там
дремал сторож. Таня с размаху толкнула калитку.
Она скрипнула. Сторож очнулся и сказал:

— Нельзя! Мёртвый час.

— Дяденька, — сказала запыхавшаяся Таня,—
мне очень надо... Зотову... Лидию Мироновну...

— Знаю. Только потом. А сейчас никак!

— Почему, дяденька? Ведь это моя мама!

— Знаю. А хоть бы мама, или бабушка, или тё-
тя — всё равно нельзя. У нас режим.

— А когда он уйдёт?

— Кто уйдёт?

— Режим.

Сторож с недоумением поглядел на Таню:

— Режим — это, стало быть, расписание, распо-
рядок. Понятно? Как мёртвый час окончится — пожа-
луйста, навещайте, гости, наших больных, а сейчас
нельзя.

— А когда он кончится?

— Мёртвый час-то? Да часика через два. А ты
посиди на лавочке или в лесу погуляй, цветочков для
матери нарви. Ей приятно будет.

Таня растерялась:

— Два часа я не могу. Мне надо ей письмо пере-
дать.

— Какое такое письмо?

— Вот! Срочное письмо. — Таня показала сторо-
жу плоскую заржавленную коробку. — Это от папы.
Он писал много лет назад. Здесь, в окопах. А сейчас я
нашла. Вот. Видите?

Сторож посмотрел на ржавую коробку, на книжеч-
ку, покачал головой и сказал:

— Ну ладно, раз такое дело, ступай! Только поти-
ше, а то мне выговор через тебя будет. ’Потому как у
нас режим...

Но Таня уже не слышала его. Она бежала по ал-
лее. Песок скрипел под ногами. На большой клумбе
покачивались диковинные цветы. Посерёдке блестел
зеркальный шар. В нём всё отражалось.

Аллея привела Таню в тенистый парк. Там были
гамаки и низенькие полотняные стулья. На них не си-
дишь, а почти что лежишь. Но как найти маму, когда
все больные одинаково одеты в полосатые костюмы —
полоска белая, полоска голубая!

Вдруг Таня услышала знакомый голос:

— Танюша!

Таня оглянулась. Неподалёку, под толстой крас-
ной сосной, на полотняном стуле лежала мама. На ко-
ленях у неё была открытая книга. Но мама не читала
её, а, видно, лежала и думала. Таня бросилась к ней:

— Мамочка, я тебя ищу!.. А все одинаковые...

— Какая ты чумазая! — сказала мама. — Стыдно
будет тебя здесь знакомым показать. А Лёша где?

— Он там... Копает ещё... всякие черепки.
— Сейчас пойдём умоемся, а то на тебя смотреть
страшно. Ну, а ты-то что-нибудь нашла в курганах?

— Нашла, — сказала Таня и протянула маме
плоскую ржавую коробку: — Вот!

Мама посмотрела на коробку:

— Зачем это тебе, Танюша? Ведь ты уже боль-
шая. Смотри, руки все в ржавчине. Брось её сей-
час же!

— Нет, мама, — сказала Таня, — бросить нельзя,
потому что там письмо.

— Какое письмо?

— Письмо...—Таня помолчала. — Очень простое
письмо, мама... От... папы.

— Что?..

Мама побледнела и крепче взялась за палки ни-
зенького полотняного стула.

— Вот, посмотри! — Таня открыла коробку и про-
тянула маме маленькую книжечку. — Только они
слиплись. Тут сверху написано: «Шестнадцатого ок-
тября сорок первого года». А дальше про тебя... и про
Лёшу... и про меня...

— Погоди!

Мама откинулась на полотняную спинку, минутку
лежала с закрытыми глазами, потом медленно под-
нялась, села и сказала:

— Давай!

Она взяла книжечку и стала осторожно отделять
одну страничку от другой. Один листочек чуть надо-
рвался, и Таня вскрикнула.

Все листочки были исписаны всё тем же торопли-
вым карандашом.

Мама разложила листочки по порядку на книге,
которая лежала у неё на коленях, потом нагнулась и
стала медленно и негромко читать:

— «Дорогие мои мать, жена, сын и дочка. Пишу
в окопе. Немецкие танки прут один за другим. Похо-
же, что больше не увидимся. Я смерти не боюсь. Если
погибну, то ведь это за вас, за мою семью, за Москву,
за Родину. Верю, мои родные, мои хорошие, вернётся
к вам счастье. Помните: оно куплено дорогой ценой.
Помните это всегда. Берегите его. Книжечка кон-
чается. Ладно, больше мне её не курить. Вот опять пол-
зут, окаянные! Крепко целую вас. Про...» Про... щай-
те! — закончила мама, и белые руки её с папиросными
листочками опустились на колени...

— Прощайте! — как эхо, повторила Таня.

Она стала на колени возле низенького стула, за-
глянула маме в глаза:

— Мамочка, это папа писал, правда? Скажи, ма-
ма, правда?

Мама пересчитала папиросные листочки. Их было
восемь. Она сложила их стопкой и разгладила. Они
тихонько шелестели.

— Ну, скажи, мама, это папа, да?

Мама прижала Танину растрёпанную голову к се-
бе, поцеловала её в самую макушку и сказала:
— Доченька, по почерку трудно сказать... Ведь
это писалось в страшную минуту... Всё-таки я думаю,
что это он. Будем считать, что это папа.

И мама снова поцеловала Таню. А потом опять
взяла папиросные листочки и стала их перечитывать,
будто хотела выучить наизусть.

Она так и не решилась сказать Тане, что папа был
некурящий и никогда не курил ни махорку, ни лёгкий
табак и мундштука у него, конечно, никакого не
было...

Глава тринадцатая

ВЯТИЧИ

После мёртвого часа Таня снова пошла на кур-
ганы. Теперь она была чистенькая, умытая, причёсан-
ная. В косах были белые шёлковые ленты, которые
мама попросила у нянечки в санатории. А подмышкой
Таня несла завёрнутую в газету плоскую коробку с
папиным письмом.

Солнце уже не так пекло. Стало прохладней. Таня
прошла по мостику, увидела старые, заросшие травой
окопы и вдруг ясно представила себе, как в этих око-
пах стоят бойцы. Один из этих бойцов — папа.

Они смотрят вперёд, ждут. И вот оттуда, может
быть из-за того бугра, выползают фашистские танки.
Они ползут вперёд, на ходу стреляют из больших пу-
шек по окопам. Рвутся снаряды, но бойцы не убегают,
нет! Они смело стоят на месте. И папа тоже не убегает
и тоже ждёт.

И вот, когда танки подходят совсем близко, раз-
даётся команда: «Огонь!», и бойцы чуть приподни-
маются над окопами и изо всех сил швыряют гранаты,
связки гранат на танки, под гусеницы. И вот взрывы,
и громадные танки останавливаются, некоторые горят,
дым стелется над речкой, над деревней Шумилове...

А папа-достаёт свой солдатский портсигар и тороп-
ливо пишет на папиросных листочках: «Дорогие
мои...» Он спешит — время не ждёт, вон ползут ещё
танки, и снова гранаты, снова взрывы, и огонь, и бой...

И Тане кажется, что вот наконец-то она ясно-ясно
вспомнила своего папу и видит его как живого.

...Когда она подошла к курганам, там всё уже бы-
ло кончено.

Все — и московские и шумиловские — собрались
под старой берёзой. Пришла даже сама председатель-
ница колхоза.

Алексей Кузьмич объяснил:

— Вот мы и закончили наши раскопки. Это кур-
ганы вятичей. Вятичи и кривичи — наши предки.

Алексей Кузьмич подробно рассказывает про вя-
тичей. Все внимательно слушают.

Садится солнце, и на западе всё небо красное,
словно там пожар.

Потом небо погасло, спустились сумерки и окутали
синевой и старую берёзу, и разрытые курганы, и тол-
пу, собравшуюся вокруг седой, древней земли. Только
речка внизу блестит, и слышно, как там поют-зали-
ваются лягушки.

Таня пробралась сквозь толпу к Лёше и дёрнула
его за рукав:

— Лёша, а знаешь, что в коробке-то?

— В какой коробке? — шопотом спросил Лёша.

— В той, что я откопала...

— Ладно, Танька, потом! Не мешай, пожалуйста!

Алексей Кузьмич рассказывал:

— В этих курганах, товарищи, видимо, были похо-
ронены славянские воины. Возможно, что они защи-
щали только что заложенный городок под названием
«Москва» от кочевников. Эти храбрые воины — наши
предки...

Таня снова дёрнула Лёшу и сказала ему на ухо:

— В этой коробке оказалось письмо от папы.

Лёша перестал слушать Алексея Кузьмича. Он
обернулся к Тане. В сумерках только видно было, как
блестят его глаза.
— Ты что, с ума сошла, Танька? — зашипел он.
— Нет, не сошла. И мама сказала, что от папы.
Вот оно, здесь...

— Где? Давай скорей!

Лёша выбрался из толпы, отвёл Таню в сторонку,
взял коробку, открыл её, достал папиросные листочки.
Но было уже темно, ничего нельзя было разобрать.

Алексей Кузьмич кончил свои объяснения:

— Зотов! Стасик! Всё. Быстренько собирайте
бригады. Пора домой.

Все побежали на речку умываться.

Потом все во главе с Алексеем Кузьмичом разо-
брали заступы, вещевые мешки, фляжки и с весёлой
отрядной песней зашагали к автобусной остановке.

Песню сочинил Женя Малов. Он сам и слова при-
думал и музыку. Он же и запевал:

Это наши луга, это наши поля,
Это наша родная земля,
Наши реки и горы,
И морские просторы,
И на небе звёзды,
И звёзды Кремля.

В автобусе Лёша снова попробовал прочитать лис-
точки, но и там был слишком слабый свет.

И только когда наконец добрались до дому, Лёша
снял с плеча вещевой мешок, вынул ржавую коробку,
достал папиросные листочки, разложил их на своей
половине стола, зажёг настольную лампу и стал их
читать.

Бабушка сказала:

— Это что за чтение? Спать надо!

Таня сказала:

— Бабушка, не мешай, пожалуйста. Это я там
нашла, на кургане, где воины, где вятичи. Это, знаешь,
бабушка, письмо от нашего папы.

Руки бабушки задрожали, она засуетилась:

— Что ты, Танюша, что ты! Батюшки, кто же тебе
сказал? Болтает — сама не знает что!
— Нет, и мама сказала!

Бабушка вынула из потёртого футляра очки, на-
дела их, потом сняла, подошла к Лёше:

— Алексей, ну прочитай, что тут написано. Что
она, Танька, болтает...

Таня тоже подошла к столу. Лёша стал читать:

— «Дорогие мои мать, жена, сын и дочка...»

По морщинистому лицу бабушки медленно по-
ползла слеза. Бабушка не вытирала её, слеза всё ка-
тилась от морщинки к морщинке.

— «Похоже, что больше не увидимся. Я смерти
не боюсь. Если погибну, то ведь это за вас, за мою
семью, за Москву, за Родину...»

За открытым окном звенели трамваи, гудели ма-
шины, раздавались весёлые голоса. А Лёша читал:

— «Верю, мои родные, мои хорошие, вернётся к
вам счастье. Помните: оно куплено дорогой ценой.
Помните это всегда. Берегите его». — Голос у Лёши
задрожал. Он ниже опустил голову, помолчал, потом
продолжал: — «Книжечка кончается. Ладно, больше
мне её не курить. Вот опять ползут, окаянные! Крепко
целую вас. Про...» Прощайте! — с трудом закончил
Лёша и положил на стол последний листочек.

Все молчали. В комнате было тихо.

И только за окном всё стоял неумолчный, ровный,
бодрый гул — вечный гул Москвы.
ПОД ГОРОЙ ГЕДИМИНА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СВЕТИТЬ ВСЕГДА!

*

Глава первая

ФОНАРИК

По улице идёт мальчик. В руках у него фонарик.
Фонарик этот не простой, а особенный.

Обычно фонарик горит от батарейки, а в этом ни-
какой батарейки нет. Там маленькая динамка, и надо
нажимать. И выходит, будто ты сам светишь, будто
ты сам — маленькая электростанция. Сильней будешь
нажимать — света будет больше, слабей — меньше.

Но у мальчика с фонариком, видно, руки сильные,
потому что фонарик горит отлично.

Мальчика зовут Миша. Фамилия его — Денисьев.
А фонарик подарил ему папа.

Дело было давно, ещё зимой. Миша с мамой гото-
вились тогда встречать Новый год — сорок четвёртый.
Утром они вышли на Пушкинскую площадь за ёлкой.
Ёлку надо было выбрать особенную, потому что Мише
под Новый год исполняется десять лет.

Вдруг Миша закричал:

— Мама, смотри, чудо!

И верно: на площади произошло чудо. Там, где
всегда было ровное пустое место, в центре Москвы, не-
далеко от памятника Пушкину, за ночь вырос густой
еловый лес.

Ёлки стояли в снегу тесно, одна к другой — темно-
зеленые, пахучие, точь-в-точь как в настоящем лесу.
Миша с мамой бродили под ними, аукались.

— Ау, мама, где ты? — кричал Миша.

Казалось, вот-вот из-за ёлки выскочит ушастый
заяц или высунет свою острую мордочку рыжая
лиса.

— Миша, — смеялась мама, — хватит аукаться,
давай ёлку выбирать. Какая тебе улыбается?

Миша оглядывал ёлки. Они протягивали к нему
колючие, покрытые снегом лапы, словно просили:
«Меня возьми, меня...»

— Да они мне все улыбаются. Давай эту... Нет,
нет, лучше вот эту... Нет, мама, окончательно вот
эту!..

Наконец выбрали большую ёлку и поволокли до-
мой. Миша, как мужчина, ухватился за нижний,
толстый конец ствола, а мама — за гибкую, тонкую
макушку.

Потом мама пошла в магазин и получила за весь
декабрь конфеты «подушечки» и твёрдое, прострочен-
ное дырочками печенье.

Мало того! Она ещё сделала из яичного порошка
и кукурузных хлопьев очень вкусный пирог. Назы-
вается: «чудо». Кто едал, тот знает.

Вечером собрался народ. Пришли Мишины това-
рищи. Зажгли ёлку, стали .играть.

Вдруг раздался звонок. Миша побежал открывать.
Он думал, это Лина. Она тоже обещала прийти.
Но это была не Лина. За дверью стоял военный.

«Лётчик», — определил Миша, который отлично
разбирался во всех погонах и звёздочках.

А лётчик, стряхивая с кожаного пальто снег, спро-
сил:

— Здесь живёт Наталья Лаврентьевна Денисьева?

— Здесь.

— А она... дома сейчас?

— Дома.

— Так! А ты, часом, не Миша?

— Миша, — удивился Миша. — Как же это вы
угадали?

— По глазам, — отозвался лётчик. — Я могу
любое имя по глазам угадать. Да что же мы тут
стоим! Веди меня к маме. Ведь я вам привет от папы
привёз.

— От папы?.. Вот это здорово!

Миша повёл летчика в комнату. Началась весёлая
суматоха. Мама не знала, куда и посадить дорогого
гостя. А гость съел кусочек пирога, похвалил и стал
рассказывать про папу:

— Пётр Никитич жив-здоров. Работает начальни-
ком прифронтового госпиталя. Хочет вырваться хоть
на денёк в Москву, да всё не выходит.

Он долго рассказывал. Мама и Миша без конца
расспрашивали его. Наконец, когда лётчик всё рас-
сказал, Миша спросил:

— Вы истребитель, да?

— Нет, Миша, я не истребитель, я «санитар».

— Как это — санитар?

— Очень просто. Летаю на санитарной машине,
вожу раненых.

— А как вас зовут?

— Зови дядей Серёжей, ошибки не будет.

— А как это вы по глазам имена отгадываете?

Дядя Серёжа улыбнулся. У него было широкое,
румяное, добродушное лицо.

— Так ведь папа твой то и дело хвалится: мол,
растёт у него в Москве богатырь Миша. А глаза у те-
бя папины. Вот и вся механика. Кстати, самое глав-
ное...

Лётчик развязал заплечный мешок и вынул оттуда
увесистый пакет:

— Это вам, уважаемая Наталья Лаврентьевна, к
празднику от Петра Никитича.

Потом достал маленький свёрток:

— А это, Миша, тебе!

Миша развернул бумагу. В свёртке оказался кар-
манный фонарик. К фонарику было приложено пись-
мо. Миша стал сразу же вслух его читать:

— «Дорогой Мишустик! Посылаю тебе к Новому
году и ко дню рождения фонарик. Называется он
«жужжалка», потому что жужжит. Батарейки не на-
до, а надо нажимать. Думаю, он вам в затемнённой
Москве пригодится. Знаешь ли ты стихи Маяковского?

Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца!

Дорогой Мишук, свети всегда и везде! Твой папа».

Мише очень понравился фонарик-жужжалка. Он
никогда с ним не расстаётся. И даже если днём
пойдёт куда-нибудь, всё равно берёт фонарик с
собой.

Стихи ему тоже очень понравились. Дядя Серёжа
когда был? Давно, под Новый год. Тогда была зима, а
теперь лето. Но Миша до сих пор помнит эти стихи.
Вот и сейчас, шагая по тёмной улице, он распевает их
на свой самодельный мотив: «Светить всегда, светить
везде...»

А кругом темным-темно. Чёрные дома сливаются
с чёрным небом. Тускло горит лиловая лампочка над
милиционером на площади. Еле виден краешек тро-
туара, покрашенный мелом.

И только наверху, в тёмном небе, блестят огоньки.
Миша смотрит на небо. Сколько там огоньков! Они
дрожат, переливаются и поёживаются, словно живые.
А на земле — ни одного!

Впрочем, на земле тоже попадаются огоньки. Это
фонарики. Вот встретились два фонарика, словно по-
смотрели друг на друга, и разошлись. А вот два фона-
рика пошли рядом. Потом один погас, потом и другой
погас. И снова на улице темным-темно.

Но Миша не боится темноты и смело шагает по
тротуару. Иной прохожий направит на него свой фо-
нарик — мол, кто это тут распелся в темноте? — и то-
гда видно, что Миша ростом невысок, зато широк в
плечах, грудь колесом, то что называется «крепыш».
Голова у него большая, брови сдвинуты, над бровя-
ми — низкая аккуратная чёлка.

Но вот встречный фонарик проплыл, и Миши опять
не видать, и только слышна его песня.

Вдруг, откуда ни возьмись, вылезла большая круг-
лая луна с отбитым краешком и повисла над домами.
Сразу стали отчётливо видны люди, машины, крыши,
деревья...

«Ого, — подумал Миша, — вот это фонарь! Сразу
всю Москву осветил!»

Он убрал свою жужжалку в карман и свернул на
бульвар. Издали ещё он увидел свой дом и знакомое
зашторенное окно на втором этаже. Штора чуть ото-
двинулась, мелькнула полоска света, и Миша не столь-
ко увидел, сколько угадал маму. Она, уж конечно, бес-
покоится.

Миша выхватил свой фонарик и лучом просиг-
налил: свет — темно — свет. Это значило: «Иду, мама,
иду!»

Он прибавил шагу и свернул в тёмные сводчатые
ворота.
Глава вторая

ГДЕ БЫЛ МИША.

Миша был в школе, на сборе. Сейчас лето, и шко-
ла стоит пустая и тихая. Ребята разъехались: кто в
лагерь, кто в деревню, кто куда. Миша тоже провёл
двадцать дней в пионерском лагере Союза художни-
ков, на станции «Отдых».

Там было хорошо. Ходили в походы, устраивали
костры, вечера самодеятельности... На вечерах Миша
всегда выступал, читал стихи. Он очень хорошо чи-
тает, с выражением.

Кроме того, там поблизости была настоящая дет-
ская железная дорога. Миша даже один раз дежурил
по станции. Он ходил по платформе в малиновой фу-
ражке и отправлял поезда: голубой паровоз, три голу-
бых вагончика — всё, как полагается.

Но двадцать дней — это слишком мало. Миша
оглянуться не успел, как опять очутился в Мо-
скве и снова стал ходить по вторникам в школу на
сборы.

Собрались, как всегда, в пионерской комнате. Ре-
бят пришло немного: Олег, Хаким, Нойка, Митя По-
пов... Начали поздно, потому что долго ждали Лину.
Она теперь очень важная — работает на военном за-
воде. А что она там делает — не говорит, потому что
это считается «военная тайна».

Наконец она пришла, запыхавшаяся, усталая.

— Ребята, — сказала она, переводя дух, — вы ме-
ня извините, а только раньше я ну никак не могла.
Срочное задание было, и вся наша комсомольская
бригада задержалась...

— А какое задание? — не утерпел Нойка.

Олег повернулся к нему:

— Так тебе сразу и выложи какое!

— А почему не сказать? — не унимался Нойка. —
Что мы, фашисты, что ли!

— Нойка, зачем ты глупости говоришь! — сказала
Лина. — Не полагается, и всё. Считай, что мы игруш-
ки делаем.

Она достала из кармана синей замасленной спе-
цовки красный галстук, расправила его, повязала и
сразу стала красивей. Красный цвет очень шёл к её
смуглому лицу, тёмным глазам и толстым чёрным ко-
сам.

Потом она подошла к шкафу, вделанному в стену,
достала тетрадку с аккуратной надписью «Дневник
тимуровской дружины» и торжественным голосом ска-
зала:

— Тимуровский сбор объявляю открытым! —
И простым, всегдашним голосом добавила: — Ну, ре-
бята, рассказывайте...

Ребята молча сидели за длинным столом.

— Что ж вы? — сказала Лина.

Наконец поднял руку Хаким — невысокий мальчик
с пухлым белым лицом и узкими чёрными глазами:

— Давайте я, что ли. Я был в госпитале, писал
там письма. Только они сначала мало говорили: «По-
клон Авдотье Ивановне да поклон Настасье Степанов-
не» — и больше ничего. Я им сказал: «А вы больше
говорите, чтобы на родине больше было что читать».
Тогда они стали много говорить. Я длинные письма
писал.

— Сколько же ты написал? — спросила Лина.

— Да я не считал. Много. Целый день писал. Да-
же пальцы заболели!

Хаким пошевелил измазанными в чернилах паль-
цами.

— Молодец, Хакимка! Садись.

Лина записала в тетрадку: «Атабеков Хаким писал
письма в госпитале».

Тут вскочил худенький Нойка, которого все зовут
«Ной-не-ной»:

— Теперь я! Можно, Линочка? Я устроил малы-
шёвый культпоход. Я собрал детей у нас во дворе, ну
там всякую дошкольную мелочь, и повёл их в кино.

g Рассказы и повести

225
Олег махнул рукой:

— В кино — это не работа!

— Как «не работа»? — обиделся Нойка. — Пошёл
бы сам, узнал бы, какая это «не работа»! Если они всё
время разбегаются, как цыплята всё равно.

— Ладно, Ной, не ной! — улыбнулась Лина. —
Сколько же ребят ты водил?

— Это-я знаю, потому что я их всё время пересчи-
тывал. А потом по счёту сдавал мамам. Восемь маль-
чиков, семь девчонок. Насилу всех привёл!

— Отлично, Нойка!

Лина записала: «Каневский Ной водил малышей
в кино».

— Кто ещё?

Высокий молчаливый Олег не спеша поднялся, по-
смотрел на Лину светлыми спокойными глазами и
сказал:

— У нас в доме одна соседка заболела... Воспале-
нием. Ну, я за ней присматривал немного, а то она
одинокая. В поликлинику сходил, в аптеку...

— А как она сейчас? — спросила Лина.

— Ничего, поправляется. У неё кризис был. Он ей
сразу помог.

Лина послюнявила карандаш и записала: «Сургу-
чёв Олег ухаживал за больной».

— Кто теперь? Миша, ты?

Миша встал и по привычке потрогал чёлку на лбу:

— Я тоже был в госпитале. Только я не письма.
Я им стихи читал. Лермонтова, Маяковского... Они
любят. «Ещё!» — кричали.

— Это ты мастер, знаю, — сказала Лина. — Всё?

— Да вот ещё... — замялся Миша. — Только...

— Только что?

— Да ерунда... Ну, там у нас возле дома разрыто,
яма такая, и я вечером стоял с фонариком и светил.
Кому надо переходить...

— Светить — это не работа, — опять махнул ру-
кой Олег.
— Нет, почему? — сказала Лина. — Очень даже
работа. Вот мы её и запишем.

Она записала: «Денисьев Миша светил фона-
риком».

— Митя, а ты что скажешь?

Толстый, курносый увалень Митя Попов расска-
зал о том, как он собирал всё железное. Больше всего
банки из-под консервов.

— Два мешка собрал, — сказал Митя. — Вот и
квитанция!

Лина записала: «Попов Митя собирал всё желез-
ное».

Потом она положила карандаш, посмотрела на те-
традку и подняла голову:

— Вот, ребята... Пройдёт время, кончится война.
Жизнь станет хорошая, мирная, одним словом — за-
мечательная! И захотят люди узнать: а что пионеры?
Помогали они Родине во время войны? Ну там, изве-
стно, отдельные пионеры были на фронте разведчика-
ми, героями даже... Многие пионеры постарше рабо-
тали в цехах на заводах. А вот такие ребята, вроде
вас, что они делали? — Лина взяла в руки тетрадку.—
Вот найдут люди эту нашу скромную тетрадочку,
прочитают её и скажут: «Да, — скажут, — ребята
тогда, во время войны, не сидели сложа руки. Они,
как могли, помогали». Значит, наша тетрадка не про-
стая, а вроде исторический памятник. Верно?

Ребята молчали. Это учёное выражение совсем не
подходило к обыкновенной школьной тетрадке с пор-
третом маленького кудрявого Пушкина на обёртке.

А Лина убрала тетрадку в шкаф и вернулась к
столу:

— Вот я сейчас в цехе вижу, как люди работают.
Недосыпают, шатаются от усталости, а не отходят от
станка. Чтобы побольше дать наших «игрушек», —
она искоса взглянула на Нойку, — для фронта...

Она долго говорила. Миша внимательно слушал
её, и ему всё время представлялся огромный цех. Во
всю его длину тянутся станки. У станков стоят рабо-
чие, и все выполняют очень важную, очень нужную
для победы военную тайну.

Потом Лина потуже стянула пёстрый платок и
сказала:

— А теперь, ребята, как всегда, споём нашу,
отрядную!

Она села к роялю, ударила по клавишам огрубев-
шими от работы в цехе пальцами и негромко запела:

Играйте, горнисты, тревогу!

Ударь, барабанщик, сильней!.,..

Солнце зашло. В пионерской комнате становилось
всё темней. В полумраке тускло блестели толстые но-
ги рояля. Ребята выстроились полукругом позади
Лины и, чуть покачиваясь с ноги на ногу, подпевали:

Отряды идут на подмогу

Великой Отчизне своей...
Когда спели всю песню, Лина поднялась:

— Всё! Тимуровский сбор объявляю закрытым.

Она опустила крышку рояля, и какая-то струна
низко, протяжно прогудела.

— Теперь вот что, ребята, слушайте, — сказала
Лина. — Встретиться мы сможем только через месяц.
У нас в цехе много срочной работы.

— Через ме-сяц? — протянул Нойка.

— Да. Сегодня тринадцатое июля. Значит, трина-
дцатого августа. Придёте?

— Придём! — ответили ребята.

Миша ещё не знал, что через месяц он будет дале-
ко-далеко от Лины, от товарищей, от Москвы. Поэто-
му он тоже твёрдо и уверенно сказал:

— Придём!

Глава третья

„ЧТО ВЗЯЛШ"

Конечно, Мишина мама тревожилась. Шутка ли
сказать: по радио давно объявили «Московское время
двадцать два часа», а Миши всё нет как нет!

То и дело подходит она к зашторенному окну. Си-
няя бумажная штора во многих местах продрана. По
краям она залохматилась и висит бахромой. Свет так
и пробивается на улицу.

В прежнее время за это, ох, и нагорело бы! Сам
Миша каждый вечер выбегал с ребятами на бульвар
и проверял все окна.

— Эй, шестая квартира, щёлочка! — кричал он.—
Эй, Селивановы! Просвечивает!

А сейчас уже не то. Пусть просвечивают и Селива-
новы и шестая квартира, ничего! Скоро конец войне,
скоро победа, скоро и вовсе снимут эти опостылевшие
синие бумаги.

Из окна в смутном свете луны Мишиной маме
виден кусок бульвара, дома, деревья, ограда, камен-
ный Тимирязев... Вдоль ограды стоят военные грузо-
вики. На них возвышаются большущие котлы. - Но
это не котлы — это прожекторы. Около них возятся
красноармейцы, что-то там налаживают, подкру-
чивают...

«Значит, будет салют, — думает Наталья Лав-
рентьевна. — Но где же Миша так поздно?..»

Она опустила штору и вернулась к столу, где дав-
но уже остыл ужин для Миши — картошка и чай. Она
взялась было за краски, но работа не ладилась.
Она поднялась и снова подошла к окну. Тут-то нако-
нец и мелькнул знакомый сигнал: свет — темно —
свет!..

Наталья Лаврентьевна сразу же позабыла о том,
что только что сердилась на сына.

— Где ж ты пропадал так поздно?

— Мама, это всё из-за Лины... Она задержала
нас...

— Ладно уж, садись, поешь, неугомонный!

— Это я будь готов — всегда готов! — сказал Ми-
ша и сел за стол.

— А руки?

Миша посмотрел на свои руки. Это были обыкно-
венные мальчишеские руки — в ссадинах, в царапи-
нах, не очень чистые, но и не слишком грязные. Он
быстро повернул их ладонями вверх:

— Видишь — чистые!

— А это? А это?

— Это — загар... Ещё с лагеря.

— «Загар»! Марш на кухню, да с мылом, с мы-
лом!

Делать было нечего. Миша поплёлся на кухню.

После ужина он сказал:

— Мама, можно — я немножко почитаю?

— Спать надо!

— Мама, я чуточку!

-— Знаю я твои чуточки!

•— Нет, правда, я капельку.

Миша сел читать. Только читал он не книгу, а ру-
копись. Это папка, а в ней — страницы. Это только
так называется «рукопись», а на самом деле там всё
напечатано на машинке.

Рукописи приносит мама. Она художница и рисует
картинки для книг. Вот она принесёт из редакции ка-
кую-нибудь рукопись, нарисует к ней картинки, а
потом, через несколько месяцев, выходит готовая кни-
га. И всегда на ней где-нибудь маленькими буковками
напечатано: «Рисунки Н. Денисьевой».

Недавно она принесла замечательную рукопись.
Называется: «Миклухо-Маклай. Дневники». Это про
знаменитого русского путешественника.

Миша как начал читать, так уж не смог оторвать-
ся. Раньше он мечтал стать артистом, или чтецом, или
диктором. Но сейчас он понял: никаким он артистом
не будет, а будет знаменитым путешественником, как
Миклухо-Маклай. Он тоже будет открывать новые
земли, изучать нравы народов, вести дневники...

Миша перелистывает страницу за страницей. Он
не слышит, как по радио кто-то играет на скрипке,
как шумят машины за окном, как мама говорит
ему:

— Миша, чуточка кончилась!

Мама подошла к нему и решительно положила ру-
ку на страницу:

— Миша, хватит!

Миша очнулся:

— Мама, ещё чуточку, тут как раз самое интерес-
ное...

— У тебя всегда самое интересное!

Наталья Лаврентьевна выключила радио, отняла
рукопись и стала завязывать-тесёмки на папке. Миша
вздохнул, потянулся и стал раздеваться.

— Мама, а как ты думаешь, — спросил он, стяги-
вая через голову узкую майку, — как ты думаешь,
есть ещё где-нибудь на свете никому не известные, не
открытые острова?

— Не знаю, — ответила мама. — Наверно, есть.
— Вот я их открою!

Он лёг, потёр пяткой
о пятку и завернулся в
простыню.

— Я знаю, как надо.
Надо подойти к острову
на шлюпке, водрузить
флаг и описать нравы.
А бояться туземцев нече-
го. Если ты будешь с ни-
ми по-хорошему, вот как
Миклухо-Маклай, тогда
и они с тобой будут по-
хорошему.

— Спи ты наконец,
туземец! — сказала ма-
ма и села к столу рисо-

‘	вать.

А Миша повернулся к стене, закрыл глаза и стал
думать о своих будущих путешествиях.

Вот он подходит на шлюпке к неизвестному остро-
ву. Жители с удивлением смотрят на неведомого при-
шельца. А он, без оружия, смело приближается к ним,
здоровается...

Вдруг раздался страшный взрыв. Остров взлетел
на воздух.

Миша испугался, открыл глаза. За бумажной што-
рой грохотал гром.

Миша вскочил, сбросил простыню:

— Ага, видишь, салют! А ты всегда выключаешь!
Босой, в одной рубашке, он подбежал к окну, ото-
двинул штору и уселся на подоконнике. Подоконник
был ещё теплый, потому что целый день его накаля-
ло июльское солнце.

Мама погасила свет.

Комната наполнилась причудливым сиянием. Крас-
ное зарево вспыхивало над Москвой. Голубые и лило-
вые лучи прожекторов то кружились в быстром хоро-
воде, то сразу все застывали на месте, и тогда каза-
лось, будто над Москвой раскинулся огромный шатёр.

Мама высунулась в окно, крикнула:

— Что взяли, товарищи?

— Вильнюс* — донеслось снизу несколько голо-
сов.

— Мама, это где — Вильнюс?

— Вильнюс — это в Литве, у нас в СССР...

Мама посмотрела на Мишу. Его светлые глаза бы-
ли широко раскрыты. В них маленькими цветными
фонариками мелькали красные и зелёные ракеты. Ма-
ма погладила Мишу по голове против «шерсти», от
лба к затылку, и сказала:

— Запомни это всё, Мишук!

Тут снова грянул залп, и гроздья торопливых ра-
кет взметнулись к зыбкому шатру, сплетённому из
голубых и лиловых лучей.

Глава четвёртая

РАННИЙ ГОСТЬ

Салюты бывали каждый вечер. А в августе выдал-
ся такой счастливый вечер, когда их было целых че-
тыре: четыре больших города освободила Красная
Армия в этот день!

В тот вечер Миша и Наталья Лаврентьевна легли
поздно, потому что они ни одного салюта не пропу-
скали.

Рано утром, чуть ли не на рассвете, раздался зво-
нок.

Миша сквозь сон услышал его и сердито заво-
рочался под одеялом. Ох, уж эта тётя Поля! По-
чему она всегда приезжает так рано, когда самый
сладкий сон? Спала бы себе и спала и другим не
мешала!

Тётя Поля — это молочница. Она привозит через
день молоко и действительно приезжает очень рано, с
первым поездом.

Звонок повторился. Миша повернулся на другой
бок. «Сейчас мама встанет и возьмёт молоко».

Но мама не поднималась. Видно, она вчера после
салюта ещё долго сидела и рисовала.

«Ладно,— подумал Миша,— пусть поспит. Я сам!»
Он откинул одеяло. Ох, как неохота подниматься!
Глаза слипаются, голова тяжёлая, а руки и ноги тоже
ещё словно спят.

Он кое-как встал, сунул ноги в тапки и зашлё-
пал на кухню. Было так рано, что даже мухи ещё
спали.

Миша снял с полки кастрюлю, сполоснул её под
краном и зашлёпал в тёмный коридор.

— Тётя Поля, — сказал он, нащупывая в дверях
ключ, — почему вы всегда так рано приезжаете?

Обычно тётя Поля говорила: «Поздно спите, ка-
сатики, поздно!»

Сейчас она этого не сказала. Она молчала, и толь-
ко слышно было, как она там за дверью дышит.

Миша удивился.

— Тётя Поля! — позвал он. — Это вы?

Тётя Поля долго не отвечала. Наконец она кашля-
нула и сказала:

— Откройте!

Тут уж Миша вовсе растерялся. Голос был совсем
не похож на тёти Полин.

Миша не знал, как быть: открывать или не откры-
вать? Потом он догадался: он вытащил ключ из сква-
жины и посмотрел в неё. Но ничего не было видно,
только слегка тянуло ветерком, словно кто-то дул Ми-
ше в глаза.

Он выпрямился и спросил:

— Кто там?

И тут за дверью сказали:

— Мишустик, открой!

Миша вздрогнул и выронил ключ. Сон мигом со-
скочил с него. Ведь только один человек на земле так
называл его — Мишустик!

И этот человек сейчас стоит за дверью! А Миша
ещё не хочет его впускать!

Он закричал:

— Папа!

И услышал в ответ:

— Он самый.

Миша торопливо стал искать на полу ключ, но от
волнения никак не мог его найти. Он трогал пыль на
полу в тёмном коридоре и всё повторял:

— Сейчас... Сейчас...

Ключа, как нарочно, нигде не было. Папа терпе-
ливо ждал за дверью. Миша сбегал в комнату за фо-
нариком, зажёг его, зажужжал. Ключ лежал у самого
порога. Миша схватил его, стал вставлять, но руки
плясали, не слушались.

— Сейчас... Сейчас-

Наконец ключ вставился. Замок щёлкнул. Миша
распахнул настежь дверь, крикнул: «Пап...» — и за-
мер, словно язык прикусил. Перед ним стоял вовсе не
папа. Перед ним стоял какой-то дедушка в военной
форме.

Миша оторопел:

— Вы...

А дедушка вдруг схватил его, приподнял, прижал
к себе и давай целовать.

— Что ты, Мишук? Не узнаёшь, что ли?

— Н-нет, — признался Миша.

Тогда военный одной рукой прикрыл бороду, а
другой усы.

И тут наконец-то Миша вскрикнул: «Папа!» и
бросился к папе и давай его тоже обнимать и цело-
вать.

Потом он немного опомнился и сказал:

— Папа, я пойду маму разбужу, ладно?

— Она что, поздно легла вчера?

— Ага! Папа, ничего, я пойду...
— Постой! Столько лет ждали, подождём ещё ми-
нутку. Неужели у нас с тобой не хватит выдержки!

— У меня хватит! — сказал Миша и потрогал па-
пину бороду. — А это откуда у тебя такая? И усы...

— Да всё оттуда, с войны. Трофеи... Ну, как вы
тут без меня?

— Ничего... Знаешь, папа, я пойду маму разбужу.

— А выдержка, Мишук?

— А выдержку потом, в другой раз, ладно?

Он подбежал к двери, ведущей в комнату, приот-
крыл её и громким шопотом позвал:

— Мама!.. А мама!..

Мама спала. В комнате было полутемно. Миша
снова позвал:

— Мама!

Мама заворочалась и сонным голосом сказала:

— Слышу, слышу... Возьми две кружки. А деньги
скажи — завтра-

Миша засмеялся:

— Завтра нельзя, надо сегодня. — Он оглянулся
на папу и подмигнул ему. — Тут дедушка один при-
ехал, с трофеями.

— Какой ещё там дедушка? — спросила мама.

Но тут уж папа не выдержал.

Он легонько отстранил Мишу, распахнул дверь,
шагнул в комнату и остановился на пороге:

— Здравствуйте, Наталья Лаврентьевна!

Мама подняла голову и тихонько охнула.

Папа кинулся к ней. Миша кинулся к ним обоим...
Так приехал папа.

Глава пятая

СЛУЖБА

Миша с мамой долго не могли прийти в себя. Им
всё не верилось, что папа дома. Значит, больше не на-
до думать о том, где он, что с ним, жив ли, здоров ли?
Ведь папа — вот он тут, рядом. Можно подойти к не-
му, поговорить с ним, можно даже легонько подёргать
его за бороду.

Миша сразу привык к папиной бороде. Ему теперь
кажется, будто так всегда было.

А в комнате стало всё по-другому. Везде появи-
лись новые, непривычные вещи. На подоконнике ле-
жит толстая полевая сумка с ремешком. На спинке
стула висит гимнастёрка с двумя орденами. Под кро-
ватью согнулись сапоги. В углу стоит узенький корич-
невый чемодан...

А сам папа сидит на своём старом месте, там, где
сидел всегда, курит трубку, поглаживает бороду и всё
поглядывает из-под густых бровей то на маму, то на
Мишу.

Мама повязалась белым фартуком и стала гото-
вить какой-то особенный, праздничный обед. А Миша
подошёл к своей полочке (там, в углу за кроватью, у
него своя полочка), сгрёб в охапку груду тетрадок и
поволок на стол, к папе:

— Видишь, папа, я всё копил, не выбрасывал, что-
бы тебе показать.

Папа внимательно рассматривает тетрадки.

Миша смотрит из-за папиного плеча на тетрадки,
смеётся:

— Ой, как я тогда плохо писал!

То и дело он закрывает тетрадку ладонью:

— Сюда не смотри!.. Папа, а это я нечаянно...
А это меня Нойка толкнул...

Мише очень нравится это слово — «папа», и он без
конца повторяет:

— Папа, дай! Папа, сядь! Папа, смотри!..

За обедом папа рассказывал о войне. Но Миша и
мама не столько слушали его, сколько смотрели на
папино бородатое лицо, на его широкий нос, на его
большие жилистые руки...

— А примерно с месяц тому назад, — рассказы-
вал папа, — наши части освободили город Вильнюс,
и мы там развернули госпиталь...
— Вильнюс — это я знаю, — сказал Миша. —
Это по радио говорили. Папа, а почему про тебя не
сказали?

— Как — не сказали? — отозвался папа. — Ска-
зали: «войска генерала Черняховского», — значит, и
про меня. Ведь наша санчасть в этих войсках. —
И сквозь какую-то незаметную щёлочку в папиной
бороде вырвалось синее колечко дыма.

А после обеда, когда мама вышла с посудой на
кухню, Миша спросил:

— Папа, пойдёшь со мной тринадцатого в школу
на сбор?

— Пойду, — сказал папа. — А какой сбор?

— Ведь мы теперь тимуровцы, помогаем... Вот у
нас будет сбор...

— Ладно, Мишук... Впрочем, постой. Когда, ты
сказал?

— Тринадцатого, папа. Через пять дней... Я хочу
тебя ребятам показать. И Лине. Она, знаешь, на воен-
ном заводе работает!

Папа вынул трубку изо рта, посмотрел, куда бы её
положить, и осторожно положил на краешек стола:

— Нет, Мишук, боюсь, что не пойдём.

— Как — не пойдём? Почему? — удивился Миша.

Папа погладил Мишу по голове и задержал руку
на Мишиной шее сзади, под затылком.

— Дело в том, что... В общем, тринадцатого меня
уже здесь не будет, вот в чём дело.

Миша не понял:

— Почему не будет?

— Очень просто. Я буду там, где мне положено
быть, — в Вильнюсе.

— Где? — Миша рывком обернулся к папе. —
В Вильнюсе?..

— Ну да! — Папа достал из кармана маленький
пистолетик и направил его на Мишу: — Стой! Руки
вверх!

Миша угрюмо молчал. Папа нажал курок, что-то
щёлкнуло, и над пистолетиком сам собой зажёгся го-
лубой огонёк.

— Хочешь, подарю?

Но Миша молча отвёл папину руку с пистолети-
ком:

— А я-то думал, что ты насовсем... насовсем при-
ехал...

Он сполз со стула и подошёл к окну.

Внизу, у памятника Тимирязеву, играли дети. Ма-
лыш в синих штанишках сыпал себе на макушку пе-
сок и заливисто смеялся. Маленькие девочки играли
в «каравай». Девочки постарше прыгали через верё-
вочку.

Всё было, как всегда. Но Мише казалось, будто
кругом всё потемнело. Он лёг на диван и уткнулся но-
сом в щель между сиденьем и спинкой. Папа подошёл
к нему:

— Мишук, ну, не надо так... Нехорошо! Ведь мы
с тобой мужчины всё-таки!

— Мужчины! — Миша повернулся к папе и строго
спросил: — А почему ты сразу не сказал, что на два
дня, почему?

Папа снова щёлкнул пистолетиком, раскурил по-
гасшую трубку, выдул дым:

— Мм... Не хотел огорчать раньше времени.

— Не хотел... — Миша исподлобья посмотрел на
папу. — А мама знает, что на два дня?

— Знает...

Миша насупился:

— Всё равно я тебя не отпущу!

Папа сел на диван рядом с Мишей, положил руку
на его плечо:

— Погоди, Мишук! Давай разберёмся. Зачем так
говорить: «Не отпущу, не отпущу». Нехорошо! Ты
сам посуди: а я разве не хочу с тобой побыть, как ты
думаешь? Неужели я за три года не соскучился по те-
бе, по маме, по Москве?

— Вот и оставайся!
— Ишь ты какой! «Оставайся»! Ведь я на служ-
бе, Мишук. А служба? Ого, брат, великое дело —
служба! Ты только вслушайся в эти слова: «Служу
Родине!» Ведь вот вы, тимуровцы, ведь вы тоже, по-
своему, помогаете Родине, верно?

— Помогаем, — хмуро отозвался Миша.

— Видишь! И вдруг я, начальник госпиталя,
майор медицинской службы, возьму и брошу своих
врачей, товарищей, раненых, санитаров... Хорошо это
будет, а? Как по-твоему?

Миша молча водил пальцем по шерстистой спинке
дивана:

— А я... А я...

Тут вошла мама с горячим чайником. Папа на-
гнулся к Мише и легонько ухватил его за чёлку:

— Да ты, брат, упрямец, оказывается. Пошли
пить чаёк-кипяток, а то мне в наркомат пора. Пошли!

Он взял Мишу за руку, подвёл к столу, усадил ря-
дом с собой, и все стали пить «чаёк-кипяток» с твёр-
дым синеватым сахаром, который папа привёз с собой
в полотняном мешочке.

Глава шестая

ДОБРАЯ СИЛА

Напрасно мама утешала Мишу:

— Как тебе не стыдно! Надо радоваться, что нам
удалось повидаться с папой, а ты: «Ах, на два дня, не
хочу на два дня!» Нехорошо это, вот что я тебе скажу.

Миша ковыряет штукатурку в стене. Конечно, он
понимает, что папа не может ради него остаться дома.
Особенно сейчас, когда война. И всё-таки он никак не
может примириться с тем, что послезавтра папы не
будет.

Послезавтра уже не будет лежать на подоконнике
вон та толстая кожаная сумка с окованным ремеш-
ком, который вдевается в медное ушко. На спинке
Папа всё приговаривал:

— Погляди только, какая наша Москва красавица!
стула не будет висеть гимнастёрка с орденами и пого-
нами. В комнате не будет пахнуть вкусным трубочным
табаком.

И, главное, не будет самого папы!..

Миша плохо спал, проснулся чуть свет и стал сле-
дить за папой, за каждым его шагом.

Вот папа встал, вот папа умылся, вот папа позав-
тракал, вот папа надел гимнастёрку, подпоясался ши-
роким ремнём с гремящей пряжкой и подошёл к
зеркалу.

Миша вскочил:

— Папа, ты куда?

— Что ты вскинулся, Мишук? Я ведь ещё не
уезжаю.

— Нет, папа, но ты куда?

— В Наркомздрав, в Аптекоуправление... Ещё
кой-куда...

— А можно, я пойду с тобой?

— Что ты, Мишук! Устанешь! Ходьбы хватит на
целый день.

— Нет, ничего, папа. Можно?

Папа посмотрел в зеркало на маму. Мама ска-
зала:

— Ладно уж, возьми его, если он тебе не поме-
шает.

Папа сказал:

— Мне Миша никогда не мешает!

Тут Миша вскочил, в два счёта умылся, поел, взял
тюбетейку:

— Пошли!

Целый день Миша и папа ходили по разным папи-
ным учреждениям. Иногда они садились на трамвай,
иногда спускались в метро, но большей частью шли
просто пешком. Папе хотелось полюбоваться на Мо-
скву. Ведь он три года нё видел её.

А Москва верно была хороша!

Стояло лето, начало августа. Небо было чистое,
синее. Вдоль Красной площади победно возвышалась
Кремлёвская стена. На Спасской башне ярко блесте-
ли золотые стрелки и золотой ободок часов. Непо-
движно стояли часовые у входа в Мавзолей. Медлен-
но струилась Москва-река мимо гранитной набереж-
ной. Огромные, просторные мосты отражались в её
спокойной воде.

Папа всё приговаривал:

— Погляди только, какая наша Москва краса-
вица!

Миша оглядывался. Где же —- красавица? Москва
как Москва. Кремль, дома, машины, люди — всё, как
всегда.

Конечно, Миша привык к Москве. Он здесь родил-
ся, прожил десять с половиной лет и других городов
не видал.

Иное дело — папа. Много городов повидал папа
за последние три года, двигаясь вместе с фронтом, и
все они были разбиты, разграблены, сожжены фаши-
стами. И немудрено, что папе сейчас особенно мила
была наша большая приветливая столица.

Когда папа заходил куда-нибудь, Миша терпели-
во ждал у входа. Потом он брал папу за руку, и они
снова принимались шагать по широким, людным ули-
цам.

О чём только не переговорили они во время этой
прогулки! О жизни, о том, кем быть, о войне...

— Папа, а я знаю, почему война, — говорил Ми-
ша, стараясь шагать в ногу с папой.

— Да? Интересно, почему же?

— Видишь, папа, нам Лина всё объяснила. Это
наша вожатая. Понимаешь, столкнулись две силы.
Одна сила злая, чёрная, она хочет всё раздавить, всё
уничтожить...

— Понятно, — сказал папа, — это фашисты.

— Ну да! — подхватил Миша. — Но это, папа,
ничего, потому что есть другая сила, добрая. Она хо-
чет, чтобы всем народам жилось хорошо, свободно.
Это мы — СССР. Правильно, папа?
Папа положил руку на Мишино плечо и привлёк
его к себе:

— Я вижу, Лина у вас толковая.

— Ты ещё не знаешь, какая она развитая! —Ми-
ша поднял голову: — А наша сила берёт верх, прав-
да, папа? А здорово, что мы добрая сила!

Он задумался. Некоторое время они шли молча.
Потом Миша сказал:

— А я буду путешественником. Вот открою ка-
кую-нибудь землю и буду показывать туземцам кар-
тинки.

— Какие картинки? — удивился папа.

— Простые. Я маму попрошу — она сделает. Они
ведь не могут по-русски, а я по-ихнему не могу. Вот я
и придумал — картинками. Покажу им Кремль, и они
поймут, что я из Москвы...

— Это ты хорошо придумал, — сказал папа.

— Ага. Я давно это придумал. Папа, а ты читал
про Миклухо-Маклая? Он был знаешь какой добрый!
Он не стрелял в туземцев, а лечил их, заботился.
А когда он уезжал, они знаешь как плакали: «Рус,
оставайся! Рус, оставайся!» Папа, а когда же я совер-
шу путешествие? А то я только в лагере был, а больше
нигде.

— Погоди, Мишук, — сказал папа. — Вот война
кончится, пожалуйста путешествуй, я не против.

— А скоро она кончится?

— Похоже, что скоро.

— А больше войны не будет?

Папа подумал и не сразу ответил:

— Вот как разобьём злую силу навсегда, чтобы
ей нигде и никогда больше не подняться, вот тогда не
будет!

Так разговаривали Миша с папой о всяких важ-
ных вещах. Когда они возвращались домой, уже были
сумерки. Во всю длину Никитского бульвара выстрои-
лись зелёные машины. Папа спросил:

— Почему это столько прожекторов?
— Как, разве ты не знаешь? — удивился Миша.—
Ведь это будет салют! Неужели ты не видел са-
люта?

— Да нет, не видел. Откуда же?

Вот чудно! Папа приехал из армии, в честь кото-
рой и устраиваются салюты, а сам ни одного салюта
не видел!

— Значит, сегодня увидишь, — сказал Миша.

Он угадал: вечером снова торжественно гремели
залпы, взлетали ракеты и вся Москва озарялась при-
чудливым сиянием.

Папа и мама стояли у открытого окна, а Миша
взобрался на подоконник, достал свою жужжалку и
направил её свет вверх, в небо:

— Папа, смотри, я тоже салютую. А правда кра-
сиво?

— Очень, — сказал папа. — Это радуется добрая
сила, Мишук.

Глава седьмая

В ТОТ ЖЕ ВЕЧЕР

В тот же вечер, сразу после салюта, папа начал
укладываться. Миша с мамой ему помогали. Они по-
ложили в папин чемодан рубашки, белые узкие под-
воротнички, большой пакет с дорогим лекарством,
которое папа достал в Москве...

Ещё укладку не кончили, как пришла старушка-
курьер из Союза художников. Она сказала:

— Художницу Денисьеву просили немедля прий-
ти в Союз.

— Сейчас я никак не могу, — ответила мама. —
Вот муж уезжает и...

— Ничего не знаю, — повторила старушка. —
А только сказали немедля, на экстренное собрание.

— Сходи, Наташа, — сказал папа. — Ведь это не-
далеко, кажется.

Мама ушла. А Миша с папой закончили укладку.
Потом папа щёлкнул замками, поставил чемодан в
угол и сказал:

— Так-то! Не горюй, брат. Скоро война кончится,
и папа твой вернётся. А пока что ложись спать!

— А ты не уедешь, пока я спать буду?

— Чудак-человек! Спи, говорят тебе.

Миша лёг. А папа сел к столу и принялся разби-
рать бумаги в сумке.

Миша лежал с открытыми глазами, смотрел на
папину широкую спину и думал. Думал, думал, потом
тихонько позвал:

— Папа!

- Да?

— Папа, послушай. Только не говори сразу «нет»,
ладно?

— Постараюсь.

— Вот, папа, я придумал... Возьми меня с собой!

— Что? — Папа перестал рвать бумажки, посмо-
трел на Мишу. — Что ты сказал? Я не понял.

Миша торопливо заговорил, словно боялся, что
папа не даст ему договорить до конца:

— Слушай, папа, я всё обдумал. Сейчас мне в
Москве делать нечего. В лагере я уже был. В школу
ещё рано. Ну что я буду без толку слоняться по дво-
ру! Папа, возьми!

Кажется, только сейчас папа наконец понял, чего
хочет Миша. Он встал, подошёл к Мишиной кровати,
сел рядом с сыном и положил руку на его плечо:

— Мишук, разве это можно? Да ты сам посуди:
ну куда я тебя там дену?

Миша сел, откинул простыню:

— А почему нельзя? Очень даже можно! Мешать
я тебе не буду!.. Ты и сам говорил, что я тебе не ме-
шаю. Почему нельзя? Вполне можно!

Папа прикрыл Мишу простынёй:

— Во-первых, ляг! Вот так. А во-вторых, это во-
прос серьёзный. Город разорён. Фронт ещё недалеко...

Миша лёг было, но сразу же опять вскочил:
— Но ведь там не самый фронт! На фронт нельзя,
я знаю, но я ведь и не прошусь на фронт. А туда мож-
но. Папа, решайся!

Папа принялся теребить свою бороду. Он долго
теребил её, потом сказал:

— Я и сам бы, пожалуй, не прочь взять тебя, но...

Но Миша не дал папе договорить. Он сорвался с
кровати, схватил подушку и подбросил её к потолку:

— Ура! Можно, можно! Ура!..

Папа поднял с полу подушку, взбил её и положил
на место:

— Ну, вот что: первым делом, ляг! Отбой! А то
я и разговора с мамой затевать не буду.

Миша мигом лёг, свернулся в клубок:

— Отбой, слышишь, папа, уже отбой!

Он захрапел изо всех сил. Ему сразу стало хоро-
шо. Он лежал, сопел, будто во сне, а сам прислуши-
вался к тому, как папа рвёт какие-то бумажки, зажи-
гает трубку, курит... Легонько поскрипывают его
высокие сапоги, широкий ремень, тихонько позвяки-
вают ордена, когда папа поворачивается или наги-
бается.

Теперь Мишу тревожило одно: что скажет мама?
А мама, как нарочно, долго не шла. Миша чуть было
не задремал даже, но вот наконец хлопнула дверь.
Это пришла мама.

Миша незаметно сдвинул с уха простыню, стал
прислушиваться.

— Что там было, Наташенька? — спросил папа.

— Там вот что... Союз срочно готовит альбом
«Победа». И вот нас всех собрали и предложили по-
ехать на зарисовки.

— А когда ехать?

— Дней через пять-шесть.

— Что ж, Наташа, дело почётное.

— Почётное-то почётное, — сказала мама, — но
пришлось отказаться. Мишу-то ведь не с кем оста-
вить.
Миша хотел было вскочить, крикнуть: «Не надо
меня оставлять, я с папой поеду!», но удержался.

А папа щёлкнул зажигалкой, закурил, выдул дым
(это Мише всё хорошо было слышно) и сказал:

— Знаешь, Наташа, пока тебя не было, тут роди-
лась одна идея.

Миша затаил дыхание, чтобы ни словечка не про-
пустить.

— Только не говори сразу «нет». Ладно, Ната-
ша? — сказал папа. — Идея такая: а не прихватить
ли мне Мишука с собой?

Миша замер. Вот сейчас всё решится. Он весь пре-
вратился, можно сказать, в одно большое ухо.

— Куда прихватить? — спросила мама.— В Виль-
нюс?..

— Ну да, — заговорил папа. — А что? Ему даже
полезно будет. На людей посмотреть, себя показать...

Мише очень хотелось вскочить и расцеловать па-
пу, но он опять удержался и даже крепче зажму-
рился.

Мама прошлась по комнате:

— Это уж он тебя уговорил, да? Вот народ! Нет,
Петя, рискованное дело вы затеяли. Он ещё мал, он
ещё никогда не оставался без матери!

«Неправда! А в лагере?» — чуть было не крикнул
Миша, но пересилил себя и только двинул ногой, буд-
то во сне.

А папа словно подслушал его мысли:

— Одиннадцатый год — это уже не маленький.
Парень он самостоятельный. Мешать мне не будет.
С ним даже как-то уютней. А тут ещё кстати твоя
командировка. Так что...

Миша чуть-чуть приоткрыл один глаз: так, пра-
вильно, папа, молодец!

— Просто не знаю, Петенька... — сказала мама.—
Ты меня озадачил... Нет, я вижу, это ни к чему.

Миша под простынёй приуныл. Но тут снова заго-
ворил папа:
— Почему, Наташа? Фронт уже отодвинулся.
Жить он будет со мной. Питание приличное. А к нача-
лу учебного года я его пришлю. От нас регулярно хо-
дят самолёты.

Мама вздохнула:

— Не знаю... Право, не знаю...

Она подошла к Мишиной кровати, оперлась о
спинку и долго смотрела на Мишу. Миша стал ды-
шать ровно-ровно.

— Спит!.. Много ходил сегодня, устал...

Она нагнулась, поправила на Мише простыню:

— Что ж, Петенька, если ненадолго, я, пожалуй...

— Значит... — начал было папа.

Но тут уж Миша не выдержал. Он вскочил, кинул-
ся к папе, к маме и заорал на весь дом:

— А я всё слышал! А я всё слышал! Ура, ура! А я
всё слышал!

Путаясь в простыне, он запрыгал, заплясал, раз-
махивая руками и притопывая босыми пятками.

Глава восьмая

НАЯВУ ИЛИ ВО СНЕ?

Мише не пришлось даже проститься с товарища-
ми. Рано утром под окном загудела машина. Папа
перегнулся через подоконник, закричал:

— Сейчас, товарищ водитель! — И обернулся: —
Это за нами.

Оба путешественника уже были готовы. У папы в
одной руке — чемодан. Через другую руку перекинут
серый шуршащий плащ. На левом боку — сумка, на
правом — пистолет.

Миша тоже в полной боевой готовности: за спи-
ной — вещевой мешок, с которым он и в лагерь ездил;
в кармане длинных синих брюк — неразлучный друг,
фонарик; в нагрудном кармане ковбойки — карандаш
и новенькая записная книжка.
На первой странице Миша написал:

„М. ДЕНИСЬЕВ. ДНЕВНИКИ. 1944 г.“

А на второй:

«Светить — и никаких гвоздей!

В. Маяковский»

Остальные странички пока ещё были чистыми.

Мама долго целовала Мишу:

— Обязательно напиши, как приедешь. А я, когда
уеду на зарисовки, я вам напишу.

— Да ты к нам приезжай рисовать, — сказал
папа.

— Нет, госпиталь — это я и в Москве могу. Ни-
чего, я вам дам знать... Миша, пиши, на папу не
надейся.

— Я тебе каждый день буду писать.

— Посмотрим. А теперь, по обычаю...

Все сели. Миша смотрел то на папу, то на маму.
Мама была невесёлая. Видно, не очень-то сладко сей-
час у неё на душе.

А папа — ничего. Всё поглаживает бороду и даже,
кажется, чуть-чуть улыбается. Он, наверно, сейчас
уже думает о своих делах: о госпитале, о раненых...

Вот он встал:

— Пора, Наташенька!

Ещё раз обнялись, ещё разок поцеловались. Мама
кончиком широкого рукава вытерла глаза:

— Ладно... Ступайте!

Через минуту Миша и папа уже сидели в открытой
машине «пикап» и мчались вдоль бульвара.

Так рано Миша, кажется, никогда ещё не был на
улице. Непривычно безлюдной была Москва в этот
час. Улицы казались гораздо шире, чем днём. К па-
мятнику Пушкину медленно спускался аэростат воз-
душного заграждения. Его бока серебристо блестели.
Казалось, огромная рыбина опускается на дно огром-
ного аквариума.
На углах разноглазые светофоры, не мигая, уста-
вились красным глазом в одну сторону, зелёным — в
другую.

Все' ещё спали. И только дворники, которые неиз-
вестно когда спят, уже были на боевом посту и подме-
тали и поливали просторный асфальт улицы Горь-
кого.

На площади Маяковского Миша попросил остано-
вить машину. Папа постучал водителю.

— Только живо, Миша! Одна нога там, другая
здесь!

«Пикап» затормозил. Миша спрыгнул с машины,
юркнул в парадное, поднялся на третий этаж и давай
трезвонить во все звонки и тарабанить в дверь.

Он переполошил всех жильцов. Сонная Лина, про-
тирая глаза, выскочила в коридор, закутанная в длин-
ный, до полу, шерстяной платок:

— Кто это? Миша, ты? Откуда?

Миша вытянулся и отсалютовал:

— Товарищ вожатый отряда! Рапортую...

Лина перебила его:

— Миша, мы не на линейке! Говори толком, что
случилось? Почему ты примчался в такую рань?

— Я улетаю, Линочка...

— «Улетаю»? — Чёрные глаза Лины расшири-
лись: — Как улетаешь? Куда улетаешь?.. Да который
теперь час?

— Половина шестого, — ответил Миша. — Изви-
ни, что разбудил. А только я на самом деле улетаю.
В Вильнюс, с папой. Мы с Олежкой мостик затеяли
построить возле нашего дома. Скажи ему, чтобы без
меня, ладно?

Лина, придерживая на груди платок, кивнула го-
ловой:

— Передам. Только постой, расскажи подробней,
куда ты летишь, зачем?

— С папой, в Литву, — ответил Миша. — Только,
Линочка, мне очень некогда.
— Ладно, не буду задерживать. — Лина протяну-
ла Мише из-под платка тёплую руку: — Счастливо-
го пути! И помни, Миша, там, где ты будешь,
что ты пионер. И не просто пионер, а московский
пионер...

Внизу сердито загудел «пикап», и Миша заторо-
пился:

— Спасибо, Линочка! Привет ребятам. Я напишу.
К началу школы вернусь.

Он кубарем скатился с лестницы, сел на место, и
«пикап» снова понёсся по только что политому
асфальту.

Миша сидит рядом с папой, держится за длинный
поручень и никак не может прийти в себя. Ему кажет-
ся, будто всё это происходит во сне, а не наяву. Не-
ужели на самом деле началось его первое путеше-
ствие!

Встречный ветер прохватывает его сквозь ковбой-
ку, дует в уши. И Мише чудится, будто он уже не Ми-
ша, а Миклухо-Маклай. Вот он стоит на носу корвета
«Витязь», и навстречу ему дует не московский ласко-
вый ветерок, а солёный морской ветер, который носит-
ся над океанами, вздыбливает крутые, пенистые валы,
раскачивает кроны пальм и зовёт, зовёт в неведомые
края...

А Олежка, и Хаким, и Нойка, и прочие ребята
сейчас крепко спят и ничего не знают. Вот они придут
на сбор, начнут спрашивать: «Где Миша? Почему нет
Миши?» А Лина скажет: «Мишу не ждите, он уле-
тел». Ох, они будут удивляться: «Как улетел? Куда
улетел?» — «Обыкновенно, на самолёте»...

Миша улыбается.

Папа спросил:

— Ты что, Мишук?

— Ничего, папа, просто так.

Машина уже шла по Ленинградскому шоссе, мимо
больших новых домов. У одного из них она останови-
лась. Шофёр погудел. Высокая дубовая дверь откры-
лась, и на крыльцо вышел лётчик. Его добродушное,
румяное лицо показалось Мише знакомым.

Лётчик забрался в машину, поздоровался с папой:

— Как, и Миша едет?

— Да вот... — сказал папа. — Уговорил меня.

И тут Миша узнал лётчика. Это был тот самый
лётчик-«санитар», который зимой привёз письмо и фо-
нарик от папы.

— А я вас помню, — сказал Миша. — Вы дядя
Серёжа. Вы умеете по глазам имена отгадывать.

— Верно... Стало быть, летим! А фонарик не за-
был?

Миша достал жужжалку и стал нажимать на ру-
коятку. Фонарик засветился. Сейчас его свет был еле-
еле виден.

— Светить всегда... — сказал папа.

— Светить везде... — подхватил Миша. — Я, зна-
ешь, папа, эти стихи наизусть выучил.

— А ну, скажи!

Миша, крепко держась за поручень, стараясь пе-
рекричать шум машины, начал читать:

В сто сорок солнц закат пылал.

В июль катилось лето..

А «пикап» всё мчался вперёд и вперёд. Когда Ми-
ша кончил читать, вдоль шоссе уже тянулись подмос-
ковные поля и леса. Вот промелькнул длинный ряд
железных крестов, похожих на букву «Ж». Они были
сбиты из коротких обрезков рельсов. Железные буквы
тянулись до самого горизонта.

— Ежи против танков, — сказал папа. — Сорок
первый год... Ещё не убрали.

— Пусть остаются, — сказал дядя Серёжа. —
Ведь это память.

Все задумались. Машина плавно свернула влево.
— Подъезжаем, подъезжаем! — закричал Миша.
Он увидел совсем близко, за высоким забором,
идущий на посадку самолёт, мачту с красными фона-
риками, вышку, где стоял боец с автоматом, и шест,
на котором трепыхался большой полосатый, надутый
ветром сачок.

Машина остановилась. У ворот стоял часовой. Па-
па и дядя Серёжа показали ему документы.

— А на мальчика? — спросил часовой.

— Это — со мной, это мой сын, — сказал папа.

— Вижу, товарищ майор, потому как вы здорово
похожи. Только не имею права, товарищ майор.

Миша испугался. Неужели ему сейчас придётся
ехать обратно, сейчас, когда он уже видит за открыты-
ми воротами кусок зелёного поля и множество само-
лётов, больших и поменьше? Одни садятся, другие
взлетают. Вон кто-то катит железную бочку, кто-то
толкает высокую непонятную тележку со ступенька-
ми... Миша вцепился в папин рукав.

— Погоди, Миша, не волнуйся, — сказал папа и
обратился к часовому: — Видите, ему ещё мало лет,
он, пожалуй, может и без пропуска.

— Не положено, товарищ майор.

Миша растерянно уставился на часового. Ему
всегда хотелось стать большим, а сейчас ему
хочется стать маленьким-маленьким, хотя бы с фо-
нарик. Папа положил бы его в карман — и дело с
концом!

Он оглянулся. «Пикап» всё ещё стоял у ворот.
Водитель, видно, ждал: не придётся ли везти Мишу
домой?

Дядя Серёжа сказал:

— Товарищ майор, вы вот что: позвоните началь-
нику. Он устроит.

— Идея! — обрадовался папа. — Ты здесь подо-
жди, Мишук.

Папа и дядя Серёжа ушли. А Миша остался около
часового.

— Почему вы меня не пропускаете? — ска-
зал он. — Ведь это мой папа. А это наш знакомый
лётчик.
Часовой погладил автомат, который висел у него
на груди, и сказал:

— Служба, сынок!

Миша вспомнил, как папа говорил: «О, брат, ве-
ликое дело — служба! «Служу Родине» — это не
шутка».

Он вздохнул. Рядом, в двух шагах, шумят моторы,
воздушные корабли отрываются от земли, улетают в
далёкие края. А ты стой здесь, жди! И ещё неизве-
стно, чем это всё кончится! Он не выдержал:

— Товарищ часовой, пропустите! Я ведь не шпион
или кто. Я ведь пионер, свой...

Часовой улыбнулся:

— Слов нет, вижу, хороший ты парень. Но я ведь
на посту, и ты не в гости ко мне пришёл, верно?

Водитель «пикапа» высунулся в окошко:

— Садись, Миша, отвезу!

Миша молча покачал головой. Сказать по правде,
глаза его были полны слёз. Он отвернулся.

Вдруг вдали, за открытыми воротами, показался
папа. Он шёл быстро, чуть ли не бежал, и на ходу
размахивал красным листком бумаги. Миша хотел
было кинуться к нему, но вспомнил, как папа говорил
про выдержку, и замер на месте. Папа показал листо-
чек часовому. Тот долго разглядывал бумажку.

Миша затаил дыхание. Неужели опять что-нибудь
не так? Но часовой аккуратно сложил листочек:

— Теперь порядок. Проходи, сынок! Будь здоров!

— Спасибо, — ответил счастливый Миша, взял
папу за руку, и Они прошли на аэродром.

Глава девятая

„В И Д II М О С Т Ь — X О Р О Ш А Я“

Не следует думать, что Миша никогда не видел
самолётов! Конечно, видел. Видел во время парадов
на Красной площади, когда они крыльями затмевают
небо над Москвой, а гулом моторов заглушают всё: и
медную музыку оркестров и весёлые песни демон-
странтов.

Видел Миша самолёты и на празднике авиации в
Тушине — давно, до войны.

Они проделывали самые замысловатые фигуры. То
кинутся в штопор, то опишут мёртвую петлю, то пока-
жут «бочку».

Они кувыркались и вились в небе, словно бабочки
над лугом в погожий летний день.

А то вдруг посыплются из самолётов чёрные точки
и понесутся к земле. Кажется, вот-вот упадут. Но
нет — точки на лету превращаются в огромные дико-
винные цветы. Цветы медленно идут к земле, опадают,
и вот они уже обернулись бойцами, которые бегут по
полю и строятся в плотные, ровные шеренги.

Но одно дело — видеть самолёты издали, и совсем
другое дело — видеть их вблизи, на аэродроме. И не
только видеть, но и знать, что на одном из них ты
сейчас полетишь.

Немудрено, что Миша от волнения то и дело дёргал
папу за руку:

— Папа, а где наш?.. Папа, а где наш?

На поле было много самолётов. Одни неподвижно
стояли рядом на земле и чуть ли не касались друг
друга своими большими, раз навсегда распростёрты-
ми крыльями.

Другие шли по траве. Миша знал: это называется
рулить.

Третьи были в воздухе.

— А вот и наш! — сказал папа.

Миша спросил:

— Где?.. Где?

— Вон там!

В сторонке стоял большой зелёный самолёт с крас-
ными крестами на кузове и на крыльях. Издали был
виден большой чёрный номер: «С-15022». Кабина лёт-
чика выдавалась далеко вперёд. Два пропеллера по
обеим её сторонам быстро вращались. Низкое солнце
блестело на них, словно на громадных патефонных
пластинках.

— Двухмоторный, АЭНТЭ... Да, папа?

— Об этом ты у дяди Серёжи спроси, — сказал
папа. — Он лучше в таких делах разбирается.

Дежурный ещё раз проверил у них документы и
повёл Мишу с папой по мокрой от росы траве к само-
лёту.

И тут оказалось, что непонятные тележки со сту-
пеньками — это просто такие лестницы, трапы. Когда
нужно, их подкатывают к дверце самолёта.

Миша с папой поднялись по такой тележке-лест-
нице и очутились в машине.

Пол круто поднимался вверх. Слева и справа были
длинные скамейки. Похоже было на автобус. И, как
в автобусе, пахло бензином.

Миша сел было, но сразу же вскочил:

— Папа, а мы ещё не летим? А когда мы поле-
тим?

Он всё вертелся. То смотрел в окно, то назад —
туда, где дверь, то вперёд— на кабину пилота.

Там, за приоткрытой дверцей, сверкали рычаги,
кнопки, приборы...

Вдруг оттуда выглянул дядя Серёжа. Его трудно
было узнать. На нём был синий комбинезон, кожаный
шлем, кожаные перчатки.

Миша крикнул:

— Дядя Серёжа! Это вы нас повезёте?

Дядя Серёжа кивнул головой.

— А скоро мы полетим?

— А тебе не терпится?

— Ага!

— Ну, тогда скоро.

Дядя Серёжа помахал Мише рукой в перчатке.

Дверца закрылась. Моторы заревели громче.

Папа сказал:

— Не вертись! Сиди спокойно.

С) Рассказы и повести

257
— Папа, а если я не могу... Я поверчусь и пере-
стану.

Моторы зашумели ещё громче. Самолёт дрогнул
и покатился по земле.

— Ура, летим! — закричал Миша.

Но самолёт всё шёл по земле, как самый обыкно-
венный автобус.

Миша припал к окошку. Совсем близко мелькала
жёлто-зелёная земля.

— Папа, — крикнул Миша, — смотри, не можем
взлететь!

Но тут боец с флажком, который стоял на по-
ле, сразу как-то укоротился, перекосился и промельк-
нул под крылом. И всё поле немного перекоси-
лось.

— Что это, папа?

Миша не столько услышал, сколько понял по па-
пиным губам, спрятанным в густой бороде:

— Летим!

— Как? Мы же не взлетали! Ой, правда, летим,
летим!

Миша повернулся к папе и крепко обнял его. Он
был счастлив. Да и то сказать — не каждому мальчи-
ку удаётся полетать на самолёте, да ещё с папой, да
ещё со знакомым лётчиком!

— Папа, я сразу дневник, ладно?

Папа кивнул головой.

Миша достал из кармана красную книжечку, вы-
нул из полотняной петельки карандаш и стал записы-
вать: «Путешествие началось. Моторы работают нор-
мально. Видимость...»

Миша посмотрел в окно, чтобы определить види-
мость.

Внизу зеленела земля. Она стала огромной. Её
края незаметно сливались с небом. Они словно были
подёрнуты туманом.

На зелёном фоне белели крохотные домишки, куд-
рявились кусты, блестела длинная, извилистая ленточ-
ка с чёрточками, тянулись серые нитки. Всё было
немного перекошенное.

Не сразу Миша догадался, что кусты — это лес,
ленточка — Москва-река, чёрточки на ней — мосты, а
нитки — шоссе.

Круглые тени от облаков лежали неподвижно на
земле. Моторы равномерно шумели.

Иногда самолёт нырял вниз, и тогда Мише каза-
лось, будто он на саночках скатывается с крутой горы,
и в животе становится щекотно.

Иногда самолёт чуть покачивался с крыла на
крыло.

А за окном всё плыла и плыла освещённая солн-
цем земля. Всё было хорошо видно.

Миша нагнулся над своей книжечкой и дописал:
«Видимость — хорошая».

Глава десятая

ЗАЯВЛЕНИЕ

Наталья Лаврентьевна в это время всё ещё сидела
у открытого окна. Только что в комнате было шумно,
суматошно, шли сборы, гудел низкий голос мужа, без
умолку шумел Миша... А сейчас сразу стало так тихо!
На полу валяются бумажки, бечёвки...

Она вздохнула, поднялась и села к столу рисовать.

Утром работается очень хорошо! Она стала делать
обложку для книги Миклухо-Маклая «Дневники».
Она разделила её на две части. Слева она нарисовала,
как Миклухо-Маклай высаживается на незнакомый
берег. Вдали виден русский корабль «Витязь».
А справа она нарисовала, как Миклухо-Маклай через
год покидает этот же берег. Большая толпа жителей
провожает его. Вдали виден корвет «Изумруд».

Вышло очень хорошо. Наталья Лаврентьевна
отложила обложку в сторонку для просушки и стала
вытирать кисточки.
Раздался звонок. Наталья Лаврентьевна пошла
открыть дверь. Это пришла молочница, тётя Поля.
Она сняла с плеча и медленно опустила на пол мешок
с бидоном.

Наталья Лаврентьевна сказала:

— Сегодня, Поля, только одну кружку.

— Почему ж так мало? — спросила тётя Поля,
осторожно нагибая полнёхонький бидон над алюми-
ниевой кружкой.

— Пить некому, — ответила Наталья Лаврентьев-
на. — Миши нет.

— Как так — нет? Неужто опять в лагерь прово-
дили?

— Нет, Поля, не в лагерь. Он улетел.

— Куда ж это он? — удивилась тётя Поля.

— Улетел... С Петром Никитичем... В Литву.

— Ох, и как же это вы его отпустили? — сказала
тётя Поля, затыкая бидон. — Вам небось и скучно бу-
дет без него.

— Я ведь тоже собираюсь ехать.

— Что это все мои клиенты разъезжаются! —
сказала тётя Поля, разводя руками. — Куда ж это
вы, Наталья Лаврентьевна?

— Не знаю ещё. Надо поехать рисовать для аль-
бома «Победа», да всё никак не решу куда.

— Поехала бы к нам, Наталья Лаврентьевча, —
сказала тётя Поля, присаживаясь на край табуретки,
которая стояла на кухне. — У нас сейчас аккурат са-
мая уборка/Очень интересно. Выйдешь в поле, а там
одни бабы, одни бабы!.. Ведь это, я скажу, они тоже
для победы стараются... — Она поднялась. — Значит,
улетел? Скажи, какой шустрый!

Она взвалила на спину мешок с бидоном и ушла.
А Наталья Лаврентьевна вернулась в комнату и подо-
шла к Мишиной полочке. Там висела старая карта
Европы. Наталья Лаврентьевна долго смотрела на
покрытое красной краской пространство, на котором
широко разместились буквы «СССР». Как всё-таки
велика наша страна! Какими маленькими, чутошными
выглядят все другие страны рядом с ней!

Она провела пальцем по Уралу. Здесь огромные
заводы, здесь делают танки, пушки, самолёты... Это
всё для победы!

Наталья Лаврентьевна села к столу, обмакнула
кисточку в синюю краску и на куске плотной рисо-
вальной бумаги написала:

«Урал или Сибирь».

Потом она стала споласкивать кисточку в стакане
с водой.

А что, если, верно, поехать в колхоз к тёте Поле, на
уборку? Ведь это тоже для победы.

Она коснулась кисточкой зелёной краски и на-
писала:

«Колхоз».

А уголь? Шахтёры? Они тоже помогают победе.
Наталья Лаврентьевна набрала чёрной краски и вы-
вела:

«Донбасс или Кузбасс».

А можно ещё поехать к рыбакам. Нарисовать, как
они выходят на путину, ловят рыбу. Они тоже помо-
гают победе.

Яркосиней краской Наталья Лаврентьевна напи-
сала:

«Волга или Каспий».

«Это всё хорошо, — раздумывала Наталья Лав-
рентьевна, — но ведь можно поехать и просто на
фронт. Нарисовать, как идут в атаку наши бойцы, как
стреляют «катюши», как пробираются в тыл к врагу
разведчики». Красной краской она написала:

«Фронт».

Потом она перечитала всю свою разноцветную за-
пись, окунула кисточку в стакан, набрала лиловой
краски и стала медленно всё зачёркивать, кроме одно-
го коротенького слова: «Фронт».

Вдруг за открытым окном кто-то громко, настой-
чиво стал звать:
— Миша! Денисьев! Мишка-а!

Наталья Лаврентьевна выглянула в окно. Внизу,
на краю тротуара, стоял Мишин приятель Олег.
В одной руке у него была толстая доска, в другой —
топор.

— Тётя Наташа, здравствуйте! — кричал он, за-
драв голову вверх. — Разбудите, пожалуйста, Мишу.

— А что случилось, Олег? — спросила Наталья
Лаврентьевна.

— Мы тут с ним мост через яму уговорились де-
лать... Хватит ему спать!

— Миши нет, — ответила Наталья Лаврентьев-
на. — Да ты зайди. Неудобно кричать на весь буль-
вар.

— Нет?..

Олег стремглав побежал к воротам. Через минуту
он уже стоял запыхавшийся перед Натальей Лав-
рентьевной.

— Куда же он делся, тётя Наташа?

— Улетел наш Миша, — сказала Наталья Лав-
рентьевна.

— Куда улетел?

— На самолёте, с папой. В город Вильнюс...
К началу занятий вернётся.

— Вот так так! Вот это номер!.. — протянул
Олег. — Как же так, мы ведь договорились? Ничего
не сказал, не предупредил...

— Да это, Олежка, всё внезапно так, сразу полу-
чилось. Он тебе напишет.

Олег махнул топором:

— Напишет!..

Он повернулся к дверям. Наталья Лаврентьевна
остановила его:

— Постой, Олег! У меня к тебе вопрос один. —
Она помолчала. — Вот, если бы тебе сказали: Олег,
поезжай куда хочешь, куда угодно — на Урал, в Си-
бирь, на Волгу... куда бы ты поехал?

— Куда хочу? — переспросил Олег.
— Ну да, в любое место...

— И... на войну тоже?

— Да говорят тебе — куда угодно!

— Я бы тогда, Наталья Лаврентьевна, знаете ку-
да? На войну! Разведчиком там или ещё кем-нибудь.
Я бы там за отца отомстил. — Он поправил кепку,
потом опять сбил её на затылок. — Да ведь не по-
шлют! Это всё одни разговоры... Я пойду, тётя На-
таша.

Он перехватил доску поудобней и, задев ею за
дверь, вышел из комнаты.

Наталья Лаврентьевна подошла к столу, достала
чистый лист бумаги и начала писать, только уже не
кисточкой, а пером:

в союз художников

Заявление

Прошу направить меня на зарисовки для альбома «Побе-
да» в действующую армию, на фронт.

А внизу, за открытым окном, было слышно, как у
ворот орудовал топором Олежка. Он там рубил, тесал,
колотил — он строил мост.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СТР АШУН-У ЛИ ДА

*

Глава первая

ПУТЕШЕСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

В девять часов утра самолёт «С-15022» пошёл на
посадку. Моторы замолчали. Пропеллеры вращались
всё тише и тише, а потом и вовсе замерли.

А Мише казалось, будто он ещё летит. Кругом всё
чуть покачивалось, двигалось. Перед глазами словно
ещё плыла огромная зелёная земля с городами, поля-
ми, лесами и реками...

— Вот и прилетели, — сказал папа. — Пошли,
Мишук!

Миша двинулся за папой к выходу. Здесь трап
был не такой, как в Москве, не тележка, а просто до-
ска с перекладинками. Миша сбежал по трапу и сту-
пил на литовскую землю.
Из штурманской кабины вышел дядя Серёжа.
Вразвалку, разминая затёкшие ноги, он подошёл к
Мише, снял кожаную перчатку, вытер потное румяное
лицо:

— Как дела, Михаил Петрович?

— Ничего, хорошо! — ответил Миша. Ему очень
нравился дядя Серёжа.

— Не укачало?

— Ни капельки. Я бы целый день мог лететь!

— Молодец! Выходит, тебе в лётчики надо.

Миша был польщён.

— Дядя Серёжа, — спросил он, — здесь недавно
были фашисты, да?

— Были, — ответил дядя Серёжа, — да сплыли.

Миша оглянулся. Ему захотелось увидеть следы
фашистов. Но никаких следов как будто не было.
Кругом зеленело поле, точь-в-точь такое же, как под
Москвой, на станции «Отдых», где была детская же-
лезная дорога и где Миша один раз даже дежурил по
станции.

— Миша, — позвал папа, — хочешь маме напи-
сать?

Папа приставил к груди полевую сумку и что-то
писал на ней, будто на столике.

— Конечно, хочу!

— Тогда на вот, только побыстрей!

Миша взял папино толстое вечное перо и торопли-
во написал:

«Дорогая мама! Долетели хорошо. Дядя Серёжа
угощал меня лётчицким шоколадом. Пока г  ’°'гь
больше нечего, а то надо быстро. Твой М. Денисп' ь».

Папа передал письмо дяде Серёже:

— Вот, пожалуйста! Наталье Лаврентьевне.

— Будет сделано!

Недолго гостил дядя Серёжа на литовской земле.
Самолёт стали заправлять горючим. Тем временем
подкатил санитарный автомобиль. Из него на низень-
ких носилках стали выносить раненых и грузить в са-
молёт. Потом дядя Серёжа простился с Мишей и с
папой, забрался к себе в кабину, моторы заревели,
пропеллеры закружились, по полю пронёсся вихрь —
и самолёт «С-15022» поднялся, лёг на курс и полетел
навстречу солнцу, к Москве.

А Миша с папой сели в санитарную машину и
поехали в город. Ехать было неинтересно, потому что
машина была крытая и Миша ничего не видел. Он
уткнулся головой в папино плечо и задремал. Он
устал после перелёта, да и ночью спал мало и плохо.
Машину сильно подкидывало.

— Папа... пппочему так трясёт? Пап... а ребята
тут есть?

— А где ж их нет? — отозвался папа. — Литов-
ские есть, польские, всякие-

Но из-за тряски говорить было трудно, и папа за-
молчал. Машина быстро неслась по незнакомому го-
роду. То и дело она сигналила, круто заворачивала,
резко тормозила.

Наконец она остановилась. Стало слышно, как со
скрипом открываются ворота. Миша вылез из машины
и увидел обширный двор, вымощенный плитняком.
В стороне белел маленький флигелёк, крытый темно-
рыжей черепицей.

— Вот здесь моя «берлога», — сказал папа. —
Заходи, Мишук, осваивай... Много мне с тобой бывать
не придётся^ так что ты уж привыкай.

Миша вошёл во флигелёк. Ему там очень понрави-
лось. Там всё было белое — стены, кровать, стол, да-
же телефон.

Папа взял трубку, позвонил. Два санитара прита-
щили большую, «взрослую» койку, матрац, бельё.
Миша разделся, лёг на прохладную простыню, за-
жмурился:

— Здорово, папа! А ты?

— Я потом. Спи.

Папа вышел. Железный болт с визгом полез в
отверстие в стене, и во флигельке стало темно. Миша
понял: это папа закрыл ставни. Он свернулся в клу-
бок и сразу заснул.

Сладко спалось ему на новом месте, так сладко,
что он проспал весь день. Вечером он проснулся, уви-
дел, что папы нет, и давай дальше спать. Утром папа
с трудом его добудился:

— Мишук, как не стыдно! Сколько можно?

Миша виновато щурился, сонно улыбался. Он ни-
как не мог понять: где же он?

В комнате полутемно. Сквозь косые дырочки в
ставнях пробиваются узенькие полоски света, словно
кто-то прислонил к окну тоненькие стеклянные трубоч-
ки, наполненные лучами солнца. Увидев эти косые —
от сучков — дырочки, Миша вспомнил: ну да, он ведь
в новом городе, в котором никогда ещё не был. Ведь
это продолжается путешествие!

Он вскочил:

— Почему сразу не разбудил?

— Да я тебя час бужу! Вставай, соня, а то мне в
госпиталь надо.

Папа открыл ставни. Стало светло. Миша оделся,
умылся, сел за белый столик:

— Папа, а можно я потом пойду немножко погу-
ляю?

— Если поблизости, около дома, тогда можно, а
если далеко, тогда нельзя.

Миша ответил:

— Да нет, папа, я поблизости. А бинокль твой
можно взять?

— Возьми. Только помни, Миша: поблизости!
В переулки во всякие и не думай забираться.

— Да нет, папа, что я — маленький, что ли!

— А кто тебя знает!..

После завтрака папа снял с гвоздя белый халат
и ушёл в госпиталь. А Миша проверил, лежат ли в
карманах фонарик и книжечка, повесил на грудь тя-
жёлый бинокль в жёлтом кожаном футляре и вышел
из белого флигелька.
Глава вторая

БЕЛЫЙ ОСОБНЯК

Спешить было некуда. Миша остановился на кры-
лечке, достал бинокль, наладил его по глазам и при-
нялся обозревать окрестности.

Перед ним простирался большой больничный двор,
обнесённый каменным забором. В заборе были же-
лезные ржавые ворота с калиткой. У ворот стояла ка-
менная сторожка.

В глубине двора возвышалось длинное серое зда-
ние — главный корпус госпиталя. Все окна его были
открыты. В них колыхались белые марлевые зана-
вески. За корпусом был виден сад.

Какой странный сад! Все деревья чёрные, обгоре-
лые, на ветвях — ни листика. Под деревьями на лавоч-
ках сидят раненые в голубых и белых халатах. Кто-то
негромко играет на баяне.

А это кто? Миша покрутил рубчатое колёсико би-
нокля. Он увидел среди раненых маленького человеч-
ка, вроде карлика. Нет, это не карлик! Это мальчик
лет шести-семи. Интересно, как он попал сюда. Не-
ужели он тоже был на фронте? Надо будет у папы
спросить.

Так! Кажется, всё. Можно идти дальше.

Миша спустился с крылечка, пересек двор и вы-
шел за ворота.

Хорошо бродить по улицам, по которым ты никогда
ещё не ходил, мимо домов, которых ты никогда не ви-
дал! Всё кажется каким-то загадочным, таинствен-
ным...

Миша с любопытством озирался по сторонам. Он
видел узкую, кривую улочку. Вдоль неё тянулась глу-
хая, исклёванная пулями монастырская стена. На той
стороне возвышался разрушенный дом. В его пустых
окнах синело небо. За ним виден был другой дом, и
тоже разрушенный. Сколько здесь разрушенных до-
мов!
Миша медленно шёл вдоль улицы. Она сильно от-
личалась от московских: сама улица была узкая, а
тротуары — широкие. Народу на ней было мало. Вот
пробежал мальчишка в жилетке и фуражке с переко-
шенным квадратным верхом. Миша долго смотрел
вслед мальчишке. Вдруг из-за угла донеслась громкая,
боевая, хорошо знакомая песня:

Кони сытые

Бьют копытами...

Это, печатая шаг, шли красноармейцы. Миша об-
радовался и пошёл за ними. Он шагал с ними в ногу
и подпевал.

Незаметно он дошёл с красноармейцами до боль-
шой, широкой, прямой улицы. Надо, пожалуй, вер-
нуться, а то ещё заберёшься куда-нибудь и не выбе-
решься...

Постойте, а это что? Лошадь, коляска!.. Да ведь
это извозчик, настоящий, живой извозчик! В шляпе,
с кнутом! А худая лошадь помахивает куцым хвостом
и выстукивает подковами по каменным плитам: цок-
цок, цок-цок! Миша достал книжечку и хотел было
записать: «Видел живого извозчика».

Но тут Миша увидел, что по мостовой идёт боль-
шая колонна мужчин и женщин. Все несли на плечах
заступы, ломы, топоры. Одна женщина махнула ему
рукой: мол, пойдём с нами! Миша смутился, покачал
головой и быстрей зашагал по тротуару.

Тротуар был сделан не из асфальта, а из больших
каменных плит. Между плитами, в щелях, росла тра-
ва. Чудно: щель узенькая, с ниточку, а трава над ней
густая и пышная.

Миша шагал по плитам, стараясь не наступать на
щели, как будто играл в «классы». Каменные «клас-
сы» привели его к просторной площади.

Площадь окружали красивые дома. В глубине воз-
вышалась большая зелёная гора. На вершине видны
были развалины. Только не такие, как на улицах,
не новые, а старинные развалины древней башни.
Над башней весело реял новенький яркокрасный
флаг.

По тротуару тихо брела старушка с корзинкой. Ми-
ша подошёл к ней:

— Скажите, пожалуйста, — вежливо спросил
он, — как называется эта гора?

Старушка приветливо кивнула головой и что-то
сказала по-литовски. Миша не понял, но вежливо от-
ветил:

— Спасибо, бабушка!

У подножия горы стоял нарядный белый дом-особ-
няк, окружённый лесами. На лесах стояли женщины
и толстыми кистями проворно красили стены, карнизы
и лепные колонны.

Миша подошёл поближе. Он долго смотрел, как
широкие кисти гуляют взад-вперёд по стене, как стано-
вятся белыми карнизы, как блестит мокрая краска на
толстых, круглых туловищах колонн. Ему нравилось,
что в этом городе, где столько разрушенных домов,
оживает большое красивое здание.

Потом он спохватился: надо идти.

Но тут из особняка вышел высокий, худощавый че-
ловек в военной гимнастёрке. Его густые волосы были
не то седые, не то припудрены мелом. Широкие плечи
закапаны белой краской. Пустой левый рукав заправ-
лен за ремень.

Он подошёл к Мише и, вытирая правой рукой ли-
цо, на котором тоже были следы белой краски, спросил
что-то.

— Извините, — сказал Миша, — я не понимаю.

Тогда человек сказал по-русски:

— Ты что, мальчик, пришёл записываться? Ещё
рано. Вот кончим ремонт, тогда приходи.

Он что-то крикнул женщинам-малярам, те за-
смеялись и быстрей замахали кистями.

— Нет, — сказал Миша, — я не записываться...
Я просто так... посмотреть. Я нездешний. Из Москвы...
— Из Москвы? Вот как! С кем же ты приехал?

— С папой.

— А кто твой папа?

— Он начальник госпиталя. Майор Денисьев.

— Денисьев?.. — Человек в закапанной белила-
ми гимнастёрке сразу весь просиял. — Я ведь его хо-
рошо знаю. Лежал у него в госпитале. Передай ему
большой, большущий привет от меня. Скажи: от това-
рища Шимкуса. Запомнишь?

— Конечно, запомню, товарищ Шимкус, — сказал
Миша и показал на белое здание: — А что здесь бу-
дет, товарищ Шимкус?

Товарищ Шимкус оглянулся на окружённый леса-
ми особняк.

— Здесь до войны, — сказал он, — был Дворец
пионеров. Хороший был дворец! Красивый! Я был его
директором. Ну и вот... Сейчас восстанавливаемся.
Правда, не всё можно восстановить... — Он потрогал
свой пустой рукав и ткнул его глубже за ремень. —
Ничего! Дворец будет не хуже, чем раньше!.. Так не
забудь папе привет.

Он потряс Мишину руку и вернулся в здание.
А Миша ещё постоял немного возле особняка, потом
поправил на шее ремешок от бинокля и заторопился
домой.

Глава третья

СТРАШУН-УЛ ИЦ А

Миша быстро шагал по широкой, прямой улице.

За высоким разбитым домом он увидел тес-
ный, тёмный переулок. Вот бы заодно заглянуть
и сюда, разведать этот удивительно узенький пере-
улок!

Правда, папа говорил мне: «В переулки не заби-
райся».

Миша поднял голову и стал разглядывать ржавую
железную табличку с названием переулка. Написано
было не то по-литовски, не то по-польски — не пой-
мёшь. Но рядом с табличкой кто-то размашисто мелом
прямо на стене, на кирпичах, написал по-русски:
«Страшун-улица».

«Улица — это можно, — подумал Миша. — Ведь
папа только про переулки говорил!»

Конечно, знай А-1иша недавнюю историю Страшун-
улицы и прочих прилегающих к ней улочек и закоул-
ков, он ни за что не пошёл бы сюда. Но он ничего не
знал и с лёгким сердцем зашагал по узенькому, с по-
лотенце, тротуару.

Страшун-улица оказалась такой узкой, что, кажет-
ся, расправь руки — и коснёшься пальцами стен. Гру-
зовику, например, ни за что бы не втиснуться в эту
щель между домами.

А дома? Можно подумать, что здесь было земле-
трясение. Все они разрушены, все до одного. Дом за
домом, дом за домом, и всё развалины и развалины...
Куда ни посмотришь — везде груды битого кирпича,
проломы, провалы...

Миша замедлил шаг.

Ведь, наверно, ещё недавно во всех этих домах
жили люди, пели, смеялись, занимались разными
делами! Где же они теперь? Почему обезлюдела
Страшун-улица? Почему тут всё взорвано, разбито,
уничтожено?

Видно, папа был прав, когда говорил: «В переулки
не забирайся!» Надо уходить, пока не поздно. Миша
повернул обратно. Шаги его гулко раздавались в ти-
шине.

Он шёл быстро, не оглядываясь. Вот и поворот.
Здесь должна проходить большая улица. Но никакой
улицы не было. С обеих сторон всё так же тесни-
лись угрюмые, пустые проёмы окон, за которыми вид-
ны были груды кирпича, обломки печей, чугунных
лестниц...

Миша остановился.

Самому храброму путешественнику, побалуй, ста-
ло бы не по себе здесь, среди мёртвых развалин. Вот
уж действительно Страшун-улица!

И главное — спросить дорогу не у кого.

В лагере под Москвой Миша однажды заблудился
в лесу. Но там было не так страшно. Миша знал, что
раньше или позже он встретит кого-нибудь и вернётся
в лагерь.

Другое дело — здесь. Кругом было мертво и тихо,
как на кладбище. Миша не выдержал, поднёс руку ко
рту и позвал:

— Ау!

«Уууу...» — отозвалось эхо. И Мише почудилось,
будто люди, которые жили здесь когда-то, ответили
ему долгим, тяжким стоном.

Вдруг сзади раздался невнятный шорох. Миша
вздрогнул, обернулся:

— Кто?

«Оооо...» — откликнулось каменное эхо.
Миша прижался к холодной стене. Может, ему по-
чудилось? Да нет же, он ясно слышал чей-то шорох
вон там, за проломом. То ли кирпич сдвинулся с мес-
та, когда он проходил, то ли крыса прошмыгнула...

Миша прислушался и снова двинулся вдоль пе-
реулка.

Вдруг опять раздался шорох. На этот раз погромче
и поближе. Миша достал из футляра тяжёлый би-
нокль, стиснул его в руке и замер. Кругом всё было
тихо — так тихо, как вот бывает только глубокой
ночью.

С зажатым в руке биноклем Миша двинулся впе-
рёд. Для бодрости он негромко, срывающимся голосом
запел:

Играйте, горнисты, тревогу!

Ударь, барабанщик, силь...

Но слово «сильней» он допеть не успел. Кто-то
схватил его сзади за руки... Миша стал вырываться.
Но не тут-то было! Его держали крепко.

Конечно, Мишу мог бы выручить папа. Но папа
был далеко. Он в эту минуту совершал свой обычный,
ежедневный обход госпиталя. Засунув руки в карма-
ны халата и выставив вперёд широкую рыжеватую
бороду, начальник переходил из палаты в палату, от
койки к койке и терпеливо расспрашивал раненых:
’как себя чувствуют, в чём нуждаются.

— Всё ничего, товарищ начальник, — отвечали
раненые. — Одно плохо — развлечений маловато.
Баян да шашки, шашки да баян. Вот бы артистов
каких-нибудь пригласить!

Начальник задумался. Артистов достать было
трудно. Правда, Москва обещала прислать бригаду,
но ведь это когда ещё будет. И тут начальник вспо-
мнил, как Миша рассказывал ему о своих вы-
ступлениях в московских госпиталях. А почему бы,
собственно, ему здесь не выступить, не почитать
бойцам?
Начальник сказал:

— Ладно, товарищи. Обещаю вам устроить лите-
ратурный вечер. Выступать будет один... ммм... один
юный артист.

— Вот за это спасибо, товарищ начальник!

...А сам «юный артист» погибал в дебрях Страшун-
улицы. Как только его схватили, он стал отчаянно
отбиваться. Он выдернул руку, стукнул кого-то бинок-
лем, но тут его снова схватили.

Кое-как изловчившись, Миша обернулся и в полу-
мраке узкого переулка с трудом разглядел своих про-
тивников.

Их было трое — трое мальчишек примерно Миши-
ного возраста. Один был чуть постарше. На голове у
него торчала огромная железная каска, на плечах
желтели погоны, за поясом блестела пустая кобура ст
нагана. Его товарищи размахивали деревянными саб-
лями.

Миша стиснул зубы, рванулся, но силы были
слишком неравны.

После короткой схватки Миша был побеждён.
У него отняли бинокль, фонарик, книжечку. Двое
мальчишек стали по обеим его сторонам, словно кон-
вой, а третий дёрнул Мишу за воротник:

— Идж!

Миша шатался от усталости. Ковбойка на нём
была порвана. Тяжело дыша, он сплюнул и выкрик-
нул:

— Трое на одного — не по правилу... Пустите, ну!

— Цо? Цо? — крикнул парень в каске.

Остальные двое всё время называли его «пан по-
ручник». Видно, он был у них за старшего.

— Не по правилу, — хрипло повторил Миша. —
Выходи по одному, тогда посмотрим... А ну, пусти!

Он рванулся изо всех сил. Тут случилось неожи-
данное. Пальцы «пана поручника» разжались. Маль-
чишки заговорили между собой на непонятном языке.
Некоторые слова походили на русские, но мальчиш-
ки говорили так быстро, что ничего нельзя было
понять.

Миша потирал ушибленные места. Плечо ныло,
коленка была расцарапана.

«Пан поручник» сдвинул каску на затылок и ткнул
пальцем Мишу в грудь:

— Ты кто?

— Как это — кто? — не понял Миша.

— Кто ты ест?

— Я приезжий.

«Пан поручник» снял каску и пятернёй почесал
лохматые светлые волосы.

Ребята зашумели. Потом старший (его звали Бро-
нек, как Миша понял) спросил:

— А откуда?

— Я из Москвы, — ответил Миша.

— 3 Москвы!.. Москва, Москва... — заговорили
ребята, делая ударение на букве «о».

Бронек скомандовал:

— Хлопцы! Тихо!

Он, видно, был строгим командиром: хлопцы сразу
замолчали.

А «пан поручник» протянул руку, взял книжечку и
с важностью подал её Мише. Взял фонарик и подал
Мише. Взял бинокль и подал Мише:

— Прошу... Москва! Так?

— Так, — отозвался Миша, который ещё не со-
всем пришёл в себя после схватки.

Он повесил бинокль на грудь, спрятал книжечку
и фонарик в карман и сказал:

— Мне надо в госпиталь... в Центральный госпи-
таль... Понимаете? Я там живу.

— Дббже, — сказал Бронек. — Хлопцы! — Он на-
дел каску и скомандовал: — Идж!

И он повёл Мишу по глухим переулкам, мимо
мёртвых развалин, к большой, светлой улице. А сзади,
как почётная свита, вышагивали двое мальчишек с де-
ревянными саблями наголо.
Глава четвёртая
У ГОСПИТАЛЬНЫХ ВОРОТ

Конечно, Мише очень хотелось поговорить с Бро-
неком и его дружками, узнать, почему они раньше на-
пали на него, а сейчас вот идут, провожают.

Если бы они разговорились, Миша узнал бы, что
отец Бронека, Казимир Яблонский, был подпольщи-
ком, партизаном, воевал с фашистами, а недавно,
когда пришла Красная Армия, стал красноармейцем
и ушёл на фронт.

Но поди попробуй поговори, когда не знаешь
языка!

Бронеку тоже очень хотелось потолковать по ду-
шам с мальчиком из Москвы, расспросить его про
Москву, про Кремль, про всё. Но он не умел говорить
по-русски и поэтому только похлопывал Мишу по пле-
чу и время от времени улыбался ему из-под каски.
У него была весёлая, озорная улыбка. А глаза у него
были зелёные, как у кошки.

Проходными дворами, таинственными закоулками,
через проломы в стенах ребята вывели Мишу на боль-
шую улицу.

Миша снова увидел синее небо, солнце и гору с
башней вдали.

— Спасибо, теперь знаю. Вон туда и направо,
да? — показал Миша.

— Добже, добже, — отозвался Бронек.

Ребята завернули направо и вышли к монастыр-
ской стене.

Миша узнал ржавые ворота госпиталя.

— Там? — спросил Бронек.

— Там, там! — обрадовался Миша.

Бронек обернулся, ткнул кобурой в одного из
своих помощников и сказал:

— То Юзек.

Юзек подал Мише руку. Это был худой, бледный
мальчик со свежим синяком на лбу.
Бронек показал на второго:

— А то Янек.

Коротенький, кургузый Янек улыбнулся и приста-
вил руку к козырьку своей смешной квадратной фу-
ражки.

Миша сказал:

— Приходите. Я живу вон там, видите, флигелёк.
Приходите. Ладно? Папа ничего, пустит.

Бронек всё понял и вежливо сказал:

— Добже! Дзенькуем. До видзеня. (Хорошо! Спа-
сибо. До свиданья.)

Миша догадался, что «до видзеня» значит «до сви-
данья», и тоже сказал:

— До видзеня.

У ворот госпиталя они расстались.

Вид у Миши был неважный: лицо в царапинах,
ковбойка разодрана, штаны, которые мама так стара-
тельно отутюжила, в извёстке. Он слюной пригладил
чёлку и толкнул калитку. Она не подалась. Миша по-
стучал кулаком. Стучать кулаком по железным
прутьям было больно. Миша повернулся спиной и да-
вай колотить каблуком. Колотил до тех пор, пока к
воротам со стороны двора не подбежала худенькая
девочка. Она на бегу завязывала под остреньким под-
бородком голубой вылинявший платок.

— Кто? — спросила она.

Миша рассердился. Да что ж это такое, на самом
деле? Там, в переулке, допытывались — кто, здесь —
кто!

Он потряс калитку:

— Открой!

Девочка прижала лицо к ржавым прутьям калит-
ки и долго разглядывала истерзанного после драки
Мишу. У неё были большие светлоголубые глаза. Она
осмотрела Мишу с ног до головы и решительно мотну-
ла головой:

— Ни!

Миша оторопел. Вот ещё новости! Он здесь живёт,
и папа у него начальник, а тут какая-то девчонка
смеет его не впускать! Может, Бронек его не в тот
госпиталь привёл? Да нет же, вон и длинный главный
корпус, и занавески на окнах, и обгорелый сад, и бе-
лый флигелёк под черепицей.

— Открой! — крикнул Миша. — Тут мой папа.

— Ни! — Девочка мотнула головой. — Свидания
только по вторникам.

Она повернулась и зашлёпала босыми пятками по
двору. Миша растерялся и стал изо всех сил дёргать
калитку:

— Открой! Открой! Я здесь живу!

Девочка оглянулась, прищурилась и махнула ру-
кой:

— Ни... Я не видела.

Миша сказал:

— Да ведь тут мой папа начальник.

Девочка вдруг погрозила пальцем:

— Ой, ни, у начальников детей нима. Я не видела.

— Как же ты могла видеть, когда мы только вчера
прилетели! — И Миша снова начал барабанить в во-
рота.

Девочка закричала:

— Дядя Корней!

Откуда-то донёсся низкий, глухой голос:

— Чую!

Из-за угла показался сторож госпиталя. Он был
уже старый. На его широкой груди блестел старинный,
ещё с той войны, георгиевский крест на засаленной по-
лосатой ленточке. Волоча за собой метлу, он подошёл
к воротам:

— Что за шум, а драки нет?

— Да вот, — показала девочка на Мишу: — сту-
чат! Прямо ворота хочут поломать.

Дядя Корней расправил толстые усы:

— Кто это тут надумал ворота ломать?

— Мне к папе надо, — сказал Миша, — а она ме-
ня не пускает.
— И правильно, сынок. Свидания у нас по втор-
никам.

— Да какие ж тут свидания! — вскричал Ми-
ша. — Мой папа тут начальник — майор Денисьев.
Я его сын.

— Сын? — Седые косматые брови дяди Корнея
полезли вверх. — А я вроде не примечал у нашего
началь...

— Да мы только вчера прилетели из Москвы, —
перебил Миша, — а потом я долго спал...

— А!.. — протянул дядя Корней. — Что ж ты сра-
зу не сказал! Из Москвы, стало быть? Заходи, сынок,
заходи.

Тяжёлая калитка со скрежетом открылась, и Ми-
ша наконец проник во двор.

— Заходи, заходи, — повторял дядя Корней. —
Вот оно какая штука! А я и не знал... Стало быть, на-
чальник мне не докладывал...

Миша пошёл наискось через двор. Худенькая
девочка, дёргая себя за концы платка, побежала за
ним:

— Мальчик! А мальчик!

— Что?

— Мальчик, а вы вправду из Москвы, да?

— А то нет! — хмуро ответил Миша и, не глядя на
эту девчонку, зашагал к белому флигельку.

Глава пятая

О Н У Т Е

Когда Миша на другой день рано утром вышел на
крылечко, его окликнули:

— Мальчик!

Миша оглянулся. Внизу, на щербатой ступеньке,
сидела вчерашняя девочка. Она одёрнула на острых
коленках старое клетчатое платьишко и тихо ска-
зала:
— А я жду, жду...

— Кого? — спросил Миша.

Девочка опустила голову:

— Тебя.

Миша удивился:

— Зачем?

Девочка молчала.

Миша постоял на крылечке, потом спрыгнул наземь
и стал рядом с девочкой:

— Постучала бы в ставень, вот сюда, я бы
вышел.

Девочка подняла на Мишу глаза и всплеснула ру-
ками:

— Ой, да разве ж я посмею?
— А вчера так посмела меня не пускать?

Девочка вскочила и быстро-быстро заговорила:

— Ой, я ж не знала! Кабы я знала, я бы ворота во
как распахнула бы! — Она широко развела худеньки-
ми руками. — Во как!

Потом она несмело дотронулась до Мишиного
плеча:

— Мальчик, а вы правда из Москвы, да?

— Правда!

— А мне не верится...

Миша засмеялся:

— Что ты! Я правда из Москвы. Честное
ленинское, если не веришь.

— Ленинское?.. — Девочка медленно повторила
это слово, точно вслушиваясь в него. — Ленинское —
значит, правда. А какая она, Москва, какая? Правда,
там везде золотые крыши, а под землёй золотые ком-
натки?

«Странная девочка», — подумал Миша и сказал:

— Я что-то не замечал.

— Нет, правда, правда! — упрямо повторила
девочка. — Мне в тюрьме одна тётенька рассказы-
вала.

— А ты... была в тюрьме? Разве маленькие бы-
вают в тюрьме? — спросил Миша.

— Бывают, — мотнула девочка головой. — Толь-
ко я не маленькая, я только с виду маленькая... Тё-
тенька говорила: в Москве под землёй золотые ком-
натки...

Миша сел на ступеньку рядом с девочкой:

— А как тебя зовут?

— Онуте, — ответила девочка, поджимая, сколь-
ко можно было, босые ноги под ступеньку, — а по-
русски Аннушка. А когда буду большая, будут звать
Она. Я у дяденьки Корнея живу. — Она показала на
сторожку у ворот: — Там...

Миша посмотрел на маленькую, в одно оконце,
сторожку:
— Значит, он тебе не папа?

— Ни! Моего папы нету. Его нету...

— Значит, он твой дедушка?

— Ни... Мы раньше не здесь жили, мы раньше там
жили.

- Где?

— Там, на Зверинце...

Онуте помолчала и опять осторожно коснулась
Мишиного плеча:

— А тебя звать Миколае, да?

— Меня Мишей зовут.

— То всё равно, что Миколае. А моего папу тоже
звали Миколае. — Она вскочила, оправила на себе
платье: — А я сейчас туда пойду...

— Куда?

— Туда... на Зверинец... где папа.

«Нет, очень странная девочка», — снова подумал
Миша и спросил:

— А можно я с тобой пойду?

Девочка обрадовалась:

— Ой, пойдём, Миколае, пойдём! Только я у дя-
деньки Корнея спрошусь.

Она побежала к главному корпусу. Там то и дело
проходили врачи, сёстры. Взад-вперёд сновали сани-
тары в белых халатах, из-под которых видны были
тяжёлые солдатские сапоги.

Дядя Корней размашисто подметал дорожки в
обгорелом саду. Онуте подбежала к нему, что-то ска-
зала, он кивнул головой, погладил Онуте по спине и
снова взялся за метлу: ширк, ширк...

А Миша гг Онуте вышли за ворота. И вот они ша-
гают рядом. Онуте мелко семенит босыми ногами, а
Миша старается делать шаги побольше, чтобы не на-
ступать на щели в тротуаре.

По дороге Онуте показывала:

— Вон там была школа. А там была фабрика, где
папа работал. А там кино. А вон та гора называется
гора Гедимина. А там костёл.
Возле некоторых домов шла работа. Люди разби-
рали кирпичи, обрушивали шаткие стены. Звенели
заступы, ломы, топоры. Город приходил в себя, он
оживал, как оживает весной природа после зимней
стужи.

Миша старательно перешагивал через щели между
плитами.

— Ой, то я знаю! — сказала Онуте. — То так
играют. Только позабыла, как называется.

— Это «классы», — сказал Миша. — У нас девоч-
ки так играют. А ещё знаешь как они играют? Возь-
мут верёвку и целый день крутят и прыгают, крутят
и прыгают. Ты играла так?

— Ни! — качнула Онуте головой. — Когда фаши-
сты были, я ни в чего не играла.

— Совсем ни в чего?

— Ни.

Миша задумался.

— А почему ты... — начал он и запнулся. Он хо-
тел было спросить, почему Онуте сидела в тюрьме, но
не решился и спросил: — А почему ты так хорошо го-
воришь по-русски?

— А у меня мама была русская, — ответила Ону-
те. — Она со мной всегда по-русски разговаривала.
А папа — литовец. Он на кондитерской фабрике ра-
ботал.

— Это хорошо, — сказал Миша. — Значит, кон-
феты приносил.

— Ни, — покачала Онуте головой, — приносить
нельзя. Зато от него всегда вкусно пахло так... Я его
всегда нюхала.

Они вышли к широкой реке. Блестя на солнце, она
быстро текла между зелёными берегами.

Онуте показала на реку:

— А вот это наша Нерис.

Миша вынул красную книжечку и стал записы-
вать: «Нерис». Онуте привстала на цыпочки, загля-
нула:
— Что ты пишешь?

— Ничего... Дневник. Я ведь путешественник.

— Путешественник? Ой, я ещё никогда не видела
путешественников!

Миша улыбнулся:

— Ну вот, сейчас видишь!

Он засунул книжечку в карман. Они пошли вдоль
набережной.

Через реку был перекинут мост. Во всю его длину
работали красноармейцы — полуголые, без гимнастё-
рок. Они ловко орудовали топорами. Их загорелые спи-
ны масленисто блестели.

Мост был новенький и весело сверкал чистыми,
светложёлтыми, точно сливочное масло, брёвнами.
Пахло лесом, сосной, смолой. Ветер играл сухими,
завитыми в пружинки стружками, катил их по насти-
лу, сбрасывал в воду.

Высокий, широкоплечий, загорелый красноар-
меец устанавливал в голове моста дощечку с над-
писью:
МОСТ ВОССТАНОВЛЕН БОЙЦАМИ
ТРЕТЬЕГО БЕЛОРУССКОГО ФРОНТА.

АВГУСТ, 1944.

Миша подошёл к нему:

— Товарищ красноармеец, можно нам пройти на
ту сторону?

Красноармеец вытер голым локтем потный лоб и
сказал:

— Отчего ж? — Он взмахнул топором, лезвие ко-
торого сверкнуло на солнце. — Шагай, ребятки,
обновляй! Мосточек надёжный.

— Спасибо!

И Миша и Онуте перешли на ту сторону реки
Нерис — обновили мост.

Глава шестая

ЗВЕРИНЕЦ

— Вот здесь Зверинец, — сказала Онуте.

При слове «Зверинец» Мише представлялся Мос-
ковский зоопарк: пруд с важными чёрными и белыми
лебедями и суматошными утками, широкие аллеи,
слоновник, площадка, где катают на осликах малы-
шей и где всё время тренькают бубенчики: динь-динь,
динь-динь...

А здесь?..

Перед Мишей простиралась широкая немощёная
улица. Когда-то она была, видно, зелёной, потому что
вдоль узких тротуаров торчали обугленные стволы. За
ними видны были разрушенные дома.

Там, в центре, на Страшун-улице, да и в других
местах, где дома большие, многоэтажные, там хоть
сгены остались. А здесь, на окраине, и того не было.

Груды битого кирпича, чёрных брёвен и головешек
безотрадной вереницей тянулись одна за другой во
всю длину улицы, насколько хватал глаз.
Наверно, все дома здесь были одинаковые, пото-
му что развалины были очень похожи друг на друга.

Миша с трудом поспевал за Онуте, которая теперь
уже не семенила, а шла довольно быстро. Её босые
ноги оставляли в пыли, перемешанной с пеплом,
ямки. Миша шёл за ней, стараясь не наступать на
эти ямки.

•— Онуте, — крикнул он, — вы тут жили, да? Где
же ваш дом?

Онуте не ответила. Вот она остановилась у одной
груды развалин. Ветер с реки трепал её длинное, не
по росту, платье.

Миша не выдержал:

— Онуте, где же ваш дом?

Онуте молчала, растерянно оглядываясь. Вни-
зу, на реке, весело перестукивались топоры. Один
повторял: тут-тут-тут! Другой словно спорил: там-
там-там!

Онуте стояла с понурой головой, и казалось, будто
она внимательно прислушивается к разговору топо-
ров.

Наконец она подняла голову и тихо сказала:

— Не знаю...

— Чего — не знаю?

— Не знаю, где дом, — еле слышно повторила
Онуте.

Миша удивился:

— Как же ты не знаешь? Ведь вы там жили.

Онуте снова стала беспомощно оглядываться:

— Если бы всё целое было... Если бы хоть печка...

— Какая печка?

— Большая такая, белая. Меня папа учил пи-
сать... Я гвоздиком на печке нацарапала «О» и «П».
То мои буквы: Онуте Петраускайте.

Миша обрадовался:

— Вот здорово! Онуте Петраускайте! Давай
искать печку. Ты только покажи, где, ты думаешь,
ваш дом.
Онуте нерешительно подвела Мишу к одной из
груд и, попрежнему оглядываясь по сторонам, ска-
зала:

— Может, здесь...

Потом она посмотрела на соседнюю груду:

— А может, там...

— Ладно, — сказал Миша. — Давай ты здесь, а
я там.

Он вскарабкался на развалины. Черепица осыпа-
лась. Ноги то скользили, то увязали в щелях между
обломками. Но Миша не отступал. Он стал докапы-
ваться до печки. Нетерпеливо сбрасывал он глыбы
штукатурки, кирпичи, черепичины... Скоро у него за-
ныла спина, заболели руки. Папа, конечно, опять бу-
дет сердиться! Вчера пришёл грязный, оборванный
после драки в переулке; сегодня опять придёшь весь
чумазый...

— Нашёл? — время от времени кричала Онуте с
соседней груды.

— Нет! А ты?

— Я тоже нет...

Дело подвигалось медленно. Немало кирпичей
пришлось Мише разобрать. Вокруг него поднялась
пыль, он стал чихать и кашлять, но работы не бросал.
Вот он приподнял ржавое колено трубы, отшвырнул
его и увидел уголок печки. С новой силой Миша при-
нялся за работу. Теперь уже близко. Ещё три черепи-
чины, ещё две... Сколько здесь черепицы, весь город
в черепице!

Наконец стала видна передняя стена печки. Миша,
вытирая руки о штаны, присел на корточки, долго
приглядывался и вдруг закричал:

— Онуте! Сюда!

Онуте мигом спустилась с соседней груды и побе-
жала к Мише.

— Нашёл? — кричала она на бегу. — Нашёл?

— Кажется, да... Постой! Нет. Тут вовсе не «О» и
«П», а «О» и «Р».
— Где? Где? Покажи! — твердила Онуте, караб-
каясь по обломкам к Мише.

Он протянул ей руку, помог подняться. Она при-
села на корточки рядом с Мишей:

— Где?

— Вот!

На передней стене печки, над её чёрным челом с
оторванной дверкой, были смутно видны накорябан-
ные гвоздём буквы. Онуте потрогала их, потом обер-
нулась к Мише и тихо сказала:

— Ой, Миколае... то — наша! Наша!

Миша тоже потрогал буквы:

—• Как же ваша? Ты сказала «О» и «П», а тут
«О» и «Р».

— Ничего, то по-русски «Р», — отозвалась Ону-
те, — а по-литовски то «П».

Она погладила печку, потом спустилась с облом-
ков, села на толстое бревно, которое лежало непода-
лёку, и, пригорюнившись, стала смотреть на остатки
своего дома.

Миша сел рядом.

Над развалинами кружил ветер, взметая белую
пыль и чёрный пепел. А внизу, на реке, попрежнему
перекликались неугомонные топоры-работяги: «тут-
тут-тут» и «там-там-там»...

Глава седьмая

ПОДПОЛ

Солнце высоко поднялось над однообразными пе-
чальными развалинами Зверинца. Замолчали топоры
на мосту — красноармейцы ушли обедать. А Миша и
Онуте всё ещё сидели на бревне.

Онуте рассказывала о себе.

— Вон там, — показывала она, — было крылеч-
ко. А там — призбочка. И мы с мамой там всегда си-
дели. Она мне сказки рассказывала: про Ивана-царе-

]Q Рассказы и повести

289
вича, про Жар-птицу... А потом фашисты узнали, что
она русская, и угнали её к себе...

Онуте пригнула голову к острым коленкам и ти-
хонько заплакала. Миша нахмурился:

— Не надо, Онутечка! Не плачь.

— Она... там... умерла...

Миша помолчал.

— А ты зажмурься покрепче, — сказал он немно-
го погодя. — Вот так, видишь?

Онуте послушно зажмурилась.

— Ну, как? Правда, лучше?

— Лучше, — улыбнулась Онуте.

Она уголком выгоревшего платка вытерла глаза и
стала рассказывать о том, как они с папой жили одни,
без мамы. По вечерам к ним приходил дядя Казимир,
и папа тогда говорил: «Оняле, выйди, закрой ставни
и посиди там. И смотри хорошенько: если чужой по-
кажется, постучи!» И Онуте выходила и зорко смотре-
ла в темноту.

— Вот, Миколае, видишь, вон'там крылечко, где
я сидела.

Миша никакого крылечка не видит, потому что оно
завалено обломками, но ему очень жалко Онуте, и он
говорит:

— Вижу.

Он внимательно слушает Онуте, и вот ему кажет-
ся, будто он на самом деле видит и крылечко, и папу
Онуте, и какого-то дядю Казимира. Он будто видит,
как однажды поздней осенью папа Онуте прошёл на
кухню и поднял крышку подпола...

— А как это — подпол? — перебил Миша.

— Подпол, — объяснила Онуте, — это где кар-
тошка... Ну, подвал такой. И вот папа полез в под-
вал, а я ему говорю: «Тевай!» Это значит «папа», или
ещё «тевялис» можно... «Тевай, зачем тебе в подпол?
Ведь картошки больше нету!» А папа сказал: «Надо,
Оняле. Только никому не говори, Оняле».

Он забрался с заступом в подпол и стал там рыть.
Много ночей он работал и вырыл под первым подпо-
лом ещё один. А землю украдкой выносил на реку
Нерис, чтобы никто ничего не заметил. А потом один
раз, поздно ночью, пришёл дядя Казимир и принёс
под плащом два ящика.

— Вот такие... невеликие, — показала руками
Онуте. — Он взял эти ящики и залез с ними в подпол
и стал там жить.

— Как — жить? — спросил Миша. — Насовсем?

— Ну да! Он только немножко выходил. Он толь-
ко, чтобы подышать, выходил.

Миша пристально смотрит на остатки дома Онуте.
Неужели там на самом деле жил человек, жил день и
ночь? Верней, у него там и дня не было, а всегда
ночь!

Миша вскочил:

— А зачем... зачем он там жил?

— А я не знаю...

— Как же ты не знаешь? Ведь ты дочка, должна
знать!

— Дочка! А если он не говорил? Он никому не
говорил. Он только дяде Казимиру говорил, а больше
никому...

Миша снова сел на бревно:

— Ну ладно. А дальше что? А ел он как же?

— О, а то я!.. — Онуте оживилась. — Я брала
кошёлку, как мама, и ходила на базар и всё покупа-
ла — картошки, бураков, цыбулю. И сама варила...

Онуте подробно рассказывает, как она спускала в
подпол горячий чугунок. А иной раз папа поднимался
наверх. Он ел и похваливал: «Молодец, Оняле, ге-
рай!»

— Герай значит «хорошо»... Он оброс бородой,
стал бледный такой...

Онуте зажмурилась, помолчала и продолжала:

— И каждую ночь приходил дядя Казимир. А па-
па выносил ему бумажки.

— Какие бумажки? — спросил Миша.
— Да я ж не знаю, Миколае, они ж не показыва-
ли. Дядя Казимир только говорил «Добже, Оняле,
помогай». А что я помогала? Я только варила и на
призбочке сидела...

— А потом? — тихо спросил Миша.

— А потом...

...Онуте вспомнилась другая ночь. Это было уже
недавно, летом. Она спала. Вдруг постучали. Только
не так тихо, как дядя Казимир, а громко, очень гром-
ко. Пришлось открыть, потому что всё равно сломали
бы дверь. В комнату зашли фашисты — солдаты и
офицер. Солдаты стали всё обыскивать, а офицер по-
дошёл к Онуте и взял её за косы:

«Детка, скажи нам, где твой папа».

«Он уехал».

«Куда?»

«Я не знаю...»

Солдаты прошли на кухню, нашли на полу медное
кольцо, подняли крышку подпола и полезли туда.
Они долго там шарили, возились, потом вылезли и до-
ложили офицеру:

«Ничего!»

Офицер снова обратился к Онуте:

«Ну-ка, детка, где же твой папа?»

«Он уехал».

Офицер долго спрашивал, а Онуте всё отвечала:
«Уехал». А что было дальше, Онуте не помнит, пото-
му что офицер ударил её автоматом по голове.

Онуте сняла с головы платок, взяла Мишину руку
и приложила к своему затылку. Под тонкими русыми
волосами Миша нащупал маленькую ямку. Он опу-
стил руку и тихо спросил:

— А потом?

Онуте покрылась платком и продолжала расска-
зывать.

...Она очнулась в чужом месте, не дома. Голова
очень сильно болела. Онуте увидела, что она лежит
на полу, у стены. В комнате было много народу. Ка-
кая-то женщина сидела неподалёку. Она оторвала
лоскут от своей юбки, перевязала Онуте рану и поло-
жила её голову к себе на колени.

Онуте стало немного легче. И тут она увидела, что
на стенах комнаты нарисованы красивые картины. На
одной стене — Иван-царевич в красном кафтане стре-
ляет из большого лука. На другой стене нарисована
Жар-птица, сидящая на дереве в сказочном саду.
И тут Онуте вспомнила: да ведь это же «комната ска-
зок» Дворца пионеров! Онуте здесь бывала до войны.
Она спросила у женщины:

«Тетуте, где мы?»

«В гестапо, доченька».

«А что такое гестапо, тетуте?»

«Это фашистская тюрьма, доченька...»

Миша внимательно слушал Онуте. Ему было
очень жаль её. Он отвернулся и спросил:

— А зачем они тебя... в тюрьму?

— А чтобы я сказала, где папа. Но я не сказала.
А то бы они его убили.

Миша стал ковырять чёрное трухлявое бревно, на
котором они сидели.

— А потом?

— Ой, потом было хорошо! — отозвалась Ону-
те. — Стреляли пушки и пулемёты. Нам было слыш-
но. И бомбы падали. Долго, всю ночь! А мы всё слу-
шали. А потом услышали: «Ура-а!» Потом открылась
дверь и вбежали наши, красноармейцы. Тут мы стали
их целовать, и они нас. Один красноармеец меня взял
на руки. А я сказала: «Мне очень надо поскорей на
Зверинец». И я побежала на Зверинец...

По-настоящему, конечно, Онуте не бежала, а еле-
еле плелась, потому что она была очень слабая.
Моста через реку Нерис тогда ещё не было, и крас-
ноармейцы перевезли её на военной резиновой
лодке.

— Ия пришла сюда... И увидела... вот это. —
Онуте взмахнула худенькой рукой. — И я не знала,
где наш дом... И ходила, ходила, а потом упала...
И меня нашёл дяденька Корней...

Она замолчала. Кругом было тихо. Внизу, на реке,
снова заработали топоры.

Вдруг Онуте вскочила, сорвала с себя платок, ки-
нулась к развалинам, упала на груду обломков и за-
кричала:

— Тевай! Тевялис! Тевай!

Миша растерялся. Он подошёл к Онуте и стал гла-
дить её по худенькой спине:

— Онутечка, не надо... Встань... Зажмурься! По-
крепче... Вот так!..

И сам жмурился так, что глазам даже больно ста-
новилось.

Глава восьмая

БОЙ

Что говорить! Всё это вещи невесёлые, и не очень-
то весело о них рассказывать. Я и сам бы не прочь
потолковать с вами о чём-нибудь более радостном. Но
ведь я рассказываю о том, что видел Миша в осво-
бождённом от фашистов городе, и не моя вина, что
видел он там много печального.

Миша и Онуте долго сидели там на бревне возле
развалин. Потом они пошли домой. Миша стал рас-
сказывать Онуте про Москву, про школу, про товари-
щей. Онуте немного повеселела. А когда Миша стал
рассказывать про Ной-не-ноя, она даже тихонько за-
смеялась.

Они уже были недалеко от госпиталя, как вдруг
услышали раздававшиеся за углом выкрики:

— Идж! Бий! Прендко! Карас! (Иди! Бей! Бы-
стро! Война!)

Миша схватил Онуте за руку:

— Кто это?..

Он осторожно выглянул из-за угла. На улице шёл
бой. Одна ватага мальчишек занимала разрушенный
дом рядом с госпиталем. Другая закрепилась на той
стороне, под монастырской стеной. Через узкую
улицу градом летели камни, осколки черепицы,
комки штукатурки... Боезапас был большой — толь-
ко руку протягивай. Онуте тоже выглянула из-за
угла.

— Ох, то мальчишки снова в войну играют! —
сказала Онуте.

Миша быстро достал бинокль и принялся изучать
«поле боя». Кто это там, на той стороне, в огромной
железной каске?.. Да ведь это же этот... как его, «пан
поручник»! Конечно, это он. Размахивая пустой кобу-
рой, он азартно командует:

— Прендко! Бий! Бий!

Миша опустил бинокль, высунулся из-за угла, за-
кричал:

— Бронек! Эй, Бронек!

Но «пан поручник», увлечённый боем, не слышал.

Онуте тронула Мишу за плечо:

— Разве ты его знаешь?

— Конечно, знаю. Они напали на меня... Вон
тот — Бронек. А тот, видишь, кидается, — тот Янек...
Постой!

Он нагнулся, подхватил комок штукатурки и опро-
метью понёсся наискось через улицу.

— Куда? — растерянно закричала Онуте вдогон-
ку. — В тебя попадёт!

Но Миша не слушал её. Прикрыв на всякий слу-
чай голову рукой, он бежал к монастырской стене.
Рядом с ним шлёпнулся камень. Мимо! Вот упал ещё
один. Опять мимо. Но вот задело ногу, пониже колен-
ки. Ничего! Лишь бы не в голову.

Миша бежал и на бегу кричал:

— Бронек! Пан поручник!

Наконец-то Бронек услышал его. Он сдвинул кас-
ку на затылок, с минуту вглядывался в Мишу и вдруг
заорал:

— А, Москва! Дзень добрый, Москва!
— Здорово, Бронек! Я тоже с вами, ладно? Огонь
по врагу! Даёшь!

Миша размахнулся и швырнул штукатурку на-
угад. Но тут его схватили за руку. Он оглянулся. Пе-
ред ним стояла Онуте. Она, оказывается, тоже прибе-
жала сюда вслед за Мишей.

— Миколае, пойдём отсюда, пойдём! — дёргала
она Мишу за рукав.

Сражение прекратилось. Мальчишки перестали
кидаться, чтобы не попасть в девочку в вылинявшем
голубом платке и стареньком ситцевом платье.

Бронек надвинул каску по самые брови и напу-
стился на Онуте:

— Идж! Миша бенде з нами. Идж! (Иди! Миша
будет с нами! Иди!)

Он стал что-то горячо втолковывать Мише, пока-
зывая то на ржавые ворота госпиталя, то на ребят,
засевших в разрушенном доме.

— О чём это он? — не понял Миша.

Онуте объяснила:

— Он говорит: они шли к тебе, а их не пускают.

— Кто не пускает? — спросил Миша.

— Ребята с нашей улицы.

— А эти откуда?

— Эти не с нашей, эти — с Завальной... Пойдём
туда. Там Юргис, Антанас, Пятрас... пойдём!

Миша посмотрел туда, куда его тянула Онуте. Ре-
бята там сгрудились вокруг своего «атамана» — рос-
лого, красивого мальчика Юргиса.

Миша не знал, как быть. Он сказал:

— Онуте, знаешь чего? Давай позовём тех сюда,
ладно?

Онуте обрадовалась:

— Ой, то правильно!

Она приложила ладонь ко рту, крикнула:

— Эйкит ча, бернюкай! (Идите сюда, мальчики!)

Но Юргис замотал кудлатой головой: мол, не же-
лаем, идите сами сюда.
— Ладно, — махнул рукой Миша. — Онуте, тогда
пускай все идут сюда, на середину.

И вот обе «армии» сошлись на середине улицы.
Коренастый Бронек воинственно поглядывал из-под
каски на высокого, вихрастого Юргиса. А Юргис
стоял, гордо выпятив грудь с самодельной портупеей
и выставив вперёд ногу в огромном солдатском баш-
маке.

Ребята во все глаза смотрели на Мишу.

— Ребята... •— начал он. Но тут он спохватился,
что ребята не понимают по-русски, и обернулся к
Онуте: — Онуте, скажи им... Не надо улица на улицу.
В Москве тысяча улиц, и то так не играют.

— А як играют? — спросил Бронек, поправляя на
себе амуницию — пустую кобуру и деревянную
шашку.

Миша на минуту задумался:

— Как? Да по-всякому... Мало ли... Вот в тиму-
ровцев можно.

— Чего, чего? — переспросила Онуте. — То я да-
же не знаю, как сказать.

— В тимуровцев, — повторил Миша. — Это был
такой пионер, Тимур. Он был очень смелый. И всем
помогал. У него были ребята, товарищи, называ-
лась — команда. И воевали они не между собой, а с
Квакиным...

Онуте, как могла, переводила Мишину речь. Ребя-
та, кажется, не всё понимали, но слушали внима-
тельно.

— Онуте, знаешь чего? Скажи им, пускай
сделают перемирие, вот!

Видно, Онуте самой давно уже надоела «война»
между ребятами. Она весело крикнула:

— Тарпукарис! Тарпукарис!

Это слово всем понравилось. Бронек стукнул себя
по каске кулаком, потом приставил к ней растопырен-
ную пятерню, подошёл к Мише и щёлкнул босыми
пятками:
— Нех бендзе так... (Пускай будет так.) До вид-
зеня, Москва. Хлопцы, за мной!

Он взмахнул кобурой, и все его хлопцы врассып-
ную бросились за ним на Страшун-улицу. Там у них
был свой «штаб».

А Юргис подошёл к Онуте:

— Оняле, приходи к нам, на гору Гедимина. Па-
роль «Нерис».

И он повёл своё «войско» к горе Гедимина.

А Миша проводил Онуте до сторожки, зашёл
к себе во флигелёк, достал свою книжечку и за-
писал:

«Тарпукарис» значит «перемирие».

Глава девятая

3 Е .1 Ё Н Е Н Ь К И Ц

— Встать! Смирно! Щи идут!

Так всегда командовал дядя Корней, когда в три
часа дня приходил во флигелёк со сверкающим сол-
датским котелком в одной руке и миской каши в дру-
гой.

Начальник обедал в госпитале, а для Миши дядя
Корней приносил обед во флигелёк.

Однажды он пришёл не один. За тесёмку его ха-
лата держался маленький мальчик, лет шести-семи,
с большой стриженой чёрной головой и чёрными, как
уголь, глазами. На нём тоже был халат. Рукава были
на три четверти закатаны, а подол, чуть ли не до по-
ловины подшитый, тянулся по полу.

Мальчик робко остановился на пороге. А дядя
Корней поставил котелок на стол, вынул ложку, вы-
тер её уголком халата и сказал:

— Милости просим, садись, москвич, поешь. Щи
нынче добрые, с мясом!

— Спасибо, дядя Корней!

Над котелком вился вкусный белый парок. Миша,
Однажды дядя Корней пришёл не один.
посматривая на черноглазого мальчика, взял тяжё-
лую ложку. Дядя Корней сказал:

— А вот это, познакомьтесь, самый главный наш
пациент — Зеличок.

Услыхав своё имя, мальчик подошёл к Мише, про-
тянул лёгкую, сухонькую ручку и нараспев произнёс:

— Зе-лин-ке.

Тут Миша узнал его. Это был тот самый мальчик,
которого Миша видел когда-то в саду, среди раненых.

— Зелинке! — подхватил дядя Корней и погладил
мальчика по голове. — Ав палате бойцы его Зелё-
неньким прозвали.

— Зелёненький? — улыбнулся Миша и протянул
мальчику ложку: — На, Зелёненький, поешь со мной.

Зеличок покачал головой.

— Нет, — сказал дядя Корней, — мы уже отобе-
дали. Скажи: «Сам кушай, Миша!»

Миша окунул ложку в котелок. Ш,и на самом деле
были хороши. Очень приятно было есть из котелка,
будто ты настоящий боец и после долгого перехода
отдыхаешь на привале за дымящимся котелком.

— А по-русски ты умеешь? — спросил Миша.

Мальчик поднял на дядю Корнея свои большие
блестящие чёрные глаза и, сильно картавя, старатель-
но произнёс:

— Умею. Зд’авствуйте! Да зд’авствует К’асная
А’мия! У’а!

— Ура! — подхватил Миша. — Молодец!

— Видишь, какие мы умники, — сказал дядя Кор-
ней и погладил Зеличка по макушке. — Сейчас-то мы
уж гладкие стали. А какой он был, когда его подобра-
ли! Кожа да косточки.

— А где ж вы его нашли, дядя Корней? — спро-
сил Миша, выуживая из котелка жирное мясо.

— Да тут неподалёку. Страшун-улица есть такая.
Вот уж подлинно что Страшун-улица!

— Я знаю, — подхватил Миша. — Я там был,
дядя Корней. Я там чуть не заблудился.
— А нехитрая штука там и заблудиться. Переул-
ков этих, закоулков, ну-ну! — Дядя Корней махнул
рукой. — А ты, сынок, туда не ходи. Ведь фашисты
что сделали? Как вошли в город, так загнали туда, в
те закоулки, шестьдесят тысяч душ...

— А зачем, дядя Корней? — спросил Миша, дуя
па горячие щи.

— Зачем? Да как тебе сказать...

Дядя Корней помолчал, потом пригнулся к Мише
и тихо сказал:

— Чтоб их убивать сподручней было, вот зачем'

Миша испуганно уставился на дядю Корнея и вы-
крикнул:

— За что?

Дядя Корней оглянулся на Зелёненького. Мальчик
нашёл на столе бинокль и забавлялся, приставляя его
к глазам то одной, то другой стороной.

— Какой там — за что, — сказал дядя Корней. —
Убивали ни за что. Всех подряд — старых да малых,
женщин, младенцев, — никого не щадили!

Миша отодвинул от себя котелок, над которым
ещё вился зыбкий белый пар. Зелёненький опас-
ливо посмотрел на Мишу и положил бинокль на
стол.

— Эх я, старый пень! — проворчал дядя Кор-
ней. — Не надо бы тебе говорить. Я уж тут ко всему
привык, а свежему человеку, конечно, тяжело... Зели-
чок, скажи мальчику: «Не расстраивайся, Миша,
поешь!»

Зеличок словно понял дядю Корнея, подбежал
к Мише и стал его дёргать за рукав. Миша вынул из
кармана фонарик и зажёг его. Зеличок схватил фона-
рик и стал нажимать слабой рукой. Фонарик еле-еле
засветился. Зеличок забегал по комнате, и слабый
луч бегал вместе с ним.

Дядя Корней молча следил за мелькающим блед-
ножёлтым пятнышком света.

— И... никто... не спасся? — спросил Миша.
— Да почитай что никто, — отозвался тихо дядя
Корней. — Зеличка нашего знаешь где нашли?

- Где?

— Вот, слушай. Фашисты, когда им отсюда отсту-
пать пришлось, решили напоследок всех, кто ещё
остался на Страшун-улице, прикончить. Пошли по до-
мам. А мать Зеличка слышит — идут. Куда спрячешь-
ся? Фашисты везде найдут. Вот её надоумило. Ска-
терть со стола сняла, завернула сына в скатерть — и
на стенку, на гвоздик. Он затаился в узле, мол-
чит. Фашисты ворвались, мать убили, а на узел вто-
ропях и не обратили внимания. Так наш Зеличок и
уцелел.

Дядя Корней помолчал.

— Потом наши пришли, подобрали его — и к нам,
в госпиталь. Теперь видишь какой гладкий стал! Ско-
ро на выписку, дд выписывать некуда.

Он поманил Зеличка толстым, морщинистым паль-
цем:

— Пойдём, Зелёненький, а то доктор заругается.
Отдай мальчику фонарик. Скажи: «До свиданья,
мальчик!»

Зеличок послушно вернул фонарик, протянул
руку:

— До свиданья.

— До свиданья, Зелёненький. Приходи ко мне!

— А как же? Придём! — отозвался дядя Корней.

Они вышли. Во флигельке стало тихо. Миша взял-
ся было за книжечку — записать то, что он слышал,
но писать не смог.

Тогда он лёг, раскрыл книгу, которую захватил с
собой из Москвы, но читать тоже не смог.

Так он пролежал до вечера.

Вечером пришёл папа, увидел, что Миша не спит,
и нагнулся к нему:

— Ты что такой кислый?

— Ничего, папа. Просто так...

— Нет, ты скажи: в чём дело? Заскучал?
Миша приподнялся, обеими руками ухватил папу
за шею:

— Папа... я был на Страшун-улице... Там убили
шестьдесят тысяч. И детей... и всех... папа!

Папа сел рядом с Мишей, прижал его голову к
себе:

— Одно могу тебе сказать, Миша: вот поймаем
самых главных фашистов, они ответят за всё!

— А если они спрячутся?

— Не спрячутся! Под землёй, да найдём!.. — Па-
па повернулся к Мише спиной: — Развяжи-ка!

Миша привстал на коленки и принялся развязы-
вать на папиной широкой спине белые тесёмки ха-
лата.

Глава десятая

„М О С К В А... НЕЗВАНОВОЙ»

После ужина папа сказал:

— Сегодня больше не пойду, хватит! — Он, крях-
тя, стал стаскивать тесные сапоги. — А помнишь,
Мишук, ты рассказывал: в госпиталях, мол, высту-
пал. Вот бы ты нашим раненым почитал, а? — Папа
снял одеяло, аккуратно свернул его, лёг и положил
босые ноги на низкую спинку кровати. — Какие-
нибудь стихи подходящие.

— Ладно, папа, это можно.

— Запиши себе в книжечку: в воскресенье, в пять
тридцать. И ещё знаешь чего? Маме мы с тобой не
написали.

— Как — не написали? А на аэродроме?

— Какое же это письмо? Нет, маме надо хорошее,
толстое письмо написать. — Папа повернулся на бок,
прикрыл глаза рукой. — Сегодня же и напишем.
А теперь давай вот что: давай по Москве погуляем.

— Как же это мы погуляем? — удивился Миша.

— Очень просто. Будем её вспоминать и будто гу-
лять по ней.
— Давай, папа! —
обрадовался Миша и сел
у папы в ногах. — Ас
чего начнём?

— Ас чего ты хо-
чешь?

— А ты с чего?

Папа подумал:

— Ну, давай начнём
хотя бы с нашего Никит-
ского бульварчика. Сей-
час часов девять... Зна-
чит, на бульваре полно

народ./. Все сидят на лавочках, ждут салюта. И мы с
тобой тоже сидим возле Тимирязева и...

— Нет, папа, лучше не сидим. Лучше пускай мы
идём.

— Ладно... И вот мы с тобой идём, и вдруг салют.
Верно?

— Конечно! Каждый вечер бывает... Нет, папа,
салют потом. Сначала мы с тобой дошли до Пушкина.
А потом куда?

Папа не ответил.

Миша продолжал:

— Потом пойдём направо, к Кремлю. Там лучше
всего салют видно. Да, папа?

Вдруг во флигельке раздался, храп. Миша поднял
голову. Так и есть — это храпел папа!

Сначала Миша немного обиделся, а потом понял,
что обижаться нечего. На земле ещё шла война,
большая, трудная война. Красная Армия очищала от
врага родную землю. Надо было добить злую силу,
чтобы никогда ей больше не подняться, чтобы никогда
она не смогла затеять новую войну. А злая сила
огрызалась. Она крестила свои танки самыми страш-
ными именами: и «пантера», и «тигр», и «королевский
тигр». Она строила большие самоходные пушки «фер-
динанды». Она посылала в бой огромные самолёты
с бомбами. Но Красную Армию уже нельзя было
остановить. Она двигалась вперёд, освобождая город
за городом. Это стоило многих жертв. В госпиталь
поступало много раненых.

И немудрено, что Мишин папа, начальник госпи-
таля, сильно уставал и сейчас, едва прилёг, заснул.

Миша тихонько встал. Конечно, папа прав: надо
маме написать большое, толстое письмо.

Он осторожно, на цыпочках, пошёл к столу, взял
папино вечное перо и начал писать:

«Дорогая мама, лабас! Это по-литовски значит
«здравствуй». Мы живём ничего, я уж тут привык.
Только тут совсем не так, как в Москве. Тут очень
много разрушенных домов. И много узких улиц. Есть
такие узкие, что подумаешь, будто двор. Тут есть
Страшун-улица, там можно заблудиться. Я тебе про
неё расскажу, а писать не буду...»

Миша остановился, прислушался к тому, как хра-
пит папа, посмотрел на тусклую лампочку и снова
принялся писать:

«...Тут есть мальчик. Его зовут Зелёненький. Его
спрятали в скатерти, а то бы он тоже погиб. И ещё
есть девочка Онуте. Это всё равно что Аннушка. Её
папа был в подвале, а зачем — я не знаю. И ещё тут
есть мальчик Юргис. Это всё равно что Юрий. И Бро-
нек есть, и ещё много других...»

Миша всё время забывал, что не надо макать, и
после каждой фразы порывался обмакнуть перо. На-
жимать, как обыкновенным пером, нельзя было, и
буквы получались тоненькие, некрасивые, не то что
в школьной тетради.

«...А больше новостей нет. Мы с папой часто ду-
маем про Москву и всё вспоминаем.

А тут это место для папы. Он сейчас спит, а потом
встанет и напишет.

Дорогая мама, я ещё знаю «висо гяро». Это значит
«всего хорошего». Дорогая мама, напиши мне отдель-
но большое письмо. Твой сын М. Денисьев».
Миша положил перо и оглянулся на папу. Папа
ещё спал. А Мише спать не хотелось. Написать, что
ли, заодно и ребятам? Лучше всего — Лине, а она уж
всем прочитает.

Миша взял чистый лист:

«Дорогая Лина! Лабас! Это значит...»

Тррр! — вдруг затрещал телефон. Миша вздрог-
нул, взял трубку и тихо, чтобы не разбудить папу,
сказал:

— Слушаю!

— Товарищ майор, — сказали в трубке, — докла-
дываю, что...

— Это не я, — перебил Миша. — Минуточку... —
Он подошёл к папе: — Папа, тебя...

— А? Что? — Папа сразу сел, открыл глаза, потя-
нулся.— Ох, я, кажется, чуточку задремал. Так ты
говоришь, Миша, что мы с тобой идём по бульвару и
что...

— Постой, папа, при чём тут бульвар? Тебя к те-
лефону.

— А! — Папа босиком подошёл к столу. — Да...
Хорошо.

Он положил трубку, сел и принялся натягивать
сапоги.

— Папа, — сказал Миша, — ты что ж обува-
ешься?

— Надо, Мишук.

— Ты ведь сказал: «Больше не пойду».

— Ничего не поделаешь, сынок: служба!

— А ты ведь хотел маме написать.

Папа притопнул каблуками, натянул на широкие
плечи тесный халат:

— В другой раз... Или вот что: напиши за меня,
дело верней будет.

Он вышел. Миша посмотрел на дверь, вздохнул и
взялся за письмо к Лине. Он про всё ей рассказал: и
про Онуте, и про Страшун-улицу, и про Зверинец, и
про подвал... Он исписал целых три страницы.
А потом взял своё письмо к маме и на оставлен-
ном для папы месте написал:

«Дорогая мама, это я опять пишу, а не папа. Пото-
му что его вызвали в госпиталь. Его часто вызывают.
Потому что служба, ничего не поделаешь, мама, при-
ходится...»

Он просидел за письмами заполночь. И когда на-
конец заснул, на столе под тусклой лампочкой оста-
лось лежать два бумажных треугольника. Один: «Мо-
сква, Никитский бульвар, Н. Денисьевой» и другой:
«Москва, улица Горького, Л. Незвановой».

Глава одиннадцатая

СТИХИ

Утром Мишины треугольники на самолёте
«С-15022» полетели в Москву. А сам Миша вышел из
флигелька, пересек обширный двор и постучался в
ветхую дверь сторожки. За дверью послышался тон-
кий голосок Онуте:

— Галима!

Миша уже знал, что «галима» значит «можно», и
толкнул дверь. Сеней не было, и он сразу же очутился
в комнате. Онуте сидела с книгой у маленького, за-
бранного частой решёткой оконца.

— Миколае! — обрадовалась она. — Заходи.

— Лабас, — сказал Миша.

— Лабас, — улыбнулась Онуте и кинулась наво-
дить порядок: поправила одеяло, взбила подушку,
убрала со стола консервную банку, вытерла цветастую
клеёнку.

А Миша взял книгу, которую Онуте оставила на
подоконнике, и принялся разбирать длинное, непо-
нятное слово на переплёте:

— «Э-ле-мен-то-риус», — с трудом прочитал он и
заглянул в книгу. — Это что? Букварь?

Онуте кивнула головой.
— А зачем букварь? — спросил Миша. — Разве
ты читать не умеешь?

Онуте смутилась:

— Ни... умею... Только я позабыла... — Она стала
ноготком скрести какое-то пятнышко на клеёнке. —
Дядя Корней сказал: скоро школа откроется. И надо
вспомнить, а то не примут.

— Примут! Всех принимают! — Миша стал пере-
листывать замусоленные страницы. — А стихи туг
есть?

Онуте перестала царапать клеёнку:

— Какие... стихи?

— Всякие! Пушкина там... Маяковского. Стихи —
это как песня, то же самое. Только надо не петь, а
говорить. Вот сейчас, вот я тебе скажу какой-ни-
будь. — Он бросил букварь, встал в позу: — Вот это...
Песня, а можно как стихи. Слушай!

Он отставил ногу и начал:

Широка страна моя родная,
Много в ней...

Онуте притихла, пристально глядя на Миш'/.

Вдруг она протянула к нему руку:

— Погоди!.. Я знаю.

Она тихонько запела:

Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!

Правильно?

— Правильно! — обрадовался Миша. — Видишь,
ты знаешь!

Онуте застенчиво улыбалась:

— Это само... Это нечаянно вспомнилось.

Она задумалась. Сколько всего сразу вспомнилось
ей, как только она услышала слова этой песни! Ей
вспомнилось, как четыре года назад, когда она была
маленькой, был большой праздник. На площади
Катедры собралось много народу. Все пели эту песню.
Папа и мама держали Онуте за руки и пели вместе
со всеми. А Онуте подпевала: «Я другой такой страны
не знаю...»

А потом все выступали и говорили речи, и даже
папа выступал. Он поднялся на трибуну и стал гово-
рить:

«Драугай! Товарищи! Сегодня у нас большой
праздник. Сегодня мы входим в дружную семью на-
родов СССР. Теперь мы часть самого сильного в ми-
ре государства. Да здравствует Советская Литва! Да
здравствует Советский Союз!»

И все кричали: «Валио! Ура!» Онуте тоже крича-
ла: «Валио!» — и махала изо всех сил красным
флажком.

И всё пошло по-другому, Тю-новому. Под горой
Гедимина открылся Дворец пионеров. На улице Ка-
ноников открылась школа. Онуте поступила туда.
Учительница Альдина учила там читать и писать.
А иногда читала стихи, и весь класс хором повторял
их за ней... Какие ж это были стихи?.. Сейчас...

— Сейчас, — сказала Онуте вслух.

— Что — сейчас? — спросил Миша.

— Я вспомнила. В школе нам говорили стихи.

— Какие?

— Хорошие.

— Да ты слова скажи!

Онуте села за стол, опустила голову, крепко при-
жала к ушам кулаки и затихла. Миша молчал, чтобы
ей не мешать. Онуте долго сидела так, с опущенной
головой. Потом она подняла голову и стала смотреть
на тёмный сводчатый потолок сторожки, словно хоте-
ла там вычитать забытые стихи. Миша не выдержал:

— Вспомнила?

— Сейчас...

Она встала и, глядя на решётчатое окошко, но буд-
то не видя его, тихо, неуверенно начала:

Светит в небе красный стяг,
Словно солнышко живое.
Расступился тяжкий мрак
Над родимою Литвою...

— Здорово! — закричал Миша. — Дальше!

— Погоди, Миколае!..

Онуте придержала Мишину руку, точно боялась,
что он может неосторожным движением спугнуть сло-
ва, которые медленно оживали в её памяти:

Наша родина жива,
Пали тяжкие оковы...

Голос Онуте окреп, она читала всё громче и
громче. Глаза у неё заблестели, бледное лицо покры-
лось румянцем.

Миша кинулся к ней, захлопал в ладоши:

— Молодец, Онуте, молодчина! Прямо как арти-
стка. Вот это самое ты и будешь читать в воскресенье,
в госпитале.
Онуте сразу побледнела:

- Где?

— В госпитале... Для раненых.

Она покачала головой:

— Ни! Не буду!

Миша растерялся:

— Как — не буду? Почему — не буду? Нет, бу-
дешь, будешь! Папа просил. Сначала я буду, а потом
ты, мы вместе...

Но Онуте упрямо повторяла:

— Ни, не буду. Я стесняюся.

Миша рассердился:

— Нет, будешь! Я в Москве сколько раз высту-
пал.

— Так то в Москве. Кабы я из Москвы была...

Миша потерял терпенье и махнул рукой:

— Всё равно. До воскресенья я тебя ещё уговорю.
Я и папе скажу, что ты будешь, так и знай.

Он вышел из полутёмной сторожки и направился
во флигелёк.

Глава двенадцатая

В ЧЕТВЁРТОЙ ПАЛАТЕ

Напрасно Миша торопился. Папы дома не было.
Папа, конечно, опять ушёл к себе в госпиталь.

Вчера вечером, когда звонил телефон, его вызва-
ли действительно по важному делу.

В госпиталь прибыла новая партия раненых, боль-
ных и контуженных. Но это не были бойцы, раненные
на поле боя. Этих людей Красная Армия только что
освободила из концлагеря.

Такие лагери — лагери смерти — фашисты устраи-
вали почти в каждом городе. В них за колючей прово-
локой томились и гибли десятки тысяч человек. Иной
раз Красная Армия, входя в город, заставала за ко-
лючей проволокой лагеря измученных, обессиленных,
но ещё живых людей.
Они были очень слабы. Лёжа на земле, они чуть
заметными взмахами рук, блеском ввалившихся глаз,
немощным шопотом выражали свою радость.

Этих людей надо было немедленно лечить, выха-
живать, возвращать к жизни. Почти всех приходилось
направлять в госпитали. И вот в вильнюсский госпи-
таль тоже прибыла такая группа только что освобож-
дённых из концлагеря.

Они были в очень плохом состоянии — измождён-
ные, слабые, все в шрамах, в струпьях. Одни от голо-
да и побоев распухли, другие высохли и стали точно
скелеты. Начальник госпиталя уж на что был привыч-
ный, видавший виды человек — и то ему становилось
не по себе, когда он смотрел на этих чудом уцелевших
людей.

Он обходил палаты и проверял, как разместили
вновь принятых, удобно ли им, не тесно ли. За ним
следом, как всегда, шла медсестра Шурочка.

В четвёртой, лежачей палате, в углу у окна, под
марлевой занавеской лежал один из новых больных.
Голова его была аккуратно перевязана чистым бин-
том. Длинные, костлявые руки вытянулись вдоль
одеяла. Худые, тёмные пальцы чуть шевелились.

Начальник подошёл к нему:

— Как себя чувствуете?

Больной молчал. Глаза его были закрыты. Острые
скулы обтягивала сухая, жёлтая кожа. Под одним
глазом заметно билась жилка, и тонкая светлая бровь
всё время подёргивалась.

Начальник повторил:

— Что у вас болит?

Больной не отвечал. Потом он с трудом приподнял
руку и показал на забинтованную голову.

— Так! — Начальник пригнулся к койке, взял
больного за руку и стал нащупывать пульс. — Как
вас зовут?

Больной всё молчал. Только слышно было, как он
тяжело, прерывисто дышит.
— Вы меня слышите? — спросил начальник.

Больной приоткрыл глубоко запавшие светлоголу-
бые глаза и моргнул, показывая, что слышит.

— Отлично! — сказал начальник. — Тогда скажи-
те мне, пожалуйста, как ваша фамилия?

Больной долго молчал и как будто даже не соби-
рался отвечать. Начальник терпеливо стоял возле его
койки, попрежнему держа больного за руку. Шурочка
оглянулась, принесла стул и сказала:

— Садитесь, товарищ начальник.

— Спасибо! — ответил начальник, но не сел.

Наконец бледные, сухие губы больного слегка раз-
жались. Он сначала немного помычал, потом невнят-
но выговорил:

— Нннне...ннне... — и затих.

Начальник подбодрил его:

— Ничего. Потом всё вспомните, ничего. Может
быть, вы мне имя своё скажете? Постарайтесь, по-
жалуйста.
Больной снова открыл глаза. Пальцы его зашеве-
лились быстрей. Он еле-еле приподнял тяжёлую, об-
мотанную бинтом голову и с усилием произнёс:

— Нине... ннне... — и опять уронил голову на по-
душку.

На соседней койке лежал пожилой красноармеец
с бритой головой. Он вынул из-за пазухи градусник,
протянул сестре и сказал:

— Возьми, Шурочка! — И кивнул головой на
больного: — Беспамятный он, товарищ начальник.
Как привезли, так и молчит. Контуженный.

Начальник обернулся к сестре:

— Шурочка, а где же сопроводительная карточка
на этого больного?

Шурочка побежала в коридор к дежурной и верну-
лась с кусочком картона.

Начальник взял карточку. На сером картоне в кле-
точках «имя, отчество, фамилия» было чернильным
карандашом написано: «Неизвестно».

— Так! — сказал начальник, возвращая сестре
карточку. — Возьмите. Завтра утром доложите мне
о состоянии больного.

Начальник продолжал обход.

На дворе уже светало, когда он пошёл к себе во
флигелёк отдохнуть.

Отдыхал он недолго. Рано утром он снова пришёл
в госпиталь и вызвал к себе в кабинет Шурочку:

— Как себя чувствует больной из четвёртой? Па-
мять не вернулась к нему?

— Нет, товарищ начальник. Молчит!

— Но ведь мы, сестра, обязаны знать, кого мы ле-
чим. — Он постучал пальцами по белому столу, потёр
усталые, сонные глаза. — Скажите, а списки освобо-
ждённых были нам переданы?

— Сейчас узнаю в приёмном покое, товарищ на-
чальник.

Шурочка вышла. Начальник опустил голову на
стол и задремал. Но как только за дверью послыша-
лись лёгкие шаги Шурочки, он очнулся, поднял го-
лову:

— Ну, как?

— Вот, товарищ начальник.

Шурочка подала начальнику толстую прошнуро-
ванную тетрадь. На переплёте было по-немецки напи-
сано: «Лагерь Ост № 120».

Начальник раскрыл её. На разлинованных страни-
цах были аккуратно по-немецки перечислены имена,
фамилии, род занятий...

— Вы, Шурочка, идите к больным, я займусь
сам, — сказал начальник.

Он взял толстую тетрадь, обошёл с ней все пала-
ты, опросил всех вновь принятых больных, потом вер-
нулся к себе и опять вызвал Шурочку:

— Заполните карточку на больного из четвёртой.

Шурочка села за стол, взяла перо. Начальник стал
диктовать:

— Место рождения: Вильнюс... Профессия: рабо-
чий... Партийность: коммунист... Национальность:
литовец... Имя: Миколае... Фамилия: Петраускас.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

„КОМНАТА СКАЗОК1

Глава первая

ТЕЛЕГРАММА

Прошло несколько дней.

Начальника всё ещё тревожил больной из четвёр-
той палаты. Больной попрежнему лежал неподвижно,
устремив светлоголубые глаза в потолок и не произ-
нося ни слова. В его истории болезни стояло одно ко-
ротенькое словечко: «шок».

...Наступило воскресенье. В Мишиной красной
книжечке было записано:

«Воскресенье, пять тридцать — выступать в госпи-
тале».
Все эти дни он уговаривал Онуте выступить вместе
с ним. Она упорно отказывалась:

— Если я боюсь? Если я стесняюся?

После долгих уговоров она всё-таки согласилась:

— Хорошо, пойду, только в самую-самую малень-
кую палату, где мало человек.

— Ладно! — обрадовался Миша. — Пойдёшь в
самую маленькую.

После обеда он устроил во флигельке генеральную
репетицию. Он вскарабкался на белый столик и с
азартом декламировал:

В сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето...

Он решил прочитать бойцам «Необычайное при-
ключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом
на даче» — те самые стихи Маяковского, о которых
папа писал ему когда-то в новогоднем письме.

Онуте с восхищением смотрела снизу вверх на
отчаянно оравшего Мишу. Вот он кончил кричать и
спрыгнул со стола:

— А теперь ты. Полезай!

— Нет... Я здесь...

— Нет, на стол, на стол! Чтобы как следует! Как
на сцене.

Он заставил её влезть на стол. Онуте растерянно
стояла на шатком столе, прижимая платье к ногам.

— Не бойся! — командовал Миша. — Начинай!
Погоди, я тебя объявлю.

Он повернулся к двум аккуратно застланным кой-
кам и «взрослым» голосом сказал:

— Сейчас перед вами выступит заслуженная
артистка Литовской республики Онуте Петраускайте.
Просим!

Он захлопал в ладоши. Онуте засмеялась, потом
тихо-тихо начала:

Светит в небе красный стяг.

Словно...
Но тут кто-то некстати постучался. Онуте мигом
спрыгнула со стола. Миша открыл дверь.

На пороге стоял дядя Корней:

— Начальник дома?

— Нету. А что?

— Да тут вот им телеграмма.

Миша взял телеграмму. На узенькой бумажной
ленточке, небрежно оторванной и чуть наискось при-
клеенной к бланку, было прыгающими буквами напе-
чатано:

«ВСТРЕЧАЙТЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ ВАГОН ШЕСТОЙ МАМА»

Миша подскочил от радости:

— Онуте, дядя Корней! Смотрите, мама приез-
жает! Моя мама!

— Ой, какой ты счастливый! — вздохнула Ону-
те. — А когда?

— Когда? В воскресенье... Постой, это значит се-
годня. Я сейчас...

Размахивая телеграммой, Миша выбежал из фли-
гелька и понёсся к главному корпусу.

У входа сидел санитар. Миша обратился к
нему:

— Позовите, пожалуйста, начальника. По очень-
очень срочному делу.

Санитар, шаркая подкованными каблуками по ка-
менному полу, пошёл вглубь корпуса. А Миша остал-
ся ждать на крыльце. Неподалёку, в обгорелом саду,
грелся на солнце Зеличок.

— Зелёненький, — крикнул Миша, — а ко мне ма-
ма приезжает! Вот! — Он взмахнул телеграммой. —
Понимаешь — мама?

Как было не понять! Кажется, на всех языках это
слово звучит одинаково. По-русски — мама, по-еврей-
ски — маме, по-украински — мамо...

Зеличок улыбнулся, закивал курчавой головой:

— Мама!.. Да зд’авствует мама!

На крыльцо вышел начальник. Лицо у него было
озабоченное. На голове белела марлевая шапочка. Он
вытирал руки полотенцем:

— Что случилось, Миша?

— Папа, смотри! Угадай, от кого?

— Мне некогда, Миша. От мамы, да?

— Как ты угадал?

— Наверно, беспокоится о тебе. Дай-ка!

— Ничего не беспокоится. Вот, читай!

Папа бросил полотенце на плечо, взял телеграмму.

— Вот это новость! — Он посмотрел на Мишу, по-
том снова заглянул в телеграмму. — Вот это сюр-
приз! — Он опять посмотрел на Мишу и стал теребить
бороду. — Ну что ж! Надо устроить торжественную
встречу. Поезд приходит в шесть. Сейчас, — он ото-
гнул рукав халата, посмотрел на часы, — около пя-
ти... Вот что, позови-ка мне Корнея!

Миша побежал в сторожку и через минуту вернул-
ся с дядей Корнеем. Старый солдат приложил морщи-
нистую руку к козырьку:

— По вашему приказанию явился красноармеец
Корней Обновка.

— Товарищ Обновка, — сказал начальник, —
возьмёте «виллис», поедете на вокзал к московско-
му поезду. Там в шестом вагоне найдёте мою жену,
Наталью Лаврентьевну. Привезёте её сюда. По-
нятно?

Дядя Корней повторил:

— К московскому поезду, в шестом, стало быть,
вагоне найти Наталью, стало быть, Лаврентьевну...

— А ты? — вмешался Миша.

— Я, к сожалению, не смогу. У меня сейчас опера-
ция.

Папа развёл руками и снова взялся за полотенце,
хотя руки его уже успели высохнуть.

— А как же я их узнаю, товарищ начальник? —
спросил дядя Корней.

— С вами Миша поедет. Смотри, Миша, от Об-
новки не отрывайся.
— Нет, папа, что ты!.. — весело отозвался Ми-
ша. — Поехали, дядя Корней.

Вдруг он спохватился:

— Папа, а как же быть? Ведь мне в пять тридцать
выступать!

Начальник с минуту подумал:

— Ничего не поделаешь! Как-нибудь в другой
раз. Ступай, а то ещё опоздаете.

Он круто повернулся на каблуках и пошёл по ко-
ридору. По пути он сказал дежурной сестре:

— Объявите по палатам: литературный вечер пе-
реносится на следующее воскресенье.

А Миша и дядя Корней пошли в гараж. Миша хо-
тел было взять с собой на вокзал Онуте, но она засте-
снялась и не поехала.

Гл ава вторая

НА ВОКЗАЛЕ

Маленькая, юркая машина быстро мчалась по
узким улочкам. Миша сидел рядом с водителем. За
ветровым стеклом мелькали дома.

Вот прошли мимо огромного костёла с двумя
устремлёнными в небо шпилями. Пронеслись мимо
старинного литовского университета.

Потом промелькнула старая-престарая церковь с
облупленными макушками. Вот покатили по неболь-
шой красивой треугольной площади...

— Площадь Кутузова, — сказал водитель, ярост-
но вращая «баранкой».

Но Мише сейчас не до этого было. То и дело он
оборачивался к дяде Корнею:

— А мы поспеем? А мы не опоздаем?

— Как не поспеть! Ещё там ждать будем, — тер-
пеливо отвечал дядя Корней.

Вот осталась позади величественная гора Гедими-
на. Машина промчалась по узкой, длинной улице
мимо ратуши и завернула на привокзальную пло-
щадь.

Вокзал был тоже вдребезги разбит. Но красноар-
мейцы уже трудились на его развалинах.

Красная Армия не только воевала. Везде, куда она
ни приходила, она строила, восстанавливала, возвра-
щала к жизни мосты, заводы, школы, вокзалы...

Миша и дядя Корней вышли на перрон.

Миша очень любил бывать на вокзалах. Ему нра-
вилось слушать, как на разные голоса гудят паро-
возы; видеть, как поднимается короткая железная
рука семафора, как машет фонариком сцепщик и
тоненько дудит в маленький, словно игрушечный
рожок.

Здесь можно сесть на какой-нибудь запылённый
поезд и отправиться в далёкое путешествие.

Хорошее место —• вокзал!

— Дяденька Корней, а где Москва?

— Вон там!

Миша стал смотреть в сторону Москвы. Вдали
взметнулась пушистая полоска дыма. Раздался про-
тяжный гудок. Миша закричал:

— Идёт! Идёт!

Из-за разбитой водокачки показался чёрный мас-
ленистый паровоз. Он тяжело сопел, и казалось, что
это не машина, а огромный живой зверь, у которого
вместо ног высокие колёса. За ним тянулись вагоны,
только не пассажирские, а товарные. Мимо Миши на
открытых платформах поплыли новые, свежевыкра-
шенные большие танки. Каждый занимал две плат-
формы.

Над открытыми люками видны были маленькие
головы танкистов в толстых шлемах.

Всё вокруг наполнилось стуком и громом. Без кон-
ца проходили мимо Миши танки, танки, танки...

Потом потянулись платформы с непонятными, по-
крытыми брезентом машинами. На тормозных пло-
щадках стояли часовые — в плащах, с автоматами...

J 1 Рассказы и повести

321
Дядя Корней крикнул Мише в самое ухо:

— Ка-тю-ши!

Миша понимающе кивнул головой.

Казалось, «катюшам» не будет конца и вечно вот
так будет грохотать, греметь и лязгать.

Но вот пробежал последний вагон, за ним покрути-
лись пыль, щепочки, сено — и сразу стало тихо.

— Сила! — сказал дядя Корней и достал кисет.—
Это вам не четырнадцатый год.

Он чиркнул огромной жёлтой зажигалкой и выпу-
стил столб синего дыма — не хуже, чем паровоз.

Потом прошёл ещё один поезд — и опять товар-
ный. На сей раз ехали пушки. Их длинные, тяжёлые
тела с круглыми, грозно разинутыми ртами были под-,
няты к небу.

— Гаубичка-голубушка! — сказал дядя Корней,
когда поезд прошёл. — Даст жизни!

Потом, уже в сторону Москвы, прошёл санитарный
поезд. Рельсы не отдыхали. Вся страна не знала отды-
ха в то время. Фронт требовал: больше пушек, машин,
танков, самолётов, снарядов!. День и ночь без оста-
новки дымили заводы, пылали домны, мартены, рабо-
тали молоты, станки, и длинные, тяжело гружённые
эшелоны шли на запад, на фронт.

Шёл последний год войны. Победа была близка.
Надо было сделать последнее усилие. И наша страна
делала это усилие...

В седьмом часу пришёл наконец московский поезд.

Миша, поднимаясь на цыпочки и вытягивая шею,
смотрел на мелькающие окна. Во всех окнах были
военные.

Вот прошёл первый вагон, второй... четвёртый...
шестой... Ни в одном окне мамы не было.

Миша обернулся к дяде Корнею:

— Где же она, дядя Корней?

— Не видать?

— Не видать! — горько отозвался Миша.

И вдруг он сквозь сутолоку вокзала, стук колёс,
шипенье паровоза и шум радио услышал родной го-
лос:

— Миша!

— Мама! — закричал он, ещё не видя её.

Мама стояла на ступеньках шестого вагона в хоро-
шо знакомом Мише темнозелёном платье с пояском.
Одной рукой она держалась за железный выгнутый
поручень, а другой махала Мише.

— Мама! Мама!.. — кричал Миша и бежал за ва-
гоном, который шёл всё медленнее.

— Миша, подожди! Не прыгай!

— Мама, не буду! Мама!

Через минуту мама уже стояла на перроне, цело-
вала Мишу и гладила его по голове «против шер-
сти».

— Ну-ка, покажись, какой ты! — Мама то прижи-
мала Мишу к себе, то слегка отстраняла его, чтобы
получше разглядеть. — Нет, ничего, поправился, мо-
лодец! Видно, папа лучше кормит, чем мама. А где же
он сам?

— Мама, ему некогда, он занят! Пойдём скорей, а
то поезд недолго...

Миша потащил маму в вагон. Там было тесно, на-
курено.

— Где твоё место? А, знаю, здесь!

Он увидел мамину большую чёрную папку для
рисования, которая лежала на полке. На столике ле-
жала толстая книга. Под полкой стоял потёртый тем-
носиний, знакомый Мише с самых ранних лет чемо-
дан, в котором один замок запирался хорошо, а дру-
гой не слушался и отскакивал.

Миша нагнулся и стал вытаскивать мамин чемо-
дан из-под полки.

— Погоди, Миша! Ты куда его?

— В машину. Там машина ждёт — «виллис».
И дядя Корней. У него знаешь какая фамилия? Обнов-
ка. Правда смешная? — говорил Миша, изо всех сил
дёргая тяжёлый чемодан.
— Погоди! — сказала мама. — Пускай там стоит.
Ведь мне дальше ехать...

Миша выпрямился:

— Дальше?

— Ну да, — сказала мама. — Я ведь еду на
фронт.

Миша растерялся:

— Как — на фронт? Что ты, мама? Ведь ты писа-
ла: «Встречайте»...

Мама невесело засмеялась:

— Чудаки какие! Как же вы могли так подумать?
Ведь вы же знали... — Она привлекла Мишу к себе и
поерошила его чёлку. — Правда, я сама виновата.
Надо было мне писать: «Проездом на фронт встре-
чайте».

— Конечно, — сказал Миша. — А там ещё папа
ждёт...

— Я думала — вы поймёте!.. Ничего не поде-
лаешь. Теперь уж на обратном пути. Так и передай
папе.

За окном заверещал свисток.

— Миша, сейчас тронется! Скорей!

Расталкивая народ, они побежали к выходу. Миша
неловко поцеловал маму в щёку, она его — в мокрый
глаз.

Паровоз рявкнул. Миша спрыгнул на перрон.

— Миша, постой! Я ведь тебе письмо привезла.

Мама бросилась в вагон. Поезд тронулся. Миша
побежал за вагоном. Наконец в окне показались ма-
мины руки. Они торопливо перелистывали толстую
книгу. Поезд прибавлял ходу. Мама всё теребила
книгу. Наконец она сердито встряхнула её.

Из книги выпал белый треугольник. Он неторопли-
во покружился в воздухе, точно бумажный голубь, и
упал на изрытый асфальт перрона.

Миша поднял его и долго махал бумажным
голубем вслед уходившему на запад московскому
поезду.
Глава третья

ПИСЬМО ИЗ МОСКВЫ

Папа очень расстроился, когда Миша вернулся во
флигелёк без мамы.

— Как же так? — досадовал он. — Вот, могли по-
видаться!..

Мише даже жалко его стало:

— Ничего, папа! Она зато на обратном пути
заедет. Я и сам видел её всего-то десять минуточек!

Так бывало часто в военное время. Люди встреча-
лись для того, чтобы сразу опять разлучиться. И ни-
кто не знал, где и когда придётся свидеться. Да и при-
дётся ли? Поэтому тогда писали много писем, только
не такие, как сейчас, а большей частью без марок, без
конвертов — треугольные бумажные «голуби» с пе-
чатью: «Проверено военной цензурой».

Попадались и вовсе диковинные письма. Один че-
ловек, который работал на фашистской каторге в лесу
по сплаву, топором на чурбачке вырезал слова: «На-
хожусь там-то, пока жив», вырезал адрес и пустил
чурбачок по реке. Добрые люди выловили чурбачок и
передавали его из рук в руки, пока деревянное письмо
не дошло до места.

...Как только Миша развернул бумажный тре-
угольник, который привезла мама, он сразу же узнал
крупный, прямой почерк Лины Незвановой.

Миша стал читать. Лина подробно рассказывала о
том, как она прочитала Мишино письмо на сборе и
как ребята обсуждали его. Мише живо представилась
пионерская комната на втором этаже, недалеко от
учительской, ребята, сидящие за длинным столом. Ему
представилось, как его письмо обсуждают на сборе.

Вот первым выскочил непоседа Ной-не-ной:

— Ребята, — сказал он, — мне очень жалко Зелё-
ненького. Давайте напишем Денисьеву, чтобы он при-
вёз его в Москву, а мы уж тут как-нибудь сообща бу-
дем его воспитывать.
— А мне, — сказал Митя Попов, — очень понра-
вился дядя Корней. Давайте пошлём ему какой-ни-
будь подарок.

— Постойте! — сказал Олежка. — Вот Миша пи-
шет про какой-то подвал. Я не понимаю, почему он не
доберётся до этого подвала, почему не узнает, в чём
там дело. Я не понимаю...

Олега перебил Хаким:

—• Если бы я там был, я бы давно разобрал дом
и узнал, что там за ящики, и куда девался папа этой
девочки, и всё.

«Словом, — писала Лина, — все выступали в та-
ком духе, что тебе надо обязательно добраться до под-
вала и помочь этой девочке-сиротке, о которой ты пи-
шешь. Ребята даже так говорили: «Давайте все по-
едем к Мише и поможем ему...»

Миша перевернул страницу.

«Дорогой Миша, ты пишешь «дышет» вместо «ды-
шит» и «тратуар» вместо «тротуар». А про запятые ты
и вовсе забываешь. Надо подтянуться. Война войной,
а запятые ставить полагается».

Миша покраснел.

В самом конце Лина писала:

«Я попрежнему работаю в цехе. Устаю, конечно,
но это ничего. Зато когда бывает салют, мне кажется,
будто в свете ракет есть и моя искорка. А салюты бы-
вают каждый вечер.

Миша, скоро первое сентября, смотри не опоздай.
Привет от всех ребят. Лина Незванова».

Вот и всё письмо. Миша дважды перечитал его.
Оно как будто перенесло его в Москву. А хорошо бы
сейчас по-настоящему очутиться в Москве!

Миша аккуратно, по складочкам, как было, сло-
жил письмо.

Вечером, перед сном, он перечитал его. Всё-таки
смешные ребята. И Хаким тоже... Разобрал бы дом...
Как будто это игрушечный домик, из кубиков. Конеч-
но, издали легко рассуждать, а вот поди сделай!
С тем он и заснул. Ему снилось, будто он шагает
по бульвару, мимо гранитного Тимирязева. Вдруг Ти-
мирязев спустился с постамента, взял Мишу за руку
и голосом Хакима сказал: «Если бы я там был, я дав-
но разобрал бы дом!»

Потом Тимирязев превратился в маму. Она стояла
у раскрытого окна, а вокруг неё, хлопая крыльями,
кружились белые голуби...

Чудной сон! Утром Миша проснулся, достал из-
под подушки московское письмо и начал его перечи-
тывать. А когда дошёл до места: «Ребята даже так
говорили: «Давайте все поедем к Мише и поможем
ему», — улыбнулся. Вот было б здорово, если бы они
все, всем отрядом приехали! Тогда, конечно, совсем
другое дело было бы.

Вдруг он уронил письмо, сел на кровати и хлопнул
себя по растрёпанной после сна чёлке. Вовсе не надо
никому приезжать! Без них можно будет справиться.
Как же это он раньше не догадался!

Миша вскочил и начал быстро одеваться.

— Ты куда? — спросил папа, который после умы-
вания вытирал шею мохнатым полотенцем.

— Надо, папа, я на минуточку!

Миша торопливо натянул чулки, штаны, ковбойку
и вышел из флигелька. Было раннее утро. Весь двор
ещё был в тени, и только на крутой, острой кровле
главного корпуса ярко, словно рябина, краснела ры-
жая черепица.

У ворот в санитарной машине, склонившись голо-
вой на руль, дремал водитель.

Миша прошёл мимо главного корпуса, подошёл к
сторожке и тихонько приоткрыл дверь.

— А, москвич? — встретил его дядя Корней. —
А ведь наша Аннушка спит ещё.

— Ни, дяденька Корней, не сплю, — раздался за
перегородкой тонкий голосок.

— Ишь какая! — усмехнулся дядя Корней. — Как
москвич пришёл, сразу проснулась.
— Онуте! — крикнул Миша. — Выйдешь, ладно?

— Си-час, — отозвалась Онуте. — Я си-час.

— А что такое за экстренное дело? — спросил дя-
дя Корней.

— Очень экстренное, — ответил Миша, которому
понравилось это слово.

Он прошёл в сад и сел на лавочку. Как здесь тихо
сейчас! Днём здесь полно раненых, они играют в шаш-
ки, смеются. А сейчас пусто, никого ещё нет. Непо-
движно стоят обгорелые стволы, выставив во все сто-
роны сухие, чёрные ветки. И только на одной углова-
той ветке, на самом верху, зеленеет несколько чудом
уцелевших листочков. Они чуть покачиваются. Кончи-
ки у них пожелтели. Значит, скоро осень, скоро в
школу, в Москву...

Скрипнула старая дверь, Онуте вышла из сторож-
ки. Она тёрла глаза кулаками, жмурилась:

— Как ты рано! Я бы ещё спала, спала...

— Экстренное дело, — начал Миша. — Садись.
Я получил письмо из Москвы. — Он достал из кармана
бумажный треугольник. — Вот! Тут и про тебя...

— Ни... неправда. Они ж меня не знают.

— Знают. Они всё знают. Слу-
шай!

Миша начал читать. Онуте, под-
I перев щёку рукой, как взрослая
\ женщина, внимательно слушала и
д кивала головой после каждого сло-
-О ва. А когда Миша кончил, она ска-
ър зала:

А — Зачем про меня писал? Им
pl неинтересно.

ш — Им про всё интересно! — Ми-
у ша сложил письмо. — Онуте, а ты
/ знаешь, где ваши ребята собирают-
_ ся: Юргис и другие?

— Знаю.

— Где?
— На горе Гедимина.

— Вот, сходи к ним. Скажи, пускай все приходят.
Все, все!

— Куда пусть приходят? — удивилась Онуте.

— Куда?.. — Миша задумался. — Ну, пускай туда,
где прошлый раз воевали. Где стена. Скажи им: зав-
тра, в девять часов, утром.

— А на что? — спросила Онуте. — Опять воевать?

— Нет, не воевать.

— А на что?

Миша замялся. Ему очень не хотелось до поры до
времени всё выкладывать. Скажешь, а потом ещё ни-
чего не получится!

— Ну просто так, потом...

— А если они спросят?

— Ну, если спросят, скажешь — надо, и всё!

Онуте обиделась:

— Не хочешь, не говори! — Она поднялась: —
Я пойду, я только покушаю и пойду.

Она пошла к сторожке. Миша посмотрел ей вслед,
вскочил и догнал её.

— Онутечка, я тебе потом всё-всё скажу... Ты пой-
дёшь туда, а я на Страшун-улицу. Ладно?

Онуте молча кивнула головой.

Глава четвёртая

ПАРОЛЬ „Н ЕРИ (“

Онуте быстро шла по улицам родного города. Утро
выдалось хорошее. Светило солнце. Чистое небо сине-
ло над развалинами.

Онуте до сих пор никак к ним не привыкнет. Миша
к ним сразу привык, потому что он не видел всех этих
домов раньше, когда они были целыми. Другое де-
ло — Онуте. Она помнит каждое здание, каждое кры-
лечко...

Вот кирпичный скелет школы, которую фашисты
сожгли. Сейчас там настилают полы, навешивают две-
ри... Значит, скоро она откроется.

А вот длинное серое здание кондитерской фабрики.
Сколько раз бывало Онуте стояла здесь, у ворот, жда-
ла. Потом раздавался гудок, из ворот выходил папа,
от которого вкусно пахло шоколадом. Он брал Онуте
за руку, и они вместе шли домой, на Зверинец.

Видно, фабрика тоже скоро опять начнёт работать.
К ней то и дело подкатывают грузовики, привозят ка-
кие-то котлы, ящики. Онуте вздохнула: она вспомнила
папу.

Скоро перед ней открылась просторная, залитая
солнцем площадь Катедры. Онуте прошла наискось
через площадь и стала подниматься по крутому скло-
ну горы Гедимина.

Как хорошо здесь было до войны! Они с папой
каждое воскресенье приходили сюда. Они бродили по
запутанным тропинкам, потом садились на траву, под
раскидистым деревом. Папа доставал из корзинки бу-
тылку молока, мягкую булочку...

«Тевялис, — показывала Снуте на вершину го-
ры, — а кто построил там этот домик?»

«Это не домик, а башня, — отвечал папа. — Её по-
строил великий князь Гедиминас».

«А почему, тевялис?»

Онуте тогда то и дело спрашивала: «почему».

«Пей молоко, Оняле, — говорил папа. — Много
лет назад здесь был густой, дремучий лес. И вот, Оня-
ле, шёл по лесу Гедиминас со своей дружиной. Под-
нялись они на эту гору и устроили привал — заснули».

«И Гедиминас заснул? А почему он заснул?»

«Пей, Оняле, а то не буду рассказывать... И вот он
спит и видит сон. И приснился ему, Оняле, волк. Боль-
шой, большущий железный волк».

«Железный! А разве бывают железные?»

«Во сне всё бывает... И вот снится ему, будто же-
лезный волк поднял свою железную морду и завыл».

«Уууу... Вот так, да?»
«Нет, ещё громче... Гедиминас даже проснулся от
такого воя. Собрал своих мудрецов и говорит: «Ну-ка,
мудрецы-хитрецы! Снился мне большой железный
волк, он очень громко выл. К чему бы этот сон?» По-
думали мудрецы и сказали: «Это значит, что тебе, ве-
ликий князь, надо заложить на этой горе, где ты сон
видел, город. И будет этот город силен и крепок, как
железо. И слава о нём пойдёт громкая, по всему све-
ту». Послушался князь мудрецов и построил на этой
горе башню, крепость... Вот, Оняле. А ты говоришь
«домик»...»

Много интересного рассказывал папа. И, конечно,
далеко не всё, что он знал, успел он пересказать!..

Извилистыми, мало кому известными тропками
Онуте поднялась по крутому склону.

Вот она, древняя башня великого князя Гедимина!
Внизу расстилается город. Блестит река. Дует тёплый
ветер и треплет флаг.

Отсюда, с вершины, бывало Онуте и папа стара-
лись угадать свой домик среди тысяч крутых черепич-
ных крыш. Но угадать нельзя было, потому что крыш
было слишком много. Сейчас добрая половина их раз-
рушена.

Онуте, переводя дух, постояла у подножия башни,
потом, осторожно обходя колкие обломки кирпичей,
пошла вдоль заросших травой остатков древней
стены.

Кто-то из-за куста шагнул ей навстречу. Она испу-
галась:

— Кас? (Кто?)

— Стой! Кто идёт? — раздался в ответ грозный
окрик.

Перед Онуте стоял приятель Юргиса, Антанас.
Она не сразу узнала его. Какой у него грозный вид!
Вместо пояса — настоящая металлическая пулемёт-
ная лента. На плече — настоящий немецкий штык. На-
груди блестела маленькая красноармейская звёз-
дочка.
— Антанукас, — сказала Онуте, — как ты меня
напугал! Разве ты не видишь, что это я?

— А ты разве не видишь, что это я? — ответил
Антанас.

— Вижу. Ты — Антанас.

— Нет. Я не просто Антанас. Я, — он поднял
штык, — часовой!

— Пускай — часовой! А где Юргис?

— Не Юргис, — поправил «часовой», — а главно-
командующий.

— Хорошо, пускай! А где он?

— Где? — Антанас потуже затянул на себе пуле-
мётную ленту. — Говори пароль!

— Какой пароль? Ой, мне1 Юргис говорил пароль,
только я позабыла. Пусти так, я потом у него спрошу
и скажу.

— Нет, потом нельзя. Не полагается.

•— Антанукас, ну напомни мне, ну хоть одну бук-
вочку!

— Нет, говорить нельзя, — отвечал неумолимый
«часовой». Он оглянулся. — Ладно, Оняле, я тебе го-
ворить не буду, но я покажу. Смотри! — Он взмахнул
штыком и показал на реку, которая блестела внизу,
под горой.

Тут Онуте крикнула:

— Знаю, знаю! «Нерис», да?

— Правильно!

Антанас, не улыбаясь, круто, по-военному, повер-
нулся и повёл Онуте к «главнокомандующему».

В древней крепостной стене были ниши. Когда-то,
в незапамятные времена, здесь укрывались литовские
воины. А сейчас в одной из них собирались ребята.

Антанас раздвинул куст, который закрывал вход
в нишу, и скомандовал:

— Заходи!

На толстых кирпичах над входом было детским
почерком написано: «Штабас». В глубокой нише было
темно.
— Антанукас, — сказала Онуте, — как ты меня напугал!
Разве ты не видишь, что это я?
— Лабас! — сказала Онуте, никого не видя после
яркого света улицы.

— Лабас, лабас! — откликнулось много голосов.

Наконец глаза Онуте привыкли к темноте, и она
увидела около десятка мальчиков, собравшихся в ни-
ше. Посерёдке стоял сам «главнокомандующий» и
проволокой прикручивал обрезок водопроводной тру-
бы к колёсам от настоящего станкового пулемёта.

Онуте сразу приступила к делу.

— Юргис, — сказала она, — вот тот мальчик, ко-
торый из.Москвы...

— Знаю, — перебил Юргис, пробуя, крепко ли
связан пулемёт. — Дальше!

— Вот... он сказал, чтобы вы все завтра пришли...

— Куда? — поднял голову Юргис.

— Туда, к святому Яну, где прошлый раз воевали.

Юргис стал сгибать и разгибать проволоку. Нако-
нец она переломилась. Он посмотрел на её концы и
сказал:

— А зачем? Опять воевать?

— Не знаю. А только он сказал: очень нужно.
В девять часов. Придёте?

Юргис показал концом проволоки на маленького
длинноносого Пятраса, который сидел на корточках и
строгал что-то перочинным ножом:

— Пятрас! Ты начальник штаба. Что скажешь?

Пятрас почесал рукояткой ножика за ухом:

— Я думаю, раз он зовёт, надо идти.

— А зачем? — вмешался долговязый Владек. —
Надо сначала сделать разведку.

— Ничего не надо.

— Нет, надо!

В нише поднялся шум.

— Тише! — крикнул Юргис и обернулся к Ону-
те. — А как он сказал приходить: с оружием или без
оружия?

Онуте растерялась:

— Не знаю... не сказал...
Юргис подумал:

— Хорошо, Онуте, скажи: придём. Висо гяро!
(Всего хорошего!)

Онуте вышла из штаба и стала бегом спускаться
с горы.

Под горой стоял красивый белый дом. Онуте подо-
шла к его нарядному подъезду. Возле украшенного
колоннами крыльца возвышалась груда мусора. Жен-
щины-маляры красили фундамент в голубой цвет. Всё
остальное — стены, колонны, карнизы — всё уже бы-
ло побелено и сверкало на солнце.

Человек в военной гимнастёрке что-то говорил ма-
лярам. Он показался Онуте похожим на товарища
Шимкуса, который до войны был директором Дворца
пионеров. Только у директора были две руки, а у это-
го одна. Левый рукав у него был пустой.

Человек обернулся, и Онуте замерла. Так и есть!
Это он!

— Товарищ Шимкус, — подбежала она к нему, —
товарищ Шимкус, вы меня не помните? Я ходила сю-
да раньше, до войны... Только я тогда была малень-
кой.

Товарищ Шимкус пристально посмотрел на Онуте:

— Тогда много ребят ходило, девочка... Как твоя
фамилия?

— Онуте... Онуте Петраускайте.

— Петраускайте? — удивился директор. — Как
же, как же, помню. Какая ты стала большая! — Он
взял Онуте за руку. — А что с твоим папой? Он... не
вернулся?

— Нет, товарищ Шимкус. Он, наверно, погиб, то-
варищ Шимкус, — тихо ответила Онуте.

Товарищ Шимкус погладил Онуте по спине:

— Не надо так говорить, девочка. Не такой чело-
век твой отец, чтобы пропасть. — Он помолчал, потом
показал на свежепокрашенный дом: — Видишь? Вот
скоро откроемся. Приходи! И ребят приводи. Наладим
работу, как раньше.
Онуте посмотрела на голубой фундамент и тихо
сказала:

— А вы знаете, товарищ Шимкус, я тут сидела
при фашистах.

— Ты?.. Где?

— Тут... В «комнате сказок». Они меня били... но
я им ничего не сказала...

Директор неловко, одной рукой обнял Онуте:

— Ничего, Оняле! Мы, Оняле, снова сделаем
здесь «комнату сказок». Ещё лучшую, чем раньше,
вот увидишь!..

Глава пятая

ОТРЯДЫ ИДУТ НА ПОДМОГУ

А Миша тем временем пробирался по дебрям
Страшун-улицы.

Теперь ему страшней было, чем в первый раз.
Тогда он ещё ничего не знал. А теперь он уже слиш-
ком хорошо знал, куда делись шестьдесят тысяч чело-
век, которые были собраны здесь, в этих тесных ка-
менных закоулках.

Он опасливо озирается по сторонам. Время от вре-
мени он поднимает руку ко рту и кричит:

— Бронек! Юзек!

Ответа нет. Только «каменное» эхо всякий раз глу-
хо отзывается и пропадает где-то там, за развали-
нами.

— Бронек! Юзек!

Тишина. Угрюмые развалины словно тесней сдви-
гаются вокруг Миши. Страх начинает одолевать
его.

Ему хочется вырваться отсюда, выйти на простор-
ную, большую улицу. Но отступать нельзя. И он всё
зовёт:

— Бронек! Юзек!

Наконец в переулке раздался пронзительный
свист. В проломе разбитой стены показался Бронек.
Придерживая каску, он ловко скатился с груды кир-
пичей:

— Москва! Дзень добрый, Москва!

Миша обрадовался:

— Бронек, а я тебя ищу. Кричу, кричу...

Он взял Бронека за руку. В тёмном переулке сразу
стало как-то уютней.

— Бронек, приходи завтра. Понимаешь, завтра!
Туда, к стене, ладно?

«Пан поручник» кивнул головой и вытер нос рука-
вом:

— А для чего?

— Я тогда скажу... когда придёте. Только все при-
ходите, все... В девять часов.

— Все хлопцы? — переспросил Бронек.

— Все, — подхватил Миша, — все хлопцы. Много
хлопцев.

— Добже, — сказал Бронек. Он сунул два пальца
в рот и свистнул.

Но Миша не ударил лицом в грязь. Он тоже сунул
пальцы в рот, и ещё более пронзительный свист прока-
тился по дебрям Страшун-улицы. «Пан поручник» да-
же каску приподнял от восторга.

...Миша вернулся домой озабоченный. Выйдет
ли всё, как он задумал? Вот он хочет собрать три-
дцать ребят, а будут ли они его слушаться? Сможет
ли он с ними сговориться, если он даже языка их не
знает?

Всё это очень заботило его. Но отступать уже было
поздно.

С трудом он дождался завтрашнего утра. В девя-
том часу он уже был у Онуте:

— Онуте, пошли!

— Куда уводишь Аннушку, москвич? — спросил
дядя Корней.

— Мы ненадолго, дядя Корней... Пойдём, Онуте.

Они вышли за ворота и чуть ли не бегом пустились
к монастырской стене. Было хмурое, туманное утро.
В тумане смутно различалась колокольня святого Яна.
Миша забеспокоился:

— А вдруг дождь?

Онуте посмотрела на пасмурное небо:

— Ни... дождя не будет.

Они прибавили шагу. Вот и монастырская стена.
Там никого не было. Миша обернулся к Онуте:

— Видишь — никого? Видишь?

Онуте развела руками:

— Не знаю... Сказали — придут.

— И Бронек сказал. — Миша помолчал. — А мо-
жет, у них часов нет?

— Ни... часов нима.

Это немного успокоило его. Он стая прохаживать-
ся взад-вперёд вдоль стены. Время тянулось медлен-
но. Туман понемногу рассеивался. Процокал извозчик.
Прокатил грузовик с красноармейцами...

— Уже, наверно, десять, — уныло сказал Миша.

Но тут из-за поворота показался Юргис. Он чётко
отшлёпывал босыми пятками по каменным плитам и,
размахивая руками, командовал по-литовски:

— Вьене, ду... Вьене, ду... (Раз, два...)

А за ним так же чётко, в ногу, вышагивало десят-
ка полтора ребят: Антанас, Владек, Пятрас и другие.
В руках у них были штыки, деревянные сабли, ружья,
самопалы. Пятрас катил за собой на верёвочке «стан-
ковый пулемёт».

— Идут, идут! — закричал Миша и кинулся к ним
навстречу.

— Сток! — скомандовал Юргис.

И ребята в лад стукнули пятками.

Тут и с другого конца улицы показались ребята.

Миша оглянулся.

Это шёл отряд Бронека. Сам Бронек шагал впере-
ди, рядом с ним — его «адъютанты» Юзек и Янек, а
за ними — остальные ребята.

Миша кинулся к ним. Но они, завидев Юргиса с
его ребятами, остановились.
Бронек подошёл к Мише?

— Вот, Москва. Цо, знова война?

— Нет, никакой войны не будет, — сказал Ми-
ша. — Мы все пойдём туда, на Зверинец.

— А для чего?

— Потом... Как придём туда, я и скажу.

Миша был доволен. Дело налаживалось: ребята
пришли, да и погода стала хорошая.

— Ребята, становитесь, давайте все вместе!

Миша волновался.

Тут неожиданно показался дядя Корней. Рядом с
ним семенил Зелёненький.

— Это что за дивизии тут выстроились? — спро-
сил дядя Корней. — Никак, опять воевать?

— Нет, не воевать, дядя Корней, — отозвался
Миша.

— Ну, коли так, возьмите Зеличка с собой. Пусть
погуляет. А то ему скучно всё с большими. Возьми
его, Аннушка.

Онуте взяла Зеличка за руку. Ребята двинулись
вдоль улицы. Скоро они миновали новый мост и оста-
новились у печальных развалин дома Онуте Петра-
ускайте.

Глава шестая
ЗА РАБОТОЙ

Новое дело иной раз кажется трудным и непонят-
ным. Не знаешь, как и взяться за него. А потом возь-
мёшься, смотришь — ничего, пошло! И то, что недавно
казалось мудрёным и непосильным, представляется
простым и лёгким.

Когда ребята остановились возле дома Онуте, Ми-
ша выступил вперёд:

— Ребята, видите вот этот дом, да? Вот, давайте
его разберём!

Ребята зашумели. Шутка ли — разобрать дом!
Правда, дом небольшой, не то что в центре, не много-
этажный какой-нибудь. Маленький кирпичный домик,
каких много на окраине.

Всё-таки это был настоящий дом. Передняя стена
его провалилась внутрь. Туда же обрушилась чере-
пичная крыша. Всё это возвышалось бесформенной
грудой. Попробуй подступись к ней с голыми да ещё
ребячьими руками!

Всё это Миша отлично понимал. Но он понимал и
другое: когда рук много, тогда ничего не страшно.
А рук набиралось порядочно: ребят было много.

— Нам ведь ни взрывать, — сказал Миша, — ни
долбить — ничего! Только немножко разобрать. Толь-
ко чтобы до полу добраться. Онуте, скажи им.

Онуте только сейчас поняла, что Миша затеял.
Она вскочила на бревно, на котором они с Мишей
когда-то сидели, и стала что-то горячо втолковывать
ребятам.

Антанас послушал её и тоже вскочил на бревно.
Пятрас сдёрнул его оттуда за рубаху. Юргис молча
разглядывал развалины.

Бронек деловито подтянул штаны и подошёл к
Мише:

— А для чего?

Миша встал на бревно рядом с Онуте:

— Там... под домом, подвал... — Он показал на
Онуте: — Там был её папа. А где он сейчас — неизве-
стно. Вот мы расчистим, узнаем... Давайте, ладно?

Ребята снова зашумели. Юргис высоко поднял ру-
ку и крикнул:

— Герай! (Хорошо!)

Тут Бронек снял каску, засучил рукава и поплевал
на руки:

— Тьфу! Нех бендзе так! (Пускай будет так!) —
Он обернулся к своим: — Хлопцы, добже?

— Добже! — откликнулись хлопцы и стали караб-
каться на развалины.

За ними полезли все остальные. Полез было и Зе-
лёненький, но Бронек строго крикнул ему:
— Идж до низу! Идж!

И Зелёненький остался внизу.

Через минуту началась работа. Вот где пригоди-
лись самодельные ружья, штыки и сабли! Ими очень
удобно было подковыривать кирпичи, черепичины,
глыбы штукатурки.

Густая пыль окутала развалины, жирно припудри-
ла носы, щёки и лохматые головы ребят. Все сразу
поседели, будто старики. Но никто не обращал на это
внимания.

Дело спорилось. Где один нс справлялся, брались
вдвоём. Где двоим было не осилить, принимались
втроём, вчетвером — рук хватало!

Весёлый шум поднялся над разрушенным домом.
Ребята переговаривались, перекликались. С глухим
стуком, раскалываясь на куски, шлёпались рыжие че-
репичины.

Миша работал рядом с Онуте. Вот он наткнулся
на толстую обугленную балку. Он ухватился за её
заострённый конец, но балка не поддавалась. Онуте
стала помогать ему — ничего не вышло. Тогда она
позвала Юргиса. Тот поплевал на руки, покряхтел,
попыхтел — ни с места! Подошёл Бронек, приналёг —
и тут наконец-то тяжёлая балка подалась и с грохотом
покатилась вниз.

— Так! — сказал Бронек.

И Миша, выпрямляясь и переводя дух, тоже ска-
зал:

— Так!

Работа шла хорошо. Потом Зеличку надоело
стоять внизу, и он стал карабкаться наверх.

— Зелёненький, — сказал Миша, — сюда тебе не
надо, упадёшь. Иди туда, вниз!

Зелёненький покачал покрытой пылью головой:

— Не... Я тут... тут...

— Иди, иди, Зелёненький. А кто будет кирпичи
складывать?

Зеличок показал на Онуте:
— Он!

— Не он, а она, — засмеялся Миша и махнул ру-
кой: — Ладно, пусть его копается где хочет.

Неподалёку от них работали Юзек и Пятрас. Они
тоже наткнулись на балку. Вдвоём они кое-как выво-
ротили её и поставили стоймя. Вдруг раздался прон-
зительный крик Онуте:

— Ой!

Миша вскинул голову. Юзек и Пятрас не смогли
удержать тяжёлую балку, и она медленно падала на
Зеличка.

— Эгей! — заорал Юргис, бросаясь к Зеличку.

Но Миша был поближе. Он кинулся к малышу и
оттолкнул его. А балка, выворачивая нижним концом
кирпичи, рухнула — и прямо Мише на ногу.

Он завопил от боли и упал. Ребята окружили его.

— Бревно... бревно снимите! — простонал Миша.

Бронек и Юргис скатили с Мишиной ноги балку.
Сразу стало легче.

— Вот... уже лучше... Ничего... Сейчас пройдёт!

Но боль не проходила.

Онуте присела на корточки и принялась расшнуро-
вывать Мишин ботинок.

— Ой нет, не надо! — закричал Миша, потому что
ему стало гораздо больней. — Ничего... я лучше до-
мой...

Он с трудом поднялся, сделал было шаг, но снова
присел. Бронек мигнул Юргису. Они стали рядом с
Мишей, по обеим сторонам, положили его руки
к себе на плечи и помогли ему спуститься с раз-
валин.

— Ничего... я сам... я сам... — повторял Миша,
опираясь на товарищей.

— Дббже, дббже, — ответил Бронек, поудобней
перехватывая Мишину руку на плече.

Онуте пошла было за ними, но Миша сказал:

— Онутечка, ты лучше здесь оставайся... с ребя-
тами... Я скоро.
Дело спорилось. Где один не справлялся, брались вдвоём.
Онуте осталась. А Миша, прыгая на одной ноге, с
помощью Бронека и Юргиса заковылял по улице. Они
спустились к мосту. Идти было далеко, и они решили
сделать передышку. Но тут сзади раздалось: цок-цок...
цок-цок...

К мосту спускался извозчик. Бронек выбежал на
дорогу и поднял руку. Старый, согбенный извозчик
натянул вожжи. Лошадь остановилась.

— Проше пана, — зачастил Бронек, — тут хворый
хлопчик. Проше пана, до гошпиталя...

— А гроши? — спросил извозчик.

— Гроши нема, проше пана... То хлопчик з Моск-
вы, то бардзо добрый хлопчик, то сын поручника Чер-
воной Армии, проше пана! — без умолку говорил
Бронек.

Старик оглянулся на Мишу, .подвигал седыми бро-
вями:

— Дббже! Тильки прендко! (Только быстро!)

— Прендко, прендко! — обрадовался Бронек.

Они с Юргисом помогли Мише взобраться на по-
тёртое мягкое сиденье, сами уселись рядом, и коляска
покатилась на толстых, надутых шинах.

Так-то Мише пришлось всё-таки впервые в жизни
проехаться на настоящем извозчике — с кнутом, с фо-
нарями, с кожаным верхом, который можно поднять
и опустить.

У ворот госпиталя стоял с метлой дядя Корней. Он
с удивлением уставился на извозчика и его пассажи-
ров.

— Дядя Корней, — сказал Миша, — позовите, по-
жалуйста, папу.

— Что случилось?

— Ничего, дядя Корней! Позовите его...

Дядя Корней побежал к главному корпусу. А Бро-
нек и Юргис помогли Мише добраться до флигелька.
Миша хотел было лечь, но, подумав, сел на стул.

Открылась дверь, вбежал папа:

— Миша, что с тобой?
— Ничего, папа, не беспокойся. Просто немножко
балкой прищемило ногу, и всё.

— Какой балкой?.. А ну, ложись!

Папа мигом разрезал шнурок, снял ботинок, сдёр-
нул чулок и принялся осматривать пальцы.

— Ну, вот что, — сказал он немного погодя, —
твоё счастье, что ты был обутый. — Он поднял гряз-
ный, покрытый белой пылью ботинок с продавленным
носком. — Видишь, какой твёрдый носок! Потрогай.
Вот ему кланяйся за то, что он тебе пальцы спас. —
Он бросил ботинок под кровать. — Всё-таки дней пять
тебе полежать придётся.

— Пять дней! — закричал Миша. — Нет, папа,
пять дней никак нельзя.

— Льзя — нельзя, а придётся. А вам, друзья, спа-
сибо, что помогли этому непутёвому человеку.

Юргис и Бронек вышли из флигелька и отправи-
лись опять на Зверинец. А папа сделал Мише примоч-
ку, бинтом ловко перевязал ступню и сказал:

— Никак я не думал, что ты станешь моим па-
циентом. В госпиталь, что ли, тебя положить?

Миша испугался:

— А разве надо?

— В Москву бы тебя, такого-сякого, — сказал па-
па, завязывая концы марли бантиком. — Вот! А те-
перь лежи-полёживай. — Он нагнулся к Мише: — Ну
что, Мишук? Больно?

Миша Лёг поудобней, стиснул зубы, чтобы не про-
стонать, и сказал:

— Нет, папа, ни капельки. Просто, знаешь, ноет
немножко.

Глава седьмая

МЕДНОЕ КОЛЬЦО

Скучно было Мише одному лежать во флигельке.
Он привык бегать, прыгать, а тут лежи как привязан-
ный. Папа с утра уходил в свой госпиталь. Книги, ка-
кие нашлись, Миша все перечитал, письма, кому мож-
но было, написал... Одно утешение: Онуте каждый
вечер приходила его проведывать.

За эти дни она, кажется, ещё больше похудела.
Руки и ноги у неё стали совсем чёрными, и только
лицо под косынкой попрежнему оставалось бледным.
Она осторожно присаживалась на краешек стула под-
ле Мишиной койки и подробно рассказывала о том,
как идёт работа на Зверинце.

Она рассказывала: дела идут хорошо. Ребята ста-
раются. Бронек сделал из железа жолоб и теперь
спускает кирпичи по жолобу. А Юргис чуть не свалил-
ся с крыши. А толстяк Антанас залез в трубу, и его
насилу вытащили оттуда.

Она вскочила и стала показывать, как ребята вы-
таскивали Антанаса и как он вылез из трубы чёрный,
страшный такой. Она сделала большие глаза и расто-
пырила все пальцы на руках. Миша засмеялся. Онуте
тоже засмеялась и продолжала рассказывать. Юзеку
надоело копаться, он больше не ходит. И Зеличок
больше не ходит. А командуют всеми Юргис и Бронек.

— А они не ссорятся? — спрашивал Миша.

— Ни... Они ж работают, — отвечала Онуте.

Однажды она притащила огромную куклу с нари-
сованными чернильным карандашом круглыми глаза-
ми и маленьким ротиком. Кукла была старая, из её
полотняного живота так и сыпались опилки, но Онуте
нежно прижимала её к себе.

— Кто это? — удивился Миша.

— То Моника. То я там нашла. То мама сшила, а
папа глаза написал.

Она стала баюкать Монику, приговаривая:
Моникуте, Моняле,
Моникуте, Моняле...

Вдруг она посадила Монику на койку рядом с Ми-
шей и сказала:

— Вот, Моняле, то мальчик из Москвы. То хоро-
ший мальчик. Он...
Она смутилась, подхватила Монику и убежала.
Миша потом долго стряхивал опилки с одеяла.

Вечером он стал уговаривать папу:

— Папа, мне уж ничего не больно! Можно мне
ходить?

Папа размотал бинт, осмотрел Мишину ногу. Опу-
холь прошла, и только ногти на двух пальцах — на
большом и указательном — ещё были чёрными.

— Ходить можно, — сказал папа, — но только по
комнате.

— Ладно, — ответил Миша.

А на следующее утро, как только папа ушёл в го-
спиталь, он встал и, прихрамывая, отправился на
Зверинец.

Издали ещё, с моста, он посмотрел на знакомые
развалины и не узнал их. Куда девалась вся беспоря-
дочная груда обломков? Отдельно, столбиком, собра-
ны кирпичи, отдельно — черепица, отдельно — остат-
ки стульев, столов, кроватей... Самый дом выглядит
необычно, потому что передней стены нет. Видны обе
комнаты, перегородка между ними, затоптанный извё-
сткой пол, зелёные обои... Видно, как Онуте бродит из
комнаты в комнату с опушенной головой.

Не один узел перетащила Онуте в сторожку к дяде
Корнею. Остатки белья, старые вещи, платья, книги —
она всё подобрала, всё отнесла...

Первым заметил Мишу Бронек. Он был без каски.
Его зелёные глаза ярко блестели на тёмном, загорев-
шем лице.

— Хлопцы! — закричал он. — Москва! Як нога,
Москва?

— Уже прошла, — отвечал Миша. — Как вы мно-
го сделали! Вот здорово!

Остатки дома теперь были похожи на огромную
кирпичную коробку без крыши и без передней стены,
как в театре. Мише казалось, что сейчас опустится за-
навес, а потом поднимется — и на сцене будет другая
декорация. Ребята, сновавшие взад-вперёд по этой
коробке, казались актёрами, точь-в-точь как в Цен-
тральном детском театре в Москве.

Юргис спрыгнул с каменного фундамента, словно
в зрительный зал, и степенно, за руку поздоровался с
Мишей:

— Лабас!

— Герай, — сказал Миша, показывая на стены. —
Хорошо!

— Герай! — отозвался Юргис.

Антанас, Бронек, Владек и прочие ребята окружи-
ли их. У всех были загорелые, озабоченные лица.

Расталкивая ребят, Онуте подбежала к Мише:

— Миколае! Зачем пришёл? Тебе ещё нельзя.

— Ерунда, — сказал Миша. — Можно!

Припадая на больную ногу, он поднялся на расчи-
щенное крылечко и зашёл в комнату, если только
можно назвать комнатой помещение без передней
стены:

— Онуте, а где же этот... как его... подпол?

— Там, — показала Онуте, — где кухня.

Они прошли туда, где когда-то была маленькая,
тесная кухонька. Ребята кончали расчистку. За эти
дни все наловчились и сноровисто, без суеты переда-
вали друг другу кирпич за кирпичом. Онуте и Миша
принялись им помогать.

Среди кирпичей попадались черепки разбитого
горшка, исковерканная алюминиевая кастрюля, чу-
гунная сковородка, помятый чайник... Онуте всякий
раз негромко вскрикивала, долго разглядывала и
ощупывала найденную вещь, клала её в сторонку,
вытирала локтем глаза и снова принималась за ра-
боту.

Скоро вся кухонька была расчищена. Стал виден
пол. Онуте подмела его веником, который тоже на-
шёлся среди обломков, опустилась на коленки и стала
ползать, ощупывая покрытые извёсткой доски. Она
долго шарила вокруг себя руками. Наконец она оста-
новилась и тихо сказала:
— Вот... здесь...

В пол было втоптано медное кольцо. Оно было
приделано к квадратной крышке. Щель между крыш-
кой и остальной частью пола была еле видна.

Онуте подолом очистила кольцо от пыли. Миша
присел на корточки, ухватился за него и стал дёргать.
Но разбухшая от сырости крышка не поддавалась.
Юргис и Онуте стали ему помогать. Они втроём дёр-
гали, дёргали, но всё напрасно. Тогда стали помогать
остальные ребята. Но ничего не выходило. Кольцо
было маленькое, и столько пальцев просто не помеща-
лось в нём.

Тогда Антанас взял свой плоский немецкий штык
и продел его в кольцо. Миша и Бронек, Юргис и Ону-
те ухватились за концы штыка, поднатужились, и —
раз! — крышка скрипнула и стала подаваться.

На белом от извёстки и штукатурки полу появи-
лась чёрная, точно из бархата, квадратная дыра.
Все столпились вокруг неё. Повеяло сыростью,
холодом.

Онуте стояла рядом с Мишей. Она крепко сжала
его руку:

— Ой, Миколае!.. Боюся!

— Ничего... ничего!.. Сейчас!
Миша достал из кармана жужжалку и направил
её свет в яму. Круглый луч упал на земляное дно.

— Раньше тут была лесенка, — сказала Онуте,—
а потом... её убрали, чтобы не знали, что ходят...

Миша почувствовал, что она дрожит, как от холо-
да. Эта дрожь передалась и ему. Он посмотрел на ре-
бят, которые выстроились четырёхугольником вокруг
чёрного квадрата, и показал пальцем вглубь ямы:

— Кто?

Юргис тряхнул головой и крикнул:

— Аш! (Я!)

Бронек, который стоял у другого края квадрата,
крикнул:

— Ни... Я! Я!

Онуте, все так же дрожа, тихо сказала:

— А может, мне, Миколае?

Миша подумал: а вдруг она увидит там что-нибудь
такое, чего ей не следует видеть, и сказал:

— Нет, ты потом!

Вдруг Юргис, стоявший рядом с Мишей, крикнул:

— Эй! Висо гяро! (Всего хорошего!) Гоп! — при-
сел на корточки, взмахнул руками и исчез в чёрной
квадратной яме.

Все зашумели. Тут Миша зажмурился, скомандо-
вал самому себе «три-четыре» и тоже прыгнул в чер-
ноту.

Глава восьмая

ПОД ЗЕМЛЁЙ

Миша чуть не свалился на Юргиса, но рослый
Юргис подхватил его, и всё обошлось.

В подвале было не слишком темно, потому что свет
проникал через люк. А над люком синело небо.

Натыкаясь друг на друга, Миша и Юргис приня-
лись осматривать подвал. Он был довольно большой.
Они нашли разбитую бочку, железную миску, два
рваных мешка.
Но где же тут спуск в нижний подвал, в тот, кото-
рый вырыл папа Онуте?

Фашистские солдаты не нашли его, потому что они
о нём не знали. Но Миша и Юргис знали, что где-то
здесь он обязательно должен быть, если только Онуте
всё правильно рассказала.

В дальних углах подвала было темней. Миша на-
правил свет фонарика во все стороны. Наконец в са-
мом дальнем углу, за сырой, липкой сваей, куда мож-
но было пробраться только ползком, на животе, Миша
почувствовал, что его рука уходит куда-то вглубь, ни
на что не натыкаясь. Вот здесь-то, наверно, и находит-
ся лаз в нижний подвал! Он был присыпан землёй.

— Юргис! — позвал Миша.

Юргис подполз и тоже ткнул руку в провал. С ми-
нуту они молча лежали рядом. Кто знает, что ждёт их
там, в чёрной, глухой ямс? Да и легко ли будет вы-
браться оттуда?

— Аш! — произнёс наконец Юргис и задвигался,
разгребая землю.

— Постой!

Миша прислушался. Доски пола над головой слег-
ка скрипели. Слышно было, как там наверху разгова-
ривают и ходят ребята.

Миша нащупал в темноте плечо Юргиса:

— Юргис, дай я полезу, ладно?

Юргис молча кивнул головой, и Миша полез в
узкую чёрную дыру.

Кто бы мог подумать, что Миша окажется таким
храбрецом? Дома, на Никитском, он ни за что бы не
полез в какую-то чёрную, неведомую дыру. Но
здесь — другое дело. Здесь он был не просто Мишей
Денисьевым, учеником школы имени Тимирязева.
Здесь он был мальчиком из Москвы!

Сначала он просунул ноги, а потом протиснулся
весь. Глубоко здесь, конечно, быть не должно. Хорошо
бы посветить, но, вися на руках, этого не сделаешь.
Надо прыгать!
Миша разжал руки. Ноги сразу уткнулись в
мягкое. Пальцы нащупали влажную, комковатую
землю.

Темень тут стояла непроглядная, хоть глаз выко-
ли. Перед глазами плыли оранжевые и лиловые
круги. Было очень тихо. Голосов ребят не было
слышно.

Миша достал из кармана фонарик и нажал на ру-
коятку. Фонарик послушно зажужжал. Полоска света
засновала по земляным стенам.

Яма оказалась небольшой. Правда, такой человек,
как Миша, мог вполне стоять в ней выпрямившись.

Бледный луч упал на постель, потом на ящик, ко-
торый стоял в головах.

Миша нагнулся к ящику, осветил его. Тускло блес-
нули рукоятки, рычажки, стрелки... Миша понял: это
радиоприёмник.

Осторожно, боясь что-нибудь сдвинуть или сло-
мать, он посветил чуть правей. Миша не сразу сообра-
зил, что перед ним ещё один ящик, длинный и пло-
ский. Свет скользнул по гладкой пыльной поверхности
ящика, перебежал на валик с рукояткой, прыгнул на
пузырёк из-под чернил и лёг на стопку одинаковых
листков бумаги.

Миша несмело взял один из листков, стряхнул с
него комки земли и поднёс к нему фонарик. Написано
было разборчиво, но непонятно — не то по-польски,
не то по-литовски.

Миша спрятал листочек в карман, взял другой —
то же самое.

Он повёл фонариком вокруг. Заступ, кружка, чу-
гунный котелок с засохшими остатками еды — и всё,
больше ничего не видать.

Всякий страх у Миши пропал. Он чувствовал себя
уже чуть ли не старожилом этой ямы. Он шагнул в
угол, к лазу, и крикнул в чёрную дыру, словно в
трубу:

— Юргис! Бронек! Онуте!
— Бронек! Онуте! — подхватил Юргис, который
лежал в первом подвале и ждал сигнала.

Миша направил луч фонарика в дыру, чтобы ребя-
там видно было, куда спускаться.

Через минуту посыпались комки земли, и перед
Мишиными глазами повисли босые ноги Юргиса.

— Прыгай!

За Юргисом в яму спустились Бронек и Онуте.
Ребята то и дело натыкались на Мишу, хватая его за
руки и плечи.

Вдруг Онуте вскрикнула:

— Ой, кто это?

Она стала ощупывать доски, тюфяк, подушку...
Миша направил фонарик в её сторону:

— Онуте, не бойся! Никого нету. Это он здесь
спал. И радио слушал, видишь?

Луч упал на полированный ящик, рукоятки забле-
стели.

— А потом печатал... видишь? Смотри!

Луч осветил пузырёк. Миша достал из-под него
один из листков.
— Вот... Только я не могу прочитать.

Он чуть ли не вплотную приставил фонарик к бу-
маге, и Юргис стал медленно читать, а Онуте перево-
дила вслед за ним:

— «Драугай! Товарищи! Не верьте фашистским
сводкам. Красная Армия наступает...»

Ребята стояли в яме тесно, плечо к плечу. Миша
чувствовал на щеке дыхание Юргиса.

— «Вот подлинная советская сводка. Войска
Третьего белорусского фронта...»

Бронек оттолкнул Мишу и схватил листок:

— То я... то я их кидал... носил... Дай!

Миша осветил лицо Бронека. Онуте сказала:

— Ни... неправда. Ты сюда не ходил.

— Ни... не ходил, — согласился Бронек. — То мне
тату давал.

— А кто твой тату?

— Мой тату — Казимир Яблонский. То он мне
давал.

— Дядя Казимир?.. — вскрикнула Онуте. (И Ми-
ша перевёл фонарик на неё.) — Дядя Казимир! Он
твой тату?.. Ой, он же с папой моим дружил. Он сюда
ходил. А я не знала! Бронек, а где он сейчас, твой
тату, где?

— В Червоной Армии, — сказал Бронек и стал на-
щупывать рукоятки радио.

Миша протянул руку и наткнулся на локоть Онуте:

— Пошли, ребята, наверх! Там...

Но тут вдруг неведомо откуда в кромешной тьме
раздался могучий, спокойный голос:

— Фашизм принёс людям войну и страдания...

Миша вздрогнул. Казалось, это сама земля загово-
рила. Он чуть фонарик не выронил:

— Что это? Откуда?

— Тихо! То радио, — отозвался Бронек, — с акку-
мулятором. Я трошки покрутил.

Все замерли. А спокойный, уверенный, словно иду-
щий из-под земли голос продолжал:
— Фашизм — это смерть. Мы несём народам мир
и свободу...

— Кто?.. Кто это говорит? — шопотом спросила
Онуте.

— Тш... То Москва! — отозвался Бронек.

От волнения Миша забыл нажимать, и фонарик
погас. В глухой, глубокой яме стало черным-черно. Но
ребята, кажется, и не заметили этого. Они слушали
Москву...

Глава девятая

„ТЕВА ВЛ“

Как славно ударило в глаза солнце, когда Миша
выбрался из подвала на белый свет! Как хорошо было
снова увидеть синее небо, и ватные облака, и древнюю
башню, и красный флаг над башней, и деревья —
пускай сожжённые, и дома — пускай разрушен-
ные!..

Он всё жмурился, всё тёр глаза после темноты. Он
весь перепачкался в земле. У Онуте нос и щёки были
в глине. Бронек и Юргис тоже с ног до головы измаза-
лись в земле и глине. Они вчетвером побежали к реке
и давай там чиститься и умываться.

А прочие ребята, взяв у Миши фонарик, поодиноч-
ке спускались в подвал. Всем хотелось хоть одним
глазком посмотреть, как там, под землёй, жил папа
Онуте, как он там слушал Москву, как печатал на
узеньких розовых полосках бумаги сводки «От Совет-
ского Информбюро».

Потом, когда все досыта насмотрелись, ребята вер-
нули фонарик Мише и пошли домой.

Онуте шла невесёлая. Обидно! Столько возились,
столько труда положили, и всё равно она про папу
почти ничего нового не узнала.

Миша никак не мог придумать, чем утешить её.
Он шагал рядом с ней прихрамывая. После ходьбы,
после прыжков и лазания нога снова разболелась.
— Видишь, я говорила: нельзя тебе, — сказала
Онуте.

— Можно! — ответил Миша и молодцевато при-
топнул больной ногой.

Всё-таки, придя домой, он сразу лёг. Папы, как
обычно, не было. Он пришёл только поздно ночью.
Миша проснулся и стал рассказывать про подвал. По-
том он показал папе розовый листочек.

Папа сказал:

— Да, это подпольная листовка. Тут много было
подпольщиков. Они хорошо помогали Красной Армии.
Спрячь, Мишук. Спи, завтра расскажешь подробней...
Кстати, ты не забыл, что завтра воскресенье?

— А что, папа?

— Как — а что? Ведь тебе завтра читать раненым.

— Ой, правда, я совсем позабыл! Папа, а можно,
Онуте тоже пойдёт со мной? Она хорошие стихи знает.

— Конечно, конечно, давайте.

Миша заснул. А назавтра после обеда он надел
чистую ковбойку, пригладил чёлку и направился к
Онуте.

В сторожке было по-воскресному чисто, прибрано.
Дядя Корней в огромных круглых роговых очках, ко-
торые странно было видеть на его красном, обветрен-
ном лице, читал газету «Красный воин». Онуте сидела
у окна, где посветлей, и перелистывала букварь.

Миша сказал:

— Онутечка, собирайся!

— Куда? — удивилась Онуте.

— В госпиталь. Читать.

Онуте закрылась букварём:

— Ни... не пойду!.. Я стесняюся.

— Как тебе не стыдно! — возмутился Миша. —
Я даже папе сказал, что ты будешь.

— Ни, ни!

Онуте всё отнекивалась. Наконец в дело вмешался
дядя Корней. Он снял очки, положил их на газету и
сказал:
— Аннушка, нехорошо! Ступай, расскажешь им
там.

— Да я ничего не знаю.

— Что знаешь, то и расскажешь. Ступай! Дай-ка
я тебя маленько приберу.

Толстыми, морщинистыми пальцами он помог Ону-
те расчесать и заплести в две косички её мягкие русые
волосы. Потом он порылся в своём солдатском поход-
ном мешке и достал шёлковую пунцовую ленту и пару
белых носочков с синей каёмкой.

Онуте, как все девочки, долго вертелась у тре-
угольного осколка зеркала и всё расправляла огром-
ный бант, который дядя Корней соорудил у неё на
макушке.

Миша торопил её:

— Пойдём, Онутечка! Скорей!

— Си-час, си-час, — отозвалась Онуте, загибая
носочки так, чтобы видна была синяя каёмка.

Среди вещей, которые Онуте принесла со Зверин-
ца, нашлось её давнишнее, самое нарядное, с вышив-
кой, платье. Онуте пошла за перегородку и надела
его. До чего оно стало маленькое! Рукава до локтей,
подол выше коленок. Но дядя Корней и Миша в один
голос сказали:

— Ничего! Очень даже хорошо и расчудесно!

Наконец сборы кончились, и Миша и Онуте торже-
ственно направились к главному корпусу. Миша для
верности держал Онуте за руку.

Санитар у входа встретил их с почётом:

— Пожалуйте, пожалуйте, дорогие гости, вас уже
ждут.

Он повёл их к вешалке. И тут оказалось, что наря-
жаться вовсе ни к чему было, потому что он выдал им
два длиннющих халата, которые наглухо закрыли и
Мишину ковбойку, и белое нарядное платье Онуте, и
даже носочки с синей каёмкой.

— Это я уж вам самые маленькие подобрал, —
улыбался санитар.
Миша завязал тесёмки на спине у Онуте; Онуте —
на спине у Миши. Потом, наступая на подолы, они
пошли за медсестрой Шурочкой по длинному белому
коридору. По одну сторону были окна, окна, окна, а
по другую — двери, двери, двери...

Онуте, то и дело засучивая широченный рукав,
шопотом говорила:

— Кабы ты знал, как я боюся!

— Ничего, — тоже шопотом отвечал Миша. — Я в
Москве сколько раз выступал. Знаешь, как здорово
получается! Ведь мы шефы.

— Шефы? — переспросила Онуте.

— Ну да, шефы!

От этого слова Онуте стало как будто легче. Она
пошла уверенней. Сестра сказала:

— Вот что, товарищи шефы, мы сначала зайдём в
четвёртую, в лежачую палату, ладно?

Они подошли к двери, на которой чернела жирная
четвёрка.

Сестра приоткрыла высокую белую дверь и объя-
вила:

— Товарищи, приготовьтесь! Сейчас к вам зайдут
шефы. Они вам почитают.

Миша и Онуте услышали, как за дверью захлопа-
ли, словно в театре. Онуте опять пала духом:

— Я здесь постою... я потом...

Сестра позвала:

— Пошли, ребята!

— Да вот она не хочет, боится, — сказал Миша.

— Ну ничего, пусть постоит, наберётся храбро-
сти, — сказала сестра, — а мы с тобой пойдём.

Делать было нечего, и Миша один шагнул вслед за
сестрой в палату.

Он увидел белые кровати и лежащих на них ране-
ных. К кроватям были приделаны блестящие металли-
ческие приспособления. Миша знал: это для того, что-
бы ноги правильно заживали.

Раненые с любопытством рассматривали Мишу.
Один из них, темноволосый, с маленькими чёрненьки-
ми усиками, сел и, оправляя вокруг себя одеяло, весе-
ло сказал:

— Ма-сковскому артисту привет!

Все захлопали. Впрочем, не все. Один больной, в
углу, у окна, не хлопал. Он лежал неподвижно и смот-
рел не на Мишу, а куда-то вверх.

Миша оглянулся на белую дверь, откашлялся и
смело сказал:

— Здравствуйте! Только я никакой не артист, вы
не думайте...

— Ничего, сынок! Просим! — раздалось со всех
сторон.

— Тогда я вам прочитаю, — сказал Миша, — сти-
хи Владимира Маяковского. Называются: «Необычай-
ное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским
летом на даче».

— Просим! На стул давай! На стул!

Миша стал на стул и начал с выражением читать:

В сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла —
на даче было это.

Миша старался. Ему очень хотелось, чтобы ране-
ным понравились эти стихи. Он читал не спеша, с вы-
ражением, изо всех сил размахивая руками:

Что я наделал!
Я погиб!

Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.

Миша видел вокруг себя внимательные лица. Он
знал, что за дверью его слышит Онуте. Где-то рядом,
может быть в соседней палате, — папа. Всё это при-
давало ему силы и уверенности, и он читал хорошо.
Особенно удалась ему речь солнца:

«...А мне, ты думаешь,
светить

легко?

— Поди, попробуй! —
А вот идёшь —

взялось идти,
идёшь — и светишь в оба!»

Мишин голос звенел на всю палату. Наконец он
изо всех сил выкрикнул:

Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца!

Он замолчал и, держась за спинку стула, покло-
нился.

Вся палата дружно захлопала. Раненый с чёрными
усиками, оглушительно хлопая, кричал:

— Чем не артист? Заслуженный артист!

Другой раненый повернулся к соседу:

— Слышь? «Светить — и никаких гвоздей». Вот
это по-нашему! Вот это точно!

И только больной у окна попрежнему лежал непо-
движно. Натянув одеяло до самого носа, он теперь
смотрел на Мишу и щурился.

Бойцы стали просить:

— Ещё давай!

— Ещё Маяковского!

— Сейчас, — ответил Миша. — Минуточку...

Он спрыгнул со стула и, прихрамывая, побежал к
дверям. За ними всё ещё томилась Онуте.
Мишин голос звенел на всю палату.
-— Пойдём! — позвал он её. — Слышишь, как хло-
пают? Пойдём!

— Миколае, ты только не сердись, — сказала Ону-
те. — Я только ещё немножко... и пойду.

Миша пожал плечами, махнул рукой и вернулся в
палату. Раненый с усиками спросил:

— Артист, почему хромой? Тоже раненый, да?

— Нет, — улыбнулся Миша, — это просто мы тут
дом один разбирали, и вот балкой угодило...

— Дом разбирали? Зачем разбирали?

— Да это целая история...

— Вот и давай целую историю. Мы тут любим це-
лые истории!

Раненый засмеялся, а вслед за ним засмеялась вся
палата. Наверно, все вспомнили смешные истории, ко-
торые здесь бойцы рассказывали на досуге.

— Только это не смешное, — сказал Миша. — Тут,
знаете, есть такой район, называется Зверинец. Там
зверей нету, просто так называется...

При слове «Зверинец» лежавший у окна раненый
как-то пристальней взглянул на Мишу. А Миша про-
должал:

— Там при фашистах сидел один человек в подва-
ле. И он там слушал Москву и записывал сводки.
А потом сам печатал их. Вот... Я вам сейчас покажу.

Он поднял руку к нагрудному карману, но на-
ткнулся на полотно халата. Миша не растерялся, при-
поднял халат чуть ли не до шеи, вытащил из кармана
красную книжечку и достал из неё сложенный вчетве-
ро розовый листок.

- — Вот видите? Это мы там нашли. Это подполь-
ная листовка.

Миша стал развёртывать листочек.

Вдруг лежавший у окна раненый шевельнулся.
Медленно, с натугой он выпростал из-под одеяла
длинную, худую руку и стал её так же медленно, слов-
но преодолевая огромную тяжесть, протягивать к
Мише.
Палата притихла. Стало слышно, как раненый пы-
тается что-то сказать. Сначала он долго шевелил су-
хими губами, словно укладывая их поудобней, потом
помычал немного, и наконец в тишине раздалось
хриплое, неуверенное:

— Дай!..

Мише стало не по себе. Он торопливо протянул ра-
неному листок. Костлявые пальцы неловко смяли
его, потом рука медленно согнулась, и пальцы прибли-
зили бумажку к светлоголубым, глубоко запавшим
глазам.

Раненый долго смотрел на бумажку. Вся палата
следила за ним. Потом он тихо, отдыхая после каждо-
го слова, произнёс:

— Это... я... писал...

И длинная рука с зажатым в пальцах листком упа-
ла на грудь.

Тут все зашумели. Черноглазый раненый с усиками
ударил кулаком по одеялу и выкрикнул:

— Заговорил, скажи пожалуйста! Какой молодец!

А Миша словно окаменел. Он хотел вспомнить фа-
милию Онуте, но от волнения забыл её. Она точно
выпала из головы.. Не сводя глаз с лежавшего у
окна больного, который всё сжимал в кулаке розо-
вый листок, Миша мысленно подбадривал самого
себя:

«Сейчас... Сейчас... Только не волноваться!.. Сей-
час я вспомню... Спокойно! Её фамилия похожа на
имя папы. Ага, вспомнил!»

Он шагнул к сестре:

— Скажите... как фамилия этого раненого? Пе-
траускайте, да?

— Тише! — ответила Шурочка. — Потом... Пусть
успокоится.

— Нет, нет, — повторил Миша нетерпеливо, — вы
мне только скажите: Петраускайте, да?

— Так не бывает, — ответила Шурочка, загляды-
вая в историю болезни. — Его фамилия — Петраус-
кас. Вот если бы у него была дочка, её бы звали
Петраускайте. А если бы жена — Петраускене. У ли-
товцев всегда так...

Но Миша уже не слушал её. Позабыв обо всём на
свете, он кинулся к дверям. На бегу он уронил стул, но
даже не оглянулся. С силой распахнул он обе створки
дверей и выскочил в коридор.

Онуте на прежнем месте не было!

Миша как сумасшедший побежал по коридору:

— Вы не видели? Тут девочка такая... С красной
лентой... Девочка?..

— Да вот она, — сказал санитар, — прячется тут.

Онуте стояла у вешалки. Миша схватил её за руку
и повёл в палату. Онуте вырывалась, упиралась, но
Л1иша с яростью тащил её за собой.

Наконец он чуть ли не насильно втолкнул её в чет-
вёртую палату и, запыхавшись, остановился.

Остановилась и Онуте.

Лежавший у окна раненый посмотрел на дверь.
Вдруг его светлоголубые глаза расширились, он при-
поднялся, протянул к дверям дрожащие, беспомощ-
ные длинные руки и тихим-тихим голосом, словно не
веря себе, произнёс:

— Оняле?

Онуте пронзительно вскрикнула:

— Тевай! — и, путаясь в полах длинного халата,
бросилась к отцу.

...Тем, собственно, и кончился литературный ве-
чер юных артистов Миши Денисьева и Онуте Петраус-
кайте.

Глава десятая

„К О М HAT А СКАЗОК"

Встреча с дочкой помогла лучше всякого лекар-
ства. Миколае Петраускас начал поправляться. Па-
мять, а вместе с нею и речь мало-помалу возвраща-
лись к нему.
Каждый день его навещали товарищи — литов-
ские и польские коммунисты, партизаны, подпольщи-
ки. Но их впускали ненадолго, чтобы не утомить
больного.

Зато Онуте теперь пропускали в любое время. Ей
даже выдали настоящий постоянный пропуск. Она
всякий раз показывала его санитару у входа, и всякий
раз санитар говорил:

— Ладно, ладно, егоза, знаю, беги!

Она не отходила от папиной койки и всё время
проводила в четвёртой палате. Она подавала раненым
градусники, лекарства, костыли. Постепенно она ста-
ла помощницей Шурочки. Все раненые полюбили её.

— Папа, — говорила она, присаживаясь в ногах
у отца, — а можно, я буду учиться на сестру, когда
вырасту?

— Можно, Оняле, можно... И на сестру... И на
доктора... И на профессора...

Он легонько сжимал её худенькую ручку своей
большой, жилистой, но слабой ещё рукой и подолгу
держал не отпуская.

Однажды, запинаясь и то и дело отдыхая, он рас-
сказал ей о том, как попал в концлагерь.

...Он сидел в тёмном подвале и слушал Москву.

«Фашисты несут человечеству страдания и ги-
бель, — записывал он, прислушиваясь к спокойному,
уверенному голосу Москвы. — Одни народы они унич-
тожают полностью, другие обрекают на вымирание,
третьи — на унизительное рабство...»

Вдруг наверху раздался глухой взрыв. Это фаши-
сты взорвали дом над подвалом. Свеча погасла.
В подвале наступила кромешная тьма. Но радио на
аккумуляторах продолжало чудом работать. И Петра-
ускас торопливо записывал в темноте, не зная, сможет
ли он потом разобрать записанное. Потом он почув-
ствовал, что ему отчего-то тяжело дышать. Он стал
глубже и чаще втягивать в себя воздух, но это не по-
могало. Он начал задыхаться.
Он выключил радио, нашарил в кармане спички и
стал одну за другой зажигать их. Спички не зажига-
лись. В ушах звенело. Сердце неистово колотилось.
И Петраускас понял: обломки после взрыва завалили
все отверстия, и воздух перестал проникать в подвал.

Что было делать? Не погибать же здесь, в этой
чёрной, теперь наглухо закупоренной дыре!

Из последних сил он стал продираться наверх...

— Я думал, Оняле, не выберусь, — рассказывал
он, ласково глядя на дочку и всё крепче сжимая её
худенькую ручку. — Как выбрался, и сам теперь не
пойму. Но как только я глотнул воздух, один глоточек
воздуха, Оняле, голова у меня закружилась... — Он
поднёс руку к забинтованному лбу и нарисовал паль-
цами в воздухе кружок: — ...Голова закружилась, и
я потерял сознание. А когда очнулся, Оняле, вижу...—
Он опустил руку и слабо махнул ею: — ...Вижу, фа-
шисты уже волокут меня!

Он замолчал. Онуте, поглаживая одеяло на папи-
ной ноге, спросила:

— А почему у тебя тут, — она показала на «исто-
рию болезни», — написано «шок»?

— А это уже потом... когда Красная Армия осво-
бодила нас и меня везли сюда, фашисты бомбу сбро-
сили неподалёку... Ничего!.. Коммунисты, Оняле, сши-
ты из прочного материала. Дай только окрепну не-
много!

Онуте встала, оправила папину подушку:

— Ладно, папа, лежи, отдыхай! Тебе ещё нельзя
много говорить. А то я Шурочке скажу. И градусник
возьми.

— Строгая сестрица! — сказал боец с соседней
койки.

— А как же! Будущий профессор! — отозвался
Миколае Петраускас, принимая от дочери градусник.

Онуте была счастлива: она нашла папу! Она не
выходила из госпиталя и редко бывала теперь в белом
флигельке у Миши.
А Мишу теперь заботило одно: что с мамой? Поче-
му она так долго не пишет? Больше двух недель про-
шло с тех пор, как она проехала, а до сих пор ни сло-
вечка не прислала. А ведь она поехала не куда-нибудь,
а на фронт!

Миша сильно тревожился. Папа тоже тревожился,
но виду не подавал. Один только раз поздно вечером,
после работы, он, снимая с себя халат, подошёл к Ми-
ше и задумчиво сказал:

— Мишук, что-то нас с тобой мамка забыла, а?

Миша уже лежал, собирался заснуть. Он открыл
глаза, поднял голову:

— Папа, скажи правду, ты беспокоишься?

— Да нет, что ты! С чего ты взял? Я совершенно
не беспокоюсь. Просто так, к слову пришлось. Скорей
всего, ей некогда, или письмо затерялось. Ведь это
бывает.

— Конечно, бывает, — сказал Миша, — ты не
думай.

— И ты не думай, — отозвался папа. — А между
прочим, уважаемый путешественник, не пора ли вам
в Москву? Ведь скоро занятия начнутся!

— Ас кем же я поеду? — спросил Миша. — Одно-
го ведь ты меня не пустишь? Папа, пусти меня одного!
Я знаешь как хорошо доеду!

— Нет, уж ты, пожалуйста, не выдумывай. По-
мнишь того лётчика, который нас сюда привёз? Вот с
ним.

Мише сразу вспомнилось добродушное, улыбаю-
щееся лицо дяди Серёжи.

— А только, папа, с кем же я в Москве буду
жить?

Папа задумался, потеребил свою бороду:

— Да... Забыла нас мамка. Нехорошо!

А после, когда Миша заснул, он потихоньку сел к
столу, достал бумагу и, поминутно оглядываясь на
спящего сына, начал украдкой писать:
Запрос

В штаб Третьего белорусского фронта.

К вам была направлена художница Н. Денисьева.
Просьба...

В ставни негромко постучали. Пётр Никитич поло-
жил перо и тихо, чтобы не разбудить сына, спросил:

— Кто?

— Товарищ начальник, — раздался голос дяди
Корнея, — вас просят.

Начальник привык к тому, что его будят по но-
чам — то по телефону, то просто так, через посыль-
ного. Он снял с гвоздя халат:

—- Сейчас приду.

— Нет, товарищ начальник, не в госпиталь. •

— А куда же?

— Да тут вас военные требуют. У ворот.

— У ворот? — Начальник повесил халат на ме-
сто. — Скажи, пускай завтра придут.

— Извините, товарищ начальник, а только они
сейчас требуют.

— Что там ещё?

Пётр Никитич накинул на плечи вместо халата
шинель и вышел на крыльцо.

Стояла тёмная августовская ночь. Над домами
мерцали большие звёзды. В августе они всегда боль-
шие и яркие.

Во мраке с трудом можно было разглядеть фигу-
ры двух красноармейцев с винтовками за плечами.
Штыки словно перечёркивали звёздное небо. Рядом
с красноармейцами стоял ещё кто-то, но кто имен-
но — в темноте нельзя было разобрать.

— В чём дело, товарищи? — спросил начальник.

Красноармейцы не успели ответить. Раздался
женский голос:

— Петя!

— Наташа! — вскрикнул начальник и шагнул в
темноту, протягивая руки.

...Наталья Лаврентьевна, как и обещала, приехала
в Вильнюс. Поезд пришёл глубокой ночью, но На-
талья Лаврентьевна не стала дожидаться света, а
подхватила свой чемоданишко и папку и давай бро-
дить по городу.

Бродила до тех пор, пока не наткнулась на па-
труль.

— Ваш пропуск!

Конечно, никакого пропуска у неё не было. Она
стала объяснять:

— Мне в госпиталь... в Центральный госпиталь...

— А вот мы с вами, гражданка, пройдёмся и про-
верим, какой вам госпиталь нужен...

— Вот спасибо им! — рассказывала Наталья
Лаврентьевна. — Без них я бы до сих пор путалась в
этих улицах и закоулках.

...Утром Миша проснулся, открыл глаза и вдруг
как закричит:

— Мама! Это не ты,
это мне снится!

Мама нагнулась к не-
му, ущипнула за ногу.

— Ой, мамка, боль-
но! — завопил Миша.

Весело было в то утро
во флигельке. Мама там,
уж конечно, сразу всё рас-
ставила по-своему. А папа
всё корил её:

— Как же тебе не со-
вестно, Наташа! Столько
времени не писала!

— Да всё некогда бы-
ло, Петя. Работала!

Она взгромоздила свою
огромную папку на стул,
прислонила её к спинке и
стала показывать рисунок
за рисунком.
Мама верно сделала много. Она рисовала танки-
стов, пехотинцев, артиллеристов — в походе, в око-
пах, в наступлении. Один рисунок больше всех понра-
вился Мише. Нарисован красноармеец. Он стоит в
только что освобождённом от фашистов селе. За его
спиной ещё горят хаты.

А боец держит на руках маленького оборванного,
измученного ребёнка. Малыш тянется ручонками к
лицу бойца и трогает ремешок от каски, стягивающий
подбородок. А красноармеец так ласково смотрит на
ребёнка, словно это его родной сын.

Очень хороший рисунок! Папе он тоже очень по-
нравился.

— Вот этот, Наташенька, — сказал он, — обяза-
тельно дай в альбом.

А потом он, конечно, опять ушёл к себе в госпи-
таль. А Миша потащил маму на улицу. Ему хотелось
познакомить её с Онуте, с Бронеком, с Юргисом и
другими ребятами.

Но Онуте теперь не выходила из госпиталя. Да и
ребят нигде не видно было.

Тогда Миша повёл маму по большой улице к горе
Гедимина. Они поднялись на самую вершину. Мама
остановилась и долго смотрела на расстилавшийся
внизу полуразрушенный древний город. Она видела
фабричные трубы, шпили костёлов, уцелевшие и раз-
рушенные дома, запутанную сеть улиц и переулков,
широкую, извилистую реку Нерис.

Потом она села на поросший мхом камень и стала
срисовывать полуразрушенную башню Гедимина.
О многом могли бы рассказать эти древние толстые
стены. Но стены молчали, и только слышно было, как
над головой, над каменным зубцом башни похлопы-
вал на ветру яркокрасный флаг, словно огненное
крыло сказочной Жар-птицы, несущей людям чудес-
ный, невиданный свет.

— Пойдём, Миша! — поднялась мама. — Завтра
ехать. Надо уложиться.
— Погоди, мама! Зайдём ещё на минуточку вон
в тот дом. Видишь?

Он сверху показал ей на новенькую железную
крышу белого нарядного особняка, который стоял под
горой Гедимина.

Они спустились с горы и подошли к дому. Леса
вокруг него были убраны. Весело блестели только что
вставленные и чисто протёртые стёкла в высоких
окнах. Над свежепокрашенной дубовой дверью свер-
кала разделённая на две части вывеска. Слева было
написано по-русски:

ДВОРЕЦ ПИОНЕРОВ

А справа по-литовски:

ПИОНЕРЮ РУМАЙ

Миша толкнул тяжёлую дверь, и они с мамой во-
шли в большой, светлый вестибюль. Директор дворца
товарищ Шимкус стоял у стены и следил за развеской
картин. Миша подбежал к нему:

— Товарищ Шимкус, здравствуйте! Это я. Сын
майора Денисьева. А это моя мама... Она художница.
Познакомьтесь.

Директор приветливо поклонился:

— Очень, очень рад... Очень хорошо, что вы ху-
дожница. Может, вы нам что-нибудь посоветуете.

Он повёл Мишу и Наталью Лаврентьевну по свет-
лым, просторным комнатам:

— Вот здесь у нас будет театральный зал, здесь —
спортивный, здесь :— музыкальный... Здесь...

Он открыл украшенную резьбой белую дверь.
В комнате было полно ребят. Они что-то рисовали.
Миша закричал:

— Юргис, Бронек, Антанас! Вот вы где! А я вас
ищу, ищу...

Ребята гурьбой окружили Мишу и Наталью Лав-
рентьевну.
Директор поднял единственную руку над русыми
и тёмными головами ребят:

— Это всё мои помощники. Пришли помочь. — Он
показал на высокие побелённые стены: — Вот здесь у
нас будет «комната сказок».

И все стали советоваться, как лучше сделать «ком-
нату сказок».

Глава одиннадцатая

ГУТА

Странная процессия двигалась однажды вечером
по узким, изогнутым улицам Вильнюса.

Впереди шли мальчик с фонариком и девочка в
коротком белом платье с вышивкой, чуть позади —
высокий бородатый майор, женщина в темнозелёном
платье, с огромной папкой подмышкой и пожилой
красноармеец с медалями на груди. За ними гурьбой
шли ребята. А сзади всех с трудом поспешал малень-
кий черноглазый мальчик.

Это начальник госпиталя, и дядя Корней, и Онуте,
и Зеличок, и вся ватага ребят провожали Мишу с ма-
мой на вокзал.

Пётр Никитич думал отвезти жену и сына на
«виллисе». За полчаса до поезда они вышли из фли-
гелька и вдруг увидели за воротами целую «прово-
жальную команду». Пришлось на «виллис» положить
вещи, а самим идти пешком.

Когда уезжаешь откуда-нибудь, всегда становится
немножко грустно. Миша привык уже к здешним,
крытым черепицей домам, к узким улицам, к горе
Гедимина... Кто знает, когда он опять увидится с ти-
хой, застенчивой Онуте, с добрым дядей Корнеем, с
Бронеком, с Юргисом, с Владеком — со всеми, с кем
он успел здесь подружиться!

На улице темно. Дрожащий луч фонарика сколь-
зит по гранитным плитам, по траве, растущей в ще-
лях между плитами.
Дрожащий луч фонарика скользит по гранитным плитам, по траве,
растущей в щелях между плитами.
— Миколае, — говорит Онуте, — я про тебя все-
гда, всегда буду думать!..

— Ия про тебя тоже, — отозвался Миша.

— А ты скажи ленинское слово.

— Честное ленинское!

В окнах кое-гДе замелькали полоски света. Люди
приподнимали шторы и смотрели в щёлочку: что это
за дружный народ шагает по мостовой?

Прошли мимо монастырской стены, где Миша
объяснял когда-то про тимуровцев; мимо горы Геди-
мина, на верхушке которой неясно различалась древ*
няя башня с красным флагом; мимо смутно белевших
в темноте высоких колонн Дворца пионеров; мимо
Страшун-улицы, где Миша заблудился.

Пётр Никитич поглядывал на ручные светящиеся
часы и всё поторапливал:

— Нажмём, ребята! Поезд ждать не будет.

И верно: когда пришли на вокзал, оказалось, что
посадка уже давно началась. Прощаться долго не
пришлось. Все столпились у переполненного вагона.
Миша протянул Онуте фонарик:

— Онутечка, на, возьми на память. Он хорошо
светит, только надо покрепче нажимать.

Онуте взяла фонарик и направила его на Мишу:

— Спасибо, Миколае! Я буду крепко нажимать.

А Миша стал прощаться с остальными ребятами.
Ему пришлось пожать примерно рук тридцать.

— До видзеня, Бронек! Висо гяро, Юргис! Висо
гяро, Антанас! До свиданья, Зелёненький! Будь здо-
ров, дядя Корней! До свиданья, папа!

— До скорого, Мишустик!

Они крепко поцеловались. Загудел паровоз. Миша
вскочил на подножку. Все замахали руками, а Онуте,
шагая за вагоном, махала фонариком:

— Миколае!.. Приезжай!..

Поезд прибавил ходу, и тёмный вокзал остался
позади. Но Миша долго ещё видел слабый, качающий-
ся луч карманного фонарика.
Ночью Миша спал. Утром он проснулся и стал
смотреть в окно. Весь день он видел одно и то же —
разбитые вокзалы, разрушенные города, спалённые
леса, исковерканные мосты, воронки от бомб... Ехали
по Литве — развалины; ехали по Белоруссии — раз-
валины; ехали по Смоленщине — развалины... Сколь-
ко городов разрушила злая сила! Сколько деревень
сожгла! Сколько человек убила, искалечила, обездо-
лила!

— Мама, — спросил Миша, — а разве можно сде-
лать, чтобы опять всё было, как раньше? Чтобы опять
всё целое было?

Лежавший на соседней полке пожилой красноар-
меец с перевязанной головой посмотрел на Мишу и
уверенно сказал:

— Сделаем, сынок! Всем миром как возьмёмся,
лучше прежнего сделаем.

...Через сутки с небольшим поезд подошёл к Мо-
скве. Как приятно было очутиться в своём просторном
городе, спуститься в светлые залы метро, пройтись по
родному Никитскому бульварчику!

Мише казалось, будто сто лет он не был в Москве.
В тот же вечер он побежал в школу. Здесь пахло ма-
сляной краской, лаком. Кругом всё было побелено и
покрашено.

Миша взбежал на второй этаж и остановился у
дверей пионерской комнаты. За дверью был слышен
знакомый голос Лины Незвановой.

Миша не выдержал и толкнул дверь.

И тут сразу все — и Олежка, и Хаким, и Нойка, и
Митя Попов... — все повскакали со своих мест, кину-
лись к Мише и давай его тормошить.

Встреча была бурной. Наконец, когда все угомо-
нились, Миша стал рассказывать про своё путеше-
ствие...

А месяца через два, когда Миша сидел дома и го-
товил урок, вошёл дядя Серёжа. Он привёз Мише
письмо. Миша развернул бумажный треугольник. От-
туда выпало два жёлтых цветка с темнозелёными
листочками. Миша подобрал их и стал читать?

«Дорогой Миколае! Я поступила во второй класс.
Я по тебе скучаю. Я теперь тоже пионерка, и все ребя-
та. А Бронек звеньевой, и я даже тоже звеньевая.
А папа уже поправился. Зеличок поступил в детский
дом. А я тебе посылаю наши цветы — называются
рута.

Дорогой Миколае! Уже открылся Дворец пионе-
ров. И Юргис с Бронеком слепили из глины подвал,
как было у нас. Называется макет. И поставили в
«комнате сказок».

А твой фонарик светит очень хорошо. И все тебя
вспоминают. Приезжай! И напиши большое письмо.
Висо гяро! Онуте Петраускайте».

Ниже разными почерками было столбиком выве-
дено: «Юргис Межелайтис, Бронек Яблонский, Юзек
Козельский, Антанас Балтрушка, Янек Капелюх...»
и ещё много подписей.

А в самом конце большими кривыми буквами было
нацарапано: «Зелицок».

Миша улыбнулся и понюхал цветы. Они немного
завяли и всё-таки нежно пахли, словно ещё росли на
родной литовской земле.
РОДНИК

Глава первая

САМОДЕЛЬНЫЙ КИНЖАЛ

Раньше Владик Ваньков жил под Москвой. Стан-
ция была маленькая, но дома там стояли большие.
Жить было хорошо — кругом лес, речка, зелёный
простор... Одно плохо: папе далеко было ездить на
работу. Он работал инженером-текстильщиком на
Красной Пресне, в Москве.

Но прошлой зимой папа получил квартиру в самой
Москве. И вот в одно прекрасное зимнее утро к дому
Баньковых подкатило грузовое такси, вещи быстро
погрузили на машину, и вся семья — папа, мама, тётя
Феня и Владик — переехала в Москву, на Красную
Пресню.

Весь первый день устраивались на новоселье. Вла-
дик усердно помогал таскать вещи, расставлять, рас-
кладывать, вешать... Он набегался за день, нарабо-
тался и заснул как убитый. А рано утром он встал,
оделся потеплее и вышел на улицу разведать новые
места.

Было морозно. Холодный ветер обжигал лицо. Но
Владику мороз был не страшен. На нём было толстое
ватное пальто, ушанка, валенки и мохнатый колючий
шарф, который мама туго-натуго обмотала ему во-
круг шеи, точно маленькому.

Владик шагал не спеша по незнакомой широкой,
людной улице, с трудом из-за тугого шарфа озираясь
по сторонам.

На углу, против Зоопарка, Владик увидел синюю
табличку с надписью: «Дружинниковская улица».

«Интересное название! — подумал Владик. — Ка-
кое-то пионерское. От слова «дружина», наверно. На-
до посмотреть, что это за улица».

Он завернул за угол и пошёл по тротуару, изредка
повторяя про себя свой новый, ещё непривычный
адрес: «Красная Пресня, сто пять, квартира сто
шесть». Это на всякий случай, чтобы не заблу-
диться!

Так он не спеша дошёл до высоких ворот с над-
писью:

ДЕТСКИЙ ПАРК
КРАСНОПРЕСНЕНСКОГО РАЙОНА

Ворота были широко раскрыты, точно приглашали
прохожих: «Милости просим, заходите!», и Владик
зашёл.

Кругом было тихо и пусто. Вдоль разметённой
аллеи возвышались старые, чёрные, словно обуглен-
ные, вязы. Пронзительно кричали вороны, которые то
опускались на занесённые снегом садовые скамейки,
то взлетали к голым вершинам деревьев, где темнели
их похожие на шапки гнёзда.

Владик шагал по аллейкам, засунув руки в карма-
ны пальто и подняв воротник от ветра.

Постепенно он забрался в самую глубь парка.
Там, за морщинистыми стволами вязов, он увидел не-
большую калиточку. Владик толкнул её. Она с ржа-
вым скрипом отворилась, и Владик очутился на об-

ширном пустыре.

Здесь ветер был ещё злее. Кругом нетронутым
ковром лежал снег. Неподалёку сбегала куда-то вниз
по косогору проторённая в снегу тропинка.

Владик, как отважный следопыт, стал спускаться
по этой тропинке. Вдруг он услышал удивительные
звуки. Ему показалось, будто где-то поблизости шу-

мит вода.

Он остановился и прислушался. Так и есть! Где-то

по соседству журчит вода.

Странно было слышать журчанье воды в этот сту-
дёный зимний день. Владик подождал немного. Жур-
чанье не прекращалось. Оно раздавалось внизу, там,
куда вела скользкая тропинка.

Владик сбежал по ней, очутился на ровном месте,
обернулся и увидел, что рядом с ним из-под снега
пробивается светлая, серебристая струйка — точно
весной, когда пригревает солнышко и весёлые, говор-
ливые ручьи бегут из-под каждого потемневшего
сугроба.

Но ведь сейчас не весна. Сейчас январь, мороз,

стужа. Откуда же взялась
снега прозрачная, живая,
певучая струйка, над кото-
рой вьётся лёгкий пар?

Владик подошёл побли-
же, присел на корточки и
разглядел, что вода сочит-
ся из-под притаившейся
под снегом скважины в
земле и сбегает по старо-
му, позеленевшему от вре-
мени деревянному жело-
бу. И тут Владик понял,
что перед ним родник.

она, эта бегущая из-под
Это было похоже на чудо. Кругом лежал снег,
простуженными голосами кричали вороны, мороз
покусывал лицо, а серебристая струйка всё текла
и текла, напевая, наперекор зиме, наперекор стуже,
песенку, которую обычно можно услышать только
весной.

Так Владик Ваньков открыл на Красной Пресне
незамерзающий родник.

* * *

Это было его первое открытие на новом месте. Вес-
ной он в том же парке сделал ещё одно открытие.
К тому времени он уже стал заправским краснопрес-
ненским школьником. Он перевёлся в здешнюю
школу — имени Пятого года — и быстро подружил-
ся с новыми товарищами. И весной, когда весь
класс пошёл в Детский парк, он, конечно, тоже
пошёл.

Стоял тёплый майский день. Солнце время от вре-
мени затягивалось лёгкими белыми облачками, сквозь
которые оно просвечивало, словно круглая матовая
лампа.. Приятно было шагать без пальто, без ушан-
ки, без колючего шарфа! Легко было рукам, ногам,
всему телу, и хотелось бегать, прыгать, скакать без
конца.

Отряд далеко растянулся вдоль улицы. Впереди,
с барабаном на животе, шагал отрядный барабан-
щик— маленький головастый Лёня Горшков. Он лов-
ко орудовал палочками: то пустит их горошком, то
хватит что есть силы по тугой, звонкой коже, то пой-
дёт частить гулкой дробью: «Давай, шагай, вышаги-
вай!»

В голове колонны шли лучшие люди класса: пред-
седатель совета отряда — рослый, плечистый Толя
Яхонтов и классный организатор — невысокий молча-
ливый Митя Журавлёв. За ними шагали румяный,
добродушный Игорёк Резапкин и неугомонный зади-
ра и пересмешник Костя Кисляков.
За ними маршировал Владик Ваньков, а радом с
ним — Петя Ерошин. С Петей Владик Ваньков подру-
жился больше, чем с остальными ребятами. Они и
сидели за одной партой, и обычно вместе возвраща-
лись домой, и вместе часто готовили уроки. И сейчас
они тоже шли рядом, в одной паре.

А сзади всех, в хвосте колонны, шла учительница
ботаники Елена Ивановна. Она уже старенькая. Ли-
цо её покрыто мелкими-мелкими морщинками, но вы-
пуклые глаза светятся ещё совсем по-молодому.

Она шла, опираясь на палку. На палке поблёски-
вает серебряная пластиночка с загнутым уголком.
Если поднести палку к глазам, можно разобрать вы-
резанную гравёром надпись: «Дорогой Е. И. Кисе-
лёвой в день её пятидесятилетия от учеников школы
имени Пятого года».

Постукивая палкой, Елена Ивановна поглядыва-
ла на тротуар. Там, по самому краешку, вышагивал
высокий, худой и чёрный, как жук, старший пионер-
вожатый Антон. На макушке у него, точно приклеен-
ная, сидела парчовая тюбетеечка. Он размахивал
большой папкой с надписью «Дело» и отрывисто
командовал:

— Раз, два, левой!

Тесёмки на папке развязались и болтались в воз-
духе, но Антон не обращал на это никакого внима-
ния. Когда он замечал, что Елена Ивановна начинает
отставать, он подавал команду:

— Отряд, короче шаг!

И ребята шли потише.

Они шли не с пустыми руками. Каждый нёс на
плече либо заступ, либо кол, либо крохотное дерев-
це — саженец липы или тополя. Ребята взяли эти са-
женцы в зелёном питомнике и несли их в Детский
парк.

Прохожие улыбались, глядя, как шествуют сажен-
цы под барабанную дробь. Всем нравилось, что на
том самом плече, на котором народ во время войны
нёс винтовку или автомат, сейчас ребята несут зелё-
ные саженцы.

Вдали показались ворота парка. Пионеры прошли
мимо высокой ограды, сделанной из чугунных пик,
миновали ворота и зашагали по главной аллее.

— Отряд, стой! Вольно! — скомандовал Антон.

Все разом остановились и опустили к земле колья
и заступы; однако саженцы ребята попрежнему бе-
режно держали на руках, словно маленьких детей.

Елена Ивановна села на широкую, выгнутую садо-
вую скамейку. Антон достал из папки хрустящую
кальку с планом посадки и принялся его рассматри-
вать. Но тут подоспел директор парка — невысокий
человек в шляпе. Он поздоровался с пионерами и по-
казал, где копать.

Ребята разобрали заступы, поплевали на руки и
взялись за работу.

Рыть было нелегко: заступы то и дело утыкались
в камни, кирпичины, железины...

— Тут утильсклад был, что ли? — проворчал То-
ля Яхонтов.

— Нет, я знаю — каменоломня! — отозвался Вла-
дик Ваньков.

Засучив рукава, он усердно трудился вместе со
всеми. Он умел обращаться с заступом. На даче у
них был свой огород, и Владик всегда на нём возился,
копал грядки... Но там легко было копать, земля была
мягкая и послушная, а здесь то и дело попадались
камни и железины.

Вот заступ снова уткнулся во что-то. Владик по-
сильней нажал ногой, но заступ не поддавался. Тогда
Владик присел на корточки, пошарил под заступом
руками и выгреб из-под земли какой-то ржавый пред-
мет.

Он хотел было отбросить его в сторону, но разду-
мал и стал разглядывать находку. Сначала Владик
решил, что это просто старый трёхгранный напиль-
ник. Но когда присмотрелся, он увидел, что насечка
стёрта, края сточены, а конец заострён, точно кто-то
хотел превратить напильник в кинжал.

Самодельный кинжал был покрыт толстым слоем
ржавчины и, видно, много лет пролежал в земле.

Владик позвал:

— Петух!

Работавший неподалёку Петя Ерошин ответил:

— Я за него!

— Посмотри, что я нашёл.

— Чур, на двоих! — крикнул Петя, ещё не зная,
в чём дело.

Волоча за собой тяжёлый, сверкавший на солнце
заступ, он подбежал к Владику:

— Ну-ка, покажи!

Он чуть ли не вырвал из рук приятеля находку.
Всё, что он делал, он делал торопливо, с налёту.

— Дай-ка! Ух ты, здорово! Да ведь это кинжал.
Прямо как настоящий! — сказал Петя, вертя ржавый
самодельный кинжал так и сяк.
— А по-моему, — сказал Владик, — это напиль-
ник.

— Какой там напильник! — Петя ловко засунул
ржавый кинжал за ремень, выпятил грудь и принял
молодцеватый вид. — А дашь поносить?

— Дам, конечно. Да что ты схватил? Видишь, ка-
кой ржавый.

— Ничего, мы его почистим. Кинжальчик что на-
до! — Он стал размахивать кинжалом. — Давай в
«ножики».

Он подбросил находку вверх. Кинжал описал дугу
и вонзился острым концом в рыхлую землю.

— Есть! •— обрадовался Петя.

Но тут к ним подбежал озабоченный Антон:

— А вы, ребята, почему не работаете?

— Да тут Владька вон какую штуку нашёл.

Старший пионервожатый осторожно, двумя паль-
цами, взял ржавую «штуку»:

— Зачем она вам? Выкиньте!

— Нет, нет, — сказал Владик, — не надо!

Ему было жалко выбрасывать кинжал — пускай
старый, пускай ржавый, пускай сделанный из напиль-
ника.

Он спрятал находку в заплечный мешок и снова
взялся за работу.

К обеду наконец большие квадратные ямы были
вырыты. Теперь надо было налить в них воды. Стали
думать, где её поближе взять.

Владик закричал:

— Постойте, я знаю где! Пойдёмте, тут недалеко.

Он подхватил ведро и побежал вглубь парка. За
ним с вёдрами потянулись и другие ребята. Он при-
вёл всех к скрипучей калитке. За калиткой прости-
рался пустырь. Только теперь он был покрыт не сне-
гом, а яркозелёной, сочной, молоденькой травкой.
Внизу, под бугром, сверкая на вешнем солнышке, всё
так же негромко распевала песенку тоненькая струйка
воды.
— Вот видите, родник! — гордо говорил Вла-
дик. — Это я его открыл.

— Подумаешь, открыл! Мы про него давно
знаем, — отозвался Петя. — Ведь это наш родник,
краснопресненский... Давайте напьёмся.

Ребята припали к роднику и досыта напились
вкусной ключевой воды. Потом набрали полные вёд-
ра и вернулись к саженцам.

И тут наступила самая торжественная минута.
Пионеры начали медленно, осторожно опускать са-
женцы в землю.

Что-то было в этом особенное. Пройдёт много
лет, деревца вырастут, по в памяти тех, кто их сажал,
всё ещё будет жить это майское утро с просвечиваю-
щим сквозь облака неярким солнцем.

Ребята стали аккуратно засыпать ямы землёй.
Потом тесёмочками привязали деревца к кольям и
полили водой. И там, где ещё утром было пустое ме-
сто, вытянулась длинная шеренга крохотных липок и
топольков.

Старые, раскидистые вязы шумели над ними све-
жей листвой, словно приговаривали: «Быстрей расти,
молодёжь, набирайся сил, чтобы поскорей встать на
смену нам, старикам...»

Потом началось нечто вроде маленького митинга.
Директор парка снял шляпу, пригладил редкие воло-
сы и поздравил ребят с посадкой.

За ним слово взял Антон.

— Товарищи пионеры! — сказал он. — На Кавка-
зе есть хорошая поговорка: «Каждый должен в своей
жизни посадить хотя бы одно дерево и построить хо-
тя бы одну саклю», то-есть дом. Первое мы с вами
сегодня выполнили. .Я думаю, не за горами то время,
когда мы и второе выполним, правда?

— Правда! — зашумели ребята.

Антон улыбнулся, сверкнув белыми зубами, и при-,
нялся завязывать тесёмки на своей папке.

Потом поднялась Елена Ивановна. Опираясь на

] 0 Рассказы и повести

385
палку, которая под тяжестью её тела всё глубже ухо-
дила в песок, она сказала:

— А я знаю другое изречение, тоже неплохое:
«Кто деревце посадит, тот человеку друг». Вот и выхо-
дит, что мы с вами друзья человеку, друзья народу.
Только помните: посадить дерево — это ещё полдела.
Деревца надо беречь, тогда они приживутся. Пусть
каждый из вас, мальчики, возьмёт шефство каждый
над своим деревцем!

Так и решили. Пионеры химическим карандашом
стали надписывать на кольях свои фамилии. Владик
написал: «Владлен Ваньков».

А Петя написал: «Ерошин Пётр. Кто тронет, то-
му — во!» И нарисовал огромный кулак.

...Дома Владик достал из мешка старый, ржавый
кинжал и принялся его чистить и шлифовать. Потом
он вытащил из-под своей кровати большую картон-
ную коробку, которая называлась «ящик сокровищ».
В ней хранились всякие ценные вещи: разрозненный
«юный конструктор», коньки «снегурки», провод,
лампочки, гвозди... Он спрятал кинжал в ящик, за-
двинул его под кровать, разделся и лёг.

Как только он закрыл глаза, ему представился
длинный ряд липок и топольков. А над ними шумели
старые, морщинистые вязы и точно рассказывали о
чём-то давно-давно прошедшем...

Глава вторая

ТАТА ВИНОКУР

В конце мая Владик и Петя сдали экзамены, пере-
шли в пятый класс и поехали в пионерский лагерь.

Ехали в больших жёлто-красных автобусах, похо-
жих на вагоны. На каждом написано: «Заказной».

. — Дизельные! — сразу же определил Петя.

Он по-хозяйски сидел на мягком диване, подпры-
гивал на пружинах, вертелся во все стороны и кричал:
— Споём, ребята!.. Толя, запевай! Митя, подтяги-
вай!

Ребята пели во всё горло. Один Владик не под-
тягивал. Он сидел у окна и молча следил за тем, как
мимо него проносятся огромные новые дома Ленин-
градского шоссе, бесконечная зелёная лента бульва-
ров, серая громада стадиона «Динамо», статуи и воро-
та Аэропорта...

«Как велика Москва! — думал Владик. — Сто лет
в ней проживёшь и всю не узнаешь».

Наконец вдали промелькнула тонкая белая, похо-
жая на мачту вышка речного вокзала. Блеснула вода.

Над ней, точно крылья бабочки-капустницы, сколь-
зили белые паруса яхт. Кругом стало просторно, ши-
роко, привольно... Владику тоже захотелось петь, и он
стал подтягивать вместе со всеми:

Мы едем, едем, едем
В далёкие края...

Потом миновали железную дорогу, небольшой
лесок, а за ним сразу же стали видны лагерные по-
стройки. Лагерь был в Химках, на берегу водохра-
нилища.

Началась новая жизнь. Кто провёл хоть одно лето
в пионерском лагере, тот, уж конечно, навсегда запо-
мнит утреннюю и вечернюю линейки под смолистой
мачтой, подъём и спуск флага, столовую с грудами
пышного, ноздреватого белого хлеба на деревянных
подносах, купанье, шумные родительские дни.

А походы! Пионеры уходили на весь день далеко
в лес, собирали растения, играли в разведчиков, в
партизан и затемно возвращались с нестройной, но
удалой песней.

А костры! До позднего вечера засиживались ре-
бята вокруг костра на берегу водохранилища. Кто
пел, кто плясал, кто читал стихи под лёгкое потрески-
ванье огня, над которым вился дымок и весело стре-
ляли в тёмное небо летучие, озорные искры.
По каналу время от времени проходил теплоход,
и его огоньки отражались в синей, чернильной воде
золотыми росчерками. Казалось, что это искры от
костра сели на воду, но не гаснут и качаются на мел-
кой, чешуйчатой волне.

Всё это запоминается на всю жизнь. Недаром
многим взрослым, солидным людям при запахе дыма
первым делом представляется горьковатый седой ды-
мок пионерского костра, за которым они сиживали в
те годы, когда носили красный галстук с тремя угол-
ками.

...В лагере были отряды и мальчиков и девочек.
Однажды все пошли в лес. Там разбрелись кто куда.
Владик и Петя, как обычно, держались вместе. Под
толстой медно-красной сосной они наткнулись на
большой муравейник, усеянный двойными иголками
сухой хвои.

Мураши озабоченно сновали взад-вперёд, словно
они были заняты невесть какими важными делами.
Владик и Петя долго смотрели на них.

— Бегут!.. И чего их носит? — сказал Петя, кото-
рый порой любил полениться.

— Видно, у них тоже свои дела, — сказал Вла-
дик.

— Давай посмотрим, что там, внутри, — предло-
жил Петя.

— Давай.

Петя отломал сосновую ветку и принялся ею воро-
шить муравейник.

Батюшки, какая там поднялась суматоха! Му-
равьи так и забегали, заметались. Одни мчались с
муравьиными яйцами, похожими на зёрнышки риса,
другие спешили куда-то с хвоинками и щепочками.
Третьи несли песчинки. А Петя всё водил и водил вет-
кой, разламывая песчаные стены муравьиного дома.

Тут из чащи леса выбежала высокая девочка в
цветастом сарафане. У неё были толстые русые косы
и большие не то голубые, не то серые глаза. В заго-
рслых руках она держала венок из васильков. Она
посмотрела на Петю и крикнула:

— Зачем разоряешь?

— А что? — отозвался Петя.

— Л то, что не надо разорять. Вот если бы к тебе
пришли, твой дом разорили — что бы ты сказал?

Владик оглянулся на девочку:

-	Л мы их изучаем.

-	Скажите, какие учёные! Л вы изучайте сверху!
Л ковырять нечего!

— Что?.. — обиделся Петя. — Ты что, заведую-
щая лесом, да? Вот сейчас посадим тебя на муравей-
ник, тогда будешь знать.

Девочка подошла вплотную к Пете, нос к носу,
взмахнула венком и сказала:

— Сейчас же отойдите от муравейника! — Она
притопнула ногой.

Владик смутился. Эта девчонка вела себя как хо-
зяйка. Можно было подумать, что именно ей принад-
лежат и муравейник, и лес, и небо, и вон то круглое
облако над лесом.

— Ну, ты, полегче... — сказал Петя отступая.

Тут в чаще раздались голоса:

— Тата! Тата, ау!

Девочка звонко отозвалась:

— Ау! Иду!

Она вдруг надела Пете на голову венок, поверну-
лась и побежала. На бегу она крикнула:

— Ничего тут в лесу не разоряйте! Слышите, му-
равьеды! — и скрылась за деревьями.

Петя бросил ей вдогонку венок:

— Тебя не спросим! Муравьи не твои!

Владик засмеялся. Но изучать муравьёв ему боль-
ше не хотелось. Приятели вернулись в лагерь.

А вечером, уже после отбоя, Петя вдруг вспомнил
про девчонку в цветастом сарафане и сказал:

— Давай, Владька, поймаем её когда-нибудь в
лесу и оттаскаем за косы.

— Не стоит, — сказал Владик. — Скоро конец ла-
геря, и всё равно её больше не увидим.

Но Владик ошибся. Не прошло и месяца, как ему
довелось снова встретиться с этой девочкой. Это было
уже в Москве, осенью, когда начались занятия. Дело
вышло так.

После школы Владик с Петей завернули однажды
в Детский парк проведать свои деревца. Денёк выдал-
ся ясный, солнечный. Осенью бывает так, что природа
словно одумается и после дождей и слякоти подарит
людям и растениям напоследок ещё немного тепла и
света.

Парк был теперь раскрашен в жёлтые, красные,
оранжевые тона. Там пламенел клён, там стояла вся
в жёлтом раскидистая липа, там трепетали двухцвет-
ные листочки — с лица лимонные, с изнанки серебри-
стые, словно на шёлковой подкладке.

Друзья, в пальто нараспашку, шли по аллейке,
загребая ногами сухие листья. Владик шагал чуть
впереди, потому что ноги у него подлинней. Через
плечо у него на ремне висела сумка с книгами. Кепку
он сбил на затылок и щурил на холодное солнце и без
того узкие тёмные глаза.

А Петя шагал за ним вперевалочку и размахивал
огромным портфелем, в который, кажется, можно не
то что книги, а целую классную доску засунуть.

Разговор шёл о школьных делах.

— А вдруг Елена Ивановна не поправится? —
говорил Владик. — Кто же нам тогда табели запол-
нит?

Елена Ивановна была классным руководителем
пятого «Б». Недавно она заболела и вовсе перестала
приходить в школу. Говорили, что у неё с ногами
что-то серьёзное.

— А зачем табели? — отвечал Петя. — Пускай не
заполняют. Ещё лучше! Мои двойки в журнале оста-
нутся. А то их ещё домой носить, маме показывать...
А она знаешь как сердится!

Он ни с того ни с сего хлопнул Владика портфелем
по спине:

— А без классного руководителя, Владька, даже
гораздо лучше. Замечательно!

Владик задумался. Без классного руководителя
верно как будто лучше. Никто не ругает, никто не
отчитывает — полная свобода.

Но, с другой стороны, нет, всё-таки без классного
руководителя хуже. Класс словно осиротел. Некому
повести ребят в кино, в театр, а сейчас вон даже не-
кому табели заполнить.

— А как ты считаешь, Петух, кто будет классным,
по-твоему?

Петя почесал под кепкой затылок. Вопрос был
серьёзный. В школе только три педагога не были
заняты классным руководством: завуч Анна Ар-
сеньевна, молоденькая, только что пришедшая в
школу учительница географии Кира Петровна и ти-
хий, рассеянный учитель рисования Абросим Кузьмич,
которого ребята иногда в шутку называли между
собой «Забросим Кузьмич».

—• Нет, Анна Арсеньевна не возьмётся, — рас-
суждал Петя, — ей некогда... А вот если разве Кира
Петровна... Нет, пожалуй. Она ещё очень молодень-
кая. Ей' будет трудно с нами справиться...

— Тогда, выходит, что же? — сказал Владик. —
Выходит, Абросим Кузьмич...

— Ага! Ох, при нём будет здорово! При нём хоть
на голове ходи! Он добрый!

Петя бросил портфель, нагнулся, упёрся руками в
сырой песок (накануне шёл дождь) и ловко вскинул
ноги в чёрных начищенных ботинках. Пальто упа-
ло на его круглое, сразу побагровевшее лицо. С ми-
нуту он постоял на руках и на голове, подрыгивая
ногами.

— Владька, а тебе так не сделать! — сказал он
поднимаясь.

Владик тоже упёрся руками в песок, но как ни
пыжился, как ни пыхтел, как ни силился оторвать но-
ги от земли, ничего у него не получалось. Он кулём
валился на бок.

— Ладно, пошли!

С налитыми кровью лицами друзья побежали
дальше по аллейке.

В стороне у ограды темнела большая гранитная
глыба. Владик с Петей подошли к ней. Это был па-
мятник Декабрьскому восстанию на Пресне в пятом
году. На глыбе было высечено: «1905—1920». Чёр-
ный гранит поблёскивал на солнце тысячами крупи-
нок. Сухая, побуревшая трава у его подножия была
усеяна жёлтыми и красными листьями.

Ребята молча постояли возле гранитной глыбы,
потом перешли к памятнику Павлику Морозову, ко-
торый возвышается в центре парка. Они всегда, когда
бывали в парке, подходили к этому памятнику. Пав-
лик с гордо поднятой головой стоял на круглом поста-
менте. В одной руке он держал кепку, а другой рукой
сжимал древко знамени.

Владик потрогал постамент. Камень был холод-
ный, но жарко горели на нём золотые буквы:

ГЕРОЮ-ПИОНЕРУ ПАВЛИКУ МОРОЗОВУ

— Да... — протянул Петя, глядя на бронзового
Павлика, который смотрел куда-то вдаль, в сторону
Москвы-реки. — А как ты думаешь, Владька, вот ге-
рои — они из обыкновенных людей получаются... вот
вроде нас с тобою... или они с самого начала особен-
ные?

Владик задумался. Потом он оглянулся на гра-
нитную глыбу памятника Пятому году. Он смутно
понимал, что оба эти памятника не случайно стоят
рядом. Он, пожалуй, не смог бы объяснить словами,
но он чувствовал, что и пресненские революционеры
и уральский пионер Павлик Морозов боролись и по-
гибли ради одного — ради счастья своего народа.

— Не знаю, Петя... — сказал Владик, поглаживая
шероховатый камень. — Всё-таки герои — это, навер-
но, особенные какие-нибудь, не такие, как мы...

Он пошёл по аллее. Петя зашагал за ним. Друзья
подошли наконец к своим деревцам.

Липки и топольки вытянулись вдоль аллеи, точно
пионеры на линейке. Они попрежнему держались за
колья, словно боялись их отпустить. За лето сосновые
колья и тесёмки потемнели, чернильный карандаш
размыло дождями, но фамилии ещё можно было
разобрать.

Деревца выросли мало. Пожалуй, Владик с Петей
выросли больше за лето, особенно Владик, который
тянулся вверх не по дням, а по часам.

Петя пригнулся к своему топольку и покачал его.
Два жёлтых листочка на тонком стволе так и затре-
петали.
— Ишь ты, — улыбнулся Петя, — как настоящие!

Вдруг откуда-то раздался грозный окрик:

— Зачем трогаете! Кто позволил?

Ребята обернулись.

Неподалёку на садовой скамейке под старой обле-
тевшей липой сидела девочка в вязаной шапочке с
двумя мохнатыми шариками на макушке. Конечно,
это она крикнула. Больше некому было.

Владик с Петей переглянулись и снова уставились
на девочку. Она спокойно сидела на скамейке. На ней
было серое пальтишко с беличьей опушкой. За спиной
виднелись толстые русые косы с пунцовыми бантами.
На коленях белел большой альбом для рисования.

— Не смейте трогать! — повторила она и погрози-
ла гранёным карандашом.

И тут Владик узнал её. Это была та самая девоч-
ка, которая повстречалась им летом в лесу, накричала
на них, обозвала муравьедами, напялила Пете на го-
лову венок и скрылась в чаще.

Как она попала сюда?

Впрочем, ничего удивительного нет. В лагере
жили ребята только с Красной Пресни. Значит, она
тоже живёт на Красной Пресне. Почему же ей не
пойти в свой районный Детский парк!

— Узнаёшь? — спросил Владик у Пети.

Петя присвистнул:

— Верно! Это та самая, которая муравьёв защи-
щала. — Он обернулся к девочке и громко сказал: —
Опять к нам пристаёшь? Ты что, здесь тоже хозяйка,
да? Думаешь, это тебе лес?

— А вот и хозяйка! И не смейте трогать! — Де-
вочка опять топнула ногой, обутой сейчас в высокий
жёлтый ботинок. — А если будете деревца трогать,
сторожу скажу!

— Ты не топай, не топай! — крикнул Петя. —
При чём тут сторож, раз мы их сами сажали!

— Сами?

— Ну да! -
— Тогда тем более нечего трогать! — не растеря-
лась девочка.

Она опустила голову с мохнатыми шариками и
стала водить карандашом по бумаге. Потом подняла
голову, пристально посмотрела на Павлика Морозова
и опять стала водить карандашом. И Владик понял:
она рисует с натуры памятник.

Владик сам очень любил рисовать. У него были
дома и цветные карандаши и акварельные краски...
И читал он всегда книги про художников — про Ре-
пина, про Левитана... Он кивнул Пете головой:

— Пойдём посмотрим, как она рисует.

— Да ну её! Хуже нет с девчонками связываться.

— Нет, ничего, Петух, пойдём!

Украдкой, точно разведчики, стали они подбирать-
ся к скамейке. Сначала они пошли по аллее, потом
свернули напрямик по сухой траве. Неподалёку от
скамейки они остановились.

— Эй ты, художница! — крикнул Петя. — Нари-
суй нас!

Девочка оглянулась. Банты на косах юркнули за
спину.

— А кто вы такие, чтобы вас рисовать? Поду-
маешь, тоже герои!

— А может, мы... мы будем героями, — сказал
Петя.

— Когда будете, тогда и приходите!

Девочка решительно повернулась к ним спиной —
и снова то опустит голову к альбому, то поднимет, то
опустит, то поднимет, точно птица, пьющая воду.

Ребята подошли поближе.

— Девочка, — сказал Владик, — покажи нам ри-
сунок!

— Уходите!

— А что, сторожу скажешь, да? — спросил Петя.

— А вот и скажу!

Девочка встала. Лицо её покраснело. Тёмные бро-
ви над не то серыми, не то голубыми глазами насупи-
лись. Она захлопнула альбом и прижала его к себе:

— Уходите, говорят!

Петя не унимался:

— Жалко тебе, да?

Он улучил минуту, протянул руку и ухватился за
альбом. Но девочка не отступала. Она изо всех сил
тянула альбом к себе, искоса поглядывая на Владика,
словно искала у него защиты.

— Ладно, Петька, брось! — сказал Владик.

Но Петя уже вошёл в азарт:

— Нет, пусть покажет, пусть!

Он всё тянул альбом к себе. Вдруг девочка не-
ожиданно отпустила альбом, и Петя смаху шлёпнулся
наземь.

Альбом упал на песок, открылся, и тут Владик
заметил, что на открывшейся странице цветными
карандашами изображён не то большой нож, не то
кинжал. Кинжал этот был как две капли воды похож
на тот кинжал, который Владик нашёл весной в пар-
ке: такой же ржавый и рыжий.

Он удивился и хотел было получше разглядеть
рисунок, но девочка уже подхватила альбом.

— И не стыдно вам! Безобразники вы! — крикну-
ла она.

Петя неуклюже поднялся:

— Я тебе говорил! С девчонками лучше не свя-
зываться...

— Постой! — перебил Владик. — Девочка, скажи,
почему там у тебя кинжал нарисован?

Девочка развела руками:

— Да что вы ко мне привязались, на самом деле?

— Да нет, девочка, мы не привязались. Просто у
меня такой же кинжальчик. Вот я и...

— У тебя? Такой, как здесь?

Девочка резко повернулась к Владику, взяла его
за руку, протянула альбом и быстро заговорила:

— Посмотри, такой? Посмотри, посмотри!

Владик, ничего не понимая, взял альбом и стал его
перелистывать. На первой странице было выведено
цветными карандашами: «Альбом для рисования
уч-цы пятого класса Таты Винокур». На второй стра-
нице был нарисован старый, ржавый самодельный
кинжал.

— Такой! Точно!—сказал Владик.—Молодец,
ты здорово рисуешь!

— А где ты его взял, кинжал этот, где? — нетерпе-
ливо спрашивала девочка, в упор глядя на Владика.

— Да вот мы здесь нашли.

— Где — здесь?

— Да вон там, под деревцами...

— Пойдём, покажи где.

— Это можно... Пошли, Петух.

Петя сердито косился на девочку и всё счищал с
себя песок, налипший на пальто. Они подошли к то-
польку. Девочка стала разбирать размытую дождями
лиловую надпись:

— «Вань-ков Влад-лен»... Это ты — Владлен?

- Я.

— Владлен, слушай: обязательно завтра принеси
кинжал. Мне очень надо.

— Владька, не отдавай! — крикнул Петя. — Луч-
ше мне отдай...

— Тебе для баловства, — перебила девочка, — а
мне надо для важного дела... Принесёшь?

—• Ладно... Честное пионерское, если только най-
ду... — ответил Владик.

— Смотри не обмани. Я сюда завтра приду после
школы. Буду ждать, слышишь!

Девочка подхватила альбом и пошла по аллейке.
Издали она крикнула:

— До свиданья, Владлен Ваньков!

— До свиданья, Тата Винокур! — отозвался
Владик.

А Петя не утерпел и крикнул:

—• До свиданья, воображала!

Девочка не ответила. Она быстро шла к воротам,
не оглядываясь. Песок скрипел под её высокими жёл-
тыми ботинками. Владик долго смотрел ей вслед, по-
том повернулся к Пете и сказал:

— Чудная она какая-то, верно?

— Она немножко того... шариков не хватает, —
сказал Петя и пошевелил пальцами возле виска.

— А рисует она ничего. Правда, Петух?

— Рисует ничего, — согласился Петя.

Глава третья

ДОМА

После парка Владик пришёл домой и сразу сел за
уроки. Он любит сидеть за столом и решать задачи
или аккуратно выписывать красивым почерком
упражнения, промокая каждую страницу волосатой
промокашкой, которая жадно впитывает чернила,
будто очень хочет пить.

На столе у него всегда полный порядок. Слева —
стопка учебников, завёрнутых в скользкую, глянце-
вую бумагу, справа — тетради, посередине — краски,
карандаши, чернильница, ручка...

Над столом висят и «Детский календарь», и на-
стоящий, «взрослый», отрывной календарь, и «Распи-
сание уроков», и разрисованный, разукрашенный
«Мой режим дня». Там всё расписано: когда подъём,
когда зарядка, когда в школу...

Владик решил задачи, потом достал из левой
стопки учебник географии и принялся учить:

— «Меридианом называется воображаемая ли-
ния...»

В квартире тихо. Только слышно, как на кухне
тётя Феня с чувством распевает:

Эх, туманы мои, растуманы...

Это её любимая песня.

Владик выучил меридианы, потом достал бледно-
голубую контурную карту полушарий и принялся её
раскрашивать, как Кира Петровна велела: океаны —
синим, низменности — зелёным, горы — коричневым...

Ему нравилась эта работа. Слепая карта с каж-
дой минутой словно оживает, и вот уже под рукой
тянутся горные хребты, зеленеют поля и голубеет
бескрайное море.

Интересно, а почему это реки на карте очень похо-
жи на деревья?

Маленькие речки — это веточки, они соединяются
в реки побольше, а те сливаются в одну большую ре-
ку, которая течёт к морю. Это как будто ствол.

Только реки растут сверху, а деревья снизу. Снача-
ла корень, потом ствол, потом ветки...

А вон те деревца, в парке, те ещё, ох, не скоро вы-
растут!..
А какая она смелая, та девочка с красными бан-
тами! Не побоялась двух мальчиков. Как она топнула
ногой! Молодчина!

Интересно, а зачем ей понадобился старый кин-
жал? И почему он оказался нарисованным у неё в
альбоме?

Надо будет завтра обязательно отнести ей кин-
жал. А кстати, где он?

Владик бросил карандаш, оставил недокрашенной
карту полушарий, подошёл к своей кровати, вытащил
из-под неё «ящик сокровищ» и начал в нём рыться.

Рылся-рылся и вдруг закричал на всю квартиру:
— Тётя Феня!

— Что?

Он побежал на кухню. Тётя Феня, в клеёнчатом
фартуке и белом платке, стояла у газовой плиты и
большой ложкой помешивала в кастрюле.

— Тётя Феня, вы ничего не брали у меня из ящи-
ка? — крикнул Владик.

— Из какого ящика? Который под твоей коечкой
стоит? — переспросила тётя Феня и, выпятив губы,
поднесла ложку ко рту. — Ох, батюшки, пересоли-
ла! — Она подошла к крану. — Погоди, сынок, дай
сообразить, как дело-то было! Как ты уехал в лагерь,
у нас тут ремонт был, верно?

— При чём тут ремонт?

— Сейчас разберёмся!

Тётя Феня добавила воды в кастрюлю и снова
отведала горячего супу.

— Ох, батюшки, теперь вроде маловато соли? —
Она взяла деревянную солонину и щепотью загребла
соль. — Стало быть, значит, был ремонт. Двинула я
твою коечку — может, там что лишнее, всякий хлам
дома держать тоже не приходится... И вдруг вижу:
батюшки, никак оружие! Это что ж такое? Ведь эта-
кая штука... ведь она вещь опасная...

— Да какая же она опасная! Старая, ржавая,
тупая! — возмутился Владик. Он засунул руки в кар-
маны и кулаками подтянул кверху брюки: так он де-
лал всегда, когда сердился. — Ну и что же? Вы её
выкинули, что ли?

— Ничего я не выкидывала! — Тётя Феня поло-
жила ложку на край плиты, подбоченилась и повер-
нулась к Владику: — Ты мне вот что скажи: чего тебе
вдруг приспичило?

— Ничего не приспичило, а просто надо.

— Ишь ты, какой активист: «надо»! А для чего
надо? Для какой такой шалости?

— И вовсе не для шалости, а просто надо для
одной... ну, для одного человека.

— Для какого такого человека?

— Для одной... для девочки...

— Для девочки?.. — протянула тётя Феня. —
А девочке это уж и вовсе не к лицу. Разве уж ху-
лиганка какая последняя.

Владик вышел из себя:

— Если не знаете, так нечего говорить! А вы луч-
ше скажите, куда дели?

— Никуда я не дела. Куда дела, там и лежит, —
сказала тётя Феня и снова повернулась к плите.

Долго Владик уламывал неподатливую тётю Фе-
ню, пока наконец не дознался, что она во время ре-
монта сложила всякий хлам в худое ведро и вынесла
в сарайчик. Может, кинжал там, а может, и не там,
и пускай Владик не мешается, а то скоро папа с
мамой пойдут, а у неё ещё второе не готово!

Но Владик уже не слушал старую ворчунью. Он
снял с гвоздя ключ на тесёмке и побежал к сарай-
чику.

Немало пришлось ему потрудиться в тесном, полу-
тёмном углу. Там были сложены дрова. Упрямая тётя
Феня неизвестно для чего заставила их взять с собой,
когда переезжали на новую квартиру. Владик переки-
дал множество тяжёлых сосновых поленьев с тонкой
коричневой корой, похожей на луковичную шелуху.

Поленья были колючие — того и гляди, занозишь
руку. «И зачем я только связался с этим делом! —
думал Владик. — Нет, Петька правильно говорит: не
связывайся с девчонками». Вот и сейчас. Он ещё
почти незнаком с ней, а уже сколько возни. Бросить
бы всё, и дело с концом!

Да, легко сказать — бросить! А как же завтра?..
Ведь она придёт в Детский парк, будет сидеть там на
лавочке, сердито посматривая по сторонам своими не
то серыми, не то голубыми глазищами. А потом уви-
дит, что Владик не пришёл, и решит- «Владик Вань-
ков — лгун и обманщик. А ещё честное пионерское
дал!»

Нет, это не дело! Бросать никак нельзя!..

Владик с новыми силами принялся за неприятную
работу. Наконец дрова были раскиданы. Под ними
лежало мятое ведро. В ведре оказались безносый
чайник, старый утюг, мясорубка и — на самом дне —
старый, ржавый кинжал.

Владик обрадовался, схватил его и хотел было
побежать домой, да спохватился, что надо уложить
на место дрова, а то и сарайчик не запирался. При-
шлось ему снова взяться за тяжёлые поленья. Кряхтя
и ругая себя на чём свет стоит, он стал уклады-
вать их.

Потом он запер сарай и побежал домой, насви-
стывая на бегу в ключик. В ключе была дырочка, и
очень хорошо было свистеть.

А дома оказалось, что уже папа пришёл из ком-
бината и мама пришла из поликлиники. Она рабо-
тает врачом сразу потрём специальностям: уха, горла
и носа. При виде Владика мама ужаснулась:

— Боже мой, на кого ты похож? Где же это ты
так извозился? Поди скорее умойся, страшилище!

Владик почистился, умылся и подошёл к столу.
Папа уже сидел на своём месте. Он легонько посту-
чал пальцами по скатерти:

— Ты что же это, Разгуляй Иванович, опазды-
ваешь? Давайте скорей, а то у меня совещание.
Тётя Феня стала разливать суп.

— Мне супу чуть-чуть, — сказал папа и похлопал
себя по груди. — А то я уж действительно чересчур...

Он был очень полный и боялся ещё больше рас-
полнеть.

Тётя Феня налила ему на донышке тарелки. Папа
начал есть.

— А суп — с пересолом, — поморщился он. —
Кто-то не поскупился...

Тётя Феня показала поварёшкой на Владика:

— Вот как хотите, а только пересол из-за него!

— Как так из-за него? — удивился папа. — Разве
Владик стал у нас кухарить?

Тётя Феня залилась тоненьким смешком:

— Уж вы скажете, Сергей Сергеевич!.. Ведь как
дело вышло. Явился он ко мне на кухню и пристал:
давай сюда кинжал, вот вынь да положь. Затормо-
шил меня совсем...

— Зачем тебе кинжал понадобился? — повернул-
ся папа к Владику.

— А мне надо! — отозвался Владик. — Просто
для одной девочки.

— Для девочки? — вмешалась мама. — А ей за-
чем, интересно?

— А я не знаю. Вот отнесу ей и узнаю.

— Ладно! — сказал папа. — Только помни, Вла-
дик: никаких с ним фокусов, слышишь?

— Слышу, папа!

— Вот и отлично. А теперь ты мне скажи, Раз-
гуляй Иванович, зарядку ты делаешь по утрам?

Странный вопрос! Владик даже чуть-чуть обидел-
ся. Он как приехал из лагеря, ни разу зарядки не про-
пускал.

— Конечно, делаю! — гордо сказал он. — Ви-
дишь, какие у меня мускулы стали. — Он согнул ру-
ку в локте п придвинулся к папе: — Пощупай!

Папа потрогал Владикову руку:

— Силён! Возьми меня к себе в компанию. А то
мне врачи давно советуют... — И папа снова похло-
пал себя по широкой груди.

— Давай, папа! — засмеялся Владик. — В компа-
нии даже веселей.

— Вот и отлично. Завтра же и начнём.

— Ладно, папа, я тебя разбужу, — сказал Владик
и принялся уплетать за обе щеки. После возни с дро-
вами аппетит у него разыгрался не на шутку.

Глава четвёртая

ЗАРЯДКА

Тру-ту-ту... — поют горны. Владик вскакивает и в
одних трусиках бежит на линейку. Вместе с ним на-
перегонки, сверкая голыми коленками, бегут и дру-
гие ребята. Кругом — широкое зелёное приволье. Не-
подалёку течёт Москва-река, её вода шелковисто
переливается и блестит под лучами утреннего боль-
шого, румяного солнца.

Все выстраиваются вокруг белой смолистой мач-
ты. Бьют барабаны. Красный флаг медленно подни-
мается вдоль мачты к высокому прозрачному небу.
Ветер с реки сразу же подхватывает его и прини-
мается полоскать в голубой вышине. Лагерный день
начался.

...Владик открывает глаза. В комнате темно. Чуть
синеют окна. В репродукторе звучит горн «пионер-
ской зорьки», и Владик догадался: это из-за горна
ему привиделось, будто он в лагере.

Владик сладко потянулся. Подниматься не хоте-
лось. Но он закалял свою волю. Он сосчитал «раз-
два-три», вскочил, сбросил одеяло, подтянул на ходи-
ках гирьку в виде еловой шишки и подбежал к папи-
ной двери:

— Папа!

За дверью раздалось негромкое равномерное по-
храпыванье: фрр, фрррр...
— Папа! — Владик тихонько постучался. — Пора!

Папа не отвечал. Владик снова постучался. Не
сразу раздался папин сонный голос:

— Ммм... Кто там?

— Папа, вставай! Уже время!

—• Что случилось? — спросил папа сквозь сон.

— Как «что случилось»? — растерялся Владик.—
Ты же сам вчера просил... Уже «пионерская зорька»!

— Ммм... Какая Зорька? Кто это Зорька?

Владик не мог понять, шутит папа или на самом
деле забыл.

—- Ты же сам вчера сказал: «В компанию! На
зарядку!»

— А... — протянул папа, — верно-верно! Так бы
сразу и сказал. Встаю!

Владик обрадовался и побежал открывать фор-
точку. В комнату потекла холодная струйка воздуха.
Потом Владик включил настольную лампу. Окна сра-
зу потемнели. За книжным шкафом заворочалась
тётя Феня. Однако, как долго папа одевается! Владик
снова подошёл к папиной двери:

— Папа, ты скоро?

Он прислушался. За дверью опять раздавалось
равномерное, густое: фрр, фррр...

Владик обиделся:

— Нет, папа, ты скажи серьёзно: будешь или нет?

Храпенье прекратилось, и послышался папин го-
лос:

— Экий ты, брат, настойчивый... недаром тебя
тётя Феня активистом называет. Ладно, иду...

Стало слышно, как он там, за дверью, поднимает-
ся. Наконец папа вышел к Владику — в тапочках, в
полосатой пижаме. Он отчаянно зевал и потягивался.
Владик взял его за руку:

— Вот, становись сюда... Скорей! А то сейчас
начнётся.

Папа послушно стал на плетённый из серого фет-
ра коврик:
— Владик, слушай, а
что, если умыться снача-
ла? Только чуть-чуть спо-
лоснуть лицо, чтобы сон
прогнать?

— Что ты, папа, разве
не знаешь! — испугался
Владик. — Водные проце-
дуры потом... Тише! Сей-
час начнётся...

И верно, в ту же мину-
ту в репродукторе кто-то
весёлым голосом, точно за
окнами сиял майский пол-

день, а не хмурился осен-
ний рассвет, сказал:

— С добрым утром, товарищи! Начинаем урок
утренней гимнастики.

Заиграла весёлая музыка. Папа и Владик заша-
гали по комнате. В комнате было тесно (она была
перегорожена книжным шкафом), поэтому сначала
папа и Владик натыкались друг на друга, но потом
они приспособились, и дело пошло на лад. Казалось,
что диктор находится вместе с ними в комнате, пото-
му что он говорил:

— Выше колени, выше... вот так! Вот теперь пра-
вильно!..

Владик то и дело прыскал со смеху, глядя, как
высокий, толстый папа с важностью топает, нагибает-
ся, приседает...

Потом он увидел, что папа очень серьёзно проде-
лывает все упражнения. Тогда Владик перестал
смеяться и тоже старательно приседал, дышал, наги-
бался и разгибался.

Им было вдвоём неудобно на маленьком коврике,
и Владик шопотом, чтобы не заглушить диктора,
сказал:
— Папа, а завтра ты себе отдельный коврйк под-
бери!

— Ладно, не жадничай! — сказал папа. — Рабо-
тай!

Скоро наступила самая любимая Владикова часть
зарядки — прыжки. Они с папой запрыгали под му-
зыку: гоп-гоп-гоп...

— Ноги врозь, ноги вместе! Ноги врозь, ноги
вместе! — приговаривал диктор. — Выше, выше... так,
так...

Владик, подскакивая как на пружине, оглянулся
на папу. Папин тёмный, чуть подёрнутый сединой
чуб подпрыгивал над высоким, покрывшимся испари-
ной лбом. Лицо у папы покраснело, он тяжело дышал.

— Папа, ты устал, отдохни! — крикнул Владик.

— Ничего я не устал... сам ты устал... Работай! —
отозвался папа.

Он прыгал так усердно, что в книжном шкафу
что-то звякало — не то стекло, не то ключик.

— Ноги врозь, ноги вместе! — всё чаще и чаще
командовал невидимый диктор. — Раз, два, раз, раз...

Наконец он подал команду:

— Ша-гом... дышите... глубже... так...

Папа с Владиком пошли друг за другом, широко
разводя руками, и, приподнимаясь на цыпочки, ды-
шали так глубоко, что, казалось, они сейчас втянут
в себя весь воздух, который струился с улицы через
открытую форточку.

Диктор долго водил их взад-вперёд по комнате,
заставляя делать то глубокий — «ещё, ещё глуб-
же» — вдох, то продолжительный выдох. Но вот он
велел им ещё раз хорошенько вдохнуть и выдохнуть
и сказал:

— А теперь переходите к водным процедурам.
Всего хорошего, товарищи!

— До свиданья! — вежливо ответил Владик, по-
вернувшись к репродуктору. Потом он повернулся к
папе: — Вот теперь, папа, пошли умываться.
Они долго плескались у толстых никелированных
кранов.

— Славно, ничего не скажешь! Благодатное де-
ло! — повторял папа, растираясь толстым мохнатым
полотенцем. — Замечательно! Ты меня каждое утро
буди. Слышишь, Владька?

— Ну да, тебя не разбудишь!

— Ничего, разбудишь. Мы и зимой будем это де-
лать.

При слове «зимой» Владику сразу представился
лёд, каток, и он сказал:

— Знаешь что, папа? Я давно хотел тебя попро-
сить: купи мне коньки!

— У тебя же есть, по-моему, — сказал папа, вы-
тирая уши.

— Ну, те не считаются! — Владик махнул бахром-
чатым полотенцем. — «Снегурочки» — это девчачьи
коньки... Только смеяться будут.

Ему вспомнилось, как в прошлом году он катался
на «снегурочках» и мальчики смеялись над ним.

— А какие ж ты хочешь? — спросил папа.

— «Советский спорт», вот какие. Прямые, — по-
казал Владик, — без загибов. И чтобы навсегда бы-
ли приклёпаны к ботинкам, а не то что каждый раз
крути, верти...

— Ладно, — сказал папа, надевая пижаму. —
Закончишь первое полугодие на «отлично» — куплю.
Будет тебе подарок к Новому году!

— Ну, папа... — махнул Владик рукой, — что ты...
К Новому году это уже ползимы пройдёт. Нет, папа,
давай так: ты мне коньки купи сейчас, вот! А я тебе
даю честное пионерское слово, что буду учиться как
следует.

— Это что же, авансом, значит? — спросил папа.

— Авансом, ага! — улыбаясь, повторил Владик
непонятное слово.

— Ну что ж, брат, ладно. Авансом так авансом.
По рукам!
Папа протянул Владику руку. Владик стиснул
обеими руками его большую, ещё влажную после
умыванья ладонь и сказал:

— По рукам, папа! Только помни: «советский
спорт» и с ботинками!

— Ладно. А ты помни: не ниже четвёрки. Так и
запротоколируем. Пошли.

И оба Банькова вышли из ванной.

Одному пора было собираться на работу, а друго-
му — в школу.

Глава пятая

IIА УРОКЕ ГЕОГРАФИИ

Хорошо идти в школу, когда у тебя всё в поряд-
ке: ты всё выучил, решил, переписал... Тогда тебе не-
чего бояться учителей, ты смело входишь в класс —
пожалуйста, вызывайте сколько угодно, по любому
предмету!

Но совсем другое дело, когда уроки не приготов-
лены. Тогда ты плетёшься в школу с неохотой, на
душе тяжело. Какой-то червячок внутри так и то-
чит тебя. В классе сидишь и дрожишь: а вдруг
вызовут! Эх, если бы не вызвали!.. Ой, сейчас вы-
зовут!..

Сегодня Владик шагал в школу с некоторым бес-
покойством. Он так и не успел вчера докрасить карту
полушарий и не начертил градусной сети.

То и дело он поправлял на плече ремень от поле-
вой сумки, в которой лежали книги. Сегодня сумка
была особенно тяжёлой: Владик запихал в неё ста-
рый кинжал для девочки, которую они с Петей вчера
встретили в парке.

«Ничего, — подбадривал он себя на ходу, — мо-
жет, я ещё успею докрасить карту и начертить гра-
дусную сеть до звонка, в классе!»

Он прибавил шагу. Школа видна была издалека.
Она стояла на высоком месте и светила во все сто-
роны своими большими квадратными окнами, точно
огромный маяк.

Они с Владиком были ровесники. Он родился в
тридцать восьмом году, и школа тоже родилась в
тридцать восьмом году.

Папа рассказывал Владику, что в том году решили
построить много-много школ, потому что было их мало-
вато, а учиться надо всем ребятам Советского Сою-
за — всем-всем, сколько ни есть!

И вот тогда, словно по волшебству, во всех горо-
дах выросли большие новые корпуса. Это были кра-
сивые здания с просторными классами и широкими
коридорами, чтобы было где побегать ребятам на
переменке.

Школа на Красной Пресне тоже была такой. Ди-
ректор, Егор Николаевич, следил, чтобы изнутри она
тоже была красивой.

Во всех классах были цветы, портреты вождей и
писателей. В коридорах висели картины. На лестни-
це зеленели пальмы. На втором этаже стоял большой
шестигранный аквариум; на переменах ребята при-
жимали носы к толстому стеклу, за которым в зелено-
ватом полумраке вились золотые рыбки.

В биологическом кабинете на полках возвышались
чучела зверей и птиц. В углу белел чистенький скелет
и скалил зубы на ребят. Его никто не боялся: все зна-
ли, что это кости и больше ничего.

В химическом кабинете блестели колбы и реторты.

В библиотеке было полно книг. Владик любил сю-
да ходить. Он чуть ли не каждый день менял книги.

На самом верху был большой спортивный зал —
любимое место Пети Ерошина.

Словом, школа была большая и красивая. В такой
школе только учиться да учиться!

Владик толкнул тяжёлую дверь, вытер ноги о
твёрдый стальной коврик, сдал пальто Кузьминичне и
побежал в класс. Там он сел на своё место рядом с
Петей, достал цветные карандаши и только наладил-
ся было красить, как раздался звонок и в класс во-
шла Кира Петровна.

Каждый раз, когда Владик смотрел на Киру Пет-
ровну, ему казалось странным: как это она, такая
молоденькая, может работать учительницей? Да ведь
её никто и бояться не станет. На вид ей можно было
дать лет двадцать, не больше. Она, правда, была вы-
сокая, но очень тоненькая. Лицо её то и дело залива-
лось густым румянцем, и, видно, поэтому у неё была
привычка прикладывать руки с тонкими, длинными
пальцами то к одной, то к другой щеке.

Одета она была в темносиний костюм и белую,
как снег, шёлковую кофточку с овальной брошкой-
камеей у воротничка. А на отвороте жакета краснел
маленький значок ВЛКСМ.

Чуть поскрипывая новыми туфлями, она прошла
к столу, положила свою чёрную лакированную сумоч-
ку, опустила на неё классный журнал — и урок на-
чался.

Сперва она спрашивала заданное. Владик с бес-
покойством следил за учительницей: вызовет или не
вызовет? Время от времени он просовывал руку под
крышку парты и нащупывал там сумку и завёрнутый
в газету кинжал.

— Что там у тебя? — спрашивал Петя Ерошин. —
Дай откусить.

— Ничего нет, не трогай! — отвечал Владик.

Но Петя всё норовил забраться к приятелю в
сумку. Владик отталкивал его локтем. Они шипели
друг на друга:

— Жалко тебе, да?

— Пусти, говорят! Не трогай!

Кира Петровна услыхала шипенье и строго посмот-
рела на Владика с Петей:

— Ваньков и Ерошин, вы что там возитесь?

— Да мы ничего... мы не возимся, Кира Пет-
ровна!

— То-то... Сидите тихо! — Она заглянула в жур-
нал и громко сказала: — Сейчас нам о параллелях
расскажет Митя Журавлёв.

Тихий, молчаливый Митя встал и начал, не торо-
пясь, чуть покачиваясь, рассказывать про параллели
и про широты.

— Так! Отлично, Митя, садись! Пятёрку ты заслу-
жил честно.

Кира Петровна вписала в журнал отметку и ска-
зала:

— А теперь нам о меридианах продолжит... — она
чуть помедлила, — Петя Ерошин.

Петя нехотя поднялся и стал одёргивать на себе
гимнастёрку под ремнём.

Кира Петровна прошла вглубь класса, к задней
стене, и, заложив руки за спину, прислонилась к ней.
Здесь её любимое место. Отсюда ей хорошо видны
все парты.

— Мы тебя слушаем, Ерошин.

Ребята обернулись к учительнице. Петя солидно
откашлялся и начал:

— Значит, так... меридианы... это, значит, такая...
ну, в общем, линия... такая воображающая линия...

Ребята засмеялись.

— Воображаемая, чудак! — подсказал Владик.

— Ну да, — подхватил Петя, — воображаемая...
ну и это... соединяемая... — Он сбился и замолчал.

— Что ж ты притих, Петя? — сказала Кира Пет-
ровна, возвращаясь к столу. — На переменках ты
самый весёлый, самый шумный, а сейчас тебя не
узнать. Тихоня, да и только! — Она оглядела
класс: — Ну-ка, кто поправит Петю?

Сразу поднялось три десятка рук. Одни мальчики
упирали локти в парту, другие высоко поднимали ру-
ку и нетерпеливо шевелили пальцами, некоторые под-
пирали правый локоть левой рукой...

Владик руки не поднимал. Кира Петровна заме-
тила это:

— А ты, Ваньков, о чём задумался? Знаешь, я
люблю вызывать именно того, кто руки не поднимает.
Ну-ка, поправь своего соседа!

Владик встал и отчеканил:

— Меридианом называется воображаемая линия,
окружающая земной шар и проходящая через оба
полюса.

— Через оба полюса... Так... хорошо... Теперь по-
кажи нам, как ты раскрасил карту. У тебя, как у бу-
дущего художника, это, наверно, хорошо получилось.

— Карту?.. — замялся Владик. — Карта вот. —
Он показал на свёрнутую в трубочку бумагу. — Толь-
ко я её, Кира Петровна, немножко не доделал.

— Как так — не доделал? Домашние задания,
Ваньков, надо обязательно выполнять, иначе и в
школу нечего ходить. Ну, а градусную сеть ты начер-
тил?

— Нет, я, Кира Петровна, просто не успел... пото-
му что... — начал было Владик, но тут за его спиной
раздался шелест.

Владик не выдержал, обернулся и увидел, что его
друг-приятель Петя Ерошин забрался всё-таки к нему
в сумку, вытащил свёрток, развернул газету и, пря-
чась за партой, преспокойнейшим образом рассматри-
вает старый кинжал.

Владик нагнулся, выхватил кинжал и сдавленным
голосом прошипел:

— Зачем взял?

— Ваньков, что с тобой? — удивилась Кира Пет-
ровна. — Ведь ты урок отвечаешь!

Ей за партой не видно было, из-за чего не полади-
ли Владик с Петей. Она подошла к ним, заглянула,
заметила кинжал в руках у Владика и сердито ска-
зала:

— Это ещё что такое? Разве можно такие вещи
приносить в класс!

Она протянула руку и взялась за конец ржавого
кинжала:

— Дай-ка.
Но Владик недолго думая — а верней, совсем не
думая — стиснул рукоятку кинжальчика и потянул
его к себе.

Кира Петровна покраснела:

— Ваньков, немедленно отдай! Слышишь! Ты от-
лично знаешь, что посторонние предметы на урок
приносить нельзя.

— Кира Петровна, — взмолился Владик, — это
не посторонние!.. Это я просто так... не отнимайте...

Кира Петровна не знала, как ей быть. В классе
тридцать три человека. Они следят за каждым её
движением, за каждым словом. Если она сейчас усту-
пит, они подумают, что она слишком мягкая, бесха-
рактерная... Нет, уступать нельзя! Пускай знают, что
она строгая. Кроме того, оружие вообще нельзя остав-
лять в руках у мальчика.

Рассудив всё это, Кира Петровна сильней потяну-
ла кинжал к себе и твёрдо сказала:
— Ваньков, сию минуту отдай!

Владик всё ещё упрямился. Уж очень не хотелось
ему сейчас расставаться с кинжалом. Но тут Толя
Яхонтов обернулся и коротко сказал:

— Владька, отдай!

Толя, как председатель совета отряда, строго сле-
дил за порядком в классе.

Митя Журавлёв тоже вмешался:

— Ваньков, не срывай урока!

Ребята зашумели. Владик понял, что класс против
него, и разжал пальцы.

— Давно бы так!

Кира Петровна прошла к столу, открыла свою ла-
кированную сумочку, сердито ткнула туда кинжаль-
чик, щёлкнула замком, потом взяла ручку и вывела
в классном журнале против фамилии «Ваньков» не-
большую лиловую тройку.

Неугомонный Петя привстал, подсмотрел отметку,
пригнулся к Владику и пропел ему на ухо:

— Тройка не двойка, осёл не козёл!

Разобиженный Владик огрызнулся:

— Сам осёл! Иди ты, я с тобой не разговариваю!

Петя очень удивился: Владик никогда ему ещё так
не отвечал.

— Подумаешь, какой... — отозвался он. — Яс то-
бой тогда тоже не разговариваю.

Они отвернулись один от другого. Урок продол-
жался своим чередом. Но, к удовольствию Киры
Петровны, третья парта справа больше не мешала ей
вести урок. Ваньков и Ерошин больше не перешёпты-
вались, не шипели по-кошачьи друг на друга. Они си-
дели, глядя в разные стороны.

Они поссорились по-настоящему и после школы
пошли нс вместе, как обычно, а врозь.

Петя пошёл к себе, а Владик направился к Дет-
скому парку. Моросил скучный-прескучный осенний
дождик. В тусклом зеркале мостовой, точно в реке,
отражались огни светофоров, дома, люди...
Владик поднял воротник, подошёл к ограде парка
и прижался лицом к мокрым чугунным пикам.

За оградой, на скамейке, неподалёку от памятника
Павлику Морозову, сидела девочка в сером пальтиш-
ке с беличьей опушкой. Мохнатые шарики на её ша-
почке набухли от дождя. Она сидела нахохлившись и
поглядывала по сторонам.

Владик хотел было подойти к ней, сказать, что
кинжала у него нет, что учительница отняла, но ему
было неловко.

Он нахлобучил кепку на глаза и крикнул:

— Тата Винокур, не жди его, он не придёт!

И сразу же бросился бежать прочь от парка.
Дождь усиливался, погода была скверная, и на душе
было невесело.

Глава шестая

У Д И Р ЕК ТОРА

Кире Петровне не хотелось выходить под дождь,
который всё так же монотонно шелестел за окном, и
она осталась в учительской. Она сидела, вытянув но-
ги, на просторном, уютном «учительском» диване и
отдыхала после рабочего дня.

За дверью стоял шум. Ребята, расходясь, пели,
перекликались, звали друг друга. Каждого тянуло
после занятий размять косточки, дать волю рукам,
ногам, голосу...

Это был обычный школьный шум. Старые педаго-
ги привыкают к нему. Если новый человек, придя
во время перемены в школу, говорит: «Ого! Да, тут
у вас не заснёшь!», они пожимают плечами:

— А мы и не слышим ничего! Вот что значит —
ухо притерпелось.

Но Кира Петровна ещё не успела привыкнуть к
звонким мальчишеским голосам. «Ну и горластые!» —
удивлялась она.

Под весёлый гомон школьников она обдумывала
прошедший день. Как будто всё прошло благополуч-
но. Во всех классах мальчики внимательно слушали
её, хорошо отвечали, неплохо себя вели. Школа жила
своей обычной, трудовой жизнью.

И всё-таки что-то тревожило Киру Петровну. Где-
то сегодня не ладилось. Так бывает: чувствуешь непо-
рядок, но не сразу сообразишь, в чём он и где.

И только когда она взяла свою сумочку и наткну-
лась на старый, ржавый кинжал, она спохватилась:
пятый «Б» — вот в чём дело, вот где не ладилось.
Ребята на уроке переговаривались, притащили в
класс оружие... Нет, надо сказать Анне Арсеньевне,
пора напомнить учебной части, что класс остался без
руководства.

Как раз в эту минуту Анна Арсеньевна сама по-
дошла к ней, шумя чёрным шёлковым платьем с кру-
жевным воротничком:

— Кира Петровна, вы не ушли? Вот хорошо! Егор
Николаевич хотел с вами поговорить.

— Со мной?.. — растерялась Кира Петровна. —
Зачем?

— Да уж он вам скажет — зачем. Идите, он сей-
час у себя. Да вы не пугайтесь, ничего страшного, —
улыбнулась Анна Арсеньевна.

Вот есть такие счастливые люди! Ничего, кажется,
особенного они не скажут, а просто взглянут на тебя,
улыбнутся — и на душе у тебя сразу становится лег-
че. И потом долго ещё вспоминаешь их взгляд и улыб-
ку. К таким именно людям относилась и Анна Ар-
сеньевна.

Кира Петровна смущённо улыбнулась ей в ответ
и стала опять перебирать в памяти минувший день.
Как будто ничего особенного не было. Разве только
то, что она отняла кинжал у мальчика.

Кира Петровна достала из сумочки зеркальце,
посмотрелась в него, поправила волосы, вышла в
коридор и подошла к дверям с табличкой: «Дирек-
тор».

] j Рассказы и повести

417
— Можно?

— Да, да, прошу! — раздался глуховатый голос
Егора Николаевича.

Кира Петровна открыла дверь и очутилась в про-
сторной комнате. На столе горела лампа, на стене ви-
сели картины. Егор Николаевич сидел за столом, по-
ложив на толстое стекло большие руки. В стекле отра-
жалось его широкое загорелое лицо с тёмной, коротко
остриженной, как у мальчиков, головой.

— Присаживайтесь, — показал он рукой, и Кира
Петровна осторожно села на краешек стула. — Как
дела?

Директор знал, что Кира Петровна первый год —
верней, первые месяцы — в школе, и хотел её подбод-
рить.

— Да ничего, Егор Николаевич... привыкаю...

— Вот и отлично. У нас мальчики хорошие, народ
боевой. Хотел я с вами, Кира Петровна, посоветовать-
ся насчёт одного класса...

Кира Петровна была и польщена и удивлена. Она
посмотрела на директора и сказала:

— Я вас слушаю, Егор Николаевич.

— Вот, стало быть, разговор пойдёт о пятом «Б»...

Кира Петровна высоко подняла брови. Она только
что собиралась говорить с учебной частью о пятом
«Б», и вот, оказывается, директор сам помнит о нём.
Что ж, тем лучше.

— Что вы скажете об этом классе, Кира Пет-
ровна?

— Да что сказать... Класс трудный, Егор Нико-
лаевич.

— Трудный? А мне кажется, не трудней других.

— Нет, Егор Николаевич, трудней. Во-первых,
там сейчас нет классного руководителя...

— Так, так... продолжайте.

— Всё это, Егор Николаевич, сказывается: дисци-
плина в классе неважная. Вот сегодня, например, ре-
бята принесли на урок оружие.
— Оружие? — Егор Николаевич откинулся к
спинке стула, чтобы лучше видеть Киру Петровну.

— Ну да. Мне пришлось чуть ли не силой его
отнимать.

Лицо Киры Петровны покрылось румянцем.

— Какое же это оружие, интересно. Рогатка? Но-
жик?

— Хуже, Егор Николаевич, хуже.

— Кира Петровна, да вы меня пугаете. Что же
может быть хуже! Не пулемёт же притащили они в
класс, надеюсь?

Кира Петровна поневоле улыбнулась, хотя ей бы-
ло не до смеха:

— Нет, конечно, не пулемёт, но вроде того.

— Вроде того? А именно?

— А именно: какой-то меч, что ли.

— Меч? Деревянный?

— Да нет, в том-то и дело.

— Кира Петровна, нет, кроме шуток, вы меня пу-
гаете.

Директор вышел из-за стола и твёрдым шагом по-
дошёл к окну, за которым виднелись облетевшие де-
ревья, опустевшие клумбы и скользкие, мокрые стол-
бы, к которым летом привязывали волейбольную
сетку.

— Кто же его принёс?

— Ваньков. Владлен Ваньков.

— Ваньков? Который к нам зимой перевёлся?
Странно... Такой с виду тихий, задумчивый паренёк.
На него, я бы сказал, не похоже.

Егор Николаевич вернулся к столу и сделал ка-
кую-то отметку у себя в настольном календаре:

— Так... А нельзя ли взглянуть на этот самый
меч?

— Сейчас.

Кира Петровна раскрыла сумочку, вынула кинжал
и положила его на стекло перед директором.

Егор Николаевич неторопливо достал из ящика
стола очки, тщательно протёр их, надел на нос и взял
оружие. Он долго рассматривал его, потом поло-
жил кинжал на стекло и, вытирая платком руки,
сказал:

— Ну, это оружие не опасное. Это воспоминание
о давно прошедших временах. Можете вернуть его
Ванькову. Ну и, конечно, внушить, что посторонние
вещи приносить в класс нельзя.

— Я ему внушила.

— Отлично. Нет, Кира Петровна, я с вами вот о
чём хотел... Дело в том, что Елена Ивановна выбыла
из строя — и, повидимому, надолго. Она совсем хо-
дить не может. Мы направляем её в санаторий... —
Егор Николаевич снова сделал отметку у себя в ка-
лендаре. — И вот мы тут с Анной Арсеньевной сове-
товались и решили классное руководство в пятом «Б»
поручить знаете кому?

— Не знаю, Егор Николаевич.

— Вам. — Егор Николаевич показал красно-си-
ним карандашом на Киру Петровну.

— Мне?.. — Кира Петровна даже привстала от
неожиданности. — Что вы, Егор Николаевич! Вы шу-
тите...

— Помилуйте, какие шутки, — развёл руками ди-
ректор. — Мы с вами ведём серьёзный, деловой раз-
говор. Классу нужен руководитель...

— Нет, нет, что вы, Егор Николаевич! Да я ж?
не справлюсь! — теребя свою сумочку, заговорила
Кира Петровна. — Ведь их тридцать три человека...
Дай бог с предметом справиться... А классное руко-
водство — это дело сложное.

— Верно, — сказал директор, — дело это не про-
стое. Но тому, кто носит такой значок... — Егор Нико-
лаевич показал карандашом на комсомольский зна-
чок, который блестел на жакете у Киры Петровны, —
тому бояться не к лицу. — Он поднялся и похлопал
своей широкой тёплой рукой по маленькой руке Ки-
ры Петровны. — Ничего, Кира Петровна, не боги
горшки обжигают. Берите класс и действуйте. А мы
вам поможем, одну не оставим. В трудных случаях
обращайтесь ко мне, к Анне Арсеньевне. Конечно, по
возможности, старайтесь сами справляться.

Кира Петровна растерянно смотрела на дирек-
тора:

— Егор Николаевич, но вы учтите, что я ещё со-
всем неопытная.

— Учли, всё учли. Учтите и вы, что опыт приобре-
тается на работе. Мы вам доверяем, а вы доверяйте
себе... А это... — Егор Николаевич взял со стола кин-
жальчик. — А эту штуку верните владельцу. Скажите
ему: пусть постарается узнать историю этого холодно-
го оружия. Предполагаю, что она может быть весьма-
весьма интересной... Итак, у вас теперь тридцать три
богатыря. Как там у Пушкина? «Все красавцы уда-
лые, великаны молодые...»

Кира Петровна подхватила:

— «Все равны, как на подбор, с ними дядька Чер-
номор...» Это что ж, Егор Николаевич, выходит, я
дядька Черномор?

— Выходит, что так, — улыбнулся директор. —
Всего хорошего, желаю успеха!

Он крепко пожал руку учительнице, и Кира Пет-
ровна вышла из кабинета.

Она шла по широкому, непривычно пустому сей-
час коридору, а в голове само собой в такт шагам вы-
говаривалось: «Все равны, как на подбор, с ними
дядька Черномор...»

Глава седьмая

У СТАРОЙ У Ч II Т Е Л Ь Н И Ц Ы

Кира Петровна не стала больше задерживаться в
школе. Ладно, пускай дождь, не беда. Ей не терпелось
поскорей поделиться новостью с матерью.

Она поехала домой. Троллейбус быстро шёл по
гладкому асфальтовому раздолью Садовых улиц.
У Смоленской площади он остановился и долго стоял
перед светофором. По Арбату бесконечным потоком
шли автомобили.

Кира Петровна сидела у окна. Она прижалась
лицом к запотевшему стеклу и смотрела на огром-
ную, сплетённую из стальных балок многоэтажную
махину. Махина эта была похожа на гигантский
чертёж, отпечатанный на синей кальке сумеречного
неба.

Это был каркас строящегося высотного дома. Он
был ажурный и весь просвечивал.

Пассажиры троллейбуса припали к окнам. Все
любовались на огромное, небывалого роста здание.
Рядом с ним соседние пятиэтажные дома казались
приземистыми избушками.

Непонятно было, кто же воздвигает это здание,
потому что людей не было видно. И вдруг где-то там,
в недосягаемой выси, вспыхнула яркозелёная звезда.
За ней другая, третья...

Звёзды дрожали, играя острыми зелёными лучами.
Это работали электросварщики. Они скрепляли сталь-
ные балки.

Сварщики работали на такой высоте, что с земли
их и не видать было. Видны были только яркие звёз-
ды, которые они, прильнув к переплётам стальных
балок, зажигали в тёмном небе, высоко-высоко над
Москвой.

«Смелые какие! — позавидовала им Кира Петров-
на. -— Смелость и ещё раз смелость — вот что и мне
нужно».

Троллейбус тронулся, но Кира Петровна долго
ещё оглядывалась на двадцатишестиэтажный строй-
ный стальной каркас, над которым дрожали пронзи-
тельно яркие зелёные звёзды...

— Кирушка, почему так поздно? — встретила её
старенькая мать, Марина Васильевна.

— Ох, мама, и ничегошеньки ты не знаешь! Ду-
маешь, перед тобой кто? Простая учительница геогра-
фии, да? Как бы не так! Перед тобой классный руко-
водитель пятого «Б».

И Кира Петровна снова продекламировала всё те
же строчки из «Сказки о царе Салтане».

— «С ними дядька Черномор», — закончила она
и ткнула себя пальцем в грудь. — Прошу любить и
жаловать.

Мама всплеснула руками:

— Да что ты, Кирушка? Как же ты с ними упра-
вишься?

— Сама ещё не знаю, мама.

— А ты вот что, доченька: сходи к прежнему
классному руководителю, да и посоветуйся, и потол-
куй, что и как... Всё-таки пригодится.

— Верно, мама, верно! Так я и сделаю, — кивну-
ла головой Кира Петровна.

...Через день она взяла в школьной канцелярии
адрес Елены Ивановны и после занятий направилась
к ней.

Елена Ивановна жила неподалёку, там же, на
Красной Пресне, за Горбатым мостом, рядом с Дет-
ским парком. Это был особенный уголок Москвы. Тут
старое переплеталось с новым. Рядом с высокими
зданиями кое-где видны были ветхие, покосившиеся
домики. Рядом с большим новым стадионом тянулся
старинный мост имени Пятого года, который раньше
назывался Горбатым. Он и верно что горбатый, вы-
гнутый какой-то...

Кира Петровна, опустив голову, шла по мосту.
Мысль о том, что ей надо сейчас заботиться о тридца-
ти трёх мальчиках, не давала ей покоя. Ведь их надо
всех воспитывать следить за их поведением, знать,
кто чем интересуется, какая у кого семья... Нет, не-
лёгкое дело поручил ей Егор Николаевич!..

Над крышами показалось солнце, везде заблесте-
ли окна, всё пронизалось солнечным золотистым сия-
нием. По темносинему небу медленно поплыло пухлое
облако, похожее на Африку. Кира Петровна глубоко
вздохнула. Приятно было видеть солнце после долгих
дней ненастья.

Она миновала мост, подошла к маленькому доми-
ку, поднялась на утлое крылечко и позвонила.

За дверью, обитой чёрной клеёнкой, раздался то-
ненький голосок:

— Кто там?

— Киселёва здесь живёт?

Кто-то, громко сопя, долго возился с замком. На-
конец дверь открылась, и маленькая девочка подняла
свой маленький круглый носик:

— Вы к бабушке?

— Як Елене Ивановне.

— Ну да, значит, к бабушке.

— А она дома сейчас?

— Ну да, она дома. Она теперь всегда дома, пото-
му что у неё ножки болят.

— А как тебя зовут, девочка?

— Асенька.

— Поди, Асенька, спроси, можно к ней?

Ася скрылась в тёмных сенях, а через минуту
вприпрыжку вернулась:

— Бабушка сказала — можно. Пойдёмте... Ой,
куда вы, не туда! — засмеялась она.

Асенька привела Киру Петровну в небольшую
комнату, которая была вся заставлена цветами. Цве-
ты — в горшках, в вазочках, в банках — были везде:
на подоконниках, на столе, на этажерке. Комната
была похожа на оранжерею. И не сразу можно было
увидеть в углу низенькую широкую тахту. На ней,
одетая, полулежала Елена Ивановна. Ноги её были
покрыты темнокрасным полосатым одеялом.

— Ах, вот кто ко мне пожаловал... — нараспев
сказала она. — Асенька говорит: красивая тётя. Ну
садись, красивая тётя, рассказывай.

Кира Петровна опустилась в старинное мягкое
кресло и сразу словно утонула в нём:

— Извините, что потревожила вас...
Кира Петровна опустилась в старинное мягкое кресло.
— Глупости... Спасибо, что зашла проведать...

Елена Ивановна приподнялась, сунула за спину
подушку и села, оправляя широкие рукава домашней
байковой кофты:

— Ну, как там мой пятый «Б» поживает?

Ещё недавно Кира Петровна не могла понять, как
это педагоги способны без конца говорить об одном и
том же. Где ни встретятся — в учительской ли, на пед-
совете ли, в гостях ли, — везде они сразу с увлече-
нием говорят о своих учениках: кто как учится, кто
как себя ведёт...

Но сейчас Кира Петровна сама с таким же увле-
чением стала рассказывать про пятый «Б», про кин-
жал, про Банькова...

Елена Ивановна внимательно слушала, покачивая
седой головой, и спрашивала:

— А как там Митенька? А рыженький Кисляков?
А Лёня-«лопушок»?

Потом она спросила:

— А как там решили насчёт классного руковод-
ства? Неужели назначат Абросима Кузьмича? Милый
он человек, да ведь ребята его, пожалуй, и слушать не
станут.

— Нет, — тихо сказала Кира Петровна. — Дело
в том, что Егор Николаевич назначил... меня...

— Тебя?.. — Елена Ивановна обернулась, но сра-
зу же спохватилась... — А впрочем, что же это я...
И правильно, Кира, и берись. Класс, по существу, не-
плохой.

— Побаиваюсь я отчего-то, не знаю, с чего начать,
как мне к ним подступиться.

— Главное, я тебе скажу, Кируша... — старая
учительница взяла Киру Петровну за руку, — глав-
ное — любить их надо, вот что.

— Всех любить? — спросила Кира Петровна.

— А как же! Конечно, всех. Ведь это наши... наши
советские ребята, наши орлы... герои наши будущие...
как же их не любить!
— Не знаю, Елена Ивановна, — призналась Кира
Петровна, — мне всё кажется, будто у них на уме —
только бы пошалить да пошуметь.

Елена Ивановна улыбнулась:

— Конечно, не без того: пошалить, пошуметь они
не прочь. Но учиться они тоже любят. Только надо их
заинтересовать...

Она стала говорить о том, что педагогу надо знать
свой предмет назубок. И не только свой предмет, но и
про всё на свете надо знать: и про футбол, и про
театр, и про политику... И что строгость тоже нуж-
на — верней, не строгость, а требовательность.

— Вот если они поймут, — говорила она, чуть
поводя пальцем, — что ты требовательна к ним не
ради себя, а ради них самих, тогда у тебя авторитет
будет вот такой. — Елена Ивановна высоко подняла
руку, и широкий рукав байковой кофты съехал вниз.

Кира Петровна внимательно слушала. Старая учи-
тельница говорила с увлечением. Её покрытое мелки-
ми морщинками круглое лицо раскраснелось, выпук-
лые глаза заблестели...

Неподалёку на низенькой скамеечке сидела Асень-
ка и читала журнал «Мурзилка». На коленях у неё
сидел толстый рыжий кот, заглядывал в журнал и
громко мурлыкал. Можно было подумать, что он тоже
читает.

Вдруг раздался звонок.

— Поди, внученька, спроси.

Асенька спихнула кота, побежала в сени и верну-
лась с докладом:

— Бабушка, там, по-моему, мальчишки...

— Какие мальчишки?.. Кира Петровна, сходи
узнай.

Кира Петровна с Асенькой подошли к входной
двери, открыли её, и в сени сразу же набилась ватага
ребят. Тут были и Толя Яхонтов, и Митя Журавлёв, и
Лёня-«лопушок», и смуглый Игорёк Резапкин, и Вла-
дик Ваньков, и Петя Ерошин — словом, все тридцать
три «богатыря». Часть не поместилась в сенях и оста-
лась на крылечке.

— Вы что это, ребята?.. Что это значит?.. — рас-
терянно спросила Кира Петровна.

Мальчики узнали учительницу и стали снимать
шапки.

— Мы, Кира Петровна, — ответил за всех То-
ля, — мы просто проведать Елену Ивановну пришли.

—• Да, но куда столько?

— А мы сначала делегацию выбрали. Пять чело-
век: вот меня, Игорька, Митю... И мы пошли... А они
все за нами потащились... Ну, зачем пришли? — гроз-
но прикрикнул он на ребят.

— Бабушка,— побежала Асенька в комнату, —
бабушка, там весь класс пришёл!.. Ой, бабушка, они
все же не влезут!

Бабушка вся просветлела, засияла всеми морщин-
ками. Она стала обмахивать лицо платочком:

— Пусть заходят, пусть... Кто там? Толя, Владик,
Митя, Лёня, заходите! Только, чур, раздеваться.

— Эй, ребята, раздевайтесь! — скомандовал Толя.

— А куда вешать? — шопотом спросил Лёня.

— Куда? Ладно, клади прямо на пол, и всё.

Ребята в сенях складывали свои пальто грудой
прямо на пол и по одному проходили в комнату:

— Здравствуйте, Елена Ивановна! Здравствуйте,
Елена Ивановна!..

Елена Ивановна каждому отвечала приветливым
кивком головы.

Скоро в комнате стало полно, а гости всё прибы-
вали. Асенька отступила к бабушкиной тахте.

— Хватит! — испуганно сказала она. — А то мы
все раздавимся.

— И верно, что хватит, — вмешалась Кира Пет-
ровна. — Давайте в две смены, что ли. Потом поме-
няетесь.

Теперь она совсем по-другому смотрела на этих
белобрысых, русых, тёмных стриженых мальчиков.
Она смотрела на них с некоторой тревогой, с некото-
рым беспокойством и в то же время немного как бы
по-матерински. Теперь это уже не просто чужие маль-
чики, которых она должна учить географии, — нет,
теперь это её мальчики, её ученики, которых она
должна растить и воспитывать. Было над чем заду-
маться.

Мальчики жались один к другому, боясь шевель-
нуться, чтобы ничего не разбить, не уронить...

Вдруг Толя словно вспомнил что-то, вышел в сени
и, расталкивая ребят, вернулся с яркокрасным, весё-
лым цветком в тяжёлом глиняном горшке:

— Вот, Елена Ивановна, это вам... потому что
цветы... вы любите. Это «Ваня Мокрый»...

Он поставил горшок на пол возле тахты и выпря-
мился, багровый от натуги и смущения.

Тут Игорёк тоже вышел в сени и вернулся с чем-то
большим, покрытым газетой. А когда он снял газету,
все увидели деревянную клетку. В клетке на жёрдоч-
ке сидела, съёжившись, серенькая птичка с жёлтой
каёмочкой на крыльях.

—• А это вам, Елена Ивановна, чтобы вам не скуч-
но было... Он поёт. Это щегольчик. Только он сейчас
волнуется.

Щегольчик тоненько пискнул. Все засмеялись.
Асенька кинулась к птичке. Елена Ивановна покачала
головой.

— Спасибо вам, милые мои ребятки, — тихо заго-
ворила она. — Спасибо, что не забываете свою ста-
рую учительницу... Мы только что сидели, толковали
про вас, а вы — вот они, легки на помине.

— А что про нас толковать! — крикнул Костя
Кисляков.

И все засмеялись.

Так уж было заведено: что Костя ни скажет, всё
казалось смешным.

— Ох, да про вас день и ночь можно толковать! —
отозвалась Елена Ивановна. — Ведь у вас теперь но-
вый классный руководитель, вот мы и сидели, совето-
вались.

— А кто? — спросил Владик. — Абросим Кузь-
мич, да?

— Нет, не Абросим Кузьмич. — Елена Ивановна
показала на Киру Петровну: — Вот, прошу любить и
жаловать, ваш новый классный руководитель Кира
Петровна Кузьмина.

Мальчики сразу притихли. Они теперь тоже по-
новому, по-другому посмотрели на Киру Петровну.

«Ясно, они удивляются, что назначили меня, такую
ещё неопытную, неумелую. Они это всё понимают и
чувствуют», — с тревогой подумала Кира Петровна,
а вслух сказала:

— Что ж... вы, мальчики, как будто не рады?

— Конечно, положение нелёгкое, — вмешалась
Елена Ивановна. — Народ деликатный. Сказать «ра-
ды» — вроде как меня обидеть, а сказать «не рады»...

Тут из сеней раздались голоса:

— Хватит вам! Постояли, а теперь нам дайте!

— Ох, верно, мы совсем забыли про них, — спо-
хватилась Елена Ивановна. — Придётся вам, ребят-
ки, уступить... Вторая смена, заходи.

Первая «смена», толкаясь, выбралась в сени и на
крылечко. Вместе со всеми вышла и Кира Петровна.
Она подошла к Владику, который выбирал из груды
своё синее бобриковое с хлястиком пальто, и сказала:

— Ваньков, завтра зайдёшь ко мне в учитель-
скую, отдам тебе твой меч. Он там в шкафу у меня.
Только больше его в класс не приноси.

— Нет, нет, что вы, Кира Петровна! Спасибо! —
обрадовался Владик.

— Вот... А ты, Асенька, передай привет бабушке.
Я больше заходить не буду, а то и без меня полно.
Скажи, я ей очень благодарна... До свиданья, ребята!

Кира Петровна спустилась с крылечка и в особом,
бодром настроении зашагала по улице к мосту имени
Пятого года.
Глава восьмая

КОНЬКИ

Каждый день после школы Владик заходил в Дет-
ский парк и сидел там на лавочке — на той самой ла-
вочке, на которой ещё недавно сидела Тата Винокур.
Он нетерпеливо поглядывал по сторонам — не пока-
жется ли серое пальтишко и вязаная шапочка с мох-
натыми смешными шариками.

Кругом стучали молотки, визжали пилы. Пахло
лесом, фанерой, клеем. Парк готовился к Октябрьско-
му празднику.

Работники парка протягивали поперёк аллей крас-
ные полотнища, гирлянды хвои, ожерелья разноцвет-
ных лампочек...

В центре устанавливали большой фанерный щит.
Его обтягивали кумачом. Рабочий в синем комбине-
зоне маленькими гвоздиками, которые он, точно фо-
кусник, доставал изо рта, приколачивал к щиту белые
фанерные буквы. Из них составлялись слова: «Луч-
шие люди нашего района».

Всё это было очень интересно, но Владику некогда
было засиживаться в парке, у него своих дел было по
горло.

Во-первых, вожатый отряда, Лёва Шумской из де-
вятого «Б», которого за малый рост называли «вожа-
тик», поручил ему разукрасить альбом «Китай».

Альбом был очень толстый. Его собирали всем
отрядом — добывали картинки из журналов и газет,
переписывали стихи, заметки... Владику надо было
сделать обложку и надписи.

Во-вторых, Владик готовил в пионеры третьекласс-
ника Марика Синицына. Марик приходил к нему на
дом, и Владик учил его говорить Торжественное обе-
щание, отдавать салют, отдавать рапорт... К праздни-
ку будет приём в пионеры, и надо Марика подгото-
вить как следует
Работы было много. Но он всё надеялся, что Тата
придёт.

Обидно было. Ей для чего-то нужен старый кин-
жал, а кинжал — вот он, без всякой пользы лежит в
сумке.

Продрогший Владик, кутаясь в пальто, плёлся
домой. Он сердился и на себя, и на Петю, и особенно
на Киру Петровну. Не отними она тогда кинжал — и
ничего бы этого не было. А сейчас выходит, будто он
обманщик. И зачем её только назначили классным
руководителем!

А Кира Петровна между тем усердно взялась за
работу. Во-первых — успеваемость. Во-вторых — по-
ведение. Учителя порой жаловались то на Костю
Кислякова, то на Петю Ерошина, то ещё на кого-
нибудь. Чаще других к ней обращалась учительница
истории Тамара Степановна. Кира Петровна просто
начала бояться этой строгой, вспыльчивой учительни-
цы, которая всегда найдёт, к чему придраться.

Не забывал Киру Петровну и старший пионер-
вожатый. Он останавливал её где-нибудь в учитель-
ской или в коридоре и допытывался:

— Как у вас в классе с пионерской работой?

— А разве это тоже входит в мои обязанности? —
удивлялась Кира Петровна.

— А как же! — говорил Антон. — Ведь вы класс-
ный руководитель.

— А вожатые? А председатель совета отряда на
что?

— Так ведь они ещё дети, — объяснял Антон. —
Вы должны ими руководить.

— Да я сама ещё ничегошеньки не знаю, не
умею!.. — вздыхала Кира Петровна. — Ну хорошо,
хорошо, попробую. Какой вы, однако, Антон, настой-
чивый!

— А как же, без этого нельзя! — улыбался Антон
и убегал в пионерскую, озабоченно размахивая пап-
кой с планами и списками.
Кира Петровна собрала пионеров, помогла соста-
вить план работы, предложила в декабре устроить
сбор в музее имени Пятого года, посоветовала, как
лучше провести Октябрьский сбор, и обещала во вре-
мя праздников повести весь класс в кино.

Но больше всего её заботила успеваемость.

Незадолго до праздников она допоздна просидела
в учительской, переписывая из классного журнала в
табели отметки за первую четверть. Она радовалась,
когда ей приходилось вписывать пятёрку или четвёр-
ку, и огорчалась, когда вписывала двойку.

— Кира Петровна, а ведь, пожалуй, спать пора,—
сказала ей Анна Арсеньевна в двенадцатом часу
ночи.

— Ничего, успеется, — ответила Кира Петровна,
мигая слипающимися глазами.

...На следующий день она раздавала ребятам
табели. При этом она каждому что-нибудь говорила.

Толе Яхонтову она сказала:

— Молодец, Яхонтов, продолжай в том же духе.

Митю Журавлёва она тоже похвалила. Игорька —
тоже. Петю Брошина она поругала. Владику она ска-
зала, протягивая табель:

— У тебя, Ваньков, не совсем гладко. Одумайся,
пока не поздно.

Владик заглянул в табель. Там рядом с пятёрками
красовалась лиловая тройка по географии.

Невесёлый шёл он домой. Ему не хотелось пока-
зывать табель папе с мамой. Особенно папе, которому
он обещал учиться на пятёрки и четвёрки.

К счастью, папы не было дома. Он остался у себя
в цехе на Октябрьский вечер. А за Владиком зашли
Митя и Лёня, и они после обеда все вместе отправи-
лись на Октябрьский сбор дружины.

Школа, как всегда в праздники, была украшена
трепетавшими на ветру флагами и лозунгами. Над
входом сияли две большие, составленные из красных
лампочек, цифры: 3 и 3. Было очень странно, что
огромные, сверкающие праздничные цифры «3» похо-
жи на ту маленькую ехидную троечку, которая испор-
тила Владику весь табель...

Сбор происходил на самом верху, в большом зале.
Дружина построилась четырёхугольником. На сцене,
за покрытым красной материей столом, сидели почёт-
ные гости: Егор Николаевич в сером костюме, Анна
Арсеньевна в необычном, длинном чёрном бархатном
платье, Кира Петровна, учительница истории Тамара
Степановна, учитель рисования Абросим Кузьмич, ма-
тематик Игнатий Игнатьевич и другие педагоги.

Все они были сегодня чем-то не похожи на себя,
все они, нарядные, чинно восседали за столом прези-
диума и ласково посматривали на ребят. Сидел там
и генерал Резапкин — отец Игорька. Он всё потирал
свою круглую гладкую загорелую голову.

Справа вдоль стены выстроились третьеклассники.
В руках у них были крепко зажаты уголки новых
красных галстуков. Концы галстуков свисали чуть ли
не до самого пола.

Владик увидел Марика Синицына. Он стоял вто-
рым с краю и, прижимая к груди кончик галстука, та-
ращил большие чёрные глаза. Владик беспокоился:
сделает ли Марик всё как следует? Не осрамится ли
сам и не осрамит ли своего учителя?

Но вот Антон вышел на середину. Он тоже не был
похож на себя. Сегодня он не бегал озабоченный по
школе, как обычно. Неизменной синей папки с бол-
тающимися тесёмками в руках у него не было. Он
чувствовал, что во время сбора дружины он, старший
пионервожатый, — самое главное лицо! Поэтому у
него сразу изменились и осанка, и голос, и все повад-
ки. Он гордо стоял посреди зала и начальнически по-
глядывал по сторонам.

— Дружина, смирно! — скомандовал Антон. —
Знамя внести!

Низенькая, седенькая учительница музыки Людми-
ла Сергеевна заиграла на рояле марш. Пронзительно
запели горны. Тяжёлое бархатное знамя поплыло
над головами. Пионеры салютовали ему. Третьекласс-
ники не салютовали, потому что они ещё не были
пионерами. Они не отрываясь смотрели на знамя.

Почётные гости на сцене задвигали стульями и
встали. Владик держал руку перед собой немного
наискось, смотрел на знамя и думал: «Вот здорово!
Даже директор, даже генерал встали перед пионер-
ским знаменем!»

На душе у Владика стало по-особенному празд-
нично. Ему захотелось сделать что-то очень большое,
что-то очень важное для дружины, для школы, для
всего Советского Союза.

— Отряды, сдать рапорт! — скомандовал Антон и
грозно насупил брови.

Председатели советов отрядов стали сдавать ра-
порты. Владику всегда казалось, что лучше всех
сдаёт рапорт, конечно, их Толя Яхонтов — чётко и без
запиночки.

— А сейчас, — повернулся Антон к третьекласс-
никам, — мы будем вас принимать в пионеры. Пра-
вила знаете?

— Знаем... — разноголосо отозвались мальчики.

— Тогда повторяйте за мной.

Антон стал медленно произносить слова Торжест-
венного обещания. Третьеклассники нестройным хо-
ром вторили ему фраза за фразой. Владик, сам того не
замечая, шопотом повторял слова пионерского обеща-
ния. Ведь ещё не так давно, два года назад, его само-
го принимали в пионеры.

—- Надеть галстуки! — скомандовал Антон.

Красные треугольники, которые до сих пор висели
неподвижно, замелькали перед глазами. Третьекласс-
ники стали накидывать их на шею и завязывать. Но
делали они это неуклюже, неумело. Они вертелись,
неловко нагибали головы и никак не могли перехва-
тить концы галстуков.

Владик смотрел на Марика и сердился. Ему хоте-
лось крикнуть: «Не так! Вот так! Ведь я тебя учил,
как надо!»

Но тут Антон увидел, что у малышей дело не ла-
дится. Он обернулся к шеренге пионеров и сказал:

— Ну-ка, ребята, помогите-ка новичкам надеть
галстуки! А то они ещё не привыкли.

Владик вместе с другими ребятами вышел из
строя, пробежал несколько шагов и очутился возле
Марика.

— Ты что ж это? Ведь я тебе показывал! — тихо
сказал он и принялся завязывать концы тугого, ни
разу ещё не надёванного галстука.

А Марик стоял по команде «смирно» и всё скаши-
вал свои чёрные глаза на пышный красный узел, ко-
торый Владик ловко сооружал у него на груди.

Потом Владик вернулся на место. Начались речи.
Антон поздравил новых пионеров.

— Кто такие пионеры? — спросил он и сам себе
ответил: — Пионеры — это смелые люди, которые
первыми принимаются за трудное дело. Они идут впе-
реди всех, они не боятся ни опасностей, ни тяжёлой
работы... Они осваивают новые земли, строят города,
начинают новую жизнь на новом месте. Вот откуда
пошло название «юные пионеры».

Мальчики слушали его и смотрели на самих себя
и друг на друга с уважением. Вот, оказывается, какое
это важное слово — пионер!

Директор Егор Николаевич тоже говорил о том,
что пионеры — это люди, которые не боятся препят-
ствий и настойчиво делают своё дело.

— А какое ваше главное дело? — спросил он и
повернулся к новым пионерам.

— Учиться... — вразнобой ответили мальчики.

Потом говорил генерал Резапкин. Он приветство-
вал пионеров от имени Советской Армии. Широкий
погон на его плече сверкал под лампами золотым ши-
тьём. Владик оглянулся на Игорька. Игорёк стоял
гордый и не сводил глаз с отца. Они были похожи
друг на друга — оба коренастые, круглоголовые,
только у отца голова была совсем гладкая, а у Игорь-
ка она была покрыта тёмной короткой щетинкой.

Потом началась самодеятельность. Знаменитый на
всю Красную Пресню школьный хор под управлением
Людмилы Сергеевны спел «Песню мира». Отрядный
барабанщик Лёня Горшков сыграл на скрипке-поло-
винке. Он учится в районной музыкальной школе и
будет скрипачом. Басню Крылова «Слон и Моська»
прочитал Костя Кисляков. Он корчил забавные рожи,
лаял и по-собачьи чесал за ухом. Потом началась все-
общая пляска. Владик изо всех сил топал ногами и
веселился от души. Немудрено, что он забыл и про
табель и про тройку по географии.

Пришёл он домой поздно и сразу лёг спать.
А утром они с папой опять не встретились, потому что
папа рано ушёл на демонстрацию. И только за обе-
дом, когда мама разрезала пахнувший ванилью пирог,
папа откинулся на спинку стула и сказал:

— А ты, Владик, с какими показателями встре-
чаешь праздник?

— А что это за показатели? У нас ещё не прохо-
дили.

— Показатели — это цифры, которые показывают,
как ты работал — хорошо или плохо.

— Это ты про отметки, что ли?

— Во-во, они самые...

— Что-то он не торопится сегодня табель показы-
вать, — сказала мама, раскладывая пирог по таре-
лочкам.

— Мне только крошечку, только попробовать, —
как обычно, сказал папа.

А Владик покосился на маму и сказал:

— А что его показывать, когда мне Кира Петров-
на весь табель испортила.

— Как же это она испортила? Ну-ка, дай его сю-
да. Дело верней будет.

Владик с неохотой встал из-за стола. Он подошёл
к своему столику и долго шарил в сумке, будто никак
не мог найти табель. Наконец он его нашёл, еле-еле
двигая ногами вернулся к столу и медленно подал па-
пе тоненькую книжечку:

— Вот... видишь...

Папа заглянул в табель, покачал головой и посту-
чал пальцами по скатерти:

— Так... значит, с географией у нас нелады...

— Ну подумаешь, папа, одна тройка...

— Нет, не «подумаешь», Владик. Не к лицу тебе
эта тройка. Где тройка, там и до двойки недалеко.

— И до четвёрки тоже, — отозвался Владик.

— Посмотрим... На, держи. — Папа протянул
Владику табель. — Не ожидал я от тебя этого.

Он встал, прошёл к себе и вернулся к столу с по-
рядочным свёртком:

— Ну-ка, развяжи.

Владик положил табель на стол, взял свёрток и
стал нетерпеливыми пальцами разматывать скручен-
ную жгутиком бечёвку. Сквозь толстую бумагу с над-
писью «Центральный универмаг» нащупывалось что-
то твёрдое и острое.

Владик заторопился. Но бечёвка никак не подда-
валась. Тогда он схватил со стола нож, мигом разре-
зал бечёвку, развернул бумагу — ив руках у него
очутились коньки. Да не просто коньки, а коньки с
ботинками. Новенькие, чёрные с белыми шнурками
ботинки и новенькие, блестящие, чуть смазанные мас-
лом и приклёпанные к ботинкам коньки «советский
спорт».

— Папа!.. — закричал Владик на всю квартиру.—
Папка, неужели это мне?.. — Он прижал замасленные
коньки с бумагой к груди: — Папа, большущее тебе
спасибо... Мама, смотри какие... Тётя Феня, смотри —
конёчки... Ой, здорово!.. А можно, папа... можно, я их
сейчас примерю?

— Конечно, можно, — улыбнулся папа. — Для ко-
го же я их покупал!
Владик, не помня себя от радости, сел на диван,
молниеносно разулся и стал натягивать на ногу тугой,
холодный ботинок.

Ботинок не лез. Владик его дёргал, дёргал... Мама
сказала:

— Да ты шнурок распусти, торопыга!

Владик распустил белый шнурок, надел ботинок и
стал суетливо, не попадая железным кончиком в ды-
рочки, зашнуровывать его:

— Папа, как раз такие, о каких я мечтал...

Он кое-как завязал бантиком шнурок и поднялся.
Ботинок пришёлся впору — нигде не жало. Владик
пошевелил пальцами в холодном ботинке, потом, гро-
хоча коньком по паркету, прошёлся по комнате.

— Ну как? — спросил папа.

— В самый раз, папа, мой размер. Здорово!..
А можно, папа, я второй примерю?

Владик натянул второй ботинок и, растопырив ру-
ки, снова прошёлся по комнате. Он стучал коньками
по паркету, словно конь подковами.

— Замечательно! Папа, спасибо тебе!

— Не стоит, — сказал папа. — Я очень рад, а то
я всё боялся, что будут велики.

— Что ты, папа, как раз мой номер! Ну, в край-
нем случае, можно ещё шерстяные носки поддеть, ещё
даже лучше будет...

— Давай, Владик, убирать со стола, — сказала
мама. — Феня сегодня выходная.

— Погоди, мама, сейчас.

Владику не хотелось снимать коньки, и он всё то-
пал ими по паркету. А мама стала метёлочкой смахи-
вать со стола крошки. Она подобрала табель, кото-
рый всё ещё лежал на скатерти, и протянула Вла-
дику:

— На, спрячь свои «показатели»...

Владик взял табель, сел на диван, заглянул в то-
ненькую. книжечку и долго смотрел на лиловую трой-
ку. Потом он посмотрел на свои ноги, вздохнул,
нагнулся и принялся медленно расшнуровывать бо-
тинки. Вот он снял один ботинок, другой, нашёл тол-
стую бумагу с надписью «Центральный универмаг»,
старательно завернул в неё коньки и в одних чулках
прошёл к папе:

— Папа, можно к тебе?

Папа лежал на диване и читал газету.

— Что скажешь, Владик?

— Папа, вот что... — заговорил Владик запина-
ясь. — Ты, пожалуйста, папа, ну спрячь их где-ни-
будь... у себя...

Он протянул папе завёрнутые в бумагу коньки.

Папа опустил газету и в упор посмотрел на Вла-
дика:

— Ты что, Владик?.. Они что же, нехороши тебе?

— Нет, папа, при чём тут нехороши... Только мы
ведь с тобой уговорились: ниже четвёрки... Так что ты
лучше возьми их. А когда я исправлю, тогда...

Папа тяжело повернулся на диване:

— Что ж, ты, пожалуй, прав. Положи их вон ту-
да. — И он показал на письменный стол.

Владик положил свёрток в ящик, закрыл дверцу
и сказал:

— Только ты, папа, знаешь, на всякий случай
запри, а то вдруг я ещё не выдержу...

— Это не стоит, — сказал папа.

Но Владик уже не слышал его. Он захлопнул па-
пину дверь и в одних чулках убежал к маме на кухню
помогать.

Глава девятая

Л У Ч Ш И Е Л 10 Д И

У Пети Брошина тоже вышел серьёзный разговор
из-за отметок, только не с папой, как у Владика, а с
мамой. На весь пятый «Б» всего было две двойки,
и обе — у Пети Брошина. Одна по русскому пись-
менному — за диктант, а другая — по истории.
Кира Петровна, когда отдавала ему табель, ска-
зала:

— Способный ты парень, Петя, только матушка
лень тебя губит. Подтянись, пока не поздно.

Петя взял табель и, не глядя в него, засунул в
портфель. Две двойки... Чего ж тут подтягиваться!
Тут уж подтягиваться нечего... Насвистывая сквозь
зубы «Удар короток, и мяч в воротах», он с независи-
мым видом зашагал домой.

Обычно он возвращался домой вместе с Владиком,
потому что они жили в одной стороне. Но после ссоры
из-за кинжала недавние друзья перестали разгова-
ривать. В классе они хотя и сидели попрежнему ря-
дом, но друг друга как будто не замечали. Когда надо
было, и Петя и Владик обращались к сидевшему впе-
реди Лёне Горшкову:

— Лёня, скажи Петьке, пускай вернёт резинку.

— Лёня, скажи Владьке, пускай книжку мою при-
несёт.

Так и разговаривали через «переводчика».

Вот почему Петя сейчас из школы шёл один.
У каждой витрины он останавливался. Сегодня они
выглядели по-особенному. Всегда в окне видно, чем
магазин торгует, а сегодня все витрины убраны крас-
ной материей, портретами, чертежами, моделями и
большими красными тройками. Петя шёл не спеша.
Торопиться некуда. Ему хотелось отдалить встречу с
мамой...

Мама работает сновальщицей на комбинате «Трёх-
горная мануфактура». Петя там был в прошлом году
с экскурсией. Они обошли тогда все цехи. В сноваль-
ном цехе он увидел маму. Она стояла у станка в си-
нем халате и красной косынке, а перед ней без конца
тянулись прямые, как струны, нити и наматывались
на.большой сновальный вал. Мама зорко следила за
светлыми, серебристыми нитями. Чуть какая ниточка
оборвётся, она быстро и ловко особым ткацким узел-
ком связывала её.
«Мама!» — позвал Петя.

Но в сновальном цехе шумело множество станков,
и мама не услышала Петю. Он знал, что все ткачи
из-за постоянного шума туговаты на ухо, и крикнул
погромче:

«Мама!»

И тут наконец-то мама услышала, оглянулась и
кивнула Пете головой, а пальцы её в это время завя-
зали крохотный узелок...

Мама работала хорошо, и ей хотелось, чтобы её
сын тоже хорошо работал. Конечно, эти двойки маме
не понравятся. Немудрено, что Петя еле-еле плёлся
домой.

Но как тихо он ни шёл, всё же в конце концов
пришёл. Мама уже была дома. Она расправляла вор-
систый, с красным кантиком половичок на только что
натёртом полу. На столе лежала новая скатерть с
острыми складками. На окнах белели отглаженные
занавески с крупной мережкой.

Петя разделся и степенно прошёл в комнату.

— Чур, ноги вытирать... Вот так, — сказала мама.
Она выпрямилась и поправила волосы. — Заходи, сы-
нок. С праздничком тебя!

— Спасибо!

Петя молча прошёл по новому половику и бросил
портфель на подоконник.

— Пётр, не бросай куда попало! — строго сказа-
ла мама. — Клади на место. Видишь, я убрала.

Всё так же молча Петя взял портфель и повесил
его на гвоздь.

— Ты что это, Петя, вроде как не в себе?

— Нет, я в себе.

Он стал теребить мережку на занавеске.

— Оставь занавеску. Ты мне лучше скажи, какие
отметки принёс, горе ты моё!

Петя стал смотреть в окно:

— Никакие я не принёс.

— Как так — никакие? Дай-ка портфель.
Петя подскочил к стене, сорвал портфель и спря-
тал было его за спину, но мама строго сказала:

— Дай сию минуту.

Делать было нечего, пришлось Пете подать маме
табель. Она заглянула в книжечку и сурово скрести-
ла руки на груди. Ей всегда хотелось, чтобы Петя
стал инженером, учёным, изобретателем. Для этого
надо, конечно, учиться как следует. Ерошина сама
училась на курсах при комбинате и учила молодых
ткачих работать лучше и быстрее. Но Петя, как на
грех, не очень-то любил учиться. Это сильно огорчало
его маму.

И сейчас, увидев в табеле две двойки, она сердито
сказала:

— Что же мне с тобой, с непутёвым, делать?
Опять хочешь весь год на тройке да на паре ка-
таться?

— Ничего я не хочу кататься.

— Не хочешь? А это что? А это?.. — И она стала
тыкать крепким пальцем ткачихи в табель. — Срам
какой! Только фамилию нашу позоришь!

Это почему-то больше всего обидело Петю:

— Ничего я не позорю.

— Нет, позоришь! Наша фамилия, Ерошины, ува-
жаемая, а ты позоришь.

— Не говори так, слышишь? А то уйду, — сказал
Петя.

— Куда же ты уйдёшь, интересно?

— Я уж знаю куда.

Слово за слово — спор разгорелся не на шутку.
Дело кончилось тем, что Петя выскочил в коридор,
сорвал с вешалки пальто и шапку и выбежал на
улицу.

Сгоряча он зашагал было к Владику. Но на углу
опомнился: ведь они в ссоре! Он остановился: куда ж
пойти? В Дом культуры — ещё рано. В Зоопарк —
неинтересно, он уже там был двадцать раз. В кино
«Баррикады» — надо деньги на билет. А у мамы он
сейчас просить не будет.

Кругом густо шёл народ. У всех в руках были по-
купки. Все куда-то спешили, все готовились к празд-
нику, и лишь один Петя Ерошин стоял на углу Крас-
ной Пресни, не зная, куда пойти.

И тут он вдруг вспомнил про Детский парк. Ведь
там много широких скамеек. На любой из них можно
отлично провести часок-другой. Пусть мама повол-

нуется, пусть поищет его...

Петя засунул пальцы в рукава и зашагал к парку.
Скоро он подошёл к высоким воротам. Они были от-
крыты. Петя побрёл по аллейке. Над дорожками по-
качивались разноцветные фонарики. Ветер шевелил

красные полотнища и посвистывал в тоненьких вет-
ках липок и топольков. Кто-то вставил в руку Пав-

лика Морозова красный флажок. В центре парка
возвышался большой, обтянутый кумачом щит:
«Лучшие люди нашего района».

От нечего делать
Петя подошёл к щиту.
На нём было много
фотографий. Вот по-
жилой рабочий с орде-
ном. Вот молодой па-
рень в большой кепке.
Вот женщина в косын-
ке. Петя присмотрелся
к ней. Где-то он рань-
ше видел эти тём-
ные пристальные гла-
за, прямой нос и сжа-
тые губы...

Очень похоже на
его маму. Он пригнул-
ся поближе к фотогра-
фии. Постойте, да это
не только похоже, это
просто сама она, его мама! Вот же и подпись на
узенькой полоске бумаги: «Знатная сновальщица
Евдокия Ерошина».

Петя глазам своим не поверил. Он потрогал гла-
денькую фотографию. Снято, наверно, на работе, по-
тому что мама в халате, а за её спиной — большие
фабричные окна... Петя не отрываясь смотрел на ма-
мин портрет. Тут подошёл какой-то прохожий, стал
рядом с Петей и начал разглядывать фотографии. Пе-
тя не выдержал и сказал:

— Вот видите, дяденька, вон там Евдокия Ероши-
на. Это моя мама!

— Да? — Прохожий посмотрел на Петю и улыб-
нулся. — Верно, похож. Молодец, поздравляю!

— Спасибо, — сказал Петя. А сам подумал: «Чем
же я молодец? Это мама молодец!» Но всё равно ему
было очень приятно.

Он долго там простоял, возле щита. И каждый
раз, когда кто-нибудь подходил, он показывал паль-
цем:

— Видите, вон там Евдокия Ерошина. Это моя
мама!

И каждый раз люди приветливо улыбались ему и
поздравляли его.

Потом настал вечер. Засияли гирлянды лампочек,
вспыхнул прожектор, зажглись красные цифры. Петя
побежал домой.

— Вернулся, колоброд? — сердито встретила его
мама.

— Вернулся, — ответил Петя и как ни в чём не
бывало сказал: — Мама, а ты видела?

— Кого?

— Знатную сновальщицу Евдокию Ерошину! —
отчеканил Петя.

— Где? — вскрикнула мама.

— Там, в парке... Пойдём...

Мама быстро оделась, и Петя повёл её в парк.

Уже было темно, но сильный прожектор ярко осве-
щал большие глянцевые фотографии лучших людей
района.

Мама с удивлением смотрела на свой портрет, как
будто не узнавала себя.

Петя тоже долго смотрел то на маму, то на её
фотографию. Потом он взял маму за руку и тихо ска-
зал:

— Мама, ты не думай... я не буду позорить... я
исправлю, вот увидишь.

— Ладно, ладно, сынок, — сказала мама. Она об-
няла Петю и шевельнула пальцами, словно завязала
ткацким узелком невидимую нить.

Глава десятая

В КИНО

— Мама, выдай денег! — сказал Владик.

— Зачем?

— На кино.

— Опять кино? — удивилась мама.

— Что ты, как «опять»! — разгорячился Вла-
дик. — Да я ведь сто лет в кино не был! С прошлого
воскресенья не был. Да мы ведь всем классом идём...
Вот, видишь!

Он показал на свой отрывной календарь. Там на
листочке «8 ноября» было написано: «4 часа — кино».

— Ладно уж, на! И возьми с собой яблочко.

Мама дала ему огромную антоновку. Владик с
трудом запихал её в карман, оделся и вышел за воро-
та. При ходьбе она ему сильно мешала, эта тяжёлая,
холодная антоновка.

На улице было прохладно, с пасмурного неба се-
ялся сухой, редкий снежок, похожий на соль. Ветер с
лёгким шуршаньем гнал его по асфальту.

Школа, как и вчера, была украшена развевающи-
мися на ветру флагами и красными полотнищами.

На обширном школьном дворе собрался почти весь
пятый «Б». По дорожкам мимо засохших, присыпан-
ных снежком клумб солидно прогуливались Толя
Яхонтов и Митя Журавлёв. К ним сзади то и дело
подкрадывался Кисляков и дёргал их за хлястики
пальто. А когда они сердито оборачивались, он со
смехом отскакивал.

На широких школьных ступеньках сидели Лёня
Горшков, Генка Анохин и Петя Ерошин. Они внима-
тельно слушали Игорька Резапкина, который вчера
был с папой на Красной площади и смотрел парад
Советской Армии.

Ребята с завистью смотрели на Игорька. Шутка
ли сказать — он видел парад Советской Армии! Ведь
это заветная мечта всех мальчиков. Недаром многие
из них 1 мая и 7 ноября поднимаются чуть свет и бе-
гут на улицу Горького, чтобы хоть одним глазком по-
смотреть на танки, «катюши», броневики, самоходки...

И вот наконец сюда, на улицу Горького, доносится
мерный перезвон курантов со Спасской башни. Ко-
лонны войск оживают. Шумят моторы, скрежещут гу-
сеницы, звучат слова команды.

Широкой, бесконечной рекой текут и текут колон-
ны на Красную площадь, мимо Мавзолея, мимо
трибун...

Ох, как хочется тогда каждому из мальчиков, ко-
торые смотрят в просвет между двумя милиционерами
на проходящие войска, ох, как хочется им тоже си-
деть в танке, или на зарядном ящике, или в броневи-
ке, или за рулём мотоцикла и мчаться по Красной
площади!

...Ребята жадно слушали. А Игорёк рассказывал:

— А пушки, ребята, вот такие! Ну прямо как вон
до того дерева... А танки такие, как тот дом...

Ребята могли бы его слушать без конца. Но тут
на школьное крыльцо вышла Кира Петровна. На ней
было длинное синее пальто с мерлушковым воротни-
ком и маленькая мерлушковая шапочка, чуть сдвину-
тая набок.
Кира Петровна похлопала синими расшитыми ва-
режками:

— Мальчики, все пришли?

— Все как будто, — ответили ребята огляды-
ваясь.

— Тогда станем в пары!

Мальчики зашумели:

— Кира Петровна, зачем в пары? Что мы, малень-
кие, что ли?

—• Нет, гурьбой я идти не позволю, — сказала
Кира Петровна и строго посмотрела на мальчиков. —
Кто не хочет, может идти домой. Вольному воля!

После этого, конечно, все стали в пары и — ни дать
ни взять детский сад — чинно направились в кино.

Кассирша выдала Кире Петровне тридцать четыре
билета — целую груду розовых листков. Контролёр-
ша у входа внимательно пересчитывала ребят. Какой-
то посторонний мальчишка пристроился было к ше-
ренге пятиклассников, но контролёрша мигом замети-
ла его.

В фойе было людно. Времени до начала сеанса
оставалось в обрез, и всё-таки неугомонные ребята
успели и воды выпить в буфете, и внизу в тире постре-
лять, и полюбоваться на портреты киноактёров.

— Мальчики, только не расходитесь! — тревожи-
лась Кира Петровна.

— Не беспокойтесь, Кира Петровна, — ответил за
всех Толя Яхонтов, — все будем на месте, все как
один! — и убежал в буфет.

А Владика и Петю толпа прижала к большой сте-
клянной двери, за которой был выход из зрительного
зала. Они искоса поглядывали друг на друга. При-
знаться, им давно хотелось заговорить, но оба выдер-
живали характер.

Народ всё прибывал. Толпа как будто нарочно
подтолкнула Владика к Пете.

Петя, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Толкаются, прямо невозможно...
Владик сразу же ответил, но не Пете, а просто
так, неизвестно кому:

— Сами толкаются, а на других говорят.

— А кто говорит? Никто не говорит, — отозвался
Петя, усиленно работая в толпе локтями.

Владик, не глядя на Петю, сказал:

— Меня толкают, и я толкаюсь!

Они разговаривали нарочно грубо. Но это всё бы-
ло напускное. Через несколько минут они повернулись
друг к другу лицом и стали разговаривать по-настоя-
щему. Самое трудное было начать, а после дело по-
шло. Всё-таки они были друзьями. С жаром, переби-
вая один другого, они принялись рассказывать.

— А мою маму в парке выставили, — торопился
Петя. Он хотел показать, какой величины портрет, но
из-за тесноты не смог этого сделать.

— А мне папа, коньки купил, — сказал Владик.

— Какие?

— «Советский спорт»!

— С ботинками?

- Да.

— Вот здорово! А дашь попробовать?

— Конечно, дам!

Они разговаривали быстро, громко, торопливо,
словно стараясь наверстать упущенное время.

Тут затрещал звонок. Сеанс окончился. За стек-
лянной дверью из зрительного зала повалила толпа.
У всех были печальные лица. Многие вытирали глаза
платками. Видно, картина, которую все только что
смотрели, была очень печальная. Ребята притихли.

Вдруг Петя завертелся и стал тыкать пальцем в
стекло:

— Смотри-ка, кто идёт!

— Где?

— Вон там, видишь? Вон!.. Помнишь, художница
от слова «худо»?

— Где? Где? — встрепенулся Владик. Он изо всех
сил прижался носом к стеклу. — Ой, верно! Она!

Рассказы в повести

449
Он увидел совсем близко от себя темнорусые косы
с пунцовыми бантами, шапочку с мохнатыми шари-
ками, большие, полные слёз глаза. Это была Тата Ви-
нокур. Она держала за руку пожилого коренастого
человека с седой головой, румяным лицом в крупных
складках и изжелта-седыми усами.

— Тата! Тата! —закричал Владик и стал дёргать
запертую дверь.

— Зачем она тебе? — удивился Петя.

— Так... надо... Тата!

Но дверь была наглухо закрыта, и голоса Владика
в шуме толпы по ту сторону двери, конечно, не было
слышно.

Что делать? Раздумывать некогда. Владик повер-
нулся и, ни слова не говоря, стал усердно работать
локтями, пробираясь через фойе, чтобы перехватить
Тату внизу, у лестницы, на дворе.

Нелегко ему было пробиться сквозь толпу. Но вот
и лестница. Владик стал ждать. Выходившие из кино
толкали его, задевали, сердились:

— Мальчик, что ты стал на дороге?

Но Владик упрямо стоял на своём посту. Он долго
там простоял, но ни Таты, ни дедушки не было. Вот
уже все прошли, а их всё нет. Значит, либо он их про-
зевал, либо они прошли раньше, пока он пробивался
сквозь толпу. Обескураженный Владик вернулся в
фойе. Здесь было темно и безлюдно. Сеанс уже на-
чался. Владик побежал по опустевшему фойе к высо-
кой двери зрительного зала, но стоявшая у дверей
контролёрша остановила его:

— Тише, мальчик, нельзя. Уже идёт журнал.

— Тётенька, пустите... Там все наши... весь класс...

— Нельзя, нельзя... Ступай вон туда, на балкон.

Владик послушно побежал на балкон. Он поднял-
ся по узкой лестнице, толкнул дверь и очутился в кро-
мешной темноте. Растопырив руки, он стал осторож-
но, точно слепой, продвигаться между стульями. Он
чувствовал рядом с собой людей, он задевал чьи-то
колени, наступал кому-то на ноги... Он слышал сер-
дитые голоса:

— Гражданин, осторожней! Не могут во-время'
прийти!

Наконец Владик нащупал свободное место. Он
откинул сиденье, сел и привалился к спинке стула,
усталый после утомительного путешествия в темноте.

Глава одиннадцатая

„Л 10 Б К А-А Р T II С т К А“

Владик протянул вперёд руки и нащупал в темно-
те обтянутый плюшем край барьера. Значит, он очу-
тился в первом ряду. Это хорошо.

Он положил на барьер локти и упёрся подбород-
ком в сцепленные цальцы. Сидеть в такой позе было
неудобно, потому что барьер стоял довольно далеко
от стула. Но Владик просидел так, не шевелясь, на
самом краешке стула, почти все два часа, пока шла
картина.

За спиной раздавалось негромкое, мерное стреко-
танье, точно там, в темноте, протекал невидимый ру-
чеёк. Из маленького квадратного окошечка струилась
полоса света и, расширяясь, падала на экран. А на
экране происходило то, что потрясало Владика до
глубины души.

Он видел белые домики, высокие копры, конусы
породы и узкие улочки шахтёрского городка Красно-
дона. Сейчас здесь хозяйничают гитлеровцы. Вот
идёт концерт в бывшем шахтёрском клубе. В зале си-
дят фашистские офицеры. На сцене высокий, худой
Иван Туркенич лихо пляшет и поёт под гитару песню
«Бродяга».

Тем временем Люба Шевцова, весёлая, красивая
«Любка-артистка», и отчаянно смелый Серёжа Тюле-
нин украдкой пробираются к фашистской бирже
труда.
Они поджигают биржу. Пламя вздымается к небу,
оно закрывает весь экран. Пожар разгорается. Фаши-
сты в панике бегут из клуба.

— Ура! Так их, так! — кричит Владик и в востор-
ге стучит кулаком по плюшевому барьеру.

Внизу, под Владиком, сидят ребята из пятого «Б».
Они тоже кричат:

— Ура, Серёжа, молодец!

Пятый «Б» занял целых два ряда. С краю сидит
Кира Петровна. Сначала её немного тревожило, что
Владик Ваньков пропал. Потом картина так захвати-
ла её, что она забыла и про Ванькова, и про себя, и
про весь пятый «Б», про всех своих «богатырей».

Не отрываясь следит она за картиной. Вот фаши-
сты начали охотиться за членами подпольной органи-
зации «Молодая гвардия». Вот они поймали Олега
Кошевого, Серёжу Тюленина. Вот они ворвались к
Любе Шевцовой. Бедная Любка, «Любка-артистка»!
Ещё недавно она так ловко танцевала перед фаши-
стами. Они хлопали ей и кричали «колоссаль». А те-
перь они избивают её и волокут в тюрьму.

Ручеёк за спиной всё журчит и журчит. В зри-
тельном зале стоит тишина. И только время от вре-
мени раздаётся чей-нибудь тяжёлый вздох.

На экране картины сменяются одна за другой.
Фашисты, как собаки, выслеживают молодогвардей-
цев. Вот они поймали почти всех...

Музыка становится очень печальной. Владик изо
всех сил стискивает барьер. Его ногти впиваются в
плюш. Краснодонцев ведут на казнь.

Вот они проходят, один за другим, длинной вере-
ницей. Они бредут истерзанные, измученные, изби-
тые, но головы их гордо подняты вверх. А глаза пол-
ны ослепительного света, точно они сейчас, перед
смертью, видят то замечательное будущее, ради кото-
рого они пожертвовали своей жизнью.

Их подводят к стволу старой шахты.

Владику захотелось плакать, но он пересилил
себя. Но когда рядом с ним какая-то женщина не-
громко всхлипнула, Владик не выдержал. В глазах
защипало, и тёплые слёзы покатились по лицу. Вла-
дик торопливо вытирал их кулаком, потому что они
мешали ему видеть последние минуты краснодонцев.

Когда в зале вспыхнул свет, Владик ещё долго
смотрел на экран. Он словно ещё видел Любу, Олега,
Серёжу... Потом он очнулся, перегнулся через плю-
шевый барьер и стал искать своих. Он их сразу на-
шёл. Они были справа, внизу, у центрального про-
хода.

Владик закричал:

— Кира Петровна!

Кира Петровна подняла голову, увидела Владика
и помахала ему платком, которым она, наверно, в
темноте вытирала глаза:

— А, пропавший, иди к нам!

— Сейчас!

Владик стал проталкиваться к выходу, но тут на
сцену перед экраном вышел высокий человек в сером
костюме и громко сказал:

— Граждане, просьба не расходиться! Просьба
занять места.

Все стали садиться. Владик хотел было пробрать-
ся к своим, но кто-то дёрнул его за рукав:

— Мальчик, не мельтеши, сядь!

Пришлось сесть на место. Все дружно захлопали.
Владик, ещё не разобравшись, в чём дело, на всякий
случай тоже захлопал. И вдруг он увидел, что из ма-
ленькой боковой дверки на сцену перед экраном
вышла Люба Шевцова — та самая Люба Шевцова,
которую фашисты только что сбросили в ствол
шахты.

Владик захлопал что было сил. Он был счастлив,
что «Любка-артистка», смелая, глазастая «Любка-
артистка», жива, стоит на сцене и застенчиво кла-
няется публике.
Сейчас на ней было красивое чёрное платье с кру-
жевной отделкой. Большие глаза так и блестели.

— Слово имеет артистка, исполнявшая роль Лю-
бы, — сказал человек в сером костюме.

Все снова захлопали. Потом, когда народ немного
поутих, артистка подошла к самому краю сцены, сно-
ва поклонилась и стала рассказывать:

— Товарищи! Мне пришлось много поработать
над ролью Любы Шевцовой. Ведь я ещё сама недав-
но была школьницей, сама ещё мало испытала в
жизни, а тут надо было передать глубокие, трагиче-
ские переживания.

Владик снова упёрся подбородком в плюшевый
барьер и не отрываясь смотрел на «Любку-артистку».

•— И вот мы приехали в Краснодон, — рассказы-
вала она. — С волнением подошла я к дому, где жи-
ла Люба. Тут и мысли о том, как тебя встретят, и
ещё другое, непередаваемое, щемящее чувство... Вот
по этим ступеням всходила Люба. Эту скрипучую
дверь отворяла Люба... Пожилая женщина вышла
мне навстречу. Я сразу догадалась, что это Евфро-
синья Мироновна — Любина мать. Мы обнялись, и я
не выдержала — заплакала.

Артистка смущённо улыбнулась, помолчала, по-
том стала рассказывать про домик Олега Кошевого:

— Там сейчас музей. Всё как было при Олеге...
Туда приезжают люди со всего СССР. Там во время
съёмок жил наш артист Володя Иванов, который
снят в роли Олега. Он жил в комнате Олега, сидел в
его кресле, спал в его постели, укрывался его одея-
лом. Мать Олега, Елена Николаевна, и бабушка, Ве-
ра Васильевна, относились к нему, как будто это на
самом деле их родной Олежка...

Владику ясно представился белый домик, комна-
та, полка с книгами. Он жадно слушал «Любу».

— Мне много рассказывали про Любу Шевцо-
ву, — продолжала артистка, — рассказывали, что ко-
гда её вели на казнь, собралось много народу. Все
были очень плохо одеты, потому что фашисты ото-
брали все тёплые вещи. А на Любе случайно уцелела
хорошая шуба. И вот в эти последние, страшные ми-
нуты Люба подумала не о себе, а о других. Она сня-
ла шубу, бросила её в толпу и крикнула: «Возьмите,
вам пригодится! А мне она больше не нужна». Вот
какая была Люба Шевцова! И если мне хоть немного
удалось передать её образ, то для меня это величай-
шая радость и счастье, — закончила артистка.

Все захлопали ещё сильней, чем раньше. Владик
отбил себе руки. Ему очень нравилась «Любка-арти-
стка».

...Когда вышли из кино, уже стояла ночь, но на
улице было светло, как днём. Повсюду горели яркие
лампы, струились цветные огни праздничной иллю-
минации, бесшумно скользили по небу светлые ли-
нейки прожекторов...

Во всю ширину улицы шёл народ. Все спешили в
центр — посмотреть, как украшен Кремль, как пере-
ливаются огнями улица Горького, площадь Свердло-
ва, Большой театр...

Кира Петровна велела всем построиться в пары,
и Владик снова стал рядом с Петей. Ребята шли мол-
ча. Все думали о картине, все были под впечатлением
рассказа артистки.

Владик и Петя тоже долго молчали. Потом Вла-
дик взял Петю за рукав и тихо сказал:

— Петух, слушай, что я придумал.

 — Что?

— Только ты потише. — Владик оглянулся, по-
смотрел на Киру Петровну, которая шла позади, и
снова пригнулся к Пете. — Только, чур, язык за зу-
бами. Слышишь?

— Слышу. Что?

— Да нет, ты расскажешь! — махнул рукой Вла-
дик.

— Ну тебя! — обиделся Петя и отвернулся. — Не
хочешь — не говори.
— Ну ладно. — Владик пригнулся к холодному
Петиному красному уху и прошептал: — Я решил по-
ехать туда...

— Куда — туда? — переспросил Петя.

— Да тише ты!.. В Краснодон, понятно?

—- В Краснодон?

— Ну да! Домик Олега Кошевого посмотреть —
как там всё было...

Петя недоверчиво посмотрел на Владика:

— Ты что, шутишь?

— Да ничего я не шучу. А что? Взять билет, и всё.
Знаешь что, Петух? Давай вдвоём, а?

Петя задумался. Несколько минут он шагал мол-
ча, глядя на тупые носы своих валенок, потом обер-
нулся к Владику и сказал:

— Я бы с удовольствием, только ведь мама не пу-
стит. И тебя не пустят.

— Тсс... Подумаешь, не пустят! А мы потихоньку.
Поехать на вокзал, взять билет, и всё! Подумаешь!

— А какой вокзал?

— «Какой, какой»! Узнаем какой, — шопотом
сказал Владик.'— Давай, Петух, решайся!

Петя снова задумался, потом поднял руку и хлоп-
нул Владика по плечу:

— Эх, была не была! Давай, Владька, ладно, по-
едем. Вот здорово будет!

Он в восторге присвистнул, но Кира Петровна, ко-
нечно, сразу же строго сказала:

— Тише, мальчики, не свистеть. И вообще вести
себя прилично!

Глава двенадцатая

ТАМАРА СТ Е II А II О В Г А

Трррр... — дребезжит-заливается школьный зво-
нок. Значит, добродушная ворчунья нянюшка Кузь-
минична вышла из-за своей стойки, посмотрела на
круглые электрические часы, увидела, что время,
и нажала кнопку. И вмиг по всей школе разне-
слось: тррррр... Большая перемена!- Большая пере-
мена!

И верно, что перемена. Только что во всём про-
сторном здании стояла тишина. За высокими белыми
дверями был слышен то спокойный, размеренный го-
лос учителя, то бойкий или, наоборот, запинающийся
голос ученика, отвечающего урок. А сейчас словно
открылись какие-то шлюзы. Двери распахнулись,
мальчики хлынули в коридоры, и всё вокруг наполни-
лось шумом, гомоном, беготнёй.

Впрочем, не очень-то набегаешься. Егор Николае-
вич запрещает бегать по коридору. Он строго следит
за тем, чтобы на всех этажах дежурили педагоги.

Дежурный класс тоже на посту. Ребята из этого
класса с повязками на рукавах заняли свои «НП» — в
коридорах, у вешалки, в буфете — и с важным видом
наблюдают за порядком. Волей-неволей ребята либо
чинно ходят парочками, либо стоят у стены и борют-
ся друг с другом, разминая косточки.

В пятом «Б» дежурный Игорёк выпроваживал ре-
бят:

— Идите, ребята, идите, а не то запишу.

Все знали, что никого он не запишет и говорится
это просто так, для пущей важности. Всё же ребята
вышли из класса.

Костя Кисляков понёсся наверх узнать, когда бу-
дет репетиция драмкружка. Он очень любит играть
на сцене. Недаром его все называют «будущий заслу-
женный».

Владик с Петей пошли в буфет.

А Толя Яхонтов захватил отрядный дневник и по-
бежал в пионерскую комнату. Там его ждал вожатый
Лёва. Он деловито перелистывал дневник и проверял,
как идёт работа в отряде.

— Альбом «Китай». Сделано! Так. «Подготовка
и приём новых пионеров». Есть! «Выпуск стенгазеты
к празднику». Сделано! «Поход в кино». Выполнено.
Так! Хорошо! А где же поход в планетарий? — спро-
сил Лёва.

— Да вот, не успели... — виновато сказал Толя.

— Как это — не успели? Всё, что наметили, надо
выполнять! — строго сказал Лёва.

Он очень увлекался астрономией. Сейчас он стал
доказывать Толе, что пионерам без астрономии — как
без рук.

— Ну вот, скажем, пошли вы всем отрядом в ноч-
ной поход. И вдруг заблудились. Как вы в темноте
найдёте дорогу?

— По звёздам, — догадался Толя.

— Правильно. Но ведь для этого их надо знать.
Понятно? Или взять хотя бы межпланетные путеше-
ствия. Ведь они рано или поздно начнутся. Как тут
обойтись без астрономии?

Лёва знал чуть ли не все звёзды наперечёт, точно
сам их сосчитал.

—• Ладно, я с вами схожу, — сказал он. — Запи-
ши в план!

Но тут в пионерскую вошёл Антон. Он услышал
конец разговора Толи с Лёвой и сказал, что сейчас не
до звёзд. Через полтора месяца годовщина пятого
года, и пора уже начинать к ней подготовку. А звёз-
ды, мол, подождут.

В общем, решили этот вопрос обсудить на совете
отряда.

А Владик с Петей всё ещё были в буфете. Они
взяли у тёти Нюры своё самое любимое — по круг-
лой булочке с кремом, — сели за укромный столик
в углу за прилавком и стали шептаться, словно заго-
ворщики.

— Ну как, Владька, узнал про то? — тихим голо-
сом спросил Петя, надкусывая булочку со стороны
крема, чтобы поскорей насладиться.

— Узнал! — кивнул головой Владик и надкусил
булочку там, где крема не
было. Крем он оставлял на
закуску. — Поезд в две-
надцать ноль пять еже-
дневно.

— Ежедневно! Вот здо-
рово! — обрадовался Петя.

Кругом стоял шум, в
стаканах звякали ложечки,

слышались голоса ребят:«Нюрочка, дай... Нюрочка,
отпусти... Нюрочка, сейчас моя очередь...» А Владик
и Петя всё шептались в своём углу.

— Владик, слушай, как ты считаешь... как мне с
мамой быть?

— А что с мамой? — насторожился Владик.

Петя замялся. После того разговора в Детском
парке, возле щита с портретами лучших людей, Петя
стал гораздо больше дружить с мамой. Он рассказы-
вал ей теперь все школьные новости, он даже учиться
стал лучше. Поэтому ему особенно тяжело было
скрывать от мамы затею с поездкой.

— А что, если сказать маме, а, Владик? — спро-
сил он. — Она, знаешь, такая, что не выдаст, вот уви-
дишь!

— Да что ты, с ума сошёл! — отрезал Владик. —
И думать не смей! Узнает — не пустит, и всё дело за-
валишь!

— Ну ладно... — вздохнул Петя. — А когда же
мы поедем?

— Не скоро ещё. Надо сухарей насушить, надо
запас продовольствия набрать. Потом надо денег на-
копить!

— Правильно! Это мы накопим! — подхватил Пе-
тя. — Если каждый день копить, знаешь сколько
можно накопить... И они тоже будут копить...

— Кто — они? — удивился Владик.

— Как — кто? Витя, Славка, Гена...

— Как? А разве они тоже поедут?
— Конечно. Я уж с ними договорился.

— Смотри, Петух, завалишь всё дело! — Владик
постучал пальцем по клеёнке.

— Ничего я не завалю, не бойся! — Петя доел
булочку и стряхнул крошки со своего зелёного в руб-
чик бархатного пиджачка. — Давай, Владька, ещё по
булочке.

— Давай! — Владик шагнул было к прилавку, но
вдруг остановился и строго взглянул на Петю: — По-
стой! А копить?

— Копить?..

Петя оглянулся на прилавок. Там за стеклом ле-
жали круглые булочки и словно дразнились белыми
высунувшимися языками крема.

— Ну ладно, тогда отставить... — вздохнул Пе-
тя. — Пошли!

Приятели побежали в коридор, потому что звонок
уже заливался вовсю. Трррр... Конец перемене.
В класс, друзья, в класс! За работу, за парты, за
книжки, за тетрадки! Мальчики строились в линейку
у дверей своего класса и проходили чинной цепочкой.
Скоро в школе снова наступила тишина.

Не верилось, что коридоры только что были за-
полнены неугомонными, шумливыми мальчишками.
Сейчас везде торжественный покой. Тихо в коридо-
рах, в пионерской, в буфете...

Тихо и в учительской, потому что все педагоги
разошлись по классам. Впрочем, нет, не все разо-
шлись. За длинным столом сидит учительница в си-
нем костюме со значком ВЛКСМ на отвороте.

Это Кира Петровна. У неё сейчас «окно» в распи-
сании, и она решила использовать время для того,
чтобы записать в книжечку’адреса своих учеников.
Ведь их надо всех проведать на дому.

Она сидит и пишет: «Афанасьев, Большой Девя-
тинский... Белкин, Дружинниковская...»

Напишет фамилию, и сразу ей представляется
тот, чья это фамилия. Ешё недавно все ребята каза-
лись ей на одно лицо. Все стриженые, у всех крас-
ные галстуки, все шумливые, непоседливые. Но сей-
час она видит, что это не так: у каждого свой нрав,
свои привычки.

«Белкин Юра... — выводит она убористым почер-
ком. — Ваньков Владик, Красная Пресня...»

Ей представляется продолговатое лицо с насуп-
ленными бровями и узкими карими глазами. Учится
этот мальчик хорошо, он один из лучших, но держит-
ся как-то особняком. Может быть, потому, что он ещё
недавно в этой школе, так же как и она сама. Надо
зайти к нему, познакомиться с его родителями.

«Горшков Лёня, Шмидтовский проезд...» — выво-
дит перо, и Кире Петровне представляется спокой-
ное, в крапинках веснушек лицо самого младшего
из её учеников — отрядного барабанщика Лёни
Горшкова.

«Ерошин Петя, Красная Пресня...» — записывает
учительница и видит перед собой круглое озорное ли-
цо Петьки-непоседы. Правда, он сильно подтянулся
за последнее время.

«Журавлёв Митя, Баррикадная...» Кира Петровна
с удовольствием выводит в книжечке эту фамилию.
Как же! Митя Журавлёв — это первый ученик, все-
гда вежливый, спокойный, собранный. Недаром он
классный организатор.

Перо быстро бежит по листку — листок заполняет-
ся адресами. Все живут здесь, в районе Красной Прес-
ни. Осталось ещё написать три адреса.

Но тут — тррррр... — снова заливается звонок.
Значит, незаметно пробежало сорок пять минут.
Опять перемена! Снова коридоры заполняются шум-
ной толпой. В учительскую входят один за другим
учителя, кладут журналы на стол и садятся на ди-
ван — покурить, поговорить, сделать передышку по-
сле трудной работы.

Медленно, с вазочкой в руках вошёл учитель ри-
сования Абросим Кузьмич. На ходу извлекая из кар-
мана портсигар, входит Игнатий Игнатьевич. Бы-
стрым шагом вошла учительница истории Тамара
Степановна — высокая, в больших роговых очках, с
пышной причёской.

Она посмотрела поверх очков на Киру Петровну
и сказала:

— Кируша, милая, можно вас на минуточку?

Кира Петровна промокнула листок и закрыла кни-
жечку:

— Я вас слушаю, Тамара Степановна.

— Пойдёмте вот сюда, если можно. Во избежание
лишних всяких толков.

— В чём дело? — удивляется Кира Петровна.

— Сейчас узнаете.

Тамара Степановна ведёт Киру Петровну в даль-
ний угол учительской, за шкаф, на котором лежат
свёртки карт и стоит большой лакированный глобус.
Там Тамара Степановна принимается расстёгивать
свой туго набитый, раздувшийся портфель.

— Что случилось, Тамара Степановна? — тре-
вожно спрашивает Кира Петровна.

— Случилась некоторая неприятность... Сейчас,
минутку... сейчас вы всё сами увидите.

Тамара Степановна долго возится с непокорными
замками. Наконец она справилась с ними, расстегну-
ла портфель, извлекла узкую полоску бумаги и про-
тянула её Кире Петровне. Кира Петровна с недоуме-
нием взяла вырванный из арифметической тетрадки
клочок бумаги, на котором чернилами по бледноголу-
бым клеточкам было выведено печатными буквами:

НАСЧЁТ ПВК СОБРАТЬСЯ ЗАВТРА У ПМ.
СЕКРЕТ. МОЛЧАНИЕ. ТАЙНА!

Кира Петровна повертела бумажку в руках и под-
няла глаза на Тамару Степановну:

— Тамара Степановна! Что это значит? Где вы
это взяли?

Тамара Степановна прижала коленом раздувший-
ся портфель к шкафу и стала поправлять какую-то
шпильку в своей пышной причёске.

— У вас, — сказала она, — в вашем миленьком
пятом «Б».

— В моём пятом «Б»? — переспросила Кира Пет-
ровна, глядя на бумажку. — Но что это значит? ПВК
какое-то... ПМ?

Учительница истории сверкнула очками:

— Я сама хотела бы узнать, что это значит. Я ду-
мала, вы мне поможете узнать. Ведь это ваши удаль-
цы писали. — Она подхватила портфель: — Нам надо
с вами, Кируша, выяснить, что это за таинственные
буквы. Так это оставить нельзя! Может, вы по почер-
ку угадаете?

— Да где же по почерку! — сказала Кира Пет-
ровна. — Ведь это же печатными буквами.

— Ну да, ну да... они народ хитрый. — Тамара
Степановна тянула крышку портфеля, стараясь запе-
реть его на все* замки. — Ничего, вы не очень-то рас-
страивайтесь. Я вам эту бумажку оставлю, а вы там
со своими молодцами попробуйте всё-таки выяснить,
кто её написал.

Она наконец застегнула свой портфель и двину-
лась к выходу.

— Погодите, Тамара Степановна! — взмолилась
Кира Петровна, растерянно вертя в руках бумаж-
ку. — Скажите мне хоть, у кого вы её взяли?

Тамара Степановна остановилась в дверях учи-
тельской и стала платком протирать очки:

— У этого... как его, с краю сидит... ну, белень-
кий такой...

— А, Горшков, что ли?

— Вот-вот, он самый... У него. А он ещё отре-
кается: «Я ничего не знаю, мне кинули, и я хотел ки-
нуть». Вот и всё. Большего я от них ничего не доби-
лась... Да, Кируша, трудный вам достался класс. Не
позавидуешь вам... Ну, я пошла: звонок!

Она вышла. Кире Петровне стало обидно за свой
пятый «Б». Раньше, когда его ругали, она не прини-
мала это близко к сердцу, а сейчас стало очень
обидно.

За стеной звонок звал и ребят и учителей на по-
следний, шестой урок. Кира Петровна спрятала бу-
мажку в карман жакета, сняла со шкафа тяжёлый
глобус и пошла к себе, в свой пятый «Б».

Глава тринадцатая

1 И X О В „У Р А“

Кира Петровна преподавала географию в несколь-
ких классах, и в каждом классе дело шло по-разному.
В седьмой «Б» она заходила с удовольствием. Ребята
хорошо слушали, а потом закидывали её вопросами:
есть ли жизнь на Марсе, и кто живёт в Тибете, и отче-
го течёт Гольфстрим, и можно ли предсказывать зем-
летрясения...

Случалось, ребята даже ставили молодую учи-
тельницу в тупик. Но она не огорчалась. Ей нрави-
лось, что они такие любознательные.

С некоторой опаской открывала она дверь шесто-
го «А». Там было два-три любителя пошалить, и при-
ходилось всё время быть настороже, чтобы не дать им
потачки.

Зато дверь пятого «Б» Кира Петровна распахива-
ла как хозяйка. Это был её класс. Здесь её всё инте-
ресовало: и чистые ли у всех воротнички, и кто опоз-
дал, и кто заболел, и у кого какие отметки... Всё это
надо было знать, для того чтобы легче было воспиты-
вать шустрых пятиклассников.

Егор Николаевич частенько напоминал учителям:

«Помните, нет обучения без воспитания!»

Кира Петровна каждый день убеждалась в право-
те этих слов. Сегодня, например, класс проходит
«Движение Земли вокруг Солнца».

Казалось бы, при чём тут воспитание?
Но вот Кира Петровна стала рассказывать про
земную ось, про полюсы -— Северный и Южный. Как
тут было не рассказать про папанинцев, про дрейф
отважных седовцев, про мужественных полярников,
про смелых китобоев, которые бьют китов в далёкой-
далёкой Антарктике!

Ребята слушали её как заворожённые. Даже не-
угомонный Костя Кисляков, подперев подбородок
обоими кулаками, с раскрытым ртом слушал учи-
тельницу. А об остальных и говорить нечего. По за-
блестевшим глазам ребят было видно, что им тоже
хочется быть смелыми, отважными и совершать всякие
подвиги.

«Вот тебе и движение Земли вокруг Солнца! —
думала Кира Петровна. — Да ведь это же и есть вос-
питание!»

Звонок прозвучал неожиданно. Никому не хоте-
лось подниматься. Толя Яхонтов вздохнул:

•— Вот, как нарочно, на самом интересном месте!

— Ещё расскажите про полюс, ещё... — попросил
Лёня Горшков.

— Нет, ребята, сейчас у нас пойдёт речь о другом.

Как только затрещал звонок, Кира Петровна
вспомнила про клочок «арифметической» бумаги, ко-
торый лежал у неё в кармане.

Кругом уже стучали крышки парт, ребята подни-
мались, собирали книги...

—• Тише, мальчики, садитесь! Кисляков, сядь!

Ребята, побросав сумки поверх парт, сели на свои
места. Кира Петровна, упираясь концами тонких
пальцев в стол, сказала:

— Сейчас мы с вами проведём экстренный класс-
ный час... Кисляков, сядь, я сказала!

Кира Петровна достала из кармана бумажку, раз-
вернула и показала всему классу:

— Вот, ребята, объясните мне, что это значит?

— А что там? — спросил сидевший за первой пар-
той близорукий Юра Белкин.
— А ты не знаешь?

— Нет...

— И я не знаю! И я!.. — раздались голоса.

— Не знаете? Ну, тогда слушайте!

Кира Петровна подошла поближе к окну, потому
что ноябрьский день был очень пасмурный, и громко,
точно объясняя урок по географии, прочитала:

— «Насчёт ПВК, — она посмотрела на мальчи-
ков, — собраться завтра у ПМ. Секрет. Молчание.
Тайна!» Вот!

Она вернулась к столу, положила записку и стала
её разглаживать:

— Теперь все слышали. Нашли это у нас в клас-
се. Так что, ребята, высказывайтесь, что за ПВК и
ПМ и вообще вся эта таинственность. К чему это всё?

По классу прошёл шум, но руки никто не подни-
мал. Юра Белкин смотрел поверх очков на стол, где
белела записка. Толя Яхонтов приподнялся и стал
озабоченно оглядывать ребят. Игорёк Резапкин вер-
телся во все стороны. Костя Кисляков по-смешному
пожимал плечами.

Учительница посмотрела на Лёню Горшкова. Лё-
ня сидел понурив голову и водил пальцем по лакиро-
ванной крышке парты.

— Лёня, а ты что молчишь? Ведь это у тебя её
нашли.

Лёня встал и, помаргивая светлыми ресничками,
сказал:

— А я ничего не знаю. Мне кинули, и я хотел ки-
нуть. И я даже прочитать не успел, потому что Тама-
ра Степановна сразу отняла.

— А кто же тебе кинул?

— А я не заметил, честное слово. Мне кинули, и
я хотел кинуть... — повторил он.

— Садись!

Кира Петровна прошлась по классу и вернулась
к столу:

— Вот что, мальчики. Разве в советской школе
могут быть секреты у ребят от учителей, как вы ду-
маете?

— Могут, — ответил Кисляков с задней парты.

— Да почему могут, откуда? Ведь мы с вами, ре-
бята, заодно, цель у нас с вами одна. Если вы при-
думали что-нибудь интересное... да я сама приму в
этом участие, если хотите...

Взгляд её упал на глобус, который стоял перед
ней на столе. Она подхватила его за ножку и подняла
над классом, словно большую круглую лампу.

— Вот перед вами земной шар. А вы знаете, что
во многих странах — и здесь, и здесь, — она стала
тыкать пальцем в глянцевитые «щёки» глобуса, и гло-
бус медленно завертелся, — везде миллионы ребят
смотрят на вас, на школьников Советского Союза.

Кира Петровна высоко подняла глобус над голо-
вой. Он тихо вращался, и казалось, будто Кира Пет-
ровна снова объясняет ребятам законы вращения
Земли.

— Вы на виду у всего мира, — громко сказала
она. — Значит, вы должны быть... ну, образцом бук-
вально во всех отношениях. Это не шутка. Понятно?
Вот я и требую, чтобы вы откровенно сказали, кто
писал эту записку и зачем.

Класс попрежнему молчал. Ребята поглядывали
друг на друга. Кира Петровна со стуком поставила
глобус на стол:

— Журавлёв, ты классный организатор. Ты что
скажешь?

Митя не спеша поднялся и, глядя своими честны-
ми, светлыми глазами на учительницу, сказал:

— Кира Петровна, я вам правду говорю: я ниче-
го не знаю. И что за Певека такая, не знаю, и без ме-
ня это всё...

Кира Петровна поняла по его глазам, что он гово-
рит правду:

— Верю, Митя. Садись.

Она снова стала разглядывать класс. Глаза её
встретились с пристальными и узкими, словно при-
щуренными, глазами Владика Банькова. В них за-
метно было какое-то беспокойство.

— Владик, ты, по-моему, хочешь что-то нам ска-
зать.

Владик встал и начал раскачивать крышку парты:

— Нет, Кира Петровна... я ничего такого...

Но Кира Петровна уже догадалась по его волне-
нию, что он кое-что знает.

— Нет, нет, Ваньков, говори, только оставь, по-
жалуйста, крышку в покое.

Владик осторожно опустил крышку и, запинаясь,
сказал:

— Кира Петровна, если по правде... я знаю про
записку... только не имею права говорить.

— Как так?

— Ну так... Не полагается...

— Почему не полагается?

— Ну потому что, Кира Петровна... потому что —
секрет.

И Владик сел на своё место рядом с Петей.

Кире Петровне стало жарко. Она поочерёдно при-
кладывала то одну, то другую руку к разгоревшемуся
лицу:

— Вот что, мальчики. Я вижу, придётся нам
иметь дело с директором. Другого выхода нет.

Мальчики мигом притихли. Все пристально следи-
ли за учительницей. Она взяла со стола злополучную
записку:

— Ну так как же, мальчики? Идти за директором
или без него обойдёмся?

Никто не отвечал. Кира Петровна раздумывала:
«Егор Николаевич сказал: обращайтесь в трудных
случаях. А сейчас случай не из лёгких... Нет, надо
идти. Пойду!»

— Все остаются на своих местах!

Кира Петровна повернулась и, не оглядываясь,
лёгкой, быстрой походкой вышла из класса.
С минуту было тихо. Ребята смотрели на дверь,
за которой только что скрылась Кира Петровна. По-
том все повскакали со своих мест и подбежали к
Банькову:

— Ваньков, что за Певека?

— Ванёк, не говори!

— Нет, говори!

— Почему тайна? — шумел Костя. — А если я
тоже хочу знать про эту самую Певека!

— Без тебя обойдутся!

Игорёк ухватил Владика за плечи:

— Говори, в чём дело: живот или смерть!

Он стал валить Банькова на парту. Петя навалил-
ся на Игорька. Коська навалился на Петю:

— Эй, куча мала!

— Бей его!

— Нокаутом!

— Тише вы! — горячился Толя. — Сейчас Егор
Николаевич придёт.

Но его никто не слушал.

— Внимание, на старт! — кричал Игорёк.

— Лёнька, выручай! — звал Владик.

...А Кира Петровна в это время уже стучалась в
знакомую дверь с табличкой «Директор».

Услышав глуховатое, короткое «прошу», она
распахнула дверь. Егор Николаевич, как обычно,
сидел за столом за расписаниями, планами и гра-
фиками.

— Вот, Егор Николаевич... вы обещали, что в
трудных случаях поможете... — отрывисто заговорила
Кира Петровна. Она тяжело дышала, потому что ка-
бинет директора был наверху и ей пришлось взбе-
жать по лестнице. — И вот, пожалуйста... Егор Ни-
колаевич... сейчас такой случай...

— Во-первых, садитесь, — сказал Егор Нико-
лаевич.

— Нет, нет, Егор Николаевич, сидеть некогда,
там у меня ребята... Вот, — Кира Петровна протяну-
ла директору бумажку, — видите... Пожалуйста, про-
читайте.

— Что это?

— Читайте, Егор Николаевич, читайте!

Егор Николаевич покорно надел очки, взял за-
писку, заглянул в неё, потом снял очки и тихонько
постучал ими по краешку толстого настольного
стекла:

— Так... Что же вы думаете по этому поводу, то-
варищ классный руководитель?

— Не знаю, Егор Николаевич! Я их спрашиваю,
а они не сознаются, — проговорила Кира Петровна,
водя рукой по холодному стеклу. — Пойдёмте, пожа-
луйста, в класс, если можно, Егор Николаевич... Они
сейчас там...

Егор Николаевич медленно поднялся:

— Значит, вызываете скорую помощь! Так... Ну
что ж, ехать так ехать!

Он запер дверь кабинета и зашагал рядом с учи-
тельницей по коридору:

— А почему, собственно, вас так беспокоит эта
записка?

—- Как же, ведь надо знать, что это у них!

— Скорей всего, обычная ребячья игра, — спо-
койно сказал директор.

Издали ещё они услышали шум в пятом «Б». Ди-
ректор открыл дверь. Пятиклассники мигом разбежа-
лись по своим партам и застыли возле них — красные,
потные, взъерошенные после возни.

Егор Николаевич, не веля никому садиться, сразу
приступил к делу:

— Мальчики, мне некогда, так что я кратко... Мне
ваш классный руководитель рассказал, в чём дело.
Я тоже считаю, что у вас не должно быть секретов.
Почему? Да потому, что мы, ваши учителя, заинтере-
сованы в одном: чтобы вы выросли хорошими, знаю-
щими, умными советскими людьми. И вы в этом тоже
заинтересованы. Правильно? Значит, секретов быть
не должно. Поэтому я попрошу объяснить содержа-
ние вашего «шифрованного сообщения». Ну вот хотя
бы вы, Ерошин. — И директор неожиданно показал
на Петю.

Петя весь побагровел и хрипло сказал:

— Я... я ничего не знаю...

— Допустим, — подхватил Егор Николаевич. —
Но ведь кто-нибудь знает. Вот мы и попросим этого
«кого-нибудь». Я жду, ребята! — Он посмотрел на
часы.

Стало очень тихо. Слышно было, как тикают часы
на руке директора. Он сказал:

— Вот что, непокладистый вы народ. Давайте
так: мы с Кирой Петровной выйдем, а вы, будьте лю-
безны, напишите на доске, что это значит «ПВК» и...
как это там... «ПМ». И больше мы вас ни о чём спра-
шивать не будем. Хорошо?

— Хорошо, Егор Николаевич! — раздались го-
лоса.

Директор и Кира Петровна вышли в коридор.
Прислушиваясь к гулу, который сразу поднялся в пя-
том «Б», Егор Николаевич потёр свой тронутый седи-
ной затылок и улыбнулся.

— Совещаются! — тихо сказал он и постучал в
дверь. — Готово?

— Готово, Егор Николаевич.

Директор открыл дверь:

— Прошу вас!

Они вошли в класс. Кира Петровна сразу же, с
порога, посмотрела на классную доску и увидела на
ней написанные крупным почерком две фразы.

Первая:

«ПВК — поездка в Краснодон».

Вторая:

«ПМ — памятник Павлику Морозову».

Директор хотел было что-то сказать, но Кира Пет-
ровна не удержалась и перебила его.

— Вот, ребята, — громко сказала она, — вы мне
не верили... Секреты от меня устраивали... А теперь
послушайте, что я сама ещё раньше без вас записа-
ла... Слушайте...

Она открыла сумочку, достала свою синенькую
записную книжечку, открыла её и громко, на весь
класс, прочитала:

— «Выяснить возможность поездки всем классом
на зимние каникулы в город Краснодон».

Ребята были ошеломлены. Они не знали, как вы-
разить свой восторг. Толя Яхонтов поднял руку.

— Егор Николаевич, а можно крикнуть «ура»? —
спросил он.

— Можно, только потихоньку!

И тогда весь пятый «Б» под команду Толи Яхон-
това дружным шопотом произнёс:

— Ура, ура Кире Петровне!..
Глава четырнадцатая

ТАНЦЫ НА Л Ь Д У

Конечно, все понимали, что поездка всем классом
в Краснодон — дело нешуточное. Вопрос разбирался
на совете дружины. Пришла и Кира Петровна. Антон
сказал, что поездку надо провести как пионерский
поход и что он тоже поедет. Вожатый Лёва Шумской
из девятого «Б» тоже вызвался ехать. Кира Петровна
радовалась. Она видела, что она не одна, что вся шко-
ла помогает ей.

Но больше всех радовались пятиклассники. Осо-
бенно Петя Ерошин. Не надо больше таиться от ма-
тери, не надо копить, можно снова лакомиться булоч-
ками в буфете.

Владик рассказал папе о поездке рано утром, во
время зарядки. Сергей Сергеевич, тяжело топая под
музыку вслед за сыном, сказал:

— Если всем классом, я, конечно, не возражаю.
С вами ведь и взрослые поедут?

— А как же! — отозвался Владик, старательно де-
лая «глубокий вдох» и «продолжительный выдох». —
С нами и Антон поедет, и Кира Петровна, и комсо-
мольцы.

— Тогда ладно, — сказал папа. — А как у тебя
дела с отметками?

— Это ты насчёт показателей? — усмехнулся Вла-
дик. — Дела ничего...

Как только окончилась зарядка и папа занялся
водными процедурами, Владик подбежал к своему
столу, схватил табель и понёсся к папе:

— Вот, смотри, какие дела!

У папы были мокрые руки, поэтому Владик сам
развернул табель и показал. По всем предметам —
пять, пять, пять... Пятёрки выглядели очень симпа-
тично— толстенькие, пузатенькие, словно котята. Па
них можно было любоваться без конца.

— Ну что ж, Владик, за это я тебя уважаю, —
сказал папа и мокрой, рукой легонько похлопал сына
по голой спине.

Владику было очень приятно слышать эти слова,
но он ничего не сказал, отнёс табель на место и вер-
нулся к умывальнику. Папа стоял у крана и намыли-
вал лицо. Глаза ему залепило белыми хлопьями.

— Владик, где ты? — кричал он.

— Что ты кричишь! — засмеялся Владик. —
Я здесь.

— Вот что, — говорил папа, споласкивая лицо и
отфыркиваясь. — Сколько лет будут лежать твои
коньки у меня в столе? Только место занимают. Мне,
что ли, на них кататься?

— Катайся, мне не жалко! — сказал Владик, за-
нимая папино место у крана.

— Нет, пожалуйста, забери их к себе. Нечего там
склады устраивать.

— Ладно, папа.

В тот же день, после школы, Владик достал из
папиного стола тяжёлый свёрток, полюбовался на
сверкающие конёчки, потом выдвинул из-под своей
койки «ящик сокровищ» и спрятал их туда.

Там они пролежали около месяца. А через месяц,
в середине декабря, когда ударили первые морозы,
Владик и Петя уговорились пойти на каток.

Вечером Петя зашёл за Владиком. Владик достал
коньки, показал их товарищу, потом туго-натуго
стянул их ремешком, и друзья отправились в путь.
Они поехали на самый большой каток, в Цен-
тральный парк. С такими чудо-конёчками и туда не
стыдно!

Как только они вышли из метро на площадь, они
ещё издали увидели гирлянды цветных огней за длин-
ным серебристым мостом. Электрическое зарево стоя-
ло над парком. Весёлые вальсы плыли в морозном
воздухе.

Владик подбежал к окошку кассы. Коньки он дер-
жал так, чтобы их всем было видно. Ему не терпелось
поскорей выйти на лёд. Нетерпение у него, если мож-
но так выразиться, скопилось в ногах.

— Два в Зеркальный! — с гордостью сказал он.

Это была его давнишняя мечта, ещё с прошло-
го года, — попасть на Зеркальный каток. Но со
«снегурками» и думать нечего было туда соваться —
только срамиться. Зато сейчас — совсем другое дело.

Друзья миновали высокие, затейливые ворота и
зашагали по утоптанному снежку аллеи. Она вела к
раздевалке, огибая круглый каток.

На нём было полно народу. Круг за кругом, круг
за кругом мчались мальчики, девочки, взрослые.
Казалось, что все они стоят на огромной белой,
освещённой огнями патефонной пластинке, которая
без остановки вращается под весёлую плавную му-
зыку.

Самые быстрые конькобежцы, заложив руки за
спину, вихрем проносились сквозь толпу, делая лов-
кие, красивые «заножки» на поворотах.

В раздевалке тоже было светло и людно. Прият-
но было видеть пунцовые щёки, разрумяненные пер-
вым морозцем, ветром, молодостью; расширенные от
быстрого бега глаза; седые от инея волосы... Весё-
лые оклики, обрывки песен, шутки, шарканье коньков
по мёрзлому полу наполняли раздевалку.

Владик и Петя быстро переобулись, сдали пальто
и, держа друг друга за руки, зашагали к Зеркально-
му катку.

Это был удивительный каток! Лёд на нём был осо-
бенный — гладкий, как стекло. Недаром он называл-
ся Зеркальным.

Владик и Петя не спеша прокатились по замеча-
тельному льду. Сначала ноги не слушались — видно,
отвыкли за лето. Но через несколько шагов ноги
словно сразу всё вспомнили и легко понесли ребят по
ледяному зеркалу.

— Вперёд, конёчки, вперёд! — кричал Петя.

А Владик при каждом взмахе ноги приговаривал:
— Вот это здорово, вот это да!.. Вот это здорово,
вот это да!

Они описали три больших круга и выкатились на
середину. Там, под яркими лампами, парами и в оди-
ночку, отражаясь в блестящем, полированном льду,
кружились конькобежцы. Это было очень красиво.
Владик и Петя с завистью и восхищением смотрели на
танцующих.

Потом Петя махнул рукой:

— Подумаешь, топчутся на одном месте!

•— Да, «топчутся»... — передразнил его Владик.—
Ты лучше погляди, кто топчется-то.

— Кто?

Петя пригляделся и хлопнул себя варежкой по
шее:

— Здорово! Кира Петровна! Вот это да! — Он
нахлобучил ушанку на глаза. — Пошли отсюда, ско-
рей!

— Постой! Чего испугался? Давай посмотрим.

Друзья не отрываясь смотрели на свою учитель-
ницу. Она была в белой юбке, белом свитере и белой
шапочке. Спокойно, не спеша кружилась она под
яркими фонарями на ледяном зеркале.

Ребятам было очень странно видеть её здесь, на
катке. Им казалось, что Кира Петровна вечно долж-
на сидеть над учебниками возле глобусов и больших,
скатанных в свитки карт.

— Да... Замечательно танцует! — протянул Вла-
дик.

— Лучше всех! — сказал Петя.

Но вот музыка замолчала. Кира Петровна оста-
новилась и, загибая длинные отвороты белых пуши-
стых перчаток, стала оглядывать каток.

Ребята невольно попятились. Но учительница уже
заметила их. Она махнула им рукой в белой перчатке
и легко покатилась к ним на блестящих, немного вы-
гнутых снизу фигурных коньках, похожих на серебря-
ные лодочки.
— Не беда, научитесь! — ответила Кира Петровна и с разбегу потянула
Владика за собой.
— А, и вы здесь! — сказала она, чуть приторма-
живая на гладком льду левым коньком. — Здрав-
ствуйте, мальчики! Что ж вы стоите? Приглашаю вас
на тур вальса. — Она на ходу ухватила Владика за
руку: — Поехали!

— Да мы не умеем... — смутился Владик, беря за
руку Петю.

— Не беда, научитесь! — ответила Кира Петров-
на и с разбегу потянула Владика за собой.

Владик потянул Петю, и все втроём, словно в
сказке про дедку и репку, цепочкой выкатились на
самую середину катка.

— Уроки сделали? — на бегу спросила Кира Пет-
ровна, оглядываясь на мальчиков.

— Сделали! — ответили оба в один голос.

— Ну, тогда можно с чистой . совестью танце-
вать, — сказала учительница. — Это очень просто.
Смотрите: раз, два, три...

Музыка заиграла, и Кира Петровна закружилась,
красиво поводя приподнятыми руками. Она сейчас
была очень похожа на Снегурочку — в белом свите-
ре и белой шапочке на заиндевелых волосах.

— А теперь все вместе... Поехали... Раз, два,
три...

У Владика сразу дело пошло неплохо. Но с Петей
вышла заминка. Он неуклюже вертелся, не попадая в
такт музыке.

— Не получается, Кира Петровна, — повторял он,
неловко поворачиваясь то вправо, то влево.

Кира Петровна от души смеялась над косолапым
танцором:

— Получится! Раз взялся, так уж, пожалуйста,
не отступать. Ну, веселей!

Владик с Петей только диву давались, глядя на
учительницу. Им не верилось, что перед ними та са-
мая Кира Петровна, которой ничего не стоит вписать
в табель двойку и даже единицу.

Они забывали, что Кире Петровне всего два-
дцать два года. Верней, им казалось, что это очень
много.

А Кира Петровна всё тормошила своих учеников:
— Ну-ка, ещё разок! Ай да Ваньков, отлично!..

Щеки её разрумянились, глаза сверкали; на белой
шапочке, словно голубые искорки, поблёскивали не-
известно откуда взявшиеся снежинки.

Видно было, что ей очень нравится кружиться под
музыку, которая звучала в рупорах во всех уголках
огромного парка, и глубоко дышать первым славным,
хрустким морозцем.

Через полчаса Кира Петровна отпустила ребят:

' — Ладно уж, не буду вас больше мучить, катай-
тесь! А за танцы на льДу ставлю вам по троечке.

— А вам — пятёрку с плюсом! — крикнул Пе-
тя. — Спасибо, Кира Петровна!

— Пожалуйста. Только не стойте на месте, а то
простудитесь.

Она выбежала на середину и закружилась так
быстро, что в глазах зарябило.

А Владик с Петей долго ещё бегали взапуски по
гладкому льду, потом направились в буфет, потому
что Петя давно уже мечтал о стакане горячего кофе
и о сдобной булочке с кремом.

Глава пятнадцатая

МИЛИЦИЯ НА КОНЬКАХ

Впрочем, Владику попасть в буфет не пришлось.
Дело вышло так. Усталые после быстрого бега, прия-
тели тихо брели по аллейке мимо катка для начи-
нающих. Вдали на фоне тёмного неба сверкала
огненная надпись «Буфет», сделанная из яркокрас-
ных стеклянных трубочек. Петя не отрываясь смотрел
на эту сияющую в вышине надпись.

Владик сказал:

— Давай, Петух, посмотрим, как начинающие ка-
таются.
— Потом, когда поедим!

— Да нет, давай сейчас!

Петя неохотно замедлил шаг, посмотрел на ре-
шётчатую ограду катка и засмеялся:

— Ой, Владик, смотри... Умора! Нет, вон туда...
вон на того... А тот!.. Ой, не могу!

И верно, начинающие очень забавно передвига-
лись по льду. Вон толстая тётя в белом пуховом плат-
ке вцепилась в спинку высокого кресла на полозьях и
едет на буксире. Гражданин в запотевших очках рас-
ставил длинные ноги циркулем и застыл на месте,
боясь шевельнуться. Маленький мальчик на прикру-
ченных к валенкам «снегурочках» с разбегу шлёпнул-
ся на лёд и потерял шапку.

Владик и Петя смеялись от души. Вдруг Владик
перестал смеяться. Ему почудилось, будто в толпе
мелькнула знакомая фигурка. Мелькнула шапочка с
двумя шариками на макушке, русые косы с широки-
ми бантами...

Он чуть было не крикнул на весь парк: «Тата!»

Но во-время спохватился. Не надо, чтобы Петя
знал про Тату. А то будет дразниться: «Девчатник,
девчатник!»

Прошлый раз, когда они встретили Тату в кино,
Петя долго донимал его потом: «Зачем она тебе? Не
водись с ней!»

А теперь он ешё, чего доброго, и в классе расска-
жет. Тогда хоть и вовсе в школу не ходи.

Владик на миг потерял Тату в толпе, но сразу же
опять нашёл её. Она неуклюже передвигалась на
льду, то и дело вскидывая руками в ярких полосатых
варежках. Хорошо, что Петя не заметил её и снова
уставился на заманчивую огненную надпись: «Буфет».

— Петух, — сказал Владик, — ты вот что: ты
пойди вперёд, возьми там на двоих, а я сейчас...

— Как — сейчас? — удивился Петя.

— Ну да, сейчас приду. Надо мне... На вот тебе
денег, возьми.
— Это ещё что за номер?

— Да я сейчас приду, — подтолкнул его Вла-
дик. — Шагай, двигай!

Петя пожал плечами, сунул Владькину трёшку в
рукавицу и послушно зашагал на коньках к буфету,
поминутно оглядываясь на товарища.

Владик махнул ему рукой:

— Шагай, иди, не задерживайся!

Как только Петя скрылся за поворотом аллейки,
Владик спустился на изрезанный лёд и принялся
искать Тату, которую опять потерял, пока уговари-
вал Петю.

Здесь было гораздо меньше света, чем на Зеркаль-
ном катке. Всё же он скоро нашёл её. Попреж-
нему взмахивая руками и высоко, по-журавлиному,
поднимая ноги, она коротенькими толчками, кое-как
двигалась по льду.

Владик легко разбежался на своих быстрых, по-
слушных конёчках и крикнул:

— Тата Винокур!

Тата обернулась, потеряла равновесие и с размаху
села на исцарапанный лёд.

— Ой! — жалобно протянула она. — Седьмой раз
сегодня падаю. Ну что же это такое, на самом деле!

Она стала неловко подниматься, потирая ушиб-
ленный бок.

Владик помог ей встать.

— Пусти, мальчик, я сама! — сказала Тата, дер-
жась за Владикову руку. — А ты почему меня зна-
ешь? — строго спросила она, перекидывая косы за
спину.

Владик растерялся.

— Как — почему? — спросил он. — Разве ты ме-
ня не помнишь?

Тата пристально посмотрела на Владика. Её глаза
сурово заблестели.

— А, знаю, — сказала она. — Ты, наверно, прихо-
дил в музей?

Рассказы и повести

481
— В какой музей? — не понял Владик.

— Нет, нет, я спутала, постой... Ой, кажется
вспомнила! Теперь знаю... Ну да, ты обманщик, вот
кто!

Она и так была румяной после катанья, а тут ещё
больше покраснела. Её брови-шнурочки насупились,
как в тот раз, когда Владик летом впервые увидел её
в лесу.

— Пусти!

Она вырвала свой локоть из Владиковой руки, но
чуть не упала при этом, и Владику пришлось её снова
поддержать.

Она ещё больше рассердилась:

— Пусти! Обманщик... Я тогда в парке сидела,
ждала, а ты всё наврал. А ещё честное слово дал.
Эх, ты!

Владику было очень горько всё это слышать.

— Постой, Тата... Не говори так... Раз не знаешь,
так не говори!

— Как же я не знаю! — сердито сказала Тата и
даже пристукнула коньком. — Что я, не ходила, что
ли? Сидела там, как дурочка, на скамейке!

Она зубами сдёрнула с руки полосатую варежку,
нагнулась и стала завязывать шнурок на ботинке.

— Дай-ка я, — сказал Владик. — Потому что для
катанья надо знать, как завязывать.

Он снял варежки, сунул их в карман, присел и стал
завязывать белый шнурок на Татиной ноге:

— Вовсе я не обманщик, потому что я тут ни при
чём...

Сидя на корточках, он стал торопливо рассказы-
вать, как учительница отняла кинжал, как потом отда-
ла его, как он ходил с ним в парк и всё ждал её, Тату,
а она всё не приходила...

— Сама виновата. Почему ты не приходила?

Он завязал шнурок аккуратным бантиком и вы-
прямился. Тата посмотрела на свою ногу, потом на
Владика:
— А ты правду говоришь?

Владик вспылил:

— Конечно, правду! Кинжал у меня дома лежит.
Если хочешь, можно хоть сейчас поехать!

— Ну и поедем!

— И поедем!

Тата сделала было шаг вперёд, чуть не упала при
этом и задумалась:

— Нет, сейчас уже поздно, дедушка будет беспо-
коиться. Давай лучше завтра, после школы.

— Ладно!

— Только приходи ко мне домой — за то, что то-
гда не пришёл.

— Я приду, Тата, вот увидишь. А дедушка не бу-
дет ругаться?

— Что ты! — засмеялась Тата. — Он даже спаси-
бо скажет, если принесёшь.

— А зачем ему?

— А вот придёшь, тогда узнаешь.

Они стояли на льду, на самой середине катка для
начинающих, и разговаривали. Их задевали, толкали,
им кричали: «Здесь стоять нельзя!», но они ничего не
слышали, увлечённые разговором. Потом Тата ска-
зала:

— Пойдём в буфет! У меня деньги есть, мне де-
душка дал.

Владику хотелось съесть что-нибудь вкусное, но
он вспомнил про Петю и твёрдо сказал:

— Не надо в буфет. Давай лучше покатаемся!

— Да я не умею, я начинающая, — жалобно ска-
зала Тата. — Падаю, и всё! И только падаю, и па-
даю...

— Давай вместе попробуем!

Владик и Тата взялись крест-накрест за руки и
пошли по исполосованному льду.

— Да ты не поднимай так ноги, — сказал Вла-
дик, — а тяни их по льду, тяни... Вот так!

Тата падала, спотыкалась, цеплялась за Владика
и повисала на нём всей тяжестью. Ему было смешно,
что такое простое дело может показаться трудным.
Сам он бегал на коньках с первого класса. То и дело
он украдкой от Таты озирался по сторонам: а вдруг
кто-нибудь из знакомых ребят увидит, что он катает-
ся с девчонкой! А вдруг сюда Петя пришёл!

Но Петя в это время сидел в буфете. Он взял ко-
фе, две булочки, занял два места за столом и стал
ждать приятеля.

Скоро кофе остыл, а Владика всё не было. Петя
терпеливо ждал, как полагается верному, стойкому
другу.

Прошло минут пятнадцать — Владика всё не бы-
ло. Петя рассердился, выпил стакан кофе, съел одну
булочку и снова подождал.

Немного погодя он выпил второй стакан кофе и
съел вторую булочку. Потом он потерял терпение и
побежал на главный каток.

Вот где было весело! Петя принялся как угорелый
носиться по льду. Он выписывал восьмёрки, катился
«пистолетиком», ехал спиной...

В толпе сновали милиционеры. Они тоже были на
коньках. Может быть, поэтому Петя их нисколько не
боялся. И когда в рупорах раздался голос: «Говорит
радиоузел Центрального парка. Двадцать один час.
Все дети до четырнадцати лет должны покинуть кат-
ки», он не обратил на это никакого внимания и про-
должал беззаботно выписывать свои восьмёрки.

Милиционеры начали выпроваживать детей с кат-
ка — отдыхать, ужинать, спать... Петя ловко улепёты-
вал от них. Наконец один милиционер, который,
видно, бегал на коньках не хуже Пети, догнал его,
ухватил сзади за плечо и сказал:

— Вы что, мальчик? К вам не относится?

— Я ещё немножко...

— Никаких «немножко»... Давайте очистим поме-
щение.

Петя хотел сказать, что каток — это не помеще-
ние, но милиционер легонько подтолкнул его, и конь-
ки сами подвезли Петю к деревянным ступенькам.

Упрямец Петя всё же домой не поехал. Он только
сейчас вошёл во вкус и долго ещё катался в боковых
аллейках, где потемней.

А Владик всё время терпеливо учил Тату катать-
ся. Когда по радио объявили, что детям пора уходить,
она отпустила руку Владика и сказала:

— Поедем!

Они пршли в раздевалку. Владик помог Тате до-
стать пальто, потом стянул её коньки ремешком, и
они вместе поехали на Красную Пресню.

Владик проводил Тату до самого дома.

Здесь, на окраинной, тихой улочке, было мало
народу. Молодой снежок скрипел под ногами...

У высоких деревянных ворот Тата сняла полосатую
варежку и протянула Владику тёплую руку:

— Спасибо, Владлен! Приходи завтра после уро-
ков. Только, чур, с кинжалом. И запомни, где я жи-
ву. — Она показала варежкой на ворота. — Видишь,
легко запомнить: тут вывеска.

— А твои родители дома сейчас?

— Нет. Их и в Москве нету, — ответила Тата.

— Где же они?

— Они на Дальний Восток уехали. Я, когда кончу
школу, к ним поеду...

— С кем же ты тут?

— Я пока у дедушки живу... Ну, приходи. До сви-
данья!

Тата толкнула скрипучую калитку и скрылась за
ней.

А Владик, потирая варежкой озябший нос, подо-
шёл поближе к небольшой стеклянной вывеске и,
подняв голову, прочитал при неярком свете уличного
фонаря: _________________________________

МУЗЕЙ ИМЕНИ ПЯТОГО ГОДА

Филиал Музея Революции
Глава шестнадцатая

СЕДЬМОЙ УРОК

Сладко спалось Владику в эту ночь после свежего,
морозного воздуха, после быстрого бега, ходьбы.
И сны виделись ему всё какие-то хорошие: Сне-
гурочка в белой шубке, ёлка в огнях, ушастые
зайцы...

Владик так разоспался, что чуть было в школу не
опоздал. О зарядке и думать нечего. Мама с трудом
его подняла.

Он стал одеваться. После вчерашнего катанья ло-
мило ноги в коленках, все косточки ныли.

— Мама, а ты знаешь, есть такой музей, назы-
вается имени Пятого года, — сказал Владик, натяги-
вая чулки.

— Знаю, — ответила мама, — это недалеко. Толь-
ко сейчас некогда об этом разговаривать.

Владик побежал умываться и чистить зубы.

Он наскоро поел, сунул в сумку ломтик хлеба с
маслом (это мама велела) и побежал в школу по
светлосиней, заснеженной улице.

Владику нравилось ходить в школу. Приятно бы-
ло знать, что сейчас ты очутишься в просторном,
светлом классе, увидишь товарищей, услышишь учи-
теля...

Он всегда с охотой сидел на уроках. Но сегодня
он мечтал о том, чтобы уроки поскорей окончились.
Ему не терпелось пойти в музей имени Пятого года,
узнать тайну кинжала, поговорить с Татой. С ней
интересно было разговаривать. Что-то она знала та-
кое, чего ни Владик, ни Петя не знали.

А уроки сегодня, как нарочно, тянулись медленно-
медленно. И, самое обидное, они закончились позд-
нее, чем всегда.

И всё из-за Пети Ерошина.

Он пришёл в школу раньше всех и стал хвалить-
ся, что они с Владиком были на катке, и не просто
на катке, а на Зеркальном катке! И что они там
встретили — угадайте кого! Ни за что не отгадаете!
Киру Петровну, вот кого! И что она, Кира Петровна,
учила их танцевать вальс на льду. Вот честное пио-
нерское, не сойти ему с этого места...

Петя покружился у доски, неуклюже размахивая
руками:

— Раз, два три... Видали! Называется: «Солдат-
ский вальс». •

Ребята подняли его на смех.

— Тоже танцор нашёлся! — сказал Костя Кисля-
ков. — Будет она с вами танцевать!

— Сочиняет, да, Владька? — спросил Игорёк у
подошедшего в эту минуту Владика.

— Да нет, правда! — сказал Владик.

Петя увидел товарища и подошёл к нему:

— Владька, как тебе не стыдно, где же ты вчера
пропал? Я сидел с этим кофе, ждал, ждал...

Владик врать не умел, но говорить правду ему то-
же не хотелось.

— Так, — сказал он, — задержался по одному
важному делу.

— Подумаешь какой — по важному делу! А какое
дело?

Но тут разговор пришлось прекратить, потому что
в класс вошла Тамара Степановна и стала рассказы-
вать про мифы древней Греции.

Потом была арифметика. Игнатий Игнатьевич,
стуча мелом, выводил на доске цифры. При этом он
то и дело вытирал руки тряпкой и говорил: «Итак».
Это было его любимое словечко.

Потом был урок рисования. Абросим Кузьмич вы-
нул из одного кармана, точно фокусник, яблоко, из
другого — грушу, из третьего — блюдечко и, улы-
баясь, сказал:

— Кто лучше всех нарисует, тому эти плоды пой-
дут в виде премии.

Потом был русский язык. Ксения Григорьевна
рассказывала про лётчика Мересьева, который восем-
надцать дней, тяжело раненный, брёл по зимнему
лесу.

Следующей была география. Кира Петровна во-
шла в класс сразу после звонка. Сейчас она была не
в белом свитере и белой юбке, а в своём обычном тем-
носинем костюме.

В одной руке она несла журнал и картину «Клю-
чевская сопка», а в другой — «вулкан». Вернее — по-
ловинку «вулкана». Её сделали из папье-маше семи-
классники для младших классов.

Кира Петровна поздоровалась с ребятами, поста-
вила «вулкан» на столик и принялась прикреплять
кнопками «Ключевскую сопку» к доске.

Вдруг Петя привстал и громко, на весь класс,
спросил:

—'Кира Петровна, а вы вчера ещё долго были на
катке?

Кира Петровна, не оборачиваясь, сказала:

— Нет, Ерошин, недолго.

— А мы ещё долго, Кира Петровна! А лёд вчера
был очень хороший — правда, Кира Петровна?

Кира Петровна вдавила в доску последнюю, чет-
вёртую кнопку и сказала:

— Да, лёд был замечательный.

Она посмотрела, ровно ли висит картина, подошла
к столу и взяла «вулкан»:

— Ну-с, мальчики, будем заниматься. Сегодня мы
с вами заглянем в недра Земли.

Петя смотрел на Киру Петровну и сам на себя
удивлялся. Почему ему всегда казалось, что Кира
Петровна строгая? Ведь она на самом деле очень
добрая.

Он никак не мог забыть, как они вчера танцева-
ли, как поблёскивали на бело» шапочке голубые
искорки.

— В центре Земли, — рассказывала Кира Пет-
ровна, — находится расплавленная масса — магма.
Петя слушал, слушал, потом соскучился. Шёл ше-
стой урок. Все порядком устали. Устала, видно, и
сама учительница.

Петя нашарил в кармане тоненькую аптечную
резинку, обмотал её вокруг пальцев, оторвал клочок
промокашки и стрельнул в Лёню Горшкова. У Лёни
голова большая — легко попасть.

Лёня обернулся и погрозил Пете кулаком.

Кира Петровна тоже обернулась:

— Горшков, сиди спокойно!

— Кира Петровна, они стреляют!

— Кто?

Лёня молчал. Кира Петровна сказала:

— Пусть встанет тот, кто стрелял.

Петя теперь знал, что Кира Петровна не строгая
и бояться ему нечего. Поэтому он поднялся и сказал:

— Кира Петровна, это я... это у меня нечаянно,
само стрельнулось.

Мальчики засмеялись. Кира Петровна подошла к
Петиной парте:

— Дай-ка мне, Ерошин, свой табель.

— Зачем, Кира Петровна? — растерялся Петя.

— Дай мне табель, я сказала!

Пете не верилось, что перед ним та самая Кира
Петровна, которая вчера учила их танцевать вальс
на льду. Он тяжело вздохнул, порылся в портфеле и
подал Кире Петровне табель. И Кира Петровна тут
же, на Петиной парте, Петиной ручкой и Петиными
чернилами вписала в табель большую, сердитую трой-
ку за поведение.

Внизу написала: «Дисциплина снижена за стрель-
бу бумажками в классе». Потом подписалась, про-
мокнула Петиной промокашкой и вернула табель
Пете.

— Кира Петровна, как же так... простите... — за-
лепетал Петя.

Ребятам стало жалко Петю.

— Кира Петровна, — поднял свою председатель-
скую руку Толя Яхонтов, — можно сказать? Кира
Петровна, у него мама, знаете, знаменитая работни-
ца... её портрет в парке был... «Лучшие люди нашего
района»... И он ей обещал, что гоже будет лучшим.
— Хорош лучший! — сказала Кира Петровна.

Но тут другие пионеры — и Владик, и Лёня, из-за
которого весь сыр-бор загорелся, и Игорёк, и Ко-
стя — все стали просить:

— Кира Петровна, простите его... Он маме обе-
щал...

Кира Петровна молча смотрела на ребят.

Вчера, после катка, она всю дорогу думала о
своём пятом «Б». Действительно ли это единый, друж-
ный класс или просто комната, где каждый день соби-
раются тридцать три отдельных мальчика, каждый
сам по себе?

И теперь, глядя на пионеров, она думала: нет, это
не просто комната, где каждый сам по себе, это имен-
но единый, дружный класс.

— Вот что, мальчики, — сказала она. — Вы гово-
рите: простить Петю. Хорошо! Но ведь урок он нам
сорвал!

— Я больше не буду! — подал голос Петя.

— Верю, Петя. Но всё же урок ты сорвал! Вог ты
говоришь: мать у тебя одна из лучших ткачих. А гы
бы спросил у неё, как она стала лучшей. Уж конеч-
но, она у себя в цехе каждую минуту рассчитывает,
каждую секундочку. А ты нам целый урок сорвал!

— Так то в цехе... — сказал Петя.

— А вы разве не в цехе? — подхватила Кира
Петровна. — Класс ведь, если хотите, тот же цех!

— Ну да, где же... Там у них план есть, в це-
хе, — сказал Петя.

— И у нас есть план, — ответила Кира Петров-
на. — Это наша программа, которую нам с вами надо
выполнить. Вот она. — Кира Петровна достала из
сумочки и показала ребятам программу для пятых
классов по географии. — Видите, вот он, наш план.
Петя не уступал:

— Кира Петровна, там, в цехе, продукция есть.

— Видишь, какие ты слова знаешь! «Продукция»!
У нас тоже есть продукция. Культурный, знающий
человек — вот наша продукция.

Ребята стали вполголоса переговариваться.

— Решим так, — сказала Кира Петровна. —
Я прощу Ерошина, если мы все останемся ещё на
час и пройдём то, что мы по его милости пропустили.
Нам надо нашу программу выполнять!

— Да мы хоть на два урока останемся! — крик-
нул сразу повеселевший Петя.

Владику не хотелось сегодня задерживаться, но
делать было нечего.

В коридорах уже заливался звонок, когда Кира
Петровна подошла к Пете, взяла его табель, зачерк-
нула тройку и подписала: «Исправленному верить».

За дверью стоял шум. Все классы расходились по
домам. Один только пятый «Б» оставался на месте.
Все внимательно слушали Киру Петровну, которая
тихим, усталым голосом рассказывала ребятам о рас-
калённых недрах Земли.

Глава семнадцатая

МЕТЕЛЬ

Так из-за Пети Ерошина Владику не удалось пой-
ти к Тате сразу после школы. Было поздно, пришлось
пойти домой пообедать, потом надо было приготовить
уроки. В общем, он выбрался из дому только к вечеру.

Мама не хотела его пускать:

— Куда ты пойдёшь на ночь глядя? Смотри, ка-
кая метель поднялась.

Владик прислушался. За окнами монотонно гудел
декабрьский ветер.

— Ничего, мама! Тут рукой подать. Я на полчаси-'
ка, не больше.
Он вышел на улицу. Ветер накинулся на него и
стал забрасывать хлопьями мокрого снега. Владик
шагал, низко пригнув голову, словно хотел боднуть
кого-то.

Когда он добрался до ворот с вывеской «Музей
имени Пятого года», он был весь облеплен снегом,
точно дед Мороз.

— А я уж думала, опять обманешь, не при-
дёшь, — сказала Тата, впуская Владика в тёплые
сени. — Проходи, раздевайся! Постой, снег смахни!

Она взяла стоявший в углу веник и принялась
обмахивать Владиковы чёрные валенки. На ней было
клетчатое платье с пояском и серый платок, уголок
которого тянулся по полу.

— Пусти, я сам! — сказал Владик, отнимая у Та-
ты веник.

Он повесил пальто и прошёл в комнату.

Сам он жил в большом каменном корпусе, поэто-
му ему непривычно было видеть низкий потолок, кра-
шенный масляной краской пол, большую белую ка-
фельную печь...

— Садись, пожалуйста, вот сюда, — сказала Та-
та, как настоящая гостеприимная хозяйка.

Владик прошёл по полосатому половичку, похоже-
му по расцветке на Татины варежки, сел на тугой
клеёнчатый диванчик и положил на колени красные,
озябшие руки.

Тата, подбирая повыше платок, спросила:

— Принёс?

— Ох, совсем позабыл!

Владик побежал в сени, достал из пальто завёр-
нутый в газету кинжал и вернулся в комнату:

— Держи!

Тата развернула'газету и крикнула:

— Дедушка, он пришёл! Смотри!.. Дедушка, при-
нёс!

Из соседней комнаты вышел дедушка — тот самый
невысокий, коренастый дедушка с желтовато-седыми,
прокуренными усами, которого Владик видел в кино.
Он протянул Владику широкую ладонь:

— Будем знакомы, молодой человек! Почтенье...

Не замёрз? А то нынче пробирает.

Владик встал:

— Нет, ничего... Спасибо!

— Ну-ка, покажи-ка, чем ты нас порадовал!

Дедушка взял из Татиных рук старый кинжал и
стал его рассматривать, не приближая к глазам, а,
наоборот, отдаляя:

— Так. Подходящая вещь! Где, говоришь, нашёл?

— Там, в Детском парке. Где мы деревья са-
жали...

— Так-так... — Дедушка взял со стола большую
лупу и повёл ею поверх кинжала. — Очень хорошо...
Чем же тебя отблагодарить?
— Что вы, ничего не надо! — смутился Владик.
Ему стало жарко. Правда, в комнате было сильно на-
топлено. От кафельной молочно-белой печи так и
несло жаром.

— От души спасибо тебе, пионер! — Дедушка
снова потряс Владикову руку. — Посиди тут с Таточ-
кой, а я внесу твой подарок в инвентарную книгу. Как
тебя звать-величать прикажешь?

— Владлен Ваньков... ну, то-есть просто Владик.

— Владлен... — повторил дедушка. — Хорошее
имя. Так и запишем: «Дар от пионера Банькова
Владлена».

Дедушка вышел с кинжалом в соседнюю комнату.
Владик посвободнее уселся на диванчике. При взрос-
лых он всегда чувствовал некоторое стеснение.

— Тата, — тихо спросил он, — ты мне всё-таки
объясни, зачем дедушке нужен этот кинжал?

Тата подняла свои большие глаза на Владика.
Днём они были голубые, а сейчас, при свете лампы,
казались серыми.

— Как, разве я тебе не говорила?.. — Она повер-
нулась к двери: — Дедушка, можно я его поведу не-
множко?

— Что ж, — ответил дедушка, — веди. Только,
чур, там не трогать ничего.

— Знаю, дедушка, ладно!

Тата взяла со стула гремящую связку ключей:

— Пойдём, Владлен!

Владик поднялся и пошёл за Татой по тёмному,
таинственному коридору.

Он сказал маме «на полчасика», но вышло, конеч-
но, гораздо больше. И немудрено, что его мать, Нина
Васильевна, начала беспокоиться. Она сидела дома и
время от времени посматривала на часы.

Владик всегда был хозяином своего слова. Ска-
жет: «Ухожу на час» — и ровно через час раздастся
в коридоре его звонок. Скажет — на десять минут,
значит, на десять. А сегодня он сказал «на полчаси-
ка», но вот уже два часа прошло, а его всё нет.

Нина Васильевна то подходила к тёмному окну и
смотрела на заснеженную улицу, то заглядывала на
кухню к тёте Фене:

— Фенечка, как ты думаешь, почему его так дол-
го нет?

Тётя Феня тоже тревожилась, но виду не пода-
вала:

— Да вы не расстраивайте себя, Нина Васильев-
на! Ведь он у нас уже не махонький.

— А как ты думаешь, Фенечка: может, он в Дом
культуры пошёл?

— А что ж, вполне свободно мог туда пойти. Кон-
церт или там самодеятельность... Вот, глядишь, и за-
держался.

— А как ты думаешь, Фенечка: может, он в школу
пошёл?

— Вполне свободно. Кружок там или сбор, изве-
стное дело. Туда-сюда — время-то и пробежало, а
мать сиди беспокойся!

— И почему я у него не спросила, куда он по-
шёл? — терзалась Нина Васильевна. — Может, он к
товарищу своему пошёл, к Пете Ерошину?

— А что ж, Нина Васильевна, вполне свободно...
Дружки неразлучные. Отчего ж и не пойти!

Нина Васильевна и тётя Феня прислушивались к
каждому шороху, к шагам на лестнице, но это всё
был не Владик.

Наконец она сказала:

— Давай, Фенечка, сходим с тобой, я больше так
сидеть не могу. Ты сходи в Дом культуры, а я пойду
к Брошиным.

— Ну что ж, сходимте, Нина Васильевна. Отчего
не сходить!

Они оделись и вышли на улицу. Метель усилива-
лась. Тётя Феня пошла направо, к Дому культуры
имени Павлика Морозова, а Нина Васильевна — на-
лево, к огромным жилым корпусам «Трёхгорки»,
издали сверкавшим сотнями больших квадратных
окон. Окна были разноцветные, потому что абажуры
на лампах были разного цвета — зелёные, розовые,
голубые, оранжевые...

Нина Васильевна поднялась на лифте на четвёр-
тый этаж. Она знала знатную ткачиху Евдокию Бро-
шину: они встречались на родительских собраниях.

Как только Нина Васильевна зашла к Брошиным,
она сразу поняла: Владика здесь нет. Ерошина сиде-
ла возле покрытого вязаной салфеткой радиоприём-
ника, а Петя готовил уроки, заглядывая в задачник,
который был прислонён к графину.

— Моего Владика у вас не было? — с порога
спросила Нина Васильевна. Ей не хотелось заходить
в комнату, чтобы не занести снегу в эту уютную,
светлую квартиру.

— Нет, Нина Васильевна, не видно было его
сегодня, — ответила, поднимаясь, Евдокия Прохоров-
на. -— А что? Или случилось что-нибудь?

— Да вот, пропал! Ума не приложу, где его
искать... Петя, тебе он ничего не говорил?

Петя почесал карандашом переносицу:

— Нет, Нина Васильевна. Да ну его! Он такой
стал... зазнаётся. Дела у него какие-то свои, секрет-
ные.

— Какие дела?

— Да он не говорит. Вот мы с ним были на кат-
ке, и вдруг он пропал. «Где был?» Не говорит. Ну
его!..

Нина Васильевна с тревогой слушала Петю:

— Ещё чего не хватало! Неужели он попал в ка-
кую-нибудь плохую компанию?

— Да что вы, Нина Васильевна! — сказала Пе-
тина мама. — Ведь он мальчик, просто скажу, заме-
чательный. Я всегда Пете говорю: смотри, какой он
выдержанный, вежливый, аккуратный... Нет, Нина
Васильевна, вы и не думайте ничего такого...
Нина Васильевна снова обмотала шею платком,
на котором все снежинки превратились в капельки.

— Боюсь даже мужу позвонить.

— Куда же вы теперь? —- спросила Евдокия Про-
хоровна, открывая наружную дверь.

— Не знаю... Домой, что ли... Может, наша Феня
уже вернулась... Извините!

Нина Васильевна спустилась по лестнице и вы-
шла на улицу. Всё так же бесновалась метель, всё
так же, точно белые пчёлы, роились вокруг фонарей
пухлые снежинки.

Нина Васильевна торопливо шла по тротуару.
Вдруг она издали увидела облепленную снегом фигу-
ру мальчика. Воротник его был поднят, руки засуну-
ты в рукава. Снег скрипел под его чёрными вален-
ками.

Нина Васильевна прибавила шагу, поднесла руку
ко рту и крикнула:

— Владик, ты?

Ветром отнесло её голос в сторону, и мальчик не
обернулся. Она пошла ещё быстрее и повторила:

— Владик, это ты?

Мальчик остановился и, нагнув голову против вет-
ра, стал вглядываться в темноту. Тут Нина Васильев-
на окончательно узнала сына:

— Владик!

Она поспешила к нему и радуясь и сердясь на
него.

Владик, стараясь не поскользнуться на обледенев-
шем тротуаре, побежал к ней:

— Мама! Откуда ты? Не сердись, мама... Я ведь
не знал, что буду долго. Я не знал! — говорил он,
моргая заснеженными ресницами.

— Выкладывай сейчас же: где пропадал?

Они пошли рядом, поддерживая друг друга.

Пришлось тут Владику всё рассказать: как он
познакомился с Татой, как они встретились на катке,
как он провожал её.
Метель постепенно стихала, ветер слабел. Когда
Владик с мамой подошли к дому, снежинки уже не
метались, как сердитые пчёлы, а тихо опускались на
освещённую огнями Красную Пресню.

Глава восемнадцатая

ПАНОРАМА

Владик довольно подробно рассказал маме, как
Тата повела его по тёмному коридору, отперла двумя
ключами толстую дубовую дверь и сказала:

— Заходи!

Владик не решался идти в темноту. Но тут Тата
щёлкнула выключателем — чик! — и большие люстры
осветили обширную комнату. Стены были сверху
донизу увешаны картинами, рисунками, фотография-
ми и пожелтевшими газетными вырезками. Всё под
стеклом. Везде наклейки с объяснениями. Посреди
комнаты стояли витрины, полки, столы. За этой ком-
натой виднелась другая, такая же, за той — третья.

Владик растерянно стоял на пороге. А Тата подо-
шла к подоконнику, взяла большую — больше школь-
ной — указку и, держа её на плече, вернулась к Вла-
дику:

— Пойдём!

Она поманила его пальцем и уверенно, не сби-
ваясь, заговорила:

— Перед нами картина, изображающая уголок
старой Пресни: вот конка, булыжная мостовая, ветхие
лачуги...

Тата говорила без запинки, точно читала по печат-
ному, и при этом чуть-чуть касалась указкой разных
мест картины.

— Обратите внимание на характерные вывески:
«Питейное заведение», «Съестные припасы братьев
Грибковых», «Фабрика Сиу и К°»...

Владик слушал развесив уши. А Тата сыпала без
умолку:
Тата говорила без запинки, точно читала по печатному.
— Перейдём сюда. Мы видим на снимке «Трёх-
горку», какой она была полвека назад. Она тогда
принадлежала купцу Прохорову. Вот его особняк, где
он один занимал двадцать комнат...—Тата повела
указкой: — А вот здесь рабочие спальни, где ютились
ткачи...

Владик увидел казарму, тесно уставленную двух-
этажными нарами, на которых среди груды тряпья
вповалку спали взрослые и дети.

— Я сам, — продолжала Тата, —'работал на фаб-
рике. Мне тогда было мало лет. Меня, как и всех
детей рабочих, в то время послали не в школу, а в
цех. Вот это я...

И Тата нацелилась длинной указкой на фотогра-
фию худого паренька в огромной, осевшей на уши, се-
рой папахе.

Владик вытаращил глаза на Тату:

— Тата, что за чепуху ты несёшь?

Тата засмеялась:

— Никакую не чепуху, а это я за дедушку гово-
рю. Он каждый день водит экскурсии, объясняет. Вот
я и запомнила всё слово в слово.

И Тата рассказала Владику, что её дедушка заве-
дует этим музеем и собирает всё, что относится к пя-
тому году.

Владик не отрываясь смотрел на худенького па-
ренька в папахе:

— Неужели это твой дедушка, который там, в
комнате? Вот здорово!.. Здорово! — повторял он, пе-
реходя за Татой от картины к картине.

Время от времени он спохватывался, что надо бы
позвонить домой. Ведь он ушёл на полчасика, и мама
будет беспокоиться...

А потом он и думать позабыл про маму. Он пере-
нёсся в другой, непонятный мир. Если на уроке гео-
графии он с помощью Киры Петровны заглянул в
недра Земли, то сейчас с помощью Таты заглянул в
прошлое Красной Пресни.
Владик увидел на картинах фабрики того време-
ни, увидел портреты фабрикантов.

— Им тогда, — объясняла Тата, — принадлежало
всё: фабричные корпуса, ткацкие станки, кипы тка-
ней, тюки хлопка...

Он увидел усталых, измождённых ткачей, сноваль-
щиц, присучалыциц, ватерщиц... У них ничего не бы-
ло, кроме пары неутомимых рук. И руки эти от зари
до зари трудились на фабрикантов, и фабриканты всё
богатели и богатели.

Владик жадно слушал Тату. Он знал, что когда-то
были капиталисты, но не представлял себе, как это
всё было. А здесь, в музее, он словно воочию всё
увидел.

Тата долго водила его от витрины к витрине. По-
том она перешла в соседнюю комнату, уставленную
большими шкафами и щитами.

За окнами тонким голоском насвистывала свои
песенки метель. И Владику вдруг почудилось, будто
вдали, за домами, за переулком, сейчас лежит не
освещённая огнями Красная Пресня с большими но-
выми корпусами, с театром имени Ленина, с автобу-
сами и троллейбусами, а старая, тёмная Пресня, с
булыжной мостовой, лачугами рабочих и пышными
особняками фабрикантов.

Тата снова взмахнула указкой:

— В этой комнате показано декабрьское восста-
ние. В девятьсот пятом году рабочие восстали. Нашу
Пресню перегородили баррикадами. Вот!..

Тата подняла указку, и Владик увидел улицу, по-
перёк которой чего только не было навалено: и ваго-
ны, и конки вверх колёсами, и железные вывески, и
спиленные фонарные столбы, и чугунные литые створ-
ки ворот, и какие-то ящики...

— А кто же это там, на баррикадах? — спросил
Владик.

— А это дружинники, рабочие... На всех фабри-
ках тогда были боевые дружины. А самые большие
дружины были на Прохоровке и на мебельной фабри-
ке Шмидта. А мебельная фабрика была там, где сей-
час Детский парк...

— Это значит, где я кинжал нашёл, да? — пере-
бил Владик.

— Ну да... Понял теперь, почему я тебя просила:
«Принеси!» Это кинжал дружинников... Не перебивай,
а то собьюсь.

И Тата рассказала Владику о том, о чём её де-
душка каждый день рассказывал экскурсантам. Рабо-
чие объявили забастовку. Началось восстание. На-
чальство послало против рабочих солдат с пушками.
В других районах восстание было быстро подавлено.
Но Пресня держалась долго, потому что здесь было
много большевиков. Они вели за собой рабочих.
Боевые дружины смело отбивались от царских сол-
дат.

Но солдат было не счесть сколько, и оружия у них
было вдоволь — и пушек, и снарядов, и винтовок.
А у дружинников только самодельные ножи да кин-
жалы. Редко у кого были револьверы.

И вот царские войска окружили Пресню и давай
бить прямой наводкой по баррикадам, по рабочим
домишкам, по Горбатому мосту, по фабрике Шмидта.

Загорелись дома, вспыхнула фабрика, стали па-
дать убитые и раненые дружинники.

Штаб восстания отдал приказ:

«Сопротивление прекратить. Дружинникам неза-
метно отходить за Москву-реку и по возможности по-
кинуть Москву».

Царские солдаты захватили Пресню. Они врыва-
лись в лачуги рабочих, хватали всех мужчин поголов-
но и волокли во двор Прохоровки. Здесь творилась
скорая расправа.

— Вот, посмотри!

Тата подвела Владика к большому снимку. На
снимке была снята часть фабричной стены. На стене
была доска с надписью:
«В память рабочих, расстрелянных царским само-
державием в 1905 году».

Владик прочитал фамилии: «Корженовский О. И.,
Салтыков И., Ионычев, Ламакин Н. И., Зернов Н.,
Гаврилов В. Е., Минаев Я. М., Захаренко К. Г., Шур-
шиков Ф. С., Илюшин И. А., Чесноков В., Лах-
тин М.».

Под фамилиями было написано:

«Спите, дорогие товарищи! Мы за вас отомстим.
Вы первые подняли знамя восстания. Мы донесли
его до диктатуры пролетариата. Клянёмся донести его
до торжества коммунизма!»

Тата притихла. Молчал и Владик. Ему открылось
что-то большое, важное, такое большое, что сразу
всего и не обдумаешь. Он понял теперь, почему
Пресня называется Красной, почему тут есть и Барри-
кадная улица, и Дружинниковская, и Большевист-
ская, и Шмидтовский проезд, почему Горбатый мост
называется мостом имени Пятого года...

— Ау, экскурсия, где вы тут? — раздался за спи-
ной старческий голос, и в комнату, мягко шаркая
белыми валенками, вошёл дедушка. В руках у него
был кинжал, тот самый, который принёс Владик. —
Ну что, Танюша, всё ему показала?

— Что ты, дедушка, разве можно всё!

— А что? Ведь ты у нас экскурсовод хоть куда!
Скоро мы тебя в штат зачислим и жалованье тебе
положим.

— Ты всё смеёшься, дедушка! — улыбнулась
Тата. — Ты лучше скажи, куда мы кинжал при-
строим?

— А вот мы его сюда! — сказал дедушка и ма-
леньким ключом отпер стеклянную витрину.

На чёрном бархате лежали наганы, финки, само-
дельные бомбы. Всё это было старое, ржавое.

Дедушка бережно положил кинжал между нага-
ном и финским ножом, медленно опустил стеклянную
крышку и, запирая витрину, сказал:
— Пусть народ видит, каким оружием сражались
дружинники в девятьсот пятом году.

Дедушка, Тата и Владик склонились над витри-
ной и долго разглядывали старый кинжал с заржав-
ленной рукояткой, сделанный из стального трёхгран-
ного напильника.

— А панораму ты ему показала? — спросил де-
душка.

— Ой, нет ещё!

— Как же! Ведь это ему, пожалуй, больше всего
понравится... Пойдём, сынок.

Дедушка подвёл Владика к большому ящику без
передней стенки и повернул блестящий выключатель.

Внутренность ящика осветилась. Владик увидел
ночное небо, охваченное заревом. Слева — горящий
дом с пробитой крышей. Из окон вырываются языки
пламени и клубы серого дыма. Справа — занесённые
снегом деревья. Вдали виден Горбатый мост и постро-
енная поперёк моста баррикада. На ней чернеют фи-
гуры дружинников.

Владик не мог оторваться от панорамы: всё было
как живое.

— Это один художник нам сделал, — сказал де-
душка. — Это горит фабрика Шмидта. Она тогда, в
пятом, вся как есть дотла сгорела. — Дедушка по-
молчал. — Ну ладно, хватит, сынок. — Он щёлкнул
выключателем, и панорама погасла. — Сразу всего не
осмотришь. А время позднее.

Владик опомнился:

— Верно! Мне, знаете, давно домой надо. Я ведь
сказал — на полчасика.

Они перешли в жилую часть дома, и Владик стал
одеваться.

— Лучше, лучше кутайся! — сказала Тата. —
Слышишь, какой ветер!

— Ничего, ерунда!

— Нет, не ерунда. — Она подняла ему ворот-
ник. — И уши завяжи, вот так!
Владик простился с дедушкой, с Татой, вышел на
улицу и зашагал к дому.

Он торопился: было поздно...

Вдали, над высокими домами, стояло зарево — это
сверкали огни на Красной Пресне. А Владик словно
ещё видел перед собой охваченное багровым заревом
небо над Горбатым мостом, горящую фабрику Шмид-
та и тёмные фигуры дружинников с наганами и кин-
жалами в поднятых руках...

Глава девятнадцатая

„РАБОТА В. ВАНЬКОВА“

Дня через три Петя зашёл к Владику:

— Владька, давай заниматься, а то завтра, навер-
но, вызовут.

— А что задали? — спросил Владик.

Петю к себе в комнату он не пустил, а разговари-
вал с ним в коридоре.

— Как — что задали? По истории — мифы. По
географии — подземные воды...

— Подземные воды? — Владик потёр усталые
глаза, подумал и сказал: — Ну его... Сейчас не буду!

Петя опешил:

— Почему?

— Да есть одно дело.

— Опять дело! А какое дело?

— Потом узнаешь.

— Вот что, Владька, — обиженно заговорил Пе-
тя: — так я не согласен. Не хочешь со мной дружить,
так и говори. А дурака валять нечего.

— Какого дурака! Я тебя не валяю.

— Неостроумно! Я тогда с Толькой буду дружить,
и всё.

— Ну и дружи с Толькой.

— А ты мне не указывай, с кем дружить. Ты луч-
ше скажи: почему раньше с тобой всё вместе — и
копили, и уехать хотели, и всё, а сейчас у тебя
вон всё какие-то секреты? Подумаешь, какой секрет-
ный!

— Чудак! Потерпи — скоро всё узнаешь.

— А сейчас не скажешь?

— Сейчас нет!

— Ну и не надо!

Петя повернулся, щёлкнул замком, открыл дверь
и стал спускаться по ступенькам. Владик выбежал за
ним на площадку, перегнулся через перила:

— Петух, постой!

Петя остановился:

— Ну?

— Ничего. Петух, просто ты не обижайся, чудак.
Потом я тебе всё скажу.

— Да ну тебя! — махнул Петя учебником, сел на
перила и съехал вниз не держась.

А Владик пошёл к себе. В комнате был хаос. Ве-
зде, куда ни глянь, валялись листы картона, клочки
бумаги, обрезки проволоки, нитки, бечёвки. На полу
блестели разноцветные кляксы, пятна... На столе по-
верх груды бумаг лежали старая папина готовальня,
эмалированный ящичек с акварельными красками,
цветные карандаши. На подоконнике, возле стопки
книг, примостились банка с клеем и стакан с кисточ-
ками, полный красновато-бурой воды.

Владик, не обращая внимания на беспорядок,
будто так и нужно, стал кромсать ножницами толстый
картон.

В комнату со щёткой в руках вошла тётя Феня:

— Батюшки-светы! Когда же эта напасть кончит-
ся! Ни тебе прибрать, ни убрать...

— Скоро, тётя Феня, скоро! — ответил Владик,
усиленно, до мозолей на пальцах, орудуя ножницами.

— Дай ты мне хоть маленько прибраться, хоть
чуток на столе порядок навести!

— Тётя Феня, пожалуйста, сейчас не мешай! Ви-
дишь, как я спешу. Кончу, тогда всё сам уберу.
— Знаем, как ваша милость сама убирает! — Тётя
Феня взмахнула щёткой и крикнула: — Сергей Сер-
геич, да что же это на самом деле, да скажите хоть
вы ему!

— Ладно, пусть его работает, не трогайте, — раз-
дался за стеной папин голос.

— Ага, чья взяла! — обрадовался Владик.

— «Взяла, взяла»! — передразнила тётя Феня. —
Просто невежество, и больше ничего! — И, стуча
щёткой, вышла из комнаты.

Конечно, что ей до Владиковых забот! У неё свои
дела: купить, сварить, убрать... Всё это вещи нехит-
рые. А вот Владик затеял действительно сложное
дело!

После того метельного, вечера, когда он поздно
вернулся домой, он ещё несколько раз побывал в
музее. Ему нравилось ходить с Татой из комнаты в
комнату, смотреть на щиты и витрины и слушать де-
душкины рассказы.

Дедушка рассказывал много интересного. Он го-
ворил, что тогда, в пятом году, на Пресне была,
можно сказать, первая в мире Советская республика.
Ведь хозяином тогда в районе был Совет рабочих
депутатов.

— У нас тут был свой суд, свои порядки, своя
рабочая власть. Правда, держалась она недолго, все-
го девять денёчков, но денёчки эти имели бо-ольшое
значение!

Дедушка надел очки, достал с полки книгу с
силуэтом Ленина на темнокрасном переплёте, рас-
крыл её и не спеша вслух прочитал:

— «Нам надо позаботиться, — и, кроме нас, неко-
му будет позаботиться, — о том, чтобы народ знал
эти полные жизни, богатые содержанием и великие
по своему значению и своим последствиям дни...» Так
писал Владимир Ильич. Вот мы тут, сынок, и ста-
раемся в музее сделать так, чтобы народ знал об этих
днях...
Дедушка поставил книгу на место, снял очки и
стал рассказывать про мебельного фабриканта
Шмидта. Его сын, Николай Шмидт, был студентом.
Он понимал, что великая правда жизни на стороне
рабочих, и стал революционером. В девятьсот чет-
вёртом году его отец умер, и фабрика перешла к
Николаю Шмидту. Он тяготился этим и попрежнему
помогал рабочим — давал им деньги, оружие, прятал
у себя дружинников. Когда царские войска громили
Пресню, они фабрику сожгли, а самого Шмидта бро-
сили в тюрьму.

И там, в камере, тюремщики без всякого суда и
следствия убили этого замечательного человека.

Рассказывал дедушка и про Тимошу Миронова.
Это был дедушкин друг молодости. И вот однажды
во время восстания послали их дружинники в развед-
ку. Надо было пробраться через Тверскую улицу.
А по Тверской от вокзала царские солдаты палили
вовсю.

— Ну, мы тогда легли на живот и поползли. Пол-
зём. Дополз я потихоньку до панели, смотрю — Ти-
моши нет. Оглянулся — вижу, лежит Тимоша посре-
ди мостовой лицом вниз. Я ему: «Тимоша, Тимоша!..»
Он молчит. Я тогда бегом обратно к нему, на пули
уж не обращаю внимания, кое-как подтащил его в
парадное. Распахнул пиджак — вижу, из груди у него
кровь хлещет. Я его стал перевязывать, а он вдруг
открыл глаза — а они у него синие были, как василь-
ки, — и говорит: «Передайте на родину... матери...»
Тут кровь горлом хлынула — и кончился наш Тимоша.

Дедушка замолчал и посмотрел куда-то вдаль,
мимо Владика, мимо Таты. Владик понял, что дедуш-
ка видит сейчас своего умирающего друга, его синие
глаза, кровь на снегу... И Владику вдруг тоже ясно
представилось, как умирает на улице рабочий паре-
нёк Тимоша Миронов.

Много рассказывал дедушка. Владик мог слушать
его без конца. А когда дедушка умолкал, Владик
подходил к панораме. Дедушка верно сказал, что она
ему больше всего понравится. То и дело Владик под-
бегал к ней, включал свет и присматривался, как она
устроена. Спереди если смотреть, не поймёшь, как она
сделана. Но если заглянуть сверху и с боков, видно,
что ничего такого чересчур хитрого нет.

Вся панорама состоит из отдельных частей: то,
что впереди, — покрупней нарисовано и вырезано;
то, что подальше, — нарисовано помельче и тоже вы-
резано. А сзади нарисованы небо, дома, окошки...

Самое главное, пожалуй, — это суметь осветить
как следует цветными лампочками. Вот тогда и полу-
чается всё как живое, как настоящее.

И Владику вдруг захотелось тоже сделать пано-
раму. Просто, как говорится, руки зачесались. Пускай
не такую большую, пускай поменьше, но всё же пано-
раму, как полагается — с лампочками, с фигурками,
с фоном!

Правда, для этого надо уметь рисовать. Но Вла-
дик ведь умеет. Он всегда оформляет дружинную
стенгазету «Молодые голоса». Вот с проводкой будет
возня, потому что в электричестве он не силён. Ну, да
авось как-нибудь разберётся и в этом.

Зато, как здорово будет потом, когда он сделает
панораму и отнесёт ее в музей! Вдруг она дедушке
понравится! Он тогда скажет:

«А что, Танюша, не выставить ли нам эту панора-
му в музее?»

А Тата посмотрит и скажет:

«Конечно, дедушка, выставить. Только надо под-
писать: «Работа В. Банькова».

И вот панорама будет подписана и выставлена.
И тут как раз придут все ребята в музей на сбор. При-
дёт и Кира Петровна, и Лёва из девятого «Б», и даже
Антон, может быть, придёт. Они войдут в музей,
начнут всё рассматривать. Ничего не зная, подойдут к
панораме и вдруг увидят подпись: «Работа В. Бань-
кова». Вот тогда будет здорово!
Только, конечно, до поры до времени не надо ни-
кому говорить, даже Тате, потому что пока не сделал,
нечего говорить.

Владик стал думать, какую тему выбрать для па-
норамы. Долго-долго он думал и наконец решил сде-
лать «Баррикаду на Пресне в пятом году».

Он рассматривал в музее на щитах подходящие
фотографий и рисунки. Расспрашивал и сотрудников
музея и дедушку, как строили баррикады.

— Очень просто, — рассказывал дедушка. —
Строили из чего придётся. Конка — давай сюда кон-
ку! Ворота попадутся под горячую руку — тащи во-
рота! Дрова если поблизости есть — давай кидай
дрова! Так и строили. Их у нас на одной Пресне семь
штук было. А самую большую, когда солдаты подхо-
дили, мы фугасом взорвали. Вот бахнуло! Солдаты —
наутёк! — Дедушка улыбнулся, расправил желтова-
тые усы. — Через шесть дней аккурат будем отмечать
годовщину. Знаете, как писал Владимир Ильич
Ленин. — Дедушка поднял палец и торжественно
произнёс: — «Подвиг пресненских рабочих не пропал
даром. Их жертвы были не напрасны». Вот как, ре-
бятки!

В тот же день Владик, как только пришёл домой,
принялся вычерчивать план будущей панорамы «Бар-
рикада на Пресне в пятом году».

Он просидел над этим весь вечер. На следующий
день папа привёз ему много картона и бумаги.
И Владик стал мастерить из картона большой, в пол-
стола, ящик. Хлопот было по горло. Толстый картон
с трудом поддавался ножницам. Стенки не хотели
слушаться клея и разъезжались в разные стороны.
Но Владик был настойчив. Он без конца кроил, ма-
зал, склеивал...

Так, в упорном труде, прошёл весь день. Вечером
пришёл Петя со своей историей и географией.

Но Владику было не до географии, не до подзем-
ных вод. Панораму надо было во что бы то ни стало
закончить к сроку. А выучить мифы и подземные во-
ды он ещё успеет!

Он выпроводил Петю, вернулся к себе и снова стал
трудиться.

— Владик, пошёл бы ты погулять, — то и дело
говорила мама, входя к нему в комнату.

— После, мама, после! Сейчас некогда.

— А что это ты мастеришь с таким усердием?

— После, мама! Вот сделаю, тогда покажу.

— Хорошо, но комнату-то надо убрать.

— Вот всё кончу, тогда сам уберу.

Мама, пожимая плечами, ни с чем выходила из
комнаты.

К ужину она долго звала его:

— Владик, иди скорее, всё остынет!

Владик не отвечал.

Мама рассердилась и пошла к нему.

За столом, среди обрывков картона, клочков бу-
маги, цветных клякс, опустив голову на банку с кле-
ем, крепко спал Владик. В одной руке у него была
вырезанная из картона фигурка, в другой — акварель-
ная кисточка.

— Эх ты, работничек мой! Наработался!

Нина Васильевна обняла сонного сына, повела его
к кровати и стала, как маленького, раздевать.

А тётя Феня, оглядываясь на спящего Владика и
стараясь не стукнуть щёткой, принялась торопливо
подметать усеянный бумажками пол.

Глава двадцатая

НА УРОКЕ ИСТОРИИ

— Мама, знаешь, боюсь верить, а только, по-
моему, наш пятый «Б» становится лучшим по успевае-
мости, — говорила рано утром Кира Петровна, соби-
раясь на работу.

— А иначе и быть не может! — отвечала мать
Киры Петровны, хлопоча вокруг дочери. — Ты у меня
молодец, Кирушка. Только ешь получше, ешь, а то те-
бе силы нужны воевать со своими озорниками.

— Что ты, мама, зачем воевать! — засмеялась
Кира Петровна. — Мы теперь с ними друзья. Скоро
вместе в Краснодон поедем.

— Смотри не растеряй их там по дороге!

— Нет, мама, не растеряю. Ведь я их не одна по-
везу. — Она поднялась. — Спасибо, мамочка, я пойду!

Кира Петровна оделась и вышла на улицу. Трол-
лейбус повёз её по Садовой мимо высотного дома. Его
гигантский каркас смутно различался в синеве зимне-
го утра.

На макушке великана теперь вместо брызжущих
зелёных звёздочек спокойным светом горели красные
лампочки — наверно, для того, чтобы самолёты
ночью не наткнулись на стальную громаду.

У площади Восстания Кира Петровна пересела в
автобус и поехала на Красную Пресню.

После заставы машина пошла вдоль больших но-
вых корпусов городка имени Пятого года. Кира Пет-
ровне уже не раз бывала в этих корпусах. Здесь жи-
вут многие из её учеников.

Она побывала у Лёни Горшкова и познакомилась
с его мамой — мастером печатного цеха.

Она навестила Костю Кислякова и беседовала с
его отцом — артистом московского театра.

Она была у Пети Ерошина и по душам потолко-
вала с его матерью — знатной сновальщицей Евдо-
кией Прохоровной Брошиной.

Она побывала у Игоря Резапкина, и его отец —
генерал танковых войск — обещал прийти на сбор.

Во многих семьях успела побывать Кира Петров-
на. Ей стало гораздо легче работать, потому что она
ближе узнала своих учеников.

— Следующая — школа! — выкрикнул кондуктор,
сидевший у окна в огромных валенках.

Кира Петровна пошла к выходу. Школа, как все-
гда, сияла всеми своими окнами. Мальчики, обгоняя
друг друга, спешили к подъезду. То и дело хлопала
тяжёлая дверь. Кира Петровна узнала по болтаю-
щимся «ушам» коричневой шапки Петю Ерошина. Ей
по душе был этот весёлый паренёк. Он потянул тяжё-
лую, с тугой пружиной дверь и, пропуская вперёд учи-
тельницу, сказал:

— Кира Петровна, вы говорили, что в районо
пойдёте.

— Сегодня только пойду ещё, Петя.

— А как вы думаете, Кира Петровна, они раз-
решат?

— Потом обо всём поговорим, Ерошин.

Петя побежал в класс. Он был доволен, что пого-
ворил с учительницей. Это не важно, что разговор
был коротенький. Зато она по-хорошему посмотрела
на Петю и по-хорошему улыбнулась ему, когда он с
натугой открывал перед ней тяжёлую дверь.

Петя сегодня был дежурный. А дела у дежурного
известные: на переменах выпроваживать ребят, от-
крывать форточку, следить, чтобы был мел, тряпка-
Петя дежурить любил. Ему нравилось, что в этот день
он вроде как хозяин в классе и все обязаны его слу-
шаться.

Он пришёл раньше всех, вытер доску, сбегал в ку-
бовую к нянюшке Кузьминичне и раздобыл два ку-
сочка мягкого мела, полил цветы на подоконниках...

Скоро стали собираться ребята. Петя ждал Вла-
дика. Он привык, что рядом с ним сидит его друг.

Школьная дружба — большое дело! Пройдут го-
ды, пути-дороги школьных друзей разойдутся, но всё
равно, через сколько лет они ни встретятся, им пока-
жется, что они снова мальчики, снова сидят за одной
партой и советуются, как лучше решить трудную за-
дачу.

Владик пришёл поздно. На зарядку он опоздал.
Вчера он долго трудился над макетом, потому что го-
довщина пятого года скоро наступит, а Владику не-

| у Рассказы и погести

513
пременно хотелось сделать макет к сбору отряда в
музее. А после работы уже некогда было готовить
уроки. Кира Петровна задала землетрясения и под-
земные воды, Тамара Степановна — мифы древней
Греции, а Игнатий Игнатьевич — несколько трудных
задач. Ничего этого Владик сделать не успел.

Как только Ваньков вошёл в класс, дежурный
Петя Ерошин кинулся к нему:

— Почему опоздал?

— Просто так... задумался.

— Как так — задумался? — удивился Петя.

— Очень просто.

Это была правда. Владик шёл по улице и думал
о том, какой эта улица была раньше, в декабре пято-
го года.

Вот так, поперёк мостовой, тянулись баррикады.
Со стороны Пресни к ним прильнули дружинники.
С наганами в руках они следят за врагом.

А с другой стороны, поближе к площади Восста-
ния — теперь понятно, почему назвали «площадь Вос-
стания», — застыли казачьи сотни, пехота, артиллерия
в ожидании команды «огонь».

Вся улица выглядела по-другому. Не было корпу-
сов, не было городка имени Пятого года, не было
школы, где учатся Владик, Петя и другие.

Это больше всего поражало Владика. Как же так,
не было школы? Ну да, потому что тогда мало кто
учился, только сынки купцов да фабрикантов. А если
ты сын рабочего, значит оставайся на всю жизнь тём-
ным, неграмотным, неучем.

Владик даже кулаки стиснул от обиды. Ну и пра-
вильно, что рабочие поднимали восстание. Пусть они
не победили в пятом, зато они победили в семнадца-
том!..

Вот о чём задумался Владик, когда шёл в школу
и из школы. После того как он побывал в музее, всё
вокруг представилось ему по-иному. Он словно понял
многое из того, чего раньше не понимал.
И сейчас, сидя на уроке древней истории, Владик
не столько слушал Тамару Степановну, сколько думал
о своей панораме. Поспеет ли он к сроку? Надо выре-
зать ещё несколько фигурок, а главное — надо прила-
дить лампочки. Одному с этим не справиться.

Он пригнулся к Пете и тихо сказал:

— Слушай, Петух. Помнишь, ты мне говорил, что
я тебе не говорю, что у меня есть секреты? Вот пой-
дём ко мне, я тебе покажу одну вещь...

Шёл урок. Тамара Степановна вызывала учени-
ков, а Владик словно позабыл обо всём и рассказывал
Пете про панораму. Вдруг он услышал:

— Ваньков!

Он быстро отодвинулся от Пети.

— Нет, Ваньков, ты не сиди, ты встань. Ведь надо
же когда-нибудь и тебя вызвать, не правда ли? —
сказала Тамара Степановна, протирая очки. — А то
тебе, наверно, обидно: что это всех вызывают, а тебя
забыли!

— Нет, ничего, Тамара Степановна, не обидно, —
сказал Владик.

— Тем лучше, если ты необидчивый... Расскажи
нам, что ты знаешь о мифах древней Греции.

Владик опустил голову и молча водил пальцем по
парте.

— Ну что ж ты, Ваньков?

— Тамара Степановна, я про это... не готовился...

— Не готовился? — Тамара Степановна с удивле-
нием посмотрела поверх очков на Владика. — Что с
тобой, Ваньков? Ты ли это? Ну, расскажи мне тогда
про Спарту. Это ты уж наверно должен знать.

Владик ещё ниже опустил голову:

— Тамара Степановна, я про это тоже не готовил-
ся — про Спарту.

Тамара Степановна подняла густые брови над
стёклами очков:

— Так, Ваньков! Ты решил, я вижу, к концу вто-
рой четверти испортиться. На занятия ты опоздал,
уроков не приготовил! Ну что ж, вопрос, по-моему,
ясен.

Она подошла к столу, раскрыла журнал и обмак-
нула перо в чернильницу. Лёня Горшков, вытянув
шею, стал следить за кончиком пера. Вот кончик при-
близился к журналу, потом уткнулся в бумагу и с
лёгким скрипом вывел отметку. Лёня заложил руку
за спину и показал всему классу указательный палец.

Сомнений быть не могло: Ваньков получил кол.
Первый кол за всю свою жизнь.

Глава двадцать первая

КЛЯКСА

Конечно, отметка эта не понравилась Владику
Банькову. Он сидел за партой с опущенной головой.
Ему даже не верилось, что он на самом деле получил
кол. Иногда ему казалось, что это ему снится.

Но нет, это был не сон. Вот он сидит, вот сидит
рядом с ним Петя, вот Толик, Игорёк, Лёша, вот все
ребята...

«Ничего, — думал он, — вот придёте все на сбор
в музей, увидите мою панораму, тогда поймёте. Тогда
я всё наверстаю, тогда исправлю единицу и буду
опять получать пятёрки».

Сидевший рядом Петя шипел:

— Владька, ну что ты молчишь?

— А что?

— Да поговори с ней, может, она отменит эту от-
метку. Попроси, она тебя ещё вызовет!

Владик с горькой усмешкой слушал Петю. Ещё
не так давно он уговаривал Петю хорошо учиться, а
теперь Петя учит его.

— Не буду я просить... — сказал он. — Не приста-
вай!

Он отделался от Пети. Но от остальных ребят от-
делаться было нелегко. Единица всколыхнула весь
класс. На переменке Толя Яхонтов подошёл к Влади-
ку и сказал, наморщив свои тонкие рыжеватые брови:

— Ты что же, Владик, всю ведомость нашему
классу портишь?

Тут и Лёня Горшков подбежал.

— Ну да! — подхватил он. — Мы все стали луч-
ше учиться. А теперь что же получается?

— Ладно, без вас знаю!

— Нет, не «ладно», а надо исправить, — сказал
Игорёк. — А то придётся поговорить по пионерской
линии.

— Что ж, вы галстук с меня снимете, что ли?

— А что, может, и снимем!

— Чудак! — сказал Владик. — Ведь я лучше вас
всех учился.

— Знаешь, Ваньков, ты на старые заслуги не
очень-то надейся, — рассудительно сказал Митя Жу-
равлёв.

— «Не надейся и не жди...» — пропел Костя Ки-
сляков.

Ваньков им не успел ответить, потому что раздал-
ся звонок и в класс вошла Кира Петровна. Её глаза
весело блестели. Она положила журнал на стол и
сказала:

— Здравствуйте, мальчики! Садитесь... Прежде
чем начать урок, хочу вам сообщить радостную но-
вость. Я была в районо, и там нашу поездку разре-
шили и даже сказали, что немного денег дадут.

— Ура!.. — закричали мальчики.

Кира Петровна подняла руку:

— Тише, ребята! Внимание! Я думаю, что поедет
только тот, кто хорошо учится. Но у нас все учатся
неплохо, так что мы все поедем.

«Значит, она ещё не успела узнать про мою еди-
ницу», — подумал Владик.

А Петя посмотрел на Владика и поднял руку:

— Кира Петровна, а если у кого будут двойки или
тройки?
— Я, кажется, ясно сказала: тот не поедет.

— Владька, слышишь? — заволновался Петя. —
А как же теперь будет с тобой? Ну, что ты молчишь?

— А что же мне петь, что ли?

— Да хоть бы и петь! Поговорить надо... Ну я не
знаю что! А то сидит... Как же, ведь ты первый всё
придумал насчёт поездки — и вдруг ты не поедешь!
Поди поговори после урока с Тамарой Степановной,
слышишь?

— Петух, отстань!

— Не отстану! Всё равно, если ты не поедешь, и
я не поеду!

— Ну, это ты брось!

— Не брошу...

Они спорили не только на перемене, но и на сле-
дующем уроке, на рисовании. Это был последний
урок. Абросим Кузьмич вошёл в класс, как всегда,
чуть улыбаясь. Он поставил на стол голубую стеклян-
ную расписную вазочку, опустил в неё синий бумаж-
ный василёк и сказал:

— Ребята, сегодня мы будем рисовать с натуры.
Рисование с натуры очень важно для развития глазо-
мера, наблюдательности и понимания формы вещей.

Владик вынул из сумки тетрадь с толстыми листа-
ми, переложенными шелестящей папиросной бумагой,
положил в ложбинку парты цветные карандаши и
принялся рисовать.

Он старательно водил карандашом. За работой
меньше думалось о единице, о том, что его не возьмут
в Краснодон, о всех обидах...

В классе стоял шум. На уроке доброго Абросима
Кузьмича всегда было шумно. Он к этому уже при-
вык и, обходя парты, добродушно и терпеливо выго-
варивал:

— Только чуть потише, ребятки. Рисование не лю-
бит шума.

Иногда он нагибался к кому-нибудь из учеников,
брал у него из рук карандаш и поправлял рисунок.
При этом он сразу менялся. У этого рассеянного,
мягкого человека с неуверенными движениями рука
словно каменела, глаза становились пристальными и
зоркими, и линии он проводил твёрдые, уверенные,
точные.

Он долго простоял за спиной Владика:

— Молодец, мальчик! Очень хорошо! У тебя есть
чувство пропорции и, пожалуй, даже чувство коло-
рита.

Владик ещё не знал, что такое чувство пропорции
и колорита, но ему было приятно слышать эти похва-
лы. Особенно сейчас, когда вышла эта история с от-
меткой.

«Пусть я ни за что ни про что получил кол, —
думал он, — зато стану знаменитым художником.
Вот тогда будете знать, кому вы колы ставили, но уже
будет поздно!»

Кругом попрежнему стоял шум.

Петя Ерошин командовал:

— Тише, а то запишу!

По правде говоря, он и сам был не прочь побол-
тать и пошуметь. Но он был дежурный и поневоле на-
пускал на себя строгость.

Но вот раздался звонок, и ребята повскакали со
своих мест. И тут неизвестно — то ли кто толкнул
столик, то ли Абросим Кузьмич сам задел вазочку
рукавом, только вазочка вдруг качнулась и упала на
стол. Абросим Кузьмич хотел её подхватить, но не
успел. Она скатилась на пол и со звоном раскололась
на мелкие кусочки.

— Ах ты, беда какая! — крякнул Абросим Кузь-
мич.

Ребята бросились было подбирать осколки.

— Стоп, ребятки! Чур, не надо, я сам, я сам! По-
режете руки! — заволновался Абросим Кузьмич.

Он присел на корточки и стал осторожно собирать
голубые осколки. Потом он выпрямился и понёс
осколки из класса.
Школьный день окончился. Ребята с шутками-
прибаутками стали расходиться. А Владик Ваньков
молча сидел, уткнувшись в парту. Наконец он поднял-
ся, вздохнул и тихо сказал:

— Пошли, Петух, ко мне! Будем панораму делать.

— Сдам класс, тогда пойду. Подожди!

— Некогда, — ответил Владик. — Я пойду, а ты
приходи сразу.

— Ладно!

Владик ушёл, и Петя остался в классе один. Он
открыл форточку, вытер доску, поровнее поставил
парты, придвинул к ним учительский стол. И вдруг
он увидел на стуле, который был вплотную придвинут
к столу, серый переплёт классного журнала.

«Вот так так! — удивился Петя. — Значит, Абро-
сим Кузьмич забыл его».

Петя раскрыл журнал. Интересно, как там выгля-
дят его отметки? Он нашёл свою фамилию и увидел
двойки и тройки первой четверти и четвёрки второй.

Потом он посмотрел чуть повыше и против фами-
лии «Ваньков» нашёл жирную, косо поставленную
единицу. Вот он, Владькин кол! Именно что кол —
просто палочка, без всяких чёрточек. Рядом стояли
пятёрки и четвёрки. Эх, выучи Владька мифы, он по-
лучил бы хорошую отметку, и вместо кола в журнале
теперь красовалась бы четвёрка или пятёрка! Та же
самая палочка, только с маленькой загогулинкой
сбоку.

Что стоило Тамаре Степановне приделать эту заго-
гулинку! Только чуть-чуть двинуть пером, сделать за-
корючку, и всё.

А что, если самому приделать эту закорючку?
Только примерить, только посмотреть, как выйдет!
Ведь если получится хорошо, Владька вместе со все-
ми поедет в Краснодон, и всё будет в порядке. А ми-
фы он потом, конечно, выучит и всё равно получит
ту же самую четвёрку, а то и пятёрку.

Раздумывать было некогда. Петя обрадовался,
что может выручить товарища. Он с опаской оглянул-
ся на дверь, кинулся к портфелю, достал ручку,
обмакнул её в «учительские» чернила и нагнулся над
журналом.

Вот он осторожно приблизил острый темнолило-
вый кончик пера к Владиковой единице, но в послед-
нюю минуту он призадумался: а хорошо ли то, что он
собирается сделать?

Как будто простая штука — взял да и приделал
маленькую закорючку. Но если говорить по-настоя-
щему, начистоту, это обман, подлог. Такие вещи де-
лать нельзя. Всё это Петя отлично понимал.

Но он понимал и другое. Он понимал, что товари-
ща всегда надо вызволять из беды. Сколько раз на
сборах толковали о пионерской дружбе, о том, что ра-
ди друга надо идти на всё!

А вот на всё ли? Может, есть такие вещи, которые
даже ради самого близкого друга не сделаешь? Да и
захочет ли этого друг?

Петя представил себе Владика, его строгое лицо
с насупленными бровями и вдруг ясно почувствовал,
что Владик будет отчаянно ругаться, если узнает про
закорючку. Он ещё, чего доброго, пойдёт к Тамаре
Степановне и скажет: «Тут какой-то дурак мою еди-
ницу превратил в четвёрку, так что вы исправьте, по-
жалуйста». С него станется!

«Нет, — вздохнул Петя, — видно, закорючку при-
делывать нельзя».

Он отнял кончик пера от бумаги. Возле единицы
осталась еле заметная лиловая точечка. Петя поды-
шал на неё, но тут скрипнула дверь. Он в испуге дви-
нул рукой, и жирная клякса смаху уселась на стра-
ницу классного журнала. И надо же было так слу-
читься, что уселась она как раз на самую единицу и
даже наполовину её собой прикрыла!

Петя в растерянности захлопнул журнал — и во-
время, потому что в класс уже входил дежурный пе-
дагог, высокий, худой математик Игнатий Игнатье-
вич. В руках у него была свёр-
нутая трубочкой тетрадка.

— Пятый «Б», как у вас с
чистотой? — спросил он, огля-
дывая класс.

— С чистотой?.. Клякса! —
вырвалось у оторопевшего
Пети.

— Что? — не понял Игна-
тий Игнатьевич.

— Ничего... С чистотой? Ну
просто чистота! — сбивчивой
скороговоркой произнёс Петя.

Он думал о том, что клякса, конечно, расплющилась,
отпечаталась на другой странице и теперь две кляксы
украшают журнал.

Игнатий Игнатьевич подошёл к столу:

— Позвольте, а почему здесь журнал?

— Это Забросим... то-есть Абросим Кузьмич поза-
был. Потому что вазочка разбилась.

— Позвольте, какая вазочка? — всё больше удив-
лялся Игнатий Игнатьевич.

— Синенькая такая. Мы её рисовали, а она раз-
билась. И Абросим Кузьмич её унёс.

— Как же он унёс, если она разбилась?

— Ну, то-есть осколки, — объяснил Петя.

— Ладно, дежурный, отнеси журнал на место, —
сказал Игнатий Игнатьевич. — А за чистоту ставлю
вашему классу... — он с минуту подумал, — четвёрку.
Согласен?

— Согласен, Игнатий Игнатьевич, — кивнул голо-
вой Петя и, подхватив журнал, выбежал из класса.

В коридорах было пусто. Петя печально брёл ми-
мо дверей с табличками: «Первый А», «Первый Б»,
«Первый В»... «Как же быть с кляксами? — горестно
думал он. — Ведь их надо счистить. Да так, чтобы
единицу не испортить. А то потом начнётся разговор:
кто, да что, да почему... Хлопот не оберёшься!»
На лестнице он задержался возле аквариума. Пё-
стрые, нарядные рыбки тыкались тупыми носами в
зелёное стекло. Петя не удержался, щёлкнул пальца-
ми по стеклу, и все рыбки мигом брызнули в сторону.

— Эх вы, рыбки-голубки! — усмехнулся Петя. —
Хорошо вам живётся, горя вы не знаете! Уроков вам
не готовить, отметок не получать...

Он спустился на второй этаж. У двери с надписью
«Биологический кабинет» он остановился и приот-
крыл её.

В кабинете никого не было. На полке замерли
белка с шишкой в лапках, ушастая сова, ёж. В углу
скалил огромные зубы белый скелет и пристально
смотрел чёрными квадратными глазищами на Петю.

Петя вошёл в кабинет, положил на стол журнал,
достал из пенала тонкое, гибкое лезвие от безопасной
бритвы и принялся усердно скрести кляксу.

Он долго водил уголком лезвия по бумаге. Черни-
ла въелись глубоко и плохо поддавались. Лезвие гну-
лось и жалобно, по-комариному, поскрипывало. Бума-
га под ним залохматилась. И вдруг сквозь неё просту-
пили какие-то лиловые буквы.

Петя с тревогой приподнял страницу, поглядел на
просвет и с ужасом увидел, что в журнале образова-
лась дыра. Он бросил лезвие на стол. Час от часу не
легче! Только этого ещё не хватало! Теперь подумают,
что он хотел напрочь стереть единицу!

Петя в отчаянии стал трогать дырку пальцем,
словно надеялся, что она сама собой затянется. Но
она не затягивалась, а зловеще зияла, и остатки еди-
ницы только чуть-чуть были видны.

Соседнюю кляксу Петя трогать теперь уже не ре-
шался: «Ещё хуже дырку протрёшь! Ладно, будь что
будет!»

Петя закрыл журнал, вышел с ним из кабинета и
поплёлся в учительскую. Там за грудой тетрадок си-
дела Кира Петровна. Она с удивлением посмотрела
на Петю:
— Ерошин, ты почему так поздно в школе?

— А я, Кира Петровна, дежурный. И вот... Абро-
сим Кузьмич журнал позабыл.

Кира Петровна покачала головой:

— Как же он так? Ладно, положи на место.

Петя подошёл к этажерке, где всегда лежат все
классные журналы, присел на корточки и спрятал
журнал в самом низу, под грудой старых книг и
учебников. Ему хотелось спрятать журнал возможно
дальше.

«Может, сказать учительнице?» — подумал он и
помедлил в дверях.

Кира Петровна спросила:

— Чего стоишь? Ведь тебе, наверно, обедать дав-
но пора.

Петя повернулся к выходу и тихо сказал:

— До свиданья, Кира Петровна!

Учительница ласково ответила:

— До свиданья! Будь здоров, Петушок!

Глава двадцать вторая

У ВЛАДИКА

«Вот так штука, вот так номер! — растерянно ду-
мал «Петушок», шагая с портфелем по школьному
двору. — Как же так? Ведь я хотел только кляксу
стереть, а тут целая дырка получилась. Что ж теперь
будет?»

Он забежал домой, наскоро пообедал и поспешил
к Банькову.

На улице ему казалось, будто все прохожие смот-
рят на него и думают: «Ага, вот он, Петя Ерошин —
дырявые руки! Не только забрызгал журнал черни-
лами, но и протёр в нём дырку».

Когда он проходил на углу мимо круглой стеклян-
ной будочки милиционера, похожей на стакан в под-
стаканнике, ему казалось, что милиционер сейчас
бросит свои кнопки-рукоятки, вылезет из «стакана»,
возьмёт Петю за локоть и скажет: «А ну, молодой че-
ловек, расскажите, что вы там натворили с журна-
лом?»

Петя быстро шагал, время от времени с горя про-
катываясь по длинным, узким полоскам льда, отполи-
рованным подошвами многих любителей кататься по
тротуару.

За сквозной оградой Зоопарка стояли опушённые
инеем деревья. По застывшему пруду, там, где летом
плавают белые и чёрные лебеди, шла толстая сторо-
жиха и длинной чёрной метлой разметала снег.

В переулке закутанные до бровей девочки ката-
лись с горы на салазках. Огромное малиновое солнце
садилось за крыши, застланные снежными одеялами.
Одеяла эти были синими, точно их пересинили во
время стирки.

На площади красный глаз светофора с укоризной
уставился на Петю.

«Нет, видно не везёт мне в жизни, — с горечью
думал Петя. — Хотел как лучше, а тут какая-то чепу-
ха получилась. Владька узнает — ещё ругаться бу-
дет...»

Он не спеша поднялся на третий этаж, позвонил.
Тётя Феня открыла дверь:

— А, друг-корешок явился! Заходи, заходи. Ты
что такой красный? Мороз, что ли, уж очень?

— Да нет, тётя Феня. То-есть да, тётя Феня...

— Ладно уж, проходи. Наш там опять мастерит-
мусорит. Эх вы, горе-работнички!

Петя прошёл к Владику.

— Что так долго? — встретил его Владик. — Раз-
девайся, сейчас всё покажу.

Он стоял у стола возле какого-то сооружения из
картона и цветной бумаги. В руках у него были длин-
ные ножницы. Рядом лежали ножницы поменьше.
Кругом валялись разноцветные обрывки бумаги. Петя
подошёл к столу:
— Это что ещё за «картонстрой»?

Он увидел большую коробку без передней стенки,
похожую на театральный макет.. Петя любовался на
такие макеты в театре имени Ленина и в зале Цен-
трального детского театра. Они совсем как настоящая
сцена, только очень маленькая. Когда смотришь на
неё, всё время кажется, что вот сейчас на эту малень-
кую сцену выйдут крохотные, с мизинец, человечки и
начнут играть.

— Это не «картонстрой», а панорама, — сказал
Владик, размахивая ножницами. — Тут, видишь, уго-
лок нашей Пресни. Она такой была когда-то, давным-
давно. При царе ещё. Понятно тебе?

— Понятно, — мотнул головой Петя, хотя ему ещё
не всё было понятно. — А для кого ты это делаешь?
Для школы, да?

— Ничего не для школы.

— А для кого же?

— Для музея! — с важностью заявил Владик.

— Для какого музея? — удивился Петя.

— Для музея Пятого года, вот!

— Ну да... — с недоверием протянул Петя. — Не
возьмут они!

— Почему не возьмут? Если хорошо выйдет, ещё
как возьмут! Тут главное дело — надо к сроку по-
спеть, вот что.

— А когда срок?

— Да скоро. А работы вон ещё сколько... — Вла-
дик махнул рукой. — Ну, как по-твоему, сойдёт?

— Что там «сойдёт»! Просто здорово! — восхи-
щался Петя, разглядывая панораму. — Совсем как
настоящая. Давай я буду помогать.

Он схватил маленькие ножницы и принялся выре-
зать фигурку казака с узенькой шашечкой в руке, ко-
торую Владик ловко нарисовал на картоне и рас-
красил.

Некоторое время друзья работали молча, потом
Петя не выдержал и сказал:
— Ты тут сидишь, ничего не знаешь...

— А что?

— А то...

И Петя чистосердечно рассказал Владику, как он
решил было его выручить, хотел приделать закорюч-
ку, но раздумал, а тут, как нарочно, большущая
клякса сорвалась и села прямо на единицу. Стал он
её стирать и протёр во-от какую дырку...

Владик вскипел:

— Ты что, спятил, что ли? Зачем ты это сделал?
Ведь теперь подумают на меня. Эх ты, шляпа с по-
лями!

— Чего ты ругаешься! Я же для тебя как лучше
хотел. Что же, я нарочно эту кляксу посадил?

— Сам ты клякса! — ворчал Владик.

Тут в коридоре раздался несмелый звонок. Вла-
дик прислушался. За стеной тётя Феня открывала
кому-то дверь.

— Погоди, Петух, я сейчас.

Владик положил ножницы, вышел в коридор и
удивился. У входной двери стояли два закадычных
приятеля — Митя Журавлёв и Толя Яхонтов — и
шапками сбивали друг с дружки снег.

— Какой снежище повалил, сыплет и сыплет! —
говорил Митя, хлопая шапкой по широкой Толиной
спине. — Мы, Владька, к тебе по делу.

Владик насторожился. Он не знал о том, что было
в пионерской. Владик не знал, что как только до
Антона дошли слухи о единице в пятом «Б», он срочно
собрал в пионерской комнате совет отряда и сказал:

«Итак, пионеры, в вашем отряде случилась беда.
«Чепе», как говорится в армии».

«Чрезвычайное происшествие!» — объяснил Толя
Яхонтов.

«Вот именно. Давайте посоветуемся, как мы, пио-
неры, должны отнестись к такому случаю. Должны ли
мы вмешаться или мы решим, что наше дело сто-
рона?»
«Конечно, должны вмешаться!» — сказал Митя.

«Ясное дело!» — подхватил Толя.

«Правильно! — подтвердил Антон. — Потому что
это касается не только Банькова, но и всех нас».

Антон стал подробно объяснять, почему случай с
единицей касается не только Банькова, и закончил:

«Надо пойти к Банькову поговорить. Давайте ду-
мать, кого мы выберем».

Совет отряда заседал недолго. После короткого
разговора выбрали двоих: Митю Журавлёва и Толю
Яхонтова. Вот почему они сейчас стояли перед Вла-
диком в полутёмном коридоре. А Владик подозри-
тельно посматривал на них. Ему представилось, что
ребята каким-то чудом уже узнали про кляксу. Он
прислонился к стене и спросил:

— По какому делу?

— От совета отряда, — сказал Митя, засовывая
шапку в карман.

— А что случилось?

— Что ж, так и будем стоять в коридоре? — вме-
шался Толя и почесал варежкой свой круглый, румя-
ный с холода нос. — Пойдём в комнату куда-нибудь.

Владику не хотелось приглашать Митю с Толей к
себе. У него там на столе панорама, а он давно решил,
что ребята увидят панораму только в музее. Он
сказал:

— У меня там сейчас... в общем, нельзя... Пой-
дёмте сюда, к папе.

Он провёл гостей в папину комнату. Ребята ози-
рались по сторонам, не решаясь сесть. Громко тикали
стенные часы. На письменном столе белел большой
перекидной календарь.

— Владька, вот какое дело... — начал Толя, пе-
реминаясь с ноги на ногу. — Слушай, а дапа твой не
будет сердиться, что мы здесь?

— Ничего, — сказал Владик, — он свой.

— Ладно, тогда слушай! — торжественно начал
Толька. — Мы к тебе пришли насчёт твоего кола.
— Ну?

— В чём дело, Владька, что случилось? — Толя
сбился с торжественного тона. — Может, тебе надо
помочь? Мы тогда выделим кого-нибудь. Вот Митя с
тобой может заниматься, или я, или Игорёк. Выби-
рай кого хочешь. А то так нельзя. Ведь кол этот не
только тебя касается, а всего класса.

Владику было приятно, что товарищи хотят ему
помочь. И всё же ему было обидно, что его, первого
ученика, кто-то собирается выручать. Он спросил: •

— А при чём тут «всего класса»?

— Как «при чём»? — вмешался Митя. — Так то-
же нельзя рассуждать. Ты в нашем классе учишься
или где?

— Я в школе учусь, — сказал Владик.

— В том-то и сила! — подхватил Толя. — Ты вро-
де часть всей школы, понятно? И твой кол как бы да-
же всей школы касается, вот!

— Глупости! — невесело засмеялся Владик. —
Школа — часть Москвы. Значит, выходит по-вашему,
это всей Москвы касается, да?

— А что ты думаешь! А может, и касается! — чуть
ли не крикнул Митя.

Это Владика озадачило.

— Ерундистика! Ничего подобного!

— Нет, не ерундистика! Это нам Антон всё разъ-
яснил. — Толя положил руку Владику на плечо: —
Ладно, Владька, брось. Мы тебе по-хорошему гово-
рим: выучи ты эти несчастные мифы, подземные воды,
реши задачки... А ну её, единицу, ладно?

Владик повёл плечом:

— А что я, сам не понимаю, что ли? Чудаки!

— Кто чудак, там видно будет! — сказал Толя,
напяливая на голову шапку с пушистыми длинными,
до пояса, ушами. — Кого тебе выделить?

— Никого!

— Почему?

— Сам справлюсь.
— Сам так сам. Тебе видней! — Толя повернулся
к Мите: — Пошли?

— Поехали!

Митя с Толей вышли, дверь за ними захлопну-
лась. Озабоченный Владик вернулся к Пете:

— Слыхал? Толя с Митей приходили. Всё насчёт
моего кола беспокоятся. Ерундистику разводят, будто
мой кол всей Москвы касается. Чудаки! — Владик
усмехнулся. — Давай работать, а то уже поздно.

Владик и Петя снова принялись за панораму.
И хотя Петя ушёл от Владика поздно вечером, всё же
макет был ещё далеко не готов. Владик сильно
устал. Он отложил в сторонку ножницы, перенёс ма-
кет на окно, поужинал, разделся и лёг.

Ему не спалось. Была лунная ночь. Голубыми
искорками поблёскивали морозные узоры на стекле.
Лунный свет лежал на подоконнике косячком. Кося-
чок этот постепенно приближался к панораме. Вот
голубые лучи заглянули в неё и причудливо осветили
стены картонного домика и маленькие окошечки, ко-
торые Владик старательно вырезал ножницами.

Глаза у Владика слипались, но он пристально
смотрел на окошечки. Вдруг на них появились ре-
шётки. Картонный домик начал расти, пухнуть, и вот
он стал совсем большой. Нарисованная дверь превра-
тилась в ржавые железные ворота, у ворот стоял
часовой с овальной кокардой на бескозырке. На плече
он держал длинную, толстую единицу.

Владик подбежал и стал дёргать единицу к себе:
«Отдайте! Моя! Я её выкину!»

Солдат взял единицу наперевес, и она преврати-
лась в винтовку со штыком.

«А ну, проваливай отсюда, пока цел! Не видишь —
здесь тюрьма!»

Владик испугался и опрометью побежал вдоль
улицы. Улица становилась всё уже, всё теснее. Она
была замощена булыжником. С обеих сторон тяну-
лись низенькие деревянные домишки. На домишках
пестрели старинные вывески с «ятями» и «твёрдыми
знаками». У дверей стояли толстые люди с золотыми
цепочками на больших животах. Это — купцы. Вла-
дик подбежал к ним:

«Вы не знаете, где моя школа?»

Купцы, держась за животы, оглушительно захохо-
тали.

Владик кинулся прочь. Он стал искать свою шко-
лу. Но школы нигде не было.

Владик заметался. Он стал искать Детский парк.

Но и парка нигде не было.

Он бросился искать Дворец культуры имени
Павлика Морозова. Но никакого дворца и в помине
нет.

Тогда он стал искать свой дом. Но и дома нигде
нет. Вместо него лепятся друг к дружке убогие лачу-
ги. В одной из них сидит Тата Винокур.

Владик обрадовался и подбежал к ней:

«Тата, Тата, а где же наш дом?»

Но Тата не отвечает. Она молча ведёт Владика к
высоким воротам с вывеской: «Ткацкая фабрика
Прохорова».

Владик очутился в тёмном, тесном подвале.
В груде тряпья копошатся дети. Они сортируют гряз-
ные лоскутки. Шерстяные они кладут в одну сторону,
льняные — в другую, бумажные — в третью.

Среди них сидит и Петя Ерошин. Он ухватил Вла-
дика за шею и пригнул его к тряпкам. Владик стал
вырываться:

«Пусти, Петух! Пусти!»

Он кое-как оттолкнул Петю, но повалился на гру-
ду тряпья, стал в ней барахтаться, задыхаться, стал
из последних сил расшвыривать грязные лоскуты.
И вдруг открыл глаза...

С минуту он лежал неподвижно, опоминаясь. По-
том он приподнялся на локте и оглянулся. Ох, как
хорошо! Он у себя дома, в своей комнате... За шка-
фом, как всегда, мирно сопит тётя Феня. А на под-
оконнике, освещённая луной, стоит панорама с ма-
ленькими домиками и баррикадой, над которой раз-
вевается крохотный красный флажок.

Владик закрылся с головой и снова заснул — те-
перь уже спокойно, без снов. Проснулся он поздно.
В комнате было полно света — яркого зимнего солнца.
Владик потянулся. Сегодня воскресенье — значит,
можно погулять, побегать на коньках, сходить в кино.

И вдруг он вспомнил про макет и про единицу.
Нет, кататься на коньках нельзя — работы много.

Вот почему он после завтрака никуда не пошёл,
достал из сумки географию, подпёр голову кулаками
и принялся учить:

«Подземные воды просачиваются и доходят до во-
доупорного пласта. Там, где водоупорный пласт вы-
ходит на поверхность, подземная вода выходит нару-
жу. Образуется источник, или родник...»

До обеда он усердно занимался географией, исто-
рией, арифметикой. А вечером он не выдержал и по-
ехал на каток. Там он встретил Тату Винокур. Они
взялись за руки и стали вместе бегать на коньках по
ледяным аллеям. Владик рассказал ей про панораму.
И там, в «ландышевой» аллее, Тата сказала:

— Владик, панораму принеси обязательно завтра,
потому что послезавтра уже годовщина.

Глава двадцать третья
„СЕМЬ БЕД—ОДИН ОТВЕТ!"

Наступило завтра, то-есть понедельник. Кира
Петровна в своё обычное время вышла к троллейбусу.
На улице, несмотря на ранний час, было много на-
роду. Все спешили: кто на завод, кто в учреждение,
кто в школу... У каждого из нас своё дело, своя рабо-
та. Но все мы трудимся ради одного — ради Родины.

Кира Петровна ехала на работу в хорошем на-
строении. Вчера вечером она была в большом, свет-
лом зале, украшенном колоннами и люстрами. Там
собрались женщины из разных стран. Кире Петровне
дали билет в райкоме комсомола. Сидеть ей пришлось
где-то на самом верху.

Сверху ей хорошо был виден просторный зал,
где собрались француженки, испанки, польки, негри-
тянки... Все на разных языках говорили об одном:

— Мы хотим, чтобы наши дети мирно учились.
Мы хотим, чтобы наши мужья мирно работали. Мы
не хотим войны. Советский Союз борется за мир, и мы
идём за Советским Союзом.

Во всех речах было слышно: да здравствует мир!

Потом все запели песню мира, каждый на своём
языке, но мелодия была одна. Кира Петровна смо-
трела с балкона на круглый зал, и ей казалось, будто
она видит весь земной шар и слышит голоса всех на-
родов земли:

Мы за прочный мир,
Мы за светлый мир,
Мы за мир на всей земле...

Песня звучала с такой силой, что хрустальные
подвески огромной люстры, которая висела непода-
лёку от Киры Петровны, заметно дрожали и пере-
ливались то красными, то синими, то жёлтыми лу-
чами.

...И сейчас, когда Кира Петровна подходила к
зданию школы, в ушах у неё ещё звучала эта песня,
а перед глазами словно ещё покачивались гранёные
хрустальные подвески.

В учительской её встретил Антон.

Старший вожатый теперь был занят новым делом:
он готовился к новогоднему сбору дружины. Трудно
было понять, как это Антон успевает справляться со
всеми своими делами: и в отрядах бывать, и к сборам
готовиться, и на лекции ходить (он учился в вечернем
Институте связи), и зачёты сдавать. Немудрено, что
он всегда спешил, вечно торопился куда-то...

— Кира Петровна! — ещё издали громко позвал
он, доставая карандаш и раскрывая свою синюю пап-
ку. — Кира Петровна, давайте окончательно опреде-
лим, с чем же выступят на ёлке ваши пятиклашки.

— Что за выражение? — засмеялась Кира Пет-
ровна. — Это не пятиклашки, а богатыри. У меня
тридцать три богатыря.

— Богатыри? Скажите пожалуйста! — удивился
Антон. — Ас чем же они выступят, ваши богатыри?

— Да с чем угодно. Лёня Горшков может сыг-
рать на скрипке. Кисляков представит сценку. Еро-
шин — акробатический этюд... У каждого свой та-
лант. Что угодно для души...

— Минуточку!

Антон стал записывать: «Горшков — скрипка. Кис-
ляков — сценка». Но тут раздался звонок. Кира Пет-
ровна заторопилась:

— Пора в класс. Потом...

Она подошла к этажерке за журналом. Но на
верхней полке, там, где он обычно лежит, его не было.
Кира Петровна нагнулась ко второй полке, но и там
классного журнала пятого «Б» не оказалось.

— Что за наваждение! Надо идти в класс, а тут —
стой ищи!

Кира Петровна стала торопливо перебирать книги
и папки на всех полках. Наконец она обнаружила
журнал в самом низу, там, где он раньше никогда не
лежал.

Странно! Кому это взбрело в голову засунуть жур-
нал бог знает куда?..

Она сердито подхватила журнал и побежала в
класс. Ребята уже давно были на местах и с некото-
рым недоумением смотрели на учительницу, которая
никогда ещё ни на минуточку не опаздывала.

Все встали.

— Здравствуйте, мальчики! Извините... Я никак
не могла найти журнал. Садитесь!

Все сели. Кира Петровна тоже села за свой стол,
положила перед собой сумочку, часы, указку, крас-
ный карандаш и стала перелистывать журнал. Она
искала страницу с надписью «география».

Она любила первые, самые ранние уроки. Ребята
ещё не устали, не переговариваются, не шалят, а вни-
мательно слушают.

Да и сама ты ещё не устала, ещё не успела огор-
читься из-за плохого ответа или дерзкого слова.

И вообще приятно сидеть за учительским столом,
смотреть на класс, где сидят «тридцать три богаты-
ря», и знать, что за одной стеной в это же время
Анна Арсеньевна занимается с шестым классом, за
другой — Игнатий Игнатьевич с седьмым, наверху
Тамара Степановна — с пятым, ещё выше Абросим
Кузьмич — с восьмым, а внизу, в пионерской комна-
те, Антон готовится к отрядному сбору.

Приятно было знать, что одновременно с тобой во
всех школах Москвы и всего Советского Союза армия
учителей учит много миллионов ребят, которые в эту
минуту тоже либо сидят за партами, либо выходят к
доске и отвечают урок.

Вот о чём думала Кира Петровна, перелистывая
классный журнал.

Вдруг она заметила на странице большую, безо-
бразйую кляксу. Это ещё откуда? Она бросила взгляд
на соседний лист и увидела, что он протёрт насквозь.

Встревоженная, Кира Петровна посмотрела на ре-
бят и снова пригнулась к журналу. Она стала внима-
тельно разглядывать протёртое место. Похоже, что
тут стояла единица и что кто-то её не очень умело
пытался стереть.

Кира Петровна в волнении провела пальцем вдоль
графы. Палец привёл её к фамилии «Ваньков».

«Ваньков? — удивилась Кира Петровна. — Это
невозможно! Во-первых, не может быть, чтобы хоро-
ший ученик Ваньков получил единицу. Видно, он уж
действительно чем-то довёл Тамару Степановну до
крайности. И во-вторых, не станет же Ваньков сти-
рать отметку!»
Что делать?

Кира Петровна взволновалась не на шутку. Тако-
го случая в школе ещё не было.

С минуту она помедлила, пристально разглядывая
дыру в странице классного журнала. Потом реши-
тельно подняла журнал, повернула его протёртой
страницей так, чтобы всему классу было видно, и
спросила:

— Мальчики, вам видно?

— Нет, не видно!.. Не видать!.. Видно!.. — зашу-
мели ребята.

— Вот, смотрите. Кто-то осмелился... изуродовал
классный журнал. А ведь это государственный доку-
мент!

Поднялся шум. Ребята, откидывая крышки парт,
стали, приподнимаясь, разглядывать испорченную
страницу:

— Ухты!..

— Вот это да!..

— Дырка!

— Ну, уж это чистое хулиганство. За такие дела
по головке не гладят.

Кира Петровна с тревогой оглядывала класс:

-— Кто знает, чьих рук это дело?

Она ждала. Но никто не встал, никто не поднял
руки. Да это и немудрено! Об испорченной странице
могли рассказать только двое — Владик Ваньков
и Петя Ерошин. Но их обоих сейчас в классе не было.

Не потому, что они проспали, нет! Они встали во-
время. Мама разбудила Владика, как всегда, в вось-
мом часу:

— Вставай, сынок! В школу пора.

Она теперь каждое утро вставала спозаранок, бу-
дила Владика, готовила ему завтрак, следила за тем,
чтобы он получше поел, потеплее оделся, ничего не
забыл.

Тётя Феня ей сколько раз говорила:

«Нина Васильевна, зачем вам ни свет ни заря
подниматься! Я сама всё сделаю, провожу Владика в
лучшем виде».

И Владик говорил маме:

«Мама, спи ты, ведь тебе в поликлинику надо
гораздо позже, я сам всё — и поем и соберусь, не
беспокойся. Что я, маленький, что ли!»

«Хорошо, хорошо, не буду вставать!» — каждый
раз обещала мама.

Но вот наступает утро, смотришь — а она всё-та-
ки встала и бродит в халате из кухни в комнату, помо-
гая Владику собираться в школу.

Нет, видно, все мамы так уж устроены, что их дети
всю жизнь кажутся им маленькими...

Владик, одеваясь, думал о панораме. Тата вчера
сказала, что завтра уже годовщина пятого года. Зна-
чит, надо панораму во что бы то ни стало отнести се-
годня. Правда, она уже почти что готова. Осталось
только приклеить фигурки дружинников и казаков и
сделать проводку, потому что без проводки панорама
никакого вида иметь не будет. Вся красота в освеще-
нии, в лампочках. Но если пойти в школу, ничего это-
го сделать не успеешь.

— Ты что задумался? — сказала мама. — Опоз-
даешь!

— Я не задумался.

— Нет, я вижу, ты чем-то озабочен. В школе у
тебя всё в порядке?

Владику не хотелось говорить маме про единицу.
— Нет, ничего, — вздохнул он. — Всё в порядке.
Он помолчал.

— Мама, — сказал он потом, — дай мне что-ни-
будь большое. Ну, что-нибудь вроде скатерти.

— Зачем тебе вдруг скатерть понадобилась? —
поразилась мама.

— Да вот... надо завернуть. — Владик показал на
панораму.

Мама посмотрела на картонный ящик:

— Неужели ты эту махину в школу потащишь?
— Да надо... — уклончиво отозвался Владик.

Мама дала ему старую, заплатанную бязевую
простынку. Владик завернул в неё панораму, завязал
углы, и получился большой узел с длинными белыми
«ушами». Потом Владик полез к себе под кровать,
достал из своего «ящика сокровищ» три электриче-
ских патрона, три лампочки, шнур, вилку и всё уло-
жил туда же в узел. Потом он оделся, повесил через
плечо сумку с книгами, взял не тяжёлый, но громозд-
кий узел и вышел на улицу.

На улице было ещё темно. Ещё светили всю
ночь не сомкнувшие своих жёлтых глаз фонари. На
сугробах между зданиями ещё лежала темносиняя,
чернильная мгла. Но дворники в белых фартуках уже
яростно скребли тротуары. Из-под стальных скребков
то и дело выскакивали малюсенькие жёлтенькие
искорки.

Мальчики и девочки, с сумками и портфелями,
спешили в школу. Странно бывает видеть в предут-
ренней морозной темноте малышей, шагающих в
школу. Им бы ещё понежиться, поспать, а они — нет,
шагают себе сквозь тьму, деловито помахивая сумка-
ми и поскрипывая валенками.

Счастливого пути маленьким закутанным пешехо-
дам, которые по утрам заполняют наши улицы и спе-
шат в школу набираться ума-разума!

Владик шёл, прижимаясь к стенам. Ему не хоте-
лось встречаться со знакомыми ребятами, потому что
шёл он по-настоящему не в школу, а к Пете Ерошину.

Он знал, что Петиной мамы уже нет дома — она
очень рано уходит в комбинат. Единым духом под-
нялся он по ещё освещённой с ночи лестнице. Петя —
в пальто, в шапке — открыл ему дверь.

— Владик, ты что прибежал? — удивился он. —
А в школу?

— Петух, знаешь чего? — торопливо заговорил
Владик. — Давай не пойдём сегодня... пропустим
один денёчек.
— Почему?

— Да вот... — Владик показал на узел. — Надо
закончить, проводку сделать... Потом там разговоры,
наверно, начнутся насчёт журнала...

Петя стал задумчиво теребить свой нос. Он не
прочь был пропустить школу. Правда, уроки он при-
готовил, стихи выучил, но в школе, ясное дело, нач-
нётся разговор'про журнал. Конечно, за прогул тоже
снизят дисциплину, но что же теперь делать! Семь
бед — один ответ!

Он начал расстёгивать пальто:

— Ладно, есть такое дело, остаёмся.

Приятели разделись, размотали узел, и Владик
стал показывать:

— Здесь надо фигурки... Здесь проводку...

— А лампочки?

— Вот тут лампочки, шнур, всё...

Петя с охотой взялся за дело. Он по электричеству
мастер. Наладить пробку, патрон — всё это он вам
сделает не хуже заправского монтёра.

Друзья вырезают фигурки, раскрашивают, при-
клеивают. Они советуются, как лучше разместить
лампочки. Конечно, их надо поместить незаметно,
замаскировать за картонной стеной и бумажным рас-
крашенным небом...

А в школе в это время встревоженная Кира Пет-
ровна всё ещё пыталась дознаться: кто же посмел
изуродовать классный журнал?

Конечно, в этот день ей ничего узнать не удалось.
После уроков она показала журнал Анне Арсеньев-
не и Егору Николаевичу.

Директор пригласил её к себе, усадил за стол,
надел очки и долго разглядывал пострадавшую стра-
ницу.

— Да... — сказал он. — Такого случая даже я не
припоминаю.

Он снял очки и кулаком, как маленький, стал те-
реть свои добрые усталые глаза:
— Кто же всё-таки из ваших богатырей способен
на этакое?

— Не знаю, — тихо сказала Кира Петровна.

Директор пригнулся к столу:

— А чья, вы говорите, единичка-то?

— Как раз хорошего ученика, Егор Николаевич:
Банькова Владика.

— У нас с вами, кажется, уже не первый раз идёт
разговор о Банькове, — сказал директор. — А за что
же, собственно, он получил такую суровую оценку?

— По истории. У Тамары Степановны.

— А... — протянул директор, откидываясь к спин-
ке стула. — Да, она строга. И горяча, горяча... — Он
чуть-чуть усмехнулся. — Поспокойнее бы ей надо
быть. Это всегда полезней для дела. — Егор Николае-
вич помолчал. — Ну, и как вы считаете: Ваньков этот
ваш, способен он на такую проделку?

Кира Петровна выпрямилась:

— Нет, Егор Николаевич. Ни за что, вот ручаюсь
вам, именно Ваньков никогда этого не сделает.

— Так, так... Почему же вы, собственно, уверены?

— Трудно сказать, Егор Николаевич. Я вижу
мальчика, вижу его глаза, улыбку, его повадки... мыс-
ли его как будто чувствую. Нет-нет, никоим обра-
зом! — горячо говорила Кира Петровна, легонько
пристукивая после каждого своего слова тяжёлым,
каменным прессом по столу.

— Охотно соглашаюсь. — Егор Николаевич, как*
обычно, пощипал свой подбородок. — Кто же тогда,
если, по-вашему, Ваньков отпадает?

Кира Петровна отчётливо представила себе весь
свой класс. Слева за первой партой сидят Толя Яхон-
тов и Юра Белкин — два спокойных, выдержанных
ученика.

В среднем ряду — рассудительный Митя Журав-
лёв и горячий, вспыльчивый Игорёк-кипяток. Они,
конечно, не станут хозяйничать в классном журнале.
- Справа, у стены, — Костя Кисляков и Витя Нови-
ков. Эти хоть и шалуны, но на такой поступок не
способны.

За ними у окна — Лёня Горшков и Сева Болотин,
оба тихие, покладистые мальчики.

Позади них — Владик Ваньков и Петя Ерошин.
Кира Петровна представила себе сосредоточенное
лицо Владика, добродушно-румяные щёки Ерошина...
Ну, эти тоже плохого не сделают.

Сколько она ни прикидывала, всё выходило, что
портить журнал некому было.

— Нет, Егор Николаевич, из наших никто не спо-
собен на такое дело, — решительно сказала она.

— Тем лучше! — Егор Николаевич поднялся. —
А всё-таки я бы вам посоветовал потолковать с Бань-
ковым. Ведь это такой возраст, знаете...

— Хорошо, я к нему зайду, — поднялась и Кира
Петровна.

— Отлично! — сказал директор. — Кстати, завтра
на педсовете поставим вопрос о поездке в Краснодон.
Но учтите: вашего Банькова, видимо, теперь взять уж
не удастся.

Кира Петровна вздохнула:

— Жалко мне его, Егор Николаевич! Он будет
очень тяжело переживать...

Егор Николаевич отнял у Киры Петровны пресс-
папье и поставил на место:

— Вот что! Пригласите его на педсовет — с ма-
мой, конечно, или с папой. Поговорим! — Он протя-
нул ей руку: — А вы не расстраивайтесь. Вон у вас и
глаза красные. Мы, педагоги, должны, знаете, всегда
держать себя в руках. Вот и всё. И журнал не за-
будьте.

Директор протянул Кире Петровне журнал. Она
вышла из кабинета.

«Итак, что же? — думала она, шагая по коридо-
ру. — Значит, надо зайти поговорить с Баньковым.
И сегодня же, не откладывая». А разговор, наверно,
будет нелёгким, это она предчувствовала.
Глава двадцать четвёртая
„МУЗЕЙ ЗАКРЫТ»

А Владик и Петя всё ещё трудились над макетом.
Они спешили: день был на исходе. Да и велик ли
он — декабрьский день! Не успеешь оглянуться, а
холодное солнце уже ушло куда-то, украшенные ле-
дяными узорами стёкла потемнели, и со всех сторон
надвигаются долгие зимние сумерки.

День был на исходе, но и работа уже приближа-
лась к концу. Уже были прилажены все фигурки, лам-
почки. Вдоль задней стенки ящика протянулась про-
водка. Осталось только приделать вилку, чтобы мож-
но было включить панораму в электрическую сеть.

Скоро Петя и это сделал. Ловкие руки у Пети
Брошина! Глядя на его быстрые пальцы, как не
вспомнить его маму, Евдокию Прохоровну Ерошину,
которая так искусно справляется с сотнями тонких
нитей, без конца бегущих с катушек на сновальный
вал! Нет, видно, Петя удался в мать и тоже когда-
нибудь удивит всех своим мастерством.

Не успел он доделать вилку, как Владик выхватил
её у него из рук:

— Где тут у вас штепсель?

— Погоди ты, «штепсель»! Сделаешь короткое —
вот тебе и будет штепсель. Дай-ка!

Петя отобрал вилку, подошёл к штепселю, вклю-
чил, и панорама вмиг озарилась волшебным светом.
Засветились окошечки в картонной стене, будто окна
настоящего дома. Ночное, раскрашенное акварельны-
ми красками небо покрылось красным заревом, точно
где-то там, вдали, за домами, полыхает пожар. Алые
отблески легли на крохотный красный лоскуток, кото-
рый Владик прикрепил на спичке над баррикадой.
Этот лоскуток изображал красный флаг. Владик от-
стриг его от уголка старого ситцевого галстука — те-
перь у него новый, сатиновый.

Шнур был длинный. Ребята поставили макет на
пол и сами тоже сели на пол, чтобы удобнее было
любоваться.

В комнате стало темно, но это было ещё лучше —
в полумраке панорама выглядела ещё красивее.
Очень красиво падал свет из окошечек на вату, кото-
рая лежала под ними, будто снег. Всё было как на-
стоящее, только маленькое.

Владик был рад. После того как долго, упорно
над чем-нибудь поработаешь, всегда бывает приятно
увидеть, что ты трудился не зря.

— Как считаешь, Петух, понравится? — спро-
сил он.

— А как же! Ещё бы не понравилось! Ведь это
прямо как будто настоящий художник делал.

— А примут её там?

— Конечно, примут. Давай скорей отнесём, а то
уж поздно.

— Сейчас!

Владик взял кисточку, узенькую полоску бумаги
и вывел аккуратными буквами:

«Работа В. Банькова».
С минуту подумал и прибавил:

«...и П. Ерошина».

Он приклеил этот бумажный лоскуток к передней
стенке макета. Потом приятели завернули макет всё
в ту же бязевую простынку, взялись за белые «уши» и
осторожно вынесли своё творение на улицу.

Было темно. Валил густой снег крупными, мокры-
ми хлопьями. Друзья шли не спеша, глядя под ноги,
чтобы не поскользнуться. А то ещё упадёшь и, чего
доброго, разобьёшь лампочки. А без лампочек пано-
рама никакого вида иметь не будет.

Их быстро занесло снегом...

Петя второпях забыл дома варежки, руки у него
зябли.

— Пусти, — сказал Владик, — я один донесу.

— Нет, мы вместе...

— Тогда на вот варежку.

Владик дал ему варежку, и теперь каждый нёс
одной рукой узел, а другую руку грел в кармане
пальто.

— Скоро будет сбор отряда в музее, — говорил
Петя. — И вот все придут, зайдут в музей — и вдруг
увидят панораму, а тут подпись: «Работа В. Банькова
и П. Ерошина». Вот здорово будет! А, Владька?

— Конечно! — сказал Владик. — А вдруг дедуш-
ке не понравится?

— А почему не понравится? — ответил Петя и
снова принялся расписывать, что будет, когда ребята
увидят в музее панораму.

Так они добрались до музея. Миновали пустын-
ный дворик, поднялись на крыльцо со старинной же-
лезной скобой для обтирания подмёток и вдруг увиде-
ли на двери белый картонный плакатик: «Музей
закрыт».

— А сегодня что, понедельник? Ну да, по поне-
дельникам музеи закрыты, — сказал Петя.

— Ничего, — отозвался Владик и сдвинул ушан-
ку на затылок. — Я здесь свой человек, мне откроют!
Он позвонил. Старенькая сторожиха Таисия Гле-
бовна открыла дверь:

— Вы что звоните, ребята! Не видите — закрыто.

— Нет, Таисия Глебовна, нам не смотреть, нет!
Нам к дедушке. Можно к нему? Он дома?

— Сейчас узнаю.

Старушка шаркающей походкой вошла внутрь
жилой половины. Через минуту она вернулась:

— Ступайте. Только разденьтесь, в пальто нельзя.

— Видишь, Петух! — обрадовался Владик. —
Я же тебе сказал, что я здесь свой человек.

Они зашли в низенькие, тесные сени, смахнули с
себя снег, разделись и прошли к дедушке.

В комнате было тепло — топилась белая кафель-
ная печь. На столе уютно светилась лампа под зелё-
ным стеклянным колпаком. Когда-то такие колпаки
были в моде. Дедушка сидел у стола. В его очках
дважды отражался зелёный колпак. А Тата устрои-
лась на низенькой скамеечке у печки и, обняв руками
колени, смотрела на огонь. Как только ребята вошли,
она вскочила:

— Дедушка, дедушка, смотри, кто пришёл!

Дедушка поднялся и, мягко ступая валенками по
крашеному полу, подошёл к ребятам:

— Здравствуйте, молодёжь, почтенье! Это Вань-
ков, знаю. А это кто такой румяный?

— Это со мной, — сказал Владик, — из нашего
класса... Петя Ерошин.

— А, Ерошин? Уж не Дуси ли Брошиной сынок?

— Сынок! — обрадовался Петя. — А разве вы
мою маму знаете?

— Как же, девочкой помню. Наша она, преснен-
ская! — с гордостью сказал дедушка. — Зачем пожа-
ловали?

Владик выступил вперёд:

— Помните, вы панораму в музее показывали?
И вот я решил тоже сделать такую... для музея. Если
только, конечно, вам понравится...

] g Рассказы и повести

545
Дедушка вынул из кармана маленькую трубочку
и стал её набивать табаком.

— Как? — сказал он, приминая желтоватым боль-
шим пальцем табак в трубочке. — Сам сделал?

— Да, вот с ним, — показал Владик на Петю. —
Он, знаете, по электричеству прямо профессор.

— Так-так... Ну что ж, показывай, что вы там
соорудили.

Владик нагнулся над узлом и принялся разматы-
вать белые «уши». Они туго затянулись и никак не
поддавались. Тогда Владик стал действовать зубами.
Петя ему помогал. Наконец они кое-как сладили с
непокорными углами простынки, размотали их и во-
друзили макет на стол.

— Можно выключить лампу?

— Отчего ж!

Дедушка потянул провод настольной лампы. Зелё-
ный колпак погас. Красные отблески от печки заигра-
ли на стене и на полу. Петя достал вилку макета и
включил её, а Владик сдёрнул с ящика простынку и,
запинаясь от волнения, сказал:

— Вот... Называется: «Баррикада на Пресне в пя-
том году».

Дедушка и Тата молча смотрели на панораму.
Дедушка склонил немного голову набок (у него была
такая привычка) и долго смотрел на панораму. Он
видел баррикаду с красным знаменем, багровое небо,
фигурки дружинников и казаков. Возможно, что ему
сейчас вспомнился пятый год, свист нагаек, пение
марсельезы: «Вставай, подымайся, рабочий народ...»

А Тата сложила руки лодочкой на груди и тихонь-
ко охнула:

— Ох, как красиво!

— Отличная работа! — подхватил дедушка.

— Правда? — обрадовался Владик и со счастли-
вой улыбкой оглянулся на Петю. — Правда, ничего
получилось?

— Молодцы, прямо художники! — говорил де-
душка. — Смотри, Татьяна: и фигурки, и баррикада,
и флажок, и лампочки... Видно, с душой сделано, с
любовью.

— А лампочки — это Петя, — сказал Владик.

— Проводку — это я, верно, — ткнул себя паль-
цем в грудь Петя.

А Владик сказал:

— Вот, пожалуйста, если нравится, возьмите её
себе, для музея... Пожалуйста!

— Не откажусь! Спасибо! — Дедушка стал раз-
глядывать панораму, осторожно трогая стенки ящика,
лампочки, фигурки. — А как бы нам её получше
экспонировать, Татьяна? Как по-твоему?

— Давай, дедушка, мы её поставим в главный зал.
Знаешь, там, возле витрины с оружием.

— Дело, внучка, дело! — Дедушка повернулся к
Владику: — Спасибо! Хорошо бы, конечно, для поряд-
ка ещё табельки ваши посмотреть.

— Какие табельки? — удивился Владик.

— Обыкновенно какие — школьные, — объяснил
дедушка.

— Зачем же? — с тревогой спросил Владик.

Дедушка внимательно посмотрел на Владика, за-
думался, потом неторопливо прошёлся по комнате и
сказал:

— Так ведь люди в музее будут спрашивать: «Чья,
мол, панорама? Что за Ваньков такой? За что ему
такая честь?» А я скажу: «За то, мол, ему такая честь,
что он отличник учёбы, хорошо учится». Вот какое
дело. Впрочем, у вас, наверно, табельков-то и нет при
себе?

— Нету, — тихо произнёс Владик.

А Петя громко подхватил:

— Нету! Нету при себе!

— Не беда, — решил дедушка. — Дело терпит.
Завтра принесёте.

— А это обязательно — табельки показывать? —
осторожно спросил Владик.
— А почему же не показать? — отозвался де-
душка. — Если отметки хорошие, стыдиться нечего.
А если плохие...

— А если плохие, тогда что? — спросил Владик.

— Тогда дело худо, — развёл руками дедушка. —
Да вам-то что? У вас отметки неважные, что ли?

— Нет, ничего. У меня важные, — сказал Петя.

— А у меня не совсем, — невнятно проговорил
Владик.

— Как так? — Дедушка остановился. — Мне же
про тебя Тата рассказывала...

— Не знаю... — Владик оглянулся на Тату. — Это
всё раньше было. А сейчас...

— А сейчас что же? Тройки, что ли, попадаются?

— Если бы тройки!

— А что же?

— Помалкивай, помалкивай! — зашипел Петя и
стал дёргать Владика за рукав.

Но Владик локтем оттолкнул его и признался:

— У меня, по правде сказать, ну... единичка одна
есть. Только нечаянная...

— Нечаянная? — Дедушка вынул трубку изо
рта. — Это как же так? А? По какому же предмету?

— По... истории... — Владик опустил голову.

— Как же это тебя угораздило? — огорчился де-
душка. Он снова прошагал по комнате из угла в угол,
потом остановился перед панорамой. — Неладно у нас
получается! — Он постучал черенком трубки по краю
стола, долго молчал, потом опять потрогал панораму
и наконец произнёс: — Не знаю, как мне с вами быть.
И обижать вас не хочется, да только похоже, что мне
придётся от вашего подарка отказаться. Вот какая
штука!

У Владика всё лицо сразу словно опалило огнём.
Он почувствовал, что щёки, и уши, и даже нос — всё
стало горячим. Он боялся взглянуть на Петю, кото-
рый тоже стоял весь красный и всё мял и мял в руках
бязевую простынку.
Тата кинулась к дедушке:

— Дедушка, не говори так, не отказывайся, де-
душка! Ведь они для нас старались, для музея...

Дедушка положил ей руку на плечо:

— Не спорю, Таточка, вижу, что старались. Да
что толку? Ведь люди на баррикадах на этих вот, —
он показал на панораму, — гибли ради чего? Ради то-
го именно, чтобы вы могли учиться как следует. А вы
что же? Единички получать? Нет, внучка, так дело не
пойдёт!

Он потянул за провод — вилка выскочила, и пано-
рама погасла.

— Так что вы, художники, забирайте свой пода-
рок — и, как говорится, всего хорошего.

— Дедушка, не надо! — снова стала просить Та-
та. — Зачем забирать? Ведь они исправят. Вот уви-
дишь... Правда, ты исправишь? Правда, Владик?

Владик молчал. Дедушка сказал:

— Ну что ж, пускай оставляют, ладно. Я её при-
беру, в уголок поставлю куда-нибудь, а когда испра-
вят, тогда мы её экспонируем. Ладно.

— Владька, давай оставим! Владька! — снова за-
шипел Петя.

— Чтобы она в тёмном углу стояла?.. Не надо! —
тоже шопотом отозвался Владик и посмотрел испод-
лобья на дедушку.

Дедушка прошёл к печке, присел на корточки и
помешал в ней кочергой. Оранжевое пламя осветило
его крупное морщинистое лицо, седые жёсткие усы,
складки на шее. Несколько весёлых, раскалённых
угольков выкатилось на пол. Дедушка голой рукой
подхватил их и кинул обратно в печь. Потом он под-
нял голову:

— Вы что, ребятки, ещё здесь? Ведь я вам всё
сказал. Да и время уже позднее.

Владик тяжело вздохнул. Он понял, что дедушку
уговорить не удастся. Всё ясно: надо забирать пано-
раму.
Не глядя друг на друга, Владик и Петя молча за-
вернули панораму всё в ту же белую простынку, мол-
ча завязали углы.

— Пошли, — шопотом сказал Владик.

— Пошли, — отозвался Петя.

Мальчики на цыпочках вышли в сени, оделись,
спустились со ступенек и захлопнули за собой дверь,
на которой ещё долго качалась маленькая беленькая
картонка с надписью: «Музей закрыт».

Глава двадцать пятая

КИРА ПЕТРОВНА

В полном молчании ребята шли по Красной Прес-
не, неся громоздкий, неудобный ящик. Было холодно,
руки коченели.

Вдоль всей улицы на высоких столбах сверкали
круглые матовые фонари. В их молочно-белом сиянии
кружились тёмные против света снежинки. И Влади-
ку вспомнилось, как в пионерском лагере по вечерам
вокруг ламп точно так же толклись мошкара и мо-
тыльки.

Вдруг Петя фыркнул.

— Свой человек! «Я тут свой человек»! — очень
похоже передразнил он Владика. — Видно, какой ты
свой человек!

Он дёрнул к себе ящик.

— Не дёргай! — рассердился Владик и рывком
потянул панораму к себе. — А то я хуже дёрну... На
варежку!

Петя стал натягивать на озябшую руку серую мох-
натую варежку:

— А вот кто тебя дёргал за язык говорить про
единицу?

Владик приостановился и в упор посмотрел на
приятеля:

— А что по-твоему, врать, да?
— Пошли, — топотом сказал Владик.
Поневоле остановился и Петя:

— Не врать, а просто не говорить. Помалкивал
бы, и всё.

Владик махнул рукой:

— Да это всё равно что врать!.. Ну, что стал? По-
шли.

Они опять зашагали вдоль улицы.

— А потом, — продолжал Владик, — он бы всё
равно узнал, ещё хуже было бы.

— А как бы он узнал?

— Так ведь он же просил табельки.

— «Табельки»'.. — с раздражением протянул
Петя.

Некоторое время они шли молча, и только слышно
было шарканье подшитых валенок по обледенелому
тротуару.

Но Петя не умел долго молчать.

— А сердитый какой дед, — снова заговорил он.—
Жалко ему выставить макет... Подумаешь, единица...
А ему-то что?

Владик не отвечал. Ему вспомнился разговор с
Толей Яхонтовым и Митей Журавлёвым, которые уве-
ряли, что его единица касается чуть ли не всей Мос-
квы. И что же, сейчас выходит, будто они правильно
говорили: выходит, что чужому дедушке, которого
он и видел-то всего несколько раз в жизни, оказы-
вается, есть дело до этой единицы! Чудеса, да и
только!

Владик посмотрел на Петю:

— А ты, Петух, ничего не понимаешь!

— Почему? — опешил Петя.

— Потому что дедушка правильно сказал, вот!

— Чем же правильно? Чем?.. Мы для него стара-
лись, а он... Что ж тут правильного?

— А то!..

Владик подробно стал пересказывать Пете свой
разговор с Толей и Митей. Потом он добавил:

— Всё-таки дедушка верно сказал, что люди вое-
вали ради нас, чтобы мы росли, учились. А мы с то-
бой что?

— Так ведь единицу не я получил, а ты, — оби-
делся Петя. — А зачем ты её получил? Кто тебе
велел?

Петя замедлил шаг:

— Давай, Владик, отнесём панораму в школу.
В пионерской комнате выставим.

— Ав музей?

— Ав музей не надо.

Владик помолчал:

— Нет уж, Петух, раз решили для музея — зна-
чит, надо добиться.

Так, с разговорами, они дошли до большого серого
дома, в котором с прошлой зимы жил Ваньков.

— Зайдём? — сказал Владик.

— Что ты, поздно! Мама заругает... На, держи.
И варежку возьми. А завтра пораньше в школу при-
ходи.

— Зачем?

— Узнаем, что задали. Может, успеем ещё подго-
товить.

— Чего там успеем, ничего не успеем. Всего!..

— Пока.

Владик обнял обеими руками громоздкий узел,
прижал его к животу и стал тихо-тихо подниматься по
лестнице.

На душе у него, как говорится, кошки скребли.
Ушёл он рано утром, сказал, что в школу, а сам побе-
жал к Пете, весь день просидел у него, потом ещё по-
шёл в музей.

А теперь уже ночь. Его, верно, опять по всей Мос-
кве ищут.

Он робко, еле-еле прикасаясь к пуговке звонка,
позвонил. Тётя Феня открыла дверь.

— Ага, явился!.. — сказала она, вытирая о фар-
тук руки. — Ну уж достанется тебе нынче! Где это ты
гулял?
Владик не успел ответить, потому что в коридор
сразу же вошла — вернее, не вошла, а вбежала —
мама. Она кинулась к Владику. На её лице было
столько тревоги и радости, что Владику стало стыдно.

— Наконец-то! Разве так можно? Сам посуди, не-
хороший ты, — говорила мама, снимая с Владика
шапку и расстёгивая ему, как маленькому, тугой крю-
чок на шее. При этом она касалась тёплыми руками
его холодного подбородка и щёк, и ему это было очень
приятно.

— Пусти, мама, что ты, я сам... я сам... — неловко
повторял он и, как обычно, запрыгал, чтобы пальто
скорей снялось.

Мама взяла пальто и повесила на вешалку:

— И, главное, в школе не был, вот я почему осо-
бенно беспокоилась. Ведь ты утром сказал, что в шко-
лу идёшь.

Владик насторожился:

— А ты откуда знаешь про школу?

— Да уж знаю. Вымой руки и садись поешь, не-
путёвый ты!

Владик с тяжёлым сердцем пошёл в ванную и
взял мыло. Мама принесла полотенце.

— Нет, мама, откуда ты знаешь всё-таки? — спро-
сил Владик, засучивая рукава.

— Знаю. Потому что ваша учительница мне ска-
зала.

— Какая учительница? — чуть ли не вскрикнул
Владик.

— Ваша классная руководительница — Кира Пе-
тровна.

— Кира Петровна? — Розовое круглое мыло
выскользнуло из рук и упало в раковину, но Владик
не стал его подбирать. — Ты что, мама, в школе была?

— Не я в школе — она здесь была. Да ты потише,
пожалуйста, она и сейчас здесь.

— Кто? Кира Петровна?

— Ну да!
Владик растерялся. Этого он никак не ожидал. Он
подобрал мыло и принялся молча намыливать озяб-
шие, усталые руки. А мама стала ему рассказывать,
что учительница уже давно сидит у них, что они обо
всём поговорили и что Кира Петровна ей очень понра-
вилась.

— И про меня говорили? — спросил Владик.

— И про тебя и про всех... Ну, вот что: пойди
на кухню, тётя Феня тебя там 'накормит. А потом
зайдёшь, поговорим. Только держись как следует,
будь прямым и откровенным, как положено пио-
неру.

— Ладно, мама.

Владик прошёл на кухню, сел за простой, белый
стол, и тётя Феня подала ему полную тарелку темно-
красного борща с золотыми кружочками. В середине
тарелки, точно скала среди моря, возвышалась аппе-
титная кость с мясом. Вкусно пахло луком, чем-то жа-
реным.

Владик почувствовал, что он до смерти голоден.
Его очень тревожило то, что сейчас ему придётся
объясняться с Кирой Петровной. Но недаром гово-
рится: голод — не тётка. На какие-то минуты он забыл
обо всём и с жадностью глотал ложку за ложкой,
едва успевая вытирать кулаком губы и подбородок.
Вот бы всё время так сидеть за столом в просторной,
светлой кухне, нюхать вкусный запах жареного лука
и ни о чём, ни о чём не думать!

Но скоро обед (или ужин) был закончен. Владик
сказал тёте Фене «спасибо», собрался с духом и
медленно отворил дверь:

— Можно?

За столом, покрытым ковровой, ворсистой скатер-
тью, сидели мама и Кира Петровна. Владик впервые
видел учительницу у себя дома. Она сидела на том
месте, где обычно сидит папа. Её красивые светлые
волосы блестели под лампой. Овальная брошка на бе-
лой кофточке сидела чуть наискось.
— Вот он, беглец, — сказала мама. — Заходи.

— Здравствуйте, Кира Петровна!

— Здравствуй, Ваньков!

Кира Петровна протянула ему руку. Владик нико-
гда ещё не здоровался с учительницей за руку. Он не-
уклюже пожал её узкую, тонкую кисть. Он в эту мину-
ту сам себя очень уважал. Шутка ли — с ним здоро-
ваются, как со взрослым! «Сейчас она начнёт меня
отчитывать», — подумал Владик и прислонился к
столу.

Но Кира' Петровна ласково спросила:

— Поел? Отлично. Теперь давай поговорим. Ска-
жи мне, Ваньков, только откровенно, почему ты се-
годня пропустил школу?

— А мне надо было закончить... одно срочное
дело.

— А какое дело? Секрет?

— Нет, ничего не секрет. Вот я сейчас...

Владик побежал к себе, притащил ящик с панора-
мой и стал его показывать маме и учительнице. Пано-
рама им обеим очень понравилась.

— Это ты для музея сделал? — спросила мама. —
Почему же они не взяли её? Плохо вышло, да?

— Нет, не плохо, — обиженно отозвался Владик.

— Тогда почему же?

— Потому что... Ну, всё... всё из-за этой единицы.

—- Вот об этом-то я и хотела поговорить с тобой,—
сказала Кира Петровна.

Она стала расспрашивать, как это вышло, что он
получил единицу. Владик подробно ей рассказал про
Тамару Степановну.

Потом она стала расспрашивать про журнал и про
испорченную страницу. Тут Владик сразу замолчал,
словно воды в рот набрал. Хмуро, исподлобья он по-
глядывал на Киру Петровну, не отвечая на её рас-
спросы. Да и что он ей мог сказать? Не может же он
ей сказать, что это сделал его друг Петя Ерошин! Не
может же он выдать товарища!
Кира Петровна долго беседовала с Владиком, дол-
го допытывалась, где правда, но он упрямо отмалчи-
вался. Наконец она поднялась:

— Имей в виду, Ваньков, подозрение падает на
тебя.

— Пускай падает...

— Завтра на педсовете будет стоять вопрос о
Краснодоне. И похоже, что ты не поедешь.

Владик поднял голову, хотел что-то сказать, но
пересилил себя, стиснув зубы, и стал обводить паль-
цем вышитые на скатерти огромные шёлковые ро-
машки.

— А мне хочется, чтоб ты поехал, понимаешь! Не
верю я, что ты способен на такую гадость, на всякие
подчистки. Вот не верю, и всё! — Кира Петровна взя-
ла Владика за руку. — И если ты завтра на педсове-
те докажешь, что ты тут ни при чём...

— Ты слышишь, Владик? — вмешалась мама. —
Ведь это дело серьёзное.

Владик попрежнему молчал и всё быстрей и бы-
стрей водил пальцем по ромашкам.

Кира Петровна взяла свою сумочку, достала бе-
ленький платочек — в комнате сразу тонко запахло
сиренью, словно весной, — и приложила его ко лбу.

— Подумай, Ваньков, подумай. У тебя ещё целая
ночь впереди и завтра полдня. — Она спрятала пла-
точек, щёлкнула замком. — Итак, Нина Васильевна,
к трём часам в учительской... А ты, упрямая душа,
больше не прогуливай, слышишь?

— Слышу, Кира Петровна.

Мама проводила учительницу, пошепталась с ней
ещё немного в передней, потом закрыла дверь, верну-
лась в комнату, подошла к Владику и за подбородок
приподняла его голову:

— Ну, сын, что же это с тобой будет, а?

— Ничего не будет, мама, — сказал Владик. —
Ничего не будет. Не поеду в Краснодон, и всё. И пу-
скай! И ладно!
Он побежал к себе, лёг и уткнулся носом в подуш-
ку. Мама хотела было зайти к нему, но он сказал:

— Не надо, мама. Не надо сейчас!

Мама постояла за дверью и молча пошла к себе.

Глава двадцать шестая

ПЕДСОВЕТ

Когда бывал педсовет, вся школа словно подтяги-
валась.

Сегодня педсовет — и нянечки старательнее под-
метают классы и коридор.

Сегодня педсовет — и мальчики тише сидят на
уроках.

Сегодня педсовет — и директор дольше засижи-
вается у себя в кабинете, готовясь к выступлению...

Педсовет начался сразу после уроков. Школа опу-
стела. Опустел и пятый «Б». Кто пошёл домой, а кто
отправился в пионерскую, на совет отряда. Там собра-
лись Толя Яхонтов, Митя Журавлёв, Игорёк Резап-
кин, Сева Болотин... Пришёл и вожатый Лёва Шум-
ской. История с журналом взбудоражила весь отряд.

Лёва яростно дёргал себя за пышный чуб и, по
привычке привставая на цыпочки, говорил:

— Вся беда в том, что наш отряд плохо объеди-
нён, вот что.

— Почему плохо? — вскочил Толя. — Мы- учимся
вместе, в одном классе, в одном отряде...

— Мало этого, мало! — шумел Лёва, всё сильнее
дёргая свой чуб, словно хотел его совсем оторвать. —
Надо вам крепче спаяться, чтобы не было «отдель-
ных».

— Каких таких «отдельных»? — спросил Митя.

— Бывают такие ребята, особняком держатся. Вот
я таких и называю «отдельные». И, конечно, испортить
журнал мог только «отдельный». А когда вы все, так
сказать, крепче спаяетесь...
— А кто ж это у нас «отдельный», кто?.. — закри-
чал Игорёк.

— Есть такие.

— Нет у нас таких!

Спор в пионерской комнате разгорелся не на
шутку.

А в пустом пятом «Б» в это время сидели два уче-
ника — Владик Ваньков и Петя Ерошин.

Петя собрался было после уроков идти домой. Он
вышел в коридор вместе со всеми и стал ждать своего
приятеля. Но Владик не выходил. Тогда Петя вернул-
ся в опустевший класс. Владик, подперев голову ку-
лаком, одиноко сидел в углу за партой.

•	— Ты что, Владька, почему сидишь? Пойдём.

Владик не отвечал.

Петя потряс его за плечо:

•	— Владька, ты что, не слышишь?

Владик рывком обернулся:

— Что тебе надо?

•	— Пойдём домой.

— Не пойду.

•	— Почему?

— Так.

— Тогда и я не пойду, — сказал Петя. — Ты так,
и я так.

Он сел рядом с Баньковым. Владик стал его вы-
талкивать. Старенькая парта так и затрещала. Тут
открылась дверь, и в класс вошёл... папа Владика —
Сергей Сергеевич Ваньков.

Владик не поверил своим глазам. Уж очень стран-
но было видеть рослого, грузного папу в классе, возле
чёрной доски с плохо стёртыми меловыми линиями,
возле шатких школьных счётов и низеньких парт.
Здесь папа казался выше и крупнее, чем дома, он
выглядел прямо как великан. Владик подбежал к
нему:

— Папа, папа, почему ты? Я думал, мама придёт.

Папа поздоровался с Петей Ерошиным и прошёл
к партам. На нём был чёрный костюм, который он на-
девал только в самых торжественных случаях, на
груди топорщился новый галстук. У папы был очень
парадный вид.

Он хотел было сесть за первую парту, но никак не
мог втиснуться в промежуток между сиденьем и
крышкой. Петя принёс ему учительский стул.

— Спасибо, — сказал папа и повернулся к сы-
ну: — Мне мама всё рассказала, и я решил сам при-
сутствовать. Вот, отпросился с работы, сказал, что по
важному делу. — Папа посмотрел на часы: — Когда
сказали — к трём? Скоро три. Пойдём, что ли?

— Пойдём.

Они пошли по школьному коридору — папа, Вла-
дик и Петя Ерошин.

— А ты куда? — спросил Владик. — Тебя не вы-
зывали.

— Пускай! — отозвался Петя.

Они подошли к учительской. Там уже собирались
педагоги.

Пришла Анна Арсеньевна, пришёл Игнатий
Игнатьевич и сразу же стал длинными пальцами мять
тонкую папироску. Вошла Тамара Степановна и села,
строго поблёскивая очками на тихого Абросима Кузь-
мича.

Наискось от Тамары Степановны уселся Антон.
Рядом с ним — Кира Петровна.

Педагоги прибывали один за другим. Это были
люди, которые все свои силы отдавали школе. Целый
день, с самого раннего утра, они занимались со свои-
ми учениками, терпеливо объясняя, спрашивая, дик-
туя. После уроков они обычно задерживались в шко-
ле на совещаниях, на собраниях, для проверки
тетрадей, для беседы с родителями.

По вечерам — в театре ли, на концерте, в го-
стях ли — они большей частью думали о своих уче-
никах.

И сейчас, сидя в учительской за длинным, крытым
зелёной материей столом, они вполголоса беседовали
всё о том же: об учениках, уроках, отметках...

Вдруг, опираясь на палку, в учительскую вошла
закутанная в тёплый шерстяной платок учительница.
Когда она размотала платок, все с удивлением увиде-
ли, что это Елена Ивановна.

Педагоги кинулись к ней. Кто принимал её белый
шерстяной, покрытый снежком платок, кто подавал
ей стул, кто стал растирать её озябшие морщинистые
руки с голубыми прожилками.

— Елена Ивановна, да как же вы? С больными
ногами! Да ещё в такой мороз!

Елена Ивановна выпуклыми глазами оглядывала
учительскую:

— Вот... притащилась всё-таки... Соскучилась я
по вас, товарищи, по учительской этой, по школе...

— Зачем же вы, ведь вам тяжело, — говорила
Кира Петровна, растирая руки старой учитель-
ницы.

— Не зря молвится: дурная голова ногам покоя
не даёт, — пошутила Елена Ивановна, поглядывая на
всех ещё совсем по-молодому блестевшими глазами.
Она была рада, что снова находится в своей родной
школе. — Дошли до меня нехорошие слухи о моём
классе. Хочу сама всё толком разобрать.

Она села рядом с Кирой Петровной. Старая учи-
тельница и молодая принялись с жаром беседовать о
своём пятом «Б»: кто как успевает, кто как себя ведёт
и как это вышло с журналом.

Папа Владика подошёл к учительской и осторож-
но приоткрыл дверь.

Елена Ивановна подняла голову, узнала его и ти-
хо сказала:

— Кируша, это, кажется, отец нашего Банькова.
Подойдите к нему.

Кира Петровна вышла в коридор:

— Вы вместо Нины Васильевны? Очень рада по-
знакомиться. Подождите, пожалуйста, мы вас вызо-
вем. Владик, посади папу. — Она вернулась в учи-
тельскую.

А Владик с папой сели на стулья и стали ждать.
Сидел с ними и Петя Ерошин.

— А ты что сидишь? — спросил Владик.

— А тебе что? Хочу — и сижу.

Вдруг они разом встали и поклонились. По кори-
дору, с папкой подмышкой, не спеша шёл директор.
Он кивнул головой и прошёл в учительскую. Дверь за
ним закрылась. Егор Николаевич сел на председа-
тельское место, положил перед собой папку и посту-
чал карандашом по зелёной материи:

— Заседание педагогического совета объявляю
открытым. Слово имеет Анна Арсеньевна.

Егор Николаевич положил карандаш, облокотил-
ся на стол и принялся поглаживать и пощипывать
свой подбородок, словно проверял, чисто ли его по-
брили.

Анна Арсеньевна, заглядывая в тетрадку, начала
рассказывать об итогах второй четверти. О пятом «Б»
она сказала, что класс в целом стал за последнее вре-
мя лучше учиться. Тут все оглянулись на Киру Пет-
ровну. Она смущённо опустила голову и стала по-
правлять свои светлые волосы.

Потом перешли к вопросу о поездке в Краснодон.
Егор Николаевич сказал, что пока не выяснится исто-
рия с испорченной страницей, ребятам ехать нельзя.
Классный журнал, сказал он, — это государственный
документ, и класс должен быть наказан.

— А чем же виноват весь класс, — сказала с ме-
ста Кира Петровна, — если это совершил кто-то один?

— В том-то и дело, Кира Петровна, — сказал
директор, — что класс отвечает за всё, что в нём
происходит. Класс должен быть единым организмом.
Конечно, конкретного виновника мы, само собой,
должны найти и наказать. — Он взмахнул каранда-
шиком. — Кстати, предоставляю вам слово как руко-
водителю класса.
Кира Петровна поднялась. Сначала она опустила
руки, потом хотела их поднять и приложить к пы-
лающему лицу, чтобы хоть немного остудить горячие
щёки, но на виду у всех она не решилась этого сде-
лать и ухватилась за край стола.

— Товарищи... — начала она, в волнении раска-
чиваясь над столом. — Я беседовала с классом, бе-
седовала с Баньковым. — Она посмотрела на
Елену Ивановну, которая кивала седой головой по-
сле каждого слова молодой учительницы. — Мо-
жет быть, я ещё плохо знаю своих учеников, но мне
кажется, что никто из них не способен на такой
проступок.

— Это не проступок, а преступление! — поправи-
ла Тамара Степановна, протирая очки.

— Ну да, то-есть... я так и хотела сказать, — по-
правилась Кира Петровна. — Конечно, мы можем
подозревать Банькова, которому вы, Тамара Степа-
новна, по-моему, несколько поспешно поставили еди-
ницу...

— Я знаю, что делаю! — отрезала Тамара Степа-
новна.

— Спокойно, спокойно! — постучал директор ка-
рандашиком.

В учительской сгущались ранние декабрьские су-
мерки. Егор Николаевич показал Антону на выклю-
чатель. Старший пионервожатый поднялся, повернул
кнопку и включил сильную, стосвечовую лампу.
Яркий свет заполнил учительскую. Кира Петровна от
неожиданности зажмурилась и замолчала.

Егор Николаевич смотрел на неё, не зная, будет
ли она продолжать. Она сказала:

— Может быть, пригласить отца Банькова, по-
скольку подозрение падает на его сына?

— А он здесь? Давайте, давайте! — сказал дирек-
тор.

Через минуту в учительскую вошёл Сергей Сергее-
вич. Он поклонился и сел.
— Мы... — обратился к нему Егор Николаевич.

Но тут раздался громкий стук в дверь.

Егор Николаевич поморщился: он не любил, когда
мешали работе педсовета.

— Извините! — Он оглянулся на дверь: — Кто
там?

Все обернулись. Высокие белые двери медленно
отворились. На пороге показался ученик. Он был кра-
сен. Багровые уши его как-то уж очень заметно торча-
ли. Учителя тотчас узнали его. Директор тоже его
узнал.

— Ерошин, — сказал он, — сейчас у нас педсовет.
Так что ты, дружок, не мешай, придёшь попозже.

Но Ерошин не уходил. Он посмотрел на сидевших
за длинным столом учителей и неуверенно сказал:

— Егор Николаевич!.. Я— Если можно, я сейчас...

— Почему, собственно, такая срочность? — спро-
сил Егор Николаевич.
Тут Петя высоко вскинул голову, уверенным ша-
гом подошёл к столу, поднял руку и громко сказал:

— Это я там, в журнале, кляксу эту стирал. Вот!
А Ваньков тут ни при чём.

— Ты?.. — Директор откинулся на спинку стула,
как бы желая получше разглядеть Ерошина.

— Ага, — отвечал Петя. — Потому что я думал
сначала закорючку приделать... Только я её не приде-
лал, нет...

— Закорючку? Какую закорючку? — оторопел
Егор Николаевич.

— Ну, простую. Чтобы четвёрку сделать. Чтобы
Ваньков тоже с нами поехал... Только я, по правде, её
не сделал. Вы не думайте... А просто клякса сама не-
чаянно села...

В учительской поднялся шум.

Все одновременно заговорили. Многие педагоги
встали. Кира Петровна поднялась и шагнула к Еро-
шину. Антон засмеялся и стал хлопать себя по острым
коленкам. Елена Ивановна оглядывалась на Тамару
Степановну и тихонько повторяла про себя:

«Ну и Петя! Ну и закорючка!»

Когда все немного успокоились, Егор Николаевич
велел Ерошину рассказать подробно, как было дело.

Петя во всём повинился и без утайки всё расска-
зал.

— Хорошо, Ерошин, учтём твоё чистосердечное
признание, — сказал Егор Николаевич, — а сейчас
подожди в коридоре.

Петя вышел. Педсовет продолжался. Слово взяла
Кира Петровна. На душе у неё сразу стало легко,
словно гора с плеч свалилась.

— Товарищи, я думаю, сейчас, когда всё выясни-
лось, не следует отменять поездку в Краснодон. Нам
только надо решить, как быть с Ерошиным и Банько-
вым. Мне кажется, их надо простить. Проступок Пети
не так уж велик. Тем более, что он признался. И Бань-
кова тоже не следует лишать поездки.
Тут во весь свой могучий рост поднялся Сергей
Сергеевич. То застёгивая, то расстёгивая среднюю пу-
говицу нового пиджака, он заговорил:

— Товарищи педагоги, что касается моего сына,
то я, как отец, обещаю, что буду влиять на него в
нужном направлении.

— А вот мы его самого спросим, — сказал Егор
Николаевич. — Антон Иванович, позовите Бань-
кова.

Антон с готовностью, чуть ли не бегом кинулся за
Владиком.

И вот Владик вошёл в учительскую. В коридоре
он уже, конечно, успел обо всём поговорить с Петей.
Его узкие тёмные глаза сияли.

Он шагнул к столу и сбивчиво заговорил:

— Я... я всё понимаю. И я обещаю... от моей еди-
ницы даже духу не останется! — Неожиданно он по-
вернулся к учительнице истории и громко сказал: —
Спрашивайте, Тамара Степановна, хоть сейчас спра-
шивайте!

Все невольно рассмеялись. Даже строгая Тамара
Степановна улыбнулась:

— Ишь, какой храбрый! Сейчас не сейчас, но
завтра спрошу обязательно.

— Значит, договорились, — сказал Егор Николае-
вич. — Так и зафиксируем.

И когда счастливый Владик Ваньков со своим в
эту минуту не менее счастливым папой вышел из учи-
тельской, Егор Николаевич посмотрел им вслед и
сказал:

— Как такого золотого парня не пустить! Пусть
едет. Только ехать надо, я думаю, не сейчас, когда
мороз, а весной. Правильно, товарищи?

— Правильно, Егор Николаевич.

Так и решили. И это решение Анна Арсеньевна
записала своим мелким, бисерным почерком в тол-
стую книгу «Протоколов заседаний педагогического
совета школы имени Пятого года».
Глава двадцать седьмая
НЕОБЫЧНЫЙ СБОР

Теперь осталось досказать немногое.

Через несколько дней все ребята из пятого «Б»
после школы собрались у старинных тесовых ворот с
вывеской:

МУЗЕЙ ИМЕНИ ПЯТОГО ГОДА
Филиал Музея Революции

Сегодня наконец здесь, в музее, состоится сбор,
посвящённый пятому году.

На сбор пришла и Кира Петровна в своём длин-
ном пальто и мерлушковой шапочке, сдвинутой набок.
Пришёл и старший пионервожатый Антон.

Сначала все долго ждали на дворе, потому что в
музее было много народу. Стоял мягкий зимний день.
Кругом толсто лежал снег. Было тихо, звуки как буд-
то тонули в снегу.

Ребята от нечего делать кидались снежками, ба-
рахтались, возились. Всем было весело, все от ду-
ши смеялись, когда снежок попадал кому-нибудь в
спину.

Но вот на крыльцо вышла Таисия Глебовна и
спросила:

— Где тут экскурсия из школы имени Пятого
года?

— Это мы... здесь... — зашумели мальчики.

— Заходите!

— Почему экскурсия, — спросил Коська, — когда
у нас ведь сбор?

— Всё равно. Сбор с экскурсией, понятно? —
объяснил ему Толя. — Заходи!

Мальчики один за другим поднимались на ветхое
крыльцо, проходили в тесные сени, раздевались и
сдавали пальто гардеробщице.
— Я думал, музей — это большое... — разочаро-
ванно протянул Лёня Горшков. — Что ж они, не мог-
ли под музей побольше дом построить?

— Чудак ты! — отозвался Владик, разматывая
колючий шерстяной шарф. — Что ж ты думаешь, зря
в этом доме музей сделали! Ведь самый домик — это
тоже экспонат.

— Экспонат? — с уважением повторил Лёня и
покосился на Владика. — А что это такое — экспо-
нат?

— Ну вот, всё тебе объясняй! Сейчас сам всё
узнаешь.

Мальчики прошли в первую комнату, которая
важно называлась «зал номер один», и сгрудились в
кучу у стены. Они вертели во все стороны головами,
разглядывая рисунки и фотографии, и шопотом пере-
говаривались:

— Гляди, а вот Ленин!

— Я знаю: это в Горках снимали...

— А это Пресня, какой она была раньше.

— Интересно? Да?

— Тише.

— Да ты сам тише!

Все перешёптывались, дёргая друг друга и озира-
ясь по сторонам.

Владик молча стоял в сторонке. Сейчас его пано-
рама могла бы тоже стоять здесь, среди других экспо-
натов.

Он тяжело вздохнул и оглянулся на Петю. Петя
весело разговаривал с Костей. Нет, Петя, видно, не
так сильно всё переживает. Видно, у него характер
полегче. И Владик снова вздохнул...

Наконец к мальчикам вышел директор музея. Раз-
глаживая седые усы, он сказал:

— Значит, это ребята из школы имени Пятого го-
да? Очень приятно! Сейчас мы с вами пройдёмся по
залам. Но сначала разберёмся, почему музей поме-
щается именно в этом доме.
Директор взял длинную деревянную указку, поло-
жил её на плечо и сказал:

— Да потому, что именно здесь, в этом доме, три-
дцать три года тому назад, в октябре семнадцатого
года, помещались районный комитет партии и рево-
люционный комитет Пресни. Посмотрите, вот в этой
комнате всё осталось в точности, как было тогда.

Он показал указкой на открытую дверь. В прохо-
де от косяка к косяку был протянут толстый шнур из
малинового плюша.

Ребята, теснясь перед дверью, стали заглядывать
в комнату. Они увидели простой стол, лавки вдоль
стола, серые стены...

И все сразу словно перенеслись на тридцать три
года назад, в тысяча девятьсот семнадцатый год, ко-
гда рабочая Москва снова поднялась против царя и
фабрикантов. Здесь, за этим простым желтоватым
столом, сидели большевики Красной Пресни — здесь
они советовались, куда посылать отряды, как воевать
с юнкерами...

Ребята долго смотрели на серые стены. Потом
старенький директор музея — дедушка, как называл
его' Владик, — повёл их по комнатам.

Привычными движениями водя указкой вдоль
стен и щитов, он рассказывал, как родилась партия
большевиков, как она учила бороться, как она по-
могла народу победить в октябре семнадцатого года.

— Вот первый номер нашей большевистской газе-
ты «Искра», — показал дедушка на пожелтевшую
газету под стеклом. — Вот листовки, которые мы вы-
пускали в пятом году. Вот картина — наши преснен-
ские ткачихи выходят навстречу царским войскам с
красным полотнищем, а на нём написано: «Солдаты,
не стреляйте в нас!» Вот студент Николай Шмидт, ко-
торого полиция замучила в тюрьме. А вот это, ребят-
ки, я сам, подростком. Только я тогда не мог учиться,
как вы сейчас...

— Где, где вы? — зашумели ребята.
Все сбились в кучу перед старинной фотографией.

— Неужели это вы?.. Вот здорово!..

Пионеры смотрели то на дедушку, то на больше-
глазого оборванного паренька в папахе.

Но дедушка уже перешёл к застеклённому шкафу.
Пятый «Б» гурьбой двинулся за ним.

— А вот здесь, на этой витрине, ребятки, вы ви-
дите оружие, которое было у дружинников в тысяча
девятьсот пятом году. Видите, это наганы. Это само-
дельные бомбы... А вот кинжал. Мы такие из на-
пильников делали. Кстати, нашёл его ваш ученик
Ваньков.

— Где, где? — опять зашумели мальчики, протис-
киваясь поближе к витрине.

Каждому хотелось получше разглядеть находку
Банькова.

Все прижимали носы к стеклу, за которым лежал
ржавый кинжал и белела бумажная полоска: «Нашёл
пионер В. Ваньков».

— Это мы... это мы вместе, — сказал Петя Еро-
шин.

— А где же сам Ваньков? — спросил директор.—
Что-то я его не вижу.

Ваньков, который стоял сзади всех, решил не от-
зываться, но Толя Яхонтов поднял руку и сказал:

— Здесь он, здесь!

— Где же? Ваньков! — позвал дедушка.

Все стали оглядываться, все расступились, и Вла-
дик вдруг очутился на самом виду. Дедушка опустил
указку:

— Может, это и неудобно при всех, однако я спро-
шу: как там дела у тебя, в табельке-то?

Владик сильно покраснел и сказал:

— Сейчас ничего... хорошо. Что было, того нет!

— Так-то лучше. — Дедушка постучал указкой об
пол. — Ты на меня не серчай, что я, мол, вмешиваюсь
не в своё дело. Ведь это, я считаю, наше общее дело.
Ради того-то мы здесь и дрались. — Дедушка посмот-
рел на мальчиков из-под седых бровей: — Верно, ре-
бятки? Понятно это вам?

— Понятно! — отозвался за всех Толя Яхонтов.

— Хорошо. Тогда давайте все одеваться.

Ребята удивились. Однако все вышли в сени и ста-
ли в тесноте одеваться.

Оделся и дедушка и скоро вышел к мальчикам в
длинном сером пальто с барашковым воротником. Он
взял толстую палку, вышел во двор и позвал:

— Ну-ка, пятый «Б», за мной!

Дедушка зашагал не по-стариковски быстро. Ре-
бята'с трудом поспевали за ним. Они вереницей рас-
тянулись вдоль улицы. Сзади всех шла Кира Петров-
на. Она следила за порядком в шеренгах.

Да, это был действительно необычный сбор! Де-
душка повёл ребят по Дружинниковской улице к Дет-
скому парку. Там он миновал открытые ворота и за-
шагал по заснеженным аллеям. Пионеры, вожатые и
Кира Петровна послушно шли за ним.

Он провёл их мимо памятника Пятому году, мимо
бронзового Павлика Морозова, мимо посаженных
весной тоненьких липок и топольков, занесённых сей-
час снегом, и забрался вглубь парка. Там он толкнул
скрипучую калитку и вышел на покрытый снегом об-
ширный пустырь. А за ним и весь отряд очутился на
пустыре.

Владику это место было знакомо. Кругом росли
старые вязы, с криком носились чёрные, точно уголь,
вороны. Когда они садились на ветки, сверху неслыш-
но падали хлопья снега.

Сбоку извивалась узкая, скользкая тропинка. Де-
душка оглянулся, махнул рукой и стал, опираясь на
палку, спускаться по тропинке. Ребята длинной це-
почкой, весело перекликаясь, начали спускаться вслед
за ним.

Вдруг дедушка поднял палку:

— Ну-ка, потише, ребятки!

Все умолкли. И сразу же в наступившей тишине
стало слышно негромкое, нежное журчанье. Всем по-
казалось, будто наступила весна, потому что только
весной, когда бегут ручьи, мы слышим такое пение
воды.

— Слышите? — тихо спросил дедушка.

— Слышим...

— Поглядите! — Дедушка показал палкой.

И тут все увидели, что в сторонке из-под толстого,
рыхлого, ещё не слежавшегося снега пробивается то-
ненькая, прозрачная струйка и не торопясь сбегает
куда-то вниз по ветхому, замшелому деревянному
жолобу.

Мальчики молча смотрели на бегущую по снегу
серебристую струйку. Дедушка тоже долго смотрел на
неё, потом повернул к ребятам своё покрасневшее на
холоде лицо и сказал:

— Вот видите, ребятки, это наш краснопреснен-
ский родник. Это, я считаю, филиал нашего музея.
Здесь, у этого родника, дружинники сорок пять лет
назад перевязывали свои раны. Здесь мы утоляли
жажду во время боя... Тогда я был совсем молодой.
С той поры всё вокруг переменилось. Родину нашу не
узнать. Могучей мы стали державой. Все народы с
надеждой смотрят на нас. Почему? Да потому, ребят-
ки, что мы несём народам мир. А родник этот наш всё
течёт себе и течёт и никогда не иссякнет!

Дедушка замолчал и немножко нагнул голову,
как бы прислушиваясь к песенке родника.

— Как же это вода в нём не замерзает? — уди-
вился Игорёк. — Ведь мороз всё-таки.

— А потому, что она всё бежит и бежит, вот мо-
роз её никак и не ухватит! — объяснил дедушка.

— Откуда же там всё время вода берётся? —
спросил Лёня. — Там что, водопровод, что ли,
устроен?

Тут Кира Петровна не выдержала:

— Лёня, как же тебе не стыдно! Ведь мы это про-
ходили. Ну-ка, кто вспомнит?
Она оглянулась. И тут, неожиданно для всех, по-,
жалуй даже и для самого, себя, поднял руку в серой
мохнатой варежке Владик Ваньков:

— Можно мне?

Он шагнул вперёд, подошёл к самому краю родни-
ка и уверенно заговорил:

— Значит так, подземные воды... Подземные воды
просачиваются сквозь водопроницаемые пласты. По-
этому они очень бывают чистые... И доходят до водо-
упорного пласта. Там, где водоупорный пласт выходит
на поверхность, — там подземная вода вытекает на-
ружу. Образуется источник. Можно ещё назвать род-
ник, или ключ...

— Правильно, Ваньков, молодец! — обрадова-
лась Кира Петровна и снова обернулась. — Ну-ка,
кто дополнит? — спросила она, точь-в-точь как у себя
в классе.

— Можно я, Кира Петровна? — тотчас же раз-
дался голос Пети Ерошина. — Я знаю... Вот из этих
ключей образуются ручьи, из ручьёв — речки, речки
вливаются в большие реки, вот как Волга например,
а реки текут в моря и океаны, вот! — И Петя развёл
руками, словно хотел показать огромность океанов.

Дедушка слушал и кивал головой:

— Так, так, сынок. Верно ты сказал. Вот так же и
наше рабочее дело, дело нашей партии. Началось с
небольшого, а теперь... Ого! — Дедушка взмахнул
палкой. — Океан!.. — Он улыбнулся и посмотрел на
Киру Петровну: — Я вижу, они у вас учёные!

— А как же... — откликнулась Кира Петровна. —
Стараемся!

— Так-то оно лучше... — Дедушка повернулся к
Владику, который всё ещё стоял впереди всех: — Вот
что, друг: завтра принеси-ка мне свой макет. Срабо-
тано на совесть, ничего не скажешь!

Владик весь вспыхнул от радости. Его узкие глаза
заблестели, заискрились. Он оглянулся на Петю и, за-
пинаясь, заговорил:
— Ой, ладно... спасибо!.. Ладно, принесём... Мы
ещё сегодня принесём...

Он опустил глаза и стал пристально смотреть на
тоненькую, прозрачную струйку, которая всё текла и
текла, распевая наперекор зиме, наперекор холоду п
снегу ясную песенку весны...

* * *

На следующий день Владик и Петя притащили
свою панораму в музей, и дедушка выставил её в
главном зале на самом видном месте. Теперь каждый
желающий может полюбоваться панорамой «Барри-
када на Пресне в пятом году. Работа В. Ванькова и
П. Брошина».

А весной весь пятый «Б» поехал в город Красно-
дон. Вместе с отрядом, по просьбе дедушки, поехала
и девочка с толстыми русыми косами и не то серыми,
не то голубыми глазами — Тата Винокур.

Поезд шёл на юг, кругом таял снег, повсюду бе-
жали ручьи, и казалось, будто везде, куда ни посмот-
ришь, бьют живые, говорливые, неиссякаемые род-
ники...
СОДЕРЖАНИЕ

Е. Таратута. О том, кто написал эту книгу .	3

РАССКАЗЫ

У тёти Павы. Рисунки А. Шикина ...	.	.	7

Приказ. Рисунки А. Зегера .................. .	.	17

В школьном переулке. Рисунки А. Зегера	.	22

Для писем и газет. Рисунки А. Зегера	.	25

Тоня. Рисунки А. Шикина .	... .	. . . .	30

Антон и антоновка. Рисунки Ю. Молоканова .	35

Коньки. Рисунки А. Зегера.......................  41

У моря. Рисунки А. Зегера............ .	. .	.46

Коноплюшки. Рисунки А. Зегера . . . .	.	52

Аня и Альдона. Рисунки А. Зегера .	.56

Лошадка. Рисунки А. Зегера........................63

Летом. Рисунки А. Зегера ...	..............68

Мой первый букет. Рисунки А. Зегера . .	71

Дом. Рисунки А. Кадушкина ...	.	75

Воротничок. Рисунки В. Селиверстова . .	83

Золотой грошик. Рисунки А. Кадушкина	89

Свидание. Рисунки А. Кадушкина ......	94

Натюрморт. Рисунки М. Аксельрода ....	102

Левый фланг. Рисунки А. Короткина . ...	109

Иванов и Спивак. Рисунки А. Короткина	114

Первый помощник. Рисунки Ю. Молоканова .	119

Голубая бусина. Рисунки А. Зегера ....	.	. 127

Ангелито. Рисунки А. Кадушкина ....	134

В городе Эйслебене. Рисунки М. Аксельрода .	141

ПОВЕСТИ

Находка. Рисунки В. Ладягина .........	151

Под горой Гедимина. Рисунки Н. Шеберстова.......219

Родник. Рисунки Б. Винокурова...................377
К ЧИТАТЕЛЯМ

Издательство просит отзывы об этой
книге присылать по адресу: Москва,
Д-47, ул. Горького, 43. Дом детской
книги.

ДЛЯ МЛАДШЕГО ШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА

Тайц Яков Моисеевич

РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ

Ответственный редактор Л. И. Гул ьб и иска я. Художественный редактор
(I Г. Холодовская. Технический редактор 3. В. Тишина.

Корректоры Н. В. Белякова и И. Г. Кузьминова

Сдано в набор I7/XI 1955 г.. Подписано в печать 7/1П 1956 г. Формат
60 X 92Ч|л — 36,13 веч. л. (26,57 уч.-изд. л.). Тираж 100 000 экз. А02651.
Заказ № 1462.	Цена 10 р, 35 к.

Детгиз. Москва М. Черкасский пер., I

Фабрика детской книги Детгиза. Москва, Сущевский вал, 49.
«6 :•
Книжная
иллюстрация
СОВЕТСКОГО ВРЕМЕНИ

Музей детских книг DjVu/PDF

sh eba.spb.pu/bi в